Константин Соловьев

Раубриттер I. Prudentia

Всем людям нужно благоразумие, но особенно облеченным почестями и властью, чтобы, увлекаясь бременем власти, как бы каким стремлением беспорядочных вод, не свергнуться в пропасть.

Святой Иоанн Златоуст

© Соловьев К.С., текст, 2022

© Оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2022

Часть первая

Дым был густой и жирный, как наваристая похлебка. Он расползался по полю тяжелыми антрацитовыми волнами, сквозь которые Гримберт видел лишь силуэт вражеского рыцаря, тяжелый и угловатый, точно сложенный из пригнанных друг к другу гранитных булыжников.

Рыцарь двигался встречным курсом и выглядел обманчиво неуклюжим, точно большая механическая кукла, приводимая в действие взведенной пружиной, но Гримберт знал, что эта игрушка может быть смертельно опасной.

Могла бы быть – если бы ею управляла воля, более искушенная в боевых действиях.

Гримберт улыбнулся.

Вражеский рыцарь совершил ошибку, отстрелив на подходе дымовые шашки. Возможно, в этом был бы резон, если бы ему противостоял противник равного класса, но если он полагал, что в силах дымовой завесой помешать «Золотому Туру», то допустил серьезную ошибку – в инфракрасном спектре его собственный корпус выглядел четко очерченным, точно мишень на полигоне. Не промахнется даже слепой пастух из древней дедушкиной аркебузы.

«Золотой Тур», как и его хозяин, тоже ощущал приближение противника. Его вычислительные центры и сенсоры работали в штатном режиме, анализируя бесчисленное множество факторов и преобразуя их в лаконичные строки данных на визоре пилота. Как и полагается боевой машине, устроенной несравненно более сложно, чем человек, «Тур» делал это быстро и бесстрастно, с холодной машинной четкостью, но Гримберту казалось, что он ощущает в гуле разогревающегося реактора зловещую ноту, похожую на скрип выползающего из ножен лезвия.

«Золотой Тур» ждал этого боя. Ждал возможности стряхнуть с себя сонное оцепенение, как сбросил часом ранее брезентовый чехол, реактор его равномерно гудел, напитывая огромное стальное тело энергией. Энергией, которая через несколько секунд обрушится на ковыляющего встречным курсом противника, почти беззвучно вминающего в землю обломки валунов и сметающего небольшие деревца.

Никчемный болван. Своей дымовой завесой он ничего не выгадал, лишь ослепил сам себя. Может, кто-то и простил бы ему эту ошибку, посчитав зазорным ею воспользоваться. Но только не Гримберт.

Дистанция определена. Маневр сближения задан. Баллистические вычислители уже просчитали траекторию выстрела и обозначили ее как несомненно успешную. Едва ли этот бой затянется более чем на несколько минут.

Вражеский рыцарь постепенно увеличивал скорость. Если сперва он едва ковылял, то теперь стремительно двигался курсом на сближение, широко переставляя огромные стальные ноги и расшвыривая вокруг себя комья земли. Он не пытался совершать маневров уклонения, не менял курса, не замирал на месте, чтоб усложнить работу баллистическим вычислителям противника. Он просто приближался по кратчайшему расстоянию – огромный пятиметровый айсберг из бронированной стали, надеющийся сокрушить противника первым же лобовым столкновением.

Гримберт, хладнокровно наблюдавший за ним все это время, лишь презрительно фыркнул.

Чего еще ожидать от рыцарей с Запада с их архаичными представлениями о тактике? Привыкшие уповать не столько на маневр, сколько на сокрушительную мощь своих орудий, они в любом бою стремились резко сократить расстояние до противника, не считаясь с опасностью и не пытаясь хоть сколько-нибудь усовершенствовать те тактические наработки, которыми щеголяли еще их деды. Неудивительно, что это воинство, собранное по нитке со всей империи, с такой оскорбительной легкостью громят за морем сарацины…

Время.

Он заставил «Золотого Тура» шевельнуться, меняя позицию. Доспех отозвался на мысленный приказ мгновенно, без свойственного большим механизмам лязга, с одним лишь только гулом гидравлических сервоприводов. В его движениях была заключена необычайная мягкость, удивительная для стального существа, которое возвышалось над землей по меньшей мере на семь метров и весило почти двести имперских тонн. Может, его доспех и относился к категории сверхтяжелых, но, когда того требовали обстоятельства и воля хозяина, становился подвижным и стремительным, как куница, делаясь проклятием вражеских канониров. И чертовски неприятным сюрпризом для излишне самоуверенных рыцарей.

Шаг вправо. Зарядить орудия бронебойными. Пересчитать баллистическую траекторию.

Где-то в недрах «Тура» загудели орудийные элеваторы, поднимая из боеукладки снаряды. Три секунды – и сыто лязгнули орудийные затворы его двенадцатидюймовых орудий[1], изготовившись к стрельбе, зашипели, выравнивая давление, противооткатные демпферы.

Наблюдая за приближением противника, Гримберт не испытывал ни волнения, ни страха. Ничего того, что свойственно испытывать человеческому существу, запечатанному в футляр из бронированной стали внутри великана. Связанный с «Золотым Туром» невидимыми канатами нейросвязи, одними только мысленными приказами управляющий многотонной махиной, в этот миг он даже не воспринимал себя человеком. Скорее, невесомой пульсирующей искрой, укрытой в груди доспеха.

«Золотой Тур» был не куклой, которой он управлял. Сейчас он был его собственным телом. Неизъяснимо могущественным, наделенным силой, которая не снилась ни одному живому существу, силой, способной уничтожать города и проламывать скалы.

Если он что-то и ощущал в этот миг, наблюдая за приближением вражеского рыцаря, то только легкий мятный сквознячок, виляющий между тончайшими отростками души и похожий на сладкое опьянение, что приходит с первым глотком вина. Отчасти это ощущение было вызвано эйфорией от нейрокоммутации с доспехом, отчасти даровано возбуждающим коктейлем, впрыснутым в вены заботливым «Туром». Ничего особенного – трехпроцентный раствор флефедрона[2] с небольшими добавками экгонина[3], бензедрина и византийского гашиша. Подходящая смесь, чтобы держать себя в тонусе следующие полчаса, изгнав из сознания посторонние мысли и суету.

Многие рыцари, выступая в бой, оглушают себя лошадиными дозами дезоморфина, превращающими пилота в кровожадное, мечущееся внутри бронекапсулы существо, невосприимчивое ни к боли, ни к страху. Но сейчас Гримберт не собирался прибегать к такому сильному средству. Во-первых, бой был уже выигран – еще до того, как незадачливый противник отстрелил дымовые шашки. Во-вторых, половина дезоморфина, который можно приобрести здесь, вдалеке от столицы, синтезируется самоуверенными проходимцами, часто не принадлежащими даже к гильдии провизоров, зачастую прямо в грязных бочках из-под вина. Неудивительно, что оруженосцы, вскрыв рыцарскую бронекапсулу после боя, часто обнаруживают там вместо своего господина агонизирующее человекоподобное существо с разодранной грудью, порванными мышцами и лопнувшими глазами – следствие нечеловеческого приступа бешенства в сочетании с паникой в замкнутом пространстве.

В-третьих… Гримберт почувствовал на губах вкус улыбки, оттененный лунным привкусом флефедрона. В-третьих, он собирался сохранить ясную голову, чтоб в полной мере насладиться этим боем.

* * *

Щелчок радиостанции нарушил этот сладостный транс, охватывающий его в бою, вырвал из душевного сосредоточения, заставив душу встрепенуться на своем месте.

– Мессир… – Шелест помех в эфире мог скрыть свойственный юности тембр, но не озабоченность в голосе. – Позвольте заметить, противник уже в ста туазах[4] от вас и уже выходит в зону уверенного поражения. Если через двадцать секунд вы не…

Дьявол. Гримберт терпеть не мог, когда кто-то вмешивался в бой. В его бой.

– В ста туазах? – Он скрипнул зубами. – Черт тебя подери, Гунтерих, почему мой кутильер изъясняется как деревенский козопас? Если тебе не терпится испортить мне настроение перед боем, мог бы, по крайней мере, воспользоваться имперской системой мер!

«Зря сорвался», – подумал он мгновением позже. Турин, веками являвший собой восточную крепостную башню франкской империи, никогда не пользовался привилегиями вольного города, однако в наследство от своей бурной истории сохранил собственную систему мер, так не похожую на грубые и строгие имперские обозначения. Редко кто из его рыцарей считал зазорным измерять расстояние в туазах, вержах, перчах или лигах, глупо ждать от оруженосца точности в подобных материях…

– Сто девяносто пять метров, мессир.

Гримберт улыбнулся онемевшими из-за нейрокоммутации с доспехом губами.

Неплохо. Может, Гунтерих и юн, но у него есть все качества, которые необходимы хорошему оруженосцу, а прежде всего – ясная голова. Можно от рождения обладать острым глазом, превосходящим даже баллистические дальномеры, или чертовски развитым тактическим чутьем, но это не сделает тебя хорошим рыцарем. А вот умение легко управлять собственными мыслями…

– Так-то лучше.

– Я лишь хотел сказать, что он подходит к рубежу, на котором его орудия могут представлять опасность для «Тура». Возможно, вам стоит…

– Прибереги свои советы для слепых! – огрызнулся Гримберт. – Или я велю хорошенько тебя выпороть за то, что мешаешь своему сеньору вести бой!

Сто восемьдесят метров.

Радиостанция покорно замолчала, выдав напоследок еще один всплеск помех.

Оценивая показания дальномеров и баллистических вычислителей, Гримберт даже ощутил короткий приступ сожаления. Мальчишка, конечно, нетерпелив, как и полагается мальчишкам, наблюдающим за рыцарским поединком, но, в сущности, он был прав. Как ни глуп был приближающийся в клочьях густого дыма вражеский рыцарь, он представлял собой опасность, которую не стоило недооценивать.

Сто шестьдесят метров.

Недооценка противника погубила больше тщательно просчитанных планов, чем самые непредсказуемые факторы. Гримберт знал это, поэтому старался устранить ее в зачатке. Может, поэтому погрешности в его планах составляли допустимую и крайне незначительную величину.

Сто тридцать метров.

«Пожалуй, надо начинать, – шепнул он мысленно «Золотому Туру». – Невежливо будет заставлять этого самоуверенного кретина ждать излишне долго, иначе он, чего доброго, заскучает. А я не хочу возиться с ним до обеда».

«Свет!» – мысленно приказал он. Секундой позже закрепленные на плечах «Золотого Тура» прожектора обрушили на поле боя поток инфракрасного излучения, пронизывавшего густой дым, словно стилеты – набитую пухом подушку. Теперь Гримберт видел противника не смазанным силуэтом, а огромным пятном желто-красного спектра, от пылающего багрянца до стылого янтаря.

В инфракрасном освещении не было видно сварных швов и герба, зато прочие детали читались отчетливо, как книга. Тяжелая кираса лионского образца, усиленная в районе нагрудника несколькими бронепластинами, наплечники, кажущиеся огромными, как купола собора, и поверх всего – хищно вращающаяся на плечах башня в виде шлема-армета.

И вся эта груда металла размером с трехэтажный дом уверенно перла вперед. Валуны, которые оказывались под ее лапами, лопались или уходили в землю, как марципаны в непропеченное тесто. Орудия беспокойно ворочались в своих спонсонах, пытаясь отыскать цель, недостаточно благоразумную, чтобы убраться подальше. Огнем своих пятидюймовок[5], смертоносных на близкой дистанции, такой растерзал бы в считаные секунды полк легкой пехоты или даже сотню аркебузиров, но сегодня ему предстояло встретиться с противником другого класса.

Сто двадцать.

Вот-вот выйдет из-под дымовой завесы.

«Доспех, и верно, лионский», – отметил Гримберт почти равнодушно, наблюдая за тем, как стремительно сокращается расстояние между машинами. Устаревший, но определенно не старый. Однако тот, кто занимался его модернизацией, судя по всему, ни черта не смыслил в доспехах подобного типа. Стремясь усилить лобовую броню дополнительными пластинами наваренной стали, он не учел слабую гидравлическую систему, характерную для многих мастеров Лиона. И так несовершенная, оснащенная плунжерами устаревшего образца, эту дополнительную нагрузку она приняла в ущерб динамическим характеристикам, снизив и без того не выдающуюся подвижность. Даже сквозь разделяющее их расстояние было заметно, что стальной великан заметно подволакивал правую ногу, оставляя на земле глубокий перепаханный пунктир.

Как там его зовут? Гримберт заставил «Тура» вывести сигнатуру вражеского рыцаря и едва подавил злой, царапающий губы смешок. «Полуночный Гром»? Чего-то подобного и следовало ожидать. Истина, подтвержденная бесчисленным множеством совпадений, – чем громче название доспеха, тем больше пустого пространства в голове у его владельца.

Тупица. Гримберт осклабился, ощущая, как по зудящим от флефедрона венам бежит клокочущая от предвкушения боя кровь, горячая и густая, как доброе старое вино. Что ж, он в достаточной степени наказал себя, выйдя на бой против «Золотого Тура». Осталось только закончить надлежащим образом этот никчемный ритуал.

– Вперед. – Гримберт не отказал себе в удовольствии произнести это вслух. – Давай проучим этого недоумка.

* * *

«Золотому Туру» не надо было отдавать команду вступить в бой, он чувствовал мысли Гримберта и мгновенно пробудился, отчего легкая дрожь превратилась в грозный механический гул. В этом гуле Гримберт ощутил очень многое. Яростный жар реактора, спрятанного в бронированном торсе, шипение гидравлики в стальных суставах, клекот механических поршней и даже скрип броневых плит.

«Тур» стремился в бой, почти копая землю копытом, точно боевой бык с Туринского герба, он жаждал обжигающей схватки и грохота боя и негодовал оттого, что стоит без дела. Созданный для битвы механизм исполинской мощи, он не знал того, что хорошо знал его хозяин. Очень важно выбрать момент для удара.

Выбравшись из облака дыма, «Полуночный Гром» резко сменил курс. Может, его хозяин был не так и глуп. А может, наконец сообразил, что сближение с «Золотым Туром», доспехом куда более тяжелого класса, не сулит ему ничего доброго. Но если он думал, что этот запоздалый маневр может что-то изменить в схватке, то был еще глупее, чем предполагал Гримберт.

«Тур» шевельнулся ему навстречу, подминая под себя деревца и кочки удивительно мягко для махины весом в четыре тысячи восемь квинталов[6]. Баллистический вычислитель взял на себя основную работу, исчертив весь окружающий мир мягким кружевом расчетных траекторий. В их безукоризненности Гримберт не сомневался, как и в способности «Тура» мгновенно провести все вычисления.

– Орудие один – огонь!

Внутри многотонной стальной скорлупы выстрел орудий чувствуется ударом под дых, который ощущается даже сквозь мягкое сопротивление амортизирующей сети. Автоматика на мгновенье отключила часть сенсоров, чтоб не оглушить хозяина, но Гримберт все равно содрогнулся, когда двенадцатидюймовый левый ствол «Тура» выдохнул из себя ослепительно яркий язык пламени. Этот грохот наполнил душу упоительным ощущением – будто ударили литавры императорского оркестра, возвещая начало увертюры.

Только это чувство было еще слаще, еще чище.

«Полуночный Гром» содрогнулся от этого попадания. Он не остановился – кинетической энергии удара было недостаточно, чтоб погасить момент инерции его большого стального тела, – но Гримберт видел, как вражеского рыцаря едва не развернуло вокруг своей оси. Еще одно подтверждение тому, что его правая нога плохо держит нагрузку. Кто бы ни сидел в кабине «Полуночного Грома», он совершил ошибку. Не тогда, когда отстрелил дымовые шашки, и не тогда, когда выбрал курс атаки. Ошибка была совершена куда раньше. Самую крупную свою ошибку он совершил, когда решил сойтись в бою с маркграфом Туринским.

– Осторожно, мессир!

«Полуночный Гром», возможно, был не таким уж олухом, по крайней мере, он быстро оправился от попадания. Орудия главного калибра еще молчали, выискивая свою цель, а батареи автоматических пушек уже зашлись металлическим лаем, слепо перепахивая землю, точно титаническим плугом. Направление его баллистический вычислитель определил верно, но опоздал приблизительно на полторы секунды – «Золотой Тур», мягко покачиваясь, уже обходил его с правого фланга, стремительно сокращая дистанцию.

– Орудие два – огонь!

«Полуночный Гром» зашатался, получив с близкой дистанции еще одно попадание, на этот раз прямо в шлем. Гул над полем разнесся такой, будто монахи всего герцогства одновременно ударили в свои колокола. Гримберт не без злорадства увидел черную закопченную отметину на несколько дюймов ниже вражеского армета. Он понадеялся, что этой встряски было достаточно, чтобы рыцарь внутри своей бронекапсулы выблевал свой обед.

Гримберт не позволял «Туру» стоять на месте. Два градуса правее. Два градуса левее. Резкая остановка. Задний ход. Разворот на двадцать семь градусов. Тангаж десять. Выстрел. Обратный разворот. Полный ход.

Есть люди, которые сравнивают поединок рыцарей со схваткой на мечах, есть те, кто считает его танцем. И тех, и тех Гримберт в глубине души считал идиотами, годными лишь чистить графские конюшни. Для него самого поединок был выверенной тактической схемой, прекрасной в своем несимметричном совершенстве. Сложной пространственной формулой, свитой из великого множества показателей, формулой, которая может быть как грозной и запутанной, так и дьявольски изящной.

Три градуса левее. Короткая остановка. Сдвоенный залп.

Маневр уклонения. Резкий разворот вправо – двенадцать градусов.

Пригнуться. Выстрел.

«Полуночный Гром» отчаянно полосовал пространство вокруг себя автоматическими пушками, пытаясь нащупать «Тура», и даже в механическом лязге казенников ощущалось отчаянье. «Уже понял, – с удовлетворением отметил Гримберт, разворачивая тяжелую послушную машину для нового захода. – Уже осознал, с кем связался. Но сдаваться, конечно, не будет. И хорошо».

Схватка быстро превратилась в избиение. Гримберту больше не требовались инфракрасные прожектора, чтобы видеть, как пошатывается «Полуночный Гром» – судя по всему, сотрясения от множественных попаданий было достаточно, чтоб забарахлили гироскопы. А может, стала сдавать и без того перегруженная гидравлическая система. Гримберту не нужны были детали, ему нужна была победа. И он знал, что получит ее.

«Тур» по широкой спирали обходил вражеского рыцаря, обрушивая на него методичные залпы бортовых орудий. Гримберт сознательно не пускал в дело малый калибр и лайтеры, тем унизительнее будет проигрыш для противника. Унижая слугу, унижаешь и его хозяина. Вот почему отчаянный скрежет «Полуночного Грома», тщательно переданный по аудиоканалу «Туром», звучал для Гримберта изысканной музыкой.

На третьей минуте он решил закончить поединок. «Полуночный Гром» уже не выглядел грозным противником, он выглядел шатающимся манекеном, едва удерживающим исполинскую тяжесть на ногах. Шлем-армет и панцирь были покрыты грязной копотью, щегольский герб на грудине превратился в бесформенную металлическую кляксу, из затылка беспомощно торчали обрубки антенн. Гримберт ощутил брезгливость. Не противник. Пора заканчивать затянувшуюся комедию.

Он потребовал у «Тура» ручное управление и потратил две долгие секунды, чтобы тщательно прицелиться. Еще половина секунды потребовалась умному «Туру», чтобы, подчинившись мысленному приказу хозяина, сменить тип снаряда в казеннике. Можно было поручить работу автомату, но Гримберт хотел выстрелить сам. Не из тщеславия. Когда разрабатываешь сложный план, очень важно, чтобы его ключевые детали были безупречны, а каждый фактор – кропотливо просчитан и учтен. В том плане, который он задумал, не должно быть неточностей. Слишком многое поставлено на карту. А все свои планы он воплощал в жизнь безошибочно – и только поэтому был еще жив.

«Тур» выстрелил.

Баллистическая траектория была рассчитана безукоризненно. Гримберт убедился в этом, когда пороховой дым рассеялся. «Полуночный Гром» судорожно вращал стволами своих орудий, пытаясь сохранить равновесие, но этот бой был им уже проигран – вместо его правой ноги пониже тассеты выпирал перекрученный обрубок. Скрежеща всеми своими сочленениями и орошая все вокруг потоками смазки, охлаждающей жидкости и гидравлического масла, рыцарь медленно завалился на бок, вскинув напоследок фонтан грязи. Грозная когда-то машина превратилась в мертвую, распростертую на земле многотонную куклу.

Бой был закончен.

Гримберт удовлетворенно вздохнул и позволил себе обмякнуть на несколько секунд в пилотском кресле. Каждый бой высасывает силы, даже такой скоротечный и предсказуемый. Позже он с удовольствием будет вспоминать его детали, возможно, даже закажет немудреную песенку придворному поэту, пусть бездельник не зря получает золото из маркграфской казны. Но это все потом, потом, не сейчас. Сейчас он не может позволить себе расслабиться.

«Холостой режим, – мысленно приказал он терпеливо ждущему «Туру». – Реактор на нейтраль. Стоп ходовая».

Чтобы отсоединить от себя все концы амортизирующей паутины, пришлось как следует повозиться. Рассчитанная для того, чтоб поглощать кинетическую энергию, она обладала хитроумными замками, которые поддавались непросто, но Гримберт все равно сделал это сам, не дожидаясь оруженосцев.

Обретя относительную свободу, пусть даже в тесном коконе бронекапсулы, он принялся вынимать нейроштифты. Болезненная, но необходимая процедура, которую он всякий раз безотчетно оттягивал. Некоторые штифты были массивными и тяжелыми, как плотницкие гвозди, другие – длинными и узкими, точно кинжалы. Места, в которых они пронзали череп, стороннему наблюдателю могли бы показаться случайными, но Гримберт знал, что каждый из них находится в своем месте, высчитанном до тысячных долей дюйма.

Каждый щелчок, возвещающий о расстыковке узлов «Золотого Тура» с его нервной системой, заставлял его вздрагивать. Не от боли – боль была неизбежна, и с ней он за много лет успел свыкнуться, – от того мучительного ощущения, будто он собственными пальцами рвет нервные волокна, соединяющие его мозг с телом.

«Золотой Тур» и был его истинным телом. Бронированным телом весом в двести тонн, с глазами, способными сосчитать количество песчинок в горсти песка, и орудиями, готовыми превратить в россыпи пылающего шлака небольшую крепость. Теперь он медленно и мучительно терял его, чувствуя, как распадаются нейронные связи, – пытка, знакомая лишь рыцарю.

Щелчок – и мир, который он видел во всем спектре инфракрасных волн, более богатый красками, чем лучшие холсты придворных живописцев Аахена, съежился до блеклой палитры, доступной несовершенному человеческому глазу. Еще один – и отключен радиоэфир, этот безбрежный невидимый океан, полнящийся сотнями сигналов и фонтанирующий данными. С каждым щелчком он терял сам себя, точно приговоренный на плахе, от которого императорский палач остро отточенным топором отрубает части тела.

Отключенная от дальнобойных орудий и зорких радаров, раскаленного реактора и чутких датчиков, его нервная система, казалось, съеживается внутри своей оболочки, возвращаясь к примитивно-рудиментарной форме многоклеточного комка плоти, спрятанного под бронированным колпаком и удерживаемого на месте амортизационной сетью из ремней. Требовалось несколько исполненных тягучего отвращения секунд, чтобы свыкнуться с мыслью, что этот комок плоти, биологические процессы в котором текут без малого двадцать пять лет, и есть он сам.

Он сам.

Гримберт, маркграф Туринский.

* * *

Тяжелый шлем «Золотого Тура», защищающий бронекапсулу, медленно отъехал в сторону. Гримберт дождался, когда к кабине подведут трап, и медленно выбрался наружу. Слуги в ливреях с золоченым быком на синем поле почтительно выстроились вокруг доспеха, ожидая, когда его ноги коснутся земли. Кто-то с похвальной почтительностью поднес ему кубок холодного вина, кто-то подставил плечо, кто-то набросил на мокрые плечи, обтянутые черным полимерным гамбезоном[7], белоснежное льняное покрывало.

Несмотря на то что Гримберт, оказавшись на твердой земле, почти сравнялся с ними в росте, эти люди все еще казались ему недомерками, непропорциональными и жалкими лилипутами – его сознание хоть и разорвало связь с доспехом, все еще воспринимало мир с высоты в четыре с половиной пасса[8], или, считая в грубой, но привычной ему имперской системе, семи метров.

– Прекрасная победа, мессир.

Гунтерих склонил голову. С почтительностью, которая приличествует старшему оруженосцу, встречающему своего сеньора из опасной кровопролитной битвы. Даже к выражению на его юном безусом лице нельзя было придраться, сейчас оно изображало ровно то, что и должно было изображать. Но выдало его не выражение лица, не поза и, уж конечно, не голос. Что-то другое. Возможно, блеск глаз, который Гунтерих пытался скрыть.

«Ложь – это то, что дается мальчишкам тяжелее всего», – подумал Гримберт, мысленно усмехнувшись. Иногда даже тяжелее, чем искусство навигации, картография или тактика.

– Это не победа, – пробормотал Гримберт, борясь с легким головокружением, естественным после разрыва нейрокоммутации. – Жалкий спектакль. Но, по крайней мере, мне удалось щелкнуть его по носу.

– Без сомнения, мессир, – подтвердил кутильер. – Он шлепнулся в грязь, как мешок с картошкой. Ваш последний выстрел был просто великолепен.

Мальчишка совершенно не владел искусством лести. Он лгал с безыскусностью деревенского скорняка, вздумавшего расшить шелковый гобелен бисером. «Большой недостаток в его воспитании», – подумал Гримберт. Бывают ситуации, в которых аккуратная лесть может сыграть бо`льшую роль, чем батарея двенадцатидюймовых орудий, палящая прямой наводкой. Ничего, еще несколько лет надлежащего обучения при маркграфском дворе – и он научится лгать так же естественно, как и дышать. Овладеть этим искусством немного сложнее, чем управлением рыцарским доспехом, но Гунтерих всегда показывал себя способным учеником, рано или поздно он добьется и этого.

– Ерунда, – небрежно отмахнулся он. – Всего лишь хороший глазомер и умение выждать. Помни, у твоего доспеха могут быть самые совершенные баллистические вычислители, но они не заменят тебе рыцарского чутья. Оно вырабатывается только опытом.

– Да, мессир. – Старший оруженосец посерьезнел. – Именно так, мессир.

Из него будет толк, подумал Гримберт, с удовольствием делая глоток прохладного вина. Он не испытывал жажды, но нейрокоммутация порядком высушила слизистую ротовой полости. Пока еще слишком наивен и простодушен, но кто в шестнадцать не был таким? Быть может, уже в этом году Гунтерих и сам приобретет право именоваться рыцарем и войдет в знамя маркграфа Туринского – уже на правах верного сподвижника, а не старшего слуги.

«Без сомнения, это будет хорошее приобретение, – подумал Гримберт. – Мне нужны будут такие, как Гунтерих, – молодые, дерзкие, бесстрашные, верящие в несокрушимую силу своего доспеха и мощь своего господина. Не старики вроде Магнебода, чья голова набита заплесневелыми представлениями о рыцарских добродетелях и безнадежно устаревшими тактическими схемами. Новое, молодое, сильное семя. Новый штамм, из которого можно вырастить надежное подспорье. Мне оно пригодится, это подспорье. Господь свидетель, еще как пригодится…»

Гримберт оглянулся на поле для поединка, все еще затянутое клочьями рассеивающейся дымовой завесы. Поверженный «Полуночный Гром» лежал, неподвижный и огромный, точно выкинувшийся на берег кит, вокруг него сновали слуги в баронских ливреях и оруженосцы. Судя по злому визгу вибропил, вгрызающихся в броню и рассыпающих вокруг искры, внутренняя энергосистема доспеха оказалась выведена из строя, заперев рыцаря внутри бронекапсулы, и теперь слуги отчаянно пытались вызволить своего господина, проделав в ней бреши.

Гримберт ухмыльнулся. Превосходное зрелище для жадных зрителей, разочарованных чересчур быстрым окончанием боя.

Зрителей оказалось в избытке – в этом он с удовольствием убедился, окинув взглядом походный лагерь. Вокруг отгороженной ристалищной площадки, где исходила дымом поверженная туша «Полуночного Грома», бурлила толпа, пестрая от разноцветных ливрей и гербов, звенящая сталью и ругающаяся на дюжинах невообразимых диалектов, среди которых почти невозможно было расслышать ни благородного франкского языка, ни мелодичной латыни.

Гербы эти Гримберт некоторое время рассматривал, рассеянно прихлебывая вино. Большая часть из них не вызвала у него никакого интереса – никчемные картинки, пытающиеся перещеголять друг друга количеством мечей и павлиньих перьев, жалкие в своей нелепой претенциозности. Все эти львы, единороги и звезды складывались в единое пестрящее полотно, полное крикливо-ярких цветов и лишь раздражающее глаз.

– И это славное воинство Франкской империи, – пробормотал он, не пытаясь скрыть раздражения. – Только взгляни на них, Гунтерих! Черт возьми, лангобарды должны распахнуть ворота Арбории еще до того, как мы дадим первый залп – просто из уважения к тому количеству краски, что мы извели!

Гунтерих смутился, не зная, чем на это ответить и требуется ли от него какой-либо ответ. Несмотря на то что обязанности старшего оруженосца он выполнял не первый год и успел свыкнуться с резким нравом своего сеньора, некоторые случаи ставили его в тупик, заставляя тушеваться. «Ничего, – подумал Гримберт, – это тоже пройдет, как проходят все юношеские слабости и недостатки».

Гунтерих нерешительно кашлянул.

– Эти рыцари… все они прибыли по зову сенешаля, мессир, – произнес он осторожно. – Они выполняли свой рыцарский и вассальный долг.

– Еще скажи, что они сделали это по велению души! – Гримберт приподнял бровь, глядя на него. – Иногда ты отвратительно простодушен, Гунтерих. Это воинство, собранное сенешалем, может оглушительно греметь в походе, точно телега старьевщика, но как только дойдет до боя, я бы не дал за него и медного обола![9]

– Да, мессир. – Кутильер покорно склонил голову.

Не убежден, однако не считает возможным спорить с хозяином.

Гримберт вздохнул. Гунтерих, без сомнения, во всех отношениях превосходный оруженосец. Сообразительный, проворный, исполнительный, когда нужно – тактичный и хладнокровный. Кроме того, не болтлив, что еще больше повышает его цену. Но иногда ему казалось, что тому недостает дерзости. Той самой дерзости туринских «вильдграфов», которая заслужила им славу не только преданных слуг империи, но и самоуверенных гордецов, плевать хотевших на порядки и приличия, веками ведущих свою войну на восточных рубежах. Войну, древнюю, как библейские сказания, призом в которой чаще все были лишь бескрайние лиги выжженной и мертвой земли. Еще недавно ему казалось, что про эту войну господа из Аахена забыли, увлеченные своими авантюрами в Святой земле. И вот…

– Ты в самом деле считаешь, что это сборище… – Гримберту хватило короткого жеста, чтобы захватить и гомонящую вокруг ристалища толпу, и скрытые брезентом доспехи, и бесчисленные походные шатры. – Это сборище представляет собой лучших рыцарей Франкской империи? Да это самый настоящий сброд, который сенешалю удалось наковырять по всем землям и сбить воедино. Позволь заметить, что вижу здесь я. Пяток заплесневевших графов, извлеченных из своих покосившихся замков, где мышей давно больше, чем слуг. Дюжины две баронов, алчных и тупых, как овцы, которых их отцы пасли, прежде чем присягнуть, сделавшись министериалами. И, будто этого мало, чертова прорва раубриттеров, этих блохастых голодных псов, которые стягиваются на запах несвежего мяса, точно стервятники!

Гунтерих поежился – гнев хозяина, пусть и не обращенный против него, едва не заставлял кутильера втягивать голову в плечи.

– Да, мессир.

– Ты думаешь, это лучшие из лучших? – Гримберт презрительно хохотнул. – Как бы не так! У императора тысячи вассалов, вот только они столь давно погрязли в разврате, удовлетворении противоестественных страстей и обжорстве, что неспособны даже забраться в доспех! Куда им! Гораздо проще интриговать друг с другом, деля плодородные земли, аббатства, крепости и заводы. Уж в этой войне они знают толк! Переться на восточную границу, чтобы глотать радиоактивную пыль и сражаться с дикарями-лангобардами? Вот уж нет. Уверен, стоило господину сенешалю объявить военную кампанию на востоке, как вся эта благородная публика бросилась врассыпную, точно перепуганные зайцы. Кто сказался больным, кто дал обет не участвовать в бою весь следующий год, кто милостью епископа принял посвящение в бонифратры[10] и отправился в дальние земли, кто не вовремя предпринял паломничество по святым местам…

– Вероятно, вы правы, мессир, – отозвался кутильер.

Но если он думал, что его покорность смягчит его злость, то ошибался не менее, чем незадачливый хозяин «Полуночного Грома».

Гримберт стиснул зубы.

– Весь этот сброд, что торчит сейчас в лагере, отнюдь не сливки франкского рыцарства. Напротив, это зловонная жижа, скопившаяся в отстойниках империи! Крысиная свора, слишком трусливая, чтоб проливать кровь за морем, спасая Иерусалим от неверных, но слишком жадная, чтоб удержаться от искушения поискать вкусный кусок на восточных границах. Сейчас вся эта братия хлещет дармовое вино, бряцает парадными шпорами и распевает песни во здравие императора, но стоит пасть арборийским стенам, как она обретет свое истинное лицо, обратившись стаей голодных падальщиков!

– Совершенно верно, мессир.

– Благодарение Господу, к нашей орде пока не примкнули рутьеры[11], но это лишь дело времени. Уверен, сейчас добрая половина их шаек, бросив резать глотки купцам на ярмарках, устремилась к Арбории, вершить свой подвиг во имя христианской веры!

Гримберт делал вид, что разглядывает пестрые рыцарские штандарты, его взгляд рассеянно скользил меж единорогов, драконов, грифонов и прочих геральдических тварей, чья биологическая нелепость иногда выглядела столь вопиющей, что ему казалось, будто он рассматривает могильник биологической лаборатории, полный неудачных образцов генетического скрещивания. Гарпии, грифоны, летучие мыши… Все не то. Сегодня ему нужен был лишь один, хорошо знакомый ему герб.

И он нашел его – поодаль, у самого края ристалищной площадки.

Ничем не примечательный штандарт, теряющийся на общем фоне и даже, пожалуй, невзрачный. Полукруглый щит, разделенный на две равные половины, в правой части которого был изображен ключ со сложной бородкой, а в левой – черная птица с расправленным крылом. Гримберт улыбнулся.

За устроенным им на ристалище спектаклем наблюдало по меньшей мере двадцать тысяч глаз, но предназначался он лишь для одного зрителя. Особенного зрителя, у которого – Гримберт чертовски на это надеялся – было лучшее место.

Чтобы не выдать своего интереса к этому штандарту, он поспешно отвел взгляд и почти тотчас поморщился.

Самые удобные места у турнирной площадки заняло баронское воинство, но там, где заканчивались вымпела и знамена, бурлила настоящая каша, в которой уже невозможно было рассмотреть ливрей и гербов. Несмотря на то что бой кончился несколько минут назад, а победитель и побежденный замерли в неподвижности, над ней плыл злой птичий клекот возбужденной толпы, все еще распаленной поединком.

Пехота. Если франкские рыцари были костьми войны, на которых держалась вся императорская машина армии, пехота служила ее мясом – жестким горьким мясом, опаленным тысячами войн, но так и не сгоревшим. Здесь царил еще больший хаос, чем среди благородных зрителей. Кое-где мелькали кирасы баронских дружин, но и те почти тонули в ворочающемся человеческом месиве.

Гримберт знал, что эти люди еще не скоро успокоятся. Как охотничьи псы накануне травли, они чувствовали кровь, которая еще не успела пролиться, и потому были возбуждены сверх обычного.

Сейчас этот грязный сброд ругается, отсчитывая друг другу проигранные в споре монеты, богохульствует, пьет и распевает похабные песни, не подозревая, что уже завтра кого-то из них насадят на лангобардские копья, кому-то проломят голову шестопером, а кого-то бросят подыхать на поле боя с распоротым осколками животом. И если вчерашние дружки еще вспомнят про него, то только для того, чтоб стянуть с него, еще хрипящего, сапоги.

Но это будет завтра, а пока они горланят и ругаются, деля еще не завоеванную добычу и рыча друг на друга. Злобная и заряженная колючей энергией биологическая масса, слишком примитивная, чтоб быть разумной, слишком агрессивная, чтобы эволюционировать. Слишком…

Гримберт не ощущал по отношению к ней ничего, кроме брезгливости, и лишь вкус недавней победы приглушал это ощущение. Победа была заслуженной и честной, все остальное сейчас не имело значения. А главное – она была только началом.

* * *

– До черта народа, – пожаловался он. – Уму непостижимо, сколько пехоты нагнал господин сенешаль. Не удивлюсь, если он дождется вспышки чумы или чего похуже…

– Восемь тысяч человек, – с непонятной гордостью произнес Гунтерих, уловив направление его взгляда. – Семь полнокровных полков аквитанских пикинеров, которых привел сенешаль, полк иберийских касадоров, две тысячи тяжелой пехоты, тысяча аквитанских аркебузиров…

Неуместная гордость в голосе кутильера отчего-то разозлила Гримберта.

– Я бы не дал за это сборище и горсти куриного помета, – зло бросил он. – Единственное, на что годна пехота – не подпускать к рыцарям всякую лангобардскую шваль с ручными гранатами, да разбирать баррикады на улицах. Рыцарский кулак – вот что проломит стены Арбории!

– Да, мессир, – покорно согласился Гунтерих, опуская голову. – Вы, без сомнения, правы.

Гримберт повел взглядом поверх голов. Он всматривался не в лица – они представляли для него не больше интереса, чем земля под ногами, он всматривался в знамена, полощущиеся на ветру.

Это пустяк, это можно не принимать в расчет, это и вовсе никчемная дрянь…

За привычными его глазу полотнищами, украшенными графскими и баронскими гербами, виднелись прочие, пониже и победнее. Выглядящие зачастую так жалко, будто прежде служили своим владельцам простынями. Ни геральдических животных в нелепых позах, ни претенциозных девизов, ни разномастных крестов, одни лишь грубо намалеванные символы, по большей части незнакомые ему. Переломленный меч, выщербленный щит, ястребиный коготь, разрубленная монета…

– Почему наемникам позволили находиться в общем лагере? – процедил он. – Немедля вышвырнуть их прочь за ограду. Непозволительно, чтоб эти ублюдки крутились между порядочными людьми! Не говоря о том, что они часто несут с собой холеру, вшей и проказу. Выгнать взашей!

– Приказ сенешаля. – Гунтерих не осмелился поднять взгляд на хозяина. – Некоторые подошли еще ночью, другие подтягиваются до сих пор. Кимвры, хатты, херуски…

– Видно, дела у нас хуже, чем я думал, раз уж господин сенешаль поспешил заручиться их помощью, – холодно заметил Гримберт. – От этого сборища разит, как от стаи шакалов. Господи помилуй, херуски! Да эти ленивые болваны не знают, с какой стороны ствол у аркебузы!

– Да, мессир, – согласился Гунтерих, отводя отчего-то взгляд. – Их воинская выучка не произвела на меня благоприятного впечатления. Но, говорят, они весьма стойки в обороне…

– Будь уверен, это не из-за излишков храбрости. Скорее, они слишком тупы, чтобы обратиться в бегство, даже когда чувствуют паленую шкуру со своих задниц. Омерзительное племя, с которым ни один уважающий себя полководец даже связываться не станет! На месте Алафрида я приказал бы выгнать эту ораву прочь! Разве что он намеревается использовать их в качестве пушечного мяса, чтоб заполнить крепостные рвы Арбории… Или взять хаттов! Тебе приходилось иметь дело с хаттами?

– Н-нет, мессир.

– А мне приходилось, и не раз. Без сомнения, отважные воины. Бесстрашные, как дикие вепри. Я видел, как они орудуют своими пиками, как поднимают на ножи врагов, как наступают по телам своих же павших товарищей… Вот только особой буллой Папы Римского им запрещено брать в руки огнестрельное оружие под страхом отлучения от Церкви! Какая-то мутная история столетней давности… Вообрази себе, какой толк от них будет при штурме Арбории? Лангобарды тоже варвары, но они отлично управляются с артиллерией и знают, с какой стороны держать аркебузу. Чертовых хаттов перемелют в муку еще на подходе к городу!

– Да, мессир.

– Про кимвров я и слышать не хочу. Святой Престол, может, и признал их христианами, да только у последнего сарацина больше представления о христианской душе, чем у этих вчерашних язычников. Город еще не успеет пасть, а они уже разожгут на улицах свои проклятые ритуальные костры и, как пить дать, предадутся каннибальским трапезам, вырезая у мертвецов сердца и печень! Превосходная компания подобралась. – Гримберт оскалился. – И это самое крупное выступление императорских войск за последние пять лет, подумать только! О ком еще мне стоит узнать, Гунтерих? Может, у нас в подкреплении имеется сотня боевых мавров? Или, допустим, отряд раскаявшихся еретиков? Отчего бы и их не включить в наше славное воинство?..

– Еще квады, мессир.

Гримберт стиснул зубы. Так вот отчего Гунтерих все это время отводил взгляд. Он уже знал, знал заранее, и боялся сообщить новость своему господину, вполне верно представляя его реакцию.

– Квады? – медленно произнес он, стараясь не выдать тоном охватившей его ярости. – Сенешаль нанял наемников из племени квадов для этого дела?

– Да, мессир.

– Почему мне не доложили?

Судя по движению кадыка на тощей шее Гунтериха, его кутильер только что сглотнул слюну и, кажется, справился с этим не без труда.

– Вы были заняты, мессир. Я не осмелился отвлекать вас в бою.

– И сколько этих чертей околачивается тут, в нашем войске?

Гунтерих почти не задумался, значит, помнил все на память. Что ж, хорошая память тоже весомое подспорье для рыцаря.

– Три сотни, мессир. Около десятка бронированных штурмовых трициклов и пехота. Я не видел их бумаг, но слышал, что у них на руках кондотта[12], заключенная с императорским сенешалем.

Гримберт сделал три или четыре размеренных вдоха, чтобы унять тлеющие в душе искры гнева, не дав им породить пожар. Иногда выплеснуть гнев бывает полезно, но сейчас… Сейчас ему как никогда нужна выдержка, та самая, что помогала ему сохранять хладнокровие даже в разгар боя, стиснутому со всех сторон раскаленной броней.

Во имя всех грехов Папы Римского, какого дьяволу Алафриду вздумалось привлечь к этому делу квадов? Неужели в империи мало варварских племен, готовых предложить свои скудные силы в обмен на чеканную монету? Ведь есть же хатты, свеи, даны, бавары, гермундуры, неметы… Есть наханарвалы, наконец, юты, тубанты… Но нет, Алафриду непременно надо было притащить с собой грязных квадов!

«Потому что они лучшие головорезы из всех, которых только могут предложить восточные окраины империи, – ответил он сам себе. – Самые вышколенные, самые дисциплинированные, самые преданные. Это общеизвестно».

Отец тоже так считал. Его личная сотня состояла исключительно из квадов, лично отобранных, преданных, прошедших с ним все круги ада. Вот только отец никогда уже не поднимет свой стяг на этом поле…

Гримберт попытался заблокировать эту мысль. Мысль была мелочная, не имеющая большой важности, однако она мгновенно отравила ту легкость, что царила в его душе после выигранного боя. Точно ядовитое насекомое, пробравшееся в бочку и испортившее вкус изысканного вина.

– Я прикажу пустить квадских наемников в авангарде, – произнес он вслух. – И сам пойду следом за ними. Если хотя бы одна квадская мразь заколеблется в бою… Что ж, когда я ступлю на мостовую Арбории, ноги «Золотого Тура» будут заляпаны в их проклятой крови.

– Да, мессир. – Гунтерих покорно кивнул. – Именно так, мессир.

Гримберт отвернулся от толпы, еще подвывающей от переполняющего ее азарта, оглушительно улюлюкающей и хрипящей в тысячи глоток. Плевать, подумал он. Всякий план состоит из множества деталей, и только идеальное их сочетание превращает план обыденный в план совершенный. Он потратил чертовски много времени и сил, подгоняя детали друг к другу, но все это были важные детали, имеющие большое значение. Нет смысла беспокоиться о прочих. Квады так квады. Не имеет значения.

– Плевать на квадов, – отрывисто произнес он. – Это не моя кампания. В этот раз нашей сворой командует господин сенешаль. И если старику Алафриду не терпится разорить императорскую казну, кто я такой, чтобы препятствовать ему?

– Кто ты такой, Гримберт? Охотно скажу тебе, раз ты сам затрудняешься. Ты – самоуверенный болван!

* * *

Гримберт усмехнулся.

Вот что бывает, когда позволяешь мыслям чересчур увлечь себя. Утрата внимания, ослабление бдительности, и вот, пожалуйста, – уже несложно застать тебя врасплох. Не самый страшный грех для рыцаря, но чертовски неприятная слабость из числа тех, которые он не прощал своему окружению. Как и самому себе.

– Я устал и не жду гостей. Зачем явился, Магнебод?

Его гость издал сухой смешок, похожий на треск надломанной ветви.

– Чтобы засвидетельствовать вам свое почтение в связи с выдающейся победой на ристалище, мессир. Потрясающий бой!

Гримберт со вздохом покачал головой.

– Твой голос выдает тебя с головой. Он столь фальшив, что вздумай хоть один фальшивомонетчик лить из него монеты, с него уже содрали бы шкуру.

– Ну что ты, что ты… Бой и в самом деле был восхитителен. Против кого в следующий раз ты выйдешь на бой? Против хромой курицы? Это не сильно-то изменит расстановку сил!

Гримберт вздохнул с преувеличенной скорбью:

– Тяжкие времена настают во Франкской империи, раз рыцари позволяют себе насмехаться над собственным сюзереном.

Магнебод вновь издал смешок. Коренастый и крепко сбитый, он походил на рыцаря не более, чем мельница походит на графский замок, однако же был рыцарем – самым старшим и опытным во всем знамени Туринского маркграфства. Тяжелый, растерявший с годами остатки стройности, он и в самом деле казался неуклюжим, как мельничный жернов, обернутый во много слоев ткани, но люди, имевшие неосторожность усомниться в его рыцарских качествах, зачастую были вынуждены изменить свое мнение, причем самым неприятным образом – в бою «Багряный Скиталец» Магнебода стоил десятерых, пируя на поле боя подобно высвобожденному из адских глубин демону.

Магнебод тряхнул головой. Он определенно был не в духе и к тому же совершенно трезв. Опасное сочетание качеств для человека, которого многие в Туринской марке и за ее пределами именовали – правда, лишь за глаза – старым разбойником.

– Баронский доспех тяжелого класса весом в полторы тысячи квинталов[13] против самого «Золотого Тура»? И ты в самом деле ждешь похвалы? Не много же чести в такой победе! У бедного малого не было даже шанса поцарапать твою броню!

Гримберт ощутил себя немного уязвленным. Упрек старшего рыцаря был простодушен и груб, однако иногда даже стальная болванка пробивает закаленную броневую плиту, если угодит в подходящее место и обладает достаточным запасом кинетической энергии.

– Никто не заставлял этого недоумка принимать вызов, – пожал плечами он. – Я дал ему возможность извиниться, но он ею не воспользовался. Не моя проблема в том, что калибр его пушек не соответствует размеру его чести. На будущее будет умнее – когда его доспех починят…

– Мессир!

Гунтерих осторожно кашлянул, привлекая к себе внимание. Гримберт собирался сурово его отчитать за вмешательство в беседу старших, но быстро сообразил, что это не в характере его кутильера. Если Гунтерих и позволил себе перебить рыцаря, значит, на то были веские причины.

– Чего тебе?

– Сообщение, мессир. – Гунтерих вновь кашлянул в подставленный кулак. – Радиосигнал.

– Ох, что там? Сводка погоды?

– Нет, мессир. Сообщение от вашего доверенного корреспондента с особым префиксом. Вы приказали немедленно докладывать обо всех вестях от него.

Гримберт одобрительно ему кивнул.

Молодец, смекаешь. Нет нужды называть имена, которые могут упасть в чужие уши. Пусть это даже уши Магнебода, старшего рыцаря его знамени.

Пока рано. Пока еще рано.

– Сигнал в метровом диапазоне, мессир. Сигнатуры кодов проверены, все сходится.

– Вот как? И что же этот собеседник собирается мне сообщить?

– «Глухарь уже на току». – Гунтерих перевел дыхание, словно пробежал, по меньшей мере, лигу. – Он сказал, вы поймете, что это значит.

– И что это значит? – осведомился Магнебод, хмурясь.

Гримберт широко улыбнулся.

– Не бери в голову.

За его спиной слуги и оруженосцы уже принялись за «Тура». Несмотря на то что бой был скоротечен, доспеху требовалось надлежащее обслуживание. Люди облепили гиганта, как муравьи, каждый знал свою часть работы и обладал достаточной сноровкой и опытом, чтоб делать ее безупречно.

Самую тяжелую работу взяли на себя сервусы, бездумные биологические машины с пустым, точно бесцветное лангобардское небо, взглядом. Способные лишь к выполнению самых простейших операций, однако наделенные огромной силой, они снимали броневые пластины обшивки, чистили банниками еще раскаленные орудия и загружали в боеукладку снаряды – уже не имитационные, а боевые. Иногда сервусы сталкивались между собой или роняли на землю инструмент, и тогда слуги беззлобно отвешивали им тумаки, которые те, впрочем, даже не ощущали. Уцелевших нейронов в их черепах не хватало для того, чтобы понять смысл боли или ощутить все ее многообразие, Святой Престол давно избавил их от нее, как и от многих прочих вещей.

Более тонкую работу выполняли оруженосцы и пажи. Вчерашние мальчишки, они с обезьяньей ловкостью взбирались по доспеху на самый верх, чтоб отполировать сияющую на солнце сталь и бережно протереть тряпицами антенны. Самые проворные уже бережно терли герб Туринской марки на груди великана – замершего на синем поле ярко-желтого тельца.

Гримберт с удовольствием обвел взглядом контур своего доспеха. Исполинского роста, возвышающийся выше антенной мачты, сияющий свежим золотом, уставивший в землю зевы своих двенадцатидюймовых орудий, он внушал почтение и трепет, даже будучи лишенным той искры, что давала ему жизнь, – самого Гримберта. Тысячи квинталов брони, водруженной на мощнейшие опоры, прячущие внутри самое сложное оборудование из всего, что только мог предложить Святой Престол, «Тур», как бы богохульно это ни звучало, выглядел исполинским золотым изваянием, водруженным в центре походного лагеря.

В свое время, вспомнил Гримберт, ему даже пришлось выдержать серьезную битву с епископом Туринским за право даровать своему доспеху надлежащую цифровую сигнатуру. Он должен был именоваться «Золотым Туром» и никак иначе. Однако епископ категорически возражал против этого имени, полагая его еретическим, отсылающим к презренному идолу, что изготовил из золота Аарон, брат Моисея, когда тот поднялся на гору Синай[14]. Чтобы убедить епископа забыть про свои предубеждения, ему потребовалось четыре с половиной тысячи флоринов, что составляло пятьсот десять тройских унций[15] золотом. Вполне изрядный вес для подкупа прелата такого уровня, однако Гримберт для надежности увеличил его еще на четверть ливра бумаги – именно такую массу имело одно личное письмо, кстати оказавшееся у него, живописующее некоторые привычки, которые его преосвященство приобрел во время своей службы в мужском монастыре Монте-деи-Капуччини. Совокупный вес его подношения оказался как раз достаточным для благоприятного разрешения вопроса. В самом скором времени епископ Туринский самолично освятил «Золотого Тура», назвав его надеждой восточных земель и непобедимым рыцарем, несущим в сердце свет христианской веры.

Святошам еще не раз довелось согревать свои руки теплом туринской казны. За то, чтоб заполучить в свое распоряжение технологии, охраняемые Святым Престолом, тоже предстояло изрядно раскошелиться. Фазированная антенная решетка – шесть тысяч флоринов. Гироскопические датчики угловой ориентации – четыре тысячи. Система искажения магнитного поля – восемь тысяч. Комплекс активной защиты – четырнадцать…

Это было похоже на сооружение монументального дворца, каждая колонна которого призвана была затмить величие обители императора в Аахене. Счета росли день ото дня, вводя в ужас его майордома и вызывая оторопь у казначея. Противокумулятивные экраны. Металлокерамическая защита бронекапсулы. Особые марки гомогенной брони для защиты ходовой части. Черт возьми, одна только система управления огнем, способная сопровождать две дюжины активных целей, обошлась ему в целое состояние!

Часть этих технологий он мог бы получить по куда более сходной цене – если бы согласился принять постриг в какой-нибудь монашеский орден из числа тех, что сотнями прилепились к туше империи, подобно тому, как бубоны прилепляются к телу страдающего от чумы. Но Гримберт по здравом рассуждении отказался от этой мысли. Оммаж по отношению к императору и без того налагал на него многие и многие обязанности как вассала, однако отдавать свою душу и тело в распоряжение Святого Престола определенно было чревато не меньшими хлопотами. Ему не улыбалось окончить свои дни в радиоактивной канаве где-то под Иерусалимом. Не до того, как он закончит намеченные много лет назад дела.

Уму непостижимо, в какую невообразимую сумму он обошелся казне Туринской марки, но Гримберт помнил ее до последнего медного обола. За эти деньги он, пожалуй, мог бы увеличить площадь своих владений по меньшей мере на тысячу квадратных арпанов[16] хорошей плодородной почвы, не испорченной радиоактивными осадками, промышленными ядами и кислотой. Но выбрал доспех, хотя к тому моменту, когда его проектирование было поручено лучшим миланским инженерам, уже сознавал – истинная сила измеряется отнюдь не в дюймах орудий главного калибра и не в квинталах закаленной брони. Есть в мире силы, которые управляют течением вещей куда более эффективно…

Чертовы мальчишеские комплексы, от которых так тяжело отказаться, заполучив в руки полноценную власть! Он знал, как будет выглядеть его «Золотой Тур», знал задолго до того, как тому суждено было воплотиться в металле. Бессонными ночами представлял его огромные наплечники, служащие бронеколпаками для орудий главного калибра, огромные, точно церковные купола. Грезил сложным устройством лобовой брони, мысленно размечал расположение радаров и автоматических батарей…

Броня «Тура» под тряпками снующих оруженосцев быстро возвращала себе золотой блеск. Ее не портила ни одна царапина, ни одна оспина вроде тех, что остаются в точке прикосновения кумулятивных струй или бронебойных снарядов. Любой из имперских доспехов, стащи с него транспортировочные чехлы и брезент, возле «Золотого Тура» выглядел бы крестьянской клячей на фоне породистого андалузского жеребца.

Единственное, чем «Золотой Тур» не мог похвастать перед самодовольными собратьями, собранными сенешалем со всех концов империи, так это сигнумами на броне. Эти примитивные знаки, свидетельствующие о пережитых доспехом и его владельцем битвах, всегда казались ему никчемными и жалкими, похожими на те еретические письмена, которыми татуируют свою шкуру дикие еретики. Не сигнумы свидетельствуют о доблести рыцаря, пусть даже он щеголяет целой сотней их, отнюдь не сигнумы…

Магнебод недовольно рыкнул. Разглядывая внушительные обводы «Тура», Гримберт совсем позабыл о нем и, кажется, напрасно. Судя по тому, как старый рыцарь взирал на него, он не был удовлетворен полученным ответом. Напротив, казался мрачным и насупленным, словно походный лагерь уже был со всех сторон окружен полчищами кровожадных, ощетинившихся копьями лангобардов.

– Ты ведь знаешь, с кем ты разделался? – спросил он, скрипнув зубами. – Знаешь, ведь так?

– Какой-то рыцарь из министериалов[17], – легкомысленно отозвался Гримберт. – Их в последнее время расплодилось больше, чем мышей на кухне. Черт, я даже имени его не помню. А что тебе до него?

– Мне? Ничего! – резко оторвался Магнебод. – Но есть люди, для которых это кое-что да значит. Например, его сиятельство граф Женевы. Что-то мне подсказывает, он будет очень недоволен. И хорошо, если высказать свои претензии он явится к тебе, а не к императорскому сенешалю!

Вкус вина вдруг показался Гримберту выдохшимся, застоявшимся. Но едва ли в этом был виновен маркграфский виночерпий. В мире есть имена, которые одним только своим звуком могут испортить самый изысканный вкус, превратив вино в едкий уксус. Покатав вино во рту, Гримберт сплюнул его в траву. Рядом тут же возник слуга, чтобы вновь наполнить его кубок. Другой поспешно протер его подбородок шелковым лоскутом, смоченным бальзамическим уксусом. В их движениях не было надлежащей сноровки, но сейчас Гримберт готов был закрыть на это глаза. Походная жизнь, увы, имеет свои недостатки, в том числе отсутствие вышколенных дворцовых слуг.

Здесь не было многих привычных ему вещей. Мраморной прохлады Туринского дворца, бархатного шелеста фонтанов, прелестных куртизанок, чьи тела улучшены придворными хирургами для вящей соблазнительности настолько, насколько это может выдержать человеческая физиология…

Вместо всего этого – сухое лангобардское небо, кажущееся растянутой над головой бесцветной ветошью, скудная истощенная почва и все прелести походного лагеря – шум, вонь, брань и необходимость наблюдать вблизи за жизнью черни, пусть и напялившей на себя доспехи. Миазмы грязных тел доставляли Гримберту физическое страдание, несмотря на все усилия слуг и огромное количество благовоний.

А еще квады… Даже сейчас, огражденный от толпы черни многими туазами пустого пространства, он до сих пор слышал обрывки их грубой гортанной речи. Скорее всего, обычная психосоматика, чистое самовнушение, но… Гримберт едва не прокусил губу, представив, до чего заманчиво было бы забраться в «Тура» и перевести в боевой режим фугасные огнеметы, чтоб сделать сотворенный Господом мир, истерзанный великим разнообразием грехов, хоть немного чище…

«Спокойно, – одернул он себя. – Время сладостных мечтаний прошло. Теперь все серьезно – чертовски серьезно». И лучше бы ему сохранять трезвость мысли на ближайшие дни, потому что именно эти дни все и решат.

– Не стоит придавать слишком большое значение обычным случайностям, Магнебод, – небрежно произнес он.

Любой другой рыцарь Туринского знамени, уловив намек сеньора, счел бы за лучшее раскланяться, заодно принеся извинения и уверения в глубочайшем почтении. Однако Магнебод лишь хрипло хохотнул. Представить его извиняющимся или отвешивающим почтительный поклон было не проще, чем вообразить пророка Мухаммеда в Папской тиаре.

– Обычным случайностям… – повторил он вслух. – Вот ведь как забавно, что ты об этом вспомнил, причем именно сейчас.

– Забавно? Отчего же?

– Я уже не молод, Гримберт. Многие твои рыцари бахвалятся одержанными победами и именами завоеванных любовниц, я же счастлив в те дни, когда, выходя из сортира, не забываю натянуть шоссы[18]. Однако кое-что я помню так же отчетливо, как и сейчас. Например, времена, когда мне приходилось гонять тебя, точно ленивого ишака, угощая хворостиной поперек спины и обучая тем наукам, которые положено знать рыцарю. Тебя и твоего приятеля, того пажа, как там его звали…

«Аривальд, – подумал Гримберт. – Его звали Аривальд, и спорю на тысячу полновесных флоринов против старого желудя, что ты помнишь это так же прекрасно, как и все прочее».

– Ты был моим наставником, Магнебод, – произнес он, едва заметно качнув головой. – Но если ты думаешь, что это дает тебе право отбирать у меня время, радуя слух упоительным старческим брюзжанием о прежних временах…

Магнебод бросил на него взгляд из-под клочковатых бровей. Сухой, тяжелый, кряжистый, облаченный в невообразимо древний дублет, выгоревшая позолота на котором напоминала клочья бледно-желтого мха, он больше походил на старую корягу, чем на человека. Может, из-за того, что его лицо было покрыто глубокими, как трещины на столетней коре, морщинами, а может, иллюзия эта возникала из-за его низкого скрипучего голоса.

– Когда-то я пообещал твоему отцу, что сделаю из тебя рыцаря. И, черт возьми, мне это удалось, хоть и не без труда. Ты всегда был смышленым мальчишкой, Гримберт, но…

– Что?

– А еще ты причинял мне больше мук, чем чирьи на моей старой заднице после трехдневного марша.

* * *

Магнебод презирал маневры уклонения, презрительно именуя их танцами. Сам он никогда не совершал обманных бросков, не путал противника сложной траекторией, состоящей из финтов, ложных маневров и прочих хитростей. В основе его тактики было предельно быстрое сближение с противником вплоть до дистанции действенного огня, на которой восьмидюймовые орудия[19]его «Багряного Скитальца» кромсали вражеские машины, точно крестьянская коса – цыплят.

Той же тактики он придерживался и в разговоре.

– Вполне вероятно, – легко согласился Гримберт, начиная испытывать легкое утомление от этой беседы. – В юные годы я, помнится, был весьма непоседлив. Юношеский пыл в сочетании с рыцарскими романами – коварная смесь. Легковоспламеняющаяся, как гидразин[20], и такая же опасная. Но у меня было время набраться ума.

– Ума… – пророкотал Магнебод. – Вот уж чем ты точно не мог похвастаться в ту пору! Помнишь, когда тебе было двенадцать, ты расстрелял из пулеметов сервуса-виночерпия прямо у меня перед носом. Оставил меня без выпивки и едва не заставил намочить портки. Помнится, вы с Аривальдом прямо покатывались со смеху…

Гримберт ощутил колючую досаду, шевелящуюся где-то под печенью.

Аривальд. Имя это кольнуло мягко под ребрами, точно проснувшийся на миг осколок, засевший много лет назад. Впрочем, скорее это ощущение имело куда более объяснимый характер – это его собственная печень пыталась справиться с продуктами распада тех хитрых химических коктейлей, что он поглотил во время боя.

– Еще бы не помнить, – ответил он с улыбкой. – В наказание ты гонял нас по чертову полигону до самого заката, а потом поставил на целую ночь в караул, и мы с Вальдо замерзли, как щенки…

Магнебод осклабился, демонстрируя небогатый набор пожелтевших от времени зубов.

– А надо было стащить с тебя гамбезон и отхлестать ремнем! Так, чтоб отцовский церемониймейстер еще неделю упрашивал тебя сесть хотя бы на время трапезы!

Гунтерих, порозовев, поспешил удалиться, сделав вид, будто младшие оруженосцы, надраивающие броню «Золотого Тура», никак не смогут справиться с этой работой самостоятельно, не нуждаясь в его указаниях. Гримберт мог понять его смущение. Не каждый день какой-то рыцарь отчитывает твоего господина, всесильного владетеля Туринской марки, точно какого-нибудь проштрафившегося слугу.

Гримберт вздохнул.

Иногда Магнебод вел себя, как неотесанный варвар, больше напоминающий дикого лангобарда, чем доброго христианина, занимающего к тому же главенствующее положение среди рыцарей Туринской марки. Вздумай любой другой рыцарь его знамени обратиться к своему сеньору в подобном тоне, расплата была бы мгновенной. И достаточно значимой, чтобы имя незадачливого рыцаря на долгое время сделалось жутковатым символом того, на какую участь обрекает себя всякий вассал, утрачивающий уважение к своему сюзерену.

Но Магнебод…

На правах старого наставника он пользовался рядом привилегий, которые Гримберт не в силах был отменить. Ему прощалось все – и недостаточная почтительность, и наглость, и его безумные кутежи, которые долго с содроганием вспоминали в Турине, и многое другое, немыслимое не только для рыцарей, но и для особ двора.

Старший рыцарь Туринской дружины, в бою исполнявший роль правой руки маркграфа, он не выглядел и вполовину так внушительно, как ему полагалось. Ни изысканных биологических имплантов, ни регалий, ни даже обычных украшений, принятых в рыцарском кругу, один только дублет, древний, как библейская хламида, который он носил в любое время года, украшенный вместо орденов россыпью старых винных пятен.

В Турине над старым рыцарем посмеивались, хоть и за глаза. Незнакомый с придворным этикетом, по-крестьянски грубоватый, не мыслящий жизни без выпивки, охотно украшающий свою речь бранными словцами, так и не осиливший к старости грамоты, он заявлялся ко двору не чаще пары раз в год, неохотно покидая свой медвежий угол, по большей части ради очередной шумной пирушки, на память о которой маркграфскому казначею оставались объемные счета, перебитая мебель и пара свернутых набок благородных носов. Неудивительно, что за мессиром Магнебодом даже среди туринских рыцарей ходила слава отпетого бретера, варвара в доспехах, дармоеда и выпивохи.

Впрочем, никто из этих рыцарей с похвальной предусмотрительностью не пытался высказать подобные претензии вслух – горячий нрав Магнебода в сочетании с чудовищной мощью его «Багряного Скитальца» оставляли мало шансов смельчаку на благоприятный исход.

Гримберту потребовалось ощутимое душевное усилие, чтобы превратить кислую гримасу на собственном лице в легкомысленную улыбку.

– Я был вздорным мальчишкой, Магнебод. А ты – брюзжащим тираном, который упивался своей властью. Довольно об этом. Мы оба попортили друг другу в ту пору порядочно крови.

Магнебод тряхнул своей клочковатой бородой.

– Я пытался вырастить из тебя рыцаря, Гримберт. Как того желал твой отец.

– Разумеется. А когда мне пришло время получить свой первый доспех, ты распорядился выдать мне консервную банку, столь ветхую и никчемную, что надо мной еще три года потешались все отцовские рыцари. Как там его звали?.. «Радетель Истины»?

– Но ты переименовал его в «Предрассветного Убийцу», только лишь чтоб досадить мне.

– Черт побери, Магнебод! – вырвалось у Гримберта. – Мне было девять!

Магнебод молча вырвал из рук пробегавшего слуги бутыль с вином и, скусив пробку, одним движением влил в себя добрую четверть модджо[21]. Так, точно это было дрянное вино из придорожного трактира, а не драгоценный сок миланского «Карпано» по двадцать денье за бутылку.

– Не удивлюсь, если ты нарочно потерял его в том лесу, чтобы отец раскошелился на новый доспех, – пробормотал он, отдуваясь.

Гримберт покачал головой.

– Мне нравилась эта машина. Я был к ней привязан – по-своему. Ладно, довольно. Я могу поверить в то, что господа из Аахена мочатся поутру чистой «кельнской водой»[22], но только не в то, что мой старший рыцарь в день перед началом военной кампании вздумал предаться совместным воспоминаниям о славных старых деньках.

– В тот раз ты сказал, что выстрелил не нарочно. Досадная случайность. – Магнебод смерил его взглядом тусклых глаз, похожих на потерявшие блеск окуляры рыцарского доспеха, давно не знавшие полировки. – Произвольное срабатывание оружейного привода, так?

– Возможно. Что с того?

– Двумя годами позже майордом твоего отца скоропостижно скончался, впрыснув себе экстракт белладонны вместо настойки опия.

Гримберт пожал плечами.

– Он никогда не отличался должной внимательностью. Неудивительно, что дела Туринской марки при нем были столь запущены, а вместо звона золота из казны доносилось лишь шуршание долговых векселей.

Магнебод, прикончив вторым глотком бутылку, буркнул в покрасневшую от вина бороду:

– Тоже случайность. Как и в тот раз, когда граф Кавур нелепо погиб прямо в бронекапсуле собственного доспеха.

– Стечение досадных обстоятельств, – вздохнул Гримберт. – Уверен, ничего подобного не произошло бы, если б не распустил своих бездельников-оруженосцев. Это их работа – следить за энергосистемой доспеха, не так ли?

– Он получил сорок тысяч вольт прямо в затылок, через нейроштифт, – заметил Магнебод. – Говорят, вместо головы у него на плечах остался кусок угля размером с еловую шишку.

– А еще говорят, что граф Кавур в кругу своих друзей не раз выражал сомнения в том, по праву ли я принял маркграфскую корону. И, более того, уже серьезно задумывался насчет сговора с венецианскими купцами, чтобы те подбросили ему денег на мятеж… Согласись, эта случайность сэкономила много крови мне и моим подданным.

Старый рыцарь осторожно склонил голову.

– Кажется, тебе чертовски везет, а?

Гримберт ощутил, как напрягаются под гамбезоном мышцы. Возможно, остаточное явление после нейрокоммутации, а может, бессознательная реакция его тела на угрозу.

Глупости. Здесь, в окружении верных рыцарей Туринского знамени, посреди военного лагеря, которым заправляет сенешаль Алафрид, он в такой же безопасности, как у Господа за пазухой. Что до Магнебода, он с легким сердцем вручил бы тому на сохранение свою бессмертную душу – если бы, конечно, был уверен в существовании у себя столь тонкой субстанции.

– Что ты имеешь в виду?

– Случайности. – Магнебод не любил жестикулировать и часто жаловался на старые суставы, а потому лишь скупо обозначил жест коротким движением пальца. – Все те случайности, которые неизменно возникают вокруг тебя, точно путаны вокруг ландскнехта, вернувшегося из похода, норовя урвать монету.

Гримберт широко улыбнулся. Отчасти, чтобы скомпенсировать кислый привкус, внезапно появившийся во рту, едкий, как уксус.

– Мы живем в мире, созданном Господом, Магнебод. Не нам корить Его за то, что всех правил мироустройства мы, Его создания, не в силах уразуметь. Быть может, все то, что мы считаем случайностями, это Его воля?

Забавно, что Магнебод заговорил об этом. И именно сейчас, после поединка.

Случайности.

Когда-то он презирал их, еще сильнее, чем презирал всех тех, кто мешает свободному течению жизни, – мятежных баронов, папских нунциев[23], самозваных лжесвятых, сборщиков податей, коварных еретиков, погрязших в ереси, самовлюбленных владетелей, пыжащихся от собственной гордости кардиналов… Всякую случайность он находил не проявлением Господнего вмешательства, как некоторые святоши, а личным оскорблением, свидетельством того, что план, выверенный им в деталях, с безжалостной точностью, неидеален. Что его тончайшие детали, как бы безукоризненно ни были они собраны в сложный механизм, имеют сокрытый изъян. Изъян, который может бесповоротно испортить задуманное, уничтожить годами выстраиваемые схемы, тонкие и призрачные, как линии траекторий в визоре «Золотого Тура».

Он научился с ними бороться, хоть на это и ушли годы. Не уничтожать, но ставить себе на службу, точно наемников или колеблющихся вассалов, заставлять играть в свою пользу. Тонкая, невероятно кропотливая наука, которой не обучают ни господа прелаты, ни отцовские учителя, пичкавшие его латынью, риторикой и искусством сложения миннезангов[24].

Случайности сделались его союзниками и соучастниками. Уже не в мальчишеских проделках, как бывало. В куда более серьезных затеях, включая те, о которых Магнебоду не стоило знать даже по долгу службы.

* * *

Гримберту не хотелось продолжать разговор. И так порядком затянувшийся, он явно не приносил удовольствия переминающемуся с ноги на ногу Магнебоду. И уж подавно казался бессмысленным самому Гримберту.

Он отпил немного вина, делая вид, что разглядывает лагерь.

Разглядывать, по большому счету, было нечего, все походные лагеря похожи друг на друга. Котел с густым человеческим варевом, клокочущим на огне сдерживаемой ярости. Этот был разве что больше прочих. Народу набилось столько, что драные солдатские палатки почти вплотную соседствовали с пестрыми шелковыми шатрами, над которыми развевались рыцарские вымпела. Чуть поодаль виднелись силуэты доспехов, заботливо прикрытые мешковиной и брезентом, этакие огромные бесформенные валуны, еще не явившие свою силу. Осадные орудия разместились неподалеку, без интереса изучая своими огромными глазницами низкое, обожженное солнцем небо Лангобардии.

От многочисленных костров доносились смех и пререкания на великом множестве наречий, среди которых Гримберт с отвращением улавливал царапающие слух нотки квадского диалекта. Даже пахло здесь так, как и должно пахнуть в любом лагере – подгоревшей кашей, лошадиным навозом, керосином, ладаном и оружейным маслом. Гримберт поморщился и для виду прикрыл нос тонким кружевным платком, поспешно поднесенным одним из слуг.

«Пожалуй, время вернуться в свой походный шатер», – подумал он. Выпить еще вина. Может, впрыснуть себе порцию какого-нибудь легкого зелья, чтобы согнать неизбежную после нейрокоммутации усталость, послушать струнную музыку… Походный лагерь, конечно, не мог предоставить ему и сотой доли тех удобств, что палаццо в Турине, но сейчас ему не требовались ни изощренные оргии, ни оглушающие зелья. Только немного времени, чтоб восстановить полное самообладание.

Если он все рассчитал верно, гости пожалуют уже скоро. А значит, ему стоит приложить усилия, чтобы выглядеть гостеприимным хозяином. Невидимые шестеренки уже начали крутиться, и многие части сложного механизма пришли в движение. Он должен быть уверен, что все произойдет в точном соответствии с задуманным, а для этого…

– Я не учил тебя этому.

– Что?

Удивительно, кажется, Магнебоду удалось застать его врасплох. Гримберт разозлился на себя – давно, очень давно он не позволял никому застать себя врасплох.

Магнебод тяжело засопел. Грузный, располневший, в своем жалком дублете, трещащем по всем швам и ветхом от времени, он не являл собой грозного зрелища, однако взгляд его, брошенный в упор, неизменно заставлял всякого собеседника испуганно отшатнуться. Взгляд огромной боевой махины, способной раздавить одним только своим прикосновением. Испытав на себе этот взгляд, прожженные императорские бретеры, самоуверенные чемпионы и ретивые дуэлянты стремительно бледнели, считая за лучшее совершить маневр уклонения и выйти из боя.

– Я учил тебя стрельбе на сверхдальние. – Магнебод провел пальцами по своей спутанной грязной бороде. – Маневрированию в ограниченных пространствах. Навигации по магнитным полюсам. Шифрованию, навигации, тактическому сыгрыванию. Тысячам вещей, которые положено знать рыцарю. Но, во имя памяти твоего отца, не я учил тебя интриговать, Гримберт. Этому ты научился сам.

– Что?

– Ты слишком быстро повзрослел. Еще вчера ты бил палкой крапиву у замковой стены, воображая, что отбиваешь у сарацин Гроб Господний, а сегодня уже ведешь в атаку три дюжины рыцарей Туринской марки, как когда-то вел твой отец. Но иногда мне, старому рубаке, делается жутко, когда я замечаю, до чего ты не похож на него.

Холодная судорога на миг сжала глотку, мешая нормальному слюноотделению. «Не паника, – механически отметил он, – лишь гадкий рефлекс». Ощущая себя в теле стального великана, постепенно забываешь о том, до чего странно и примитивно устроено твое истинное, состоящее из плоти и крови. Никчемное нагромождение разнородных тканей, такое уязвимое и подверженное множеству неконтролируемых внутренних реакций.

– Будь добр выбирать выражения, – холодно отчеканил он, заметив, что даже мальчишки-оруженосцы, снующие по «Золотому Туру» с тряпками, на миг превратились в неподвижные, прилипшие к броне изваяния, вроде тех, что украшали стены его палаццо. – Ты верно служил моему отцу, и я никогда этого не забуду. Но ты присягнул мне, а значит…

Магнебод сплюнул оземь. Еще одно непростительное нарушение всех мыслимых норм приличия в обществе маркграфа. Но если бы кому-то пришло в голову вести записи всех нарушенных Магнебодом придворных протоколов, Туринская библиотека едва ли годилась в качестве хранилища для них, скорее, пришлось бы использовать бездонный церковный информаторий…

– На плечах у твоего «Тура» четыре двенадцатидюймовки, – тяжело обронил он. – Потрясающая огневая мощь. И я знаю, что ты бьешь из них без промаха, потому что когда-то сам учил тебя этому. Но знаешь, все чаще мне кажется, что ты избегаешь использовать это оружие. Вместо этого ты куда охотнее пускаешь в ход другое. Свои ядовитые злокозненные планы.

Гримберт набрал воздуха в грудь, чтоб хватило на резкую отповедь, но Магнебод явно не желал предоставить ему возможность для контрудара.

– Я паршиво вижу еще с тех пор, как херовы силинги залили нас с твоим отцом ипритом во времена Адской Наковальни. Но я еще не слепой, Гримберт. Я вижу, что тебе куда привычнее расправляться со своими врагами при помощи хитроумных планов и интриг. Нет, дай мне закончить, пока чертова жажда снова не вернулась… Ты всегда был умным мальчишкой. Может, не таким сообразительным, как Аривальд, тот схватывал на лету, но… Ах, черт, да… У тебя всегда была светлая голова. Но все эти твои планы, все эти задумки… Ты никогда не делаешь ничего случайно, так ведь? Если ты что-то делаешь, то только тогда, когда полностью уверен в результате. И каждый план у тебя – что паутина о тысяче нитей. Тут потянешь, там дернешь, там обрежешь. Как…. как…

Произнесет или нет? Гримберт поймал себя на том, что с интересом ждет этого. Это слово часто произносилось в Туринской марке, но никогда – в его присутствии. Обычно если кто-то осмеливался его произнести, то лишь после того, как убеждался, что поблизости нет маркграфа Гримберта или его слуг.

Это слово тайком преследовало его уже много лет. Ступая на тонких невесомых ножках, оно пробиралось в маркграфский дворец и тихонько сновало там, прячась при его появлении. Оно шуршало на грязных улицах, замирая при виде печатающих шаг стражников с турами на кирасах. Оно гудело на ветру, с какой стороны света этот ветер ни заявился бы в Турин. Оно проникло даже в его рыцарское знамя, найдя щели в доспехах. Иногда Гримберту даже казалось, что он видит это слово на чьих-то губах, но всякий раз это оказывалось мороком. Во всех землях империи франков не нашлось бы человека, способного произнести его, глядя в лицо Гримберту, маркграфу Туринскому.

Но Магнебод с его несдержанным ворчливым нравом мог бы и рискнуть.

– Как кто?

Старший рыцарь отвел взгляд.

– Врать не стану, здорово у тебя это выходит. Как у шулера за карточным столом. Вроде ничего и не сделал, зыркнул туда, зыркнул сюда, пальцем шевельнул, ан смотришь – и все за столом уже валяются в луже собственной мочи и крови с кинжалами в горле. И вроде как все само собой случилось, без твоего ведома. Ловко, черт возьми. Ловко! Один только барон Остейский чего стоит… Я уж думал, без сечи не обойдется, даже название для нее загодя придумал. Приказал уже боеукладку грузить – тучи к тому времени над Турином такие сгустились, что и пушкой не прошибешь. А ты… Раз! Раз! И готово. Зарубил его без меча. Одним только пером и чернилами.

Гримберт улыбнулся, как привык улыбаться на придворных балах в Аахене – одним лишь только коротким напряжением мимических мышц.

– Для человека, мнящего себя записным интриганом, барон Остейский недостаточно хорошо следил за собственной бухгалтерией, а кроме того, имел непозволительно много жадных родственников. Мне требовалось лишь подтолкнуть один маленький камешек, чтобы породить лавину. Вроде тех, что грохочут у нас в Альбах, сметая все на своем пути.

Магнебод кивнул, пусть и без особого воодушевления.

– Я и говорю – ловко сыграл. Или тот диакон из епископского клира! Уж как он на тебя обозлился, сладу не было. Еретиком клял, безбожником, тлетворным пау…

Магнебод осекся, не зная, как закончить слово. Гримберт благосклонно пришел к нему на помощь. В конце концов, разве не долг сеньора протягивать руку поддержки своим вассалам?..

– Всего лишь чересчур много возомнивший о себе святоша, – мягко заметил он. – Я бы терпел его и дальше, но он принялся подзуживать самого епископа, а этого я уже позволить не мог.

– Он сбежал из Турина, теряя четки. – Магнебод коротко хохотнул. – Так, словно за ним все черти ада гнались!

– Это было непросто, – признал Гримберт. – Но стоило того. То, что тебе кажется интригой, на самом деле битва, пусть даже ей никогда не обрести звучного имени и не затвердеть сигнумом на чьей-то броне. В таких битвах не грохочут пушки и герольды не дуют в трубы, возвещая атаку. И все же это войны, и сил на них уходит не меньше. Надо изучить вражескую оборону и определить в ней слабое место. Прикинуть пути подвоза боеприпасов и пространство для маневров. Подготовить силы для долгой осады и наметить боевые порядки. Подвести незаметно фугасные огнеметы на передовую и провести рекогносцировку. Это война. Уж извини, если предпочитаю вести ее не теми методами, которые были популярны во времена вашей с отцом молодости.

Магнебод тяжело засопел, втягивая воздух не единожды переломанным носом.

– Скажи мне начистоту, Гримберт, – вдруг потребовал он. – Скажи мне ради памяти твоего отца. То, что ты сделал сегодня… Это ведь не еще один камешек в твоей бесконечной вражде с графом Женевским? Потому что если так… Если так, у всех нас могут быть неприятности. И куда более серьезные, чем жалкая кучка лангобардов за крепостными стенами.

* * *

Гримберт хотел сделать еще глоток вина, но передумал и швырнул кубок в сторону ристалищной площадки. Почти тотчас за него схватились сразу двое или трое оборванцев из туринского ополчения, похожих на облезлых уличных крыс. Это выглядело столь забавно, что Гримберт, наблюдая за их дракой, на какое-то время даже забыл про заданный вопрос.

– Вино испортилось, – пробормотал он наконец. – Когда вернемся во дворец, я прикажу набить из виночерпия чучело и выставлю его у ворот… Прости, что ты сказал?

– Граф Женевский, – тяжело выдохнул Магнебод, сверля его взглядом. – Рыцарь, которого ты разбил намедни, был из свиты Лаубера. И я слишком хорошо знаю его нрав, чтобы думать, будто он спустит тебе это. Ты ведь этого и добивался, верно?

Гримберт усмехнулся.

– Ты стал интересоваться политикой, мой друг?

Магнебод ответил ему недоброй гримасой, больше похожей на оскал хищного вепря.

– Свои сигнумы я заработал в бою, а не на балах и высочайших приемах, – буркнул он. – Но даже я знаю, что вы хватили лишку. Ходят слухи, что ваша вражда с графом Женевским многих уже утомила. И когда я говорю «многих», то имею в том числе и Аахен, это гнилое, полнящееся ядом сердце распроклятой империи. Смекаешь, откуда ветер дует?

– Да, – ответил Гримберт, поморщившись. – Судя по запаху, от квадских выгребных ям. Надо было приказать разбивать шатер подальше от солдатни.

Но Магнебод был слишком раздражен, чтобы позволить невинной шутке отвлечь себя от темы, которая, судя по всему, волновала его не меньше завтрашнего штурма.

– Сколько лет она уже длится? Двенадцать?

– Тринадцать. Отец умер тринадцать лет назад.

Магнебод яростно вцепился пальцами в бороду и засопел.

– Тринадцать! Подумать только. Тринадцать! Во имя отрезанных яиц святого Филиппа, я надеюсь, вы с графом Лаубером достаточно умны, чтобы не продолжать ее тут, у всех на виду!

Гримберт досадливо дернул плечом.

– Как будто я сам рвался примкнуть к его победоносной орде! Господину сенешалю было угодно объявить сбор всех знамен, включая Туринское. Посмей я отказаться, это было бы приравнено к нарушению вассальной клятвы, а то и измене короне. Известно, что на период военной кампании господин сенешаль есть глас императора и меч императора…

– А еще судья императора! – пробасил Магнебод, не скрывая раздражения. – Не забывай об этом! Если вы вдруг сцепитесь друг с другом, точно два бешеных пса, сорвав тем наступление, уверен, сенешаль с удовольствием вздернет вас обоих на одном дереве, позабыв про ваши чины и заслуги перед престолом!

Гримберт позволил себе легкомысленную полуулыбку, хоть и сознавал, что та в силах разъярить Магнебода еще больше.

– Ты преувеличиваешь, мой старый друг, уверен, Алафрид, несмотря на обилие государственных забот, свалившихся на него в последнее время, сохранил достаточно разума. И достаточно памяти. Ты ведь помнишь, было время, когда он нянчился со мной, точно заботливая сиделка. Рассказывал про величайшие битвы, в которых участвовал его «Великий Горгон», и объяснял, чем корпусный реактор силовой установки отличается от канального, как выверяют дистанцию для стрельбы на сверхдальние, что такое бризантное воздействие…

– А ты слушал его с раскрытым ртом, точно самого Святого Петра. – Магнебод бесцеремонно сплюнул. – Вот тогда он еще не был господином императорским сенешалем, а лишь герцогом де Гиень, старым боевым соратником твоего отца. И если ты думаешь, что воспоминания о тех временах, когда ты пачкал панталоны, смягчат его нрав, то заблуждаешься еще сильнее, чем тот никчемный барон, который вышел на бой против тебя!

– Не беспокойся. Родовая вражда – это не табакерка, которую можно оставить дома, отправляясь на охоту. Но это не значит, что я стану строить козни Лауберу прямо здесь.

– Ради твоего же блага надеюсь, что не станешь! – прогремел Магнебод. – Судя по тому, сколько войска согнали сюда со всех краев, на эту кампанию у господ из Аахена большие планы. И у его величества наверняка тоже. Это значит, что Алафрид не потерпит никаких ошибок. Вы и так подпортили ему немало крови – вы оба! Если ваша проклятая свара поставит под угрозу будущее похода…

– Ну, если он только не…

Магнебод легко перебил его – голос у него был не менее зычным, чем рев боевого горна «Багряного Скитальца», такой, что запросто перекрыл бы канонаду батареи легких серпантин[25].

– Нет уж, выслушай меня! Можно годами интриговать, сидя в Аахене, в этом змеином гнезде интригует даже последний свинопас, но здесь вам не императорский двор! Здесь боевой поход! На который господин императорский сенешаль делает немалую ставку. И Господь упаси тебя перебить ему карты, Гримберт, поставив под удар судьбу всей кампании. Если ты считаешь, что господин Алафрид проявит к тебе снисхождение только из-за того, что был другом твоего отца, это значит, что ты ни черта не знаешь о господине императорском сенешале!

Гримберт страдальчески скривился.

– Воистину, некоторые склонны раздувать бурю из дуновения ветра. Ладно, допустим, я немного пощипал одного из птенцов Лаубера. Мне было скучно, а он был круглый дурак, к тому же мне требовалось проверить, насколько «Тур» готов к завтрашнему бою. Ты даже в этом видишь подвох, мой друг?

– В последнее время я вижу подвох во всем, к чему ты прикасаешься, Гримберт, – вздохнул Магнебод, косясь на него из-под густых бровей. – Поэтому я прошу тебя только об одном. На правах бывшего наставника и старшего рыцаря твоего знамени.

– О чем же? – с преувеличенной мягкостью спросил Гримберт.

Ему потребовалось внутреннее усилие, чтобы сдержать рвущийся наружу гнев, горячий, как жидкость из системы охлаждения реактора.

«Ты размяк, Магнебод, – раздраженно подумал он. – Туринские врачеватели могут подлатать твои стареющие мышцы и сосуды, но есть вещи, которые стареют неумолимо, раскисая и превращаясь в тлен. Где тот Магнебод, которого я знал, бесстрашный рубака и герой восточных границ? Где храбрец, готовый безоглядно броситься на полчища лангобардов? Ты раскисаешь, мой друг, ты стареешь. Твоя физическая оболочка может прожить еще сто пятьдесят лет, поддерживаемая золотом Турина, но то, что внутри ее, уже тронуто тленом старости. Ты превращаешься в развалину, хоть сам того не замечаешь».

– Не мешай Алафриду! – Магнебод поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. – Не отравляй вашей враждой с графом Лаубером кампанию, которую он готовил столько времени.

Гримберт пренебрежительно фыркнул.

– Тебе ли не знать, что император провозглашает начало военных кампаний чаще, чем тосты за обеденным столом! Допустим, мы завтра пощиплем лангобардов. Все равно нам не удастся скинуть их в Mare Mediterraneum[26], сколько бы ни льстили себе придворные стратеги, гораздо чаще двигающие кубки с вином по столу, чем фишки по тактической карте. Допустим, сожжем город или два, да что толку? Если еретики чем и славятся, так это своим варварским упрямством, которое с лихвой замещает им бессмертную душу. Истерзанные, изорванные и опаленные нашим огнем, они откатятся в глубь лангобардских земель, но уже через два дня перегруппируются, вкопаются в землю и ответят так, что от этого крысиного воинства, голосящего вокруг моего шатра, полетит во все стороны дерьмо вперемешку с паленой шерстью. Знаешь, что будет дальше?

В этот раз он не дал Магнебоду перебить себя. Придвинулся на шаг, вперив взгляд ему в глаза. И с удовольствием ощутил, как старый наставник заколебался. Не отошел, не попятился, но словно на миг уменьшился в размерах, потерял тот горящий внутри запал, который дает силу ярости.

– Будет очередная паскудная резня, которой придворные летописцы поспешат дать славное название, сигнумами которой уцелевшее ублюдочное воинство изрисует свои доспехи. Остатки героев, ломая строй, бросятся обратно, сжигая по пути уцелевшие деревни, грабя друг друга и не обращая внимания на клятвы и гербы, бросая за спиной пехоту и обозы. Императорские стратеги, еще вчера упоенно делящие между собой лоскуты лангобардских земель, ринутся прочь, покрывая по сотне лиг[27] в день, и самое позднее через четыре дня ворвутся в Аахен, где сам Папа Римский умастит их чела миррой и назовет защитниками христианской веры и героями. По меньшей мере полдюжины получат новенькие графские короны – еще до того, как их оруженосцам удастся изгнать запах испражнений из их бронекапсул. Без сомнения, это будет славная битва! Уже предвкушаю!

– Гримберт…

– Если кто и поляжет без остатка, так это наемные полки. Забавно, верно? Наемники остаются на поле боя, даже когда их наниматели бросаются в бегство, подтершись всеми своими клятвами, регалиями, титулами и бессмертной душой. Знаешь, почему? Правила цеховой чести. Если наемники побегут, в следующий раз никто не станет нанимать их или их соплеменников. Чисто деловой интерес. А вот кому можно позавидовать, так это раубриттерам. Это нищее злобное шакалье племя бросится врассыпную еще до того, как лангобарды выкатят на прямую наводку свои реактивные бомбарды, вот увидишь. Не отягощенные ни честью, ни клятвами, они даже не станут ждать первых выстрелов, зато славно попируют за наш счет. Чертовы раубриттеры!

– Гримберт…

– Я только надеюсь, что эта битва обретет славное название, на память о котором не грех будет выбить красивый сигнум на доспехе! Алая Круговерть! Или, лучше, Стальная Сечь! Черт, придворные стратеги мастера по этой части, я имею в виду – сочинять названия для проигранных битв! В жизни не слышал, чтоб какой-нибудь рыцарь хвалился тем, что участвовал в Красном Нересте или Пахоте под Ржавой Мельницей! Сказать тебе, что случится через пару дней после того, как воинство Алафрида, собранное по капле со всех концов империи, бросится прочь? – Гримберт перевел дыхание, но больше для того, чтоб насладиться смущением Магнебода, чем по необходимости восполнить количество воздуха. – Я скажу тебе, что! Лангобарды, хлебнув крови, двинутся в контратаку. Как они двигались всякий раз после нашего удара. И что преградит им путь? Туринская марка. Восточная крепость Франкской империи, как ее именуют в Аахене. Мы, Магнебод. Снова мы. Турин, конечно, выстоит. Может, мы и чертовы «вильдграфы», над которыми посмеиваются при дворе, но мы веками защищали этот отравленный радиацией клочок земли и, черт возьми, знаем, как это делается! Умоемся кровью, потеряем треть вспаханных полей и виноградников, потеряем половину рыцарей моего знамени и сто-двести тысяч душ!

Магнебод был смущен, но не повержен. Неудивительно – ему за свою жизнь приходилось выдерживать настоящий шквал артиллерийского огня, способный разметать на куски чуть менее прочный доспех, чем «Багряный Скиталец». Что бы ни говорили про слова Господа богословы, риторы и философы, по части ударной мощи им сложно состязаться с комбинированными осколочными и фугасными снарядами…

– В этот раз многое может быть по-другому, – заметил он сдержанно. – Алафрид в самом деле скопил немалую силу. И наше Туринское знамя в три дюжины рыцарей – лишь соломинка в скирде. В этот раз все будет серьезнее, чем вылазка в соседний курятник, Гримберт. Одних только рыцарских знамен не меньше дюжины, а если считать пехоту да артиллерию, если считать баронов и раубриттеров, выходит порядочная орда. Если нам в самом деле удастся проломить ворота Арбории…

Гримберт лишь отмахнулся от него.

– Мы истечем кровью, как баран с раскроенным черепом, только и всего. Не по душе мне эта затея, Магнебод. И то, что Алафрид стащил нас в одну упряжку с этим ублюдком Лаубером, графом Женевским, тоже.

– В этот раз господин сенешаль вознамерился всерьез пощипать лангобардских ублюдков. И поверь, ему это удастся. Вот увидишь, завтра мы превратим приграничную Арборию в один большой, гудящий от боли костер. В тот же день форсируем Сезию и двинемся дальше на восток, возвещая проклятым еретикам-лангобардам Страшный суд. Новара, Галларате, Варесе… Они будут падать к нашим ногам, как перезрелые яблоки, воя от страха. Потом Роццано, Монца и, черт побери, сама Павия!.. А уж в Павии…

Глаза Магнебода загорелись яростным огнем. Кажется, он уже явственно представлял, как «Багряный Скиталец» идет по пылающим улицам Павии, размалывая короткими очередями автоматических пушек последних уцелевших защитников, как воют боевые горны и звенит потревоженная осколками сталь. Это был его мир, мир, к которому он привык за полвека участия во всех войнах империи.

– Погуляем, как в Салуццо пять лет назад! Помнишь те славные деньки?

Гримберт кивнул, не ощущая в душе того воодушевления, которое испытывал Магнебод.

– Я помню Салуццо. Но там против нас было облезлое баронское воинство, а не тысячи обозленных еретиков, которых придется выжигать в их собственной норе.

– Мы разметали их, точно щепки! Говорят, в тех краях до сих пор помнят Железную Ярмарку, которую устроил им Гримберт, маркграф Турина. И будут помнить еще сто лет! В Арбории едва ли будет сложнее.

«Слишком стар, – подумал Гримберт с едва сдерживаемым презрением. – Для него война – это грохот мортир и бронированные клинья наступающей пехоты, ползущие по перепаханному снарядами полю. Ужасно ограничен – как и прочие рыцари в большинстве своем. Не понимает, что победа достигается не сосредоточенным артиллерийским огнем и не рыцарской доблестью, а иными, куда более тонкими и сложными инструментами. Реликт старой эпохи, еще не исчерпавший свою полезность, но безнадежно устаревший. Когда-нибудь его сменят другие – более сообразительные и гибкие, вроде Гунтериха. Не сегодня и, вероятно, не завтра, но…»

* * *

Закончить эту мысль он не успел, потому что со стороны облепленного слугами «Золотого Тура» донесся короткий испуганный крик и сразу же вслед за ним – негромкий лязг. Так бывает, когда кого-то пробивает навылет, прямо в доспехах, пуля. Но здесь, в самом центре имперского полевого лагеря, неоткуда было взяться вооруженным лангобардам или их лазутчикам. Гримберт перевел взгляд на свой доспех и замер, потрясенный.

Кто-то из младших оруженосцев, менявший масло «Золотому Туру», оказался неловок. Стоя на золоченой броне грудины, он пошатнулся, на миг потеряв равновесие, и этого короткого мига хватило, чтоб предательски ослабевшие руки выпустили ведерко с отработанным маслом. Покатившись вниз, стремительно, как камешек с горы, оно врезалось прямо в маркграфский герб на груди рыцаря и опрокинулось, испачкав его жирной черной жижей. Золотой бык на синем фоне скрылся под безобразной кляксой, оставлявшей на золоченой броне грязные разводы.

Первым сообразил, что произошло, стоявший поодаль Гунтерих.

– Растяпа! – зло крикнул кутильер. – Смотри, что ты натворил!

Мальчишка-оруженосец был бледен, как прокисшее молоко, – точно увидел в футе от себя живого лангобарда. Кажется, он только сейчас понял, что случилось, и теперь с ужасом смотрел на маркграфа широко распахнутыми глазами. Он пытался оправдаться, но губы не повиновались ему, дрожали, порождая нечленораздельное бормотание. Так и есть, мальчишка. Лет двенадцати, если не меньше. Гримберт перевел взгляд ниже, где истекал грязной жижей некогда гордый золотой телец. Он почувствовал, как его затапливает злостью, тягучей и обжигающей, как свежая смола.

Фамильный герб маркграфов Туринских, который обагряли собственной кровью поколения его предков, заживо сгоравших в своих раскаленных доспехах, – и какой-то безродный мальчишка…

Должно быть, он переменился в лице, потому что Гунтерих едва не сжался от страха, и даже бесстрашный мессир Магнебод машинально сделал полшага назад. Они оба знали цену гневу маркграфа.

Чудовищным усилием воли Гримберт заставил себя сдержаться. Заставил злость медленно схлынуть, открыв мысленные кингстоны. Контроль над разумом и собственными эмоциями – вот первое, чему учится человек, который хочет овладеть умением строить сложные и далеко идущие планы. Если в душе царит несдержанность, ее порыв может уничтожить то, что строилось годами.

Он не может позволить себе роскошь потерять хладнокровие, пусть даже на единый миг. Не сейчас, когда он вплотную подошел к осуществлению самого главного замысла в своей жизни.

Гримберт заставил себя усмехнуться.

– Какая досадная оплошность, – заметил он, глядя на онемевшего от страха оруженосца, все еще стоящего на золоченой броне «Тура». – Не переживай, мой мальчик, я знаю, что у тебя не было злого умысла. Ты предан мне, как и полагается честному оруженосцу, и чист помыслами, виноват не ты, а твои руки. Кажется, они не очень исправно тебе служат, а? Они подвели тебя, а ведь они – вернейшие твои исполнители, дарованные тебе Господом, не так ли? Очень прискорбный случай. И очень распространенный. Ты даже не представляешь, сколько гениальных сценариев и удачных замыслов пропадает втуне только лишь потому, что исполнитель глуп, неумел или неопытен. Знаешь, что лучше всего делать в таком случае?

Мальчишка осторожно покачал головой. Он все еще был оглушен страхом и едва ли понимал смысл маркграфского вопроса.

– Отказаться от их услуг. Ненадежный исполнитель – худшее, что может быть. Он уничтожит любой план, сколь совершенен бы он ни был. Испортит замысел. Погубит все полотно. Понимаешь? На ненадежного исполнителя никогда нельзя будет положиться. Ведь никогда не знаешь, где он подведет тебя в следующий раз. Единственный способ – избавиться от него, чтобы в будущем застраховать себя от подобных недоразумений. Ты согласен со мной?

Оруженосец медленно кивнул, соглашаясь.

– Вот и отлично. – Гримберт нашел взглядом первого попавшегося сквайра из личной охраны маркграфа. – Отрубите ему руку. Нет, лучше обе. И ототрите проклятый герб.

Он развернулся на каблуках и двинулся к своему шатру, заставляя Магнебода и Гунтериха следовать за собой. Шаг у него был стремителен, если рыцарь и поспевал за ним, то старшему оруженосцу приходилось едва ли не бежать.

– Гримберт… – Магнебод осторожно подергал за кончик своей окладистой бороды, словно проверяя ее на прочность.

– Что?

– Не слишком ли это…

– Ты хочешь спросить, не слишком ли это жестоко?

– Да. Черт возьми, это всего лишь ребенок. Не виноват же он в том, что…

Гримберт остановился, чтобы взглянуть ему в глаза. И с удовлетворением ощутил, как напрягся его верный рыцарь. Это был добрый знак. Он потратил тринадцать лет, почти половину своей жизни, на то, чтоб убедить весь мир в одной важной вещи.

Очень, очень опасно становиться врагом маркграфа Туринского. Это должен помнить каждый, и неважно, что за герб красуется на его щите, графский, баронский или даже герцогский. Знать эту важную вещь должны не только те, кто собирается стать врагом, но и те, кто считает его своим другом. Про это правило он никогда не забывал.

– В мире утверждено семь высших добродетелей, Магнебод, – медленно произнес он. – Я помню их так же хорошо, как в те годы, когда только учился читать. Благоразумие, надежда, вера, мужество, любовь, умеренность и справедливость. Но снисхождение среди них не значится. Я не собираюсь поощрять своим расположением людей, которые не в состоянии выполнять свою работу.

* * *

В шатре маркграфа царила приятная прохлада, здесь работали фильтры, не пропускающие внутрь ни пыль, ни жару, ни миазмы человеческих тел. Кто-то из слуг уже разжег в курительницах благовония – мирру, сандал и амбру. Пажи терпеливо стояли с одеждой в руках, ожидая, когда Гримберт прикажет им переодеть его. Был и кувшин вина, но к нему он даже не притронулся – из крови еще не до конца испарился вызванный схваткой адреналиновый холодок. Возможно, он выпьет еще немного вина с морфином перед тем, как идти к Алафриду на военный совет, но не сейчас. Сейчас он и так чувствует себя превосходно, кроме того, сейчас важно сохранить ясность мысли.

Как никогда важно.

Гримберт коротко махнул рукой. Вышколенные слуги мгновенно покинули шатер. Все эти пухлые пажи с угодливостью в глазах. Томные девы с талиями настолько тонкими, что можно обхватить одной ладонью, как ножку бокала. Менестрели, жаждущие усладить его слух новейшими аахенскими балладами. Декламаторы, загодя приготовившие свитки его любимых стихов. Сейчас все они вызывали лишь досаду. Как разбросанные в беспорядке предметы обихода, беспомощные сами по себе.

«Всего лишь чернь, – подумал он рассеянно. – Благодарно лопочущая, испуганно дрожащая, умоляюще всхлипывающая, она всегда остается прежней. Неспособной вырваться из оков своей сущности, стиснутая своими жалкими примитивными желаниями и инстинктами…»

Снаружи что-то звучно ухнуло, точно кто-то сломал напополам сухую ветвь. Спустя половину секунды или немногим более до ушей Гримберта долетел крик – жуткий отчаянный вопль, оборвавшийся нечленораздельным хрипом. Точно кричавший лишился чувств, не в силах полностью осмыслить количество отпущенной ему Господом боли. Гримберт одобрительно кивнул сам себе – хотя бы сквайры все еще выполняют приказы своего господина без опоздания…

Магнебод молча смотрел на него, будто пытался что-то рассмотреть в полумраке шатра.

– Удивительно, – пробормотал он, непонятно к кому обращаясь. – Действительно удивительно.

– Что именно? – резко спросил Гримберт. – То, что я использую дарованное мне императором право вершить суд?

– Нет. Удивительно, как ты не похож на своего отца.

Гримберт нахмурился. В устах Магнебода это прозвучало двусмысленно. А Гримберт не терпел двусмысленности, в чем бы она ни заключалась. Двусмысленность – корень неточности, а он презирал неточности. Одна маленькая неточность может погубить тщательно продуманный план, безнадежно порвать тонкое кружево паутины.

Он привык плести паутину, более того, делал это безукоризненно, так, как неспособны лучшие императорские белошвейки с их раздувшимися от имплантов глазами, обладающими чуткостью микроскопов. Может, потому его и прозвали…

– Что ты имеешь в виду?

– Ты так… безжалостно рационален, что иногда мне кажется, будто передо мной не живой человек, а вычислительная машина. – Магнебод издал напряженный смешок. – Вот почему в твоих планах не бывает ошибок. Ты безжалостен к людям так же, как и к фактам. Твой отец…

Гримберт вперил в него взгляд, заставив рыцаря замолчать.

– Мой отец проявил слабость и расплатился за это. Ослабил контроль, позволил себе положиться на чужую волю. И был за это убит. Если я чему-то и научился за все это время, так это учитывать ошибки! Его ошибки я учел.

Магнебод застонал сквозь зубы.

– Бога ради, Гримберт! Только не начинай снова! Святой Альбин мне свидетель, я чтил твоего отца так, как не чтил никого другого. Но ты так слепо отдался мести, что забыл обо всем на свете. Мы уже далеко от Туринской марки, но скажи, как далеко тебя заставит зайти эта месть?

– Я переберусь через стену девятого круга ада, – зловеще пообещал Гримберт. – Если в десятом смогу довести свою месть до конца.

В шатер, низко поклонившись, вошел слуга. Судя по тому, что двигался он быстрее, чем положено по этикету, и не решился даже взглянуть на своего маркграфа, принесенная им новость заслуживала самого пристального внимания.

– Ваше сиятельство, извините за…

– К делу, – кратко приказал Гримберт.

– К вам посетитель.

– Вот как? Досадно, я даже не успел переодеться. И что за посетитель? Достаточно ли настойчиво он выглядит?

Слуга побледнел еще сильнее, чем тот нескладный мальчишка с ведром.

– Его сиятельство Лаубер, граф Женевский.

Гримберт почувствовал на губах привкус торжествующей улыбки. Который показался ему еще более упоительным, оттененный накатившей мрачностью Магнебода.

– У меня нет причин отказать его сиятельству графу Женевскому во встрече, верно?

* * *

Он не изменился, это первое, о чем подумал Гримберт. Время – лучшее абразивное средство из всех, известных человечеству. День за днем оно стачивает контуры неприступных крепостей, стирает карты и геномы. Но есть вещи, над которыми оно, кажется, не властно.

Лаубер, граф Женевский, кажется, относился именно к этой категории.

За те три года, что Гримберт его не видел, в лице Лаубера не произошло ровно никаких изменений. Ни шрамов, указывающих на участие в боях или поединках, ни новых морщин, которые могли бы свидетельствовать о нервном истощении, ни бубонов или шанкров, верных свидетелей невоздержанности в постели.

Лицо графа Женевского даже в мелочах осталось ровно тем же, каким помнил его Гримберт, – холодным, отстраненным, даже неестественно спокойным, как для существа, в чьих жилах течет человеческая кровь. Оно бы даже походило на изысканную фарфоровую маску, из тех, что непревзойденно умеют делать венецианские мастера, если бы не блеск глаз, тоже по-рыбьи холодный и внимательный.

– Маркграф Гримберт? Мое почтение.

Приветствие было еще более сухим, чем воздух снаружи шатра, скрипящий от количества растворенного в нем песка. Ни поклона, ни традиционных форм приветствия, принятых при дворе, ни даже свиты герольдов, возвещающих о визите. «Почти фамильярно, – подумал Гримберт. – Почти в насмешку».

Впрочем, едва ли это было вызовом. По заведенной много лет назад традиции в походном лагере отбрасывались высокие манеры и пышные чинопочитания, в противном случае, как выразился когда-то господин Алафрид, когда еще не был императорским сенешалем, эта чертова камарилья будет обмениваться поклонами до тех пор, пока не свершится Страшный суд – и тогда снова придется тратить время на рекогносцировку.

Гримберт решил ответить ему тем же.

– Граф Лаубер? Приятная неожиданность. Добро пожаловать!

«Ему восемьдесят четыре года, – напомнил себе Гримберт, – он куда старше меня, однако выглядит моим ровесником». Ланцеты и зелья женевских лекарей по-прежнему не знают себе равных. Черт возьми, хотел бы я знать, сколько ливров в год он тратит на омолаживающие операции и процедуры…

Этого он не знал, как не знал и многих других вещей, связанных с жизнью графа Лаубера, несмотря на все ухищрения шпионов и щедрые порции золота. Жизнь графа Лаубера была окружена защитным периметром из тайн, секретов, недосказанностей, умолчаний и неточностей надежнее, чем крепостной стеной. И Гримберт неоднократно имел возможность убедиться в том, что сокрушить эту стену – не в его власти. Пока что. Пока.

Лаубер был не один. За его спиной маячили две мужские фигуры. Судя по льняным сюрко[28], на плечах которых виднелся герб Женевы, оба имели не последнее отношение к рыцарской дружине графа. Лаубер не замедлил их представить.

– Эти господа за мной – сир Аскарик и сир Виллибад. Они из моего знамени.

Гримберт подумал, не отпустить ли остроту насчет того, какую роль они играют в свите графа, но решил сдержаться. Сложный разговор сродни артиллерийской дуэли, которая не терпит спешки, но требует методичной и осторожной пристрелки. В том, что разговор будет сложным, он не сомневался. Слишком хорошо знал Лаубера.

– А это – мессир Магнебод, мой старший рыцарь. Думаю, он вам знаком.

Глаза Лаубера даже не моргнули.

– Мессир Магнебод… Разумеется, его имя мне известно, оно давно вышло за пределы Туринской марки. Это ведь он, если не ошибаюсь, смял фланг лангобардов во время Расплавленного Камня? И он же руководил резервом в злосчастной Битве Трех Фурий?

Магнебод коротко склонил голову. Его толстая шкура была непроницаемой для лести, как легированная сталь «Багряного Скитальца» для мелкой шрапнели. Кроме того, он явно не горел желанием вклиниваться между боевыми порядками противостоящих армий, хорошо зная, до чего быстро нейтральная полоса может превратиться в каменное крошево, залитое расплавленным стеклом.

– К вашим услугам, мессир.

Эта короткая реплика отчего-то вызвала секундное замешательство на фарфоровом лице Лаубера. И Гримберт сразу понял, отчего.

Лауберу не было привычно подобное обращение. В тех краях, где он вырос, к рыцарям обращались иначе – «сир». Видно, архаичная форма, принятая на востоке, все еще была чужда ему уху.

– Мессир… – Лаубер холодно улыбнулся одними губами. – Я уже и забыл, что в Туринской марке принято столь архаичное обращение к рыцарю.

«Он так и не стал одним из нас, – подумал Гримберт, сохраняя на лице благожелательное и вместе с тем совершенно бессмысленное выражение. – Не стал здесь своим». Здесь дело даже не в том, на какой манер именовать себя и в каких величинах высчитывать расстояние, в туазах и лигах или чертовых метрах, с которыми немудрено сломать голову. А в том, что всякому растению Господь в мудрости своей определил свою почву. Смоковница никогда не будет плодоносить на голом камне, а виноград не вырастет на песке. Граф Лаубер, может, и перенял многие здешние традиции и привычки, однако земля Востока до сих пор остается ему чужой. Он вырос совсем на другой почве, более болотистой и рыхлой, не знающей пылевых бурь и обжигающих кислотных дождей.

Может, он и был владетелем Женевского графства, но не наследным, вскормленным поколениями «вильдграфов», как насмешливо именовали восточных правителей в столичном Аахене. Он получил свою землю лишь недавно, лет около сорока назад, в оплату неведомо какой оказанной короне услуги.

– Этой традиции много сотен лет. – Гримберт ответил ему собственной улыбкой, лишь немногим более теплой. – Здесь, на восточных рубежах империи, вдали от Аахена, все еще сильны старые порядки.

Лаубер никак не отреагировал на этот укол. Кажется, даже не моргнул.

– Похвально, когда молодые люди не забывают традиции предков.

Гримберт вынужден был признать, что Лаубер умеет держать удар. Менее выдержанного собеседника, чем граф Женевский, подобное замечание могло бы вывести из равновесия. Мало кто любит, когда ему напоминают о том, что в этих краях он чужак, несмотря на графские регалии и титул, человек, в чьих жилах течет совсем иная кровь. Если в жилах Лаубера в самом деле текла кровь, а не жидкий азот, она была не горячей и крепкой, как кровь исконных жителей Востока, а жидкой и бесцветной, как ядовитые воды Сены или Рейна.

– Рад, что могу одарить вас своим гостеприимством. – Гримберт щедро отмерил порцию яда для своей улыбки. – Как жаль, что здесь, в выжженных лангобардских степях, я не могу предложить вам всех тех щедрот, которыми славится Турин, а принимать вас приходится в походном шатре вместо дворца. Уверен, мои повара смогли усладить бы ваш вкус, а музыканты очаровали бы своим талантом. Возможно, вы не знаете, в Турине у меня есть собственная театральная труппа, они ставят потрясающие пьесы на сцене. Мы смогли бы наслаждаться приятной беседой, как и подобает старым приятелям вроде нас…

На бесстрастном лице Лаубера не отразилось никаких чувств. К этому Гримберт был готов. Проклятая мраморная статуя, из которой не извлечь даже подобия человеческих эмоций. Иногда Гримберт представлял, как Лаубер кричит от боли – и этот звук казался ему более сладостным, чем самая упоительная игра мандолин.

Но может ли этот человек вообще испытывать боль? Гримберт не был в этом уверен. Несмотря на многолетние усердные попытки оплачиваемых туринской казной шпионов, он вынужден был признать, что знает о графе Лаубере едва ли больше, чем знал тринадцать лет назад.

Лаубер определенно не был аскетом, но не был и развращенным гедонистом, как многие аристократы при дворе. Не испытывал слабости к выпивке или наркотикам и имел столь банальные предпочтения в вопросах любви, что выглядел омерзительно старомодным даже на взгляд самого Гримберта.

Гордыня, гнев, чревоугодие, алчность – все эти смертные грехи, казалось, не имели над ним власти. Всегда выдержанный, всегда спокойный, всегда неестественно вежливый, Лаубер не зря считался одним из самых дисциплинированных и талантливых рыцарей при дворе его императорского величества. Если это и было маскировкой, то непревзойденной, высочайшего уровня. Говорят, даже в бою он не изменял себе, даже в пекле битвы оставаясь спокойным и рассудительным. Неприятный противник. Под такой стиль боя тяжело подстраиваться.

– Желаете обсудить завтрашний штурм, господин граф? – поинтересовался Гримберт небрежно, опускаясь в походное кресло. Это тоже было тщательно просчитанным жестом – в его шатре иных кресел не было, так что Лаубер со своими сопровождающими оказался в неудобном положении, вынужденный стоять перед ним, словно отчитываемый слуга.

– Нет нужды, – холодно отозвался Лаубер, словно и не заметив этого. – Совсем скоро господин императорский сенешаль объявит начало военного совета, на котором доведет свои тактические соображения на этот счет. Вопрос, который привел меня к вам, более… личного свойства.

– Я весь во внимании, дорогой граф. – Гримберт широко улыбнулся.

Будь на месте Лаубера какой-нибудь несдержанный барон, эта улыбка болезненно полоснула бы его, подобно широкому ножу. Но от холодной брони Лаубера она отскочила, как от бронеплиты. Пожалуй, подумал Гримберт, ему потребуются более мощные снаряды, чтоб найти слабое место в этой броне…

– Этим утром вы вступили в схватку с рыцарем из моей свиты.

Спорить с этим было бы тяжело – даже если бы Гримберт и собирался. Он изобразил удивление, настолько неестественно, насколько это было в его силах.

– Из вашей свиты? Быть того не может! Ох, погодите… Неужели это тот самый… Как его звали… «Ночной Болван»?

– «Полуночный Гром».

– Да, точно, точно. Так значит, этот недотепа был из вашей свиты, граф? Досадно, что я не знал об этом.

– Вы знали.

Произнесено было холодно, спокойно, веско – точно говорил автомат, не считающий нужным имитировать человеческие интонации, зато безукоризненно выговаривающий каждую букву.

«А ведь у него даже нет акцента», – подумал внезапно Гримберт.

По-франкски он говорит свободно, как говорят на родном языке, однако бедность модуляций словно выхолащивала его речь, делая ее почти стерильной, лишенной тех крохотных дефектов, которые подчас лучше генетического анализа способны выдать детали родословной, тайные пристрастия и пороки. Ни характерных для «байриша»[29] хриплых порыкивающих ноток, выдающих уроженца Франконии, ни «мяукающих» ноток, свойственных обитателям Аквитании, ни отрывистых, словно рубленых, окончаний, по которым безошибочно можно узнать жителя Бретани.

– Даже не догадывался. – Гримберт все еще улыбался. – Просто хотел проучить выскочку, невесть что о себе возомнившего.

– Эдиктом его императорского величества запрещены все схватки во время боевого похода. Вам это тоже известно.

– Это не была схватка, дорогой граф! – горячо возразил Гримберт. – Всего лишь турнир по взаимовыгодному согласию и с использованием имитационных снарядов. Всякий рыцарь имеет право защищать свою честь от попирания, вне зависимости от того, в походе он или нет, разве не так?

– Снаряд, который перебил ему ногу, не был имитационным.

– По всей видимости, не был, – согласился Гримберт. – Ужасная, ужасная ошибка. Полагаю, в боеукладку случайно попал боевой снаряд. В боевых походах такие вещи иногда да происходят. Не сомневайтесь, я прикажу спустить шкуру с оруженосцев, которые допустили эту оплошность!

Лаубер не выглядел удовлетворенным.

– По вашей вине доспех моего рыцаря серьезно пострадал. Он не сможет участвовать в завтрашнем штурме Арбории. Это значит, что эффективность моего знамени упала еще до того, как мы впервые скрестили копья с противником.

– К чему мелочиться, граф! – Гримберт с нарочитой небрежностью взмахнул рукой. – В вашем знамени четыре дюжины рыцарей. Одним больше, одним меньше… Не думаю, что лангобарды ощутят разницу, тем более что сир «Ночной Болван», судя по всему, был полным недоумком, если уж вышел на бой против «Золотого Тура». Едва ли его потеря сильно ослабит ваше знамя.

Рыцари за спиной Лаубера напряглись, но сдержались, лишь глухо зароптали, заставив Гримберта ощутить подобие уважения. Послушны и беспрекословно повинуются. Другие бы на их месте не сдержались, глядя, как унижают их собрата, а эти стоят, точно статуи. Разве что у сира Виллибада, того, что справа, немного дергается лицо. Что ж, Гримберт мог его понять.

– В этот раз вы хватили через край, – отчеканил Лаубер. Под его пристальным взглядом Гримберт непроизвольно стиснул зубы. – Вы можете сколько угодно долго плести интриги, сидя у себя в Турине, но сейчас мы оба – в боевом походе. Походе, от результатов которого может зависеть не только будущее Лангобардии, но и наших с вами фамильных владений. Однако даже в этой ситуации вы предпочитаете досаждать мне, вместо того чтоб выполнять ту работу, которой ждет от вас его императорское величество.

Гримберт поманил пальцем слугу и взял с подноса сочную спелую грушу. Ему не хотелось есть, но он желал уязвить гостя настолько, насколько это возможно, оставаясь при этом в рамках приличий. Он откусил кусок, позволив прозрачному соку стекать по подбородку. В самом деле сочная. И сладкая, как мед, выращенная в его собственных садах в Турине. После всех битв, что разыгрались на территории марки за последнее столетие, почва загрязнена неимоверно и едва не стонет от количества навеки засевшей в ней радиации, но сады маркграфа, как и прежде, пребывают в отличном состоянии.

– Вздор, – отозвался он безмятежно, откусывая еще кусок. – Не понимаю, чего вы хотите добиться, врываясь ко мне с подобными обвинениями, столь же нелепыми, сколь и беспочвенными? Полагаю, мы можем забыть о них, как и подобает старым друзьям. Или…

Гримберт оставил это «или» висеть в воздухе, хорошо зная, что все собравшиеся понимают его истинный смысл. Или Лаубер мог бы пойти дальше. Направить Гримберту официальный вызов, как полагается между рыцарями.

В том, что вызова не последует, он не сомневался. Лаубер слишком осторожен и сдержан, чтобы решать конфликты с оружием в руках. Кроме того, он хорошо сознает последствия такого опрометчивого шага. Выкованный в лучших кузницах Женевы «Урановый Феникс», конечно, на многих наводит ужас, но все присутствующие здесь рыцари понимают, что ему никогда не справиться с самим «Золотым Туром» и его хозяином, непревзойденным и не знавшим ни одного поражения Гримбертом, маркграфом Туринским. Лаубер понимает это и будет искать другой путь.

– Я буду вынужден доложить об этом императорскому сенешалю, – холодно сообщил граф Женевский. – Подобная выходка может привести к провалу всего похода. Уверен, герцог сделает из этого соответствующие выводы.

– Конечно, вам определенно стоит поделиться с Алафридом своим беспокойством, – согласился Гримберт. – Желаю удачи вам, граф. И обязательно навестите меня, если будете в Турине. Не помню, я говорил, что у меня превосходный театр?

– Удачного вам дня, маркграф.

– Благодарю. Ступайте, ваше сиятельство, и помните – мои глаза всегда будут при вас.

Возможно, ему удалось смутить Лаубера. На половину секунды, не более.

– Что это значит?

– Ох, простите. Я вечно забываю о том, что вы плохо знакомы с нравами восточных провинций. Эта поговорка, – Гримберт ободряюще улыбнулся гостю, – означает, что я буду следить за вашей судьбой. Всего лишь учтивое выражение, долженствующее означать мой интерес к вашей судьбе, мой дорогой.

Острота не достигла цели – Лаубер молча развернулся и вышел из шатра. Его рыцари последовали за ним.

Гримберт был уверен, что самообладание не изменило ему на протяжении всего разговора, но все равно почувствовал необходимость перевести дух. Каждый разговор с графом Женевским выматывал его больше, чем самая изнурительная схватка. Правду говорят о нем: человек с необычайной выдержкой и стальным сердцем. Может ли на свете хоть что-то пронять его?

– Это было опасно, – произнес Магнебод, глядя на него из-под насупленных бровей. – Ты рисковал, дразня дракона, Гримберт.

Гримберт разжал пальцы, позволив наполовину съеденной груше упасть на ковер. Он ощутил, что внезапно утратил аппетит.

– Я хотел вывести его из себя. Чем более человек взвинчен, тем необдуманнее действует, тем поспешнее принимает решения. Мне нужно лишить его душевного равновесия, если я хочу довести план до конца.

– План! – едва не простонал Магнебод. – Опять твой план! Лаубер нажалуется Алафриду, и сенешалю придется донести это до императора. А ты знаешь, как важен императору этот поход! Если он узнает, что ты подвергаешь его опасности из-за своей затянувшейся вражды с графом…

– Алафрид на моей стороне, – возразил Гримберт. – Он не признает этого открыто, но и не донесет на меня. К тому же мне требуется совсем немного времени. Завтра все решится.

Завтра. Гримберт стиснул кулаки. Он еще не видел зарева над Арборией, но словно чувствовал пожар лицом. Завтра его сиятельство граф Женевский получит по заслугам.

Остатки груши превратились в липкую кляксу, когда он наступил на нее ногой. Вот что останется от графа Женевского. Гримберт все еще пытался брезгливо очистить подошву сапога о ковер, когда в шатер несмело заглянул Гунтерих.

– Ваше сиятельство…

– Что тебе?

Кутильер прочистил горло.

– Герцог де Гиеннь, императорский сенешаль, велел сообщить о начале военного совета. Он ожидает вас в своем шатре около полудня. Там же будут присутствовать все рыцари.

Гримберт мгновенно забыл про раздавленную грушу.

– Ты хотел узнать, в чем заключается мой план, Магнебод? – усмехнулся он. – Ты узнаешь это. Он уже начал претворяться в жизнь. А вы живо несите одежду, бездельники. Не могу же я заявиться в шатер господина императорского сенешаля в гамбезоне?

Часть вторая

Шатер императорского сенешаля был столь огромен, что мог бы поспорить с куполом собора Святого Петра в Аахене. Гримберт даже не представлял, как слугам герцога удалось возвести нечто подобное всего за пару дней. Он был рассчитан, самое малое, на тысячу человек, так что всем собравшимся здесь рыцарям удалось заполнить его лишь наполовину.

Гримберт с удовлетворением отметил, что за те два или три года, что он не видел Алафрида, его вкус не успел измениться. Как и прежде, старик сохранил привязанность к спартанской обстановке, оттого здесь не было ни картин, ни изысканных статуй, ни смазливых служанок.

Едва ли в свите сенешаля имелся походный церемониймейстер, однако Гримберт не мог не отметить, что кресла в шатре расставлены очень умело и с пониманием обстановки: на возвышении находилось самое богато украшенное, с вырезанным по красному дереву львом герцогства Гиеннь, напротив него – пять более скромных, на пару футов пониже. Завершали картину два десятка обычных походных стульев, предназначавшихся, по всей видимости, для баронов.

Пять графов, двадцать баронов, мысленно прикинул Гримберт. Не самое большое воинство по меркам Франкской империи, однако куда более значительное, чем требуется для обычной пограничной стычки. Кажется, Магнебод прав, в этот раз Алафрид и верно настроен серьезно.

Он нарочно опоздал, чтобы прийти одним из последних, и сейчас, когда герольд в ливрее с золотым быком на груди зачитывал титул, разглядывал собравшихся. Герцогский трон все еще пустовал, но из пяти кресел пониже три были уже заняты. Гримберту не сразу удалось узнать сидящих.

– Теодорик Второй, граф Даммартен, – шепотом подсказал из-за плеча верный Гунтерих, мгновенно уловив его замешательство. – Который слева, с толстыми щеками. Второй – Леодегардий, граф Вьенн…

– А что это за раздувшаяся тыква в сутане?

Гунтерих вздрогнул и попытался втянуть голову в плечи.

– Герард, приор[30] Ордена Святого Лазаря.

Гримберт скривился.

– Только лазаритов здесь и не хватает! Что ж, премилое сборище. Этого Теодорика я видел во дворце императора прошлой весной. Отчаянный пьяница, скряга и плут. На месте лангобардов я бы уже начал приколачивать к полу все, что можно украсть, включая каменных идолов. Про Леодегардия я только слышал, но если хотя бы треть из слышанного правда – помоги Господь графству Вьенн…

Гунтерих счел за лучшее затеряться среди толпы, так что к возвышению Гримберт подошел в одиночестве. Где-то там, за спиной, остался и верный Магнебод, слившись с пятью сотнями рыцарей, министериалов и раубриттеров. Своего кресла ему на военном совете герцога не полагалось. Поднимаясь на возвышение, чтобы занять причитающееся место, Гримберт почти завидовал своему старшему рыцарю.

Шатер сенешаля быстро заполнялся людьми. Баронские стулья оказались заняты очень быстро, но в их сторону Гримберт почти не смотрел. Насколько баронские гербы пестрели сложными фигурами и яркими цветами, настолько же их обладатели были неприглядны и похожи друг на друга. Изъязвленные оспой и шанкрами лица, свидетельствующие о невоздержанности и многочисленных генетических болезнях, рыхлая кожа, пустые глаза – судя по всему, подавляющее большинство баронов были слишком бедны, чтобы поддерживать свои тела в приличном состоянии.

«Наверняка, их дружины являют собой столь же удручающее зрелище, – подумал Гримберт, – оборванцы в форме, среди которых хорошо если каждый десятый имеет ржавую аркебузу и способен с ней управляться. Жалкий сброд, который достоин лишь идти в авангарде, расчищая франкской армии путь сквозь минные поля и полосу крепостных укреплений. Но сенешаль почти наверняка отправит их в бой вторым эшелоном, после того как бронированные рыцарские клинья сомнут неприступные стены Арбории».

Позади них небольшими сплоченными группами держались рыцари баронских и графских знамен. Группы эти были разнородны, бархатные колеты здесь соседствовали с войлочными кафтанами, но всех их роднила молчаливая сосредоточенность шахматных фигур перед началом партии. «Эти, по крайней мере, не станут обузой при штурме, – подумал Гримберт, – имеют представление о дисциплине и иерархии. А вот то, что простиралось за ними…»

Это беспорядочное скопление больше походило на толпу ярмарочных гуляк, чем на военную силу. Если что-то и роднило этих людей, то не геральдические цвета, а взгляды – настороженные рыскающие взгляды голодных псов, которые в герцогском шатре ощущали себя непривычно и неуютно. Даже ворчали они по-собачьи, наполняя внутреннее пространство редкими в здешних степях диалектами и акцентами. Казалось, миг – и за потрепанными жабо и воротниками покажутся желтые, покрытые мутной слюной собачьи клыки.

Раубриттеры. Безродные разбойники и авантюристы, именующие себя вольным рыцарством Франкской империи. Гримберту невольно захотелось сплюнуть – прямо на толстый дамасский ковер герцога де Гиеннь. Разрозненный сброд, состоящий из грабителей, мародеров, бретеров и воров, каждый из которых, однако, имел право именоваться сиром или мессиром, хотя, по большому счету, если чего и заслуживал, то лишь пару футов пеньковой веревки в воскресный день.

Не имеющие ни сюзеренов, которым можно было бы присягнуть, ни титула, который можно было бы носить, ни чести, которую можно было бы защищать, эти плотоядные падальщики кочевали за любой армией, которую только видели на горизонте – в поисках не рыцарской славы, но сладкой крови и добычи.

Обедневшие аристократы, сохранившие из всего фамильного богатства одни лишь только потускневшие гербы. Младшие баронские сыновья, при дележке наследства получившие только проржавевшие доспехи своих прадедушек. Министериалы, выбившиеся в рыцари из писцов и поваров. А то и вовсе случайные люди, обманом, серебром или волей обстоятельств получившие право на рыцарский доспех. Больше Гримберт не глядел в ту сторону.

* * *

– Маркграф! Вот и вы, мой друг! Признаться, мы уже начали беспокоиться, куда вы запропастились! – Граф Даммартен, которого Гунтерих назвал Теодориком, вяло махнул рукой. – Уж не вздумали ли вы затеять еще один поединок, просто чтобы позволить «Золотому Туру» проверить себя в деле?

– Ничего не имею против того, чтобы как следует размяться перед боем, – в тон ему ответил Гримберт, легко занимая соседнее кресло. – Но только боюсь, свита почтенного графа Женевского слишком быстро подойдет к концу, а мне бы не хотелось заставлять его вступать в бой в одиночестве.

Теодорик Второй коротко хохотнул – для него, как и для прочих присутствующих, отношения между Турином и Женевой не были тайной.

– Как поживает ваша вотчина? – осведомился он участливым тоном. – Я слышал, последний год выдался для нее непростым?

Во взгляде Теодорика не было интереса – граф Даммартен не выглядел человеком, способным испытывать интерес хоть к чему бы то ни было, вопрос был задан из вежливости. Гримберту он сразу не понравился. Даже облаченный в парадное сюрко, из-под которого виднелся парчовый дублет с кружевными манжетами и богатой золотой вышивкой, он выглядел больше хозяином трактира, чем рыцарем-баннеретом[31], призванным под знамя сенешаля. Причем трактира, переживающего не лучшие свои времена.

Тяжелое обрюзгшее лицо сохраняло постоянное выражение кислого удивления, а непомерно раздувшееся тело ерзало в чересчур тесном для него кресле. При этой комплекции господин граф отчего-то имел тощую, как у грифа, шею с костистым кадыком и маслянисто блестящие губы, похожие на запеченные в тесте вишни.

– Господь милостив к моим землям, – вежливо ответил Гримберт. – За последний год Туринскую марку дважды атаковали лангобарды, но «Золотой Тур» живо напомнил этим ублюдкам их место. А вот погода потрепала нас крепко. Кислотные дожди в последнее время выдают тройную норму осадков, к тому же с северо-востока часто заглядывают несущие радиацию ветра.

Теодорик покачал головой, что с его телосложением было непросто – казалось, на оплывшей деревянной колоде ворочается большой валун.

– Ай-яй-яй. Ужасные новости, мой друг! Надеюсь, прославленные фруктовые сады Турина не пострадают. Вино туринских виноградников – единственное, которое я могу пить. Все остальное – дрянь и помои!

Гримберт вспомнил, что парой лет раньше проезжал по территории графской вотчины, на память о которой сохранил самые дурные воспоминания. Расположенное всего в трех дневных переходах от столичного Аахена, графство Даммартен являло собой столь мрачную картину, что Гримберт приказал Гунтериху закрыть окна своей кареты, чтобы не ощущать запаха скверны и разложения, пропитавшего когда-то плодородную почву.

Растения там стояли высохшие и узловатые, леса походили на лабиринты из ржавого металла – генетические болезни и вирусы давно сожрали всю флору едва ли не подчистую. В ручьях вместо воды текла зловонная жижа с купоросным оттенком – побочный продукт фабрик графства Даммартен.

Еще более неприглядная картина открывалась им в городах. Жители казались высохшими и изнеможенными, не живые люди, а какие-то насекомые, обтянутые пожелтевшим тряпьем. Злые языки утверждали, что виной всему – необычайная скупость Теодорика Второго, который скорее даст отрезать себе палец, чем отдаст из своей мошны хоть один серебряный денье. Всех своих подданных он обложил налогами, которые взимал с драконовской строгостью, всю плодородную почву распродал и, как болтали те же злокозненные языки, продал бы и воздух графства, если бы только знал, кому его сбыть.

Насколько было известно Гримберту, золото не излечило графа Даммартена от скупости. Казна графства тучнела, но Теодорик испытывал такие муки, расставаясь с деньгами, что предпочитал урезать себя и своих слугам во всем, лишь бы не потратить ни одной лишней монеты. Когда-то просторная и большая графская крепость превратилась в кишащую вшами развалину, где даже свет дозволялось возжигать только по церковным праздникам. Неудивительно, что на военный совет сенешаля он явился в застиранном дублете с облезлыми манжетами, а богатая когда-то вышивка потускнела так, что почти не была видна.

Убедившись, что новые налоги почти не приносят прибыли, Теодорик, сам или по чужому наущению, придумал новый способ обогащения и заложил сразу несколько сангвинарных фабрик. С тех пор в графстве Даммартен полностью исчезли тюрьмы, а судопроизводство упростилось настолько, что им мог бы заниматься и свинопас. Больше не было ни плетей, ни позорных столбов. Малейшая провинность или налоговая недостача, как правило, приводила виновника на сангвинарную фабрику, где лучшие специалисты графа профессионально и споро разделяли его на части, изымая органы в счет уплаты долга. Здоровую плоть и кровь всегда можно выгодно сбыть или использовать в производстве, в дело шли даже волосы и подкожный жир – у кого он еще сохранился.

Гримберта едва не передернуло – не столько от запаха несвежего тела его сиятельства графа Даммартена, сколько от отвращения к самому графу. Омерзительно. Сколь глупое и нерациональное использование ценного ресурса! Конечно, чернь – это всегда чернь, но безоглядно гнать ее прямиком на скотобойню… Неудивительно, что в последние годы графство Даммартен в мирное время теряло больше населения, чем в периоды самых ожесточенных войн!

Не замечая явственного отвращения на лице Гримберта и постоянно причмокивая пухлыми лоснящимися губами, Теодорик попытался завести с ним разговор, который больше походил на бесконечную жалобу на жизнь и судьбу, чем на светскую беседу.

Хлеб не родит, по городам ходят болезни одна страшнее другой, крестьяне – ленивые мерзавцы, слуги – дармоеды, мечтающие обокрасть своего хозяина, вино давно превратилось в помои, а соседи, мелкие бароны, сплошь раубриттеры, только и ждут удобного случая, чтоб наложить лапу на его земли.

И, будто этого мало, его величество не нашел лучшего времени, чтоб организовать большой поход на восток, бить проклятых лангобардов! Погода тут скверная, жара, как у дьявола на сковородке, в придачу даже если и возьмем завтра Арборию, ровно никакой выгоды из этого не выйдет, дорогой маркграф, поверьте, а выйдет только трата времени и сил…

Воспользовавшись щедростью герцогского виночерпия, Теодорик постоянно подзывал слугу с кубком и щедро смачивал глотку, отчего поток его брюзгливых жалоб делался все менее вразумительным и отчетливым. Но не менее полноводным.

– Как говорил Франциск Ассизский, кто отдает, тот и получает, дорогой граф. – Гримберт надеялся, что собеседник не распознает в его тонкой улыбке гримасу отвращения. – На все воля Господа, не так ли, господин прелат?[32]

Монах, которого Гримберт назвал прелатом, не участвовал в разговоре. Если ему и польстило подобное обращение, он не подал виду. Впрочем, его лицо, скорее всего, еще много лет назад утратило способность менять выражение вследствие окончательного распада нервных волокон и мимических мышц.

Приор Герард не носил обычной для монахов рясы, он был облачен в строгий черный гамбезон рыцаря, единственной отметкой Святого Престола на котором был небольшой зеленый крест на правом плече – неизменный символ Ордена Святого Лазаря. Лицо его, как с отвращением убедился Гримберт, пребывало в самом плачевном состоянии, но это была не тыква, скорее, сырое мясо, которое несколько часов пролежало на солнцепеке, превратившись в россыпь бугров, язв и кровоточащих бубонов.

Кожа в тех местах, где она еще сохранилась, казалась темной, покрытой неестественным загаром, и пошла складками, словно пытаясь стечь с лица. Уши превратились в воспаленные, похожие на шрамы рубцы, а нос лопнул, точно слива, став похожим на гнилостный нарост, какие встречаются иногда на пораженных генетической хворью деревьях. В некоторых местах видны были тусклые серебряные скобы, вонзавшиеся в мясистые складки плоти. По некотором размышлении, Гримберт пришел к выводу, что это не столько способ умерщвления плоти, как он сперва предположил, сколько попытка неизвестных лекарей хоть сколько-нибудь сохранить брату Герарду возможность смотреть на мир, в противном случае ему пришлось бы придерживать сползающие веки руками.

Многие монахи боролись с искушением плоти, руководствуясь изречением Святого Антония Великого: «Если мы поработим тело и отдадим его в рабство души, то плотские помышления, любовь к которым есть вражда Богу, умерщвлены будут через умерщвление плоти». Иногда Гримберт с улыбкой думал о том, что если бы Антонию Великому вздумалось посмотреть, как толкуют его призыв рыцари-монахи имперских Орденов, со стариком приключился бы обморок.

Гаудениты опоясывались с головы до ног колючей проволокой, кармелиты отрубали себе пальцы на руках, тринитарии довольствовались оскоплением и вырыванием языка, а члены Ордена Алькантара и вовсе проводили над собой изуверские операции, целью которых было избавить новообращенного от как можно большего количества плоти и внутренних органов, превратив в скелетообразного калеку. На их фоне рыцари-монахи из Ордена Святого Лазаря не выглядели чем-то необычным – их символом веры была проказа.

Лазариты носили на теле следы лепры с той же гордостью, с которой священники носят свое облачение, считая, что именно медленно текущая болезнь позволяет отделить дух от плоти, а желание души – от желаний плоти. Гримберт, не будучи сведущим в вопросах веры, не мог судить, насколько эффективна такая практика, но по возможности предпочитал не иметь дел с этим Орденом.

Во взгляде приора Герарда не было христианского смирения. Гримберт заметил это, когда прелат поднял на него глаза, обрамленные гноящимся мясом, но удивительно ясные.

– Важно сохранять веру в миру и в бою, господин маркграф. Если ты не имеешь правильной веры, все твои добродетельные подвиги, с оружием ли в руках или без него, всего лишь бесплотный туман. Так говорил святитель Феофан Затворник.

Это было изречено удивительно четко – для человека, чьи губы превратились в свисающие с лица сгустки некротичной плоти. Гримберт даже испытал подобие уважения. Видно, сам приор Герард имел сильную веру, раз оказался здесь, на окраине империи, и в такой странной компании.

Однако этот ответ не вполне удовлетворил графа Даммартена.

– Легко вам говорить, святой отец, – пробормотал Теодорик, отставляя очередной пустой кубок, из которого минуту назад высосал все содержимое. – Вы, так сказать, э-э-э… воин веры, высшими вопросами ведаете, куда вам до наших низменных бед и трудностей… Оно, понятно, дело святое – еретиков громить, только, уж не сочтите за грубость, кто будет учет потерям и убыткам вести? Как быть, если мы понесем расходы?

Герард нахмурился, отчего на его лбу вздулись подкожные опухоли, туго натянув кожу на бугристом лице.

– Не мне ведать расходами, ваше сиятельство. Я спасаю человеческие души, а не золото и серебро. Именно этим я и собираюсь заняться в лангобардских землях.

Теодорик бросил на него неприязненный взгляд.

– Ну конечно. Истый солдат Господа! Не сомневался в вашем боевом духе, брат Герард. Вот только позвольте заметить, – он выпростал из кармана мятый и залитый свечным воском листок бумаги, исписанный мелким неряшливым почерком, – битва еще не началась, а я уже терплю ужасный убыток. Собственный наш обоз невелик, а маркитанты дерут с нас три шкуры! Мне приходится закупать провиант для пехоты и своих рыцарей по немыслимым ценам. Двенадцать двойных денье в день – только лишь за сушеную рыбу и хлеб!

Гримберт подавил рвущийся наружу смешок. Сушеная рыба и хлеб? Паршивый паек для солдата, но для воинства Теодорика даже это, наверно, считалось роскошным столом. Кабы человеческий желудок умел бы переваривать камни, граф Даммартен, несомненно, приказал бы срыть по пути тысячелетние Альбы, чтобы набить камнями все мешки и телеги…

– Рыба… хлеб… – Теодорик Второй тыкал толстым лоснящимся пальцем в чернильные завитки на своей бумажке, разбирая их удивительно ловко и быстро даже без очков. – Вот поглядите, одно это обходится мне в двенадцать двойных денье за день. Топливо для грузовых трициклов и самоходных телег – еще десять гроссов долой. А масло? А вода? А снаряды? Это выходит… одну минуту… Шестьсот тридцать семь денье, а стало быть, два с половиной ливра. Два ливра и еще сто пятьдесят семь… Ну так и есть, два ливра и четыре лиарда!

– Вы не учли еще тринадцать денье, – сухо произнес приор, заглядывая в его записи. – А значит, добавьте еще один гросс к вашему счету.

Граф Даммартен принял эту поправку без всякого воодушевления. Напротив, на миг обмяк, точно этот несчастный гросс, ускользнувший от подсчета, высосал из его тела часть жизненных соков.

– Как мне прикажете кормить своих людей? – брюзгливо поинтересовался он. – Как подвозить провиант и боеприпасы? Святое дело, конечно, пользительно для души, вот только живот им не набьешь и в топливные цистерны не закачаешь!

– Святой Престол не измеряет души серебром, – неохотно ответил приор Герард. – Полагаю, этот вопрос вам следует оставить для императорского сенешаля, он ведает расходами на эту кампанию.

Этот смиренный ответ отчего-то обозлил Теодорика еще больше.

– Ну конечно, – пробормотал он, пряча свой замусоленный листок. – Стройте из себя дальше смиренного рыцаря веры. Будто мы не знаем, что у Святого Престола есть свои планы на Лангобардию. Земля там сочна, булки сами из земли растут, знай, намазывай их маслом да клади в рот, а? Уж этот край не разорен войной, как наши земли. Сколько епископов сможет кормиться с этой земли, хотел бы я знать? И чем нам подвязывать свои впавшие животы, пока они будут с амвона окормлять всех страждущих?

– Больной вопрос для всех нас, – согласился Гримберт, пряча улыбку. – Что вы на это скажете, господин прелат?

Приор Герард покосился на него с таким выражением, что, будь Теодорик немного менее пьян, уже счел бы за лучшее замолчать.

– Не забывайтесь, граф. Каждый из нас находится здесь потому, что исполняет волю своего сюзерена. Только мой сюзерен, смею заметить, сидит повыше вашего. И видит, надо думать, больше.

– Уж не о самом Господе ли вы говорите? – изумился граф Даммартен, гримасничая. – Как думаете, достаточно ли хорошо он рассмотрел Второй Реннский Поход, известный некоторым как Собачья Бойня? И не застила ли ему глаз в тот момент какая-нибудь маленькая тучка?

Кажется, он хватил лишку, глаза лазарита сверкнули, точно осветительные ракеты над полем боя.

– Мы выполняли свой долг! – отчеканил он, сжимая в кулаки пальцы, потемневшие и изогнутые, точно древесные корни.

– И это тоже верно, – поспешил заметить Гримберт. – Мы не можем не признать этого, господа.

Он попытался украдкой отодвинуться подальше от охваченного священной яростью священника. Чего доброго, тот так разволнуется, что его разлагающийся язык не удержится на месте и шлепнется ему на сапог. Экая гадость…

– А заодно вырезали двадцать тысяч душ, обвинив их в ереси маркеллианства! – рявкнул в ответ Теодорик. – Может, эти мертвецы очистились перед Господом, только вот найди сборщика податей, который сможет взять с них то, что причиталось казне!

Багровые веки приора Герарда дрогнули.

– Возможно, вам стоит обратиться за этим к маркграфу Бреттонской марки Авгульфу, который допустил мятеж на своих землях и тем развязал руки еретикам. Вот только едва ли самому Святому Петру удастся собрать голову маркграфа из черепков!

* * *

Приор Герард не выглядел физически сильным, напротив, он походил на разваренную брюкву, чудом не расползшуюся на части, но Гримберт знал, что к этому человеку стоит относиться с осторожностью. Днем раньше он успел бросить взгляд на его рыцарский доспех, когда тот сгружали с грузовой платформы Ордена, сняв защитное транспортировочное полотнище. Эта машина носила имя «Вопящий Ангел» и выглядела достаточно грозно, чтобы Гримберт преисполнился к ней определенным уважением.

Это был доспех тяжелого осадного класса, боевой массой почти ровня «Золотому Туру», созданный для штурма сложной эшелонированной обороны и вооруженный мортирами столь чудовищного калибра, что внутри их ствола мог разместиться самый большой колокол с Туринского собора. Что ж, Святой Престол никогда не экономил на вооружении монашествующих рыцарских Орденов, охотно снабжая их технологиями из своей бездонной сокровищницы.

Гримберт мысленно осклабился. Святой Престол мог позволить себе подобную щедрость. Уж если ты считаешь себя защитником всего христианского мира от еретических технологий, а себя – единственным и полноправным их хранителем, нет ничего удивительного в том, что твоим людям достаются самые вкусные куски…

Гримберта подобные вопросы не заботили. Он знал, что если каким-то образом «Золотому Туру» суждено сойтись в бою с «Вопящим Ангелом», ему хватит трех минут, чтоб превратить доспех приора в груду дымящихся обломков, даже если в оболочку ее реактора вплавлен ноготь самого Святого Петра.

Бесспорно, «Ангел» был превосходной машиной, даже уникальной в своем классе и обладающей воистину чудовищной огневой мощью, но это была всего лишь машина. «Золотой Тур» же был произведением искусства, равного которому не знала империя, уникальным в своей смертоносности и обошедшимся дороже, чем доход всей Туринской марки за пять урожайных лет.

Лучшие мастера со всей Франкской империи кропотливо создавали его в течение многих лет. Математики из Болоньи и Парижа рассчитывали баллистические показатели его орудий и ударные нагрузки. Кузнецы из Золлингена ковали броневые плиты. Миланские и флорентийские мудрецы создавали никогда прежде не виданные внутренние узлы, добиваясь безупречной работы всех механизмов. Один только реактор, заказанный в Мекленбурге и дарующий «Туру» его непревзойденную мощь, обошелся в такую сумму золотом, что несчастного скрягу Теодорика хватил бы апоплексический удар, вздумай Гримберт назвать ее вслух.

Сравнение «Золотого Тура» с обычным доспехом было равнозначно сравнению глинобитной крестьянской хижины с царственным Ульмским собором, поднимающим свои шпили на неимоверную высь. Не случайно мнящие себя специалистами по рыцарским поединкам вельможи неизменно сходились во мнении, что во всей Франкской империи лишь несколько машин могут бросить вызов «Золотому Туру» и рассчитывать на благосклонность судьбы. Среди них непременно назывались легендарный в своей мощи и внушающий трепет «Великий Горгон» императорского сенешаля и «Урановый Феникс» графа Женевского.

Пока Гримберт размышлял об этом, противостояние едва не приняло угрожающую форму. И граф Даммартен, и приор Герард разили друг друга яростными выпадами, не обращая внимания на собравшихся. В речи Теодорика Второго звенели пусть пока не явственные, но святотатства, а рыцарь-священник использовал слова, которые едва ли можно встретить в Святом Писании.

Гримберт сохранял на лице озабоченное выражение, но внутренне улыбался. Он нарочно втянул священника в разговор с графом, зная об их старых размолвках, и теперь получал искреннее удовольствие, наблюдая за тем, как Теодорик и Герард терзают друг друга, вырывая клочья сладкого мяса.

Ссорить всех со всеми – одно из надежнейших правил при разработке сложной стратегии. Поссорить между собой соседей, чтобы те из-за мелочных размолвок посеяли между собой шипы недоверия. Поссорить сюзерена и вассала, чтобы нарушить прочность их связи, связанную клятвой. Поссорить союзников, чтоб те больше никогда не могли положиться друг на друга. Превратить недоверие в неприязнь, а неприязнь в смертельную вражду – одно из основных правил политики.

Прочие правила тоже немаловажны, если хочешь выиграть игру, ставкой в которой является не только графская корона, но и то, к чему она крепится. Надо уметь вызывать чужую ярость, горячую, как термитный снаряд, и поддерживать ее годами. Надо подкармливать чужую мнительность, превращая ее в кровоточащую язву. Надо поощрять алчность и гордыню, которые умеют раздирать слабое человеческое естество не хуже гидравлической дыбы палача. Надо исподволь разлагать, подзуживать, увещевать, убеждать, намекать, подговаривать, запугивать, унижать, втягивать, развращать, обманывать, уговаривать, принуждать, угнетать…

Прав был древний мудрец, чьего имени Гримберт не помнил. Политика есть лютня со множеством тончайших струн. Если рука груба и неумела, она скорее порвет их, чем извлечет приятный уху звук. Рука же умелая, незримо их касаясь, породит прекрасную мелодию. Дело в том, что каждый человек по своей природе есть струна, и надо знать, как его коснуться, чтобы породить звук нужной тональности. Гримберт знал, что достиг немалых успехов, извлекая из струн нужные ему звуки. В конце концов, он практиковался в игре на этом инструменте уже тринадцать лет. Сочетая несокрушимую силу «Золотого Тура» с умением игры на лютне, он рассчитывал в самом скором времени обзавестись жезлом коннетабля, а там…

Гримберт с удовольствием втравил бы в перебранку и четвертого собеседника, графа Вьенна, но вынужден был признать, что едва ли это в его силах. Лицо Леодегария не выражало никакого интереса к предмету разговора. Справедливо было бы сказать, что оно вообще ничего не выражало. Безмятежно юное, изящно очерченное, мягких черт, безукоризненной аристократической лепки, оно не имело никаких изъянов или шрамов, но Гримберт охотнее бы задержал взгляд на некрозной маске Герарда, чем на этом ангельском лике.

Леодегарий был спокоен. Но если спокойствие Лаубера было спокойствием змеи, высматривающей слабое место, чтобы впрыснуть свой смертоносный яд, спокойствие графа Вьенна выглядело противоестественным и пугающим, как непроницаемое спокойствие мертвеца.

Его водянистые глаза взирали на мир с безразличием сомнамбулы, что в сочетании с сонной рыбьей полуулыбкой, не сходившей с его лица, подчас производило на собеседников странное впечатление. Даже когда он переводил взгляд с одного предмета на другой, его взгляд неспешно плыл, словно встречая на своем пути сопротивление какой-то плотной среды. Граф Вьенн редко говорил, а если размыкал уста, то часто делал это невпопад или не вовремя, производя впечатление человека, который с трудом понимает язык, для которого все слова похожи друг на друга и – все вместе и каждое в отдельности – не представляют ни ценности, ни интереса.

Гримберт находил, что Леодегарий похож на сервуса, человека, на которого Святой Престол наложил Печать Покаяния, вырезав половину нейронных связей в мозгу и превратив до конца жизни в жалкий биологический автомат, способный лишь к простейшим действиям. Но в мире нет ни одного сервуса, наделенного графским титулом. Скорее, Леодегарий был человеком, слишком много времени проведшим в мире своих фантазий. Или неспособным найти из него выход.

Меньше всего на свете Гримберту хотелось бы оказаться в этом мире или посмотреть на него со стороны. Три года назад из графского дворца сбежала девушка, взятая туда накануне горничной. В обслуге каждого замка содержится множество горничных, вне зависимости от количества зал, преимущественно молодых и симпатичных – в империи это никогда не считалось предосудительным. Но эта девушка выглядела так, будто заглянула в ад – и провела там достаточно много времени, чтобы полностью рехнуться. Поседевшая за одну ночь, лязгающая зубами, дрожащая, точно после тяжелой контузии, она чудом добралась до городской церкви. Шпионы не смогли передать, о чем она говорила с отцом-исповедником, но Гримберту стало известно, что на следующий день епископ Вьеннский пришел в такую ярость, что вознамерился отлучить Леодегария от лона церкви и сквернословил, как пьяный ландскнехт.

Дело удалось замять лишь папскому нунцию, спешно прибывшему из Аахена. Закончилось все мирно – казначей графа пожертвовал епископату три тысячи золотых флоринов, а сбежавшая девушка скоропостижно скончалась от какой-то запущенной нейронной болезни. Как бы то ни было, Гримберт испытывал непреодолимое отвращение, встречаясь взглядом с безмятежными глазами графа Вьенна. В их полупрозрачной оболочке плавало нечто, к чему подсознательно не хотелось прикасаться.

Гримберт размышлял о том, как распалить посильнее поутихшую было свару между Теодориком и Герардом, но вдруг почувствовал, как смолк шепот среди рыцарей. Будто все слова и мысли в одночасье выдуло из шатра невесть как забравшимся внутрь ветром. Оттого в наступившей тишине он отчетливо услышал звонкий голос герольда:

– Его светлость императорский сенешаль, герцог Гиенньский Алафрид.

И сразу вслед за этим:

– Его сиятельство Лаубер, граф Женевский.

* * *

Герцог прошествовал к возвышению, высоко подняв голову, рыцари расступались перед ним, как глина, размываемая стремительным ручьем. Гримберту даже показалось, что если бы кто-то из них замешкался, его снесло бы в сторону еще до того, как он коснулся бы богато расшитого бархатного камзола, столько в невысокой фигуре его светлости императорского сенешаля было энергии.

Вместе с ним зашел и граф Лаубер – Гримберта неприятно удивило то, что держится он не за герцогом, как полагалось по протоколу, а по правую руку от него, лишь немного отстав, почти по-приятельски. Но сейчас он не собирался на это отвлекаться.

Алафрид поднялся на свое возвышение и остановился, молча разглядывая собравшихся в шатре рыцарей, баронов и графов. Человеческое море, взволновавшееся было и забурлившее с его приходом, стало быстро стихать под этим взглядом, и даже голодное ворчание раубриттеров сделалось как будто тише.

Иногда Гримберт задумывался, сколько же лет по воле Господа прожил в мире Алафрид, и каждый раз приходил к мысли, что выяснить это невозможно. На вид ему можно было бы дать сорок пять – возраст прихода мудрости, когда мужчина, подобно клинку, остуженному в ледяной воде, окончательно избавляется от юношеского жара, обретая взамен холодную острую силу истинного ума.

Спокойное волевое лицо грубых черт, брызги серебра в густых волосах, высокий и мощный, как бронеплита, лоб и выступающий тараном подбородок, скрытый короткой бородой, – Гримберт не знал, что за лекари творили личину господина королевского сенешаля, но знал, что они создали настоящее чудо. Сколько надо колдовать над плотью, используя секретные технологии Святого Престола и еретические инкунабулы[33], чтобы сосредоточить в одном лице властность строгого отца, кроткое смирение пастыря, уверенность мудреца и ярость воина?

Гримберт полагал, что никогда этого не узнает, даже если наводнит своими шпионами столичный Аахен, как не узнает и истинного возраста сенешаля. Есть тайны, которые империя хранит в самом дальнем сундуке, и каждый, кто излишне близко протянет к нему руки, может мгновенно их лишиться – как тот мальчишка, что испачкал «Тура» нынче утром. Не потому, что империя зла или стыдлива. Империя, как и всякий большой механизм, совершенно бездушна. Однако ей свойственен инстинкт самосохранения, чудовищно сложный, разбитый на сотни и тысячи частей и автономных механизмов, многие из которых за древностью лет превратились в бесполезную архаику.

Чтобы понять все тонкости ее внутреннего устройства, надо обладать памятью мемория и умом совершенной вычислительной машины. А еще – смелостью дикого тура. Потому что эта безмозглая, древняя, невероятно сложная и столь же примитивная машина может раздробить тебя мимоходом в любой момент, практически этого не заметив.

Алафрид не стал садиться в предназначенное для него кресло с богатой резной спинкой. Он прошелся по возвышению, расправив плечи и глядя вниз – точно воин по крепостной стене. Движения у него были степенные и уверенные, не размягченные ни возрастом, ни властью, ни вином.

Даже голос у него был звучный, как охотничий рог, такой, что мгновенно подавил все прочие звуки в шатре, включая шуршащий по углам шепот и нетрезвые смешки.

– Приветствую вас, добрые рыцари! Многих из вас я вижу в первый раз, полагаю, как и вы меня. Я – Алафрид, сенешаль его императорского величества. И если этот титул вам ничего не говорит, могу сказать иначе. Я – слуга императора. Я – его глашатай, его судья, его полководец и его посол. Я – рука милующая и карающая. Я – его глаза и уста здесь, в негостеприимном восточном крае на самом рубеже империи. И именно потому, что меня ведет воля императора, я не стану утомлять вас долгим вступлением. То, что вы находитесь в этом шатре, уже говорит о том, что вы знаете, для чего собрались. А значит, рыцарская честь уже направила вас по верному пути, в моих силах лишь обозначить надлежащий маршрут.

Толпа рыцарей издала приглушенный, но одобрительный рокот. Все эти люди были хищниками. Некоторые – лощеными и ленивыми, другие – злыми и голодными, но их роднило одно – плотоядные инстинкты, более древние, чем сама империя или человеческий генокод. В Алафриде толпа ощущала то, что стая ощущает в вожаке, – силу.

Алафрид обвел собравшихся взглядом.

– Проклятые лангобарды слишком долго испытывали терпение империи. Погрязшие в ереси арианства, они годами истощали наши восточные земли, терзая пограничные марки с алчностью голодных демонов. В них нет ни христианского смирения, ни рыцарской чести, всего лишь одна черная злоба. Так что пусть ваше сострадание не туманит визор, когда придет момент снять орудия с предохранителей.

– Мерзкие отродья! – пробормотал Теодорик, пытаясь сфокусировать взгляд на сенешале. Судя по всему, он накачался вином так, что уже позабыл о приличиях, но сенешаль не удостоил его взглядом.

– Когда лангобарды захватили тучные поля Венеции, мы, франки, не смогли достойно наказать их. Наши рыцари несли слово Христа в дикие мавританские земли за морем, отбивались от бретонских мятежников, терзающих западные рубежи, и диких необузданных кельтов, несших смерть и погибель с севера. И это не считая постоянной византийской угрозы, которая только и ждет мига нашей слабости, чтоб нанести смертельный удар. Не считая кровожадных берберов, хозяйничающих на море. Не считая кочевых орд венедов, готов и эскелов, обращающих в смрадные некрополи наши беззащитные города. Слишком долго проклятые лангобарды пользовались своей безнаказанностью. Слишком долго в их черных сердцах вызревала ересь арианства, порочащая святую веру. Слишком долго рыцари-франки не демонстрировали им своего гнева.

«Алафрид всегда умел находить нужные слова, – подумал Гримберт, невольно ощущая, что даже его отчасти завлекла эта речь. – Нужные слова, нужные монеты, нужную информацию, нужных людей, нужные причины… Наверно, только такой человек и может стать императорским сенешалем».

– Напомнить вам, как лангобарды распорядились своей безнаказанностью? – Голос сенешаля потяжелел, обретя тревожные обертоны. – Напомнить про судьбы тех несчастных подданных императора, которые оказались в их власти? Семь лет назад лангобарды взяли Бароло. Напали на него темной ночью, как разбойники, перебив стражу и захватив всех горожан в своих постелях. Бароло – маленький город, славный своим вином и гостеприимством. Граф Асти со своей дружиной в отважной схватке, стоившей ему немало славных рыцарей, отбил город спустя три дня. И что же он увидел?

По рядам рыцарей прошел ропот, тяжелый, как свинцовая волна мертвого моря Mediterranea, в чьих недрах давно не осталось ни рыбы, ни прочей жизни.

– Кровь и смерть – вот что он там увидел! – Голос сенешаля ухнул, точно боевой молот, способный раскрошить самый крепкий щит. – Лангобарды растерзали всех, кто не успел спрятаться, щедро заплатив их кровью адским демонам, которым служат! Груды растерзанного мяса покрывали мостовую! Кровь лилась, как вино!

Теодорик с отвращением взглянул на свой наполненный кубок и хотел было его отставить, но сморщился и сделал большой глоток.

– Мерзавцы, какие же мерзавцы… – пробормотал он, давясь, по его щеке стекал бордовый ручей. – Сукины дети эти лангобарды, подумать только…

– Девять лет назад! Город Андорно-Микка. Воспользовавшись тем, что маркграф Биелла оставил свою вотчину, отправившись в Крестовый поход, лангобарды захватили его почти без сопротивления. В разграбленной церкви они нашли нейрокорректор, использовавшийся Святым Престолом для наложения Печати Покаяния на приговоренных преступников. И пропустили через него все население города, наложив Печать Покаяния седьмого уровня.

Под сводами шатра разнесся недоуменный гул – кажется, не все собравшиеся рыцари владели церковной терминологией.

– Седьмой уровень – это полное разрушение основных нейронных связей в мозгу. С исчезновением всех условных рефлексов, памяти, чувств, мыслей. Две тысячи человек – столько жило в Андорно-Микке до того, как туда пришли лангобарды. Две тысячи сомнамбул – вот что мы обнаружили, когда отбили город. Живые тела, в которых осталось меньше разума, чем у цыпленка. Из таких не получилось бы даже сервусов. Пришлось отправить всех до единого на сангвинарную фабрику – и даже там они молчали, когда их разделывали на куски!

– Невероятно, – произнес вдруг Леодегарий негромко, словно очнувшись от долгого сна. – Очень необычная формулировка. А запах…

Гримберт не хотел знать, что граф Вьенн имеет в виду. Как не хотел знать и того, что сейчас видят его затуманенные полуприкрытые глаза. Его и без того мутило.

– Пришло время лангобардам заплатить за все преступления против короны и веры. – Глаза Алафрида опасно сверкнули, точно инфракрасные прожектора. – О первом позаботимся мы, рыцари-франки. Вопросами веры позже займется епископ из епархии Кунео, наша же задача – расчистить ему путь, чтоб он смог заняться врачеванием душ. Тем не менее по воле Святого Престола к нашему походу присоединилась дружина рыцарей Ордена святого Лазаря под духовным управлением приора Герарда.

Приор Герард встал со своего места и поклонился. Губы его опасно раскачивались, а зубы под ними, как с отвращением заметил Гримберт, полопались и вросли в плоть. «Не иначе, – подумалось ему, – сподвижнику епископа приходится питаться через медицинский катетер».

– Впервые за двадцать лет империя собрала достаточно сил, чтоб отомстить лангобардам за их коварство и вероломность. – Алафрид соединил руки за спиной, сделавшись похожим на гранитное изваяние рыцаря, которое Гримберт когда-то видел в аахенском дворце. – И нет, мы не удовлетворимся одним ударом. Души погибших вопиют, взывая к отмщению! Огненным мечом мы пройдем сквозь гнилые потроха Лангобардии, разрубая ее на части. Мы не будем довольствоваться одной только Арборией! Новаро и Мортара, Маджента и Черано, Ассаго и Раццано – все они падут, подобно спелым колосьям, полным золотого зерна! А если нам улыбнется удача и Господь распрострет над нами свою длань, в скором времени мы увидим на горизонте черные стены самой Павии, этого еретического гнезда, которое давно надо было выжечь каленым железом!

Алафрид умел разжигать воображение. Рыцари заворчали, точно голодные псы. Да, они уже видели стены Павии, как видели и многое другое. Вспышки рыцарских орудий, гул брони, скрежет вминаемых в обожженную землю костей…

Сенешаль остановился в центре возвышения и засунул руки за богато украшенный рыцарский пояс со стальными бляхами. На его бархатном камзоле не было герба герцога Гиенньского, но он и не был нужен. Сейчас он сам выглядел львом, воплощением животной ярости и, в то же время, королевской силы. По сравнению с ним рыцари в их пестрых одеждах, собравшиеся внизу, действительно походили на скрежещущих зубами псов.

– Но первой будет Арбория. Она станет символом нашей грядущей победы, смертельным ударом, с которого начнется гибель Лангобардии. Арбория падет быстро, и копоть ее горящих руин долетит до самой Павии, возвещая наш ход. Для тех из вас, кто не ознакомлен с картой или не знает грамоты, сообщаю то, что вам по-настоящему необходимо знать. Арбория – небольшой пограничный город на берегу Сезии, западный замóк Лангобардского королевства. Отрезанный от прочих земель рекой, он находится в весьма уязвимом положении, поскольку наш противник не сможет быстро перекинуть туда подкрепления. Кроме того… – Алафрид сделал выразительную паузу. – Кроме того, Арбория не имеет сильной фортификации, что тоже играет нам на руку. Она, конечно, окружена крепостными стенами, орудийными капонирами и валами, но слаженный удар рыцарей опрокинет оборону с первого же удара.

«Иронично, – подумал Гримберт. – Лангобарды всегда считали основой своей защиты нападение. Им не нужны были мощные стены и сложная оборонительная система из многих эшелонов, Арбории не требовались эскарпы и рвы, в которых рыцари могут переломать ноги, все эти барбеканы, шапели и гидравлические подъемные мосты. Они так привыкли нападать, терзая слабую плоть империи в уязвимых местах, что даже не помышляли о том, что когда-то им самим придется обороняться».

– План штурма уже утвержден мной. – Алафрид не собирался давать своим слушателям долгую передышку. То ли для того, чтоб на корню пресечь обычные в таком деле споры, то ли просто не собирался тратить время. – Мы пойдем на штурм этой же ночью. Преподнести ублюдкам сюрприз не получится, у лангобардов есть разведка, а здесь у нас три сотни рыцарей и без малого десять тысяч пехоты. Без сомнения, они давно разглядели пыль от наших сапог на горизонте, только Арборию это не спасет.

* * *

– Сколько там этих выродков? – выкрикнул кто-то из толпы. Рыцари одобрительно загудели.

– По нашим подсчетам, гарнизон Арбории составляет от пяти до семи тысяч пехотинцев, включая дюжину или две рыцарей. Как правило, это устаревшие венецианские доспехи, обладающие неплохой защитой, но весьма посредственными орудиями без бронебойных снарядов. Может, еще какая-нибудь мавританская рухлядь из-за моря… Я не думаю, что они доставят вам серьезные хлопоты. Рыцари-франки сомнут любое сопротивление на своем пути, оставив лишь выжженную землю. Чтобы вы в этом не сомневались, напомню, что во главе штурмовых порядков пойдут такие легендарные машины, как «Золотой Тур» графа Туринского и «Урановый Феникс» графа Женевского.

– Пойдут-то, конечно, – насмешливо бросил кто-то из раубриттерской толпы. – Если только не вцепятся в глотки друг другу прямо перед строем!

Раубриттеры разразились дребезжащим смехом, похожим на скрежет притирающихся друг к другу броневых пластин. Гримберт скосил взгляд в сторону толпы, чтобы запомнить этого весельчака, но толком ничего разглядеть не успел, лишь чье-то одноглазое лицо, усеянное шрамами столь густо, что походило на заготовку из сыромятной кожи, которой много раз небрежно касался нож скорняка. Среди прочих раубриттеров, многие из которых носили и более жуткие увечья, это не могло считаться по-настоящему выделяющейся приметой.

Гримберт мысленно улыбнулся. Он вспомнит про этого шутника после того, как более важные дела будут закончены. Быть может, даже придумает подходящее ему наказание – достаточно изобретательное, чтобы момент расставания с бренной жизнью показался ему сладостным и желанным.

Алафрид взглянул на толпу так, что смех пресекся сам собой, сухо треснув, как раздавленная кость под многотонной рыцарской ногой.

– «Золотой Тур», «Урановый Феникс» и «Вопящий Ангел» приора Герарда будут нашими флагманами, которые сомнут первые эшелоны обороны, обеспечив прорыв. Кроме того, с тыла их будет поддерживать мой «Великий Горгон». Он, может, старик, но его пушки еще на что-то годны.

По толпе прошел смешок, уже не издевательский, но уважительный. «Великий Горгон» в самом деле отличался почтенным возрастом и вот уже на протяжении пятидесяти лет не участвовал ни в военных кампаниях, ни в турнирах, однако даже последний пьяный раубриттер в этом шатре остерегся бы вызвать его на бой. Может, его страшные орудия и были лишены современных систем управления, но многие еще помнили рассказы о тех временах, когда эти орудия стирали в пыль целые города.

Единственным, кто не выглядел удовлетворенным, был Герард.

– Обязательно ли действовать в спешке, господин сенешаль? – прогудел он, стерев ладонью белесую слизь с губы. – У нас есть осадная артиллерия. Мы можем подвести к стенам сапы, подготовить таран… Да, это займет несколько дней, но позволит снизить неизбежные при штурме потери.

«Это похоже на лазарита, – подумал Гримберт. – Среди монашествующих Орденов никогда не было единой тактики, как и взглядов на построение боя. Кармелиты полагались на стремительную атаку, не считаясь с потерями. Гаудениты предпочитали терзать врага многочисленными ложными ударами, фальшивыми отступлениями и прочими трюками, часто вызывавшими у обычных рыцарей негодование. Что до Ордена Святого Лазаря, его члены полагались на методичный упорный штурм, такой же неспешный, как и болезнь, пожирающая мясо на их костях».

– Боюсь, что обязательно, господин приор.

Граф Лаубер Женевский спокойно встретил взгляд Герарда. За столом он сидел почти неподвижно, даже не глядя на говоривших, но сейчас выпрямился в кресле. Если Алафрид в минуты напряжения казался статуей из серого гранита, Лаубер был мраморным изваянием, холодным, как лед. Гримберт представил, как тело Лаубера раздирают раскаленными крючьями, это помогло ему сохранить самообладание, не бросив какую-нибудь резкость.

– Почему же это? – с беспокойством спросил кто-то из баронов, поддержанный нестройным рыцарским хором.

– Именно по той причине, что мы хотим избежать лишних потерь.

– Поясните, ваше сиятельство.

Лаубер простер руку над столом. И хоть она была пуста, всем показалось, будто его пальцы сжимают что-то невидимое, округлое.

– Сейчас Арбория подобна каленому ореху. Достаточно приложить незначительную силу – и он легко расколется в наших руках, обнажая сердцевину. Но еще через два дня этот орех превратится в камень, если Клеф нас опередит.

– Кто такой Клеф? – рыкнул кто-то из толпы. Кажется, это был Магнебод.

– Один из правителей дикарей-лангобардов, – ответил сенешаль вместо графа Женевского, – самозваный герцог Вероны. В данный момент, как показывают донесения наших шпионов, его транспорты на всех парах движутся на помощь Арбории. Под его знаменем, самое малое, две сотни рыцарей, среди которых есть опасные артиллерийские машины, способные причинить серьезный ущерб нашим порядкам. Не считая обычной пехоты и орудий. Если это еретическое воинство успеет к Арбории раньше нас, то укрепит ее гарнизон в достаточной мере, чтоб штурм превратился если и не в самоубийство, то в сущий капкан. Нам придется возводить осадный лагерь и приступать к делу основательно и надолго. Вы понимаете, что это значит?

Герард кивнул – он понимал. Судя по всему, понимали и многие другие в шатре.

– Понимаю, ваша светлость. Мы потеряем преимущество внезапности.

– Мы потеряем все, приор, – четко и раздельно произнес сенешаль. – Получив время на передышку, лангобарды усилят оборону своего варварского королевства до такой степени, что взломать ее нашими силами уже не получится. Они превратят каждый город в крепость с запасами еды и энергии, мобилизуют дополнительные силы, призовут к бою всех своих баронов и вассалов. Удар нашего меча завязнет в их кишках, не дойдя до сердца.

«Все верно, – мысленно согласился Гримберт. – Сенешаль смог стянуть под Арборию приличное войско, однако содержание его в боевой готовности обходится императорской казне в такую сумму золотом, что ни о какой продолжительной кампании не приходится и мечтать. Самое большее – два-три месяца. После того как поток ливров франкской чеканки иссякнет, воинство Алафрида в считаные недели превратится в озверевшую и с трудом управляемую орду, разоряющую окрестности с такой кровожадностью, которая и не снилась еретикам-лангобардам».

– Арбория – замóк запада! – провозгласил Алафрид с мрачным торжеством. – Если мы снесем его одним ударом, вся Лангобардия падет к нашим ногам, как сочный плод. Если завязнем – весь поход станет нашей неудачей. Возможно, самой большой неудачей империи за последние двадцать лет.

В шатре установилось молчание – псы осмысливали сказанное. Но Гримберт знал, что скоро опять услышит их хриплый рык. Некоторых привели сюда рыцарские обеты или наложенные на них Святым Престолом епитимьи, некоторых – честолюбие или алчность, но большая часть рвалась в драку. Все, что не было с ней связано, не вызывало у них интереса.

Алафрид верно понял общее настроение. Лев среди собак, он недрогнувшей рукой нажал на кнопку в подлокотнике своего кресла.

– А теперь, господа рыцари, если не возражаете, я ознакомлю вас с детальным планом штурма.

В воздухе посреди шатра вспыхнул синеватый свет, и, прежде чем кто-то успел хотя бы вздрогнуть, этот свет развернулся, растянулся, переплелся, отбросил в разные стороны множество лучей и обернулся сложным трехмерным изображением, в котором хорошо угадывался шестигранный контур крепостных стен.

Гримберт скривился. Технология трехмерной проекции, которую использовал сенешаль, относилась к категории столь охраняемых Святым Престолом, что наложить на нее руку до сих пор не представлялось возможным. Проклятые святоши хорошо умели хранить свои сокровища. Конечно, мощный визор «Тура» позволял строить сложные изображения на тактической карте, но это было лишь жалким подобием того, что он сейчас видел.

Арбория уже лежала перед ним, выписанная пульсирующим синим светом. Гримберт мгновенно узнал контуры крепостных укреплений и стен, которые прежде видел лишь на бумаге.

– Мы начнем штурм без артиллерийской подготовки, пристрелки и оборудования позиций, с ходу. – Покорная движению пальцев Алафрида, карта повернулась так, чтоб обеспечить собравшимся наилучший обзор. – Нашей силой станут рыцарские клинья, ударившие прямиком в ворота. И это будет, надо полагать, самой тяжелой частью. Несмотря на то что лангобарды не имели времени подготовить серьезную оборону, окрестности Арбории негостеприимны и опасны. Минные поля, эскарпы, ров, крепостные батареи, наконец… Нанеся стремительный удар без промедления, мы минуем этот опасный участок, понеся приемлемый для наших сил ущерб.

Теодорик поморщился – словно уже высчитал этот ущерб в полновесных имперских флоринах или венецианских цехинах.

– Может, приор Герард и его Орден Святого Лазаря возглавят удар? – спросил он громко, косясь на сидящего рядом священника. – Уж кому, как не славному воинству Христову, вести нас на штурм этой цитадели пороков? А еще лучше, пусть обрушат на головы еретиков Небесный Огонь! Это ведь в ваших силах, приор? Говорят, Небесный Огонь может расплавить крепостную стену до основания, а от людей оставляет лишь золу!

При упоминании Небесного Огня Гримберт едва удержался от смешка, но приор Герард нахмурился, насколько это позволяли ему уцелевшие мышцы. Без сомнения, он готовил достойную отповедь графу, но Алафрид не дал ей вырваться наружу.

– План штурма уже составлен, – решительно произнес он. – Основной удар будет нанесен со стороны юго-восточных ворот. В состав разящего наконечника нашего копья войдут рыцарские дружины графа Вьенна, графа Даммартена и графа Женевы. В их рыцарских дружинах почти полторы сотни рыцарей, этого хватит, чтоб сломить сопротивление. Кроме того, в этом же направлении будут действовать четыре тысячи легкой и тяжелой пехоты под прикрытием аркебузиров и легкой полевой артиллерии.

Слова сенешаля были встречены по-разному. Лаубер спокойно кивнул, словно речь шла о чем-то совершенно незначительном и не стоящем внимания. Леодегарий осклабился, отчего его пустые глаза на миг приобрели осмысленное выражение. Теодорик выругался на скверной ломаной латыни.

– Чтобы сокрыть основное направление удара, мы совершим несколько отвлекающих, вспомогательных. Орден Святого Лазаря с благословения Господня будет штурмовать северные ворота.

Кажется, для приора Герарда это не было неожиданностью.

– Что ж, вверим свои души Господу и судьбе. – Он вздернул голову, так что колыхнулись складки разбухшей кожи на подбородке. – И покажем, чего стоит в бою рыцарство франков!

Глядя на этого раздувшегося святошу, переполненного газами от разлагающейся плоти и гордыней, Гримберт не удержался от смешка.

– Не совершите ошибку, которую часто совершают неопытные шулера, господин прелат. Не садитесь играть в карты с судьбой. Судьба всегда играет как старая сука – вечно забывает карты в рукаве…

Кажется, приор Герард не расслышал его, зато по задним рядам прошел смех, колючий, как шипы моргенштерна, – господа раубриттеры оценили чувство юмора маркграфа Туринского.

А вот Алафрид, кажется, отличался куда более тонким слухом. По крайней мере, его взгляд, спокойный и сосредоточенный, остановился на Гримберте, мгновенно пригвоздив его к креслу и заставив растаять пляшущие на языке остроты.

– Маркграф Туринский со своим знаменем, усиленным двумя полками квадских наемников, выполнит аналогичный удар, направленный на юго-западные ворота. Я сам на «Великом Горгоне» возглавлю резерв, чтобы иметь возможность оперативно перебросить его в том направлении, где возникнет нужда.

Алафрид принялся объяснять детали, то и дело тыкая пальцем в голограмму, но Гримберт его уже не слушал, погрузившись в собственные мысли.

Значит, юго-восточные ворота? Неплохо, Лаубер, неплохо. Неплохо, хитрый ты сукин сын. Даже про квадов не забыл…

Гримберт, не удержавшись, взглянул на сосредоточенное лицо графа Женевы, внимавшего словам сенешаля. Бесстрастное, бесцветное, оно напоминало холодную безжизненную пустыню, в которой неспособен был укорениться даже самый живучий, переживший Проклятые Чумные Века штамм.

Гримберт надеялся, что хотя бы раз в жизни на этом лице возникнет подобие человеческого чувства. В тот миг, когда оно коснется деревянной колоды и по бледной щеке скользнет узкая тень опускающегося палаческого топора.

Гримберт надеялся, что не пропустит этот момент.

* * *

Когда людская масса потекла прочь из шатра, тяжелая и густая, точно мед из треснувшей бочки, Гримберт был единственным, кто остался на своем месте.

Кажется, сенешаль этого не заметил. Закончив речь, он отвернулся от пустых кресел, враз потеряв добрых пару дюймов роста. Эта перемена не укрылась от внимательного взгляда Гримберта. Держа речь перед рыцарями, императорский сенешаль казался крепким и статным, точно колонна, выдерживающая на себе исполинский вес камня, но это сходство едва ли не мгновенно пропало, стоило военному совету подойти к концу.

Гримберт осторожно кашлянул.

– Кто здесь? – Алафрид резко повернулся, щурясь, чтоб разобрать лицо Гримберта в неверном свете масляных ламп. – Что вам угодно, сир?

– Ego gratam agros Taurinensis, dominus Senescallus honesta, – звучно произнес Гримберт, надеясь, что сухость в горле не нарушит музыкального звучания латыни, – credo me servum tuum in justitia, et possessio consecrata ad arbitrium manet[34].

– Etiam si Latine loqui incipit canem necesse est aliquid ex te[35], – бросил в ответ сенешаль, нахмурившись, и сделалось видно, что брови его посерели, сделавшись похожими на изъеденные морской солью гранитные утесы. – Твоя латынь так же паршива, как и десять лет назад, ты сделал по меньшей мере три ошибки в одной только фразе. Но едва ли ты тут для того, чтобы взять урок, ведь так?

– Нет, господин сенешаль, только лишь для того, чтобы сделать небольшое уточнение. – Гримберт учтиво поклонился. – По поводу Бароло. Без сомнения, лангобарды большие мерзавцы, но к нападению на Бароло они непричастны. Насколько мне известно, резню среди местных жителей учинил сам граф Асти, впав в неконтролируемую ярость после инъекции левамфетамина[36]. Кажется, он принял своих собственных людей за адское воинство, явившееся по его душу, и успел опустошить боекомплект, прежде чем осознал ошибку. Мне поведал об этом его бывший оруженосец.

Алафрид неспешно кивнул.

– Мне ли не знать. Я потратил пять сотен флоринов из своего кармана, лишь бы замять это дело. По счастью, граф Асти скончался еще до того, как имперские дознаватели принялись за работу, вырвав из его потрохов подробности. Задохнулся прямо внутри своего доспеха. Возгорание внутренней проводки, я слышал.

– Весьма благоразумно с его стороны.

Алафрид усмехнулся.

– А теперь хватит валять дурака и иди сюда, лукавый мальчишка. Обними своего дядюшку, пока у него в теле остались целые кости!

Они обнялись – с осторожной почтительностью людей, не желающих причинить друг другу боль. По поводу своих костей императорский сенешаль, безусловно, преувеличивал, силы в его руках еще хватало. Но сила эта не была похожа на ту силу, что помнил Гримберт, хлещущую, словно родник из скалы. Теперь она казалась более мягкой, осторожной, уклончивой.

– Ты всегда был мастером задавать неудобные вопросы, – усмехнулся Алафрид, похлопывая его по спине.

– А ты – мастером уклоняться от них, – в тон ему ответил Гримберт. – Уверен, у тебя еще достаточно твердая рука, чтоб всыпать мне полновесных розог, как в детстве.

– Розог? Гримберт, ты шутишь, мой мальчик? – Алафрид негромко рассмеялся. – Я счастлив в те минуты, когда могу донести без посторонней помощи ложку до рта. Оставьте нас, все.

Телохранителям сенешаля не требовалось повторять дважды. Это были молчаливые мрачные фракийцы огромного роста, но даже тяжелые отполированные кирасы с гербом герцогства Гиеннь не могли скрыть их видоизмененные тела, разбухшие от распиравшей их мышечной ткани, равно как и деформированные, причудливых черт лица, носящие явные признаки гидроцефалии.

Гримберт поморщился. Это были не люди – жалкие биологические гомункулы, которых еще в утробе матери пичкали нечеловеческими дозами гормонов, превращая в смертоносные машины. В своем дворце он не потерпел бы подобных созданий, но здесь была территория сенешаля, и с этим приходилось смириться. Когда ты являешься воплощением как милости императора, так и его гнева, это накладывает на привычки и образ жизни множество ограничений.

– Мне и в самом деле пора беспокоиться о твоем здоровье, дядюшка? – спросил Гримберт, постаравшись вложить в интонацию искреннюю заботу.

Удалось это или нет, но сенешаль кивнул:

– Только хворый знает цену здравия, как говорил преподобный авва Исаия. Старый мерзавец был, несомненно, прав. Мои лекари говорят, я проживу еще две сотни лет, но иногда мне бывает тяжело дотянуть даже до заката. Метаболизм ни к черту, вновь надо менять почки, отказывают старые имплантаты, о которых я даже не помню…

– Надеюсь, здешний воздух пойдет тебе на пользу. Не все же вдыхать ядовитый смог Аахена!

Алафрид устало вздохнул, и в этом вздохе тоже на миг проявился его истинный возраст – возраст старого имперского реликта.

– Лицемерие и подлость везде пахнут одинаково, мой мальчик. Но ты прав, чем ближе к столице, тем сильнее делается их концентрация. Знаешь, иногда мне кажется, что дух старой империи сохранился лишь здесь, в приграничных марках. Здесь пахнет пылью и порохом, как во времена моей юности. А в Аахене… Императорский двор столь сильно погряз в роскоши и всякого рода ритуалах, что скоро рубить головы придется уже не палачу, а придворному церемониймейстеру.

– Вот почему я стараюсь не показываться при дворе чаще, чем того требуют приличия, – улыбнулся Гримберт. – Только едва ли это положительно сказывается на моей репутации. Наверняка при дворе уверены, что я денно и нощно рыщу по выжженной равнине в своем доспехе, делая перерыв только для того, чтоб повыть на луну да наскоро закусить печенью поверженного врага. Так ведь?

Алафрид рассмеялся, негромко, положив ладонь на грудь, точно его старые ребра могли треснуть от этого смеха.

– Ох, прекрати, пожалуйста! В моем возрасте смех уже не обладает такими целебными свойствами, как в юности!

– Уверен, Папа Римский до сих пор жалеет, что облагодетельствовал нас семенами христианства, которым никогда не дать пристойного урожая на нашей выжженной почве. Для Аахена мы всегда останемся дикарями. «Вильдграфами», рыцарями-варварами, вкусившими плоды христианства, но обреченными до конца дней оставаться в душе дикими язычниками.

Господин императорский сенешаль скривился. А может, это лишь был непроизвольный нервный спазм, прошедший по его мимическим мышцам, внутри которых медленно протекало сдерживаемое сложными препаратами разложение.

– Не говори ерунды, мой мальчик, – мягко возразил он. – Император ценит всех своих слуг, тем паче тех, которые платят кровью за сохранность наших границ. Видит Господь, маркграфы Туринские заплатили империи куда больше многих тех сановных паразитов, что осаждают императора в Аахене.

– Но все же недостаточно, чтоб считать себя равными им. Как-то раз отец сказал мне, что всякий раз, когда он оказывается в Аахене, на него смотрят так, будто на его гамбезоне кишат блохи. А на голове у него не маркграфская корона, а чей-то пустой череп.

В этот раз Алафрид улыбнулся, и Гримберт отчетливо видел это.

– Твой отец был мужественным человеком, – негромко произнес он. – И, к сожалению, одним из самых закоренелых «вильдграфов», которых мне только доводилось знать. До конца жизни так и не выучился грамоте, все болезни лечил лошадиными дозами венецианского омнопона[37] и был уверен, что заспиртованный надпочечник святого Роха[38], что он держал у себя на шее, лучший оберег от чумы. Каждый раз, когда мы с ним заходили в императорскую залу, дожидаясь высочайшей аудиенции, я краснел от смущения, чувствуя себя так, будто в гульфике у меня груда жареных каштанов. А уж когда он однажды на балу завел во весь голос «Прелестниц из Вероны», я охотно провалился бы под пол, даже если бы там меня ждала Геенна Огненная… А еще в одном только кончике его ногтя было больше рыцарской чести, чем у всех приживальщиков его величества, включая меня самого.

Гримберт, уже открывший было рот, чтоб отпустить едкое замечание, едва не прикусил язык.

– Но…

– Я видел, как он разнес бронекапсулу фламандского рыцаря с пятидесяти метров, подпустив его вплотную и не обращая внимания на каскады огня и стали, хлещущие по нему в упор. Я видел, как он в одиночку преследовал четырех фригийцев, каждый из которых был равен ему по боевой массе, так легко, будто охотился на зайцев, и при этом еще вопил как оглашенный. Как он раздавил всмятку лангобарда, готового подорвать себя вместе с зарядом пороха. Как с парой оруженосцев разнес батарею крупнокалиберных серпантин, гвоздящих по ним прямой наводкой, при этом израсходовав подчистую боезапас. Да, твой отец был воплощенным «вильдграфом», но тебе он такой судьбы не хотел. Поэтому дал образование и воспитал так, как это пристало не варвару из восточных провинций, но молодому аристократу, способному, без ложной скромности, занять любую должность при дворе.

«Отповедь хороша, – мысленно оценил Гримберт. – Старик, как и прежде, не лезет за словом в карман, мало того, умеет проникать взглядом сквозь многие пласты брони. Может, рассудок у него уже не тот, что прежде, но и в старческий маразм он впадет нескоро. И это значит, что надо держаться настороже».

– Как обстоят дела в империи? – небрежно спросил он, надеясь, что тон его голоса не выдаст напряжения. – Все так уж плохо?

Алафрид усмехнулся.

– А когда в ней было хорошо? В империи много проблем, она вечно агонизирует, истекает кровью и скулит, как шлюха, которую пырнули ножом в подворотне. Последний крестовый поход обернулся кровавым фарсом, и скоро уже невозможно будет делать вид, будто мы этого не замечаем. Две сотни лучших рыцарей герцога Саксонского полегли под Иерусалимом, а те, что остались, скоро станут кормом для сарацинской орды. В Византии уже знают об этом и, без сомнения, затевают очередную интригу, чтобы прибрать к рукам наши южные колонии. Уверен, через несколько месяцев полыхнет и в Бретони, тамошние князьки только и ждут возможности всадить нам вилы в спину.

– Грустно слышать, дядюшка.

Алафрид тяжело повел плечами. Движение получилось медлительным, старческим, отозвалось треском суставов.

– И это все, не считая чертовых еретиков, которые портят нам кровь, отравляя ее дьявольским ядом, всех этих альбигойцев, катаров, трисцилидов, селевкиан, аскитов… Святой Престол сбивается с ног, пытаясь отыскать все источники скверны, но куда там! Некоторые нарывы удается вскрыть ланцетом, выпустив ядовитый гной, но многие язвы сокрыты внутри тела и, увы, зачастую незаметны до того момента, пока не станет поздно.

А заканчивается все обыкновенно гангреной.

– Я надеялся, по крайней мере, Инквизиция еще справляется со своей работой.

Алафрид вздохнул. Это был тяжелый и скорбный вздох, вздох усталости, от которой не помогут ни лучшие зелья императорских эскулапов, ни сон на самых мягких перинах.

– Инквизиция сама давно погрязла в придворных интригах. Иногда мне кажется, что господа в красных сутанах, ведущие свою бесконечную «рачью войну», не уделяют врагам веры и сотой доли тех сил, которые они обрушивают друг на друга. А ересь между тем не дремлет. Сила ереси не в том, что она обещает своим адептам вечную жизнь или способность превращать свинец в благородное золото. Дьявол давно не ловит души на самую простую наживку. Ересь обещает знания. Доступ к технологиям, которые Святой Престол вынужден оградить от общего использования для блага всех христиан, знаниям старых эпох, древним научным трудам, которые ныне прокляты и забыты…

– Чернь всегда будет такой, – не удержавшись, перебил его Гримберт. – В ее природе рваться к знаниям, не разбирая, для чего они служат и кому предназначены, как в природе голодной свиньи рваться к помоям. Не удивлюсь, если лет через пять какой-нибудь вчерашний крестьянин, привыкший охотиться не с аркебузой на фазана, а с лучиной на блоху, обзаведется пулеметом!

Алафрид кисло улыбнулся.

– Если бы только чернь, дорогой мой… Если бы только чернь! Я стараюсь не совать носа в дела церковные, но иногда папский камерарий[39] рассказывает мне особо интересные случаи, о которых доносят ему кардиналы. Вообрази, пожалуйста, в прошлом месяце Инквизиция едва не отправила под церковный суд юного выскочку, штудировавшего запретные труды по генетике. И кем, как ты думаешь, он оказался? Младшим отпрыском графа Бонуа, императорского егермейстера![40] Вообрази себе, в какой сложной ситуации оказался его величество. Отпрыск императорского сановника – и вдруг еретик, изучающий запретные труды! Шумихи было бы… – Императорский сенешаль на миг прикрыл глаза. – Сущая чертовщина.

Гримберт пожал плечами.

– Ты хочешь сказать, что и наемные убийцы в Аахене обленились?

– Что? Черт, нет. Но и они не годились для этого дела, слишком… тонкие обстоятельства. Впрочем, в итоге дело разрешилось вполне удачно. Его величество отправил наглеца в крестовый поход, чтобы очистить душу от скверны ереси, и там он умер где-то под Дамиеттой от дизентерии.

– Смерть с чистой душой и с грязными портками. – Гримберт сдержанно кивнул. – Не самый плохой финал, надо думать.

Алафрид провел пальцами по дряблым векам, массируя глазные яблоки. Словно пытался стереть все то, что им пришлось видеть за многие десятки лет службы империи.

– Если бы все истории кончались так же хорошо, я бы имел на дюжину сердечных рубцов меньше, чем сейчас, – пожаловался он. – Может, из Турина императорский двор и видится средоточием небожителей, покровителей искусств, негоциантов, благородных сановников и вельмож, но вблизи… Вблизи он больше похож на смесь борделя, лепрозория и змеиной ямы.

– Вот как?

– Представь себе. Господин придворный камердинер, чья епархия заканчивается на гардеробе императора, пользуясь своим личным влиянием на него, все шире расправляет лапы, забираясь в дела ведомств, которые не имеют к нему никакого отношения. Он уже подмял под себя многие сборы и пошлины, если его не отдернуть, он, пожалуй, вообразит себя по меньшей мере коннетаблем и отправится покорять Византию. Надеюсь, из его лощеной шкуры выйдет хороший камзол… Или господин де Варе, третий помощник казначея. Его развратность такова, что далеко выходит не только за пределы христианских принципов, но и здравого смысла. Из одних только развращенных им за последний год пажей можно было бы сколотить полнокровный полк легкой пехоты! С другой стороны… Черт возьми, иной раз проще терпеть при дворе развратника, чем проходимца. Граф Коллальто, занимающий какую-то никчемную должность при секретариате канцлера, повадился запускать руки в императорскую казну, да с таким аппетитом, что последняя ревизия обнаружила убытки по меньшей мере в двадцать тысяч флоринов. И сделать с ним ничего нельзя – дочка его кузины состоит одной из императорских фавориток!

– Вот, значит, какими делами тебе приходится заниматься, – пробормотал Гримберт. – Сочувствую тебе, дядюшка.

Алафрид усмехнулся и вдруг подмигнул ему, демонстрируя, что императорский сенешаль не нуждается в чужой жалости.

– Когда-то мир сотрясался от шага наших рыцарей. Сейчас… Сейчас он сотрясается от смеха, наблюдая за тем, как мы ворочаемся, подобно Лаокоону, одолеваемые собственной гордыней, спесью и жадностью. Черт побери, если до меня в конце концов не дотянутся кинжалы наемных убийц, я сам приму яд, чтобы не видеть, как низко пала империя франков, которой мы служили. Ладно, довольно. Давай поговорим о чем-нибудь другом, чтоб я не решил, будто тебя действительно интересует мое здоровье и ты явился сюда для того, чтоб его обсудить.

* * *

«Он сдал, – подумал Гримберт, вежливо внимая словам императорского сенешаля. – Пока это едва заметно, но следы, без сомнения, уже видны. Он похож на начищенный рыцарский доспех, внутренние узлы которого покрыты ржавчиной. Но это не значит, что надо списывать его со счетов, совсем напротив, надо держаться с ним настолько осторожно, насколько это возможно. Быть может, плоть его слаба, но свое главное оружие господин императорский сенешаль содержит таким же, как и в прежние времена. Его ум, острый, как сарацинский меч. Сколько тщеславных герцогов, коварных заговорщиков, ловких недругов и никчемных союзников он уничтожил! Скольких самоуверенных наглецов отправил на плаху! Должно быть, он погубил больше народу, чем «Великий Горгон»…»

– Ты прав, дядюшка, – осторожно произнес он. – Я пришел, чтобы поговорить не о столичных новостях и не о здоровье.

– Вот как? – Алафрид приподнял брови в наигранном удивлении. – О чем же тогда? О ценах на пшеницу? О пошлинах? Об императорских векселях?

– О плане штурма Арбории, который ты сообщил нам на военном совете.

– Вот как… Какие-то детали ускользнули от тебя? Странно, я всегда считал, что ты внимательный мальчик и сносно разбираешься в тактике.

– Это не твой план. Это план Лаубера.

Алафрид отступил на шаг от Гримберта и с интересом взглянул ему в лицо.

– Почему ты так считаешь?

Гримберт втянул воздух через зубы. Точно те были фильтром, способным очистить застоявшийся воздух внутри шатра от вони собравшегося здесь недавно сброда.

– Он… он пахнет Лаубером. От него прямо-таки разит графом Женевским. Эти вспомогательные удары, эти фланговые выпады, эти бесчисленные перестановки и переформирования… У каждого живописца есть свой узнаваемый почерк. То же самое касается и военачальников. Я узнаю руку Лаубера за каждым штрихом.

Алафрид устало покачал головой.

– Вы как проклятые коты, норовящие вцепиться друг другу в глотку, – проворчал он. – Иногда мне кажется, если Лаубер помочится на дерево, ты безошибочно узнаешь его среди прочих – по ненавистному тебе запаху.

– План разрабатывал он? – прямо спросил Гримберт.

Алафрид долго молчал, нарочно испытывая его терпение.

– Да. Он. Но я нарочно приписал авторство себе, зная, как ты к этому отнесешься. Это толковый план. Серьезно, я бы не придумал лучше. Все учтено даже в мелочах, все лаконично и красиво. Только красоту эту может увидеть тот, кто любуется тактическими схемами, а не картинами в раззолоченных рамах…

– Почему мое знамя штурмует юго-западные ворота, в то время как Лаубер с основными силами берет юго-восточные?

– Гримберт…

– Лаубер ничего не делает просто так! – Гримберт повысил голос. Немыслимое святотатство, учитывая разницу в их положении. – Но кое-чего я понять не могу. Лаубер не хуже меня знает классические стратагемы, ведь он изучал те же труды по тактике, что и я. Оборону, подобную арборийской, проще всего уничтожить несколькими разнонаправленными концентрическими ударами, не вводя в бой основные силы до тех пор, пока обстановка не покажет, на каком участке оборона слабее всего. Однако Лаубер сосредоточил в своих руках основные силы, отведя для удара юго-восточные ворота и отправив меня на вспомогательное направление, на юго-запад. Будто бы точно знает, что Арбория поддастся ему, стоит лишь нажать с юго-востока. Вот я и размышляю все это время – откуда бы у него взяться такой уверенности, а, дядюшка?

Алафрид некоторое время молча разглядывал герцогский герб на спинке собственного стула, которым так и не воспользовался.

– Возможно, у него есть на то основания.

– Он знает что-то, чего не знают прочие?

– Я скажу тебе. Не из тактической необходимости, а из любви к тебе и уважения к твоему покойному отцу. Но тебе придется дать слово чести никому об этом не рассказывать до того, как над Арборией взовьются франкские флаги.

– Клянусь! – нетерпеливо бросил Гримберт. – Ну же!

Алафрид не сразу заговорил. Достав из рукава небольшой изящный инъектор, ампула которого была наполнена прозрачной маслянистой жидкостью, он со вздохом оттянул дряблую кожу на сгибе локтя и, повозившись, впрыснул содержимое себе в вены. Возможно, это была какая-то разновидность привычного Гримберту византийского опиума, а может, какая-то сложная смесь алкалоидов, рассчитанных именно для его организма. Как бы то ни было, спустя несколько секунд взгляд его сделался яснее, а движения – быстрее и резче. Чем бы ни было это зелье, придворные лекари, судя по всему, не напрасно получали свою плату.

– Лаубер не случайно расположил силы таким образом, тут ты прав. – Господин императорский сенешаль пристально изучил пустую капсулу, будто силясь найти в ней какой-то осадок. – Ты всегда был дьявольски прозорлив, неудивительно, что в здешних краях тебя кличут Па…

– Что такого особенного в юго-восточных воротах?

– Это брешь, Гримберт. Брешь в лангобардской броне вроде ослабленного звена в кольчуге. И в эту брешь мы всадим свое копье.

– На схеме они не выглядели ослабленными.

– У Лаубера есть кое-что помимо схем. – Алафрид спрятал инъектор и наконец вновь взглянул на Гримберта. – У него есть информация, а информация – стократ более сильное оружие, чем двенадцатидюймовки твоего «Тура». Помнишь землетрясение прошлого года?

Гримберт кивнул.

– Конечно. Благодарение Богу, оно пощадило Турин.

– Но не пощадило Арборию. – Сенешаль улыбнулся. – Должно быть, правду говорят святоши, время от времени Господь Бог все-таки бросает взгляд вниз из своего небесного чертога… Это землетрясение изрядно повредило часть крепостной стены. Но ослепленные ересью горожане, должно быть, были слишком заняты или слишком самоуверены, чтоб заняться ее ремонтом. Юго-восточная стена серьезно ослаблена, стóит нашим рыцарям слаженно ударить по ней, как она превратится в гору щебня.

– Лангобарды не уповают только на камень, – неохотно заметил Гримберт. – Лаубер бы знал это, если бы ему пришлось, подобно мне, годами грызться с ними на границе. У них там до черта пушек и…

Алафрид перебил его, мягко, но властно, не оставив возможности возразить.

– Гарнизон Арбории порядком ослаблен. Крепостные батареи частично были демонтированы из-за повреждения стены, частично вовсе выведены из строя. Даже если чертовы еретики найдут к ним достаточно снарядов, их основные калибры не пристреляны и почти беспомощны. Остаются только серпантины на стенах да пара десятков устаревших фугасных бомбард. Мы пройдем через их огневой заслон, как бронированный боевой трицикл через летний дождь.

– Интересные сведения. – Гримберт рассеянно кивнул. – И это все сообщили Лауберу сами лангобарды? Очень любезно с их стороны, неправда ли?

Алафрид поморщился.

– Перестань паясничать хотя бы сейчас. Думаю, ты догадываешься, откуда у него эти сведения.

– От шпионов, откуда же еще! Так, значит, Лауберу удалось внедрить в Арборию своих лазутчиков?

– Да. Но это не те вещи, о которых принято распространяться на военном совете, как ты понимаешь.

Гримберт не удержался от смешка.

– Ну разумеется! Истинный рыцарь никогда не признает, что залог одержанной победы – не его орудия или блестящий тактический дар, а работа шпионов! Как это знакомо!

Алафрид вздохнул.

– Раньше в тебе было больше почтения к рыцарскому сословию, мой мальчик.

– Раньше я был ребенком. – Гримберт досадливо дернул головой. – Но, рано или поздно, дети вырастают и требуют объяснений. Как я сейчас. Выходит, граф Лаубер поделился с тобой донесениями его шпионов, а ты в благодарность позволил ему разработать план штурма и возглавить основной удар. Великолепно!

– Гримберт, пожалуйста…

Гримберт зло рассмеялся.

– И ты еще жаловался на царящие при дворе нравы? Великолепно! Не успел раздаться первый выстрел, а вы уже сговорились, как шайка тубантских торговцев! Насколько я вижу, сделка верная, каждый получает свое, а? Так, посмотрим… Ты получаешь удачное начало военной кампании. Это позволит тебе упрочить свои позиции при дворе и заткнуть рот недругам. Лаубер получает славу захватчика Арбории, покорителя еретиков и истинного христианского рыцаря. Ну а на мою долю остается роль пушечного мяса, которое отвлечет внимание лангобардов!

Сенешаль положил руку ему на плечо. Рука и в самом деле выглядела слабой, пальцы заметно дрожали, но силы в ней оставалось достаточно, что Гримберт вынужден был замолчать.

– Я терпеть не могу жару, Гримберт, – произнес Алафрид, глядя на него в упор. – Моя дряхлая плоть слабеет, а имплантаты-иммуноподавители норовят выйти из строя. Империя пережила немало паршивых времен, но самые страшные из них еще впереди. Сейчас я должен быть в столице, выполняя ту роль, которая возложена на меня его величеством. Так почему, скажи на милость, я нахожусь в четырех сотнях лиг[41] от Аахена?

– Хочешь вспомнить молодость? – предположил Гримберт с усмешкой. – Надоели вина императорского дворца?

Алафрид неумело погладил его по плечу ломкими старческими пальцами.

– Будь план Лаубера в самом деле так хорош, он бы справился и сам. Однако есть причина, по которой я нахожусь здесь и глотаю чертову радиоактивную пыль. Причина, о которой ты наверняка уже догадался.

– Извини, я…

– Император устал, Гримберт.

* * *

Гримберт нахмурился.

Не так-то просто определить направление ветра, не имея чутких датчиков «Золотого Тура», однако в данном случае он мог бы справиться и без их помощи. Ветер, который был образован морщинистыми губами господина императорского сенешаля, был слишком слаб даже для того, чтоб поколебать походный шатер, но Гримберту невольно захотелось отстраниться. В этом ветре, который он ощутил невесть какими складками души, было что-то тревожное и опасное, точно отзвуки еще не соткавшейся из грозовых облаков бури.

– Мне-то что?

– Император устал, – негромко, но очень весомо повторил Алафрид, заглядывая ему в глаза. – От сифилиса. От пройдох-чиновников. От вечных склок с папскими нунциями и шпионами, от неурожаев, войн, лжепророков, придворных интриганов, которых в Аахене больше, чем ядовитых змей в яме… А еще он устал от вашей грызни с графом Лаубером, которая длится уже двенадцать лет.

– Тринадцать.

– Неважно. Если бы вы были мелкими баронами, ссорящимися из-за спорного виноградника, все было бы куда проще. Я бы приказал разорвать вас обоих на дыбе, выпил бы здешнего вина и отбыл обратно в Аахен трахать императорских гетер и есть свежие персики. Но так уж сложилось, что я вынужден сидеть в этом шатре, наслаждаясь запахом людей, не мывшихся с рождения, но искренне считающих себя рыцарями.

Гримберт прикусил язык. Сенешаль не повысил голоса, не изменился в лице, но за знакомой внешностью дядюшки Алафрида вдруг проглянул другой образ – тяжелый, выплавленный из оружейной стали, образ герцога де Гиеннь. Меча императора.

– Вражда – личное дело каждого. Но ваша вражда уже перешла определенные рамки, за которыми она становится делом не личным, но государственным. Тринадцать лет вы изводите друг друга, точно вздорные соседки. Интриги, саботаж, диверсии, похищения, пытки… Нет такого оружия, которого вы двое не опробовали бы охотно друг на друге. Канцелярия Аахена стонет под непрекращающимся градом ваших кляуз, наветов и взаимных упреков. Лучшие умы его величества вынуждены терять время, разбираясь в ваших хитроумных манипуляциях и заговорах. Но хуже всего…

– Я не….

– Молчи. Докажи, что я не зря считал тебя благоразумным мальчиком, Гримберт. Хуже всего то, что страдает вся Франкская империя. Истощая друг друга, вы истощаете ее силы. Как раз тогда, когда эти силы нужны как никогда. Ваша вражда обходится ей очень дорого. А в последнее время – чрезмерно дорого.

– Если ты хочешь…

Алафрид скрипнул зубами.

– Когда на пороге голодный год, рачительный хозяин урезает траты. И тот скот, который не может принести ни шерсти, ни молока, принесет своему хозяину мясо. Я всегда лучше управлялся с пушками, чем с метафорами, но надеюсь, что ты меня понял. Ради всех нас надеюсь, что понял, мой мальчик.

Гримберт решительно сбросил его руку с плеча, хоть это далось ему не без труда, силы в ней было заключено еще предостаточно.

– Право отмщения на моей стороне, дядюшка Алафрид. Этот человек убил моего отца!

– Мы с твоим отцом были близкими друзьями, Гримберт. Неужели ты думаешь, что я бы смолчал, если бы граф Лаубер имел хоть какое-то отношение к его смерти?

«Да, – захотелось сказать Гримберту. – Смолчал бы. Из-за донорской крови и гормональных коктейлей, которые закачивают в тебя придворные лекари, ты сам не замечаешь, как с годами в тебе остается все меньше Алафрида. И все больше – герцога Гиенньского, императорского сенешаля. Ты так прочно врос в огромный имперский механизм, сросся с его кровеносной и иммунной системами, что уже перестал отделять его от себя. И если бы за спокойствие империи пришлось заплатить смертью моего отца – будь уверен, ты заплатил бы.

Может, и мою голову швырнул бы на весы в качестве довеска, а? Только дело в том, что я умнее своего отца, чтобы позволить использовать себя как разменную монету. В этом ты еще убедишься, дядюшка».

– Тринадцать лет назад кочевники-даны осадили Женеву. Кто пришел на помощь запертому там графу Лауберу?

Алафрид тяжело вздохнул – так, точно слова, которые ему предстояло произнести, весили, самое малое, по квинталу каждое.

– Твой отец. Твой отец пришел ему на помощь.

– У него не было времени собрать большое войско. Дюжина рыцарей маркграфской дружины и несколько сотен наемников-квадов – против двадцати тысяч варваров. Но он двинулся к Женеве, потому что так повелевали его рыцарский долг и союзные обязательства. Он поступил как добрый сосед и христианин.

– Твой отец был храбрейшим человеком, мой мальчик, это признавали даже его враги.

– И что сделал граф Лаубер, вместо того чтоб прийти ему на помощь в этом бою? Он спрятался за крепостными стенами, как слизняк. И наблюдал за тем, как даны берут верх. Как медленно вырезают цвет туринского рыцарства во главе с моим отцом. Возможно, у него еще был шанс отбиться, но его предали наемники-квады. Перешли на сторону данов. И бой превратился в бойню!

Сенешаль качнул головой.

– Ты разбрасываешься обвинениями щедрее, чем снарядами. У графа Лаубера не было достаточно сил, чтобы как-то повлиять на этот бой.

– У него не было достаточно чести! – прорычал Гримберт, с трудом сдерживаясь. – Он спрятался, как трус, и наблюдал за бойней под стенами своего замка!

– Едва ли это облегчит твою боль, но твой отец принял смерть как храбрейший из нас, как герой…

Гримберт рассмеялся. Судя по тому, как дернулось лицо Алафрида, смех вышел злой и неестественный, как скрежет челюстей падальщика.

– Как герой? Даны навалились на него со всех сторон. Он стрелял, пока не опустел боекомплект, а после этого проламывал им головы руками. Его доспех был алым от крови. А потом даны ударили по нему термическим излучателем. Варварское оружие, примитивное и неэффективное. Но его хватило, чтобы мой отец заживо сварился прямо в своей бронекапсуле. Его череп даны еще несколько лет использовали вместо кубка. Фаланги его пальцев эти мерзавцы носили на шеях как оберег от сглаза. Умер, как герой, значит? Думаю, ему было бы приятно услышать это!

Алафрид стиснул зубы, тяжело задышав, и Гримберт невольно подумал о том, что, быть может, был слишком несправедлив в своих подозрениях. Возможно, во много раз латанном старом теле герцога де Гиеннь еще осталось несколько старых клеток того человека, которого он когда-то знал.

– А теперь слушай меня, мальчик мой! – пророкотал сенешаль. – И, черт тебя возьми, слушай повнимательнее, потому что повторяться я не стану. Его величество считает, что ваша надуманная свара длится слишком долго.

– Лет на десять дольше положенного, – согласился Гримберт. – Но это его вина. Он сам издал ордонанс[42], запрещающий нам с графом Лаубером вызвать друг друга на поединок!

– Иначе ты бы сам уже пил вино из его черепа, а? – Голос Алафрида стал едким, как уксус. – Слушай внимательно, я сказал! Его величество считает, что эта история затянулась. Знаешь, никто не может похвастать тем, что читает его величество как открытую книгу, но я за долгие годы научился немного ориентироваться в его интонациях. Поверь, тебе бы не понравилось, с какой интонацией он это произнес. Вы в самом деле сумели утомить его – вы оба.

В наступившей тишине, душной от горящих в шатре благовоний, Гримберт услышал далекий рокот и лязг, доносящиеся со стороны лагеря. Ему не требовалось выходить наружу, чтоб понять его причину. Боевые машины медленно оживали, сбрасывая с себя брезентовые кожухи, лязгали патронниками и нетерпеливо переминались на месте, проверяя железные члены.

– Я окончательно запутался, Алафрид. В какой роли ты прибыл сюда? Военачальника или торгаша?

Сенешаль сверкнул глазами.

– Посла! – отрывисто произнес он. – Посла благоразумия! Император понимает, что ни ты, ни граф Лаубер не сможете отказаться от вражды. Вы оба слишком упрямы и честолюбивы. Никто из вас не протянет первым руку. Значит, нужно что-то, что позволит вам примириться, не унижаясь. Ради нашего общего будущего и будущего империи.

– И этим чем-то станет Арбория?

– Да. Победа – хороший повод забыть старые обиды. Арбория станет началом великого похода, про который будут веками слагать песни. А я позабочусь о том, чтоб на дележке лавровых венков не осталось обиженных. Вы вернетесь в Аахен как герои. Вы оба. Вам подготовят блестящую встречу, щедро наградят. Может даже, и Туринская марка, и Женевское графство прирастут новыми землями на востоке за счет Лангобардии… Во всех соборах в вашу честь будут звонить колокола, а церковный Информаторий навеки занесет вашу славу в имперские летописи. Ну как тебе? Достаточная цена за старую никчемную вражду?

– Слава в обмен на спокойствие его величества? – уточнил Гримберт, не пытаясь скрыть досады. – Отличная сделка.

– Да. И если ты не дурак, то примешь ее – и возблагодаришь его величество за мудрость.

Гримберт промолчал несколько секунд, обдумывая следующий вопрос. Так, словно выбирал тип снаряда, который надлежало поместить в патронник.

– А Лаубер принял?

Сенешаль кивнул.

– Да. Почти не раздумывая. Я знаю, ты на дух его не выносишь, но он умный человек.

– В самом деле?

– Еще бы. Будучи в Аахене, он часто играет в шахматы с камерарием Папы. И обычно забирает себе три партии из каждых пяти сыгранных. Надеюсь, что ты не глупее его.

Гримберт усмехнулся.

– Я на дух не выношу шахматы. Тебе ли не знать этого, Алафрид? Ведь это ты когда-то учил меня правилам. Ты хочешь, чтоб я действовал на вспомогательном направлении? Да еще с этими мерзавцами квадами под боком?

– Я знаю, что ты недолюбливаешь квадов – у тебя на то есть причины. Но сейчас не до старых обид. Пойми, неважно, кто будет рисовать полотно, а кто – замешивать краски. И слава, и золото после победы будут распределены в равных долях, слово императорского сенешаля. Единственное, что тебе надо сделать, – сдержать на какое-то время свое тщеславие в узде и действовать с графом Лаубером заодно. После этой битвы я сделаю из вас обоих героев. А герои не враждуют друг с другом. Ну так что? Что мне передать его величеству?

Алафрид внимательно смотрел на него, ожидая ответа. Взгляд у него был серьезный, выжидающий, на дне внимательных глаз виднелось беспокойство.

Гримберт мысленно усмехнулся, делая вид, что глубоко задумался.

Алафрид щедр. Щедр, насколько щедрым может быть человек в его положении. Многие ли в империи могут рассчитывать на подобное? Немногие – даже среди тех, что носят герцогские короны и кардинальские шапочки.

Сейчас ясно главное – может, время и подточило императорского сенешаля, но он все еще остается грозным оружием. Грозным оружием на его, Гримберта, стороне. Конечно, такое положение вещей не вечно. В мире вообще мало вечного, он до ужаса переменчив, и это Гримберт тоже всегда учитывал в своих планах. Когда-нибудь Алафрид сделается ему опасен. Не через год и не через пять, а позже. Когда он, покончив с Лаубером, возьмется за претворение в жизнь своего главного плана. Того, который пока существует лишь в виде разрозненных частей и смутных связей, но с каждым годом делается все зримее и отчетливее.

Да, Алафриду придется уйти, это неизбежно. Утеряв свою полезность, он сделается не союзником, но досадной преградой и конкурентом. Гримберт еще не решил, как и когда это произойдет, но сейчас, глядя в глаза императорскому сенешалю, подумал, что подобная щедрость с его стороны заслуживает ответа. Что ж, он позволит Алафриду уйти легко. Без боли, без страха, без позора. Пусть никто не говорит, будто маркграф Турина не щедр!

Гримберт улыбнулся и протянул сенешалю руку.

– Передай его величеству, что маркграф Туринский принимает сделку.

* * *

– Сильное сопротивление на правом фланге.

– Мессир, вскрыли еще две батареи серпантин в двухстах туазах, азимут двести сорок, ведут беглый огонь, прошу разрешения подавить их осколочными.

– Легкое повреждение правой ноги, прикройте, чтобы я смог сманеврировать.

– «Мантикора», справа по курсу! Черт, разуй же глаза! Из-за эскарпа бьет!

– Мессир!..

– Во имя дьявола, делайте свою работу! У мессира Гримберта есть, чем заняться!

Гримберт был слишком занят, чтоб отвечать. Несмотря на то что автоматика «Золотого Тура» брала на себя бо`льшую часть работы, просчитывая каждый дюйм амплитуды и выверяя расстояния до таких значений, которые были незнакомы даже придворным ювелирам, в горячке боя он ощущал себя так, будто сжат в клетке из раскаленного металла.

Слишком много событий происходило в окружающем мире. Слишком много стремительно меняющих положение объектов в пространстве вокруг него. Слишком много факторов, с трудом поддающихся учету.

«Золотой Тур» – умная, терпеливая машина, но даже он неспособен выполнять всю работу целиком. Он – рыцарский доспех, но не рыцарь. Большой и сложный механизм, призванный выполнять чужую волю. И если воля эта нерасторопна или невнимательна, если позволит увлечь себя горячке боя, позабыв про основные задачи…

Тяжелый удар в правую сторону груди заставил его покачнуться. Кинетической энергии, заложенной в снаряде, было достаточно, чтобы лишить его равновесия на несколько секунд, но недостаточно, чтобы повергнуть или пробить одиннадцатидюймовую[43] обшивку из высоколегированной стали, прикрывающую его.

– Во имя евнуха Каина! – выругался Гримберт. – Их батареи чертовски пристрелялись!

Траекторию он увидел еще до того, как бортовые вычислители услужливо обозначили ее в пространстве зыбким пунктиром. Разумеется. Несмотря на клокочущие вокруг разрывы полевой артиллерии, заволакивающие наступающие рыцарские порядки земляной пылью вперемешку с пороховой гарью, он отчетливо разглядел цель – ворочающуюся в капонире бронебашню лангобардской мортиры, густо покрытую заклепками и похожую на тяжелую кабанью морду.

Лангобарды, может, и были варварами, но военную науку они постигали быстро – мортира была укрыта маскировочными сетями и заметна лишь в инфракрасном диапазоне. Что ж, никогда не поздно преподнести варварам хороший урок.

Двенадцатидюймовке «Тура» потребовалось две сотых секунды, чтобы вычислить баллистическую траекторию – и еще почти полсекунды, чтобы наводящие сервоприводы успели среагировать.

«Огонь! – мысленно приказал Гримберт. – Разнеси эту дрянь вдребезги».

Самого выстрела он не заметил – «Золотой Тур» в момент выстрела милосердно приглушил чувствительность своих датчиков, чтобы ненароком не контузить хозяина – однако все равно ощутил исполинскую мощь отдачи, от которой мир на несколько мгновений будто бы потерял половину своих оттенков.

Эта сила могла бы смять менее крепкий доспех или даже опрокинуть его навзничь, невзирая на противооткатные системы, но «Золотой Тур» не напрасно считался одним из мощнейших доспехов в своем классе. Для него подобная нагрузка находилась в спектре допустимых.

На том месте, где был замаскированный лангобардский капонир, в мгновение ока выросло исполинское дерево, сотканное из дыма и пламени, корни которого с оглушительным треском распороли броневую сталь. Когда дым рассеялся, Гримберт даже не сразу нашел взглядом лангобардское орудие – оно оказалось смятым в лепешку и опутанным тлеющими маскировочными сетями. Вся варварская хитрость не могла спасти обслугу – судя по гудящему в недрах пламени, пожирающему смятые переборки, та уже превратилась в прилипший изнутри к броне пепел.

Так и надо с варварами. Это тот язык, который они понимают в совершенстве.

Когда империя слаба и беззащитна, они рады оторвать от нее кусок, они наслаждаются собственным превосходством, собственной силой, собственным бесстрашием. Бросаются в бой с упоением берсерков, не обращая внимания на раны и кровь. Но стоит им ощутить хватку латных пальцев на своем горле, стоит услышать треск собственных хребтов, как они заходятся в испуганном визге, норовя убраться в свою нору. Так устроены все варвары в сотворенном Господом мире. Просто некоторым иногда везет больше, чем другим.

Везение лангобардов уже подходило к концу.

Из ближайшей траншеи выскочило сразу несколько пехотинцев в легких кирасах. Но эти не бежали, как их никчемные собратья, прочь от наступающих порядков Туринского знамени, вминающего в землю их жалкие укрепления вперемешку с воющими от ужаса защитниками. И не пытались навести на них траншейную кулеврину.

Вместо этого лангобарды бросились к одному из рыцарей, не пытаясь ни залегать, ни прятаться от разрывов. В руках они тащили небольшие бочонки с тлеющими фитилями, прижимая их к себе, бережно, точно раненых товарищей. Кто-то другой мог отреагировать на эту картину лишь презрительным смешком, но Гримберту слишком часто приходилось сталкиваться с лангобардами, чтобы понимать – даже эти примитивные пороховые заряды, которые они тащат на себе, могут представлять немалую опасность для рыцарей его знамени.

Не раз и не два он видел, как бронированные махины, полосующие траншеи вокруг себя ослепительными веерами трассеров, вдруг падают на подломившихся ногах, мгновенно превращаясь из безраздельных властителей поля боя в беспомощные руины, внутри которых воет от боли и предчувствия своей незавидной участи заточенный в бронекапсуле рыцарь.

Давать варварам такой шанс он не собирался.

Гримберт дождался, пока лангобарды выберутся на ровный участок, лишившись защиты укреплений, и полоснул по ним из спаренных орудий. Девятилинейные[44] орудия были рассчитаны на противостояние слабо бронированным целям или укрепленным огневым точкам, мощь их, обрушенная на пехоту, была излишней, не соответствующей цели, но Гримберт ощутил на онемевших от нейрокоммутации губах вкус улыбки.

Лангобарды не успели подобраться достаточно близко для броска. Двое или трое разлетелись багряными лоскутами в какой-нибудь полусотне шагов от цели, один попытался залечь, но оказался мгновенно смешан с землей и раздроблен, точно угодил под тяжелый бульдозерный ковш. Последний, бросив свою примитивную бомбу, бросился бежать прочь, но прицельный маркер, видимый только Гримберту, прочно прицепился к его хребту. Секундой позже варвар прилип к проволочному заграждению, покачиваясь на нем, точно несвежая простыня – одна только серая и алая ветошь с клочьями волос и выпирающими наружу осколками костей.

Гримберт перевел дух, хоть в этом и не было нужды – «Золотой Тур» заботился о том, чтобы насыщать кровь хозяина кислородом в нужных объемах.

Усталости не было. Ее и не могло быть. Его стальное тело, состоящее из четырех тысяч квинталов бронированной стали, не умело уставать. Он ощущал в своей крови спокойный и размеренный гул атомного реактора, от которого душу обволакивало сладким терпким облаком.

Его настоящее тело. Не тот комок плоти, сжатый в тесном бронированном футляре внутри груди, подчиненный примитивно устроенным нервным связям и способный истечь кровью от самого мельчайшего повреждения. Настоящее тело. То, которое преданно служило ему, вминая врагов веры в землю, превращая в тлеющие лохмотья внутри дымящихся траншей и липкую золу, крутящуюся в воздухе.

Гримберт окинул поле боя, несмотря на то что расположение тактических значков-пиктограмм в визоре и без того давало ему полную картину во всех мыслимых деталях. Иногда от человеческого взгляда, как примитивно бы ни были устроены его органы, тоже есть толк.

Позиции лангобардов напоминали разворошенный муравейник, сквозь горящие руины которого неспешно пробирались закованные в броню рыцарские машины. То тут, то там одна из них останавливалась, чтобы обрушить вниз потоки пламени или разнести точным попаданием огрызающуюся беспорядочным огнем серпантину.

Хорошая работа. Туринское знамя проделало хорошую работу, вскрыв оборону лангобардов, точно огромным плугом. Орудия переднего края уже были раздавлены вместе с обслугой, а те, что уцелели, палили едва ли не вслепую, задевая рыцарей разве что безвредными веерами осколков, рикошетящих от лобовой брони.

– Как там мои рыцари, Магнебод?

– Продвигаемся, – сообщил Магнебод, отдуваясь, точно ему приходилось тащить четыре тысячи квинталов «Багряного Скитальца» на своих собственных костях. – Немного опоздали, но наверстываем. Потеряли «Абреха» на минном поле, но он цел, просто вышибло ходовую к чертям. «Четверовластник» получил два горячих прямых от лангобардских бомбард и загорелся, как свеча. Поделом, нечего было переть на батареи, не прикрывшись огнем! «Кающийся Тиран» отстает, кажется, проблемы с реактором, идет на вспомогательном дизеле, но…

«Хорошо, – подумал Гримберт. – Очень хорошо. Молодцы рыцари, идут четко и слаженно, как на учениях. Никто не полез в огневой мешок, забыв про указания, никто не всадил случайно в собрата тандемный кумулятивный снаряд, никто не запаниковал, не занервничал, не принялся, оглушив себя дурманящим зельем, забивать радиоэфир беспорядочными молитвами…»

И Магнебод молодец, не гонит их почем зря, заставляет вгрызаться в землю и действовать по всем правилам тактической науки. Сперва, конечно, немного замедлились, встретив кипящий вал лангобардской артиллерии, но уже наверстали упущенное. Достаточно подавить оставшиеся батареи, раздавить уцелевшие резервы, прячущиеся позади, и можно считать, что дело сделано. Рыцарское знамя вырвалось на оперативный простор, выполнив свою работу. Это значит, скоро вдали покажутся стены Арбории. Стены, которые не задержат их надолго, как бы на то ни уповал Лаубер. Господин сенешаль не сможет этого не отметить, а значит…

– Групповая цель, – внезапно сообщил Гунтерих. – Азимут шестьдесят.

– Сам вижу, – бросил Гримберт. – Пытаются подобраться с фланга под прикрытием крепостной стены.

«Еще бы не видел, – подумал он раздраженно. – Одна только фазированная антенная решетка «Золотого Тура» обошлась туринской казне в полторы тысячи флоринов – безумное расточительство по нынешним временам. Но что толку распоряжаться исполинской силой, если она слепа? Чуткость радаров его доспеха позволяла обнаружить не то что трех лангобардских рыцарей за тонкой каменной кладкой, но шпору, закопанную в куче песка».

– Трое, – доложил Гунтерих. – Тысяча квинталов, может, тысяча двести[45]. Заходят справа.

Гримберт чертыхнулся. Лангобарды редко утруждали себя тактическими изысками, но чужую науку всегда усваивали отменно. Не иначе в подражание имперским частям вздумали отвлечь огонь Туринского знамени на подавление собственной многоэшелонированной обороны, чтобы в нужный момент внезапно ударить ему во фланг. План неказистый, но может оказаться чертовски неприятным сюрпризом для его знамени. Рыцарский порядок, устремившийся в атаку, походит на монолитный наконечник копья, но иногда достаточно одного выверенного контрудара, чтобы он мгновенно дезорганизовался, превратившись в беспорядочную толпу, не подчиненную более единому управлению.

Ему уже доводилось видеть такое прежде.

Во время Соломенной Длани коварные византийцы заманили ложными отступлениями императорский отряд в глубину своих позиций, безропотно сдавая траншеи и эскарпы. Только лишь для того, чтобы потом обрушить на них сокрушительные фланговые удары своего резерва. Оглушенные вкусом крови франкские рыцари, потерявшие боевые порядки и превратившиеся в беспорядочную орду, не в силах были ни организованно отойти, ни скоординировать усилия. Вместо этого они бросились прочь, к грузовым баржам и, прежде чем императорскому коннетаблю удалось восстановить среди них порядок огнем тяжелых орудий, передавили до черта своей же пехоты. И пусть Соломенная Длань формально окончилась победой, потери оказались столь высоки, что господин коннетабль вскоре после победы прискорбно скончался, не успев оприходовать даже весталок из византийского дворца, – говорят, случайно умертвил себя какой-то технологией из захваченного арсенала.

Гримберту не улыбалось покрыть себя такой же славой.

– Я разверну «Мстящего Духа» и «Юного Василиска», – произнес Магнебод. – Они возьмут ублюдков на себя…

– Сохранять боевой порядок! – отчетливо приказал Гримберт. – Не отвлекай моих рыцарей от дела!

– Их трое, мессир!

– Мне не требуется помощь, чтобы разнести чертову ржавую рухлядь, Магнебод! Это машины среднего класса. Справлюсь один.

Магнебод выругался по-венетски, но Гримберт его уже не слышал. Покорный его воле «Золотой Тур» мгновенно оборвал радиопередачу, погрузив его в блаженную тишину. Три машины. Будь они ровней туринским, подобная схватка могла бы представлять для него опасность. Но он имел дело с лангобардами на протяжении последних десяти лет и знал, чего от них ждать.

Чертовы варвары. Пусть они достигли неплохих успехов в артиллерии – по большей части за счет захваченных миланских орудий и похищенных из разоренных церквей технологий, пребывающих под опекой Святого Престола, – но хорошими доспехами похвастаться никогда не могли. То немногое, что у них было, представляло собой или никчемный хлам, сохранившийся бог весть с каких времен, или контрабандный товар, который тоже не мог похвастаться качеством.

Рыцарские доспехи лангобардов в большинстве своем хоть и считались машинами среднего класса, как правило, были перегруженными легкими, на которые самоуверенные варвары взвалили дополнительный груз брони и орудий, свято полагая, что это увеличит их боевую ценность.

Не обладающие ни развитыми баллистическими вычислителями, ни радарами, такие машины в дальнем бою служили превосходными мишенями и только на ближней дистанции делались весьма опасны за счет своих чудовищных мортир, обладающих столь же внушительным калибром, сколь и примитивными приводами наводки. Если эти трое полагали, что смогут под прикрытием уцелевшей стены подобраться достаточно близко, чтоб нанести фланговый удар, им в самом скором времени предстояло предстать перед своими языческими богами, чтобы держать отчет за свою глупость.

Лангобардские рыцари представляли собой отчетливые метки, ползущие по экрану визора, но Гримберту потребовалось некоторое время, чтобы обнаружить их визуально. Несмотря на богатый выбор доступных «Туру» спектров зрения, окружающий воздух, раскаленный за счет кипящих лучей сверхвысокой энергии, разрывов и горящих укреплений, пронизанный ионизирующим излучением, представлял собой адское варево. Вздумай Гримберт взглянуть на него теми глазами, что были дарованы ему от рождения, они, скорее всего, обратились бы кипящими дырами в его черепе.

Они двигались под прикрытием осевшей крепостной стены, почти сливаясь с ней, три громоздкие сложенные фигуры с развитыми мощными лапами. Угловатые, непропорционально сложенные, порывисто двигающиеся и беспорядочно вращающие башнями в поисках цели, они не выглядели достойными противниками, да и не являлись таковыми для «Тура». Ни грана той элегантности, которой славились рыцари Турина и Милана, ни на мискаль изящности. У этих машин не было того, что отличает профессиональный инструмент войны от грубого и наспех сработанного орудия.

«Проблемы с торсионами, – мгновенно определил Гримберт, – неизбежная расплата за взваленную на себя тяжесть. Непропорциональные углы бронелистов. Скорее всего, паршивый обзор и затрудненная радиосвязь. Как я и полагал, не противник, лишь докучливое неудобство, которое легко устранить».

Он дал им приблизиться на три сотни метров. Не потому, что хотел исключить промах – на таком расстоянии это было немыслимо, – а потому, что хотел запечатлеть детали. Жалкие дилетанты. Никчемный варварский сброд, мнящий себя сокрушительной силой. Такие люди не способны ни создать хороший план, ни воплотить его. Но он преподаст им хороший урок. Преподаст, черт побери…

Первый же выстрел был безукоризнен. Комбинированный двенадцатидюймовый снаряд угодил точно в центр груди лангобардскому рыцарю, отшвырнув его в сторону с такой легкостью, будто это был обернутый фольгой грецкий орех, а не боевая машина весом в пятьдесят имперских тонн. Будь снаряд бронебойным, он легко прошиб бы противника насквозь, но Гримберт нарочно выбрал осколочно-фугасный. Не в праве еретиков претендовать на милосердие.

От страшного удара бронированный корпус лангобардского рыцаря лопнул, точно рачий панцирь в стальных щипцах. Бронепластины рассыпались чешуей, между ними вырвались струи раскаленного пара и масла – кровь металлического рыцаря из рассеченных трубопроводов быстро покидала смертельно раненное тело. Он еще пытался двигаться, даже шагнул в сторону спасительной стены. Должно быть, ударная волна пощадила рыцаря в бронекапсуле, а может, доспех все еще пытался выполнить приказ, отданный мертвецом. Что ж, механизмы зачастую отличаются тем же упрямством, что и варвары – всегда пытаются выполнить приказ во что бы то ни стало…

Какую-то секунду казалось, что лопнувший доспех попросту рухнет вниз, сделавшись частью обильных батальных декораций, слившись с обломками стен и капониров, но судьба уготовила ему другую участь. Он вдруг оглушительно взорвался, с такой силой, что взрывная волна взметнула над полем боя целую стену из песка и пыли. Скорее всего, вызванный попаданием «Тура» пожар достиг боеукладки.

Верят ли еретики в Царствие Небесное или Геенну Адскую? Едва ли. Их грязные языческие божки, скорее всего, сулят им другую участь. Но Гримберт надеялся, что душа этого, разорванная в лоскуты и истекающая ихором, окажется прямиком в аду и оставшуюся ей вечность проведет в тщетных попытках собрать себя воедино.

Второй лангобард оказался опытнее своего никчемного сородича. Резко развернулся, выполняя маневр уклонения, и выплюнул навстречу «Золотому Туру» сдвоенный залп из своих мортир. Гримберт едва не расхохотался, увидев разрывы его снарядов в ста метрах от «Золотого Тура». Жалкий ублюдок. Если он в самом деле собирался бросить вызов лучшему рыцарю Туринской марки, мог бы, по крайней мере, озаботиться приобретением действующего дальномера, вместо того чтобы спускать все деньги на никчемные украшения.

Доспех его в самом деле был богато украшен, но украшен в омерзительной варварской манере, исходя из своеобразных представлений его владельца о красоте. Появись такой рыцарь на улицах Турина, едва ли он стяжал бы себе что-то кроме презрительных смешков да комьев смолы от беспризорных мальчишек. Вместо изящных сигнумов, позолоченных крестов и девизов на латыни, которыми позволительно было украшать броню среди имперских рыцарей, этот щеголял отвратительными и жалкими украшениями, которые более подчеркивали его жалкое состояние, чем боевой дух. Плюмажи из колючей проволоки, грубые кольчужные эполеты, ограничивающие сектора стрельбы, какие-то нелепые, набитые прямо на броню, золоченые бляхи с неведомыми Гримберту письменами…

Определенно, он окажет миру большую услугу, уничтожив этого самозваного рыцаря.

Омерзительно было бы даже полагать такого противника рыцарем. Просто грязный варвар, слишком живучий, чтобы издохнуть, когда лекарь-самоучка воткнул ему в череп нейропорт, чудом не сварив мозг прямо в скорлупе. Гримберт не испытал даже толики сочувствия, когда орудие «Золотого Тура» вогнало двенадцатидюймовый бронебойный снаряд прямо в его незадачливого хозяина, чья капсула была укрыта бронеколпаком в форме топфхельма[46].

Бронеколпак не отбросило, как он ожидал, наоборот, вмяло бесформенным стальным комом в торс вместе с незадачливым хозяином. Как это похоже на варваров – кичиться никчемными украшениями и при этом экономить на броне! Впрочем, его хозяину уже не придется корить себя за недальновидность. Если он о чем-то и жалеет в этот миг, то только о том, что не умер сразу.

«Золотой Тур» развернулся в сторону третьего противника еще прежде, чем мощная гидравлика сервопривода загнала в раскаленный ствол новый снаряд, коротким зуммером известив о готовности к стрельбе. Третий выстрел – и он сможет нагнать Магнебода, ведущего его рыцарское знамя, чтобы успеть занять в нем должное положение. Он должен находиться на острие копья, чтобы быть первым, кто шагнет в пролом крепостной стены, чтобы никто потом не мог сказать, будто маркграф Туринский укрывался где-то в тылу, когда его рыцари выжигали оплот ереси!..

Третьего рыцаря не было. Гримберт заставил «Золотого Тура» мотнуть тяжелой, как барбакан[47], головой, пытаясь разглядеть того, но тщетно. Неужели успел сманеврировать, пока «Тур» разбирался с его собратьями? Зайти в тыл? Отступить? Необычайная прыть для столь никчемной машины! Но даже если какое-то еретическое богопротивное чудо помогло ему выйти из сектора огня, едва ли он продлит этим свое существование более чем на пять секунд.

Радар медлил еще две томительные секунды, прежде чем обновить показания, но даже после этого все отметки в визоре остались на своих прежних местах. Вот клин туринских рыцарей, размеренно движущийся по направлению к Арбории, вот приотставший Магнебод на своем «Багряном Скитальце», вот угадываются порядки наступающей пехоты…

Третьего лангобарда не было. Напрасно он сканировал окружающее пространство во всех доступных «Туру» спектрах. Напрасно вновь и вновь запрашивал данные радара. Лангобардский рыцарь пропал без следа. Точно растворился в круговерти из пороха, золы и песка. Исчез. Оказался вознесен в Царствие Небесное прямо посреди боя, точно ангелы, спорхнув на грешную землю, покрытую копотью человеческих тел, легко подняли пятидесятитонную машину ввысь.

Нелепица. Вздор. Гримберт едва не зарычал, озираясь. Лишенный законной добычи, он ощущал себя обманутым. Преданным. Как в тот день, когда отец пообещал ему настоящий рыцарский доспех, а потом…

– Где он? – рыкнул он в микрофон. – Куда подевался этот жалкий грязножопый варвар? Или мне…

Он развернулся, уловив движение слева по курсу. Готовый сокрушить любую цель смертоносным сдвоенным залпом своих орудий. Но двенадцатидюймовые снаряды, способные проломить любую броню, остались в стволах.

Пошевелившийся противник уже не представлял опасности. Разве что интерес. Это был второй из поверженных им рыцарей, тот, которому он угодил точно в бронеколпак. С негромким хлопком пиропатронов смятый ком стали вдруг отделился от поверженного, лежащего навзничь корпуса.

Невероятно. Лангобард мало того, что выжил, получив прямое попадание прямиком в бронекапсулу, но и сохранил сознание вкупе с жаждой жизни. Должно быть, придя в себя, он отчаянно пытался выбраться из своей бронированной скорлупы. Еще одна глупость. Всякий рыцарь знает, что покидать поврежденный доспех – последнее дело. Если по его отсекам не распространяется пожар, куда безопаснее переждать бой внутри. Там, по крайней мере, тебя не отыщут шальные осколки или плывущие над полем боя облака ядовитого газа. Но лангобард оказался слишком глуп – или слишком самоуверен.

Гримберт ухмыльнулся, взяв под контроль спаренные автоматические пушки. В тот миг, когда бронеколпак распахнется, он превратит его обитателя в булькающую внутри бронекапсулы жижу.

Милосердие по-турински.

Бронекапсула оказалась крошечной и тесной, гораздо меньше той, в которой лежал он сам, и похожей скорее на железную деву, чем на комфортный ложемент для рыцаря. Лангобард вяло ворочался в ней, пытаясь дрожащими руками отстегнуть амортизационные ремни. Гамбезон его был обожжен и покрыт прорехами, за которыми виднелась запеченная до темно-вишневого оттенка плоть. «Не жилец, – мгновенно понял Гримберт, – даже если прямо сейчас к нему устремятся услужливые оруженосцы с инъекторами и бинтами. Но все еще отчаянно шевелится. Ох уж это чертово варварское упрямство…»

Лангобард вдруг перестал возиться с ремнями и поднял голову. Его лицо походило на запеченную винную ягоду, обрамленную клочьями алой кожи и тлеющими волосами. Но в глазах его, к удивлению Гримберта, не было ни муки, ни ужаса. Умирающий, обожженный, он спокойно взирал снизу вверх на исполинский рыцарский доспех, возвышающийся над ним, монументальный стальной утес, по сравнению с которым не мог считаться даже букашкой. И он…

Гримберт стиснул зубы.

Мгновенье назад ему казалось, что умирающий лангобард скалится в бессильной ярости, демонстрируя победителю свою никчемную варварскую браваду, но нет. Это был не оскал. И даже не предсмертные судороги обожженных нервов. Это была улыбка. Умирающий варвар улыбался ему, Гримберту.

А потом его губы, похожие на куски плохо пропеченного мяса, шевельнулись. И «Золотому Туру» пришлось до предела повысить чувствительность своих направленных микрофонов, чтобы разобрать в оглушительной канонаде, вздымающей вокруг них столпы песка и дыма, слабый шелест человеческого голоса.

– А ты ничуть не изменился, Грим, а? Все так же бросаешься в бой, очертя голову, не утруждая себя необходимостью подумать?

И только тогда он понял. Обожженное лицо, ухмыляющееся ему, вдруг преобразилось. Будто под опаленной кожей, слазившей клочьями с черепа, протекла ртуть, мгновенно изменив его черты. «Нет, – понял Гримберт, – оно и было таким, просто я не замечал. Не хотел замечать. Не хотел…»

Он вдруг почувствовал удушье, в ушах раздался слабый комариный звон. Уровень кислорода! Гримберт встрепенулся, поймав взглядом показатели жизнедеятельности. «Золотой Тур» почему-то перестал снабжать его легкие кислородом. Какой-то сбой в разгар боя, досадная оплошность автоматики. Никогда нельзя доверять автоматике, никогда! Убедив тебя в своей надежности, она в самый неподходящий момент может выйти из строя, уничтожив тончайшее кружево запланированных событий.

Принудительная вентиляция! Первостепенный приоритет!

«Золотой Тур» не отозвался. В визоре кружились разноцветные значки-пиктограммы, сплетаясь в сложные узоры, точно гости императорского бала в Аахене, исполняющие сложный танец на раззолоченном паркете. Но смысла в них больше не было. Гримберт больше не видел ни стройных порядков наступающего Туринского знамени, ни показаний радара, ни привычных сигнатур.

Обугленный мертвец смеялся, наблюдая за ним из своего стального гроба. Запекшиеся глаза, съехавший с желтого черепа скальп не мешали ему наслаждаться чужими мучениями, которые он отчетливо видел даже сквозь многие дюймы бронированной стали.

– Я даже не удивлен, Грим. Я всегда был уверен, что ты и кончишь так.

Он вдруг ощутил, как съеживаются набитые колючей трухой легкие. Дым. Вместо кислорода «Золотой Тур» наполнял их угарным газом.

«Не просто ошибка, – вдруг осознал он. – Спланированная диверсия. Саботаж. Вредоносная технология, каким-то образом просочившаяся сквозь сотни старательно выстроенных барьеров».

Поле визора, распростертое перед ним, стало стремительно сереть, разъедая разноцветные значки. Сердце сделало несколько безумных сокрушительных ударов. Точно пытаясь выбраться из сведенной спазмами груди, как рыцарь пытается выбраться из своей бронированной капсулы, превратившейся в смертельную ловушку.

Принудительная вентиляция. Остановка реактора. Радиовызов.

Сигнал бедствия. Аварийная остановка. Остановка автоматических процессов.

Преданный Гунтерих где-то рядом, он успеет понять, что случилось, и в считаные секунды окажется рядом, помогая своему господину вырваться. Достаточно крикнуть, чтоб Магнебод, забыв про все, бросился обратно. Крикнуть, но…

Воздуха в легких не хватало на крик. Его не хватало даже на стон. Сердце тщетно металось в груди, ища выход. Возможно, в его распоряжении гораздо меньше времени, чем он думал. Возможно, всего секунда или две…

Он не мог вспомнить аварийных кодов.

Он не мог вспомнить, кто он и как здесь оказался.

Но он очень хорошо помнил лицо – обожженное лицо, которое ухмылялось ему последние мгновения перед тем, как душа, вздрогнув от перегрузки, катапультировалась из умирающего тела.

* * *

– Мессир!..

Пробуждение было похоже на аварийный разрыв нейрокоммутации. Голова казалась наполнена раскаленными камнями и пеплом, кровь стучала в висках, позвоночник онемел от напряжения, точно выдерживал многие квинталы взгроможденной на него тяжести.

– Дьявол! – промычал он, с трудом ощущая чашу с какой-то прохладной жидкостью, которую пытался вложить ему в ладони Гунтерих. – Череп сейчас треснет… Найди того лекаря, что смешивал мне вчера зелья, и распорядись, чтоб в него влили все, что найдут в его лаборатории!

«Едва ли в этом была вина лекаря», – подумал он, когда несколько глотков холодной воды прочистили мысли. Он сам распорядился смешать ему коктейль из диазепама, трамадола и египетского гашиша – требовалось успокоить нервную систему в ночь перед боем. Возможно, он перестарался с дозировкой или…

Сон. Проклятое сновидение. Удивительно бессмысленное и в то же время невероятно четкое, как это обычно и бывает со сновидениями. Он ощущал отзыв «Золотого Тура» на собственные команды совершенно явственно, он отчетливо слышал треск помех в радиоэфире, он видел поверженные машины и исчерченное огненными сполохами поле боя…

Но отчетливее всего он видел лицо. Обожженное, покрытое слезающей кожей, но безусловно и безошибочно знакомое.

– Еще воды, мессир?

Потянувшись за чашей, Гримберт вздрогнул, едва не выронив ее, когда увидел лицо Гунтериха. Бледное, исполненное искреннего беспокойства, безусое лицо вчерашнего мальчишки. Царивший в шатре полумрак создал странную и пугающую иллюзию, сделав его копией того страшного лица, что напугало его во сне.

«Нет, – понял он мгновеньем позже, – не копией, но продолжением. Так, точно они были двумя произведениями одного и того же генетического набора. Точно они были…»

– Не надо воды.

Кутильер склонил голову, готовый выполнить любой его приказ или прихоть. Совсем юн, но, безусловно, предан душой и телом, готов не только выполнить любой приказ своего сеньора, но и умереть за него, если это потребуется. Если Гримберт и привык кому-то доверять, так это своему доспеху. Рыцарский доспех неспособен предать, все его алгоритмы основаны на беспрекословном исполнении команд. Существа из плоти и крови в этом отношении всегда менее надежны. Гримберт всегда учитывал это в своих комбинациях.

Но Гунтерих… «Возможно, – подумал Гримберт с неожиданной горечью, которую бессильна была смыть вода, – возможно, Гунтерих вообще единственный человек во всем мире, которому я по-настоящему могу доверять. Не собственным советникам и вельможам – хитрые старые крысы, чья преданность была куплена золотом или оплачена страхом. Не дядюшке Алафриду – старик вовсе не так одрях и отупел, как хочет казаться, и, вполне может быть, сам плетет какую-то интригу. Не собственным рыцарям – алчный и недалекий сброд, гораздый разглагольствовать о нерушимых правилах рыцарской чести, чтоб часом позже разорить поживы ради соседского курятника».

Черт побери, он даже Магнебоду, своему старшему рыцарю, правой своей руке, и то не в силах был раскрыть всех деталей. Магнебоду, который, без сомнения, ринется за него в огонь, даже не облачаясь в доспех!

Только Гунтериху было позволено знать правду. Не всю, разумеется, далеко не всю, но разрозненные ее кусочки. Которые он сам никогда не догадается сложить воедино, но которые могут быть восхитительной картиной, способной затмить даже роспись Сикстинской капеллы.

– Что-нибудь еще, мессир? – осторожно спросил Гунтерих, боясь нарушить его задумчивость. – Немного камфары, быть может? Вина?

Гримберт мотнул головой.

– Не сейчас. Мне нужно, чтобы ты решил для меня одну задачку, Гунтерих.

– Тактическую задачку, мессир?

Гунтерих не удивился. Гримберт часто испытывал его, задавая каверзные задачки по тактике, навигации и радиообмену. Человеку, который через считаные месяцы обретет свой собственный доспех, будучи посвященным в рыцари, недопустимо иметь пробелы в подготовке. А из Гунтериха должен был со временем получиться превосходный рыцарь, которому когда-нибудь суждено затмить самого Магнебода. Спокойный, трезвомыслящий, безукоризненно аккуратный во всем, будь это вычисления или стрельба на полигоне, он был совершенно чужд той рыцарской горячке, что была бичом многих знамен и которую некоторые светские сеньоры насмешливо именовали «рыцарской лихорадкой».

Это «рыцарская лихорадка» погубила десять лет назад армию графа Камбре, бросив ее в самоубийственном порыве на тяжелые батареи бретонцев. Это она уничтожила последние надежды герцога Мекленбургского вернуть себе узурпированную мятежниками власть, заставив его атаковать прямиком через минное поле, без проведения рекогносцировки. Это она стоила голов баронам де Сабран и Жак-Валер во времена Синильной Кадрили, а уж если считать все прочие, не украшенные коронами и гербами…

В Гунтерихе не было отравленной «вильдграфской» крови. Он всегда действовал крайне аккуратно и обстоятельно, трезво взвешивая каждый шаг и грамотно страхуясь от случайностей. Может, ему не хватало опыта, зато с лихвой хватало выдержки, а это куда более полезная смесь, чем проклятый рыцарский азарт вкупе с болезненной аристократической честью.

«Да, – подумал Гримберт, – из этого мальчишки выйдет толк. Каждый вложенный в него обол обернется золотым флорином, уже сейчас это видно. Как и то, что он чертовски похож на своего старшего брата».

– Нет, не тактическая. – Он позволил Гунтериху вытереть себе пот шелковым платком, смоченным в благовониях. – Но это неважно. Представим, что ты помощник туринского купца, которого отправили в Тулузу, чтобы прикупить табун тамошних жеребцов. В дорогу тебе выдали тридцать флоринов золотом. Вот и скажи мне, Гунтерих, скольких ты сможешь купить?

Кутильер озадаченно заморгал. Он был привычен к каверзным вопросам и задачкам с двойным дном, но такой, должно быть, не ожидал.

– Мессир… – пробормотал он, смущенный. – Я оруженосец, а не приказчик, я не…

Гримберт поднял вверх палец, заставив его мгновенно замолчать.

– Когда-то эту задачку задал мне твой брат. Аривальд. И я, признаться, поначалу чертовски разозлился. Я умел считать снаряды в боеукладке, но считать монеты?.. Это показалось мне оскорбительным. А Аривальд наставительно заметил: – Неважно, что ты считаешь, тупая голова, важно, как ловко ты это делаешь. Цифры правят миром, Гунтерих. Не сеньорские клятвы, не Господние заповеди, не рыцарские добродетели. Цифры. Человек, который умеет с ними обращаться, всегда добьется своего. Этому я и пытаюсь научить тебя последние три года. Клятвы и заповеди могут быть лживы. Цифры – никогда. А теперь отвечай!

Гунтерих вздрогнул и прикусил губу. Он никогда не осмеливался перечить своему сеньору, тем паче вступать с ним в спор. Но иногда Гримберту казалось, что в его взгляде мелькает какая-то строптивая искра. «Ничего, – подумал он, – не все из нас от рождения покрыты бронированной сталью. У тебя будет время нарастить свой собственный защитный покров».

– Сколько стоит молодой жеребец в Тулузе, мессир?

– Двухлетка – лиард за голову. А трехлетки – два гросса и пять денье.

Гунтерих кивнул, мгновенно усвоив полученную информацию.

– В какую пору года это происходит?

– По весне. Кроме того, не забывай пошлину – один гроблан за полдюжины лошадей.

Кутильер размышлял около полуминуты, щипая себя за мочку уха и часто моргая. Вычисления были непросты, но Гримберт был уверен, что тот вполне с ними справится, если проявит должные терпение и упорство.

– Флорин – это нынче двести сорок денье… – бормотал шепотом Гунтерих. – Лиард – тройной денье, стало быть, тридцать и шесть, гроблан – десять… А еще пошлина…

– Быстрее! – приказал ему Гримберт. – Сколько лошадей ты сможешь купить, Гунтерих?

Кутильер вздрогнул от окрика, но почти тут же ответил:

– Двести тридцать, мессир. Я куплю двести тридцать четыре жеребца и еще останется двадцать… три денье сдачи, то есть почти два гросса.

– Неверно.

Гунтерих покраснел. Ошибка в расчетах смутила его больше, чем промах по мишени на учебном полигоне.

– Мессир! – он стиснул зубы. Точно охотничий пес, получивший болезненный щелчок по носу.

– Ты ведь не учел, что в Тулузе ходит свой денье, который отнюдь не равен тому, что чеканят у нас в Турине. В нем на одну тройскую унцию содержится меньше серебра. Согласись, это сильно меняет расчеты?

– Да, мессир. Я… ошибся.

Гримберт взял его за подбородок и приподнял голову, заглядывая в глаза.

Страха в них не было. В этом он убедился с облегчением. Смущение, досада, но не страх.

– Ошибаются все. Иногда ошибаются даже автоматические вычислители с их трижды продублированными контурами и защитой от мельчайших погрешностей. Даже непогрешимый Папа Римский иногда совершает ошибки. И кое-кто поговаривает, что в последнее время даже чаще, чем следовало бы. Самое главное в жизни – это…

Он замолчал, ожидая, что Гунтерих продолжит, но тот колебался еще несколько секунд, прежде чем решился.

– Не совершать ошибок?

– Не совсем. Не совершать тех ошибок, которые впоследствии невозможно будет исправить. Твой старший брат понимал это и учил тому же меня. Ты помнишь своего старшего брата?

– Аривальда, мессир? Не очень-то. Мне было три, когда мы… когда он…

– Когда он погиб, защищая меня, – спокойно закончил Гримберт. – Выполняя клятву, данную мне. Знаешь, мы с ним были близки. Несмотря на то что я был наследным маркграфом, а он – моим пажом. Оба мальчишки, но он был рассудителен не по возрасту и имел множество достоинств, не все из которых я ценил. Я обещал ему, что как только стану рыцарем, назначу его своим кутильером. Но не успел. Потому что Вальдо сделал ошибку – как раз такую, которую делать не стоит. Сам ошибся, может, впервые в жизни. Ты ведь знаешь, почему я сделал тебя своим главным оруженосцем?

Гунтерих вздрогнул.

– Да, мессир. То есть… Я… Я слышал, мессир.

– Это была его просьба. Перед смертью, умирая на моих руках, он просил, чтобы я сделал тебя своим главным оруженосцем. И я пообещал ему это. Не опорочь память своего брата, Гунтерих. Не заставь его душу там, в райских чертогах, мучительно сожалеть о его просьбе.

Гримберт вновь вспомнил оскалившееся лицо мертвеца внутри превратившейся в гроб бронекапсулы. Пережитый ночной кошмар не спешил испариться, как это обычно бывает с дурными сновидениями, так и остался лужей зловонной жижи где-то в душе, отравив ее источаемыми миазмами.

– Я горд служить вам, мессир!

Гримберт удовлетворенно отметил, что Гунтерих не пытается отвести взгляд. Дрожащий от волнения, он взирал на своего сеньора, сцепив зубы и почти не моргая. Словно уже был рыцарем, ожидающим только лишь сигнала боевого горна, чтобы ринуться в битву, защищая честь своего господина.

«Хороший мальчик, – подумал Гримберт. – Может, не такой самоуверенный, дерзкий и сметливый, как его брат, но при этом щедро наделен другими достоинствами. Он сообразителен, дисциплинирован, грамотен и, что еще важнее, предан с потрохами». Именно таких людей он старался подбирать в свое окружение, годами испытывая их на прочность, как кузнец испытывает только что откованный меч.

Нет смысла лгать самому себе. Гунтериху не стать рыцарем, несмотря на то что он лучший кутильер из всех, что только можно представить. Не потому, что у него есть сокрытые недостатки, а потому, что…

Гримберт мысленно вздохнул. Искусство плетения интриг не проходят ни в семинариях, ни в университетах, у него нет писаных законов и правил, как у сложных наук. Однако, изучая его, он сам для себя составил перечень вещей, которые нарушать ни в коем случае не следовало. Одной из этих вещей был принцип, которому он был верен на протяжении многих лет, принцип, созвучный услышанной когда-то библейской максиме: «Кто скоро доверяет, тот легкомыслен, и согрешающий грешит против души своей»[48]. Не доверяй никому, поскольку всякий человек, облеченный твоим доверием, может стать твоим смертельным врагом, даже не подозревая об этом.

Черт возьми.

Гунтериху слишком много доверялось в последнее время. Пусть он не был посвящен в замысел, не знал даже его элементов и не подозревал о многих вещах, творящихся вокруг него, он все же был вовлечен в план, пусть и на правах младшего действующего лица. Не раз Гримберту приходилось передавать через него важные сообщения, которые, пусть и будучи зашифрованными, несли в себе весьма опасный смысл. Не раз Гунтерих доставлял его конфидентам секретные депеши и деньги. Не раз слышал, может, лишь краем уха, слова, которые, собранные в определенном порядке, могли выдать часть его замысла человеку, искушенному в такого рода делах.

«Нет, – подумал Гримберт, – чертовски досадно, но придется подстраховаться и здесь. Вскоре – уже завтра, быть может – в Арбории сделается весьма шумно. Не потому, что на ее улицах будет грохотать битва, к тому моменту пепел уже смешается с грязью, а кровь с землей. Но возникнет, точно из-под земли, множество людей, которые будут задавать самые разные вопросы, тщась понять, что здесь произошло, кто тому виной и, главное, не было ли в этом чьего-то умысла. Черт побери, город будет набит императорскими соглядатаями, судебными дознавателями, инквизиторскими шпионами и досужими сплетниками плотнее, чем Иерусалим шлюхами и ворами накануне своего падения».

Будет задано много вопросов – чертовски много вопросов. Император, может, склонен прощать измены своих фавориток, но не измены своих вассалов. На какое-то время здесь воцарится самый настоящий ад. Будет много шума, будут обильно лететь головы с большими и малыми коронами, императорские палачи осатанеют от прорвы обрушившейся на них работы, а соглядатаи Святого Престола собьются с ног, пытаясь выискать возможную ересь. Если кто-то подметит неуверенность в словах Гунтериха, если вытянет из него хотя бы кусочек правды…

Гримберт вдруг ощутил ледяную испарину на спине, несмотря на то что спал в ночной рубашке, а воздух в его шатре стараниями слуг всегда поддерживался самой комфортной температуры.

Что ж, природой определено так, что слуги следуют за своим хозяином, даже в смерть. Наверно, справедливо, если некоторым слугам уготовано шествовать впереди.

Гунтерих умрет. Он решил это в ту же секунду, спокойно, но с легким сожалением, вроде того, которое испытываешь, отметая чересчур длинную шеренгу из чисел после запятой, чтоб получить красивый и округленный ответ. Умрет, скорее всего, этой же ночью. Приступ лихорадки? Едва ли, его кутильер юн и здоров. Быть может, передозировка наркотического зелья? Слуги иногда стягивают у своих хозяев пару ампул, исключительно из любопытства, едва ли это кого-то удивит. А может…

«Да, – подумал Гримберт, – скорее всего так и будет. Трагическая случайность, которая произойдет после боя. Поврежденная автоматика «Золотого Тура» в попытке разрядить орудия случайно произведет выстрел. Разрыв двенадцатидюймового осколочного снаряда посреди походного лагеря произведет изрядное опустошение в рядах слуг и оруженосцев. Горько будет признать, что одним из погибших был его верный кутильер Гунтерих. Он оплачет его, как должно господину оплакать своего преданного слугу, и даже прикажет возвести на этом месте небольшую скромную часовню…»

– Мессир?

Судя по тому, как беспокойно Гунтерих заглядывал ему в глаза, долгое молчание маркграфа показалось ему тревожным. Гримберт похлопал его по плечу. Не покровительственно, как обычно, а мягко, почти по-дружески.

– Эта ночь многое изменит, Гунтерих. Я определенно чувствую это. Славная ночь, такие всегда возвещают большие перемены. Ты не пойдешь со мной в бой, ты останешься здесь и будешь помогать мне координировать силы.

– Так точно, мессир. С великой радостью.

Лицо Гунтериха осунулось. Конечно, он ожидал, что ему будет позволено сопровождать рыцарскую армаду и самому ступить на полыхающие улицы Арбории, чтобы потом с гордостью рассказывать об этом прочим. Гримберт знал, до чего горьки разбитые юношеские мечты – ему самому пришлось пройти через это много лет тому назад. Около тринадцати, быть может. Что ж, если Гунтериху и суждено умереть, пусть его душа отправляется в небесные чертоги свободной и радостной, не гнетомой к земле прегрешениями и скорбью.

– Ты уже придумал название для своего доспеха? – мягко спросил он.

Глаза Гунтериха округлились.

– М-мессир?..

– Сразу же, как только я вернусь из Арбории, мы проведем акколаду[49]. Я сам буду руководить церемонией. Ты будешь рукоположен в рыцарское сословие, Гунтерих.

– О Господи!.. Я…

Гримберт улыбнулся его смущению.

– Ты заслужил это свой долгой беспорочной службой. Если ты хочешь изъявить благодарность, не спеши, у тебя впереди еще целая ночь, чтоб подобрать слова.

– Если вы не против, мессир…

– Да?

– Я хотел бы назвать его «Предрассветный Убийца».

Кажется, он вздрогнул. По нервным волокнам прошел короткий, сродни замыканию, спазм, заставив руки на миг оцепенеть. «Нелепое совпадение, – подумал он секундой позже, убедившись, что на лице Гунтериха нет улыбки, одна только полагающаяся моменту почтительность. – Просто нервы разыгрались перед боем, обычное дело для всякого рыцаря, даже такого, что гордится своим хладнокровием. Всему виной проклятое ожидание. И не к месту явившийся кошмар».

– Почему ты выбрал именно это название, Гунтерих? – спросил он. – Я думаю, твоей фантазии хватит на куда более звучное или благопристойное. Кроме того, всегда можно обратиться к Святому Писанию, там множество…

Гунтерих нетерпеливо дернул головой.

– Так назывался ваш первый доспех, мессир. В ту пору, когда мой брат Аривальд принес вам клятву. Я бы хотел… Если вы не сочтете за дерзость…

Он беспомощно заморгал.

Гримберт одарил его улыбкой.

– Все в порядке. Ты можешь назвать твой доспех так, как тебе заблагорассудится. Это одно из прав рыцаря, не так ли? А теперь кликни лакеев, будь добр, пусть несут гамбезон и начинают облачение. Я буду лично наблюдать, как «Золотого Тура» готовят к бою.

* * *

Ночь пахла тревожно, как пахнут все летние ночи на восточных рубежах империи, едким запахом сожженной кислотными осадками земли, которая уже никогда не даст всходов. На этот запах сейчас наслаивались многие другие – оружейной смазки, дыма, краски и пота. Высоко в небе ворочалась растущая луна, в обрамлении свинцовых облаков напоминающая острый латунный осколок, засевший в выпотрошенном животе.

Душная, тяжелая, влажная ночь. Гримберт вдыхал ее запах, ощущая себя так, будто потягивает скверное разбавленное вино. Но даже это не портило сейчас его настроения.

– Скверная ночь, – ворчал где-то рядом Магнебод. – Слишком светлая. Лангобарды заметят нас еще до того, как мы подойдем к воротам. Я этих мерзавцев знаю. Может, мозгов у них меньше, чем у овцы, зато прицелы на своих пушках выверять умеют. А если мины? Или еще какой сюрприз?

Слуги уже облачили рыцаря в полимерный гамбезон, обтягивающий его большую, как пивная бочка, грудь, и теперь сновали вокруг, проверяя разъемы автоматических катетеров и контакты нейроштифтов. Магнебод ворчал, кляня их и весь окружающий мир – за нерасторопность, за слишком светлую ночь, за неочищенную с доспехов ржавчину… Гримберт знал, что Магнебод так и будет ворчать, пока не начнется бой. Зато в бою сделается другим – молчаливым и собранным, как палач, выполняющий свою работу.

В других он тоже не сомневался. Поодаль от маркграфского шатра выстроилась стальная шеренга, зловещая даже в зыбком лунном свете. Гримберту не требовался визор «Золотого Тура», услужливо обозначавший сигнатуры, чтобы вспомнить имена – как и полагается баннерету, он помнил всех рыцарей своего знамени до единого, включая характеристики и названия их доспехов. Даже теперь он без труда узнавал их, как наметанный глаз узнает знакомые с детства крепостные башни, называя каждую по имени.

Ощетинившийся раструбами огнеметов доспех на правом фланге – «Рычащий Дракон», а рыцарь, ползающий по его панцирю и припадающий к нему ухом, – мессир Бавдомех Злой. Месяцем ранее «Дракон» побывал в неудачной для него дуэли и был восстановлен туринскими кузнецами. Не доверяя ни им, ни собственным оруженосцам, мессир Бавдомех пытается определить, сносно ли работает гидравлика.

Тяжелый доспех, едва не кренящийся под весом четырех десятидюймовых[50] орудий, – это, конечно, «Скитарий», его легко узнать в строю. Если его пощадит этой ночью Господь, возвращаться из боя он будет еще с большим трудом, обвязанный привязанным к броне скарбом – сундуками, бочонками, тюками материи – столь плотно, что оруженосцам придется с превеликим трудом открывать люк бронекапсулы, чтобы извлечь самого рыцаря, мессира Лейбофледа. Хороший рыцарь, толковый и с отличным тактическим чутьем, но, к сожалению, любит поживиться трофейным добром.

Огромная угловатая туша, чья бронированная рубка своей формой напоминает тяжелый орлиный клюв, – один из опаснейший доспехов его знамени, «Черный Зверь». Движимый мессиром Геногастом, этот доспех соберет сегодня обильную жатву на горящих улицах Арбории, как прежде собирал ее под Тортоной в Солодовом Побоище и в Оваде – в Крысиной Свадьбе. Пожалуй, надо попросить Магнебода, чтоб этой ночью приглядывал за мессиром Геногастом – судя по тому, какой мутный нынче у него взгляд и как неуверенно тот взбирается по трапу, он принял лишнюю порцию зелья, а то и не одну.

И, уж конечно, он не мог не узнать величественного «Уриила». Созданный в далеких кузницах Базеля, он выглядел тяжеловесным на фоне прочих машин тяжелого класса, но стоил каждого флорина туринской казны, заплаченного за его содержание и ремонт. Выносливый, обладающий отменным запасом хода, на марше он легко обгонял своих более легковесных собратьев, созданных мастерами Иннсбрука и Льежа. Но настоящим проклятием для противника его делали реактивные минометы, установленные позади корпуса и способные накрыть неприятеля целым шквалом осколочных снарядов, столь смертоносным, что после него дождь из горящей серы, погубивший обитателей Содома и Гоморры, показался бы им легким весенним дождем. Единственным слабым местом «Уриила», как доподлинно знал Гримберт, оставался его владелец, мессир Хлодион, барон Габрио. Подверженный греху гневливости, который щедро подпитывался впрыскиваниями разнообразных неведомых зелий, в бою он нередко становился проблемой для союзников, расстреливая перекрывающих ему сектора стрельбы сотоварищей или растаптывая в кровавую кашу излишне медлительную, сковывающую маневр пехоту, которая была недостаточно поспешна, чтоб освободить ему дорогу.

Гримберт провел взглядом вдоль изготовившейся шеренги, ловя устремленные к своему сеньору взгляды рыцарей. Одним он улыбался, другим шутливо грозил пальцем, третьим заговорщицки подмигивал.

Три дюжины замерших в готовности стальных воинов, и каждый ждет его приказа.

Тысячи, десятки тысяч квинталов бронированной стали. Пока еще недвижимой, холодной, но даже отсюда можно ощутить обжигающую искру, горящую у них внутри. Искру, которая вскоре опалит проклятую Арборию, точно пламя из самого ада.

Мессир Готвальд по прозвищу Две Головы, рисовал на лобовой броне ихтис[51], предохраняющий, по поверьям, от возгорания в боеукладке. Краска для него была фамильным секретом его рода и, по слухам, состояла из разных долей отработанного масла, собачьей желчи, мирры и ворвани.

Мессир Ландульф де Сангро с помощью целого отряда оруженосцев оплетал ноги своего доспеха колючей проволокой, превращая их в страшное оружие ближнего боя, способное сокрушить и разорвать в мясо шеренги вражеской пехоты.

Мессир Лоренцо, не гнушаясь облачиться в промасленную хламиду, ползал по башне собственного доспеха, устанавливая на броне мощные мегафоны, через которые собирался во время боя оглушать полчища лангобардов литургией на латыни.

«Гремящий», «Гибельный Свет», «Мантикора».

«Несущий Погибель», «Разрушительный», «Дикий Вепрь».

«Большой Храм», «Кровоточащий Венец», «Забойщик».

Три полные дюжины, вся рыцарская сила Туринской марки, собранная в один броневой кулак. Сейчас эта сила еще кажется спокойной, лишь гудят разогревающиеся силовые установки да лязгают гидравлические приводы, но стоит отдать ей приказ, и она обернется Божьим гневом, испепеляющим все на своем пути, не делающим различия между камнем и плотью.

Поодаль копошилась под окрики офицеров пехота. В сравнении с внушительными фигурами бронированных рыцарей пехотинцы с их пиками и примитивными аркебузами выглядели едва ли не куклами.

Пехота… Гримберт скривился, пока слуги оправляли на нем боевой гамбезон, так, чтоб он сидел без единой складки. Примитивный, грубый, бесконечно слабый инструмент. Но всякому инструменту на поле боя находится работа, и этот не был исключением. Пусть один рыцарь без труда перебьет сотню пехотинцев, сто первый может изловчиться и закоротить его силовые цепи удачным попаданием или повредить радар, превратив грозного рыцаря в полуослепшую мишень. Кроме того, никто лучше пехоты не прикрывает рыцарский клин, отвлекая на себя огонь вражеской артиллерии и сооружая проходы в минных полях. Именно поэтому за рыцарской шеренгой выстроились коробки славной туринской пехоты общим числом в пять сотен человек. Для них всех найдется работа, когда Арбория распахнет свои ворота.

Магнебод осторожно прикоснулся к его плечу, привлекая внимание.

– Тактические схемы разосланы, мессир. Однако ребята беспокоятся…

– Если речь идет о добыче, я не стану лишать их священного права, – нетерпеливо ответил Гримберт. – Город будет принадлежать им три дня. Проследи лишь за тем, чтоб они не очень резвились, не хочу, чтоб Алафрид отчитывал меня за залитые кровью улицы. В конце концов, этому городу суждено войти во Франкскую империю, а может, даже и в Туринскую марку. Нам следует вести себя вежливо в гостях.

– Речь не о добыче. – Старый рыцарь машинально коснулся отверстий для нейроштифтов в основании черепа. Медь, которой они были обрамлены, потемнела от времени, а кожа вокруг воспалилась, отчего разъемы выглядели россыпью открытых незаживающих ран, сразу делалось видно, что операцию по вживлению проводили не придворные лекари. – Твои рыцари беспокоятся не из-за этого.

– А из-за чего?

– Граф Лаубер. – Это имя Магнебод произнес неохотно, через силу, как произносят название незнакомой еретической технологии, способной превратить тебя в пепел. – Ему, значит, самый сочный кусок на тарелку шлепнулся, а? А мы что же? Будем расшибать себе лоб об эти проклятые ворота?

Гримберт нетерпеливо дернул плечом.

– Передай им, пусть это их не тревожит. Мы должны одолеть ворота первым же натиском, не отходя на рубежи. Если преодолеем полосу заграждений, вот увидишь, Арбория падет перед нами, как шлюха с раскинутыми ногами, услышавшая звон монет!

Оруженосцы подвели к «Багряному Скитальцу» лестницу, по которой Магнебод медленно и неуклюже забрался в кабину. Его плотное тело с трудом уместилось в бронекапсуле, заняв почти весь свободный объем, но старший рыцарь не выразил недовольства. Если что-то и заботило его в этот миг, то точно не тесное кресло. Несмотря на то что он теперь возвышался над своим баннеретом на добрых четыре пасса[52], Гримберт отчетливо видел тени, бродящие по его старому, исчерченному морщинами и шрамами лицу.

Из-за неверного освещения поначалу казалось, будто лобовая броня «Багряного Скитальца», кажущаяся в ночи едва ли не пурпурной, как венозная кровь, обильно усеяна вмятинами и прочими отметинами. Но это были не следы от снарядов, это были сигнумы. Миниатюрные символы, нанесенные краской, каждый из которых был свидетельством битвы, в которой доспех принимал участие, символом лаконичным, небольшим, но зачастую оформленным более тщательно, чем иные родовые гербы.

Контуры некоторых Гримберту были знакомы – Медвежья Свара, Альбийская Чума, Ржавый Котелок, Четыре Разбойника, Маскарад при Кьери… Другие казались непонятными, точно таинственные еретические знаки. Магнебод нанес их на броню своего доспеха много лет назад, еще до того, как стать старшим рыцарем его знамени. Иногда он задумывался – а помнит ли все из них сам Магнебод?..

– Готов украсить броню новым сигнумом? – с улыбкой спросил он. – Не знаю, как назовут летописцы этот штурм, но надеюсь, это будет что-то броское, что-то, что не стыдно изобразить на лобовой броне. Например, Арборийский Триумф. Или Лангобардская Казнь. Как считаешь?

– Или Горящий Нужник, – сварливо отозвался Магнебод из бронекапсулы. Судя по тому, с каким раздражением он щелкал тумблерами приборной панели, оживляя вспомогательные дизельные двигатели «Скитальца», которым, в свою очередь, предстояло пробудить реактор, старший рыцарь Туринского знамени пребывал не в лучшем расположении духа. И не собирался этого скрывать.

Может, он не обладал от природы умом стратега, но обладал тем, что позволяло ему сохранять жизнь на протяжении столь долгого времени, – врожденным рыцарским чутьем. И сейчас это чутье определенно подсказывало ему что-то недоброе, настораживающее.

Он всегда был таким – грубым, ворчливым, бесцеремонным, не считающим нужным скрывать свои мысли или подбирать правильные слова. Может, потому отец и приблизил его к себе, сделав наставником для своего юного сына.

– В чем дело? – спросил Гримберт напрямик. – Ты не выглядишь очень-то воодушевленным.

Магнебод сплюнул вниз, ничуть не беспокоясь о том, не попадет ли его плевок в кого-то из множества снующих внизу сервусов и оруженосцев.

– Я воодушевлен, как грешник, – буркнул он, вытирая кулаком рот, – у которого черти спрашивают, какой монетой он собирается расплачиваться за чан первосортной смолы. Вот чего я не пойму, мессир… Может, грамоте я и не обучен, но тактические схемы читать умею будь здоров.

– Ты и меня по ним учил, – мягко напомнил ему Гримберт. – В чем дело?

– Бывало. Учил. Но эта, сегодняшняя…

Гримберт улыбнулся.

– Она тебя смущает?

Старший рыцарь фыркнул в ответ:

– Не больше, чем придворный евнух настоятельницу монастыря! Всю эту схему я вижу насквозь. Концентрированный удар в глубь обороны, окружение и уничтожение очагов сопротивления, вычленение приоритетных целей и орудийных батарей…

– Все верно, – согласился Гримберт. – Мы делали такое уже тысячу раз. Главное – держи мою стаю в узде. Не давай знамени распыляться и отвлекаться. Сам знаешь, до чего это опасно в городских боях. Мы должны пронзить Арборию насквозь, как кумулятивный снаряд. Не задерживаясь, не рассеивая направление удара, не отклоняясь.

Старший рыцарь Туринского знамени задумчиво взвесил в руке гроздь нейрошунтов, которым предстояло войти в его затылок. Точно колебался, совершая привычную процедуру, которую проходил уже тысячи раз.

– Снаряд… Может, ты думаешь, что в нас будут лететь розы и надушенные платки? Там будет до черта лангобардов! Может, не так много рыцарей, но мы-то с тобой знаем, что лангобарды опасны, как черти, особенно в собственном логове! Тебе известно, на что они способны, особенно под «Керржесом»!

Последнее слово неприятно кольнуло Гримберта, точно ледяным змеиным язычком. Несмотря на все его презрение по отношению к Святому Престолу, он находил, что некоторым технологиям определенно не стоило появляться на свет. И «Керржес» определенно относился к их числу. Жаль только, что чертовы лангобарды сумели отлично приспособить его к своей варварской тактике, такой же беспощадной, как проклятые Церковью технологии.

– Ты хочешь сказать, что рыцарская дружина Туринской марки боится идти в бой?

Магнебод смутился, делая вид, что проверяет разъемы силовых кабелей. В этом не было нужды, оруженосцы давно подготовили доспех для боя, но Гримберт знал, до чего живучи рыцарские привычки.

– Дело не в этом. А в том, что пока мы будем расшибать себе лоб о юго-западные ворота, Лаубер пройдет сквозь юго-восточные ворота, как пердёж под епископской сутаной! Я не против драки, Гримберт, но условия выходят не больно-то равные…

Гримберт улыбнулся, глядя на восток. Там, в ночи, стремительно серело небо, возвещая скорый приход рассвета. И хоть башен Арбории еще не было видно, Гримберту казалось, что он уже различает их контуры.

Гримберт помедлил всего несколько секунд.

– Тебе знакома поговорка «Самый большой хитрец перехитрил сам себя?» Радиоканал! – резко произнес он. – Изолированная частота.

Гунтерих в ту же секунду услужливо поднес ему выносную гарнитуру, уже настроенную на нужную радиоволну. Их с Магнебодом экранированная линия связи, получить доступ к которой не смог бы ни один шпион, обладай он дьявольски тонким слухом или самыми совершенными антеннами.

Щелчок – и он услышал в наушниках голос Магнебода, почти не смазанный помехами, но трещащий от сдерживаемого раздражения.

– Может, и знакома, а что с того?

– Мы знаем ее, потому что мы – настоящие дети Туринской марки, Магнебод, – заметил он рассеянно, наблюдая за тем, как магнус-принцепсы криками и тычками строят пехотные шеренги. – Пусть при дворе нас презрительно именуют «вильдграфами», варварами в доспехах, мы с тобой – истые франки, как и наши славные предки, в наших жилах течет горячая, как вино, кровь востока, а не холодная жижа Аахена! Лаубер другой. Пусть он получил от короны титул графа Женевы, ему никогда не стать здесь своим. Поэтому ему никогда не понять этой поговорки. Ты зря думаешь, что штурм юго-восточных ворот станет для него легкой прогулкой.

Уверенность, с которой он это произнес, произвела на Магнебода определенное впечатление.

– Отчего ты так считаешь? – осведомился он с подозрением. – Ты же сам сказал, юго-восточные ворота ослаблены, лишены орудий и почти не защищены, ему достаточно будет хорошо нажать плечом и…

– Или же юго-восточные ворота примут его и пережуют, как волчья пасть, – невыразительно, но вполне раздельно произнес Гримберт. – Превратив его воинство в кровавые сгустки на камне.

Магнебод уставился на него, позабыв про нейроштифты, которые все еще держал в руке.

– Но они…

Гримберт криво усмехнулся.

– Ослаблены? Ничуть не бывало. Они крепки, как никогда прежде. Землетрясение не повредило их, все орудия боеспособны и пристреляны. Более того, за последний год лангобарды вдвое увеличили количество прикрывающих юго-восточные ворота стволов. Это врата самого ада, Магнебод. И я рад, что граф Женевский собирается нырнуть в них самолично. Это его выбор.

– Мессир… – Гунтерих склонил голову в почтительном поклоне. – Ваш доспех уже готов.

Гримберт одобрительно кивнул. Гунтерих, как и полагается кутильеру, относился к своим обязанностям крайне серьезно. «Золотой Тур» все еще был опутан сетью из силовых кабелей, шлангов и проводов, но стремительно снующие вокруг него слуги быстро высвобождали бронированного гиганта из этого кокона.

«Как из паутины», – рассеянно подумал он.

Паутина. Какой-то обрывок недодуманной мысли, бесформенный и не имеющий отношения к происходящему. И, пожалуй, бессмысленный. Господь в своей мудрости создал многие формы жизни, которые были деформированы чередой генетических болезней, атомных войн и недальновидных экспериментов, но ни одна из них не походила на создание, способное оплести паутиной семиметрового стального воина.

Гримберт улыбнулся своему доспеху, как улыбаются старому знакомому. Пусть бродячие миннезингеры горланят свои песни, славя нерушимые узы дружбы, пусть придворные поэты воспевают священность вассальной клятвы и рыцарские добродетели, сам он привык доверять лишь тому, что не может, не в силах предать, – крепкой бронированной стали. Шесть сотен тонн лучшей имперской стали! Вот уж чему точно можно доверить свою судьбу!

* * *

«Золотой Тур».

Величайшее из произведений искусства, созданное при помощи церковных технологий, миланских инженеров и туринского золота. Иногда ему казалось, что он может вечно разглядывать его, несмотря на то что он с закрытыми глазами помнил каждый дюйм его поверхности, от тяжелых ног-платформ до вздымающегося высоко вверху шлема-башни с распахнутым, ведущим к бронекапсуле люком.

Единственный доспех сверхтяжелого класса в Туринском знамени, он даже в неподвижности затмевал всех прочих рыцарей Турина, как величественный собор затмевает собой обычные дома. Он был человекоподобен, но лишь условно, в той степени, в которой это служило его боевой эффективности. Прикрытая бронеплитами грудь больше походила на мощный нос боевого корабля, призванный пробивать навылет тяжелые волны, торс же казался приплющенным, крепко сбитым, лишенным шеи, как лишенным и того изящества, что Господь вложил в свое лучшее, сотворенное из глины, творение.

«Золотой Тур» был лишен украшений, если не считать герба на его груди, заботливо оттертого от масла, сверкающего позолотой и небесной лазурью. Он не щеголял сигнумами – Гримберт считал излишеством пачкать броню подобными отметинами, полагая это варварским отголоском старых эпох. Как говорил когда-то отец, если бы славу можно было заслужить при помощи краски, мы бы довольствовались этой жидкостью, не пытаясь с такой настойчивостью пустить друг другу кровь.

«Золотой Тур» не был дорогой статусной игрушкой, как многие прочие доспехи, которые сооружали для себя придворные вельможи из Аахена, выписывая лучших мастеров со всей империи, он был уникальным орудием, не знающим себе равных, чудовищным по своей разрушительной мощи. Его имя никогда не вписывалось в чемпионские книги – Гримберт не собирался выдавать его истинную мощь и редко принимал участие в турнирах, – но знатоки из числа рыцарей, любящие сплетничать за кубком дармового вина не меньше, чем болтливые крестьянки на ярмарке, неизбежно сходились в одном. Во всей империи, сколько бы ни было в ней лиг, километров, шагов и миль, от Нанта до Турина, лишь несколько машин могли соперничать на равных с «Золотым Туром», числом не более дюжины.

«Великий Горгон» императорского сенешаля, Алафрида де Гиеннь. Машина старая, как сама империя, но потрясающая воображение своей титанической силой, жуткий реликт минувших веков, при упоминании которого до сих пор трясутся кельты, бретонцы и венды.

«Небесный Сотрясатель» герцога Нормандского, памятный по столь многим битвам, что на его доспехах, говорят, не найти даже квадратного дюйма, свободного от сигнумов.

«Князь-Ворон» Тевтонского Ордена, похожий своими размерами на настоящую крепость, прославившийся тем, что в одиночку совершил два крестовых похода в земли восточных варваров, навеки поселив в их душах страх перед империей франков и ее стальными защитниками.

«Сифонофор», служащий целому поколению графов Лотарингии. Впитавший в себя многие трофейные технологии, включая еретические, обладающий несовершенной электронной частью, он как минимум раз в пять лет выжигает дотла мозг своему хозяину, освобождая бронекапсулу для его наследника, но при этом сам по огневой мощи равен небольшой армии.

«Западный Разоритель», принадлежащий рыцарю инкогнито, чье имя так никогда и не было раскрыто, лишенный гербов и сигнумов. Этот отметился при подавлении бунтов в Бургундии, где за одну только неделю выжег столько народу, что вино, рожденное в том году, прозвали «Бургундское соленое» – вкус его был испорчен человеческим пеплом, который впитали тамошние виноградники.

Еще были «Медноголовый», «Сторож Гоморры», «Смиренный Могильщик», «Гуглер». Был мифический «Антихрист», который то ли никогда не существовал, то ли уже дюжину раз был повержен при самых разных обстоятельствах. Был несчастливый, трижды сменивший имя, «Багратид Великий», «Вольный Охотник», «Волкодав»…

И еще «Урановый Феникс».

Гримберт едва не вздрогнул, вспомнив это ненавистное имя. Доспех графа Женевского. Лаубера.

Как и «Золотой Тур», «Урановый Феникс» редко участвовал в турнирах и схватках, но Гримберт в свое время достаточно много заплатил своим шпионам из числа женевских оруженосцев, чтобы выяснить некоторые детали его конструкции и прийти к выводу – безусловно, опасный противник. Столкнись с таким его «Тур», схватка, пожалуй, могла бы обернуться весьма неприятными сюрпризами.

Вот только никакой схватки не будет. Эту победу он одержит не при помощи главного калибра, а иным, куда более действенным оружием…

Забыв про все, Гримберт разглядывал свой доспех, точно пытаясь прикосновением взгляда зарядиться от него той энергией, что пульсировала в огромном теле. Сегодня ему потребуется много, чертовски много энергии.

– Ходовую проверили? – требовательно спросил он.

– Так точно, мессир, – почтительно сообщил Гунтерих. – Все в штатном режиме.

Гримберт кивнул.

Тяжелые лапы «Тура», выгнутые в обратную сторону и напоминающие бычьи, сейчас были согнуты, опустив торс почти до земли. Прикрытые юбкой из бронепластин, под которыми были заметны кольчужные сетки, они отличались мощью, которую сложно было даже вообразить. Благодаря им «Тур» мог развивать крейсерскую скорость семнадцать миль в час[53], огромную для доспеха сверхтяжелого класса, к которому он относился. Мог проламывать не очень массивные полевые укрепления или крушить вражеские шеренги точно парой огромных паровых молотов.

Но Гримберт сомневался, что этой ночью ему доведется поучаствовать в рукопашной.

– Орудия?

– Смазаны, проверены, откалиброваны, – мгновенно отрапортовал Гунтерих. – Я взял на себя смелость проверить тормоза отката и восполнить утечку глицерина.

Орудия главного калибра выступали из-под бронированных колпаков, располагавшихся в плечах у «Золотого Тура». Прикрытые брезентом, длинные, как мачтовые дубы, сейчас они склонились к земле, но придет миг – и каждый из них переполнится обжигающей яростью пороховых газов, круша врагов маркграфа Туринского. Эти стволы, может, уступали немного калибром огромным мортирам «Вопящего Ангела» лазаритов, но Гримберт наизусть знал их баллистические характеристики, как знал и то, что эти двенадцатидюймовки способны проломить лобовую броню любого рыцаря с расстояния в три с половиной километра.

Из выступов в броне торчали короткие отростки вспомогательных орудий – далеко не таких разрушительных, но способных размолотить любое препятствие гибельным автоматическим огнем. Там, где их не хватит, сгодятся лайтеры, чьи излучающие контуры выдавались из брони, точно антенны причудливых очертаний. Бортовой реактор «Тура» был способен направить в них достаточно энергии, чтоб пучок сверхвысокой энергии сплавил воедино сталь, камень и человеческую плоть.

Гримберт замер перед «Золотым Туром», будто впитывая его воплощенную в металле мощь. Это было его небольшим ритуалом перед нейрокоммутацией, ритуалом, разогревавшим его кровь сильнее коктейля из ацетилхолина, мефедрона и аквавита, которую ему обычно перед боем подавал Гунтерих. Он стоял бы так добрую минуту, отфильтровывая посторонние мысли и звуки, кабы не резкий голос, вырвавшийся из радиоэфира прямиком ему в ухо:

– Может, ты скажешь мне наконец, что за чертовщина тут происходит, Гримберт?

* * *

Магнебод восседал в кабине «Багряного Скитальца», но бронированный люк все еще был распахнут, оттого Гримберт, глядя снизу вверх, отчетливо видел напряженное лицо своего старшего рыцаря.

– Да?

– Что это, черт тебя подери, значит? Ты говоришь, юго-восточные ворота, через которые собрался пройти граф Лаубер, не ослаблены? Как это понимать?

Гримберт украдкой вздохнул. Магнебоду потребовалось много времени, чтобы переварить услышанные слова. Чертовски много времени. Может, он и понял их, да только его старый мозг не в силах был их усвоить. Все еще рассуждал архаичными категориями, отказываясь допускать, что существующий мир подчас диктует совсем другие правила, не всегда созвучные со впитанными им рыцарскими добродетелями.

– Хитрость сродни обоюдоострому мечу, Магнебод, – спокойно отозвался он. – Я позволил Лауберу считать себя хитрее всех прочих. Долгих тринадцать лет. Но сегодня его хитрость его и погубит.

Магнебод издал нечленораздельный возглас, и Гримберту не нужны были чуткие уши «Тура», чтоб разобрать в нем злость и недоумение.

– Во имя всей ереси мира! Я так и знал, что ты что-то задумал! С той минуты, когда ты сцепился с тем рыцарем из графской свиты! Выкладывай!

Его нетерпение едва не заставило Гримберта расхохотаться. Знал бы старый рыцарь, сколько времени, сил и золота он потратил на составление этого плана, точно выжил бы из ума. Но он не знал, как не знал об этом даже казначей Туринской марки. Есть нити, которым лучше оставаться невидимыми…

– Признаю, схватка была спланирована. Ничто так не распаляет, как свежая пощечина, от которой горит щека, – поучительно заметил он. – Эту пощечину я и закатил Лауберу, вызвав на бой одного из его рыцарей и тем самым прилюдно унизив.

– Ты привел его в ярость.

Гримберт кивнул.

– И не случайно, уж можешь мне поверить. Ярость, как добрый арабский чай[54], она хороша в бою, лишая тебя страха и усталости, но при рекогносцировке она лишь мешает. Ярость сродни тучам, которые укрывают горизонт, лишая тебя возможности видеть перспективу. Поддавшись ярости, Лаубер поступил именно так, как я и хотел. Направил Туринское знамя на вспомогательное направление, лишив возможности разделить с ним момент триумфа.

Магнебод уже вошел в нейрокоммутацию со своим доспехом. Это было хорошо заметно по его обескровленному лицу и закатившимся глазам. Со стороны он выглядел как мертвец, восседающий в бронекапсуле, но Гримберт знал, что Магнебод сейчас воспринимает мир в тысячу крат более ярко и полно, чем любой человек. Он уже стал единым целым с «Багряным Скитальцем». Теперь это было одно существо, не разделенное на мертвую сталь и слабую плоть – могучее, как скала, и опасное, как землетрясение.

– Какая разница? – Губы Магнебода с трудом шевелились, но слова были произнесены отчетливо, спасибо луженой рыцарской глотке. – Он все равно отхватил себе самый сладкий кусок пирога!

– Неважно, какой кусок ты выбираешь, – поучительно заметил Гримберт. – Важно, кто печет пирог. Этот пирог пек я.

– Тогда в нем должно быть до чёрта крысиного яда… – произнес Магнебод по радиосвязи. – Уж я-то знаю твою стряпню, мой мальчик!

«Багряный Скиталец», имея высоту в пять полных пассов[55], не доходил «Золотому Туру» даже до верха нагрудника, однако, стоило ему пошевелиться, как оруженосцы и слуги врассыпную бросились прочь, торопливо отсоединяя тянущиеся к нему шланги. Никому не хотелось оказаться под стальной лапой гиганта в тот миг, когда он придет в движение.

Встряхнувшись всем своим металлическим телом, «Скиталец» немного присел на мощных гидравлических ногах, резко повернул башню из стороны в сторону, провел по горизонтали стволами основного калибра. Гримберт знал, что это чисто рефлекторные движения – механическому воину, питаемому заточенной в реакторе искрой атомного распада, не было нужды разминать члены, но человеческие привычки были сильнее.

– Алафрид считает, что сведения об уязвимости Арбории Лауберу передали графские шпионы в городе. Вот только это не так. Видишь ли, у Лаубера нет никаких шпионов в Арбории, хоть он и рад был бы их там иметь.

– Тогда откуда он взял все это?

– Ты помнишь сира Виллибада, мой друг?

В режиме нейрокоммутации лицо Магнебода было бледным и пустым, как лик святого, но Гримберт отчетливо увидел, как кожа на лице старшего рыцаря сморщилась, словно отражая напряженную работу мысли.

– Мрачный тип из графской свиты. Из тех, что нынче утром заявились в твой шатер.

– Совершенно верно. Надо заметить, что сир Виллибад не просто приближенный к его сиятельству рыцарь, но и его доверенное лицо. Клеврет, советник и добрый друг. Граф Лаубер имеет склонность доверять мнению сира Виллибада, о чем мало кто знает. Но так уж вышло, что я отношусь к тем, кто знает.

– Он передал своему сюзерену фальшивку? – недоверчиво спросил Магнебод. – Обманул его, заставив поверить в уязвимость юго-восточных ворот? Зачем бы ему делать это?

– По моей просьбе. – Гримберт коротко поклонился, наслаждаясь замешательством собеседника. – О нет, Виллибад в самом деле предан своему сюзерену. И всех моих денег не хватило, чтобы подкупить его. Но люди ошибаются, когда считают золото самой сокрушительной силой в мире. Видишь ли, мессир Виллибад тоже небезгрешен, как и его хозяин. Он отчаянно пытается прикрыть уязвимые места броней, но в какой-то момент я оказался быстрее. И, возможно, щедрее.

– Ты выведал что-то о нем?

– Скажем так, ты бы удивился, мой друг, узнав, что человек, отдавший всю жизнь служению рыцарскому идеалу и многими почитаемый как беззаветный воин христианства, является средоточием таких грехов, что, стань некоторые из них известны Святому Престолу, он рисковал бы не только лишиться рыцарского титула, но и половины нейронов головного мозга в придачу. Пользуясь этим, я оказался достаточно самонадеян, чтобы сделать мессиру Виллибаду предложение. А он – достаточно разумен, чтобы его принять.

– Ты заставил его переступить через свою рыцарскую клятву? – недоверчиво спросил Магнебод. Гримберт видел, как на его лице задрожали веки. – Предать своего сюзерена?

Гримберт пожал плечами, наблюдая за тем, как младшие оруженосцы под управлением Гунтериха подводят к замершей громаде «Золотого Тура» гидравлический лифт. Еще несколько секунд, и тот вознесет его вверх, точно Господь на своей ладони, прямо к распахнутому проему, ведущему внутрь бронекапсулы.

– Не упрекай меня, Магнебод. В игре, в которую мы играем с графом Лаубером уже тринадцать лет, не существует нечестных приемов. Я лишь подсунул Лауберу наживку – и он проглотил ее, как левиафан – старикашку Иова. Он сам решил штурмовать юго-восточные ворота во главе основных сил. Это значит, он сам себя и погубит.

Туринское знамя уже выстроилось в походный порядок. О том, что рыцарям предстоял бой, а не торжественный марш, говорили многие детали – прикрытые маскировочными сетями гербы, расчехленные орудия, снятые со шлемов пышные плюмажи. Орудия нетерпеливо ворочались в спонсонах, будто уже выискивали цели. Что ж, через несколько часов у них будет много работы.

При мысли о штурме Гримберт ощутил предательскую пульсацию крови в висках. Не требовалась чувствительная аппаратура «Золотого Тура», чтобы определить чрезмерное возбуждение нервной системы. Горячая кровь, проклятье предков-«вильдграфов», погубившее и его отца!

Гримберт поморщился. Только дуракам позволительно считать, что истый рыцарь устремляется в бой, одержимый священной яростью. Ни один здравомыслящий человек не станет вручать свою душу «рыцарской лихорадке». В битве выигрывает тот, кто до последнего сохраняет хладнокровие и умение мыслить, неважно, какое имя она обретет впоследствии.

Сейчас ему как никогда нужна холодная голова. Подчинившись его жесту, Гунтерих почтительно поднес к его предплечью инкрустированный драгоценными камнями инъектор. Легкий коктейль из диазепама, баклосана, феназепама и еще каких-то снадобий епископской кухни. Гримберт с удовольствием ощутил, как делается холодным и собранным, а мысли смыкают шеренги, как гвардейцы, обретая ровные геометрические контуры.

Гораздо лучше. Он никогда не позволял гневу или возбуждению руководить своими действиями, даже в самом ожесточенном бою сохраняя хладнокровие. И уж точно не собирался отказываться от этого правила сейчас.

– Вверх! – кратко приказал он.

* * *

Площадка лифта медленно устремилась ввысь, вознося его над головами пехотинцев, над ровными окружностями походных шатров, над частоколами и наблюдательными вышками. Наверно, что-то подобное ощущают ангелы, возвращаясь в свою небесную обитель, стряхивая с крыльев радиоактивный пепел грешного мира.

«Багряный Скиталец» с оглушительным лязгом проверил откатные механизмы своих орудий.

– А что, если ты недооцениваешь его? – прогудел Магнебод. – Под началом Лаубера четыре дюжины рыцарей, а еще уйма пехоты и наемников. Этой братии хватит, чтобы высадить юго-восточные ворота, пусть даже и с потерями.

Гримберт прикрыл глаза, чтобы сполна насладиться ползущей по его венам мятной прохладной истомой, дарованной впрыснутым зельем. Спокойное отрешение вкупе с небольшой порцией дофамина – вот и все, что нужно ему перед боем.

Но основной составляющей этого коктейля, заставлявшей его синапсы трепетать от удовольствия, были не морфины, а то, что не имеет ни химической формулы, ни научных обозначений. Сознание того, что его план, эта сложно устроенная паутина из великого множества сплетенных нитей, развивается в полном соответствии с задуманным.

– Я предполагал подобное, – спокойно произнес он. – Именно поэтому, мой добрый друг, в этом плане есть еще одна величина, которую Лаубер проглядел в своей самоуверенности. И эта величина зовется «Клеф».

Магнебод вновь наморщил лоб.

– Клеф? Постой! Постой, это тот лангобардский князек, которого упоминал Алафрид? Тот, что идет на помощь гарнизону Арбории?

– Он самый. У него под началом две сотни лангобардских рыцарей. Может, это не самые мощные в мире машины, да и вооружение оставляет желать лучшего, но это чертовски немалая сила, особенно если вести бой придется в городе. Даже если Лауберу суждено прорваться через ворота, в Арбории его ждет такой прием, которого он вовек не забудет.

Магнебод внезапно распахнул глаза. Несмотря на то, что он находился в нейрокоммутации, в глазах этих, сделавшихся полупрозрачными, водянистыми, даже проглядывало подобие осмысленного выражения. И выражение это больше всего походило на испуг.

– Но ведь Клеф не в Арбории! Он только идет к городу, ведь так? Ведь так, Гримберт?

Гримберт молчал несколько секунд. Не потому, что искал подходящие слова. Он просто наслаждался этой короткой паузой, наполненной лязгом изготавливающихся рыцарей и протяжным гулом гидравлики. Скоро их сменят совсем другие звуки, которые заглушат собой все прочие…

– Возможно, данные господина сенешаля немного устарели. Клеф уже два дня как в Арбории.

– Чирьи святого Фомы!..

– Спокойно, – одернул его Гримберт. – Нам ли бояться боя?

– Черт тебя подери, Гримберт! Ты сам сказал, Арбория сильна как никогда и вдобавок наводнена лангобардскими чертями! На что ты рассчитываешь, залезая в эту огненную яму? Что лангобарды схватятся с Лаубером, а про нас забудут? И это твой хваленый план? Дьявол, дьявол, дьявол! Знай я про это, уже отправился бы в крестовый поход, глотать песок Палестины!

Лифт достиг нужного уровня, позволив Гримберту заглянуть в бронекапсулу через мощный, вваренный в торс «Золотого Тура» люк. Она могла казаться небольшой, даже тесной, но он знал, что так кажется лишь с непривычки. Как только нейроштифты займут свое место, его тело враз потеряет болезненную чувствительность, устроившись внутри, как в материнском лоне. Потом он вспомнил, что так и не ответил Магнебоду, сверлившему его взглядом из распахнутой бронекапсулы «Багряного Скитальца».

– Мне не впервой сталкиваться с варварами, Магнебод. Я знаю, как они рассуждают и как действуют. Мне отчего-то кажется, что этот… Клеф, он не станет держаться за юго-западные ворота, через которые мы с тобой двинемся. Более того, я почти уверен, что он сосредоточит все свои силы на юго-восточных. А когда убедится, что Туринское знамя вторглось глубоко в оборону, не станет втягиваться в затяжные бои. Вместо этого он отступит и укатит на восток со всей скоростью, которую только смогут вытянуть его машины.

Гримберт улыбнулся, наслаждаясь удивлением Магнебода. Несмотря на то что лицо его превратилось в маску, не более выразительную, чем бронированная морда «Скитальца», он видел, как это удивление меняется, переплавляясь в иную форму. В потрясение? В уважение? Испуг?

– Во имя Господа, Гримберт, откуда ты…

– Этот Клеф хоть и презренный еретик, но по-своему неглупый парень. Может, он не играет в шахматы с папским камерарием, однако отлично разбирается в сути вещей.

«Скиталец» в течение полуминуты стоял неподвижно. Возможно, он был занят калибровкой баллистических вычислителей или подсчетом выделяемого реактором тепла, но Гримберт так не думал. Он знал, что Магнебод сейчас напряженно думает. И знал, о чем.

– Ты подкупил его, – пробормотал Магнебод с каким-то едва ли не суеверным ужасом. – Сговорился с еретиком, чтоб натравить его на Лаубера! Это…

Гримберт пожал плечами.

– Преступление? По меркам Святого Престола – быть может. Но не по меркам здравомыслия. Если Лаубер желает покрыть себя воинской славой, я обеспечу ему такую возможность. Он угодит в ловушку и истечет там кровью, в то время как мы торжественно войдем в Арборию и займем ее со своего направления.

– И ты ничего не сказал об этом на военном совете!

– Не сказал, – согласился Гримберт. – Это заставило бы меня выглядеть глупо, не так ли? Кроме того, ужасно не хочется портить графу Женевскому миг его триумфа.

– Что ты наделал, Гримберт? Что ты наделал?

– Перехитрил своего врага, только и всего. Он ожидал легкой прогулки, а получит кровавую бойню.

– Но вместе с ним будут и другие рыцари! Много других!

Гримберт пожал плечами.

– Если он столь умен, как принято считать, сообразит вовремя подать сигнал к отступлению. Если нет… Что ж, ему придется держать ответ перед сенешалем и его величеством за все потери. Человек, который собирался покрыть себя славой за счет других, должен быть готов и к тому, что вместо благовонных масел ему на головы выльют помои.

– Иногда я думаю…

– Да, мой друг?

– Иногда я думаю, где и когда ты научился этому, – пробормотал Магнебод. – Потому что, готов поклясться своими четырьмя опухолями и тем, что осталось от бессмертной души, этому я никогда тебя не учил.

Гримберт бросил с высоты взгляд на Туринское знамя и остался доволен. Построение шло споро, почти не порождая давки, столкновений и всего того, что обыкновенно возникает в такие моменты. Значит, время, потраченное на бесконечную муштру, не было потрачено напрасно. Он ощутил легкий приятный гул во всем теле. Точно в воздушном эфире в ультразвуковом диапазоне прозвучала первая нота еще не сыгранного гимна в честь его победы.

– Это не было частью твоего урока, мой друг, – мягко произнес он. – Этому я научился сам, много, много лет тому назад в Сальбертранском лесу.

Магнебод непонимающе уставился на него.

– Сальбертранский лес? Не помню такого в Туринской марке… Погоди! Ты имеешь в виду тот самый старый лес, который ты когда-то…

– Распорядился сжечь подчистую. – Гримберт кивнул. – Оставил на его месте лишь копоть. Да, в свое время он преподал мне пару уроков.

– Я вспомнил. Тот самый лес. В котором вы с Вальдо…

Лязг оживающих рыцарей мешал Гримберту расслышать, что говорит старый рыцарь. Они строились в боевой порядок впереди пехоты – это значило, что и ему время занимать свое место. Гунтерих терпеливо ожидал его возле походного шатра. С восьмиметровой высоты он выглядел еще более крошечным.

Гримберт забрался в бронекапсулу и, повозившись, устроился в ложементе. Сложнее всего было закрепить паутину амортизационных ремней к креплениям гамбезона, но сегодня он предпочел выполнить эту работу сам, не доверив ее чужим рукам.

– Глухарь на току, – внезапно произнес Магнебод со скрежетом. – Сегодняшнее сообщение от твоего тайного приятеля. Кажется, теперь я понял. Опять паутина. Еще одна твоя чертова паутина…

Гримберт больше не собирался терять время на никчемные разговоры. Он включил вспомогательные силовые установки «Тура», отчего по его механическим внутренностям прошла легкая дрожь. Прежде чем разбудить реактор, предстояло выполнить несколько простых процедур, каждую из которых он знал в совершенстве.

Навигация. Радиоэфир. Показания радаров. Коды инициализации.

Гул работающего на холостых оборотах реактора в глубине грудной клетки «Тура» не изменился, но Гримберту показалось, что в нем появились мурлыкающие нотки – стальной воин приветствовал его, своего единственного владыку и сюзерена. Он тщательно закрепил многочисленные путы амортизационных нитей и убедился, что все настроено и отлажено наилучшим образом. Гунтерих не зря ел свой хлеб.

Он вытянул из специального разъема гроздь холодных нейроштифтов, похожих на связку металлических змеиных хвостов, и стал методично вставлять их в отверстия, слыша удовлетворенное бормотание аппаратуры. Каждый контакт отзывался мягким щелчком где-то в затылке.

Опытный рыцарь никогда не вставляет штифты все сразу, одновременно. Во-первых, можно повредить нервную систему. Единение человека и машины – сложный процесс, не терпящий небрежности и спешки. Нужны терпение и осторожность, чтобы живое и неживое стали единым целым. Во-вторых, – Гримберт неохотно признавался в этом самому себе – он старался растянуть удовольствие перехода.

На смену расплывчатым формам и блеклым цветам привычного ему человеческого мира приходил другой, состоящий из миллионов новых оттенков, для которых не было названия даже на высокой латыни. Мир покрывался тончайшей изморозью траекторий и схем, обозначая невидимые воздушные течения, расчетные траектории движения и электромагнитные поля, серебрился ажурными узорами баллистических вычислений.

Гримберт с наслаждением повел плечами, чувствуя, как многотонная громада «Тура» послушно подчиняется ему, едва слышно гудя сервоприводами. Его тело больше не состояло из слабой плоти – одна сплошная бронированная сталь. Сердце больше не качало кровь, не стучало, теперь в его теле разливался лишь тихий гул электрической мощи. Мысли превратились в спокойные, четкие импульсы, утратив человеческую суетливость, Гримберт легко управлял их течением, производя сложные вычисления. Это был его мир – привычный, удобный и знакомый. Жаль, что глухое забрало «Золотого Тура» не было способно улыбаться, иначе Гримберт обязательно улыбнулся бы.

Он уже собирался было включить полный передний ход, когда обнаружил, что «Багряный Скиталец» все еще стоит на прежнем месте, а его бронекапсула открыта. Сенсоры «Тура» легко разглядели и увеличили лицо Магнебода. К удивлению Гримберта, глаза старого рыцаря все еще были открыты и осмысленны – и сейчас он пристально смотрел на «Золотого Тура». Однако их выражение, несмотря на высочайшую разрешающую способность «Тура», оставалось неясным.

Удивление? Недоумение? Отвращение?

«Со стариками всегда так, – с легким раздражением подумал Гримберт, машинально проверяя показатели орудийных систем и боекомплект. – Многие из них превосходные воины, способные управляться с доспехами лучше, чем с вилкой в руке, но они не замечают очевидного – стареет не только плоть, которую они отказываются обновлять из-за своих нелепых обетов, стареет и ум. Теряя свойственную молодости гибкость, он ветшает, лишаясь своей главной способности – анализировать и видеть долгосрочную перспективу».

Эти старые рыцари все еще пытаются перемолоть сопротивление артиллерийскими залпами или залить горючим из огнеметов, не понимая, что куда большего можно достичь, шепнув слово здесь, отпустив намек там и совершив пару элегантных финтов перед нужными людьми. Стратегическое планирование – вот что выигрывает война. Четкие, продуманные до мелочей, планы и их безукоризненная реализация, а вовсе не реактивные минометы и автоматические пушки. Вот почему многие из них со временем превращаются в балласт, хоть и не достигли возраста биологического угасания.

Прежде чем Гримберт успел скомандовать выступление, мессир Магнебод что-то пробормотал, и сенсоры «Тура», проанализировав движение его тонких стариковских губ, мгновенно преобразовали его для Гримберта в аудиозвуковой сигнал. Движение было коротким, так что слово получилось лишь одно.

«Паук».

Часть третья

Три с половиной угловые секунды – совсем небольшая ошибка, входящая в допустимую погрешность баллистических вычислителей. Но этой ошибки хватило для промаха.

Гримберт скрипнул зубами, наблюдая за тем, как снаряд, который должен был угодить в грудь лангобардскому рыцарю, раскрошил угол здания, обрушив на улицу водопад из осколков черепицы и каменной пыли.

Ошибка. Он терпеть не мог ошибок, безжалостно уничтожая их еще тогда, когда они находились в спектре вероятного, до того, как они были в силах повлиять на исполнение запланированного. Однако время от времени они все-таки случались – словно насмешка Господа над всеми мыслимыми ухищрениями созданных Его волей глиняных кукол, в которых Ему суждено было вдохнуть жизнь.

Лангобардский рыцарь лишь пошатнулся от взрывной волны. Тяжелая, уродливая машина, созданная словно в насмешку над имперскими доспехами – сплошная клепаная сталь и небрежные сварные швы. Но на удивление проворная, если смогла избежать попадания главным калибром «Тура».

Будь лангобард поумнее, вернулся бы под защиту зданий – глиняные и кирпичные инсулы[56] Арбории были скверным укрытием от крупнокалиберных снарядов, но обещали хоть какую-то защиту. Однако тот думал иначе. Взревев сервоприводами, лангобардский рыцарь устремился навстречу «Туру» по сужающейся спирали, хищно поводя стволами своих разномастных бомбард.

Самоубийственная атака. Вполне в варварском духе.

«Варвары, – брезгливо подумал Гримберт. – Не имеют ни малейшего представления о тактическом планировании, однако компенсируют все своим животным напором и наглостью. Черт возьми, иногда у них это даже получается».

Вражеские орудия выглядели несуразно и примитивно, точно изготовили их не профессиональные пушкари, а кузнецы прямо в деревенской кузне. Скрепленные ободами, зияющие множеством заклепок, они, пожалуй, могли бы разлететься от собственного выстрела. Едва ли они могли представлять опасность для брони «Золотого Тура», усиленной металлокерамическими пластинами и динамической защитой на самых опасных направлениях, но Гримберт не собирался подпускать противника в упор, чтобы проверить это.

Элеваторы «Золотого Тура» без лишнего приказа подняли из боеукладки бронебойный снаряд и отправили его в патронник. Сыто лязгнули затворы. Система управления огнем коротко отрапортовала о готовности. Она могла бы сама поразить цель, не требуя дополнительного приказа, но Гримберт не отказал себе в удовольствии лично нажать на спуск.

«Золотой Тур» мягко качнулся на своих ногах, а Гримберта ощутимо тряхнуло в коконе из амортизирующих нитей внутри бронекапсулы. Несмотря на исполинскую массу, невзирая на противооткатные системы миланских мастеров и множественные амортизаторы, отдача главного калибра была столь сильна, что сотрясла все тело до основания, заставив его собственные зубы звенеть в челюсти. Но его противнику пришлось куда хуже.

Лангобардская машина, несущаяся на него со скрежетом изношенных частей, замерла посреди улицы, словно врезавшись на полном ходу в препятствие. Веером брызнули размозженные и проломленные бронеплиты, за ними на землю посыпались ворохи быстро гаснущих искр. Бронированная стальная кираса, украшенная безыскусными варварскими знаками, лопнула по сварным швам, обнажая истекающие смазкой и охлаждающей жидкостью потроха трубопроводов и поршней.

Лангобардский рыцарь рухнул боком на какую-то лачугу, раздавив ее собственным весом. Его орудийные системы оказались на удивление живучими – Гримберт видел, как бессмысленно дергаются стволы уцелевших орудий, пытаясь разглядеть «Тура» в густом тумане из дыма и глиняной крошки.

Очень по-варварски. Очень глупо.

Чтобы не тратить бронебойный снаряд, Гримберт полоснул по поверженному врагу лайтером. Луч сверхвысокой энергии вспыхнул так ярко, что весь окружающий мир на две десятых доли секунды погрузился во тьму, это предохранители «Тура» пытались защитить нервную систему Гримберта от излишне интенсивного светового излучения. Но зрелище все равно было прекрасным. Ослепительно яркое копье, состоящее из гудящего света, ударило поверженного лангобарда в смятый торс и раскроило поперек, выворачивая броневые плиты в водопаде рассыпающихся искр и брызг раскаленного металла.

Лангобарду повезло второй раз, луч не задел его бронекапсулу, хотя почти срезал орудийную башню с плеч. Будь на его месте кто-то посообразительнее, возблагодарил бы Господа за спасение, но варвар был слишком глуп, чтобы воспользоваться плодами своей удачи. А может, еретические божки, изваяния которых виднелись на смятой и черной от копоти броне, обещали ему райское блаженство сразу после смерти…

Беззвучно лопнувшие пиропатроны заставили люк бронекапсулы отлететь в сторону. Вслед за ним показался и владелец, облаченный вместо рыцарского гамбезона в какие-то пестрые варварские одежды. Залитый кровью, полуослепший и шатающийся, он вывалился наружу, то ли пытаясь спастись бегством, то ли всерьез полагая, что в силах причинить кому-то вред. Но туринские пехотинцы, прикрывавшие ноги «Тура», не позволили захватить себя врасплох. Сухо треснули аркебузы – и лангобард повалился лицом вниз, разметав руки. Кто-то из пехотинцев небрежно проломил ему голову шестопером.

Это позабавило Гримберта, но улыбка почти сразу сошла с его лица, когда он заставил себя вновь погрузиться в бой, анализируя бесчисленные рапорты «Золотого Тура» и пытаясь составить из них, как из лоскутов, цельную картину.

Улицы Арбории уже ничем не напоминали кривые и в то же время аккуратные абрисы, показанные проектором в шатре сенешаля. Они крошились на глазах, точно древние кости, на которые кто-то раз за разом обрушивает чудовищные по силе удары. Лопались кирпичные и глиняные фасады, сползая на мостовую лавинами битого камня. Грохотали ломаемые пополам перекрытия. Автоматические пушки с остервеневшим лаем сметали целые этажи, потроша глиняные хибары, точно рыбу, и выметая на улицу сор вперемешку с обрывками человеческих тел.

Кое-где, там, где рыцари Туринского знамени не жалели огнеметного топлива, эти хибары уже чадили в дрожащем едком пламени, пожирая сами себя и распространяя вокруг миазмы паленого мяса. Запаха этого Гримберт не ощущал, фильтры «Тура» работали превосходно, однако хорошо представлял в деталях.

Это не походило на рыцарское ристалище. Это им и не было. Затянутые дымом полыхающих пожарищ и туманом цементной пыли улицы превратились в лишенный всякой симметрии лабиринт из изъязвленного камня. В этом лабиринте сложно было разобрать что-то на расстоянии больше полусотни футов, даже совершенные сенсоры доспеха позволяли видеть лишь громоздкие силуэты рыцарей и крохотные суетливые фигурки пехотинцев.

Больше не было выверенных боевых порядков и построений. Только едва угадываемые сквозь дым и пламя направления, смутные отметки на радаре и боль в сведенных от напряжения пальцах.

«Проклятый город, – зло подумал Гримберт, срезая шипящим лучом лайтера этаж, в оконном проеме которого он заметил пороховую вспышку. – Проклятый, грязный, варварский город, превращающий все сущее в хаос, грязь и тлен. Обладающий чертовым даром искажать любой замысел…»

«Хороший выстрел, мессир, – в радиоэфире голос Магнебада казался не таким тяжелым и громыхающим, как в обычной жизни. – Не давайте этим псам спуску!»

«Продолжать маневр! – отрывисто приказал Гримберт. – Черт возьми, правый фланг опять рассыпается! Не давай своим втягиваться в мелкие стычки!»

«Все под контролем, просто у ребят кипит кровь, вот немного и увлекаются. Идем чисто. Говорю тебе, все будет, как в Салуццо пять лет назад…»

Гримберт нахмурился. В словах старого рыцаря была правда, как бы ему ни хотелось ее игнорировать. Пока им удавалось выдерживать направление и темп удара, но с каждой потраченной минутой заранее разработанный план обретал все больше неточностей, которые, хоть и не коснулись пока ключевых его мест, уже образовали множество разрывов в задуманном идеальном узоре.

И узор этот уже трещал, хоть Гримберт и уверял себя в том, что слышит треск пожарищ.

Пришло время признать: все с самого начала пошло не по задуманному. Не так, как должно было идти.

* * *

Все начиналось в строгом соответствии с планом.

К юго-западным воротам они подошли с рассветом – еще одна тактическая хитрость Гримберта. Высокие крепостные стены Арбории были хорошо видны на фоне розовеющего, как чумной шанкр, неба, рыцарский же клин все еще укрывали густые сумерки.

Но если они надеялись застать лангобардов врасплох, то просчитались. Стоило авангарду вступить в зону досягаемости крепостных орудий, как те полыхнули ослепительным жаром, окатив наступающие порядки огнем и сталью, по броне забарабанили осколки.

Первым погиб «Смиренный Воитель», опрометчиво выдвинувшийся вперед. Будучи рыцарем тяжелого класса, он, должно быть, уповал на свою прочную лобовую броню, но лангобардские канониры превратили его самоуверенность в ошметки – вместе с телом самого рыцаря, – метко положив бронебойный снаряд прямо в башню. Не помог ни волос мученицы Альберты, который он носил на шее в медальоне, ни освященная архиепископом Туринским броня. «Смиренный Воитель» повалился, точно подрубленное под основание дерево, молча, как и подобает настоящему воину. Только воином теперь он не был – лишь грудой исходящих дымом обломков.

Вторым был «Бдящий». Этот не нашел себе легкой смерти – шальной снаряд крепостной батареи размозжил его ногу, с легкостью опрокинув боевую машину навзничь, а следующий, уже прицельный, врезался в торс, перекосив и сорвав со своих мест бронеплиты. Гримберт видел, как внутри вскрытой бронекапсулы извивается от боли его хозяин, иссеченный вторичными осколками, и мысленно пожелал ему милосердной смерти.

В другой ситуации он приказал бы знамени прикрыть поврежденную машину доспехом, чтобы оказать помощь раненому. В другой, но не в этой. Стремясь отсечь наступающих рыцарей от сопровождающей их пехоты, пушки крепости открыли беглый огонь осколочными снарядами по переднему краю, делая невозможной всякую помощь.

Тридцать шесть минус два. И это еще до того, как они смяли периметр. Гримберт закусил губу, не замечая боли – заблаговременно впрыснутый в кровь коктейль из метамфетамина, мефедрона и спорыньи наполнял тело гудящими золотистыми волнами тепла, точно в его сердце гудел собственный ядерный реактор. «Ничего, – сказал он себе, наблюдая за тем, как клинья рыцарей выходят на огневые позиции, подбираясь к намеченной зоне огневого контакта через вспахиваемое разрывами поле. – Подобные потери были запланированы. Все было запланировано. Надо лишь ждать результата».

И он дождался.

– Готовься! – рявкнул в эфире Магнебод. – Комбинированными и фугасными! По моему целеуказанию! Во имя Господа Бога и всех чертей преисподней! За Турин! Огонь!

Стальная волна, подступающая к Арбории, на миг замерла, прежде чем обрушиться на камень.

И камень, простоявший сотни лет, дрогнул.

По стенам и парапету пронесся смерч, сметая стальными осколками не прикрытую щитами обслугу орудий и наблюдателей. Хлещущий по наступающим порядкам выверенными залпами барбакан сделался безжизненным, получив сразу несколько точных попаданий из тяжелых орудий. Гримберт заставил его батарею заткнуться, вколотив в нее несколько комбинированных снарядов. Стальные плети хлестнули по старой каменной кладке, вышибая из нее целые куски, превращая украшенный зазубренными бойницами парапет в сточенные каменные огрызки.

Стены Арбории пережили не один штурм, но этого штурма пережить им было не суждено.

Туринские рыцари действовали слаженно, даже под ожесточенным огнем сохраняя боевые порядки и методично засыпая вскрытые цели огнем фугасных и бетонобойных снарядов. Тяжелые машины, пользуясь своей огневой мощью, методично выжигали батареи и пункты корректировки, в то время как их более легкие собратья, сблизившись, осыпали стены каскадами шрапнельных снарядов и пламени.

Превосходная работа, слаженная и эффективная. Наблюдая за ними, Гримберт удовлетворенно кивнул сам себе, ощущая, как стихает в душе жгучая досада, вызванная незапланированными потерями, понесенными его знаменем в первые же минуты боя.

Мессир Магнебод не зря ел туринский хлеб за счет казны своего сеньора. Он двигался в боевых порядках впереди многих, но даже в оглушительно звенящей, рычащей, шипящей и грохочущей гуще боя находил время одергивать прочих, отдавать отрывистые приказы и делать целеуказания.

Концентрированный огонь столь чудовищной мощи мог пробить и гранитные скалы. Через четверть часа после начала штурма стены Арбории выглядели так, будто познали на себе силу Иерихонской трубы, еще получасом позже вскрылись первые бреши. Узкие и извилистые, похожие на зарубки от гигантского топора, они еще не могли служить надежными проходами, но Гримберт, изнывающий от нетерпения с самого начала атаки, подал сигнал к штурму.

Как ни противило ему вести рыцарей на неподавленную полностью оборону, пришлось признать, что в данной ситуации это вынужденная, необходимая мера. Как отсечение пальцев, тронутых гангреной. Трата времени сейчас была непозволительной роскошью. Каждая потерянная минута могла обернуться в пользу Лаубера, грызущего сейчас окровавленной пастью юго-восточные ворота. А значит, требовалось немедленно вводить войска в прорыв, пусть даже ценой высоких потерь – сейчас подобный обмен приходилось считать приемлемым.

– Вперед! – бросил он в эфир. – Начать сближение! Первому, кто преодолеет стены, я плачу две сотни флоринов!

Стальной клин, вздрагивая от обрушивавшегося на него шквала, медленно, но упорно двинулся к стенам. Несмотря на то что многие городские орудия были подавлены или повреждены, плотность огня под стенами города оставалась чудовищной, небезопасной даже для доспехов сверхтяжелого класса, как его собственный «Тур».

Лангобарды, может, не были большими мастерами по части фортификации, но позаботились о том, чтоб превратить Арборию в мощную крепость. Все деревья в радиусе двухсот метров от стен были тщательно вырублены, образовывая гибельную зону – многие квадратные арпаны пустого пространства, отлично простреливаемого крепостными батареями и перекрываемого фланговым огнем крепостных башен.

Ни укрытий, ни растительности, ни складок рельефа, одна только бурлящая под ногами земля, гейзерами вздымавшаяся меж боевых порядков.

Одни только ломаные линии эскарпов, окруживших город сплошным кольцом, почти безвредных для тяжелых машин, но таящих смертельную опасность для их малых собратьев.

Одни только прущие из земли надолбы, опутанные колючей проволокой и контактными минами.

На глазах у Гримберта сразу две легкие машины, пытаясь маневрировать под плотным огнем, врезались друг в друга и, зачадив, скатились в ров. Это были «Тиккаруза» и «Агнец». Тщетно стремясь их прикрыть, доспех мессира Лоренцо, изрыгающий из мощных динамиков церковные литургии, остановился – и мгновенно выбыл из строя, получив с кратким интервалом два снаряда в торс. Гремящая латынь, несшаяся над полем боя вперемешку с разрывами, стихла, уступив шипению высвобожденного из недр доспеха пламени.

Под яростным огнем крепостных кулеврин, вспахивающих землю, пехота не могла подобраться к полыхающей машине, чтоб забить пламя, но некоторые собратья мессира Лоренцо проявили свойственную рыцарям смекалку – стали забрасывать горящий доспех землей, резко ударяя ногами по грунту. Отчасти это помогло, огонь удалось прибить. Гримберт даже успел заметить, как из выжженной бронекапсулы вниз рухнуло тело в тлеющем гамбезоне – несчастный мессир Лоренцо – и, визжа от боли, принялось кататься по земле, не обращая внимания на рассыпающиеся вокруг него фонтанчики. «Может, и выживет, – рассеянно подумал Гримберт, – если не сильно обгорел и если его слуги отличаются достаточной преданностью, чтоб вынести своего господина из-под огня. А может, нет». На все воля Господа, и, судя по тому, что он увидел, этим днем Господь пребывал не в лучшем настроении.

Спустя секунду он уже думать забыл про мессира Лоренцо. У него и без того оказалось чертовски много дел.

* * *

Они продвигались вперед, но медленно, медленно, платя щедрую дань за каждый пройденный метр.

Может, лангобарды не были великими знатоками по части баллистических вычислений и не разбирались в их тонкостях, но их крепостные пушки, великолепно пристрелянные за многие годы, били безжалостно и остервенело, заставляя боевые порядки колебаться, сбрасывая скорость. Здесь, на подходе к крепостным стенам, лангобардским канонирам уже не требовалось никакого искусства – это была стрельба в упор, как охота на уток в графском пруду…

Сталь сшибалась со сталью, окутывая бредущие по перепаханному полю механические фигуры облаками осколков и огненными сполохами. Ярость против ярости. Благородное безумие боя против отчаянной храбрости. В противостоянии материалов обладающий наименьшим запасом прочности должен пасть. Грубый закон жизни, совсем не похожий на изящные законы Святого Престола. Гримберт знал, что справедлив он и в отношении людей.

Но у стали, как и у плоти, есть свой предел. Кто-то из рыцарей уже замер неподвижным изваянием, точно огромная статуя, распространяя вокруг себя черный дым сгорающих внутренностей. Кто-то рухнул, испещренный пробоинами, чтобы больше никогда не подняться.

– Грязные еретики! – «Багряный Скиталец», получив несколько касательных попаданий в грудь, зашатался, но не упал. – Я думал, нас ждет добрый прием, но что-то не вижу, чтоб нас угощали вином и хлебом, как полагается среди гостеприимных хозяев, пока что чаще встречается свинец…

– А ты ожидал, что врата Арбории распахнутся перед нами, как лоно добродетельной маркитантки? – усмехнулся Гримберт. – Не переживай, лангобарды просто играют свою роль. Не могут же они сдать ворота без боя!

«Просто играют роль, – мысленно повторил он уже самому себе, ощущая неприятную сухость в горле. – С Клефом все условлено. Как и все варварские князьки, он не имеет ни на денье гордости, зато чертовски жаден и готов поступиться чем угодно, чтобы набить кошель. Но его варварской душе, должно быть, претит оставлять поле боя противнику так запросто, вот он и изображает настоящее побоище, устроив пальбу изо всех орудий».

– Мы потеряли уже полдюжины машин, дороговато для спектакля, – мрачно заметил Магнебод, метким точечным выстрелом прямиком в бойницу превратив в золу и щепки укрывшуюся там серпантину вместе с обслугой. – Даже в Салуццо не было так жарко!

Гримберт раздраженно скрипнул зубами. Люди, неспособные видеть план в целом, замечающие лишь отдельные его детали, зачастую так же бесполезны, как кинжал без рукояти или телега без колес.

– Все закончится, как только мы возьмем ворота, – нетерпеливо отозвался он. – Просто проложи моим рыцарям дорогу внутрь и сам не заметишь, как все будет закончено.

– Если Лауберу хотя бы вполовину тяжело, как нам сейчас, мне уже его жаль…

Гримберт помрачнел, но смолчал. Несколько раз, пользуясь передышкой в бою, он пытался определить, что творится на юго-востоке, но даже мощные радары «Тура» были бессильны ему помочь. Небо над городом кипело от струй раскаленной плазмы и звенело в невидимом спектре от плотности электромагнитного излучения. Даже воздух настолько ионизировался, что почти не годился для дыхания. Радары показывали лишь бессмысленные россыпи алых мазков.

– Вперед, черт возьми! За Турин! Круши!

Магнебод был первым, оказавшимся у бреши. Под шквальным огнем фланкирующих батарей он в несколько огромных шагов подошел вплотную и, прежде чем кто-то из защитников успел спохватиться, выпустил ревущую огненную струю внутрь прикрывающих ворота капониров. В бетонных коробках что-то затрещало, как в гаснущей масляной лампе, и наружу сквозь бойницы устремились трепещущие в горячем ветру хлопья свежего пепла – то, что осталось от наводчиков и обслуги.

– Город твой, Гримберт. – Судя по дыханию Магнебода, этот бросок дался ему непросто. – А теперь сорви этот чертов плод и сделай с ним то, что требуется.

* * *

Уличные бои – совершенно особый вид боя.

В нем нет элегантности, присущей обычным поединкам, нет той особой утонченности, что дают высокоточное орудие и выверенный прицел. Только слепая ярость, глухой лязг орудийных затворов и стремительные маневры в узких лабиринтах улиц, которые быстро превращаются в освещенные пожарами руины. Здесь не сходятся по сигналу горна и не стреляют имитационными снарядами. Тут победитель через секунду может стать проигравшим, сам того не заметив, а еще через две его убийца сам завоет от боли в содрогающейся бронекапсуле, когда кто-то всадит ему в спину бронебойно-зажигательный снаряд.

«Сияющий Ангел» так и замер у ворот неподвижным изваянием в почти не поврежденной броне – какой-то пехотинец изловчился и всадил в него в упор кумулятивный заряд, превративший рыцаря внутри бронекапсулы в висящие на амортизационной сетке лохмотья кожи вперемешку с алой пеной.

«Громила» рухнул на мосту с раздробленной шальным попаданием ногой – Гримберт приказал столкнуть его в ров, чтоб не мешал атакующим порядкам.

У «Алчущего Истины» от перегрева замкнула автоматика, и, прежде чем кто-то успел среагировать, он изрешетил своего соседа, приняв его за лангобарда.

– Первый канал! – отрывисто приказал Гримберт. – Говорит маркграф Туринский. Прошли ворота, потеряв полторы дюжины рыцарей. Сопротивление очень плотное, ожесточенное. Чертовы лангобарды оказались хитрее, чем мы считали. Они дождались, пока мы не проникнем за периметр, но не стали атаковать, чтоб не подставляться под наши пушки. Вместо этого они отступили на улицы, втянув нас в городские бои. Кажется, я понял их тактику. Они изматывают нас короткими стычками с разных сторон, размывая направление главного удара. Висят, точно волки на медведе…

Он замолчал, осознав, что говорит в пустоту, шипящую ядовитыми змеями помех. Первый канал был зарезервирован только для баннеретов и самого сенешаля, если канал молчит, значит, проблемы со связью серьезнее, чем казалось поначалу.

– Второй канал, – неохотно приказал он. – Магнебод, где…

«Тур» вздрогнул так, что он едва не прикусил язык. Броня загудела от попадания. Не опасного, но Гримберту было довольно того, что оно непоправимо испортило окраску доспеха, оставив на наплечнике уродливую опалину, похожую на пятно лишая.

Ему не требовалась помощь «Тура», чтоб определить траекторию. Несколько лангобардских пехотинцев укрылись на высокой башне, торчавшей посреди квартала, и теперь ожесточенно пытались перезарядить громоздкую динамо-реактивную пушку. Гримберт не смог отказать себе в удовольствии переключиться на автоматические орудия и размолоть их вместе с башней в каменную пыль. Изрешеченный скелет пушки засохшим насекомым повис на стене.

– Магнебод, где мои рыцари?

Эфир звенел и дребезжал, точно котелок, наполненный металлическими осколками, но даже в нем можно было расслышать тяжелое дыхание Магнебода.

– Идут… Идут, мессир.

– Мы теряем время!

– Лучше терять время, чем людей!

– Лангобардов вдесятеро меньше, чем нас!

«Багряный Скиталец» шел по соседней улице, Гримберт видел его тяжелый, похожий на крепость шлем, плывущий вровень с крышами. Время от времени рыцарь останавливался, чтобы запустить внутрь одного из домов ревущего огненного змея из своих огнеметов.

– Эти хитрые ублюдки смогли нам навязать свои правила игры. Они нарочно не создают очагов обороны и укреплений. Они откатываются под прикрытие домов, чтоб не попасть под наши пушки, а стоит нам сделать шаг, как жалят нам в спину…

– Удерживать направление! – приказал Гримберт. – Не распылять силы! Мы должны…

На его глазах из подворотни на перекресток выскочил какой-то лангобард, сжимающий в руках громоздкий, похожий на бочонок предмет. Туринские пехотинцы, прикрывавшие рыцарей, вовремя заметили его и всадили в бок гизарму, но поздно. Едва волоча свое полуразрубленное тело, лангобард метнулся под ноги к ближайшему рыцарю, что-то нечленораздельно крича. Должно быть, он призывал своих еретических богов или демонов, или…

Взрыв лопнул так внезапно и оглушительно, что «Тур» не успел полностью приглушить входящий аудиоканал, заставив Гримберта дернуться всем телом. Рыцаря на перекрестке больше не было. Бесформенный остов бронированного корпуса лежал, припорошенный медленно оседающей землей. В проломе шлема было видно запутавшуюся в амортизационном коконе оторванную руку в рыцарском гамбезоне. Кто это был? «Божественный Гнев»? «Извечный Иней»? Гримберт уже не помнил. Еще одна пиктограмма на его планшете, мигнув, не появилась вновь.

– Дьявол! – рыкнул он, не в силах найти подходящую мишень для клокочущего внутри гнева. – Ты видел это, Магнебод?

– Видел, мессир, – хмуро отозвался старший рыцарь. – Это «Керржес». Уже третий за последний час. Чертовы еретики опьяняют себя настолько, что не чувствуют ни боли, ни страха…

– Мне плевать, что они чувствуют! Высылать пехоту вперед! Не сметь отсиживаться за рыцарской броней! Марш прочесывать переулки! Трусов я лично прикажу сварить в масле!

– Пехота несет большие потери, – сухо доложил кто-то из младших рыцарей. – Кажется, лангобарды этого и добиваются. Они выкашивают пехотинцев, делая нас уязвимыми махинами в паутине узких улиц.

– А что квады?

– Давно их не встречал. – В голосе рыцаря появилась озабоченность. – Они двигались на север, но сейчас… Кажется, я потерял с ними связь.

– Чертовы квады! – Гримберт стиснул кулаки так, что загудели кости. – Даже сейчас на них нельзя положиться! Если их перебьют лангобарды, я даже шага не сделаю, чтоб им помочь!

– Гримберт… – Магнебод кашлянул. – Возможно, нам надо снизить темп.

– Остановиться? Ты это хочешь сказать?

Презрения в его голосе было достаточно, чтоб заставить замолчать любого из рыцарей. Но только не Магнебода.

– Взять небольшую паузу, чтоб перегруппироваться, – твердо произнес он. – Углубляясь слишком быстро в глубину обороны, мы теряем боевой порядок и распыляем силы. Нам надо сохранять построение и направление удара…

– Мы движемся вперед согласно плану штурма, – отчеканил Гримберт с ледяной яростью. – Потери сейчас не играют роли.

– Мы потеряли уже две дюжины рыцарей. Треть от всего знамени.

– Значит, мы потеряли дюжину дураков, которым рано носить доспех!

– Грим…

– Потери больше ожидаемых, – неохотно признал он, – но в спектре допустимого. План это предполагал.

– Я не знаю всех твоих планов, Гримберт. Но, черт побери, судя по тому, что я вижу, в них уже пора вносить коррективы!

– Мы должны взять под контроль ключевые точки города, пока Лауберу пускают кровь у ворот. Опередить его. Выдавить из основных направлений. Иначе он объявит себя победителем, и все пропало!

– Боишься, что он украдет у тебя лавры? – Грубый голос старшего рыцаря с трудом выражал такие сложные эмоции, как сарказм, но сейчас Гримберт безошибочно распознал его. – Твой план был безукоризненным – как и всегда. Но время признать, что сейчас он трещит по всем швам! Ты хотел наказать Лаубера? Уверен, ты уже его наказал! Так прояви же благоразумие!

– Продолжать движение, – спокойно произнес Гримберт и, лишь отстранившись от микрофона, добавил в дрожащую от жара пустоту бронекапсулы: – Все идет согласно плану.

Всегда – согласно плану.

* * *

Говорят, святой Доминик Авиньонский при жизни спустился в ад, чтобы забрать из-под власти сатаны несколько безгрешных душ, умыкнутых князем тьмы из чистилища. Гримберт в детстве часто видел его на витражах Туринского собора – изможденный старик, чье тело покрыто кровоточащими язвами и зияющими ранами, в одеждах, от которых остались истлевшие лохмотья. На фоне прочих святых, благообразных старцев в белоснежных коттах[57], он выглядел так жутко, что маленький Гримберт предпочитал даже не смотреть в его сторону.

Он не думал, что когда-то проделать подобный трюк придется ему самому.

Арбория превратилась в разверзнутый ад, в один огромный пылающий костер, сквозь пламя которого двигались фигуры рыцарей, молчаливые и озаряемые пламенем, точно дьявольские жнецы. Щегольские гербы и яркие краски давно сделались неразличимыми под коркой из грязи, копоти и каменной пыли. Некогда полированные панцири, украшенные сигнумами многочисленных битв, покрылись вмятинами и трещинами – в этом аду даже сталь не могла выдерживать бесконечно долго.

«Магнебод, старый дурак, оказался прав», – подумал Гримберт, наблюдая за тем, как молчаливые фигуры, бредущие сквозь горящий лабиринт улиц, извергают из себя дымные языки выстрелов. Лангобарды приберегли для них самый плохой сценарий.

Они не бились за каждую улицу, не возводили баррикад, не устраивали контрударов – словом, не делали ничего такого, что обычно делают обороняющиеся варвары в попытке сдержать прорыв. Они нарушали незыблемые тактические правила с такой легкостью, с какой и нарушали христианские заповеди. «Очевидно, погрязшие в ереси варвары были слишком глупы, чтоб оперировать на том же тактическом уровне, – решил Гримберт, – но если так, эту глупость они компенсировали коварством и яростью».

«Черный Зверь» бесславно погиб, размозженный, когда на него обрушили подорванную зарядом крепостную башню – лавина из камня смяла бронированную машину, как старый желудь. Увлекшийся преследованием лангобардов «Бронзовый Мститель» оторвался от других рыцарей, увяз в развалинах глинобитных хижин где-то на окраине и был забросан гранатами. Ему на помощь двинулись было «Стенобой» и «Лионский Волкодав», но тут же переломали ноги в хитроумно замаскированных ямах-ловушках, вырытых прямо под мостовой.

Еще худшая кончина ждала «Уриила», ведомого Хлодионом, бароном Габрио. Одержимый жаждой мщения за своих погибших братьев, он бросился напролом сквозь переулки и оказался в засаде, отрезанный сразу тремя лангобардскими машинами.

Они не шли ни в какое сравнение с его доспехом, созданным лучшими мастерами Базеля. Не обладающие ни тяжелым оружием, ни мощной броней, щеголяющие вместо элегантных сигнумов на броне пятнами ржавчины и похожие на мелких шакалов, осадивших гордого льва, они, тем не менее, обладали тем, чем не обладал сам мессир Хлодион. Боевой слаженностью, звериным напором и дерзостью. Рыцарская ярость столкнулась с яростью варварской, но точка ее плавления оказалась, к несчастью для него, немногим ниже.

Напрасно грозный «Уриил» метался вдоль переулка, пытаясь поразить своих более проворных врагов, напрасно крушил здания огнем своих смертоносных минометов, лангобардские машины безостановочно жалили его точечным огнем своих орудий и мгновенно уходили в мертвую зону, сменяя друг друга. К тому моменту, когда подошедшая подмога отогнала мерзавцев, доспех уже не подавал признаков управляемости, привалившись к стене и чадя густым дымом. Сам мессир Хлодион, извлеченный пехотинцами из дымящегося панциря, был еще жив, но Гримберт сомневался, что тот когда-нибудь сможет возобновить рыцарскую службу – разве что ему придется сконструировать себе новую бронекапсулу под размер своего тела, лишившегося и рук и ног.

Гримберт рычал от злости, наблюдая за тем, как исчезают все новые и новые пиктограммы. Если подобный ад открылся за юго-западными вратами, что же тогда творится у юго-восточных? Может, Лаубера и вовсе нет в живых? Это было бы скверно. Это нарушило бы план.

План. Впервые это слово показалось ему не таким изящным, как прежде. Даже неприятным на вкус, как испорченный плод, слишком долго провисевший на ветке и успевший напитаться гнилостными соками.

Его план. Он учитывал все, что только можно учесть. Кропотливо спроектированный, он был произведением оперативного искусства, но ошибки вновь наслаивались на ошибки – и вот уже его выверенный ход превращается в хромающий судорожный бег, как у рыцаря с поврежденной ходовой частью.

Гримберт тяжело дышал, несмотря на то что «Золотой Тур» насыщал его легкие очищенным и охлажденным воздухом с достаточным количеством кислорода. Лаубер не должен был погибнуть в Арбории. Это тоже было частью плана – той самой, которой он не поделился даже с ближайшими рыцарями.

Лаубер, граф Женевский, обретет куда худшую кончину – это уже определено.

После неудачного штурма Арбории, который обернется кровавой катастрофой для императорской армии и ужасными потерями у многих, очень у многих коронованных большими и малыми коронами господ, неизбежно возникнет вопрос: а кто несет ответственность? Кто виноват в том, что цвет имперского рыцарства оказался растерзан еретиками в бездарно спланированном штурме, который и вовсе неминуемо окончился бы полным разгромом, кабы не маркграф Турина? Поначалу этот вопрос будет звучать негромко и осторожно, но рано или поздно начнет приобретать необходимую громкость. Достаточную даже для того, чтоб его расслышал сам господин императорский сенешаль.

Слухи поползут все быстрее, не разбирая границ латифундий и феодов, титулов и званий. Поползут ядовитыми змеями через пронизанный похотью и секрециями шелк развратных будуаров, через строгие канцелярии и кабинеты, через несокрушимые замки и гулкие погреба. Их семена упадут на благодатную почву, щедро посыпанную прахом заживо сгоревших рыцарей.

Слухи эти Гримберт давно подготовил – уже назначены люди, которые станут осторожно нашептывать нужные слова в нужные уши, а тем, кто мог бы их пресечь, выплачены щедрые дары из маркграфской казны. Слухи будут тревожными и нехорошими, но один из них, самый ужасный, будет виться над империей с настойчивостью трупной мухи.

Что, если Лаубер, граф Женевский, сам же и виноват в разгроме? Что, если он нарочно заманил основную часть императорской армии внутрь Арбории, чтоб перебить как можно больше сторонников его императорского величества? Это он разрабатывал план битвы и увлек на свою сторону сенешаля. Это он повел солдат прямиком на убой – на кривые ножи и мины лангобардов.

Ловушка. С самого начала – ловушка…

Победителей не судят. Проигравшим заживо дробят кости на дыбе – добрая имперская традиция, которой много, много веков. Его величество не даст яду разъедать империю, сея недоверие и смуту среди своих вассалов. Он вынужден будет объявить суд над графом Женевским. И тогда… Гримберт улыбнулся, чувствуя сладость на спекшихся и обкусанных губах. И тогда сир Виллибад, старший рыцарь Лаубера и его доверенное лицо, выступит свидетелем на стороне обвинения, рассказав нечто воистину страшное.

Граф Лаубер – еретик.

Предатель христианской веры и императорской клятвы.

Он сознательно изменил Святому Престолу, отринув истинную веру и обратившись в арианскую ересь. С Клефом, царьком лангобардов, у него был тайный сговор – отвести на заклание всех христиан, вставших под его знамя. Вот и секретный шифр, вот и обагренные кровью идолы из подвала графского замка…

Гримберт сжал в кулак пальцы, вспомнив на миг раздавленную грушу. Так и голова графа Лаубера лопнет, исторгнув из себя липкую жижу. Однако ему самому не придется пачкать пальцы. Все будет сделано надлежащим образом и без его личного участия. Благо механизм запущен – запущен задолго до того, как звук боевого горна повел рыцарей на штурм Арбории.

Все уже подготовлено и ждет своего часа – свидетели, подложные письма, улики. Все на своих местах. Недаром Гримберт готовил эту комбинацию столько лет. Кропотливо, с нечеловеческой выдержкой, тщательно подстраивая детали замысла друг под друга и бесконечно шлифуя стыки. Заботясь о том, чтоб самому остаться вне подозрений. Безукоризненно – как и все, что он делал. Точно ткал из тончайшей нити огромную паутину сложнейшего узора.

Может, потому его и прозвали…

Гримберт стиснул зубы. Это слово вынырнуло откуда-то из-под сознания, ужалив его, точно пика, угодившая в неприкрытое доспехами место. Слово, докучливое, как вьющееся вокруг насекомое. Слово, привязавшееся к нему, как камень к утопленнику. Во всей империи франков не нашлось бы человека достаточно безрассудного, чтобы произносить его вслух – по крайней мере, не в присутствии маркграфа Туринского, однако тысячи бесплотных ушей Гримберта, разбросанных от Турина до самого Аахена, улавливали его денно и нощно.

Его с отвращением произносили могущественные герцоги в своих шикарных, устланных бархатом и атласом альковах. Его шепотом бормотали озирающиеся от страха бароны с их жирными дряблыми шеями. Его поминали, перекрестившись, голодные крестьяне в поле.

Паук.

Гримберт-Паук.

Паук из Турина.

* * *

Гримберт вышвырнул это навязчивое слово из мыслей. Оно явно попало туда не из эфира, эфир последние полчаса изрыгал лишь разъяренные крики и доклады, делающиеся тем короче, чем меньше пиктограмм оставалось на тактическом дисплее. Сейчас это не волновало его. Его волновало только то, успеет ли он поймать взгляд Лаубера, графа Женевского, в тот миг, когда он будет лежать на грубой колоде, а по его лицу скользнет зыбкая тень палаческого топора…

Последним сообщением от «Защитника Дьеппа» был истошный крик человека, с которого заживо срезают кожу – целая куча лангобардов, вооруженных сварочными аппаратами и резаками, заманив его на узкую улочку, спрыгнули ему на корпус, быстро вскрыв бронекапсулу.

«Святитель» рапортовал об израсходовании боеприпасов основного калибра.

«Боевой Молот» приглушенно стонал – близким разрывом мины ему раздробило ноги, и теперь он медленно умирал внутри своей бронекапсулы, захлебываясь кровью.

Возможно, некоторые планы слишком совершенны, чтобы сбыться.

Какой-то лангобардский рыцарь попытался под прикрытием гудящего пламени из перебитого трубопровода с нефтью подобраться к «Туру» со спины и даже всадил в него несколько прямых попаданий. Гримберт хладнокровно превратил его в россыпь догорающих обломков, вмятых в стену здания. «Золотой Тур» не умел чувствовать боли, но Гримберту показалось, что он слышит в механическом голосе махины нарастающее беспокойство.

Кратковременные перебои в работе правого плунжера. Консольный нанос охлаждающего контура работает за пределами эксплуатационных показателей. Если не сбросить давление в системе гидроусиления приводов, придется задействовать аварийный эжектор…

«Золотой Тур» проектировался под огромные нагрузки, запредельные даже для машин его класса. Он мог выдержать прямое попадание практически любого известного орудия и гарантировать безопасность рыцаря при облучении гамма-радиацией четыреста зиверс в час. Но выдерживать без последствий огромное количество повреждений не мог даже он.

Его панцирь уже не был золотым, во многих местах полированную поверхность брони изуродовали шрамы и вмятины, а там, где покрытие уцелело, оно казалось не золотым, а цвета горелой кости.

Гримберт уже не пытался держаться в авангарде, как сперва. Может, лангобарды посредственно разбирались в тактике, но их дикарские инстинкты безошибочно подсказывали им, кто вожак этой стаи, вторгшейся в их родной мир. Стая эта, хоть и выглядела сильно потрепанной, еще сохраняла порядок и управляемость, пусть даже потеряв приличную часть своей огневой мощи. Она яростно огрызалась сталью и огнем, продираясь все глубже в лабиринт из улиц и пылающих руин. Сама себя загоняя в ловушку.

Невысокие глиняные домишки Арбории едва доставали до плеча «Туру», но вместе с тем служили отличными местами для засады. С верхних этажей под ноги рыцарям Турина то и дело летели гранаты, а окна служили превосходными бойницами для ручных кулеврин и динамо-реактивных ружей, которых у лангобардов было в избытке. Рыча от злости, Гримберт полосовал дома пучком сверхвысокой энергии, превращая их в спекшееся от жара глиняное месиво с пропеченной человеческой начинкой.

Фугасные снаряды с контактным взрывателем не всегда срабатывали, мягкая глина местных хижин не могла служить для них достаточным препятствием. Но если срабатывали, то превращали дом в подобие кипящего вулкана, изрыгающего из себя обломки вперемешку с человеческими телами. Тех, кто выбирался из-под завалов, Гримберт с удовольствием топтал ногами, превращая в вязкую алую накипь на мостовой. Многотонные ноги доспеха не ощущали при этом ни малейшего сопротивления, зато сам Гримберт испытывал искреннее удовольствие – это помогало отвлечься от мыслей, которые наседали все сильнее с каждым пройденным по пылающему городу шагом.

Проклятые варвары.

Чертовы недоумки.

Почему они не отступают? Почему так ожесточенно держатся за каждый дом и каждую улицу, оседая безвольными грудами мяса от попадания крупнокалиберных пуль или превращаясь в пепел внутри огненной бури? Неужели они и впрямь считают, что их примитивные пушки сдержат поступь огромной императорской боевой машины, крушащей все на своем пути? Проклятая варварская самоуверенность слепила их, мешая видеть очевидные для Гримберта логические и тактические выкладки.

Кто виноват в том, что план оказался спутан и смят? Цепь досадных совпадений? Роковая случайность? Может, это Господь простер свою невидимую руку, чтобы самолично спутать планы маркграфа Гримберта? Нет. Едва ли. Гримберт ощутил, как легкие распирает ядовитым выхлопом, будто к ним подключили систему охлаждения «Тура».

Клеф. Вот то слово, которое раз за разом приходило ему на ум, когда он видел очередного рухнувшего рыцаря.

Клеф. Лангобардский князек, подобно Лауберу мнящий себя самым большим хитрецом. Вспоминая его самодовольное лицо, Гримберт боролся с желанием выместить злость на уцелевших домах, обрушив на них всю свою огневую мощь. Этот тип с самого начала показался ему удивительно смышленым и покладистым для варвара. Обученный грамоте, сдержанный, спокойный, он с интересом внимал словам Гримберта, легко усваивая детали плана, который ему суждено было воплотить.

Тем более, что его роль не отличалась большой сложностью. Встретить войско Лаубера у юго-восточных ворот и заставить его умыться кровью. После чего отступить из города, воспользовавшись подготовленными Гримбертом лазейками. У Клефа был повод сыграть эту роль безупречно. В придачу к золоту, отчеканенному в венецианской монете, он мог рассчитывать на славу военачальника, разгромившего франков, – весьма хороший куш для феодала его уровня.

План был безупречен, но в нем уже зияла одна огромная, как пробоина от десятидюймового снаряда, прореха. Лангобарды не отступали. Втягивая туринское воинство в городские бои, терзая его бесконечными фланговыми ударами и ложными отступлениями, они выпускали из нападающих силы подобно тому, как опытный мясник выпускает кровь из только что забитой свиньи. Вместо оговоренной имитации сопротивления они бросились на рыцарей Гримберта, словно на заклятых врагов. Вместо бегства – устремлялись в яростные контратаки, медленно истощая резервы рыцарей и пехоты.

«Почему они не бегут? – подумал Гримберт, размолотив в упор примитивную бомбарду лангобардов вместе с обслугой. – Почему не отступают? – Он всадил в упор фугасный снаряд в огрызающуюся огнем башню, отчего та лопнула изнутри, прыснув во все стороны дымящимся камнем и цементной крошкой. – Почему?» – И пинком тяжелой лапы опрокинул легкий вражеский трицикл.

Они слишком глупы? Перепутали юго-восточные ворота собственного города с юго-западными? Хотят пересмотреть сделку? Набивают себе цену? Может, попросту позабыли про все договоренности, увлекшись битвой?..

«Думай!» – заставлял себя Гримберт, чувствуя, как тело наливается предательской слабостью, выплескивая сквозь расширившиеся поры обжигающе-едкий пот. Он потребовал у «Золотого Тура» впрыснуть ему в кровь дополнительную дозу стимуляторов, но тот ответил отказом. Привыкший заботиться о своем хозяине, он отмечал и так предельно допустимую концентрацию наркотических зелий, заставляя Гримберта кусать губы в бессильной ярости.

План штурма уже был непоправимо нарушен. Завязнув во вражеской обороне, они теряли время и, что хуже всего, выдыхались. Будь эта оборона тверда и неприступна, как скала, она задержала бы их – но и только. Рыцари Турина размололи бы ее, невзирая на потери. Но Арбория не была скалой. Она была гниющей тушей, чьи ткани некроз превратил в липкую субстанцию сродни жидкой глине. Ударив рукой, приходилось прикладывать немалые силы, чтоб эту же руку освободить. И вся заключенная в удары энергия растекалась, распылялась, обращалась в сотрясание воздуха.

«Возможно, – подумал Гримберт, стискивая зубы от вибрации автоматических пушек, – возможно, в том, что план нарушен, виноваты не только обстоятельства, направленные слепой судьбой». Возможно, в этом есть и его, маркграфа Туринского, ошибка.

* * *

– Мессир… – Магнебод хрипел, как загнанная лошадь, и помехи в радиосвязи больше не могли это скрывать. – Гримберт… Взываю к твоему благоразумию.

Последний час сильно его истощил. «Багряный Скиталец» постоянно был в гуще битвы, на переднем ее краю. Помогал авангарду прокладывать дорогу сквозь пылающий город, прикрывал фланги, отрывистыми командами одергивал норовящих отвлечься рыцарей и указывал опасные направления. Он уже получил несколько прямых попаданий крупным калибром, отчего грозная когда-то махина скособочилась на одну сторону, едва ковыляя. Но Магнебод стрелял, пока оставались снаряды, а потом взялся за огнемет. Иногда он просто врезался в дома, работая многотонным телом, точно тараном, или расшвыривал ногами вражескую пехоту.

– Мессир…

– Нет.

Голос старшего рыцаря заскрежетал. Возможно, это отказывала радиосвязь. А может – голосовые связки его изношенного тела.

– Надо командовать сигнал к отступлению. Пока есть, кому отступать.

Гримберт бросил взгляд на тактический планшет. Четырнадцать пиктограмм, некоторые – тревожно-розового цвета. Чуть больше трети от того числа рыцарей, что он привел под стены Арбории.

«Плевать», – подумал он.

Когда его величество назначит маркграфа Туринского своим коннетаблем, рыцари со всей империи целыми знаменами будут стекаться в Турин, моля о чести принять их вассальную клятву.

Что же до Клефа… Он едва не прокусил губу, представив судьбу варварского царька. Раз он не захотел или не смог исполнить надлежащим образом свою часть уговора, Гримберт поступит с ним так, как и должно. И пусть тот молит своих еретических божков и каменных идолов, чтоб упасть мертвым в битве за Арборию, а не попасть живым в руки маркграфа.

«Или это из твоего черепа будет хлестать скверное наркотическое варево какой-нибудь варварский барон!» – вдруг произнесло существо внутри его головы, в самом деле похожее на иссохшего старого паука. Гримберт коротко выдохнул, заставив морок пропасть. Истощенное тело, в крови которого бурлил мощный химический коктейль, иногда выкидывало странные фокусы.

– Мы уже почти пробились в центр, Магнебод!

– Мы почти пробились в центр ада! Твой план дал ошибку, Гримберт! Тебе придется это признать. Командуй отступление, иначе, клянусь…

В мире, доступном божественному взгляду Гримберта, в мире, состоящему из тысяч оттенков красного, стало одним алым пятнышком больше. Гримберт бессмысленно смотрел на него, прежде чем «Тур» подсказал, что означает этот индикатор. Активность на первом радиоканале. Значит, кто-то из баннеретов еще жив? Гримберт даже вздрогнул, не зная, что испытал от этого, облегчение или ярость.

– Подключить связь! – приказал он «Золотому Туру». – Подключайся, чтоб тебя!

– …крайне сложная. Подвоз боеприпасов практически прекращен – проклятые еретики перерезают все коммуникации. Потерял три грузовых трицикла только за последний час. Если у кого-нибудь есть связь с резервом сенешаля, прошу немедленно…

Он узнал голос прокаженного приора Герарда, нарушаемый помехами. Судя по всему, лазаритам тоже оказалось несладко. Но сейчас Гримберт был так вымотан, что это не принесло ему ожидаемой радости.

– Связи со ставкой Алафрида нет. – Голос говорившего был спокоен, но это противоестественное спокойствие отчего-то внушало не облегчение, а глухую злость. – Мы вынуждены оперировать, не уповая на подкрепление. Ситуация скверная, это верно. В городе оказалось гораздо больше сил противника, чем мы предполагали, а их тактика при кажущейся простоте на удивление эффективна…

Лаубер.

Гримберт поручил машине регулировать частоту его вздохов, чтоб не перенасытить кислородом и без того кипящую в жилах кровь. Лаубер, сукин ты сын. Даже в аду ты не горишь, мразь…

– У этих подлецов нет никакой чести! – взвыл Теодорик Второй. Судя по тому, как он заикался и булькал, граф Альбон снова был нетрезв. – Они нарочно втягивают нас в перестрелку на узких улицах, где рыцари неповоротливы и уязвимы! Грязные трюки! Чертовы распроклятые еретики!..

– Не позволяйте им навязывать вам свои условия, – холодно отчеканил Лаубер. – Когда вы хотите убить пса, вы ведь не становитесь на колени, чтобы укусить его? Отсекайте фланговые атаки и не распыляйте сил. И опасайтесь квадов. Они перешли на сторону еретиков, боюсь, теперь это уже очевидно.

Квады? Гримберт ощутил, как сердце переполняется злой черной кровью еще до того, как понял значение сказанного.

– Во имя гнилого члена Феодосия Антиохийского! – прохрипел он в микрофон. – Что это значит?

– Квады объединились с лангобардами, – сухо произнес Лаубер, выждав несколько секунд. – Переметнулись на сторону еретиков. А значит, нам надлежит поступать с ними так, как надо поступать с врагами короны. И изменниками.

– Ублюдки! – со сдерживаемой яростью произнес приор Герард. – Мне следовало догадаться, что эти мерзавцы склонны к арианству, да сгниют их грешные души в аду! Ничего, когда мы с ними разделаемся, я запрошу Конгрегацию Священной канцелярии – и она отправит в город столько инквизиторов, что в глазах потемнеет от сутан!..

– Здесь нет ошибки? – спросил Гримберт чужим голосом, благодаря «Тура» за то, что тот взял на себя заботу о дыхании. – Квады предали императора?

Лаубер молчал лишь секунду или две, но этого времени хватило сердцу Гримберта, чтобы сделать добрую дюжину ожесточенных яростных ударов.

– Совершенно верно. Я получаю донесения от своих людей на разных участках. Они перешли на сторону врага, но не открыто. Предпочли смешаться с нашими порядками, действуя исподтишка. Теперь они исподтишка наносят удары нам в тыл, устраивают засады на нашем пути и отрезают подкрепления. Не сомневаюсь, Клеф пообещал им щедрую награду за предательство, и они готовы заработать каждую свою монету.

– Твари! Твари! Твари! – Судя по скрежещущему звуку, Теодорик Второй чуть не перетер зубами микрофон. – Никогда нельзя доверять наемникам! Квадское отребье, гореть ему в аду!

Но даже подобные всплески эмоций не сделали Лаубера менее хладнокровным.

– Связи с сенешалем до сих пор нет, – произнес он. – Как командующий штурмом принимаю на себя инициативу и официально уведомляю всех баннеретов и рыцарей, которые способны принимать передачи на этой волне, что с этой минуты все силы квадов, которые вы встретите, объявляются враждебными и подлежащими уничтожению…

Лаубер говорил что-то еще, но Гримберт не слышал, словно «Тур» одним махом выключил все радиоканалы, отключив его от мира, оставив только звенящую пустоту.

Предатели. Бездушные твари. Как отца в свое время.

За бронированными створками души, где прежде сидел сухой старый паук, Гримберт ощутил ледяной холод – словно стегнул распарывающий плоть стальной многохвостый кнут. Окружающий мир потемнел, будто кто-то активировал самый мощный светофильтр, сквозь который даже полыхающие пожары выглядели блеклыми ворочающимися лепестками.

Квады были где-то рядом, Гримберт помнил колючие засечки их сигнатур на тактическом планшете. Если не успели уйти достаточно далеко, растворившись в ревущем огне, если не скрылись…

Не скрылись. Он уже видел их, пусть и смутно, как видел сам «Тур», – рубленые силуэты квадских рыцарей, прячущиеся за домами, алые в инфракрасном спектре мазки пехоты, обтекаемые тени хваленых штурмовых трициклов… Они не отбились, как думал Магнебод. Не сбежали. Все это время они были здесь, ждали, когда лангобарды растреплют и обескровят наступающие имперские порядки, чтобы потом ударить в спину своим недавним хозяевам.

Гримберт с удивлением услышал щелчок переключения на другую частоту. И с опозданием понял, что «Тур» сделал это, повинуясь его приказу.

– Рыцари Турина, слушай меня! – Он глотнул слюну, сделавшуюся вдруг жидкой и горькой, как хина. – Все, кто еще держится на ногах и способен сражаться, – за мной. Забудьте про лангобардов, пусть прячутся в своих норах. У нас теперь есть новый враг. Квады. Квады нарушили клятву и предали императора. Предали христианскую веру. Никакой пощады квадам! Жгите их, рвите их, вминайте в землю! Рвите их в клочья и превращайте в пепел! Рыцари Турина, за мной! Смерть квадам!

Магнебод попытался что-то сказать, но Гримберт уже ничего не слышал.

Подчиняясь его воле, «Золотой Тур» содрогнулся всем стальным телом, и над пылающим городом разнесся жуткий оглушающий вой боевого горна – сигнал к общей атаке.

* * *

Квады не успели ничего понять. Хитрые, как и все варвары, они были так убеждены в собственной хитрости, что утратили осторожность. Гримберт заставил их пожалеть об этом.

Он не стал стрелять издалека, пожертвовав удобной позицией ради преимущества внезапности. Он не даст квадам возможности разбежаться по щелям, как тараканам-лангобардам. Он застигнет их врасплох – и тогда…

«Тур» не сразу подчинился приказу пометить прицельными маркерами всех квадов, он все еще воспринимал их как союзников. Простодушная боевая машина. Иногда Гримберту казалось, что в этом золоченом гиганте слишком много человеческого. Ему пришлось выставить маркеры самому.

Они успели заметить его приближение – ветхие дома на пути «Тура» превращались в каскады камня и деревянных щепок, – но не успели перестроиться в боевой порядок. Слишком долго медлили, размышляя. А потом уже было поздно.

Окружность прицельного маркера сомкнулась вокруг квадского рыцаря, шедшего в арьергарде и методично поливавшего пулеметным огнем руины. Со стороны могло показаться, что он ведет бой с лангобардами, но Гримберт уже знал, что это не было боем, лишь ловкой имитацией. Жалкой попыткой сокрыть истинную личину от преданных союзников. Что ж, ему не потребуется императорский сенешаль, чтобы вершить суд над изменниками.

Квад слишком поздно понял, что курс «Золотого Тура» был не странной прихотью рыцаря, а атакующим заходом. Он успел развернуться, успел даже приподнять орудия, внося поправку по вертикали, но больше не успел ничего, потому что двенадцатидюймовка «Тура» выдохнула в него почти в упор. Лобовая броня квада лопнула, точно панцирь рака в щипцах прислуживающего за маркграфским столом слуги, разве что наружу хлынул не соленый сок, а жидкость из охлаждающих систем.

Гримберт не стал разглядывать его начинку, обрамленную причудливо выгнутыми бронепластинами – он уже разворачивался к следующему. Прицел был безупречен. Выстрел второго орудия попал прямиком в бронекапсулу, превратив квадского рыцаря в подобие античной обезглавленной статуи.

В боевые порядки квадов «Золотой Тур» вторгся, словно древний исполинский тавр, сея вокруг огонь и смерть. Опаленный и изъязвленный сотнями снарядных оспин, он больше не походил на золоченое божество. Он был духом возмездия – и возмездие пришло в горящий город.

Среди квадов поднялся переполох. Они не ожидали, что их предательство вскроется так быстро, а наказание за него последует столь стремительно и неотвратимо. Пехота, припав на колено, дала по нему залп из аркебуз и ручных кулеврин, тяжелые пули вразнобой забарабанили по броне. Будь расстояние чуть большим, а их действия более слаженными, у них был бы шанс повредить что-то из оборудования «Тура», не защищенного броней, или даже заклинить сустав. Но момент был безнадежно упущен.

Рыцарь ворвался в их ряды, мгновенно смяв и опрокинув все построения. Его тяжелые лапы гремели по мостовой, калеча и разрывая пехотинцев, расшвыривая мертвые тела, как тряпичные куклы. От этих ударов не спасала ни прочная кольчуга миланской работы, ни стальные кирасы. Где-то позади Гримберт слышал уханье шагов Магнебода и прочих рыцарей, но он не собирался терять драгоценное время, ожидая поддержки. Он собирался уничтожить столько предателей, сколько будет в его силах.

Квады не бросились бежать. Они были наемниками и хорошо знали цену тем деньгам, которые получали. Следующий залп был на удивление кучен, «Тур» отобразил несколько тревожных пятен цвета индиго, скупо комментируя результативность вражеского огня. Эти попадания были для него подобны укусам оводов для большого крупного животного – больше злили, чем представляли реальную опасность.

Гримберт активировал крупнокалиберные пулеметы и провел мысленную черту по ощетинившейся аркебузами и пиками шеренге, и это было похоже на соприкосновение ревущей раскаленной фрезы с мелкой сухой щепкой. Во все стороны полетели обрывки и лоскуты, звенящие фрагменты кольчуг и пробитые шлемы, осколки костей и какое-то рваное тряпье…

Туринские рыцари присоединились к бою с опозданием, но слаженно. Волна из металла врезалась в поредевшие порядки квадов, сметая их, точно огромная коса. За лаем пулеметов и малокалиберных орудий почти не было слышно криков, а может, квады предпочитали умирать молча.

Эфир наполнился торжествующими возгласами – это рыцари Турина отмечали свои первые успехи. Встретив наконец врага, который не прячется в тени и не норовит уползти в ближайшую трещину, они не скрывали ликования, смыкая челюсти на вражеской глотке. Краем глаза Гримберт заметил легкую пульсацию пятна, возвещающую об активности на первом радиоканале, но переключаться на него не стал. Плевать, что несет Лаубер, сейчас ему нужно управление своими людьми.

Квады всегда славились как дисциплинированные и меткие пехотинцы, те немногие рыцари, которые были в их рядах, оказались уничтожены в первые же минуты боя. Но это не значит, что они были безоружны перед лицом новой опасности.

На глазах у Гримберта «Рычащий Дракон», орудовавший на правом фланге, вдруг споткнулся, окутавшись ворохом тусклых искр, и зашатался, бессмысленно размахивая дымящимися орудийными стволами. В следующий миг что-то со скрежетом смяло его бронекапсулу, раздавив Бавдовеха Злого в тисках из смятой стали и осколков бронестекла. Стоящий рядом «Скитарий» огрызнулся было огнем, но тотчас сам зашатался, когда вражеский снаряд разнес вдребезги его коленный сустав.

Квадские штурмовые трициклы. Гримберт совсем забыл про них.

Тяжелые бронированные чудовища с плоскими мордами, неспешно ползущие на трех мощных шипастых колесах, они не были созданы для маневренного боя, это были тяжелые штурмовые орудия, призванные бороться с вражеской артиллерией и расчищать путь наступающим от лангобардских баррикад. В распоряжении квадов было не менее полудюжины подобных машин. Гримберт видел их мельком в бою, но забыл принять во внимание.

А они не забыли. Воспользовавшись своим низким силуэтом, подошли почти в упор под прикрытием полыхающих домов – и обрушили на туринских рыцарей сокрушительную мощь своих реактивных бомбометов.

Они ползли по мостовой, точно доисторические рептилии в тяжеленных панцирях, приземистые, обманчиво неспешные, вышвыривающие из-под огромных зубчатых колес битый булыжник. Время от времени то один трицикл, то другой замирал на мгновение, чтобы выстрелить, растворившись в клубах порохового дыма, и вновь приходил в движение.

«Кровоточащий Венец» замешкался и получил сразу два попадания, вдребезги разбивших его лобовую броню. «Сумеречный Мститель» попытался прийти к нему на помощь, но рухнул грудой дымящихся обломков неподалеку.

Реактивные бомбометы не всегда могли пробить рыцарскую броню, они создавались для противостояния укрепленным кулевринам и камнию, но их огромные снаряды обладали столь сокрушительным фугасно-бризантным действием, что зачастую выводили из строя рыцаря одним только прямым попаданием в любую часть корпуса.

– Не стоять, сучье племя! – рявкнул невидимый Магнебод, осатаневший настолько, что походил на заточенного в рыцарский доспех демона. – Маневр!

Он был прав. Трициклы квадов были грозным оружием, однако оружием, созданным для штурма крепостей и укрытий, а не для маневренной битвы с противником, превосходящим их в мобильности. Их бронированные туши были неповоротливы и громоздки, а приводы наводки не позволяли им сопровождать цель, перемещающуюся с высокой угловой скоростью.

«Багряный Скиталец» первым продемонстрировал это, в несколько огромных шагов выйдя из простреливаемой зоны ближайшего трицикла и всадив снаряд тому в бок. Бронированная коробка полыхнула шкворчащим оранжевым пламенем через амбразуры. Спустя несколько секунд вспыхнула и вторая. Третья попыталась отступить, но забуксовала в уличном завале.

Красный сполох в визоре мигал все более тревожно – молчавший ранее первый канал теперь, казалось, разрывался от количества новых сообщений. Досадливо дернув головой, Гримберт мысленно переключил частоту.

– …немедленно! – Гримберт не успел разобрать сказанного, узнал лишь встревоженный голос Алафрида. – Какого дьявола ты творишь?

Гримберту не раз приходилось воевать под началом императорского сенешаля, он знал, что в бою герцог де Гиеннь отличается спокойствием и лаконичностью. Чтобы вывести его из себя, должно было случиться что-то из ряда вон выходящее.

– Гримберт! Прием! Немедленно остановись!

У Гримберта не было времени отвечать. Из объятого пламенем переулка на него высыпалось по меньшей мере два десятка лангобардских пехотинцев. И это были не обычные аркебузиры или солдаты. Судя по коротким кольчугам, надетым вместо кирас, шлемам-цервельерам[58] и коротким кумулятивным кулевринам, которые они легко тащили на руках, это был один из летучих штурмовых отрядов, ловко отсекающих свою неповоротливую добычу в горящем лабиринте улиц. Некоторые тащили в руках бочонки с порохом и кабели прочного стального троса, которым оплетали ноги рыцарям.

Первых трех «Золотой Тур» встретил короткой очередью автоматических пушек, превратив в сложную ало-серую мозаику, прилипшую к закопченной стене. Четвертого раздавил всмятку каскад кирпича после того, как он ловко ударил по колонне, обрушив на мостовую уцелевшую кладку.

– Гримберт! Venite ad sano? Quid ad rem?[59]

Слова сенешаля доходили до него медленно, словно он использовал не франкский и латынь, а заковыристый диалект сарацин или мавров. С трудом продирались к сознанию, точно пехота сквозь густую шипастую засеку из арматурных крючьев.

– Что такое? – огрызнулся он, заставляя тяжелую голову «Тура» ворочаться в поисках новых целей.

– Мне поступают сообщения. Квады! Ты напал на квадов!

Магнебод вновь пришел к нему на помощь. Несмотря на то что ему приходилось следить за великим множеством целей одновременно, опекая своих рыцарей и раздавая им приказы, одним глазом он, судя по всему, всегда приглядывал за Гримбертом.

Пламя его огнеметов заволокло улицу, сдувая бегущих лангобардов, а когда опало, оказалось, что лангобардов нет, а все, что от них осталось – оплавленные кольчужные звенья на закопченной мостовой и бесформенные, похожие на горелый пластик, остовы костей.

Гримберт с облегчением выдохнул, получив передышку.

– Да, напал! – рявкнул он в эфир. – И, будь уверен, не остановлюсь, пока не перебью их до последнего человека! Осколками их костей я вымощу площадь в Турине!

– Немедленно прекрати эту бойню! – приказал Алафрид. – Ты сошел с ума!

– Квады – предатели!

– Что?

– Они предатели! Переметнулись на сторону лангобардов! Дьявол, переключись на кого-нибудь из баннеретов, они подтвердят!

– Ты погубишь всех нас! – прогремел сенешаль. – Если что-то и может спасти штурм, то это квады. Их техника, их обученная пехота, их штурмовые орудия… Рыцари слишком уязвимы в уличных боях, мы уже потеряли гораздо больше, чем ожидалось!

В нескольких футах от головы «Тура» мягко и беззвучно возникла инверсионная струя от выстрела динамо-реактивной пушки. Мгновенно поймав в фокус ее источник, Гримберт полоснул по нему лучом лайтера, превратив пусковую установку в скупо чадящий костер.

– Остановись! Ради всего святого, остановись, Гримберт!

Проклятый трус!.. Гримберт едва не зарычал от переполнявшей его ярости. Так боится за свою проклятую армию, что готов помиловать предателей, бьющих в спину!

Ну конечно. Он боится докладывать императору, что в созванное им войско затесались предатели, боится ответственности, которая неминуемо обрушится на его сморщенную столетнюю голову.

Грязный лицемер, императорская подстилка… Окажись он тринадцать лет назад под стенами осажденной Женевы, небось, тоже струсил бы, как Лаубер. Отсиделся бы в безопасности, наблюдая за тем, как гибнут один за другим преданные отцовские вассалы…

Ненавижу.

Какой-то квад, вооруженный гизармой, попытался прошмыгнуть мимо «Золотого Тура», не подозревая, до чего быстры рыцарские сервоприводы. Пушки были раскалены от стрельбы до малинового свечения, поэтому Гримберт просто ткнул его стволами, точно копьем, пронзив насквозь и вмяв в стену. Еще один превратился в бесформенный окровавленный ломоть, когда «Тур» опустил на него свою тяжелую стальную лапу.

– Я не терплю предателей, Алафрид! – процедил Гримберт. – Как не терпел их мой отец. Я ведь предупреждал тебя о квадах! Говорил, что им нельзя доверять, но ты…

Гримберт почувствовал, что вновь говорит в пустоту. Быстрый взгляд на визор подтвердил, что связи нет, но теперь виной этому были не помехи и не ионизация воздуха. Первый канал молчал, точно выжженный город, несмотря на то что чуткое ухо «Тура» фиксировало множественные передачи на его частоте.

Что-то отрезало его от общей волны. Сделало глухим. Вероятно, какая-то новая хитрость лангобардов, направленная глушилка или что-то наподобие того. Сейчас, когда перед ним живые враги из крови и плоти, он не станет с этим разбираться, но потом…

Бой почти кончился. Даже выдающаяся дисциплина квадов была не безгранична. Боевые порядки смялись, изломались, поплыли – и вдруг обернулись беспорядочно бегущей толпой, в которой стальные воины Турина вели свою жатву, точно гигантские волки в стае бегущих овец. Отрывисто стучали короткие очереди, хрустели сминаемые кости. Выжженные улицы покрывались неподвижными телами.

«Не победа, – сказал себе Гримберт, машинально озираясь в поисках новых целей, на которые не жаль было бы потратить снаряд. – Еще не победа». Многочасовая горячка боя выедала его изнутри, просторная бронекапсула «Золотого Тура» казалась ему тесной, унизанной шипами, сдавившей со всех сторон, будто захлопнувшаяся железная дева.

Не победа, но еще один шаг к ней. Гримберт заставил себя успокоиться, вернуть холодную прозорливость вычислительной машины. Может, этих шагов придется сделать больше, чем он предполагал, но суть от этого не изменится. Пусть с невольными изменениями и неточностями, его план будет претворен в жизнь.

* * *

«Багряный Скиталец» остановился возле «Золотого Тура». Изрешеченный снарядами, закопченный, дергающийся при каждом движении, он походил бы на смертельно раненного человека, если бы состоял из плоти. Сталь прочнее, но и она имеет свой запас прочности. И пока он не достигнут, рыцарь остается верен своей клятве.

– Паршивое дело. – Голос Магнебода скрипел и прерывался. – Во имя геморроя святого Маврикия, что-то скверное тут происходит, Гримберт.

Одно из орудий главного калибра было оторвано под корень, другое беспомощно глядело в землю – чей-то меткий выстрел уничтожил всю его казенную часть, превратив в бесполезный отросток сродни парализованной руке калеки.

– Квады получили то, что заслуживали. Предателей ждет смерть.

– Черт… – Рыцарь шевельнул покрытым вмятинами шлемом бронекапсулы, повторяя нетерпеливое движение сидящего внутри Магнебода. – Если они и предали своего императора, то это самые глупые предатели в мире. Они тысячу раз могли всадить нам кинжал в бок, пока мы завязли в уличных боях. Могли сразу отправить трициклы бить нам в спину – потерь было бы стократ больше. Но они держались так, будто не ощущали угрозы с нашей стороны. Не готовились к бою с нами. Квады коварны, но они не дураки. Понимаешь?

Гримберт не понимал, но ощутил, как внутри, где-то там, где душа соприкасается со внутренними органами, шевельнулось что-то тревожное, липкое, холодное. Будто крыса, шмыгнувшая в темном чулане.

Про измену квадов первым сообщил Лаубер. И подтвердили остальные – Теодорик и приор Герард. Ошибки не было. И все же что-то внутри ныло, как застарелый нарыв, что никак не прорвется, нагнетаемый застоявшимся горячим гноем.

Негромкий щелчок рации возвестил о том, что в их беседу кто-то бесцеремонно вторгся.

– Приближаются рыцари, – доложил Лейбофлед Третий. – Юг, юго-запад, север. Множественные сигнатуры на визоре.

Гримберту не понравился его голос – слишком озабоченный. Обычно Лейбофлед бывал озабочен лишь тем, как бы затащить после боя в постель пару девок посочнее.

– Лангобарды? Квады?

– Никак нет, господин маркграф. Судя по моделям и гербам, женевские рыцари по большей части. Или это помехи, или они отключили блоки распознавания «свой-чужой». Они не отображаются на тактическом планшете, но я имею визуальный контакт.

– Направление? – быстро спросил Гримберт.

На тактическом планшете появилось несколько неуклюжих стрелок – Лейбофлед куда лучше управлялся с кубком, чем с картами, – но общая диспозиция была понятна.

Бесформенная россыпь алых пиктограмм обозначала уцелевшие остатки Туринского знамени, и у Гримберта на миг сжалось сердце, когда он осознал, как мало их осталось. Но спустя мгновенье он забыл об этом, потому что увидел, о чем твердит Лейбофед.

Сверху, снизу и слева в их сторону беззвучно и стремительно ползли тонкие синие отметки, каждая не больше макового зерна, но это была россыпь удивительно слаженных маковых зерен, стремительно обтекающая их с трех сторон.

– Тут не только женевцы. – Голос Магнебода отчего-то похолодел. – Тут и прочие. Я вижу сигнатуры приданных Лауберу частей. И все они двигаются к нам. Почему они здесь? По плану направление их удара гораздо севернее. Должно быть, решили изменить планы, чтоб прийти к нам на помощь…

– Помощь от Лаубера? – Гримберт усмехнулся и только тогда заметил, что его губы искусаны в кровь. – Скорее я поверю в то, что Святой Петр придет на помощь язычникам!

Усмешка далась ему непросто. Внутри, на самом донышке души, что-то саднило, отравляя мысли. Так иногда бывает с хлебным вином, когда ленивый крестьянин закупорит в сосуд добрую вызревшую брагу, не заметив следы спорыньи. Через какое-то время оно превратится в яд, оставив на дне бутыли склизкий миазматический осадок.

– Как-то чудно они идут, – пробормотал кто-то из рыцарей, чьего голоса Гримберт не узнал. – Не по-походному.

– Не нравится мне это… – пробормотал Магнебод. – Больно уж похоже на огневой мешок…

Гримберт и сам это видел. Клинья женевских рыцарей раскрывались навстречу уцелевшим туринцам подобно исполинским цветам.

– Развертывание в боевые порядки, вот как это называется на языке тактической науки, – прошипел ему в затылок чей-то незнакомый голос. – Классическая схема из числа тех, что тебе знакомы наизусть. В таком порядке не движутся на помощь, мой друг…

Гримберт ощутил, как скрипят его собственные зубы, едва не перетирая друг друга.

Лаубер. Ядовитая змея Лаубер, которая будет извиваться даже с переломанной спиной, силясь укусить обидчика. Ах черт, он ожидал от Лаубера всякого, но в этот раз он, кажется, превзошел сам себя. Решился на немыслимо наглый трюк.

Он все распланировал верно. Сенешаль далеко, связи с ним нет. В кипящем котле, который зовется Арборией, давно перемешались боевые порядки и построения, вымпелы и флаги. А тут еще мятеж квадов под боком… Неудивительно, что граф Женевский решил обратить в свою пользу эту ситуацию. Покончить со старым врагом, воспользовавшись царящим среди штурмующих хаосом.

Ловко, ах, ловко! Гримберт рассмеялся жутким лающим смехом. Момент для удара был выбран наилучшим образом. От Туринского знамени осталась жалкая горсть рыцарей, а силы Лаубера пусть и подточены, но все еще внушительны. Один решительный натиск – и все кончено. После боя удрученный граф Лаубер доложит убитому горем сенешалю о том, что, несмотря на все предпринятые меры, маркграф Туринский Гримберт погиб в бою с мятежными квадами, являя собой образец рыцарского мужества.

– Всем, кто меня слышит… – Гримберт выдохнул эти слова в эфир, еще не зная, что произнесет следом, но быстро собрался с духом. – Всем рыцарям Турина, кто сохраняет способность передвигаться. Приказ маркграфа. Отступаем на восток, сохраняя боевой порядок.

– Никак с женевцами придется схватиться, мессир? – спросил кто-то опасливо.

Не все из рыцарей Туринского знамени были обучены грамоте, не все разбирали сложные тактические этюды, но для того, чтоб понять происходящее, не требовалось быть великим знатоком. Все и так было яснее ясного – задачка, с которой справится последний оруженосец.

– Отступаем в оборонительном порядке, – приказал Гримберт. – В ста туазах позади нас есть небольшая площадь. Готовимся к обороне по ее периметру. Первыми огонь не открывать, но руки держать на гашетках. Если женевцы думают, что смогут взять нас, точно жареных гусей, их ждет неприятный сюрприз!

– Дельная мысль, – мрачно согласился Магнебод. – Может, и продержимся, пока Алафриду не донесут…

Площадь в самом деле была небольшой, выстроенной вокруг старого, христианских еще времен собора. И хоть сам собор превратился в подобие торчащего вверх обугленного пальца под огнем тяжелых орудий, свободного пространства возле него оставалось достаточно, чтоб расположиться для обороны. Противник вынужден будет приближаться по заваленным камнем и горящим улицам, не имея свободы для маневра, что дает некоторое тактическое преимущество. Но до конца оценить его Гримберт не успел.

– Гримберт, маркграф Туринский, также именуемый Пауком! Я, граф Лаубер из Женевы, вассал императора Франкской империи, требую твоей немедленной сдачи. Если хочешь сохранить жизнь себе и своим людям, уповая на справедливость короны, немедленно прикажи своим рыцарям заглушить реакторы. В противном случае я не могу гарантировать, что ты проживешь достаточно долго, чтоб предстать перед судом.

* * *

Этот голос пронесся над городом подобно вихрю. Оглушительный и вибрирующий, он был так силен, что уцелевшие туринские пехотинцы хватались за головы, прикрывая уши. «Прямо глас Господний, – с усмешкой, больше похожей на оскал, подумал Гримберт, – не хватает разве что горящего куста. Впрочем, горящих домов все еще в достатке…»

– Не пытайся оказать сопротивление и не предпринимай действий, которые могут быть истолкованы как враждебные. Отдай приказ всем своим рыцарям дезактивировать доспехи. Выходи сам, безоружный, подняв руки. Не ухудшай свое и без того скверное положение.

При одной только мысли о том, что придется выбраться из «Тура» и шагать к Лауберу, подняв руки, у Гримберта защипало под сердцем.

Графу Женевскому была нужна не просто победа, ему требовалось унижение. Расплата за все годы борьбы.

«Поздно, самоуверенный ты дурак, – подумал Гримберт, лихорадочно пересчитывая уцелевших рыцарей, пятящихся к площади. – Получив кратковременное тактическое преимущество, ты уже думаешь, будто выиграл битву. А ведь где-то сейчас уже точится топор, которым палач снесет под корень твою голову. Впрочем, нет, топор для тебя будет чересчур хорош. Я попрошу Алафрида придумать для тебя нечто более интересное. Вытягивание жил. Колесование. Оскопление. Четвертование. Сжигание внутренностей или, быть может…»

– Дело дрянь, – хладнокровно сообщил Магнебод, чей «Багряный Скиталец» тоже медленно пятился, водя из стороны в сторону стволами бесполезных уже орудий. – Их самое малое полсотни, и всё прибывают. А нас – неполная дюжина, и половина уже без боеприпасов.

Гримберт был вынужден согласиться с его нехитрой стратегической выкладкой. В зареве пожаров, раздирающих трещащую и чадящую дымом Арборию, уже можно было различить приближающиеся фигуры, шествующие сквозь огонь с грацией механических кукол. Гримберт не видел их гербов, но отчетливо разбирал цифровые сигнатуры.

«Их много, – понял он с опозданием. – Их чертовски много как для отряда, прошедшего ад юго-восточных ворот». Клеф оказался вовсе не так хорош, как думалось. Или, что вероятнее, он уже сбежал из города, плюнув на все договоренности и сделки. Что ж, и до него рано или поздно дотянется рука маркграфа Туринского…

– Гримберт? – В голосе Магнебода впервые послышалось что-то вроде неуверенности.

Старший рыцарь тоже все понял. Быстрее, чем его собственные бортовые вычислители подвели сухой статистический итог предполагаемому бою. Три-четыре минуты огневого контакта, не больше.

– Старый стервятник! – Гримберт через силу ухмыльнулся. – Кажется, граф Лаубер решил сыграть по-крупному. Каким-то образом заглушил связь и решил разделаться со мной, пока господин сенешаль занят посыпанием головы свежим пеплом. Очень мило с его стороны.

– Гримберт!

– Когда Алафрид узнает об этом, то разорвет его на части безо всякого суда. Нам надо лишь продержаться немного времени, мой друг. Уверен, сенешаль уже пытается разобраться, что происходит. Рассылает гонцов и пытается связаться с прочими баннеретами.

«Багряный Скиталец» ворочал тяжелыми орудиями, переводя их с одной цели на другую. Целей делалось все больше, Гримберт больше не отмечал их, визор и без того пульсировал десятками тревожных огней. Вражеские рыцари приближались к ним с трех сторон. Мерно шагающие громады, ощетинившиеся орудиями и жалами излучателей, прикрытые тяжелыми пластами доспехов. Они обступали площадь со всех сторон, захватывая перекрестки и улицы и отражая металлической броней пламя горящих руин. Не было ни выстрелов, ни боевых кличей, ни рева горна – только лишь скрежет многотонных махин. Даже воющая от боли Арбория, превратившаяся в каменное месиво, казалось, на миг затихла в немом ожидании. Сотрясающая город канонада обратилась редкими, вразнобой, залпами.

Впереди всех шествовал великан, неспешный и величественный, как придворный палач. Окрашенный в холодный кобальтовый цвет, ростом не уступающий «Золотому Туру», он спокойно и решительно двигался сквозь завалы и объятые пламенем баррикады, не считая нужным обходить их.

На его плечах возвышалась вытянутая бронированная башня в виде хундсхугеля, усеянная множеством вентиляционных отверстий, и башня эта неотрывно смотрела в сторону «Золотого Тура», ни на дюйм не отклоняясь в сторону.

Орудийные спонсоны на его покатых плечах развернули по направлению к нему орудия, четыре монолитных десятидюймовых ствола. Стволы эти, несомненно, были заряжены и изготовлены к бою. Но отчего-то все еще молчали. Должно быть, не любили попусту говорить – как и их хозяин.

«Урановый Феникс». Доспех Лаубера.

Он двигался впереди прочих, точно ледокол, без сопротивления разрезая объятые пламенем остовы домов, легко отшвыривая со своего пути подбитые трициклы. Его огромные лапы оставляли за собой облака метущихся на мостовой искр.

Гримберт застонал, изнывая от желания всадить сдвоенный залп прямо в тяжело ворочающийся на плечах махины хундсхугель. Он знал, разрушительной мощи двух двенадцатидюймовых снарядов на близкой дистанции было достаточно, чтобы проломить все слои защиты, превратив его содержимое в нежный парной паштет сродни тем, что подаются при императорском дворе. Но Гримберта никогда бы не прозвали Пауком, если бы он действовал опрометчиво, не отдавая себе отчета в последствиях. Даже имея выгодную позицию, он не мог позволить себе открыть огонь. По крайней мере, первым.

«Золотой Тур» порядком потрепан и истощен, приводы наводки утеряли былую точность. Баллистические вычислители дают лишь условно-положительную вероятность попадания, что в переводе с языка статистики на франкский означает шанс один к десяти.

Второго выстрела граф Лаубер ему уже не даст. Кроме того… Гримберт ощутил непреодолимое желание сделать глоток ледяного вина, но «Золотой Тур» мог предложить ему лишь тошнотворно теплую воду, соленую от растворенной в ней глюкозы. Кроме того, даже если Господь даст ему совершить меткий выстрел, насладиться его плодами он все равно не успеет. Потому что шквал огня, исторгнутый огромной свитой Лаубера, сметет его с остатками Туринского знамени еще прежде, чем «Тур» отрапортует о попадании.

Сжатый в бронекапсуле, затравленно дышащий, он наблюдал за тем, как «Урановый Феникс» неспешно шествует к нему, сокращая расстояние с каждой секундой. Омерзительная ситуация, напомнившая ему шахматный эндшпиль. Только наполненный не героической борьбой двух равноистощенных сил, а жалкой возней, не вызывающей ничего, кроме отвращения. Потерявший свою свиту черный король наблюдает за тем, как к нему движется вражеский ферзь.

«Мерзкая игра – шахматы, – подумал Гримберт, сплевывая соленую воду так, чтоб хоть немного смочить раскалившуюся под гамбезоном грудь. – Никчемная выдумка старых скопцов. Врал Аривальд, настаивая на том, будто эта благородная игра может многому научить рыцаря…»

«Спокойно, – приказал он себе, чувствуя предательские спазмы в желудке. – Может, обойдется без боя. Может, это всего лишь попытка запугать, сломить, заставить сдаться. Мне надо лишь немного времени, чтобы Алафрид сумел среагировать. Во что бы то ни стало не допустить стрельбы…»

Не доверяя больше радиосвязи, он включил громкоговорители «Золотого Тура».

– Говорит Гримберт, маркграф Туринский. – Говорить было тяжело, зубы едва не лязгали, точно подточенные ржавчиной челюсти капкана. – Если тебе нужна моя жизнь, ты вправе потребовать ее себе, как полагается среди честных рыцарей. Выходи вперед – и посмотрим, так ли ты силен, как треплют твои сладкоголосые миннезингеры. «Урановый Феникс» против «Золотого Тура»!

После оглушающей канонады тишина, нарушаемая лишь отдаленным треском кулеврин, казалась невыносимой. Несмотря на то что хронометр «Тура» оценил ее длину лишь в несколько секунд, каждая из них показалась Гримберту исполинским валуном, водруженным на его скрипящий от напряжения хребет.

– Предатель не вправе рассчитывать на поединок. Только на милость суда.

Тоже какая-то игра. Мысли Гримберта, оглушенные боем и клокочущими в крови химическими соединениями, метались черными воронами, хищно разевая клювы.

Трудно сосредоточиться. Трудно понять. Проклятье, кажется, у «Тура» вышла из строя система вентиляции, в бронекапсуле отчетливо пахнет сладким запахом паленого мяса – запахом, которым успел пропитаться весь город…

– Стой на месте, – предупредил он Лаубера. – Не знаю, что за пакость ты затеял в этот раз, но я даже не шевельнусь, пока здесь не появится сенешаль.

«Урановый Феникс» отозвался мертвым невыразительным голосом графа Лаубера, который разнесся над горящим городом:

– Едва ли тебе стоит уповать на его заступничество. В этот раз ты зашел слишком далеко.

Гримберт пожалел, что не может сейчас прикрыть глаза – его глазами были всевидящие сенсоры «Тура». Ему требовалось несколько минут темноты и спокойствия, чтоб восстановить контроль. Где-то в его четком, продуманном и сложном плане возникла ошибка. Теперь он в этом уже не сомневался, лишь пытался ухватить ее за скользкий змеиный хвост. Если бы ему только немного времени, чтоб понять, перекроить по-живому, найти выход… Если бы только…

Но времени у него оставалось ровно половина секунды.

* * *

Кто выстрелил первым? Гримберт этого не знал.

В первый же миг боя он получил около двадцати попаданий, преимущественно в лобовую броню и шлем. Амортизационная паутина не спасла, как не может спасти ни одно устройство от такого количества кинетической энергии, которую поглотил «Тур» за считаные доли секунды.

Не было ни боли, ни тряски – он просто рухнул в черную дыру, точно в полынью, полную ледяной воды и окруженную пластами острого бесцветного льда. На какое-то время он испытал едва ли не блаженство. Здесь, по ту сторону, не было ни цветов, ни звуков. Одна лишь бездонная пустота, за которую цеплялись его бесплотные пальцы. Должно быть, такая блаженная пустота царила в мире, прежде чем Господь Бог объявил начало первого дня и сотворил небо и землю. Наверно, у него тоже был какой-то свой сложный план, и этот план тоже пошел не так, как требовалось…

Прежде чем Гримберт успел додумать эту мысль, его ошпарило изнутри болью. В груди что-то оглушительно клекотало – быть может, его собственное сердце, раздавленное в лепешку и тщетно пытающееся протолкнуть кровь в разорванные вены. Отчаянно воняло сгоревшей изоляцией и рвотой.

Постепенно его сознание судорожными рывками стало выбираться из этой грохочущей бездны, видимо, «Тур» попытался восстановить нейрокоммутацию и сделал это достаточно быстро. Умная, надежная машина. На нее всегда можно положиться.

Он вынырнул из темноты так резко, что едва не заорал от боли – в виски вонзились трещащие колючие разряды, а мир перед глазами полыхнул таким множеством красок, что едва не выжег их дотла. Безумные мазки самых разных оттенков метались перед ним, из этих мазков складывались изображения, похожие на осколки разбитой фрески – невозможно было определить, в какой последовательности они происходят и как связаны друг с другом.

Визг снаряда, срикошетившего от правой ноги.

Скрежет осколков по каменной мостовой.

Развороченное тело рыцаря, похожее на вскрытую и еще дымящуюся консервную банку.

Чей-то оглушительный изматывающий крик, бесконечно звенящий в эфире.

Звучный плевок огнемета, от которого улица расцветает багровыми цветами.

Какие-то отрывистые команды по рации.

Рвотный спазм, заставляющий его скорчиться в бронекапсуле.

Сильный тычок в грудь. Холод в затылке. Грохот, от которого дрожит земля под ногами.

Гримберт не думал, что очнется. Его тело было разбито, размозжено, превратилось в кровавый кисель с плавающими в нем обломками костей. Голова лопнула от невыносимого жара, заставив остатки мозга со все еще подключенными нейроштифтами шлепнуться на пол комком непропеченного теста.

Но он был еще жив. По какой-то причине – еще жив.

«Тур» повел головой, точно пьяный, и Гримберт вдруг обнаружил, что не ослеп. Картина, которую он видел, была окрашена в безумные и искаженные цвета, изображение плыло, а все предметы казались обманчиво-далекими и тусклыми, выгоревшими. Но он видел.

«Арбория. Так назывался этот город», – вспомнил он. Сейчас это не походило на город. Узкие улочки превратились в огненные ущелья, засыпанные битым камнем и стальными тушами павших рыцарей. Башни торчали среди огня, как обломанные персты, указывающие в небо – тоже черное, обожженное, лишь с едва угадываемым сполохом солнца, зависшим где-то высоко-высоко.

– Хариобод, назад! Тебя обходят по левому флангу!

– Горит боеукладка… Помоги мне святой Франциск…

– Турин вам не по зубам, грязные псы! Прикройте кто-нибудь!

– Снаряды закончились, выхожу из боя…

– Горю! Мать вашу, горю, сделайте же что-нибудь!..

– Алломунд, ты жив? Мне нужна помощь возле собора. Обходят с двух сторон. Алломунд! Господи, да где же ты?

– Надо отступать. И минуты не продержимся. Из тяжелых бьют.

– Ааааааа! Горююююю!

Гримберт машинально разрядил орудие в чей-то силуэт, мелькнувший среди дыма, и сквозь мучительную тошноту, от которой бился в конвульсиях желудок, ощутил мимолетное удовлетворение – попал.

«Уже не одиннадцать, – понял он, когда мысли обрели хоть какую-то плотность. – Гораздо меньше». Он смог разглядеть лишь пять фигур, одной из которых, к его облегчению, оказался «Багряный Скиталец». И выглядел тот так паршиво, как не выглядел даже в самые плохие свои времена. В броне зияли огромные дыры, перебитые трубопроводы пачкали камень под его ногами маслом и охлаждающей жидкостью, движения были несогласованными и резкими, как у марионетки, которой управляет неумелый хозяин. Но «Багряный Скиталец» все еще вел бой.

– Магнебод!

– Скверное дело. – Старший рыцарь, едва держась на ногах, выстрелил поверх крыш из лайтера. – Минута-две, не больше. Мерзавцы хорошо пристрелялись. Выбивают нас, как дичь на охоте.

Дома вокруг них лопались от прямых попаданий, высыпая на заваленные улицы груды обломков вперемешку со сломанными перекрытиями. Земля ходила ходуном, из нее то и дело вырастали черные дымные сталагмиты, быстро превращающиеся в бесформенные пороховые облака. Уцелевшие рыцари из Туринского знамени сдерживали наступление Лаубера, укрываясь за уцелевшими домами и разряжая свои орудия в ухающую и бурлящую темноту, клубящуюся вокруг них. Иногда оттуда доносился грохот, говорящий об удачном попадании, или даже яркая вспышка. Но это не было боем в том смысле, который употребляется в наставлениях по рыцарской тактике. Это была попытка оттянуть неизбежное.

* * *

На глазах у Гримберта один из его рыцарей рухнул, придавленный обломками здания, в которое угодил тяжелый снаряд. Ему удалось отшвырнуть несколько каменных плит, придавивших его ноги, но следующий меткий выстрел сорвал шлем с его туловища, заставив механическое тело безвольно осесть в пыль.

Еще один рыцарь стоял неподалеку, не обращая внимания ни на падающие у его ног снаряды, ни на приближающихся противников. Он трясся, будто в лихорадке, отчего стволы пушек нелепо дергались, а ноги едва не пританцовывали. Лишь приглядевшись, Гримберт заметил жирные языки дыма, вырывающиеся сквозь щели в его броне, и все понял. Рыцарь горел. Его нелепая пляска была лишь отражением сжигаемого в огромной стальной печи человека, с нервной системой которого он все еще был связан.

Шатаясь, Гримберт сделал несколько шагов. «Золотой Тур» двигался тяжело и медленно, он словно тащил на себе неподъемный груз весом с целый собор, дребезжали сорванные пластины брони, которые он волок за собой, правая нога подгибалась, едва удерживая вес тела.

Слишком много попаданий пришлось выдержать за последние часы. Если бы не запредельная живучесть «Тура», он уже лежал бы между прочих, безвольная механическая кукла с мертвецом внутри. Но «Тур» не собирался сдаваться. Он все еще двигался, все еще выполнял приказы, хоть и ужасно медленно. С трудом удерживая прицельные маркеры, Гримберт заставил его поднять орудие и выстрелил, совместив прицел с ближайшей алой отметкой. Гироскопы взвыли от нагрузки, гидравлика протестующе заскрежетала, но приводы наводки сработали безукоризненно – вражеский рыцарь пошатнулся и медленно завалился назад с раскроенным корпусом, как крепостная башня с подорванным фундаментом.

Почти мгновенно «Тур» загудел от сотрясения и пошатнулся так, что весь мир перед глазами Гримберта едва не сделал кувырок. Ответное попадание было точным и разрушительным. Кумулятивный снаряд прожег броню левого наплечника, превратив сложнейшую начинку орудийной установки из электроники, силовых приводов и автоматов наводки в кипящий железный шлак. Гримберт зарычал, словно ему самому отрубили руку.

За силуэтами горящих зданий вновь мелькнул «Феникс» – неспешное бронированное чудовище в окружении свиты стальных палачей. Его орудия монотонно работали, превращая здания вокруг обороняющихся в тлеющие руины. И дело было отнюдь не в приводах наводки орудий, понял Гримберт. Лаубер методично размалывал препятствия на своем пути, облегчая своей свите наступление.

Спасаясь от бьющих с разных сторон фонтанов шрапнели, «Багряный Скиталец» выступил на несколько футов за угол дома, служившего ему укрытием. Опрометчивое движение. Гримберт собирался было окликнуть его, но не успел. Над Арборией прокатился гул, тяжелый, как колокольный звон, а «Скиталец» содрогнулся всем корпусом, так, словно в него ударил крепостной таран. «Прямое попадание, – понял он безотчетно. – Смертельное для доспехов такого класса». «Скиталец» пережил десятки битв, но память об этой уже не украсит сигнумом его броню.

– Все, – бросил Магнебод устало. – Конец. Отвоевался.

Удивительно, сейчас в его голосе не было ни напряжения, ни усталости, напротив, какое-то запредельное спокойствие. Умиротворение человека, который вдруг осознал нечто настолько важное, по сравнению с чем горящий город уже не имеет никакого значения. «Багряный Скиталец» медленно кренился, роняя вокруг себя осколки. Обрывки силовых кабелей свисали из пробоины, точно кишки из распоротого живота.

– Отходи! – крикнул Гримберт, сам испытывая жгучую боль в животе, точно это ему под дых угодил снаряд «Феникса». – Назад! Я попытаюсь прикрыть! Отступай, старик!

«Багряный Скиталец» попытался пошевелиться, тяжелый шлем заскрежетал на плечах, тщетно силясь повернуться.

– Поздно. Силовую вышибли, редукторы тоже к черту. А все же хорошо сработали, дьяволы…

Магнебод говорил тяжело и медленно, но злости в его голосе не было. Только усталость, тяжелая, как бронированный доспех весом во много тысяч квинталов.

– Уходи под прикрытие! – приказал ему Гримберт. – Тащи свою рухлядь за камень! Ну!

«Скиталец» не шевельнулся. Стоял на прежнем месте, не обращая внимания на тяжелую дробь автоматических пушек, вышибающую из него осколки вперемешку с искрами.

– Убирайся.

– Что?

– Убирайся к черту отсюда, – удивительно раздельно и четко произнес Магнебод. – Прорывайся обратно к воротам. Если повезет и дотянешь, есть шанс спастись. Попытайся добраться до Турина. Там… стены. Там… защита. Лаубер не посмеет.

Гримберт не сразу понял, о чем тот говорит. А поняв, ощутил в щеках раскаленные пульсирующие пятна – точно под кожу впрыснули расплавленный металл.

– Маркграф Туринский не бежит из боя!

«Не побегу, – решил он. – Пусть разорвут в клочки, но останусь».

Однажды он уже бежал. Об этом не знали его противники, об этом не ведал даже проклятый Лаубер, но однажды ему довелось позорно спасаться бегством, опорочив звание рыцаря. Впрочем, тогда он еще не был рыцарем, он был…

Гримберт на миг вдруг перестал ощущать жар раскаленных потрохов «Тура», медленно испепелявший его в бронекапсуле, точно в медном баке. Он ощутил жгучий холод, мгновенно запустивший под кожу тупые каменные когти. Он услышал хруст снега под ногами и…

Да, это было в Сальбертранском лесу. Тысячу раз проклятом Господом Сальбертранском лесу. И был скрип снега под ногами, и был треск выстрелов, и обожженные деревья падали вокруг него, исторгая россыпи дымящихся углей. Аривальд крикнул ему: «Беги!» – и он побежал…

Господи, сколько лет назад это было? Почему это воспоминание пришло к нему сейчас, на пороге смерти, да еще так ярко? Почему…

Гримберт встрепенулся, чудовищным усилием возвращая сознание в хрипящую и содрогающуюся оболочку из плоти.

Радиосвязь хрипела и трещала, как умирающая куница, которую треплют зубами охотничьи псы. Но следующую фразу Гримберт услышал так явственно и четко, будто Магнебод произнес ее своими морщинистыми губами ему прямо в ухо:

– Ты идиот, Гримберт.

– Что?

– Мнил себя самым хитрым пауком, верно? Пока не стало по-настоящему жарко. Посмотри, к чему все это привело. Посмотри на своих рыцарей, мессир.

Гримберт попытался вновь ощутить ту ярость, что вела его в бой. Сейчас она была нужна ему – вся до капли. Но вместо знакомого жара, дававшего ему силы и уверенность, он вдруг ощутил мертвый холод покрывшейся окалиной стали – будто запустил руку в давно угасший реактор. Ярости не было, вместо нее по телу полз страх, вонзавший свои коготочки в каждую пору кожи, распространяя по венам гибельный яд.

– Я приказываю тебе…

– Ты и в детстве был таким же дураком. Надо было пороть тебя чаще, да что уж теперь… Так не будь дураком хотя бы сейчас, Гримберт. Отходи. Беги к чертовой матери. Мы попытаемся прикрыть тебя.

Гримберт едва не разразился хриплым хохотом, от которого могло закровоточить горло.

– Прикрыть? Чем, черт тебя раздери? Твой доспех выведен из строя!

Когда Магнебод ответил, голос его показался Гримберту на удивление тихим, почти задумчивым.

– Рыцарь – это не только доспех, Гримберт. Жаль, что я так и не успел научить тебя этому.

– Я…

– Беги! – внезапно рявкнул он. – Беги, чтоб тебя черти съели!

* * *

Гримберт пошатнулся и начал пятиться. «Золотой Тур» двигался неуклюже и непослушно – он не понимал, чего хочет от него хозяин. Он, привыкший обрушиваться на врагов всей своей многотонной яростью, с трудом интерпретировал получаемые сигналы, натужно переводя их в обычные механические команды.

Гримберт пятился, не отдавая себе отчета в том, что делает. Пятился, оставляя на выжженной, чадящей дымом площади три одиноких силуэта, одним из которых был поникший «Багряный Скиталец». Какой-то контур его мозга равнодушно сделал тактическую выкладку – отойти те уже не успеют. Из окрестных улиц на площадь с нечеловеческой грацией выныривали хищные силуэты вражеских рыцарей и сразу устремлялись в бой, полосуя небо серебряными и золотыми нитями трассеров. Несколько раз ухнул тяжелый калибр, отрывисто залаяли автоматические пушки…

Гримберт думал, они смогут продержаться на этой позиции не меньше минуты. Но они продержались лишь четверть. Даже у стали есть свой предел прочности.

«Забойщик» инстинктивно попытался отойти в сторону, отбиваясь от наседающих на него противников шипящей полосой лайтера, но почти сразу получил несколько прямых попаданий в уязвимую ходовую часть и повалился, как подсеченное дерево, разбрасывая из проломленной груди снопы искр. «Мантикора» прожила на две секунды больше. Кто-то из нападавших заклинил метким выстрелом ее башню, после чего машина накренилась, беспомощно раскачиваясь из стороны в сторону. Два или три кумулятивных снаряда мгновенно выжгли ее изнутри.

«Багряный Скиталец» сопротивлялся дольше прочих. Даже неспособный толком маневрировать, лишившийся основных орудий, он двигался короткими рывками по площади, исступленно полосуя наседающих противников из бесполезных спаренных пулеметов. Он уже не мог причинить им вреда, но и сдаваться без боя не собирался.

Гримберт неотрывно глядел на него, разворачивая недоуменно гудящего «Тура». Пора уходить. Несмотря на то что золоченый цвет давно сошел с опаленной брони, женевские рыцари быстро узнали его силуэт и уже принялись наседать со всех сторон, испытывая прочность уцелевших бронепластин беглым артиллерийским огнем. Пока они не рисковали сближаться вплотную, кружили поодаль, точно стая голодных гиен, опасаясь связываться с раненым, но все еще могучим хищником. Ждали сигнала. И Гримберт знал, что сигнал скоро последует.

Уходить. У «Золотого Тура» даже с поврежденной ногой, возможно, еще осталось преимущество в скорости. На узких горящих улочках Арбории у него еще есть шанс затеряться, но если останется – нет.

«Багряный Скиталец» прижался спиной к остову здания, усеивая остатки мостовой под ногами латунными водопадами отработанных гильз, стволы пулеметов раскалились от жара. Он дергался и вздрагивал от постоянных попаданий, шатаясь и едва удерживая равновесие, но все еще держался на ногах, несмотря на то что его бронированный корпус давно напоминал кусок бесформенной стали.

А потом здание за его спиной лопнуло и осело потоками каменного крошева, площадь враз затянуло туманом из цементной пыли. Но даже сквозь него Гримберт увидел жуткий вороний клюв кобальтового цвета, раздвигающий перед собой завесу из дыма и пыли – точно нос корабля, идущего сквозь густой туман. В нижней части этот нос был испещрен вентиляционными отверстиями, отчего производил еще более жуткий эффект – точно тысячи крохотных глаз, вплавленных в сталь, внимательно и зло глядели на него.

«Урановый Феникс». Флагман мятежников во плоти.

Неспешное, торжествующее чудовище, явившееся, чтобы лично встать во главе триумфа.

«Багряный Скиталец» с трудом развернулся к новому противнику. Его жалких пулеметов хватило бы разве что поцарапать краску на груди великана, но даже такой возможности граф Лаубер ему не дал. Орудия вспомогательного калибра в спонсонах на его плечах дали три выверенных залпа. Монотонных, через равный интервал. Не яростный удар, но холодный математический расчет.

Не битва, но торжественная казнь.

«Скиталец» пошатнулся. Гримберт почти ощущал, как отчаянно скрежещут в умирающем стальном теле уцелевшие гироскопы, силясь сохранить вертикальное положение, но ощущал и то, что сил в этом теле больше нет. Выбросив сквозь пробоины несколько рваных клочьев черного дыма, «Багряный Скиталец» повалился на мостовую, безвольно и медленно, точно груда металлолома.

«Спасибо, – мысленно сказал Гримберт, продолжая отступать под плотным огнем и пытаясь не налететь на остов какого-нибудь дома. – Спасибо, Магнебод. Будь уверен, старый воин, я всегда буду помнить твой подвиг. Лаубер, конечно, не упустит возможности захватить тебя в плен, но слово маркграфа Туринского, я сделаю все, чтобы вызволить тебя. Пусть даже мне придется заложить чертов маркграфский дворец…»

Распростертый «Багряный Скиталец» внезапно вздрогнул. «Возможно, произвольное срабатывание сервоприводов, – подумал Гримберт. – Стальным телам тоже знакома посмертная агония. Или…»

Он отчетливо увидел, как шевельнулся люк на бронированной башне «Скитальца». Гримберт мог не верить своим глазам, но не доверять совершенным глазам «Золотого Тура» у него оснований не было. Он ясно видел, как из кабины поверженного рыцаря выбралась шатающаяся, крошечная на фоне обступивших ее стальных великанов человеческая фигурка.

Сир Магнебод выглядел паршиво. Борода залита кровью, одна рука висит плетью, зато в другой крепко зажат короткий меч. И использовал он его отнюдь не как костыль. Шатаясь, Магнебод спустился на дымящуюся мостовую и сделал несколько коротких шагов по направлению к нависающему над ним «Фениксу». И поднял меч, направив его острием вверх.

Он приглашал графа Лаубера на бой. Один на один. Без доспеха. Как в старые добрые времена.

«Рыцарь – это не только доспех, Гримберт. Жаль, что я так и не успел научить тебя этому».

Нависший над ним «Феникс» с интересом изучал противника. Огромная человекоподобная глыба из закаленной бронированной стали. Даже холостого выстрела его орудий хватило бы для того, чтоб превратить Магнебода в пепел. Но он не стрелял. Он медленно поднял свою стальную птичью голову и взглянул на отступающего Гримберта. У рыцарского доспеха не было даже глазных отверстий, но Гримберт вдруг отчетливо ощутил на себе взгляд холодных, ничего не выражающих глаз графа Женевы.

– Нет, – пробормотал он в молчащий радиоэфир. – Нет, слышишь, ты…

Механическая нога «Феникса» резко поднялась со скрежетом сервоприводов и гидравлических сочленений. И прежде чем Магнебод успел сделать шаг в сторону, тяжело опустилась. В страшной какофонии артиллерийской канонады сложно было различить даже отдельные выстрелы, но Гримберту показалось, будто он услышал влажный треск, с которым фигура старшего рыцаря пропала – будто и не существовала никогда вовсе.

Он повернулся и побежал.

* * *

Он чувствовал себя, как святой Доминик Авиньонский, бегущий из ада. За святым Домиником тоже гнались демоны, лязгая зубами, но эти демоны были не из раскаленного металла, они не грохотали за его спиной тяжелыми механическими ногами, не рычали двигателями и не лаяли стальными голосами. Святого Доминика охраняла вера, которая помогла ему спастись. Гримберт хотел бы иметь хотя бы сотую долю его веры в то, что ему удастся выбраться живым из города.

Узкие улочки Арбории, куда его загнала погоня, не были приспособлены для машины таких габаритов, как «Золотой Тур». Но он не мог позволить себе терять секунды, меняя маршрут – это играло на руку преследователям. Не сбавляя скорости, он врезался в узкие каменные устья, разбрызгивая вокруг себя стекло, камень и дерево, оставляя за спиной покосившиеся дома и их голосивших от ужаса обитателей.

Кропотливо составленная «Туром» карта была почти бесполезна. После шести часов боя город изменился настолько, что даже его коренные жители, проведшие тут многие годы, едва ли узнали бы окрестности, столь сильно исказили их пламя и сталь. На месте многих улиц оказывались завалы, иногда целые кварталы лежали в руинах. Остовы домов, соборов, фабрик и особняков были похожи на дымящиеся тела огромных животных, из них торчали треснувшие кости колон и перекрытий.

То тут, то там «Тур» спотыкался о тела рыцарей – груды искореженного железа, все еще испускающего едкий дым. Гербы на их корпусах чаще всего были и надгробием, и единственной эпитафией. Счастливчиков восстановят и отправят вновь защищать империю – на север, юг, запад или восток. Тех, кому повезет меньше, растащат мародеры.

Наперерез «Туру» из боковой улицы выбрался неуклюжий рыцарь в старомодном, много раз чиненном доспехе, испещренном неуклюжими следами сварки. Не иначе, какой-то небогатый барон из графской свиты, а то и просто голодный раубриттер, спешащий урвать свой кусок от добычи, пока не навалились более опасные хищники. Ни кумулятивных, ни бронебойных снарядов у «Тура» не оставалось – Гримберт влепил ему осколочный прямо в скрытую громоздким топфхельмом бронекапсулу, ощутив секундный приступ ликования. Незадачливый барон отшатнулся и повалился плашмя, подняв облако пыли, мгновенно превратившись из угрозы всего лишь в досадное препятствие.

Ликование было коротким – сенсоры «Тура» регистрировали все новые и новые силуэты, выныривающие из боковых улиц. Эти были осторожнее – не спешили срывать дистанцию, поливая его издалека плотным огнем. От части снарядов ему удавалось уклоняться резким маневром, часть врезалась в дома, вновь и вновь окатывая бегущего «Тура» шрапнелью из кирпичных осколков, но оставшаяся часть неизбежно находила свою цель.

Попадание. Попадание. Попадание.

«Тур» хладнокровно фиксировал все новые и новые повреждения, отмечая их пылающими бусинами на общей схеме. Гримберт стиснул зубы до рези в висках. Огневая мощь «Золотого Тура» могла сокрушить любого вражеского рыцаря менее чем за три секунды, совокупная масса залпа легко это позволяла. Но, как и многие чемпионы, «Тур» был непревзойден только тогда, когда сражался на своих условиях. В узких лабиринтах улиц, преследуемый десятками вражеских машин, сделавшийся из агрессивного хищника трусливо бегущей дичью, он не мог реализовать заложенной в его конструкции огневой мощи, как не мог рассчитывать даже на паритет. Самая лучшая броня, изготовленная лионскими мастерами, освященная архиепископом, выдержит двадцать или тридцать попаданий, но тридцать первое неизбежно ее пробьет.

Кажется, люди графа Лаубера отлично это понимали, потому и избрали такую тактику.

Засыпая «Тура» градом снарядов, каждый из которых в отдельности был слишком слаб, чтоб причинить доспеху серьезные повреждения, они неуклонно выматывали его, снижая и так не бесконечный запас прочности.

Иногда ему удавалось подстеречь потерявшего осторожность преследователя и всадить в него снаряд, но такой случай представлялся нечасто. Графские рыцари действовали с похвальной осторожностью, выдерживая дистанцию и прикрывая друг друга, как опытные загонщики. Не бой – охота. И дичь уже потеряла слишком много крови, чтобы оказать достойное сопротивление.

«Туру» было все хуже, Гримберт ощущал это собственным телом, сопряженным со стальным гигантом в единое целое нейроштифтами. Его тянуло к земле, он ощутимо припадал на правую ногу, а приводы наводки разкалибровались настолько, что стрелять приходилось в ручном режиме, не доверяя более автоматике.

Повреждения ходовой части…

Повреждения гидравлической системы…

Частичный отказ систем оповещения…

Выход из строя радара…

Гримберт то рычал от ярости, то всхлипывал от ужаса, заставляя измученного и шатающегося «Тура» бежать сквозь трещащий вокруг камень, то и дело вздрагивающий от накрытия ударной волны. Он пытался молиться, но куски из немногих выученных наизусть молитв тяжело звенели где-то на краю сознания, как пустые снарядные гильзы. Он изнывал от ужасного жара, раскалившего бронекапсулу – судя по всему, система охлаждения «Тура», надежная и продублированная, как и все остальное, уже прекратила бесполезное сопротивление.

«Еще полчаса, – молил он машину. – Дай мне выбраться из города. На открытом пространстве я смогу оторваться, даже если мне придется порвать силовые кабели и раскрошить дифференциалы. Добраться до походного лагеря. Там почти не осталось рыцарей, но есть слуги, есть понятливый и верный Гунтерих».

О да, Гунтерих.

Его кутильер костьми ляжет, чтобы спасти своего сюзерена, вернувшегося из боя в столь жалком и плачевном виде. Извлечет его разбитое тело из поврежденного доспеха, впрыснет в уставшие жилы благотворный раствор, сотрет въевшуюся кровь.

Он думал, что потерял всех своих верных людей в горящей Арбории, но он совсем забыл про Гунтериха. Вот кому он еще может доверять. Вот кто спасет его.

Обещание, данное ему перед боем, будет исполнено. Он станет рыцарем, как ему обещано, самым доблестным и восславленным рыцарем Туринской марки, которому суждено затмить славу несчастного Магнебода. «Нет, – подумал Гримберт, ощущая, как его полураздавленное тело в мокром от крови, пота и мочи гамбезоне слабо ворочается в недрах бронекапсулы. – Не только рыцарем. Сегодня он станет бароном, потому что я наделю его титулом, возвысив над прочими, и отпишу столько земли, сколько он не сможет обойти в три дня, даже двигаясь крейсерской скоростью в доспехе легкого класса. Доспех он тоже получит. Мы назовем его в честь его мертвого брата, несчастного Аривальда, и…»

«Соберись, – мысленно приказал он себе. – Сейчас не время для сопливых пузырей, нужен план действий».

Добраться до походного лагеря. Там у Лаубера тоже есть люди, но там нет его власти. Там властвует сенешаль, мудрый Алафрид, который убережет его от расправы. Этот мертвоглазый ублюдок был смел там, в клокочущем хаосе Арбории, полагая, что сможет расправиться с соперником без свидетелей, пока все увлечены боем, но тут… Тут это будет расценено как мятеж. Как покушение на жизнь императорского подданного. Как смертельный грех, уязвляющий власть короны и Святого Престола.

Нет, Лаубер, гнилая ты рыбина, тут-то ты и просчитался. Пусть все рыцари Туринского знамени мертвы. Пусть верный Магнебод превратился в кровавую кляксу на мостовой. Но это не конец.

Напротив. Это начало.

Гримберт на миг даже забыл про боль, когда подумал об этом.

Даже если Лауберу каким-то немыслимым чудом удастся вырваться из этого капкана, он все равно обречен. Старые пауки не забывают, как плести свою паутину. И яда, накопленного ими за всю жизнь, хватит не на один укус.

Он снова создаст Туринское знамя. С нуля. Из пепла. Восстановит машины, найдет новых вассалов, обзаведется нужными технологиями. Он сплетет кружево из лести, угроз и посулов, повернув на свою сторону колеблющихся, устрашив неверных, соблазнив неуверенных. И тогда…

Из этих мыслей его вырвал тревожный зуммер «Золотого Тура», бесстрастно рапортующий о новых повреждениях.

Проникающее повреждение боковой броневой плиты.

Критическое падение давления в маслопроводе.

Перегрев оболочки реактора.

Гримберт умолял «Тура» идти вперед. Когда-то могучий и сильный, тот был похож на раненого зверя, ревущего от боли и не разбирающего пути. Его редкие ответные выстрелы почти всегда уходили мимо цели. Осмелевшие рыцари Лаубера, пользуясь этим, сокращали расстояние, уже не осторожничая и не таясь. Хищник опасен, пока у него есть зубы. А «Золотой Тур» уже не был той смертоносной машиной, которая когда-то внушала страх и благоговение всей Франкской империи. Он был куском дребезжащей стали, внутри которой трясся сдавленный со всех сторон комок истекающей страхом и болью человеческой плоти.

Пробитие левой нижней четверти спинной брони, множественные вторичные осколки.

Вышли из строя оба лепестковых клапана правой ноги.

Уничтожен основной торсион.

Критическая дисфункция… Потеря контроля… Отсутствие управления…

«Золотой Тур» не умирал, понял Гримберт. Он уже был мертв. Но он был упрямым и стойким металлическим хищником, даже умерев, он пытался выполнить волю хозяина подобно преданному вассалу. Гримберт то изрыгал страшные богохульства, призывая на голову несчастного «Тура» все адские муки, то умолял, едва не плача, как лучшего друга. «Еще минуту… Нам бы выбраться за стену… Клянусь бородой Святого Петра, я восстановлю тебя. Сделаю еще сильнее и еще могучее. Покрою неувядающей славой. Заложу в Турине новый собор в твою честь. Только продержись, только…»

Городская стена открылась перед ними, соткавшись из клубов дыма, точно мираж. Крепкий многослойный камень, усиленный контрфорсами, надежная старая кладка… У Гримберта не было времени искать ворота. Застонав от натуги, едва не теряя сознание от бьющейся об своды черепа черной боли, он вогнал изувеченное тело «Тура» в нее на полном ходу.

Скрежет стали едва не разорвал барабанные перепонки. По бронированным наплечникам забарабанили камни, где-то сзади с опозданием ухнули голодными совами пушки…

Добыча ускользнула. «Тур» прошел сквозь стену, оставляя за собой опадающий шлейф цементной пыли, и двинулся дальше, полуослепший и не разбирающий дороги. Болезненная эйфория едва не разорвала легкие Гримберта хриплым лающим кашлем.

Он вышел. Выбрался из смертоносной ловушки. Уцелел.

Значит, еще ничего не потеряно. Улыбаясь, Гримберт чувствовал на губах собственную теплую кровь, но сейчас это не имело никакого значения. Он вырвался. Ушел от смерти. Его план не разрушен, а лишь поврежден. Он восстановит все – кропотливо, как паутину. Он увидит Лаубера на плахе. Он…

Мир вдруг без предупреждения пошатнулся в своих небесных устоях. Он сделался мягким и податливым, из него пропали все цвета и звуки, и весь он как-то вдруг поплыл, мягко подворачиваясь, окутываясь угольной непроглядной вуалью…

Гримберт ощутил, как подламываются стальные ноги «Тура», но в сорванном со своих утвержденных Господом креплений мире уже не было направлений, так что он даже не мог понять, падает он или взлетает. Перед ним мелькнул кусок земли с гранитными надолбами, похожими на изъеденных временем языческих идолов, опутанных колючей проволокой.

Ужасающий грохот он ощутил с большим опозданием. Этот грохот еще не размозжил его голову, кости которой и так едва удерживались вместе.

Гримберт ощутил, как весь мир содрогнулся до основания. Содрогнулся и заскрежетал.

«Страшный суд, – пронеслась где-то в сдавленной голове трепещущая, несущая облегчение, мысль. – Вот оно».

Терпение Господне наконец истощилось, и он решил призвать на судилище всех, кто столько лет причинял ему беспокойство. Долго же ему пришлось ждать маркграфа Туринского…

Гримберт не помнил, сколько он лежал, бессмысленно глядя в небо. Все еще закопченное пожаром, оно быстро светлело, но все еще казалось плоским и пустым, как необожженный купол церкви, который еще не успели покрыть росписью. У него ушло очень много времени, чтобы понять – он видит его собственными глазами сквозь пробоину в бронекапсуле, а не мощными сенсорами «Тура».

«Золотой Тур» уже ничего не мог увидеть. Он лежал мертвым грузом, излучая уже ненужное ему тепло – мертвый великан, умерший без жалоб и клятв. В его чреве все еще гудели лопнувшие трубопроводы и вибрировали какие-то передачи, шипела гидравлика, но это уже не было жизнью, лишь агонией.

«Мина, – равнодушно подумал он. – Обычная мина. Уже за стеной. Как глупо».

Тяжелее всего было вынимать из затылка нейроштифты. Они засели в плоти как арбалетные болты, и каждый пронзал его мозг вспышкой колючей боли, как только он вынимал его. Но он вынул все, не обращая внимания на текущую изо рта кровавую пену.

Попытался встать. Тщетно. Какая-то сила пригвоздила его к бронекапсуле, мешая оторваться от ложемента. «Должно быть, позвоночник лопнул, как лучина, – подумал он. – Я парализован, я…»

С большим опозданием он понял, что его держит на месте амортизационная сетка.

Гримберт попытался открыть ее фиксаторы и понял, что пальцы его не слушаются. Прежде послушные и ловкие, легко справляющиеся с шахматными фигурами и струнами арфы, сейчас они дрожали, как у древнего старика, а силы в них не осталось вовсе. Они не могли расстегнуть фиксаторы.

Боль, хлюпая в черепе черной жижей, медленно сползала с затылка на виски. От нее хотелось завыть, но сил не оставалось даже на это. В отдалении он уже слышал грохот чужих шагов и грозное ворчание двигателей. Они все стягивались сюда, пировать над его поверженным телом, все эти проклятые шакалы. И если он не успеет убраться…

Отчаявшись избавиться от амортизационной сети, Гримберт попытался выскользнуть из своего ложемента, точно угорь. Земля была совсем рядом, он видел ее сквозь пробоины в бронеколпаке. Два-три туаза, не больше…

Но синтетическое волокно амортизационной сети не выпускало его. Оно создавалось, чтобы гасить самые большие нагрузки, и не собиралось поддаваться даже сейчас, когда вместо того, чтобы служить спасению его жизни, превратилось в палача.

Гримберт отчаянно дергался, пытаясь преодолеть его сопротивление, но лишь тратил остатки своих сил. Наверно, в какой-то миг он в самом деле истратил последние их остатки, потому что в голове, сливаясь чернильными пятнами, вдруг загудела темнота. Он не ощутил боли, он не ощутил страха. Только какое-то странное безразличие, похожее на смертельную отрешенность контуженного.

Наверно, сейчас он умрет.

Это уже не вызывало страха. Это вообще уже ничего не вызывало.

И лишь одна мысль успела додуматься до конца, прежде чем небо окончательно рухнуло на землю, похоронив его под дребезжащими осколками:

«Паук, который запутался в собственной паутине. Как глупо».

Часть четвертая

Он не знал, через сколько дней за ним пришли. Покорно протягивая руки стражникам, чтоб те заклепали на них кандалы, он обратил внимание, что ожоги на предплечьях уже превратились в узкие багровые рубцы.

Значит, прошла по меньшей мере неделя, а может, и не одна.

Он не знал этого наверняка, поскольку не находил нужным отсчитывать время и не видел в этом смысла. В его камере не было окна, а даже если бы и было, скорее всего, он ни разу даже не взглянул бы в него.

Все это время, со дня своего пленения, он был поглощен другими мыслями. Медленно разбирал мысленные завалы из своих планов, пытаясь среди бесформенных и обожженных деталей найти причину своего провала. Вспоминал людей, многие из которых были уже мертвы. Иногда, охваченный какой-то душевной лихорадкой, яростно принимался строить новые, но проходило не больше часа – и он обессиленно приваливался к каменной стене, чувствуя себя выпотрошенным и пустым.

Он не был обременен гостями все это время. К нему не приходили ни дознаватели, ни палачи, ни духовники. Если кто-то и навещал его, то лишь слуги, приносившие еду, и те вели себя так, что он понял – выведать что-либо у них не представляется возможным. Он и не стремился.

То, что он оказался здесь, в столь бесправном и униженном состоянии, говорило о том, что ошибка, которую он допустил раньше, куда серьезнее, чем ему казалось. Жаль только, всего этого времени ему не хватило, чтобы найти ее, эту ошибку…

На кирасах стражников не было того символа, что он внутренне боялся увидеть, – разделенного напополам щита с черным орлом в левой части и фигурным ключом в правой. Вместо этого он увидел золотого льва на багряном поле, при виде которого его обескровленная душа, съежившаяся где-то в недрах полумертвого тела, на миг потеплела, наливаясь силой.

Родовой герб герцогов де Гиеннь. Герб Алафрида.

Вели его недолго, он не успел устать. И верно, много ли в разрушенной Арбории уцелело больших домов? Что ж, по крайней мере, ему хватило времени нацепить на лицо презрительную усмешку – единственную собственность маркграфа Турина, которая оставалась в его распоряжении.

Это был зал. Но как только Гримберт вошел, замерев между двумя молчаливыми стражниками, он сразу все понял. По одному только положению собеседников. Он никогда не мнил себя знатоком шахмат, слишком уж часто ему приходилось проигрывать собственному пажу, когда он постигал эту науку, но был достаточно опытен в этом искусстве, чтобы по одному только расположению фигур судить о сложности ситуации, в которой оказался.

Фигуры возвещали эндшпиль.

Они размещались не вразнобой, беспорядочно рассредоточившись по залу, они сидели за одним длинным столом, накрытым алой парчовой скатертью, внимательно и молча глядя на него.

Теодорик Второй, граф Даммартен, выглядел так, будто за сегодня не выпил ни капли вина, и желчно поджимал губы. Леодегарий, граф Вьенн, смотрел на него с пустой улыбкой человека, который с трудом сознает, где находится. Герард, приор Ордена Святого Лазаря, хмуро почесывал щеку пальцем, отчего его раздувшаяся плоть шла складками, едва не отделяясь от костей.

Лаубер тоже был здесь. Сидел с края, безразлично разглядывая загаженный мухами потолок. Едва лишь заметив его, Гримберт ощутил жар в груди. «Не смотреть, – приказал он себе. – Сделай вид, будто его здесь вовсе нет. Не доставляй ему лишнего удовольствия».

Последним, к его облегчению, был Алафрид. Господин императорский сенешаль занимал почетное место по центру стола, молча читая какие-то бумаги. Его лицо казалось осунувшимся, постаревшим, словно за последние семь дней все чудодейственные снадобья столичных лекарей выветрились из его крови, приоткрыв на миг истинный возраст. Всех прочих, мемория-протоколиста, пару слуг-сервусов и стражников, Гримберт не удостоил взглядом. В пьесе, которая должна была здесь разыграться, никто из них не играл значимой роли.

– Гримберт Туринский, маркграф! – возвестил герольд где-то позади.

В тоне его голоса не угадывалось надлежащего титулу почтения, он звучал как-то сухо и по-деловому. «Да уж, – подумал Гримберт, пытаясь сдержать кислую усмешку, – кажется, меня пригласили не на бал».

Как будто кандалы на руках и обрывки гамбезона, в которые он был облачен, напоминали об этом недостаточно явственно.

– Ваше сиятельство граф, мы пригласили вас сюда, чтобы предоставить вам гарантированное законом империи право защитить себя. – Не отрывая глаз от разложенных бумаг, Алафрид провел рукой по лицу, словно пытаясь разгладить появившиеся на нем морщины. – После чего определить вашу судьбу.

Гримберт ощутил едкую изжогу, от которой едва не заслезились глаза. Если бы гнезда нейрошунтов не были бы пусты, он решил бы, что «Тур» без спросу накачал его какой-то тонизирующей дрянью, от которой мысли съежились до размера пропитанных формалином ватных шариков.

– Определить мою судьбу? Не много ли вы на себя берете? – осведомился он нарочито небрежным тоном. – Я – вассал его величества, определить мою судьбу вправе только императорский суд!

– Я и есть императорский суд, – произнес Алафрид строго и спокойно, поднимая на него глаза. – И императорский палач, если понадобится.

Гримберт прикусил язык, сдержав приготовленную было тираду. В кресле напротив него восседал не Алафрид. Это был механический голем, сработанный в секретных императорских мастерских Аахена, воплощенная в металле и пластике функция, напялившая на себя содранную с Алафрида кожу и облачившаяся в его одежды. Столь бездушная, что невольно казалось, сядь на нее муха – мгновенно умрет, шлепнувшись на бумаги перед ним. Не человек – заведенный механизм с пружиной из нержавеющей стали внутри.

Гримберт невольно стиснул зубы. Еще в камере, зная, что его ожидает, он подготовил подходящую речь. В меру язвительную, в меру остроумную, пересыпанную сарказмом и тонкой лестью, призванную смутить вражеские порядки, лишить их инициативы и координации, запутать, закружить в водовороте смутных намеков, странных допущений и немыслимых догадок… Однако эта речь умерла, так и не родившись, под взглядом императорского сенешаля. Шлепнулась оземь, точно дохлая муха.

Гримберт только сейчас понял, что угнетало его с того самого момента, когда он переступил порог зала. Не оковы, к их весу он давно привык. Какая-то царившая в воздухе противоестественная сухость, сродни той, что он ощущал незадолго перед штурмом, в лангобардской степи. Сухость, высасывающая из тела кровь прямо сквозь кожу.

«Речь не пригодится, – вдруг осознал он, – потому что в этом зале не будет ничего такого, чего я ожидал, к чему внутренне готовился. Ни громких обвинений, ни шумных ссор, ни пафосных воззваний или лицемерных клятв». Люди, собравшиеся здесь, тоже казались сухими и неестественно сосредоточенными, будто явились для того, чтоб завершить какую-то скучную и не представляющую интереса формальность. Как жрецы, совершающие тягостный ритуал в честь давно умершего бога.

Он бессилен был вызвать в них даже ненависть.

– В чем меня обвиняют? – спросил Гримберт, сохраняя непроницаемое выражение лица.

– В катастрофе, – резко ответил сенешаль. – В самой страшной катастрофе франкского войска за последние двадцать лет.

Громкие слова нужны лишь для того, чтоб колебать воздух. Самые важные вещи в мире, будучи облеченными в слова, почти не порождают воздушных колебаний.

– Как? Мы не взяли Арборию?

Теодорик Второй встрепенулся в кресле, демонстрируя жирные складки на тощей шее.

– Победа была за нами! – провозгласил он. – Господь одарил нас испытанием, однако мы…

Алафрид поморщился. Он явно испытывал отвращение к этому брюзгливому бесцеремонному выпивохе, однако сейчас это служило слабым утешением для Гримберта. Все эти сидящие вокруг фигуры – лишь декорации, понял он, нужные для обрамления процесса, как картонные деревья обрамляют театральную сцену.

Сенешаль вновь опустил взгляд на бумаги. От его безразличного голоса Гримберту делалось еще более тошно, чем от всех устремленных на него взглядов, столь сухих и царапающих, что ему казалось, будто по его коже водят тупой деревянной иглой.

– Победа была за нами, – подтвердил он. – Мы взяли Арборию. Только такой ценой, о которой не могли даже предположить. И которая еще не раз отзовется нам и нашим потомкам. Но это, безусловно, была победа. Вам уже известно, какое имя она обрела? Что ж, возможно, вам будет небезлюбопытно узнать, господин маркграф, что наши потомки будут знать ее как Похлебку по-арборийски. Звучит не так поэтично, как многие другие, но я не могу отрицать, что суть передает совершенно верно. Это и была похлебка. Сваренная на костях лучших рыцарей империи.

– Так, значит…

– Мы взяли Арборию, – произнес человек с лицом Алафрида, разглядывая какие-то бумаги. – Но потеряли при этом всю Лангобардию. Проиграли едва только начатую военную кампанию, которая призвана была переломить в свою пользу ситуацию на Востоке. Потеряли единственный данный нам Господом шанс.

Приор Герард облизал свои тронутые некрозом губы.

– Чудовищные потери, понесенные нами при штурме, обескровили армию, – произнес он, пристально глядя на Гримберта из-под вспухших багровых век, тоже отмеченных гнилью. – Армия не разбита, но нуждается в долгом восстановлении и переформировании. Нужны свежие части, свежие доспехи, свежее мясо. Лангобарды, напротив, ощущают себя великолепно. Сдав с огромными для нас потерями один никчемный город, они получили возможность отойти, чтобы собрать резервы и стянуть силы к границе. Все их крепости получили дополнительный запас снарядов и ощетинились стволами. Все их рыцари призваны под знамя. Переправы подготовлены к взрыву, а в лесах укрыты огромные запасы ядовитых газов.

Он почтительно умолк, когда господин императорский сенешаль вновь заговорил:

– Это больше не будет легкой прогулкой в глубь их земель. Если мы попытаемся продолжить путь на Восток, каждый наш шаг придется столь щедро поливать кровью, что впору высадить лес.

Граф Лаубер молча слушал, время от времени кивая головой. Он выглядел случайным зрителем на этом представлении, ничуть в нем не заинтересованным и даже лишним. Но Гримберт знал, что от внимания графа не укрывается ни одно сказанное слово. Ни одна мелочь.

Возможно, он учел какие-то мелочи, упущенные им самим.

Глупо, бессмысленно, нелепо, но…

– Так вы решили назначить меня виновником провала? – Гримберт скрипуче рассмеялся, хотя, видит Господь, никогда смех не давался ему с большим трудом. – Возложить на меня вину за никчемно проведенный штурм? Браво!

Алафрид метнул в него взгляд, тяжелый, как кумулятивное копье. Этот взгляд, пожалуй, прожег бы цельнолитой стальной панцирь.

– Штурм захлебнулся из-за вас, маркграф. Пусть и с потерями, но он развивался согласно утвержденному мной плану. Прежде чем вы не ударили вероломно в спину наступающим порядкам наших союзников-квадов. Это полностью дезорганизовало наступление. Прочие части, решив, что Туринское знамя перешло на сторону лангобардов, были вынуждены остановить прорыв или даже вернуться на прежние позиции. Возникли хаос и паника. Которыми лангобарды не преминули воспользоваться. А наши основные силы под управлением графа Лаубера, вместо того чтоб овладеть рубежами и задавить сопротивление, были вынуждены отклониться, чтобы нейтрализовать угрозу в тылу.

– То есть устранить меня.

Механический голем с лицом Алафрида не переменил выражения. Он был сдержан и холоден, точно в его жилах вместо горячей человеческой крови давно бежали консервирующие жидкости.

– Любой человек, в разгар боя принявшийся кромсать союзные войска, есть в первую очередь угроза. У вас есть право испытывать к этим наемникам неприязнь, господин маркграф. Но ударить им в спину во время боя, лишь бы свести старые счеты… Это может быть расценено только как мятеж.

Мятеж.

Это слово показалось Гримберту коротким кинжалом, который без замаха всадили ему в бок по самую крестовину. Враз стало тяжелее дышать. Опасное слово. Страшное слово.

Ему не раз приходилось видеть, как это слово отправляло владетельных баронов, знатных графов, а иной раз и прославленных герцогов прямиком на эшафот, в объятья имперского палача.

В тот самый путь, который он избрал для Лаубера.

– Квады изменили клятве! Они присоединились к лангобардам!

Кажется, во взгляде Алафрида впервые появилось что-то вроде интереса. Так что на миг он даже вновь стал похож на прежнего себя. Только лишь на миг, но и это показалось Гримберту обнадеживающим знаком.

– Что заставляет вас так считать, господин маркграф?

Гримберт машинально подался вперед. Стражники не среагировали на его движение, но по тому, как слаженно их руки легли на рукояти кацбальгеров, стало ясно, что невидимая граница между Гримбертом и сидящими за столом людьми очерчена явственно и очень строго.

– Я получил сообщение по рации. Квады собирались тайно примкнуть к еретикам и нанести нам коварный удар!

– Кто передал вам это сообщение?

– Граф… Граф Лаубер. – Гримберту стоило большого труда произнести это имя без выражения. – Граф Лаубер сообщил об измене квадов. Исходя из этого я вынужден был пересмотреть тактику и…

Алафрид не дал ему договорить.

– Не могу подтвердить это или опровергнуть. Радиосвязь во время штурма была нарушена, так что многих переговоров, которые велись меж баннеретами, я не слышал. Граф Лаубер, вы подтверждаете сказанное маркграфом Гримбертом?

Граф Лаубер был спокоен, как пруд под сенью густых деревьев в мягкий осенний день. Но под слоем опавших листьев угадывалась не вода, а тяжелая густая жижа сродни сырой нефти.

– Нет.

* * *

Кажется, в зал ворвался порыв ветра – Гримберт отчетливо услышал легкий гул. Но стекла были целы, а двери – закрыты. Вероятно, не ветер, просто загудело отчего-то в ушах, вот и все…

– Так вы не сообщали ему про измену квадов?

Лаубер медленно покачал головой. Движение, безотчетно напомнившее Гримберту покачивание бронированной башни на плечах «Уранового Феникса». Не человеческий жест – размеренное поступательное движение механизма.

– Совершенно исключено. Квады не совершили ничего такого, что позволило бы упрекнуть их в нарушении клятвы верности.

– И вы не обвиняли их в измене?

– Разумеется, нет. Мне бы и в голову это не пришло.

Тот Алафрид, которого знал Гримберт, насторожился бы. Но не этот. Этот даже не переменился в лице.

– Значит, маркграф Туринский самовольно, ведомый одному ему известными мотивами, атаковал верные императору части?

– Полагаю, что так, господин сенешаль. Вынужден предположить, что Па… маркграф Гримберт атаковал квадов, руководствуясь личной неприязнью. Вероятно, он полагал, что в суматохе штурма мы будем слишком заняты лангобардами, чтоб обратить внимание на его собственную войну.

Мир перед глазами Гримберта потемнел, как в тот раз, в визоре «Тура». Кажется, его рука машинально зашарила по ремню, чтоб нащупать рукоять инкрустированного рубинами лайтера. И замерла, не обнаружив ни оружия, ни самого ремня.

– Это… ложь. – В горле заклокотала раскаленная смола. – Граф Лаубер лжет. Это он объявил квадов изменниками!

– Взаимные обвинения. – Алафрид на миг прикрыл глаза, то ли для того, чтоб дать им расслабиться, то ли потому, что вид стоящего перед столом Гримберта начал вызывать у него мигрень. – Ваша многолетняя взаимная вражда хорошо известна каждому из здесь присутствующих. Поскольку в данный момент я воплощаю в себе императорский закон, у меня нет права отдавать кому-либо из вас предпочтение в качестве свидетеля. И все же мне нужно выяснить правду во что бы то ни стало. На каком канале велись эти переговоры?

– На первом. – Лаубер коротко склонил голову. – На том, что предназначался для баннеретов, командиров знамен.

– На первом, – отрывисто произнес Гримберт. – Все это слышали.

Сенешаль сцепил пальцы под острым подбородком – еще один нечеловечески спокойный жест, не выдающий ни капли душевной напряженности. «Он точно проклятый церемониймейстер, – подумал Гримберт. – Все давно понял, но все равно разыгрывает этот никчемный и затянувшийся спектакль. Хочет уничтожить меня или выгадывает возможность, чтобы спасти?»

– Значит, ситуация упрощается. Мне достаточно лишь спросить присутствующих в данном зале господ, что они слышали, чтобы решить этот вопрос к нашему всеобщему облегчению. Господа? Думаю, мне не требуется приводить вас к присяге, ваши титулы – достаточная порука вашим словам. У меня к вам лишь один вопрос. Слышали ли вы в день штурма сообщение графа Женевского о том, что квады предали его величество? Приор Герард?

Рыцарь-священник несколько секунд шамкал гниющими губами, изнутри похожими на перезревшие, норовящие лопнуть виноградины.

– Нет, ваша светлость. Ничего такого мне слышать не приходилось.

– Хорошо. Граф Вьенн?

Удивительно, что Леодегарий отозвался на голос сенешаля, у него был вид человека, который не только не участвует в разговоре, но и пребывает где-то очень далеко от этого зала. Судя по всему, тамошняя обстановка нравилась ему гораздо больше, потому что с губ графа Вьенна не сходила мягкая улыбка, а пустые глаза, похожие на выжженные изнутри дисплеи, слезились.

– Нет.

– Граф Даммартен?

Теодорик Второй поерзал на стуле, сердито глядя на всех собравшихся из-под клочковатых бровей.

– Ничего такого, черт возьми.

Гримберт ощутил, как основательный пол под ногами, сложенный из толстых мраморных плит, изукрашенных лангобардским узором, делается мягким и податливым, как болотная топь. Опять стало трудно дышать. В висках тяжело заработали какие-то поршни, наполняя череп раскаленными, рвущимися через глазницы газами. «Только бы не сделать какую-то глупость», – подумал он, а может, кто-то вместо него, отступивший в тень и почти мгновенно пропавший.

– Ложь, – выдохнул он тяжело, впившись невидящим взглядом в сидящих за столом. – Вы лжете! Все вы! Это сговор против меня!

Теодорик Второй поджал губы. Видимо, эта гримаса должна была изображать вежливое недоумение.

– Мессир, будьте любезны соблюдать…

Гримберт издал даже не возглас – рык. Такой, что Теодорик опасливо отодвинулся вместе со стулом поближе к вооруженным стражникам сенешаля.

– Чертовы трусливые лжецы. Решили меня оговорить? Спутались с Лаубером? Он заплатил вам? Запугал? Что-то пообещал? Быть может, по кусочку Туринской марки каждому?

Они все отвели взгляд.

– Господь в милости своей простит вас за эти слова. – Приор Герард с брезгливым выражением на лице перекрестил его скрюченными, точно когти, гниющими пальцами.

Гримберт впился взглядом в Алафрида. Так отчаянно, как утопающий впивается в обломок доски. Он и верно тонул – медленно уходил под воду, теряя дыхание. Гул в ушах сделался столь громким, что за ним едва можно было разобрать слова.

– Господин сенешаль… Они лгут. Клянусь честью своего отца, лгут все до единого. Это клевета. Какой-то чудовищный заговор, сплетенный, чтобы погубить меня.

Брови Алафрида медленно приподнялись.

– Вы обвиняете четырех вассалов императорского величества в клятвопреступлении? Серьезное обвинение, господин маркграф. Особенно для человека в вашем положении.

– Ничего, найдутся те, кто поручится за мои слова!

– Вы хотите вызвать свидетелей в свою защиту?

Еще минуту назад Гримберт не собирался этого делать, но в этот миг спасительная мысль юркнула, точно змея меж нагретых солнцем камней.

– Именно так! Воистину, именно так. Хочу!

– В таком случае назовите имя.

– Сир Виллибад из знамени графа Лаубера.

Алафрид повернулся к Лауберу. Гримберт ожидал вспышки – удивления, тревоги, страха, догадки. Чего бы то ни было. Но граф Женевский лишь мягко развел руками:

– Даже не представляю, зачем ему мог понадобиться сир Виллибад. Это был честнейший человек и доблестный рыцарь. Как бы то ни было, боюсь, он не сможет явиться на этот суд.

Алафрид нахмурился.

– Это приказ императорского сенешаля. Если он не подчинится, я имею право…

– Простите, ваша светлость. – Лаубер механическим движением приложил ладонь к груди. – Не смею сомневаться в ваших полномочиях, как и в лучших помыслах, но мессир Виллибад никак не сможет появиться здесь, поскольку уже призван высочайшим судьей и находится за пределами нашей юрисдикции.

Алафрид недоуменно приподнял бровь.

– Что?

– Пал при штурме Арбории. Почти в самом его начале, под юго-восточными воротами.

– Лангобарды?

– К несчастью, благородный рыцарь стал жертвой нелепой случайности. Сбой бортового респондера. Кто-то из его собратьев случайно выстрелил ему в спину, приняв за врага. В том кошмаре, что творился под юго-восточными воротами, это неудивительно. Настоящий хаос.

Гримберт ощутил, как на грудную клетку наваливается тяжесть – мертвая тяжесть могильного камня. Это было похоже на ту перегрузку, что он испытал от снарядов, вися в коконе амортизационной паутины. Только в этот раз звон в ушах не проходил куда дольше.

«Демон. Проклятый хитрый демон. Господи, вложи в мою руку огненный меч – и я выпущу ему кишки прямо здесь. Разделаю как курицу, наслаждаясь тем, как он заливает пол своей вонючей смрадной кровью…»

– Маркграф Гримберт!

– Что? – Он подавил желание затрясти головой, чтобы выбросить этот комариный звон.

Это было похоже на наваждение, на безжалостный кошмар, который вдруг вырвался из мира сновидений в явь и принялся терзать его. План – весь хитроумный, в мелочах разработанный, скрупулезно высчитанный план – рассыпался под пальцами. Хуже того – оборачивался против него самого.

Он медленно соскальзывал в могилу, которую сам вырыл для графа Женевы.

– Маркграф Гримберт, вы хотите добавить что-то к уже сказанному?

Гримберт встрепенулся. В груди, на миг окатив сердце теплой волной, заерзала надежда. Он выберется. Ситуация складывается паршивая, но он выкарабкается. Ему надо лишь сосредоточиться, чтоб обрести ясность взгляда. Он мгновенно увидит слабые точки у обвинения, найдет способ обратить их в свою пользу и методично, шаг за шагом, разгромит их всех. Он – маркграф Гримберт, он занимался этим почти всю жизнь. Строил сложные планы и кропотливо их воплощал. И вовсе не случайно его прозвали Пауком из Турина. Может, это не самое почетное прозвище, о котором может мечтать рыцарь, но оно хорошо напоминает его врагам, отчего они испытывают страх.

Гримберт прочистил горло, стараясь придать сведенным судорогой губам подобие улыбки.

– Только то, что все это – сговор, предпринятый моими недоброжелателями с целью очернить мое имя. Возможно, между мной и квадами в самом деле возникло некоторое недоразумение, но заверяю вас, оно было следствием трагической путаницы, но не умысла. Как верный вассал его императорского величества я решительно отметаю все обвинения в мятеже.

Алафрид перебрал тонкими пальцами несколько пергаментных листков, лежащих на столе перед ним. Гримберту показалось, что сенешаль делает это без всякого смысла, просто для того, чтоб потянуть время.

– Отметаете, значит… Очень хорошо. Мятеж – очень серьезное обвинение, я не вправе выносить приговор на основании сомнительных показаний. Кроме того, связь во время штурма действительно сильно барахлила, что породило много недоразумений. Однако…

Гримберт вдруг ощутил, как тревожно качнулось сердце. Что-то переменилось в тоне сенешаля. И не в лучшую, черт возьми, сторону.

– …однако я располагаю доказательством того, что ваш поступок был злонамерен. Что вы тайком сговорились с одним из еретиков, лангобардом по имени Клеф, имея целью заговор против короны и христианской веры. Нет, я не обвиняю вас в ереси, в противном случае ваше дело разбирал бы суд Святого Престола. Я обвиняю вас в измене и мздоимстве. Этот Клеф щедро заплатил вам, маркграф, за ваше предательство. Двадцать тысяч венецианских цехинов, если не ошибаюсь. Это была плата за пролитую вами кровь невинных.

– Что?

Спешно возводимые планы разваливались, как глиняные дома под обстрелом тяжелых осадных орудий. Кирпичи лопались прямо в руках, оставляя кровоточащие порезы и хрустящую на зубах пыль. И каждый раз, когда ему казалось, что ему удалось восстановить равновесие, следовало новое попадание.

– Это не измышление, господин маркграф. Эти показания предоставлены суду надежным свидетелем, который лично подтвердил факт сговора.

Гримберту показалось, будто он наяву видит двадцать тысячи золотых кругляков, дробно подпрыгивающих на каменном полу. Каждый из них слепил его, точно прожектор. Господи, как же тяжело дышать… Как они вообще могут сидеть тут, в этом наполненном миазмами каменном мешке, стиснутые тяжелым бархатом, почему не откроют окна или дверь…

– Я… Никакого золота… Я… Кто этот человек? Назовите мне имя. Я вызову его на поединок, а если он откажется – перережу глотку, как грязной свинье!

Во взгляде Алафрида вдруг мелькнуло что-то вроде сочувствия. Будто к окулярам по ту сторону холодных глаз сенешаля на какой-то миг приник настоящий Алафрид. Дядюшка Алафрид, который любил беззлобно бранить его за шалости и то и дело отчитывал, напоминая о рыцарских добродетелях. Только длилось это всего миг.

– Гунтерих, ваш кутильер. Старший оруженосец.

* * *

В висках заскрежетало, словно в них вкручивали огромные ржавые болты. Гримберт обнаружил, что не может выдохнуть уже набранный в грудь воздух, тот оказался заперт в легких, разъедая их изнутри.

– Гу…

– Он выдал вас, господин маркграф. Раскрыл ваши черные замыслы императорскому суду. Конечно, в некотором смысле он поступил предосудительно, поскольку пошел против клятвы верности своему господину, но… Я думаю, все присутствующие здесь согласятся, что в данной ситуации это едва ли можно считать грехом. Благородный Гунтерих поступил так из желания содействовать справедливости, как и полагается доброму христианину.

Лаубер улыбался. Гримберт видел это отчетливо, вплоть до мельчайшей морщинки на породистом лице графа Женевы.

Лаубер. Сердце сделало еще несколько неуверенных ударов и затихло, впрыснув в кровь жгучий черный яд. Мыслей не было – пропали, растворились, зазвенели хрустальными осколками по каменному полу.

Лаубер. Человек, выигрывающий в шахматы у папского камерария. Самодовольный, самоуверенный, хладнокровный.

Тринадцать лет.

Самый большой хитрец обманул самого себя. Паук, запутавшийся в собственной паутине.

Лаубер. Он улыбался.

Гримберт бросился на него по-звериному, всем телом, не отдавая себе отчета, что делает. Почувствовал лишь, как превращаются в стальные крючья пальцы.

Разорвать горло. Голыми руками. Впиться. Рвать, чувствуя на губах его кровь.

Схватить и…

Он успел сделать два или три шага. Потом что-то с силой снаряда ударило его в правый бок, и тело, казавшееся гибким и сильным, вдруг скомкалось прямо в воздухе, рухнуло, мешком тряпья врезавшись в мраморные плиты пола. Гримберт попытался подняться, но второй стражник уже был рядом – пнул стальным сабатоном[60] по руке, заставляя его упасть лицом в пол. Во рту разливалась кровь, густая и сладкая – как миндальный крем на тех пирогах, что мастерски готовил его повар в Турине.

Приор Герард вскочил со своего места. От гнева разлагающаяся кожа на его лбу побагровела и пошла кровоточащими пузырями.

– Это не просто мятеж, маркграф! Повернув оружие против своих и заключив договор с лангобардами, вы сами впали в ересь! Вы совершили преступление не только против рыцарской чести и своего сюзерена, но против Господа нашего и Святого Престола! Господин сенешаль, соблаговолите отдать этого мерзавца в мое распоряжение. Его ждет церковный суд!

Алафрид некоторое время молчал, глядя на пергаментный листок. Судя по тому, что глаза у него не двигались, как двигаются обычно у читающего, сейчас он был поглощен больше собственными мыслями, чем написанным.

– Нет, – спокойно и веско произнес он. – Маркграф Туринский в первую очередь виновен перед его величеством, а значит, будет нести ответственность перед светским судом. Сейчас его судьба в моих руках.

Гримберт больше не делал попытки подняться. Боль от пинка стальным сапогом терзала его внутренности, как голодный пес терзает утробу дохлой коровы, с хрустом вырывая из нее куски рубца. Крик мог бы приглушить боль, но Гримберт знал, что не закричит, даже если его будут резать на части.

Только не перед лицом Лаубера.

«Слава богу, – подумал он, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме боли в боку. – Слава богу, Алафрид все еще на моей стороне. Он все понял, этот мудрый старик. Понял, что это клевета, и не отдаст меня на растерзание Святому Престолу. Ох, он хитер, этот господин сенешаль, куда более хитер, чем хочет казаться. Кроме того, он дорожит памятью своего друга, погибшего под Женевой тринадцать лет назад».

Все образуется, тихо запела какая-то жилка в выворачивающемся наизнанку от боли животе. Алафрид не оставит его в беде. Он выглядит суровым, но лишь для того, чтобы не вызвать подозрений у заговорщиков. Он уже понял, что происходит – давно понял. Он изобразит всамделишный суд, чтобы никому в голову не закрались подозрения. Объявит расследование, может, даже вызовет из Аахена специальных дознавателей. Нарочно потянет время, развязывая ему, Гримберту, руки. Это хорошо. Ему нужны будут свободные руки – и время.

В этот раз – никаких сложных планов. Гримберт мысленно оскалился. Он был слишком милосерден и поплатился за это. Лаубер перехитрил его. Клеф обманул. Гунтерих предал, нарушив клятву верности. Герард, Теодорик и Леодегарий – оклеветали. Нет, теперь его оружием будут не слова…

Алафрид медленно поднялся со своего места, возвышаясь над всеми сидящими. Его лицо было столь торжественно, что смолк даже шепот в углах зала.

– Что ж, обстоятельства ясны, и я не вижу необходимости затягивать дело. Именем его величества императора Империи франков Конрада Четвертого я признаю Гримберта, графа Туринского, в преступлении против трона и рыцарской чести, а именно – в нарушении вассальной клятвы, попытке мятежа и сговоре с врагом.

Гримберту показалось, что он слышит утробный лязг – это экстрактор из холодной стали схватил сердце и вышвырнул его наружу, как пустую снарядную гильзу. То, что осталось лежать на полу, больше не было его телом, лишь грудой дрожащей от боли и мучительно стонущей плоти.

– Войдя в сговор с врагами его величества, граф Туринский совершил самое тяжкое преступление из всех, что возможны для дворянина и рыцаря. Предал своего сюзерена.

Алафрид говорил звучно и торжественно, как священник, читающий воскресную проповедь. Его голос то звенел медью, оглушая собравшихся в зале, то делался негромким и вкрадчивым, почти мягким. От этих переходов нутро Гримберта то сжималось до размеров грецкого ореха, то растекалось вязким илистым комом.

– Во все времена подобное преступление каралось единственным способом. Смертью. Однако, будучи верным его величеству и императорскому правосудию, я все же не могу не заметить то, что означенное преступление было совершено маркграфом Гримбертом не столько из ненависти к престолу, сколько из алчности и гордыни. Господь учит нас прощать ближним их грехи, ибо только тот, кто прощен, сможет раскаяться и осознать свершенное, открыв для себя врата Небесного Царствия. Разве не сказал Иоанн Златоуст, что покаяние восстанавливает падшую душу, делая ее из отчужденной – дружественной Богу? Маркграф Гримберт едва не погубил свою душу страшным грехом, но, быть может, небеса еще не отвратились от него. Может, обретя возможность поразмыслить о содеянном, он найдет в себе силы перебороть скверну, переродиться заново и вновь стать любящим сыном Христовым?

Гримберт больше не слышал звона кольчужных чешуек на стражниках, ворчания Теодорика, сердитого сопения Герарда и перешептывания среди собравшихся баронов. Теперь он слышал только Алафрида, словно звук его голоса сделался единственным сущим, что осталось в этом мире, в котором Господь даже и не думал создавать земную твердь, навеки оставив его наполненным жидкой тьмой.

Алафрид сделал паузу, короткую, как последнее мгновенье перед выстрелом, и произнес:

– Волей императора я приговариваю маркграфа Туринского к лишению всех его титулов, всего имущества и всех прав, дарованных ему по милости престола, а также звания рыцаря, которое он обесчестил своим преступлением. Данной мне властью я ввергаю его в опалу ради спасения его души, что же до его имущества, оно, как и земля маркграфства, временно переходит в распоряжение императора, дабы тот нашел ей подходящего владетеля.

Смысл произнесенных слов доходил до Гримберта с трудом, точно императорский сенешаль в насмешку вздумал говорить по-лангобардски. Лишение… обесчестил… спасения… владетеля… Слова эти отказывались стыковаться друг с другом, лишь царапали своды черепа, собираясь в нелепые и бессмысленные конструкции с острыми гранями.

Он вдруг понял, что Алафрид внимательно смотрит на него.

– Император оставляет тебе жизнь, Гримберт, – неожиданно мягко произнес сенешаль. – Чтобы ты мог раскаяться. Но с этого дня ты будешь чист, как первый сотворенный человек. У тебя не будет слуг, которые могли бы выполнить за тебя работу, не будет денег, чтобы купить еду, не будет дорогой ткани, чтоб укрыться от солнца. Ты больше никогда не вернешься в Туринскую марку, не будешь владеть землей или титулами, а посвятишь всю оставшуюся жизнь, усмиряя плоть, пытаясь спасти заблудшую душу и славя императора за его милосердие.

Чтобы не застонать от боли, Гримберт медленно втягивал в себя воздух сквозь крепко стиснутые зубы. Боль не уходила, она поселилась в теле и жила в нем, заставляя его съеживаться до последней клеточки.

Он мог бы закричать. Он больше не граф Туринский и не рыцарь. У него больше нет родовой чести, которую надо оберегать, и гордости, которую можно испачкать. Ему уже не зазорно кричать, катаясь по полу от боли, как последнему скотопасу, исполосованному батогами. Но Гримберт не кричал. Стискивал зубы до хруста – но не кричал.

– Ваша светлость… – Лаубер мягко провел пальцем черту в воздухе, словно рисуя невидимый знак вопроса. – Если не возражаете…

Алафрид нетерпеливо повернулся к нему.

– Что такое, граф? Не удовлетворены приговором?

Лаубер отрицательно покачал головой. Даже этот жест вышел у него мягким, голова качнулась едва ли на дюйм.

– Нет, вполне удовлетворен, – смиренно отозвался он.

– Что тогда?

– Видите ли, моему знамени был причинен существенный урон действиями ма… ныне отрешенного от титула маркграфа Туринского. Некоторые мои рыцари были убиты, другие серьезно пострадали.

– Я знаю. Имперский закон позволяет вам требовать компенсации. Однако все имущество бывшего маркграфа Гримберта уже конфисковано в пользу казны. У него нет даже медного обола, чтобы оплатить вам ваши издержки, граф.

Лаубер улыбнулся.

– Думаю, мы сможем договориться и без денег. Даже нищий, он владеет тем, что я могу взять в уплату долга. И будем считать, что мы квиты.

Алафрид нахмурился.

– Вот как? И что же вы хотите, Лаубер?

Лаубер несколько секунд смотрел на Гримберта с высоты своего роста. Он не наслаждался победой, не ликовал, не выглядел радостным. Мраморная статуя с холодным, как лед, взглядом.

– Мой друг Гримберт не так давно заметил – и весьма остроумно, – что его глаза на мне. Кажется, какая-то старая поговорка здешних «вильдграфов». Мне бы хотелось лишить эту фразу ее навязчивой метафоричности.

– Что?

– Глаза. Я хотел бы забрать его глаза.

Весь окружающий мир вновь задребезжал, угрожая расколоться на тысячи тысяч кусков, пока Алафрид, сенешаль его императорского величества, напряженно думал.

– Полагаю, вы в своем праве, – наконец произнес он устало. – Я вызову… специалиста.

И только тогда Гримберт наконец закричал.

Примечания

1

12 дюймов – 305 мм.

2

Флефедрон – вещество из класса амфетаминов, стимулятор центральной нервной системы.

3

Экгонин – растительный алколоид, содержащийся в листьях коки.

4

Туаз – средневековая мера длины, равная 1,95 м.

5

5 дюймов – 127 мм.

6

Квинтал – средневековая мера веса, равная 49,85 кг. Здесь: примерно 200 тонн.

7

Гамбезон – плотная поддоспешная одежда, часто набитая ватой, конским волосом или паклей.

8

Пасс (двойной шаг) – средневековая мера длины, равная примерно 1,5 м.

9

Обол – средневековая монета, составляющая половину денье.

10

Бонифратры (лат. boni fratres – добрые братья) – католический монашеский орден, члены которого преимущественно работают в госпиталях.

11

Рутьеры – средневековые разбойничьи банды, часто примыкавшие к армиям и отличающиеся плохим оснащением и дисциплиной.

12

Кондотта – распространенный в средневековой Италии договор о найме на воинскую службу.

13

Здесь: примерно 73 тонны.

14

Исход 32:1–4.

15

Тройская унция – средневековый стандарт для измерения драгоценных металлов, равный 31,1 грамма. Здесь: примерно 15 кг.

16

Арпа́н (фр. arpent) – старинная французская единица измерения длины, равнявшаяся 180 парижским футам, примерно 58,52 м. Также единица измерения площади, равнявшаяся квадратному арпану, то есть 32 400 квадратных парижских футов или около 3 424,5904 м²

17

Министериал – мелкий рыцарь, «выслуживший» право на титул обычно через занятие определенной должности.

18

Шоссы – часть средневекового мужского костюма, длинные чулки, крепящиеся к поясу.

19

Восемь дюймов – 203 мм.

20

Гидразин – высокотоксичное ракетное топливо.

21

Модджо – средневековая итальянская мера объема, равная примерно 4 л.

22

Кельнская вода – первоначальное средневековое название одеколона.

23

Нунций – дипломатический представитель Папы Римского.

24

Миннезанг – жанр поэзии, имеющий романтический оттенок, часто на рыцарскую тематику.

25

Серпантина – средневековое полевое орудие калибром от 50 до 150 мм.

26

Mare Mediterraneum (лат. – Море посреди земли) – Средиземное море.

27

Лига – средневековая мера длины, равная примерно 2,3 км. Здесь: около 230 км.

28

Сюрко – украшенный гербом рыцарский плащ, обычно надевавшийся поверх доспехов.

29

Байриш – баварский диалект.

30

Приор – в рыцарских католических орденах – начальник провинции (местного подразделения) Ордена.

31

Баннерет – рыцарь, ведущий в бой отряд (знамя).

32

Прелат – общее почетное наименование для высших церковных должностей – епископов, кардиналов, пр.

33

Инкунабула – книга, созданная в раннюю эпоху книгопечатания.

34

Приветствую в землях Турина, почтенный господин сенешаль, уповаю на вашу справедливость и остаюсь преданным слугой вашей воли (лат.).

35

Даже собака начинает говорить на латыни, если ей что-то надо от тебя (лат.).

36

Левамфетамин – возбуждающий психостимулятор, взаимодействующий с норадреналиновыми рецепторами.

37

Омнопон – смесь алколоидов с преимущественным содержанием морфина; медицинский опиум.

38

Святой Рох – католический святой, живший в XIV веке, получивший известность как защитник от чумы.

39

Камерарий – одна из высших церковных должностей при Папе Римском.

40

Егермейстер – придворная должность, отвечающая за организацию и проведение охоты.

41

Здесь: около 920 км.

42

Ордонанс – указ монарха, имеющий силу закона.

43

Здесь: около 300 мм.

44

Здесь: примерно 23 мм.

45

Здесь: примерно 48–58 тонн.

46

Топфхельм – высокий шлем цилиндрической формы, характерный для средневековой Европы.

47

Барбакан – вид средневекового фортификационного элемента, предназначенного для защиты крепостных ворот.

48

Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, 19,4.

49

Акколада – средневековый обряд посвящения в рыцари или принятия в рыцарский орден.

50

10 дюймов – 254 мм.

51

Ихтис – древний христианский акроним, монограмма имени Иисус Христос.

52

Здесь: примерно 6 метров.

53

Здесь: около 40 км/ч.

54

Арабский чай – одно из названий растения кат, листья которого содержат стимулирующие наркотические вещества.

55

Здесь: примерно 7,5 м.

56

Инсула – многоэтажный каменный дом в древнеримской архитектуре.

57

Котта – средневековая верхняя одежда в виде туники.

58

Цервельер – тип средневекового шлема, напоминающий современную каску.

59

Опомнись! Что с тобой? (лат.)

60

Сабатон – тяжелый латный ботинок, часть защитного облачения.

Content

Константин Соловьев
Раубриттер I. Prudentia

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Примечания