Екатерина Соболь

Призрачный сыщик

В серии «Танамор» вышли книги:

1. Опасное наследство

2. Призрачный сыщик

© Екатерина Соболь, текст, 2022

© ООО «РОСМЭН», 2022

Глава 1

Моряк и девушка

Лгать умеет каждый. Есть немало видов вранья: можно умалчивать, притворяться, искажать факты, экономно распоряжаться правдой, невинно сочинять, вводить в заблуждение и, наконец, вешать на уши лапшу. Я еще в детстве освоил все виды этого искусства, но за последний месяц понял, что зря считал себя таким хитрым. Нет на свете праведника, который хоть раз не прибег бы к одному из этих способов приукрасить реальность.

Ложь свойственна человеческой природе, и именно поэтому правда драгоценна. Она не дается даром и не каждому подвластна, и видеть ее подчас слишком больно. «Милая, тебе совсем не идет это платье». «Нет, малыш, жизнь не станет лучше, когда ты вырастешь. Тебя ждут годы изнурительного труда и сотни минут отчаяния». «Сказки – выдумка». «Да, братец, у тебя лишний вес».

Но правда тоже свойственна человеческой природе, вот такие мы противоречивые существа. Мы стремимся к ней всей душой и на все ради нее готовы. «У тебя салатный лист застрял между зубами, но для меня ты все равно самая красивая». «Я действительно люблю тебя, папа, хоть ты и вел себя как козел». «Я знаю, кто убил эту девушку».

* * *

Смерть постаралась с выбором посланницы: леди была прекрасна. К сожалению, общение с дамами не моя сильная сторона. За свою короткую жизнь я беседовал с ними лишь на сельских балах, пока учился в пансионе (но очень мало и всегда под присмотром, так что не считается). Еще, конечно, я разговаривал со своей дорогой матерью (умерла так давно, что не считается) и садовницей Молли (простолюдинка, не считается). Еще была леди Бланш, соседка, но она сумасшедшая, так что наши беседы, пожалуй, тоже не считаются.

А вот при виде этой красавицы я сразу попросил бы меня ей представить, будь мы на балу. Галантное приглашение, пара ни к чему не обязывающих вальсов, а потом она подарила бы мне кадриль, самый важный и романтический танец из тех, что сейчас в моде, после чего я храбро напросился бы к ее матери на чай.

Но все это – просто мечты. Сейчас мы были не на балу, а на пыльной улице, и я был мертв, и она, судя по всему, тоже, а встретить такого, как я, для меня сейчас смерти подобно. Ха-ха. Не смешно.

– Куда ты смотришь? – спросил меня Бен. – Ты будто призрака увидел.

– Никуда, – сказал я и торопливо отвернулся, пока он не успел проследить за моим взглядом.

Хотя нет, постойте, началось не с этого. Извините за путаность рассказа – мысли у меня в беспорядке, я все-таки не писатель.

Мое имя Джон Гленгалл, я граф, мне восемнадцать лет, и недавно меня убили. А я только-только унаследовал титул! Мой брат Бен (гений, экспериментатор, врач-недоучка) вернул меня к жизни – увы, не до конца, – а наша попытка возродить меня полностью закончилась: а) неудачей, б) ужасным бедствием, охватившим всю Британию.

Вот отсюда, дорогие читатели, давайте и начнем: до встречи с красавицей оставались сутки, я стоял в таверне «Мрачный Волк» и пытался заплатить за три места в дилижансе. Хозяин таверны, конечно, не знал, насколько мне важно попасть в Ливерпуль. Это был в самом буквальном смысле вопрос жизни и смерти. Интересно, надоест ли мне однажды придумывать глупые каламбуры о своем состоянии? Вряд ли.

– Любезнейший, повторяю: мест нет! А знаете почему? Потому что дилижансов нет, движение парализовано на всех дорогах! Вы что, с луны свалились?

Хозяин таверны был бледен, взволнован и зол. Я его понимал: восставшие по всей Британии мертвецы кого угодно выбьют из колеи. Кого угодно, кроме трех человек: одним был я, остальные двое маялись у входа в таверну, ожидая, чем закончится беседа.

– А собственно, почему движение закрыто? К чему такая драма? – миролюбиво спросил я. – Да, признаю, они восстали, но ведь, если верить газетам, лишь те, кто почил за сутки с шестнадцатого по семнадцатое марта, а их не может быть много. Да и, насколько я видел, бедолаги незлобиво бродят туда-сюда. Вряд ли они в состоянии грабить дилижансы.

Трактирщик воззрился на меня.

– Они бродят, – внятно повторил он. – Мертвые. Ужасные. Бродят без всякого направления. Повсюду.

– Не так уж их много и не такие уж они ужасные. Дилижанс вполне может объехать несчастного, если встретит. Впрочем, за идею с дилижансом я не держусь, мне подойдет любая карета, было бы кому управлять ею. – С этими словами я улыбнулся еще приятнее, вытащил три золотых фунта и брякнул на стол.

– Да сказал же: не поедет никто, – проворчал мужчина, но на деньги уставился как завороженный.

– Это лично вам, за содействие. И столько же тому, кто отвезет нас, – когда доедем. Найдите такого человека.

– До Ливерпуля путь неблизкий. Сутки или больше, да по таким опасным дорогам…

– Вы правы, – согласился я. – Пожалуй, возница будет достоин шести монет, а не трех.

Какое-то время трактирщик смотрел на монеты, а потом сказал то, что я и хотел услышать:

– Я мог бы сам вас отвезти. Жена тут вместо меня управится, посетителей нынче все равно мало.

Есть! Я невольно погладил карман жилетки. С предметом, лежавшим там, были связаны все мои планы на будущее, и первый пункт я, судя по всему, только что выполнил.

Планы были такие:

Добраться до Ливерпуля (город на западном берегу родного британского острова) – почти готово!

Нанять лодку (корабль? Паром? Что там люди нанимают, когда им нужно пересечь пролив?) и достичь берегов Ирландии.

Выяснить, где на ирландском острове находится легендарная деревенька, откуда отец и его сослуживцы тридцать лет назад опрометчиво увезли танамор – реликвию, способную вернуть жизнь мертвому. И нет, это не сказка, я сам видел, он оживляет! Правда, побочных эффектов у волшебного трилистника оказалось предостаточно, и эти эффекты теперь бродили по всей Великобритании.

Отправиться в деревеньку, выяснить у бывших хранителей танамора, как упокоить восставших мертвецов (кто может это знать, если не они?).

Выяснить у них же, как ожить по-настоящему лично мне, потому что упокоиться я не хочу, мне всего восемнадцать! Меня так глупо убили, а я достоин жизни. Не может столько неудач предназначаться одному человеку.

Ожить.

Начать новую жизнь, полную приключений и каких-нибудь благородных свершений. Может, стану поэтом, как лорд Байрон. Или врачом. Или поставлю балет. Живым любые дороги открыты, успею выбрать.

Предаваясь сладким размышлениям, я вышел на улицу. Бен и Молли ждали меня, окруженные саквояжами.

– Не вышло? Так и знал, – проворчал Бен.

Тем приятнее было увидеть, как вытянулось его лицо, когда из каретного сарая бойко выехала повозка. Ха, и кто из нас теперь умный братец? – Залезайте, пока не передумал, – подозрительно буркнул трактирщик: дневной свет мне красоты не прибавил. – Надеюсь, денежки при вас.

Помочь с багажом он не стремился, но Молли ловко закинула наш скарб на крышу кареты и привязала болтавшимся там ремнем, а затем помогла мне забраться внутрь. Я старался не показывать, как тяжело мне это далось, – трактирщик и так глядел с недоверием, которое грозило перевесить любые финансовые аргументы.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Бен, когда мы наконец разместились и карета тронулась.

– Великолепно, благодарю.

Байрон на моем месте тоже соврал бы. Мужчина не должен давать волю слабости.

– Вот и славно, мистер, – заулыбалась Молли. – Моя семья вам обоим так обрадуется, уж я расскажу, как вы меня спасли! Просто будьте собой, мистер, и всем понравитесь, хоть вы сейчас и… ну… страшноватый, если честно. Но ведь главное – душа, а она у вас добрая, хоть это и не сразу заметно.

Молли никогда не врет, но в такие моменты, как этот, я предпочел бы добавить в ее слова немного сладкой лжи. Я отвернулся к окну. Из-за того, что мы сделали, улицы Лондона были пусты, все таились по домам. Неприятно сознавать, что сослужил прекраснейшему городу земли такую дурную службу.

– Вот люди страху-то натерпелись, – прошептала Молли у меня за плечом. Видимо, думала о том же. – У нас ведь получится упокоить мертвых, когда мы трилистник в ту деревню вернем? Если нет, то…

Тут карета резко вильнула. Навстречу заплетающейся походкой брел восставший мертвец – судя по одежде, моряк. Чуть не угодив под карету, он и не подумал остановиться, но, когда мы проезжали мимо, он сонно повернулся в нашу сторону.

Я дернулся от неожиданности. До этого я был уверен, что мы с восставшими совершенно разные: они бессмысленные ходячие машины, а я, ну… я в порядке, мыслю и говорю как живые, разве что двигаюсь без изящества. Но моряк повернул голову, будто услышал, как его позвали, а я высунулся из окна, наблюдая за ним, и на секунду наши взгляды встретились.

Мне показалось, что сознание восставшего (отсутствующее! Какое там сознание, он же неразумный!) коснулось моего и потянуло к себе: мертвое, душное, цепкое. Я панически дернулся назад, но куда там. Он тянул меня к себе, как морские чудовища на картинах тянут на дно корабль. Что-то тяжелое ударило меня по голове, и я упал с высоты в воду, почувствовав все сразу: боль, ужас, ноющее сжатие в груди, тяжесть воды над головой. Одна рука не двигалась, вода вокруг нее была мутной. Кровь хлестала из раны над локтем, и я забил другой рукой по воде, рванулся вверх, но намокшая одежда тянула вниз, солнечный свет удалялся, превращаясь в зыбкую рябь далеко вверху. Я простирал здоровую руку к этим сияющим бликам, пока звон в голове не превратился в невыносимый гул. Мои пальцы, такие бледные в пронизанной светом воде, продолжали тянуться вверх, пока не…

– Джонни!

Кто-то встряхнул меня с такой силой, что зубы лязгнули, и я распахнул глаза. Надо мной нависали Бен и Молли, причем держали они меня почему-то на весу: он – за плечи, она – за ноги. Когда я очнулся, меня от неожиданности выронили, и я упал спиной на что-то твердое, – кажется, на мостовую. Собрав все свои интеллектуальные силы, я выбросил из головы видение удаляющихся солнечных бликов и сосредоточился на том, что происходит вокруг.

А происходило много всего: возница-трактирщик стоял рядом и вопил как резаный, Бен пытался что-то ему втолковать, Молли радостно суетилась около меня, пытаясь оторвать от мостовой, а какие-то незнакомые люди теснились поблизости и тыкали пальцами в мою сторону.

– Мертвяк! – вопил трактирщик. – Люди добрые, чего творится-то!

Я определенно упустил момент, когда случилась какая-то неприятность, но сообразил главное:

1. Нужно заплатить, это сразу его заткнет.

2. Я не в море, мне привиделось!

Я порылся в кармане и сунул ему деньги, не вставая с мостовой, но забыл, как холодна моя рука. Хозяин таверны взвыл от ужаса (но деньги, конечно, не выронил), вполз обратно на место возницы и дал деру, нахлестывая лошадей. Ну и скатертью дорожка. Теперь надо разобраться с остальными.

– Я не мертвый, – громко сказал я зевакам, которые собрались на крик трактирщика, хотя голос предательски дрогнул. – Послушайте, как связно я говорю. Восставшие на это не способны.

Судя по испуганному рокоту, это их не убедило, и я решил вопрос самым действенным способом: запустил руку в карман, вытащил пригоршню монет и швырнул в толпу.

Ну вот, другое дело. Когда вступаешь в битву за деньги, становится не до воплей. Я преспокойно встал, прошел мимо ползающих по мостовой зевак, взял Бена под локоть и повел прочь. Потом сообразил, что Молли рядом не видно.

Она обнаружилась чуть дальше на дороге: торопливо собирала что-то с пыльной земли. Наряд у нее был как у дамы (лиловое платье и соломенная шляпка нашей с Беном матери), но по земле она ползала резво, как девчонка, совершенно не оберегая юбку.

– Возница, собака этакая, уехал с нашими вещами на крыше! – гневно выпалила она. – Я-то не промах, кинулась за ним и лошадь под уздцы схватила, но гад ее хлестнул, и она на дыбы встала и вырвалась. Тогда я прыгнула и успела один саквояж с крыши сбить, он плохо держался. Правда, саквояж меня по голове приложил, аж искры из глаз посыпались. А пока я проморгалась, карета уехала уже. Доктор, мистер, давайте наймем еще одну карету, догоним и накостыляем ему, а? Ух, как я ему врежу!

Я слушал с невольным уважением: сам я вряд ли был бы способен с такой львиной яростью сражаться за багаж. В лопнувшем при падении саквояже, к сожалению, оказались не мои наряды (мои замечательные наряды! Ну что за день!), а детали электрической машины Бена. Я покосился на него и обнаружил, что Бен не помогает подбирать свой драгоценный аппарат с земли, а просто стоит и на что-то дуется, угрюмо протирая пенсне краем сюртука.

– Не переживай, – примирительно начал я, – подумаешь, что-то сломалось. Ты же свою машину из ничего собрал, значит, и второй раз соберешь, ты же у нас гений.

Как ни странно, Бена мой щедрый комплимент не ободрил.

– Думаешь, я расстроен из-за машины?! Ты сутки был без сознания, Джон! Мы тебя растолкать не могли, я из-за этого не спал, не ел, я даже… даже о магнетизме ирландских камней подумать не успел!

Ха. Что за ерунда.

– Сутки? Не смеши. Я на минутку глаза закрыл, – с деланной веселостью начал я, хотя в душе успел весь похолодеть. – Снилась чушь какая-то, но…

– Доктор правду говорит, – поддакнула Молли, продолжая собирать детали и бережно протирать их от пыли. – Вы еще в Лондоне без чувств свалились, едва в окно не выпали. Мы вас потом толкали, трясли, звали, но тихонечко, чтоб возница не услышал и нас не вышвырнул. Вы даже глаза не закрыли, таращились перед собой, как рыба! Тогда доктор хотел свою машину собрать и по новой оживление начать, да я его уговорила дать вам просто отлежаться: лучше в Ирландию поскорее, там всем бедам конец!

От страха мне стало немного тошно. Главное – ни в коем случае этого не показать, я как предводитель похода должен быть самым мужественным и уверенным в себе. Саквояж был безнадежно порван, и Молли, стащив с себя плащ, завязала в него детали, как в походный узел. Я хмуро глянул на Бена: меня растрогало, что он за меня беспокоился. Из нас двоих это я – приспособленный к жизни весельчак, который всегда выходит сухим из воды, и мне хотелось оставаться в его глазах именно таким, а не обузой, которая ставит под угрозу весь поход.

Как такое возможно, чтобы мимолетное видение падения в воду длилось так долго? Ох… Я сообразил: оно пришло, когда я встретился глазами с моряком. Вдруг это было сценой его смерти? В этом определенно имелась логика. Моряк ведь мог погибнуть в море? Мог.

Час от часу не легче! Как будто мало было мне неприятностей в виде восставших мертвецов, лишенных души и разума. Надеюсь, такое не будет происходить каждый раз, стоит мне встретиться с кем-то из них взглядом? Я не хочу видеть, кто как умер! Паника стиснула мое сердце так, что дышать стало тяжело.

– О чем задумался? – спросил Бен. – Поделись, будь так добр.

– Ни о чем, – бодро ответил я. Молли была права: надо добраться до волшебной ирландской деревни, избавиться от танамора, и все ужасные события останутся позади. – А где мы сейчас?

– Так в Ливерпуле! – Молли с кряхтением взвалила на плечо узел с деталями. – Мы как доехали, стали вас из кареты выносить. Возница решил, вы в дороге померли, и тут вы ка-а-ак сядете! Вот он заорал-то! Прохожие сбежались, и… Ой, а вот и они, прямо на нас смотрят.

И правда: зеваки, к сожалению, уже подобрали деньги и, стоило нам сделать пару шагов, потащились за нами. Я обернулся через плечо, вытаращил глаза и зарычал. Обычно я решаю проблемы более изящно, но и в этот раз получилось неплохо: люди с визгом бросились прочь. Похоже, выглядел я действительно так себе.

«Ну и отлично», – злорадно подумал я. И внезапно понял, что зажимаю несуществующую рану над локтем: меня не оставляло чувство, что из руки по-прежнему хлещет кровь. Я зажмурился. В этом видении все было таким настоящим, я чувствовал боль, страх, влажность воды, бешеное биение сердца. Утешало одно: теперь я на шаг ближе к исполнению своего великого плана по возвращению к жизни, пусть дорогу в Ливерпуль мне и хотелось бы запомнить получше.

– Нужно на корабль, – забормотал я. – Тут должно быть море, или какой-то пролив, или… А!

Кряхтя, я побрел туда, где виднелась широкая полоса воды, сминаемой ветром. Так вот какое оно, море. Будь у меня нюх, я, наверное, учуял бы соленый запах, который часто упоминали поэты, но приходилось полагаться лишь на глаза. От порта нас, увы, отделяло множество уродливых конструкций, – наверное, вот так неромантично и выглядят судоверфи, где строят и чинят корабли.

– Мы что, не обсудим, что с тобой было? – продолжал занудствовать Бен, шагая следом. – Я измерял твое сердцебиение каждый час – те же тридцать ударов в минуту, что и прежде, но ты не реагировал ни на какие сигналы! Записи осмотра я сделал, хотя…

– Бенджамин, забудь, – отмахнулся я.

На более длинную беседу не было сил. Но Бен замолчать не мог и, чтобы не слушать его причитания, я заковылял быстрее, с интересом озираясь. Когда мы покидали Лондон, небо закрывали облака, а тут было солнечно, и я невольно почувствовал радость: два оттенка синего, вода и небо, встречались на горизонте, и это было удивительно красиво.

Корабли, теснившиеся у берега, тоже были восхитительны – огромные, легкие. Поистине волнующее зрелище! А вот сухопутная жизнь впечатления не производила: повсюду стоял оглушительный гвалт, кто-то кем-то командовал, кого-то оскорблял, с кем-то торговался. Тут, конечно, была еще не Ирландия, а родная британская земля, и все же в порту бродили люди самого низкого сорта – с такими мне не приходилось сталкиваться ни дома, ни в пансионе. В обычный день я бы не решился подойти к кому-то из этих чумазых, загорелых мужчин и нанять лодку, очень уж это неуместно для джентльмена, но сейчас я был выше (или на шесть футов ниже, ха-ха) всех этих условностей.

Я подошел к обшарпанной парусной лодке. На борту возился с мотком сетей моряк, который меньше других походил на отъявленного головореза, да и лодка была маленькой – он явно управлялся там один, а лишнее внимание мне не нужно.

– Приветствую. Сколько возьмете, чтобы отвезти нас в Ирландию?

Моряк уставился на меня без удовольствия, но все же, к моему облегчению, с криком «Помогите, мертвец!» не сбежал.

– У тебя чума, что ли, сынок? – настороженно бросил он. – Чего такой зеленый?

Ну не такой уж и зеленый!

– Восстанавливаюсь после тяжелой болезни, это не заразно. Ответьте на вопрос, будьте так любезны, а то я найду, кого еще спросить.

Моряк хмыкнул. Похоже, моя дерзость ему понравилась.

– Забавное дело: люди вечно из Ирландии к нам хотят добраться, а чтоб наоборот, такого я еще не видел, – проворчал он. – Подозрительно как-то. Не повезу.

– Два фунта.

– Мало.

– Пять.

– Ладно уж.

Вот бы все вопросы так легко решались! Я охотно ему заплатил.

Отправление было намечено через час. Бен, завидев таверну, повел туда Молли. По их взглядам я понял: лучше мне побыть снаружи и дать им спокойно поесть, вместо того чтобы отбиваться от тех, кто пристанет ко мне с вопросами. Я уселся на скамейку в тени, чтобы привлекать поменьше взглядов, сделал вид, что мне вовсе не обидно быть покинутым в одиночестве, и приготовился ждать.

Тогда и случилась та самая встреча.

С момента прибытия в Ливерпуль я не видел ни одного восставшего и изо всех сил старался о них забыть, поэтому девушку заметил, только когда она подошла совсем близко. Прекрасная блондинка, знатная, хорошо одетая. Даже слишком хорошо. Я неплохо разбирался в нарядах, и пусть одежда для похорон не была областью моих интересов, я был уверен: людей не хоронят в шляпках с вуалью и с зонтиком в руках. Но у девушки имелось и то и другое.

Остальные восставшие были постоянно в движении, а она просто стояла, и если бы не остановившийся, стеклянный взгляд, я бы не понял, что она из них. Сосредоточенная, деловитая, – как будто сама Смерть послала ее за мной, узнав, что я застрял на пути к ней. В подтверждение моих мыслей блондинка протянула мне руку, и я нашел в себе силы вскочить. Главное – ни за что не смотреть в глаза! Вдруг я увижу, как она умерла, а потом еще сутки не смогу проснуться?

«Грешникам покоя нет» – гласит поговорка. Думаю, какой-нибудь праведник на моем месте даже обрадовался бы, что окончательно покинет мир в такой прекрасной компании, и сказал бы что-то внушительное, вроде «час пробил, я готов идти за тобой». Вот только праведником я не являлся и уйти был не готов, поэтому издал полный ужаса хрип и бросился прочь, пытаясь набрать скорость на своих негнущихся ногах. Оглянуться я боялся: вдруг она движется за мной, не касаясь земли, как мстительный призрак из романов? Прервать мое бегство удалось только камню на мостовой – я споткнулся и рухнул плашмя. Тихонько покосился через плечо. Залитая ярким солнцем улочка, вокруг никого. Уф!

Ни за что не вернулся бы, но не мог же я покинуть своих бедных спутников. Куда они без меня доберутся? Никуда. Поэтому я прокрался обратно к площади и с бесстрашием, достойным графа Гленгалла, выглянул из-за угла. Блондинки не было.

Тут из таверны, оживленно беседуя, вышли Бен и Молли. Поразительно, как расцветают лица живых после вкусного обеда. Неужели я сам был таким же? Я подошел к ним, зорко озираясь, – больше никто не подберется ко мне незамеченным, ни живой, ни мертвый. В конце улицы мелькнула шляпка с вуалью – та или не та? Движется в нашу сторону или нет?

– Куда ты смотришь? – спросил меня Бен. – Ты будто призрака увидел.

– Никуда, – сказал я и торопливо отвернулся, пока он не успел проследить за моим взглядом.

Больше всего мне хотелось спросить Бена, могут ли быть на свете еще такие же, как я, – полуживые, но не безмозглые, – но он потом от меня с этим не отстал бы, так что я предпочел держать язык за зубами и гордо проследовал обратно в сторону порта. Молли с Беном пошли следом, оживленно обсуждая обед, и меня кольнуло неприятное чувство. Им ведь не может быть весело без меня, верно? Это было бы просто невыносимо.

Я опасался, что хозяин нашей лодки понял: я не вполне жив. А вдруг встретит нас с какими-нибудь злобными приятелями, чтобы похитить ради выкупа? Но моряк не подвел. Ждал нас в одиночестве и, как положено бравому морскому волку, которых я видел на картинах, курил трубку.

Мы загрузились на борт (если вы никогда не бывали на лодках, даже не пробуйте, – там ужасно качает, лучше любоваться ими со стороны). Неугомонный Бен все высовывался подальше за борт, пытаясь разобраться, как лодка держится на воде, потом громко начал сетовать на качку и скверное самочувствие. Молли была свежа, как роза, и трогательно жалела беднягу Бена, а я жалел, что меня не может укачать: тело ощущалось неподвижным и одеревенелым, как колода, которую приходится за собой таскать.

Из оцепенелой, тупой неподвижности меня вывел спор над ухом, начало которого я, увы, пропустил. Солнце уже зашло, берега было не видно, вокруг раскинулась вода, серая, неспокойная от ветра.

– Ой, да ну вас, доктор! – сердилась Молли. – Да, у нас нет этих ваших… локомотивов, зато люди добрые и друг за друга горой и природа самая красивая на свете.

– А еще полная дикость нравов и неразвитость наук, – снисходительно бросил Бен, будто хоть раз бывал где-то, кроме школы и Лондона.

– Раз вы такой умный, вот и оставайтесь у нас и развивайте эти самые… нравы и науки!

– Пф, – польщенно фыркнул Бен, и Молли принялась с жаром рассказывать, как прекрасна и зелена Ирландия.

Я слушал их тихие разговоры, чувствуя себя мертвым, как никогда. Ну что со мной такое! Мне хотелось открыть глаза, поучаствовать в разговоре, посмеяться над Беном, распушить перья перед Молли, я ведь в полном порядке, почти не отличаюсь от живых, но что-то глубоко внутри меня при втором оживлении умерло куда сильнее, чем при первом. Я ведь уникальный, я дважды вырвался из лап самой смерти, но знакомство с ней, кажется, не прошло для меня даром. Интересы и разговоры живых казались чуждыми и далекими, дно лодки умиротворяюще раскачивалось, и так приятно было лежать тихо и неподвижно, как… Я мотнул головой. Нет уж, я еще повоюю. Нельзя сдаваться, иначе конец.

– Моя мама так вкусно бараний желудок готовит! – шептала Молли. – Вы пальчики оближете.

– Я бы предпочел чай с вареньем, – ответил Бен. – Сладкое благотворно действует на мозг.

– А желудок – на желудок! – хохотнула Молли, и Бен добродушно фыркнул в ответ, что было совсем на него не похоже.

Им все-таки было весело, представляете? Весело без меня.

Ночь была долгой, но все же кое-как доползла до рассвета, а когда серость побледнела, вдали показался берег. Молли вскочила и радостно завопила, чуть не перевернув наше суденышко.

– Вот сейчас вы увидите! В середине порт будет, а по бокам – зеленые утесы и поля. Такая красота! Я все смотрела на них, когда год назад родину покидала, все глаза проплакала!

Но чем ближе мы были к берегу, тем бледнее становилась улыбка Молли. Она щурилась, всматриваясь во что-то вдалеке, и я глянул туда же, не покидая своего лежачего поста на дне. Никакого поля не было – над берегом тянулись полосы дыма, и сначала я решил, что там пожар, а потом понял: нет, это дым из труб. Повсюду виднелись большие кирпичные здания: грубые, простые, построенные явно не для того, чтобы услаждать взор. Ирландия оказалась совсем не такой, как мне представлялось, и я даже сумел немного удивиться. Я-то думал, тут сплошные поля, овечки и пастухи, играющие на свирелях.

– Зачем они изуродовали берег? – возмутилась Молли. – И как они успели это выстроить всего за год?!

– Промышленная революция, – сказал Бен тоном, каким другие сказали бы «вкуснейший пирог» или «прекрасная девушка». – Ну надо же! Я думал, сюда она доберется лет через пятьдесят.

– Это фабрики Каллахана, – внезапно пояснил моряк. – Даже я про них слышал.

– А что они производят? – с острым любопытством спросил Бен.

Но моряк только пожал плечами и молча переставил парус.

Глава 2

Дом, милый дом

Мы сошли на берег, и я мысленно вычеркнул из списка пункт «добраться до Ирландии».

– Сердце рвется, – мрачно заявила Молли, оглядывая толчею на берегу. – Тут было так зелено!

– Ну, ты сама говорила, что вам трудно найти работу дома, вот и едете в Лондон, – философски изрек Бен: по его меркам это была невероятно любезная поддержка. – Теперь тут можно работать, это же хорошо, разве нет?

– Какой же вы черствый! – взревела Молли. – Не разговариваю с вами!

Бен быстро утешился: он любил все новое и принялся жадно оглядывать улицу, хоть в ней не было ничего экзотического. Беднее, чем в Лондоне, а в остальном картина знакомая: торговцы, экипажи, спешащие куда-то люди. Только минут через двадцать до меня дошло, чего тут не хватает.

– А где восставшие? – спросил я.

И правда: никто не прятался по домам, как в Лондоне, жизнь шла своим чередом. Неужели газеты ошиблись, и бедствие накрыло не всю Великобританию? Я завертел головой в поисках чего-то, что могло бы внести ясность, и заметил на стенах домов потрепанные листы бумаги, похожие на вырванные из книги страницы. Но зачем лепить их на стены? Такого я еще не видел. Я подошел ближе.

– Встречал такие объявления в Лондоне, – тоном эксперта сказал Бен, остановившись рядом со мной. – Бумаги, на которых люди пишут, что хотят продать или купить. Но я раньше не видел, чтобы их печатали на станке. О, гляди, они не от частного лица, это фабрика рассказывает о своих товарах. Какой отличный способ донести мысль до большого числа людей! Возмутительно, что первыми до такого дошли в Ирландии.

Я понимал его возмущение: наш отец участвовал в войне за присоединение Ирландии к Великобритании, и в пансионе нас всегда учили, что дикие островитяне-ирландцы жили впроголодь, не умели читать и не знали света культуры, пока наш великий народ не пришел освободить их от невежества, взамен потребовав всего-то налоги и подчинение нашему королю. Для нас – повод для гордости, а для них – выгодная сделка, вообще-то! Конечно, Молли принялась бы возражать, но столько образованных людей просто не могут ошибаться.

А Бен все не отрывался от объявлений, хотя эти штуки никак не отвечали на вопрос, где восставшие. Я тоже присмотрелся и тут-то понял, зачем на них картинки: там, где мало кто умеет читать, это, видимо, необходимо.

– Мне нравится этот Каллахан. Хотел бы я с ним познакомиться, – заинтересованно пробормотал Бен. – Наука на службе жизни! Вот об этом я всегда и говорил!

И правда, на всех объявлениях повторялась одна и та же фраза: «Каллахан меняет ваш мир!» и эмблема: шестеренка и элегантно обвившийся вокруг нее вьюнок. Этот Каллахан предлагал дрова, уголь, готовое платье, сталь, зубной порошок, – я не мог понять, как один человек может делать столько всего одновременно. А еще я вспомнил, где видел тот же знак: на борту некоторых кораблей в порту Ливерпуля. И Бен, похоже, вспомнил тоже.

– Какое производство наладил! Лодки, уголь, сталь. Наверное, он англичанин, – одобрил Бен.

– А вот и нет! – взревела Молли, вся потная от того, что ей приходилось тащить узел с деталями машины Бена. – Это наша, ирландская фамилия, выкусите! У нас тоже великие люди есть!

Потом она увидела что-то и помрачнела. Я проследил за ее взглядом. На железной решетке, окружавшей унылое новое здание, многократно повторялся тот же знак: шестеренка, обвитая вьюнком.

– О, это его заводы, – восхитился Бен. – А производят они, видимо…

– Адское пламя! – взвыла Молли, ткнув пальцем в дым, валящий из труб.

Мои эстетические чувства этот дым тоже оскорблял. Бен, впрочем, нашего мнения не разделил.

– По-моему, все должны сказать ему спасибо. Будущее создают люди с воображением, деловой хваткой и смелыми идеями, – заявил Бен, явно имея в виду и себя.

– Да тут все было куда лучше: поле, здания не выше двух этажей!

– В общем, деревня.

– Еще одно слово, и останетесь без крыши над головой, – бросила Молли и зашагала дальше, – потому что я вас тут брошу и пойду домой одна. Посмотрим, как вы запоете!

– Запоем отлично, – сказал Бен, ткнув в еще одно объявление. – Тут написано, что Каллахан открыл комфортную гостиницу для приезжих по адресу Говард-стрит, шесть.

Молли зашипела и ускорила шаг.

– Чтобы строить новый мир, надо подвинуть старый, в этом и состоит труд ученых и коммерсантов! – крикнул ей вслед Бен и все-таки умолк, влюбленно провожая взглядом каждое новое объявление.

В том, что он нашел бы общий язык с этим типом, я не сомневался. А потом Бен увидел одно объявление, самое новое, даже чернила еще блестели, и удивленно остановился. Я посмотрел туда же.

Вот так мы и узнали, почему на улицах города нам не встретилось ни одного восставшего. Газеты не ошибались, катастрофа произошла по всему королевству, и тут тоже, вот только… На картинке был очень похоже изображен восставший, со стеклянным взглядом бредущий в большое некрасивое здание, а подпись гласила: «Не искать причины, а принимать меры! Ведите бродящих мертвецов на фабрику Каллахана по адресу Ред-стрит, 1, за каждого – 10 шиллингов наличными. Очистим город вместе!»

Сумма была напечатана особенно крупно, чтобы даже те, кто не умеет читать, поняли, что можно заработать. И, судя по отсутствию восставших, идея пользовалась успехом.

– Десять шиллингов! – процедила Молли, которая мгновенно ухватила суть, даже будучи неграмотной. – Хорошие деньги.

«Не вздумай избавиться от меня за такую мелочь», – подумал я.

– Идемте, пока нашего мистера тут кто-нибудь не прикарманил, – сказала Молли, пристыдив меня своей добротой. – Всего два часа пешком, если поднажмем. Мы живем в деревне, тут недалеко. Я каждую пятницу, как на ферме дела закончу, в город ходила работу поискать. Вот на этой площади мы собирались. Однажды услышала: ищут работников в Лондон – и решилась. А теперь тут кто? Никого! Злые дела творятся.

– Очень злые, – проворчал Бен, таща меня следом за собой по плохо уложенной брусчатке. – Безработица побеждена, ну что за кошмар!

Конечно, я предпочел бы сразу приступить к поискам деревни праведников, но идея отдохнуть где-нибудь в безопасности, полежать неподвижно, как камень, казалась такой соблазнительной, что я не стал спорить.

– Не объясняй своим родичам, что я… не совсем живой, – пробормотал я, удивившись, как же трудно стало говорить.

– А то они не заметят!

– Если я буду достаточно учтив, не заметят.

– Да почему вы вечно прикидываетесь? – буркнула Молли, косясь на меня.

– Правда далеко не всегда лучше, чем ложь.

– Но правдивее – точно. Неужто боитесь, что вас за десять шиллингов загонят? Мои родичи не такие! Какой же вы иногда… противный человек!

– И еще мы никому не скажем, что восставшие появились из-за нас, – продолжил я, и глазом не моргнув. Потому что не мог моргать, ха-ха. – Если скажешь хоть кому-то, Молли, я буду очень раздосадован.

– Напугали, аж коленки дрожат. Вранье и скрытность до добра не доводят, извольте запомнить. Хотя этому вас еще в детстве должны были учить, теперь уж, видать, поздно.

– Ой, вот тебя забыл спросить! – вспылил я, и Молли обиженно отвернулась.

Но я просто не доверял никому на свете, кроме себя, и эта линия поведения никогда меня не подводила. Бен и Молли – славные, но спасти Великобританию и себя заодно могу только я.

Я – граф Джон Гленгалл, и ничто меня не остановит.

* * *

…Кроме ужасных, изрытых колеями дорог! Шли мы куда больше двух часов. Если точнее, то целую вечность, и это притом что провожатый у нас был весьма резвый. Надеюсь, не я всех задерживал. От усталости я еле переставлял ноги, движения были деревянными, неестественными, и это сослужило мне плохую службу: не успели мы дойти до окраины города, как к нашей процессии пристал какой-то мужчина.

– Мертвяк, – зловеще заявил он, ткнув пальцем в мою сторону. – Ваш или ничей?

– Наш, – твердо сказала Молли.

Бен опешил от бестактности вопроса и только глазами хлопал.

– Продаете? – осведомился мужчина. – Дам три шиллинга и сам доставлю его к Каллахану, а то вы не в ту сторону идете. Не местные, небось?

Ну тут уж я нашел в себе силы открыть рот.

– Любезнейший, – просипел я. – Вы хам.

Эффект был что надо: похоже, наглец не привык, что люди в моем положении способны за себя постоять. Он глупо вытаращился и бросился прочь, поминутно оглядываясь через плечо. Я победно оскалился ему вслед. Он вскрикнул и набрал дополнительную скорость.

Теперь, когда стало ясно, что каждая собака может догадаться, в каком я состоянии, похитить меня и продать за десять шиллингов, я из последних сил ускорил шаг. Город закончился, и теперь мы шагали по дороге мимо жалких домишек, ряд которых время от времени прерывался каким-нибудь голым полем.

– Что-то плохо сеют в нынешнем году, – бормотала Молли. – Обычно в это время все на полях, а тут, видать, мертвецов боятся. И все же как хорошо дома быть! Родной воздух!

– Я чувствую только навоз и сырую землю, – принюхавшись, трагически сообщил Бен.

– А я вообще ничего не чувствую и сейчас об этом не жалею, – сказал я.

Мы шагали в унылом молчании, пока Молли не остановилась у одного из убогих домишек.

– Мам! – гаркнула она во всю силу своих живых легких.

Дом из грубых серых камней был полностью лишен архитектурных красот. Рядом ютился сарай, вокруг которого, квохча, бродили куры. Заборов и оград тут не было в принципе – похоже, местные фермеры из поколения в поколение передавали знания, от какого куста до какого камня простираются их владения. Мы с Беном переглянулись. Сейчас, в столь чуждой нам обоим среде, я как никогда прочувствовал наши родственные узы: мы с ним оба и в деревне-то никогда в жизни не были.

Из дома выскочила низенькая растрепанная женщина, увидела Молли и с визгом бросилась навстречу. Последовали бурные слезы и объятия. Потом женщина заметила нас.

– Ой, я думала, ты из Лондона вещей каких-нибудь привезешь, а ты вместо них вон кого прихватила, – громко зашептала она, лишний раз доказав, что простолюдины учтиво здороваться не умеют. – И который из них твой? Надеюсь, тот, что посимпатичней.

А вот это приятно! Я уже мысленно простил ей грубость – и тут понял, что она смотрит на Бена. Вот негодяйка! Я расправил плечи и задрал нос. Мое прискорбное состояние не заставит меня потерять веру в себя и спасовать перед какой-то деревенщиной.

– Мама, все не так просто, – размазывая слезы по лицу, сказала Молли.

– Ты у меня не промах! – Мамаша одобрительно потрепала Молли по щеке.

«Ну, зато на радостях она не заметила моего состояния», – скептически подумал я.

– А где дорогая Лиззи, почему не встречает? – спросила Молли.

– Лиззи замуж вышла, – важно ответила мамаша. – В Галлоуэй переехала. Выгодная партия, хозяин хлебной лавки. Приезжал к нам за солью, вот и встретились. Спасибо тебе за деньги, которые ты через старика Шона передавала, дочка. На приданое ей пошли, а то бы ее не взяли! Теперь и тебе пора. Она все-таки младшая, а уже пристроена.

Молли загрустила. Вот она, неграмотность! Сестра вышла замуж, но никто даже не черкнул Молли открыточку, поскольку не умел писать (а она – читать).

– Одна я на земле управляюсь, хорошо, что ты вернулася, – продолжила мамаша.

– Второе поле не распахано, вон, отсюда вижу, – проворчала Молли.

А потом снова всхлипнула и прижалась к матери: из-за разницы в росте это выглядело так, будто жираф обнимает гуся. Та в ответ сжала ее в своих мощных объятиях, и мне стало немного завидно, хоть я и не подал виду. Вот бы меня кто-нибудь так утешительно обнял!

Об отце никто не упоминал, из чего я сделал вывод, что его, видимо, давно нет на свете. Неудивительно, что Молли готова на все ради своего семейства. В любом слое общества это серьезная ответственность – быть старшей дочерью в семье, состоящей из одних женщин. Я невольно глянул на Молли с нежностью. Будь я на ее месте, строил бы глазки богатым кавалерам и женил на себе самого перспективного, решив этим финансовые проблемы семьи. А она вон укатила в далекий Лондон искать работу.

– Ох, что тут последний год творится! – Мамаша повела Молли в дом, предоставив нам, очевидно, самим решать, идти за ними или нет. Что за нравы! – Сама знаешь, как трудно было работу найти, да еще налоги англичанам, да разорение после войны с ними, да сколько погибло в ней! Но год назад…

Тут мы вошли в дом, и я какую-то часть истории пропустил. Посещать крестьянские жилища мне раньше не доводилось, и я подивился убожеству, закопченным стенам (а на них – ни одной картины, ни одного ковра!) и отсутствию мягкой мебели. Сплошные лавки, полки, столы без скатертей и прочие свидетельства отсутствия вкуса.

– Как вам? – взбудораженно зашептала Молли, увидев, как я озираюсь.

Я прокашлялся.

– Очень… мило. – Все-таки я чрезвычайно учтив, этого у меня даже смерть не отнимет. – И такой… м-м… такой огромный камень! – Я указал на булыжник, лежавший посреди стола. – Это какое-то произведение местного искусства?

– Хи-хи. Это камень. Прижималка для солений, – пояснила Молли. – Кладешь ее сверху на капусту, огурчики или еще какой овощ, они сок дают и бродят.

Прелестно. Слюнки потекли бы, если бы они у меня были.

– Так вот, мистер Каллахан у себя в Галлоуэе наладил такое про-из-вод-ство! – продолжала мамаша. – Там уже все без него работает, вот он сюда и переехал, новое место осваивать. О, это великий человек, он спасет Ирландию!

– Англичанин? – не выдержал Бен, чья национальная гордость была задета еще печатными объявлениями.

Мамаша сурово на него глянула.

– Пф! Вот еще! Он от самой сохи: простой сирота из Галлоуэя, всего сам добился. Какой пример для молодежи! В жизни успех ценится, а без него кто ты такой?

Она говорила, а сама ловко метала на стол миски, тарелки, плошки, хлеб и какие-то непонятные заготовки в горшках – возможно, те самые забродившие огурчики. Судя по лицу Бена, пахло все это вкусно. Не дожидаясь приглашения, он весело уселся за стол, отломил себе хлеба и начал мазать его чем-то непонятным. Я поморщился. Вот уж кому простота местных нравов придется по душе.

Молли тоже сияла. Ее несуразно крупные руки были постоянно в движении – поправляли шляпку, переставляли посуду туда и сюда, тянулись разжечь огонь, даже отставили стул, чтобы я мог сесть. Я послушно сел.

– Душенька, ну скажи: ты уже выскочила замуж за кого-то из этих джентльменов или только приглядываешься? – шепотом спросила мамаша, когда обе отвернулись к печке. – Если твой тот, что страшный, так это ничего: судя по виду, недолго ему осталось, наследство получишь. Только надеюсь, он не заразный.

Чудесно.

– Мама! – возмущенно шикнула Молли, но та уже бодро развернулась к столу и начала потчевать Бена: похоже, его звериный аппетит был ей в радость.

– Я болен, есть мне нельзя, питаюсь только лекарствами, – сказал я, когда передо мной грохнули тарелку с какой-то непонятной жижей. От возмущения у меня даже голос прорезался. – Впрочем, это не заразно.

Мамаша неодобрительно цокнула, но тарелку убрала и поставила перед Молли.

– Я и сама подумываю на фабрику устроиться, – важно сказала она. – Надоела бедность! А Каллахан – славный джентльмен, да еще спас нас от этих ужасных мертвяков, которые повсюду бродили. Мы так их боялись, всю ночь протряслись, а на утро Каллахан их собирать начал, да еще и за деньги. Два дня – и город чист. Хотя, говорят, некоторые своих не продают и дома держат, чтоб не бродили. Вот соседка наша свекровь свою скрывает. Ох, да что я все об этом! Молли, душенька, тебе-то уж точно на фабрику надо, раз ты дома теперь. Ты у меня сильная, там такие нужны.

– Они все деревья у берега вырубили! Ноги моей там не будет.

– А и зря, неплохие денежки там платят. Мы на продаже овощей закупщикам столько не заработаем. Все изменилось, детка. Повсюду теперь эта… про-мыш-лен-ность! Смотри, какую я ткань купила, – это Каллахан делает, самой такую не спрясть!

– Вы не знаете, как найти деревню, где хранился танамор? – спросил я, решив, что хватит терять время на пустые разговоры, тем более настолько скучные. – Трилистник, который Мерлин подарил людям.

Мамаша покатилась со смеху.

– Ох, да вы чего! Это ж сказка! Дайте лоб потрогаю, не жар ли у вас. – Она потянула руку к моему лицу, но я успел отдернуться. – Ох, какой вы дикий. Я ж по-матерински здоровьем вашим интересуюсь.

Вот уж спасибо. Я выдавил что-то смутно похожее на улыбку и больше не сказал ни слова. Когда обед наконец завершился, я думал, мы немедленно пойдем расспрашивать соседей, но Молли завалилась спать (спали они на матрасе прямо в столовой, чем меня чрезвычайно шокировали). Нам с Беном, к счастью, туда же лечь не предложили, это было бы непристойно, и отправили спать на сеновал, чем шокировали меня второй раз.

– Какое приятное место, – пробормотал Бен, сонно ворочаясь на соломе, и немедленно уснул.

Мы не спали в одной постели с тех пор, как были детьми. Я лежал, грустно слушая его дыхание и глядя на полосы света, пробивающиеся сквозь щели в крыше. Мне было очень, очень одиноко.

И тут раздались шаги. Я перевел взгляд на дверь. В проеме удивленно замер молоденький парнишка: не поймешь, то ли у него еще отрочество, то ли уже юность. Никаких признаков бороды, темные волосы, карие глаза, весь какой-то щуплый: даже я по сравнению с ним ощутил себя шикарным взрослым мужчиной.

– Ты кто? – спросил я, но озарило меня еще до того, как он успел ответить. Темные волосы, прямой нос, резкая линия челюсти – я такое уже видел. – Ты брат Молли.

– Да, – осторожно ответил он, как будто не уверен был, с чего начать разговор. Я его понимал: не каждый день находишь у себя на сеновале полумертвого графа. И второго, вполне живого и спящего. – Я Киран. Вы меня звали?

Ой, какой вежливый мальчик. По сравнению со своей громогласной мамашей и бестактной остроумицей-сестрой он казался вполне приличным человеком.

– Не припоминаю, но, раз уж ты тут, можешь принести мне одеяло, – ответил я и поудобнее устроился, демонстрируя, что с этого места меня ничто не сгонит. – Мы друзья Молли из Лондона. Я – граф Гленгалл, а это… – я поколебался, но все же лишать Бена титула не стал: – граф Гленгалл, мой брат.

Я ждал чего-то вроде «Моя сестра водит дружбу со знатью, какая честь нашему дому!», но Киран молча подошел ближе. Солома под его ногами уютно зашуршала.

– Вы… вы не живой, – сказал он, нахмурившись.

– И что? – холодно спросил я, решив держать лицо до последнего. – На фабрику Каллахана меня отведешь?

Рот у него комически приоткрылся.

– Вы знаете про Каллахана? О… Теперь я понял. Вы хотите у него работать? Он кого только не нанимает – наверное, даже вот таких странных, полуживых мертвецов.

И пока я пытался определиться с ответом (я не странный, полуживой мертвец, что за оскорбление!), маленький наглец подошел, рывком поднял меня на ноги и куда-то потащил: очевидно, продавать за десять шиллингов. Мысли о его вежливости я тут же взял обратно.

– Эй! – возмущенно прохрипел я. – А ну пусти! Я спас твою сестру!

Бен заворочался, но не проснулся, и я не успел его позвать, как уже оказался на улице.

– Нам нужно туда, идемте! – частил Киран.

Я барахтался, Киран тащил, в доме было тихо, а голосисто вопить мне было теперь не под силу, так что я пытался отстоять свободу, цепляясь за деревья и угол куриного сарая. Безуспешно: ирландцев, похоже, с детства тренируют как борцов-силачей. Киран цепко держал меня за локоть и успел дотащить до соседнего дома, когда я почувствовал, что на меня смотрят. Я в ярости повернул голову – прекрасное развлечение, наслаждайтесь, господа, – и осекся.

Из-за соседского угла на меня смотрела старушка, и взгляд у нее был неподвижный, тусклый, лицо бледное. Я слишком много раз видел такие лица (в том числе в зеркале), чтобы не понять, что она мертва. Глядела она прямо на меня, точно как та девушка в Ливерпуле – и тоже вполне справлялась с тем, чтобы стоять на одном месте, а не шагать куда глаза глядят.

Все это успело промелькнуть у меня в голове, а потом мысли затянуло туманом. В ушах зазвенело, стало тяжело дышать, заболело в груди. У меня ведь ничего не может болеть, но болело все равно. Я метался на узкой деревянной кровати, и кто-то повторял мне: «Ты сама виновата», а я задыхался, и это продолжалось целую вечность. Потом туман рассеялся, и я резко сел.

Я сидел на широкой лавке, рядом суетилась Молли. Увидев меня, она выронила какое-то шитье. Так, есть и хорошая новость: продать меня не успели, я по-прежнему в ее доме.

– Доктор, он ожил! – звонко крикнула она.

Ну, «ожил» – это уж громко сказано, но возразить я не успел. Вот только на крик Молли в комнату зашел не Бен, а ее мамаша.

– Ах ты, исчадье! – простонала она, глядя на меня. – Я сразу поняла, с тобой что-то не то. Живой мертвяк в моем доме! Молли, да куда это годится?! Убери его отсюда, сотый раз говорю!

Молли вытолкала мать за дверь и села рядом со мной.

– Не выходите больше на улицу. – Она сжала обе мои руки в своих, наверняка теплых и приятных на ощупь. У меня осязание не работало, так что я и свои-то еле чувствовал. – Мы вас спрячем и спасем. С вами опять то же самое было, как в дилижансе: вышли и упали, как замертво.

Киран, видимо, со страху позвал на помощь. Надеюсь, он упомянул, что сам меня на улицу притащил? Но сказать я ничего не успел – прибежал Бен, одетый в какую-то уродливую деревенскую одежку с чужого плеча.

– Ох, Джонни, наконец-то. Двое суток без движения!

Двое?! Это уж слишком. А Бен сел рядом и продолжал:

– Насколько все было проще, когда ты был просто результатом моего эксперимента! Но тебя вернуло действие волшебного – за неимением лучшего слова – ирландского камня, и теперь я не понимаю, по каким законам ты работаешь. – Бен вытащил из своего кармана танамор, и я нахмурился. Он ведь был у меня в кармане, это я его храню! – Я забрал его, чтобы изучить, результат нулевой. И, уж прости, тебе не отдам: вдруг опять свалишься где-нибудь, а кто-то решит обыскать твои карманы.

Расставаться со своей драгоценностью мне не хотелось, но Бен, увы, был прав. Я уныло уставился на танамор. Теперь уже и поверить было невозможно, что он на моих глазах вернул Молли жизнь. Просто три обломка блеклого зеленого мрамора, которые с помощью какого-то странного магнетизма притягиваются друг к другу, образуя нечто похожее на трилистник. Вот и все чудеса.

– Говорил мне Майкл: проводи эксперименты только в контролируемой среде! – продолжал шептать Бен. – В тот раз ты портился, как обычное тело, а мой раствор поддерживал в тебе достаточно жизни, чтобы тормозить этот процесс. Но сейчас ты просто выпадаешь из реальности, а вернувшись, становишься более… – Он так стыдливо замолчал, что я понял: продолжение мне не понравится. – Мертвым.

Я с ужасом понял, что он прав: после этого пробуждения мне еще труднее стало разговаривать, я будто оцепенел. Попытался встать – и не смог. Пару дней назад такая новость меня бы прямо-таки убила (ха-ха, шутка, я уже был мертв), но сейчас я принял ее с тихим, покорным отчаянием.

Может, рассказать ему, что оба раза это происходило со мной после того, как я встретился взглядом с другим восставшим? Но что это даст? Бен со свойственным ему энтузиазмом уйдет в изучение новой загадки, хотя на самом деле спасти меня может только одно.

– Деревня… Танамор, – прошелестел я. – Ищи кого-то, кто знает, где.

Мой смелый план провалился, не добравшись и до третьего пункта. Я представлял себе – и не собирался расставаться с этой мечтой – поселение благородных праведных старцев, которые до сих пор ждут, когда вернется реликвия их народа. Я несу им эту реликвию на блюдечке, благородно готов от нее отказаться, а в обмен мне всего-то и нужно, чтобы меня оживили!

– Я уже отправлял Молли расспросить соседей, – забормотал Бен, таращась на меня сквозь грязное пенсне. – Никто не знает, Джон. Все повторяют, что это сказка. И я думаю… Может, так и есть? Нет никаких доказательств, что возвращение этих фрагментов мрамора туда, где они были, поможет тебе ожить или всем остальным – умереть.

Меня поражала способность Бена говорить такие ужасные вещи, продолжая смотреть на тебя ясными голубыми глазами, будто он читает невинный доклад на конференции или еще каком-нибудь сборище умников.

– И что ты мне предлагаешь? – пробормотал я.

Он схватил меня за обе руки и даже не поморщился от того, какие они ледяные.

– Давай забудем о твоем плане из семи пунктов, а? Возьмем танамор себе, изучим его свойства, придумаем способы использовать его в духе современной науки, а не бабушкиных сказок.

– Бабуш… что?! – Я смог сесть. – Бен, ты не забыл, что танамор забирает жизнь, душу и разум того, кто его хранит?

– И это какой-то не изученный наукой вид воздействия. Это наш шанс оставить след в истории! Джонни, что если камни могут излучать невидимые лучи, которые способны вредить человеку, если долго хранятся рядом с ним? Мы сделаем сейф, который будет это излучение подавлять, и…

– Бен… – застонал я и без сил упал обратно. – Мне кажется, когда я слышу такой бред, мне становится хуже.

– Серьезно? – оживился Бен. – Это тоже достойно изучения! Ты хочешь сказать, если что-то тебя печалит, это отражается на твоем уровне активности? – Я закрыл руками лицо, но Бен продолжал: – Такое возможно. В лодке ты грустил и всю дорогу лежал неподвижно. Мне постоянно казалось, будто мы с Молли кого-то убили и плывем, чтобы выбросить тело в море.

Если меня не станет, Бен вполне сможет подхватить падающее знамя графа Гленгалла, короля несмешных шуточек.

– Бен, я хочу ожить, – глухо проговорил я из-под рук. Наверное, я так злился потому, что он сказал вслух то, о чем я и подумать боялся. – И если для этого нужно верить в бородатых праведных старцев, я буду в них верить. Отдай мне танамор. Он мой, я его нашел.

– Нет, нет, – умоляюще застонал Бен и прижал трилистник к себе. – Тебе от него наверняка станет еще хуже. Я буду его изучать.

Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы нашло уже наконец одну маленькую географическую точку на карте весьма небольшой страны.

– Та сказка – правда. Ищи деревню, – отрезал я. – И можешь даже не говорить со мной, пока не продвинешься в поисках.

* * *

Киран явился под вечер: просунул голову в дверь и с подозрением уставился на меня.

– Не вздумай, – предупредил я. – Еще раз потащишь на фабрику, я так заору, что мало не покажется.

– Тогда сами бы шли. Место прямо для вас.

Он просочился в комнату и сел на край моей скамейки, пугливо озираясь.

– Родственничков своих боишься? Что ты такого сделал?

Киран дернул плечом, продолжая беспардонно меня разглядывать. Похоже, вежливости от него удостаивались только живые.

– Можете мне кое с чем помочь? – наконец спросил он. – Только для этого вам придется пойти на ту фабрику.

Я аж хохотнул. Ну и уловка! Он всерьез рассчитывал меня провести?

– Иди куда шел, Киран. Я даже отвечать на это не буду.

Шкет бросил на меня неприязненный взгляд, но послушно ретировался. Я удобнее устроился на лавке и сделал вид, что лежать одному гораздо приятнее, чем с кем-нибудь говорить.

В ближайшие дни Бена и Молли я видел редко: в основном за мной присматривала ее мамаша. Точнее, она часто занималась работой в той же комнате, где лежал я (унизительно тесная комната в задней части дома, где хранился всякий хозяйственный хлам), и заодно оскорбляла меня. Это успешно отвлекало от факта, что я не могу пошевелиться. Похоже, Бен оказался прав: чем грустнее мне было, тем мертвее я становился.

– Принесите мне одеяло.

– Обойдетесь. Чего вам мерзнуть? Мертвый вы.

– Мне настолько не интересно ваше мнение, что я все забываю узнать, как вас зовут.

– А мне настолько не интересно ваше, что я вас даже не спрошу, с чего вы померли. Я вас не сдаю только потому, что Молли не велела, а брат ваш, доктор, уж такой уважаемый человек! Ему ведь нравится моя Молли?

– Нет конечно. Он ее терпеть не может. Кстати, у него в Лондоне есть жена, он просто это скрывает.

– Ой, да не брешите, я женатых за версту отличаю.

– Богатый опыт?

– Я уж лучше не буду спрашивать, какой опыт у вас, милок. Потому что ответ на лице написан: никакого.

– Зато вас боится собственный сын, – буркнул я, не зная, чем еще ее задеть. – Что-то я его при вас ни разу не видел.

В ответ мамаша развернулась и запустила в меня глиняной миской. Я охнул, но увернуться, конечно, не успел. Миска с силой врезалась мне в грудь, скатилась на пол и разбилась. Больно не было, а вот обидно – еще как.

– Еще раз про моего сына что-то вякнете – я вам башку откручу, – прорычала мамаша. – Уяснили?

Я примирительно поднял руки.

– Уверен, он совершил какое-нибудь ужасное преступление и теперь скрывается от полиции, – еле слышно пробормотал я, когда она отошла, просто чтобы последнее слово осталось за мной.

Злодей Киран явился через пару часов, когда мать ушла работать в поле, и пересадил меня на стул, помешав моему комфортному пребыванию на лавке.

– До невозможности противно вас трогать, – заявил он, подхватив меня под руки. – Вы – противоестественное существо.

– Вот и положи на место! – возмутился я и бесполезно пнул воздух ногой.

Ого, я пошевелился! Но насладиться этим не успел: меня брякнули на жесткий стул с подлокотниками.

– На этом стуле при жизни любила сидеть наша бабушка, – сообщил Киран. Едва узнав, что я неживой, вежливый мальчик обернулся чудовищем, да так и не превратился обратно. – Вам нельзя лежать, вы от этого на вид совсем мертвый становитесь.

Интересно, в Ирландии все такие откровенные или только в этой семье? Киран упал на освободившуюся лавку и начал ковырять в зубах. Являлся он всегда в одной и той же одежде, чем глубоко оскорблял мои эстетические чувства.

– Киран, – твердо начал я, решив воспользоваться нашей беседой для дела. – Сосредоточься и скажи: что ты знаешь про деревню, где праведники хранили танамор?

– Вы еще спросите, где гномы золото прячут.

– Я бы удивился, если бы ты знал что-то настолько полезное.

Киран выразительно глянул на меня:

– Будете мне помогать или нет?

– Даже не подумаю.

Киран встал и сердито вышел из комнаты. Меня осенило: да он же сумасшедший! Поэтому его и держат в доме. Видимо, его ищет не полиция, а санитары лечебницы для душевнобольных.

* * *

Я много времени в жизни потерял, но никогда еще не терял его так буквально: даже рукой не получалось шевельнуть. Надежду во мне поддерживало лишь то, что кто-то из той деревни, уж конечно, еще жив – прошло всего-то сорок лет с тех пор, как оттуда забрали танамор, а значит, тем, кому было двадцать, теперь всего-то шестьдесят. Рано или поздно отыщутся.

Когда Бен был дома, он чем-то гремел в одной из комнат. Небось собирал обратно свою машину. Растроганный его преданностью делу моего оживления, я вызвал его к себе и ссыпал ему в руки все деньги, какие оставались у меня в карманах.

– Лучший способ что-то узнать – платить за сведения, – сказал я. – Удвой усилия.

– Да-да, – рассеянно протянул Бен и тут же пошел обратно к двери. – Но сдачу оставлю себе. Ты все равно никуда не ходишь, а мне пригодится на благое дело!

– В твоем исполнении слова «благое дело» звучат пугающе, – пробормотал я ему вслед и вяло улыбнулся.

Бен над моей шуткой не засмеялся.

Глава 3

Особый экземпляр

Дни шли за днями. Мамаша хлопотала по дому, Бен и Молли где-то пропадали, а я сидел неподвижно и не понимал, как мой гениальный план спасения пошел по такой кривой дорожке. У всех были свои дела – и в этом отношении, как ни странно, наибольшее родство душ я чувствовал с Кираном. Тот бродил по дому, как кот, и лишь иногда заходил спросить меня, не хочу ли я помочь ему кое с чем на фабрике. Видимо, так этот чокнутый бедолага шутил. Я неизменно отвечал отказом, и мы расставались до следующего раза.

Когда даже мамаша перестала меня задирать, я дошел до дна отчаяния. Нужно было срочно предпринять что-нибудь великолепное. Да, я не могу двигаться, но я ведь никогда не был силачом, который способен уложить врага одной левой, я побеждал умом, так с чего я решил, что пора это прекратить? Деревня праведников существует, это не сказка, отец был там, он не стал бы лгать в своем прощальном письме. Бену с Молли такая задачка, видимо, не под силу, но разве они умнее меня? Я все решу, надо только…

И тут меня осенило.

– Молли! – позвал я. Вот кто мне точно поможет. – Молли!

Она, как ни странно, явилась довольно скоро. Интересно, чем она занята дни напролет? Я-то думал, что пропадает в полях.

– Помираете? – испуганно спросила она, быстро стягивая холщовый фартук.

Под ним была обычная деревенская одежка, прямо как у ее матери: никаких больше дамских платьев и шляпок.

– Наоборот. Я знаю, как нам отыскать ту деревню! Объявления!

– Мистер, я сейчас не могу, у нас тут…

– …Вряд ли что-то более срочное, чем наши поиски. – Я зашарил по карманам в поисках денег, но там было пусто. – Возьми у Бена денег, купи много бумаги, уголь и клей. Где тут у вас это берут? Быстрее, ну же!

Секунду я боялся, что мы уже не настолько дружны и она не послушает. Но Молли взглянула на меня с теплотой, как будто уже и не чаяла, что я заговорю, и выскользнула за дверь. Раздались приглушенные голоса, потом Молли заглянула в комнату, победно вскинув над головой деньги, и была такова.

Я растроганно усмехнулся. Приятно, когда кто-то на твоей стороне. А идея и правда гениальная: раз какой-то Каллахан может расклеивать по городу объявления, почему бы нам не сделать то же самое?

Пока Молли не было, я в деталях представил картинку, которую хочу изобразить. Деревня праведников: домики, деревья, люди с длинными волосами и в длинных одеждах, как Мерлин в сказках про короля Артура. Они стоят вокруг сияющего трилистника, над ними – большой знак вопроса и текст для тех, кто умеет читать: «Если кто-то знает о местонахождении деревни праведников, хранивших танамор, напишите или приходите по адресу…»

Когда примчалась Молли с предметами для рисования, у меня все уже было мысленно готово.

– Какой у вас адрес? – спросил я, одобрительно глядя на стопку бумаги, которую она грохнула на пол около моего стула.

– Чего? А! Улица и дом! Плама-Бохар, 121. «Бохар» значит «дорога», а «плама» – «слива», а дорогу назвали сливовой, потому что…

– Вдоль нее много сливовых деревьев?

– Все-то вы знаете, мистер! Вам, наверное, интересно, почему номер дома такой длинный? А потому что дорога длинная, отсчет от города ведется, – с гордостью пояснила Молли и положила лист бумаги мне на колени.

Как будто жить на длинной пыльной дороге с кучей бедных похожих домов – это большое жизненное достижение! Я негнущимися пальцами взял угольную палочку и кое-как нацарапал:

Молли смотрела, как я пишу, и мне стало приятно: действуем вместе, как в старые добрые времена, когда заманивали ирландцев из Фоскада в мой дом.

– Чего-то долго вы пишете. Ну-ка, вслух давайте прочтите мне.

Я прочел, и Молли не одобрила.

– Скучно! Давайте так: «Знаешь, где хранили танамор до прихода англичан? Пиши или иди на Плама-Бохар, 121, дадим денег».

– Неплохо! У тебя талант к объявлениям.

Молли польщенно хмыкнула. Теперь дело было за малым: сделать рисунок. Это у меня получилось так себе – насколько же на бумаге все выглядит хуже, чем в голове! Молли понаблюдала за моими стараниями, потом взяла у меня из рук уголь, обхватила его крепко, как ребенок, и изобразила самую простую картинку: примитивные создания, похожие на огурцы, с ручками и ножками в виде палочек, глазами-щелочками и полным отсутствием носа. Рты представляли собой выгнутую вниз дугу, руки воздеты вверх. Они стояли кружком, а над ними висел трилистник с сияющими вокруг лучами. Я невольно восхитился – получилось эффектно и понятно.

Дальнейшие пару часов мы работали вместе, слаженно, как машина: я снова и снова писал текст, она рисовала все ту же картинку.

– Я уж думала, вы вообще шевелиться не можете, а вы вон как раздухарились, – сказала Молли, и только тут я понял: а и правда!

Так хотел написать объявления, что даже не вспомнил о том, как трудно мне двигаться. Желание – великая сила. Как ни парадоксально, стоило об этом подумать, я немедленно ощутил тяжесть во всем теле. Кажется, тут все как у канатоходцев: стоит посмотреть вниз и вспомнить, сколько метров от тебя до земли, тут же сорвешься.

– Может, ты за меня допишешь? – спросил я после нескольких попыток взять угольную палочку снова.

– Да здравствуйте! Я ж не умею, забыли?

– Тут ничего трудного. Просто срисуй то, что я уже написал.

Молли послушно попыталась. Вышло ужасно. Она явно не понимала, что такое буквы: если форма хоть немного неверная, читать невозможно.

– Ладно, этого хватит, – трагически вздохнул я, хотя вообще-то у нас оставалась еще целая стопка отличной писчей бумаги. – Иди и расклей по городу те, что мы уже сделали. Путь неблизкий, – намекнул я, увидев, что она мнется, будто хочет что-то сказать. – Чем скорее начнешь, тем скорее мы получим вести.

Молли подхватила пачку заполненных объявлений, кисть, банку клея и умчалась.

– На самых заметных местах! Поверх объявлений Каллахана! – крикнул я ей вслед и закашлялся, хватая ртом воздух.

Но прошел день, два, три – и ни одного визитера, ни одного письма. В ожидании новостей я даже смог встать, пробраться в парадную часть дома и выглянуть в окно. И за пару часов наблюдения с удивлением выяснил, что к нам постоянно приходят какие-то люди, только, похоже, не по тому делу. Они денег не ждали, напротив: совали встречавшей их мамаше монеты и уходили в другую часть дома, не проходя через комнату, где сидел я. Мамаша встречала их нежным рокотом и провожала как родных, и туда, и обратно. Один раз кудрявая рыжая женщина не вовремя посмотрела в окно, увидела меня и испуганно отпрянула, но мамаша тут же подхватила ее под руку, стала очень нежно оправдываться и увела. Обернувшись через плечо, она погрозила в мою сторону кулаком.

– Не торчите у окна, пугаете всех, – велела она позже, подойдя ко мне. – Идите обратно на свой стул.

– Кто же к нам таскается? – огрызнулся я. – Проходной двор! Это насчет танамора?

– Угу, конечно, лепреконы посольство прислали. Идите, идите, не рады вам тут.

Злой, как фурия, я побрел к себе и там сел. Выждал, пока небо, которым я мог любоваться сквозь крохотное окошко под самой крышей, поблекнет, а значит, наступит время ужина. И, держась за стенку, побрел в столовую, она же – гостиная и спальня. Там был милый семейный ужин: Бен что-то уплетал, Молли с матерью за ним ухаживали, и меня даже заметили не сразу.

– Кушайте, доктор, вкусная курочка, – елейно бормотала мамаша. – Так приятно, что наконец у нас хороший едок. В нашей семье все вкусно готовят, вот и Молли тоже. Золотая девочка!

Я закатил бы глаза, если бы мог. Все ее уловки я насквозь видел: хочет захомутать Бена и заставить жениться на своей дочке! Не дождется. Классовые различия еще никто не отменял.

– Доброго всем вечера, – прохрипел я.

Все воззрились на меня так, словно призрака увидели. Я решил воспользоваться произведенным эффектом и уставился на Бена.

– Рассказывай, чем ты целыми днями занят, – сурово велел я. – Иначе прокляну тебя из-за гробовой доски, – благодаря тебе я единственный человек, который может это сделать, будучи еще жив и в своем уме. Ты что, за моей спиной что-то выяснил насчет хранителей танамора, а мне не сказал?

Несколько мгновений Бен смотрел на меня, словно его поймали с поличным, затем нехотя выдавил:

– Я… Я принимаю пациентов.

– Каких? Мертвых?

– Нет, нет, обычных. – Он торопливо встал, вытер рот и бросил салфетку на стол. – Джон, а давай-ка в другом месте поговорим?

Не дожидаясь ответа, он подхватил меня под руку и утащил обратно в опостылевшую комнату со стулом.

– Молли вечно зовет меня доктором, хотя я, как ты понимаешь, не совсем он. – Бен усадил меня на стул. Так вот почему в последнее время он так подозрительно себя вел! – Но ее мать однажды попросила меня осмотреть какого-то соседа. Я не сразу согласился! Она настаивала. У него была бородавка. Я ему помог, а он рассказал еще кому-то, и теперь у меня нет отбою от пациентов.

– Но ты не врач! Ты прослушал несколько лекций по медицине, а потом только тела препарировал и оживлял!

– Тело – оно и есть тело.

– А разве не нужен диплом, чтобы лечить живых?

– В Лондоне – да. Диплом, лицензия, опыт. Пришлось бы потратить на обучение столько лет, но с моим умом я способен доучиться на практике. У них тут врача вообще нет, так что хуже я им точно не сделаю.

– Уверен?

– Слушай, Джон. Быть врачом приятно, все говорят тебе спасибо за твою работу! А про восставших уже даже в газетах не пишут: их тут давно не видели, они все на фабрике Каллахана. Интереснейшее место! Ты, кстати, не хотел бы туда наведаться?

– И что мне там делать? – звенящим голосом спросил я.

– Каллахан поставил их работать у станков! – с сияющим видом сообщил Бен. – Конечно, они способны только на самый примитивный труд, но какая потрясающая задумка! Ты разбираешься в их состоянии как никто, уверен, ты смог бы увеличить эффективность их труда!

Ох… Все эти дни я думал только о поисках деревни и ни разу не спросил себя, как там дела у остальных восставших. Мне они были неприятны, напоминали самого себя в худших проявлениях, но теперь мне стало жаль их. Бен заметил выражение моего лица и поспешно прибавил:

– Если тебя беспокоит сохранность тел, не волнуйся, они удивительно выносливы. Я читал в газете интервью Каллахана: он дает им отдохнуть ночью, а если все упокоятся обратно, немедленно вернет тела родственникам. Джонни, это же промышленный прорыв, как ты не понимаешь! Вот бы мне хоть поговорить с этим Каллаханом! В газете не написали, что именно производит его фабрика, но он сказал, что, когда добьется результата, мир ахнет!

На лице у него отразилось такое блаженство, что мне стало тревожно.

– Какая работа? Они ведь могут только бродить, – медленно проговорил я.

– А вот это самое интересное! – воскликнул Бен. – Каллахан понял, что бродят они по одной причине: если начали выполнять какое-то действие, не могут остановиться. Они как бы… застревают в одном движении. И он решил: почему бы вместо ходьбы не дать им возможность крутить ручку станка? Ну почему я не додумался до этого первый!

– Звучит ужасно.

– Не ставь палки в колеса прогресса человечества!

– Бывает такой прогресс, которого человечеству и даром не надо.

– Прогресс всегда хорош: это процесс отбора лучших идей самой жизнью. Джон, как ты не понимаешь: никто не знает, как упокоить восставших. Ясно тебе? Никто! Так почему бы не использовать их на благо общества? Они не страдают. И еще не устают, не спят, не едят и не пьют. Они такой же ресурс, как лес, или уголь, или животные, или…

– Меня ты тоже к животным приписываешь? Я твой брат!

– Да, но еще ты один из восставших.

– Один из… Что?! Я не такой, как они!

– Ваши симптомы схожи. Они тоже впадают в летаргию, если оставить их без движения, просто ты лучше этому сопротивляешься. Ты особый, уникальный экземпляр, бросающий вызов самой природе! Уверен, ты еще не знаешь всех своих возможностей, и…

– Ни слова больше, а то я тебе врежу. И ради этого даже встану.

– Пойми, Каллахан – гений, и если бы мы с ним объединили силы, то…

– Заткнись, Бен, я серьезно.

Я никогда не бываю таким грубым, и Бен обиженно замолчал.

– Ладно, – огрызнулся он. – Только твое мнение в этой семье что-то значит, верно?

– Верно, – огрызнулся я в ответ. – Потому что ты идиот, Бен, и идеи у тебя одна хуже другой. Если дать тебе волю, они приведут тебя исключительно в тюрьму.

Я сразу пожалел, что обидел его, у него аж щеки вспыхнули, но говорить ему об этом не стал, чтобы не поощрять его раздутое эго. Несколько секунд мы буравили друг друга взглядами, потом он ушел, хлопнув дверью.

Настроение у меня и так было хуже некуда, но тут в комнату заглянул Киран.

– Я все слышал. Он прав, на живого-то вы уже не очень похожи. Гляньте на себя в зеркало.

– И не подумаю, – отшил его я, хотя от таких слов у меня сердце кровью обливалось (точнее, раствором Бена). Ужасно не знать, как выглядишь со стороны, но в моем случае это было даже милосердно. – К тому же у вас и зеркала-то нет, вы бедняки. Шагай отсюда, Киран. Еще раз тебя тут увижу – тебе не поздоровится.

– Одни угрозы! Не можете вы мне ничего сделать, – отрезал он, но голова скрылась за дверью и больше не показывалась.

Несколько часов у меня ушло на то, чтобы заставить себя встать снова. Есть лишь один человек, который всегда мне поможет, и я не хочу говорить с ней, сидя в кресле, как немощный дядюшка, которого терпят в доме из милости.

Молли я обнаружил на крыльце. Она глубоко дышала, глядя на темные поля вдалеке. Глаза у нее были тоскливые. Я добрел до нее и, кое-как согнувшись, сел рядом. Она быстро вытерла глаза и улыбнулась мне.

– Ой, вы на ногах, мистер! Радость-то какая!

«Почему ты плачешь? Ты так хотела домой, так почему ты совсем не выглядишь тут счастливой?» – хотелось мне спросить, но, во-первых, она все же была простолюдинкой, во-вторых, имелось дело поважнее.

– Ты всю жизнь тут прожила. Деревня праведников – это ведь не сказка, нет?

Молли грустно пожала плечами. В сумерках она выглядела очень бледной, почти как я. Ну ладно, не настолько.

– Уже и не знаю, – прошептала она. – А вдруг я вправду ожила все же не из-за камней, а из-за электрической машины доктора? И вы тоже, и остальные. – Она ожесточенно уставилась вдаль. – Жизнь – это просто жизнь, с обычными заботами. Вот что я думаю, мистер: не бывает никакого волшебства.

Такого отчаяния, как в этот момент, я не чувствовал никогда в жизни. Если уж Молли не верит в успех моего предприятия, то…

– Я думала, все как-то само исправится, когда мы сюда доберемся, – тихо сказала она, по-прежнему не глядя на меня. – Но шиш.

Поэты часто повторяют, что любить надо за душу, а не за красоту, но в эту секунду я узнал печальную правду. Если вы плохо выглядите, если вы серый, и перекосившийся, и холодный, и страшный, на вас никто даже не посмотрит. У нас с Молли было что-то общее, когда мы были в одном положении, но теперь она жива и даже не смотрит на меня.

– Я ведь не нравлюсь тебе такой, как сейчас? – спросил я, хотя мысленно был ошарашен собственной откровенностью.

– Что за вопросы? – буркнула она. – Нравитесь, ясное дело.

Если честно, пауза перед этим была слишком уж длинной.

Надежда оставила меня, поэтому я вернулся на место и стал просто сидеть. Не знаю, сколько прошло дней, – по ощущениям, я успел бы постареть, если бы такая возможность была мне доступна. Но судьба надо мной все же сжалилась.

Было позднее утро, в доме стояла светлая, теплая тишина. Бен принимал пациентов, Молли и ее мамаша, наверное, работали в полях, чем занимался Киран – неизвестно, а я, как обычно, смотрел прямо перед собой. Потом что-то зашуршало, и под закрытую дверь, ведущую из моего закутка на улицу, просунулась записка. Я не сразу смог встать – так давно не двигался, что тело стало совсем неповоротливым, – но уж очень интересно было, кому в доме предназначено сообщение. Может, у Молли завелся грамотный ухажер? Я добрел до двери, бочком, как краб, поднял записку – и замер.

Судя по всему, сообщение – неграмотное, с кляксами – было адресовано мне.

Я открыл дверь, но в пронизанном солнцем заднем дворе никого не было. Мне стало так любопытно, что я обошел дом и заковылял к дороге, – в отсутствие забора к дому мог подойти кто угодно, но вряд ли он успел бы уйти далеко. Я посмотрел направо. Налево. Пыльная солнечная дорога была совершенно пуста. Кто бы ни принес записку, он наверняка спрятался в каких-то придорожных кустах – не хотел, чтоб его увидели, а я не чувствовал в себе силы отойти от дома далеко.

Тут я сообразил, что это мой первый торжественный выход на улицу с тех пор, как Киран выволок меня из дома. Деревья успели покрыться нежной зеленью, а земля, по которой деловито бродили куры, – зарасти травой. Интересно, сегодня тепло? Я прищурился от наслаждения, подставил лицо ветру, которого не чувствовал, но видел, как он шевелит верхушки деревьев и кусты, слышал его шум. Как же красиво! Я попытался вдохнуть поглубже (безуспешно) и задумчиво побрел обратно в дом.

Записку я разглядывал до самого вечера, но в тайну ее так и не проник. Кто принес ее? Откуда он знал, кого я ищу? Почему просто не зашел поговорить? Печатные буквы, ползущие вниз строчки. Что-то с этим письмом было не так, но я никак не мог сообразить, что именно.

Все мечтали сплавить меня на фабрику: и Бен, и Киран, и этот таинственный третий. Нельзя мне туда, там полно восставших, а если я встречусь с кем-нибудь из них взглядом… Но бывает, что страх остаться там, где ты есть, становится сильнее, чем страх любого нового места, где можешь оказаться.

Показать записку Бену? Нет уж, с ним я не разговариваю. Покажу Молли. Я собрал волю в кулак, с кряхтением поднялся с бабушкиного стула и отправился на поиски.

Как же мне надоел мой костюм! Бутылочно-зеленый сюртук, темные брюки, уже не очень свежая рубашка и бежевый шейный платок – я в этом еще из Лондона выехал. При выходе из дома у меня и цилиндр был, но теперь уж и не вспомнить, когда я его лишился. Просить сменную одежду я боялся, ничего приличного у них все равно нет. Оденут меня, как Бена, в крестьянскую рубашку. Нет уж, спасибо.

Я шел по дому и прислушивался. Вряд ли Молли дома, но, с другой стороны, кто ее знает? О, и правда: из-за одной двери раздался ее голос. Я посмотрел в щелку прикрытой двери, как голодные сиротки на рождественских открытках заглядывают в праздничный зал. Так вот где Бен принимает пациентов! Чисто, аккуратно, много скляночек. На скамье с широко открытым ртом сидит мальчик, рядом – его встревоженная мать. Видимо, пациенты.

Правда, самого Бена в данный момент тут не было. Вместо него Молли в холщовом халате и с забранными под косынку волосами смазывала чем-то ярким горло мальчику.

Меня обожгла обида. Вот насколько, значит, спелись Бен и Молли. Она помогала ему, а вовсе не трудилась в полях, – он ее даже оставлял работать вместо себя! Я отступил от двери. Меня никто не заметил: что мне давалось теперь легко, так это тихая ходьба, даже половица под ногой не скрипнет. Должно же быть хоть какое-то преимущество и у меня.

Самым храбрым себя чувствуешь, когда терять нечего. Я сжал в кармане записку и пошел к входной двери. Всю жизнь рассчитывал только на себя, разок решил доверить дело другим – и вот куда это меня привело. Ну ничего, все возвращается на круги своя. Джон Гленгалл против всех, раунд первый. Я слышал, так говорят в боксе, которого мне ни разу не довелось увидеть.

Подогреваемый яростью и обидой, я вышел на улицу. Проходя мимо дома соседей, я почувствовал, что на меня пристально смотрят. Неужели мертвая старушка опять выбралась в сад? Очевидно, на фабрику ее так и не сдали, даже ради десяти шиллингов. Вот насколько некоторые любят своих родственников, в отличие от тебя, Бен!

Встречаться с ней взглядом не хотелось, и я так и не обернулся.

Глава 4

Раунд первый

Как часто бывает в жизни, легче что-то придумать, чем исполнить. Я был полон решимости отправиться на мертвую фабрику и найти того, кто знает про деревню праведников, чего бы мне это ни стоило, вот только понятия не имел, где эту фабрику искать. Так что я просто зашагал по пыльной дороге со звучным названием Плама-Бохар, нелепо переставляя ноги, как тумбы, и поминутно оглядываясь на уютно освещенный дом Молли. В глубине души я надеялся, что мое отсутствие немедленно обнаружат и бросятся следом с криком: «Стой, куда ты, нам будет тебя не хватать!» Но суровая правда состояла в том, что: а) никто не заметил и б) если бы заметили, вздохнули бы с облегчением.

И все же оглядываться я перестал, только когда дом окончательно скрылся за поворотом. Город сиял вдалеке тусклым скоплением огней, так что с направлением определиться было легко. Я шел и шел, впечатленный собственной мощью, но город едва приближался. А когда доберусь, куда мне там идти?

В конце концов я обессиленно остановился у хижины, перед которой горел костер.

– Добрый вечер, любезная леди, – сказал я женщине, энергично подбрасывавшей в огонь какой-то мусор. – Не подскажете, как найти мертвую фабрику Каллахана? Хочу сдать своего родича.

С самого начала моей речи она глядела на меня очень пристально. Я надеялся, что за пределами озаряемого огнем круга все теряется во тьме, но, похоже, моя красота видна была даже при столь скромном освещении. Женщина присмотрелась, охнула и, бросив кочергу, с визгом убежала в дом.

Я поковылял дальше, стараясь не думать о том, что однообразная ходьба утомительна, но приятна, другие восставшие не зря ее практикуют, – и тут мне повезло. Неблагозвучно горланя песни, навстречу брела парочка гуляк. Видно, хорошо повеселились в городе и теперь шли по домам. Вот он, простой способ добраться до места, не тратя лишних усилий! Я враскачку побрел им навстречу. Вообще-то я постоянно так ходил, но тут усугубил это силой актерской игры, и эффект не заставил себя ждать.

– Мертвяк! – заорал один из них, и оба кинулись прочь.

Эх, даже перестарался. Я определенно мог бы стать актером, хоть это и не занятие для джентльмена. Пришлось нарочно замедлить шаг в надежде, что они вернутся. Такие ночные пьянчужки – люди самого низкого сорта, на их бирках было бы огромными буквами написано: «Люди без совести, заложат родную бабушку ради гроша на выпивку».

К счастью, я оказался прав: далеко они не убежали и уже через пару минут вернулись назад. Я остановился, тупо глядя перед собой.

– Э-эй… – Один из них, здоровяк, помахал рукой у меня перед носом. – Приятель, слышишь меня?

«Конечно нет! Что за дурацкий вопрос, веди меня быстрей на фабрику!» – чуть не сказал я.

А вдруг они вообще не в курсе, какой из меня выгодный товар? Одно было хорошо: все, кого я встретил в Ирландии, включая этих ребят, говорили по-английски, а не на своем тарабарском наречии, так что я их хотя бы понимал.

– На фабрике за таких десять шиллингов дают, – протянул второй, тощий, развеяв мою тревогу.

Мне неудобно было следить за их лицами, не отводя взгляда от горизонта, и все же я заметил: здоровяк нахмурился.

– Нехорошо это. Человек все-таки, а мертвых уважать надо. Эй, ты! – гаркнул он мне в ухо. – Ты чей? С какого двора?

«Да восставшие не понимают ничего, нашел с кем разговаривать!» – мысленно возмутился я, но из образа не вышел.

– Ладно, – вздохнул здоровяк. Уверен, он обдавал меня запахом виски, просто я не чувствовал запахи. – Надо походить поспрашивать. Одет так интересно, наверное, из города. Идем обратно. Доставим его домой, там обрадуются, все-таки родня!

– Да Питер, десять шиллингов! – простонал тощий, но здоровяк сурово зыркнул на него, и тот умолк.

Моя идея грозила пойти прахом, так что я потерял терпение, развернулся к этому внезапному образчику благородства, вытаращил глаза и надтреснуто проскрипел:

– Веди меня на фабрику! Не хочу домой!

Эффект получился что надо: когда я открыл рот, тощий взвизгнул, здоровый ахнул, они схватились друг за друга и побледнели в свете луны.

– Последние времена настали, – с чувством сказал тощий. – Ладно, давай-ка отведем его, раз такова его посмертная воля. А то еще проклянет нас.

Вот-вот. Мы наконец двинулись в нужном направлении. Гуляки притихли со страху и, к счастью, заговорить со мной не пытались. Через полчаса, утомившись окончательно, я просто завалился на дорогу и там лег в надежде, что ради десяти шиллингов они потрудятся меня поднять. И в самом деле: меня подхватили под руки и потащили дальше. Я блаженно обвис, волоча ноги по земле. Это было, конечно, унизительно, зато как удобно!

Я не понимал, как они ухитряются находить направление в такой темнотище, но мои провожатые, кажется, протрезвели от встречи со мной и уверенно сворачивали то налево, то направо. Наконец они замедлили шаг, и я понял: пришли.

Это необъятное кирпичное строение без окон мне сразу не понравилось. О красоте архитектуры строители точно не думали, даже ограда не радовала глаз: унылый частокол из острых железных прутьев. По ту сторону запертых ворот находилась тесная, уродливая беседка, укрыться в которой от дождя можно было бы, разве что нелепо замерев на одном месте. Именно в такой позе (вот только дождя не было) там стоял джентльмен в сером костюме-тройке. Его вид меня немного успокоил: если ворота сторожат прилично одетые люди, значит внутри ничего страшного быть не может.

Здоровяк подпихнул меня к воротам.

– Вот. Мертвяк. Не наш, мы его просто нашли, – зачем-то уточнил он.

Джентльмен спокойно оглядел меня, потом отработанным движением вытащил из кармана монету и протянул гостям через прутья решетки.

– Нет, не надо, – забормотал здоровяк. – Как-то это…

Он потащил своего оробевшего товарища прочь, но тут же передумал, вернулся, схватил деньги, которые джентльмен безмолвно продолжал протягивать, и скрылся, не взглянув на меня. Когда они ушли, джентльмен невозмутимо отпер ворота – от того, как лязгнул замок, мне стало не по себе, – взял меня за локоть и повел. Я запоздало понял, чем мне не понравилась ограда: нужного человека я сейчас найду, но как мне потом выбраться обратно?

В здании было темно и тихо. Джентльмен в костюме-тройке отвел меня в тесную комнатку, зажег свечу – и внезапно начал обыскивать мои карманы. Я вздрогнул от неожиданности, но больше ничем старался себя не выдать. На столе уже лежала груда мелких предметов: монеты, часы, медали, подвески, письма, – видимо, я был не первым, кого обыскивал этот мародер. Да он вовсе не джентльмен, хоть и одет прилично! Я мысленно лишил его этого титула и смиренно замер. В карманах, к моему злорадному удовольствию, ничего не обнаружилось – драгоценную записку я еще дома спрятал в потайном кармашке бельевых панталон. Охранник разочарованно крякнул, взял свечу и повел меня дальше.

Мы зашли в просторное помещение. В темноте я не мог оценить его реальных масштабов, но кожей чувствовал: оно огромное. Его заполняли ровные ряды каких-то машин, похожих на печатный пресс, каким его изображают в учебниках: ручки, педали, шестеренки, стальные листы, – и перед каждым таким механизмом неподвижно стоял человек. Мне захотелось немедленно повернуть обратно. Свеча выхватывала из тьмы лишь несколько ближайших фигур, и все же я знал, как знаешь, глядя в гладкую озерную воду, что дно далеко: их гораздо больше. Мне стало страшно, хоть я и не мог ощутить страх так, как живые. Что может быть хуже, чем ирландцы? Мертвые ирландцы. А еще хуже? Ожившие, да не совсем. Я хрипло втянул воздух, и охранник покосился на меня.

– Чего сипишь? – Он весело гоготнул. – Твои собратья, люби и жалуй.

Говорил он как человек из самых низших слоев общества, и от этого разонравился мне окончательно. Он подвел меня к одной из машин, крепко взял за плечи и поставил перед ней.

– Никуда не уходи, – сказал он, будто это весьма остроумная шутка, и ушел.

Где-то хлопнула дверь, и все стихло. Конечно, на месте я стоять не стал – замирая от страха, пошел вдоль рядов, изо всех сил стараясь не глядеть никому в глаза. Это оказалось не так уж трудно, когда никто не ловит твой взгляд. Главной задачей стало не напороться на толстые пучки каких-то веревок, разложенных на полу.

Все машины были одинаковыми, а люди – разными. Стояли, дремотно глядя в темноту едва приоткрытыми глазами. Кого тут только не было: женщины, мужчины, старики, дети, моряки, солдаты, ремесленники, купцы, молодые и старые, бедные и богатые, в костюмах самых разных сословий. Был даже один, судя по мундиру, генерал ирландской армии – правда, без медалей, и я даже не сомневался, кто эти медали прикарманил. Объединяло всех здесь лишь одно. Я почувствовал, как цепенею от страха в самом буквальном смысле. До этого я не видел столько восставших в одном месте, и только сейчас оценил масштабы того, что произошло при моем участии.

– Танамор, – на пробу произнес я.

Собственный голос показался мне оглушительным в этой мертвой – ха, и правда мертвой… нет, нет, это совсем не смешно, – тишине. Громче говорить я боялся – вдруг охранник ушел не так далеко? Главное – не дать страху парализовать меня окончательно, иначе не смогу двигаться.

– Танамор, – дрожащим голосом повторял я, двигаясь вдоль рядов. – Господа, вы не знаете, где деревня, в которой праведники его хранили? Мне очень нужно выяснить. Господа, дамы. Кто знает что-то про трилистник Мерлина? Эй!

Никто даже ухом не повел – похоже, они действительно ничего не слышали, – но я все равно продолжал идти. Чутье меня не обмануло, помещение было бескрайним. Я и не знал, что такие бывают! Раньше мне казалось, что самая просторная комната на свете – это либо конюшня, либо гимнастический зал. В конце концов я заплутал и отчаялся: ни машины, ни восставшие не заканчивались, а ответа не было.

Дойдя до какой-то стены (ура, наконец-то стена) я прислонился к ней и закрыл глаза. Мораль сказки про танамор в том, что жизнь – ничто без разума и души, но именно такую жизнь и вели восставшие, словно предостережение, оставленное Мерлином людям, воплотилось в жизнь столько веков спустя.

Уснуть я по-прежнему не мог, но как-то выпал из реальности. В этом вялом, ни капли не освежающем забытьи мне виделись праведники, которых я должен отыскать: все как один бородатые, седые и похожие на хитрого мудрого Мерлина. Они сидели за круглым столом и осуждающе смотрели на меня, ждали, когда я верну то, что им принадлежит, и тогда они уйдут, уведут за собой мертвецов, а я…

Я резко открыл глаза. Напугало меня не то, где я оказался, это я сразу вспомнил, а то, что вокруг очень светло. А вдруг я опять отключился на несколько дней? Я завертел головой и понял, что стою в том же помещении, – в утреннем свете краше оно не стало, – а свет падает откуда-то сверху.

Ого! Я задрал голову. Окна тут отсутствовали, зато потолок был стеклянный, как в оранжерее. Я невольно залюбовался ярко-синим небом. Похоже, все кажется прекраснее, когда смотришь из заточения.

Главный же сюрприз был в том, что я стоял там же, куда меня вечером поставил охранник. Как я сюда дошел в темноте? Может, меня кто-то переставил? При мысли об этом меня передернуло от отвращения.

Лязгнула дверь, и я замер неподвижно, как чучело. О, знакомый охранник! Значит, есть надежда, что сейчас утро того же дня, а не какого-то еще. Он пошел вдоль рядов, и рядом с каждой машиной проделывал одно и то же: раскручивал большую ручку, торчащую из механизма, потом брезгливо брал руку восставшего за манжет и брякал его ладонь на эту ручку. Восставший слабо сжимал пальцы, а охранник переходил к следующему. Я был невольно впечатлен: похоже, Бен прав. Начав какое-то движение, восставшие не могли его прекратить, продолжали бесконечно, как ходьбу. Я криво усмехнулся, пытаясь подавить страх.

Подойдя ко мне, охранник внезапно потянулся к моей шее и начал развязывать платок.

– Богатенький ты, новичок. Ну, был, – одобрил он. – Платок вроде шелковый.

Я сжал зубы. Уж конечно шелковый! Мысленно ответил: «Подавись, тебе этот цвет все равно не пойдет», но внешне и бровью не повел. Охранник раскрутил ручку моей машины и шлепнул на нее мою вялую ладонь, держа за манжет. Я послушно продолжил движение, чтобы не вызвать подозрений, но, не удержавшись, слегка покосился на охранника. Тот отшатнулся.

– Брр. Чего только не померещится, – пробормотал он и зашаркал дальше.

Одного я не предусмотрел: крутить ручку оказалось приятно, вот прямо как идти по дороге вчера вечером, – похоже, мозг в нашем частично оживленном состоянии и правда любил повторяющиеся движения. Очнулся я с трудом. Охранника в зале уже не было, повсюду стоял оглушительный треск машин. Все мирно работали, и если восставшим хоть что-то могло нравиться, то это им определенно нравилось: волшебную силу кручения ручки я испытал на себе. Я замотал головой, сбрасывая наваждение.

– Кто знает про деревню, где хранился танамор? – с трудом перекрикивая шум машин, опять затянул я ту же песню. – Говорите или я ухожу!

Ничего. Повсюду одинаковые, пугающе размеренные движения. Я прошелся по залу еще раз, с особым вниманием поглядывая на стариков. Что, если здесь кто-то из той самой деревни? Я восхитился своей мыслью. Заговор хранителей танамора! Возможно, записку мне тайно передал один из хранителей!

Но результат поисков оказался нулевым: старики выглядели самыми безмятежными и сонными из присутствующих, никто мне не подмигивал и знаков не делал. Зато я выяснил, пусть это и было бесполезно: многочисленные веревки на полу оказались не веревками, а проводами вроде того, какой был подключен к оживляющей машине Бена.

– Да ну вас всех, – буркнул я и пошел к двери. – Ничего тут нет, надо убираться отсюда.

И тут я краем глаза заметил движение в углу зала, не похожее на кручение механической ручки.

Наконец-то! Я знал, знал, что кто-то здесь живее остальных! Он выскользнул через дверку в углу, которой я поначалу и не заметил, и я бодро заковылял следом. Ха! Не зря пришел!

За дверкой оказался коридор, по которому стремительно удалялся человек. Шел он удивительно бодро для мертвеца, я за ним едва поспевал, стараясь глядеть куда угодно, только не ему в спину: вдруг обернется и встретится со мной взглядом?

Но улепетывающий работник фабрики не обернулся. Он деловито свернул в другой коридор, потом еще в один – сколько их здесь?! – а потом поразил меня до глубины души. За очередным поворотом обнаружилась витая кованая лесенка – непреодолимая преграда для любого восставшего, поскольку ноги у них (и у меня тоже, если честно) плохо сгибаются. А вот этот тип на моих глазах поднялся по лестнице. Взбежал, как горный козел, и скрылся!

С мысленным стоном, держась за перила, я дополз до верха лестницы, но там уже никого не было. Во все стороны уходили коридоры с дверями, – насколько же велико это здание? Тут было светло и пусто, через все тот же стеклянный потолок падал нежный утренний свет. Я тихо пошел по самому широкому коридору. Некоторые двери были закрыты, некоторые – нет, и туда я заглядывал. За ними обнаружились небольшие комнатенки: свежая побелка на стенах, ни окон, ни мебели, разве что стул где-нибудь попадется. Видимо, все это недавно построили, но еще не успели обставить. Одна из закрытых дверей была совсем не похожа на остальные: толстая, стальная. Из любопытства я приложил к ней ухо, но там было тихо, и я пошел дальше.

В конце коридора пространство выглядело более обжитым: просторная комната со столом и стулом, в дальней стене закрытая дверь. Тут же обнаружился давешний мертвец – сидел под столом, устроившись так, чтобы его было как можно меньше видно.

Я заколебался, решая, скрыться мне или еще побродить, а он высунул голову и глянул прямо на меня. Наши глаза встретились сразу, без подготовки, я не успел даже дернуться, о нет, нет, вот сейчас я опять застряну в сцене чьей-то смерти, а очнусь через пару дней! Но ничего не произошло, и я понял сразу две вещи.

Первое: я ничего не почувствовал, потому что это не мертвец.

Второе и основное: фальшивый мертвец – это…

– Киран?! – ошарашенно пробормотал я.

Я уж думал, меня ничем больше не удивить. Нет, вы полюбуйтесь! Странный братец Молли и здесь до меня добрался! Почему он не дома? Я нахмурился, пытаясь понять, что происходит, но тут в коридоре послышались шаги, Киран сорвался с места, дернул меня за рукав и утянул под стол. От проема, ведущего в коридор, нас надежно закрывали ящики стола, но я высунулся, чтобы самым краешком глаза глянуть, что происходит.

В комнату вошли двое, одетые так же, как охранник, укравший мой шейный платок, в серые костюмы-тройки. Лица у них, впрочем, тоже были не джентльменские, и это несоответствие костюма и внешности меня как любителя нарядов искренне задело. Киран крепко сжал мой локоть – я бы сказал, до боли, если бы мог ее чувствовать.

– Чего паникуешь? Нет никого. Сквозняк, и все, – сказал один из охранников. – Кому тут быть? Мертвяки все внизу работают, им сюда не пробраться.

– А нам не их бояться, – пробормотал второй. – Хозяин же сказал: глядите в оба, мало ли кто явится, вот мы и глядим.

Они подождали, прислушиваясь. Я почти не дышал (это мне теперь легко дается), Киран тоже вел себя тихо. Парочка еще постояла, потом ушла. Где-то в коридоре хлопнула дверь.

– Что ты тут делаешь?! – зашептал я, но Киран только схватил меня за локоть и поволок обратно в коридор, предварительно убедившись, что все тихо. – Ты что, выходишь из дома?

– Если я вам дома на глаза не попадаюсь, это не значит, что я в соседней комнате сижу, – с неожиданной обидой прошептал он. – Прихожу и ухожу, когда захочу, вас не спрашивал.

Он выпустил меня и торопливо начал спускаться по лестнице. На своих негнущихся ногах я едва за ним поспевал.

– Записка… – пробормотал я. – Ну конечно. Ты ее написал, чтобы меня сюда заманить.

Киран покосился на меня.

– Че за записка?

– Про танамор. Про деревню, где…

– Затянули вы волынку с этой сказочкой! У людей посерьезнее неприятности есть!

– Не надо прикидываться! Это ты ее написал, больше некому.

Киран остановился посреди лестницы и скептически взглянул на меня.

– Я не умею врать, мистер граф как-вас-там. Совсем. Так что если я что-то говорю, так оно и есть. Не писал я эту вашу бумажку, я вообще писать не умею.

М-да. Похоже, это все-таки не он. Во-первых, он мне явно не рад, во-вторых, Молли действительно говорила, что в ее семье никто не умеет читать, а значит, и писать. Мысли у меня метались без всякого порядка.

– Ладно, Киран. – От любопытства я решил подольститься к нему. Как низко я пал: вот на кого приходится тратить красноречие. – Я рад тебя видеть. Расскажи, раз уж мы оба здесь, что ты здесь делаешь. Может, я мог бы помочь?

Он, увы, не купился: сузил глаза, как злой кот.

– Вы это не искренне, а так не считается. Я уже понял, что помощник из вас никакой. Раз уж вы здесь, не мешайте, и все. У меня дело, а вы идите-ка ручку крутить, сделаете в жизни хоть что-то полезное.

– Делаю, что хочу, – сказал я просто ради удовольствия снова чувствовать себя живым и с кем-то спорить.

– Тогда захотите-ка пойти куда подальше.

Какой продуктивный разговор! Я оскорбленно вернулся на свое место. Никакую ручку я, конечно, крутить не собирался. Киран встал за одну из свободных машин в дальнем ряду, но делать тоже ничего не стал. Так мы и буравили друг друга злобными взглядами, пока от двери не раздался голос:

– Так-так, новенький. Хорошо, что я сразу в твою сторону посмотрел: вид у тебя уж больно подозрительный. Проучить тебя придется, нам тут ленивых не надо.

Охранник вразвалку подошел ко мне. Начать крутить ручку у него на глазах было бы слишком подозрительно, поэтому я замер. А он вдруг раскрутил меня на месте, как во время игры в прятки, и я с удивлением понял, что не могу остановиться: движение было монотонно-приятным, точно как ходьба или работа за станком. В конце концов я запутался в собственных ногах и брякнулся на пол. Меня подняли за шкирку, как котенка, и поставили на место.

– Тут Сэм главный, ясно? Если вы ручку плохо крутите, я кручу вас всех как хочу. Вы и так людям противны, так хоть работайте, как положено.

Слышать это было неприятно. Сэм раскрутил ручку станка, шлепнул на нее мою ладонь, дернув за манжет, и я послушно продолжил. Я вдруг понял, отчего он трогает руки работников только через ткань: ему неприятно касаться нашей холодной голой кожи, и я, пожалуй, мог его понять.

Я дождался его ухода и попытался остановиться, но монотонность движения затягивала, и ничего не получалось. Когда я наконец смог распахнуть глаза, то понял, что Киран стоит рядом и дергает меня за плечо. Судя по трепещущему воздуху, в зале теперь было жарко, но осязание изменило мне еще при первом оживлении, да так и не вернулось.

– Эй, вы. Хватит! Жутко смотреть.

То работай, то не работай. Какие противоречивые инструкции! И какое огромное облегчение, что он помог мне остановиться!

– Это прямо из себя выводит, мороз по коже. – Киран презрительно спихнул мою руку с ручки машины. – Мне нужно кое-что выяснить, но придется ночи дождаться.

Он пошел куда-то в угол. Мне было так любопытно, что я не выдержал и пошел за ним, но он просто сел на пол и открыл – удивительное дело – тоненькую книгу, вытащив ее из-за пазухи. То, как он в нее таращился, было почти смешно. Будто собака изображает, что умеет читать.

– Итак, ты притворяешься мертвецом, – подытожил я. – И что, охранник не догадался? Выглядишь не очень-то мертвым.

Киран поднял глаза.

– Я бледный, а он и не присматривается особо. Учитель часто говорил: люди невнимательно смотрят. Они просто страшно тупые.

– О, а ты-то у нас умник.

– Еще какой. Вон, даже читать учусь.

– И что читаешь? – Я заглянул на обложку. – Эдгар По, «Метценгерштейн». Удивлюсь, если ты смог прочесть хотя бы название. И я не знаю такого писателя.

– Пф, а еще образованный! Это новая книжка, американская. На вашем языке читать учусь. Не успел ее закончить до… до вот этого всего.

– А на своем ирландском уже умеешь? – насмешливо спросил я.

Киран зыркнул на меня, и я решил не добивать этого неграмотного.

– И кто тебя учит? – примирительно спросил я.

– А не ваше дело.

И он погрузился в книгу. Похоже, действительно читал, хоть и с горем пополам. Вот только продвинулся недалеко, – сражался примерно с тридцатой страницей. Я сел рядом. А вдруг Киран в курсе, кто здесь может что-то знать? Но как вытянуть из него сведения?

У Кирана начали слипаться глаза, потом он задремал, и я изучил его книжку. Довольно новая, однако страницы замусолены, будто ее все время трогали грязными руками. На обложке – картинка с конем, вставшим на дыбы, на титульном листе – подпись печатными разборчивыми буквами, как будто писали для ребенка: «На добрую память дорогому Кирану».

Написано хорошими чернилами, буквы красивые – видно, что писал человек образованный. Подписи, увы, не было.

Заняться все равно было нечем, и я решил развлечь себя чтением – впервые с тех пор, как вечеринка у графа Ньютауна закончилась плачевным для меня происшествием. История оказалась интересная: страшный рассказ про молодого аристократа Фридриха, который себе на беду забрал коня из конюшни своего врага. Как вы понимаете, конь ему ничего хорошего не принес. Я решил, что неизвестный мне американец по имени Эдгар По далеко пойдет.

Отдельно мне понравился эпиграф. Даритель аккуратно подчеркнул его волнистой линией – я узнал те же чернила, которыми было написано посвящение: «При жизни был для тебя чумой – умирая, буду твоей смертью». Мартин Лютер.

Глава 5

Вьюнок и сталь

От чтения меня оторвал какой-то звук. Я прислушался. До этого шум машин был убаюкивающим и ровным, а тут в него вклинился тихий лязг. Вместо того чтобы отмахнуться – просто воображение разыгралось из-за книги, вот не зря в пансионе страшные истории были под запретом, – я обвел взглядом зал, пытаясь определить источник звука. И замер.

Я будто сам оказался в том жутком рассказе. Ну зачем я его читал, почему мне не попался сборник рецептов или поэма о любви! Потом сквозь сжавшие меня щупальца страха пробилась мысль: «Чему удивляться? Моя жизнь давно как роман ужасов». Сюда бы этого Эдгара По, мы бы нашли, о чем поговорить.

Не отводя взгляда от того, что происходило за пару рядов от нас, я пихнул Кирана в бок. Увидев свою книгу в моих руках, он сердито выхватил ее, потом глянул туда же, куда я, и лицо у него вытянулось.

Рука девчонки лет тринадцати как-то съехала с ручки станка и попала в его крутящуюся часть. Я не видел, как это произошло, только то, что было после: рука застряла между деталями, а механизм по инерции все еще крутился. Бредущие по улицам мертвецы? Ерунда. Вообразите первостатейный кошмар: в механизм попадает рука живого на вид человека, а он не делает ничего, чтобы освободиться. Стоит точно как прежде, глядя перед собой. Обычный организм всегда себя защищает: человек кричит, зовет на помощь, делает все, чтобы спастись. Наше тело подает множество сигналов бедствия, и, как бы ни были они страшны и печальны, куда хуже полное отсутствие реакции.

А еще живые не станут заниматься своими делами, когда с кем-то поблизости случилась катастрофа. Кажется, бросаться на помощь соплеменнику свойственно даже не самым лучшим из нас. В первую ночь после своего оживления, услышав крики Молли в переулке, я не смог пройти мимо, хотя вряд ли занял бы первое место в списке милосердных и заботливых жителей земли. А восставшие к девчонке даже не повернулись.

Стараясь не ловить ничьих взглядов, я подошел и освободил ее руку. Глядеть вниз было страшно, и все же исследовательский интерес, доставшийся мне от общения с Беном, заставил посмотреть. Легче не стало (прямо как юному аристократу Фридриху от спасения коня).

По моим венам тек прозрачный раствор, придуманный Беном, и я был уверен, что хоть в этом отношении уникален: остальных ведь не Бен оживил, а волшебный ирландский камень. Так что я ожидал увидеть что угодно: кровь, вообще ничего или даже что-нибудь сверхъестественное, – но нет. Рука была сильно повреждена, – обычный человек умер бы от потери крови, – но в жилах текла знакомая прозрачная жидкость, похожая на воду. Я отпрянул. Это невозможно, Бен ведь их не оживлял!

Я думал, что побил все рекорды в дисциплине «испуг для тех, чье тело не может ничего чувствовать», но ошибался. Отвел глаза всего на минуту, а когда посмотрел снова, рука уже выглядела не так плохо, словно начала заживать. Я зажмурился. Потом кое-как разлепил глаза. Рука девчонки на вид была совершенно здорова: да, иссиня-бледная, как у всех нас, но в остальном…

Вместо того чтобы сбежать с криком, я поступил так, как поступил бы Бен: раскрутил ручку станка и положил на нее ладонь девчонки, чтобы проверить, сохранилась ли функциональность. Еще как! Она слабо сжала пальцы и как ни в чем не бывало продолжила работу. Я испытал резкий приступ мучительного ужаса.

– Вам что-нибудь острое поискать? – тихо спросил Киран.

– З… зачем?

– Ткнуть себя. Я думал, вы захотите проверить, вы сами такой же неубиваемый или нет.

Я тоже об этом думал, но нет, нет, не может быть, конечно, я не такой!

– Давай, – обреченно ответил я.

– Вон под тем станком какой-то железный прут валяется.

Я думал, он будет настолько любезен, что принесет мне его, но переоценил ирландскую вежливость. Пришлось самому лезть под станок. К счастью, прут оказался довольно острый: видимо, какая-то выпавшая деталь. Я с силой ткнул прутом себя в руку. Ранка выглядела совсем не как у живых: просто выступило немного раствора. Затем прямо у меня на глазах прокол начал затягиваться, превратился в бледную точку и исчез вовсе. Интересно, если выстрелить мне в грудь, рана тоже заживет?

Ну все. Я проклят, как бедняга Фридрих. Прав был Бен: я больше не результат его эксперимента, из-за волшебного камня я ожил второй раз совсем на других условиях, а это значит, что…

– Вы неубиваемый, – философски изрек Киран. – Жуть жуткая!

– Если… – Голос изменил мне, и я попробовал снова. – Если нас нельзя убить, то как я смогу всех здесь упокоить?

– А вы этого хотите? – спросил Киран. Ну конечно, я и забыл, что он не в курсе событий. – Ну, ответа я не знаю, но одно мне ясно: вы все застряли между жизнью и смертью, ни туда не можете сдвинуться, ни сюда. Наверняка Каллахан и в этом тоже виноват. Всех вас к жизни вернул, чтобы к станку поставить.

Я открыл рот, потом закрыл. Стоит ли рассказывать, что к восстанию Каллахан никакого отношения не имеет? Пожалуй, нет, ведь придется прибавить, что виноваты мы с Беном, а наш отец был среди тех, кто украл ирландскую реликвию. Тогда помощи можно не ждать, а она мне пригодится. И я промолчал.

Омертвение, точно как в лодке или после двух встреч взглядом с восставшими, затягивало меня, накрывало с головой, и я немедленно вспомнил способ забыться. Вернулся к своему станку, раскрутил посильнее ручку и добровольно выпал из жизни, наслаждаясь монотонным движением. Перед тем как сознание уплыло окончательно, я успел расслышать:

– Стойте, не надо!

Я пришел в себя от того, что мои руки вытянули вдоль тела, прекратив столь приятное движение. Злобный страж порядка по имени Сэм ходил по залу и проделывал ритуал, обратный утреннему: останавливал станки. Интересно, что все-таки делают эти машины? Никаких готовых изделий я не видел, только провода, пучками идущие по полу и уходящие в стены.

Небо за стеклянным потолком уже поблекло. Я слушал, как затихает рабочий зал, пока охранник не скрылся за дверью, ворча что-то про свою неблагодарную работу. На секунду я испугался, что Киран уже ушел, но он был на месте, – стоял около своего станка и на меня не смотрел.

– Ты ведь собираешься домой? – спросил я, подойдя к нему. Отдых меня немного освежил – теперь снова смогу делать вид, что я в порядке. Не расклеиваться же перед этим юнцом. – Не все же время ты тут торчишь. Передай остальным, что со мной все хорошо. Думаю, они с ног сбились.

– Вряд ли, – ответил он, не глядя на меня. – Вы так неподвижно сидели, что вас давно никто от стены не отличал. Ладно, пойду, раз вы так хотите.

Он независимо направился в сторону двери, а я, конечно, последовал за ним. Оставаться здесь на ночь мне не хотелось. Уйду с ним домой, а завтра приду снова. А может, и не приду. Мы вышли из зала, прошагали по длинному коридору и наткнулись на закрытую дверь. Киран подергал ее, и еще раз, и еще.

– Это вы их спугнули! – пробормотал он. – Подняли шум сегодня, вот они и решили, что к ним влезли!

Злорадство боролось во мне с тревогой. Ломиться в запертую дверь уж точно было бессмысленно, и я пошел обратно. Теперь Киран брел за мной, и мне пришлось войти в зал первым. На секунду стало очень страшно: а вдруг мертвецы сейчас повернутся ко мне? Раз умереть по-настоящему они не могут, так какие еще тайны они хранят?

– Мы теперь тут до скончания веков или есть другой выход? – дрогнувшим голосом спросил я.

– Не будем мы тут шастать и искать другой, – буркнул Киран. – Поймают, и моя миссия окажется под угрозой.

– О, миссия! Ты у нас серьезный человек, а?

– Ничего вам не скажу. Знаете почему? – Он сердито обернулся ко мне. – Потому что вы – трус, а моя работа – для храбрецов. Вы все что-то изображаете из себя, ах, я граф, я такой остроумный, но вы просто трус! Всего боитесь: и этой фабрики, и признать, что вы мертвый, и других мертвецов, а пока вы ноете и жалеете себя, мое время заканчивается! – отчаянно крикнул он, уставившись на меня.

– В каком смысле?

– Да не ваше дело, в каком! Мне нужна помощь, а от вас никакого толку! Я так и знал, что богачи вроде вас ничего полезного не делают, но… – Он встряхнул головой. – Все, я ухожу. Ничего у меня не получается, и вы мне надоели.

– Ты не можешь уйти. Дверь закрыта.

– О, я могу! И сделаю. Но я вас последний раз спрашиваю: поможете мне?

На зал постепенно наваливались сумерки, и в этих оттенках синевато-серого Киран выглядел особенно бледным и несчастным. Мне даже жаль его стало: и гримироваться не надо, и так смотрится здесь на своем месте. Я заколебался, потом вытащил записку.

– Помогу тебе, если поможешь мне найти того, о ком здесь речь. Это мое условие.

Киран долго смотрел на записку, потом тихо сказал:

– Танамор – сказка. Я правда ничего об этом не знаю. И не думаю, что эти бедолаги могут хоть что-то о чем-то знать. – Он вяло обвел рукой зал. – Ладно, граф как-вас-там. Не беспокойтесь, больше вы меня не увидите.

И он зашагал прочь, прямо в сторону стены, – так я и знал, что он в курсе, где тут второй выход! Вот только что мне делать снаружи? Дома у Молли я никому не нужен. Значит, буду бродить по дорогам Ирландии, страдая от одиночества, и пусть местные жители сложат обо мне красивую песню.

Я опустил голову. Всего однажды я чувствовал, что кому-то нужен и делаю что-то хорошее: когда оживил Молли вместо себя. Об этом я не жалел ни секунды. Если бы только Бен не вернул меня, а заодно и остальных, все было бы в порядке.

Мальчишка прав, в душе я и правда немного трус. Но на самом деле чего мне теперь бояться? Я должен был умереть в гостевой спальне на третьем этаже своего дома во время ограбления. И еще раз – в самодельной лаборатории Бена, переделанной из лодочного сарая. То, что у меня есть сейчас, – просто ошибка, немного времени, полученного взаймы. Так потрачу его хоть на что-нибудь толковое, раз не сумел спасти Британию от восставших мертвецов. Я нахмурился, чтобы не раскиснуть. Этому клоуну я наверняка нужен для какой-нибудь ерунды и глупости, но… Но это лучше, чем быть ненужным вообще никому.

– Ладно, – пробормотал я, когда Киран уже почти скрылся из виду. Тот остановился. – Чего там тебе надо?

– Скажите: «Обещаю помочь всем, чем только смогу». – Он медленно пошел обратно в мою сторону. – От всей души скажите.

Я повторил. Кажется, получилось довольно искренне, потому что Киран расцвел. Он оказался очень милым, когда не злился. Очаровательный мальчик, его бы приодеть – и можно пустить в приличную школу и научить читать со скоростью выше, чем два предложения в час. Но это пустые мечты. Такие, как он, в школу не попадают – только на поля или фабрики. Ну или, может, еще в тюрьму.

– Мне нужно залезть в кабинет Каллахана, – торжественно сказал Киран.

О, как я не догадался. Грабеж! Что еще может быть нужно такому, как он? Увидев мое неодобрительное выражение лица, он торопливо продолжил:

– Вам-то это тоже на руку. Отыщете там доказательства, что это Каллахан вас от загробной жизни отвлек. А может, он где-нибудь инструкцию хранит, как вам, наконец, к праотцам отправиться.

Инструкцию. Ну конечно. У лжи и сокрытия фактов есть одна неудобная сторона: в дальнейшем приходится поступать так, чтобы это не противоречило твоему вранью. Я ведь не возразил против того, что восставшие появились из-за Каллахана, и что мне теперь сказать?

– Я поищу, – со скрипом проговорил я.

Киран улыбнулся и протянул мне руку. Я ее пожал. Ладонь у него была теплая и сухая, рукопожатие еще по-детски слабое, без мужественной решительности.

– Мы будем отличной командой, – сказал он и резво направился в сторону коридора на второй этаж.

Я пошел следом, с лихорадочной веселостью думая, до чего я докатился. Чувствовал я себя, как ни странно, вполне неплохо. Есть что-то освобождающее в совершаемых нами глупостях – на это способны только живые.

Уже стемнело, но темноту чуть разбавляли свет луны по другую сторону стеклянного потолка и снежная бледность лиц всех присутствующих. Эдгару По хватило бы впечатлений на целый роман.

Вслепую пробираясь по коридорам и цепляясь за перила лестницы, мы поднялись на второй этаж. Здесь нас ждало кое-что необычное: за множеством закрытых дверей, тянущихся вдоль длинного коридора, виднелся свет – слабый, свечной. Что-то особенно интересное происходило за железной дверью, которая привлекла мое внимание еще утром. Ее контур был освещен изнутри каким-то мягким, особенным сиянием, изнутри раздавалось непонятное жужжание и приглушенные голоса. Я собирался уже повернуть обратно – раз здесь столько народу, это не лучшее время для грабежа, – но Киран подтолкнул меня в спину.

– Нам нужен кабинет, – прошептал он. – А там вроде никого.

Кабинет – та самая дверь, за которой Киран следил днем, – действительно был тих и темен.

– Вот только… Помните, они говорили, что остерегаются кого-то живого? Их потому тут и поставили, – прошептал Киран у меня за плечом. – Так что надо в оба смотреть, вдруг этот живой все-таки придет. Да и вдруг они сами еще где-то тут?

Ну спасибо. Создал расслабленное настроение, ничего не скажешь. Я тихо нажал ручку двери. Не заперто. Уже хорошо – я все-таки не взломщик, хоть и сумел выбраться из закрытого шкафа в доме леди Бланш.

Распахнув дверь, я оказался в просторном кабинете вроде того, что был у директора школы, только попроще. Пожалуй, даже больше он был похож на безликую контору какого-нибудь управляющего: огромный стол, стул, шкафы и пустые белые стены, которые, как и положено любой светлой поверхности, так кстати подсвечивали темноту. Днем свет, видимо, падал через круглое окошко у самого потолка.

– Открывайте вон тот большой шкаф, – приказал Киран.

– Почему это я?

– Нашли время рассуждать! Слушайтесь, и все.

Я вздохнул, но подошел к шкафу и распахнул его. Папки, ящики, коробки, очень много бумаг. Из любопытства я начал тихонько осматривать ящики и поразился: некоторые были до краев наполнены деньгами, целыми пачками банкнот. Почему этот Каллахан не запирает ни кабинет, ни шкаф, что за беспечность?

– Ну что, деньги брать или нет? – спросил я Кирана, который почему-то не восхищался.

Киран вскинул на меня оскорбленный взгляд:

– Воровать – плохо! У вас что, своих денег мало?

– У меня? – растерялся я. – Я думал, они тебе нужны. Ну у нас же тут грабеж и все такое.

– Грабеж?! Да я в жизни гроша чужого не взял!

Вот это поворот.

– Тогда что мы здесь ищем?

– Темно-зеленый шерстяной сюртук.

Ладно, поудивляюсь после, когда не буду бояться, что дверь за спиной в любой момент откроется и нас поймают. Сюртук так сюртук – может, в нем золото зашито. Вообще-то сюртуки обычно хранят дома, но не буду указывать специалисту, что делать. Я начал деловито перебирать ящики, чувствуя себя восхитительно живым. Никакой одежды, очень много мелко исписанных бумаг, каких-то бесконечных контрактов. На всех – вытисненная золотом эмблема с вьюнком, обернувшимся вокруг шестеренки.

Закончив со шкафом, я перешел на бесчисленные ящики, расставленные вдоль стен. Похоже, хозяин кабинета только-только сюда въехал и не успел разобрать вещи. Потом пришел черед ящиков стола. Результат тот же: никаких сюртуков. Киран растерянно закрутился на месте, опечаленный нашей неудачей, а я только усмехнулся. Когда вырос в доме, битком набитом тайниками с самым разным содержимым, поиск не останавливается, если ничего не нашлось в очевидных местах.

Я как раз собирался приступить к осторожному простукиванию пола и стен, когда нас прервали. Не успев разобраться, в чем дело, я нырнул за груду коробок в углу, а Киран привычно спрятался под стол. Я чуть не зашипел от досады: мое место гораздо лучше, потому что его не обойти с другой стороны, а что Киран будет делать, если Каллахан решит сесть за стол?

Но это оказался не Каллахан. Пришедшие зажгли не подсвечники на столе, а что-то вроде двух фонарей с острым, ярким светом, – видимо, газовым, – которые принесли с собой. Я пригляделся, стараясь не выглядывать из-за коробок слишком сильно. Парочка уныло одетых джентльменов. Тоже что-то ищут.

– Никого, – шепотом сказал один. – И даже инструменты не понадобились! Ну все, ищем быстро и тихо, сам видел – за дверьми в коридоре свет, наверняка он тут. Прямо прописался на этой фабрике с тех пор, как мертвецы восстали. Мы следили за ним, он почти домой не уезжает, а особняк у него что надо! Но сегодня наконец-то решил после работы уехать отсюда.

Они прошли мимо стола, и я сжался. Сейчас заметят Кирана! Но тот ухитрился сложиться удивительно компактно, и крик никто не поднял.

– Может, лучше сначала цех осмотреть?

– Да что там смотреть! Мертвяков восставших не видел, что ли? Нет, сами станки посмотрим, если время останется, а пока ищи документы!

Сколько еще грабителей наведается в кабинет Каллахана за эту ночь? Эти, например, искали явно не костюм: бесконечные бумажки, которые нас совершенно не заботили, вызвали у них бурный интерес. Они заглядывали в ящики стола, в коробки, светили себе фонарями, иногда ахали или тихо ругались. Да что же там такого? Ну зато я точно выяснил, что хоть кто-то в Ирландии умеет читать.

– Тут столько всего, за один раз не управиться, – тихо сказал один минут через двадцать. – Надеюсь, он частенько оставляет дверь незапертой. Так и знал, что есть с этими мертвецами подвох, а все обрадовались будто дети, что они теперь по улицам не бродят. Думаю, Каллахан их изначально и возродил, это в его духе – сделать себе бесплатных работников.

Мне было так интересно, что под конец их речи я уже высунулся из-за ящиков чуть больше, чем следовало бы. К несчастью, один из ночных гостей повернул голову, проверяя, не идет ли кто-нибудь, и увидел меня. Я быстро спрятался, но было поздно. Мужчина заорал как резаный, мне даже неловко за него стало. Не такой уж я страшный! Охваченный ужасом, мужчина вылетел за дверь. Второй, может, и не понял, что случилось, но за первым последовал очень резво.

Времени терять было нельзя: на такие вопли сбегутся все, кто есть в здании. И правда: послышались звуки открывающихся дверей, топот погони, кто-то заглянул в кабинет и тут же вылетел в коридор снова. Я бросился к двери, осторожно выглянул, убеждаясь, что все устремились за другими воришками, и сделал притихшему Кирану знак идти за мной. Мы торопливо преодолели коридор – таинственная железная дверь по-прежнему была закрыта, так что заглянуть туда не удалось, – сбежали вниз по лестнице и шмыгнули в машинный зал. От страха у меня начали неметь ноги, и я отчаянно замотал головой. Нет, нет уж, не сейчас!

– Не думал, что с таким удовольствием вернусь однажды в этот зал, – дрожащим голосом выдавил я и посмотрел на Кирана.

Тот с вдохновенным видом прислушивался к далеким шагам и голосам.

– Кто бы они ни были, надеюсь, они его прижмут, – страстно прошептал он. – Может, не за убийство, но хоть за что-нибудь!

– Какое убийство? – спросил я.

Мне стало так любопытно, что я всем телом почувствовал, как отступает противное мертвое онемение. Киран ничего не сказал, и я прошептал едва ли не умоляюще:

– Ох, да рассказывай, заняться-то все равно нечем!

Голоса и шаги стихли. Еще какое-то время Киран прислушивался, потом отошел от двери и пошел в уголок, где до этого сидел с книгой. Я не отходил от него ни на шаг.

Мы сели на пол, он – ловко, я – с горем пополам. Глаза уже привыкли к темноте, и теперь мне казалось, что здесь почти уютно: где-то кого-то ловят (интересно, поймали?), там тайная, странно освещенная дверь и множество компрометирующих бумаг, а здесь – тишина, мои собратья мирно смотрят в темноту, как заснувшие с открытыми глазами рыбки в аквариуме. Мы с Кираном сидим в уголке, где нас никто не найдет, точь-в-точь мальчишки, прячущиеся в школе, чтобы посекретничать. И над всеми нами – чудесный стеклянный купол, пропускающий свет луны. Эх, сюда бы Байрона!

– Учитель предложил мне работу, – сказал Киран, когда я думал, что он уже ничего не поведает. – Расследовать. Искать преступников, раз полиция не справляется.

– Странная работа. Да и тебе что за дело?

Он помрачнел.

– Изабелла. Дочка купца из города. Я в нее влюбился! Она старше меня, уже восемнадцать, а еще не замужем, и такая, такая красивая! – Он зажмурился. – Она сказала, что я мелочь и у нее таких ухажеров тьма. Но я ей все равно цветы носил и один раз даже рыбу поймал.

Я закатил глаза. Цветы! Рыба! Что простолюдины понимают в ухаживаниях! Надо было дарить украшения или посвящать стихи.

– Уверен, после рыбы сердце твоей подружки растаяло, – сказал я.

Киран мрачно глянул на меня.

– Такие, как вы, ничего в жизни не понимают, – горько сказал он. – Я бы ее добился! Я, может, всю жизнь себе дело по душе искал, и тут прямо понял: я могу быть отличным влюбленным! Это по мне!

– Жаль, за это не платят, да?

– Ой, да что с вами говорить! И все равно теперь я уже никого никогда не полюблю.

– Дай угадаю. Она вышла за старого богатого лавочника, который может дать ей что-то получше, чем рыба и веник из бесплатных полевых цветов.

Мне было бы невыносимо, если бы простолюдин добился в любви более впечатляющих успехов, чем я. Киран поник, а я подумал: «Интересно, характер у меня испортился от печальных приключений или я всегда был таким неприятным циником?»

– Не угадали. Убили ее, – глухо ответил Киран.

– Кто? Зачем?

Он пожал плечами и весь сморщился. Я невольно ему посочувствовал. Сколько же убийств случается на свете! Я, потом – Молли, теперь еще эта Изабелла.

– Полиция сказала, нельзя найти того, кто ее убил. Нет улик – это всякие вещи, которые преступник на месте преступления забыл, они его уличить помогают, – продолжал Киран. – Но я не мог так это оставить! Я искал, искал, кто-то ведь должен был что-то видеть! И там, где ее убили, – это называется место преступления, – я нашел обрывок ткани. Полиции не отдал, они тупицы. И тут оказалось, не только я виноватого искал. Один джентльмен тоже все время на том месте отирался, мы и разговорились. Он сказал, у него такая работа, называется «частный детектив».

Никогда о таком не слышал. Зачем такое выдумывать, когда есть полиция?

– Он мне рассказал, что убили не только Изабеллу. Она уже третья, и убийства совсем одинаковые, а полиция ничего не делает. Его наняла семья одной из девушек. Они, прямо как я, не могли с такой несправедливостью смириться, только у них, в отличие от меня, еще и деньги были. И джентльмен предложил мне ему помогать. А я заодно себе дело по душе нашел! У нас либо на земле работай, либо вон, на фабрике, ни о чем другом даже мечтать не смей. А эта работа по мне. Учитель сказал, я потом смогу этим зарабатывать, а пока что я у него вроде как этот… стажер.

– И почему же я ни слова про эту Изабеллу не слышал, хотя в доме у вас проторчал неизвестно сколько?

– Так я не говорил никому. Мама тут же сказала бы… – И он очень похоже ее изобразил: – «О, дочка купца из города! Захомутай ее, Киран, деньги в семье не лишние, так держать, сынок!»

Я даже фыркнул, настолько похоже получилось. Да, именно это мамаша и сказала бы.

– А у меня к ней настоящие чувства были! – прошептал Киран. – И я не хотел, чтоб их вот так… Ну…

– Принижали, – подсказал я.

Он кивнул:

– Мы с учителем вместе искали улики. Он меня похвалил, когда узнал, что я нашел обрывок ткани. А еще он выяснил, что Каллахан одевается в похожие костюмы и как раз приехал к нам в город за пару дней до убийства! Учитель давно уже, по другому делу, подозревал Каллахана, да тот всесильный, что ему сделаешь? Лучшее доказательство было бы, если б мы нашли сюртук, от которого Изабелла кусок оторвала. Тогда полиция поверила бы.

– Покажи обрывок. В тканях я разбираюсь.

– Нету, его учитель забрал. А найти правду для меня – важнее всего на свете. Я ведь не только для Изабеллы стараюсь. Все три девушки похожи, вот, смотрите. А сколько еще таких в Британии? Учитель говорит, Каллахан не остановится, еще кого-нибудь убьет. – Киран вытащил из кармана и бережно расправил три рисунка – топорные, не очень-то эстетичные карандашные наброски. – У учителя связи в полиции есть, он у них срисовал. Это полицейский художник сделал, они рисуют всё, что может помочь в расследовании: портреты жертв, места преступления. Вот это – Изабелла, а это – две предыдущие. Видите, как похожи?

Мне стало не по себе. Девушек на рисунках я никогда не видел, но они были поразительно похожи на блондинку, которой я испугался в Ливерпуле. Юные, правильные, кукольные лица, большие глаза, светлые волосы.

И если я не ошибся, получается, ливерпульская блондинка – еще одна жертва того же убийцы.

Глава 6

Медуза Горгона

Я сглотнул. Что же мне делать? Сказать ему или не сказать?

– Они знатные? – спросил я, чтобы потянуть время.

– Разные. Одна – дама, моя – дочь торговца, третья – швея. Похожая внешность, один и тот же способ убийства – удар ножом точно в сердце, всегда со спины. В остальном – никаких следов насилия, ни одного синяка.

– Как Сэм не отнял у тебя эти картинки, когда ты сюда пришел? – пробормотал я, не отводя взгляда от рисунков. – Он всех обыскивает.

– Ну, не панталоны же, – рассеянно пробормотал Киран. – Вы же как-то свою драгоценную записку протащили, граф как-вас-там.

– Граф Гленгалл.

– Пф, это длинно. А домашние вас как зовут?

«У меня их нет», – уныло подумал я, а вслух нехотя сказал:

– Джон.

– В общем, я надеюсь, что Каллахан порванный сюртук где-то здесь спрятал, Джон, – продолжил Киран, наслаждаясь классовым равенством, неожиданно возникшим из-за нашего общего пребывания в этом ужасном месте. – Но если нет, проберемся к нему домой.

– Он мог просто выбросить сюртук в реку. Или сжечь.

– Мог. Но мог и спрятать, чтобы его не застигли, когда он избавлялся от сюртука. Больше у нас никаких зацепок, пан или пропал. – Киран помолчал, косясь на меня. – Кстати, все забываю спросить. А вы-то отчего умерли?

Да уж, запоздало пришел ему в голову этот вопрос.

– Если бы в мире восставших мертвецов был этикет, дружочек, ты бы сейчас его нарушил, – высокомерно ответил я, но Киран продолжал ждать, и пришлось ответить. – Меня убил грабитель.

– Плохо, – изрек он.

Вот поддержал так поддержал! Сказать ему про блондинку или не сказать? Что это мне даст? Девушке уже не помочь, а я не могу увязнуть в этом деле, у меня свое есть.

– Жаль их. Такие юные, – натянуто произнес я.

Киран печально кивнул, убрал рисунки и посмотрел на меня.

– Теперь ваш черед рассказывать. Зачем вам деревня со сказочными праведниками?

– Хочу выяснить, как всех упокоить, – туманно замямлил я, чтобы не вдаваться в подробности. – Думаю, если вернуть танамор на место, все это прекратится.

Киран нахмурил свои красивые ровные брови.

– Почему вы так думаете?

Этого вопроса я старался себе не задавать, чтобы не лишиться мужества.

– Просто верю, и все, – с удивившей меня самого откровенностью ответил я. – Твоя вера в то, что убийца не выкинул уличающий его сюртук, не менее безумна. Но если мы перестанем верить, что решение существует, надежды вообще никакой не останется.

Киран слабо улыбнулся:

– Вы прямо в самую суть жизни проникли! Ладно уж, Джон, помогу вам. Я знаю, как найти здесь того, кто вам нужен. Просто смотрите внимательно.

Я подождал дальнейших перлов мудрости. Их не последовало.

– Это всё? – уточнил я.

– Ага. Просто верьте как следует, что он где-то тут, и смотрите глубже. Учитель говорил, правду о себе никто не пишет огромными буквами. Ее всегда прячут, такова людская натура. А настоящий сыщик – это тот, кто умеет отыскать ее, несмотря ни на что.

Смотреть глубже? Да я это умею как никто, иначе не вывел бы графа Ньютауна на чистую воду! Я выбрался из нашего уютного уголка и пошел вдоль рядов восставших, стараясь не отчаиваться и быть беспристрастным. Дело осложняло то, что смотреть я мог только прямо перед собой. Ну почему я не могу везде ходить со щитом, как Персей!

– Чего вы жметесь? – Киран, шагавший следом, покосился на меня.

– Мне нельзя смотреть им в глаза, – пояснил я, решив, что скрывать это не имеет смысла. – Знаешь легенду о Медузе?

– Че?

– Медуза Горгона. Древнее чудовище с женским лицом и змеями вместо волос. Героя по имени Персей отправили от нее избавиться, вот только в глаза ей нельзя было смотреть, иначе обратишься в камень.

– Но он ведь все равно победил ее, да?

– Да. Персей взял с собой щит, гладкий, как зеркало. Медуза увидела свое отражение и сама обратилась в камень.

– Вот вы бы так же сделали, если б на себя в зеркало посмотрели! – хохотнул он.

Наглец!

– Зато, в отличие от тебя, я умею читать! И не только на английском. В пансионе мы изучали древние языки, так что историю Персея я прочел в оригинале.

– Ой, засуньте себе эти древние языки, знаете куда! – вспылил Киран.

Ну надо же: похоже, тема образования его больно задевала.

– Куда? – поинтересовался я, просто чтобы его побесить.

Конечно, он не постеснялся мне ответить, после чего я степенно отвернулся и продолжил разглядывать восставших. Если кто-то здесь так же жив и хитер, как и я, он застынет при нашем приближении, чтобы не привлекать внимания. А значит, не имеет смысла всматриваться в лица тех, мимо кого проходишь, только обозревать картину в целом.

И тут я заметил высокого, удивительно плохо одетого старика с благородным лицом. Вообще, он был не очень-то и старый, скорее, изможденный. Мне показалось, что при нашем приближении он слабо дернул головой.

– Эй, любезный, – позвал я, подойдя ближе. С чего бы начать разговор? – Вы, случайно, не из древних праведников, что хранили танамор?

Угол рта у него дернулся, будто он усмехнулся, не сумев сдержаться, и я воодушевленно продолжил:

– Мы вернем его вам, и вы сможете мирно уснуть! Пожалуйста, скажите, где искать вашу деревню?

У него едва заметно шевельнулись губы, словно он хотел что-то сказать, но не мог.

Я пробовал и так и этак – ответа не было. Я длинно выдохнул. В глубине души я знал, что делать, но решиться было трудно.

– А что с вами будет-то, если вы с ними взглядом встретитесь? – спросил Киран, верно определив причину моих колебаний.

Пришлось уныло поведать, что я вижу смерть того, на кого посмотрю, и теряю при этом кучу времени. Киран прослушал мою историю с каменным лицом.

– А зачем вам время? – поинтересовался он, когда я закончил. – Ну очнетесь через три дня. Живые боятся времени, потому что их жизнь конечна: чем больше потратил, тем меньше осталось. А вам-то что? – Киран нахмурился, будто и правда пытался понять. – Навредить вам нельзя, вы, скорее всего, не стареете, можете таким, как сейчас, еще лет сто проходить. Будете бродить по земле, как Мерлин. – От этой перспективы я передернулся, а он только рассмеялся. – Серьезно: если вы упадете сейчас, вряд ли за трое суток в вашей жизни что-то изменится.

Отличное утешение, ничего не скажешь.

– Еще мне не нравится узнавать, как кто умер, – буркнул я. – Я все чувствую. Вижу их глазами. Ты не представляешь, как это ужасно.

Я думал, Киран мне посочувствует, а он оживился, будто я очень его обрадовал.

– Стойте, вы… не просто чувствуете, как они покинули мир, вы видите, что вокруг них происходило?!

– Ну… да, – скромно признался я. Раньше я не рассматривал это как достижение.

– Вы были бы отличным сыщиком, – мечтательно протянул он. – А у вас только с этими ребятами работает или с любыми усопшими?

– Только с этими, – твердо сказал я, потому что не хватало еще, чтобы было по-другому.

– Если бы Изабелла умерла в тот самый день, когда мертвые восстали, вы бы тогда сразу все выяснили! Жаль, что… – начал он и тут же осекся, будто сам на себя рассердился. – Короче, вам повезло, ясно? Вы столько важного могли бы выяснить! Так что расслабьтесь и узнайте, как умер этот старик, он и правда какой-то беспокойный. Ничего с вами не случится – их смерть уже в прошлом, вы просто отголоски чувствуете. Могу вас даже за руку подержать.

– Нет, спасибо. Но, будь добр, переложи меня потом куда-нибудь, чтобы охрана не нашла.

Один я, может, и не решился бы, но на глазах у зрителя хотелось выглядеть храбрым. Я встал перед стариком и мужественно заглянул ему в глаза. Если он из той деревни, там он, скорее всего, и умер, а значит, я узнаю о ней хоть что-то и дальше будет проще.

Но оказался я вовсе не в сказочной деревне, а на холодном каменном полу крохотного помещения. Передо мной стоял человек с дубинкой, которой только что ударил меня по спине. Тело невыносимо ломило, я не мог встать, но мне нужно, нужно было встать, потому что здесь был мой сын, и я должен был спасти его от этого ужасного человека. Я не желал жаловаться и стонать, чтобы не доставлять удовольствия нападавшему, и проскрипел:

– Всегда знал, что ты слабак.

– Заткнись, развалина. Здесь я хозяин, и все будет, как я скажу.

Я слышал его голос, отвратительный, грязный голос, но мне было так плохо, так больно и тяжело, что голос с каждым словом отодвигался дальше, наверное, сломанное ребро куда-то воткнулось, и я тяжело закашлялся.

– Думаешь, кому-то есть дело до таких, как ты? – Голос над ухом снова приблизился. Как я навалял бы этому подонку в честной драке! – Вы, арестанты, жалкое отребье, все только спасибо скажут, если вас станет меньше. Твой сын будет сидеть еще лет пятнадцать, старик, и никто его не прикроет. Тебе-то, похоже, конец, а?

Кто-то что-то протестующе кричал, а потом все потемнело, и я упал лицом вниз, и падал, падал, пока…

Пока не открыл глаза. Я чувствовал липкий, ледяной ужас и страшную боль в спине, хоть ничего у меня болеть не могло.

– Ого, – сказал кто-то над ухом. Я вздрогнул, но голос был не тот, не из видения. Киран, вспомнил я. – Сработало!

У меня по-прежнему мерзко давило в спине, но по прошлым двум случаям я знал, что этот отголосок ощущения скоро пройдет. Я полулежал на полу, неудобно прислонившись к станку. Киран стоял надо мной, с интересом заглядывая в глаза. Судя по всему, времени прошло не так уж много: освещение было то же, что и прежде, да и поза Кирана не очень-то изменилась.

– Как ты меня разбудил? – невнятно прохрипел я.

– Так в рожу вам дал! Ох, как же приятно было. Давно мечтал. Возьму себе прозвище Волшебный Кулак.

Я ощупал свое лицо, но, конечно, ничего не почувствовал.

– Бен говорил, что в экипаже дал мне пощечину, но все равно не смог разбудить.

– Пф, так то пощечина, а то – смачный удар в челюсть! – Он изобразил, что собирается ударить еще раз, и я еле успел увернуться. – Да шучу, не бил я вас. Толку никакого! Просто в ухо повторял: «Проснитесь, это все не настоящее», вы и проснулись.

Я ошарашенно уставился на старика, не вставая с пола. Да уж, он явно не из праведников – вот почему он улыбнулся. Старик слабо дергал головой, будто ему было неприятно, что кто-то влез в его мысли. Ручку механизма он давно выпустил.

Потом он с трудом перевел взгляд на меня, и я мысленно сжался, но в этот раз ничего не произошло. Похоже, теперь смотреть ему в глаза можно было безбоязненно, и даже за их стеклянной тусклой поволокой я различил ужасную печаль. А вдруг я могу узнать о нем что-то еще? Но старик смотрел сквозь меня: то ли он не мог поделиться со мной ничем, кроме момента своей смерти, то ли не хотел.

– Ты двигаешься больше остальных, потому что хочешь выйти и спасти своего сына. Он остался там, во власти этого ужасного человека, – пробормотал я.

Конечно, это совсем не тот, кто мне нужен, и все же… Бедный старик. Я обвел взглядом остальных восставших. Получается, они не безмозглые ходячие тела, у них есть чувства, воспоминания, но только они не могут их показать, потому что застряли в этой неподвижной, жалкой оболочке. От мрачных размышлений меня отвлек Киран.

– Про Каллахана там было? Нет? Может, вы до него не досмотрели? Извиняйте, что я вас так быстро прервал, жутко было смотреть, как вы в пустоту таращитесь, будто дохлая мышь. Я минут двадцать выждал, а потом стал вас будить. Непохоже было, что вы чем-то важным заняты, скорее, просто чувств лишились, только глаза забыли закрыть.

– А упал я сразу?

– Ага. Головой об станок приложились, но я уж не стал вас ловить.

Как любезно с его стороны. Но интересовало меня кое-что другое.

– Если я падаю сразу и потом им в глаза уже не смотрю, то, может, я все вижу в первую секунду, а дальше просто лежу в ступоре? Надо проверить.

– Нравится мне ваша бодрость!

О да, я ее чувствовал. Как приятно снова взять жизнь в свои руки, пусть и столь неожиданным способом! Я раскрутил ручку станка заново и положил на нее ладонь старика. Не хватало, чтобы бедолаге досталось от еще одного злобного охранника.

– Как только упаду, буди меня, – приказал я растерявшемуся Кирану и перешел к женщине за соседним станком.

Тот слабо кивнул, и я без лишних слов заглянул женщине в глаза. Как же хрупка человеческая жизнь! Эта несчастная погибла, подавившись косточкой у себя дома. Я все прочувствовал, увидел и понял, а потом пришел в себя от бормотания Кирана в ухо. Сработало! Женщина даже не успела ручку выпустить.

– Указания те же, – пробормотал я и перешел к следующему станку.

Передо мной открылись воистину сияющие перспективы. Чем меньше я боялся, тем живее себя чувствовал. Да, я вижу смерть остальных восставших, но, может, это и правда дар, а не проклятие? Хоть в чем-то я снова лучший! Мое измочаленное самолюбие воспрянуло духом.

– Эй, да вы чего де… – начал Киран.

Я его уже не слышал: посмотрел в глаза молодого парня и почувствовал, как тону, – какая идиотская, нелепая случайность! Никогда не лезьте купаться пьяными, господа.

Кирану надоело быстро.

– Ну хватит, эй, – заныл он. – Вы что, всех тут собрались проверить?

– Кто мне говорил, что время не имеет значения? Терпи, не так уж много осталось.

Дело сдвинулось с мертвой (ха-ха) точки – вот теперь-то я точно найду того, кто меня сюда заманил, ему никак не скрыться. Я погрузился в историю пожилой женщины с сердечным приступом и тут же мастерски вынырнул из нее – мне все больше казалось, что очнуться у меня теперь получается скорее собственными усилиями, чем благодаря Кирану.

– Интересно, – пробормотал я, кое-как поднимаясь с пола. Если мне что и надоело, так это падать. – Почему время там ощущается так странно? Снаружи могут пройти сутки, может – минута, а там все одинаковое.

– Как я и сказал, время существует только для живых, – философски выдал Киран.

– Это тоже из мудростей твоего учителя?

– Не, это я от себя. Ладно уж, продолжайте, что ли. Вы так забавно просыпаетесь после этого – встряхиваетесь, как кот ото сна.

К середине ночи я осмотрел всех – их оказалось больше сотни. Неужели так много людей умирает каждый день? Я увидел, как все они покинули этот мир – или, точнее, собирались его покинуть перед тем, как Бен запустил свою машину, но меня ждал неприятный сюрприз. Ни в одном воспоминании я не увидел ничего, связанного с деревней праведников.

Ну, одно радовало: в основном люди все-таки умирали от болезней и старости. Еще бывали глупые стечения обстоятельств, выпадение из карет, попадание под лошадь, падение на голову цветочного горшка, – но ужасных, мрачных убийств, вроде истории старика, мне больше не встретилось.

Я устало опустился на пол в нашем уголке, Киран рухнул рядом. К разгадке я ни на шаг не приблизился, но все же это было не совсем бесполезно: побывав на месте восставших в самый печальный и последний момент их жизни, я начал как-то теплее к ним относиться. Из безликих фигур они превратились в настоящих людей со своими маленькими трагедиями. Киран смотрел каким-то непонятным взглядом, и я вяло спросил:

– Как я выгляжу?

Вдруг превратился в еще большее чудовище? Но он только рукой махнул.

– Да паршиво, как всегда. Храбрый вы тип, а по вас и не скажешь. Вы часом не ирландец?

– Ни в коем случае. Восхищаешься? – оскалился я. – Может, ты так настойчиво хотел продать меня сюда, потому что скучал по моей компании, когда из дома уходил?

– Да ну вас, – огрызнулся он.

Я гнусно хихикнул.

– Ты спать не хочешь? – спросил я. Вокруг была глубокая тьма, разгар ночи. – Живым это вообще-то нужно.

– Не хочу. Расскажите лучше чего-нибудь интересное. Вы наверняка столько всего знаете!

– Могу рассказать про одежду, – подумав, ответил я.

Как назло, ничего интереснее в голову не пришло, – так обычно бывает, когда кто-то говорит: «Расскажи-ка шутку».

– А одежда может помочь в работе сыщика? – тут же спросил Киран.

Вот заладил! Ну зато, в отличие от меня, он нашел свое дело жизни, и у него впереди много лет, чтобы в нем преуспеть.

– Наверняка, – сказал я. – Могу рассказать обо всех здесь по их одежде.

– Нечестно, вы и так знаете, раз в голове у них были.

– Пф! Я и так бы рассказал. Одежда – это целый язык. Вот, например, обедневший купец. Это работница. А вон там служащий конторы – может, писарь какой-нибудь. Я не жульничаю, мне это знать неоткуда, – он, бедняга, умер, попав в таверне в пьяную драку.

Киран слушал с искренним интересом. И как ему удается выглядеть таким хилым там, где любой со скоростью сердцебиения выше тридцати ударов в минуту смотрелся бы здоровяком? Пора завязывать с этим сидением на мертвой фабрике – для меня, как он верно подметил, время уже значения не имеет, а вот для него – еще как.

– Ты ведь знаешь, где здесь второй выход. Давай выбираться? – предложил я, когда мне надоело описывать жизнь присутствующих по костюмам. – Тебе надо есть и спать. И мыться. И поговорить с кем-нибудь живым. И отдохнуть от проблем мертвецов.

– Я от них не устал, Джон. – Он криво улыбнулся. – И я не хочу наружу, нечего мне там делать. Хочу остаться и выяснить, как нам прижать Каллахана. А ты что снаружи забыл?

– Ничего, – вздохнул я. – Ладно, может, тебе дать пару уроков чтения? Книга интересная.

– Вслух почитайте, что ли. Боюсь, не успею узнать, чем там закончилось.

– Почему не успеешь?

– Да выйдем мы отсюда. Давайте читайте, коли умеете.

Он протянул мне книгу, и я начал читать.

Восход был чудесным. Как ни странно, одним из лучших за всю мою жизнь. Бесконечная ночь подошла к концу, и дивный розовый свет обрушился на нас сквозь сияющий стеклянный купол. Я искренне улыбнулся – впервые с тех пор, как пересек границу Ирландии.

– Почему ты прятался от всех в доме? – не выдержав, спросил я. – Они с тобой в ссоре или прячут от кого-то?

Киран помрачнел, как туча.

– Не спрашивайте, я, в отличие от вас, утаивать не люблю. А рассказать не могу.

– Киран. – Я прокашлялся. Этот секрет висел у меня на шее как камень. – Я думаю, что видел еще одну жертву.

Как приятно иногда сказать все как есть. Головокружительное чувство, как прыжок в воду. Если честно, у меня никогда не было друзей, – в пансионе любой, кто о тебе слишком много знает, может тебя подставить, так что я предпочитал быть приятелем всем сразу. Мне всегда легко давались манипуляции с правдой, но в эту минуту я вывел закон Вселенной: чем ближе тебе кто-то становится, тем меньше хочется ему врать.

– Когда? – нахмурился Киран.

– В Ливерпуле, по пути в Ирландию.

Эта новость Кирана расстроила.

– Учитель говорил, первые два убийства были в Галлоуэе, где Каллахан жил до этого. Получается, теперь еще и в Ливерпуле…

Я с замиранием сердца ждал главного вопроса: «Почему вы сразу не сказали, когда я показал вам рисунки?», но Киран не спросил. Видимо, когда главная правда сказана, мелкие детали предыдущей лжи ничего больше не значат. И это придало мне сил сказать то, о чем я не мог перестать думать:

– Она подошла ко мне. Как будто хотела что-то сказать. А я сбежал.

Киран глянул на меня. Я ждал осуждения, но он сказал:

– Ну вы испугались. Вы же тогда не знали, что… – Глаза у него округлились. – Что смотреть им в глаза не так уж страшно… Стойте, вы могли посмотреть ей в глаза и увидеть, кто убил ее? И вы упустили такой шанс?!

– Да не знал я, что это важно!

– Давайте проберемся в Ливерпуль и найдем ее.

– Восставшие постоянно бродят, она уже может быть где угодно.

Киран тяжело вздохнул и вдруг слабо улыбнулся.

– Бог шельму метит, – тихо и убежденно сказал он. – Надо же было Каллахану убить кого-то в те сутки, когда мертвецы восстали! Может, это восстание с нее и началось. Самые живые среди мертвых – это те, чей дух не отомщен и упокоиться не может.

Насчет причин восстания я промолчал, но понял одно: в чем-то Киран прав. Моряк из Лондона, девушка из Ливерпуля, убитый в тюрьме старик, те, кто казались самыми беспокойными и могли вырваться из круга монотонного повтора действий, – все оказались жертвами убийства, ведь даже моряка кто-то ранил в руку и ударил по голове, прежде чем он упал. От этого открытия я так растерялся, что умолк, предоставив Кирану болтать о том, каким он мог бы стать замечательным сыщиком.

Когда утро разгорелось окончательно и Сэм пришел включать машины, мы покорно стояли на отведенных нам местах. В этот раз он пришел не один, привел с собой двух новых восставших. Я быстро проверил их после его ухода: безобидные старики со славными лицами, почили едва ли не одновременно от какой-то заразной болезни. Они выглядели скорее спящими, чем мертвыми, и сцены их ухода из жизни согрели мне сердце: старики были окружены родичами, которые держали их за руки, не боясь заразиться, поправляли подушки, спрашивали, не нужно ли что-нибудь, и были рядом до последней секунды. Отрадно знать, что не любая смерть ужасна. По лицам этих двоих было ясно, что они прожили славную долгую жизнь и теперь готовы отдохнуть. Мне стало неловко оттого, что вместо отдыха им придется трудиться на фабрике, но делать было нечего.

– Ужасно, что Каллахан их использует, – сказал Киран, словно прочитав мои мысли. Я и не услышал, как он ко мне подобрался. – К смерти надо относиться с уважением, а не…

Дальнейшую беседу прервал звук – тот самый, который я слышал вчера. Похолодев, я резко повернул голову. Ох, ну как же так… В станок попала сухонькая рука новоприбывшей старушки. Я даже подумать ни о чем не успел, только вздрогнул – знаете, как тело само дергается вперед, когда рядом оступилась дама, даже если расстояние слишком большое, чтобы подхватить ее. Но старушка вдруг отшатнулась, вырвав запястье из тисков станка. Киран присвистнул. Я подобрался ближе, осмотрел пострадавшую руку – заживает на глазах, но этим меня больше не удивишь, – и осторожно поставил старушку работать снова.

– Ого, – пробормотал Киран. – Как ты заставил ее вытащить руку?

– Это не я.

– Ну конечно. Она сама решила, что пора прекратить общение со станком.

Я задумался. Может быть, это и правда я ее подтолкнул? Но я же стоял оттуда в десятке шагов! А вдруг я – особенный и могу ими управлять, вдруг желания и правда великая сила? Мысли Кирана явно двигались в ту же сторону. Он начал трясти меня за плечо, повторяя:

– Давай, давай попробуй еще!

От избытка чувств даже на «вы» меня перестал называть, но уж ладно, я его простил. Я изо всех сил сосредоточился и постарался внушить ближайшему мужчине (смерть в результате падения с крыши во время ее ремонта), чтобы он покивал головой. Мужчина кивнул.

– С ума сойти! – воскликнул Киран, и я был с ним совершенно согласен.

Я заставил женщину отойти от станка. Девочку – подпрыгнуть. Управлять ими оказалось подозрительно легко, словно их тело и разум – продолжение моего.

– Я что, с самого начала это мог?! – поразился я. – Невероятно!

– Глядя на всех нас, слово «невероятно» пора забыть и забросить, – изрек Киран и фамильярно хлопнул меня по плечу. – Если ты чего-то не знаешь, это не значит, что этого нет. Вот так и расследование устроено: факты существуют с самого начала, нужно их просто отыскать.

Ближайшие полчаса я провел, стараясь заставить всех в зале сделать что-нибудь одновременно. Не сразу приноровился, но вскоре начало получаться – наверное, как-то так и работает рой пчел. Я заставил всех отойти от станков, покрутиться вокруг своей оси. Места было немного, да и провода на полу мешали, но получилось у нас весьма неплохо. Я мысленно вложил во всех желание выпрямить спину и двигаться хоть с толикой изящества.

А еще мне нравилось, как Киран теперь смотрел на меня. В пансионе я любил производить впечатление на младших учеников, видеть на их лицах желание однажды стать такими, как я. И хотя Киран вряд ли хотел повторить мой жизненный путь, ощущение было отличным. Я снова почувствовал себя собой.

– Что тут творится, почему станки затихли? – раздалось ворчание из-за двери в машинный зал.

Ох, я же совсем забыл про Сэма! Станки и правда давно остановились. Я отчаянно послал всем восставшим желание замереть на месте. Сэм распахнул дверь и обомлел: каждый застыл, где стоял, как в детской игре в живые картины. Выражение лица у Сэма стало просто неописуемым. Я, конечно, тоже прикинулся неподвижным, но любовался им с большим удовольствием. Славная месть за обыски и раскручивание на одном месте!

Я бы этим и ограничился, но некоторым людям, кажется, противопоказано становиться даже самым мелким начальником: они немедленно воображают себя королями и начинают злоупотреблять властью.

– Ах вы… – сдавленно пробормотал Сэм. – Я знал, знал, что у вас, тварей, какая-то уловка в рукаве! Так, а ну…

Он схватил за плечи ближайшего к себе парня (несчастную жертву тяжелой простуды) и пытливо заглянул ему в лицо. Ничего интересного он там, конечно, не увидел. Заставлять восставших двигаться было все равно что куклу дергать за ниточки: сама кукла от этого живее не становится. Сэм вдруг щелкнул парня по носу. Настороженно подождал реакции – ничего.

– На место встал. – Он грубо поставил парня к станку и перешел к его соседу. На пробу ткнул его в плечо. Тот упал, и Сэм поставил его на ноги. – Что за штучки? Кто вас переставил? Мне теперь двойную работу делать, все станки по новой запускать!

Я разозлился. Им и так за труд не платят, мог бы проявить немного уважения! Еще пару минут наблюдал, как он тычет и щиплет моих собратьев, одновременно водворяя их на места, потом не выдержал. Я снова наполнил своим сознанием всех вокруг и заставил одновременно повернуться к Сэму.

Как же он орал! Удивительно, что не поседел. Когда он умчался, продолжая голосить, я мстительно улыбнулся. Так-то. В следующий раз будет учтивее.

Но следующего раза не случилось. Я едва успел повернуться к Кирану, когда от двери раздался спокойный голос:

– Весьма интересно. Разрешите увидеть еще одну демонстрацию?

Глава 7

Дерзай, дерзай

В дверях стоял гладко выбритый мужчина лет сорока с аккуратно расчесанными на косой пробор волосами и смотрел прямо на меня. Я немедленно сделал пустое выражение лица, но мужчина вальяжно махнул рукой.

– Не нужно. Вы единственный, кто не повернулся к бедняге Сэму во время одновременного движения, потому что уже смотрели в его сторону. И сейчас вы провожали его ясным и довольно злорадным взглядом. Это вы ими управляете: живой взгляд ни с чем не спутать, остальным здесь он недоступен.

Он прямо упивался своими словами. Похоже, такие ситуации – подловить кого-то на чем-то – доставляли ему искреннее удовольствие.

Я панически глянул на Кирана, но тот исчез: очевидно, со свойственной ему скоростью нырнул за какой-нибудь станок.

– С кем имею удовольствие говорить? – хрипло спросил я, потому что смотрел гость прямо на меня, и отпираться было бесполезно.

Удовольствие, если честно, было сомнительное, потому что ответ я уже знал.

– Рори Каллахан, к вашим услугам.

А я-то представлял его вредным сальным стариком. Ну красавцем мистер Каллахан не был, хоть это меня утешило: рост не впечатляющий, губы тонкие. В хорошие времена, то есть до моего убийства, я надеялся, что произвожу впечатление человека, день-деньской веселящегося с друзьями в своем роскошном особняке. Так вот, мистер Каллахан выглядел так, словно с утра до ночи переписывает в конторе бумаги. Судя по количеству бумаг в его кабинете, возможно, именно этим он и занимался.

Весь его облик был удивительно невыразительным, словно и одежда, и прическа должны были не раскрыть личность хозяина, а, напротив, сделать ее совершенно незаметной. Широкие брюки, серый жилет и сюртук (непорванный), черный шейный платок – не стильно, но и не безвкусно. Я впервые в жизни не мог понять, дорогая на нем одежда или дешевая. Воистину человек без опознавательных знаков.

Я сосредоточился. Он считал себя хозяином положения (и был им, если честно), а мне нужно было вырвать у него первенство в рамках моей любимой игры «вежливое светское отстаивание своей позиции»).

– Чем могу быть вам полезен, мистер Каллахан? – с безупречной учтивостью спросил я.

Он восхищенно втянул воздух. Ха, первый промах: никогда не показывай, что тебе нравится, а что нет, – даешь сопернику сведения, на чем тебя можно подловить. Я в эти игры еще в восемь лет играл.

– То, как вы говорите, поразительно, – пробормотал он. – Так вот кто напугал вчерашних шпионов.

– Шпионов? – вежливо переспросил я.

А мысленно застонал: только бы он их не убил! Видимо, что-то такое отразилось у меня на лице (потеря балла в игре: я показал, что именно меня волнует).

– О, не стоит притворяться. Когда мы их поймали, один дрожал и твердил, что у меня в кабинете призрак. Я сразу понял, что это был восставший, и с ночи ломал голову, как ему хватило сообразительности на столь долгий поход.

Мы помолчали, пропуская реплики «Да, это был я» и «Я так и знал».

– Надеюсь, шпионы не успели нанести вам ущерба, – туманно проговорил я, когда пауза чересчур затянулась.

– Ни малейшего. Я их перекупил.

Я покосился по сторонам. Кирана не видно, остальные стоят неподвижно, как фигуры из музея, который недавно открылся в Лондоне. Жаль, я не успел его посетить: в пансионе рассказывали, что там выставлены восковые фигуры, которые не отличить от живых людей.

– Вы ведь не думаете, что я имею обыкновение оставлять свой кабинет нараспашку? – спросил Каллахан, вырвав меня из размышлений об искусстве. – У меня были сведения, что ко мне попытаются влезть, и я сделал вид, что уехал домой. Приятно, когда ожидания оправдываются так быстро.

– И что же они искали? – рискнул я спросить.

– Сведения о моих фабриках. Обычные промышленные шпионы – таких нанимают фирмы, чтобы выведать секреты успешных конкурентов. В нашем «зеленом» отечестве производство сейчас на подъеме, многим хочется отхватить свой кусок пирога.

– А вы хотите весь пирог?

– Да, – скромно сказал он. – Меньшее меня не устроит. И я буду рад, если вы поможете мне его получить.

– Не думаю, что достаточно разбираюсь в промышленности, – сказал я, что в переводе на обычный человеческий язык значило бы: «Нет и нет, никаких делишек я с тобой вести не буду, козел».

– Вам и не нужно, – не моргнув глазом, ответил Каллахан. – У вас уже есть главное, что поможет мне изменить мир к лучшему: судя по всему, вы можете управлять моими полуживыми работниками.

Ну разговорчиками про изменение мира к лучшему меня уже не пронять, знакомство с Беном даром не проходит.

– Вы могли бы помочь им работать лучше, – сказал Каллахан, так и не дождавшись от меня ответа. – Если бы они вращали ручку быстрее и более слаженно, эффективность работы фабрики повысилась бы. За это просите все, что хотите.

– Прямо-таки все? – насмешливо спросил я, но тут мне в голову пришла мысль. – Хорошо. Меня интересует одна легенда. Про танамор.

Я должен был забросить этот пробный шар, но Каллахан и бровью не повел.

– Что именно вас интересует в нашем островном фольклоре?

– Я хочу найти место, где этот фольклор зародился. Где хранили эту вещь до прихода англичан. – Я мило улыбнулся. – Пишу исследование для географического общества.

– Боюсь, я вряд ли могу помочь. Это сказка, а я верю только в материальные вещи. Но если вам нужны деньги, вы попали по адресу.

– Тогда нам не о чем говорить, – вздохнул я. – Доброго вам вечера.

– Вы зря отказываетесь от денег. Они дают все что угодно. Уважение, любовь, положение в обществе. Титулы уже не так важны. В новом мире они уйдут в прошлое, помяните мое слово. Промышленники – это новая аристократия.

«Так говорят только те, у кого титула нет», – злорадно подумал я.

Что там говорила про него мамаша Молли? Сиротка из Галлоуэя? Ну-ну. Я усмехнулся.

– А ожить мне ваши деньги помогут? – спросил я.

– Вряд ли. Но они могут сделать так, что всем будет все равно, как вы выглядите. Не думаю, что вы можете ожить полностью, но быть богатым и влиятельным мертвецом лучше, чем нищим и бесправным.

– Я не продаю свои услуги, – отрезал я.

Меня разозлило то, с какой уверенностью он огласил мой приговор.

– Если что-то не продается, это значит, что вы мало предложили. Во сколько вы оценили бы свою помощь?

– Она бесценна.

Каллахан вытащил чековую книжку, деловито вывел что-то на одном из листков, подписал и протянул мне. Мы постояли, не двигаясь, – этот раунд игры мог бы называться «Кто не сдвинется с места, тот хозяин положения». Я проиграл: слишком уж было любопытно, сколько человек в унылом шерстяном жилете может предложить мне, графу. С независимым видом я подошел и взял листок из его рук.

Ничего себе… Вот уж и правда новая аристократия! Я сражался со своим управляющим за двести пятьдесят фунтов на путешествие в Ирландию. Каллахан предлагал мне две тысячи. Рука у меня дрогнула. Я на секунду забыл, что из себя представляет в последнее время моя жизнь, и по старой памяти посчитал, сколько костюмов смогу заказать себе и сколько балов закатить. Ответ: очень, очень много.

В графе «имя» было скромно написано «подателю сего». Даже жаль, что не пришлось выдумывать. Я бы назвался Дональдом Монтгомери-Фицджеральдом – аристократично, но в ирландском духе.

– А если магия, которая придает нам жизни, завтра уйдет и мы все упадем замертво? Немало вы потеряете, – сказал я, изо всех сил оттягивая момент, когда придется сказать: «Заберите свой чек, вы меня не купите».

– Магии не бывает. Но сможете хорошо работать – и ни в чем не будете нуждаться. Вы ведь, судя по одежде, были не последним человеком. Уверен, вам тяжело оказаться в подобном состоянии.

Ну и змей! Задел самые больные струны! Я словно очнулся. Какой-то выскочка из Галлоуэя предлагает то, что мне даже не нужно, а я уши развесил? Нет. Я уже сделал движение, чтобы отдать ему чек, и будь что будет, но тут меня осенило.

Он думал, что обхитрит меня, но это я его обхитрю. Я наконец отыскал взглядом Кирана – прячется за одним из станков, я его сразу и не заметил – и коротко улыбнулся. Сейчас впечатлю его до глубины души.

– Благодарю, мистер Каллахан, – церемонно начал я. – Работать на вас будет для меня честью. И чтобы доказать это, разрешите внести предложение по улучшению работы фабрики. Восставшие – это ценный ресурс, вы правы. Только человек, лишенный воображения, не увидит тут возможностей. Но не бойтесь мыслить масштабнее. Зачем ограничиваться теми, кого вы набрали в этом городе и окрестностях? Соберите остальных. И не только тех, что в Ирландии. Британские промышленники тоже не дурачки, они скоро поймут, что восставших можно использовать для работы. Но у вас есть козырь – я. Представляете, что будет, если я получу в два раза больше работников?

Каллахан молчал, и я с восторгом понял: он так впечатлен, что прямо-таки дара речи лишился.

– Число восставших не бесконечно, – прибавил я. – Это всего лишь усопшие за одни сутки, так что действуйте поскорее. Уверен, британцы будут рады от них избавиться. Пока.

– Точного числа никто не знает, многие скрывают своих домашних. Об этом много писали в газетах, – пробормотал Каллахан, внимательно глядя на меня. – Но, думаю, можно достать еще человек триста – четыреста.

– Велите своим работникам не обыскивать новоприбывших, это неуважительно. Фабрика-то вместит всех?

– Если понадобится, построим еще одну. Вы… очень ценный сотрудник. Мне нравится ход вашей мысли. – Каллахан отступил к двери, будто ему не терпелось остаться наедине со сладкими мечтами о будущем, но вдруг остановился. – Только одно условие нашего сотрудничества, – сказал он. – Не пытайтесь выяснить, что находится за стальной дверью. Я уже понял, вы очень предприимчивый юноша. Мы многого можем добиться вместе, и не стоит нам ссориться из-за вашего слишком длинного носа.

Это что, угроза? Похоже, что так.

– А можно хоть спросить, что вообще производит этот завод?

– Если я не отвечу, вы аннулируете нашу сделку?

– Нет, – поколебавшись, ответил я.

– Тогда не спрашивайте, Джон.

Он ушел, а я понял, что не называл свое имя. Тогда откуда он знает? Во что я ввязался? Чтобы не думать об этом, я оглянулся на Кирана. Тот смотрел настороженно и печально, и я фыркнул.

– Ты что, не понял? Если он соберет здесь других восставших, среди них может оказаться ливерпульская блондинка. Тогда я загляну ей в глаза и…

Лицо у Кирана просветлело. Надо же, до него только сейчас дошел мой план!

– Ты гений, – искренне сказал он.

– Спасибо, я знаю. Он думал, что обдурит меня, но я – Джон Гленгалл, со мной этот номер не пройдет. А с тобой я поделюсь вот этим, когда выйдем, – сказал я, помахав в воздухе чеком.

Киран криво улыбнулся.

– Мне это не нужно. Деньги переоценивают.

– Такое имеют право говорить только те, у кого они есть! – воскликнул я.

И погрузился в мир машин и денег.

Весь следующий день фабрика работала как никогда прежде. Работники крутили ручки с удвоенной скоростью, а сам я от этой чести уклонился и весь день сидел в углу, мысленно подталкивая всех работать слаженно и быстро. Ух, каким злобным взглядом смотрел на меня Сэм! На работу он вышел как ни в чем не бывало: видимо, Каллахан и ему славно заплатил.

Управление всеми требовало сосредоточенности – не так-то просто оказалось долго удерживать свои мысли в их головах, но я хотел произвести впечатление, чтобы Каллахан раздобыл остальных. И тот не подвел – вечером поступила целая толпа новых работников.

Когда станки отключили и сгустилась темнота, я обошел всех новеньких и заглянул им в глаза. Сведений о танаморе – ноль. Блондинок в шляпках и с зонтиком – ноль. Новых воспоминаний об убийствах – два. Жертв я теперь сразу отличал по беспокойным движениям. Киран был прав: если смотришь внимательно, то заметно, что те, кого насильно вырвали из жизни, разительно отличаются от прочих.

С Кираном мы почти не говорили – у меня появилось много дел, я все-таки был теперь самым главным, а он сидел в нашем любимом углу, прикрыв глаза. Наверное, пытался выспаться.

На следующий день мне прислали от Каллахана подарок – пудру для лица нескольких цветов и новенький костюм. Какой он предусмотрительный! Я с наслаждением переоделся и подкрасил лицо, губы и щеки. Результат без зеркала оценить было трудно, но я сразу почувствовал себя гораздо лучше. Не зря дамы прибегают к этим уловкам!

– Еще хуже стало, – пробормотал Киран, приоткрыв глаза. – Ты как размалеванная ярмарочная кукла.

Я его проигнорировал.

Так прошло несколько дней. Киран продолжал сражаться с книжкой, Сэм ходил тише воды, ниже травы, я получил не меньше сотни новых восставших и проверил их всех. Странное это было время: я был окружен бесконечными историями смерти, но чувствовал себя удивительно живым. В этом царстве тьмы каждый проблеск света казался в сотню раз ярче: истории мирных уходов, возможность постоянно видеть в нашем углу мирно читающего Кирана, ощущение, что я управляю хоть какой-то вотчиной как милостивый граф. Тело больше не немело, я был бодр и свеж. Похоже, парализовал меня вначале именно страх, а теперь я не боялся ничего, даже остаться вот таким навсегда. Мысль о том, что мне, судя по всему, действительно не ожить, была тяжелым грузом и все же странным образом освобождала из тисков страха и неизвестности.

Затем меня ждал сюрприз: в составе очередной группы работников привезли графа Ньютауна. Я обомлел. Ничто в его облике не напоминало того грозного врага, которым он мне был. Вид иссохший и потрепанный, даже на аристократа больше не похож, руки беспокойно перебирают воздух, – он тоже был жертвой убийства, мне ли этого не знать. Я не стал смотреть ему в глаза: не нашел в себе мужества.

А на следующий день поступила ливерпульская блондинка.

У страха, похоже, глаза и правда велики: девушка вовсе не выглядела грозным призраком, скорее, героиней какой-нибудь картины: юная, прекрасная и очень печальная. Киран взглянул на нее подавленно.

– Похожа на Изабеллу, – тихо сказал он.

Он подошел ко мне впервые за несколько дней, и я заметил, что выглядит он так себе. Но думать об этом было некогда: при виде меня девушка, имени которой я так и не узнал, забеспокоилась и со свойственной ей решительностью направилась ко мне. Вот он, момент истины, которую под силу выяснить только мне.

– Рад встрече, – шепнул я и посмотрел ей прямо в глаза.

Я шел на праздник. Мне было весело, потому что я должен был кого-то встретить, искал его в толпе, вытягивал шею, но не находил. А потом что-то больно ударило меня между ребер сзади – ошарашивающая, огромная боль, я даже вскрикнуть не смог. Повернулся, но все расплывалось перед глазами, я схватился за чей-то лацкан – наверное, этот джентльмен мне поможет. От шока в голове у меня вертелась только одна глупая мысль: наверное, меня укусила невероятно огромная оса.

– Помо… – забормотал я, продолжая хвататься за кого-то.

Меня нежно обняли. Сюртук под моей щекой освежающе пах лимоном. Потом боль накрыла меня с головой, и я распахнул глаза.

– Это был он?! – жадно спросил Киран.

– Я не знаю. Она не видела нападавшего. Она шла на какой-то городской праздник и искала там кого-то.

– Городской праздник? – нахмурился Киран.

Я кое-как встал. Теперь, когда я различал мельчайшие оттенки выражения на лицах восставших, я видел: блондинка смотрит на меня с просьбой, тихой и мучительной. Она не понимала, что с ней произошло. Интересно, она сама надела шляпку и взяла зонт или они были при ней до убийства?

– Посмотри снова! – потребовал Киран. – Зачем она пошла туда одна?

Я вздохнул, но послушался. Я еще не пробовал залезть в голову восставшим по второму разу, но ради Кирана постарался. Сначала ничего не видел, как ни вглядывался в ее глаза, потом снова попал в ту же сцену. Я попытался еще раз, и еще, ведь если я могу управлять их движениями, то наверняка могу проникнуть глубже в их воспоминания, выяснить, что предшествовало моменту, который я видел. Но, сколько я ни пытался, все время видел только повторение одного и того же.

Вынырнул я уже в темноте. Киран стоял рядом и смотрел на меня. Все остальные не работали, замерли на своих местах, видимо приходил Сэм, но ко мне он даже близко подходить боялся. По моему лицу Киран сразу понял, что я ничего не выяснил, и сник, как будто лишился смысла жизни.

А я похолодел от мысли: что, если восставшие тоже бесконечно смотрят момент своей смерти? Потому я и не могу ничего больше увидеть в их глазах. Нет, нет, это слишком ужасно, ведь тогда получается, что это мы с Беном обрекли их раз за разом наблюдать сцену своей гибели.

Я решил проверить свою теорию на графе Ньютауне – его я знаю лучше остальных, наверное, в его мысли будет легче проникнуть. Мне было очень страшно, но жажда знать правду оказалась сильнее страха. Я взглянул ему в глаза, увидел, как убиваю его (никому такого не пожелаю), и изо всех попытался продвинуться дальше навязчивой, повторяющейся сцены убийства. Но чем глубже я погружался в его мысли, тем страшнее мне становилось, потому что снова и снова повторялся только момент смерти. Я в ужасе отпрянул и пришел в себя. Времени для восставших не существует, секунда в нашем состоянии может превратиться в бесконечность, – вот только все эти люди, в отличие от меня, не могут проснуться.

– Что такое? – спросил Киран.

– Ничего, – выдавил я.

– Да скажи уже правду. Пожалуйста.

– Не могу.

Как в таком признаться? Все, кто есть в этом зале, – не мирные, не спящие, они заперты в кошмаре и не могут из него вырваться. Мы с Беном помешали им умереть, и они застряли.

Чтобы не думать, я подошел к станку и начал крутить ручку. Киран меня удерживать не стал.

Отвлек меня от моего занятия человек, от которого я меньше всего этого ожидал. Меня слегка похлопывали по плечу, и я распахнул глаза. На меня удивленно смотрел стоящий рядом Каллахан. Как только я очнулся, он убрал руку с моего плеча.

– Какое похвальное рабочее рвение, – сказал он. – Правда, работа одного отдельного станка бесполезна, но все равно хвалю вас.

Я мутно огляделся. Раннее утро, прекрасный рассвет, остальные еще не работают, Кирана нигде не видно.

– А вы чего тут? – хрипло спросил я.

– Зашел пригласить вас на мероприятие. У меня отличная новость: я нашел инвесторов. Эти люди готовы вложить деньги в нашу фирму.

– Своих денег вам уже не хватает, все мне отдали? – пробормотал я.

Все выглядело как-то тускло: я очень испугался ночью, и мир до сих пор казался ненастоящим, а тело – деревянным.

– Хватает. Но я планирую расширять производство. В нашей работе благодаря вам случился прорыв, и денег понадобится очень много.

– А от меня-то что нужно?

– О, сущий пустяк! Я пригласил инвесторов сегодня на ужин, затем покажу им фабрику. Пусть все будет в лучшем виде. Если они обратятся к вам, поговорите с ними любезно, как вы умеете.

– Вы узнали что-нибудь про деревню, где хранили танамор?

– Нет.

– Плохо стараетесь.

– Потому что это сказка.

– Вздор! – в отчаянии процедил я. Пожалуйста, ну пожалуйста, праведники, окажитесь настоящими и спасите нас всех. – Как-то же они спасали людям жизни, как-то те, кто хотел к ним поехать, чтобы спасти своих любимых, знали куда! Не могли люди за сорок лет забыть то, что знали!

Каллахан равнодушно пожал плечами и вытащил еще один чек.

– Думаю, пора бросить веру в сказки и принять свое состояние.

– А если танамор вернул мертвого на моих глазах?

Я-то думал, Каллахан сейчас будет вне себя, но он и бровью не повел.

– Значит, в нем есть пока не изученные силы. Но волшебства не существует, это я вам гарантирую. Соглашайтесь, Джон. Вам нужно будущее, но выбор у вас невелик. Я предлагаю хороший вариант, не упустите его.

Я обвел взглядом зал. Какая безнадежность. Я ничем не могу помочь всем этим людям – даже если откажусь их использовать, легче им не станет, а со мной им, может быть, не так одиноко. Я взял чек и послал всем присутствующим желание самим взяться за ручку станка и крутить ее. Для этого нам больше не нужен был Сэм.

Вечером все прошло как по маслу. Явились люди, одетые точно как Каллахан: никаких опознавательных знаков, и непонятно, джентльмены это или какие-то выскочки. Они прошлись по машинному залу, на лицах – легкое отвращение, ужас, интерес, расчет. Я мягко поддерживал собратьев своим разумом, и все работали быстро и слаженно, как единый механизм. Меня своим друзьям Каллахан представил как управляющего полуживыми работниками. Ну и название! Киран где-то спрятался так надежно, что я весь день его не видел, и посмеяться вместе со мной было некому.

Потом меня пригласили на банкет в аккуратный светлый зал на втором этаже, – туда вела широкая, удобная лестница, которую я заметил впервые. Сначала гости меня сторонились, потом засыпали вопросами:

– У вас бьется сердце?

– Вы видели загробную жизнь?

– Говор у вас как у англичанина. Вы верите, что Ирландия может опередить Британию в промышленном отношении?

Потом все перешли к столу, и я учтиво откланялся, понимая, как глупо буду смотреться, поскольку не могу есть.

Я отправился обратно в машинный зал другим путем и остановился посреди темного коридора, ведущего к знакомой узенькой лестнице. Вечно запертая и вечно освещенная изнутри стальная дверь была чуть приоткрыта – едва заметно, просто полоса света на миллиметр шире, чем обычно. Я заколебался. Мне очень хотелось заглянуть, но я точно знал: что бы я там ни увидел, оно мне не понравится, ведь иначе это не стоило бы скрывать.

Нет уж, лучше не знать. Я прошел мимо. Вернулся. Постоял еще. Только что я создал себе хорошую репутацию, и неразумно было ею рисковать. Но Каллахан на банкете, значит его точно здесь нет. А вдруг он все равно узнает, если я нарушу условие нашего сотрудничества?

Есть старая сказка – наша, британская, – о прекрасной девушке Мэри. Она тайком проникла в замок своего жениха, пока тот был в отъезде, чтобы посмотреть на свой будущий дом. И обнаружила там комнату с такой надписью на двери:

Дерзай, дерзай,

Но не слишком дерзай,

А не то узнаешь горя

Непочатый край.

Конечно, она храбро открыла дверь. А за дверью оказалась гостиная, заваленная скелетами и мертвыми телами прекрасных девушек. Как вы понимаете, после этого замуж выходить она передумала, а брат Мэри зарубил жениха-убийцу мечом.

Да уж, веселые истории в нашем отечестве рассказывают детишкам. Мораль у этой, похоже, такая: мы, люди, готовы рискнуть всем, чтобы узнать правду. Это у нас в крови. Ну или скорее в мозгу, крови-то во мне больше нет, а меня все так же тянет заглянуть за единственную запретную дверь.

На одной чаше весов – безопасность и будущее. Я ведь не могу ни ожить, ни умереть, праведников не существует, сказки – выдумка, так почему бы навсегда не остаться управляющим полуживыми работниками? На другой чаше весов – истина. Что бы ни было за дверью, мне нужно это знать, и, раз такое поведение свойственно человеческой природе, значит, несмотря ни на что, я все еще человек.

Я открыл дверь.

И все оказалось куда хуже, чем я мог себе представить.

Глава 8

Сердце фабрики

Я увидел просторное помещение, размеры которого никак не соотносились со скромной шириной коридора, – прямо как жилище злой ведьмы, которое внутри больше, чем снаружи. Свет, ударивший мне в глаза, я узнал сразу: электричество. Тот самый фонарь, озарявший лабораторию Бена, фонарь, детали которого рассыпались на ливерпульской дороге, а после были трогательно собраны Молли в узел вместе с другими частями оживляющей машины.

Электрический фонарь пережил падение и теперь гордо освещал сразу несколько кошмарных деталей интерьера:

1) железный стол посреди комнаты, на котором лежало мертвое тело, по пояс голое и оплетенное проводами;

2) множество гудящих машин вдоль стен;

3) Бена, который деловито смешивал жидкости в крохотных склянках.

На секунду я ощутил головокружение и тошноту, которые никак не мог чувствовать в своем состоянии. Я надеялся, что никогда больше не увижу лабораторий по оживлению, но вот вам, пожалуйста, а орудует здесь все то же знакомое лицо. Я дернул головой, отгоняя желание грохнуться в обморок, и уставился на мертвеца. Парень лет двадцати пяти, лицо смутно знакомое, причина смерти – рана между ребер. «Это же один из тех двух пьянчужек, что привели меня сюда», – понял я. Не здоровяк, который хотел вернуть меня семье, а второй, тощий. В сгибы его рук были воткнуты иглы с трубочками, подающие знакомый прозрачный раствор.

Машины вдоль стен вздыхали и постукивали, заглушая прочие звуки, так что мое появление Бен заметил не сразу: деловито закончил со склянками, отставил одну на полку, вторую поднес к человеку на столе, поднял глаза – и обмер.

– О, это ты, – пролепетал он.

Повисла пауза, во время которой я думал о том, что Бен где-то раздобыл новую одежду: под заляпанным холщовым фартуком виднелись вполне приличные брюки и рубашка. Я мгновенно определил: сшиты не на заказ, сидят так себе, ткань – не поймешь, дорогая или нет, а в целом вполне респектабельно. Где-то я подобное уже видел.

– Каллахан. Он купил тебе одежду.

Бена моя проницательность смутила.

– Сам я не вижу смысла тратить на это деньги, – забормотал он, таращась на меня, как кролик. – Но сегодня нужно выглядеть прилично, так что…

Я связал в своей голове слова Бена, инвесторов, банкет, незапертую дверь и понял, зачем его приодели.

– Они придут сюда, – выдохнул я. – Он хочет показать им, чего добился, а ты… – Новая мысль накрыла меня новой волной ужаса. – Ты пытаешься оживить еще кого-нибудь, чтобы сделать для фабрики больше работников. Вот на что Каллахану деньги инвесторов.

Бен не ответил, но то, что я прав, было написано на его покрасневшем лице, по которому мне мучительно захотелось врезать кулаком. Такой злости я, кажется, не чувствовал еще ни разу в жизни.

– Где ты взял тело? Кто убил этого человека – ты или Каллахан?

Бен глянул так оскорбленно, что я понял: даже самые ужасные люди, творящие самые ужасные вещи, в собственных глазах ни в чем не виноваты.

– Никто его не убивал! Точнее, не мы. Это пациент, он пришел ко мне на днях с ножевой раной. Пьяная драка в пабе. Артерия была задета, он слишком много крови потерял, я не смог ему помочь!

– Ты поэтому решил прикинуться врачом? Ждал, пока что-то подобное произойдет?

– Нет! – искренне возмутился Бен. – Я изо всех сил пытался его спасти! А когда не получилось, решил: пусть этот бедный человек послужит науке.

– А про его родственников ты не подумал? Они, может, до сих пор его дома ждут!

– У него никого нет. Он постоянно повторял, что один-одинешенек, оттого и пьет.

– Как ты доставил сюда тело?

– У меня теперь свой экипаж, – скромно ответил Бен, и я почувствовал новый прилив желания схватить его за воротник и трясти, пока не вытрясу всю дурь.

– Что это за машины? – Я указал подбородком на гудящие устройства вдоль стен. – Что ты задумал?

– О, машины были еще до меня, тело к ним не подключено! Это зал управления фабрикой, сюда сходятся провода от всех генераторов. Как же тут эффективно организовано пространство! Я занял это помещение также и для своей работы, потому что здесь стоит охлаждающее устройство – резервуар со льдом – и температура…

– Бен! – крикнул я, забыв, насколько слабы мои голосовые связки, и закашлялся как старик.

– Что «Бен»? Если бы не моя работа, ты бы тут уже не стоял! – заорал Бен. Получилось громко: в отличие от меня, у него с голосом все было в порядке. – Я знал, знал, что ты встанешь мне поперек дороги, если я все расскажу! Но я тоже могу быть хитрым. Гленгалл я или нет? Брат изворотливый, как лис, отец все от нас скрывал, так почему мне нельзя хоть немножко соврать во имя прогресса? Да, признаю, я делал вид, что увлечен врачеванием и сва… и всякими другими делами, но…

– Но горбатого могила исправит, а?

Я ткнул в сторону оживляющей машины, в тисках которой лежал бедный выпивоха. Все фрагменты устройства, те самые, которые Молли собрала на дороге, были на своих местах, – а я-то думал, они валяются у нее дома, забытые и заброшенные или приспособленные к делу излечения больных. Какая ошибка!

– Разве это не прекрасно: человек сможет приносить пользу обществу даже после смерти, – начал Бен, отчаянно пытаясь меня убедить в том, каким полезным делом он занят. – Тела – это ресурс, который всю историю человечества совершенно не использовался! Если раньше все верили, что молния – это проделки Зевса, а не электрический разряд, нам что, тоже продолжать в это верить? Вот ты знаешь, что такое индустриальная революция, а, Джонни? Это история успеха: побеждают самые эффективные идеи!

– Да мне неинтересно! И не называй меня так! Мы должны были это остановить, Бен, но ты…

Я сжал переносицу, у меня даже голова заболеть не могла, просто было очень паршиво. Если бы я знал какие-нибудь грязные моряцкие ругательства, я бы сейчас выкрикивал их все подряд – может, хоть тогда полегчало бы.

– Что делают эти штуки вдоль стен? – спросил я как можно спокойнее.

– Электричество, конечно! Станки в машинном зале – простейшие генераторы, а эти устройства преобразуют разряд в световой сигнал. Ну, должны так делать. У нас еще не совсем получилось. При скачках мощности постоянно что-то сбоит.

Ну конечно. Я должен был понять это, как только увидел, что у станков нужно крутить ручку, точно как у генератора, который я притащил Бену из лаборатории Майкла Фарадея.

– Зачем тебе столько электричества?

– О, это новейшие разработки! Его можно использовать для освещения. Для этого Рори и построил фабрику, – так вышло, что незадолго до восстания. – Бен явно обрадовался вопросу. – Он понял ценность этих идей и хотел провести исследование: получится ли осветить здание огнями нового поколения? Такого еще никто в мире не делал, – думаю, наука еще немного до этого не дошла. Но мы пробуем восполнить недостающие звенья за счет мощности: если много людей будут приводить механизмы в движение одновременно, без перерывов и отлыниваний, на большой скорости, то энергии должно хватить. Восставшие идеально подходят для такой монотонной работы, ее можно им доверить.

– А мертвецов тебе не жалко?

– Я бы не назвал их мертвыми. Жизнь – это функциональность. Пока можешь приносить пользу, ты жив. – Глаза его затуманились. – Это высшая точка промышленной революции, новый поворот в истории человечества: предприятия, которым не нужны обычные люди, чтобы функционировать. Все смогут наслаждаться жизнью вместо тупого однообразного труда, сколько времени освободится у человечества! О, Джонни, ты увидишь, как это место загорится огнями!

– Адского пламени, судя по всему. Знаешь, Бен, я не удивлюсь, если лет через сто люди вроде тебя с идеями вроде твоих вызовут ужасную войну. И полмира друг друга поубивает во имя твоего проклятущего прогресса.

– Ой-ой, напугал. Рассуждаешь как старуха.

– А ты – как…

И тут мы оба замерли. Вдалеке послышались многочисленные шаги и голос Каллахана:

– Прекращение их жизни невозможно, что с экономической точки зрения весьма выгодно, так что…

Похоже, Каллахан ведет джентльменов сюда, чтобы продемонстрировать успехи Бена. Я понимал, отчего он не рвался сделать это в начале вечера: такое можно показывать, только когда гости для храбрости выпили.

Голос и шаги стремительно приближались. Бен в житейских вопросах соображал куда хуже моего, поэтому остался глупо стоять у стола, хлопая глазами, а я нырнул в узкий зазор между стеной и одним из устройств. Мое нынешнее тщедушное телосложение позволяло разместиться там, куда обычный человек не втиснулся бы. Бен панически глянул на меня, но тут дверь распахнулась, и он выдавил натянутую улыбку.

– А вот это, господа, удивительный ученый! Соратник и последователь великого Майкла Фарадея! – цветисто начал Каллахан. Безликие джентльмены выстроились поближе к двери, стараясь избегать взглядами тела на столе. – Фарадей уже шесть лет публикует замечательный научный дневник под названием «Экспериментальные исследования по электричеству». Я читаю каждый выпуск и давно понял, что будущее – за технологиями, открытыми этим человеком. Каждое его исследование отличается такой обстоятельностью, настолько согласуется с предыдущими результатами, что его никто из наших современников даже не критикует. Он истинный король экспериментаторов!

– И почему на вас работает не сам Фарадей? Слишком дорого стоит? – поинтересовался один из гостей.

Я вспомнил славное лицо Майкла Фарадея, и как он пекся обо мне, и как пытался вдолбить Бену уважение к мертвым, и мысленно содрогнулся. Знал бы он, для чего применяют его великие открытия.

– Деньги не были бы проблемой, – медовым тоном ответил Каллахан. – Но мистер Фарадей занят в лондонском Королевском институте. Не беспокойтесь, перед вами лучший его ученик. Мистер Гленгалл поделился со мной замечательной цитатой мистера Фарадея…

«Мистер», не граф. Похоже, в мире предпринимателей титулы не в чести.

– …Вот как она звучит: «Искусство экспериментатора состоит в том, чтобы уметь задавать природе вопросы и понимать ее ответы».

«Природа отвечает вам, что вы идиоты», – подумал я, с отчаянием и жалостью глядя на тело пьянчужки. Я помнил его живым. Да, возможно, это был не лучший представитель человечества, но подобного он не заслужил.

И тут Каллахан сказал такое, что все прочие мысли вылетели у меня из головы.

– Мистер Гленгалл подходит нам даже лучше мистера Фарадея, потому что – и это совершенно секретная информация, господа, – именно он стоял у истоков восстания мертвецов. Он возродил их к жизни с помощью вот этого камня и своего гениального разума, обеспечив нашу фабрику работниками. А сейчас трудится над повторением этого прорыва.

Каллахан указал в центр оживляющей машины Бена, и я увидел знакомый обломок бледно-зеленого мрамора: он был так стиснут проволокой и крохотными стальными зажимами, что сам я его и не заметил бы.

– Если опыты мистера Гленгалла увенчаются успехом, мы станем первым в мире предприятием, в распоряжении которого окажется неограниченное число послушных, работоспособных, бесплатных тружеников, которые не будут ни страдать, ни жаловаться, – разглагольствовал Каллахан. – Вложившись в это начинание, вы окупите инвестиции в сотни, тысячи раз. Мы откроем десятки новых фабрик и будем производить абсолютно все, монополизировав ирландский рынок и посрамив Британию.

Я бессильно сжал кулаки, осознав масштабы злодейства, которое творит Бен. В ту ночь, когда произошло восстание, он вставил в машину только одну часть трилистника – камень жизни, без камней разума и души. Тогда Бен это сделал, потому что думал лишь о том, как оживить меня, но теперь… Теперь он делает это нарочно, чтобы создать бездушную и неразумную армию мертвых работников для новых фабрик. Я зажмурился.

– Пока успех не п-полный, – нетвердо начал Бен. – У тела дрожат веки, есть некоторые рефлексы, но… Я мог бы оживлять тело известным мне с-старым способом, но не хочу, в таком случае тело быстро изнашивается. Мне хотелось бы задействовать данный камень, – с ним тела обретают удивительную с-стабильность, – но его с-свойства пока остаются для меня тайной.

Я открыл глаза и понял, что голос у него дрожит от страха передо мной: Каллахан и гости внимали, а он глядел только на меня. Каллахан обернулся, чтобы понять, куда же смотрит Бен, но я успел нырнуть поглубже в укрытие, и он не увидел ничего, кроме аппарата.

– Прорыв близок? – авторитетно спросил Каллахан, прервав жалкое блеяние своего экспериментатора.

– Д-да, – ответил Бен.

– Замечательно! – с преувеличенным энтузиазмом воскликнул Каллахан, чтобы сгладить впечатление от выступления Бена. – А теперь по бокалу шампанского за наше общее будущее!

Он увел гостей, и Бен опустился на стул, затравленно глядя в мою сторону. Я вылез, с тяжелым сердцем думая о том, что ругать его бесполезно. Мне впервые пришло в голову, что не я один пострадал от холодного воспитания нашего отца, Бену в пансионе тоже было несладко. Каждый из нас придумал свой способ справляться с невыносимой жизнью и защищаться от тех, кто мог причинить нам боль: я притворялся, что у меня все лучше всех, а Бен увлекся наукой.

«Разве я сторож брату моему?» – вопрошал библейский Каин, и в этот момент я с особой ясностью понял, как он был неправ. Конечно сторож, и я своего сторожил плохо. Бен затеял это дело прямо у меня под носом, пока я сидел на стуле в заваленной хламом комнатенке. Каллахан прав: мне надо было меньше верить в сказки и больше смотреть по сторонам. Тогда всего этого не произошло бы, а теперь Бен уже слишком далеко зашел.

Похоже, мой брат может стать худшим из злодеев: он блестяще умен, а с моралью у него совсем плохо. Я тоскливо посмотрел на камень жизни, вставленный в машину.

– Так вот зачем ты забрал у меня танамор. Не для того, чтобы хранить, а чтобы использовать. Не надо, Бен. Он отнимет у тебя и душу, и разум, и жизнь, ты навредишь людям и себе. Я его забираю.

Но, конечно, ответ я знал заранее. Бен вскочил и заслонил камень собой, готовый сражаться за него как лев.

– Что сказал бы Майкл, узнав, чем ты тут занимаешься? – спросил я. Последняя надежда. – Твой учитель, наставник и друг, который умолял тебя оставить мертвецов в покое. – Бен обиженно поджал губы. Мой удар, похоже, достиг цели. – Он будет в тебе разочарован.

– Победителей не судят, – буркнул Бен.

И все же – я видел – он заколебался. Я сделал шаг к нему.

– Сейчас я скажу такое, что ты сразу это прекратишь. Я проник в разум восставших, и мне кажется, что они застряли в моменте своей смерти. Для них он повторяется бесконечно. Эти люди страдают, они не просто живые машины.

– Не уверен, что твои данные верны. Это надо… надо исследовать, без доказательств гипотеза неубедительна, – замямлил Бен.

– И когда же тебе пришла в голову идея тут поработать? – спросил я, незаметно сделав еще шажок в сторону камня.

Бен помолчал, но не смог сопротивляться желанию наконец-то все рассказать.

– Когда мы приехали и я увидел те объявления. Я все думал о них, думал. Потом пробрался сюда, чтобы познакомиться с хозяином фабрики и изучить, как она работает. Внес несколько предложений для улучшения процесса, и мы подружились.

– Это не дружба.

– То, что у него на все взгляд дельца, не значит, что он плохой человек!

– Еще как значит.

– Ты не способен этого понять. Мы с ним – соратники. У нас уникальный взгляд на будущее, мы видим возможности там, где никто их не видит.

– Потому что все остальные – душевно здоровые люди. Что, и твоя врачебная практика – вранье?

– Нет! Я совмещал! Но большинству пациентов требуется такая примитивная помощь, что я начал оставлять вместо себя Молли, а сам отправлялся в город и помогал Рори отладить работу электрических машин. Эта технология еще совсем юная, мы бродим впотьмах, но союз его денег и моего таланта способен мир перевернуть!

М-да, Каллахан и тут был прав: деньги – великая сила. Главным образом потому, что для каждого значат свое: я их мысленно переводил в балы и костюмы, а Бен – в исследования. Деньги позволяют купить мечту, какой бы она ни была.

– Я просто работал с его электрическими машинами, – умоляюще повторил Бен. Заметив мой маневр, он передвинулся и снова закрыл собой камень. – Я и не думал использовать танамор, когда забрал его у тебя, просто хотел изучить! Но когда умер тот пациент, передо мной открылись новые возможности. Джон, ну пожалуйста, уймись и встань на нашу сторону! Представь, чего мы могли бы добиться с твоей помощью, если ты можешь управлять восставшими. Я был уверен, что ты уникален, и если займешься делом, а не бесцельными поисками сказочных праведников, то…

Дальше я ничего не слышал, потому что наконец-то в полной мере оценил размах предательства.

– Каллахан знал мое имя, потому что ты рассказал ему обо мне. Получается, ты знал, что я здесь. Но откуда? – Я хохотнул. – Записка. Это был ты.

А я-то все думал, что с ней не так! Буквы слишком аккуратные, вот что. Когда мы с Молли составляли объявление, я просил ее переписать мой текст, и получилось ужасно: если человек не умеет писать, он не способен как следует изобразить буквы. А в записке строчки ползли вниз, ошибок была куча, но буквы – как из прописи. Словно автор только изображал неграмотного, чтобы замести следы.

– Я… я даже не думал, что ты на такое способен.

– Только потому, что ты всегда считаешь самым умным себя, – огрызнулся Бен.

Нужно было догадаться, правда ведь очевидна: записку мог подбросить только кто-то из дома. Ее сунули прямо мне под дверь, но никто с фабрики не мог знать, в какой комнате я сижу. И еще бумага – та же самая, на которой мы с Молли писали объявления.

От гнева у меня в глазах потемнело. Я бросился на Бена, тот дернулся, но я даже коснуться его не успел: меня схватили за локти и оттянули назад. Я резко обернулся. Меня держали двое в серых костюмах-тройках – видимо, Каллахан после своего краткого визита прислал их проверить, все ли хорошо у Бена.

Я с ненавистью глянул на них. Они с такой же ненавистью глядели на меня.

– Зачем ты ее написал? – прошипел я, люто уставившись на Бена. – Зачем?!

– Я сделал это для тебя, Джонни! Я понял интересную закономерность твоего состояния: ты мертвеешь, когда унываешь, но как только ты чего-то искренне хочешь, у тебя все получается. Чем сильнее ты стремишься жить, тем больше в тебе жизни. Сразу было ясно: нет никаких праведников, но я решил дать тебе надежду, я был убежден, что это поставит тебя на ноги!

– Какой заботливый брат выискался!

– Представь себе, да! Я ведь тут работаю и знаю, что смогу за тобой присмотреть, а еще выяснить все твои возможности! О, я был уверен, что ты разовьешь бурную деятельность! И что, я был не прав? Ты встал с того дурацкого стула, пробрался сюда, наладил работу фабрики!

– Вот спасибо большое! Ну ты и… Никто здесь не знает, где искать деревню, верно? Того, кого я искал на этой фабрике, просто не существует! Ты все выдумал, чтобы заманить меня сюда, а вовсе не для того, чтобы присмотреть! Я для тебя, как всегда, не брат, а предмет эксперимента! И как эксперимент, успешный?

– Вполне, – осторожно ответил Бен, чуя подвох. – Я даже не представлял, что ты способен управлять другими восставшими, но это потрясающая новость. Они – как вагоны, а ты – локомотив, задающий им направление.

– Я тебя прибью! – заорал я и снова рванулся к нему, но меня, увы, по-прежнему держали двое здоровых живых мужчин. – Сволочь, козел паршивый, я тебя сейчас…

Бен слушал меня с сочувствием. Ну еще бы. Истерика такого жалкого существа выглядит, скорее всего, печально, а не угрожающе.

– Джон, моя мечта – познавать тайны природы, а ты, безусловно, одна из них, – сказал он с искренним желанием меня в чем-то убедить.

Я задыхался. Ладно, последний козырь. Уж это его точно остановит.

– Каллахан – убийца, Бен.

– Хватит бросаться громкими словами. Мы просто исследуем возможности новых…

– Нет, в самом буквальном смысле. Он убил по меньшей мере четырех девушек. Заколол их еще до знакомства с тобой.

– Это просто смешно.

– Уверен?

– Уверен я, – сказал Каллахан у меня за спиной.

Я обернулся. Он стоял, расслабленно прислонившись плечом к притолоке.

– А вы что не на банкете?

– Решил проверить, все ли в порядке. Бенджамин странно себя вел. Джон, для начала давайте-ка мы все остынем.

– Я остыл еще до знакомства с вами, ублюдок! – заорал я. – Не заметно?

– Заметно. Но ваш брат прав, вы уникальны. И мы втроем, объединившись, – ученый, промышленник и управляющий, – изменим мир. Станем лицом промышленной революции.

Я оскалился – уверен, на моей серой физиономии это смотрелось довольно жутко.

– Надеюсь, лицо вашей революции так же прекрасно, как мое. Бен, послушай меня. Он убил четырех девушек, и…

– Я делец, – перебил Каллахан. – Меня интересуют прогресс и коммерческий успех. Убийства девушек сюда не вписываются – если, конечно, они не владели конкурирующими фабриками. Шучу. Зачем мне кого-то убивать?

– Затем, что вы убийца, – с ненавистью процедил я.

Ни капли хладнокровия Каллахан не утратил.

– Чем мне доказать, что это не так?

– Покажите ваш темно-зеленый сюртук, а я проверю, нет ли там недостающих лоскутов ткани.

– Я не храню здесь одежду. Переодеваться езжу домой, это недалеко.

– У вас есть такой сюртук?

– У каждого есть темно-зеленый сюртук. Но я не понимаю, какое отношение это имеет к…

– Убитая девушка успела оторвать кусок. И можете меня не обыскивать, эта улика хранится в надежном месте.

– Мой сюртук в полном порядке. – Каллахан равнодушно пожал плечами. – Если хотите, приглашу вас в свой особняк, чтобы вы могли осмотреть мой гардероб. Он ни в чем меня не уличит, ваши обвинения беспочвенны.

– И в Галлоуэе вы никого не убивали?

– Нет.

Было похоже, что он говорит правду, и я сразу на себя рассердился: даже болван Бен обвел меня вокруг пальца, а уж Каллахан, конечно, лжец рангом повыше.

– Я вам не верю.

– Ваше право.

Вот теперь я понял, отчего Киран так хочет быть сыщиком. Предоставить бы ему сейчас убедительные доказательства и улики! Но у меня ничего не было. А вдруг Каллахан говорит правду? Но вдруг врет? Да кому вообще можно верить?! Пожалуй, только Кирану, – вот уж кто правдив, как башмак. Мне остро захотелось его увидеть и выложить ему все свои открытия. Я дернул рукой, и Каллахан сделал охранникам знак отпустить меня.

– Ладно, дайте мне подумать и успокоиться. Никуда я от вас не денусь. – Я поправил воротник и кинул на Бена убийственный взгляд. – До встречи, господа. Буду на своем обычном месте, которое хорошо вам известно.

Я шагнул к двери. Никто меня не остановил.

– Кстати, вы и сами не без греха. Заглянули сюда, нарушив единственное условие нашего сотрудничества, – невозмутимо сказал Каллахан. – Но вы произвели на инвесторов большое впечатление, да и фабрика благодаря вам работает отлично, так что давайте забудем обо всех опрометчиво сказанных грубостях и вернемся к работе.

– Обязательно, – пообещал я и ушел, не оглядываясь.

И все же я был начеку. От этих двоих чего угодно можно ждать, и я впервые почувствовал облегчение при мысли, что меня нельзя убить. Не ускоряя шага, спустился по лестнице и зашел в машинный зал. Привыкшим к свету глазам теперь казалось, что тут кромешная тьма без малейших оттенков.

– Киран! – прошептал я. – Эй!

Ни звука.

– Киран, пожалуйста, вылезай. Ты мне очень нужен, ну пожалуйста!

Тени двинулись в темноте, и я узнал их: двое в костюмах-тройках. Они не приближались, не угрожали, но я понял: Каллахан послал их сторожить меня, убедиться, что я не буду делать глупостей.

А я, конечно, буду. Я пошел по рядам. Работники неподвижны, Кирана нет. Мне стало тяжело дышать. Он ведь не мог сбежать без меня? Или мог? Я думал, что уникален, могу скрывать что угодно и это мне сойдет с рук, но мир оказался до краев полон лжецов, так почему бы Кирану не быть одним из них? И тут я почувствовал, как кто-то дернул мою штанину. Еще недавно я заорал бы как резаный, если бы меня схватили за ногу в темноте, но теперь сердце мое запело от радости.

Я скользнул за станок, где прятался Киран, и опустился на пол. Видимо, он увидел, что вернулся я не один, и решил не привлекать внимания охраны. Очень мудро: нам этот зал уже как родной, а им точно не по себе, в обычное время здесь соглашался работать только бесстрашный грубиян Сэм.

– Ты здесь! – зашептал я. – Возможно, Каллахан не убийца. Долго объяснять. Надо отсюда выбираться, но как-нибудь хитро. Я слишком ценен, меня не отпустят.

Киран послушно кивнул и не стал ни спорить, ни расспрашивать. Выглядел он плохо: лицо белело в темноте, как луна. Я уже открыл рот, чтобы спросить, как он себя чувствует, и закрыл обратно. Сначала выберемся, все равно я ничем не могу помочь, пока мы здесь.

– Показывай, – велел я. – Ты ведь знаешь, где еще один выход?

Киран виновато мотнул головой. Но я уже не удивился, что кто-то мне соврал, тоже мне, сюрприз.

– Ладно, – вздохнул я. – Как говорили древние римляне, а уж они знали толк в риске, audentes fortuna juvat.

– Че?

– «Смелым судьба помогает». Я знаю, как нам отсюда выбраться.

Глава 9

Плама-Бохар, 131

Для начала я на всякий случай подергал главную дверь, ведущую из зала. Дверь была заперта, но охранники все равно заметно напряглись, когда я к ней подошел.

– Не волнуйтесь, господа, я просто проверил, – утешил я их.

Охранники переглянулись и не ответили. Они старались держаться поближе к стене и подальше от всех нас.

Итак, дверь, ведущая к основному выходу из здания, закрыта. Около дверки, через которую можно попасть на лестницу и во владения Каллахана, стоят эти двое. Где-то там точно есть выход, через который приходит и уходит хозяин, вот только как мы найдем его в темноте?

Зато прямо в этом зале был выход, который никто не замечал. Я посмотрел вверх, улыбнулся луне, заглядывающей в нашу юдоль печали через стеклянный потолок, и внезапно понял, отчего Каллахан выбрал для здания именно такую архитектуру. Он боится промышленных шпионов, поэтому не стал делать окна, чтобы через них кто-нибудь что-нибудь не подсмотрел. А подглядеть через потолок значительно сложнее. Впрочем, нет ничего невозможного для пытливого ума и храброго сердца.

Киран проследил за моим взглядом.

– Ты ведь не думаешь о том, о чем думаю я?

– Не уверен, – весело ответил я. – Это ведь значило бы, что твой ум такой же блестящий, как мой.

– Потолок стеклянный. Ты что, разбить его собрался?

– Не придется, – прошептал я, орлиным взором окидывая зал. – Мы с тобой столько времени провели, глядя на луну из своего уголка, и я однажды заметил: там есть щеколда. Причем и с внешней, и с внутренней стороны. Значит, одна из частей потолка открывается. Наверное, архитектор это придумал, чтобы в случае чего – пожара там, например, – можно было с крыши открыть люк и кого-то спасти, вытащив на тросе.

– Вот только троса у нас нет, – скептически ответил Киран. – И как ты туда попадешь? Взлетишь?

– Тоже не придется.

Ну всё, тянуть нечего. Главное – эффект неожиданности. Я закрыл глаза и попытался передать двоим восставшим, которых уже присмотрел, чего я от них жду. Все мы здесь – братья по несчастью, и только они могут помочь мне отсюда вырваться. Будем действовать командой. Сейчас мне даже странно было вспоминать, как я недавно боялся встретиться с ними глазами и разумом.

Все прошло идеально. Здоровенный парень (смерть от удара лошадиным копытом) сонно подошел к одному из центральных станков и взобрался на него. Охранники ахнули и, пока они не сообразили, что происходит, я изо всех сил представил, как другой восставший забирается на плечи первому, как в цирковых представлениях на ярмарке. Есть! Я выбрал самых рослых, сильных и молодых – тех, у кого и при жизни был бы шанс все это проделать. Потом подошел к станку, залез на него, велел нижнему силачу подставить мне ладонь, встал на нее, перебрался ему на плечи, оттуда вскарабкался на плечи второму, изо всех сил вытянул руку и коснулся щеколды. Наша и так нетвердая пирамида покачнулась, и я мысленно взмолился, чтобы все стояли ровно. Поднялся на цыпочки и сдвинул щеколду. Есть!

Всё как у канатоходцев: главное – не смотреть вниз и не медлить. Я толкнул стеклянный прямоугольник, и он откинулся наверх, как створка окна. Внизу раздался гневный крик одного из охранников. Похоже, он, наконец, отмер и сообразил, чем я занят. Чтобы остановить нас, ему требовалось всего лишь победить отвращение, дернуть за ногу нижнего участника нашей живой картины, и мы все рухнули бы.

Я схватился за края люка и попытался подтянуться, но мышцы за последнее время страшно ослабели, я болтался, как червяк на крючке, и не мог подтянуть свое тело наверх.

– Давай, Джонни! – звонко крикнул снизу Киран, и этот крик помог мне собрать всю свою волю.

Впервые в жизни кто-то искренне болел за мою победу в спортивной игре. У меня никогда не было настоящего друга: в пансионе я выбирал приятелей с учетом того, кто станет более выгодным знакомством в будущем. И где все они теперь? Думаю, никто из них обо мне и не вспомнил. Я натужно закряхтел, сжал зубы и вытянул себя наверх. Упал на стеклянную крышу, залитую ослепительным лунным светом. Хоть бы Киран успел!

И тот успел: вскарабкался по двоим нашим помощникам ловко, как белка, одним движением перебросил себя на крышу, вскочил и дернул меня за руку, поднимая на ноги. Внизу охранники наконец бросились к месту событий, но я уже послал обоим восставшим желание аккуратно слезть и отправиться по своим местам. Я постарался наполнить их своей благодарностью, теплым ощущением дружбы, не зная даже, смогут ли они это почувствовать, и сделал первый шаг по крыше. Как же странно идти по прозрачному стеклу!

Киран был в восторге – гоготал как ребенок.

– Побег настоящих сыщиков! – заорал он во весь голос.

Я никогда еще не смотрел вниз с такой высоты. Вид не то чтобы впечатлял: пустырь вокруг фабрики, забор, опять пустырь, за ним – дома. И все равно это было потрясающе – наверное, таким видят мир птицы.

Увы, наслаждаться было некогда. Охранники сообразили, что ловить нас надо снаружи, и помчались прочь, я отлично видел их сквозь стекло. Осторожно ступая, я добрался до края и посмотрел вниз. Какое невезение! Стена была гладкой: никаких удобных выемок, никакой водосточной трубы, ничего. Два этажа кирпичной стены и земля далеко внизу. Я похолодел от страха, а потом вспомнил: мне ведь теперь нельзя навредить, и пусть даже думать об этом жутко, я должен… Я взглянул на Кирана, и тот серьезно кивнул:

– За меня не волнуйся. Прыгай.

– Да как не волноваться?! Ты живой, ты не сможешь тут слезть!

– Джон, не о том думаешь. Давай!

Я сердито рыкнул, но послушался. Стараясь не думать о том, что творю, разбежался и прыгнул. Секунда мучительного ужаса – и я плашмя приземлился на землю, зажмурился, но боли не почувствовал. Даже если я что-то себе сломал, оно тут же начало срастаться. Обернулся к Кирану, чтобы крикнуть: «Я тебя поймаю», но тот уже прыгнул – интересно, он все-таки храбрый или глупый? – и приземлился рядом со мной.

– Ай, – выдавил Киран и перевернулся на спину.

Мы посмотрели друг на друга, и он засмеялся, потирая ушибленную коленку.

– Ты, видать, тоже неубиваемый, – сказал я.

– Мне просто шестнадцать, – оскалился Киран. – Бежим, ну!

Перед охранниками у нас было одно преимущество: они не могли видеть, в какую сторону мы двинулись по крыше, потому что сами в это время выбегали из зала. Здание большое, значит им понадобится время, чтобы определить направление погони.

Можно было, конечно, побежать к воротам, через которые я зашел, когда впервые явился сюда и увидел радостное гостеприимное лицо Сэма. Но вдруг там никого нет, а ворота заперты? Охранники первым делом проверят их, тут-то нас и поймают. И я бросился к ближайшей от нас части забора. Решетка представляла собой частокол острых железных прутьев всего-то с парочкой горизонтальных перемычек, на которые можно было ставить ноги, – но после прыжка с крыши я преисполнился уверенности, что способен на все. Вон, даже бежать вроде бы могу!

Мы пересекли залитый лунным светом двор, оставив фабрику позади. Я на бегу взбудораженно покосился на Кирана, и тот широко улыбнулся. Он тоже выглядел счастливым.

Цепляясь за прутья с мощью, какой от себя не ждал, я подтягивался снова и снова, пока не добрался до верхушки забора, а там перекинул тело и рухнул на другую сторону. Киран последовал за мной.

Охранники как раз обогнули угол здания и заметили нас, но теперь между нами уже были и расстояние, и ограда. Я показал им язык и бросился прочь.

Мы остановились, только когда фабрика скрылась вдалеке. Я без сил упал на мостовую, задыхаясь и кашляя. Эти звуки казались мне такими громкими, что я был уверен, вот-вот из-за угла покажется погоня.

– Ради таких моментов и стоит жить! – завопил Киран, подпрыгивая рядом, и на мое «тс-с-с» даже внимания не обратил.

Я поглубже вдохнул воздух свободы, оторвал себя от мостовой и поправил сбившийся сюртук.

– Кстати, а напомни: зачем мы сбежали? – спросил Киран.

– Особой причины не было, – подумав, ответил я. – Просто хотелось насолить Бену и Каллахану.

Киран хохотнул, и я невольно засмеялся в ответ.

– Если однажды научишься писать и издашь книгу о наших приключениях, скажи, что у нашего побега была какая-нибудь благородная цель, – предложил я.

– Нет уж, сам пиши. Куда мы теперь?

Я прислушался, вроде бы никто не гонится. Огляделся, чтобы понять, где мы. Какая-то городская улица, традиционно обклеенная объявлениями Каллахана о товарах, которые продает его фирма. Из детского чувства протеста я сорвал ближайшее объявление со стены, потом второе, третье. Это оказалось довольно весело. Я протянул руку к очередному листку и вдруг остановился. Да это же наше с Молли объявление! Человечки, стоящие кругом, над ними – трилистник. Я с нежностью оторвал листок от стены. Да, объявление не помогло, но мы с Молли трудились над ним вместе, и это грело мне сердце. И рисунок вышел очень милый, нужно его сохранить.

Вот только с объявлением что-то было не так. Улыбка сползла с моего лица. Рисунок вроде такой же, как я помню, но… Я перечитал написанный моей рукой текст. Почерк ужасный – кажется, в тот момент мне было очень плохо. Но не настолько же, чтобы неверно указать номер дома?

Я точно помнил адрес, который назвала мне Молли: Плама-Бохар, 121. Но здесь одна цифра была аккуратно исправлена и получилось «Плама-Бохар, 131». Киран вопросительно глядел то на объявление, то на меня, не понимая, в чем дело, и я твердо сказал:

– Нужно найти еще одно такое объявление. Где здесь центральные улицы? Веди.

– Зачем?

– Может, это объявление хулиганы испортили. Нужно убедиться, что с остальными все в порядке. Потому что если нет, то…

– То что? – с любопытством спросил Киран.

– То кто-то испортил их нарочно, – убито ответил я, стараясь не думать, что сделать это могла только Молли.

И мы пошли. Сначала я пугливо озирался на каждый шорох – а вдруг люди Каллахана нас все же найдут? – потом успокоился. Охранников слишком мало, чтобы обыскать целый город.

Мы бродили по улицам, пристально осматривая стены старых зданий, – сейчас, когда здесь не толпились люди и можно было хоть что-то разглядеть, приходилось признать, что город, пожалуй, довольно красив.

– Кстати, а как он вообще называется?

– Так Дублин же. Самый лучший и большой город во всей Ирландии!

– Ну с Лондоном, конечно, не сравнить… Не бывал там?

– Всерьез спрашиваешь?

– Приезжай, когда захочешь. У меня там особняк и полно свободных комнат. Я и сам-то мало что в Лондоне увидеть успел. Там даже есть музей со статуями из воска.

– Всегда мечтал на такое посмотреть, – хохотнул Киран. – О, гляди, вон оно, твое объявление!

Я бросился к поросшей мхом стене и уставился на лист. Точно так же аккуратно исправлено: «Плама-Бохар, 131». Значит, это не ошибка. Ну что ж такое?! Даже Молли, получается, врала мне! Я нахмурился и сжал свои немощные кулаки. Киран разглядывал объявление, нависая над моим плечом.

– Вот эта закорючка исправлена? Неплохо сработано! На первый взгляд и не заметно. Учитель часто говорил: измени одну деталь, и разницы никто не заметит.

– Кстати, а ты не можешь с ним связаться, узнать новости расследования?

– Как именно? Почтового голубя ему послать? Он сам меня находил, такая у него работа, – секретность прежде всего. Мы встречались там, где он назначал.

– Ладно, давай-ка для начала с моим делом разберемся. Плама-Бохар, 131, знаешь, где это?

– Ну да. Чуть подальше нашего дома, точнее не скажу.

– Проверим, что там?

Киран с готовностью кивнул, и мы легко, как две тени, двинулись к выезду из города. Местные улочки он знал отлично – видать, часто бывал здесь, так и познакомился с Изабеллой.

Я перестал оглядываться, только когда город остался позади и мы оказались на знакомой бесконечной дороге, уходящей во тьму. Листья придорожных деревьев нежно шелестели, Киран пялился по сторонам так же жадно, как и я, – видать, соскучился по родным просторам, пока мы торчали на фабрике. Идти предстояло долго, и меня так и подмывало открыть ему свой секрет.

– Восставших пробудил не Каллахан, – храбро начал я. – Это были мы с Беном.

– Я уж понял.

– Как?

– Подслушивал, когда ты с братом спорил в той комнате за железной дверью.

М-да, похоже, громко мы с Беном орали. Но как же тихо Киран ухитрился проскользнуть обратно в машинный зал! Вот уж правда настоящий сыщик.

– Но вот как все это произошло, я так и не понял, – прибавил Киран. – Так что если у тебя нет других планов на ближайшие часа полтора…

И я рассказал ему все с самого начала: про то, как унаследовал титул и встретил Молли, про ее эксцентричную хозяйку леди Бланш, про то, как мы вывели на чистую воду красавчика Флинна, про бал у графа Ньютауна, про часы в виде золотого оленя. В качестве слушателя Киран был просто подарком: он охал, удивлялся, неодобрительно цыкал, одобрительно вскидывал кулак и беспокоился за исход истории так, будто она разворачивалась у него на глазах.

В прошлый раз я плелся по этой дороге целую вечность – сначала один, потом в компании двух пьянчужек, о судьбе одного из которых теперь было грустно вспоминать. Теперь мне показалось, что дорога стала в два раза короче, я и глазом моргнуть не успел, а впереди уже вырос дом Молли.

– Так ты и правда спас жизнь моей сестре! Два раза! – выдохнул Киран. – Чего сразу не сказал?

– Ну конечно! Это было чуть ли не первое, что я сказал: «А ну стой, я спас твою сестру». Но ты был слишком занят тем, что тащил меня на фабрику.

Киран вдруг расплылся в довольной улыбке:

– Ты влюблен в Молли?

– Я?! Конечно нет! С чего ты взял?

– А пожениться вы не планировали? – с надеждой спросил он.

– Что?! Нет! Я граф! Что за вопросы, это просто… Неприлично!

Киран весело фыркнул.

– Ох, как же ты забавно злишься! Расслабься, я пошутил.

Чтобы добраться по нужному адресу, пришлось пройти мимо дома Молли. Приближаясь к нему, я невольно подобрался. Бен уже, конечно, знает про мой побег, – вдруг решит, что я пошел сюда? Экипажи перед домом отсутствовали, но в одном из окон дрожал мягкий, трепещущий свет камина. Было давно за полночь, вся деревня пятый сон видела, так чем же были до сих пор заняты у Молли? Может быть, меня караулили? Я покосился на Кирана, тот тоже оглядывался на дом.

– Наверное, о тебе беспокоятся. Если хочешь, иди, – предложил я и мысленно прибавил: «Хотя твоя сестра предательница, а мамаша – мегера».

– Нет, – резко ответил он. – Иду с тобой.

Спорить я не стал. На домах здесь номеров не писали: и как почтальоны умудряются выполнять свою работу? Я отсчитал пятый от жилища Молли дом на той же стороне.

Это оказалась покосившаяся, старая хибара, вид которой вызывал тревогу: вдруг там живут бродяги, а то и призраки? Все мои надежды, что по этому адресу я найду ответы на свои вопросы, мгновенно растаяли. И все же я двинулся к дому. Без Кирана я бы, может, и не решился заглянуть, но перед ним нельзя было ударить лицом в грязь.

По заросшей травой дорожке я подошел к входной двери и постучал. Тишина. Я подергал дверь – заперто. Приник глазом к щели между покосившимися ставнями окна. Белоснежная полоса лунного света ложилась на пол, выхватывая из тьмы середину комнаты. Обычный крестьянский дом, мебели нет – похоже, хозяева покинули его давным-давно. На полу под окном темнела куча подгнивших осенних листьев, и неизвестно, сколько сезонов они там копились. Но тут я заметил: слева, под дверью, что-то белеет. Светлые предметы – лучшие помощники в темноте, они и сами будто немного светятся.

Сердце мое застучало на предельной для меня скорости. Я понял, что может лежать под дверью, – письма. Стараясь не радоваться раньше времени, я подергал ставни. Одна немного подалась, и я просочился в щель между ними – мое иссохшее тело вновь сослужило мне добрую службу.

Я втиснулся в комнату, спрыгнул на пол, сгреб письма из-под двери и тем же путем выбрался обратно. Конечно, сейчас окажется, что это друзья хозяев дома продолжают писать им, не зная, что здесь уже никто не живет. Я разорвал один конверт и прочел:

Приветствую,

Мы приходили насчет объявления, но никого не застали дома. Пишу, чтобы вы получили мое послание, когда вернетесь, и написали ответ. Хотел бы уточнить сумму вознаграждения. Я знаю, где искать деревню, – моего прадеда возили туда ребенком, и он рассказывал мне, в каком направлении от Дублина они ехали. Поделюсь этими знаниями за достойную сумму.

С уважением,

Аластер Аргайл.

Я улыбнулся во весь рот. Такое сокровище, да еще и на английском! Как хорошо, что свет культуры в эти дикие земли пришел вместе с нашим языком, и те, кто умеет писать, пишут по-английски! Луна сияла ярко, как электрический фонарь Бена, и в ее свете я распечатал следующее письмо. Киран опустился на ступеньку рядом со мной, и я начал читать вслух.

Все послания были адресованы мне или, точнее, автору объявления. Нетронутые, нераспечатанные письма, которых я так и не получил. В основном люди давали туманные обещания и интересовались точной суммой вознаграждения, но это было неважно: моя затея увенчалась успехом, кто-то помнил или хотя бы слышал о деревне. Если бы только я получил их сразу!

– Ого, – пробормотал Киран, когда я прервал чтение, и благоговейно коснулся писем. – Получается, та деревня правда существует?! Ты не бредил?

Я снисходительно посмотрел на него:

– Ты все это время думал, что я брежу?

– Ага. Мне просто нравится с тобой общаться, но я не думал, что ты при этом еще и разумный человек.

Он широко усмехнулся, и тревога кольнула меня, как иголка. Киран совершенно точно был не в порядке, не прошли для него даром наши приключения: губы бледные, волосы налипли на лоб, по всему лицу проступили какие-то нездоровые пятна.

Чтобы не смотреть на него, я уткнулся в последнее, седьмое письмо. Оно оказалось особенным, хоть и немного бессвязным. Этого автора, единственного из всех, не волновали деньги, и начинал он вовсе не с приветствий:

Как вы смеете предлагать деньги за бесценные сокровища нашего народа, за это священное знание?! Это низко. Я приехал в город на ярмарку и увидел ваше объявление. Сначала хотел пойти и набить вам морду, но боялся вас совсем прибить, так что пишу, вернувшись домой. Вы низкие люди. Всем нужны только деньги, не осталось ничего святого.

Вот как все было: англичане пришли в деревню на рассвете, отряд числом не меньше числа жителей. Их мундиры было хорошо видно, пока они шли через пустошь, но никто не знал, как их остановить, и все просто смотрели. Старейшина говорил, они никого не тронут, если отдать им еду и овец.

Один из жителей отказался сдать деревню без боя. Наверное, он надеялся, что его храбрость вдохновит других. Напрасно. Англичане взяли деревню.

Храбрец успел смертельно ранить одного из них, но пожалел об этом и вернул его к жизни с помощью священного трилистника.

Англичанин же вместо благодарности – чего еще ждать от грязных британцев! – забрал трилистник себе, а защитников святилища, которые пытались ему помешать, убил.

Но это еще не все. Испугавшись, что правда об учиненной им резне выйдет наружу, проклятый англичанин подговорил солдат из своего отряда убить и остальных жителей. Он сказал: «Это деревня колдунов, не убьете их, и они проклянут вас с помощью своего темного ирландского ведовства». Его не слушали, и тогда он заплатил солдатам с самыми черными сердцами, и они закончили то, что он начал.

Бессмысленная, тупая жестокость. Они всех убили, никого не осталось.

За это вы хотели заплатить? Стыдитесь и берите бесплатно, жалкие газетчики. Мне все равно.

Ни подписи, ни прощания. Я прочел письмо вслух, с трудом разбирая кривые строчки в лунном свете.

– Отец в детстве рассказывал нам сказку про дерзкого пирата, – протянул я. – Там моряки распускали слухи о головорезе, который жестоко убивал всех, кто попадал к нему в плен. А дерзкий пират спросил: «Если никто не выжил, откуда тогда слухи берутся?»

– Это всё? – насмешливо поинтересовался Киран. – Так себе сказка. Ясно, что ваша, британская.

Я пропустил этот укол мимо ушей и продолжил:

– Если, как он пишет, в деревне никого не осталось, тогда откуда он все это знает? – Я прочел на письме обратный адрес. – «Балтингсброк, Фиалковый Тупик», номера дома нет. Где это?

– Да вроде бы деревенька в пустошах. Пешком туда не дойти.

Я сунул все письма в карман сюртука и, не выдержав, глянул на Кирана. Уж кто точно не дойдет до каких-то пустошей, так это он.

– Ты чем-то болен? – осторожно спросил я. – Ты какой-то… Ну конечно, ты болен, зачем я вообще спрашиваю! Идем, я отведу тебя домой.

– Нет!

– Ладно, тогда просто идем искать вот этого господина из пустошей. Мы будем шикарной командой: живой и не совсем живой сыщики, так что держись, ясно?

Киран покорно зашагал за мной, но около дома Молли я остановился. Свет в окне все еще горел.

– Прости, я захожу. – Я твердо посмотрел на Кирана. – Ты меня остановить не сможешь.

Он бледно улыбнулся.

– Не смогу.

– Как только тебе помогут, двинемся дальше. Я без тебя не уйду, сам сказал: для меня время больше значения не имеет.

Живые – очень хрупкие, им столько всего нужно: хорошо питаться, много спать, принять лекарство, если что-то болит, я уже и забыл, каково быть таким. По глазам Кирана я видел: он не хочет заходить в дом, но я точно знал, как ему будет лучше.

Заглянул в приоткрытое окно столовой – и обомлел. Сегодняшнему дню пришлось очень постараться, чтобы стать еще хуже, чем он был, но ему это удалось. В свете камина Молли примеряла платье, мамаша крутилась вокруг нее с булавками. Одежда – моя страсть, и в этом скромном наряде я мгновенно опознал свадебное платье.

Молли стояла посреди комнаты мрачная, как сыч. В платье ей было неудобно, я даже отсюда видел, что под мышками и в талии оно слишком узкое, пара неловких движений – и треснет. Мамаша, которая, видимо, и сшила платье, хотела, чтобы талия дочки выглядела потоньше, но без корсажа добиться этого невозможно. Впрочем, покупать корсаж ради одного дня слишком разорительно, а постоянно в нем ходить Молли вряд ли собиралась. Я мысленно порекомендовал ей платье более свободного кроя, что-нибудь в шекспировском стиле, чтобы подчеркнуть ее естественную привлекательность, и только потом сквозь размышления о тканях и крое пробилась ужасная мысль: Молли выходит замуж?! За кого? Когда? Что происходит?!

Похоже, от шока я сделал какое-то неверное движение, и Молли вскинула голову. Я уже приготовился к оглушительным воплям, но она кричать не стала, только вздрогнула, потом словно бы вздохнула с облегчением. Мамаша по сторонам не смотрела – сидела на лавке с полным ртом булавок, которые аккуратно вытаскивала по одной, и подкалывала юбку дочери. Молли что-то с постным видом сказала матери, та недовольно заворчала, но тут Молли без сил упала на лавку и начала обмахивать лицо.

Я улыбнулся. Притворяется, что ей плохо, чтобы сплавить мамашу. В этот момент она поразительно напоминала леди Бланш – видимо, у нее и подсмотрела эти манерные движения. Молли подставила меня с объявлениями, но я был так отчаянно рад видеть ее несуразную лошадиную фигуру, вечно выбивающиеся из прически темные волосы и руки, которыми можно было бы крошить орехи вместе со скорлупой, что на мгновение забыл обо всех своих бедах.

Молли картинно обмахивалась ладонью, прижимая вторую к груди, и слабо шептала, видимо, что-то вроде «Ах, мне нужно отдохнуть». Мамаша неодобрительно покачала головой, но все же ушла. Я сжал локоть Кирана, чтобы он не вздумал сбежать. Впрочем, тот и не пытался: так же пристально, как и я, смотрел на Молли. Та выждала минутку, чтобы мамаша успела подальше уйти, бросилась к окну и распахнула ставни. На лице у нее было написано какое-то сложное чувство: не то радость, не то смущение.

– Ох. Вы здесь, – выдохнула она и отступила в сторону. – Залезайте, залезайте! Только тихонечко, матушка может вернуться.

Я со всей осторожностью вполз в комнату, Киран – за мной. Молли длинно выдохнула и прижала руку к солнечному сплетению, на этот раз непритворно.

– Ох и натерпелась я. Уж и не чаяла вас увидеть! Вы нашли деревню праведников?

– Было довольно трудно это сделать, – ядовито ответил я, разом вспомнив обо всем, что мне пришлось по ее милости пережить. – Я ведь не получил предназначенных мне писем.

– Писем?

– Это ведь ты расклеивала объявления. Для чего ты их исправила?

– Исправила?

– Ты так и будешь переспрашивать? – Я вытащил из кармана объявление, которое сорвал со стены. – Тут исправлен адрес!

Она присмотрелась, затем помрачнела.

– О… Так это не я их тогда развешивала, а доктор. Я же к нему за деньгами на бумагу ходила, а когда у нас с вами все готово было, он меня на улице перехватил. Прочел и сказал, что сам развесит, все равно собирается в город, а мне дал монетку и отправил в лавку купить всего, что захочу. Я еще подумала: как это галантно! Велела ему на самых видных местах развесить. А что случилось-то? Он что-то не то сделал?

– Даже не знаю, с чего начать. – Я мгновенно перестал злиться. Пока мы шли сюда от дома номер сто тридцать один, я так злился на нее, целую обличительную речь заготовил, а теперь не мог вспомнить ни слова. – Ладно, это подождет. Сейчас Кирану нужна помощь, ты же видишь, что-то с ним не то. – Я кивнул в его сторону. – Ты про его состояние больше моего знаешь, но для начала ему точно нужен ужин и теплая постель. И чистая одежда. Не могу больше видеть эту рубашку со штанами.

Выражение лица Молли стало очень странным.

– Откуда вы знаете про Кирана?

– Да вот угадай с трех раз! – взорвался я. – А то по нему не заметно, что ему помощь не повредит!

Я возмущенно обернулся к Кирану. Тот подавленно смотрел на меня. Потом опустил глаза и сунул руки в карманы.

– Мистер, а куда вы глядите? – еле шевеля губами, проговорила Молли. – Там никого нет.

Глава 10

Над зыбкой мглой

Киран упорно избегал моего взгляда, и все же слова Молли никоим образом не меняли того, что его я видел ничуть не хуже, чем ее.

– Но у тебя же есть брат? – не отводя от него глаз, спросил я.

– Был, мистер. Он умер, больше года уж прошло. Лихорадка его забрала.

Сказать я ничего не смог, язык онемел. Киран наконец посмотрел на меня – то ли с вызовом, то ли виновато, – а потом исчез. Просто растворился в воздухе, как… как призрак.

До этой минуты я еще верил в то, что мир рационален, несмотря на присутствие в нем оживляющих ирландских камней, а вот сейчас эта уверенность разлетелась вдребезги. Я издерганно хохотнул. Все вокруг меня уверяли, что ничего сверхъестественного не существует, – и что бы они теперь сказали?

– Ах ты, трус, вернись! – крикнул я, сверля взглядом то место, где только что стоял Киран. Получилось хрипло и тихо. – Вернись немедленно!

Молли потрясенно выдохнула, вцепившись в подол своего платья. Послышались шаги, и я успел, кое-как сбросив оцепенение, нырнуть под лавку. Инстинкт «скрывайся» у меня теперь срабатывал при звуке любых нежданных шагов. Мамаша распахнула дверь.

– Кто тут? Ты с кем это говоришь? – проворчала она.

– Ни с кем, – прошелестела Молли. – Я… Я… На разные голоса репетирую свадебную речь. И за себя, и за доктора.

– Ну, давай, давай. Нельзя нам в грязь лицом ударить, – сурово ответила мамаша и захлопнула дверь.

Молли тут же упала в своем белоснежном платье на колени и заглянула под лавку. Камин уютно потрескивал, бросая на ее волосы красные отсветы.

– Вы вправду его видели? – шепотом спросила она, приникнув к полу.

Мы долго смотрели друг на друга. Когда нужно столько всего сказать, все невольно заканчивается молчанием. В эту минуту я и сам чувствовал себя призраком, которого вызвала из потустороннего мира одинокая девочка, живущая с матерью в доме у обочины. Ком в горле мешал мне говорить, но я все-таки выдавил:

– Что тут у вас? Почему ты так одета?

– Так это… Мы… Ну…

Она отчаянно побагровела. Я видел, что ее мысли мечутся между братом, мной и ее собственным положением. А я просто лежал и смотрел на нее.

– Влюбилась в него? – все-таки уточнил я.

– Я? В господина доктора? – Она возмутилась так, что я чуть не засмеялся. Какому жениху захочется, чтобы вопрос о чувствах к нему вызывал столь искренний гнев? – Нет! Я к нему со всем уважением! Но… Мама настаивает, и доктора прямо за жабры взяла, он ей с первого дня на роль зятя приглянулся. А я это все не одобряю! – Она легла щекой на сложенные руки, удрученно глядя на меня. – Не знаю, что делать. Как я могу ее радости лишить? Мама такая счастливая не была с тех пор, как Киран… – Молли уткнулась в руки лбом и замолчала.

– Ты после… после того, как его не стало, в Лондон уехала?

Она кивнула, не отрывая лба от рук.

– Знаю, вы меня осудите, что я мать одну горевать оставила, но… Когда отец умер, мама на Кирана все надежды возлагала. Он хоть и младший, а мужчина, и мама так ждала, что он найдет прибыльное дело и поможет нам с Лиззи свое положение исправить! Сами знаете, каково женщинам без кормильца. А в прошлом феврале он умер, сгорел за два дня. Как мы все убивались! Любили его очень. – Она закрыла глаза и продолжила, не открывая их: – Сидели все втроем и ничего делать не могли. Я, чтобы отвлечься, начала место искать, а там как раз в Лондон набирали работников. Лиззи мне тогда и говорит: «Поезжай! Пусть хоть у кого-то из нас судьба сложится, я за мамой присмотрю!» Ну я и поехала, а дальше вы знаете.

Я и правда знал: Молли попала в Фоскад, ирландское убежище в Лондоне, потом мой отец предложил ей работу садовницей у леди Бланш. Молли влюбилась в красивого обаятельного Флинна, еще одного обитателя Фоскада, и с его легкой руки начала воровать у леди Бланш вещи. Украла бесценное рубиновое ожерелье, и Флинн заколол ее в подворотне, чтобы не делиться добычей. Конец.

Был бы конец, если бы я не шел мимо той подворотни и у меня не было бы брата, одержимого возвращением мертвых к жизни. И если бы чуть позже я не нашел волшебный трилистник, который много лет хранили мой отец и его соратники.

– Это справедливо, – тихо сказал я и тоже лег щекой на руки, повторяя ее позу.

– Что именно?

– То, что ты ожила по-настоящему. Я не большой поклонник твоей матери, если честно, но она потеряла бы двоих детей за год, а это уж слишком. Думаю, поэтому танамор и не проявил в тебе худшее, когда вернул. Тебе не место среди мертвых. Ему легко было тебя вернуть.

Молли выдавила дрожащую улыбку. Вот теперь я знал, отчего она была так одержима деньгами – не от злого и вороватого характера, а от груза ответственности за мать и младшую сестру, оставшихся без поддержки мужчин.

– Что нам делать? – тихо спросила она, и я сразу понял, что вопрос обо всем: о свадьбе, о Киране, о восставших.

– У меня есть письмо. То, что пришло по другому адресу. Похоже, его автор знает, где деревня, и мне нужно к нему.

– А сейчас вы разве не на поиски уезжали? Так доктор сказал.

Если бы за злодейство вручали награды, Бен без приза бы не ушел.

– Нет. Долгая история. Восставших нужно упокоить во что бы то ни стало. Они мучаются, и если праведники существуют, я заставлю их мне помочь. Ты не знаешь, где тут можно достать быструю лошадь?

– Я с вами поеду, мистер.

– Нет. Бен меня ищет. Он точно явится сюда, и, может, уже очень скоро. Говори, что меня не видела, усыпи его бдительность или… Да! Лучше пусти его по ложному следу. Скажи, что видела меня, но сразу не признавайся, куда я отправился, пусть Бен настаивает, потом уступи! Скажи, что я уехал… Мм… В Лондон! Гениально! Пускай думает, что я поехал жаловаться на него Майклу Фарадею, в это он поверит, – бормотал я. – Потому что если он начнет искать меня, то может и найти: передвигаюсь я медленно, а за ним теперь стоят все деньги и все связи Каллахана. А еще он может понять, что я видел объявления, так что надо обмануть его.

Молли смотрела во все глаза, словно ей нравилось наблюдать за моими рассуждениями, – ну или так я себе льстил. Поразительно, насколько я верил, что она меня не выдаст. Рамки моего доверия Молли были крайне широки. И, похоже, это было взаимно, потому что Молли сказала:

– Удачи, мистер. Что бы вам ни нужно было сделать, сделайте это. Я верю, что если кто-то и знает, как все исправить, то это вы.

Я польщенно усмехнулся и выбрался из-под лавки. Протянул было руку Молли, чтобы помочь ей встать, – никак не могу расстаться со своими прекрасными манерами, – но вовремя вспомнил, что рука у меня теперь отвратительно холодная, и быстро ее убрал. Молли поднялась сама. Белое платье теперь было все в пыли, и это меня невольно порадовало: может, отчищать его придется так долго, что свадьба отложится?

– Раз вы от доктора скрываетесь, он за старое взялся, да? – строго спросила Молли. – Так и знала! Он меня вечно теперь оставляет вместо себя пациентов принимать. Будто я что-то в этом понимаю! Я даже деньги маме запретила с людей брать, когда доктора нет.

– И Бен тебя в свои дела не посвящал?

Она замотала головой. Какое облегчение!

Мне кажется, мы бы еще долго беседовали, если бы снаружи не раздался цокот копыт и скрип колес экипажа. Я успел понадеяться, что кто-то просто едет мимо, но звуки стихли прямо перед нашей дверью. Ну, началось.

Я подкрался к окну. Бен выпрыгнул из экипажа и торопливо шел к дому. Экипаж был, кстати, замечательный, да еще и с собственным возницей – Каллахан умеет быть щедрым. Я обернулся к Молли, и она поняла все без слов: зорко осматриваясь, вывела меня из комнаты, бесшумно доскакала до какой-то дверки в задней части дома и широким жестом велела мне отправляться на улицу. Я еле сдержался, чтобы напоследок не поцеловать ей руку, – исключительно из благодарности, потому что хорошо иметь такого понимающего и резвого помощника. Меня остановило то, что: 1) от моих губ любой вздрогнет, 2) она была одета так, будто собирается выйти замуж за моего брата, а это не располагает к фамильярности.

Так что я молча выскользнул за дверь, а Молли закрыла ее и тут же пошла обратно в комнату, громко приговаривая:

– Да здесь я, матушка, здесь! На двор ходила! Ой, господин доктор, вы дома!

Я обошел дом и не удержался от соблазна заглянуть в окно гостиной. Бен встревоженно расспрашивал о чем-то Молли, та отпиралась, выразительно прижав руки к груди. Я усмехнулся, а затем поддался небольшому соблазну, хихикнув от своей задумки, как озорной эльф. Как там говорил Пак в «Сне в летнюю ночь»? «Ну да, я – Добрый Малый Робин, веселый дух, ночной бродяга шалый, в шутах у Оберона я служу».

Ох, Пак одобрил бы эту проделку! Я подкрался к экипажу и заскочил на сиденье. Обе лошади испуганно встали на дыбы, возница оглянулся, увидел меня и вскрикнул. Я оскалился и показал свой черный язык, чтобы напугать его как следует. Возница схватился за сердце.

– Разворачивай повозку к городу и мчи во весь дух, – устрашающе прошипел я. – Лети как ветер, а то…

Я потянул к нему руку. Возница завыл от ужаса, с невероятным мастерством развернул повозку прямо посреди дороги, хлестнул лошадей, и мы понеслись в сторону редких городских огней. Бен, конечно, услышал шум и распахнул дверь. Я высунулся и помахал ему с важностью, достойной нашего славного короля Вильгельма. И кто из нас теперь умный братец?

Бен что-то заорал мне вслед, но что толку? Ему подарили отличный экипаж, если он и наймет сейчас какую-нибудь деревенскую повозку, чтобы пуститься в погоню, ей не тягаться с чистопородными лошадками. Они были, как нарочно, иссиня-черного цвета, чем придали нашему побегу мрачную сказочную нотку. Возница не оборачивался, втянув голову в плечи, – может, надеялся, что я его не трону, если на меня не смотреть. Я устало откинулся на подголовник. Сиденья шикарные, ну что за повозка!

От всего произошедшего на меня опять начало темным облаком наползать онемение, желание лечь неподвижно или, может, покрутить ручку станка. Но я крепко переплел пальцы, глядя в темноту, и вцепился в реальность изо всех сил. Да, в ней дела обстоят так себе, но если я жив настолько, насколько выберу быть живым, то я выбираю столько жизни, сколько возможно удержать в моем состоянии. Я изо всех сил вспоминал лица Кирана и Молли, пока онемение не отступило.

До города мы добрались с невероятной скоростью – прошло всего-то минут двадцать, а мы уже катили по мощенным брусчаткой улицам.

– Эй, любезный, – позвал я возницу. Тот подскочил, будто его ткнули булавкой. – А в какой стороне гавань, из которой можно добраться до Ливерпуля, а оттуда в Лондон?

Это человек Каллахана, и он, конечно, обо всем доложит хозяину, так что пусть тоже считает, будто я направляюсь в сторону Фарадея.

– Т-там. – Он дрожащей рукой показал куда-то влево.

– Благодарю. Ну, вылезайте, дальше я как-нибудь сам. Приятного вечера, – сказал я.

Уговаривать не пришлось. Возница остановил экипаж посреди улицы, спрыгнул на землю и умчался во тьму. Только тут я сообразил, что кое-чего не продумал: понятия не имею, как управлять экипажем. Я перебрался на козлы. Вышколенные лошади меня побаивались, дергали ушами, но стояли на месте и в безумный галоп не пускались. Милые создания, как же заставить вас тронуться?

– Подбери поводья и встряхни ими как следует, тогда лошади пойдут, – сказал знакомый голос.

Я покосился. Справа от меня сидел Киран.

Молчали мы очень долго.

– То есть ты с самого начала мог исчезать и появляться когда угодно? – спросил я наконец и сам себя обругал: что, вопросов поважнее не нашлось?

– Старался не делать этого у тебя на глазах, чтобы не портить впечатление. – Киран слабо усмехнулся.

– Но почему ты сразу не сказал, кто ты?

– А давай ты сначала разберешься с повозкой, а? У нас когда-то была своя, отец учил меня управлять. Путь неблизкий, Джон, а времени у меня немного. Я буду объяснять, но править тебе придется самому: я не могу двигать предметы.

Каким же невнимательным к деталям я был! Плохой из меня вышел бы сыщик. Киран действительно никогда не прикасался к вещам.

Я видел, как он стоит у станка, но не видел, чтобы он крутил ручку. Я видел, как он проходит в двери, но не видел, чтобы он их открывал.

Он предложил мне ткнуть себя в руку острой деталью станка, но заставил сам за ней лезть.

Велел открывать шкафы и перебирать вещи в кабинете Каллахана, а сам только смотрел.

– Но ты трогал свою книгу и портреты жертв, – сообразил я. – И меня. Ты тащил меня на дорогу, держал за локоть, и это ощущалось совершенно…

– Настоящим. Я знаю. Книга и портреты – часть моих воспоминаний, а ты – мой проводник, для тебя я реален. Уверен, для прочих все выглядело так, будто на дорогу ты пошел сам.

Киран казался все таким же осязаемым, но теперь, когда первый шок прошел, я был совершенно не удивлен. Как он там говорил? Улики и факты существуют с самого начала расследования, ты просто не замечаешь их. Правда ждет на своем месте, пока кто-нибудь не сорвет с нее завесу.

Доказательств было множество. Киран ничего не ел и дремал всего один раз – видимо, по старой памяти. Шпионы не заметили его под столом в кабинете Каллахана, хотя бродили прямо возле него. Он не ушибся, спрыгнув с крыши, потому что, строго говоря, у него нет тела. За станком Киран всегда бездельничал, но Сэм ни разу к нему из-за этого не пристал. Никто не говорил с Кираном, кроме меня, – по той простой причине, что никто больше его не видел.

– Почему ты выглядишь все хуже? – спросил я, так и не тронув поводья.

– Время заканчивается. Я не знаю, сколько его у меня, просто чувствую, что оно не бесконечно. С самого начала это знал. Может, все-таки поднимешь поводья? Не вечно же нам тут сидеть. Ладно, как знаешь. Я поначалу никак не мог понять, отчего моя связь на этой стороне – именно ты: полумертвый, вредный, вечно сидящий на стуле аристократишка.

– Весьма однобокий портрет моей личности, – пробормотал я.

Киран искренне засмеялся.

– Знаю, Джон. Но тогда не знал. Я пролез сюда вроде как нелегально, как и положено ирландцу! – Он фыркнул, я в ответ не улыбнулся. – Когда вы с братом возродили тех мертвецов, в стене, отделяющей земной мир от нашего, образовалась как бы… брешь. И похоже, ты сам и есть эта брешь. Я не могу явиться своей семье или учителю, – могу быть только там, где ты.

Я прерывисто вздохнул. Звучало весьма складно, и все же…

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, – пробормотал я.

– Че за Горацио?

– Это из «Гамлета». А, неважно. – Я наконец взял в руки поводья и встряхнул ими. Лошади послушно зашагали вперед. – Кстати, это Бен испортил мои объявления, не Молли.

Мне хотелось обелить сестру в его глазах.

– Я понимаю, зачем это Бену: он не хотел, чтобы ты получил письма, – как ни в чем не бывало протянул Киран. – Если б ты узнал, где деревня, ты бы отнял у него волшебные камни. Но я не понимаю, отчего он просто не выбросил объявления? Зачем развесил?

– О, вот это мне как раз ясно, – бодро ответил я, тоже стараясь вернуть нашим разговорам былую волшебную легкость. – Ты не знаешь Бена. Он одержим пользой и функциональностью. Ему тоже любопытно было узнать правду о деревне. Наверное, он гулял и заметил ту заброшенную хибару, а когда Молли обратилась к нему насчет объявлений, он все это и придумал: если письма все же придут, только он будет знать, куда именно. Да еще боялся: вдруг я или Молли все-таки пройдемся по городу и заметим, что объявлений нигде нет? А такую мелкую деталь, как одна исправленная цифра, мы вполне могли не заметить. Письма он потом прочел бы. Очень продуманный план, я и сам сделал бы так же.

Киран засмеялся.

– Не сомневаюсь. Ну зато я действительно не могу врать – видимо, чтобы не запутывать ткань мира живых, в которую и так вмешался своим появлением. Но вообще-то я и по характеру очень правдивый.

– Да, только маленький факт о себе забыл упомянуть. Хотя тут ты прав, экономно распорядиться истиной – еще не значит соврать.

– Поверни налево и крепче держи поводья. Ты легкий, лошади могут скинуть тебя на повороте и сбежать. Хорошо! А теперь со всей силы встряхни поводья и крикни лошадям, чтобы шли быстрее. Ты так медленно едешь – мы бы состариться успели, если бы могли.

Как же это грустно: мы не поедем в Лондон, не сходим в музей с фигурами из воска, Киран не научится читать как следует и никогда не станет старше, чем теперь.

– Ты умер больше года назад, так? – проскрипел я, стараясь не думать, как это странно звучит. – Значит, убийства Изабеллы и еще двух девушек были незадолго до того. А блондинка из Ливерпуля убита недавно. Получается, что…

– Что их продолжали убивать. – Он долго молчал. Тишину нарушал только стук копыт: лошади наконец сообразили, что от них требуется, и побежали быстрее. – Я не сказал тебе про себя, потому что в правила этой реальности нельзя сильно вмешиваться. Я не первый, кому удалось ненадолго пробраться сюда, но проводником обычно бывает кто-нибудь праведный и живой, то есть на тебя вообще не похожий. И он должен искренне согласиться помочь, иначе ты не можешь удержаться в этом мире. Если проводник считает, что перед ним живой человек, на его решения не влияет страх перед загробной жизнью. А вокруг все просто считают, что он сумасшедший, – с праведниками такое часто случается.

– И зачем вам это? Для развлечения? Как в этих дурацких бульварных романчиках, где всегда есть призрак!

Киран посерьезнел.

– На другой стороне – другие понятия о времени и реальности. Мир гораздо сложнее, чем видно отсюда. Оказавшись там, ты просто… идешь дальше, но у тебя все равно остается связь с этим миром, пока есть хоть кто-то, кто тебя вспоминает. Если вспоминают добром, это приятная связь. Если проклинают даже после смерти, связь – как удавка на шее. Но если остались важные незаконченные дела, связь беспокойная, тревожная, словно хочешь почесаться и не можешь, или тебя легонько теребят за плечо, а никого рядом нет. Меня держит история Изабеллы: я умер, так и не отыскав ее убийцу, а тот не остановлен и не наказан. Потяни поводья влево, мне кажется, нам туда – пора выезжать из города. В общем, я почувствовал шанс хоть ненадолго вернуться обратно и воспользовался им. Это как старую одежду надеть: ты из нее уже вырос, но все равно приятно. – Он с интересом оглядел свои руки и покосился на меня. – Я уже не грущу из-за своей смерти, Джон, и ты не грусти. Одно меня печалит: я пришел ради правды, а выяснить ее, похоже, невозможно. И все же здорово найти в жизни хоть одного друга, пусть и с опозданием. – Киран подождал ответа, но я молчал, и он продолжил: – Я тебе кое-что не сказал, чтобы ты не понял, кто я, но что уж теперь. Те три убийства объединяло еще кое-что, помимо внешности жертв: дата. Изабелла погибла семнадцатого февраля тридцать шестого года, девушки из Галлоуэя – семнадцатого октября и ноября тридцать пятого.

– А восстание произошло семнадцатого марта тридцать седьмого, – выдохнул я. – Значит, ливерпульская блондинка точно одна из них. Но если ты, ну, оттуда, разве ты не можешь все выяснить?

– Пф. Я же не всесилен, просто дух-беглец. Знаю только то, что знал при жизни, не больше. – Он помолчал. – Пусть мы и не смогли ничего выяснить про убийцу, я рад, что Бен написал ту записку и ты из-за нее попал к Каллахану. До этого ты меня вечно прогонял, и мне трудно было дольше пяти минут продержаться на этой стороне, а на фабрике я был тебе нужен, поэтому смог задержаться надолго. Надеюсь, я не исчезну еще хотя бы денек, охота увидеть сказочных праведников!

Мы умолкли. Все было сказано и все ясно. Управлять лошадьми у меня по-прежнему получалось из рук вон плохо – если бы не их искренняя любовь к бегу, мы бы так и не выбрались из города, и все же он наконец остался позади.

– Не нравится мне ваш Дублин, – сказал я, просто чтобы разбить тишину.

– Не нравится Дублин?! Да вон знаменитый замок на холме – его, правда, в темноте почти не видать, но на слово поверь: он отличный! Ладно, может, Балтингсброк тебя впечатлит. Он где-то в той стороне, больше ничего не знаю. Просто езжай вдоль моря и смотри на таблички, прибитые к деревьям.

Путешествие получилось удивительно приятным. Вырвавшись из душного города с его узкими, искривленными улочками, тесным портом и фабриками Каллахана, мы оказались совсем в другой Ирландии – бескрайней, тихой. Природа здесь была прекрасна, да и населенные пункты, как ни странно, радовали глаз. Деревня Молли, растянувшаяся вдоль дороги, ведущей из города, казалась совсем иной: расположенные встык друг к другу участки были настоящим символом пользы и столь милой сердцу Бена функциональности. Поля и фермы там издавна существовали, чтобы обеспечивать город едой.

А здесь деревеньки были как цветы, проглядывающие среди полевой травы, – уютные каменные домики, при виде которых так и тянет поверить в домовых и лепреконов, разбросанные тут и там грядки, по-весеннему бледные сады, едва тронутые первой зеленью. Справа от дороги, по которой резво и почти без моего участия мчались наши лошади, тянулись то холмы, то долины, а слева под величественными утесами раскинулось море. Дорожка лунного света дрожала на водной глади как россыпь осколков. Вот такую красоту и воспевал Китс: «Как описать чудесный остров тот на глади зыбкой светлого сапфира?»

– «Свершится, Эрин! Остров уязвленный зазеленеет, солнцем озаренный», – пробормотал я, когда лунный свет угас и горизонт побледнел, предвещая далекий рассвет.

– А? – Киран словно очнулся. – Ты чего, песни начал сочинять?

– Это не я, это Шелли.

– Какой-то твой приятель из пансиона?

В ответ я тяжело вздохнул и прочел вслух еще один отрывок из Шелли:

Над зыбкой мглой зеленый, алый

Сплетен из водорослей сад.

Омыт песок волною шалой,

И свет над ней – как звездопад.

– А твой приятель неплохо сочиняет, – оценил Киран. – Только без музыки все же что-то не то. Пусть найдет кого-нибудь, кто ему на скрипочке подыграет.

– Он уже умер! И мы с ним вообще не знакомы!

Киран удивленно уставился на меня.

– Странная у вас там в Англии дружба.

Когда впереди показался указатель с надписью «Балтингсброк», я был даже немного разочарован. Не так уж много времени нам осталось провести вместе, и я предпочел бы ехать и ехать дальше, любоваться рассветным морем, читать стихи и болтать о ерунде.

– Ищем Фиалковый Тупик, – твердо сказал Киран. – Уверен, это будет непросто: все спят, спросить не у кого.

Но он не угадал, все оказалось просто. Мы проехали по главной деревенской улице (никакой брусчатки, просто утоптанная тропа), миновали площадь (дерево и три скамейки), и в предрассветных сумерках я заметил на склоне холма одинокий дом, утопающий в цветах. Стоял он особняком, и за ним домов больше не было, что вполне соответствовало слову «тупик», а среди этого буйства цветов, необычного для столь ранней весны, наверняка отыщутся и фиалки.

С помощью Кирана я ухитрился направить лошадей по нужным нам улочкам, и мы оказались перед тем самым домом: небольшим, обшарпанным, но приятным на вид. Прибитая к забору табличка гласила: «Фиалковый Тупик».

Я спрыгнул на землю, внезапно оробев. Подошел к дому по хрусткой дорожке из гравия и решительно постучал в дверь.

Глава 11

Деревня праведных

Ответа не было долго. Я стучал и стучал своим немощным кулаком, а когда рука устала, начал колотить в дверь ногой. Все это продолжалось так долго, что я успел тщательно рассмотреть двор: никаких кур и грядок с овощами, повсюду восхитительные цветы, которые росли вроде бы сами по себе, но при этом сочетались с удивительным вкусом.

– Клумбы в истинно английском духе! – воскликнул я, продолжая бить ногой в дверь.

Киран взглянул на меня снисходительно:

– А чего, бывают в каком-то другом?

– Конечно! Французские более прилизанные, по линеечке, а у нас ценится дикая красота в духе самой природы, и…

За дверью послышалось шарканье, которое заставило меня забыть, что я хотел сказать. Хозяева все же дома! На окне отодвинулась штора. Кто-то на меня посмотрел, и штора тут же задернулась. Ох, я и забыл, что меня вряд ли можно принять за обычного визитера. Я подошел вплотную к двери и громко сказал:

– Здравствуйте! Мне нужно с вами поговорить! Помните, вы написали письмо о деревне праведников, хранивших танамор? О том, что с ними сделали англичане? Я… Я из Лондона, пишу исследование по истории Ирландии. – Пришлось признаться, откуда я, поскольку мой идеальный столичный акцент никак не выдать за местный говорок.

Мне послышалось какое-то движение, но дверь не открылась.

– Прошу, поговорите с нами! То есть со мной! Понимаю, предложение денег вас оскорбило, но я их больше и не предлагаю!

– С англичанами не разговариваю. Убирайтесь, – внезапно сказал хриплый голос. – Я был пьян, когда то письмо писал, и вообще жалею, что за него взялся. Скатертью дорожка.

Вот бы Киран мог побеседовать с этим угрюмым мужчиной как местный житель! Но, увы, тут он мне не помощник.

Я так и не придумал, что именно сочинить и какой версии держаться, поэтому сделал то, что мне всегда трудно давалось: выложил правду. Я жаждал, чтобы Киран увидел волшебную деревню, пока он еще здесь, и это придало мне храбрости.

– Посмотрите на меня внимательно! – воззвал я. – Вам ничего во мне странным не кажется?

Штора опять немного отодвинулась. Повисла пауза.

– Ладно, я не пишу исследование. Вы ведь слышали про мертвых, которые восстали? Я один из них.

Я надеялся на ответ вроде: «Не может быть: они ведь совершенно не такие, как вы, и разговаривать не могут, заходите же и поведайте свою историю!» Вместо этого мужской голос резко сказал:

– Проваливай.

Возраст я определить не смог: голос вроде не старый, но какой-то севший, усталый и тусклый. Я сел на порог и прислонился к двери. Киран опустился на ступеньку рядом со мной.

– Если всех тогда убили, откуда вы знаете, что произошло в деревне? – спросил я, глядя на великолепное цветочное буйство, раскинувшееся вокруг дома. – Вы знаете кого-то, кто спасся, верно?

Молчание. Лошади, по-прежнему запряженные в экипаж, начали мирно щипать траву, перекусывая после долгой дороги, и даже нашли в корыте дождевую воду. Я надеялся, что цветы они есть не станут.

– Вы должны помочь мне. Пусть я англичанин, а вы ненавидите англичан, но я ведь прошу не для себя. Среди восставших много ваших соотечественников, ирландцев, и они застряли в воспоминаниях о своей смерти. Переживают ее снова и снова. Разве они не достойны помощи?

Мои слова вызвали отклик: раздался звук, как будто тот, кто скрывался в доме, подвинул к двери стул и тяжело сел на него.

– Кто ты такой? – спросил он.

Я глянул на Кирана. Тот пожал плечами – да уж, попробуй-ка ответь на этот вопрос кратко.

– Меня зовут Джон Гленгалл, – начал я. Нужно было сказать то, что заставит его открыть дверь, даже если это же заставит его меня ударить. На мне все заживет, так что можно не беспокоиться. – Мой отец был одним из тех, кто забрал танамор из той деревни.

Получилось! Дверь распахнулась. Я поднял глаза и замер. Такой здоровенный мужчина при желании согнет хилого типа вроде меня в бараний рог, так что можно даже не вставать в боевую стойку и не изображать, что я умею драться. Седеющие кудри до плеч, нос картошкой, морщины у глаз, хотя вряд ли ему было больше пятидесяти. Высоченный, сильный, кулаки размером с голову младенца. В серых предрассветных сумерках он выглядел устрашающе.

– И ты посмел сюда явиться? – прогрохотал он и ушел обратно в дом, хлопнув дверью.

Меня озадачило, что на мой странный вид он совершенно не обратил внимания, но я преисполнился надежды. Он точно что-то знает.

– Я не враг вашей земле! – взмолился я через дверь, которая выглядела как неприступные крепостные ворота. – Мой лучший друг – ирландец, мой брат собирается жениться на ирландской девушке, а мой отец всю жизнь поддерживал тех, кто приезжал отсюда в Лондон искать работу! Я даже ваши песни знаю! Хотите, спою?

И я фальшиво затянул знаменитую ирландскую песенку, которую отец пел вместо колыбельной в нашем с Беном детстве:

Файонн помер, после ожил,

Спать спокойно он не может.

Совесть просит дать ответ,

Грешникам покоя нет.

Где ты спрятал, что имел,

Ценности куда ты дел?

Россыпь золотых монет,

Прялку, собственный портрет,

Гобелен с крылатым львом,

Камни, что горят огнем?

Просыпайся, дай ответ!

Грешникам покоя нет.

Я пропел все куплеты, какие знал. Киран с удовольствием подпевал, жаль, что слышать его мог только я, потому что с пением у него точно было лучше, чем у меня. Дверь не открылась. Я приложился к ней ухом и вздохнул.

– Сэр, я не уйду. Буду сидеть здесь вечность, а я не старею и не нуждаюсь в сне, так что слушать меня вам придется долго. Врать не стану, я, вообще-то, горжусь, что мой отец помог приобрести для империи целый остров. Но мне нравится ваш народ, ваша гордость, веселый нрав и стойкость в испытаниях. Как там у вас говорится? Думай как ирландец, поступай как три стакана назад? Это ведь поговорка о том, что нужно быть разумным, но смелым, – мне кажется, это про меня.

Я прижался к двери всем телом, но тут она внезапно распахнулась, и я рухнул под ноги ирландскому здоровяку.

– Парень, ты и мертвого заговоришь. Я-то думал, у всех на вашем острове кровь бледная, как у рыб.

– У меня, строго говоря, вообще никакой нет, – сказал я, доверчиво глядя на него с пола. – Во мне питательный раствор.

– Ладно уж, заходи. Не пойму, чего тебе надо.

Он тоскливо зашаркал в дом. Я сделал Кирану победный знак и зашел, с любопытством озираясь. Это было второе ирландское жилище, в котором мне довелось побывать, и оно понравилось мне больше, чем дом Молли. Тут было беднее, зато больше всякого интересного и забавного хлама. В доме у семьи Молли все было строго полезным и нужным в хозяйстве, даже полюбоваться нечем. Я потянул руку к ярко раскрашенному глиняному маяку, но заметил взгляд хозяина дома и вместо этого просто похлопал по каминной полке.

– Виски будешь?

– Увы, не могу.

– Понял, не уговариваю. Чаю?

– Нет, я вообще не могу пить. Я мертвый.

Хозяин обернулся, с сомнением оглядел меня еще разок и зашаркал к буфету, на котором стояло несколько цветочных горшков, – как и на подоконниках, полу и паре-тройке полок. Так вот на какую ярмарку он, видимо, ездил в Дублин!

– Вы их продаете, сэр?

– Да какой я тебе сэр. Меня зовут Фаррелл Маклафлин. И да, я их продаю.

Я невольно усмехнулся.

– Звучное имя, – сказал я и под его суровым взглядом пояснил: – Язык сломаешь.

Фаррелл щедро налил себе виски и выпил одним большим глотком.

– Та деревня, которую ты ищешь, называлась Тилмароун, – внезапно сказал он, протяжно произнеся букву «о». – Тоже язык сломать можно?

– Н-нет, – промямлил я, не готовый к тому, что так внезапно узнаю то, ради чего приехал. – А вы знаете, где она?

– Знаю.

– Покажете нам?

Он посмотрел на меня.

– Нам?

Я что-то забормотал, стараясь не смотреть на Кирана.

– Что бы ты ни искал, парень, там этого нет.

– Неважно, – убежденно ответил я.

Фаррелл отставил чайник, так и не заварив чай, и широкими шагами пошел наружу.

– Твоя повозка? Какие колесные оси! Быстроходная на вид, и лошади славные.

Эмблему Каллахана на боку он, к счастью, то ли не заметил, то ли не узнал.

– Можете отвезти нас прямо сейчас? – спросил я, когда понял, что разглядывание лошадей продолжится еще какое-то время.

– Нас?

– Меня. Я не очень-то умею управляться с экипажем.

– И не сомневался, – проворчал Фаррелл и ловко вскочил на козлы.

Мы с Кираном забрались на пассажирскую скамью. Неужели мы сейчас окажемся в том самом месте? Поверить не могу!

Небо из черного уже стало бледно-голубым, над морем ширилась розовая полоса, среди деревьев заливались птицы. Приближался рассвет. Мы оставили спящую деревеньку позади и стремительно покатили через пустошь. Ветер ворошил траву, и от этого она шла волнами, подобно морю. Фаррелл, сгорбившись, управлял лошадьми, я взволнованно следил за дорогой, Киран слушал птичий гомон и улыбался. Мне хотелось спросить его, чувствует ли он что-нибудь или, подобно мне, лишен осязания и нюха, но я промолчал, чтобы Фаррелл не посчитал меня сумасшедшим, который говорит сам с собой, и не передумал везти. Вот забавно: меня везет вглубь диких ирландских пустошей опасного вида мужчина, ненавидящий англичан, а мне совершенно не страшно. Проникая в воспоминания своих собратьев, я умирал много, много раз, чувствовал все, что чувствовали они, – и после этого, кажется, больше не боялся ничего на свете.

Мы свернули в сторону от моря, проехали совсем недолго, и перед нами раскинулась укромная долина среди зеленых холмов. Иногда из-под травы вдруг показывалась каменная плоть земли, словно проплешины в шерсти старого пса. Фаррелл ехал все медленнее, потом остановился совсем.

– Вот она. Деревня, – угрюмо сказал он. – Твой отец полил кровью эту землю, но вижу, что жизнь тебя уже наказала, да и его наверняка тоже.

Вокруг были только покрытые мхом руины и множество растущих повсюду цветов. Сначала я подумал, что они растут здесь сами по себе, потом узнал знакомый вкус в сочетании цветов: видимо, подобные предпочтения у людей проявляются не только в одежде, но и в выборе растений. Нежные пастельные оттенки с редкими вкраплениями ярких красок: маргаритки, пушистый розовый подбел, белые звезды куропаточьей травы, сквозь которые кое-где прорывалась алая и лиловая герань.

Растерянно озираясь, я вылез из экипажа. Я был уверен, что праведники, которые до сих пор где-то скрывались, выйдут мне навстречу и дадут все ответы, но руины выглядели совершенно заброшенными и мертвыми.

– Это не может быть здесь! В сказке говорится, что путь к деревне далек и труден, добраться до нее почти невозможно, а мы в двух часах езды от Дублина по прямой дороге. Да сюда туристов возить можно!

Фаррелл насмешливо посмотрел на меня.

– Сказки вечно все преувеличивают. Уверяю тебя, это то самое место, где много поколений хранили танамор.

– Если его так легко найти, почему никто не рассказал мне об этом в письмах? Почему каждая ирландская собака не знает, как сюда доехать? Где таинственность? Почему эти праведники с танамором так плохо прятались?

Фаррелл вздохнул и сел на какой-то валун.

– Да они и не прятались, парень. Думаешь, так много было желающих вернуть своих умерших?

– А что, нет?

Он глянул на меня со снисхождением.

– Сказку каждый знает: юноша, которого вернул танамор, плохо кончил. Когда-то многие знали, как сюда добраться, но одно дело – лелеять в душе надежду и сказку, и совсем другое – решиться вернуть того, которого забрала сама смерть. Надо быть очень влюбленным или очень отчаянным, чтобы вмешаться в ее планы. Мой народ мудр, он знает: каждому свой час. Большую часть времени мы просто выращивали овец и жили обычной деревенской жизнью.

– Мы?

Фаррелл тяжелым жестом вскинул руку и потер щеку. У него были яркие голубые глаза с темными ресницами, очень молодые на помятом лице.

– Дед говорил, во времена его деда людей к нам приезжало больше – тогда сказки еще были частью жизни, да и люди были более рисковые. Но чем дальше, тем реже приходили желающие, в каждом новом поколении все меньше людей искали сюда дорогу. – Он глянул на меня и криво усмехнулся. – Я, когда услышал, что мертвецы восстали, сразу смекнул: без танамора не обошлось. Тупые англичане даже тут ухитрились напортить, ничего другого я и не ждал. Руки у вас загребущие, а разума нет. Вы похитили священную реликвию, но оставить ее в покое? Куда там!

– Мой отец оставил! – выпалил я. Глупо было защищать отца после всего, что он натворил, но я, как ни странно, все равно за него обиделся. – Он трилистником не воспользовался, и его друг тоже, так что вот это все… – я обвел широким жестом всего себя, – не из-за них. Из-за Гарольда.

– Из-за Гарольда Ньютауна? – натянуто спросил Фаррелл. – А твой отец…

– Джереми Гленгалл.

– Высокий, худой, волосы вьются?

– Точно он, – сказал я. Фаррелл выдавил бледное подобие улыбки, и я осторожно спросил: – А вы это знаете, потому что?..

– Мне было десять. Я единственный, кто выжил в тот день.

Я сглотнул. О таком врать не будешь, но если все так, значит…

– Нет никаких праведников? – жалобно спросил я.

Как же жалко расставаться с мечтой!

– Нету, парень. Только я, и я уж точно не праведник. – Фаррелл поморщился, как от боли. – Я спрятался, англичане меня не заметили. Но я все слышал: как Ньютаун собирал солдат, как грозил им, что здесь живут колдуны, которые нашлют на них порчу, – и все равно не вылез из укрытия. Даже двинуться не смог, не побежал предупредить своих. Страх убивает, иногда в самом прямом смысле. Я трус, парень. Поэтому и жизнь у меня вышла такая жалкая.

Я умоляюще глянул на него.

– А мой отец правда пытался остановить Гарольда?

– Правда. Он и еще второй, полный такой, имя я не услышал.

– Вернон Роуз. Муж леди Бланш. – Я помолчал, набрался мужества и сказал самую ужасную правду о самом ужасном, что сделал в своей жизни: – Я убил Гарольда Ньютауна.

Фаррелл повернулся ко мне, и взгляд его просветлел так, что я вдруг понял: вот с чего надо было начинать, чтобы он открыл мне дверь.

– Как он умер?

– От удара электричеством. Ничего не успел понять. А еще он один из восставших.

Он дернул головой и отвел взгляд.

– Вот это новости… Знаешь, я столько лет мечтал ему отомстить. Сам я слишком труслив, чтобы искать его, и просто ждал, сам не знаю чего. Ну вот и дождался, а легче что-то не стало.

– Фаррелл, ты последний хранитель танамора, ты тот праведник, которого я ищу! – Он грустно хохотнул, но я продолжил, хватаясь за свою единственную надежду: – Умоляю, скажи, что мне нужно сделать, чтобы все прекратилось? Эта деревня все равно волшебная, так? Тут наверняка есть какое-то особое место, святилище, которое может упокоить всех этих людей!

– Парень, это самая обычная деревня. Здесь абсолютно ничего нет, кроме костей моих родичей и всех, с кем я рос. И какой я тебе праведник, ты чем меня слушал?

Я в растерянности сел на землю. Если единственный выживший житель деревни не знает, что делать, то все безнадежно. Нет никаких мудрых старцев, которые решат все проблемы. Упокоить восставших невозможно. Разве что…

– Я привезу сюда танамор! В нем же все дело! Он в Дублине, и я знаю, где его найти! Верну его сюда, и тогда все закончится.

– Мне бы твою уверенность хоть в чем-нибудь в этой жизни, – философски протянул Фаррелл. – А меня забрось-ка домой, надо выпить.

– Нет. Ты повезешь меня. Ты хорошо управляешься с лошадьми, с тобой мы доберемся быстрее.

– Да не поеду я ни в какой Дублин! Это выдумка, сказка, ты сам себе вдолбил в башку, что это сработает!

– Паршиво обстоят дела, – сказал Киран, который давно молчал, сидя на остатках каменной стены, и подавленно слушал наш разговор. – Но совершать безумные поступки в надежде добиться правды? Звучит отлично. Дерзай, Джон.

– Немедленно вези меня в Дублин, – сказал я, глядя Фарреллу в глаза.

Тот вздохнул, тяжело, как большая собака.

– Бесстрашный ты, парень. Это ничего не даст, но ладно, мне нравится твоя решительность. Мало на свете таких людей.

И он забрался на козлы. Правил Фаррелл отлично, и сквозь те же дивные пейзажи мы понеслись обратно. Всю дорогу мы с Кираном смотрели на море и молчали. На него я не глядел – видел, что ему недолго осталось, и от этого у меня ныло сердце.

В Дублин мы въехали, когда утро уже разгорелось вовсю.

– И как ты собираешься украсть танамор? – спросил Киран.

– Придумаю на ходу. У Каллахана есть деньги, зато у меня команда отличная.

– Пьянчужка из Фиалкового Тупика и призрак? – насмешливо спросил Киран.

– Именно. «Век расшатался – и скверней всего, что я рожден восстановить его. Ну что ж, идемте вместе».

– Чего?

– Это «Гамлет», такая пьеса про принца. Расскажу тебе как-нибудь.

– Пф, да нужен мне какой-то дурацкий принц! Какие там у него могут быть проблемы? Знаешь, мне, конечно, жаль, что мы не прижали Каллахана за убийство, но он всесильный подонок, что мы можем ему сделать? А вот если ты отнимешь у него танамор, это будет славная месть.

– Согласен, – кивнул я. – Пусть локти кусает.

– Даже не буду спрашивать, с кем вы там беседуете, – проворчал Фаррелл, не оборачиваясь. – Не мое дело.

– Я вижу призрак своего друга, – ответил я, перекрикивая ветер.

Думал, Фаррелл скажет, что я не в себе, но тот кивнул и уставился в горизонт.

– Бывает, – протянул он. – Все мы окружены призраками.

Глава 12

Маргаритка навсегда

Дублин был полон суеты и шума, от которых я, убаюканный сельской тишиной, сразу немного оглох.

– Сегодня вечером – невероятное зрелище! – вопил мальчишка-газетчик, размахивая своим товаром. – Месяц восстанию мертвяков, покупайте газету, покупайте! После заката Каллахан всем покажет, чего он с их помощью добился! Подробности в свежем номере!

Газеты разлетались как горячие пирожки. Мелочи у меня не было, так что я, высунувшись из экипажа, просто выхватил у мальчишки газету прямо на ходу. Тот вслед обругал меня грязными словами, которые я взял на заметку.

Насчет подробностей в свежем номере мальчишка соврал: передовица обещала все то же таинственное и невероятное зрелище после заката, а в остальном состояла из перечисления бесконечных заслуг Каллахана перед городом, и это невольно наводило на мысль, что он сам за эту статью и заплатил (и даже, возможно, написал).

А ведь еще вчера на фабрике и речи не шло о невероятных зрелищах. Небось Каллахан решил действовать поскорее, пока я не успел придумать, как поставить ему палки в колеса. Осыпал газетчиков золотом, и они ночью переделали будущий утренний номер. Все-таки неплохо быть богатым! Я уже собирался поделиться этими соображениями с Кираном, но тут заметил, что на статью он и не смотрит – только на число в верхнем правом углу передовицы.

Я глянул туда же и понял, что его поразило. «17 апреля 1837 года, понедельник». И правда, ровно месяц со дня восстания – как быстро пролетело время! А еще… Мы с Кираном посмотрели друг на друга.

– Это точно Каллахан, – прошептал Киран. – Он назначил свое зрелище на семнадцатое, а все убийства происходили…

– Семнадцатого, – закончил я.

– Забудь про танамор, Джон, мы должны его остановить!

– А нам для этого не нужны улики?

– Плевать на улики! Будем ходить за ним по пятам весь день, и он не сможет никого убить!

Я заколебался. Послушать Кирана или все-таки выкрасть танамор, отправиться обратно в Тилмароун и упокоить восставших? Чей план важнее, мой или Кирана? Мне не хотелось решать, и я просто сказал себе, что подумаю об этом позже.

– Для начала проберемся на фабрику и глянем, что там как, – твердо заявил я.

Я велел Фарреллу остановить экипаж за пару домов до фабрики и вылез, велев ему ждать нас. В невидимом сопровождении Кирана пошел прямо к зданию – странно было видеть его окутанным нежным утренним светом вместо мрачной тьмы.

Перед воротами царило оживление. Из большой повозки, напоминающей междугородный дилижанс, двое знакомых охранников выводили восставших. Я присмотрелся к ним: новые, незнакомые лица. Даже потеряв меня, Каллахан продолжал собирать восставших со всего королевства. Я злорадно ухмыльнулся. Ничего, скоро ты всех своих работников лишишься, уж я об этом позабочусь.

Киран еле тащился.

– Может, тебе посидеть тут, отдохнуть? – прошептал я. – Я скоро вернусь.

Тот качнул головой:

– Я существую, только пока нахожусь рядом с тобой. Не думай обо мне, я держусь, держусь.

Охранники в нашу сторону не смотрели, слишком заняты были тем, чтобы восставшие шли к фабрике, а не разбредались по всей улице на радость собравшимся в переулках зевакам. Но рано или поздно охрана меня узнает, так что пора было принять меры. Я дождался, пока эти двое отвернутся, заскочил в дилижанс и затесался среди восставших, надеясь, что мы все выглядим одинаково изможденными и больными и охрана не будет присматриваться. Как мудро полагал учитель Кирана, всего-то и нужно, что изменить пару деталей.

Я стащил с одного из собратьев рваный сюртук и приплюснутую шляпу, а в обмен натянул на него свой жилет и сюртук. Не удержавшись, на прощание заглянул в глаза и увидел финал его истории – падение с дерева в попытке достать застрявшую там кошку, – после чего побрел из дилижанса наружу, стараясь идти враскачку, как остальные. Мне это теперь давалось сложнее, чем раньше, за последние пару дней я до того увлекся жизнью, что сам не заметил, как начал двигаться почти как живые. И вот парадокс: теперь я гораздо больше чувствовал себя частью мира этих полуживых бедняг. Если я не буду на их стороне, кто будет? Присоединившись к их противоестественному шествию, я понял с абсолютной определенностью: необходимо положить конец издевательству над моими неразумными собратьями, чего бы это ни стоило.

Как я и думал, охранники к участникам шествия не присматривались: довели их до главного входа и там передали моему старому знакомому Сэму. На мгновение выйдя из роли, я глянул наверх: распахнутую мной форточку на потолке уже ухитрились закрыть, видимо, Каллахан заставил кого-то из сотрудников лезть на крышу.

Сэм расставлял новых работников у станков, которых с прошлого вечера тоже прибавилось, – похоже, не только мы с Кираном бодрствовали в эту ночь, – а я ускользнул, как тень, и по знакомой узкой лестнице взлетел на второй этаж.

Стальная дверь закрыта. Дверь кабинета закрыта. Люди отсутствуют. Я приложил ухо к двери, за которой скрывалась вотчина Бена. Из-под нее по-прежнему струился свет, слышался шум машин, но больше ничего было не разобрать. Я осторожно нажал на ручку двери. Не поддается. Видно, в тот раз дверь оставили приоткрытой исключительно ради визита гостей, чтобы не отпугивать их видом ученого, запертого на ключ подобно какой-нибудь сумасшедшей тетушке из романа. В остальное же время сюда было так просто не войти, потому что внутри:

1) работа, которую никому лучше не видеть, чтобы остаться в здравом рассудке;

2) драгоценный трилистник;

3) чудо техники: электрические машины, которые шпионы могли изучить или даже испортить.

«Машины, которые можно испортить». Звучит многообещающе.

Я спустился обратно в зал. Скользнул в наш с Кираном уголок. Подождал, пока Сэм расставит новых людей – он снова был с ними груб, будто отыгрывался за те несколько дней вежливости, которую ему пришлось изображать в моем присутствии. Эх, ну ничего человек не боится! Как славно было бы выскочить из укрытия и напугать его как следует, но я сдержался. Знакомые мне бедняги привычно приводили в движение станки, зачем-то вырабатывающие целую кучу электричества, и дело шло совсем не так быстро и ловко, как при мне.

«Этой фабрике конец», – пообещал я себе. Дождался, когда Сэм наконец-то уберется, и тщательно оглядел ближайший станок. Если он устроен так же, как генератор в оживляющей машине Бена, – а с учетом необходимости крутить ручку это вероятно, – то провод, который идет в зал управления наверху, как-то должен присоединяться к нему и с этой стороны. Я нашел нужное место: внизу, около самого пола.

– Киран, ты уверен, что я не могу умереть? – спросил я, крепко взявшись за провод.

Теперь я замечал то, что и раньше было бы очевидно внимательному сыщику, просто как-то не приходило мне в голову: когда мое внимание на него не обращено, он просто исчезает, словно существует только в моменты, когда я на него смотрю.

– Не уверен, – со своей обычной честностью ответил Киран. – Ты сам говорил: электричество – опасная штука, графа Ньютауна убило.

Я зажмурился и выдернул провод из станка. Гудение стихло, а я остался жив и бросился к следующему станку. Вырвал провод. Повторил то же самое раз двадцать и тихонечко бросился по лестнице наверх. Результат не заставил себя ждать. Я едва успел спрятаться, когда неприступная дверь распахнулась и оттуда вылетел Бен, сопровождаемый Каллаханом.

– Не понимаю, отчего напряжение так упало! – сетовал Бен, пока они торопливо спускались по лестнице. – И именно сегодня, когда все должно быть идеально!

Глядя им вслед, я опять подумал, какую медвежью услугу оказал нам отец своей холодностью: я недавно нашел себе замену отцу в графе Ньютауне, а Бен теперь – в Каллахане. Интересно, мы могли выбрать кандидатов хуже или это уже предел?

Я скользнул внутрь – там, к счастью, никого не было. У Бена самолюбие не меньше моего, он никого, кроме драгоценного начальника, не подпустил бы близко к своей работе – сам руководил и электрическими машинами, и исследованием танамора.

Точнее, кое-кто здесь все же был. На секунду я забыл, как мало у меня времени, и остолбенело уставился на парня на столе: все тот же, тощий, жертва драки в пабе. В прошлый раз он был совершенно неподвижен, а теперь у него дергались веки и слегка подрагивали пальцы. Я длинно выдохнул. Бен, похоже, добивается успеха во всех своих начинаниях.

Я торопливо нашарил обломок зеленого мрамора, зажатый тисками машины, и дернул его на себя. Стоило мне это сделать, парень на столе перестал дергаться и затих.

– Прости, приятель, это была бы не жизнь, прости, – лихорадочно забормотал я. – Спи спокойно, тебе сюда не надо.

В руках у меня был, конечно же, камень жизни – парочку, орудующую в этой комнате, разум и душа не интересуют. Но где остальные два обломка? Я запаниковал, потом велел себе успокоиться: камни ведь притягиваются, если они близко. Нужно просто… Я положил камень жизни на раскрытую ладонь. В ближайшем ящике стола что-то брякнуло. Есть! Я распахнул его и увидел два оставшихся мраморных обломка. Схватил их, бросился к выходу – и увидел бегущих по коридору мне навстречу Бена и Каллахана. Похоже, спустившись в зал, они поняли: падение драгоценного напряжения случилось по той простой причине, что кто-то выдернул из пары десятков машин провода, – и быстро догадались, кто бы это мог быть (кое-кто, не уехавший ни в какой Лондон).

Они перекрывали мне путь к лестнице, но я сразу сообразил, что делать. Лестница была витая, и живому человеку так поступать точно не рекомендовалось, а мне терять нечего. Я с разбегу пролетел мимо них. Бен успел схватить меня за локоть, но я вырвался, выдернув руку из рукава сюртука. Сюртук остался у Бена, а я прыгнул с лестничной площадки сразу вниз. Мои противники отгородили меня от ступеней, но даже не подумали, что они мне окажутся не нужны.

Кажется, я сломал ногу. Уверен, я испытал бы очень сильную боль, если бы мог чувствовать. Я подхватил упавшую шляпу и захромал прочь, чувствуя, как на ходу срастаются кости. С каждым шагом я шел все быстрее, потом побежал, и все равно недостаточно резво. Бен и Каллахан уже домчались до конца лестницы и точно меня поймали бы, но я уже прорвался из коридора в машинный зал и наполнил всех своих собратьев желанием повернуться в мою сторону и сделать пару шагов.

Началась суматоха: Каллахан вскрикнул от отвращения, закричал что-то охране, в нашу сторону затопали шаги, а я подумал: «Зря он зовет их сюда. Надо было отправить их охранять дверь». Каллахан уже понял свою ошибку и сменил приказ, но влетевшие в зал охранники соображали не так быстро, и я успел промчаться между ними. Вот уж не думал, что такая скорость для меня еще возможна, но, похоже, сила желания действительно велика. Жаль, что Бен с той же силой жаждал отобрать у меня танамор. Повернувшихся в его сторону восставших он не боялся, так что пробился сквозь них, расталкивая всех на своем пути, и вылетел из машинного зала вслед за мной.

– Стой! – яростно орал он.

Но я уже домчался до входной двери и бросился наутек, изо всех сил умоляя восставших задержать Бена. Судя по его гневному воплю, кому-то из них это все же удалось.

Ворота были закрыты. Рядом с ними в крохотной беседке стоял незнакомый мне охранник в костюме-тройке – работников теперь было столько, что одного Сэма на все должности не хватало. Ну, это еще нестреляный воробей, не нюхавший пороху и не привыкший видеть вблизи таких, как мы. Я крикнул ему: «Отпирай ворота!», и он дрожащими руками открыл, пялясь на меня как на экзотическое чудовище. Я пролетел мимо, домчался до своего экипажа и крикнул дремлющему на козлах Фарреллу:

– Гонятся! Давай!

Дважды себя просить он не заставил – хлестнул лошадей, и мы, подпрыгивая на неровной брусчатке, покатили во весь опор. Наверное, лошади устали, но придется им еще немного потрудиться. Я вцепился в обивку сиденья, чтобы со своим малым весом не вылететь из экипажа. Киран появился рядом. Под глазами у него были синяки, губы, до этого бледные, теперь казались синеватыми, и я с тяжелым сердцем понял: похоже, время для него идет в обратную сторону, и чем меньше остается, тем ближе он к моменту своей смерти. Что, если для него тоже все повторится, как для восставших? Я сжал его запястье. Теплое, но пульса нет, а может, и не было с самого нашего знакомства. Киран одобрительно похлопал меня по руке.

– Славно сработано, – хрипло проговорил он и всем телом откинулся на мягкую спинку скамейки.

– Неужто достал? – спросил Фаррелл, не оглядываясь.

– Да! Едем в Тилмароун. Теперь все будет в порядке, – едва шевеля губами, пробормотал я.

После такого взрыва бодрости силы меня оставили. Я лег на сиденье всем телом, вытащил трилистник и обеими руками прижал к груди. В этот раз я знакомой дорогой не любовался, не думал о погоне, просто лежал, свернувшись и закрыв глаза. Киран сидел рядом и тоже не двигался, но я чувствовал его присутствие и горестно размышлял, что о моих неудачах уже впору сложить какую-нибудь поэму. Найти друга, которого неизбежно придется потерять? Достойная судьба для Джона Гленгалла!

Мне показалось, что доехали мы очень быстро, – я только закрыл глаза, а меня уже трепал за плечо Фаррелл. На негнущихся ногах я вылез из экипажа, с трудом разжал онемевшую руку и показал Фарреллу три стянувшихся вместе обломка мрамора.

– Тот самый? – спросил я.

Редко увидишь на человеческом лице такое потрясение. Даже приятно стало, что я смог кого-то настолько удивить.

– Да, – выдохнул Фаррелл.

Я протянул ему трилистник, но он отдернул руку.

– Фаррелл, забери его. Я должен отдать его праведникам, хранителям, а ты – последний из них!

– Я не могу. Я не праведник, Джон.

– Будешь им, если захочешь!

Но он не взял.

– Никогда. Не могу его коснуться, я этого не заслуживаю. Я не спас своих.

– Ты был ребенком! Любой бы испугался! Все эти счета уже закрыты!

Фаррелл помолчал, потом через силу заговорил:

– Не только из-за того, что я сделал. Знаешь, что самое ужасное? Мне трудно это признать, но есть кое-кто, кто виноват еще больше англичан. Мой отец. Он это начал. Деды говорили: нам нельзя убивать, потому что нам дана власть над жизнью, но не над смертью. А он все равно это сделал. Я так злюсь на него! Не могу простить. И не могу коснуться священных камней с таким злом в сердце.

Он суеверно посмотрел на них и шагнул назад.

– О… Твой отец был тем самым человеком, который отказался сдать деревню без боя и ранил Гарольда, а потом вернул его, – понял я. – Знаешь, я тоже злюсь на своего отца. Он не успел остановить Гарольда, потом согласился хранить свою часть трилистника. Злиться – обычное дело, просто это бессмысленно и уже неважно. Они умерли, Фаррелл, а ты жив.

– И я не могу себя за это простить! – крикнул он, разом потеряв выдержку.

– А я злюсь на нашего с Молли и Лиззи отца, что он умер, – внезапно сказал Киран. Он сидел, прислонившись спиной к валуну. – Мы были маленькими. Он погиб в море, на рыбалке. Даже попрощаться не успели.

– Тебе надо себя простить, Фаррелл, – отрезал я. – Ты должен жить дальше. Разве это не странно, что через сорок лет после того дня мы, их дети, стоим на том же месте? Все началось здесь, так пусть здесь и закончится!

Он издал сухой смешок:

– Мне жить уже поздно.

– Поздно?! Тебе?! Вы, живые, такие… наглые! Да я бы отдал свой титул, и деньги, и поместье, только чтобы денек побыть живым! Ты, старая пьяная развалина, различаешь вкус еды и запахи, ты можешь потрогать траву и что-то почувствовать, так что не говори мне, что тебе поздно жить! – заорал я с такой яростью, какой сам от себя не ожидал. Я длинно выдохнул, чтобы немного успокоиться. Нельзя орать на тех, от кого ждешь помощи. – Я обещаю, я клянусь: твои родичи на том свете на тебя не сердятся. Посмотри на меня и скажи, кто из нас лучше в этом разбирается. Вдруг англичане не зря тебя в тот день не заметили? Ты думал, что выжил, потому что ты трус, но вдруг это было для того, чтобы сегодня ты помог мне? Так что умоляю, хватит ныть, дай мне руку.

Даже живым, похоже, иногда нужно, чтобы кто-то спас им жизнь. Фаррелл посмотрел на меня так, будто я это и сделал, – и хоть на секунду, но я почувствовал себя кому-то нужным. Фаррелл медленно протянул мне руку, и я положил три стянувшихся в трилистник камня ему на ладонь.

Он долго стоял и смотрел на наследие своих отцов, а я смотрел на него. Последний праведник – может, и не очень праведный, но выбирать не приходится, – воссоединился с подарком Мерлина, и я всерьез ждал чего-то волшебного, но ничего не произошло.

– Если бы все упокоились, ты бы тоже упал замертво, – подсказал Киран.

И то верно. «Да что ж тебе от меня надо», – угрюмо подумал я, глядя на танамор.

Фаррелл держал его бережно, двумя руками, как птенца.

– Если мои родители и деды что-то знали о том, как он работает, то не успели мне рассказать. Прости, парень. Ничего не вышло, да? Мне жаль. – Он с приязнью, по-отечески глянул на меня. – Я сейчас первый раз в жизни взял его в руки. Реликвию хранили старшие, нам, детям, не разрешалось к ней прикасаться, чтобы она не забрала наши силы. В детстве я так ждал, когда вырасту и тоже смогу стать хранителем, но… – Он тяжело вздохнул. – Трилистник настоящий. Значит если кто-то будет долго хранить его, то однажды, годы спустя, когда он наполнится, ты сможешь забрать его и ожить. Я возьму его. Приди ко мне лет через пять – сам же сказал, что не стареешь. Так у моей жизни будет хоть какой-то смысл.

Он сжал трилистник в руке и направился в сторону экипажа, показывая, что разговор окончен.

– Нет, – сказал я ему вслед, не сходя с места. – Я насмотрелся на графа Ньютауна, который забирал чужие души, чтобы подольше жить самому. И на леди Бланш, которая из-за камня лишилась разума. Хватит с меня этой ирландской магии.

Я глянул на Кирана, который по-прежнему сидел, прислонившись к валуну. Вот оно, последнее искушение. Ради него я мог бы и согласиться.

– Ты смог бы вернуться? – неуверенно спросил я.

– Я не знаю. И не буду проверять. – Он с трудом открыл глаза. – Мне нужно идти, Джон. Единственное, чего я хотел, – это наказать убийцу. А в остальном моя история закончена. Нужно уметь это принять, иначе тебе нечего делать на том свете.

Я медленно кивнул, вдруг подумав о том, что мы, все трое, сделали то, что не смогла сделать девушка из сказки.

– Мерлин шел по земле Ирландии, когда услышал, как плачет девушка. Ее жениха задрал на охоте медведь, и она убивалась по нему, – прошептал я. Вот как начиналась та сказка. – И тогда Мерлин пожалел ее, поднял с ирландской земли три обломка мрамора и наполнил их своей магией. Они стянулись вместе, и получился трилистник. – Я обвел глазами своих спутников: пьянчужку из Фиалкового Тупика и призрака. – Мерлин поднял камни с земли, а значит, чтобы все закончилось, нужно вернуть их ей.

Киран слабо улыбнулся не двигаясь.

– Они же возвращаются к хозяину, если тот пытается от них избавиться, разве нет?

– Потому что от них пытаются избавиться только из страха! Когда осознают, что камни забирают жизнь, разум и душу! – Я взбудораженно уставился на Кирана, забыв, что Фаррелл его не слышит. – Но мы не боимся камней, и нам от них ничего не нужно. У них больше нет хозяина, а значит, не к кому возвращаться. Может, с миром упокоиться нужно не только восставшим, но и трилистнику? И тогда все закончится! Что, если в этом и была суть сказки? Когда возлюбленный вернулся к жизни, хитрая ирландская девушка оставила танамор себе, не захотела отдавать такую ценность. А ей всего-то и нужно было вернуть его Мерлину! Он бы бросил обломки мрамора обратно на землю, и они снова стали бы тем, чем были: просто обломками.

– Ух ты, – еле слышно вздохнул Киран.

Я подошел к Фарреллу и забрал у него камни. Тот не противился.

– Рой тут, – приказал я, вернувшись к Кирану.

Фаррелл послушно начал разрывать землю своими здоровыми ручищами. Когда ямка была готова, я посмотрел на трилистник в последний раз. Бледно-зеленый, прекрасный своей дикой красотой, – три кусочка ирландского мрамора, с помощью никому не известных сил стянувшиеся вместе и наделенные невероятной силой возвращать мертвым жизнь. Я улыбнулся дрожащими губами. Мой брат считал, что каждую загадку природы нужно изучить, разглядеть в увеличительное стекло, приколоть к картону, как бабочку. Если бы мы выращивали сады, уверен, что сад у него получился бы французский: идеальный, предсказуемый, аккуратный. А мне милее английские дикие сады, полные зарослей и тайных троп. Никогда не знаешь, какой цветок встретишь, какая бабочка вылетит тебе в лицо, где скрываются барсук или мышь. Никогда не знаешь, что подберет волшебник с земли, потому что ее дары непредсказуемы, – так пусть остаются таинственными, как сама жизнь. Не каждой загадке нужен ответ.

Преодолевая притяжение камней, я разделил их и протянул один Фарреллу, второй положил перед Кираном. Тот не мог его поднять, только зачарованно поглаживал кончиками пальцев.

Мы сели на корточки вокруг ямки, как дети, которые хотят вместе зарыть сокровище. Я сжал свой камень. Жаль было расставаться, я так отчаянно искал эти камни, – но они сделали для меня главное, что могли: вернули к жизни Молли. Без всяких условий, по-настоящему, точно такой же, какой она была. А значит, пора сделать то, чего не смогла сделать девушка, которой посчастливилось встретить Мерлина: получив подарок, с благодарностью принять его и отпустить волшебство, которое его создало.

– Мне кажется, у меня камень разума, – тихо проговорил Фаррелл и стиснул свой обломок в кулаке. – Как будто в голове сразу прояснилось.

– А у меня камень души. – Киран еще раз провел пальцами по лежащему перед ним камню. – Очень… успокаивающий.

Я фыркнул и украдкой вытер глаза. Сорок лет назад моему отцу достался камень жизни, а вот теперь и мне, но что-то я новых жизненных сил в себе не чувствовал.

– От лица всех людей я возвращаю Мерлину и ирландской земле камень жизни, – сдавленно пробормотал я и бережно опустил зеленый обломок в ямку.

Нельзя плакать, это отвратительно, потому что это даже не настоящие слезы, а раствор Бена.

– От лица всех людей я возвращаю Мерлину и ирландской земле камень разума, – подхватил Фаррелл и положил свой камень рядом с моим.

Мне показалось, что он сделал это с облегчением, но, может, у меня просто мутилось в глазах от ненастоящих слез.

– От лица всех людей я возвращаю Мерлину и ирландской земле камень души, – прошептал Киран, и я опустил в землю третий обломок.

Три камня стянулись вместе. Мы смотрели на них и молчали. Потом Фаррелл зачерпнул земли и насыпал ее поверх трилистника, затем еще, и еще. Когда земли было достаточно, он умело пересадил с другого места немного травы и крупный цветок маргаритки.

– С ней я сразу узнаю это место, – тихо сказал Фаррелл и любовно разровнял землю вокруг цветка. Теперь это место ничем не отличалось от прочих участков луга. – Маргаритка – символ невинности и детства.

Я слабо усмехнулся, уловив его мысль. То, что здесь случилось, лишило Фаррелла детства, да в каком-то смысле лишило его и нас с Беном, но теперь все эти счета закрыты. Пора идти дальше.

– «Роза царствует лишь летом, маргаритке – вечно жить», – пробормотал я. – Я однажды читал в журнале стихотворение, которое так начиналось.

– Дались тебе эти стихи, – выдохнул Киран и тяжело опустился на землю.

Сначала я подумал, что он хочет полюбоваться небом, а затем понял: кажется, он не может больше сидеть.

– Танамор в земле, а ты все еще жив, – прошелестел Киран, разглядывая облака. – Живучий, как кошка.

И правда: если бы возвращение трилистника земле упокоило восставших, то меня упокоило бы тоже. Прочувствовать эту мысль я не успел. Куда сильнее меня волновало то, что…

– Здесь и попрощаемся, – шепнул Киран.

Дышал он прерывисто, с хрипом, пятна проступили на лице и шее сильнее.

– Нет, нет, – отчаянно забормотал я. – Держись, ты мне нужен!

Киран с трудом открыл глаза и усмехнулся. Губы у него конвульсивно подрагивали, я с трудом разобрал слова:

– Как такое м… может быть? Я даже призраком оказался невезучим. Н…ничего не добился. – Я собирался возразить, но он слабо сжал мое запястье и продолжил: – А все равно отлично п… п-провел время.

– Я тоже, – всхлипнул я. Краем глаза я видел, что Фаррелл недоуменно хмурится, но близко не подходит. – Киран, я… Я все сделаю, но не знаю как, я не знаю!

– Ч… что-нибудь придумаешь.

Его рука разжалась, и сердце у меня ухнуло вниз. Я искал деревню праведников, Киран – сюртук с оторванным лоскутом. Мы оба верили в невозможное, и сами были лучшим доказательством того, что иногда оно происходит. Но если на свете может произойти все что угодно, то я хотел только одного: чтобы он остался.

Желания не всегда исполняются. Киран перевел взгляд с облаков на меня. Потом его глаза закрылись, и я все ждал, ждал, затаив дыхание, он не мог вот так уйти, он должен был еще что-то сказать мне, и это все бы объяснило, заставило почувствовать себя хоть немного лучше, но… Я горестно сгорбился и взял Кирана за руки. Еще несколько секунд они ощущались как настоящие, а потом начали растворяться, пока не исчезли, как туман. Там, где только что лежал Киран, больше ничего не было.

Я лег туда же и горько, некрасиво заревел проклятущим раствором Бена. Киран мог бы оставить мне свою книгу или портреты жертв, ну хоть что-то, но у меня ничего, ничего от него не осталось.

Фаррелл, который до этого стоял и тактично смотрел на далекое море, внезапно заговорил.

– Я всегда думал: почему Мерлин, если у него была такая сила, не вернул вашего короля Артура? Он ведь любил его всей душой. Но король спит уже целую вечность, и Мерлин разбудил не его, а задранного медведем возлюбленного какой-то крестьянки. Да и мои предки с помощью трилистника спасали чужаков, но никогда не спасали друг друга.

– И… и что? – выдавил я, задыхаясь от слез.

– Жизнь – это ценность, но и смерть – тоже. У прекрасных историй есть и начало, и конец. – Он неловко глянул на меня. – Не плачь, парень. Пока ты про него помнишь, в каком-то смысле он жив. Как мои родичи – для меня.

Я издал какой-то хриплый, мокрый звук и сел.

– Это должно было меня утешить?

– Могу спеть ирландскую прощальную песню.

– Нет уж. – Я с трудом встал и вытер лицо. – Зная ваши песни, предположу, что это надолго, а у меня осталось дело. Отвезешь меня в город?

– Никогда еще не мотался по этой дороге столько раз за день. Отвезу, конечно. Только лошадей сменю на своих – мои не такие резвые, но ваши уж больно устали.

И жизнь, как это всегда и бывает, вошла в свою колею. Сердце у меня ныло – фальшивое, ненастоящее ощущение, которое существовало лишь в моем воображении, – но я покорно поехал с Фарреллом назад в Балтингсброк, вылез из экипажа, помог ему напоить лошадей. Те печально косились на меня, но больше не шарахались, – видно, слишком устали. Фаррелл вывел из конюшни собственную пару гнедых, запряг их и скрылся в доме. Я думал, после такого трудного утра он вернется с бутылкой виски, но он вышел, держа в руке плетеную бутыль, и жадно присосался к ней.

– Вода, – сказал он и бросил бутыль в экипаж. – Я завязал.

Я снова влез на пассажирскую скамью, неподвижный и одеревеневший от горя. Фаррелл сочувственно глянул на меня.

– Если бы кто мне сказал, что буду возить англичанина! Но ты хороший парень, честный. Таких в нашем мире не хватает.

Несмотря на грусть, я фыркнул. Знал бы он, с каким прожженным притворщиком говорит.

Мы поехали обратно – и правда, я уже сбился со счета, который раз за день вижу эти пейзажи. Но они оставались все так же прекрасны: природе было все равно, кто жив, а кто умер. Ее не волновали бродящие по городу убийцы, зарытые волшебные камни, легенды, электрические машины и полуживые работники. Она просто была, точь-в-точь такая же, какой ее когда-то видел Мерлин: искрящееся от солнца зеленое море, мшистые утесы, истошно кричащие в полете чайки, волны, которые с брызгами и грохотом разбиваются о берег. Почему-то мне от этого стало легче.

Кажется, настал момент признать правду: я не оживу по-настоящему. Это было мечтой, сказкой, но ни праведники, ни танамор не могут вернуть то, что в тот день отнял у меня Гарольд Ньютаун. И все же пока мои руки, ноги и мозг работают, я должен с пользой употребить их ради самого главного дела: остановить Каллахана. Я не знаю, кого он убьет, не знаю где и почему, но знаю, что смерть идет за кем-то в этом городе.

Танамор лежит в земле, я остался и без друга, и без брата, мои товарищи все еще заперты на фабрике, мы не можем ни ожить, ни умереть и, вполне возможно, застряли в таком положении навечно. Но сейчас я должен запереть свое сердце на ключ и хоть недолго не думать о мертвых – только о живых.

Глава 13

Сыщики

Въехав в Дублин, первым делом мы отправились в банк, где я получил деньги по обоим чекам Каллахана, – тот, к счастью, был так увлечен другими делами, что забыл о них и не сообразил аннулировать.

Красиво, конечно, было бы швырнуть их ему в лицо или порвать, но я был для этого слишком практичен. Несмотря на мой подозрительный вид, – бледное лицо, дешевая шляпа, отсутствие сюртука и жилета, – в банке все прошло как по маслу. Вот что значит держаться как джентльмен! А может, дело было в том, что чеки от Каллахана порой обналичивали не очень-то благонадежные на вид личности – вряд ли услуги, за которые он платил ради своей фабрики, всегда заслуживали похвалы. Я вышел, набив карманы деньгами, и сел обратно в экипаж.

Теплый день перевалил за середину и клонился к теплому вечеру. Мягкий весенний свет ложился на темные от времени стены зданий, озарял древние колокольни и замок на холме, который я наконец-то заметил. Пабы открыты, люди спокойно ходят по улицам, не думая ни о преступниках, ни о восставших. На дворе понедельник, рабочий люд спешит по делам, дамы и джентльмены беспечно прогуливаются по магазинам. Легко было позабыть, что ты не в Лондоне, – но тут уличное движение затормозилось, потому что кто-то переводил через улицу упирающуюся корову. Фаррелл с удовольствием включился в ругань возниц, костерящих хозяина коровы, а я прислушался к разговору двух джентльменов в соседнем экипаже.

– …Жду не дождусь! Обещают какую-то новинку.

– Иду со всей семьей! Поверить не могу, что Каллахан смог приспособить мертвецов для чего-то полезного.

– Извините, господа, вы не подскажете, как проехать в редакцию местной газеты? – учтиво спросил я.

Шляпу приподнимать не стал, чтобы не привлекать внимания к лицу. Джентльмены оглянулись с подозрением, но меня, кажется, здорово выручил тот факт, что восставших на этих улицах давно не видели и подзабыли, как они выглядят.

– Прошу прощения, я болен, – смиренно сказал я. – Так где это?

Они одновременно указали вперед, и я сердечно их поблагодарил. Корова наконец соизволила покинуть перекресток, и мы покатили дальше. Остановились около старинного здания редакции, и я гордо зашел в просторный, выложенный плиткой холл. Человек за стойкой, разбиравший какие-то письма, при виде меня застыл.

– Бонжур, – любезно сказал я. – Мне нужна подборка определенных номеров газет. Вы ведь их храните, верно?

Тот таращился на меня остановившимся от ужаса взглядом и, кажется, собирался закричать. Я вздохнул.

– Только не поднимайте шума. Вот вам сто фунтов, и дам еще двести, если найдете мне все, что нужно, и сохраните мой визит в тайне.

Самый убедительный из аргументов сработал: сто фунтов он наверняка и за год не заработает. Работник дрожащей рукой взял купюру и выдавил:

– Д-да. У нас есть архив. Какие н-номера вас интересуют?

Я пояснил, и он повел меня за собой.

– Я вас ус-строю в м-малой гостиной, там никого. С собой г-газеты не уносить, трогать чистыми р-руками.

Он ввел меня в небольшую гостиную с креслами, журнальными столиками и потухшим камином. Я с достоинством сел, а работник умчался исполнять мои распоряжения.

Наконец он явился с газетами, я разложил их перед собой и принялся изучать. Я запросил номера от семнадцатого и восемнадцатого числа каждого месяца за последние полтора года. Взял с запасом, чтобы понять, когда все началось. Киран говорил, первые два убийства произошли в Галлоуэе, где до этого жил Каллахан, но вдруг еще раньше что-то случилось и в Дублине? Внимание к деталям – главное качество сыщика.

Это была довольно сумбурная газетенка, вываливавшая на своих читателей все новости без разбора, кому что понравится: петушиные бои, решения парламента, биржевые сводки, падеж домашнего скота, – никакой стройности, присущей родным британским изданиям. Ближайшие пару часов я тщательно прочесывал новости, пытаясь найти жемчужины сведений в груде хлама. Мне нужна была хоть какая-то зацепка: Киран ведь не умел читать, вдруг он чего-то не знал? Судя по убийствам Изабеллы и ливерпульской блондинки, злодейства творятся не раньше заката, и, чтобы спасти неизвестную мне девушку, нужно выяснить хоть что-то об остальных.

Мечта докопаться до правды там, где никто ее не нашел, взбудоражила меня так, как при жизни, кажется, не будоражили даже мысли о светском успехе. На сердце стало светлее и легче, – кажется, я нашел себе дело по душе, сам того не заметив. Вот этим я мог бы заниматься: защищать мертвых. Лгать умеет каждый, но кто лучше выведет притворщиков на чистую воду, чем лгун, который сам собаку на этом съел?

Выяснил я сразу несколько вещей, и они меня не порадовали. Убийства начались не в Галлоуэе, а здесь же, в Дублине, просто никто не догадался связать их друг с другом, потому что происходили они не каждый месяц и терялись в бесконечной череде преступлений на темных дублинских улицах. В октябрьской газете за 1835 год я нашел упоминание о найденном на берегу теле швеи – произошло это после какого-то неизвестного мне Морского праздника. Январь 1836-го: еще одно убийство, знатная дама, удар ножом в спину в разгар карнавала. По мнению автора статьи, бандиты пытались отобрать у дамы драгоценности. А вот и Изабелла, дочь торговца: февраль 1836-го. У меня сжалось сердце от мысли, что Киран всерьез рассчитывал спустя год с лишним найти порванный сюртук убийцы. Я, конечно, не сыщик, но понимал: никто не будет так долго хранить улику, уж точно не такой практичный человек, как Каллахан.

Интересно было еще вот что: после Изабеллы убийства прекратились – ну или не попадали в поле зрения газет – на целых восемь месяцев. Потом наступил ноябрь, и после цветочной ярмарки нашли тело прачки. В декабре, январе и феврале все тихо, в газете от семнадцатого марта, конечно, ни слова о ливерпульской блондинке, – это ведь было в другом городе, – зато и других жертв нет. Я глубоко задумался. Во всем этом была какая-то причудливая логика, но мне никак не удавалось ее уловить. Почему все убиты в людных местах, на праздниках и ярмарках? И почему всегда одного и того же числа? Cui bono? Кому это выгодно? Я чувствовал себя на каком-то мучительном уроке, где математика смешивается с географией, историей и еще непонятно чем. Что там говорил Кирану его учитель о работе сыщика?

«Измени одну деталь, и разницы никто не заметит».

«Смотри глубже, правду о себе никто не пишет огромными буквами. Ее всегда прячут, такова людская натура».

«Люди невнимательно смотрят, они просто страшно тупые».

Я обхватил свою голову, погребенный под бессмысленностью всего происходящего, – и замер. Все вдруг предстало передо мной так, как есть, и если я не ошибся, то… Ох. Я откинулся на спинку кресла и потрясенно взглянул вверх.

– Киран, ты меня слышишь? Прошу, скажи: я прав?

Никакого ответа. Я выдрал из газет все нужные мне заметки – бумага затрещала, и я почувствовал себя несносным мальчишкой, который рвет библиотечные книги. Но что такое газета, когда речь идет о жизнях людей? Я бросился на выход, сунул две сотни фунтов работнику, который помог мне, и рухнул в экипаж. Фарреллу я обрадовался как родному, – приятно после таких страшных откровений увидеть знакомое лицо. А теперь мне нужно было увидеть еще одно родное лицо, и очень срочно.

– Плама-Бохар, 121, – крикнул я.

– Ты чего, парень? – нахмурился Фаррелл. – Как будто еще одного призрака увидел.

– Лети, Фаррелл, давай, давай! – Я нетерпеливо похлопал ладонью по козлам. – Вперед! Как ветер.

Когда мы ехали мимо фабрики, я увидел, что люди там уже собираются, – зевакам лишь бы на что-нибудь поглазеть! Одно хорошо: Бен там, и вряд ли мне удалось полностью сорвать их с Каллаханом большое событие. Впрочем, они меня сейчас и не волновали.

Перед домом Молли я спешился и заколотил в дверь. Некогда скрываться и лезть в окна. Молли выскочила мгновенно, на этот раз, к счастью, в обычном платье.

– Мистер, вы здесь! А… – Она завертела головой, и на щеках у нее проступили пятна от неловкости. – Киран здесь? Вы его еще видите?

– Нет, он ушел. Мне надо тебе кое-что сказать!

Я влетел в столовую. Мамаши, к счастью, не было – наверное, в поле трудится. Я вывалил на стол газетные заметки. Наконец-то все было ясно, и эта ясность меня ужасала.

– Молли, Киран не от лихорадки умер! Его убили! Я вспомнил, вспомнил, где видел такие пятна, как у него! У нас когда-то был в пансионе мальчик, и его после ссоры отравил мышьяком другой ученик. Это было громкое дело, но суть не в этом! У него были такие же пятна, кашель, одышка, все как у Кирана! – Я вопил как ненормальный, захлебываясь словами. Вот для чего нужны сыщики, вот что они чувствуют, когда находят правду. – А знаешь, почему его отравили? Потому что он едва не нашел убийцу Изабеллы! – Я хаотично тыкал пальцем в газетные заметки. – Первые убийства были не в Галлоуэе, а здесь! Киран учился читать, и рано или поздно он бы это выяснил! О, девушку из Ливерпуля, думаю, тоже убили здесь, просто она как-то пробралась на корабль и пересекла пролив – не знаю зачем, но она смогла, она самая живая из всех! Может быть, хотела убежать отсюда?

– Джон, – помертвевшим голосом проговорила Молли, впервые в жизни назвав меня по имени. – Я не понимаю, о чем ты.

– После смерти Кирана восемь месяцев ничего не происходило! Такого перерыва не было ни до, ни после! Тот же убийца избавился от него, а потом затаился! Может быть, даже хотел бросить все это, но не удержался в ноябре того же года!

– Я ничего не понимаю, да скажи ты как следует! – взмолилась Молли, обхватив голову, и даже на минутку перестала называть меня на «вы».

– Самая действенная ложь – та, которую в этом даже не заподозришь! Кто сказал Кирану, что первые убийства были в Галлоуэе? Кто убедил его, что убийца – Каллахан? О, ну конечно! Если бы я раньше понял! Молли, убийца не Каллахан. Это учитель Кирана.

– Какой учитель?

– Тот, что якобы помог ему расследовать смерть Изабеллы!

– Какой Изабеллы?!

Ох, Киран… Похоже, при жизни он тоже умел хранить секреты. «Я не хотел, чтобы мои чувства принижали», – вот что он сказал. И ничего не открыл ни матери, ни сестрам о том, чем занят был в свой последний месяц. Я почувствовал укол тоски. Больше всего на свете мне хотелось с ним поговорить, и пусть он сказал бы мне, что я сошел с ума, неважно, – любой спор лучше, чем молчание.

– Кирану нравилась девушка в городе, – торопливо начал я, потому что Молли явно не поспевала за моими рассуждениями. – Потом ее убили, и он начал выяснять, кто это сделал. Нашел доказательство: клочок ткани, который жертва оторвала от сюртука убийцы. И тут он встретил какого-то человека, который тоже осматривал место преступления. Тот сказал Кирану, что он сыщик и ищет улики, и под этим предлогом забрал у него тот клочок ткани! Единственную улику! Понимаешь?

Молли без сил опустилась на лавку и чуть не села мимо нее, в последний момент успев брякнуться на самый краешек.

– Это был обрывок его собственного сюртука, поэтому он и торчал на месте преступления! – Я начал мерить шагами комнату, не мог заставить себя стоять на месте. – Думал, все опять сойдет ему с рук, как уже было несколько раз до этого, а тут Киран! Но дальше все было еще хуже! О, он не просто преступник, он игрок! Надо было забрать обрывок сюртука и скрываться, но он продолжал обхаживать Кирана, якобы вести расследование вместе с ним. Учил его читать, осыпал перлами своей мудрости, а потом, когда наигрался, убил. Это же гениальная ложь, Молли, ты что, не понимаешь?

– С чего ты все это взял? – еле шевеля языком, спросила Молли.

– С того, что никаких убийств в Галлоуэе не было! И это мог бы узнать кто угодно, просмотрев подборку газет. Но Киран не умел читать, что учителю было известно! Киран, какой ты тупой! Он ведь даже имени своего не сказал, – якобы секретность, – и встречались они только там, где назначал этот якобы учитель! – Я закрыл лицо руками. Какой кошмар. – Он подарил ему книгу, по которой Киран учился читать. Подписал ее. Какая была бы улика! О… Та, что была у Кирана, исчезла вместе с ним, но настоящая ведь должна быть где-то здесь! Молли, книга! Она здесь? Тонкая, с конем на обложке. Я же не знаю, где искать этого человека, как его зовут, кто он такой, да ничего я не знаю!

Лицо Молли медленно меняло выражение. Я вцепился себе в волосы. Как же я безнадежно опоздал! Если бы я все это понял, когда Киран еще был здесь, он смог бы хоть описать мне этого человека!

– Там есть посвящение, но даже оно не подписано, просто «Дорогому Кирану на добрую память». Какая же тварь! Я еще тогда подумал: странный выбор книги в подарок тому, кто только читать учится. Мрачный, темный, жуткий рассказик. Там еще эпиграф такой… Из Мартина Лютера. – Я зажмурился, вспоминая. – «При жизни был для тебя чумой, умирая, буду твоей смертью». Значит, он сразу собирался избавиться от Кирана, это было не под влиянием момента. Даже в этот подарок небось вкладывал смысл: еще при жизни отравлял Кирана своим ядом, а потом убил, чтобы тот его не разоблачил. Видимо, выбирал книгу и радовался своей хитрости, подлая тварь, – даже сам Киран ничего не понял. Нет, нет, это не Каллахан, тот не такой. Да, он практичный и бездушный, но не извращенный иезуит с больным воображением, которому нравится играть с жертвами, как кошке с мышью. Убивать на праздниках, притворяться сыщиком, водить за нос, – это настоящее чудовище. Молли, ты уверена, что Киран не говорил, как выглядел его друг и учитель? Молодой, старый, богатый, бедный, с бородой, без бороды, какой? Как его найти? Сегодня ведь семнадцатое! Он убивает, когда на улицах много народу. – Я похолодел. – А где сегодня будет много народу?

Я вдруг понял совершенно определенно: если ты хороший человек, вселенная тебе помогает, но когда ты преступаешь законы живых и мертвых, то играешь на руку силам зла, и если есть в мире равновесие, то вот лучшая его демонстрация. Кто бы ни выбрал дату для мероприятия – Каллахан или Бен, – они организовали злодею идеальное место и время для нового убийства.

– Идем же, вставай! Надо ему помешать!

Молли с трудом поднялась со скамейки, и я уже обрадовался, что она готова идти, но вместо этого она подошла и залепила мне такую пощечину, что я рухнул на пол.

– Киран просто умер от лихорадки, хватит! – свирепо прошипела она.

– Нет! У него пятна как при отравлении мышьяком! Учителю проще простого было бы его отравить – угостил чем-то, подмешал туда яд, и все, Киран сам не понял, что произошло! Мы должны… – Она замахнулась ногой, но я увернулся. – Молли, не надо, Киран мне тоже дорог!

– Ой, да что вы говорите! – заорала она и метко пнула меня в бок. – Конечно, более дорог, чем мне, а?

Я как можно глубже забился под скамейку и оттуда продолжил:

– Молли, это бы все объяснило! У меня нет доказательств, но факты сходятся! Вдумайся: при мне несколько человек обвиняли Каллахана в том, что из-за него восстали мертвецы, хотя мы-то знаем, он ни при чем. Но когда ты никому не нравишься, тебя можно обвинить в чем угодно и все поверят. Каллахан еще год назад много кому не нравился, в этом я не сомневаюсь, – идеальный кандидат для обвинений! «О, Киран, это тот фабрикант из Галлоуэя, я уверен! Я ведь еще на другом деле пытался его поймать!» Да каждый так может сказать! И это все тянется уже давно, я был в пансионе, когда убийства начались, – мы даже не знаем, сколько жертв на самом деле!

Попыток залезть под лавку и ударить меня Молли не предпринимала, и я осторожно выглянул. Она сидела на стуле и смотрела перед собой, как смотрят восставшие: тусклым, остановившимся взглядом.

– Молли, Киран на все был готов ради расследования. Его уже нет, он вернулся… ну… к себе, но ради него мы должны…

Молли посмотрела на меня с такой ненавистью, что я сжался и умолк.

– С чего бы он рассказывал свои секреты тебе? Я его сестра! – Она встала, злая, как фурия, и я невольно припал к полу. – Ты все это выдумал, Джон. Вечно ты врешь. Замалчиваешь, изворачиваешься, меня иногда прямо тошнит от этого! Не являлся тебе Киран! О, как удобно, что он уже куда-то пропал! Я ведь могла бы спросить его через тебя о чем-то, что только мы с ним помним, и ты уже не выкрутился бы!

– Я не вру, клянусь тебе!

Встать я все-таки решился. Молли напряженно, как боксер, застыла напротив.

– А я тебе не верю. С вашей семейкой и сама научишься ужом крутиться! Доктор все от меня скрывает, ты скрываешь, но вот это… Да как ты посмел до такого додуматься? О, я знаю, зачем тебе это надо! Хочешь внимания, как всегда. Ты ничего не добился, ты зол, что я выхожу за доктора, хоть я тебе даже не нравлюсь, но… – Она изобразила какого-то напыщенного барана, и я тщетно понадеялся, что не меня. – «Ой, мы такие знатные! Как мой брат может жениться на нищей, я же граф и он же граф!» А вот подавись, Джон!

Я задохнулся от возмущения, хотел протестовать и тут же сдулся. Хуже всего было вот что: я и правда мог бы такое придумать, чтобы привлечь внимание. Мог бы. И то, что на этот раз я говорю правду, меня, похоже, не спасет. Я развернулся и оцепенело побрел наружу. Куры разбегались от меня во все стороны – выходит, не только лошади чувствуют, что со мной что-то не так.

– Эй, мистер. – Судя по обращению, Молли успела немного успокоиться. Я уныло обернулся. – Поклянитесь, что говорите правду. Если вы врете, скажите сейчас.

– Я не вру, Молли. Но у меня нет доказательств, все это действительно звучит безумно. Я тебя понимаю и не злюсь.

– Ой, какое благородство! – огрызнулась она. – Это мне на вас злиться надо.

Молли шагнула на одну ступеньку вниз. Мы долго смотрели друг на друга.

– Я вам верю, – нехотя проговорила она. – Хоть, может, я и дура. Ладно, ждите.

Она снова скрылась в доме и вернулась в ботинках, шляпке и какой-то убогой верхней одежде. Я зашагал к экипажу. Фаррелл старательно делал вид, что ничего не слышал и разглядывал красоту местных просторов в лучах заката. Молли залезла в экипаж.

– Здрасьте. О, да это же тот самый экипаж, что вы у доктора угнали. Как он кричал! Я отпиралась, а потом у меня как бы случайно вырвалось, что надо тщательно охранять гавань, потому что, знаю вас, вы прорветесь в Лондон во что бы то ни стало.

Я почувствовал на губах улыбку.

– А ты тоже умеешь притворяться.

– С таким примером перед глазами даже собака бы уже научилась, мистер, – хмуро ответила Молли. – И была бы у вас первая на свете дрессированная собака-лгунья.

Я фыркнул и сказал Фарреллу, куда ехать. Свет был теплым и розовым, закат разгорелся вовсю. Судя по газетным статьям, – которые я, кстати, забыл у Молли на столе, и оставалось только надеяться, что мамаша их не выкинет, – убийства всегда, без исключений, происходили вечером. Значит, мы пока что не опоздали.

– Кстати, я не против, – негромко сказал я. – Я понимаю, Бен – выгодная партия. Он не подарок, а в последнее время и вообще не в себе, но на месте девушки с Плама-Бохар я не упустил бы свой шанс в любом случае. – Я заставил себя посмотреть на нее. Со мной покончено, а она жива. Нужно смириться и пожелать ей счастья. – Хорошо следи за ним, Молли. Мне кажется, Бен – по природе своей подкаблучник. Просто нужен кто-то с крепкими каблуками, понимаешь? – Молли сдавленно засмеялась и хлюпнула носом. – И ежовыми рукавицами.

Она перестала улыбаться и серьезно придвинулась ближе – наверное, чтобы лучше меня слышать.

– Расскажите мне все. О Киране. Только с самого начала, всю правду и по порядку.

– Можно я тоже послушаю? – спросил Фаррелл, и во мне сразу всколыхнулось что-то от того графа Гленгалла, каким я когда-то был: возница не может слушать разговоры пассажиров, он не человек, а инструмент, вроде повозки или лошади.

Но настоящий я больше не мог согласиться с Каллаханом. Жизнь – это не только функциональность. Раньше я думал, что все просто: на свете есть богатые и бедные, живые и мертвые, знатные и безродные – миры, которые не соприкасаются, – но все оказалось гораздо сложнее.

– Конечно, Фаррелл, – сказал я и развернулся на сиденье так, чтобы ему было лучше слышно.

Глава 14

Чистая правда

Закат был великолепным – небо сначала налилось алым, затем побледнело, и город накрыли сумерки.

– Все девушки куда-то шли без спутника, так? – спросила Молли, когда я закончил свой рассказ.

Мы уже давно въехали в город: покрытые патиной времени здания, тепло освещенные окна пабов, силуэт замка на холме.

Вот здорово было бы прогуляться здесь хоть разок, но так, чтобы не думать об убийствах, восставших и Каллахане. Побродить вместе по улицам, осмотреть замок – я еще нигде не бывал туристом, а это, говорят, сейчас модно в Европе.

– Мистер, вы меня слышите?

Я очнулся и сосредоточился.

– А? Да, да. Все были без спутников.

– Но это ведь странно, разве нет? Женщины не ходят на праздники в одиночестве.

Об этом я и не подумал. Как же хорошо иметь соратника другого пола!

– Блондинка из Ливерпуля как будто ждала кого-то, – пробормотал я, осознав, что видел в ее воспоминаниях. – Может, убийца назначает им встречу? Но как ему удается с ними договориться? Тем более они все из разных сословий: прачка, знатная дама, дочь торговца!

Я задумался, снова вспомнив ливерпульскую красавицу. Она совершенно не походила на женщину, которая рискнет репутацией, чтобы встречаться неизвестно где неизвестно с кем. Как же жаль, что я ее не послушал в Ливерпуле! Я ни разу не видел восставшего таким целеустремленным, какой была она в тот день, – если бы я мог отмотать время назад и выяснить, что она хотела сообщить мне! Но это в прошлом, момент я упустил.

– Зато теперь мы знаем, кого нам искать. Одинокую юную блондинку, – вздохнул я.

Как же это приятно: больше никаких секретов, Молли знает все то же самое, что и я. Редкое, приятное чувство. Правда, оно тут же улетучилось, когда я понял, как сложна наша задача: толпу людей, собравшихся ради зрелища, мы увидели задолго до приближения к фабрике. Улицы были запружены, даже на проезжей части колыхалось людское море.

– Дальше не проехать, – сказал Фаррелл. – Что делать будем?

– Сойдем здесь. Фаррелл, жди тут, ладно? Молли, идем.

Она с готовностью выпрыгнула из экипажа. Я постарался не думать о том, что искать кого-то в такой толпе все равно что разыскивать иголку в целой куче стогов сена. Одно было хорошо: Молли за обворожительную блондинку точно не примешь. Темно-коричневое деревенское платье, скромная шляпка с коричневой лентой и какая-то верхняя крестьянская одежка, напоминающая длинный теплый сюртук или пальто. Люди вокруг тоже были одеты довольно тепло – несмотря на апрель, день был, похоже, прохладный. Я давно забыл, каково это: одеваться по погоде.

– Бен тебя что, не пригласил на свой триумф? – сообразил я. – Ты же, ну… Его невеста.

Произносить это слово было очень неловко. Молли ответила мрачным взглядом.

– Он мне ничего не рассказывает. Я узнала о том, что он мутит воду, только от вас, хотя догадывалась вообще-то и сама. А это что, все из-за него собрались?

Мы начали пробираться к фабрике. Это было не так-то просто, пришлось изрядно потолкаться. Мне это претило, но я послушно двигался вслед за Молли, снова думая о том, как мне повезло с компаньоном. Молли работала локтями так, что я живо представил, как она проводила дни на площади, где ирландцы ждали объявлений о новых рабочих местах. Глупо было сочувствовать ее бедам после кошмаров, которые я видел в воспоминаниях восставших, и все равно меня кольнул отголосок какой-то смутной боли. Она билась за свое будущее как львица, так что лучше бы Бену все не испортить. Он обязан стать ей хорошим мужем, иначе это будет слишком несправедливо.

Я едва узнал фабрику, когда мы наконец к ней пробились. На этом пустыре обычно вообще никого не было, но, похоже, дублинцы от избытка развлечений не страдают, поэтому собрались здесь всем городом.

Явились мы вовремя: едва добрались до ограды, как на крыше фабрики зажегся фонарь. Тот самый, яркий, который я видел у Бена в лаборатории. В толпе ахнули – такого света никто никогда не видел. Когда глаза к нему привыкли, я понял: фонарь освещает Каллахана, стоящего на крыше. Ха! Уверен, идея выступать оттуда пришла ему в голову после истории с моим великим побегом.

Каллахан одернул края синего сюртука, оглядывая толпу. Если он все же убийца, как это доказать? Как вообще должны выглядеть убийцы? Есть ли что-то, что может отличить их от прочих? Судя по нашим с Молли приключениям в Лондоне, вряд ли.

Бен тоже был на крыше, но скромно держался в стороне. Лицо у него было счастливое, костюм приличный, даже волосы причесаны. Лучи городской славы Каллахана падали и на него, и он купался в них с искренним, детским наслаждением. Я почувствовал гордость и грусть. Он словно занял мое место: хорошо одетый, молодой, привлекательный, с любимым делом – похоже, настоящий граф Гленгалл теперь все-таки он. Тот самый граф Гленгалл, который чего-то добьется, и на его могильной плите однажды напишут, каким важным человеком он был. Это у него будет прекрасная эпитафия и скорбящие провожатые, сотни цветов на могиле и много поколений, которые станут добром вспоминать его электрические открытия.

Потом я вспомнил, что он не только увлекается электрическими фонарями, как добропорядочный ученый, но и пытается нарушить покой усопших, чтобы сделать из них еще больше работников для фабрики, и все эти умиленные мысли разом вылетели у меня из головы.

– Господа и дамы, прошу тишины! – воззвал Каллахан.

От толпы его отделял унылый, вытоптанный двор фабрики. Зрители стояли, прижавшись к решетке снаружи, и первые ряды зашикали на остальных, призывая их молчать. Когда стало тише, Каллахан продолжил:

– Сегодня исторический день для нашей великой страны. Мои родители погибли, сражаясь с британскими захватчиками, и сегодня я отомщу англичанам так, что они этого никогда не забудут. Я рано понял, сограждане: миром правят деньги, а наука может создавать капиталы, какие и не снились золотоискателям прошлого. – Он обвел толпу торжествующим взглядом. Я еще ни разу не видел его таким довольным. – Использовать восставших мертвецов придумали вовсе не англичане, а ваш покорный слуга. Полуживые работники своим трудом помогли мне осуществить давнюю мечту, плоды которой вы сегодня увидите. Да здравствует Ирландия! Эрин го бра!

Последнюю фразу повторила хором вся толпа, включая Молли, – видимо, это значило что-то важное на их местном языке.

– Битва будущего развернется не на полях сражений, а в лабораториях и банках, – вдохновенно продолжал Каллахан. – И однажды британцы придут умолять о крошках с нашего стола.

Он говорил об этом с такой страстью, что я подумал: нет, убийца все-таки не он. Это, конечно, не отменяло моего желания врезать ему за то, что подбил моего брата взяться за старое, и все же Каллахан – одного поля ягодка как раз с Беном. Они могли бы, – придется с болью признать, – убить кого-нибудь, если бы от этого зависело будущее их предприятия, но заманивать девушек, преследовать их и бить ножом в толпе – как-то это… Нет, Каллахана будоражат не красавицы-блондинки, а тысячи фунтов на счете и жажда быть первым, иметь все, на что сиротка из Галлоуэя и рассчитывать не мог.

Я так заслушался, что едва не забыл, для чего мы сюда пришли. Встряхнулся и без большой надежды оглядел толпу: если нападение произойдет, оно наверняка будет здесь, но где именно? Кто жертва, кто убийца, как здесь вообще можно кого-то найти?

До истории с танамором весь мой жизненный опыт сводился к тому, как одеваться лучше, чем позволяют средства, получать на уроках достойные оценки без лишних усилий, а также понимать людей по деталям их костюма. И все эти полезные навыки мне сейчас никак не пригодятся – к такому в пансионе меня не готовили.

– Глядите, господа. Сейчас свершится чудо, – благоговейно произнес Каллахан и отошел от края крыши, показывая, что речь окончена.

Он так верил в свое дело, что я на секунду невольно проникся к нему симпатией, и сам на себя за это рассердился.

– Надо разделиться, – пробормотала Молли, которая постоянно разглядывала толпу и, кажется, была сосредоточена на нашей главной цели больше, чем я. – Вы дуйте за этим Каллаханом, вдруг это все же он, а я поищу кого-нибудь еще. Вон он, в какой-то люк с крыши спускается, не потеряйте его из виду. Рожа мне его не нравится!

Она собиралась уже скрыться в толпе, но я схватил ее за руку.

– Я не отпущу тебя одну, когда вокруг бродит убийца!

Молли посмотрела на меня скептически. Это выражение лица поразительно напомнило мне Кирана.

– Вы о чем? Я похожа на блондинку с миленьким личиком? Ха!

И прежде чем я нашел что возразить, она ловко скрылась в толпе.

– Мы не договорились, как найдем друг друга после! – отчаянно крикнул я ей вслед, но она меня, похоже, не услышала.

Каллахан между тем с крыши действительно исчез. Я двинулся в сторону ворот, – это был единственный, насколько я знал, выход с территории фабрики, и, чтобы с кем-нибудь расправиться, Каллахан должен будет через них пройти, – и тут произошло обещанное чудо.

Я никогда не видел такого яркого света – на секунду мне показалось, что я то ли ослеп, то ли оказался в загробном мире, который описывают полным потустороннего сияния. Судя по крикам вокруг, остальные подумали о том же. Когда я смог наконец разлепить глаза, то увидел, что все вокруг загораживают лица рукавами и ладонями, а некоторые зрители даже упали на землю. О, вот теперь все ясно: ужасный свет исходит от десятка фонарей, расставленных на крыше. Провода от них тянулись в знакомый мне люк в потолке машинного зала. Видимо, это были увеличенные подобия фонаря из лаборатории Бена. По его словам, такие несколько лет назад изобрел какой-то шотландец. Поклонником неизвестного мне шотландца оказался и Каллахан – видимо, эти фонари он и пытался привести в действие с помощью десятков станков, производящих электричество.

Но я был подготовлен к этому зрелищу общением с Беном, а люди в толпе, похоже, решили, что настал их последний час. Они вопили, падали на колени, рядом со мной женщина рыдала и просила у кого-то прощения, и тут мой взгляд натолкнулся на ту, ради кого я пришел сюда.

Я бы не заметил ее, если бы не фонари, – но в этом особенном свете все казалось кристально-четким, словно ты – добрый дух, который следит за живыми, и нет больше никаких загадок и неясности, только чистая, ярко освещенная правда.

Метрах в ста от меня свет отражался от прекрасных золотистых волос девушки. Она стояла боком, я почти не видел ее лица, только чудесные волосы. Застыв, как статуя, она смотрела на фонари. Я увидел ее завороженно приоткрытые губы и на секунду обо всем забыл, пораженный этой красотой. Молли никогда не смогла бы вызвать такую оторопь, такое желание писать стихи, слагать оды коралловым губам и золотистым кудрям, уложенным в низкий узел. Такую девушку рисовал бы да Винчи, ей посвящал бы стихи Китс, ее лепил бы Микеланджело. А я…

Будь мы на балу, я сразу попросил бы меня ей представить. Галантное приглашение, пара ни к чему не обязывающих вальсов, а дальше она подарила бы мне кадриль, самый важный и романтический танец из тех, что сейчас в моде, после чего я храбро напросился бы к ее матери на чай.

Но все это – просто мечты. Сейчас мы были не на балу, а на улице перед фабрикой Каллахана, и я был мертв, а она – в шаге от того, чтобы ко мне присоединиться.

Я понял это, когда, глянув чуть правее, заметил мужчину, который пробирался к ней сквозь толпу. Это почти не стоило ему усилий – люди были так потрясены нездешним светом, что даже не замечали, когда их кто-то толкал. Мужчина подбирался к одинокой девушке четкими, экономными движениями, словно свет его не слепил и не заботил. На нем была шляпа с низкой тульей и давно вышедшими из моды широкими полями, – но если ты не гонишься за модой, а хочешь, чтобы никто не увидел твоего лица… Я помчался в сторону красавицы, расталкивая людей, – но я был слишком хилым. Толпа представляет собой непреодолимое препятствие, когда ты слаб, как котенок, а рядом нет Молли, способной отпихнуть любого, кто стоит не там, где ей бы хотелось.

Свою ошибку я осознал мгновенно: перестал толкаться и вместо этого начал просачиваться в зазоры между людьми, аккуратно, как призрак. И если добрые духи существуют, то я хотел лишь одного: на минуту стать хранителем этой блондинки, потому что если мужчина успеет, ее смерть ляжет на мою совесть. Это будет еще хуже, чем умереть самому: знать, что ты был так близко, почти успел спасти чью-то жизнь – и опоздал всего на секунду.

Я не смотрел, куда бегу, просто верил, что направление верное. Скользнул под рукой какого-то старика, и спина девушки оказалась прямо передо мной. Я резко обернулся, скорее ощутил, чем увидел чье-то приближение, но не успел никого разглядеть, потому что мне в живот вошел нож. Я удивленно замер. Мотнул головой. Увидел перед лицом рукав шерстяного сюртука и тупо подумал о двух вещах:

Это не сюртук Каллахана – пару минут назад я видел его на крыше в синем, а этот – серый, и вряд ли Каллахан, словно цирковой артист, умеет мгновенно переодеваться.

Этот человек понял, что я выслеживал именно его. У него и ножа-то в руках еще не было, когда я к нему бросился как лев, – а значит, я пришел сюда именно за ним, заранее зная, что он собирается сделать, оттого он и принял меры.

Я, кажется, умираю.

Пару секунд я потерял на размышления о том, как это неправильно: из меня торчит рукоятка ножа, лезвие раздирает что-то внутри, а я ничего не чувствую. Ни боли, ни неудобства. Возможно, так ощущает себя соломенное чучело, когда в него вонзается стрела на тренировке по стрельбе из лука: никак. А когда я наконец пришел в себя и огляделся, мужчины рядом уже не было.

Девушка почувствовала нашу возню и обернулась. В такой толпе она не могла разглядеть, что из меня торчит нож, и, наверное, подумала, что я какой-то уличный приставала, который пялится на нее.

– Вам бы… домой, – пробормотал я, завороженно разглядывая ее лицо.

Какая чудесная красавица. Я мог бы в нее влюбиться. Будь я Байроном, точно влюбился бы. Посвящал бы ей стихи. И, возможно, прозу.

Девушка взглянула на меня с неприязнью – вид у меня был очень уж странный, да и ослепительный свет подчеркнул все изъяны моей внешности. Потом она опустила глаза, увидела рукоятку ножа и пронзительно закричала.

Ну, зато теперь не пришлось уговаривать ее идти домой – она бросилась прочь так стремительно, что чуть шляпку не потеряла. У меня подогнулись колени. Забавно: меня вроде бы невозможно убить, но как же хочется прилечь.

Потусторонний свет ослепительно вспыхнул, потом резко выключился. Наверное, Каллахан принял крики красавицы за окончательное неодобрение своих устройств и решил, что демонстрацию пора прекращать. Я усмехнулся и с некоторым удивлением ощутил, как мой затылок встретился с брусчаткой. После яркого света мне показалось, что мир вокруг погрузился в кромешную тьму, затем рядом раздался еще один крик, и мощные руки оторвали меня от земли. Я приоткрыл глаза.

– Джон! Не смей! – голосила Молли, безуспешно пытаясь привести меня в сидячее положение.

Кто-то наступил мне на руку. Толпа очнулась от светового наваждения и пришла в движение. Мне стало интересно: они пытаются разбежаться или, наоборот, изучить источник удивительного света поближе? Я с трудом приподнял голову. Не поймешь, тем более что Молли загораживала обзор, прижимая меня к себе, как ребенок – любимую игрушку, которой оторвали лапу.

– Надо обговорить наши методы, – прохрипел я, чтобы не сгореть от неловкости при виде ее искреннего горя. – Если продолжим искать убийцу, будем заранее решать, где встретимся.

Я пошарил по своему животу и сжал зубы, сосредотачиваясь. Ладно, всего одна секунда, главное – решительность. Я взялся за нож и резко вытащил его из себя. Шшш, как же противно. Вот в такие моменты приятно ничего не чувствовать. Молли от такого зрелища, кажется, едва не лишилась чувств.

– Улика, – с удовольствием произнес я, держа нож за рукоятку.

Довольно глупо было со стороны убийцы оставить нам такую вещь. Впрочем, он и тут, похоже, обвел нас вокруг пальца. Нож выглядел настолько ординарным, что я сразу понял: таких окажутся сотни по всему Соединенному Королевству. Одно хорошо: вряд ли убийца носит с собой запасной, а значит, не убьет сегодня кого-то еще. Вывести его из равновесия все-таки возможно, – после убийства Кирана он надолго затаился.

Я бережно убрал нож в карман. Молли смотрела на меня, не вытирая слез. Потом с трудом перевела взгляд на мою рану, которая затягивалась прямо на глазах, оставив мне только дыру в рубашке.

Ох. Было столько новостей, и я забыл рассказать Молли, что меня и других восставших нельзя убить. Похоже, танамор вернул нас не для того, чтобы от нас можно было легко избавиться. Если все это устроил старик Мерлин, надеюсь, он знатно повеселился.

Мне хотелось все объяснить, но на меня так часто наступали разбегающиеся зрители, что для начала пришлось встать. Держась за Молли, я поднялся на ноги. Голова кружилась, а в остальном – как новенький. Толпа поредела, но некоторые все же остались посмотреть, что будет дальше. Горизонт очистился, и я смог спокойно поглядеть сквозь решетку фабрики.

Итак, лампы выключил не Каллахан – они перегорели сами. Похоже, система еще далека от совершенства. По всему двору фабрики блестели осколки и детали – вот что за вспышку я видел. Фонари разорвались. Бен жаловался, что напряжения недостаточно, а тут его, похоже, стало слишком много.

Фабрика выглядела теперь настолько темной и мертвой, что я забеспокоился о своих собратьях по несчастью: все ли в порядке с ними там, внутри, за стенами без окон? Я нахмурился и потянулся к ним своим сознанием. Молли поддерживала меня под руку – похоже, боялась, как бы опять не рухнул. Я видел ее ладонь на своем локте и не спешил говорить, что со мной уже все хорошо и можно не держать.

Я потянулся к восставшим всей душой, и в этот раз у меня не было для них никаких инструкций, никаких указаний, – просто хотелось знать, что у них все нормально, не слышать эту ужасную тишину. И неожиданно я добился ответа: дверь фабрики открылась, и во двор повалили восставшие. Знакомые мне фигуры в серых костюмах-тройках пытались их удержать, но те шли и шли. На фоне мрачного здания фабрики выглядело впечатляюще, хоть картину пиши. Среди зрителей раздались сдавленные стоны. За последний месяц о восставших успели счастливо позабыть, но они сами о себе напомнили.

Толпа, которая вытекла во двор фабрики, была огромной. В сумерках фигуры с пустыми глазами казались особенно мрачными. Что же мне делать с вами… Я зажмурился, умоляя их остановиться и не лезть ближе к решетке, зрители и так напуганы. Поздно: у кого-то сдали нервы.

Раздался выстрел в сторону восставших, однако никто из них даже не пошатнулся. От громкого хлопка заплакал ребенок. Я нашел взглядом стрелявшего: пьяный мужчина с военным пистолетом времен англо-ирландской войны. Он подрагивающими руками перезарядил его, прицелился и выстрелил снова. На этот раз все видели: он попал в грудь одному из восставших. Тот пошатнулся, но не упал. Мужчина попытался зарядить пистолет снова, но руки затряслись сильнее, он выронил оружие и бросился наутек, бешено оглядываясь.

Повсюду с криками разбегались зрители – те, кто еще не убежал от светового трюка. Улица быстро пустела, лишь самые смелые зеваки по-прежнему ждали, не будет ли еще чего-нибудь интересного, опасливо выглядывая из-за ближайших домов.

Со стороны фабрики сквозь ряды восставших пробился Бен. Сказать, что он злился, было бы преуменьшением, – он мелко трясся от ярости, губы побелели, костяшки сжатых в кулаки рук тоже. Наверное, он еще с крыши увидел среди немногих оставшихся на площади знакомые лица.

Он вышел за ворота, наверняка впечатлив немногочисленных наблюдателей тем, с какой храбростью прорвался через толпу восставших. Те, к моему огромному облегчению, стояли неподвижно, не делая больше ни шагу к решетке. Я покосился на Молли. Ее, похоже, больше волновало то, что я все-таки не умер, – она поминутно бросала взгляды на прореху в моей рубашке, туда, где недавно была смертельная рана.

Бен остановился прямо передо мной, и я оказался не готов к искренней, настоящей ненависти на его лице.

– О, это хитро, брат, – отрывисто произнес он и засунул дрожащие руки в карманы. – Как всегда. Ты велел работникам упасть. Я так и знал, что ты попытаешься сорвать мой триумф, но не думал, что тебе удастся сделать это на таком расстоянии.

– Я бы не назвал это триумфом, – дрогнувшим голосом произнес я. Мне не нравилось, как он на меня смотрит. – Люди сразу не пришли в восторг от ваших ламп. Ты не видел, как тут все плакали и вопили?

У Бена на скулах заиграли желваки. Я хотел его как-нибудь утешить, но тут вдруг сообразил:

– Подожди… В каком это смысле «велел им упасть»?

– В прямом. Они перестали приводить генераторы в движение, упали все одновременно, и свет погас. Только не говори, что не имеешь к этому отношения. Мне противно твое вечное притворство.

Я сжал губы, пережидая вспышку обиды. Второй человек за день говорит мне, что его злит мое притворство. Мне казалось, я прирожденный актер, но вот, оказывается, как обстоят дела. Я открыл уже рот, чтобы сказать, что я ни при чем, и тут вспомнил: за несколько мгновений до того, как выключился свет, я сам упал. Если в это же время упали те, кто работал на фабрике, значит, какое-то отношение к этому я все же имею, пусть и не нарочно.

Бен понял мои колебания по-своему.

– Так и знал, что это ты!

Я очнулся от своих мыслей и взглянул на него. Он все больше занимал место графа Гленгалла, – живой, злой, настоящий, – а я выцветал, как старый рисунок, который время скоро сотрет полностью. Молли собиралась что-то сказать, но Бен на нее даже не взглянул.

– Ты меня опозорил, – отрезал он. – Рори доверил мне участвовать в его работе, а ты… Ладно, плевать на тебя. За этим светом – будущее, но ты, конечно, не способен своим поверхностным умишком нас понять. У меня один вопрос: где танамор? Ты мне должен, Джон. – Он вытянул руку ладонью вверх. – Отдай, и разойдемся мирно.

Я заколебался. Как быть? Сказать правду? Соврать? На моей он стороне или уже нет? Заручиться его поддержкой или разбить ему сердце? Ну почему в жизни вечно приходится что-то выбирать!

Нужно успокоиться и подумать. Бен работал в двух направлениях: свет, над созданием которого Каллахан трудился еще до его появления, и оживление. Второе от первого не зависит – даже если со светом не вышло, Каллахану пригодятся полуживые работники на любой другой фабрике. Но, чтобы возрождать их в виде вот таких ничего не понимающих ходячих тел, готовых исполнить любой приказ, нужен камень жизни. Иначе Бену придется вернуться к старым методам: это долго, сложно, а восставшие сохраняют свою личность и уж точно не обрадуются планам, которые на них строит Каллахан. Если у Бена будет танамор, битва для него еще не проиграна. Таких покорных работников Каллахану никто другой не обеспечит.

– А что скажет Фарадей, когда узнает? – Я попытался снова, потому что мне не хотелось делать то, что я собирался сделать. – Прошу, хватит. Давай прекратим это всё.

Но я сразу увидел по его глазам: Бен не хочет прекращать. Он только начал и ни перед чем не остановится ради своей науки. Он согласился на свадьбу, чтобы отвлечь внимание от своих делишек, обманом заманил меня на фабрику, использовал погибшего пациента, который шел к нему за помощью. И тогда я выбрал.

– Хочешь знать, где танамор? Я выбросил его в море, Бен. Не здесь, далеко от города. Остановил повозку посреди бесконечного ирландского берега и от души швырнул все три камня с утеса как можно дальше.

– Ты не мог.

– О, я мог. Посмотри мне в глаза и скажи, если я вру.

Я встретил его взгляд и всей душой сам поверил в то, что говорю. Правда драгоценна, и бывают моменты, когда нельзя отдать эту драгоценность тем, кто собирается использовать ее вовсе не к добру.

Бен долго смотрел на меня, потом изменился в лице. Поверил.

– Ты чудовище, – помертвевшим голосом проговорил он.

Развернулся и пошел обратно в здание фабрики. Я посмотрел на Молли. Она сочувственно вздохнула, и я мысленно поблагодарил ее: вовремя промолчать – великое искусство.

– Ладно, – притворно спокойным голосом сказал я. – Кажется, я знаю, что делать. Пошли.

Восставшие упали, когда я упал, а значит… Я не поймал убийцу, подвел живых, но хотя бы мертвых не подведу.

Ни о чем не спрашивая, Молли пошла за мной.

Глава 15

Не время умирать

Фаррелл, похоже, искренне за нас волновался.

– Наконец-то вы тут! Люди сначала всей толпой в ту сторону ломились, потом какой-то жуткий свет, вспышка, и все ломанулись обратно! Что там случилось?!

– Молли расскажет, – прохрипел я и с трудом втащил свое тело в экипаж. – Гони в Тилмароун.

Неплохо было бы в преддверии того, что я собирался сделать, вспомнить свою жизнь и подумать о чем-нибудь просветленном, – но я лег на сиденье и оцепенел, провалившись в усталое, темное забытье. Когда Молли растолкала меня, была глухая полночь, а экипаж стоял на знакомом месте: около руин Тилмароуна. Я вывалился наружу и опустился на землю около валуна, – туда, где сидел Киран, когда я видел его в последний раз.

– Ночь будет долгой, – пробормотал я и откинулся затылком на валун. Вот теперь я знал, что делать: похоже, все становится проще, когда заканчивается. – Фаррелл, привези вам с Молли одеяла и что-нибудь перекусить. Живым нужно есть, и быть в тепле, и… – Я потерял мысль и заморгал. – Устраивайтесь поудобнее, мы будем здесь до рассвета. Только не уходите насовсем.

– Да куда ж нам идти, – проворчала Молли. – Что нужно делать?

– Ждать, – сказал я.

Похоже, такой ответ ее устроил. Я посмотрел на них обоих. Вот ирония: недавно я со злости твердил себе, что только я сам могу разобраться со своими делами и никто мне не нужен, и надо же, оказалось, что так оно и есть. То, что надо было сделать, мог сделать только я, причем давно, еще в Лондоне, – но порой мы так хорошо умеем замаскировать от себя правду, что она изумляет нас самих.

Ветер тихо шуршал верхушками деревьев. Какая же здесь прекрасная природа! Я побывал на этом самом месте трижды, как в сказке. В первый раз нашел место, но ничего не произошло. Во второй раз у меня был волшебный предмет, и все равно ничего не произошло. Но теперь, в третий раз, у меня имелось главное – знание, и правда, даже столь печальная, грела мне сердце. Я закрыл глаза и весь превратился в одно желание, одну огромную тягу закончить то, что Бен начал в Лондоне той ночью, когда додумался вставить ирландский трилистник в оживляющую машину, не зная, на что способны вместе магия и электричество.

Когда я в следующий раз открыл глаза, миновало много часов. Приближался рассвет, небо было пастельно-голубым, а на горизонте – персиковым. Молли и Фаррелл спали, завернувшись в одеяла.

Восставшие показались на рассвете. Я знал, что рано или поздно они явятся, – я тянул их к себе с огромной силой, они не могли сопротивляться такому зову. От Лондона меня отделяли многие мили, но эти люди пришли сюда так же, как исполняли любую другую мою волю, потому что наша связь была куда сильнее, чем я думал раньше.

В тот момент, когда сила ирландского трилистника разбудила их, они были связаны со мной. Это я, я лежал в машине Бена, а значит, их оживление просто повторило мое, многократно размножило его. Вот почему в их жилах тоже течет раствор Бена. В каком-то смысле они – мои копии. И если они ожили так же, как ожил я, если упали тогда, когда мне стало плохо, значит…

Правда была как улика – она просто лежала и ждала, пока я сдерну с нее завесу. Я думал, сама смерть послала ту девушку за мной в Ливерпуль, но я ошибался, все было наоборот. Посланником смерти был я – для всех этих людей. Это я должен был прийти за ними и вернуть обратно, туда, куда они шли, пока мы с Беном не помешали. Я – их смерть, и мне нужно стать ею, принять их и забрать с собой. Этот дар был у меня с той самой ночи, но вот она, обычная человеческая проблема: не очень-то мы ценим те дары, которые уже у нас есть.

Похоже, моя история, в отличие от индустриализации – это не история успеха, или победы, или открытий. Моя история – это история смерти. Была ею с того самого момента, как меня угораздило подняться в темную гостевую спальню, пока там орудовал вор, и вплоть до этой минуты.

Я мог все сделать хоть в Лондоне, хоть в Дублине, место было неважно, даже танамор не имел значения, и все же эта дивная зеленая долина, пожалуй, лучшее место, чтобы умереть. «Я не хотел, чтобы мои чувства принижали», – сказал Киран, и я ощущал то же самое. В городе никто бы не понял важности того, что я хочу сделать. Зеваки таращились бы на нас, журналисты писали бы статьи, а руины Тилмароуна примут нас молча. В тот злосчастный день сорок лет назад все здесь пошло не так, и здесь же сегодня мы все исправим.

К счастью, никто из живых за восставшими из города не увязался: желающих всю ночь шагать за их печальной процессией не нашлось. Я поднялся им навстречу. Сколько же здесь знакомых лиц! Моряк, которого я встретил в Лондоне, – наверное, он был из последней партии, которую Каллахан успел привезти на фабрику. Старик, которого убили в тюрьме. Граф Ньютаун, на которого я старался не смотреть. Человек, с которым я обменялся одеждой. И, конечно, ливерпульская блондинка, – она шла во главе процессии, и даже теперь ее глаза были живее, чем у всех остальных.

О, а вот еще одно знакомое лицо: старушка-соседка, прятавшаяся в саду неподалеку от дома Молли. За спиной у меня раздался сдавленный вздох. Я обернулся. Молли уже проснулась и стояла рядом, глядя на старушку. Наверное, она была с ней знакома. Фаррелл потрясенно замер поблизости.

Получается, мой зов услышали не только на фабрике, – пришли даже те, кого люди прятали у себя дома, и никто не смог их остановить. Те редкие люди, что защищали своих восставших, наверное, понимали, кем они были на самом деле: несчастными запертыми душами, лишенными возможности освободиться.

Я снова покосился на Молли. Она не отводила глаз от восставших, и я никак не мог прочесть выражение ее лица. Что это: восхищение, страх? Мне было так интересно, что я спросил:

– О чем ты думаешь?

Ответ меня удивил.

– Думаю о том, что на тебя можно положиться, – тихо сказала она. – Ты сказал, что упокоишь их всех, когда мы приедем в Ирландию. Я уже почти поверила, что это невозможно. Когда ты исчез на столько дней, доктор говорил, что ты отправился искать решение, и я ни мгновения не сомневалась: ты его найдешь. И нашел, да? – Я кивнул, и она посмотрела мне в глаза. – Ты правда выбросил танамор в море?

Я заколебался. Солгать или сказать правду? Я уже столько раз надеялся, что сделал этот выбор раз и навсегда, – но, похоже, быть человеком – значит бесконечно выбирать ответ на тот же самый вопрос.

А иногда можно выбрать и не говорить ни да ни нет. Я сделал неопределенное движение головой. Молли кивнула, и я понадеялся, что она все поняла без слов.

– Он разве не нужен тебе, чтобы… – Она указала на восставших.

– Нет. Дело не в нем.

Молли уже открыла рот, чтобы спросить: «А в чем тогда?», но наше внимание отвлек экипаж, стремительно приближающийся по дороге. Знакомую эмблему у него на боку я заметил издали: вьюнок и шестеренка.

Доехав до нас, экипаж остановился, и из него легко выпрыгнул Каллахан. Я приготовился к битве. У Каллахана, впрочем, вид был не воинственный. Я заглянул в экипаж: Бена нет, охраны тоже. Кажется, никаких сюрпризов, и все же я напрягся.

– Как вы меня нашли?

Рори Каллахан посмотрел на меня так, будто я усомнился в его интеллектуальных способностях.

– Все мои работники покинули фабрику, сломав на своем пути ворота.

– Они не ваши работники, они вообще-то свободные люди. Каждый имеет право жить. И умереть тоже.

Его губы тронула кривая улыбка.

– Неожиданно демократическое утверждение для графа.

– Где Бен?

– Страдает. – Он пожал плечами. Меня впечатляла его способность оставаться спокойным даже в самых невероятных обстоятельствах. – Не знаю, где именно. Я предлагал ему отправиться за восставшими вместе, потому что они непременно приведут к вам, но он сказал, что не хочет вас никогда больше видеть. Впрочем, потом он взял с меня слово вас не убивать. Хотя, как я понимаю, в отношении всех вас это слово и неприменимо.

– А вы собирались меня убить?

Каллахан взглянул на меня со снисхождением.

– Естественно, нет. Жизнь – ценнейший ресурс. Отнимать ее – значит оскорбить саму вселенную.

Раньше мне казалось, что я читаю людей как открытые книги, но последний месяц доказал, что я ошибался. Каллахана, например, я не понимал до сих пор.

– Мне имеет смысл просить вас не давать Бену никого больше оживлять? – решился спросить я.

– Нет. Я сделаю или не сделаю все, что посчитаю нужным, Джон. Так же поступаете и вы. – Он широким жестом обвел толпу. – Но я пришел к выводу, что оживление – тупиковая ветвь. Зрители испугались, я очень остро вчера это осознал, и вы тут ни при чем, хотя, конечно, хитро было с вашей стороны вывести работников во двор. Признавать, когда сделал неверные ставки, и ясно видеть истину – главное качество дельца. На данный момент она состоит в том, что люди не готовы принять этот вид рабочей силы.

– Камень с души, – сказал я, и он усмехнулся. – И зачем вы сюда явились?

– Из любопытства. Полагаю, хотел увидеть, чем все закончится. – Он вздохнул, глядя туда, где медленно разгорался рассвет. – Скоро настанет новый день, и утренние газеты разорвут меня на клочки. Я сразу понял: нет таких сумм, которые заставили бы газетчиков написать хвалебные отзывы о вчерашнем мероприятии. Это был провал, и мне придется начинать все сначала. Ничего, я так уже делал. Много раз.

«Сиротка из Галлоуэя», – вспомнил я. Видать, жизнь его знатно потрепала.

– Удачи вам пожелать не могу, – сказал я.

Каллахан кивнул с пониманием.

– Люди всегда боятся будущего. Но, пока я жив, остановить меня раз и навсегда не сможет ничто на свете, потому что с будущим бороться невозможно. Мир меняется. – Он пожал плечами, и я невольно восхитился его силой духа. – С ним меняться придется нам всем. А я все же пожелаю вам удачи в том, что вы задумали, Джон. Больше, чем кто-либо еще, я могу оценить смелость, оригинальность и размах идеи.

– Я ждал, что вы скажете речь о том, какой это отличный капитал – неубиваемая армия, – пробормотал я, как-то даже смутившись. – И о том, как я исполнил мечту древних императоров о послушных работниках, и как глупо от этого отказаться.

Каллахан хохотнул.

– Ну вот, зачем вам я? Сами все сказали. Нет, Джон. Я не люблю сотрясать воздух пустыми словами, вы на все уже решились. Глупо отговаривать того, кто столь твердо идет своим путем.

Он протянул мне ладонь, и я сжал ее своей холодной рукой. Каллахана ее температура, похоже, не смутила. Оттого, что он здесь, я испытывал определенно сильное чувство, – кажется, я был прямо-таки растроган. Учитель Кирана, хитрая тварь, был мне врагом. Каллахан был противником, а ценить противника – качество, достойное джентльмена.

Я заколебался, а потом все же сказал то, что слышал от него на крыше. Как же там он это произнес? «Эрин го бра» – вот как это звучало.

– Erin Go Bragh, – сказал я.

Каллахан вдруг улыбнулся – искренняя улыбка, какой я не ожидал увидеть на его неподвижном лице.

– Erin Go Bragh, – с чувством повторил он. – Да здравствует Ирландия.

Я отошел, а он остался стоять, прислонившись спиной к своему экипажу. Вышколенный возница поглядывал на всех нас с интересом, но ни во что не вмешивался.

Восхитительные лучи рассвета заливали землю, и я понадеялся, что смогу увидеть сегодняшний закат. А если нет, что ж, это была отличная жизнь, хоть и короткая. Киран велел не печалиться о нем, а значит, мне не стоит печалиться и о себе тоже. Даже если все закончится плохо, буду хотя бы знать, что старался как мог.

Я подошел к блондинке. Глаза у нее были очень живыми, и в них по-прежнему была просьба.

– Тебя убили не Ливерпуле, а в Дублине, как и всех прочих, да? – тихо спросил я. – Но ты чувствовала меня с самого начала. Чувствовала: где-то есть тот, кто может тебе помочь. Пролезла на какой-то корабль, чтобы меня отыскать, да? Шла мне навстречу. Вот так и нашла меня около той таверны.

Я подождал ответа. Блондинка чуть нахмурилась, будто силилась заговорить, и не смогла произнести ни слова. Мне показалось, что она едва заметно кивнула, но как можно знать наверняка? Я взял ее за обе руки. Эта девушка была самой живой из всех, потому что ее смерть – злодейское, презренное и незаслуженное убийство от руки того, кого она не знала и даже не успела увидеть.

– Покойся с миром, – прошептал я. – Если я смогу, если не умру сейчас, то найду его, клянусь тебе.

Продолжая держать ее руки, я мысленно потянулся к остальным, пытаясь пробиться своим сознанием сквозь их повторяющиеся кошмары, – и на секунду мне удалось дотянуться до них через непреодолимую пропасть. Взгляды всех, кто стоял вокруг меня, прояснились. Надеюсь, они успели это увидеть – солнце, поднимающееся из-за горизонта, далекое море, траву, которую шевелил ветер, – почувствовали этот прекрасный момент так же, как чувствовал его я. А потом я закрыл глаза. Я мог управлять всеми этими сотнями людей с самого начала, но только сейчас делал это так, как нужно.

Желание – великая сила. Мы все застряли на полпути к смерти, и ожить по-настоящему для всех нас уже было невозможно. Но единственное, что надо было сделать, чтобы умереть, – захотеть этого. А поскольку я единственный сохранил способность желать, я должен был пожелать за всех нас.

И я мысленно отпустил жизнь. Я так долго балансировал как канатоходец на нитке, натянутой между жизнью и смертью, что сейчас это ощущалось как облегчение. Сотни людей опустились на траву мягко и одновременно, и у меня что-то ухнуло внутри, будто разорвалось, земля притягивала меня, и я упал, продолжая сжимать руки блондинки. Она еще секунду смотрела на меня осмысленным, печальным, полным просьбы взглядом, а потом ее глаза закрылись, и мои закрылись тоже. Я провалился в мягкое, успокаивающее забытье, успев подумать, что столь мирной смерти можно и не бояться.

Потом звуки вернулись. Я услышал всхлипывания и с трудом открыл глаза.

То, что я не ожил по-настоящему, стало ясно сразу. Сердце билось все так же натужно и медленно, знакомые тридцать ударов в минуту, но оно все же билось, и как же это было восхитительно. Надо мной убивалась Молли, а я продолжал сжимать неподвижные руки девушки, имени которой так и не узнал.

– Я жив, – констатировал я.

Плевать на тридцать ударов в минуту: я чувствовал себя собой, и что это, если не жизнь?

– Я думала, ты умер! Даже не попрощался! – горько плакала Молли. – Не сказал, зачем мы здесь! Мог бы просто сказать, я же… Я не готова была!

– Ну, ну, – забормотал я и сел, тяжело мотая головой.

Восставшие мирно лежали, покрывая все поле вокруг нас. Лица их были спокойны, глаза закрыты, и я почувствовал, как огромный груз упал с моей души. Восставшими они больше не были – просто покойными, и никогда еще это слово не звучало так вдохновляюще. Больше никто их не потревожит. Они могут идти дальше. Я осторожно выпустил руки светловолосой девушки, и меня осенило.

– Думаю, это она меня вернула. Я в глубине души очень хотел жить, но чтобы отпустить их, нужно было захотеть умереть, забрать их с собой, и я это сделал, честное слово, но…

Я вспомнил ее умоляющий, потерянный взгляд. При первой встрече я думал, что она пришла убить меня, но она, кажется, помогла мне ожить. Молли трясла меня за плечи, а я был погружен в размышления.

– Еще не время, – пробормотал я. – Я должен найти убийцу. А вдруг я с самого начала ожил, чтобы остановить того человека? Может, и так. Киран ведь смог ради этого пробраться в наш мир снова, и пусть, пусть он не нашел его, но передал свое дело мне. Когда я закрою дело, Киран и другие жертвы смогут освободиться. Мне еще не время умирать, смерть разрешила задержаться.

– Да уж вы у нее на особом счету, – проревела Молли, размазывая слезы по щекам.

И вот что еще я только теперь понял: Кирана так тянуло назад в наш мир по причине, которой он и сам не знал. Он тоже неотмщенная жертва убийства. Я посмотрел наверх и сбивчиво забормотал:

– Киран, да подай же мне знак! Как выглядит твой учитель? Где его найти?

Но ничего не произошло. Похоже, граница между нашими мирами снова стала каменной стеной, – брешь, которую создали мы с Беном, затянулась. Я растянулся в траве, посмотрел на солнце и глупо улыбнулся. Я не бесполезный. Мне спасли жизнь. Пусть половинчатую, как и прежде, но я теперь ценил и такую. На мгновение сердце сжалось от тоски по ощущениям: как же хотелось провести рукой по траве и что-то почувствовать, но я быстро утешился. Нужно ценить и малые дары.

– Больше ничего не скажешь? – пробормотал я. – Ладно уж. Не подведу тебя.

Солнце было ярким, день разгорался. Я покосился на Молли, которая держалась поближе ко мне, словно боялась, что я снова решу умереть.

– Мы не поймали того человека, я даже разглядеть его не успел, – сказал я. – И до сих пор представления не имею, что связывает жертв и как ему удается заманить на встречу женщин из разных сословий.

– Ничего, – неожиданно жестко ответила Молли. – Он выйдет на охоту семнадцатого мая, так? Мы успеем подготовиться. Если он действительно убил моего брата, то этот подонок пожалеет, что на свет родился. Со мной лучше не связываться.

Я восхищенно вздохнул. Красиво сказала! Я не знал, когда мы найдем убийцу и что со мной станет, когда это случится, но придется стойко выносить неизвестность. Каждому дню довольно своей заботы.

И тут я понял, что кого-то не хватает.

– А где Каллахан?

– Ой. – Молли начала озираться. – Уехал, наверное. Я и не заметила! Не до того было.

Интересно, чем он займется теперь?

– Не пропадет, – усмехнулся я.

– Если вы думаете, что я о нем беспокоюсь, подумайте-ка еще раз, – гневно ответила Молли. – Он на моем любимом берегу деревья вырубил, и если возмездие его настигло, значит, есть на свете справедливость!

Глава 16

Редкие птицы

Фаррелл надолго куда-то пропал, а вернулся с целой толпой крестьян.

– Из Балтингсброка. Попросил помощи, они и пришли, – смущенно объяснил он. – Я вообще-то не думал, что они согласятся, мало с ними общался, держался особняком, а они… Вот.

– Значит, твой родной дом теперь там, а не здесь, – наставительно сказала Молли. – Дом там, где те, кто придет на помощь.

– И то правда, – согласился Фаррелл.

Крестьяне явились с лопатами, тяпками, еще какими-то земельными инструментами, и весь день мы вместе хоронили восставших. Молли и Фаррелл оказались отличными работниками, а от меня толку было маловато, поэтому в основном я ходил и прощался с усопшими. Положить их в землю смогут и остальные, но только я был знаком с большинством из них, пусть так кратко и печально. Когда все было закончено, деревенские устало побрели домой, а я невольно покосился на маргаритку вдалеке – я заметил, что Фаррелл весь день в ту сторону старался не смотреть и не ходить.

– Славно, что эти люди будут лежать там же, где моя семья, – сказал Фаррелл, подойдя ко мне. Он взмок, как мышь, даже волосы висели влажными прядями. – Присмотрю за ними.

– Да. – Я вытащил из кармана несколько сотен фунтов и вложил ему в руки. – Держи. Да не тебе это, не возмущайся. Это для них. Поставь тут памятник с красивой надписью, цветы посади. Наверное, это единственный случай, когда столько людей упокоились не в той географической точке, где изначально почили. Я напишу об этом в газету, и все будут знать, где можно проститься с родичами, если они были среди восставших. Ты хранитель этого места, лучший, какого можно пожелать. Похоже, праведников здесь нет, так что придется нам самим ими стать, да?

Фаррелл опустил голову, комкая в руке купюры. Я хлопнул его по плечу.

– Эй, хватит грустить. От лица всех мертвых прощаю тебя за то, что ты тогда спрятался. И прощаю твоего отца за то, что напал на Гарольда. Похоже, даже Гарольда пора бы простить. Злиться на мертвых – так себе занятие, а? – Я глубоко вздохнул и помолчал. Фаррелл, кажется, собирался заплакать, и я дал ему время мужественно побороть слезы. – Укрась тут все как следует. У тебя потрясающий цветочный талант, твои клумбы даже в Лондоне бы оценили.

– Нужен мне этот Лондон, – проворчал он, но я видел, что похвала доставила ему искреннее удовольствие.

– И оставь себе экипаж, раз он тебе так нравится. Я все равно не умею им управлять и вряд ли научусь. Чувствую, что не имею к этому таланта.

– А вас кто возить будет?

– Наймем кого-нибудь в Дублине.

– Нет уж! – Фаррелл был так возмущен, что даже слезы высохли. – Давай-ка я помогу тебе словить того человека? Тут до города всего два часа. Буду работать на тебя, когда нужен, а в остальное время займусь своими делами здесь: цветами, памятником. Я столько в жизни времени потерял зря, ты представить себе не можешь. Уж как-нибудь справлюсь с двумя делами сразу.

– С благодарностью приму твою помощь. Отвезешь нас? – Фаррелл с готовностью закивал, и я потянул уставшую Молли в сторону экипажа. – Боюсь, Молли, твоя мать там рвет и мечет. Она-то не знает, куда ты делась.

Если честно, я надеялся, что Бен вернулся туда же, – может, остыл немного и вспомнил о пациентах и надвигающейся свадьбе? Я зайду в столовую, а он сидит там вместе с мамашей, и та потчует его, восхищается и слушает разинув рот.

Но когда мы зашли в дом и мамаша бросилась нам навстречу, я понял, что надеялся зря. Бена не было. На меня мамаша глянула волком, а дочку обнимала, целовала и гладила, будто уже и не чаяла увидеть снова.

– Слыхала, детка? – в перерыве между поцелуями и причитаниями спросила мамаша. – Мертвецы-то упокоились наконец, соседка свекровь похоронить смогла. – Она выразительно глянула на меня. – А вы что-то все еще здесь.

– Не мог упустить шанс снова изведать вашего гостеприимства.

Мамаша вложила в ответный взгляд все свои чувства по этому поводу и потащила Молли в дом. Фарреллу, которого я пригласил отдохнуть от долгой дороги, было, видимо, предоставлено самому решать, заходить или нет. Ну что за манеры! Я вздохнул и повел его за собой.

– Добро пожаловать в усадьбу «Куриный уголок», – сказал я.

Молли мрачно глянула на меня через плечо, потом фыркнула.

– У нас и утки раньше были. «Утиный» лучше звучит. Давайте так назовем, а уток мы ради такого дела снова разведем?

– Не возражаю, – щедро ответил я.

Мамаша, к счастью, ни о чем расспрашивать не стала. Фаррелл и Молли после дня работы клевали носом, так что она их деловито покормила, отправила Фаррелла спать на сеновал, а сама вместе с Молли легла на матрас в столовой. Я учтиво откланялся, напоследок попросив у Молли оставшиеся листы бумаги и уголь, которые она покупала для объявлений. Уголь – это, конечно, не чернила, но не стоит ждать чернильницу в доме, где никто не умеет писать.

Интересно, когда в редакциях газет приступают к печати нового выпуска? Скорее всего задолго до рассвета, так что нужно торопиться. Я вышел на улицу, под лунный свет, уселся на землю около крыльца, положил бумагу на ступеньку и приступил к сочинительству.

Получилось замечательно – уголь так и скакал по бумаге, я измазался в нем до локтей, но все было не зря. Лошадей, которые привезли нас сюда, Фаррелл перед сном расседлал. Я пошел в просторный сарай, где их поставили отдыхать, выбрал ту, которая меньше всего шарахалась при виде меня, нашел в углу старое седло и оседлал эту грустную, спокойную кобылку под верховую езду: хоть этому нас в пансионе научили, редкий случай, когда мне пригодилось образование. Я с трудом взобрался на лошадь – как же плохо иметь такие слабые мышцы! – и рысцой направил ее в сторону города.

В редакции газеты царило оживление – днем здесь было весьма дремотно, но, как я и предполагал, жизнь в газетах кипит по ночам. У стойки стоял незнакомый мне ловкий малый лет тридцати, сортировавший какие-то письма. Я подошел к нему, и он с любопытством уставился на меня.

– Вы восставший или просто настолько устали? – весело спросил он.

– Настолько устал. – Я положил на стойку несколько мелко исписанных листов. – Вот здесь – история о восставших. Люди думали, что они ничего не чувствуют, но это не так. Здесь о том, что они пережили, а еще истории тех, о которых мне довелось узнать больше, чем о других. Также я написал о том, отчего чаще всего умирают люди, с предупреждениями против купания в пьяном виде и неосторожного обращения с лошадьми и стремянками. Еще там сообщается, где похоронено большинство восставших, чтобы любой желающий мог приехать и проститься с родными.

Парень благоговейно подвинул листы к себе.

– Сколько хотите за этот материал?

– Нисколько. Но у меня есть еще одна просьба, и она немного сложнее. Семнадцатого марта в какой-то вашей местной тюрьме убили мужчину лет пятидесяти. Высокий, серые глаза, имени не знаю. Его убил охранник: брюнет, глаза карие, усы подкручены вверх. В тюрьме остался сын убитого. Вы можете выяснить, за что он приговорен, и, если не за что-то серьезное, добиться пересмотра дела?

Парень слушал меня как завороженный.

– Ого. Таким обычно занимается полиция, но было бы потрясающе самим что-нибудь разведать! Звучит как интереснейшее дело. – Он мечтательно вздохнул. – Назовем этот жанр публикаций «журналистское расследование»! Как вам?

– Мне кажется, немного серо, подумайте еще, – честно ответил я. – Заставьте охранника сознаться. Если парня получится освободить, пусть в любое время приходит по адресу Плама-Бохар, 121. Я дам ему денег, чтобы начать новую жизнь. Но даже если не получится его вытащить, передайте, что его отец похоронен там же, где и прочие восставшие. И еще, что отец очень любил его и был на все готов, чтобы его спасти.

– Да вы просто золото мне подарили, – с горящими глазами выдохнул парень. – Я так хочу стать настоящим журналистом! Из тех, что ищут правду, даже самую невероятную, и открывают ее всем, чего бы это ни стоило!

«Прямо как сыщики», – подумал я и шагнул к двери.

– Стойте! – позвал парень. – Тот заключенный, будучи восставшим, смог все это вам рассказать?! Кто вы, сэр?

– Неважно. Доставьте мне номер с моей статьей на Плама-Бохар, 121. А вот это я заберу.

Я подхватил с газетной стойки вчерашний номер, который был опубликован, пока мы хоронили восставших, и с приятнейшим чувством выполненного долга вышел на улицу. До рассвета было далеко, но город уже просыпался, по улицам стучали колеса телег, которые развозили молоко, хлеб и рыбу. Я отвязал лошадь, взял ее под уздцы и повел в сторону фабрики.

Там было темно и тихо. Я коснулся обвитой вьюнком литой шестеренки в центре запертых ворот, – она была единственным украшением здания, которое уже выглядело заброшенным. По пути сюда на мостовых мне тут и там попадались объявления о товарах Каллахана – видимо, люди срывали их от злости.

Я привязал лошадь, сел прямо на брусчатку, прислонился спиной к ограде и в тусклых предрассветных сумерках прочел вчерашнюю передовицу. Каллахану и правда досталось, и от этого я почувствовал глубочайшее удовлетворение. Газета описывала демонстрацию нового вида света как «ужасающую ослепительную пародию на прогрессивные газовые лампы» и клеймила Каллахана позором за использование труда восставших, – которых, не мог не подумать я, сами горожане с удовольствием продавали на ту же фабрику за десять шиллингов. Описание восставших, которые вышли из здания и пугающим строем выстроились перед фабрикой, было, на мой взгляд, несколько преувеличенным («их слепые глаза смотрели сквозь нас на что-то потустороннее, к нам тянулись их руки с крючковатыми пальцами» – ну что за ерунда, ничего они не тянули!), но в целом реакция публики была передана точно: крики, обмороки, выстрелы, толкотня и давка. И конечно же, ни слова не было о том, чего никто не заметил: об одинокой девушке и убийце в толпе.

Дальнейшее изучение газеты никаких убийств в ту ночь не выявило. Значит, мы его все-таки спугнули. Я не сдержал гордую улыбку и еще разок перечитал передовицу.

«Одно несомненно: мрачные времена ходячих мертвецов окончены. Рано утром все они, к огромному облегчению жителей, покинули город, отправившись в неизвестном направлении. Из достоверных источников нам известно, что немногочисленные восставшие, которых скрывали в домах, упокоились с миром. Надеемся, та же судьба постигла остальных восставших, и город в это солнечное утро сможет начать новую жизнь».

Я сложил газету, сунул ее в карман и отправился к портному, лавочку которого заметил на одной из улиц. Пришлось его разбудить, но сотня фунтов быстро подняла ему настроение. Большие деньги и правда открывают множество дверей: через час у меня был костюм, который мастер подогнал под мою исхудавшую фигуру, не отпустив ни единого комментария по поводу моих ледяных конечностей.

Неспешно, с удовольствием я проехался верхом по улице Плама-Бохар, залитой ярким утренним солнцем. Когда меня обгоняли телеги или всадники, я важно, как истинный граф, кивал им, приподнимая новенький цилиндр. Немного не доехав до дома Молли, я спешился и подошел к соседке – женщине с сердитым лицом, которая полола грядки на своем участке.

– Я знаю ваш секрет, – сказал я, и по тому, как она вздрогнула, понял: угадал. – Ваша свекровь два раза выходила в сад, когда я шел мимо. А я тут выяснил, что самыми живыми среди восставших были жертвы самых несправедливых и подлых убийств.

Женщина медленно распрямилась.

– Вы на что это намекаете?

Нашла перед кем разыгрывать оскорбленную невинность! О, я видел ее насквозь. Вина горит во взгляде человека, подобно клейму, как бы он ни пытался ее скрыть.

– Вы убили ее. Не знаю как, но, видимо, именно это она и пыталась мне сообщить. Вы что-то ей подсыпали? Подмешали? – Я подошел ближе, и женщина шагнула назад. – Зачем вы это сделали?

– Это матушка мужа моего, не моя, – огрызнулась она. – Муж умер давно, детей нет у нас, я замучилась с ней, вечно болеет! А ну не подходите ко мне!

Но я надвигался как неумолимая Немезида.

– Вам придется вести очень праведную жизнь, чтобы искупить свое злодеяние, – угрожающе проговорил я. На самом деле у меня просто не было доказательств, чтобы призвать ее к ответу, но ей знать об этом было необязательно. – Жертвовать деньги увечным, помогать в больницах, выбрать себе подопечных в тюрьмах и писать им ободряющие письма. – Я продолжал наступать, она отступала. – Будьте добры провести остаток жизни в искуплении грехов, иначе я расскажу всем, что вы сделали: соседям, газетам, полиции.

Я остановился. От страха женщина была ни жива ни мертва. Она думала, все шито-крыто, думала, никто не разоблачит ее, раз никого не было поблизости, – но вот он я, безмолвный свидетель, защитник тех, кто уже не может защититься сам, единственный, кому восставшие могли доверить свои тайны.

– Живу я недалеко, убить меня невозможно, так что даже и не пытайтесь, – учтиво проговорил я. – Буду внимательно следить за вашими успехами. Хорошего дня.

С этими словами я развернулся и, не оглядываясь, пошел домой. Улыбка не сходила с моих губ до самой двери. Киран на том свете порадуется, что я принес в мир толику справедливости, как и положено настоящему сыщику. Больше я не был его проводником, но он ведь сказал: когда тебя вспоминают добром, связь ощущается приятно, и я надеялся, что этот сигнал достигнет его по тоненькой ниточке, связывающей наши миры.

На пороге я обнаружил газету. Как быстро доставили! Моя статья красовалась на первой полосе, что преисполнило меня гордости. Парень славно сработал: видимо, успел подать материал в последнюю минуту.

Молли, мамаша и Фаррелл завтракали в столовой: на столе были расставлены сыр, ветчина, яичница, хлеб и столь любимое Беном варенье. Я кивнул всем, едва оторвавшись от чтения газеты. Потом сходил за стулом, на котором провел в неподвижности столько дней, и гордо поставил его около стола.

– Теперь он будет стоять здесь. Мне он нравится, довольно удобный.

– Опять пропадаете, ни слова не сказав, – мрачно сказала Молли.

– Да-да, – рассеянно ответил я и сел. – Так вот, позвольте прочесть вам свою статью вслух.

И, не дожидаясь ответа, я так и сделал.

– Здорово получилось. Не зря вы в школе учились, – одобрила Молли, продолжая жевать хлеб. – Может, вам целую толстую книжку написать? Я такие в городе видела.

– Да, думаю, я мог бы. Недавно я прочел рассказ писателя по имени Эдгар По. Я могу написать такой же, но длиннее. И лучше. – Я проверил, впечатлит это ее или нет. Впечатлило, поэтому я продолжил: – В моем романе будет добрый призрак, и волшебный трилистник, и ирландские девушки, и два брата, один – замечательный, а второй – просто козел.

– Это будет чудесная книга, – страстно ответила Молли. – Я бы читать научилась, чтобы прочесть такую!

Я польщенно фыркнул. Мамаша убрала со стола, Фаррелл откланялся и уехал, пообещав заехать следующим вечером.

– Парень, ты уж выдумай, как того человека найти, – сказал он на прощание. – У меня никаких идей нет, это ты тут образованный.

Я кивнул, помахал ему и опустился на ступеньку крыльца. Все это легче было сказать, чем сделать. Если я прав, то вот что я понял об убийце: он игрок. Какая невероятная хитрость: выдать себя за сыщика, когда тебя застали на месте преступления! А потом не бросить эту затею, а продолжать играть с Кираном, как кошка с мышью. Ужасная, холодная, расчетливая изобретательность. Его козырем было то, что Киран не умеет читать, а значит, не сможет разоблачить его. И все же убийца сам учил его читать, словно хотел вырастить себе противника, а потом передумал и расправился с ним. Меня в дрожь бросило. Этот человек распоряжался реальностью как хотел. Как такого остановить? Он слишком хитер даже для меня.

– О чем думаете? – спросила Молли, усевшись рядом.

Хотелось по привычке соврать, что ни о чем, но я через силу признался:

– О том, что мне страшно. Я не знаю, как поймать его.

– Если вы не сможете, никто не сможет, мистер, – с удивившей меня убежденностью ответила Молли. Я покосился на нее. – Вы единственный, кому под силу это сделать, а я вам помогать буду.

– Я думал, ты меня боишься, – брякнул я, не сумев удержаться. – Ты на меня даже не смотрела, когда я торчал на стуле дни напролет.

– Вы бы почаще начистоту говорили с людьми, много бы нового узнали! Я была расстроена, что вы в таком состоянии, и из-за свадьбы тоже, из-за всего. Не хотела еще и на вас свои неприятности нагружать, вот и не смотрела. И главное, кто это мне пеняет за молчание! Сами-то прямо душа нараспашку, сердце на рукаве, а? В общем, плохо ли вы выглядели? Очень! Сейчас, кстати, получше, вы как-то прямо оживились. Но вы никогда не были мне неприятны, даже такой, мне жаль вас было. Да еще свадьба эта на мою голову…

Мы помолчали.

– Тебе нравится лечить людей? – спросил я.

Молли довольно застонала.

– О-о! Я так мечтала, что кто-нибудь спросит! Нет, совсем не нравится. Не мое это. И ответственность большая, ничего я в этом не понимаю, аж руки от волнения тряслись! Будь моя воля, я бы в жизни к докторскому кабинету больше не подошла.

– Твоя воля есть, – степенно сказал я. – Значит, перспектива помочь мне искать убийцу тебе больше по душе?

– Конечно. Díoltas, это на нашем языке значит «месть». И мы ее совершим.

– Ди-и-илтас, – повторил я.

И почувствовал огромное облегчение. Лучшего помощника, чем Молли, я не мог бы и пожелать: верная, толковая и храбрая.

– Вы хотите, чтобы я вышла за доктора? – тоном, каким беседуют о погоде, спросила Молли.

Я растерялся и даже порадовался, что не могу покраснеть или еще как-то выразить, насколько мне неловко от таких вопросов.

– Это не от меня зависит, – нашелся я.

Молли встала со ступеньки.

– А я не о том и спрашиваю, – грозно сказала она. – Сама решу свои дела, мистер. Я спросила, вы хотите на моей свадебке с доктором погулять или нет? А то я хорошо присмотрю за ним в ближайшие лет пятьдесят, и вам смотреть не придется!

– Строго говоря, погулять у меня не получится, я даже шампанского не могу выпить. Мне было бы там очень скучно, – пролепетал я, отодвинувшись от нее подальше по ступеньке. – Так что, думаю, не хочу.

– Почему?

– Потому что он не доктор.

– Да серьезно скажите! Что вы за человек!

Правда ставила меня в неловкое и уязвимое положение. Я сверлил Молли взглядом, но в гляделки мне было ее не переиграть. Запрет выставлять свои слабые стороны напоказ был написан в моем сердце золотыми буквами, и преодолеть его было куда сложнее, чем расстаться с драгоценным ирландским трилистником.

– Просто не хочу, ясно? – проскрипел я. Как же это унизительно: откровенно говорить с людьми. Невыносимое занятие! – Меня бы ваша свадьба не порадовала.

– А, ну вот, так бы сразу и сказали. – Молли заулыбалась и наконец перестала меня теснить. Я вздохнул с облегчением, а она громко крикнула: – Мамаша! Свадьба отменяется!

Удовольствие, которое я почувствовал, услышав это, полностью искупило мои страдания.

– Еще чего! – Мамаша высунулась из-за двери. – Я уже все подготовила, не дури! И из-за кого ты такие глупости говоришь? Вот из-за этого?

Она ткнула в мою сторону пальцем, и я не удержался от ответа.

– Признайте правду: свадьбы не будет, потому что никто из участников ее не хотел. Кстати, ваш любимец Бен планировал возрождать новых мертвецов, чтобы они могли работать на фабриках. Если вы считаете, что зять с таким занятием вам подходит, то…

– Заткнитесь! – рявкнула мамаша.

Взгляд Молли говорил: это и правда лучшее, что я могу сделать. Я покорно умолк.

– Я что, так и умру, не увидев твоего семейного счастья? Разве я мало пережила? – взмолилась мамаша, прислонившись к притолоке. – Мужа потеряла, потом сына, а ты…

– Мама, ну не умрешь ты, – сконфуженно пробормотала Молли. – Я… Ну… должна тебе кое-что рассказать. О том, что со мной в Лондоне было, и как мистер мне помог.

Они пошли в дом. Я за ними не последовал: во-первых, из чувства приличия, во-вторых, потому что заметил приближающийся со стороны города экипаж со знакомой золотистой эмблемой – шестеренкой, увитой вьюнком. А я-то думал, что Каллахан сказал мне все, что мог. Едва экипаж остановился около нашего дома, я шагнул ему навстречу, но оттуда вышел вовсе не Каллахан.

– Бен, – выдохнул я. – Ты тут.

Я так на него злился, но в том, что произошло, была и моя вина. Если бы я сразу с ним поговорил, если бы интересовался его делами, а не ушел с головой в свои, он бы все мне рассказал. Я вспомнил, как он искренне переживал за меня, когда мы ехали в Ирландию. Люди – сложные существа. Бен наворотил дел, поддался искушению, но что-то хорошее было и в нем, да много чего. Я сам сказал Фарреллу: «Пока ты жив, все можно исправить». Хоть Бен и был мне так себе братом, я, если честно, оказался не лучше.

– Ты, я смотрю, тоже тут, – недовольно буркнул Бен. – Меня-то здесь ждут больше, чем тебя, у меня свадьба через три дня.

– О, уже нет. Молли ее отменила.

Бен длинно выдохнул с таким забавным облегчением, что я порадовался отсутствию Молли. Кому приятно, когда новость об отмене свадьбы с ним вызывает такую радость?

– Я читал газеты. Людям не понравились ваши лампы, – со всем сочувствием, на какое был способен, произнес я.

Казалось бы, глупо переживать из-за ламп, когда в нескольких метрах от них люди заперты в кошмарах собственной гибели, но я знал, что волнует моего брата. Бен болезненно скривился.

– Люди – идиоты, – с чувством сказал он. – Я им еще покажу.

– Очень надеюсь, что нет. Послушай… Тело того пьянчужки, которого у тебя не получилось оживить… Где оно?

– Почему тебя вечно заботит не то, что надо?! – возмутился Бен и тут же сдулся. – Родственников у него не было, так что я отвез его на кладбище и заплатил работнику за похороны.

Я тяжело вздохнул. Могло быть и хуже.

– Тебе нужно полное перевоспитание, Бен, включающее курс хороших манер и человеческой морали. Кстати, что ты велел написать на могиле, если не знал его имени и года рождения?

– «Покойся с миром» и девиз нашей школы, – несколько смущенно ответил Бен. – «Aliis inserviendo consumor» – «Служа другим, расточаю себя». Все-таки он хоть немного послужил науке. Хватит меня отвлекать, я приехал за вещами.

– У тебя нет вещей, – тут же ответил я. – В саквояже, который нам удалось спасти, были только детали твоей машины, а их ты уже приспособил на фабрике. Если ты приехал, чтобы узнать, как мы тут, то это мило и приятно, спасибо. Меня вчера все-таки ножом пырнули. Не уходи, а?

Я не сторож брату моему, но побуду и сторожем, иначе мало ли что он натворит.

– Уйду, – отрезал он. – Я тебя не прощаю, ясно? Ты выбросил самый перспективный предмет на свете!

– О, так ты меня не прощаешь?! Это я тебя не прощаю! Ты проводил бесчеловечные опыты, хотя все просили тебя этого не делать! – Я задохнулся от возмущения. – Ты, кстати, про своих пациентов не забыл? Хотя, вообще-то, тебя к живым подпускать нельзя. Пока я читал вслух свою блистательную статью, приходил человек с нарывом на десне. Молли отказалась его принять, ибо понятия не имеет, что с этим делать. Он живет вон там, ближе к городу, в доме с соломенной крышей.

Бен долго молчал.

– Я заскочу к нему по пути, – сказал он наконец. – Прихвачу лекарство. Но все равно не останусь – ты опять начнешь ставить мне палки в колеса, а я хочу познавать тайны природы. Ничто не сравнится с чувством, возникающим, когда выводишь истину из природных закономерностей. Они уже существуют, а ты как будто…

– Отдергиваешь завесу.

– Да! – восхитился Бен и тут же уныло замолк. – Ладно, мне надо со всеми попрощаться. Из-за свадьбы мне немного неловко, но я рад, что с этим покончено.

Он зашел в дом. Там раздались тихие голоса, потом – всхлипывания мамаши. Затем Бен снова вышел на крыльцо, прижимая к себе бренчащую сумку с какими-то склянками, которые, видимо, прихватил из своего врачебного кабинета.

– Если бы я сейчас заглянул в твою сумку, то наверняка нашел бы что-то, что не одобрил, – проронил я, и это был не вопрос.

– Ты мне надоел! – вспыхнул Бен, и по пятнам на его щеках я понял: так и есть. – Ты всего лишь мой младший брат, я главный, и у меня своя жизнь! Я тебя оживил, больше ничего не могу для тебя сделать!

Я пожал плечами и опустился на свое любимое место на ступеньке.

– Как знаешь, – устало сказал я. – Но ты всегда найдешь меня здесь, в Лондон я не уезжаю. У меня есть дело.

– Какое? – не выдержал Бен.

Я усмехнулся.

– Останься на обед – расскажу.

Целое прекрасное мгновение я думал, что Бен согласится. Потом в его лице снова что-то захлопнулось. Он повесил сумку себе на плечо и зашагал к экипажу.

– Если что, я буду тут! – повторил я ему вслед, надеясь, что он поймет, это значит: «Я по тебе скучаю и хочу, чтобы мы помирились».

Бен сел в экипаж и посмотрел на меня в окно.

– Надеюсь, ты прочтешь обо мне в газетах, – сказал он и сделал вознице знак трогаться.

Экипаж двинулся в сторону города.

– В газетах пишут кучу ерунды! – крикнул я ему вслед. – Там даже напечатали мою статью! Сегодняшняя передовица!

Бен высунулся из окна, но достаточно остроумного ответа так и не придумал. Мы смотрели друг на друга, пока экипаж не скрылся за поворотом.

За ужином, – я теперь тоже сидел за столом, хоть и не мог ничего есть, – мамаша меня удивила.

– Извините, что обижала вас, – нехотя сказала она и угрюмо посмотрела на меня. Это ей Молли велела, понял я. – Я благодарна вам. Вы спасли мою дочь. И… И она рассказала мне про Кирана. – Мамаша сжала зубы, и в глазах у нее мелькнула настоящая боль. – Мне трудно поверить, будто вы его видали, но Молли верит. Так что, ну, оставайтесь тут, сколько хотите. Мой дом – ваш дом. – Она помолчала. – У Кирана все в порядке?

Я кивнул. Кто знает, вдруг она стала такой невыносимой от тоски по всем, кого потеряла?

– Даже лучше. У него новая жизнь, и, поверьте, это самый радостный дух, какого только можно представить. Он просил передать, что очень любит вас и скучает.

Ничего он не передавал, но, уверен, Киран простил бы мне эту невинную ложь. Мамаша нежно улыбнулась и впервые глянула на меня как на человека, а не докучливое насекомое, которое два блистательных представителя человечества – ее дочь и прекрасный доктор – притащили из Лондона.

– Выделите мне комнату, – важно сказал я и откашлялся, чтобы скрыть смущение. – Уверен, у вас есть свободные.

– Да зачем она вам? – Мамаша вытерла нос и снова нацепила на лицо знакомое мне высокомерное выражение. – Спать-то вы не можете.

– Мне нужно место для размышлений и отдыха посреди вашей сельской идиллии, и желательно, чтобы оно было чуть больше и удобнее, чем стул. Сеновал не подходит, я все-таки – простите, что напомню, – граф.

Мамаша тяжело вздохнула и повела меня в ту часть дома, где мне еще не доводилось бывать.

– Вот. – Она распахнула дверь просторной комнаты с узким окошком. – Тут у нас зимнее помещение, мы все сюда переезжаем, когда холодно. Живите пока. Тут жарковато летом, но вам-то без разницы.

Мамаша коротко усмехнулась, давая понять, что посмеиваться друг над другом мы будем вечно.

– В этом доме я и не ожидал ничего лучшего, – церемонно ответил я и тоже усмехнулся, показывая, что принимаю правила игры.

Оглядев свои владения, я немедленно отправился побеседовать с нужными людьми, вывески которых видел, пока гулял по городу. Не очень-то хотелось снова пользоваться деньгами Каллахана, но других у меня не было: угораздило же отдать все Бену, когда я еще думал, что он будет прилично себя вести!

Пришлось изрядно потратиться, зато все сладилось очень быстро. Рабочие с нужными материалами сразу покатили за мной в своей тележке, за ними отправилась тяжелая подвода с мебелью. Мамаши дома не было – она собиралась что-то там полоть в полях. Молли копала грядки во дворе, так что никто нам не помешал.

К вечеру все было готово. Довольные вознаграждением рабочие уехали и попросили немедленно обращаться к ним, если понадобится отделка прочих частей дома. Я заверил их, что это очень вероятно.

– Прошу! – сказал я Молли, которая, сидя на пороге, чистила какие-то корнеплоды.

Я торжественно провел ее в их зимнюю комнату и, не отводя глаз, наблюдал за ее потрясенным лицом. Скучные стены закрыли синие шелковые обои, радующие глаз узором из экзотических птиц. На полу – пушистый светлый ковер, у окна – кровать под белоснежным пологом, на каминной полке – новенькие подсвечники и всякие милые безделушки, которые я приобрел в антикварной лавочке на главной улице. И даже не побоялся туда зайти, несмотря на свой бледный вид! Вот что значит быть одетым как джентльмен. В углу теперь стояла восточная тахта, чтобы Бену было где спать, когда он однажды соизволит явиться. На окнах – бархатные шторы, у камина – изящные щипцы, посреди комнаты – кресло и столик на изогнутых ножках, чтобы я мог работать над книгой, если все же решу ею заняться. Я вздохнул от удовольствия. Даже если не можешь физически насладиться комфортом, сердце ему радуется. Жизнь – это не только функциональность. Вот чего мне больше всего не хватало с тех пор, как я попал на этот остров: красоты интерьеров.

Домой как раз вернулась мамаша – я услышал ее тяжелые шаги во дворе, потом заскрипели половицы, и она зашла в комнату, отодвинув Молли. Та по-прежнему в ступоре таращилась на новое убранство комнаты.

Я ждал комплимента, но мамаша первым делом свирепо спросила:

– А где наши вещи?

– Если вы о мешках с морковью, старых одеялах и соломенном тюфяке, то их отнесли в комнату, где я так долго сидел на стуле, – благодушно ответил я. – А что вы так смотрите? Радуйтесь. Когда я вас покину, эта комната останется вам, и зимой вы сможете проводить время с комфортом.

– Что это за картинки на стенах?! Они же загорятся!

– Они не загорятся! – возмутился я. – Вы что, обоев не видели? Я сам выбирал орнамент! Он называется «редкие птицы» – думаю, всем в нашем доме это определение отлично подходит.

– В нашем доме?! – взревела мамаша. – В моем доме! Я вам покажу, как у меня распоряжаться!

Она сорвала со стола прелестную скатерть с кружевом по краю и замахнулась на меня. Я ахнул. Что за нравы!

Мамаша собиралась уже хлестнуть меня скатертью, как какого-то трубочиста, но я ловко проскользнул под ее рукой и со всех ног помчался на улицу. Двигался я почти как живой и так был от этого счастлив, что улыбался, несмотря на угрозы разъяренной ирландской женщины.

– Наглый мелкий паршивец, ты покойник!

– С этим вы опоздали!

Я вылетел во двор, но зря надеялся, что мамаша слишком неповоротлива для догонялок: двигалась она проворно, как разозленный медведь.

– Мама, – взмолилась Молли из дома, – очень же красиво, хватит его бить!

– Сверну его цыплячью шейку! – вопила мамаша, продолжая преследование.

– У меня для вас плохая новость: она срастется, – орал я, мчась по двору.

Куры разбегались от меня во все стороны.

– Синие стены! – Мамаша воинственно размахивала безнадежно измятой скатертью. – Над нами соседи смеяться будут!

– Синий цвет в моде, я читал об этом в журнале! Ай! – Она успела попасть по мне скатертью, но я забежал за курятник и продолжил уже оттуда: – А с соседей можете брать деньги за осмотр комнаты. Уверен, такой красоты они в жизни не видели!

Тут меня снова настигли, и я, покинув укрытие, побежал вокруг дома, как мальчишка. Кажется, мамаша наконец устала – ворчала что-то, не добравшись и до заднего двора. А я бежал. На пути мне попадались корни и колючки, рытвины и куры, грядки, на которых я, кажется, что-то вытоптал. Светило солнце, деревья шумели от ветра, воздух казался прозрачным и золотым, каким он бывает только весной.

День был поистине замечательный.

Content

Екатерина Соболь
Призрачный сыщик

Глава 1 Моряк и девушка

Глава 2 Дом, милый дом

Глава 3 Особый экземпляр

Глава 4 Раунд первый

Глава 5 Вьюнок и сталь

Глава 6 Медуза Горгона

Глава 7 Дерзай, дерзай

Глава 8 Сердце фабрики

Глава 9 Плама-Бохар, 131

Глава 10 Над зыбкой мглой

Глава 11 Деревня праведных

Глава 12 Маргаритка навсегда

Глава 13 Сыщики

Глава 14 Чистая правда

Глава 15 Не время умирать

Глава 16 Редкие птицы