Кирилл Казанцев

Соседка авторитета

Глава 1

Весна сдвинула с места город. Во дворе средь бела дня дворник набил морду коллеге. «Не будешь мусор ко мне сгребать!» И эхо так и полетело меж домов: «бать… бать…» Вечером сижу, пью чай, в окне дома напротив мужик о подоконник оперся, стоит, вниз смотрит. И в окне этажом ниже та же картина, только женщина. Стоит, о подоконник оперлась. В том же доме на седьмом этаже женщина меня увидела, и тоже – к окну. Стоим, смотрим на сугробы. Во всем теле ощущение, что не зря жизнь проходит…

Ночью загуляла собачья свадьба. Курила и смотрела, как на улице в присутствии десяти свидетелей дворовый пес занимался брачными обязанностями с подругой. А потом подружка развернулась и стала любить дружка тем же способом. Показывала, как надо, или просто рассердилась…

Только заснула, слышу – дымом потянуло. Дверь входную открываю: мимо меня несется по лестнице в оранжевых трусах член городского совета азербайджанской диаспоры, человек в городе уважаемый, многодетный, награжденный орденом «Дружбы народов», имеющий автомобиль «Мерседес»… В руках таз с водой, глаза как луковицы, орет во все горло: «Горым, горым нахуй!»

Оказалось, мусоропровод дымит, как вулкан Эйяфьятлайокудль. Сам член совета азербайджанской диаспоры ростом махонький, слабонький, хотел вылить воду в кратер мусоропровода, да с гравитацией не совладал. Окатил себя сверху, трусы под воздействием воды до колен слетели, а он и не заметил, снова в квартиру за водой. Сосед справа вылетел из квартиры, как Тесей из лабиринта – седой и небритый, матом заорал так, что лампочка взорвалась. Пообещал с курильщиками в подъезде бороться методами, описывать которые я, женщина политесная, не имею права. Где-то внизу дворник голосил: «Господа, господа, побойтесь бога! На улице минус пятнадцать, а контейнер в подвале доверху!»

В сто пятьдесят пятой девочка закричала нечеловеческим голосом. Я пожарных пересчитала, поняла, что, если еще и я пару тазов в мусоропровод вылью, дом всплывет, и мы поменяем адрес.

Собаки лаяли голосами от баса до фальцета, захотелось взять ружье и пойти загонщицей. Вокруг босые бабы фонарями светили друг другу в лица и голосили от ужаса. Не хватало только римлян и фашистов. Наконец-то узнала, кто в какой квартире живет. Член совета, мокрый и блестящий, как карась, носился вверх-вниз с тазом, почувствовала – еще немного, и от его трусов меня идиосинкразия задушит. Дверь закрыла, зашла на кухню, варенца выпила, окна приоткрыла и пошла спать. Надо сваливать в деревню к чертовой матери. Здесь жить в такой обстановке решительно невозможно.

Когда я увидела этого мужчину в первый раз, мною овладело негодование. Неужели в Москве нет дома приличней, в котором не стыдно было бы поселиться такому человеку, как он? Неужто этому… как их там называют… представителю крупного бизнеса пристало покупать квартиру в затрапезной девятиэтажке, где лифты работают через день, а чинить их приходят раз в месяц?

Впервые он попался мне на глаза за полдень третьего сентября, когда я собралась идти за продуктами в гастроном. У меня случился тридцать второй день рождения, вечером я ждала гостей, а в течение всего дня мне нужно было заниматься уборкой, готовкой и в ходе этих мероприятий изловчиться и выделить время для приема поздравительных звонков по телефону. Именно поэтому я проспала и вышла на площадку, наспех застегивая плащ, около половины третьего дня.

На площадке стоял он и о чем-то спорил со слесарем. Из них двоих мне был хорошо известен только слесарь, который, пользуясь моим статусом одинокой и ничего не соображающей в быту женщины, то менял мне всю водопроводную систему, когда тек кран, то советовал сменить унитаз, купив у него «за полцены», когда тот подозрительно журчал. Однажды заметив у меня в кошельке доллары, как раз в тот момент, когда я с ним расплачивалась за какую-то ерунду, он решил, что это как раз то, чего ему не хватало в его истощавшей от однообразия жизни. И теперь, едва у меня возникали неполадки в обогревательной системе, на вызов неизменно прибывал этот вечно небритый и пахнущий луковой шелухой гражданин. Фамилия его была Сучков, и этот Сучков, по всей видимости, взял над моей квартирой шефство.

Прошу простить меня за маленькое отступление. Окажись рядом с незнакомцем кто-то другой, я бы сразу заговорила о незнакомце, а не о слесаре. Но за последние полгода мне так осточертел Сучков, что стоило подумать о чем-то нехорошем, так сразу представлялся он.

Все, о Сучкове более ни слова. Разве что еще пару строк, и только потому, что с ним разговаривал этот мужчина. Незнакомец был одет в серьезный деловой костюм, дорогой, спокойных тонов – я в этом разбираюсь, на ногах черные туфли, в которых я тоже кое-что смыслю, точнее – в их цене. Но эти туфли и – о боже! – брюки до колен были покрыты пылью, словно он только что прибыл с поля, где нарезал крестьянам наделы. В тот момент, когда я открывала дверь, он даже не оглянулся на меня. Стоял и разговаривал с Сучковым.

– Понимаешь, дверь сломать – не поле перейти, – раскручивал мой долбаный слесарь незнакомца на наличные. – Я все понимаю, но и ты меня пойми. Это ведь работа, а кто нынче работает бесплатно?.. Здравствуйте, Лариса Инваровна.

Здороваться с вымогателем я не захотела. Поздороваемся, когда он придет бесплатно отворачивать заржавевший кран на трубе в туалете. Там, под унитазом, какая-то дурацкая труба проходит, на ней кран, и он покрылся такой коррозией, что напоминает чагу на березе.

Замков у меня много, так что, если не торопиться, успею дослушать эту беседу до конца. Спешить действительно не стоило, до застолья еще часа четыре, а до магазина – пять минут ходу.

– Ты не забесплатно работаешь, – возразил, к моему величайшему удивлению, мужчина. – Ты трудишься за зарплату. А сюда послан начальником ЖЭУ, то бишь – на работу. Поэтому не морочь мне голову и ломай эту дверь.

Так-то вот, слесарюга… Это тебе не слабой женщине голову морочить. Отшить, конечно, и я умею, но когда речь заходит о схеме поступления горячей воды в систему да об устройстве унитазных поплавков… Тут приходится платить.

– А амортизация инструмента? – произнес волшебную для меня фразу Сучков.

На этом месте я обычно входила в транс и лезла в сумку за кошельком, а незнакомец в туфлях от Берлуччи даже не дрогнул.

– Амортизация стамески и молотка? – спросил он Сучкова странным голосом. – А за амортизацию мозгов во время их применения тебе не заплатить?

– Замок, видишь, какой мощный? – продолжал «вымораживать» авторитетного мой куратор по сантехнике. – Там ригель стальной, стамеска сломается, а она в магазине полторы сотни стоит. Обнаглели торговцы. А то и двести… Видано ли?

– А ты за ломом сходи, – посоветовал незнакомец в тот момент, когда я заканчивала расправляться со вторым замком. – Его в магазине сволочные торгаши не продают по той причине, что он никогда не ломается.

– Ломом я коробку поврежу.

– Я разрешаю, – не замедлил с ответом бизнесмен. – Я все равно металлическую ставить буду.

– Не, ты сам подумай, – упирался Сучков, вынимая из своей кастрюли последнюю лапшину. – Мне сейчас в ЖЭУ за ломом бежать, потом обратно с ломом. И весь этот забег на восемьсот метров забесплатно, в то время как Мария Мутола за то же самое в Париже получила миллион долларов.

– Если ты пробежишь за то время, за которое она пробежала, я заплачу тебе миллион долларов.

– Но ведь я не миллион долларов прошу, а пятьдесят рублей? На полтинник-то я набегаю.

– Но на тебя не смотрит вся страна, как на Мутолу, – оппонировал сантехническому коварству незнакомец в костюме от Армани. – На тебя смотрю я, и мне это, признаться честно, начинает надоедать.

В этот момент я запирала последний, третий замок, и окончание фразы незнакомца меня немного расслабило. Ни один отморозок в Москве, кроме разве что Сучкова, не знает, кто такая Мария Мутола. Я не конченая дура, но тоже не знаю, кто такая Мария Мутола. А этот вылизанный, бандюковатого вида мужик со сломанным носом и по пояс в пыли, знает и употребляет в своей речи такие обороты, как «признаться честно». Вот если мне признаться честно, то последний раз я такие словосочетания слышала вчера, во время просмотра очередной серии «Идиота» Достоевского.

Пятьдесят рублей у незнакомца наверняка есть, не вопрос. Но он не хочет отдавать их за амортизацию лома. То бишь не привык, чтобы его кидали. Любой бизнесмен, похожий на этого, – а таких я пересмотрела на своем жизненном пути немало – не стал бы спорить и вымогательство слесаря размером в один доллар шестьдесят шесть центов обманом бы не счел. Дал бы сотню, и Сучков выломал бы эту дверь в два раза быстрее. А этот оказался с принципами. Интересно, чем он торгует? Углеводородами или женской одеждой? Лучше бы последним, может, скидку бы делал, а я у него постоянной покупательницей была бы. В общем, о чем только не подумаешь, слушая чужой разговор…

– Заплатил бы за работу, и делов-то… – кастрюля была пуста, и Сучков откровенно заныл. – «Полтишок» – не деньги, а так стоим и время теряем…

Реформа ЖКХ сказалась на обслуживании населения и моральном облике работников ТСЖ самым гадким образом и привела к тому, что люди перестали понимать друг друга даже на кухне у протекшего крана. И тут я поняла, что нужно делать с Сучковым, когда он начинает переходить рамки банального приличия.

Развернувшись к двери, мужик всадил в нее свою ногу, и деревянная створка, выхлопнув на площадку облако сухой известки, влетела внутрь. Врезал он, по всей видимости, не слабо, потому что дверь, заскочив в квартиру, с хрустом оторвала от косяка петли и полетела дальше. Кажется, в спальню.

У меня опустились руки. Начало неплохое. Судя по всему, передо мной, в белой рубашке и черном галстуке, – новый жилец, читай – сосед. Хотя была еще какая-то толика надежды на обманчивость первых впечатлений. Я знаю, что такое Сучков, и знаю, как иногда хочется вот так же, отступив на шаг назад…

Мне понравились действия незнакомца…

– Тебя как зовут, фраер? – спросил между тем мой новый сосед.

– Су… Сучков. Владимир Филимонович, – по голосу чувствовалось, что в такой форме моему слесарю еще не отказывали.

– Так вот, Владимир Филимонович. Потеряйся и спрячься так, чтобы я тебя не нашел. Мне не жалко полтинника. Я не люблю, когда мне трахают мозг. Это так, на будущее, – и с этими словами мой новый сосед вынул из кармана пятьсот рублей и протянул Сучкову. – И когда в следующий раз я тебя позову, сделай все быстро и молча. Ты меня понял?

Сучков кивнул.

Я так и знала! Нет, мое женское чутье по-прежнему меня не обманывает. Едва увидев мужика, я сразу поняла, что он из этих. «Сделай все молча и быстро»… В отношениях между кредитором и дебиторами это самая расхожая фраза. Один такой скажет, а потом самого его не видно, зато приезжает различный скот, который жует, вяло водит глазами и плюет прямо на пол. Я закончила с последним замком и теперь имела возможность рассмотреть этого вышибалу с головы до ног. Другому за это он, возможно, и по голове дал бы, а мне нельзя, я – соседка.

И тут выяснилось, что он только что меня увидел. Не замечал, когда я щелкала замками. Они у меня бесшумные, хорошо смазанные. Но паразит Сучков со мной здоровался, а незнакомец даже не дрогнул. Оно понятно. Если всякий раз на таких, как я, внимание обращать, то внимания не хватит…

Увидел меня и даже не стушевался.

– Доброе утро.

Доброе? Возможно. Для Сучкова, наверное, да. Но, как теперь выясняется, не для меня. Если те, кто будут вставлять упомянутую металлическую дверь, приедут не сейчас, а вечером, то собственный день рождения я буду справлять под тосты, сопровождаемые запахом сварки, визжанием дрели и пулеметным стуком перфоратора.

Почему я знаю, что такое перфоратор, и не имею представления об устройстве унитазного бачка? Да потому, что мой директор, заключивший сделку с прибалтами, получил расчет не деньгами, как принято, и не бачками, а перфораторами. И вот уже месяц я знаю, для чего нужен перфоратор, какие звуки издает при работе, сколько стоит, где применяется, но ни разу не видела его воочию. И не могла видеть, потому что прибалты уже месяц не могут оформить документы, чтобы переправить их через таможню. Или не могут, или не хотят. Скорее, не могут, потому что переправить три тысячи перфораторов через границу очень трудно.

– Здравствуйте, – процедила я и скользнула по лестнице вниз.

Возвращалась я в настроении, не свойственном имениннице. Из головы не выходил этот бугай со сломанным носом, вышибающий дверь в свою новую квартиру. Что будет дальше? Собаки-мутанты, «Мерседесы», гудящие под окнами в четыре часа утра? Жующие телохранители, гульба круглые сутки? И выстрелы. Резкий запах пороховой гари, который я еще не успела забыть после собрания учредителей в моей фирме, крики и… тишина.

Приоткроешь дверь – а он лежит на лестничной площадке, модный, не совсем живой, и на его затылке еще парит рана от контрольного выстрела… Конкуренты… Жуть. Ему денег не хватило на особняк в Барвихе… И где была охрана?

Еще один сюрприз мне был оставлен в почтовом ящике. Перед тем как выйти на улицу, я его открыла, и мне в руку вывалился конверт. Канули в Лету времена, когда поздравления с днем рождения отправлялись в виде открыток. Мне пришло заказное письмо из конторы какого-то нотариуса. Пришлось идти на почту, хорошо еще, что она рядом с домом. Там же и конверт открыла.

«Уважаемая Лариса Инваровна! Я приглашаю Вас в свой кабинет по делу, касающемуся Вас». Точка. Подпись. Дата. Обожаю юристов. Бросила письмо вместе с конвертом в сумочку и отправилась в магазин.

Зайдя в подъезд, я услышала звуки, которые хоть и раздражали, настроение все-таки повысили. Уже на первом этаже пахло сгоревшим железом, а на нашем этаже раздавался стук и визг. Бригада по установке дверей приехала к бизнесмену в течение часа, который у меня ушел на посещение продуктового отдела супермаркета.

Поднимаясь по лестнице, я старчески кряхтела – вполне здорова, но килограммов десять на четвертый этаж – не дамский труд. Можно было завести «помощника по хозяйству», но приводить в дом мужика только для того, чтобы он таскал сумки? Боже упаси! Потом придется расплачиваться за это готовкой ужинов, глажкой чужих штанов и ежедневным завинчиванием тюбика с зубной пастой. Я лучше четыре раза в месяц сумки потягаю, чем делать это ежедневно при тюлене на диване. Ты будешь бегать туда-сюда, а он лежать на диване, аки морской котик, хлопать ластами и издавать омерзительные крики от голода. Увольте…

Чтобы не стать стервой, женщине нужен регулярный секс и здоровое питание. Ну, еще добропорядочный коллектив для труда, за который ты получаешь хорошую – я подчеркиваю – хорошую! – заработную плату, и порядочное жилье. Я перечислила все, что мне нужно, теперь пусть кто-то попробует возразить или просто спросить – а муж? А зачем он нужен, если у меня есть все, что может дать он?

На площадке трое в комбинезонах колдовали с мощной стальной дверью. Очень хороший форпост для таких, как мой сосед. Автомат не берет, граната не разрывает, а менты о нее все ноги переломают. Мечта бизнесмена. По всей видимости, аромат моих духов пробился сквозь вонь окалины, потому как все трое прекратили сверлить-долбить и уставились в мою сторону.

– Хозяйка? – добродушно поинтересовался один из них, опуская на пол «болгарку».

– Не этого очага, – разочаровала я его и поставила сумки перед своей дверью.

– Вот дьявол, – огорчился мастер. – Через полчаса уже работу сдавать. А это… Некому.

– А где этот, – я сложила пальцы щепоткой и потерла ими о новую дверь.

Все трое похлопали глазами, из чего я поняла, что они недопонимают, о ком речь. Пришлось язык жестов сменить на здравую речь.

– Бизнесмен этот где? Я час назад выходила, он здесь был.

– А-а!.. – сообразил тот, что постарше, с дрелью, и его лицо посетила благодушная улыбка. – Душит, наверное, кого-нибудь, где ж еще.

Да, конечно. Это я глупость сморозила. Где же ему еще быть? Наверное, мой новый сосед уже разорил одну компанию и теперь поглощает другую. У них это в порядке вещей. Главное, чтобы не добрался до той, в которой я работаю. Открыв замки, я заперлась дома и два часа пылесосила, мыла, чистила и готовила.

А в начале седьмого ко мне потянулись гости. Первыми пришли Володя Маркин с женой, через пять минут вслед за ними Маша Варькина с другом и, наконец, весь штат ЗАО «Энергия». Ровно в семь мы уселись за столом. Все время у меня из головы не выходил новый сосед. Мастера по установке дверей уже давно уехали, значит, кто-то прибыл на адрес. Либо сам, либо хозяйка, либо какой-нибудь управляющий. Они, сами, – заводить управляющих и горничных – очень любят. Хотя, вполне возможно, бизнесмен послал в квартиру кого-то из своих «жвачных». Но, едва порог моей квартиры пересекла пара Маркиных, о бандите я забыла. Вспомнила лишь, когда на площадке стали раздаваться звуки, не оставляющие сомнения в том, что в соседнюю квартиру поднимают и заносят мебель. Тросы лифта беспрестанно гудели, грохотали, снова натягивались и снова гудели. То, что в кабину входило, то везли, что не помещалось, то носили. Все, как у людей.

В какое время звуки на площадке стихли, я уже не помню. Обратить на это внимание было невозможно, потому что после того, как все мои собрались, Маша включила магнитофон. Он у меня хороший, японский. Когда я говорю японский, я не имею в виду, что на нем написано «Kenwood» или «Sony». Я имею в виду, что он собран в Японии, а не в Малайзии и не в Китае. Если его включить на полную мощность, то от стен начинают отклеиваться обои. Маша ничего не берет на веру, ей все обязательно нужно пощупать и понять. Наверное, по этой причине и явилась ко мне с этим парнем с обликом австралопитека. Мышцы у него, как мне показалось еще на лестничной клетке, даже на языке и ноздрях. Он жевал, не глотая, все проваливалось само собой, и был похож не на гостя, а на предмет интерьера. Один раз я случайно забежала в ванную и увидела его там в позе паралитика. Машин спутник стоял в позе семафора и напрягал, рассматривая в зеркало, свой трицепс.

Я опять отвлеклась. Со мной всегда так происходит, когда на пути встречается полудурок. Меня это ужасно возмущает, ибо горжусь, что принадлежу к роду человеческому, и огорчения добавляет подозрение в том, что эти типы попадаются лишь на моем пути. Так вот, Маша – нигилист по натуре и соглашается лишь с тем, что совершенно очевидно. А сейчас в ее голове не совмещался громкий звук и отваливающиеся от стен обои. Я уже не помню, в какое мгновение у меня родился этот экспромт с обоями. Забегая вперед, скажу, что я очень благодарна этой пришедшей мне в голову глупой мысли – объявить свой магнитофон источником «альфа»-частиц.

Я не люблю громкой музыки и не люблю пари. Но, когда веселье в разгаре, тут пойдешь на любой спор. Трезвому человеку никогда не придет в голову ставить подобный эксперимент, так как ему должно быть совершенно понятно: треск отклеивающихся обоев не будет слышно из-за грохота музыки…

Эксперимент закончился не треском на стенах, а громким стуком в дверь.

Почему-то сразу пришла в голову баба Валя с третьего этажа. У нее хроническая бессонница, спит она лишь по два-три часа днем, и музыка ей мешать никак не может. Однако чувство порядка и требовательности к окружающим у этой женщины развито так сильно, что она обязательно остановит прохожего, если тот бросил окурок мимо урны. Прохожий, конечно, к окурку не вернется, зато баба Валя на некоторое время обретет покой – она остановила беспредел.

Конечно, нужно вести себя более культурно, когда ты празднуешь день рождения, а на улице уже давно наступил следующий день, однако зачем барабанить так сильно? Приготовившись успокоить общественное мнение, я открыла дверь и следом открыла от удивления рот… На пороге стоял он.

Мой новый сосед. В спортивном костюме, в сланцах и с той же безразличной пеленой в глазах, что и вчера. Разве что с едва заметной поволокой. Наглым взглядом оценив меня с головы до ног, задержавшись на последних на секунду больше, чем того требовалось, он поинтересовался:

– Я вас не разбудил?

Понятно, что нет, раз на мне короткое вечернее платье, а на ногах шпильки высотой с Останкинскую башню. Мне пришло в голову, что, когда я в туфлях, а он в сланцах, мы приблизительно одного роста. Понятно, что меня никто не будил, раз я спала до двух, а сейчас возбуждена от вина и танцев. В моей квартире вообще некого будить. Вот они, оба, Маркин и Машкин Тарзан, за моей спиной, возбужденные от водки и твиста. А если кто-то думает, что те шесть, оставшихся в квартире, продолжающих скакать по паркету, спят, то он опять не прав. Сделав в голове такие правильные выводы, я, тем не менее, глупо ответила:

– Нет.

– А в чем дело? – Это, наверное, первое, что я услышала из уст Тарзана. Его речь была, оказывается, так же груба и напряженна, как трицепс в ванной.

– Лариса Инваровна, – продолжал, не обращая внимания на бугрящегося бодибилдера, сосед, – у вас часы в доме есть?

Меня изумила не суть вопроса – она была понятна, а то, что он помнит мое имя. А мне-то показалось, что тогда он меня даже не заметил…

– А в чем дело? – возмущенный, что никто не обращает внимание на его выставленную за косяк дельтовидную мышцу, опять вклинился Тарзан.

А я ответила:

– Есть.

– И у меня есть, – не повышая и не понижая голоса, заметил мужик. – Они показывают начало второго. Ночи, заметьте. И они не стоят – прежде чем выйти из квартиры, я их проверил.

– А вы не из Берлина переехали? – выпей я на бокал меньше, мне бы вряд ли пришла в голову мысль поддержать сарказм. – Там сейчас как раз половина одиннадцатого. Вечера.

– Я переехал из соседнего района.

– Ой, а с чем был связан переезд, если не секрет?

– Не секрет. Мне сожгли квартиру.

Я должна была догадаться.

– Нет, а в чем дело?! – Я стала догадываться, что Машкин хахаль на самом деле не понимал, в чем.

– Закройте его тряпкой, – и я увидела, как мой новый сосед выглядит, когда начинает терять терпение. Он понимал, кто в этом доме хозяин, поэтому смотрел на меня, а не на Тарзана. – Пока я ему хвост не выдернул.

– Чего?..

Оттолкнув – я бы не сказала, что мягко, – меня, груда мышц вывалилась из квартиры и на какое-то мгновение заслонила соседа. Перед моими глазами стояла лишь накачанная, как резиновая лодка, спина. Шагнув в сторону, я вновь охватила плацдарм взглядом.

– Что ты сказал?!

– Вернись в квартиру, – резко попросила я Тарзана. – Немедленно.

Однако тот уже вошел в роль. Зависнув над новоселом, он до сумасшествия грозным взглядом пытался придать своим бесконечным вопросам максимум эффекта. Так ведут себя петухи перед боем за деньги.

Происходило то, чего я боялась с первой минуты вселения в этот дом нового жильца. Этот мужик со сломанным носом и едва заметной сединой в висках вяло моргал, но я уже догадывалась, что, если не остановить подпитого атлета, дело закончится лужей крови и грудой трупов. Хмель стал выходить из моей головы, как сигаретный дым при включенном вентиляторе.

– Быстро зайди в квартиру! – Схватив обеими ладонями руку толщиной с анаконду, я стала делать бессмысленные попытки затолкнуть дурака в дверь своей квартиры.

Я очень хорошо понимала, что делала, а дурак нет. Мой призыв он воспринял именно так, как все тупые мужики воспринимают просьбу женщины не лезть в драку. Говоря иначе, мои потуги он понял, как клич драку начать. При других обстоятельствах, если бы дело закончилось рукопашной, я бы была в относительном покое. Весовые категории этих двоих разнились столь сильно, что сомневаться в том, кому достанется приз, даже не стоило.

Сосед был пониже атлета, поэтому ему приходилось смотреть чуть снизу. Не понимаю, почему, но меня посетило удовлетворение от того, что униженно от этого он не выглядел. Наверное, это мое чувство возникло по причине того, что Машкин нарцисс весь вечер не сводил своего липкого взгляда с меня и моих ног. Липкие взгляды тоже бывают разными. От медового отрицательных эмоций, впрочем, как и положительных, я не испытывала. Другое дело, когда кто-то размазывает по тебе слюнявый липкий взгляд. От этого всегда тошнит. Сосед тоже обратил особое внимание на то, что у меня выросло за тридцать два года ниже обреза подола, но этот взгляд я встретила со странным для себя удовольствием. Он был ласкающим, скорее любопытным, чем цепким, и на колготках затяжек не делал.

Между тем конфликт усугублялся. Музыка была уже выключена. У большинства гостей хватило ума не вмешиваться, тем более что они и без того видели уязвимость позиций моего соседа. А я окончательно протрезвела и в ужасе стала разводить ситуацию в разные стороны. Завтра гости, доев и допив, разойдутся, а сосед, смиренно приняв сейчас поражение, будет действовать по принципу Кутузова, решив, что с проигрышем одной позиции не проиграна общая битва. И уже с понедельника рассветы моей жизни окрасятся в багровые тона. Да уже сегодня может что-нибудь окраситься! Прямо здесь! А мне это нужно, черт побери этого качка-дегенерата?!

– Зайди в квартиру! – завизжала я дурным голосом.

И придурок, конечно, расшифровал: «Бей гада!»

И он ударил. Точнее, махнул рукой. Хорошо махнул, профессионально, я даже свист услышала. Услышала сквозь намертво зажмуренные глаза…

Но звук удара раздался гораздо ниже, чем я ожидала услышать. Такое впечатление, что это не Тарзан в цель попал, а в него попали.

Когда я распахнула свои накрашенные ресницы, Тарзан стоял перед соседом на одном колене и держался за правый бок обеими руками. Точно так же, как секунду назад я держала его за руку. Я была как-то с ребятами из «Энергии» на рыбалке и очень хорошо помню, как вел себя выуженный четырехкилограммовый судак. Он жадно хватал белыми губами воздух и едва заметно подергивался. Не знаю, с чем была связана такая аллегория, наверное, воспоминания навеяла мертвенная бледность Тарзана. Хотя Тарзана ли?.. Меньше всего Машкин хахаль был похож сейчас на этого короля джунглей. Он напоминал скорее гипсовую скульптуру, которой хулиганы перебили ломом ноги.

В холле за моей спиной раздался выдох удивления.

Господи… Что сейчас будет? Я зажмурилась снова, только теперь в полной беспомощности. Видит бог, я не хотела этого, но поймет ли меня сосед? В милицию, что ли, позвонить?..

Меня, хотя я и была уже трезва, понесло в темноту. Освободилась я из тьмы лишь тогда, когда меня кто-то аккуратно поддержал под локоток. Шагнув в сторону, я удержалась на ногах и пришла в ужас. Меня держал за руку сосед. Сейчас ногой приложится, и я так же, как Тарзан… Только не на колено, а на спину. Приземлюсь уже, наверное, в спальне. Я помню ту дверь днем, а планировка квартир у нас одинаковая…

– Простите, – услышала я, открыв глаза. И новый жилец тактично вернул свою руку в карман спортивной куртки. – Я не собирался делать ничего подобного, досадно, что молодой человек так распоясался. И все-таки убавьте музыку до минимума, если уж никак невозможно выключить ее совсем.

Гости, поняв, что хамство исходит лишь от Машкиного ухажера, увели его и прикрыли дверь. На площадке четвертого этажа остались лишь я и он. Они не знали, с кем оставили хозяйку, и не понимали моих чувств. Странно, что сосед не произвел на них такого же впечатления, что на меня. Я стояла и, стараясь сохранять независимый вид, смотрела на мужика. А он, не обращая на гордую женщину внимания, стал уходить к своей квартире. Я начала хлопать ресницами и продолжала это делать даже тогда, когда он на пороге обернулся:

– И… Не могли бы вы снять эти туфли? Вас, женщин, там не меньше четырех. И пол у вас, кажется, паркетный. С ума сойти можно, а мне вставать в шесть.

Я растерялась окончательно.

– Простите, если помешала вам, – общий грех я взвалила на свои хрупкие плечи. Подумав, часть груза свалила: – Мы больше не потревожим вас. Обещаю.

Он неопределенно качнул головой, стал уже прикрывать дверь, и в этот момент меня прорвало:

– Послушайте, я даже не знаю, как вас зовут. Вы приходите домой в костюме за две тысячи долларов и по пояс в пыли, выбиваете дверь в своей квартире ногой, бьете одного из моих гостей, извиняетесь за это и просите сделать звук тише вместо того, чтобы устроить скандал! При этом вы носите одежду из салона мужской одежды, похожи на криминального авторитета, живете через стенку, а я даже не знаю, как вас зовут!

С каждым словом, видя, как он внимательно слушает меня, наклонив голову, я заводилась все больше и больше. Передо мной стоял мужик, который умеет слушать! Умеет носить вещи, постоять за себя, не срываться на крик и слушать! Это мужик! Не инопланетянин!.. Или я по-прежнему пьяна и сейчас стою на площадке, разговаривая с миражом, одна?!

Нет, это не было видением. Мне протягивал руку самый настоящий мужчина, имеющий привычку на ночь бриться и чистить зубы мятной пастой, не забывая завинчивать тюбик.

– Антон Павлович. Антон, одним словом.

– А где вы работаете, Антон? – Я пожала его крепкую ладонь. – Вы сказали, что вам с утра на работу? Вам – и на работу?.. На какую работу? Если не секрет, конечно?

– Не секрет. Я восстанавливаю справедливость.

Ну, да, конечно. Опять глупый вопрос задала. Чем же еще этот мужик со сломанным носом может заниматься, кроме как справедливость восстанавливать? На Капитана Америку он не похож, на Человека-паука тоже. Скорее, на внука дона Карлеоне, удачно сбежавшего от собственной охраны. Заходя в квартиру, я придержала дверь и виновато улыбнулась.

– Еще раз простите, что разбудила вас, Антон Павлович. Вас… и вашу жену.

– Я не женат. Для меня это роскошь, – объяснил он.

Понятно… С женой понятно. Ее нет.

И все-таки я не хотела прощаться. Позвала его по имени, стараясь успеть, пока не щелкнет замок на новой стальной двери.

– А солидным мужчинам негоже ходить по пояс в пыли.

– Я гулял в лесу.

– В костюме… – я едва не захлебнулась. – В костюме за две тысячи долларов?!

– Это с пылью, – по-соседски подмигнув, он захлопнул дверь. Но до того, как она стукнулась о косяк, я успела услышать: – Без нее я брал костюм за две с половиной.

Так я познакомилась с новым соседом.

– А этот мужчина очень даже ничего, – дернув бровью, многозначительно посмотрела на меня Маша. – Нет?

– Отправляйся к своему Маугли, – отмахнулась я и, кажется, покраснела.

– Маугли болен, – и она равнодушно приложилась к бокалу с «Киндзмараули». – У него из печени анаболики через задницу выходят.

– Дай ему аллахола и вызови «Скорую», чтобы она увезла его отсюда к чертовой матери.

Идея на самом деле показалась мне толковой. Я велела выключить магнитофон, свет и отправляться по комнатам. Благо, их у меня было три.

Теперь, когда я не видела перед собой одного-единственного, совершенно чужого для меня человека, меня перестала интересовать целая компания давно знакомых людей.

Глава 2

А наутро – опять на работу, в это опостылевшее за три года ЗАО «Энергия». Ей-богу, я уйду из него. Работу главного бухгалтера можно найти и в менее неблагополучной организации. Неблагополучной в смысле не совсем законных финансовых и иных операций. Официально Гена Горецкий торговал оргтехникой, автодвигателями и электроинструментом, а на самом деле перегонял через свои счета астрономические суммы для других лиц. У меня иногда складывается впечатление, что именно для этого, а не ради получения жалких пяти-семи процентов прибыли от продажи компьютеров и создавалось это акционерное общество. Иногда Гена не брезговал и риелторской деятельностью. А всему виной была я. Упомянула всуе, что из Латвии приезжают мои знакомые и ищут квартиру. Цепкий ум Горецкого тут же ухватил тему, и по приезде знакомых в Москву Гена устроил в городе такую цепочку из восьми вариантов, что заработал на этом сумму, которую некоторые официальные агентства зарабатывают после квартала кропотливой работы. Был бы Горецкий торговцем чужим жильем, Билл Гейтс плакал бы, глядя на свои гроши. Но Горецкого прельщал простор, он не умел ограничивать себя ни в чем. Даже работать в одном направлении он не умел, хватался за все сразу и успевал все доделать до конца в ту секунду, когда истекали сроки контрактов. Казалось, он работал не из-за денег, а исключительно для того, чтобы почувствовать себя первым в эту самую секунду.

Уж коль скоро речь зашла о прибалтах, нужно кое о чем рассказать. Например, о том, что я – самая настоящая прибалтийка. Латышка, точнее сказать. Лариса Инваровна Рапкунайте. Мой отец, Инвар Рапкунайте, был в свое время руководителем горкома КПСС. Зимой мы всей семьей жили в Риге, а на лето отец отправлял меня в Земгале. Из этой южной части Латвии я сохранила в памяти колосящиеся поля и пасущихся на выгоне коров. До семнадцати лет я жила, зажатая между Эстонией и Литвой, как арестант на заднем сиденье автомобиля. К окончанию школы шестидесяти четырех с половиной тысяч квадратных километров республики мне хватать перестало, и я, возложив все надежды на снисходительность преподавателей экономического факультета университета, переселилась в столицу. Университет я закончила, а вот оставаться в Латвии почему-то не захотела. Наверное, маминых генов в меня переселилось больше отцовских, и русского во мне было все-таки больше.

А еще, говорят, была бабушка. Ей, если верить родителям, сто два года и проживает она в Амстердаме. В первые же дни Октябрьской революции родители увезли ее в Париж. Там прадедушке и прабабушке не понравилось (не знаю почему – в те времена арабов в Париже не было вовсе), и они уехали в Голландию. Там и осели. А через пятьдесят лет бабушка стала единственной владелицей сырного завода. Приблизительно в это же время от нее на историческую родину убежал папа. Тут же, конечно, сел в СевЛаг, но через два года начались массовые реабилитации. Выйдя, он упрочился во мнении, что диалектический материализм, он же – марксизм-ленинизм, – есть единственное учение, несущее свет, и стал коммунистом. Да так упрочился, что вскоре стал первым секретарем горкома партии.

Отец давно ушел на пенсию и теперь, как там, у нас, водится, возглавляет какую-то оппозиционную компартии фракцию. Должность почетного председателя позволяла ему до недавних пор пересылать мне по триста долларов в месяц, но три года назад, когда я стала зарабатывать в месяц в десять раз больше, я уговорила своего борца с коммунизмом денег мне больше не слать. Два раза в месяц я получаю из Латвии письма и на следующий день бросаю в ящики ответные конверты. Перезваниваемся чаще, настолько чаще, что я начинаю подумывать о том, что отцу к положенной заработной плате почетного председателя добавили пару-тройку тысяч лат. Как раз столько, по моим подсчетам, он и тратит на международные звонки. Впрочем, беспокоиться о финансовом положении моих родителей не приходится, так как три года назад отец приобрел особняк на берегу Балтийского моря, в деревеньке, которую я, по причине своей русскоязычности, выговариваю лишь по слогам. Ве-на-ля-би-на-яльбе. Веналя-бина-яльбе. Да, Веналябинаяльбе. Что-то вроде нашего Старопромысловска.

Из Латвии я бежала в девяносто восьмом. Позвонила Маша, бывшая сокурсница по университету, и пригласила в Москву. Я собрала два чемодана вещей, купила в дорогу жареную курицу и отправилась на поиски счастья в восточном направлении. Через шестнадцать часов вышла на перрон огромного незнакомого города, посмотрела на пробежавшую мимо бродячую собаку, села на чемоданы и, откусывая от местного беляша, заплакала. Сопли и слезы перемешивались с фаршем, и неудивительно, что первым, кто меня заметил, оказался милиционер. Мой вид натолкнул его на мысли, что минимум, что со мой произошло, – это изнасилование, сопряженное с ограблением. Я успокоила его, он успокоил меня, да так мы и остались вместе на ближайшие два месяца. Человеком он оказался хорошим, спиртным не увлекался, домой приходил вовремя, сам готовил ужин, служил честно, деньги брал лишь из рук кассира УВД города Москвы, поэтому мои средства, привезенные из Латвии в качестве «подъемных», очень скоро закончились. Я намекнула, что неплохо бы получить в Управлении квартиру, а то в комнате общежития УВД площадью в восемь метров как-то неудобно, на что он возмущенно ответил, что… В общем, в Москве таких сержантов без квартир столько же, сколько девиц, выброшенных волнами Балтийского моря к ее вратам.

Позавчера я, проезжая на своем «Рено» мимо гастронома «Быстроном», его видела. Мы только что с девчонками вернулись с базы отдыха, поэтому ничего удивительного в том, что на мне были потертые «ливайсы» и старая джинсовая куртка. Видели бы вы, в чем приехала Машка! В платье и соломенной шляпе. Пришлось отправлять ее обратно, убедив в том, что вечерами у воды не согревает даже костер.

Когда я заметила у «Быстронома», куда собиралась заехать за продуктами, пьющего «Жигулевское» бывшего сожителя, меня разобрало такое любопытство, что я припарковала автомобиль и вышла навстречу ему из-за киоска. До этого, еще до «Энергии», мы встречались трижды – Москва город большой, но тесный, – и всякий раз он одалживал у меня денег. Когда сто рублей, когда двести, когда в подпитии, когда – нет. Я давала, жалея, но прекрасно понимая, что не вернет.

– Ну, как? – спросила я после традиционных приветствий старых друзей. – Что нового?

Он был рад встрече, как ребенок, эти годы в сволочь его не превратили, о чем я, справедливости ради, должна заметить. Был по-прежнему приветлив и добр. Единственное, из-за чего он расстроился, это из-за моего скоропалительного бегства пять лет назад.

– Ты поспешила, Лара, – сказал он, откровенно расстроившись. – Зачем было так торопиться? Мне выделили комнату в новом общежитии, она почти в два раза больше, душ на четыре семьи. Третий этаж, просторно. Зарплата сейчас приличная. Кстати, можешь поздравить, мне присвоили старшего сержанта.

Я от всей души поздравила и угостила сигаретой из пачки «Парламент». Он удивился, но прикурил, справившись о том, где я работаю. На этот вопрос его навела, очевидно, пачка сигарет.

– Главным бухгалтером, – улыбнулась я и предложила подвезти его туда, куда он, по всей видимости, сейчас и направляется с коробкой конфет и бутылкой вина.

В машине он заметно осунулся и, рассматривая интерьер салона, стал говорить о том, насколько одинок. Все у него складывается хорошо: и карьера, и здоровье, слава богу, бандитской пулей не попорчено. Вот только с личным – того, не очень. Я везла его к какой-то бабе и жалела, как могла. Про себя, конечно, жалела, про себя. И уже у последнего подъезда дома, к которому он ехал, приняв от меня в подарок оставшиеся в блоке несколько пачек сигарет и не початую вчера бутылку виски, он заговорил о том, как мы зажили бы с ним, согласись я начать все сначала.

– Ты хороший парень, Миша, – по-доброму ответила. – Но я так тяжело шла к тому, что сейчас имею, что как-то не хочется начинать все сначала.

Сообразив, что мы уже чужие люди, он попросил в долг двести рублей, и я дала пятьсот. Дала бы больше, но у меня оставалось не больше тысячи на «Быстроном».

А неделю назад я случайно столкнулась на улице со своим вторым мужчиной. С тем самым, на кого меня вывела судьба в качестве последнего испытания, чтобы на этом испытания и закончить. Я познакомилась с ним через два месяца после того, как рассталась со своим милиционером. Первая ошибка меня ничему не научила, и в свои двадцать семь я все еще оставалась той девочкой со смешными косичками, бегающей по золотым полям Земгале и мечтающей об иноземном принце.

Принцем Максим не был, просто выглядел приличным человеком. В нем на самом деле все укладывалось в мое представление о порядочном мужчине. Будучи старше меня на пять лет, он носил хорошую одежду, ездил на новеньком «Форде», имел бизнес и даже посещал казино. Заметив за столом одного из оптовых магазинов по продаже спортивного инвентаря светловолосую девушку, он, как любил говаривать потом, «влюбился сразу и навсегда». В моем понимании «навсегда» – это навсегда. То есть по-другому уже никогда не будет, а никак не на три месяца. А Максу понадобилось ровно столько, чтобы однажды, приехав в его загородный дом, я застала его с какой-то девкой в постели… Я бы нервничала гораздо больше, если бы эта девочка с торчащими ребрами и узловатыми коленями была красавицей. Но ребра торчали, коленки выпирали, и спрятать это за чем-то другим было невозможно по причине того, что это были самые широкие запчасти на теле топ-модели местного модельного агентства.

Разбив на голове Макса привезенный пакет с провизией, я пошла наверх и, под визги истощенной диетой штучки, стала собирать свои «дежурные» чемоданы. Если разобраться, то девочка была ни при чем. Ей, так же, как и мне, захотелось хорошей жизни, она стремилась к этому всеми фибрами своей души, а то, что стерва с продуктами прибыла на два часа раньше, чем обещала, так это не вина девочки.

Максим, кутаясь в спадающую простыню, бегал вокруг меня, как нищий вокруг купца, и без остановок твердил о том, что он может все объяснить. Откровенно говоря, любопытство едва не задержало меня на пару минут. Мне очень хотелось послушать, каким образом он замотивирует нахождение своего детородного органа внутри этой мумии – а именно в этой позиции я застала его в спальне, но сорвалась. Врезала коленом по лбу его маленького друга и сбежала вниз.

И снова осталась на улице с двумя чемоданами в руках. Эти две маленькие истории помогли мне избавиться от долгой необходимости объяснять, почему теперь я счастлива в своем одиночестве. И, едва я перестала ставить главным принципом своего существования поиск спутника жизни, тут же получила все, о чем мечтала. Работу в «Энергии», дающую денег больше, чем затрачивалось сил на исполнение служебных обязанностей. Через полгода купила себе квартиру в новом доме, машину и обстановку. Дом теперь стал старым, и лифты в нем работают по воле Сатаны, первую «восьмерку» я давно поменяла на «Рено», сейчас для меня гонят из Швеции «Вольво». И теперь, направляя в деревню со сложным названием письма, не нужно было лгать и плакать, выводя на бумаге: «У меня все в порядке».

В конце августа я заехала на авторынок, чтобы прикупить замену выдохнувшейся в салоне «вонючке», и увидела Максима. Он стоял у контейнера в какой-то абсолютно дикого вида рубашке и объяснял приблизившемуся братку, что его «саморезы» для прикручивания номеров к машине – лучшие на этом рынке…

Одним словом, не понимаю, почему мне так жаль людей, не принесших мне в жизни счастья. У Макса на столике были как раз те освежители, которые я люблю – ванильные, но я поспешила удалиться и взяла первые попавшиеся на выходе. Вот этот-то аромат зеленого яблока и был так противен мне и так чарующ для Миши, когда я везла его к его знакомой.

«Лариса, нас приглашает твоя бабушка в Амстердам, – писал мне в письме папа. – Видно, к старости лет к ней пришло понимание неправоты, и она приняла позицию социализма как единственно верную. Говорит, что болеет и что хочет встретиться по важному делу. Ну и увидеть тебя, разумеется».

Я ни разу не видела бабушку, поэтому сообщение это не вызвало у меня ни тревоги, ни жалости. Полвека руководить сырным заводом, в то время как внучка первые месяцы в чужом городе о сырах и не мечтала, – это, простите, не Вивальди. Но все-таки я решила поехать. Попозже.

Оказавшись в «Энергии» Горецкого, я в течение года занималась тем, что доделывала то, что не доводила до конца главбух Сидорцова Эмма Степановна. Выражаясь проще, несла крест бухгалтера. Время шло, день ото дня мне приходилось доделывать все больше, наконец наступил момент, когда я уже не доделывала, а выполняла всю ее работу. От Эммы Степановны все сильнее пахло по утрам пивом, запах которого пробивался даже сквозь аромат тщательно разжеванных кофейных зерен, но этот способ маскировки нездорового образа жизни хорош лишь для обмана обоняния. Труднее обмануть зрение Горецкого, которое у Геннадия Аркадьевича было, слава богу, в порядке.

И вот, когда мешки под глазами главбуха стали так тяжелы, что грозили оторваться от лица и отбить Эмме Степановне ноги, директор понял, что в условиях постоянного скольжения между налоговой инспекцией и правоохранительными органами наличие в организации подобного главбуха подобно смерти. Увольнение главного бухгалтера – самый трудный момент в жизни каждого руководителя предприятия. Вместе с человеком директор выпускает на волю собственные секреты, которые, разгулявшись, начинают по пьяной лавочке забредать в различные учреждения с красными вывесками и изменять гриф с «совершенно секретно» на «для служебного пользования». Для служебного пользования отделов: по борьбе с экономическими преступлениями, по борьбе с наркобизнесом, по борьбе с таможенными правонарушениями и других. Многих других, ибо трудовая деятельность ЗАО Геннадия Аркадьевича Горецкого границ не знала. Ни государственных, ни таможенных. Смысл деятельности каждого предприятия – образование максимальной прибыли. И акционеры «Энергии», в числе которых состою, к слову сказать, и я, стараются на славу. Каждый занят своим делом, и все довольны. Я – главный бухгалтер. И тоже довольна. Конечно, иногда приходится заниматься тем, что особого удовлетворения не доставляет, но у меня всегда есть возможность уйти туда, где я буду получать удовлетворение и пять тысяч рублей зарплаты. Однако сейчас меня устраивает положение не всегда удовлетворенной своим трудом женщины, зарабатывающей в месяц до десяти тысяч долларов. Хотя в ведомости я расписываюсь за три тысячи четыреста пятьдесят восемь рублей ежемесячно. Ровно столько, сколько нужно, чтобы на месяц запастись колготками в бутике на Волочаевской.

Ночное протрезвление позволило мне, в отличие от остальных сотрудников «Энергии», выглядеть несколько лучше. Да и почему я должна выглядеть иначе? Спиртное я употребляю очень редко, к месту, и именно это позволяет мне наслаждаться процессом, а не конечным результатом. Потому и была я сегодня, четвертого сентября, при том же непогрешимом внешнем виде, что и всегда. Маша вон, вижу, тяжела. Знаю, всю ночь лечила Тарзана, потом он лечил ее, но, как я догадываюсь по не слишком выразительному взгляду, не долечил.

– Лариса Инваровна, зайдите, пожалуйста!

Раз Гена решил усложнить ситуацию проговариванием трудного для него моего отчества, значит, что-то случилось. Вчера он заскочил на минутку, часа за три до того, как Маша решила проверить магнитофон на обоях, поцеловал в щеку, вручил букет, шепнул, что подарок будет завтра, и тут же куда-то умчал. А сегодня примчал раньше всех, это я могу сказать точно, потому что он всегда прибывает первым. Всегда и везде, таков уж его девиз. Едва увидел меня, и сразу – по отчеству. Так Горецкий обращается к сотрудникам, когда предстоит трудная работа или Гена не в духе.

Направляясь в его стеклянный, расположенный в углу огромного помещения кабинет, я начинаю догадываться о том, что и работа предстоит не очень приятная, и Гена не в настроении.

Горецкому я нравлюсь, знаю, но это тот уважаемый мною тип мужчин, который, имея на пальце обручальное кольцо, никогда не позволит себе, как говорит новый сосед, «распоясаться». Так, взглядом провести по ногам да заскочить на секунду глазами за вырез, когда я наклоняюсь, чтобы показать ему, где нужно подписать бумажки. Меня это не раздражает, напротив, мне доставляет удовольствие ощущать внимание мужчин, тип которых приходится мне по вкусу.

– Лариса, садись, – Горецкий указал мне рукой на стул и закурил. Странное событие для человека, бросившего это занятие шесть месяцев назад. – У нас все ладно в этом… как его… дебете-кредите?

Так мой директор именует финансовую документацию.

– Полный ажур, – киваю головой я. Через месяц очередной отчет, но это будет через месяц, а на сегодняшний день я готова ответить перед любым аудитором или правоохранителем. – Что-то случилось?

– Да не то чтобы случилось…

Значит, случилось.

– …просто кое-кому в полиции наш успех покоя не дает. Вчера мне звонил опер из отдела по борьбе с экономическими преступлениями, просил привезти документы на наш последний груз из Павловска. Помнишь, в июле мы четыре двигателя получили?

– На автобусы, что ли?

– Да, на них, – подтвердил Гена. – Представляешь, эти уроды из автопарка движки наши воткнули и в ГИБэ – два Дэ поехали. А там выяснилось, что движки в розыске за Павловским уголовным розыском. Обидно до слез. Мы, добросовестные покупатели, должны ехать и отчитываться за то, что нам не позволяет делать совесть.

– А зачем они в ГИБДД поехали? – удивилась я.

Горецкий выдохнул дым через ноздри и вмял окурок в подножие пальмы у стола. В этом кабинете уже полгода отсутствовала пепельница. По всей видимости, отполированный черепаший панцирь скоро на столе снова появится. Курильщики, они как алкоголики. Стоит после «завязки» накатить одну сигарету – все, понеслось…

– Лара, я тебя как автолюбитель автолюбителя спрашиваю. Ты машину имеешь?

Вопрос был риторический, потому как Горецкий сам выбирал мне авто. Тем не менее я призналась, что машина у меня есть.

– А на учет ты ее ставила?

Это тоже риторика. Гена прекрасно помнит, что это он ездил в ГИБДД и решал все вопросы.

– Понимаешь, прежде чем машине можно будет спокойно ездить по стране и чтобы ее не ставил на штрафстоянку каждый мент, попавшийся на дороге, ее нужно сначала поставить на учет. Потом пройти техосмотр и только после этого выезжать за ворота ГИБДД с чистой совестью. Вот поэтому эти долбаные автопаркисты воткнули наши новые движки в свои старые автобусы и поехали ставить машины на учет. Как того и требует закон.

– Тогда почему они долбаные?

– Потому что я продавал им двигатели для последующей продажи в Монголию, а не для установки на собственные автобусы!

– Какая же сволочь так подставила нашу фирму с ворованными движками?

Гена сидел молча, качал головой, потом вдруг уставился на меня и взорвался:

– Ты так смотришь, что я начинаю подозревать себя.

Молодец, Горецкий. Поэтому мы и получаем такую большую зарплату. Конечно, переправь ворованные двигатели в Монголию, все было бы в порядке. Что, местные арабы-гаишники на верблюдах с мигалками номера сверять будут? Может, и сверили бы, да не с чем. Но, даже если и найдется такой умник с бумажкой, крайними, конечно, будут те, кто им продавал. Гена – посредник в деле, взятки с него гладки. «А я не знал, что двигатели ворованные!» И все, как обычно. Горецкий временами так косит под дурака, что иногда даже я начинаю в это верить.

– Ну и что теперь, Гена?

– Теперь к нашим обэпникам приехал коллега из Павловска, коленвал ему в дышло, и просит документацию, на основании которой мы продавали двигатели второму автопарку. Я по телефону уже все объяснил им, сказал, что бухгалтер подъедет. Ты, Лара, возьми все бумажки по движкам и съезди к этим язвам, ладно?

– А почему не вместе?

– Потому что мне сейчас нужно срочно в банк ехать. Зарплату хотите получить?

– Я хочу, – призналась я. – Остальные – не знаю.

– Остальные тоже хотят, – вздохнул Горецкий. – А после банка мне нужно в мэрию, меня Бородин ждет. А после, если я не успею в таможню, то их опера раздолбят мне нашими перфораторами всю задницу. Груз пришел, поняла?! Три тысячи перфораторов – это полвагона коробок. Таможенники позвонили, попросили быстро приехать, чтобы груз проверить и отдать. У них склад временного хранения забит под крышу.

– Зачем ты мне все это объясняешь? – обозлилась я. – Мне это нужно?

– Нужно, – подтвердил Горецкий. – Потому что после того, как ты разберешься с ментами, мне понадобится твоя помощь в таможне. К четырем будь в отстойнике железнодорожного вокзала. Выгрузка, проверка и погрузка будут проходить там.

Надо подумать о том, чтобы предложить Горецкому совместить мою должность с администратором, кладовщиком и менеджером. С суммированием зарплаты, разумеется. От того, что Горецкий доверяет мне больше, чем всем перечисленным, мне не становится легче. Станет, если утроит зарплату. Жадность, она, конечно, никого до добра не доводила. Однако Горецкому совесть тоже надо иметь. У него люди сидят в кабинетах, а Лариса бегай по отстойникам и исполняй не свойственные ее должности функции!

– Ладно, буду я к пяти, буду…

– К четырем, Лора, к четырем, милая! Запиши, хорошая моя! Да, чуть не забыл. Если Бородин задержит, начинайте без меня. Доверенность у тебя есть.

Если бы не утренняя лень, то на этом месте следовало бы начать разговор о совмещении должностей. Но я лишь вздохнула.

Как и любой держатель среднего бизнеса, Горецкий имел «крышу». Пару раз в месяц приезжали прилично одетые грузины, я выдавала им из кассы некоторые суммы, они спрашивали: «Как дэла, красивый женщина?», я им отвечала: «Дэла карашо», и они уезжали. Иногда Горецкий был взволнован, что свидетельствовало о наезде со стороны. В такие минуты он был дерганный и психованный, как Машка перед месячными. Я своими глазами видела, как явились в первый раз четверо верзил и минут пять били Горецкого головой о стол. Он отдал им деньги, но потом позвонил, и приехали те самые грузины. Встреча происходила прямо в офисе. Говорили сначала спокойно, потом стали покрикивать, обращаясь друг к другу – «э!», через фразу слышалось: «Давай, до свиданья!», и, в конце концов, диалог трансформировался в драку. Кто-то крикнул: «Будем разбираться!» – и драка прекратилась. В тот раз у меня разболелась голова, и я попросила Горецкого отпустить на пару дней. На следующий день ко мне примчались Машка с начальницей отдела продаж Веркой и стали рассказывать, мешая друг другу и сбиваясь. В конце концов выяснилось, что Машки там не было, поэтому я попросила ее заткнуться. И дальше Верка поведала интересную историю.

Явились, значит, сначала те, кто наезжал. Расселись на стульях в офисе и забросили ноги на столы. Потом приехали грузины. И снова началось: «Давай, до свиданья!» и – «Говори тише, не буди во мне собаку!». И так разговаривали они, пока к офису не причалил «Мерседес». Из-за руля выскочил качок килограммов под сто двадцать весом, а с пассажирского сиденья сошел среднего роста крепкий мужик («Красава – спасу нет!» – Верка). Эти двое вошли в офис. Все менеджеры – ни живы, ни мертвы – сидели на своих местах.

Опять поднялся шум, мужик слушал его, слушал, а потом размахнулся и врезал одному из братков с такой силой, что тот влетел спиной вперед в кабинет Горецкого. Разбил головой аквариум и выпустил на пол пятьсот литров воды вместе с японскими карпами кои. Дальше он дело постановил так: братки должны заплатить грузинам десять тысяч долларов, десять внести в общак и купить Горецкому аквариум и японских карпов кои в количестве, равном тому, что трепыхалось на полу. После этого сказал, чтобы тот, от кого братки приехали, прибыл вечером к какому-то Рамазу, извинился перед менеджментом за шум и воду, сел в «Мерседес» и уехал. Братки спросили грузин, кто это такой. Грузины ответили, что Математик. На том, собственно, все и закончилось. Больше братков никто не видел.

Во второй раз Горецкий наколдовал на свою голову разборок в мае этого года. Я – бухгалтер. Мое дело – деньги считать и укрывать реальную прибыль по требованию директора. А поэтому, когда Горецкий велел мне выручку от продажи пяти вагонов текстиля завести в тень и хранить о ней молчание, я так и сделала. Но в июне приехали грузины и спросили у Горецкого, где вагоны с текстилем. Оказывается, грузины забрали у кого-то долг текстилем, а Горецкому сунули под реализацию. Но мой умный шеф, продав текстиль, доложил, что вагоны ушли, а куда – он не знает. Через два дня Горецкого били головой о стол уже грузины, и снова приехал тот мужик. Я вместе с Машкой находилась в командировке в Твери, а потому информацию снова получила из уст Верки.

Приехавший дядя по имени Математик зашел в кабинет Горецкого вместе с хозяином и закрыл дверь. И полчаса они оттуда не уходили. Потом гость сел в «Мерседес» и уехал, а Горецкого секретарша обнаружила в кабинете за бутылкой «армянского». Он сидел и плакал, уронив голову на грудь. И я потом собирала деньги с филиалов по всей России, чтобы вернуть грузинам долг, вдвое превышающий выручку за текстиль. Менеджеры тогда, помнится, премию не получали полгода. Но попробовал бы он мне не платить!

Были и другие проблемы, но уже с криминалом не связанные. Горецкий вертелся, ускользая от ментов, пожарных и налоговой. И получалось это у него, следует заметить, лучше, чем с авторитетами.

Глава 3

Варяскин, к которому я ехала, оказался премилым малым лет двадцати семи – двадцати восьми. В старину о нем можно было бы сказать так: в суконном сюртучке, вычищенных, но скромных штиблетах, с пробором посреди жидкой прически.

Облапав меня взглядом и прикинув, как бы я выглядела на спине, он предложил мне сесть. Едва я разместила на коленях папку с документами, он тут же куда-то позвонил и сообщил, что «человек из «Энергии» прибыл». Звонил, судя по раскрывшейся после этого двери, в соседний кабинет. Сначала в душное тесное помещение ворвался запах, который я ненавижу с детства. Так пахнут беляши, поджаренные в пятую очередь на одном и том же масле. Потом я увидела мужика лет сорока, в костюме такого же качества, как у Варяскина, но более темного оттенка. Я перевела взгляд на обувь и узнала туфли, которые Горецкий распространял по России в течение последних трех месяцев. Одно ООО из Вереснянска задолжало Гене четыреста сорок тысяч, но по причине отсутствия на своем счету средств расплатилось с ним китайской обувью. О том, что она не прошла сертификацию по своему экологическому состоянию, наш директор узнал лишь после того, как написал расписку о том, то претензий к должнику нет. О том, чтобы обратиться в суд, не было и речи, так как платить налоги Гена не привык, и конец той истории обещал бы камеру в местном СИЗО. «Барахольщики» открещивались от этой обувной эпидемии, как от чумы, советовали заходить в склад в респираторах, в обувные магазины без сертификата не сунешься… Одним словом, издержки производства. Пораскинув мозгами, Горецкий решил взять с обуви максимум из вероятного минимума. Стал меценатом. Всего на два дня, пока все восемьсот пар обуви оформлялись как спонсорская помощь сотрудникам правоохранительных органов.

Поэтому туфли на этом, с жирными пальцами, я узнала сразу. Наши туфли. География распространения оказалась, к моему удивлению, довольно обширной. Судя по всему, обувь расходилась исключительно по «своим», и это дало мне возможность ощутить удовлетворение. По всему выходило, что честные менты, типа моего Мишки, спонсорской помощью оказались обойденными, и деньги на противогрибковые препараты сейчас не тратили.

Попросив у Варяскина «что-нибудь руки вытереть», толстяк получил чистый бланк протокола допроса. Это я успела прочитать, пока он не превратился в промокашку. Обычно руки после такой, с позволения сказать, пищи моют. Но, раз уж так получилось, неужели в кабинете не нашлось ни салфетки, ни полотенца? Стирание жира с рук протоколом выглядело для меня настолько дико, что я, уже поняв, как будут пахнуть руки после этой процедуры, отодвинула стул подальше. Спроси его сейчас, моет ли он руки после туалета, он наверняка удивится и ответит, что, когда ходит в туалет, на руки не писает.

– Да вы не бойтесь, – успокоил он меня, заметив мою рокировку. – Все в порядке, нам только пару моментов выяснить.

И одарил такой хорьковой улыбкой, что я два тут же умножила на пять.

Запах действительно был еще тот. Стараясь заглушить его, я прямо в сумке незаметно пшикнула на платок туалетной водой и, уложив подбородок на руку с платком, приготовилась слушать.

В милиции я бывала трижды. Первый раз по молодости. Меня водил в свой отдел Миша, чтобы познакомить с местом службы. Ничего примечательного в отделе, кроме доски «Их разыскивает милиция», я не обнаружила. Потом он повел меня на свое рабочее место. Этим местом оказался стол в загаженной подсобке подъезда, именуемый «Общественным пунктом охраны порядка».

Во второй раз я там оказалась, когда меня ставили на учет как проститутку. В субботу вечером мне позвонил Горецкий и сказал, что приглашает в ресторан по случаю рождения сына. Я быстро накрасилась, надела платье для коктейлей, накинула шубу и вышла на проспект Ломоносова. Махнула первой же проезжающей «Газели», и она остановилась. Из нее вышли два придурка в форме, как у Мишки, взяли меня за шиворот и засунули в заднее отделение, где уже находились с десяток девчат, похожих на меня. Тоже в шубах и тоже в коротких платьях. Подвезли меня не к «Огням столицы», а прямиком в дежурную часть райотдела… Там долго выясняли, кто у меня «мамка», сколько я беру за минет, где находится «хата», и оставили в покое только тогда, когда я дала им номер мобильного телефона Горецкого. Гена приехал, забрал меня, а эти скоты порвали протокол, хотя прощения и не попросили. Уже выходя, я поинтересовалась у дежурного, сколько за минет берет он, и едва не испортила все окончательно.

В третий раз я оказалась в райотделе благодаря тому же Горецкому. Ровно через год. Как положено, отпраздновав день рождения сына, он до дома не дошел, присел отдохнуть на лавочку, а после того, как патруль его разбудил и ему же представился – «сержант такой-то», – он сделал серьезное лицо и разрешил:

– Докладывайте.

Единственный номер телефона, который он смог вспомнить, был не его домашний, а мой мобильный. Наверное, сказалась привычка. Когда Горецкий попадает в неприятности, он тут же вспоминает обо мне. Пришлось ехать, долго объяснять усатому майору с бляхой дежурного по отделу, что Горецкий – законопослушный, в принципе, человек. Просто иногда ему бывает очень трудно. Сто долларов Гена мне потом вернул в конверте вместе с тремястами за моральный ущерб.

И вот я в милиции в четвертый раз.

– Ну, вы тут поговорите, а я вынужден вас покинуть, – сообщил Варяскин, накидывая легкую куртку.

– Мне будет вас не хватать, – честно призналась я, испытывая жуткий дискомфорт от понимания, что остаюсь наедине с этим пожирателем источника язвы.

Варяскин, конечно, понял меня неправильно и впился взглядом в мой живот. Нет, пусть лучше идет. Иначе потом придется терпеть прожигающие взгляды от двоих. Когда училась в школе, я ужасно переживала от того, что все дразнили меня Лягушкой за неприлично страшный вид. Спустя годы гадкий утенок превратился в довольно сносную птицу, и сейчас иногда приходится сожалеть о том, что те времена ушли.

Разговор, понятно, был о двигателях. Где приобретались, кто получал, как оформлялись документы и почему для разговора не приехал сам директор. Последнее меня немного удивило, так как Горецкий сказал мне, что разговаривал с кем-то из этих двоих по телефону. Сначала я подумала, что толстяк пропустил мое удивление мимо ушей, но после получаса беседы вдруг сообщил, что он действительно разговаривал с Горецким и тот обещал, что приедет сам.

– Я не поняла, – попробовала уточнить я. – А мне тогда что тут делать?

– Ну как? – опять улыбнулся он… Все, больше этот осклаб улыбкой называть не буду! – Горецкий Горецким, но подписи везде стоят ваши. На основании доверенности вы, Лариса Инваровна, подписывали все документы по оформлению сделки по покупке двигателей в Павловске. Разве нет?

– Так, – согласилась я. – Но вы же прекрасно понимаете, что я – лишь исполнитель. Директор попросил меня встретить представителей из Павловска и решить с ними вопросы, потому что сам он был в командировке в Екатеринбурге.

– Я все понимаю, – и я догадалась по тону, что понимает он не все. – Но в установленном законом порядке ответственность за это приобретение несете и вы.

Теперь я стала понимать еще лучше, почему мы получаем такую большую зарплату. Идет приплата за риск. И еще два часа толстяк объяснял мне, что двигатели украдены с завода, что это преступление, что кому-то за это придется отвечать и он тут для того, чтобы этого «кого-то» обнаружить и развернуть лицом к столу, за которым сидит судья. По ударениям, которые расставлял толстяк, я догадалась, что он обязательно добьется того, чтобы между судьей и этим «кем-то» непременно оказалась решетка.

– У меня складывается впечатление, что вы хотите развернуть именно меня, – озвучила я первую пришедшую в голову мысль.

– Ну, вы же умная женщина… – начал толстяк таким тоном, что непременно напрашивалось продолжение – «…поэтому вы и сядете». – И вы прекрасно понимаете, что заключить сделку по покупке краденых двигателей в Павловске из фирмы «Энергия» могли только двое. Это Геннадий Аркадьевич Горецкий, директор, и Лариса Инваровна Рапкунайте, главный бухгалтер. Лариса Инваровна сейчас сидит передо мной и намекает на то, что информация о том, что предмет сделки одновременно является и предметом кражи, для нее – новость.

– А я не намекаю. Я заявляю это открыто и во всеуслышание. – Немудрено, что я нервничала, поэтому платочек в моей ладошке стал то собираться в комочек, то расправляться.

Толстяк, хотя в это время и смотрел в окно, тут же, словно летучая мышь, уловил эти ультразвуки. Повернулся и посмотрел на меня взглядом, каким провожают подлодки в дальний поход.

– Знаете, я не хочу вас пугать, – сказал он. И его взгляд сменился на тот, когда провожающий видит, что подлодка, не успев отдать концы, стала тонуть. – У каждого преступления есть свои квалифицирующие признаки.

– В этом тоже я виновата?

– Нет, законодатель. Так вот, хищение чужого имущества в крупных размерах, организованной группой… Это от пяти до десяти с конфискацией имущества. А у вас только жизнь началась, и, как я понимаю, хорошая жизнь. Неужели возможно такое – взять и лишиться всего в одночасье?

– Да, у вас получилось не испугать, – забеспокоилась я. – Но мне в этих признаках непонятно главное. Не сильна в юриспруденции, но, насколько понимаю, вы пытаетесь доказать мне, что я, входя в состав организованной преступной группы, проникла на завод в Павловске, откуда и вынесла четыре автобусных двигателя на общую сумму, превышающую крупный размер? Не советую вам больше есть местные беляши, господин… Кстати, а кто вы такой?

Я баба, и я делаю на это скидку. Поэтому иногда бываю невыносимо тупа, хоть и главбух. Спросить человека, кто он такой, после трех часов откровений – это у меня бывает, бывает… Не в бухгалтерской деятельности, конечно, бывает, а в жизни, но эта ошибка позволила мне понять простую вещь. Со мной сейчас разговаривают именно на тему моей служебной деятельности. Поэтому, мисс Рапкунайте, нужно сосредоточиться и больше не ошибаться!

Фамилия толстяка, как и должность, была подходящая – Ползунов. Рожденный ползать везде пролезет. Непреложная истина. И старший оперуполномоченный отдела по борьбе с экономическими преступлениями продолжал капать в кипящий разговор масло.

– Увольте! – возразил он, поняв, что напугать меня, как глупую бабу, не получается. Дав обратный ход, стал заползать с другой стороны. – Кто же вас обвиняет в краже в Павловске? Другое дело, что кто-то двигатели, как вы сказали, – выносил, а кто-то – продавал. И все знали, что делали. Вот я о чем говорю! Как еще можно простыми словами объяснить выражение «организованная группа»? А то, что это вы, да на своей спине тащили двигатели, Лариса Инваровна… Мне даже в голову такое не могло прийти…

Я все поняла так отчетливо, что по моей натруженной спине куда-то вниз заторопился холодный уж. Что там делает в этих случаях Гена Горецкий?

– Я не знаю, что вам в голову приходило и что оттуда выходило, только уверена в одном. Горецкий сказал – оформи сделку. Я оформила. Кто и на чьей спине выносил этот предмет сделки, я тоже не знаю. Скажу больше. Я не хочу знать. Все.

Как-то раз мы ехали с Горецким на его «Паджеро» и встали на светофоре. Мое пассажирское сиденье было слева, слева же притормозил джип «Террано», и на меня уставился наглым взглядом какой-то круглоголовый юнец. Горецкий некоторое время выжидал, потом, когда понял, что мне это неприятно, склонился над моими коленями и рявкнул прямо в рожу братку:

– Че?!!

– Ниче, – ответил тот.

– Ну и все!

Тема была исчерпана, для продолжения разговора не было никаких оснований, и придурок отвернулся. Умеет Гена тему закрывать, умеет. А у меня, как ни старалась, получилось как-то длинно и замысловато. Настолько замысловато, что при желании за эти замысловатости можно зацепиться и разговор продолжить.

Ползунов заметил, что я посмотрела на часы, справился:

– Вы куда-то торопитесь?

Да, я уже опаздывала на вокзал к вагону с перфораторами, но старшему оперу из Павловска об этом знать не нужно.

– Даже если бы я никуда не торопилась, мне с вами больше не о чем разговаривать.

Толстяк вздохнул и почесал ладонь. Наверное, туфли он носил уже давно.

– А мне, Лариса Инваровна, есть о чем с вами поговорить. Я думаю так. Если вы честная женщина, а я в этом не сомневаюсь, значит, вы стали жертвой обстоятельств.

Сомневаюсь, что это просветление. Скорее, опять наткнувшись на стену, толстяк вернулся на исходную и стал рыть лаз с другой стороны. Найдя на столе чистый лист, он вынул из письменного прибора Варяскина перемотанную изолентой ручку и стал рисовать какие-то маневры. Наверное, искал удобный плацдарм для прыжка на мою голову.

– Значит, вы законопослушный человек. Работа – единственный источник вашего существования. Все блага вы приобретаете за труд, а не путем совершения противоречащих закону действий.

– Добавьте, что я скромна в быту, занимаюсь спортом, поставьте число и распишитесь. У меня такое впечатление, что этот документ мне скоро понадобится.

Ползунов поднял на меня странный взгляд.

– Так вот, думая, что исчерпал все синонимы определения «честный человек», я ошибся. Забыл упомянуть еще об одном. Честный человек, будучи лоялен закону сам, не терпит противоправных посягательств на закон и со стороны других.

– Если можно, попроще, – попросила я, бросив еще один взгляд на часы. – Как вы умеете.

– Можно и проще, – согласился он, несказанно довольный тем, что я сама его подвела к этому. – Как я уже говорил, заключить сделку с людьми из Павловска из фирмы «Энергия» могли только двое. Вы и Горецкий. Человек, купивший двигатели, не мог не знать, что они крадены, потому что на документах отсутствовали данные о дате продажи их с завода. Иначе говоря, человек, купивший их с рук и не поинтересовавшийся тем, как они попали в руки посредника, поставил себя в сложное положение. Он не продаст эти двигатели и не поставит на учет автомобиль, в который этот двигатель будет установлен. Следующий покупатель, тот, что поумнее, обязательно эту тему затронет. Поскольку же это сделает любой добросовестный покупатель, значит, кто-то из упомянутых мною двоих людей из ЗАО «Энергия» хотел сбыть их туда, где никто интересоваться не станет. А где такое возможно? В Китае, к примеру, возможно. В Иране, в Ираке. Я еще не изучал Устав вашего ЗАО, но готов заключить пари, что одним из пунктов вашей деятельности является деятельность внешнеэкономическая.

Он помолчал, раскуривая папиросу, и опять уставился на меня.

– У нас в Уставе нет такого пункта, – возразила я, понимая, что напрашиваюсь на новые разоблачения.

Выпустив дым, Ползунов согласно кивнул головой.

– Есть еще один вариант. Кто-то один из двух руководителей «Энергии» продает двигатели таким же умельцам, как и он, зная, что они точно переправят эти двигатели за границу. В такую страну, где интересоваться будут не номером двигателя, а его мощностью. Я согласен с тем, что вы – честный человек. А честный человек не приемлет того, когда рядом с ним нарушается закон. И законопослушный человек, опасающийся того, что могут заподозрить его, невинного, всеми способами постарается сделать так, чтобы его имя осталось чистым.

– Я что-то плохо вас понимаю, – я провела рукой с платком по лбу. У меня начала болеть голова.

Ползунов выставил перед собой два пальца.

– Два человека из «Энергии». Горецкий и Рапкунайте. Рапкунайте исключаем. Кто остается?

Я посмотрела на торчащий перед глазами указательный палец.

– Остался Горецкий, – подсказал старший оперуполномоченный из Павловска. – И ваш долг, Лариса Инваровна, как честного и невинного человека, помочь власти призвать преступника к ответу.

Слово «честный» уже столько раз прозвучало из уст этого обладателя спонсорских туфель, что меня стало тошнить каждый раз, когда оно упоминалось.

– Ведь если это не он, то это – вы, не так ли? – продолжал провоцировать мою мигрень толстяк.

Внезапно меня осенила догадка.

– Послушайте, Ползунов, вы приехали из Павловска, из города, где живут люди, продавшие «Энергии» двигатели. Раз вы здесь, там вам больше делать уже нечего. Все выяснили, всех допросили, теперь идете по цепочке. Это понятно. Непонятно другое. Зачем вам расточать передо мною свое обаяние, если у вас уже есть точная информация о том, с кем из людей в Москве люди из Павловска договаривались продать ворованные двигатели? Если они сказали – Рапкунайте, почему вы склоняете меня к даче показаний на Горецкого? Если показали на Геннадия Аркадьевича, то почему вы не задержите его и не проведете с ним эти… Как это у вас называется? Очные ставки, что ли?

Кажется, он не был готов к этому. Заставив себя два часа назад сосредоточиться, я умнела на глазах, а Ползунов за этим процессом не успевал. Похлопал ресницами, размял ладонями лицо, устало прокашлялся…

И тут я поняла. Он крадет время у этого процесса. Я задала вопросы и встала. А теперь он, прихрамывая, опять меня догоняет.

– Так почему, господин Ползунов? – наклонясь над столом, поставила я ему подножку. Я знаю, сейчас аромат моих духов овладеет его обонянием, он обмякнет и перестанет быть работоспособным. В эти мгновения мужики говорят нам, женщинам, то, что мы хотим слышать. – Вы так много мне рассказывали, а сейчас вдруг замолчали…

То ли нос у него был соплями забит, то ли беляшная вонь в радиусе метра от него была неистребима, только он постучал пальцами по столешнице… Вы никогда не слышали, как мужики стучат ногтями по столу? Знаете, одно дело мы, в раздумье, поцокаем. И совсем другое – этот звук, напоминающий звон подков коня Жукова на Параде Победы.

– Я долго распутывать этот клубок не собираюсь, – определил себе срок для поимки вора Ползунов. – И сразу ставлю вас в известность, что это не последний наш разговор. У меня сегодня нет оснований использовать ваше время по своему усмотрению. – Видя, что я встала, он добавил: – У меня к вам огромная просьба, Лариса Инваровна… Ее исполнение в ваших интересах. Вы не пересказывайте наш разговор Горецкому, ладно? Иначе мнение о вас придется изменить.

Мне, просидевшей в этом мерзком кабинете почти пять часов, очень хотелось сказать, что мне плевать, изменит он мнение или нет, только теперь я поумнела окончательно.

– Из меня плохой пересказчик. Я обязательно о чем-нибудь забываю, и потом это очень сильно на мне сказывается. Поэтому я и сейчас помолчу.

Ползунов подарил мне благодарный взгляд.

Глава 4

Мужики, они, как месячные. Их всегда ждешь, но они приходят всегда неожиданно либо не приходят вовсе. Сейчас тот исключительный случай, когда хочется, чтобы они не приходили бы никогда.

Я, жалкая женщина, застряла между Горецким, этим Ползуновым и обстоятельствами, которые могут создать только мужики. Дураку понятно, Гена знал, что двигатели краденые! А я просто никогда не старалась вникать в то, что меня не касается! Если Горецкий делает деньги, а не парится в тюрьме, значит, он занимается тем, за что в тюрьму не сажают! Если начну во все вникать, то очень скоро меня посетит невроз в тяжелой форме, сопряженный с поносом. Как можно работать у Горецкого, указывая ему на то, что можно делать, а что нельзя! И откуда я знаю, что можно, а что нет? Одни нефть вполне законно качают, всему миру известны, а у них в столах прокуратура не роется!

Если губернаторов в тюрьмы сажают, то как мне-то разобраться, что в этой стране делать можно, а что – нет?

Если менты ментов пачками в следственные изоляторы пакуют, то как можно мне, не сомневаясь, с этим Ползуновым откровенничать? Он из тех, которые которых, или среди тех, которых которые?

Горецкий, гад, говорит – оформляй сделку и проводи по бухгалтерии – я оформляю и провожу. Я виновата в том, что он одной мне доверяет?!

У меня истерика. Я еду в отстойник на вокзале, а мне очень хочется приехать домой и от души пореветь. Как положено. Соплюшек попускать, повыть, вина выпить, пострадать, обнимая подушку: «Зачем со мной так?!».

Черта с два. Мне нужно успеть за оставшиеся десять минут доехать до вокзала и оформить выгрузку этих бл… Этих перфораторов. Ну, Горецкий, приедешь, я тебе покажу и визит в банк, и раут в мэрии… Я специально не стала звонить ему на мобильный, чтобы попусту не засорять ядом эфир. Все, до последней капли – Горецкому. В лицо. Порву, мерзавца…

Интересно, перфораторы круглые или квадратные? Большие или маленькие? Я к тому, что, пока разгружать их будут, вся злость перегорит. Гена обещал подъехать, но последние события говорят о том, что он не «подъедет». А завтра как ни в чем не бывало скажет: «Ларочка, привет!»

Черта с три. Не появится в этом отстойнике – приеду к нему домой. Поделюсь всем, что накопилось.

Перед тем как поехать на вокзал, заскочила домой переодеться. А еще выпить чаю и просто посидеть в кресле. Я люблю свое маленькое гнездышко. Оно позволяет мне чувствовать себя защищенной и свободной. На площадке снова столкнулась с соседом. Кажется, это начинает входить в привычку. Но если трезво поразмыслить – где нам еще встречаться? Он посмотрел на меня без улыбки, кивнул и переложил пакет из гастронома из руки в руку – искал ключи в карманах.

Я рылась в сумочке. В конце концов он первым из нас обнаружил, что ключей нет.

– Вы не могли бы присмотреть за этим, пока я схожу в машину? Не хочется таскать пакет туда-сюда, а без ключей в квартиру не попасть.

– Логично, – сказала я. – Конечно, присмотрю.

Мои ключи оказались не в сумочке, а в кармане. Со мной такое иногда случается. Он дождался, пока я открою дверь, и занес свой провиант. И тут же, еще раз извинившись, вышел.

Пока стучали подошвы его туфель по ступеням, я подумала о том, что извиняющийся мужчина входит в число типов мужчин, которые рано или поздно оказываются или проходимцами, или безвольными тряпками. С одной стороны галантность приятна, но у меня уже были примеры в жизни, когда эта галантность потом раскрывала людей или жадных, или трусливых.

Разумеется, я не удержалась от любопытства.

В пакете находились: два пакета молока, упаковка творога, вязанки зелени и килограмма два вырезки. Ни презервативов, ни пива, ни коньяка. У моего соседа, одним ударом поставившего Тарзана на колени, оказался набор для классической старушки.

Дверь я запирать не стала, но он все равно позвонил. Вероятно, не хотел переходить ту границу, за которой между соседями начинается сближение большее, чем просто «здравствуйте – добрый вечер».

– Послушайте, – спросила я, когда он уже повернулся, чтобы выйти из квартиры, – а почему вы до сих пор не женаты? Я понимаю – не мое дело, но интересно. Женское любопытство. Должна же я знать, что ожидать от соседа.

Я сказала это и поняла, что вышло не очень приятно для слуха. Выглядело как: «Покажите сиськи, у нас так принято». Но он остановился и повернулся:

– Не знаю, как другие, а я в женихах в свое время засиделся. Мысль о браке мне пришла в голову еще в первом классе. Женщина к тому времени у меня уже была. Настя из соседнего подъезда полностью соответствовала моим представлениям о спутнице жизни: умела аккуратно разрисовывать раскраски, не абы как, и мать ее пекла вкусные кексы. И, потом, она была красива. Не помню, но уверен, что красива…

Я невольно улыбнулась, а он, не замечая этого, продолжал:

– Материальные проблемы меня не тревожили. Я знал, что буду работать Зорро, а Настя укрепила меня в уверенности о нашем финансовом благополучии заверением, что будет, как и мать ее, официанткой. Единственное, что беспокоило, это квартирный вопрос. Они там жили вчетвером в однокомнатной, а мои родители мне порядком надоели. Но Настя успокоила меня наличием у ее предков дачи. Сказала, что мы с ней первое время, пока мне не дадут квартиру, могли бы пожить на этой даче. Это ваше женское предчувствие – она считала, что квартиру должны дать именно мне, так как я был отличником.

– Вы были в школе отличником?

– Да. Так вот, немного подумав, я сказал, что на даче как раз могли бы пожить то время, пока мне не дадут квартиру, ее домашние. Это предложение было встречено с заметным удовольствием. Я уже ощущал прожигающую меня любовь и не собирался медлить. А потому прямо с лавочки отправил почти жену к почти теще улаживать организационные вопросы. Добавив вослед, что машину их вместе с гаражом, если что, мы тоже забираем. Кровь стучала в висках моих палочками Ринго Старра. Гремя сандалиями, май бэлл забежала в подъезд, и больше я ее в тот день уже не видел. А на следующее утро в школе она, не вдаваясь в подробности и садясь за парту нашу как-то боком, сообщила, что любовь ее ко мне еще горит. И сегодня она горит, пожалуй, даже сильнее, чем вчера. Но между нами, тем не менее, все кончено.

– И поэтому вы до сих пор не женаты.

– Дело совсем не в этом. Просто это был первый нож, вставленный мне меж лопаток рукой женщины. Сколько потом было таких рук, и чего они только не вонзали в мое рыдающее сердце – и вилы навозные, и колья осиновые, – но этот первый пример женского непостоянства волнует меня до сих пор. Спасибо, что уложили продукты в пакете правильно – сначала тяжелые, а уже на них – легкие. Я никак не могу научиться это делать.

Мне стало стыдно. А ведь он даже не заглянул в пакет.

– Должен же за вами кто-то ухаживать? – вырвалось у меня.

– Я уже поблагодарил, – и он открыл дверь.

– Можно еще вопрос?

Он закрыл дверь, хотя мог и не закрывать.

– Чем вы зарабатываете на жизнь? Что бизнесмен, это я уже поняла. А в какой области?

Сосед пожал плечами.

– Я конфликтолог.

– В смысле?

– В прямом. Когда люди оказываются втянутыми в неприятные истории, я им помогаю. За отдельную плату, разумеется. У вас все?

– А вот эти крутые ребята, приезжающие круглосуточно к нашему дому на автомобилях стоимостью в бюджет нашего ТСЖ, – это ваши клиенты?

– Я вижу, вас не проведешь?

– Ну, это же на глазах у всех происходит…

– Да, это мои гости. Но не все крутые.

– Понятно.

И он вышел.

Черт бы его побрал. Он мне нравился, а я не могла понять, почему. Такие мужики меня раздражают страшно. Зануды, болтуны и мямли. Драться, правда, умеет. Но если бы это было то, ради чего женщине стоило жить, я ночевала бы в боксерских клубах.

Перфораторы, блин, это те же дрели. Я даже разочаровалась. Название обещает, а внешний вид разочаровывает. Грузчик под присмотром таможенника вагон распахивает, я смотрю внутрь и возмущаюсь:

– А перфораторы где?!

Грузчик смотрит на меня, как на человека, ослепленного сваркой, и показывает на ряд коробок до самой крыши:

– А это что?

Я присматриваюсь к рисунку на ближней ко мне коробке:

– Это дрели!

Грузчик крутит пальцем у виска и отходит в сторону, уступая место таможеннику с четырьмя звездами на каждом погоне.

– Вы хозяйка?

День сурка. Мужики с дрелями задают мне этот вопрос уже второй день подряд.

– Хозяйка чего?! – В голове стоит Горецкий, поэтому нетрудно представить, как я разговариваю.

– Этого груза.

– А что это?!

– Вы не узнаете груз, который оплатили? – сохраняя мужскую тактичность, помогает мне таможенник.

Лично я ничего не оплачивала. Вообще, если бы у меня была сейчас граната, я бы подорвала себя вместе с таможенником и грузчиком. Чем больше коробок при этом пострадает, тем лучше. Но ведь за это я и получаю такую большую зарплату. За потерю нервов и унижение. Рядом два мужика, поодаль еще двое в штатском, и все четверо смотрят на идиотку, которая что-то купила, затратила кучу денег и энергии при переправке этого чего-то через границу, а получив, спрашивает у окружающих – а что это?

– Да, это перфораторы, – скрипнув зубами, говорю я. – Из Прибалтики, наверное. Из Риги, да?

Получилось наоборот. Сомнения в моей дееспособности у окружающих только усилились.

– Да, из Латвии, – молвит таможенник, и начинается то, что я ненавижу больше всего.

Пересчет, проверка, перепроверка и сверка документов. Я не люблю бумаги, и эту нелюбовь усиливает понимание того, как их любят другие. Сразу чувствуешь отчужденность характеров. Значит, возникает и трудность в общении. Когда я училась на бухгалтера, мне казалось, что, едва дойдет до настоящего дела, любовь вспыхнет, как с первого взгляда. Еще была надежда на то, что стерпится – слюбится. Стерпелось, но не слюбилось. Эти финансовые отчеты и постоянный шорох бумаг с каждым годом лишь усиливают отвращение. Возможно, я давно переквалифицировалась бы на менеджера или еще кого-нибудь, у кого в должностных обязанностях минимум пунктов, связанных с перелистыванием страниц. Однако платили мне за это шуршание столько, что хватало не только для лекарства от аллергии.

В одном Горецкий не соврал. Фура уже стояла рядом с вагоном, и водитель, дочитав все газеты, имеющиеся в кабине, уже трижды интересовался, когда закончится погрузка.

А закончилась она лишь в половине девятого вечера. Подлец директор так и не появился. Больше всего меня раздражало то, что за все это время он ни разу не позвонил и не позаботился, как у меня на вокзале идут дела. Причина, по которой ему не звонила я, была понятна, а вот почему он так запамятовал, оставалось тайной. Наконец, подошел момент, когда я заволновалась уже по-нашему, по-женски. А если он попал в аварию? Он на своем «Паджеро» ездит, как сам любил говаривать, не по правилам, а по дорогам, и я уже дважды была свидетелем того, как этот джип на скорости девяносто километров в час поворачивает под углом в девяносто градусов. Гена любитель агрессивной езды, и чем дольше он ездит, тем больше езда агрессивная смахивает на экстремальную.

Заметив, что в вагоне осталось не более сотни коробок, я после долгих колебаний, набрала номер его домашнего телефона. Трубку взяли сразу, однако это был не Горецкий, а его жена, Таня. Она-то и сообщила мне, многострадальной, что мужа дома нет, и где он, одному богу известно. Я отключила телефон и покусала губу. Наверное, Горецкий никак не может выбраться от Бородина. Он с председателем Комитета мэрии по благоустройству города на короткой ноге, поэтому не исключена версия, что они засиделись, перепились и поехали догоняться. Все зависит от Бородина. Если тот скажет Горецкому – «поехали в баню», то Горецкому в баню ехать придется. Без подписи Бородина ничего в городе не делается, и через него можно решить вопросы, связанные не только с деятельностью его Комитета по благоустройству.

Но менее обидно от этого не становилось. Неужели нельзя дождаться, пока Бородин пойдет в туалет – ходит же он в туалет когда-то?! – и быстро набрать номер моего сотового! Наверное, нельзя. И с удивлением заметила, что злоба начинает угасать, и я испытываю от этого не разочарование, а удовлетворение.

– Все, – заключил таможенник, перелистывая лист в толстой папке. – Вы согласны?

– Да, ровно три тысячи, – согласилась я, захлопывая свою папку. Мысли мыслями, а работу нужно делать.

Водитель сунул в рот пластик жвачки, бросил фантик на асфальт, ветер тут же занес бумажку под перрон.

Решив следовать за «Вольво»-дальномером, я уселась в свой «Рено» и тут же почувствовала, насколько устала. Ворота распахнулись, труба грузовика пустила в небо тугую струю дыма от сгоревшей солярки, и мы тронулись. Слава богу…

Подождав, пока фура выровняется на дороге и наберет обороты, я вывела свой седан на улицу и тут же была вынуждена затормозить. Прямо перед моим бампером возникла жуткая рожа с натянутой на нее маской, и я увидела автомат. Не прошло и секунды, как справа и слева возникло еще по одному ниндзя. Я устала настолько, что не было сил пугаться. Задние фонари еврофуры уже излучали красный свет, и я поняла, что остановлена не только я.

Потом были какие-то дикие команды, следуя которым я должна была лечь на асфальт и заложить руки за спину. Среди возгласов прозвучало требование не шевелиться и даже бросить оружие. Если это не бред, спровоцированный нервным расстройством, то, скорее всего, спецоперация. Только не пойму, при чем здесь я…

Меня выволокли на улицу, и я увидела Ползунова. Он стоял, курил свой совковый «Беломор» и не выражал никаких эмоций, словно мы и не расставались.

– Я говорил вам, Лариса Инваровна, что мы снова увидимся?

Ранее я думала, что со мной подобного никогда произойти не может. Уж слишком разнятся мои интересы с тем, что я видела на экране во время демонстрации криминальных хроник. Кого-то там задерживают, что-то ему доказывают, и уже потом его, смиренного и убогого, снимают камерой на скамье подсудимых в зале суда. Судья строг, но справедлив, конвой, наручники…

Я всякий раз вздыхала, видя такие кадры, благодарила Господа за то, что так далека от всего этого, и отправлялась спать, позабыв об увиденном тотчас, едва вставала из кресла.

И сейчас все происходит, словно во сне. У еврофуры настежь распахнуты двери, водитель уже в наручниках, в одной из появившихся сразу после задержания двух машин без опознавательных знаков на бортах и крыше. Мне эти знаки не нужны, я и без мигалок знаю, что это милиция.

Может, и не милиция. Откуда мне может быть известно, кто у нас в городе борется с незаконным оборотом оружия? А оружие – вот оно. Два стареньких, почти белых, автомата. Я никогда в жизни не видела перфораторов, потому и не узнала их в кузове. Автоматы Калашникова воочию я также никогда не видела, но этот бренд так сильно раскручен, что тут даже не стоит гадать, что за аппараты лежат на куске целлофана перед кузовом.

И место-то какое неудобное. Вокзал, представляете? Так это прямо перед ним происходит. Желающих посмотреть на автоматы и понаблюдать за работой розыскной собаки, роющейся в кузове, так много, что я уже не вижу улицы. Одни люди. Слава богу, что в машине у Ползунова тонированы стекла. Я сижу, курю сигарету за сигаретой и смотрю не в окно, а перед собой. Курить я бросала вместе с Горецким, в один день, по призыву международного сообщества. Правда, в отличие от него, втихаря дымила. Думаю, что и он тоже. Однако сегодня он был так напуган, что даже позабыл о том, что запретил всему персоналу курить на рабочих местах. Даже в курилке между этажами. Теперь мне не кажется удивительным факт того, что он спокойно сидел в своем кресле сегодня утром и курил. Тут закуришь…

И простая эта фраза, произнесенная мысленно, по слогам, дала ответ на простой вопрос. Знал ли Гена, что едет к нему в кузове из Прибалтики? Ответ – да, знал. Теперь знаю я, и потому тоже курю.

И началось то, без чего, наверное, не обходится ни один рабочий день милиционеров. Во мне, ухоженной и очень прилично одетой женщине, молодой, заметьте, женщине, все тут же увидели крестную мать и стали относиться ко мне соответствующим образом. Нет, донной Лорой не называли. Сначала надели наручники, а потом, уже около Управления – я этот дом хорошо знаю, каждый день мимо проезжаю, – схватили за руку, больно придавили локоть и выволокли на улицу, как шлюху, отказывающуюся участвовать в «субботнике». Затащили (я не ошиблась – затащили!) в дежурку на первом этаже и бросили на какую-то деревянную скамью.

– Сиди здесь, – сказали.

И я сидела.

Пока мучилась неизвестностью, сгорая от страха, осмотрела помещение. Чтоб мне дарили такие букеты, какой стоял в этом убогом помещении с рацией! Штук тридцать или сорок огромных, еще не распустившихся бутонов роз уютно сидели в золотом чехле с лентами и излучали роскошь. Это чудо было поставлено в пластиковое ведро. Тут же, на столике, рядом с помощником дежурного, стоял пакет, из которого выглядывали два, таких же золотых, как и упаковка цветов, горлышка шампанского. В этом пакете – зарплата моего первого, Миши. Наверное, менты тоже живут по-разному. Сержанты Миши приносят домой получку, при виде которой хочется повеситься, а кто-то позволяет себе прикупить любимой такой букет и, пока не закончится рабочий день, оставить его в «дежурке». Конечно, допрашиваемым было бы очень странно слышать в кабинете этого заботливого мужчины разговоры о том, что жить нужно на одну зарплату и что работа – это единственный источник доходов.

Смотрела на этот букет, вспоминала, что у меня вчера был день рождения, и на глаза наворачивались слезы. Боже мой…

Потом люди, задержавшие меня и водителя у вокзала, вернулись, отобрали сигареты и паспорт (показали, в каком месте протокола личного досмотра поставить свой автограф), документы на перфораторы (составили протокол изъятия, в котором заставили расписаться), и еще бравый сержантик с пушком под носом распорядился:

– Ремень и шнурки.

Интересно, он хоть раз в жизни раздевал женщину? Около полуминуты мне пришлось потратить на то, чтобы объяснить юноше – шнурки и брючные ремни – это мужские фенечки, которые очень трудно найти на женщине, если она одета в туфли на шпильке и короткое джинсовое платье. Сержант смирился, но на всякий случай предупредил:

– Смотрите, если что, мне попадет.

Я пообещала, что не попадет. Голова болела ужасно, таблеток с собой не было, и я с нетерпением ждала того момента, когда появится Ползунов. Почему-то мне казалось, что должен прийти именно он. Так и вышло. Он зашел в «дежурку», кивнул сержантику, который пытался принудить меня заняться стриптизом, и подошел ко мне. Полная отрешенность не помешала мне задуматься. А чего это мент из далекого Павловска кивает головой помощнику местного дежурного, и тот узнает его, как родного? День сегодня состоит из каких-то эпизодов, на первый взгляд никак не связанных между собой, однако такое впечатление, что все сегодня стараются исключительно для меня.

– Скажите, Ползунов, меня не снимает скрытая камера?

Он опустился в кресло, закурил и только после этого заметил, что если бы это была шутка, то по всем правилам она должна была закончиться еще в кабинете Варяскина. И еще добавил:

– Но отчасти вы правы. Скрытая камера вас снимала. И даже не одна. Первая была закреплена в букете синтетических цветов, что стоят в вазе у вас на столе, в офисе, а вторая – у вас в квартире, в сломанной розетке. У вас дома есть неработающая электрическая розетка?

Я первый раз в жизни почувствовала, как пот выступает мгновенно. Высоким тонусом потоотделения я никогда не страдала, но, едва вспомнила о розетке, которая месяц назад почему-то вышла из строя, ощутила на спине жар и тоненькую струйку, стекающую по позвоночнику. Мужик в этом случае, наверное, сразу начнет вспоминать, когда он перепрятывал в комнате деньги, я же лихорадочно начала соображать, когда в моей спальне в последний раз был секс. Выходило, что роликов пять-шесть этот пожиратель беляшей просмотрел… Господи, а сколько раз я напротив этой проклятой розетки натягивала трусики и чулки?..

На офис наплевать. Если они устанавливали камеру в букет и розетку в одно и то же время, то раз тридцать посмотрели, как я крашу губы, и еще раз двести – как я поправляю на плечах лямки бюстгальтера. Но квартира… Мама родная…

– Послушай, черт тебя побери! – вскипела я. – Кто вы такой, Ползунов?! Кажется, я допустила большую ошибку, не попросив вас предъявить удостоверение еще в первый раз.

– Допустили, – согласился толстяк, вынул из кармашка пиджака красные корочки и выложил на стол.

Кажется, он не боится, что я могу порвать их зубами? Или в окно выкинуть? Правильно, знает, что не сделаю ни того, ни другого…

«Старший оперуполномоченный Управления по борьбе с организованной преступностью. Отдел по борьбе с незаконным оборотом оружия. Майор милиции. Ползунов Виктор Степанович».

– То-то я смотрю, Виктор Степанович, как только о Павловске речь зашла, у вас такое глупое выражение лица сформировалось, – я бросила корочки на стол. – И что дальше, Ползунов? «В «Энергии» только двое могут подписывать документы, и это либо вы, Лариса Инваровна, либо Горецкий»… Будем считать, что об этом мы уже поговорили, благо, этот бред я слышала совсем недавно, так что помню. Дальше что?

Ползунов поджал губы, как старушка, и вытер их уголки указательным и большим пальцами левой руки. Правой рукой он уже что-то писал на бланке. Я вчиталась: «Протокол задержания».

Глава 5

Была уже ночь, окна смотрели на меня черными квадратами Малевича, рядом, в позе казака, пишущего письмо султану, корпел над текстом Ползунов, стены были увиты декоративным матерчатым плющом, неплохого, кстати, качества, в углу стоял телевизор, на огромном экране которого скотчем была прикреплена бумажка: «Вещдок с уб. Гольштейна, 12.08.01 г.», а над головой застыла люстра, с одного из рожков которой тоже свисала какая-то бирка. От теплого потока воздуха, поднимающегося от растра старинной лампы на столе Ползунова, бирка крутилась, и, пока майор корпел над заполнением соответствующих граф, я читала.

«Вещдок»… Оборот.

«… с уб. Бра…»… Оборот.

«… гина В.М…»… Оборот.

«…25.05.00 г.».

«Вещдок с убийства Брагина В.М.», стало быть. Замечательно. С детства мечтала оказаться в листопаде подобных документов!

Дальше я читать не стала, закружилась голова, и перед глазами поплыли фиолетовые, с розовой каемкой, круги.

– Распишитесь, Рапкунайте, – ко мне подъехал заполненный бланк.

– Что это за писанина? – поинтересовалась я, даже не притрагиваясь к ручке.

– Это протокол о вашем задержании, – объяснил, почесав нос, Ползунов. Когда он убрал руку, его переносица рдела бордовым пятном. У мужика чувствительная кожа, даже удивительно. С такими сволочными повадками, а кожа – как у младенца. Чуть заденешь – сразу раздражение. А если врезать?..

Я лихорадочно тряхнула головой. Сегодняшний день навалился на меня, как пьяный мужик, и я, дожидаясь рассвета, никак не могла из-под него выбраться. Сейчас же, вчитываясь в текст, написанный убористым почерком милиционера, я начала догадываться, что этот рассвет я встречу здесь же, в Управлении. В голову стали забредать сумасшедшие мысли, и, чтобы не сойти с ума или на самом деле не воткнуть в глаз Ползунову вот это шило, торчащее из его письменного прибора, нужно гнать их прочь.

– Я не буду ничего подписывать, – заявила я и откинулась на стуле. Интересно, а днем я в спальне кувыркалась? Кажется, да. Мы с Димой тогда пришли из магазина и почему-то не стали дожидаться ужина, разговоров и прелюдий. Будь все проклято… Вот гады… А как мы с Димой!.. То-то я смотрю, у Варяскина глаза масленые, как будто он беляшами утром вытирался, а не полотенцем.

– А не хотите, как хотите, – равнодушно заметил толстяк. – Сейчас вызовем двоих понятых и в их присутствии составим акт о том, что от подписи вы отказались. Приложим акт к протоколу, и этого для дежурной смены ИВС будет предостаточно.

– Для дежурной смены чего? – ужаснулась я, уже слышав эту аббревиатуру. Не помню, с чем это связано, но у меня сразу всплыли в памяти дурные воспоминания. То ли кто-то из знакомых в этом ИВС бывал, то ли из этих криминальных телепрограмм…

– Для дежурной смены изолятора временного содержания, – объяснял между тем Ползунов. – Перед следственным изолятором вы будете водворены именно в изолятор временного содержания. Ну, в прошлом это называлось КПЗ.

Слово «водворены» привело меня в еще больший ужас. А от аббревиатуры КПЗ колени судорожно колыхнулись и больно стукнулись друг о друга. Понятно, что, как и в случае с платком, это не ускользнуло от въедливого внимания моего теперь уже старого знакомого.

– Впрочем, сегодня уже не повезем, транспорта нет, – у Ползунова был такой вид, словно он делал мне подарок. – Ночевать у нас в камере будете.

Я сейчас умру от декомпрессии.

– А дома никак нельзя переночевать? Я потом сама к СИЗО подъеду.

Ползунов не выдержал и расхохотался:

– Дома – нельзя.

И это было последним, на чем держалось, зацепившись одной рукой, мое терпение.

– Да вы тут что, совсем одурели?!! – Придавленный шок прошел, и мною овладела ярость. – За что меня в изолятор?! Что я сделала?! Где мой адвокат, ты, пожиратель язвы?!

– Я бы не шумел так на вашем месте, – посоветовал Ползунов. – Сначала вы занимаетесь реализацией краденых автомобильных двигателей, а спустя два часа, тогда, когда я вам уже почти поверил, вы принимаете из Латвии груз с германскими перфораторами, среди которых дюже аккуратно упакованы два русских автомата! И теперь я опять должен поверить, что вы ничего не знали и действовали исключительно из соображения исполнения распоряжения Горецкого, директора?!

Его лицо побагровело, и мне вспомнились все заокеанские боевики, где добрый полицейский превращается в злого и начинает подозреваемого душить. Пока я растирала шею, в которой заклинил механизм дыхания, майор продолжал бесноваться:

– Куда вы хотели переправить оружие, Рапкунайте?! Или хотели оставить в своей коллекции, расстреливать конкурентов «Энергии»?!

– Ты что, спятил, мент?!! – заорала я. – Выпусти меня отсюда, пока я тебя не расстреляла!!

– Вот видите, – внезапно успокоился Ползунов. – Разговор у нас с вами не получается. Вы скрытны, как рысь. Простите, конечно, но женщине, занимающейся контрабандой оружия и так хорошо играющей роль праведницы, больше подходит определение «рысь», а не «лань».

Перед моими глазами поплыли хорошо знакомые круги с оттенками от Диор.

– Господин Ползунов, оскорбление я, конечно, стерпеть смогу. Так что сейчас можете хамить, сколько угодно. Но вот с незаконным помещением за решетку я, простите, согласиться не могу. А сейчас я хочу увидеть своего адвоката и, если не увижу, обещаю вам полные карманы неприятностей.

– Уголовное дело возбуждено, следствие начато, госпожа Рапкунайте. Вы имеете на адвоката полное право. Впрочем, вы имеете на него право в любом случае.

Я понимаю, о том, что возбуждено дело, он мог бы в данном контексте не говорить, но, видимо, ему это доставило неслыханное удовольствие.

– В данный момент вы подозреваетесь в незаконном перемещении через границу особо опасного вида контрабанды и незаконном обороте оружия. Наказание за данное деяние предусмотрено статьей сто восемьде… Да бог с ними, официальными фразами! – перебил он сам себя и махнул рукой. – Давайте я, как вы любите, – своими словами. От семи до двенадцати с конфискацией.

– В прошлый раз было от пяти до десяти.

– Прогресс налицо. Поэтому, пока вы не натворили чего-нибудь от двадцати до пожизненного, вас нужно срочно поместить в замкнутое пространство, в такое, где вы даже до себя не доберетесь. Я говорю об общей камере на восемь мест, где одновременно проживают пятнадцать милых дам. Тюрьмы у нас, несмотря на непрекращающиеся амнистии, переполнены. За вами присмотрят.

Ползунов, кажется, разговор закончил. Но сейчас все было наоборот. Его не собиралась заканчивать я.

– Послушайте, майор, – запротестовала я. – Вы же майор. Вы же как-то сумели дослужиться до этого звания. Поэтому должны же хоть чуть-чуть соображать? Зачем мне два старых автомата? Ну вы сами подумайте, зачем мне два долбаных автомата? И потом, неужели я, зная, что в вагоне спрятано оружие, приехала бы на вокзал и в присутствии двух таможенников спокойно наблюдала за тем, как коробки перегружают в фуру?

Ползунов подобрел, и голос его стал мягким, почти как на рыбалке.

– Вот и я о том же.

– О чем? – заволновалась я. – О том, что я наблюдала, как из вагона выгружают оружие, прошедшее пятнадцать войн?

– Понятное дело, – развел руками милиционер. – Это говорит о том, что об оружии вы не знали.

Я едва не потеряла сознание.

– Так что ж ты… Что же ты, мусор поганый, нервы мне здесь мотаешь? Я с ума схожу, ночь на дворе, а он изгаляется, как гестаповец!..

– Полегче, – предупредил Ползунов, – дамочка. Не в офисе, чай, «Энергии». Кстати, чаю хотите? Не хотите? Как хотите. А отпустить вас я не имею права. Даже если вы не знали об автоматах. Это нужно доказать. Следствие по этому делу, учитывая, что часть фигурантов находится в городе-побратиме Риге, будет идти не менее шести-семи месяцев. Если даже вы не при делах, из ворот СИЗО вы выйдете не раньше конца весны следующего года.

К головной боли прибавилась боль сердечная. Потом почечная. Когда стало покалывать в печени, я поняла, что это не инфаркт, не цирроз и не колики. Это неврастения. Еще немного, и я начну чесаться, как Ползунов. А он, к слову сказать, если я забыла об этом упомянуть, чесал себе то ноги под столом, то ладони на столе.

– Вот если бы… – глубокомысленно выдавил майор. – Тогда, конечно. Хотя… Вы мне отказали еще при первой встрече. Так вам адвоката, говорите, Лариса Инваровна?

– Что там? – уцепилась я за последнюю надежду. – В чем я вам отказала в первую встречу? У меня провалы в памяти или вам показалось? Надеюсь, вы мне в первую встречу, когда я себя плохо контролировала, постель не предлагали?

– Да вы что… – Ползунов покраснел так, что я уверовала в то, что предложить женщине постель он не сможет ни при каких обстоятельствах. – Я о другом говорил.

– Господин Ползунов, наша беседа мне напоминает кота, застрявшего в заборе. Вы то потянете его за хвост, то, обойдя, начинаете рвать за голову. Кот орет, а вы, простите за похабность, не вытолкнуть, не вытащить. Что вы мне предлагали?

Ползунов встал, запалил десятую, наверное, по счету, папиросу и отошел к окну.

– Я постараюсь быть с вами предельно откровенен, Лариса Инваровна, – пообещал он. – Дело в том, что за деятельностью Геннадия Аркадьевича Горецкого мы наблюдаем вот уже восемь месяцев. Не стройте иллюзий, мы знаем об «Энергии» все. Даже в котором часу вы начинаете красить губы за столом.

– И во сколько? – Вопрос не к месту, глупый, но я баба, и мне очень хочется знать, врет он, что знает, когда я крашу губы, или нет.

– Когда приходите после обеда или когда уходите домой? – уточнил Ползунов. – В первом случае, когда вы обедаете в кафе «Пингвин», вы возвращаетесь без четверти два, бросаете в верхний ящик стола сумочку, вынимаете из ридикюля, находящегося в среднем ящике стола, губную помаду морковного цвета – на работе вы пользуетесь только морковной – и красите губы. Второй раз вы подкрашиваетесь в начале шестого. На этот раз бордовой. И уже в семнадцать пятнадцать вместо семнадцати тридцати уходите домой. Что-нибудь еще?

Я сидела, словно по мне разлилось жидкое олово, да потом и застыло. Господи, последние надежды на то, что у меня в икебане на столе нет никаких «глазков», не оправдались. Ползунов все перечислил в таком четком порядке и с таким обыкновением на лице, что о количестве имеющихся кассет оставалось лишь догадываться. Значит, и спальня…

– Так вот, об откровениях, Лариса Инваровна, – оценив мое потрясение, продолжал Ползунов. Сказать по совести, нашему Управлению не нужны вы. Нужен Горецкий. И вы, как законопослушный человек, желающий остаться на свободе, должны рассказать нам о том, какие противоправные сделки совершал Геннадий Аркадьевич за последние три года. Вы же три года работаете в «Энергии», а, Лариса Инваровна?

Теперь меня полили еще и дерьмом.

– Не поняла…

– Все вы поняли. Отдайте нам все сделки Горецкого, и я обещаю вам, что на суде вы выступите свидетелем, а не подсудимым. И сегодня пойдете домой. Я даю слово офицера.

Я посмотрела на Ползунова снизу верх. Неужели этот толстяк хотя бы на секунду может предположить вероятность того, что я начну продавать Горецкого по частям? Он хочет, чтобы я рассказала ему, как Гена в двухтысячном году перебросил двенадцать миллионов рублей от будущего депутата Облсовета Валькина через свой счет на счет местной телерадиовещательной компании и заработал на этом восемьсот тысяч? Или как в следующем году сделал то же самое для депутата Горсовета Елгина? Или как продал финнам лес хвойных пород как брак? Или как в прошлом году получил два миллиона рублей бюджетных денег на очищение дна Москва-реки от промышленного мусора, да так ничего и не вычистил? Или как приватизировал завод металлоконструкций и продал его питерцам за двадцать пять миллионов рублей? В текущем году Гена тоже отличился. Получил с государства компенсацию НДС за зарплату двух тысяч рабочих, которые после войны стали качать нефть в иракском Киркуке. Я не видела ни одного из них, однако о подлоге узнала лишь тогда, когда документы с резолюцией «добро» вернулись из мэрии. Горецкий выпил по случаю и проболтался. Понятно, что одной только мне.

Но чтобы через границу везти два автомата… Горецкий любит зарабатывать на всем, что подворачивается под руку, но он не крохобор. Сколько стоит автомат на черном рынке? Триста долларов? Четыреста? Рисковать всем ради восьмисот долларов?.. Это не в стиле Горецкого. Однако факт оставался фактом. Я об автоматах ничего не знала, в противном случае ни за что бы не поехала встречать этот груз. Значит, знает Гена, и Ползунов прав, настаивая на этом.

– Да вы поймите, Лариса Инваровна, – яростно зашептал майор, склонившись над моей головой и взяв за плечи. – Он ждал эти автоматы! Но поехал не сам, а послал вас! Кто он после этого? И вы сидите и молчите, когда выбор очевиден! Он подставил вас на тот случай, если будет нанесен удар. И он был нанесен. Поймите, мы знаем о делах Горецкого много и ждали бы дальше, если бы предметом очередной сделки не стало оружие! Это был вынужденный упреждающий удар, и попали под него вы, Лариса Инваровна! Мы знаем о делишках проказника Горецкого очень много, но нам необходимы официальные показания, понимаете! Тогда, с помощью вас, мы прижмем его к стенке. А вы при этом не потеряете ничего. Лишь обретете веру в то, что в трудную минуту вам на помощь всегда приду я.

Слушая тишину, которую я издавала, Ползунов опять стал искать удобный подъезд к моему потяжелевшему сердцу.

– Ладно, хорошо… Обойдемся без протоколов и официальных допросов. Исключим даже вероятность того, что вы окажетесь в суде. Нам меньше работы. И поверьте, это максимум того, что я могу в таких случаях гарантировать людям, – наткнувшись на мой вопросительный взгляд, он опустился до разъяснений. – Но это может произойти лишь в том случае, если вы сейчас перечислите все, известное вам, чем занимался Горецкий три последних года. Потом вы уйдете домой, и вспоминать мы будем амбулаторно. Зачем нам стационар, правда?

Я смотрела на него из-под потяжелевших век долго. Настолько долго, что ответ он стал искать не в глазах, а по всему лицу. Его глазки на розовом лице бегали, как стрелки размагниченного компаса, и искали на моем лбу, щеках и губах источник притяжения. В этих глазах я рассмотрела, к своему великому удивлению, не надежду, а любопытство. Такое впечатление, что его очень забавлял вопрос – продам я Горецкого или нет?

– Адвоката, – едва слышно пробурчала я.

Перечислить все казалось более простым делом, нежели выдавить это, одно-единственное слово.

Теперь смотрел Ползунов. И он делал это, ничуть не смущаясь. Потом вздохнул, пожевал губами, из чего я сделала вывод, что он ничуть не расстроился, и бросил:

– Я сделал для вас все, что мог.

Мы направлялись в дежурную часть.

Я едва волочила ноги, но, едва зашла внутрь, увидела букет и почувствовала запах роз, во мне что-то сломалось.

– Оформляй ее, – сказал Ползунов и вышел.

Сержант у входа склонился над книгой, а я вынула из пакета одну из бутылок шампанского.

Когда он увидел над собой «Российское», было уже поздно. Шампанское разорвалось с таким звуком, словно это была та самая граната, о которой я мечтала на перроне вокзала. Шипящие брызги и осколки разлетелись по всему помещению, сержант повалился мне под ноги, а дежурный за стенкой заорал:

– Ульянов, что там у тебя?

Путь вперед был свободен. Выскочив в распахнутые двери Управления, я скатилась по ступеням, как шарик, и едва не налетела на огромный, как у Горецкого, «Паджеро». Успела заметить, что даже и цвет – тот же. Горлышко бутылки, которое я продолжала сжимать в кулаке, освободилось от мертвого захвата и, царапая капот, звякнуло о лобовое стекло…

Недовольные братки с какими-то криками уже выскакивали из машины, но я их слов не разбирала. Пинками сбросив с ног туфли, я побежала в ночь с такой скоростью, с какой не передвигалась никогда в жизни.

Будь проклят день минувший!

Глава 6

Я бежала, пока не задохнулась. В голове была такая взвесь, что я даже не понимала, где нахожусь. Фонари в ночи только сбивают с маршрута и ощущение мрака только усугубляют.

Где же я?

Ежась от холода, я присела на какую-то песочницу и, стараясь, чтобы мысли приходили в голову между перестуков зубов, стала привыкать к темноте. Через минуту в моей голове, как у Робокопа, восстановились программы, и я догадалась, что неподалеку проходит улица, носящая имя Горького. Она длинна, почти бесконечна, проходит через весь город, так что для окончательного определения моего месторасположения пришлось выглянуть из двора.

Едва я вышла из-за дома, передо мной, бликуя на куполах огоньками окон бодрствующих москвичей, возник храм Александра Невского. Матерь Божья…

Как к месту это выражение. Я нахожусь в двух или даже трех километрах от Управления, из которого бежала, и в семи от собственного дома. В карманах платья ни копейки, из документов – лишь водительское удостоверение, которое я, выворачивая в «дежурке» карманы, просто не заметила, на ногах – одни колготки, если можно вообще говорить о ногах в том смысле, что на них что-то есть, а в голове – броуновское движение. Пришлось вернуться к песочнице.

Вернувшись, села на нее и беззвучно завыла. Как собака, у которой умер хозяин. Безнадежно и протяжно.

Навывшись всласть, уже трижды перечеркнув всю прошедшую жизнь, успокоилась и дала себе отчет в том, что потеряла все, чего добивалась, идя дорогой разочарований и потерь. Все, даже паспорт и туфли. Глядя на осевшие тугими каплями купола, вспомнила слова батюшки, услышанные, когда после расставания с Мишкой ходила в церковь. Человек пришел в этот мир нагим, нагим из него и уйдет. Все правильно, я сейчас нахожусь в том же виде, в котором без спросу явилась в Москву. Только теперь еще и без обуви. Не знаю почему, только я встала с песочницы и направилась в сторону церкви.

Я заходила во двор, зная, что где-то неподалеку обязательно несет службу охрана. Времена ныне такие, что и церкви охраняют при помощи вневедомственной охраны и частных охранных фирм, а раньше бывало, не охраняли, и ворота к храму всегда были открыты… Поняв, что в мой лексикон вместо слова «церковь» закрался «храм», я убедилась в том, что следую в верном направлении.

Вон купальня, где я крестилась в двадцать семь лет, а вот этот одноэтажный домик, где тускло, в глубине помещения светит какой-то ночник, наверняка сторожка. Прокравшись к окну, я воровато заглянула внутрь.

Если постараться и не взрывать рядом с ухом этого деда новогоднюю хлопушку, из церкви можно вынести все, включая алтарь. Проснется дед только утром, и первым делом, продрав глаза, обязательно прикрикнет на толпу милиционеров, собравшуюся внутри ограды: «Покиньте двор, храм с десяти».

Интуиция направила меня не к центральному входу, а вокруг. Понятно, что под куполом, напротив иконостаса, батюшка ночевать не станет. У него своя обитель. Наверное, эта дверь в нее и ведет. Секунду покусав губы, я уже решила выбираться обратно на улицу, но холодный бетон так жег ноги, что я подняла кулак и постучала в дубовую дверь. Если бы она открылась, я бы перекрестилась. Но креститься нужды не было, дверь по-прежнему стояла передо мной неподвижно, напоминая, что на дворе половина третьего ночи.

Постучала еще, на этот раз более настойчиво, чтобы у того, кто этот звук слышал, исчезли всякие надежды на то, что я, не достучавшись, могу уйти. Чтобы уверовал, что я буду долбиться сюда до рассвета.

Обозлившись, что теперь мне закрыта дорога даже в церковь, я подняла кулак и стала барабанить без остановки. Или разобью руку, или у меня случится сотрясение, или мне откроют дверь. Всегда, во все времена, люди шли в храм, чтобы уберечь себя от напасти, почему пятого сентября две тысячи третьего года должно быть по-другому?!

– Господи… – услышала я в полуметре от себя через дверь. – Направь раба божьего на путь истинный, образумь и направь его отсюда подальше…

– Я не раб, – ныла я, стоя на одной ноге, как цапля, и подергиваясь от холода, как ребенок, грозящий обществу описаться прямо здесь и прямо сейчас. – Я раба…

– Господи, направь рабу божью…

– Батюшка, – решительно предупредила я, мысленно держа пистолет у виска проповедника, – лучше откройте. Иначе завтра, во время молебна, я приду во двор и буду рассказывать всем, как вы отвернулись от моей беды и выставили меня, страждущую, из храма.

Через десять секунд я услышала стук отпираемых засовов. Святой отец, по всей видимости, человеком был правильным, потому как для того, чтобы послать разбудивших его рабов подальше, облачился в сутану и не забыл надеть крест. Сейчас крест матово светился в темноте на уровне моих глаз. Подняв взгляд повыше, я увидела узкое, обрамленное длинной, но весьма не пышной бородой лицо.

– Что привело тебя в три часа ночи в храм, дочь? – на меня смотрели красные от недосыпа глаза, а голос напоминал скрежет ржавых отворяемых ворот.

На темени двухметрового батюшки светилась, напоминая нимб, освобожденная от волос площадка, а те, что были по бокам, торчали в стороны, как у Бармалея из «Айболита-66».

– Беда, батюшка, – призналась я, показывая взглядом, что стою на бетоне босиком. – Клянусь, замолю все грехи, но не отправляйте меня подальше. Я и так далеко от дома, а беда меня гонит еще… – Я стала вспоминать слова, которые, по моему разумению, должны дойти до святого отца быстрее, чем другие. – Еще далече… Зело знобит паче, аки собаку. Это… По над городом тьма непроглядная, присно вовеки веков…

Батюшка смотрел на меня, не моргая. Наверное, слушал мою историю дальше.

– На аспида и василиска наступивши… Воззываю к тебе, батюшка, и услышь меня в скорби и зле, и яви мне спасение мое.

Батюшка пригладил космы и вытер пальцами уголки глаз.

– Да ты не русская, дева?

– Наполовину. А на другую половину – латышка.

– Это зримо, – он перекрестился. – А веры какой?

– Христианской, – я уже не могла стоять на этом крыльце. – Верую.

– А крест какой целуешь?

– В каком это смысле? – растерялась я до того, что забыла о ледяном пекле под ногами. – Какой протягивают, тот и целую.

– Православный или католический? – не уступал батюшка ни пяди церковного пола.

– Православный! – осенило меня. – Православный, батюшка!

– А ну, перекрестись, – тест продолжался.

Я истово наложила на себя крест.

И священник голосом Верещагина бросил:

– Ну, заходи.

С этой стороны церковь выглядела иначе. Место, где батюшка отдыхал, было заперто, удалено от моих глаз, и мне показали лестницу наверх.

Осторожно ступая босыми ногами по деревянному настилу, я поднялась и увидела почти пустую комнату. Стоял убогий, как и положено, стол, два заново обтянутых, как я заметила, стула и в углу – несколько икон с лампадой. Лампада горела, лики святых смотрели прямо на меня, и эта обстановка заставила меня обмякнуть. Хотелось свернуться клубком и уснуть в тепле, забыв обо всем.

Когда священник явился, он был уже умыт и свеж. Пройдя к столу, он вынул из-за него стул и сел не так, как я думала – как у Ползунова, на допросе – напротив меня, через стол, а рядом.

– Так что случилось, женщина? Одета ты богато, злато на перстах носишь. Но боса. И документов мирских, как я понимаю, тоже нет. Умна, по очам вижу, но зла.

– Чем же я зла?.. – изумилась я.

– А кто обещал поутру бесовские проповеди во дворе читать?

Это было единственное противоречие, и я постаралась его быстро устранить. Рассказала святому отцу, как меня директор мой, Гена Горецкий, подставил («не подставил, слукавил», – поправил батюшка), как меня незаслуженно подло колол («изгалялся – говори»…) Ползунов и как я в одночасье стала преступницей, не имеющей ни угла, ни машины, ни документов, ни денег, ни работы, посредством которой можно было бы эти деньги заработать.

– Если виновна – покайся, – посоветовал отец, как он представился, Захарий.

Перекрестившись с чистым сердцем, я ответила, что каяться, по большому счету, не в чем. А в чем есть, никакого отношения к рассматриваемому вопросу не имеет.

– Они еще камеру в моей спальне установили, – плаксиво пожаловалась я.

– Тьфу!.. – Отец Захарий наложил на себя крест (чтобы не повторяться, скажу, что он делал это почти каждый раз, когда открывал рот). – Бесовское отродье! Да простит им Господь грехи тяжкие, ибо не ведают, что творят…

Я сменила тему и поинтересовалась, что мне теперь делать.

– Раба, все, что я могу для тебя сделать, это дать денег на дорогу и кров до утра. А еще терпеть и верить, – он прочел передо мной молитву, погладил по голове, сказал, где находится раскладушка с одеялом, еще раз настоял на том, чтобы я терпела и верила, и, тихо притворив дверь, вышел. Через несколько минут, когда я уже разложила шарниры складной кровати, вернулся и положил на стол две сторублевые бумажки.

– Спасибо, – поблагодарила я, укутываясь в теплый плед.

– Не говори мне спасибо, – попросил он. – Случится беда, ко мне нагрянет, к тебе направит, а у меня двести рублей не окажется? То-то… Спокойного тебе сна.

Нечего и говорить, что я провалилась в сон мгновенно. Меня свалила не усталость, бывали времена, когда я не спала сутками, например, когда мы с Горецким встречали груз из Ярославля и сидели в машине, на въезде в город, почти трое суток. Из Ярославля отзванивались – «выехали», «едут», «подъезжать должны»… Потом выяснилось, что они сразу после Казани в такой буран попали, что исчезли с радаров всех КПП на три дня.

Меня свалило разорвавшееся нервное напряжение. Натянулся этот резиновый бинт до критической точки, лопнул и повис вялым лоскутом…

Когда я открыла глаза, через тонкую, почти прозрачную занавеску на окне бил свет. Представляю, какие у меня были глаза, когда я окидывала помещение глазами, пытаясь понять, где нахожусь. Наверное, лучше не видеть бы вовсе…

Вместо отца Захария в мою келью прибыла, как я догадалась, его жена, то бишь попадья. Она обошлась со мною очень ласково: принесла таз с водой, расческу, мыло и полотенце. Потом, когда я закончила умываться, поинтересовалась моим размером обуви и посоветовала прочитать молитву. Читать, когда она вышла, я не стала, но к образам подошла и перекрестилась. И пробурчала:

– Спаси и сохрани.

Было бы очень хорошо, если бы эта короткая просьба дошла до того, к кому обращалась…

А еще мне разрешили, как в кино, один раз позвонить по телефону. Сразу после того, как жена Захария сказала об этом, она по-бабски, по-нашему, посоветовала найти в городе человека, который может мне помочь. «Отец Захарий будет молиться за тебя, но ты найди поддержку в миру». Я расшифровала эту фразу, как арабскую поговорку – «на Аллаха надейся, но верблюда привязывай», и спросила, где телефон.

Небесная супруга отца Захария принесла мне вполне земную телефонную трубку от радиотелефона, и я, не сдержав доброго сарказма, бросила взгляд на небо:

– Прямой?

Она, улыбнувшись, посмотрела на меня осуждающе и покинула комнату. Этот номер я помнила хорошо, потому что когда-то давно звонила по нему в течение нескольких месяцев каждый день.

– А сержанта Винокурова можно? – произнесла и ужаснулась – «Лариса Инваровна Винокурова»… Тогда мне жутким это не казалось.

– Старшего сержанта Винокурова, – настойчиво поправил голос, – я вас слушаю.

– Миша?! – Это было так неожиданно, что я растерялась.

– Лариса?? – Баритон доселе дал петушка. – Это ты, Лариса?..

Долго его манежить времени не было. Я просто спросила, как к нему побыстрее приехать. Домой, разумеется, а не в отдел милиции. Он засуетился (я его понимаю), стал вслух соображать, как ему лучше поступить, и все закончилось тем, что он приказал быстро ехать к общежитию МВД на улице Тимирязева.

– Это тот самый «институт женихов», что ли? – вспомнила я второе название нового места жительства Мишки.

Я вышла из церкви в начале десятого. Прошла в белых босоножках, пожертвованных попадьей, которые смотрелись на мне, как седло на корове, мимо сторожки и заглянула внутрь.

– Доброе утро.

– А? А?! Иди, иди, с богом! Рано еще…

Идти я не хотела, боялась опоздать, поэтому села в «Жигули» частника-извозчика и через полчаса уже стояла в дурацких босоножках, без макияжа, в колготках с затяжками, у серого здания. Из него постоянно то выходили, то входили в него типы в форме и в штатском, бросали на меня серые взгляды и растворялись то в глубине дома, то в потоке улицы. Старший сержант прибыл с опозданием в одну минуту. Опоздал бы, конечно, больше, но уж очень ему, наверное, хотелось узнать причину, по которой благополучная во всех отношениях его бывшая женщина (неприятно почему-то говорить об этом – не понимаю, почему, но – неприятно…) решила с ним встретиться, да еще и у него дома.

– Прости, Лариса, я только смену сдал, – объяснил он, дрожащими руками вынимая перед дверью ключи. – Сказать, что ты прекрасно выглядишь, – не сказать ничего.

Глупый, он забыл, что несколько лет назад, применив этот же оборот, он со мной знакомился. Может, этим и взял? Скорее всего. Он забыл, а вот я нет. Не сомневаюсь, что это его дежурная фраза, потому что у Миши, как выяснилось уже через неделю, не настолько уж богатый интеллект, чтобы разговаривать сложными деепричастными оборотами.

– Ларочка… – он потянулся ко мне, едва успев переступить порог комнаты. – Как я по тебе…

– Ты меня неправильно понял.

Я отвела его бьющиеся в треморе руки и прошла внутрь. Да, он был прав. Эта комната метра на два больше прежней. И светлей. А мебель все та же, те же и вилки в сушке над раковиной в закутке. Мыло «Земляничное», за три сорок, вместо пены для бритья – помазок и крем «Каро», зубная щетка, кажется, того же цвета, что была в том общежитии…

Я не осуждаю его за бедность. Я сама знаю, что такое нищета и голод, когда занимаешь у одних, чтобы вернуть долг другим. Но, черт меня побери, неужели мужику ничего больше не надо? Ждать, пока тебе присвоят очередное звание, водить по роже этим жутким помазком, из волос которого на том же заводе изготавливаются половые щетки, курить «Бонд» и не думать о том, что с этим пора заканчивать!

Неужели никогда в жизни ему не хотелось сесть за руль своей – пусть «копейки»! – машины? Уйти, заняться делом и пробивать перед собой стены, чтобы как можно быстрее съехать из этого мышиного инкубатора и зайти в собственную квартиру? Я не осуждаю его за бедность, но меня мутит от его животной беспомощности и умения довольствоваться тем, что есть. Если порядочность всех милиционеров выражается в этом, то… Господи, но я же видела Ползунова в спонсорских туфлях Горецкого!

– Ты меня абсолютно неправильно понял, Миша, – повторила. – Я здесь не от нехватки ласки. Мне нужна помощь, и память подсказывает, что ты мне должен. – Секунду поразмыслив над тем, как понимает Миша значение слова «долг», я уточнила: – Возможно, что не должен, но поможешь. Да или нет?

Он растерялся до такой степени, что я догадалась – помогать в его ежедневные обязанности не входит.

– Я не прошу у тебя ни денег, ни чего-то еще для тебя сверхъестественного.

И слово в слово рассказала все, о чем говорила отцу Захарию этой ночью. Кажется, теперь я понимаю, как артисты заучивают роли. Главное, понять, что от тебя требуется, а слова потом сами рекой льются. И я их вылила прямо на Мишу. И о том, как Горецкий слукавил и как Ползунов изгалялся. И, на всякий случай, рассказала о том, что именно теряю, если эти негодяи добьются того, чего добиваются.

– Так ты в розыске, что ли? – едва ли не шепотом пробормотал он, и короткая прическа его, как мне показалось, стала дыбом. Не от шампуня, нет, у него на полочке «Яичный», а он объема не добавляет.

– Миша, у тебя ведь власть, – говорила я, давая отчет себе в том, какая власть может быть у старшего сержанта милиции. Но соломинкой для меня сейчас мог оказаться любой случай. – Ты ведь хочешь узнать правду о моем деле? Этот подлец Горецкий где-то скрывается, меня ищут по всему городу, и в дополнение ко всему этому я еще и разбила о голову какого-то сержанта бутылку с шампанским.

– А где ты шампанское взяла?

Дурак, что ли? Я ему о том, что погибаю, а его заботит, где я для головы мента взяла бутылку.

– Миша, я тебе на всякий случай говорю, поскольку ты никак врубиться не можешь: если мне поможешь, я тебе новые «Жигули» прямо сегодня куплю. «Шестерку»? «Семерку»? «Девятку»? На какую в автосалоне пальцем покажешь, та и твоя. Только найди Горецкого и приведи к Ползунову.

Мне почему-то казалось, что, окажись Генка в Управлении, он тут же все расскажет и объяснит Ползунову. Что я и к двигателям никакого отношения не имею, и к автоматам этим дурацким – тоже! Как, впрочем, и ко всему остальному! Неужели Гена будет утверждать, что ничего не знал, и укажет пальцем на меня?! Да ни за что не поверю! Подло поступил, не вопрос, но подло поступать можно сознательно, с умыслом, как говорит Ползунов, и нечаянно. А то, что Горецкого найти не могу, – тоже не повод считать его подонком. Он мог дать себе время для раздумий, чтобы решить, как меня в сторону от этой неприятности увести и себе шкуру не попортить. Понятно, что она для него важна, шкура.

Чем больше я думаю о Гене, тем сильнее начинает закрадываться подозрение, что кто-то в Риге, желая подставить Горецкого, сунул в перфораторы коробку с автоматами, чтобы его наказать. Спроси у Горецкого – есть ли у него враги, он дико рассмеется. Врагов у него больше, чем в Замоскворечье жителей. Вот и решили проучить преуспевающего бизнесмена. Чтобы не шутил, когда остальным грустно. Втюхали в груз оружие и сообщили, куда следует. А двигатели – это просто стечение обстоятельств. Тема для того же Ползунова.

И я сейчас живу надеждой на то, что Гена, не по своей воле, так в принудительном порядке, появится и все встанет на свои места.

Но как вспомню о бедном сержантике, на голове которого разлетелась бутылка шампанского… Нападение на сотрудника милиции при исполнении, побег из-под стражи. Два мало стимулирующих веру Ползунова в меня факта. Он же говорил – «нужно вас, пока вы от двадцати до пожизненного дел не наделали»… Накаркал, зараза… Я начала их наделывать уже спустя полчаса после его предположения. А чего он ожидал? Говорят, если даже у Карлсона заменить масло на новое, он сразу превратится в Бэтмена. А уж меня, женщину, так пугать… От пяти до десяти, от семи до двенадцати… И все с конфискацией. А как я без «Рено»?!!

– Ладно, – промямлил Миша, и мне опять стало его жалко. Будь проклята эта жалость! – мне тоже было себя жалко, когда я два месяца на этой одноместной кровати… с панцирной сеткой!.. – Сейчас поеду, узнаю, в чем дело…

– В чем дело, Миша, – теряя терпение, скрипнула я зубами, – я знаю! Прошу лишь найти Горецкого и привести его к Ползунову! Ты можешь это сделать?

Он подумал, по всей видимости, над тем, как быстро это сделать, попросил меня не выходить из общежития ни под каким предлогом, запер меня снаружи и вышел. Как он Горецкого сейчас искать будет и где? Понятия не имею. Если бы знала, что ожидать от милиционеров, никогда не поехала бы к этому Варяскину. С этой поездки все и началось. Откажись я тогда, Ползунов вытянул бы на встречу Горецкого. И тайфун прошел бы мимо. Во всяком случае, я не оказалась бы на вокзале и затем не очутилась бы в УБОПе.

В пристройке церкви я очень хорошо выспалась, поэтому все, что мне оставалось, это смотреть с высоты третьего этажа, как по дороге шмыгают машины, и слушать, как на выступе под окном воркуют голуби…

Телевизор Миша все-таки купил. Наверное, года два лапшу одноразовую на обедах пользовал. Произношу это опять не со злостью, а с полным отсутствием понимания того, как уважающий себя мужик так может жить. Дождавшись двенадцати, я включила местные «Новости», но, просмотрев до конца криминальную хронику, ни слова не услышала о том, что какая-то гражданка Рапкунайте бежала из-под стражи Управления по борьбе с организованной преступностью и сейчас скрывается от возмездия за преступление, наказание за которое предусмотрено статьями Уголовного кодекса от семи до двенадцати.

На углу Василевского и Бархатной (там кафе есть, я туда пару раз заходила) наркоман выхватил сотовый телефон у студентки. Задержан, опознан, допрошен, сотрудники полагают, что это не единственный случай. На автобазе неизвестные связали сторожа и угнали трактор «Белорус». Угнали… Не надо преувеличивать. «Белорус» у них угнали… Увели!

В десять утра фашисты избили двенадцать торговцев кавказских народностей. Выяснилось, что это никакие не фашисты, а студенты университета международных отношений. Полагаю, что парни на преддипломной практике.

И все. Ни слова о Рапкунайте, которую, если посчастливится встретить, самим не задерживать (особо опасна, особенно если у нее в руках емкости с напитками), а срочно сообщить по телефонам таким-то. Я вздохнула и вернулась к окну.

Понимаю, конфиденциальность… Тайна следствия, усугубленная скромным стыдом за то, что преступник бежит не из какого-то опорного пункта, а из дежурной части антимафиозного ведомства.

У крыльца общежития МВД резко затормозили белые «Жигули».

Стараясь сдерживаться, чтобы не случился сердечный приступ, я, как в ступоре, наблюдала за тем, как из «шестерки» выбегают двое людей в форме, следом мой Миша, и все трое, спотыкаясь от нетерпения, торопятся зайти в здание…

Глава 7

– Ах ты, подлец!.. – не веря своим глазам, выдохнула я и метнулась к входной двери. – Ах я, дура!!

На дверях Мишиной комнаты было два замка, но закрыл он меня именно на тот, который замыкался ключом и снаружи, и изнутри.

Вернувшись к окну, я разбежалась и, теряя разум от неожиданного коварства бывшего друга, на этот раз попробовала открыть дверь уже с разбега. Терминатор из меня никудышный, и ущерб от столкновения получила одна я. Во мне что-то затрещало, перед глазами поплыли знакомые круги, и я снова очутилась у окна. И, слава богу, что не у кровати. Едва мой взгляд упал на подоконник, я тут же поняла, что нужно делать…

Мягко ступая по тридцатисантиметровому выступу на стене дома, я старалась не смотреть вниз. Высота всегда заставляет меня быть безвольной, и я становлюсь как мягкая игрушка. Как-то раз не способный жить без экстрима Горецкий позвал меня на аэродром прыгнуть с парашютом, и я сначала согласилась. Даже позволила надеть на меня тяжеленный двусторонний рюкзак с веревками внутри, но потом, когда увидела землю с высоты восьмисот метров, едва не лишилась разума. Горецкий, еще на земле, шептал что-то на ухо инструкторам, и тогда, когда меня пытались вытолкнуть в распахнутую рампу, я поняла, что именно. Эти двое мерзавцев, налегая на меня руками и ногами, пытались выбросить меня из вертолета. Закончилось тем, что я схватила одного из них, и он вывалился вместе со мной. А потом долго пытался сделать обратное – удалиться от меня как можно дальше, чтобы успеть раскрыть свой парашют. Мне было как-то все равно, мой вытяжной фал закрепили еще в вертолете, а вот ему пришлось потрудиться.

После приземления Горецкого попросили «эту дуру на аэродром больше не привозить», а мой ужас перед высотой только утроился.

И сейчас, стараясь завернуть спиной за угол здания, я думала о том, в какое положение попаду, если этот выступ опоясывает общежитие по всему его периметру. Я буду так ходить до вечера, пока не приедет Ползунов и при помощи пожарных не снимет меня, глупую женщину, с этой дорожки.

Но на сердце сразу стало легче, едва я увидела пристройку. Она располагалась сразу за углом, на тыльной стороне здания. На нее оставалось только спрыгнуть. Что я и сделала, отбив себе обе ноги. Проклиная судьбу, добежала до торчащей лестницы и стала спускаться вниз.

Винокуров не дурак, хоть и есть моменты, которые заставляют в отношении его насторожиться. Но даже эти моменты не позволят ему долго думать над тем, куда я делась из запертой снаружи комнаты. Наверняка он со своими дружками из отдела уже торопится из общежития, чтобы обежать его и встретить меня на земле.

Но я успела первой. Едва ноги коснулись асфальта, мне, во-первых, стало гораздо легче, чем в птичьем состоянии на высоте третьего этажа, а во-вторых, вернулись силы. Чем хороши босоножки? Тем, что, в отличие от туфлей от Нины Марчеллиано, в них очень удобно бегать. И при передвижении не напоминаешь лошадь, готовую в любой момент стать на дыбы. Это не кеды, конечно, но бежала я еще быстрее, чем ночью.

Есть правда на этой земле?

Этому сучонку, когда он нуждался, понимая, что завтра мне не на что будет обедать, я отдавала последние деньги. Я ни разу не вильнула хвостом, когда мы были вместе, честно варила на плитке супы, мыла ободранный пол в его комнате, напоминающей по убранству деревенский клуб, а по площади – ячейку в овощехранилище, и ни разу, пока не уверилась в том, что это навсегда, не издала стона. Стирала его носки, идиотскую по пошивочному дизайну форму, молча сносила похотливые улыбки его сослуживцев, и никогда в мою голову не закрадывались мысли о том, что когда-нибудь я поступлю с ним нечестно.

Я ушла не вдруг, оставив ему записку и пустые вешалки в шифоньере. Я села однажды вечером за стол и сказала:

– Миша, мы разные люди. И у нас совершенно не похожие друг на друга цели в жизни. Я уйду от тебя, пока мы не совершили какую-нибудь ошибку вроде свадьбы.

И через десять минут уже покидала его дом.

Разве это не честно? Я была готова встретить предложения и уверения в том, что он изменит свою жизнь лишь для того, чтобы я от него не ушла. И я бы осталась, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Но никогда бы не бросила его предательски, дождавшись, пока он уйдет на работу. Но он не возражал, он справедливо решил, что его работа ему дороже, и сделал свой выбор. И тогда я ушла.

И потом не было обид. Были лишь постоянные заемы денег у меня в тот момент, когда я в них особенно нуждалась. Но и тогда я ни разу ему не отказала, мне уже тогда было жаль его, и чувствовала, что он нуждается больше, чем я. И помоги он мне сейчас, я обязательно купила бы ему машину. По-хорошему, из дружбы. Просто за то, что я хотя бы в одном тогда не ошиблась. В том, что он хороший человек.

Но в тот момент, когда я была в беде, он вместо помощи прихватил с собой двоих подельников в форме, чтобы вывернуть мне руки, посадить в машину и привезти к Ползунову. Иначе говоря – добить. И получить в свой милицейский послужной список очередную благодарность или рублей триста премии.

И я вспомнила о Максе.

Вспомнила и сразу шарахнулась от этой мысли, как от мысли спрыгнуть с моста в реку. Мгновенно встала перед глазами запертая дверь, голуби, гадящие под моими переступающими ногами, но не спешащие улететь, прыжки с лестницы и этот, уже порядком ненавистный бег.

Я уже давно обратилась бы к Машке, ко всем, кого знаю, но все они либо работали в «Энергии», либо являлись моими устойчивыми связями вне ЗАО. Не сильна в оперативной работе – чего уж там – вообще ничего в ней не понимаю! – но женское чутье подсказывает, что Ползунов будет искать именно там, где я должна появиться по всем общепризнанным, человеческим понятиям. Куда побежит испуганная женщина? Правильно, к подругам, к друзьям. К одному уже сбегала. Впрочем, майор из УБОПа тут ни при чем. Это так, форс-мажор. Для меня форс-мажор, а для Винокурова – работа, ради которой он отказался от меня.

Нет денег, нет возможности свободно передвигаться по городу, нет возможности даже позвонить. Мне почему-то кажется, что через минуту после того, как я сниму с уличного таксофона трубку, рядом с ней непременно завизжат тормоза милицейской машины. И я не сгущаю краски. По телевизору каждый день трубят о том, что поиск преступников, покусившихся на жизнь и здоровье сотрудника милиции, дело чести их, сотрудников милиции. Не говоря уже о побеге из УБОПа…

О Максе не знает никто. И вряд ли он в курсе событий, которые происходили в городе в эту ночь. О пересечении Василевского и Бархатной, где наркоман лишил студентку средства связи, наверное, слышал. О межнациональной розни на рынке, если слышал первое, тоже. Но о моих преступных посягательствах на честь милиционеров и торговле оружием – вряд ли. Точнее – ничего не слышал.

Занятая этими мыслями, я и подошла к авторынку. Где я тогда покупала освежители? Кажется, ряду во втором или третьем. Ванильные были только там. Все правильно, вот они, на маленьком столике, неподалеку от капота «семерки» мужика, жующего бутерброд с колбасой. Максима я тогда заметила сразу.

Миновав умирающего от голода мужика, я приблизилась к десятитонному контейнеру, одному из той сотни, из которых торговали на рынке.

– Максим…

Он выпрямился и похлопал ресницами.

– Лариса??

Если продолжение обещает быть таким же похожим, как и начало, то лучше сразу развернуться и уйти. Но уходить я не стану, потому что теперь я вооружена опытом. Набираюсь им каждую минуту с того момента, когда перешагнула порог кабинета Варяскина.

– Ты почему здесь? – спросил он, опустив в ящик какую-то железку.

Проследив, пока он уберет от нее руки, я заметила:

– Говорят, у тебя лучшие на рынке «саморезы»?

– А чем, Лариса, один «саморез» отличается от другого «самореза»? – опустошенно, словно вспоминая наш последний разговор, возразил он. – Он может подойти, а может – нет. Но вот чтобы один, будучи одинаковым со вторым, был лучше… Тебе ведь не шурупы надо, Лариса?

Он обреченно развел руки в стороны и кивнул подбородком на свой товар.

– Видишь, чем сейчас занимаюсь? А что делать…

– Вижу. Запчастями торгуешь. А как же бизнес? – Примостившись, я устроилась рядом с ним. Стараясь сесть так, чтобы не было видно моих ужасных колготок, я села боком. – Бензин, уголь из Кузбасса? Или жечь и топить стали нынче другим?

Колготки, как и стоптанные босоножки, он все-таки заметил. Только ему, в отличие от меня, удивляться не приходилось. Сейчас я выглядела приблизительно такой же, какой к нему пришла.

– Через три месяца, как ты меня оставила, у меня начались неприятности. Насел банк, требуя возврата очередного кредита, стали прижимать компаньоны, и все б ничего, если бы не это, – изловчившись, он щелкнул себя по сонной артерии. – Месяца два пил, безбожно, как может пить наевшийся бабками жлоб. Допился…

Далее следовала длинная история, кто «кидал», каким образом, через кого и что из этого вышло. Последнее он мог бы и не рассказывать, потому что все сейчас располагалось перед моими глазами.

– Сейчас пьешь?

Тот отрицательно мотнул головой.

– Закодировался?

– Нет, сам бросил… Я деньги коплю, – и он, словно мечтал о чем-то далеком, но приближающемся, виновато улыбнулся. – Хочу автоцентр в Бирюлево открыть. Я даже придумал, как его назвать.

– Как? – спросила я, потому что была уверена в том, что он хочет, чтобы спросила.

– «Ладья», – сразу ответил он, и я поняла, что угадала. Ему очень хотелось, чтобы это вызвало во мне интерес. Он был похож на Горецкого, заводился с полоборота, когда речь шла о деле. – Понимаешь, центр будет (будет! – он знал, что центр обязательно будет) так называться, потому что эмблема «Жигулей» – ладья. И еще это производная от «Лада». Автоцентр будет обслуживать только «Жигули». Это выгодно, Лариса, «Жигулей» в области гораздо больше, чем иномарок…

Подняв со щебенки, которой была усеяна вся площадь рынка, веточку, он стал отрывать от нее кору.

– У меня есть деньги, но их пока не хватает. Но я знаю, что они будут. А пока – здесь… Я ведь с этого и начинал, тогда, еще до тебя. Сейчас сложнее, магазинов море, рынков…

Спохватившись, чувствуя, что эгоизм его не красит, резко снялся с коробки и присел передо мной на корточки.

– А у тебя-то как, Лариса? Замуж вышла?

Я ответила, что не вышла.

– А сейчас где?

– Рядом с тобой.

Максим стушевался. Мне понятна и эта неловкость. Он помнит меня совсем другой.

– Ладно, согласен… Не тот вопрос задал. Чем вообще живешь?

Мой рассказ прозвучал коротко и скромно. Он узнал об «Энергии» только то, что она существует, а в ней существую я.

– Денег хватает?

Я посмотрела в эти глаза и удивилась. В них было что-то такое, что, скажи я сейчас: «Мне нужно денег, Максим», он тут же встанет, скажет: «Ладно», пойдет в банк, снимет со счета деньги, которые копил на «Ладью», и отдаст их мне.

– Хватает.

Он еще раз посмотрел на мои колготки.

– Давай сходим в ресторан? – не давая мне возможности возразить, он выставил перед собой обе ладони. – Ничего каверзного. Просто поужинаем и посидим…

– А что скажет жена?

Он смотрел на меня так, словно я сказала, что «Ладьи» не будет.

– Чья жена?..

К контейнеру приблизился мужик в светлой рубашке и в очках на носу.

– Трос сцепления на «восьмерку» есть?

– Нет, нету. – Максим, не сводя с меня удивленных глаз, уселся поудобнее.

– Как это нету? – уточнил мужик и поднял над переносицей очки. – Я же вижу – вон он, лежит.

Максим отмахнулся от него, и мужик, недоуменно держа очки на весу, направился к другому контейнеру. «Трос сцепления на «восьмерку» есть?»…

– Чья жена, Лариса? – никак не мог понять меня мой бывший друг.

– Ну, не моя же. Твоя.

– А-а… Жена… – Максим расслабился и вернулся на коробку. – Ничего жена не скажет. Ее нет.

Я помню, что меня сюда привело, поэтому говорю:

– А пойдем сейчас в ресторан? Просто пообедаем и посидим. Только предупреждаю – у меня зарплата пятнадцатого, поэтому…

– Издеваешься? – Он стал закрывать двери контейнера раньше, чем я закончила фразу. – Пойдем.

Макс привел меня в хороший, до неприличия дорогой ресторан, в который я иногда заскакиваю для деловых встреч «без галстуков». За сутки животного существования от хорошей жизни отвыкнуть я не успела, поэтому, забыв, что впереди маячит парус «Ладьи» и я не в прошлой жизни, а в настоящей, бросила в лицо приблизившемуся малому в белоснежной рубашке:

– Салат шопский, суп фасолевый, яхнию из рыбы и банницу.

Я не ела больше суток.

После небольшой паузы Макс кивнул, подтвердив тот же заказ в двух экземплярах.

– Сколько ты зарабатываешь? – услышала я, едва официант отошел от стола.

Опомнившись, я покраснела:

– Максим, извини…

Черт, я знаю, сколько это стоит! Это не удар по «Ладье», но дневной заработок парня – точно.

Тот рассмеялся и покачал головой.

– Ну, какая ты дурочка… Я же не об этом. Просто ты неплохо разбираешься в болгарской кухне. Тебе еще не подали меню, а ты уже сделала заказ.

– Я уже была здесь раз, – отовралась я. – И ела то же самое.

Мой ответ его расстроил, и это было так очевидно, что он сам поспешил сменить тему. Я знаю, почему он расстроился. И знаю, почему у него до сих пор нет жены. Мой ответ напряг его, потому что, если я не в состоянии расплатиться за ужин, но знаю толк в блюдах, значит, я приходила сюда не один раз и не одна.

Смешно, ей-богу, смешно. Один даже не понимает причины того, почему я его оставила, второй и сейчас продолжает проклинать тот день, когда я вернулась из супермаркета раньше, чем это предполагалось. Только он, Максим, в отличие от мерзавца Винокурова, ни на что сейчс не рассчитывал. Не тянул ко мне похотливых рук и не втягивал с придыханием воздух. Ему все стало понятно в тот день, когда я оставляла его закутанным в простыню в загородном особняке.

– Макс, мне нужна твоя помощь.

– Тебе? Нужна моя помощь? – Его рука с куском рыбы на вилке застыла между тарелкой и ртом.

На одном моем плече сидел бес, на другом – ангел. Первый, дыша горячим и не совсем свежим дыханием, уверял меня в том, что этому-то парню можно открыться во всем. При этом я слышала приглушенное хихиканье. Тот, кто накрывал мою спину крылом, твердил, что один раз я уже открылась. Рассказала всю правду и потом лазила по стенам. Он шептал, что передо мною такой же неудачник, как и Винокуров, и доверять ему свою жизнь нет никакой необходимости. Впервые не бес, а ангел учил меня поступить нечестно и выйти из положения меньшей кровью. На секунду задумавшись, я решила принять совет одного из советчиков.

– Послушай, Максим, то, что я расскажу тебе, очень важно. Вполне возможно, что это в силах перевернуть мою жизнь…

И в этот момент, увидев его взгляд, я отмахнулась от мохнатого чудовища и стряхнула его с плеча. Рассказала о том, что работаю в фирме «Энергия» главным бухгалтером. Зарабатываю ровно столько, сколько нужно для того, чтобы жить, покупать на вечер шоколадку к чаю и радоваться квартальным премиальным в пять тысяч рублей. Живу в арендуемой квартире, и все бы ничего, если бы не беда. Мой хитрец директор проворачивает операции, которые не любы закону, и наконец-то случилось то, что рано или поздно должно случиться с бухгалтером, догадывающимся о том, что у этих операций существует тень. И эта тень упала вчера на меня.

– Мне нужен Горецкий, – сказала наконец я. – Точнее, не мне, а милиционерам. Вот если бы кто-нибудь привел его в УБОП к Ползунову, тогда моя жизнь была бы вне опасности.

Сказать, что Макс растерялся, не сказать ничего. Он уложил вилку на развороченную тушку рыбы и ополовинил бокал вина. При этом у него был вид смертника в одиночке, который вспомнил о завтрашнем электрическом стуле и у него снова пропал аппетит.

– Ларочка, ты хочешь, чтобы я разыскал твоего Горецкого и передал его в руки того мента из УБОПа?

– Именно.

– Ты хочешь, чтобы я избил охраняемых его людей, выволок из норы, где он скрывается от тебя и остальных, и приволок в кабинет Ползунова?

– Точно.

– И ты уверена в том, что проблемы для тебя закончатся?

– Конечно, – я знала характер Макса и старалась быть лаконичной. Он способен на поступок лишь в том случае, если уверен в своей правоте и очевидной выгоде.

– Тогда я задам тебе последний вопрос. Ты когда-нибудь обращалась в УБОП с просьбой оказать тебе помощь? Нет? Тогда позволь рассказать тебе одну историю. Она кратка, как раз еще на одну бутылку «Хванчкары». Так вот, в двухтысячном году, когда мой бизнес достиг своего апогея, – это сейчас я понимаю, что апогея, а тогда казалось, что это начало, – на меня насел Гурон. Ты слышала о Гуроне?

Я слышала, Горецкий ему платил, дело прошлое. Гурон – бывший авторитет, без ведома которого не богател ни один нувориш столицы.

– Так вот, однажды, когда я выкупил одну из нефтебаз (небольшую, но это была нефтебаза, Лариса), в моем офисе появился Гурон. Приехал на кремовом «БМВ» и серебристом «Лексусе». Многовато для одного седалища, правда? Но Гурон приехал не один, с ним было еще четверо замороженных. Пятым, кто в отличие от этих четверых имел в голове мозги, был юрист, которого мне тут же посватали в качестве начальника юротдела.

Я объяснил Гурону, что начальник такого отдела мне не нужен, потому как у меня такого отдела нет и я вполне удачно обхожусь юристами приходящими. Гурон дал время подумать, и на второй день моих раздумий с одной из моих автостоянок до сих пор не установленные злодеи угнали приготовленный для продажи «Лексус». Это джип такой большой, Лариса. Большой, и потому дорогой. А на следующий день позвонил Гурон и поинтересовался, что я решил. Я сказал, что юротдел мне по-прежнему не нужен.

Вечером того же дня, когда я ехал в казино, в моем «Мерседесе» затрезвонил телефон. Я снял трубку, и спокойный голос предупредил меня, что если я сейчас не остановлю машину и не выйду из нее, то опознать меня не смогут даже по фарфоровым зубам.

Я остановил и вышел. Тогда телефон зазвонил в кармане. Тот же голос попросил меня отойти еще шагов на пятьдесят. Я отошел и стал свидетелем потрясающего зрелища. Поверь, не каждому даровано удовольствие видеть, как его месяц назад пригнанный из Европы «мерс» разделяется на капот, двери и багажник.

А наутро опять позвонил Гурон. Спросил, не передумал ли я. Мне это надоело, и я отправился… Куда ты думаешь? В УБОП. Меня там направили в кабинет одного из начальников отделов, так я познакомился с Ползуновым.

Разглядывая мое изумление, Макс насадил на вилку очередной кус и отправил его в рот. Вдоволь, пока пережевывалась форель, поиздевавшись над моим потрясением, он продолжил:

– Я рассказал Ползунову свою дикую историю, сказал, что готов принять помощь закона, покаялся, что не сделал этого раньше. Майор выслушал меня, записал все, что счел нужным, после чего уверил, что бояться мне больше нечего, что я правильно сделал, зайдя на огонек, что я под охраной закона, и отправил восвояси. На следующий день Ползунов вооружил меня диктофоном, и, как только мне позвонил Гурон, я отправился к нему на встречу обговаривать условия создания в моем штате совершенно не нужного юротдела. Твердил, как недоумок, стараясь, чтобы это осталось на пленке: «Гурон, вы же действуете на меня силой», «Гурон, вы вмешиваетесь в мой бизнес, взрывая мои машины или угоняя их»… Одним словом, вел себя, как последний идиот. Справедливости ради нужно заметить, я делал все, что говорил Ползунов, не отступая от его же плана ни на шаг. Запись я потом передал майору и стал ждать чуда.

Оно произошло уже на следующий день. Ползунов велел приехать, чтобы уточнить ряд деталей. Я прибыл и тут же понял, что зря. В течение трех часов Ползунов и еще двое его людей, очень похожих на тех, что приезжали ко мне с юристом, ходили вокруг моего стула, установленного посреди комнаты, и изредка попинывали его ногами. Перед каждым потрясением стула я слышал: «Через кого вы брали кредит в банке для открытия двух автостоянок?», «Почему при этом на счету вашей организации всего пятьдесят три рубля?», «На какие средства вами приобретен джип, который вы заявили в угон?».

«Я что-то не понял, – изумился в начале четвертого часа разговора я, – вы собираетесь что-нибудь делать с моей проблемой? С Гуроном, например?» «Мы воюем с организованной преступностью, – объяснил мне, глупцу, Ползунов, – а не с Гуроном. Хотя и с ним в том числе. Но сегодня у нас в кабинете вы, поэтому дойдет очередь и до Гурона».

Если ты бухгалтер, Лариса, то зачем мне рассыпаться в мелочах, объясняя тебе, что если вести честный бизнес, то не стоит о нем задумываться изначально. Мы же не во Франкфурте, мы в Москве. Одним словом, после шести часов «пресса» меня выпустили, пообещав «разобраться со всем». Утром следующего дня ко мне нагрянула группа лиц от прокуратуры, а вечером – группа лиц от Гурона. Первые усмотрели в моем бизнесе теневую сторону, а вторые посоветовали более в милицию не обращаться. Когда я вышел из больницы, мои фонды были уже арестованы, а в офисе хозяйничал «юротдел». В результате нефтяными делами (скромными, Лариса, но нефтяными) стал заведовать Гурон, а Ползунов успокоил тем, что уголовное дело в отношении меня прекращено по причине недоказанности наличия состава преступления. Гурон оказался не таким уж подонком, как я думал. Прежде чем выгнать меня из моего же офиса, он разрешил забрать из моего же гаража мой «Ауди А6». Правда, мне пришлось отдать его Ползунову, чтобы он и решил вопрос о прекращении уголовного дела. Вот поэтому, Лариса, я и думаю весь вечер – если ты обычный бухгалтер, тогда почему тобой заинтересовался Ползунов?

Глава 8

Я сидела и смотрела в потолок, как застреленная. Не моргая и не шевелясь. Поняв, что ничего более Макс рассказывать не будет, я опустила голову и выдавила:

– Я сказала тебе правду.

– Тогда тебе должно быть понятно, почему майор давит изо всей силы. Он ждет, чтобы ты, растеряв по дороге во время бегства свои лучшие качества, привела к нему Горецкого. Ему нужен он, а не ты, нищая.

Стараясь скрыть неловкость, чтобы Макс не понял по моему взгляду, что у меня трехкомнатная квартира, дорогое авто и около трехсот тысяч долларов в банке, я захрустела салатом. Наверное, я ела зелень как собака, пытающаяся разгрызть кость, раз Максим положил ладонь на мою руку и сказал:

– Успокойся. Я не знаю, кто такой Горецкий. Но, раз он бросил тебя в беде, имею все основания подозревать, что человек он не очень порядочный. В противном случае он тут же обезопасил бы своего главбуха. Да что там – главбуха… Женщину, которая ни в чем не виновна. А потому, раз ты просишь… Я найду твоего директора. И приведу его к Ползунову. Не подумай, что я, перетерпев то же самое, что Горецкий, ничему не научился. Просто я, в отличие от него, первым делом уберег всех тех, кто играл в моем бизнесе хоть какую-то роль.

Мы вышли из ресторана вместе.

– Ты куда сейчас? – спросил он.

Пришлось пожать плечами. Я действительно не знала.

– Мы поедем ко мне, – сказал Макс, растерев по лицу смущение. – Я снимаю на окраине комнату. Мог бы квартиру купить уже сейчас, но «Ладья»… Она держит меня, запрещая покупать даже телевизор.

Интересно, а кровать у него есть?

Пожалуй, он прочитал этот вопрос в моих глазах сразу.

– Ты ляжешь на диване, я устроюсь на полу. Только не думай, что если у меня нет даже телевизора, то диван обязательно драный и из него торчат пружины. Нормальный диван. Как у всех. – Помолчав, добавил: – Вот это и расстраивает.

Не знаю почему, только это была ночь, когда я чувствовала себя в полной безопасности. Проведя в душе коммунальной квартиры около получаса, чем вызвала возмущение соседей и смех Макса, я вернулась в комнату и забралась на диван. И, свернувшись на нем клубком, стала смотреть в темноту. На то место, где лежал Макс. И мы не проронили более ни слова. Не знаю, о чем думал он. Наверное, о «Ладье». Я не думала ни о чем. Усталость выдавила желание думать сразу, едва я почувствовала под собой свежую простыню.

Заснула я под мерцание третьего по счету сигаретного огонька Максима.

Его не было. Была записка: «Буду к четырем, никуда не уходи», горячий чайник рядом с ней, чашка, накрытая салфеткой, и банка кофе.

Утро светило в глаза, а часы-будильник на тумбочке показывали начало десятого. В это время я должна была находиться в офисе и шуршать бумагами Горецкого. Вместо этого сижу на диване в комнате моего бывшего любовника и вожу большим пальцем ноги по полу.

Первое, что я сделала, это подошла к двери и проверила замок. Это был обычный замок, запираемый изнутри рукой, а снаружи ключом. Первая тревога ушла. Приняв в опустевшей квартире душ, освежившись и напившись кофе, я села на заправленный диван и стала изучать помещение, которое толком не рассмотрела вчера.

Шкаф у стены, тумбочка у дивана, стол у окна и вешалка у порога, над крошечным холодильником. Сразу припомнился особняк на территории обкомовских дач, две элитные квартиры в центре и несколько машин, которые хозяин чередовал одновременно с костюмами. Например, Макс никогда не позволял себе выехать в город на зеленом «230-м» в синем костюме. Сейчас он ездит на маршрутном такси и живет в убогой келье на окраине города. Не пойму отчего – я не мыслила худого – мои руки потянулись к шкафу и тумбочке.

Чего в этом мужчине нельзя было убить ни Гурону, ни Ползунову, это педантизм. Носки у него лежали один к одному как в особняке, так и здесь, два костюма были отутюжены, сорочки светились чистотой, туфли блестели.

Тумбочка поразила порядком еще больше. В ней не было ничего, кроме денег. Несколько конвертов, на которых ломаным почерком Макса было написано: «Питание», «Оплата за жилье», «Оплата места на рынке» и – «Непредвиденные расходы». Это была самая большая сумма, и она равнялась ста долларам. Интересно, из которого конверта он изымет за вчерашний ужин?

Кажется, «Ладьей» он занялся всерьез. Во всяком случае, спиртного в холодильнике я не обнаружила.

Второй ключ я нашла на полке шкафа. Неужели кто-то мог подумать, что я стану сидеть здесь до четырех? Сунув в карман сто долларов, отложенных квартиросъемщиком на непредвиденные расходы, я вышла из квартиры. Зашла в первый же попавшийся на глаза магазин и купила колготки. Снимая в кабинке платного туалета старые, я поняла, почему Макс с сомнением отнесся к сообщению о том, что мною заинтересовался Ползунов. Если не знать, что старые колготки были сплошными, то их вполне можно было принять за ажурные.

Выбравшись на проспект Ломоносова, я стала есть мороженое и поглядывать на проезжающие мимо машины. Был бы телефон, позвонила бы Горецкому. Теперь мне есть что ему сказать. Макс подсказал…

– Я могу посмотреть на ваши документы?

Оторвавшись от «Вдохновения», которое мне так и не помогло, я подняла глаза. Передо мною стоял, кажется, младший лейтенант (по погонам я различала лишь «сержантов» и «старших сержантов») – на его плечах светилось по одной маленькой звездочке – и смущенно поигрывал папочкой под мышкой.

С каких это пор милиция стала проверять документы у женщин, сидящих на лавочках?

– А я на ваши могу?

Не раздумывая, он вынул удостоверение (снаружи такое же, как у Ползунова) и распахнул его передо мной таким жестом, словно это был атлас мира. «Состоит в должности участкового уполномоченного Центрального РОВД». Какой-то Виктор Петрович Столбунов.

– А у меня нет, – призналась я. – Я документы с собой не ношу.

И только сейчас поняла, чем вызвала к себе здоровый интерес участкового. Посреди аллеи сидит баба (красивая) без сумочки, без косметики на лице, в дебильных тапках на ногах и ест мороженое. При этом взгляд ее настолько бессмыслен, что притягивает взоры автолюбителей, останавливающихся на светофоре.

Младшего лейтенанта мой ответ разочаровал. Не пойму – если бы я показала ему паспорт – успокоился бы? Ну, нет у меня документов. Но и автомата в руках тоже нет. И сумки с гексогеном тоже. Что нужно-то?

– Давайте пройдемся со мной до отдела, – предложил он таким тоном, каким муж просит жену покинуть вечеринку в доме человека, который на прошлой неделе украл у них чайные ложечки.

– С чего это я должна с вами прохаживаться? – возмутилась я. (Просил ведь Макс из дома не выходить!)

– Взгляд мне ваш не нравится, – стал, по обыкновению для всех малоумных малых, быковать милиционер.

– А уж как ваш мне не нравится, – возразила я. – И именно по этой причине я не прошу вас ко мне присоединиться.

– У нас работы разные, – сказал он.

После такого перла не остается ничего другого, как подчиниться и выбросить в урну остатки «Вдохновения».

Отдел, судя по всему, был недалеко, об этом я догадалась, увидев в руке младшего лейтенанта связку ключей. Он вынул их, едва мы прошли шагов пятьдесят. Однако даже близость отдела не успокоила его, и он, начиная догадываться, что совершает ошибку, стал мотивировать свой поступок вещами, которые должны показаться мне очевидными.

– Понимаете, сидите вы тут, – говорил он, – без дела. В начале рабочего дня. И думаете, наверное, чего бы сделать нехорошего.

Он на секунду прервался, встретив мой изумленный взгляд, и переключился на другую тему:

– Нынче чеченки по городам России бродят, объекты высматривают. Потом – бах – и сотрудники ФСБ гибнут.

– Я на чеченку похожа, как ты на негра, – буркнула я, думая, как выпутаться из этой истории. – На негра с высшим образованием.

– Вот только грубить не надо, не надо… – устало, словно день не начинался, а заканчивался, промямлил он. – Эта… Сейчас придем и выясним. А грубить… Эта… Всякое слышали. Может быть, вы в розыске, откуда я знаю?

И меня словно ударило молнией.

Я проглотила сухой комок очередного вопроса, который только что был влажен от яда, и сбавила ход. Черт бы побрал этого тощего младшего лейтенанта! Он сейчас доведет меня до «дежурки» отдела, проверит по своим базам данных и выяснит, что не далее как вчера гражданка Рапкунайте бежала из УБОПа, разбив голову его сотруднику. Меня затолкнут в камеру, и я, теперь уже никуда не спеша, буду дожидаться приезда Ползунова.

И следом за этими шокирующими откровениями меня ударила следующая молния. Товарищ младший лейтенант точно знает, что делает! Ну, на самом деле, ему больше делать нечего, как задерживаться на улице у сидящей на лавочке женщины и тратить свое драгоценное время на то, чтобы вести ее в отдел для установления личности?

Господи, я даже не подозревала, что столица России такой тесный для преступников город. Куда ни сунешься, тебя там уже ждут. Лучше бы я вместо колготок купила черные очки!

Во мне стал барахтаться раненый заяц. Он посмотрел на загнавшую его волчицу недобрым взглядом и выпустил из лапок когти.

– Вот здеся ближе, – рука милиционера указала мне на проулок за углом дома.

Длинная дорожка между школой и детским садом. Впереди маячат гаражи, прохожих за спиной не предвиделось.

Галантно пропустив меня вперед, хлипкий милиционер стал двигаться сзади. Наверное, сейчас идет и рассматривает мои ноги, представляя, как было бы хорошо, если…

Этими мыслями я окончательно довела себя до состояния безграничного мужества. Боже, как мужики это делают?..

Развернувшись, я влепила кулак не под козырек фуражки, а над узел галстука. Даже в такой ситуации мне было страшно разбить человеку лицо. А шея, что? Мне главное – убежать.

Но по хлопнувшейся на землю папке я поняла, что лучше было бы разбить лицо. С милиционера слетела фуражка, он схватился за горло обеими руками и выкатил глаза так, словно ему на ногу наехал гусеничный трактор.

– Сссу-ка-а-а… – прохрипел он и упал на колени. – Горло…

Я уже собралась дать стрекача, как вдруг заметила движение, которое привело меня в ужас. Высвободив из-под полы рубашки кобуру, присутствие которой я раньше совсем не оценила, он стал тянуть из нее… пистолет.

Размякнув до слез, я поняла, что бежать некуда. Через участкового мне не перепрыгнуть, я не кенгуру, а бежать прямо бессмысленно. Впереди – метров шестьдесят прямой, и выстрелить этот подранок успеет быстрее, чем я скроюсь за поворотом.

– Сволочи! – взревела я, вцепляясь в вооруженную руку мертвой хваткой. – До чего же вы мне все надоели!!

Борьба шла с переменным успехом. Меня вела безысходность, а младшего лейтенанта – служебный долг. А еще страх перед возмездием за утрату табельного оружия. Дернуть пистолет из кобуры его заставила, по всей видимости, привычка, и теперь он, кажется, об этом жутко сожалел. Я по его глазам видела, что он переживает за то, что не дал мне убежать, когда у него еще была такая возможность.

Мы дергали готовый разобраться на запчасти пистолет из стороны в сторону, словно занимались распилкой бревна. При каждом рывке на себя я, держась за ствол, с ужасом наблюдала, как из пистолета один за другим вылетают маленькие желтые цилиндры. Видя, что милиционер по-прежнему жив, я отогнала от себя мысли о том, что это гильзы, а сам пистолет оборудован глушителем. Пистолет клацал, а мы дергали. Победило отчаяние.

Врезав в грудь младшему лейтенанту каблуком босоножки, я вырвала пистолет, развернулась и побежала по узкой дорожке с той же скоростью, с какой бежала из Управления Ползунова. Выбежав в какой-то двор, я остановилась перед серым зданием и замерла. Передо мной располагалась троица мужиков, которые курили, но при моем появлении мгновенно замолчали. Вокруг кипела жизнь, а трое смотрели на меня, словно увидели летающую тарелку. И только сейчас до меня дошло, что на вывеске над дверями, у которых стояли трое, написано не «Центр уфологии», а «РОВД», а эти трое не в скафандрах, а в милицейской форме.

Развернувшись, проклиная тех, кто появляется тогда, когда не нужно, и никогда не приезжает вовремя, когда их ждут, я метнулась вниз по улице. За спиной раздался хрип двигателя «уазика» и мат. Кажется, мое появление с пистолетом в руке перед райотделом произвело совсем не то впечатление, на которое я могла надеяться. Бежать по дороге от «уазика» – это все равно что, стараясь не попасть под паровоз, бежать по рельсам. Я свернула во двор. За моей спиной уже высаживался десант…

Мужику всегда есть куда спрятать пистолет. У меня возникла проблема, но я решила ее сразу, как привередливая жена, получившая от мужа натруженную зарплату. И меня поняли бы, не называя дурой, женщины, если бы видели, как я засунула холодный, пахнущий маслом пистолет в вырез на груди. После этой немыслимой «силиконовой» операции, которая превратила мою заманчивую грудь в вековой нарост на дереве, я стала кружить по городу, так как из фильмов и пары прочитанных в поезде романов знала о необходимости сбить преследователей со следа. Наверное, делала это я весьма удачно, потому что, когда в половине пятого я подходила к дому Макса, за моей спиной не было никого, кто бы смог зародить во мне сомнения в этом.

– Я могу узнать, где ты была? – спросил Максим, не сводя глаз с моей груди.

– Вышла на свежий воздух подумать о себе и съесть мороженое, – я прошла к дивану и рухнула на него как подкошенная. – Если ты помнишь, я дня не могла провести без «Вдохновения».

– У меня такое подозрение, что ты испытала его приход по максимуму, – настороженно проговорил он, кусая губу.

Ни слова больше не говоря, я залезла рукой за вырез легкого джинсового платья, вынула пистолет и положила на тумбочку.

Некоторое время Максим стоял молча, потом щелкнул зажигалкой.

– Расскажи мне немного о себе. Кажется, я много пропустил за эти три года.

– Это милицейский пистолет, – объяснила я.

– Избавь меня от необходимости знать, как он у тебя оказался.

– Ничего сверхъестественного. Я его отобрала у младшего лейтенанта. Он хотел меня застрелить за то, что я ударила его кулаком в горло.

Макс подошел к окну и выглянул наружу. Пыхнув дымком, обозрел улицу и вернулся ко мне.

– И сейчас ему очень хочется получить его обратно, верно?

Я пожала плечами. Наверное…

– А знаешь, для чего он хочет снова завладеть своим штатным вооружением? Нет? Так я тебе сообщаю. Ему этот пистолет нужен, чтобы доделать то, что помешала ему доделать ты. Пристрелить.

– Может, мне нужно было подождать, чтобы он не мучился?! – взвизгнула я, и слезы хлынули из моих глаз. – Я в жизни никому плохо не сделала!! – Я перешла на рев: – А за два дня каждый подонок, который встречается на моем пути, стремится во что бы то ни стало сделать мне больно! Горецкий, сволочь, подставил! Ползунов, гад, посадить ни за что хочет! Винокуров, тварь…

– А я тебе еще тогда выразил свое мнение о нем.

– …сдал меня, как вещь! И даже сопливый младший лейтенант, которого я не видела до тех пор, пока он ко мне не привязался, собрался вести меня в отдел, чтобы там и оставить!.. Что я сделала такого, чтобы лишиться всего, что у меня есть?!

– А что у тебя есть? – поинтересовался Максим и приобнял меня за плечи. – Ладно, успокойся. Я тут кое-что выяснил. Когда был на коне, с ментами быстро общий язык находил. Связи остались, правда, сейчас через губу разговаривают…

Он был в милиции и выяснял обо мне? Мне теперь что, отсюда еще бежать?

– Да ты расслабься, – спокойно, словно собирался размять мне плечи, посоветовал Макс. – У меня корешок в УБОПе есть, я съездил к нему и разузнал детали.

– И что это за детали? – я утерла сопли.

Он рассказал. Оказывается, если в отношении «Энергии» Ползунов работу и ведет, то информация об этом в общих кругах УБОПа отсутствует. Это неудивительно, потому что, как пояснил Макс, настоящий опер никогда информацией не делится. Даже с другом, с которым ходит в разведку. Ну, планы у них там какие-то, премии, звания… Однако фейерверк в «дежурке» заставил многих сконцентрировать на Ползунове внимание. Например, «корешок» Макса знал наверняка, что начальник УБОПа интересовался, по какому случаю был тот фейерверк.

Вторая новость меня порадовала. Если Ползунов и выставил меня в розыск, то в неофициальный. Просто так, пустил по райотделам ветерок, что, если вдруг повезет да туда случайно заявится Рапкунайте…

– А он пустил ветерок? – пробормотала я.

– Пустил, – подтвердил Макс. – Есть такая ерунда. А теперь последнее. Твоего Горецкого я не смог найти ни в вашем офисе – богатый, кстати, офис, – ни дома. Жена говорит, что он ездит на работу, как обычно, а сотрудники ваши молвят, что на работе его нет уже два дня. Видели один раз, нервного, а дома он не откликается ни на звонки, ни на приезды. В общем, кто из них врет – непонятно. Ясно одно. Он скрывается.

– Значит, он пустил ветерок, – всосав всю информацию, как губка воду, я выделила главное. – Значит, не зря я этому младшему лейтенанту каблуком грудь проткнула.

– Кому что чем проткнула? – едва слышно пробурчал Макс.

Я рассказала.

– Молодец, – похвалил он. – Нападение на сотрудника милиции при исполнении тем служебных обязанностей, хищение оружия… Лет на пять ты мороженого точно наела.

– С конфискацией или без таковой? – едва сдерживая гнев, уточнила я.

Максим отмахнулся и снова вернулся к окну. И мне стало его жаль. Так же, как и Винокурова, даже после того, как тот поступил со мной по-жабьи.

– Переживаешь, что «Ладья» может не состояться? Я сейчас уйду, Макс. Вместе с этой железкой, – я встала с дивана, подняла тяжелый пистолет. – У тебя есть какой-нибудь пакет?

– Сядь, глупая.

Попытавшись разглядеть в его глазах сначала страх, потом облегчение, я обнаружила лишь обиду.

– «Ладья» никуда не денется. Я ее все равно добью. А теперь давай подумаем, как избавиться от пистолета.

– Выбросить в реку, – подсказала я.

– И ты у них в должности главного бухгалтера? – поморщился он. – Понимаешь ли, Лариса, оружие – это такая штука, которую искать будут даже тогда, когда ты заявишь, что пистолет на дне Марианской впадины. За утрату «Макарова» обязательно должен кто-то пострадать. Сейчас в лидеры вырвался попавший тебе под каблук младший лейтенант. И он сделает все возможное, чтобы не прибежать на финиш первым. Это тот случай, когда уже сейчас можно смело заявлять: эх, младший лейтенант, никогда не стать тебе лейтенантом. Сколько тебе нужно, чтобы привести себя в полный порядок?

– Времени?

– Денег.

– Полностью?

– А ты способна быть в порядке частично? – удивился Макс.

Я смутилась. Не от вопроса, а от этого удивления.

– Долларов пятьсот.

Наклонившись к тумбочке, он стал вытряхивать из конвертов наличность. Мог бы не считать, я точно знала, что там шестьсот долларов. Сунув деньги «на оплату коммунальных услуг» в карман, он поинтересовался, что мне нужно для того, чтобы быть в порядке полностью.

Я перечислила.

Он записал и ушел.

А через два часа на диване было все упомянутое мною, включая тушь L’OREAL «Lash Architect» и джинсы «Lee Cooper».

– На барахолке брал?

– Я тебе когда-нибудь покупал что-то на барахолке?

Нет, не покупал. По «Ладье» нанесен сокрушительный удар.

Глава 9

На следующее утро я поняла, что жить так далее не могу. Нет денег, которые являлись основной составляющей моей жизни, отсутствовали привычные вещи, плюс ко всему я выбилась из биологических часов, которые руководили моим ежедневным существованием. Беспрестанно болела голова, и я стала близко к сердцу принимать афоризм относительно рыбы, выброшенной на сушу. Мир сомкнулся, образовав для меня пространство в четыре стены комнаты в коммунальной квартире.

Больше из нее, окончательно убедившись в том, что это для меня небезопасно, я не выходила. Наутро Макс, едва поднявшись с матраса, брошенного на пол, умылся, оделся и исчез. Появился лишь ближе к обеду, и в его сжатом кулаке бряцали ключи.

– Пошли.

– Куда? – тупо уставившись ему в грудь, выдавила я.

– Пока на улицу.

Я вышла и увидела перед крыльцом синюю «шестерку». Сроду не обратила бы внимания на это извращение социалистического автомобилестроения, если бы Макс не подошел и не распахнул одну из дверок.

– Это что? – кажется, сегодня я была способна лишь на идиотизмы.

– Лариса, это машина, – раздраженно объяснил Макс. – Я купил машину, потому что передвигаться по городу на троллейбусе нам не совсем удобно!

– Ты купил…

Он купил машину, чтобы я чувствовала себя комфортно? Еще не понимая этого, я села на переднее сиденье и захлопала глазами. Кажется, «Ладья» отодвинулась так далеко, что скрылась за горизонтом. «Шестерка» была не нова, но это вовсе не говорило о том, что Макс экономил. О какой экономии можно говорить, если он покупал машину лишь на тот срок, чтобы решить мою проблему?

– И без тебя бы купил, – отрезал он, включая зажигание. – Самому обрыдло пешком ходить. Мы едем к директору завода!

– К кому?! – ужаснулась я, мгновенно отогнав от себя благодарные мысли.

– К нему, – подтвердил Макс. – Один раз он меня уже выручил, думаю, поможет и еще один раз.

Я решительно распахнула дверь. Кажется, он едет не для того, чтобы вторично опросить об услуге, а расплатиться за первую. А может, мне не кажется?

– Пошел ты…

– Лариса!

Он догнал меня почти сразу и развернул к машине.

– Не будь дурой! Я никогда не поступлю так, как поступил твой Винокуров! Послушайся меня хоть раз в жизни! Поступи хотя бы раз по-моему! Поверь, я знаю, что делаю.

Я посмотрела на него, и ко мне начало приходить понимание того, что выбора-то, собственно говоря, нет. Через день, уйдя от Макса, я либо загнусь на улице, либо меня поймают, либо я, сломавшись, сама приду к Ползунову. Это не тот весенний день, когда я оставила его наедине с костлявой шлюшкой и вышла в мир! Сейчас нет мира. Мой мир – это четыре стены, и будет лучше, если эти стены будут подпирать потолок в комнате Максима, нежели камеры в тюрьме.

– Макс, я поеду, – твердо сказала я. – Но если ты меня предаешь, я найду тебя. Хоть семь с конфискацией, хоть пятнадцать. Отсижу, найду и убью.

Он расхохотался.

– Клянусь, убью… – ныла я, отвернувшись к окну. Меня трясло на ухабах, я икала, ревела и все равно твердила: – Попробуй, сдай меня этим гадам… Я тебя убью…

Видя, что я не держусь, он медленно вел машину у обочины, дожидаясь, пока моя истерика изойдет на нет. Вдоволь пронывшись, я выпрямилась и приготовилась к худшему. Удовлетворившись моим состоянием, Макс резко вывел машину на середину дороги, и я, опасаясь, как бы он не чиркнул по мчащейся мимо «девятке», бросила взгляд на ее водителя. Лучше бы я увидела на дороге змею…

Резко наклонившись к стеклу, я увидела перекошенное лицо Ползунова. И не было бы мне так ужасно, если бы рядом, на пассажирском сиденье, я не увидала бы… Горецкого. Увидел меня и он. Выбросив руку в нашем направлении, он ткнул в меня пальцем.

«Вон она, сука!» – прочитала я в этом жесте.

– Ма-а-акс!!! – завизжала я.

– Увидел, – подтвердил он и, заставив завизжать тормоза, свернул в проулок.

Последнее, что я увидела на дороге, была «девятка», круто разворачивающаяся посреди нее.

И была гонка.

Страшная, наводящая ужас и заставляющая смиренно принимать если не задержание, то смерть. Макс был отличным водителем, но не хуже управлялся с рулем и Ползунов. Они настигли нас уже на следующем повороте и больше не отрывались более чем на десять метров.

Поворот, поворот, прямая…

Резкое торможение, поворот, визг колес по асфальту…

Глаза Макса не останавливались ни на мгновение. Секунду он смотрел на дорогу, потом секунду в зеркало заднего вида, потом – снова перед собой. За эти два дня я не только никогда не бегала с такой скоростью, с какой бегала эти сутки, но и никогда не ездила по городу с такой скоростью. «Шестерка», с натугой рыча поезженным двигателем, выходила из себя, чтобы понравиться своему новому хозяину. Судя по всему, тем же самым занималась и «девятка» сзади…

– Тупик!! – взвизгнула я, заглушая рев полуторалитрового движка.

Перед моими глазами стояла стена, состоящая из гаражей. И лишь посередине этого ряда, похожего на Великую Китайскую стену, виднелся просвет шириной не более полутора метров. По травке, пробивающейся сквозь асфальт этого просвета, нетрудно догадаться о том, что эта дорога никогда не использовалась в качестве проезжей части. И не могла быть использована. Вряд ли это был проезд, скорее, это был проход, сокращающий водителям и пассажирам выход из этого лабиринта. Все у них было продумано, у строителей этого гаражного кооператива…

– Упрись руками! – приказал Макс, и я с диким страхом поняла, куда он направляет машину. Поняв, уперлась не только руками, но и ногами.

Несколько часов назад купленная «шестерка» с грохотом залетела в узкий проход и, ломая себе ребра, резко остановилась. Так застревает в ограде жирный кот, рвущий когти от соседской собаки.

– И что теперь?! – прохрипела я, испытав-таки, несмотря на все меры предосторожности, динамический удар.

Вместо ответа Макс откинулся на спинке, с трудом вытянул из-за руля ноги и изо всех сил ударил ими в лобовое стекло. Хруст, который будет стоять в моих ушах всю жизнь…

Стекло мгновенно превратилось в марлю, но осталось стоять на месте. После второго удара оно, роняя осколки, вылетело наружу.

– Бегом! – Мой нынешний день состоял лишь из исполнения приказов.

Не заставляя себя ждать, я изловчилась и шмыгнула в образовавшийся передо мной проход. К слову сказать, покидать салон машины подобным образом мне тоже никогда не приходилось.

Выпрямившись, я тут же получила потолком по голове. Не ходи так высоко…

Максу, наверное, пришлось хуже, но вскоре я услышала его учащенное дыхание.

– С тобой не соскучишься, крошка! – буркнул он, спрыгивая с капота.

Нечего и говорить, трюк удался. Сейчас Ползунов с Горецким начнут объезжать вокруг и потеряют не только время, но и нас. Выскочить из машины и повторить наш с Максом безумный трюк им не удастся. Слишком мал просвет между вздыбленной крышей «шестерки» и потолком туннеля.

И случилось то, чего, покупая машину, желал избежать Макс. Дальше мы поехали на троллейбусе.

Я стояла, держалась за поручень, и в моей воспаленной голове вставали ужасные видения. Горецкий, пойманный Ползуновым за руку, решил свалить вину на меня и теперь ездит с ним в одной машине, рассказывая и поясняя, как и где меня легче всего найти. Если бы не рассказ Макса о его крахе несколько лет назад, в который майор из УБОПа был замешан самым непосредственным образом, я бы решила, что гонка была сном. А теперь получается, что Горецкий никуда не терялся. Он достойно, как умеет это делать, наградил Ползунова и теперь делает свое дело. Мама родная, что мне делать дальше?.. Если уж Горецкий так поступил, то чего мне в скором времени ожидать от правосудия?

«Завод буровой техники» – значилось на огромной бронзовой табличке. «Замечательно», – решила я и стала подниматься по гранитному крыльцу.

У двери с надписью «Директор» Максим меня остановил.

– Я сейчас, – объявил и скрылся за дверью.

От нечего делать я присела в одно из кресел в ряду, вынесенном из какого-то кинотеатра, и стала вертеть головой. Мыслей не было, отсутствовал даже присущий такой ситуации страх. Что может сделать в такой ситуации директор завода буровой техники? Пробурить в моей голове скважину и продуть.

– Лариса… – высунул голову Макс. Не увидев меня, забеспокоился: – Лариса!..

Я поднялась и вышла из-за двери. А он, ни слова более не говоря, взял меня за руку и повлек вовнутрь. Сначала была приемная, потом двойные двери, и только потом я заметила крепкого мужчину лет сорока, засевшего в своем кожаном кресле. Мужчина, пока еще не раскрыл рта, мне понравился. Заметно, что спортом занимается, не только с пивом у телевизора, аккуратно пострижен, движения уверенные, костюм дорогой и сидит ладно. Если бы не вывеска на учреждении, я решила бы, что меня завели в приемную депутата Государственной думы.

– Вот, Вадим Андреевич, – бросил Макс, смущенно одергивая воротник рубашки.

Под «вот» подразумевалась, понятно, я, поэтому, несмотря на обстановку и собственное положение, я бросила на него уничижительный взгляд. Кажется, Вадиму Андреевичу это понравилось. С любопытством в глазах он чуть наклонил голову и предложил занять стул рядом с ним. Точнее – напротив, но это было все равно рядом.

Между тем Вадим Андреевич отодвинул от себя документы. Но лишь чуть-чуть, давая понять, что выслушать готов, но к продолжительным беседам не расположен.

– Это Лариса Инваровна, Вадим Андреевич, – продолжил представлять меня Макс.

– Инваровна? – мягко уточнил зампрокурора. – Вы латышка?

Меня первый раз назвали не «латвийкой», и в благодарность за это я не стала настаивать на том, что я скорее русская.

– Ну, слушаю вас, – выдавил Вадим Андреевич и сложил локти на стол.

Я перевела недоуменный взгляд на Макса.

– Нет, он мне все рассказал сегодня утром, – правильно понял меня зампрокурора, – но мне хочется выслушать всю историю из первых уст.

Меня охватило отчаяние.

– Все… рассказывать?

– Ну, насколько вы мне расскажете, настолько же я вас и выслушаю, – вполне резонно заметил Вадим Андреевич, и с этим невозможно было поспорить. – Разве это не справедливо?

«Справедливо», – решила я и собралась с духом.

С появлением в моей жизни новых мужчин-слушателей мне приходится рассказывать все дольше и дольше. Каждый день со мной происходит новая чушь, и, не понимая ее содержания, но подозревая, что она важна, мне приходится упоминать и о ней. Решив, что отступать дальше уже некуда, я рассказала и об автобусных двигателях из Павловска, и об автоматах из Риги. И об инсинуациях Ползунова, и о подлости Горецкого. Закончив с этим, я сообщила, что теперь вооружена и терзаюсь мыслью о том, как разоружиться. Когда он спросил, как я «умудрилась отнять у офицера милиции пистолет», я поведала и о коварном ударе в кадык, и о добивающем – в грудь.

Еще полчаса назад на этом можно было бы закончить, но теперь еще пришлось вспоминать подробности кошмарной гонки по дворам и об оставленной в проходе «шестерке» Макса.

Закончив, я отвалилась на спинку стула и свесила голову. Сейчас Вадим Андреевич снимет трубку внутреннего телефона и вызовет пару горилл с наручниками в руках и жвачками во рту. Но ничего подобного директор завода делать не стал.

– Где сейчас пистолет? – спросил он.

Виновато улыбнувшись, Макс вынул из-за пояса оружие младшего лейтенанта.

– Молодцы, – ядовито похвалил Вадим Андреевич и вынул из рукоятки магазин. – Я могу узнать, где все патроны?

– Понимаете, – начала я, – мы с милиционером так дергали… Я видела, что что-то желтое из пистолета вылетает.

– Пистолет при этом стрелял? – справился он.

– Нет, он клацал. А железки желтые вылетали…

Директор завода некоторое время смотрел на меня, не моргая, потом бросил пистолет в стол и вытер руки о платок.

– Адрес Горецкого.

Я назвала улицу, дом и квартиру.

Я ожидала продолжения, но Вадим Андреевич, надеясь на мое понимание, подтянул к себе отодвинутые ранее документы.

– Максим, привези свою знакомую завтра, часам к двенадцати. До свидания.

– И это все? – остолбенев, произнесла я.

– А чего вы от меня хотите прямо сейчас? – вызывающе заявил зампрокурора. – За шестнадцать с половиной лет работы директором завода буровой техники подобную бредятину я слышу впервые. Ко мне приводят женщину, которая разбила бутылку с шампанским о голову одного милиционера, отняла пистолет у другого, и при этом на ее лице нет ни капли смущения за содеянное. Заявляя все это, она ссылается на директора, вступившего в преступный сговор с Управлением по борьбе с организованной преступностью, и жалуется заместителю областного прокурора на некоего Винокурова, который хотел передать ее в руки милиции после бегства из дежурной части. Неизвестно, что она сделает еще, поэтому, Максим, не выпускайте ее из поля зрения до двенадцати часов завтрашнего дня. А после я попробую что-нибудь сделать.

– А зачем вы с Максимом разговариваете, словно меня тут нет? – оскорбилась я. – Кажется, я вполне дееспособна для двустороннего общения.

– Ко мне обратился Максим, а вы до сих пор не сказали, чего хотите вы. Потому я с ним и разговариваю, – сунув ручку в рот, Вадим Андреевич дотянулся до чайника и нажал кнопку.

Не понимаю, почему на лице Макса, когда мы вышли, играла довольная улыбка.

– Удачно мы на завод сходили, правда? – съязвила я, понимая, тем не менее, что Макс ни в чем не виноват – в отличие от меня он искал выход. – То есть посидеть в тюрьме мне придется в любом случае, да?

Обняв за плечи, он повел меня по коридору.

За сутки общения я удалила его мечту тысяч на сто назад. Если предположить, что выручка торговца запчастями составляет около трех тысяч рублей в день, то «Ладья» приблизится к нему на то расстояние, на котором была вчера, через месяц.

– Ты прости меня, Макс…

– Брось ты. Пойдем, найдем приличное кафе.

Нашли, пообедали и, побродив по городу, как пара бездомных, вернулись в коммунальную квартиру. Мною настолько овладел маразм, что в течение еще двух с половиной часов я играла с ним, сидя на диване, в «дурака». Если в ближайшие дни в моей жизни не произойдет никаких изменений к лучшему, впору доставать два чемодана и снова отправляться в странствия. Или возвращаться в Латвию. Приеду в деревушку со сложным названием и скажу папе: «Папа, если у тебя есть какая-нибудь вакансия в организационно-штатной структуре твоего антикоммунистического войска, я готова».

В начале седьмого шум раздался сначала в общем коридоре квартиры, потом он переместился к двери комнаты Макса. Бросив карты поверх пледа, он насторожился и повернул голову к входу.

– А я знаю, что она здесь! – твердил голос из соседней комнаты бабки, которой настрого было приказано лгать всем, кто будет искать в комнате соседа женщин.

Этот голос я узнаю теперь среди тысяч похожих. Он всегда будет ассоциироваться в моем сознании с беляшами и страхом.

– Это он…

– Я знаю, – Макс молниеносно соскочил с дивана и подошел к двери.

– Сроду у него девиц не бывало! – верещала бабка. – Он «голубой»!

Я перевела изумленный взгляд на бывшего сожителя, а он в растерянности сделал руками такой жест, одним из словесных переводов которого могло быть – «Есть грех, дело прошлое»…

– Сама ты «голубая»! – рычал Ползунов. – Высокая такая, ноги, как жерди, волосы темно-русые! Она зашла в эту квартиру. Где она?

Вот урод… Волосы и вправду темно-русые, но ноги, как жерди?.. Надо было ему бутылку о череп разбить, а не сержанту.

Макс отстранился от косяка.

– Он один. И это странно. Но шутка с окном не повторится. Как у твоего Винокурова не получится, идти по карнизу пятого этажа я тебе не позволю. А потому… – Он, странно посмотрев на меня… щелкнул замком. – Чего время на объяснения тратить? Сейчас сама все поймешь.

Охладев кровью, я спрыгнула на пол, а в коридоре уже раздавалось:

– Эй, толстяк, ты чего здесь базлаешь?

– Я из милиции. И я ищу… (Пауза) А-а-а… Кажется, нашел. Это ты, спаситель Ларисы Инваровны? Я хотел сказать, чтобы она…

Короткий хлопок, потом еще один, грохот локтей (или коленей) о деревянный пол, и крик Макса:

– Ты долго там еще сидеть будешь?!!

Выскочив из комнаты, я разглядела картину, которая показалась мне знакомой. На полу валяется мужик, а над его телом стоит другой.

– Беги отсюда!..

Я растерялась и остановилась – бросать в подобной ситуации Макса мне не представлялось возможным.

– Рапкунайте, вы совершаете большую ошибку! – шамкая окровавленными губами, верещал с пола Ползунов. – Остановитесь, пока не позд…

С размаху влепив в его подбородок носок кроссовки, Макс заставил его замолчать.

– Уходи, Лариса, и будь к двенадцати на условленном месте! Уходи, баба глупая!!

Больше я не раздумывала. Скользя по перилам лестницы дома сталинской застройки, я спустилась вниз и вырвалась на свежий воздух. У подъезда, припаркованная почти на ступенях, замерла знакомая «девятка». И из задней двери ее выскочил знакомый Горецкий.

– Лариса, остановись!..

Я думала о Максиме. Ползунов наверняка уже пришел в себя, изловчился и сейчас держит Макса на мушке. Мой бог, думала ли я, что так получится?

И ошибся тот, кто думает, что я размышляю о том, как Макс мог оказаться под прицелом. Мог, конечно, когда выскакивал в коридор, навстречу вооруженному убоповцу, чтобы расчистить дорогу мне. Он знал, на что шел, и я поражаюсь тому, что он сделал это для меня, совершенно чужого для него сейчас человека.

Хотя теперь, наверное, ошибаюсь я. Это мне он чужой. А Макс до сих пор проклинает тот момент, когда я несколько лет назад вернулась из супермаркета раньше, чем предполагалось…

И опять, вот она. Эта свобода.

Только как ею пользоваться до двенадцати часов завтрашнего дня?

Жизненный парадокс. Последние два дня я трубила о том, что кто-то ущемляет мои права, требовала освободить меня от всех обязательств перед кем бы то ни было и просила свободу. И сейчас, когда получила то, о чем просила, я снова не знаю, как этим правильно воспользоваться.

Глава 10

Ночь показалась для меня чудовищем, пожирающим тех, кто к встрече с нею не готов. Она накрыла черным куполом город, зашуршала листвой, и этот звук, на который не обращаешь внимания днем, представился мне шепотом, предупреждающим о необходимости укрыться от всего того, что приводит с собой ночь.

От незнакомых людей, двигающихся улицами по подозрительной траектории, собак, семенящих с поджатыми под брюхо хвостами мимо простуженных подъездов, качающихся проводов вдоль троллейбусных маршрутов…

Не так страшна ночь, как страх в ней. Он наседает на меня, когда я, стараясь найти приспособленное для моего хранения в ночи место, брожу в черной дымке и прислушиваюсь к каждому звуку.

Я уснула, когда в многоэтажках осталось гореть не более трех-четырех окон. Это тот свет в окнах, который забывают отключать потерявшие память алкоголики или собирающиеся на вокзал люди. Значит, я уснула около четырех часов утра или трех часов ночи. Ночь почти вся ушла на то, чтобы я смогла подобрать спокойное место если не для отдыха, то хотя бы для расслабления отяжелевших рук и ног. Маленький чердак под крышей деревянного трехэтажного дома, построенного еще до революции, оказался единственным местом, которое в этом районе не было заперто на замок. Стараясь не распугать устроившихся на отдых голубей, я пробралась в самый дальний угол, подальше от сквозного окна, села на еще теплую кучу шлака и поджала под себя ноги.

Думала ли я об этом еще три дня назад? Я не могла себе представить такое даже в тот момент, когда бежала из здания Управления. Тогда казалось – пройдет день, и уже к вечеру все станет на свои места. Появится Гена, расскажет мерзкому Ползунову, что я ни в чем не виновна, и я снова заживу прежней жизнью. Горецкий действительно появился, но совсем не в том качестве, в котором я ожидала его лицезреть. И это решило все. И что у меня осталось теперь?

Остался Макс, который уже наверняка сидит в какой-нибудь завшивевшей камере УБОПа, и странный заместитель областного прокурора по имени Вадим Андреевич, который мне сначала понравился, а потом – нет. И это все, что у меня сейчас есть. Ну, если не считать кучи теплого шлака под попой. Хорошо еще, Макс купил приличную одежду. Еще в кармане есть двести рублей. Ровно столько, чтобы завтра к двенадцати часам приехать в прокуратуру на такси.

Сейчас я даже не вспомню, когда моя голова, отяжелевшая от мыслей, склонилась на руку, и я уснула. Разбудил меня какой-то хлопок.

Вздрогнув от неожиданности, я на всякий случай выставила перед собой руку. Птицы…

Как я боюсь птиц!.. Я с детства не могу переносить, когда меня касается крыло или хвост, оборудованный теми же перьями!! Еще в деревне, куда меня ежегодно отправляли на лето родители, я покрывалась пупырышками, когда ко мне приближалась курица!

А сейчас этих куриц десятки! – они хлопают крыльями, доводя меня этими звуками до исступления, воркуют и нагоняют на меня волны воздуха. И от этого теплого, парного запаха согретых крыльев мне становится просто дурно…

Ни секунды более не задерживаясь, я бросилась к люку, в который проникла ночью. Над головой бились, развевая мои волосы, мерзкие голуби. Быстрее, быстрее…

Вместо того чтобы почувствовать облегчение, я почувствовала такую обиду, что заплакала. Уселась на деревянную лестницу между третьим и вторым этажом и заныла.

Стоит мне посмотреть на эту одежду, окрапленную гуано, мне становится дурно и обидно одновременнно.

– Да что же ты тут воешь-то?

Мне было уже наплевать, кто передо мной. Я смело подняла глаза вверх и увидела маленькую старушку. Она вытирала кончиками платка уголки губ и смотрела на меня смешливым взглядом.

– Голуби обосрали? – Она была очень догадлива.

– Да!! – Я всхлипнула и уронила лицо на локти.

– Это не беда, – сообщила бабка. – Вот коли бы коровы али люди, тогда другое дело. Ну-ка, красотка, вставай. Пойдем ко мне, там и отмоешь дерьмо. Негоже тебе в таком виде по улицам дефилировать.

Конечно, негоже. Еще более негоже в таком виде прибывать в прокуратуру.

Когда я вышла от участливой старушки, день уже занимался. На часах в коридоре, уходя, я увидела время. Без четверти одиннадцать. Ровно столько, чтобы выпить в каком-нибудь кафе чашку кофе и вовремя приехать к Вадиму Андреевичу.

Чувствуя во рту кислятину от «Пеле», единственного из имеющегося ассортимента кофе в ближайшем к прокуратуре кафе, я тщательно приводила свою одежду в порядок. Нечего и говорить, что, убегая из квартиры Макса (о нем я подумала сразу, едва проснулась на чердаке, потом мои мысли сбили голуби), я не прихватила с собой вещей, посредством применения которых можно было сделать себя чуть краше. Ну, как теперь к этому Вадиму Андреевичу не накрашенной идти? Я сейчас выгляжу, как жена, уже вставшая с постели, но не дошедшая до ванной.

– Можно? – спросила я после короткого стука. Поскольку ответа не последовало, я просунула в проем голову. – Можно, Вадим Андреевич?

– Да, заходите! – он наконец-то меня и услышал, и увидел.

Почему он на меня так смотрит? Такое впечатление, что он бесится. Что я ему-то сделала?!

– Как провели ночь?

– Отлично, – нашлась я. – Моя мама печет чудные пирожки и взбивает восхитительную перину. Едва не проспала.

– Ваша мама в Венанаеба… Черт, – он смутился и заглянул в свой ежедневник. – В Ве-на-ляби-наяль-бе. Пресвятая Богородица, это у вас, как у нас – Дубровка?

– Я из ваших, а не из ихних, – обиделась я за папу. – А в остальном вы правы. Пришлось всю ночь просидеть на загаженном голубями чердаке, и сейчас чувствую себя, как после состоявшейся во всех отношениях гулянки. И я не знаю, что мне делать дальше…

Пока говорила, все пыталась заглянуть в ежедневник, из которого он почерпнул название выбранной папой для постоянного места жительства деревеньки. Но по мере того, как заканчивала, мои глаза наполнялись водой и почерк Вадима Андреевича стал расплываться.

По привычке пошарив по карманам, я ничего не нашла. Когда же вытерла глаза ладонями, передо мной лежал платок. Чистый, белоснежный, как из рекламы «Тайда». Осторожно стянув его со стола, я зажала платок в кулак и посмотрела на Вадима Андреевича.

А он, склонившись над столовой тумбой, выдернул из пачки лист бумаги.

– Пишите заявление.

– О чем?

Опять этот взгляд. Кажется, я его сильно разозлила пистолетом.

– О том, что три последних дня вашей жизни очень сильно отличаются от всех предыдущих. Обязательно укажите, нравится вам это или нет. И еще одно. Вы, как я понимаю, человек высоких понятий. Например, не считаете возможным поступать с другими так, как они поступают с другими…

– Я ошибалась, – как можно тактичнее перебила его я. – Я хочу, чтобы кто-то ответил за эти три моих дня.

– Насколько сильно хотите?

– Очень хочу! – кажется, я даже сжала зубы.

– Посадить бы их, правда?

– Поглубже! – воскликнула я, понимая, чего добивается прокурор. – Вы хотите, чтобы я сделала заявление с просьбой привлечь виновных к уголовной ответственности?

– Максим рассказывал мне, что вы умная женщина…

Максим рассказывал, что я умная женщина?? А Максим рассказывал, как…

Стоп. Максим же!..

– Вадим Андреевич, Максима…

– Я знаю, – неожиданно, чем привел меня в замешательство, перебил он. И поправил на шее галстук. Было очевидно, что он ему мешал, как петля на смертнике, поэтому жест у него получился такой, словно, торопясь крикнуть народу правду, он удерживал веревку рукой. – Я знаю, что случилось с Максимом. Можете написать и это.

– И образовать для него статью о нападении на сотрудника милиции?! – возмутилась, дико усмехаясь, я. Боже, что делают с женщинами три дня свободы от всех обязательств… – Никогда.

И удивилась, когда Вадим Андреевич улыбнулся и внимательно стал обшаривать взглядом мое лицо. Не ноги, заметьте, не грудь и не задницу. Лицо!

– А вы гораздо умнее, чем представлял мне вас Максим. Вы не сделаете ему вреда, можете мне верить. Впрочем, не хотите, не пишите. Это не суть важно, – и придвинул ко мне лист с собственным «Паркером». Наблюдая за моей нерешительностью при написании стандартной «шапки» заявления, качнул головой. – На имя областного прокурора пишите.

И я написала. Исписав первый лист, попросила второй. Когда закончился он, стала вымогать третий. Он не протестовал, напротив, вынув из стола всю пачку, положил ее передо мной. Пока я издевалась над золотым пером, держа его пальцами с грязными ногтями, он заварил чай и откуда-то достал бутерброды с колбасой.

Не понимаю, почему все так боятся прокуратуры? Тут дают свои золотые перья, наливают чай, не чета кафешному кофе, кормят вкусными булочками… И, стоит только попросить, тут же угощают сигаретой. Нет, если я выживу и мне доведется получить повестку из прокуратуры – лучше, конечно, не получать, – бояться и стучать коленями, как в УБОПе, я уже не буду. Здесь мило.

– Что мне делать теперь? – бодро спросила я, понимая, что процесс пошел.

– Ничего, – он подтянул к себе пачку, из которой угощал меня, и вытянул сигарету. – Идти домой.

– Что значит – идти домой?.. – У меня померкло в глазах, и я оборвалась на полуслове.

– Как бы вам объяснить… – он посмотрел на потолок, разыскивая там ответ на мой вопрос и, по всей видимости, найдя. – Сейчас выходите, садитесь на троллейбус номер девятнадцать, доезжаете до остановки «Автопарк», выходите и поднимаетесь в квартиру сорок четыре дома восемнадцать по улице…

– Я знаю, где живу! – забыв, где нахожусь, взревела я. – Вы что, не понимаете?! Меня там ждут!..

– Вас там ждет порядком соскучившаяся квартира, – он щелкнул зажигалкой. – Идите спокойно, примите душ, отдохните, поешьте по-человечески. Вас никто не тронет.

Он что, издевается?

– А… потом что?

– За вами приедут.

Я едва не упала со стула. Спасибо за помощь, Макс. «За мной приедут». Как это мило. Наверное, к подъезду подкатит «воронок», оттуда выскочат двое в штатском и придут. За мной. Москву я увижу лет через десять с конфискацией, въеду в нее со справкой об освобождении, со стрижкой «каре» и коротко постриженными ногтями. Перейду с «Собрания» на «Беломор», перестану замечать, что разговариваю матом, и каждый понедельник буду ходить отмечаться к избитому мною младшему лейтенанту в РОВД.

Все, я сломалась… Ноги не слушались, но я заставила их разогнуться.

– Спасибо…

– Не стоит благодарности. Мы с Максимом в одной футбольной команде играем, – и этот сухарь опять занялся своими бумагами.

Больше я не в состоянии бегать. Тот резерв, который имелся во мне, исчерпался как раз перед порогом кабинета этого Вадима Андреевича. Выбравшись на улицу, я, как заколдованная, подошла к остановке, дождалась «девятнадатого» троллейбуса, села в него и доехала до остановки «Автопарк». Поднялась на этаж своего дома и только сейчас поняла, что у меня нет ключей.

Плакать сил уже не было. Я просто опустилась на холодные ступени и прижалась затылком к арматуре перил. Буду сидеть, пока за мной не придут, здесь.

Но ожидание продлилось не долго. Я услышала под собой стук отворяемых дверей и вскоре увидела седую, с собранным на затылке пучком волос голову бабы Вали. Она медленно поднялась до промежуточного этажа, повернулась, увидела меня и всплеснула руками:

– Ну, я так и знала, что это ты. Ты зайди в сорок пятую, там тебе ключ оставили. Сидишь на холодном, девка!

Не в силах благодарить, я качнула головой, выпрямилась и подошла к сорок пятой квартире. И только сейчас, нажав на звонок, поняла, кого тревожу. Это же…

Антон Павлович? Да, его зовут так. Три последних дня не смогли выбить из моей головы его имя. Очень уж привлекательный мужчина. Впрочем, думаю я об этом сейчас при полном безразличии к его достоинствам.

Дверь щелкнула, и на пороге оказался он. Окинув меня с ног до головы не показавшимся мне пошлым еще в первый раз взглядом, результатом осмотра он, кажется, остался доволен.

– А солидным женщинам негоже ходить по пояс в голубиных какашках.

– Я спала на чердаке, – равнодушно заявила я, принимая на ладонь связку ключей.

– В джинсах за двести баксов?

– Это с какашками двести, – сил осталось ровно столько, чтобы отомкнуть замки. – Без них продают по восемьдесят три.

Я точно помню, что они и новые стоят ровно восемьдесят три доллара.

– Иногда какашки лучше стразов, – заметил он.

Я поблагодарила соседа за ключи и вошла в квартиру.

Не в силах больше сдерживаться, я опустилась на придверный коврик, свернулась, как кошка, и зарыдала…

Это моя квартира, которой у меня, как и всего остального, больше не будет. Исчезнет этот телевизор с метровой диагональю, в тюрьме плазменных экранов нет, там, кажется, вообще ничего, кроме радио, нет. Я еще долго не воспользуюсь этой чудной косметикой, которой завалена вся моя квартира, не надену хорошей одежды, от которой ломится шкаф…

А моя кровать? Как я буду без нее?

Вспомнив о ней, я вскочила и, давясь слезами, стала искать в квартире отвертку. Доискавшись до понимания того, что в моей квартире отвертки никогда не было, я бросилась на кухню и выдернула из подставки нож. Самый большой, которым никогда доселе не пользовалась. Вырубила по пути свет на счетчике и подошла к розетке.

Когда на паркете образовалось известковое пятно, а из гнезда, словно раздвоенный язык аспида, выскочили провода, я наклонилась и стала искать проклятый «глазок». Его не было.

Я вывернула все розетки в доме, вскоре дошло дело и до выключателей. Пусто.

И тут меня осенило. Ключи…

Ну, конечно. Эти подонки, перед тем как вернуть мне через соседа ключи от квартиры, вынули из нее все свои фенечки!!! Гады хитрые!.. И потом будут говорить о том, что никаких «глазков» видеокамер в моей спальне не было!! Это плод моего воспаленного воображения, гнусная ложь на доброе имя российской милиции!..

Взревев, как истеричка, я размахнулась и бросила нож в коридор. Просвистев, тот вонзился в рейку двери и мерзко задребезжал. Ах, если бы сейчас на этом месте стоял Ползунов или Горецкий!..

Когда истерика схлынула, я вытянула из стопки в шкафу полотенце и побрела в ванную. Более печального зрелища, наверное, не было: я, и следом – полотенце, волочащееся по пыльному полу.

К вечеру я настроила себя на фатальный лад и стала искать того, кто смог бы починить в моей квартире всю проводку. В ЖЭУ спросили мою фамилию, адрес, и через полчаса в мою дверь постучался Сучков.

Он около часа что-то бормотал, рассказывал о перипетиях коммунального хозяйства, о низкой заработной плате, одним словом, о том, о чем рассказывал всегда. Старался он на славу, и ровно через шестьдесят четыре минуты (я засекала по электронным часам на аудиосистеме) все розетки и выключатели стали в свои гнезда. Потягивая кофе, я сидела на диване, держа на голове полотенце, и следила за его перемещениями исподлобья.

– Так что, хозяйка, с тебя три сотни, – заключил он в конце своего повествования. – Беру со скидкой, как постоянному клиенту.

Он так уверенно сматывал провода, что мой ответ «Ничего» доставил мне особое наслаждение.

– Как это? – изумился Сучков.

– Каком к верху.

– Не, хозяйка, давай разбираться, – и, рассчитывая на долгие переговоры, он поставил свой зачуханный чемодан на паркет. – Я, вообще, сантехник, а пришел к тебе проводку чинить. Это нужно во внимание принимать?

– А я вызывала сантехника? – во мне просыпалась неведомая ранее уверенность. – Я сказала, мне розетки прикрутить нужно. Или вы так реформировались, что «очко» с выключателями путать стали?

Сучков имел растерянный вид.

– Не, какая разница? – взвизгнул он. – Смотри! – он щелкнул выключателем – свет включился. – Смотри! – вставил вилку в розетку, и на утюге зажглась лампочка. Что еще нужно?

– Мне нужно, чтобы ты убрался отсюда, пока не поздно, – я поставила чашку с недопитым кофе на столик.

– Не, никуда я не пойду, – возразил Сучков. – Ну, пусть двести, но не забесплатно же работать?!

Я встала, оголив обе ноги, и пошла в коридор. Вернулась с ножом, который еле выдернула из двери.

– Э, ты че, мама?.. – Поле растерянности сантехника расширялось на глазах. – Сто пятьдесят рублей – это не так уж много, чтобы…

– Даю пять.

– Пять?! – Сучков сморщился так, что стал похож на истощенного шарпея. – Пять рублей или долларов?..

– Секунд.

– Да ты спятила.

– Точно, – и перехватила нож удобнее.

Медленно подняв чемодан, Сучков стал пробираться к выходу. Дойдя до коридора, он метнулся к двери.

Догнав его, я врезала ногой по его тощему заду. Так и выскочила, ведомая ускорением, на площадку. Сучков был где-то уже на втором этаже. Зато у соседней квартиры, замерев с ключом в руке, стоял сосед с пакетом, в очертаниях которого просматривалась литровая упаковка молока. Он стоял и смотрел, как я, с широко расставленными, как у борца сумо, ногами, с мокрыми и спутанными волосами, стояла у своего порога с ножом в руке.

– Добрый вечер, Лариса Инваровна, – дернув бровью, произнес наконец он. – Сучков приходил? Я знаю, рано или поздно он плохо кончит.

И скрылся за дверью.

С ужасом представив свой вид, я запахнула полы халата (это нужно было сделать раньше), опустила нож и вернулась к себе.

Все одно к одному…

А что касается авторитетного соседа, так это еще подумать нужно, кто из нас двоих на этом этаже представляет для общества большую опасность.

Глава 11

Боестолкновение с Сучковым и встреча с любимой квартирой оказали на меня не самое лучшее воздействие. Наверное, приближается возраст, когда повышение артериального давления начинает играть в моей жизни не последнюю роль. До трагедии – а иначе я свое положение назвать не могу, – я не знала, где в человеческом организме находится сердце и чем оно отличается от почек. Знала только, что почек, в отличие от сердца, две. В моем доме никогда не водилось валерьянки, валидола и прочей чуши, которой слабожильные граждане засоряют свое нутро.

Сегодня ночью я превратилась именно в такую гражданку. Когда не помог валидол, я сходила к бабе Вале и поинтересовалась, чем еще, помимо этих, похожих на «Рондо» шайб, можно вылечить душу. Баба Валя словно знала, что со мной происходит, тут же усадила меня за стол и сказала:

– Ну, и ляд с ним, ежели бросил. Найдешь другого. Наше дело бабье – вольный ветер и юбка столбом.

После переориентировки старушки на верный путь размышлений она посоветовала мне «Сбор № 3», стакан теплого молока на ночь и получасовую ванну. Перепробовав все в последовательности, на которую было указано, я поняла, что добилась лишь того, что дважды помылась.

Всю ночь я не сомкнула глаз, ворочалась, слушала шум гейзеров в животе от молока, смешавшегося с травами, и курила. Хотелось встать, выпить водки, но, представив, что за гремучая смесь образуется внутри меня сразу после этого, от идеи отказалась.

Перед глазами стояло электронное табло, ядовито-зелеными цифрами высвечивающее время, и оторвать от него взгляд оказалось не таким уж простым делом.

Под утро, когда чернь неба стала разбавляться синими чернилами, я успокоилась. Меня атаковало такое безразличие, что стало даже не хватать тех дикостей, что преследовали меня все эти дни. Если это не сумасшествие, то предтеча его – точно.

Потому я и не подскочила с постели, когда в коридоре послышался гонг моего дверного звонка. Я потянулась, вылезла из кровати, собрала, слушая второй удар звонка, волосы на затылке, накинула халат и отправилась в прихожую.

– Гражданка Рапкунайте?

– Точно, – ответила я совершенно безразличным голосом. – А вы, наверное, по мою душу?

– Точно, – в тон ответил мне один из молодых людей, габариты которых, чтобы меня не заподозрили в обмане, я описывать не буду. – Нам бы с вами проехаться.

– А какие проблемы? – зевнула я. – Кофе будете?

– Нам бы прямо сейчас проехаться, а?

– Вам все равно ждать придется, пока я переодеваться буду. Не в ночнушке же я с вами кататься пойду?

Тема была закрыта, я натягивала джинсы, слушая, как из моей «итальянской» кухни доносятся мерные прихлебывания.

– Сыр и колбаса в холодильнике!

– Спасибо, мы сыты.

Как же… Жила с милиционером, знаю, как вы бываете сыты.

– Мне краситься можно?

Хлюпанье стихло.

– Я спрашиваю, накраситься можно?

– А мы откуда знаем? – донеслось из кухни.

В коридоре мы встретились через десять минут. За это время я настроилась, как на финальную схватку. Ни слова Ползунову о Горецком! – пусть Гена чувствует себя подонком. Я вообще молчать буду и смотреть в одну точку, пока не потеряю сознание. Ничего не стану подписывать, не буду никого требовать. Сгори оно все синим пламенем.

В машине, когда мы выехали со двора, я на всякий случай поинтересовалась у мальчиков:

– Куда сейчас? В УБОП, к Ползунову?

Две головы повернулись ко мне одновременно, и во всех четырех карих глазах засветилось удивление.

– Вообще-то, на природу.

Понятно… Там меня заставят рыть яму при свете автомобильных фар. Странно, что я не испытала страха или отчаяния. Мое состояние было близко к безумию, а в этом состоянии мне безразлично все, в том числе и собственная жизнь. Знать бы только, почему все так свински сложилось и почему я должна страдать.

Меня усадили в огромный джип – ну конечно, куда же еще? – и машина тронулась с места.

– Лопаты в багажнике? – спросила я.

– Лопаты? – один из парней обернулся и наморщил лоб.

Ничего не ответив, я отвернулась. Скоро городской пейзаж уступил место сельскому. Через двадцать минут джип, покачиваясь, спустился и вовсе на грунтовую дорогу. Я знала, что меня ждет. Если не убоповец, то от его имени меня сначала изнасилуют, потом изобьют до полусмерти, а потом швырнут в тюрьму. Через пару месяцев будет суд, на котором мне по совокупности деяний влупят лет восемь строгого режима. Это еще если тот, о чью голову разлетелась бутылка, жив-здоров.

Вскоре внедорожник притормозил у высоких ворот – я успела лишь заметить, что ворота мощные и декор на них кованый, дорогой. Створки послушно отворились, и я увидела дом. Боже, что за строение! Мечта несбыточная! Я свято верила, что лет через десять я куплю такой же – с колоннами у входа, двухэтажный, с потолками в четыре метра, с балконом внутри каминного зала и люстрой, свисающей с потолка. Наконец-то у меня появится библиотека из пяти тысяч книг. И я наконец-то смогу сидеть в кресле под пледом перед открытым огнем и читать дурацкие романы Эмилии Бронте – тупой сучки с тупыми сюжетами, от которых хочется плакать и влюбляться…

Но выходило так, что теперь мне такого дома как ушей собственных не видать. Мне сейчас здесь испортят жизнь. Удивительно просто, в каких условиях живут нынешние полицейские-бандюки. И я снова вспомнила свою первую любовь с сержантскими лычками…

Подав руку, один из парней помог мне спуститься на землю с высокого сиденья. И после жестом швейцара пригласил внутрь. Я вошла через парадное, миновала холл, стараясь идти в ногу за другим парнем, и вот наконец кабинет. Дверь передо мной услужливо распахнули, а после, когда я вошла, прикрыли. В кабинете остались только я и мужчина за столом.

Он сидел за столом в светлом джемпере плотной вязки с пуговицами, в белой рубашке. Курил и с интересом меня рассматривал. Лет сорока, выше среднего роста, карие глаза, брови рассечены в поединках и чуть приплюснуты. Я снова описываю соседа, потому что это он и был.

У меня запершило в горле и чуть ослабли ноги.

– Так вот, значит, что это такое – конфликтолог…

Он встал, выдвинул из-под стола стул и подошел ко мне.

– На службе у ментов, – продолжала я. – Когда не удается заставить человека признать вину традиционным, законным способом, на помощь приходят они, конфликтологи?

– Что вы здесь делаете? – задал он мне странный вопрос.

– Что я здесь делаю? Более к месту вопрос – что вы здесь делаете!

– Вообще-то я здесь живу.

– В самом деле? А я думала, что вы живете рядом со мной, в квартире сорок пять дома восемнадцать по улице Ворошилова!

– Там у меня офис.

– Офис?

Антон вынул из кармана трубку и набрал номер. Через мгновение на пороге нарисовался один из «таксистов», доставивших меня в этот дом.

– Федя, вы кого привезли?

– Кого вы просили, – был ответ.

– Была просьба привезти женщину, о которой мы говорили.

– Это она и есть.

Я с любопытством наблюдала за этим дешевым спектаклем.

Сосед рассмотрел меня, словно впервые видел, почесал пальцем щеку и пригласил присесть.

– Лариса, вы любите разбивать шампанское о головы копов?

– Люблю.

– И это, – он выдвинул ящик стола и двумя пальцами приподнял над столом «Макарова», – вы отняли у младшего лейтенанта?

– Возможно, – ответила я. – Если это тот самый револьвер.

– Это не револьвер, это пистолет. Я с первой минуты нашего знакомства, еще тогда, в день вашего рождения, предположил, что без перчинки вы свою жизнь не представляете. – Так же как и директор завода, он вытер руки платком и задвинул ящик. – Между тем я не предполагал, что разбойница, о которой пойдет речь, моя соседка. Вас мне рекомендовал Вадим Андреевич. Поэтому давайте быстро определимся с будущим. Я могу решить вашу проблему, и в случае вашего согласия вы мне заплатите. Если вы не хотите, чтобы вашим делом занимался именно я, вы просто скажите об этом, и вас отвезут домой.

Я обалдело смотрела на соседа.

– Не поняла. Чем вы можете быть мне полезны в тот момент, когда меня разыскивает Управление по борьбе с оргпреступностью, на меня вешают перевозку оружия, избиение двух сотрудников милиции и завладение их табельным оружием!

– Поэтому мои услуги и стоят немало.

– А сколько они стоят?

– В вашем случае – пятьдесят тысяч долларов плюс текущие расходы, не выходящие за пределы десяти процентов от основной суммы.

– Замечательно! – Я постаралась влить в это восклицание как можно больше яда. – И какие гарантии?

– Никаких.

– То есть? Я отдаю вам пятьдесят штук, и вы мне ничего не гарантируете? То есть меня, вполне возможно, все равно задержат и посадят?

– Вот именно. А у вас есть выбор? Как я понял, ситуация зашла уже очень далеко.

– А какая разница, куда она зашла, если вы мне ничего не гарантируете?!

– Я не даю гарантий, я не шарлатан. Но у меня есть реноме. И если бы оно не было положительным, такие люди, как Вадим Андреевич, вряд ли бы имели со мной дело.

– А кто такой Вадим Андреевич? Кажется, он директор завода буровой техники?

– По совместительству.

– А основная его работа?

– Вам лучше этого не знать, – отрезал он. – Лариса Инваровна, давайте сэкономим наше драгоценное время. Вы согласны?

– Мне кажется, это разводилово, – призналась я.

– Федя! – крикнул сосед и, когда Федя появился, спокойно попросил: – Отвезите девушку домой.

– Да! – прокричала я.

– Что – да?

– Я согласна!

– Согласна ехать домой или принять мои условия?

– Условия, – проскрипела я.

Федя вышел. Здесь, видимо, так принято.

– В таком случае давайте договоримся. Тридцать пять тысяч вы платите мне прямо сейчас. Двадцать – по окончании наших деловых отношений.

– А вам всегда довозят после окончания деловых отношений остаток?

– Нет, не всегда. Но я никого не ищу. Вскоре они приезжают сами и просят, чтобы я взял в два раза больше. Вот это происходит всегда.

– Вы… – я подумала, какое слово лучше всего подходит к слову «конфликтолог» в качестве синонима. – Вы – авторитет?

– Я бизнесмен. Когда-то был преподавателем математики в вузе, но государство посчитало мой труд ничтожным с точки зрения оплаты за него. Мне пришлось применить свои знания в другой области. Но это та же математика. Обычно я об этом не распространяюсь, но вы моя соседка. На том и закончим.

– Так, может, как соседке, сделаете скидку?

– За что? За то, что вы живете через стенку? Этого мало для признания отношений родственными. Вы готовы платить?

– Да, – вздохнула я. Я так всегда вздыхаю, когда хозяева бутиков отказываются скидывать дальше. – «Виза» устроит?

– Счет валютный или рублевый?

– Рублевый.

– Один миллион пятьдесят три тысячи пятьсот рублей по сегодняшнему курсу московской валютной биржи, – не задумываясь, отчеканил он.

– Я переведу деньги на счет сразу, как вернусь в город.

– Вы в город не вернетесь, – он вынул из ящика стола терминал для перевода средств и поставил передо мной.

– Я заложница до тех пор, пока не убедитесь, что деньги поступили на счет?

– Лариса, вам нужно поменьше смотреть голливудской продукции категории «Бэ». Вы останетесь в этом доме, пока я не удостоверюсь, что вам не угрожает опасность. Это входит в стоимость моих услуг. Федя сейчас покажет вам вашу комнату, а теперь расскажите мне все с самого начала, не забыв ни единой мелочи. Меня интересует даже, какие рубашки были на ваших обидчиках, если вы это помните.

– Конечно, помню, – ответила я. – Несвежие.

Этот день начался для меня так, как кончился предыдущий. Я рассказывала очередному встретившемуся мне мужчине свою историю.

– Скажите, Лариса, почему вы понадобились Ползунову и директору именно сейчас?

– Не только им!

– Ну, вашего приятеля-сержанта я исключаю. Он поражен вирусом службы. Он встретился на пути офицера милиции Ползунова, получил приказ и выполнил его. Такие люди предадут не только бывшую любовь, но и сегодняшнего себя. И все ради интересов службы. На таких людях держится в стране правопорядок и коррупция. Так почему им?

– Понятия не имею. Может, они хотят завладеть моим «волькой»?

– Кем?..

– Мне гонят «Вольво». Под заказ.

– Слишком сложная комбинация для такого дела, – отрезал он. – Что еще есть у вас?

– Есть еще триста тысяч долларов на счету.

– Уже теплее. Еще?

– Ну… – я подумала. – Еще есть квартира.

– Люди, подобные Ползунову, не будут отнимать у женщины квартиру. У мужчины – могут. У женщины – нет.

– Почему?

– Потому что это последнее, что у нее есть. Для женщины квартира – символ благополучия и подтверждение, что она живет. Отними у нее это, и она тут же перегрызет горло. Мерзавцы, вроде Ползунова, забирают почти все, но всегда оставляют нечто, что останавливает жертву от решающего шага. Ваши долларовые счета и «Вольво» нажиты, скорее всего, с нарушением закона. Поэтому слишком громко вы кричать не будете. Но квартира – другое дело, – он закурил и посмотрел на меня внимательно. – Но все-таки есть у меня подозрение, что дело не в этом. Не припомните, где еще и в какой форме у вас припрятано имущество? Ну, сотня мешков пшеницы зарыта на огороде, или в любовном романе у вас есть карта нахождения судна «Атточи», которую вы используете как закладку?

– Что за судно такое?

– В нем золота, как у дурака фантиков в кармане.

– Нет, карты у меня нет. И мешков тоже.

– Тогда все странно. Кстати, а предложение поделиться машиной и счетом от Ползунова не поступало в ходе бесед?

– Нет! – решительно ответила я. – Точно помню – не поступало!

– Требование могло быть завуалировано, – заметил сосед.

– И такого не было. Кстати, как мне вас называть? Сосед – пошло. По имени-отчеству?

– Лучше по имени.

– Антон, стало быть?

– Верно.

– Я согласна. И с чего мы начнем?

Он крикнул «Федя!» и, когда тот появился, попросил его приблизиться. Я так поняла, Федя при Антоне – это Арчи при Ниро Вульфе. Выполняет самые разнообразные поручения от «привезти девушку» до «греческие счеты из пяти букв?».

– Федя, данные моей клиентки тебе известны. Меня интересует ее цена.

– Моя цена?.. – кажется, я порозовела. Я бесценна, мать вашу!..

– И положи это в известное место, – с этими словами Антон вынул из ящика пистолет и передал Феде.

Тот сунул его в карман и исчез так же быстро, как появился.

– А мы с вами прокатимся, – обратился ко мне Антон. Взяв со стола трубку городского телефона, он придвинул к себе справочник и долго его листал. Наконец нашел нужное и набрал номер. – Алло! Простите, это кабинет участкового Зайцева? А, вы Зайцев… Я живу на улице Вересаева, и у нас в подъезде происходят страшные безобразия. Куда подъехать?.. На опорный пункт? А адрес?.. Понятно, записал, – сказал Антон, хотя я видела, что он ничего не записывает. – А вы там когда будете? Хорошо, через полчаса я буду у вас!

– А кто это – Зайцев?

– Это избитый вами младший лейтенант милиции. Пойдемте. Чем дольше «Макаров» находится вне его кобуры, тем гуще над вами тучи.

Мы вышли на улицу, и Антон приоткрыл передо мной дверцу «Мерседеса». Машина не новая, с конвейера сошла лет пять назад. Но все равно – «пятисотый». Через полчаса, с замиранием сердца рассматривая знакомые приметы улицы, где ела мороженое, я вдруг испытала волнение и тревогу. А что, если этот сосед – одно из звеньев цепи? Удивляться уже ничему не приходилось! Но вдруг вспомнила слова Антона – «слишком сложная комбинация для такого дела». Вспомнила и немного успокоилась.

– Антон, что значит «моя цена»?

– Человек стоит столько, сколько у него денег. Абрамович стоит четырнадцать миллиардов долларов, Дерипаска – двадцать один миллиард. Я хочу знать, сколько стоите вы, чтобы оценить соответствие оказанного на вас давления вашей цене. Пока давление не соответствует имеющимся у вас средствам, и это меня тревожит… – он подал руку, чтобы я могла выйти из машины. – А сейчас сидите, молчите. Вы глухонемая, ясно?

Я кивнула, и мы направились к опорному пункту. Я прошла по тому месту на тротуаре, где вырвала у бедненького копа пистолет. Неприятно и стыдно… Хотя в масштабах происходящего это выглядит вроде нормально.

Мы зашли. В кабинете, убогом, как и фантазии его хозяина, на стене висел календарь с ментом, на груди которого висел какой-то орден. Мент был в чистой фуражке и смотрел за горизонт остекленевшим взглядом. «В борьбе за правопорядок!» – было написано на календаре. Под календарем сидел он. В очечках. Перед ним лежали какие-то документы – он боролся за правопорядок. Жаль, из-за стола не видно кобуры.

– Добрый день! – приветствовал его Антон.

Очкарик поднял голову, посмотрел на него, на меня, и лицо его стало багроветь, как будто в тощий его зад вошел черенок швабры.

Вскочив, младший лейтенант бросился не ко мне, а к стоящему на другом столе телефону. Но как только подбежал, рука Антона легла на аппарат.

– Что это значит?! – прокричал младший лейтенант Зайцев. – Вы понимаете, что делаете?!

– Сядь, – услышала я.

– Вы что себе позволяете?! – встрепенулся молодой человек.

– Сядь.

Поняв, что телефон недоступен, мент вернулся к столу.

– Я же сказал – сядь! – после этого я невольно посмотрела на Антона. Лицо каменное, губы плотно сжаты. Посмотри он так на меня в день моего рождения, я бы, наверное, описалась…

Младший лейтенант сел. Антон подошел к двери и запер ее перед носом какой-то старушки.

– Кажется, ты утратил свое табельное оружие?

Мент молчал.

– Я могу его вернуть тебе. – Вынув из кармана сигареты, сосед закурил. – Но как быть с ней? – и он посмотрел в мою сторону.

– От двух до пяти, – отчеканил обиженный мной борец за правопорядок. – И тебе столько же.

Я повернула голову к Антону.

– Ну что же, пусть будет по-твоему, – он поднялся и стал давить окурок в чистой пепельнице милиционера. – Завтра из твоего ствола пришьют вора в законе. Моей заботой будет лишь распространить информацию, что утрата твоего пистолета – миф. Через сутки во всех зонах России ворам донесут, что какой-то заморыш из райотдела, младший лейтенант, вступив в сговор с преступным сообществом, враждующим с сообществом этого вора, передал киллерам оружие для убийства. Еще через сутки тебя найдут мертвым. И обстановка будет свидетельствовать о том, что покойник не смог договориться с подельниками о разделе похищенного имущества. Похищенное имущество будет лежать рядом с трупом. Пока. Пойдемте, Лариса.

С легким головокружением я поднялась и направилась к двери.

– Хватит меня пугать! – услышала я в спину.

Антон открыл дверь.

– Где пистолет?!

Антон вышел из кабинета.

– Давай поговорим! – раздалось.

Мы вернулись.

– На выгодные предложения нужно реагировать сразу, – заметил сосед. – Итак, ты пишешь рапорт начальнику. В документе ты указываешь обстоятельства, при которых ты утратил оружие. А именно – положил пистолет под кровать и забыл. А наутро пригрезилось, что тебя обезоружила женщина. И только сейчас, взвесив все обстоятельства, ты заставил себя вспомнить. Пиши! – Антон показал пальцем на лист бумаги.

– Что писать?..

– Кафе «Азимут». Улица Гончарова. За кафе четыре вкопанных в качестве декораций автомобильных покрышки. Во второй слева – твой ствол.

Младший лейтенант заторопился.

– Куда это ты?

– За оружием! С ума сошли?! Мало ли кто может сунуть руку в покрышку!..

– Ты часто суешь?

Мне стало смешно.

– Но если вдруг эта женщина окажется в райотделе и будет вынуждена давать какие-то показания, я придумаю что-нибудь попроще, чем байка про воров в законе. В сложное слабо верится.

– А что попроще?

– Попроще будет история, рассказанная сегодня вечером в райотделе задержанным с наркотиком утырком. Он проболтается дежурному о том, что является близким другом участкового Зайцева. Очень близким. Настолько близким, что спят они вместе. И потребует у дежурного связаться с любимым, чтобы тот его выручил.

Я не выдержала и расхохоталась. Несчастный младший лейтенант сначала побледнел, потом залился краской.

– Кто поверит?

– То есть, вместо того чтобы ответить мне – мужик, хватит меня пугать, мы поняли друг друга, ты начинаешь думать, как потом доказывать, что не пи… – Антон осекся. – Что не гей?

– Я понял тебя, мужик.

– Я не мужик. Ты уже должен был понять.

– Я понял, – приглушенно ответил Зайцев, и из обмена последними фразами я не поняла ровным счетом ничего.

Уже на улице я не выдержала:

– Антон, что значит – «я не мужик»? Это странно прозвучало в том кабинете только для меня. Ты не считаешь себя мужиком?

– Это два разных понятия. Тебе не нужно в это вникать. Главное, что он понимает.

В машине я словно случайно, словно рассматривая окрестности слева по ходу движения, бросала на него мимолетные взгляды. Антон уже давно втиснулся в понятные для меня рамки «настоящий мужчина» и теперь выпирал из них. Ему в них было тесно. Что-то произошло во мне за последний час. Уж не влюбляюсь ли я?..

Он вез меня в центр. В какой-то момент в его кармане запиликала трубка. Антон вынул ее и приложил к уху.

– Говори.

Около минуты слушал, ведя машину одной рукой.

– Это точно? – была следующая его фраза.

Еще полминуты слушал.

– Где находится офис нотариуса?

Еще полминуты моего ожидания.

– А где сейчас эти двое?

«О Ползунове и Горецком речь?» – подумала я. Но переспрашивать, когда он сунул трубку в карман пиджака, не решилась. Уж слишком много было сегодня подтверждений тому, что этот мужчина знает, что делает, и что глупые вопросы хотя и встречает со стоическим смирением, но не любит их. Поэтому я спросила о другом непонятном:

– Антон, а если этот мальчик сделает все не так, как ты велел?

– Он сделает все так. Он все понял.

– А если нет?

– Если нет – испортит себе жизнь, – я ничего на это не ответила, а он продолжил: – Самая неприглядная сторона жизни заключается в том, что одна только попытка испортить жизнь одному человеку является причиной ломки судеб многих других людей. Чаще всего – не причастных к делу. Умные люди, чтобы избежать изменений в своей судьбе, выводы делают мгновенно. Глупые ситуацию усугубляют. Но вам не нужно в это вникать. Вы заплатили мне за возможность избежать этих неприятных рассуждений.

Я заметила, что он изменил направление движения. Это был не просто поворот. Городские дороги я знаю хорошо, так что на этом перекрестке повернуть можно было только с целью удалиться от первоначально выбранного маршрута.

– Антон, быть может, мы перейдем на «ты»? – предложила я, и – бог свидетель, что делаю я это очень редко!

– Я не говорю клиенту «ты», – ответил он. – Сближение приводит к расшатыванию отношений. Между клиентом и исполнителем не должно быть близких отношений.

«А если я их хочу?» – едва не вырвалось у меня.

– Но вы можете обращаться ко мне на «ты», – Антон улыбнулся. – Мне так будет даже уютнее. Но, бог свидетель, разрешаю я это очень редко.

– А почему мне разрешили?

– Не знаю. Итак, мы приехали, – он выключил передачу и повернул ключ. В салоне стало тихо и сразу запахло ароматизатором, очень похожим на дорогой мужской одеколон. И тут я поняла, что это и есть запах дорогого мужского одеколона. Мой сосед пах «Homme Sport» от Диор. Я знаю этот запах. Мой любимый актер – Джуд Лоу. Я в него влюблена тайной развращенной любовью. И когда вышел рекламный ролик этого парфюма с Лоу, я специально понюхала флакон, зайдя в «Летуаль», чтобы купить тушь. После этого в Лоу я влюбилась еще сильнее. Для меня много значат запахи, они выдают мне мужские секреты. А еще – обувь и рубашки. Антон носил замшевые туфли, и воротник его белой рубашки был безупречен. Боюсь, начинаю забывать о Лоу…

Я посмотрела в окно. «Нотариальная контора», – гласила вывеска.

– Зачем мы сюда приехали? Хотите, чтобы нотариус заверила наш с вами договор?

– Нет. Я не составляю письменные договоры с клиентами. Каждый документ оставляет след, а я следы не люблю.

– А вас ни разу не обманывали?

– Мы уже обсуждали это. Обмануть меня может каждый. Не каждый потом умеет спрятаться. Итак, Лариса… Я вам сейчас скажу кое-что, а вы смотрите мне прямо в глаза.

«Если ты пытаешься увидеть мое желание почувствовать тебя в постели, мне придется туго», – подумала я. Моя беда заключается в том, что я влюбчива. Но разочаровываюсь в мужчинах я так же часто, как влюбляюсь. Тем не менее число желающих переспать со мной по любви от этого не уменьшается. Мужчины неразборчивы, они не умеют читать суть женщины по глазам.

– Итак, Лариса, каковы ваши активы?

– Я тебе уже сказала.

– Это неправда. Только что я получил опровержение вашим словам.

– Антон, смешно, ей-богу, – я почувствовала легкое разочарование. Началось… – Вам осталось только сказать, что увидели это в моих глазах. «Если скажет, – решила я, – это даже к лучшему. Лучше разочароваться сразу, чем быть дурой еще некоторое время».

– Я же не алтайский шаман, правду в глазах искать. Мне только что позвонили и сообщили.

– А зачем тогда… – я опешила от неожиданного поворота. – Какого тогда черта просил смотреть в твои глаза?!

– Хотел убедиться, что от солнечного света зеленые глаза могут принимать желтый оттенок.

– Что?..

– Мы как-то поспорили с одним человеком, что глаза женщины отличаются от мужских реакцией на свет. Человек утверждал, что это ерунда, а я стоял на том, что меняются. Вы единственная женщина с зелеными глазами, которая оказалась после того спора рядом со мной. И вот я проверил.

– И как давно был ваш спор?

– С женщиной я был в последний раз позавчера, если вы об этом спрашиваете.

Этот человек все крепче опутывался сетью моего интереса. Жаль только, что ему на это, кажется, наплевать.

– Лариса, перейдем к делу. Вам что-нибудь говорит это имя – Марта Рапкунайте?

– Разумеется, – от непонимания ситуации сердце мое зашлось в мелкой тряске. – Это моя бабушка.

– Вы в курсе, что она умерла?

– Как… умерла?

– Говорят, от старости. Люди после ста лет жизни склонны к этому. Ваша бабушка родилась во времена Османской империи. Глупо рассчитывать, что она станет свидетельницей падения Апофиса на землю. Я приношу вам свои соболезнования, но полученная мной информация свидетельствует о том, что у вас нет особых причин печалиться.

– А вы циник.

– Я практик. Вы свою бабушку в глаза не видели и никогда не испытывали желания с ней встретиться. Тем не менее она не злопамятна.

– Откуда вам знать, злопамятна она или нет, – бросила я, незаметно для себя перейдя на «вы». В глаза этот мужчина мне не смотрел, зато читал меня другим способом.

– Злопамятные бабушки не оставляют равнодушным к ним внучкам состояние в сто пятьдесят миллионов евро.

Глава 12

– Что?.. – я была оглушена.

– У вашей бабули имелся свой сыроваренный заводик. Его-то она вам и отписала.

– Ты с ума сошел… – мне стало душно. Я еще не понимала, что такое сто пятьдесят миллионов евро, меня беспокоило другое. Я готова была верить этому мужчине безоговорочно. И верила. Если так, то я – самая неблагодарная внучка на свете. Нет, сумма в сто пятьдесят миллионов евро еще не вошла в голову бухгалтера…

– Нотариус вашей бабушки известил нотариуса по месту вашего жительства – а именно у его конторы мы сейчас находимся, что наследство открылось и ждет наследников. Как мне доложили, кроме вас на него претендовать может еще ваш отец. Но наследство целиком и полностью, следуя воле умершей, отписано вам.

– Я ничего не понимаю…

Антон закурил. Приоткрыл окно, и в машину проник свежий ветер. Это немного меня просветлило.

– Значит, Ползунов и Горецкий…

– «Вольво» и триста тысяч долларов – нет, мелко. Но вот сырный завод обойти вниманием глупо. Тем более когда речь идет о двух прохиндеях.

– Но они-то откуда узнали?!

– Ваша бабушка скончалась неделю назад. А несколько дней назад, видимо, нотариус из Голландии отправил письмо местному нотариусу и вам на службу. Это письмо могло оказаться в руках Горецкого?

– Ну, разумеется! – вскричала я. – Секретарша-дура Танечка увидела иностранные каракули на конверте и отнесла почту шефу!

– Теперь понятно, – он выбросил окурок в окно. Я заметила, что каждый раз он не докуривает и половины сигареты. – Лариса, сейчас вы должны войти в нотариальную контору и засвидетельствовать нотариусу свое почтение. Он должен знать, что вы извещение об открытии наследства получили. Ничего там не подписывайте. Он может быть в деле с Ползуновым и вашим боссом. Просто явитесь и информируйте его о том, что вы в курсе.

– А не лучше ли мне будет сегодня же вылететь в Амстердам? – Мне показалось, что это разумно.

– Вы не вылетите в Амстердам. Вы в розыске, объявленном Ползуновым. По делу о хищении табельного оружия сотрудника милиции с причинением ему телесных повреждений, по делу о нападении на дежурного милиционера, по делу о транспортировке оружия, по делу о мошенничестве с автомобильными двигателями. Все это можно одним взмахом опытной юридической руки отмести, а можно одним взмахом опытной юридической руки превратить в реальный срок. Все зависит от того, кто будет этим заниматься и с какой целью. Наши судьи неподкупны – без денег ни за что не подкупишь. Но если сто пятьдесят миллионов евро распределить правильно и чтобы всем хватило, то упечь вас в зону не составит никакого труда. А выезд за рубеж вам отныне заказан – как только вы появитесь в аэропорту, на вас тут же наденут наручники и поместят уже туда, откуда вы не убежите. Вы поняли, что я вам только что сказал?

Ошеломленная, я потеряла дар речи. Из меня вынесло все: влюбленность в Антона, еще не проснувшееся чувство счастья дорогостоящей наследницы, все. Я почувствовала себя в капкане.

– Антон… милый… – взмолилась я шепотом. – Помоги мне, пожалуйста…

– Я этим сейчас и занимаюсь.

– Если я получу наследство, я готова оплатить твои расходы в стократном размере…

– Лариса Инваровна, не пытайтесь меня купить. Мы оговорили сумму изначально. Меня не интересует, обнищаете вы за время нашей работы или появитесь в списке журнала «Форбс». Поэтому сейчас вставайте и идите к нотариусу. Фамилия его Кальман. Оперетту любите?

– Кальман?..

– Именно. Но не Имре, а Марк Осипович. Редкий случай нахождения мужчины на посту нотариуса. Редкий, но приятный. Ступайте. Здесь вас никто не обидит. А я побуду у входа.

Я вышла и, ни слова не говоря, направилась к дверям конторы. Паспорт был с собой. Это единственное, что я захватила из дома.

Войдя, к удивлению своему заметила, что приемная свободна от посетителей. В рабочие часы-то, да посреди рабочей недели? Удивительно, но факт. Я взялась за ручку и открыла дверь с табличкой «Нотариус. Кальман Марк Осипович».

Пусто. И лишь за дверью в смежное помещение слышался звук закипающего чайника. Что ж, подожду, решила я. И в это время послышался шум открываемой двери на улицу. Кто-то вошел в контору. А после – звук приближающихся шагов к двери смежного помещения. Вероятно, нотариус видел в окно, как по улице шел кто-то к двери его конторы. Я оказалась в странном положении. Сейчас в кабинет войдет гостья, а хозяин выйдет из комнаты для отдыха. И я окажусь между ними. Случись такое еще сутки назад, я бы спокойно уселась в кресло и, если бы гостья попробовала решать свои проблемы, устроила скандал. Нечего вперед меня свои дела делать. Тем более, что вряд ли у нее дело более неотложное, чем у меня. Но, пройдя через все безумие, что со мной происходило, я превратилась в неадекватную девку. Вместо того чтобы кашлянуть или как-то обозначить себя, я отворила дверь платяного шкафа и шмыгнула в него как воровка, застигнутая хозяевами на квартире.

Заскочила и пришла в ужас. Дверцы шкафа были собраны из реек, направленных под углом. Таким образом, я хорошо видела, что происходит в кабинете. А ужас был вызван пониманием, что и меня, стало быть, тоже видно так же хорошо. Но вскоре я успокоилась. Они стоят на свету, а я – в темноте.

Дверь в кабинет отворилась.

К тому времени нотариус уже появился и, вытирая руки салфеткой, вытянул из стеллажа с дверцами пузатую бутылочку коньяку. Рюмочка наполнилась, когда гостья вошла. Цокот ее каблуков стал почти резким, когда это случилось.

Я посмотрела на нотариуса. Его удивление возросло, когда он увидел гостью.

– Вы?..

– Неприятно удивлены? – сказала молодая женщина, проходя к высокому стулу и опуская на стол сумочку.

Услышав этот голос, я обмерла. Не может быть…

Присев, я рассмотрела лицо женщины, и меня бросило в жар.

– Отчего же неприятно… Я просто удивлен. Кажется, мы не виделись полгода. И все так неожиданно…

– Пять месяцев и три недели, – поправила Машка, не торопясь объяснять цель визита. – У вас душно.

– Я не люблю уличный шум, потому не открываю окна, – непонятно зачем стал объяснять нотариус. – А кондиционеры мгновенно вселяют в меня простуду, – подумав, он посмотрел на рюмку в своей руке. – Я предложил бы вам выпить, но у меня только плохой польский «Наполеон». Впрочем, если вы не откажетесь от шампанского…

– Не откажусь.

Широко раскрыв глаза, почти до боли, я рассматривала Машку. Она стояла передо мной в двух метрах, и даже через решетку реек я чувствовала ее любимые приторные «Эйфория».

Через несколько минут нотариус, придя в себя, занял свое место за столом, а она закурила. Наблюдая за тем, как красивая женщина постукивает фильтром тонкой сигареты о золоченый портсигар, господин Кальман, видимо, мучительно соображал, что ей от него нужно. Выглядело это, во всяком случае, именно так.

Машка же выглядела великолепно. Впрочем, так она выглядела всегда. Даже Пэрис Хилтон, наследница миллиардного состояния, сейчас выглядела бы рядом с ней дурнушкой, задолжавшей портному двадцатку долларов.

– Марк, вы знаете меня полгода, – начала она, – поэтому, наверное, могли убедиться в том, что я всегда добиваюсь своего. Чтобы сократить алгоритм нашего разговора и сэкономить время, я задам вам всего один вопрос. Оттого, насколько точно и развернуто вы на него ответите, зависит, как быстро я отсюда уйду.

Мне по-прежнему неизвестна причина ее визита. Но было бы странно, если бы я и она, подчиненные Горецкого, появились здесь по разному делу.

– Вы знаете, – сказал он, – я всегда к вашим услугам. Я готов даже помочь советом бесплатно.

– Мне не нужны твои советы, идиот, – спокойно сказала Машка, – мне нужна информация. И ты дашь ее мне.

Ему не нравился разговор, я видела. В принципе, ничего необычного в нем не было, эта штучка вела себя так и в компании. Она часто забывала, кем на самом деле является, и форсажила сверх меры.

Нотариус, решив, наверное, не усложнять и без того незадавшийся день, посмотрел, как отрываются от дна и устремляются вверх пузырьки в ее бокале. Поднял взгляд:

– Я вас слушаю.

– Наверное, ты знаешь, что после смерти бабки этой женщины было оглашено ее завещание?

У меня опустилось сердце.

– Я узнал об этом первым, – криво улыбнулся нотариус, – по законам Нидерландов местный нотариус обязан уведомить нотариуса, на чьей территории проживает наследник. Пусть даже в другой стране. И он это сделал. Как только Лариса Инваровна Рапкунайте, – он произносил мое имя, глядя на взятый со стола листок, – прибудет ко мне, я сообщу ей о наследстве.

– И несколько очередей выстроятся и двинутся параллельным курсом к огромной кормушке. Разломают ее по частям, прожрут, пропьют и успокоятся в ожидании новых трупов.

– Это не ваше дело, не так ли? Я до сих пор не вызывал милицию только потому, что не ощущаю тревоги от вашего присутствия. Но сделаю это, если вы не уйдете, Мария.

– Много ли наследников помимо Рапкунайте?

– Я повторяю – не ваше дело.

Я уже знала – нет наследников.

– Назови мне имена и адреса, идиот!

– Я выброшу вас вон, если вы не возьметесь за ум! Никто не смеет поднимать на меня голос в этом офисе. Даже та, с кем я был однажды в постели!

Вот так история, подумала я.

– Если у вас все, – продолжал между тем нотариус, – проваливайте вон. – Кальман дернул щекой и, не выдержав, признался: – Все месяцы, что я знаю вас, мне хотелось стянуть с вас юбку и выпороть ремнем.

– Разве ты не делал это в постели?

– Без желания напомнить о порядочности!

Ай да Машка, ай да стерва! А Тарзан ее порол? Ремнем?

– Ты хочешь выпороть меня? – вдруг вспыхнула она, и глаза ее блеснули нездоровым огоньком. – А что тебе мешает сделать это сейчас, Марик?

Остановившимися взглядами мы с нотариусом наблюдали за тем, как Машка, усевшись на стол, подтягивает свою и без того короткую юбку вверх. Сначала показались стройные, крепкие бедра, потом ажурная вязь траурного цвета, и только после этого взгляду Кальмана открылась загорелая кожа ноги.

Одним движением сдернув с себя трусики, она отшвырнула их в сторону, завалилась на стол, и голова ее оказалась под лицом адвоката.

– Ты ведь не выпороть хотел меня все эти месяцы, а трахнуть, верно?

Нотариус откинулся на спинку кресла. Невероятное мужество! – восхитилась я. На его месте я бы уже давно оседлала эту проститутку.

– Последние пять лет ты смотрел на меня взглядом, – ухватившись за его галстук, она с силой вернула его лицо к себе, – который не оставлял во мне сомнений.

Перевернувшись на живот, она просунула руку в щель между ним и собой и нащупала рукой что-то, что вызвало в ней неподдельный восторг.

По поведению нотариуса я догадалась, что он близок к оргазму. Я его понимаю. Жена не устраивала в постели, случаи, когда он мог овладевать интересными ему женщинами, были редки, а эта молодая особа занимала в его голове особое место. Чем запретнее плод, тем сильнее желание его сорвать. И сейчас ему не верилось в реальность происходящего. Но должен же быть отмечен дурной день хоть одним хорошим событием…

Почувствовав, как изменилось его дыхание, она сползла на его колени и стала стягивать с себя блузку через голову. А он, увидев перед собой сильные, налитые здоровьем груди, затянутые в почти прозрачный бюстгальтер, окончательно сошел с ума.

Нотариус, который должен был объявить мне об открывшемся наследстве, сорвал с ее плеч лямки и впился губами в розовый сосок… Потом в другой… Если бы он мог, он впился бы в оба сразу. Он завалил послушное тело на стол и навалился, как наваливается борец на поверженного соперника. Аромат, исходящий от нее, прикончил его сознание…

Впервые в жизни я наблюдаю за чужим сексом. Как-то так получилось, что до этого не выходило.

В себя Марк Осипович начал приходить лишь тогда, когда понял, что находится уже в ней и делает это с такой силой, что дубовый стокилограммовый стол ездит по паркету, как сервировочный.

Наверное, это было одно из немногих случавшихся с ним соитий, когда кончать не хотелось никогда. Хотелось всаживать в девку свою мощь, наслаждаться ее беззащитностью, ее оргазмами, ее слабостью… Он почти насиловал ее, и удовольствие было столь велико, что он даже не замечал боли, когда случайно вырывался из нее и попадал не в цель.

Это длилось столь долго, что выступивший пот обоих тел успел пропитать его рубашку. Запахи «Эйфории» и пошлого «Хьюго Босс» смешались и дали миру новый аромат «Биг Секс». Мне в шкафу постепенно становилось скучно. Но следить было нужно. Чего доброго, придет им сейчас мысль заняться любовью в шкафу, и что тогда? А тогда нужно будет бить обоих чем-нибудь по голове и, пока меня не запомнили, бежать сломя голову на улицу. Я уже тренированная, умею.

Машка уже перестала контролировать себя и теперь глухо кричала, как кричат, не отдавая себе отчета, при родах.

Когда это случилось, он закричал как солдат, которому оторвало взрывом ногу. Выбрасывая в нее часть себя, он на мгновение потерял сознание. Знаю я такой тип увлеченных людей…

Я все поняла, когда подняла взгляд на Машку. И мне стало тесно в шкафу и душно. Я почувствовала себя плохо, когда поняла, что она собирается делать.

И он понял. Когда сознание вернулось к нему, он увидел холодный, спокойный взгляд женщины, держащей у его шеи руку.

Он не понял, что произошло. Что-то не так?.. И лишь когда увидел перед собой иглу и опорожненный шприц, начал догадываться, что не так – все. Я поняла это мгновением раньше.

Стол покачнулся, и нотариус стал заваливаться на пол, выходя из Машки и реальности.

А она, выслушав грохот мертвого тела, натянула трусики, одернула юбку и заправила сиськи в бюстгальтер. Осмотрелась, смахнула со стола папку, на которой лежал листок с моим именем, и вышла.

Через минуту я выбралась из шкафа и упала на колени.

– Бежать!.. – приказала себе, поднимаясь. – Бежать отсюда!..

Дверь хлопнула еще раз. Кто-то вошел в контору.

Осмотревшись, я схватила со стола солнцезащитные очки Кальмана, какую-то папку, нацепила очки на нос и вышла в приемную. Передо мной стоял какой-то мужик лет пятидесяти на вид, унылый и утомленный. Вероятно, заверить что-то нужно.

– Марк Осипович будет через полтора часа, – стараясь выглядеть естественно, сообщила я. – Приходите позже.

– Я лучше подожду, – сказал мужик и сел на один из стульев.

И это правильно. Лучше быть первым полтора часа, чем последним за десятью такими же через полтора часа.

Я вышла на улицу, швырнула очки в урну и бросилась к машине Антона.

Глава 13

– Мило, – заметил Антон, крутя руль и слушая меня. Периодически он снова вставлял: – Мило.

Меня это ужасно раздражало. Меня бы сейчас раздражало что угодно! Слава богу, у меня хватило ума в первую очередь сказать, что из конторы вышла женщина. На улице была пробка, так что мы, свернув на главную, оказались через одну машину от машины Машки.

– Ползунов перекрыл вам выезд за границу, а теперь они подчистили упоминание о вас в конторе Кальмана. Умно, – согласился Антон. – Пока суд да дело, пока придет второй запрос, они уже будут иметь ваше согласие на передачу завода в их руки.

Меня трясло, и я не могла найти место своим рукам.

– Но Машка!.. Она же у меня жила, когда ей приткнуться некуда было! Я содержала ее почти год!.. На день рождения ко мне приперлась, как родная, с этим… дебилом! Как она могла?!

Сосед прикурил очередную сигарету и, сделав пару затяжек, выбросил в окно.

– Дорогая Лариса Инваровна, за такой кусок даже мать Тереза выйдет на Тверскую.

– Меня бесит! – вскричала я. – Меня бесит, когда ты называешь меня по имени-отчеству! Чувствую себя как в приемной губернатора!

Словно не услышав этого, Антон заметил:

– Она везет папку Ползунову.

– Что в ней, как ты думаешь?

– Я думаю, что копия завещания.

– Зачем она им?

– Очень просто, – ответил Антон. – Они знают его содержание, круг лиц, указанный в завещании, условия вступления в наследство. Теперь нужно всего лишь снабдить кого-нибудь липовыми, но качественно исполненными документами, и отправить в Голландию. Там красавица представится Ларисой Инваровной Рапкунайте и в ее присутствии будут оформлены все необходимые документы для получения ею наследства.

– Антон! Это же целая процедура! Голландский нотариус запросит подтверждение подлинности документов, будет устанавливать личность!

– А кто ему будет отвечать?

– Ползунов?

– Он постарается, чтобы дело замкнулось на нем.

И через мгновение:

– Он правильно вычислил круг лиц, к которым вы можете обратиться за помощью, и привлек их на свою сторону.

– Макса не привлек! – возразила я.

– Простите, что заподозрил вашего друга, – иронично бросил он. – Мента-сержанта просто попугал, Машу вашу мог купить. Она легко продается, судя по тому, что я только что услышал. Горецкий – это особая тема. Он все и организовал. Значит, Ползунов был в его приятелях давно. А тот следователь в РОВД – он просто пешка. Ему сказали, он сделал. Он даже не понимает, что является частью игры. Ну, что же, придется ехать туда, куда следует ваша подруга.

– Она мне не подруга.

– Вы не вовремя догадались об этом.

Я согласна с тобой, красивый, умный, рассудительный Антон. А вот утешать ты не умеешь. Может, и правильно делает? Я же успокоилась, и свойственная мне в таких ситуациях истерика почти не началась. Я влюбляюсь в этого мужчину… И знаю при этом, что зря. Я ему не нравлюсь. Для него я – всего лишь работа.

Машина Машки приближалась к клубу на Плахотного. Есть там заведение, в котором не стыдно бывать состоятельным людям. Клуб «Бегемот» – место тусовки золотой молодежи и одиноких красавиц вроде меня. Днем там можно вкусно, но дорого пообедать, а вечером познакомиться с известными людьми и потанцевать.

– Он назначил ей встречу в клубе, – сказал Антон.

– Скорее, это она назначила.

– Почему?

– Потому что мы с ней здесь часто бывали, и Ползунова я тут ни разу не видела.

– Смотрите в оба, Лариса. Я не хочу привлекать своих людей и создавать броуновское движение. Кто здесь будет выглядеть неуместно, так это головорезы в костюмах от Понти. Будьте незаметна и в то ж время постарайтесь заметить встречу двоих интересных нам людей.

– Нам нужна папка?

– Папка меня не интересует. В ней все, что я знаю. Мне интересно, куда ее повезет Ползунов. Чтобы работать по такому делу, нужно понять, кто будет прикрывать это дело.

– Ты считаешь, что есть кто-то выше Ползунова? – изумилась я.

– Без влиятельного человека сто пятьдесят миллионов евро просто так из-за рубежа не вытянуть. Помимо бумаг им нужны вы. С вашим желанием передать все в руки Ползунова.

Я усмехнулась.

– С чего ты решил, что у меня такое желание появится?

– Они сумеют сделать вам предложение, от которого вы не сможете отказаться. Все! Сейчас молчите.

В фойе Антон поманил пальцем охранника, взял меня за руку и направился в мужской туалет.

Мило, как говорит он…

– Чего ты хотел?

– Ты Ползунова знаешь?

– Знаю. Чего ты хотел?

В туалете было пусто. В фойе шла какая-то презентация, желающих оказаться в это время в туалете не было.

– Куда направился Ползунов? – спросил сосед.

– Чего ты хотел? – спросил охранник.

Мне показалось, что я присутствую при разговоре двоих братков.

Жестокий тумак отбросил охранника к стене, а после второго высокий страж ворот врезался спиной в кабинку. Проломив дверь и рухнув на сияющий фарфоровым блеском унитаз, он сделал попытку подняться, но удар ногой впечатал его в стену.

Схватив жертву за шиворот, от чего пиджак охранника затрещал и стал расползаться по швам, сосед выдернул его из кабинки, но лишь для того, чтобы развернуть к ней лицом.

Вломившись в секцию, он рывком наклонил охранника и сунул его голову в унитаз.

– Запомни, нехороший парень!.. – хрипел он, спуская воду. – Запомни и передай другим. Ко мне нельзя обращаться на «ты»! Мне нельзя смотреть в глаза!.. Ты слышишь, что я говорю?

Над бурлящей водой торчали уши охранника, и это позволяло ему хорошо понимать причину гнева своего визави. У меня волосы на голове стояли дыбом, макушка охранника затряслась, и сосед вынул наглеца из водопада.

Скользнув по нему руками, сосед нашел то, что искал. Кольт-«бульдог» милиционера оказался в его руке прежде, чем до него дотянулась ладонь охранника.

Врезав ногой в колено не унимающемуся противнику, Антон развернул ствол револьвера вверх и ссыпал на ладонь патроны. Еще секунда – и оружие, описав правильную кривую, грохнулось в унитаз. В уборной раздался треск. Пол туалета стала стремительно заливать вода.

– Ты поднялся от входа? Ты пришел по лестнице, следуя от входных дверей?

Охранник, побледневший от боли и корчащийся на полу, был не похож на того самодовольного парня, каким я его увидела в дверях туалета.

Схватив его за руку, сосед рывком заломил его руку и взялся за мизинец охранника, украшенный золотым перстнем.

– Мы будем ломать по одному пальцу до тех пор, пока я не услышу правильный ответ.

Послышались шаги.

Дотянувшись, Антон врезал ногой по входной двери, вторым ударом вбил защелку в косяк.

– Да, да, да!.. – захрипел «контролер». – Я пришел снизу, что с того?!

– Ты видел Ползунова?

Пауза позволила соседу вывернуть мизинец в сторону.

– Да, я видел его!.. Он с какой-то телкой спешил на улицу!.. Отпусти руку!

Мизинец хрустнул, но до перелома было еще далеко.

– Не командуй, дефективный.

– Я не дефективный!..

Послышался хруст, теперь уже основательный.

– Теперь – дефективный. Не нужно цепляться к словам.

Парень выл как подстреленный.

Сосед отпустил палец охранника, поднялся с пола сам и подал левую руку поверженному врагу. Тот оперся на нее, встал, и в этот момент даже я почувствовала, как дружески протянутая ладонь превратилась в стальные клещи.

– Ты же понимаешь, что выйти отсюда одновременно мы не можем? – Не дождавшись ответа на этот свой вопрос, Антон изо всех сил пробил правой в неприкрытое слева лицо собеседника.

Усадив его в кабинку, в которую обычно заходят, чтобы вертеть башкой, он пригладил волосы, глянул на себя в зеркало и вышел из туалета. Я поторопилась за ним. Самое безопасное место на планете Земля по-прежнему было рядом с ним.

У входа нас встретил солидный мужчина лет сорока с небольшим, с суперсексуальной прической и загорелой кожей. Он посмотрел на Антона, на меня, снова на соседа и получил наконец объяснение:

– Ну, ты же понимаешь, да?

Я залилась краской. Не знаю почему, но мне было приятно.

В зале разносили шампанское.

Антон прижал телефон к уху, и я услышала:

– Найди меня в зале. Я там, где «Советское» разливают под видом «Мартини Эсти».

Неужели правда – «Советское»?! С Машкой мы трижды пили здесь, и шампанское казалось удивительно вкусным.

Увидев человека, которого я еще на входе идентифицировала как администратора, Антон двинулся к нему, разрезая толпу, словно свадебный торт ножом.

– Добрый вечер, мы ищем друзей, – объяснил сосед администратору. – Мужчина лет сорока в сером костюме и девушка лет двадцати пяти. Мы потерялись.

– Я их видел, – ответил тот. – Они ушли.

– Они вообще ушли или ушли в какое-то помещение клуба?

– Они вышли на улицу.

На улице сосед указал мне на место в «Мерседесе» и, не говоря ни слова, сел за руль.

– Куда мы? – посмела спросить я.

– Он не увидел в папке чего-то. Думаю, ваша подруга сейчас отдаст папку Ползунову, и они разъедутся на время.

– На время?

– Да. Чтобы покончить с вами.

– Чтобы – что?.. – еще глуше пробормотала я.

– Ползунову и Горецкому нужно отыскать вас, чтобы уладить дела с документами. Возможно, голландскому нотариусу что-то нужно. Вы на телефонном проводе, ваши отпечатки пальцев, ваши подписи на документах в их пользу, я не знаю! Но, как только они получат то, что им нужно, вас убьют.

Я проглотила комок и замолчала.

– Сейчас мы проедем по адресам, на которых может появиться ваша подруга. А потом я завезу вас в гостиницу, оставлю, а сам поеду. Жаль только, что потеряю при этом уйму времени. Но это необходимо.

– Я с тобой!

– Исключено. Это опасно. Кто мне потом заплатит остаток?

Услышав это, я раскисла. Мне хотелось, чтобы он хоть немного стал ближе.

– А ты знаешь, куда они сейчас поехали?

– Нет. Пока – нет. Где она может быть сейчас?

– Да я-то откуда знаю? – в сердцах прокричала я. И вдруг задумалась. – Слушай, она тут с двоими шашни крутила… Один из префектуры, второй из футбольной команды.

– Ты посмотри, какая разносторонняя! – восхитился сосед. – И где живут эти шашни?

– У первого я была год назад, он ее на день рождения приглашал, а ко второму она меня возила после корпоратива, чтобы он ей не всыпал за алкоголь. Это на Волочаевской, Антон!

– На Волочаевской гусар из префектуры или улан из футбольного клуба?

– Футболист, конечно! Префектурный, тот – в Серебряном Бору…

– С охраной, разумеется?

– Ну, разумеется, – подтвердила я, вспоминая, как нас встречали на въезде добры молодцы в черной как смоль форме.

– Ладно, давай сначала к футболисту. Хотя не думаю, что ей сейчас до футбола. С другой стороны, – он приоткрыл окно и закурил, – вы, Лариса, тоже после недоразумения стали разбегаться в разные стороны – то к ментам, то к барыгам. С одного офиса ягоды. Так что – на Волочаевскую.

Дом я запомнила хорошо. Типичная, ничем не выдающаяся девятиэтажка. Похожая на ту, в какой живу я. Мы поднялись на лифте на седьмой этаж, и я тут же узнала эту синюю металлическую дверь. Вернее сказать, она была голубая, и это стало причиной моего веселья в тот вечер. Но Машка настояла, что дверь синяя, и я, чтобы не оскорблять ее чувства, согласилась.

Антон подошел к двери и нажал на кнопку.

В квартире было тихо.

И он нажал на кнопку во второй раз. Посмотрел на меня, словно это я была виновна, и стал долбить рукой.

Когда через десять минут соседка расположенной рядом квартиры подняла у дверей крик и пригрозила милицией, он перестал стучать. А вышедший на площадку молодой парень с бейсбольной битой в руках, увидев сорокалетнего мужика, задал вполне естественный вопрос: «Успокоить?»

– Ну, успокой, – согласился Антон и снова стал тарабанить.

– Ты чего, не понял? – Парень жевал жвачку и крутил битой. Мне уже было известно, что аргумент это слабый. Тем более что Антон на биту даже не обращал внимания.

– Десять минут назад в эту квартиру вошла женщина, – сказал он, переводя дух.

– И что с того? – расставив ноги, сосед напротив был готов к разговору.

– Сейчас она не открывает.

– Неудивительно. Три часа ночи.

– Но она не может не открыть, потому что уснуть за десять минут невозможно.

– А может, ты ее так достал, что она в коридоре уснула?

Антон поднял взгляд. Я знаю этот взгляд. Лично мне не хотелось бы, чтобы однажды он на меня так посмотрел. Разозлился.

– Ты, сосунок, войди обратно, пока я еще в нормальном состоянии.

Перекинув биту из одной руки в другую, парень сделал шаг вперед.

– Да уехала Машка от своего хахаля, уехала! – прокричала старуха из-за закрытой двери. – Была здесь, да уехала! Пять минут назад!

– А она не говорила, куда поехала? – спросил Антон, делая знак соседу, чтобы тот постоял спокойно еще несколько секунд.

– Вышла и уехала! Одна! Кто ее спрашивал, – злорадно сообщила соседка, точно зная, что это настроения гостю не добавит.

– Ты здесь еще долго воздух сотрясать будешь? – как-то нехорошо спросил молодой человек. Бита жгла ему руки.

Не обращая на него внимания, сосед вызвал лифт и оперся рукой на стену.

– Больше тебя чтоб не было! – велел бейсболист.

Тяжело посмотрев на него, Антон вдруг выбросил руку, и в ту же секунду я увидела, как ярко вспыхнули глаза грубияна. Эти глаза светили ярко и выползали из орбит, превращаясь из фар узкоглазой «Тойоты» в фары «Фольксвагена-Жук». Чувствуя, что его мошонка находится в надежных руках, парень успокоился. Выскользнувшая бита звякнула по полу и покатилась к стене. Оказывается, она была металлическая.

– Мне почему-то показалось, что мой вход в кабину обязательно совпадет с ударом по спине, – объяснил Антон.

Сосед футболиста помотал головой.

– Такие придурки, как ты, всегда хотят сказать в разговоре последнее слово.

Бейсболист не мог говорить, так как понимал – едва уста его разойдутся, из горла тотчас вырвется дикий крик.

– Ты же видишь. Речь идет о женщине. А ты выходишь с глупым видом и с палкой. Жена тебе панты ко лбу приколачивать начнет, а я скажу «Пошел вон отсюда», – тебя это остановит?

Сосед в третий раз подряд кивком сообщил Антону, что, в принципе, тот совершенно прав.

Освободив душу молодого человека из стального плена, авторитет отвернулся.

– Бабка! – крикнул он, не поворачивая головы, потому что был уверен в том, что старуха прилипла к глазку. – Что у нее в руках было?

– Да вроде папка какая-то и сумка!

– Спасибо, бабка, за бессонницу и острый глаз!

– С вами будешь острый глаз иметь! Ходите, покоя от вас нету!.. Какого хрена в два часа ночи дверями греметь?

– А ты какого хрена у глазка в два часа ночи торчишь? – буркнул он и посмотрел на часы. – И не в два, а в три.

– Это ты в три. А она раньше!

– Спасибо, бабка! – еще раз поблагодарил Антон, и мы вошли в лифт.

– Теперь можете рассказать об ухажере из Серебряного Бора, – разрешил мне он. Странно, но почему-то рядом с ним мне было спокойно и легко. И я даже не сомневалась, что он все устроит и уладит.

Камер наблюдения не было и у этого дома. Впрочем, у него не было даже ограды, перемахивание через которую должно было вызвать суету охранников. Но охраны не было, как и забора. Были следы в гараж, следы в дом, но разобрать, оставляла ли их женская обувь, было невозможно.

Уткнувшись в запертую дверь, Антон, недолго думая, постучал в нее уверенно, но не настойчиво.

– Кто там? – и я тут же узнала писклявый голос этого, из префектуры.

– Инспекция газовой службы, – Антон придумал ответ, когда подходил к дому.

– Какого черта ночью?

– Соседи утверждают, у вас утечка, пахнет пропаном.

То время, пока Машкин хахаль молчал, я думала о том, до чего странно устроен русский человек. К нему ночью приходит пожарный инспектор, утверждая, что дому и самому хозяину угрожает реальная опасность, и теперь хозяин мучится над проблемой – позволить инспектору спасти себя или нет. Проблема в том, что, если позволить, не исключено, что инспектор обнаружит, что в доме удерживается пленница. А если не позволить, то все могут умереть.

– Приходите завтра, тогда и посмотрите.

– Я не археолог, я газовый инспектор.

– Черт побери! Что, так сильно пахнет?!

Русский человек устроен невероятным образом. Скажи сейчас инспектор – «нет, не сильно, но пахнет», хахаль не откроет, а через минуту рванет так, что взрыв авиационной бомбы покажется бенгальским огнем.

– На вашем крыльце опасно зажигать спичку, иначе я уже давно бы это сделал, чтобы посмотреть в ваши глаза!

Хахаль открыл. Он не мог не открыть. Дом такого уровня стоит около пяти-семи миллионов евро, сумма не запредельная, но для скромного чиновника с Нового Арбата дом – показатель уровня жизни.

А вообще, смешно все это. То, что сейчас происходит.

С минуту его не было слышно, и это отсутствие подпалило во мне надежду. Зачем еще хахалю уходить в дом из прихожей, как не для консультаций или затирки следов? Если Машка в доме, она наверняка предупредила: не открывать никому. Но утечка газа – это касается не Машки, а пяти-семи миллионов евро.

Услышав возвращение хахаля на рубеж переговоров, Антон пошарил рукой у косяка двери. Думаю, в надежде найти хоть что-то, чем можно если не угрожать, то хотя бы испугать на первый раз. Он вытянул что-то на свет. Это был очень выгодный для ведения ближнего боя предмет: жестяной, похожий на кривую лапу грифа, трезубец. Таким привязанные к земле хозяйки окучивают клумбы. Если хахаль не заболел огородом, то этот трезубец ранее принадлежал старой хозяйке. Таким оружием можно было угрожать разве что новорожденным котятам.

И Антон обязательно швырнул бы его на землю, если бы хахаль не поспешил отворить дверь.

Два зубца зашли ему в ноздри до самого упора, и сотрудник префектуры, широко распахнув ресницы, открыл рот. Вид его задранной к небу головы был ужасен. В России инспекторы газовой службы так не поступают. Мне хотелось заржать, но сдержалась.

– Мама дорогая… – в ужасе прошептал он, стараясь хоть немного ослабить давление граблей, вошедших в ноздри.

– Где Машка, мерзавец? – И Антон надавил на грабли.

Хахаль с ужасом в зрачках показал себе за спину.

– Сколько? – точно зная, что его понимают, так же тихо спросил авторитет.

Ноздри управленца были расширены, рот распахнут до предела, говорить он не мог, поэтому он просто показал один палец.

– Ты, еще один и женщина?

Глаза Ферапонтова стали кошмарными, он стремительно поболтал пальцем, как поболтал бы головой, если бы имел такую возможность, и снова показал одинокий указательный палец.

– Машка там одна? – уточнил авторитет.

Хахаль показал ему большой палец.

– А меня в компанию возьмешь? – саркастически выдавил Антон.

И снова увидел решительно выброшенный в его сторону большой палец.

– Ну, пойдем, мой немой друг, – зацепив хахаля за ноздри крючками, Антон открыл дверь и повел его за собой, как быка.

– Где она? – спросил и увидел, как хахаль показывает на лестницу, ведущую на второй этаж.

Шли они быстро. Я едва поспевала и думала, как нелегко с граблями в ноздрях почти бежать сотруднику префектуры. Я бы не смогла. Мы жаждали увидеть Машку, у хахаля был свой резон торопиться. Он шел с гордо поднятой головой, кадык его дергался, как при эпилепсии, он не мог ни говорить, ни даже кричать.

– Здесь? – уточнил Антон, указывая на чуть приоткрытую дверь, из которой что-то, освещенное приглушенным малиновым светом, выползало и клубилось.

Антон вошел в комнату, заведя вслед за собой Ферапонтова. Я тоже вошла, осмотрелась и почувствовала себя нехорошо.

За окном раздались взрывы. Выхлопы фиолетового, сиреневого, красного и желтого цветов прокатились по суровому небу и придали атмосфере в комнате еще более загадочный вид. Переливаясь на стенах разноцветными линиями, блики сползали по стенам к полу под громогласное «ура» на улице. Потом снова вспыхивали, сползали, гремело «ура». Вспыхивали, сползали. И этому не будет, казалось, конца. Серебряный Бор праздновал чей-то день рождения или крестины. Жители элитного поселка праздновали так, как во Франции не празднуют День взятия Бастилии.

– Начинай объяснять, – потребовал Антон, вынимая из ноздрей хахаля зубцы и глядя на огромную, как лобное место, кровать.

– Это Мими.

– Я вижу, что Мими. Где Машка?

– Это и есть Машка. Вам чего надо?

На кровати, широко разбросав длинные стройные ноги, лежала красивая женщина. Из одежды на ней была только сбруя, подобная той, какую надевает промышленный альпинист, отправляясь для наружной отделки высотки. Разница была лишь в том, что та сбруя, которую я видела сейчас, была из лакированной кожи и сверкала при каждом всплеске салюта за окном. Еще на женщине были сапоги до колен из той же кожи и маска кошки из фильма о Бэтмене. В руке она держала пушистую плеть, в пуп ее посредством пирсинга была вправлена какая-то серьга, правую грудь украшала татуировка – присосавшийся к соску ангел. Увидев Антона, кошечка согнула ноги в коленях и раздвинула их еще шире, хотя шире, казалось, уже некуда. Я почему-то начала нервничать.

По полу полз какой-то искусственный дым, освещаемый десятком свечей и одной интимной лампой в углу комнаты. Ее бордовый абажур и превращал дым в то, что я поначалу приняла за клубящуюся из-за двери кровь.

– Господа, дамы, – начал хахаль, разминая поврежденные ноздри и одновременно пытаясь придать своему костюму Капитана Америки современный вид пижамы. У него не получалось. – Вы кто?

– Нас интересует женщина по имени Маша, – сказал Антон. – И чем быстрее мы ее увидим, тем позже префект округа узнает, чем занимается… Как, кстати, должность?

– Заместитель префекта по земельным вопросам.

– Да. По земельным вопросам. Твое фото в виде гимнаста на растяжке у резиденции Путина вызовет гром аплодисментов.

– Как мужик, вы должны меня понять… Эта Мими околдовала меня, лишила разума…

– Это совершенно очевидно, – не без интереса обходя кровать и присматриваясь к каждой детали, заметил авторитет.

– Вырвался на пару деньков, захотелось чего-то живого, романтического, эфирного…

– Да, эфиру тут – хоть комнату проветривай.

– Ну, полумрак, интим, вы понимаете…

– Еще как понимаю. Где Машка? – и сосед, взявшись за отвороты костюма хозяина дома, рванул их в стороны.

Хахаль был одет в кожаные трусы, передняя часть которых была оборудована молнией с замком и цепочкой, наподобие дверной.

– М-да, – сказал Антон, оценив все самым тщательным образом. – Придется прибегнуть к непопулярным мерам.

Сдернув рукава костюма до конца, он развернул хахаля спиной к себе и повел к центру комнаты. Потрясение хозяина дома от происходящего было настолько велико, что он даже не думал сопротивляться. Но, вспомнив, кем является в реальной жизни, вне кожаных трусов и хлыстов, вдруг заартачился. То ли заработала русская привычка куражиться перед бабами, то ли он понял, что сейчас происходить будет… Да только сопротивлялся он до тех пор, пока Антон не подобрал с пола длинный кожаный кнут и не привязал им хахаля к стоящей посреди спальни деревянной колонне, подпирающей матку потолка.

– Товарищ, я точно знаю, что ни ты, ни я в милицию после всего этого не пойдем, – подняв с кровати плетку и откидывая ее хвост себе за спину, авторитет несколько раз попробовал, как она свистит в воздухе. – Ну, не пойдем… я точно знаю! А потому, если не хочешь, чтобы все закончилось совсем уж плохо, ответь на один простой вопрос: где Машка? Машка с папкой – где она?

– Машка?.. С папкой? Она должна была сюда еще и с папкой прийти? А папке-то какого хрена здесь нужно?

Молнией пронесшись по воздуху, плетка смачно всосалась в спину хахаля. В первый раз он даже не почувствовал боли. Сработать нервным окончаниям помешал аффект. Хахаль обалдел. Человек, который в Москве вынужден был входить в его кабинет с извинениями, порол его в Серебряном Бору. Но во второй раз все прошло нормально. Он закричал матом, после чего продолжил проклятия. Спокойно смотреть, как криминальный русский авторитет порет американского национального героя в кожаных трусах, я больше уже не могла. Засмеявшись в голос, я почти рыдала от хохота и не могла остановиться.

– Где Машка? – И плетка снова отправилась в путь.

– Откуда я знаю, идиот, где твоя Машка?!!

– Живее, живее, мой друг! – услышала вдруг я у себя за спиной и обернулась. – Ему это нравится!

Красотка на кровати страстно гладила себя по обнаженным бедрам и блестящими глазами смотрела на Антона. Кажется, поведение его ей пришлось по вкусу.

Вздохнув, сосед снова принялся за плеть.

– Чувак, я тебя запорю насмерть, а рядом будет корчиться в оргазме проститутка. Тебе по душе закончить свой жизненный путь в такой обстановке?

– Я не знаю, где твоя баба!.. – закричал хахаль. – Как еще объяснить?!

– А я говорю – знаешь!

– Чувак, посмотри на себя! А теперь на меня! Я похож на человека, который пожелал бы лишить тебя бабы?!

Тут я не выдержала и захлебнулась от хохота, который стал переходить в икоту.

– О, да, бей, бей еще! – послышалось за моей спиной.

– Заткнись, сука!.. – взревел хахаль, обращаясь к истекающей истомой проститутке. Кажется, она была под наркотой и не понимала, что происходит. – Я понятия не имею, кто сегодня за ней приезжал! Позвонил человек из УБОПа, я его давно знаю, и попросил приютить Марию на один день! А после вдруг перезвонил и сказал, чтобы я передал ее человеку, который приедет! Я так и сделал! Он заплатил мне наличными пять тысяч долларов, которые я и прожигаю здесь с этой блядью, будь она проклята вместе с тобой!..

Продышавшись, хахаль застонал, словно раненый.

Антон посмотрел сначала на проститутку, потом на Ферапонтова.

– Ты, наверное, и фамилию этого, из антимафиозного ведомства, готов назвать?

– А почему бы и нет?! – дико закричал хозяин дома. – Почему бы мне и не назвать ее?! И я тебе, конечно, назвал бы эту фамилию сразу, если бы ты спросил!..

– Так почему не назвал?

– Ты меня о чем спрашивал? Где Машка! А я откуда знаю, где Машка?!

– Под дурака-то не коси! – рассердился Антон. – Все ты понял! И говорить начал, когда по твоей заднице кнут загулял!

– Да пошли вы все…

– Как фамилия копа?

– А вот теперь!.. – Хахаль вдруг почувствовал, как перестали шевелиться пальцы, развязывающие узлы. Догадавшись, что это не просто так, он закончил правильно: – А вот теперь мне не говорить бы тебе ни слова больше, но я-то человеком себя чувствую, в отличие от тебя. Ползунов – его фамилия!

Антон кивнул.

– Значит, Машку из твоего дома увез некто, посланный Ползуновым?

– Да!..

– Ага. А как зовут того, кто приезжал? Только не говори, что не в курсе. Иначе убью.

– Боря Бровко…

– Вот видишь, как у нас ладно все получилось, – проговорил сосед, развязывая узлы. – А где Боря живет и кто он такой?

– Да торгаш он, с Савеловского. Ползунов его на чем-то взял, теперь то ли в доле, то ли мелкие поручения исполняет… Чмо, в общем.

– Да ты прямо наш человек, – губы Антона покривились в усмешке. – Говорить с тобой – одно удовольствие. На полуслове базар ловлю.

Он вынул из кармана телефон, нажал кнопку быстрого вызова и посмотрел на хахаля.

– Корешок, какой адрес у Борьки-то, говоришь?.. Федя, мчи в Первый Архангельский переулок, к пятому дому. Там в восьмой квартире живет Боря. Только без меня не входи. Все понял?

Отключил связь и посмотрел на застывшего в позе пьющего оленя сотрудника префектуры.

– Нет, это нужно сфотографировать. Человек-паук в кожаных трусах. Когда еще доведется встретиться… – он поднял трубку и несколько раз нажал на спуск. Клацнуло подобие фотографического затвора.

– Теперь вот что, дорогой, – сосед спрятал телефон. – Если я сейчас приеду к этому Боре, а потом нечаянно выдавлю из него информацию о том, что ты после моего отъезда звонил ему или Ползунову, я эти снимки растиражирую по всему Садовому кольцу, понял? А потом наберешь десять миллионов просмотров в Ютубе и попадешь в рейтинг программы «ДТВ».

– Да не буду я никому звонить!.. Только уйдите все к черту отсюда!

Мы вышли. Я размазывала по щекам потеки туши. Тут никакой «Л’Ореаль» не поможет. Он не растекается под водой, но от слез просто брызжет черным. На лице авторитета – ни тени усмешки. Если он занимается этим каждый день, я ему просто завидую.

На указанный адрес мы прибыли через полтора часа. Антон гнал машину, нарушая все правила дорожного движения. Однажды нам на хвост попытались приклеиться «гайцы», но вскоре отстали.

– Номера запомнили, – с сожалением пробормотала я.

– Все равно они липовые.

Больше вопросов не имею.

И с первой же фразы хозяина квартиры – этого Бори, я поняла, что Машка здесь была.

Три трели пронеслись по его квартире, и я услышала смех. А потом раздалась эта фраза:

– Я же говорил – тебе понравится, – он клацал замками, отворяя дверь. – Так где будем: в зале или на кухне?

Да, Машка здесь определенно была. И совершенно определенно, что ее здесь уже нет.

Разглядев раскрывшуюся перед ним перспективу, Боря скис. Вместо хрупкой Машки на пороге стояли двое мужиков. А за ними – я. Ни один из нас не был ему знаком. Первый отличался ростом и упрямым взглядом – это Федя. Второй, какой-то бесцветный, чуть ниже ростом, но такой же крепкий, был старше спутника лет на пятнадцать. Это – Антон. Они стояли впритирку с дверью, и по всему было видно, что их появление на пороге квартиры холостяка – не случайность.

– На твой выбор, Боря Бровко, – сказал Антон.

– Что?.. – пролепетал тот.

– Ты спросил, где мы будем. Я отвечаю – на твой выбор.

– Простите, с кем имею?..

Федя хохотнул и нагло двинулся в глубь квартиры. Следом за ним, прикрывая за собой дверь, вошли мы с соседом.

– Что это значит? – поинтересовался, страшно пугаясь, Борис. Как и всякий отважный с женщинами мужчина, он мгновенно терял самообладание при мужских наездах. – Господа, вы ошиблись адресом!

Манера гостей одеваться заставила его назвать их «господами». Братва в таких костюмах и пальто не ходит. (Как он ошибается!). И уж, упаси господи, их тем более нельзя было считать ментами. Как человек, разбирающийся в хорошем шитье, Борис безошибочно определил стоимость вещей визитеров как высокую. Все это прочитывалось в его глазах как на экране телесуфлера.

– Бровко Борис? – полюбопытствовал Антон.

– Верно, – разочарованно подтвердил хозяин квартиры.

– Вот видишь, а ты говоришь – ошиблись адресом.

Фамильярное обращение в собственной квартире Бориса покоробило. Он хотел сказать что-то похожее на: «Пошли вон, скоты, иначе я вас выброшу в окно», но вовремя спохватился. Это я тоже прочла по глазам. Из находящихся сейчас в этой квартире в окно мог вылететь кто угодно, но только не эти двое. Борис уже давно понял, что его пришли бить, и он даже точно знал, за что, но у него все равно не укладывалось в голове, что Машка могла поступить с ним таким образом. Антон между тем оглядел его с ног до головы и опустился до совсем уж недопустимого – поправил на хозяине квартиры воротник.

– Ну, Бонд, – сказал он. – Джеймс Бонд.

Оставив Бориса под присмотром Феди, который опасности, по мнению Бровко, представлял гораздо меньше, он направился на кухню. Вернулся оттуда с равнодушным лицом.

– Федя, произошла ошибка, – констатировал он.

– Еще какая! – почувствовав воодушевление, проорал Боря.

– Это не Бонд. На кухне пиво, – и Антон снова поправил чужой воротник.

– Ты хоть знаешь, кто с тобой сейчас разговаривает? – не выдержал Федя.

– Джеймс Бонд не пьет пиво, – продолжил сосед. – Он пьет только водку «Смирнофф» и шампанское «Боллингер». Иногда опускается до коктейлей, но просит их не размешивать, а взбалтывать. А знаешь почему? У него отрыжка от смесей.

Пока Антон говорил, Федя сунул руку в карман брюк Бориса и вынул трубку.

– «Нокиа», – голос Феди был сипловат, но явно не от мороза. Кажется, этот громила сипел с детства. – Это не трубка Бонда, шеф. В последней серии с Крэйгом, во всяком случае. Ну, теперь, когда мы выяснили, что ты не Джеймс Бонд, а самый настоящий лох, перейдем к главному. Ты не против, если я немного покопаюсь в твоих вещах?

– С какой стати я должен быть не против? – запротестовал хозяин. – Вы кто такие? Вы от кого?

– Если к тебе в дом пришли гости, то непременно должны быть от кого-то? – удивился Антон. – А если мы сами, по собственной инициативе, к примеру? Ехали мимо, думаем – почему не зайти к лоху Бровко? Так как насчет шкафа? Ты не хранишь в нем скелетов? Федя ужасно боится скелетов.

Федя хохотнул. Еще двое суток назад этот хохоток заставил бы меня покрыться гусиной кожей. А теперь это самый добрый смех, который я когда-либо слышала.

Не дожидаясь ответа, Федя взялся за дверцы и развел их в стороны. А пока это происходило, Антон уселся на стол и свесил ноги. Он тоже уже понял, что мы опоздали – Машка испарилась и отсюда. И теперь, по всей видимости, авторитет и его помощник искали или папку, похищенную Машкой у нотариуса, или какие-то документы, причастные к завещанию.

И в этот момент Борис понял, что главная опасность исходит именно от Антона. Едва Борис сделал движение к шкафу, тотчас почувствовал на шее железную хватку, от которой потемнело в глазах. Реакция Антона была молниеносной.

За то время, пока Бонд – Бровко приходил в себя, Федя оценил содержимое шкафа и изумленно присвистнул. Сгорая от любопытства, Антон снова взялся за шею хозяина квартиры, и они вместе направились к Феде. Я поплелась следом, сгорая от любопытства. То, что хранил в себе шкаф, вызвало удивление. Бровко крутнул шеей и вырвал ее из чужих пальцев.

– Кто вам позволил совать нос в мои вещи! – взревел он.

Короткий, но мощный подзатыльник сбил его с ног.

Психовать было из-за чего. Добрую половину трехметрового шкафа занимала вешалка с коллекцией от мсье де Сада. Кожаные маски, сбруи, плети, наручники, веревки – все это было развешано с аккуратностью, свойственной людям, любящим вещи за то, что они служат долго. Изредка, в минуты спонтанной тоски и находясь в поиске отдохновения, Борис приглашал в свой дом одну, а то и двух мастериц кнута и пряника, чтобы размять плечи и испытать новое. Как надоедает мещанам секс, где он всегда сверху, так и Борису, очевидно, надоедал просто секс. Все было под рукой, чтобы долго не бегать.

– Теперь понятно, откуда хахаль из Серебряного Бора знает этого Борю, – заключил Антон. – Они посещают один кружок. Умелые ручки.

Растерянно глядя на шестихвостую плетку, которую он стянул с перекладины, Федя махнул ею в воздухе и посмотрел на меня. Борис было рванулся в его сторону, но шею снова окутал жар, и он остановился.

– Вот ты мне говорил, Федя: «Он у нас быстро заговорит». А я вот сейчас реально понимаю, что пороть его, к примеру, совершенно не имеет смысла. Он кайфанет, а мы только вспотеем. Смысл пороть? Ты не знаешь другого способа получения информации, Федя?

Борис почувствовал на своем плече тяжелую пятерню и сел прямо на то, над чем сейчас стоял, – на валик дивана из коллекции мебели времен Людовика Шестнадцатого. Потом по его карманам забегали руки Феди, и я отметила, насколько привычными были эти движения. Подручный моего авторитета снял бы с меня золотые часы, и я ничего бы при этом не почувствовала. Трофеем Феди стал «Паркер».

– Если вы пришли меня грабить, то у меня в сейфе есть карточка «Виза», – упавшим голосом сообщил Борис. – Я скажу код, и вы получите по ней пять тысяч долларов.

– Опять пять тысяч долларов! – рассмеялся Антон. – Ползунов?

По молчанию Бориса было ясно, что убоповец своим людям платит щедро и вовремя. Четыре своих месячных зарплаты выбросил за один вечер.

– А что ж молчишь о мазне Шагала? – ехидно напомнил Антон, отобрав плеть у Феди и тыча ею, как Петлюра, в картину на стене. – Как минимум, тысяч сто. А набор кочерег у камина? Кстати, как правильно, Боря – кочергов или кочерег?

– А он сейчас подумает и скажет, – услышал над своим ухом Борис и почувствовал, как меж средним и безымянным пальцами его правой руки укладывается «Паркер». Закончив эти странные приготовления, Федя сжал кисть хозяина квартиры в невероятно жарком приветствии. – Так как правильно?

От пронзившей мозг боли Борис едва не потерял сознание. Но потерял голос. Он шевелил белыми, словно помазанными сметаной губами, пучил глаза, но не издавал ни звука.

– Федя, мне нужен живой собеседник, – напомнил Антон.

Продышавшись, Борис с ужасом в глазах посмотрел на авторучку. Она застряла между пальцев и торчала из кисти, как элитная заноза. Федя продолжал приветствовать хозяина и смотрел ему прямо в глаза.

– Так кочергов или кочерег? – спросил он.

– Кочерег, – сказал Борис и едва не вскрикнул от радости, поняв, что голос исчез не навсегда.

Я заметила одну странную особенность. Антон никогда не задавал нужный вопрос сразу. Сначала он подавлял волю, заставляя собеседника признать факт, что выхода нет и дальше будет только хуже. И спрашивал только тогда, когда человек был полностью к этому готов. А после ставил его в положение, когда заговорить о случившемся в будущем собеседник не имел бы никакого желания. Ни при каких обстоятельствах. Меня это поразило – все было просто, но выглядело искусно и безотказно.

– Что вам нужно, в конце концов?!

– А может, ничего и не нужно, – возразил сосед. – Просто шли мимо, дай, думаем, зайдем, повеселимся. Федя, тебе смешно?

– Ха-ха-ха.

– Вот видишь, Боря. Мы правильно зашли. Здесь смешно. Скоро станет еще смешнее, а через полчаса мы с Федей обхохочемся. У тебя есть жена?

– Жена?

– Да, жена. Это такая женщина, которая постоянно приходит в твой дом, чтобы вынести твой мозг.

– Нет. А к чему вопрос?

– Просто я хочу понять, кто будет потом мыть эту квартиру. Соскребать мозги со стен – не большое удовольствие.

– Послушайте, мы же цивилизованные люди…

– Цивилизованные люди не могут иметь каких-то дел с Ползуновым. Так что из цивилизованных здесь только мы с Федей и эта девушка. Где Маша?

– Вы интересуетесь той Машей, которая пять минут назад уехала?

Сильный удар ногой в голову повалил его на пол. Ничего не поделаешь… Придется терпеть. Я своими руками заплатила за это.

– Повторить? – спросил Антон.

– Вы не поняли… Маша, которая уехала, – это знакомая Ползунова… А Маша, которая сюда иногда приходит… – он сплюнул на пол сгусток крови. – Это моя девушка… Вот я и спрашиваю – о какой Маше речь?

– О той, которая приехала к тебе с сумкой и папкой только что. Которая участвует в отъеме чужого имущества вместе с Ползуновым. Понял, о какой Маше речь?

– Понял… Она уехала в Шереметьево…

– Она должна улететь в Голландию?

– О Голландии ничего не знаю, она собиралась в Германию…

– В Германию? – переспросила я, и все повернули ко мне головы.

Горецкий работал с Германией вот уже три года. Перегонял туда крупные суммы денег.

– Да! Только не спрашивайте зачем! Я ничего не знаю! Она приехала ко мне, потому что здесь хранились ее документы и деньги!

– Ты знал ее? – удивился Антон.

– Она три года была моей любовницей! Пока не появилась другая Маша! Слава богу, мне сейчас не нужно привыкать к другому имени, и нет опаски оговориться во время секса!

– Хахаль из префектуры, футболист, теперь этот. Ваша подруга была очень увлеченной девушкой, – смеясь и посматривая на меня, заметил Антон.

– Ласковый теленок у двух маток титьку сосет, – проговорил Федя, и они с соседом рассмеялись.

Мне было не до смеха. Поездка Машки в Германию что-то означала. Что именно, я понять не могла. Вероятно, Горецкий собирался после завершения дела со мной свалить из страны. Если поделить мое наследство даже на пятерых, а не на троих, на безбедную жизнь в Испании или Франции хватит выше крыши. Не говоря уже о Таиланде или Болгарии.

Антон осмотрелся.

– Федя, она должна была здесь что-то оставить. Такие, как она, не сжигают мосты. Боря, я прав?

– Я понял, вам нужны мои пять тысяч, – сообразил Бровко. – Я их отдам вам. Я сам отдам. Без ручки. Вот сука, а…

– Это ты о ком?

– О Машке, конечно. Так подставить…

Антон кивнул, и Федя направился к книжному стеллажу. Едва стеллаж отъехал в сторону и обнажил стену с дверцей сейфа, Антон приблизился к Бровко и отстранил его в сторону.

– Код.

– Я сам отдам, чтобы без разговоров…

– Код! – надавил на голос Федя.

Назвав ряд цифр, хозяин квартиры отошел в сторону, нервно покусывая губу.

Взявшись за ручку дверцы, Федя посмотрел на моего соседа.

– Сейчас посмотрим, насколько любезен был с нами этот парень.

Дверца распахнулась с мелодичным звоном, и первое, что вынул из сейфа помощник Антона, был никелированный браунинг. Бросив на него взгляд, Федя протянул его авторитету.

– Все правильно, – согласился тот. – Патрон в стволе, предохранитель снят. Эти фраера используют один и тот же трюк. Господин Бровко! Гости заставляют хозяина открывать сейф лично только в кино. Вы разве не знали?

Я не поняла, что явилось причиной срыва Антона. Скорее всего, он на какое-то мгновение увидел себя и Федю, лежащих в луже крови. Схватив Борю за шиворот, он поволок его куда-то в коридор. Оказалось – в туалет. Наверное, это был любимый прием. Было слышно, как хлопнула крышка унитаза. За это я тоже заплатила…

Выйдя в коридор, я увидела, как сосед стоял над унитазом, прижимая его крышку ногой к стульчаку. Крышка до конца не закрывалась, потому что мешала шея Бровко. Внутри фаянсового изделия слышался шум модного «душевого» слива, ноги Бровко дергались, видимо, ему душ не нравился.

– Не забирайте у меня мой хлеб, босс, – недовольно проговорил Федя, помогая Борису встать на ноги. Из носа и рта банкира текли ручьи воды. – Потом скажете, что премии я недостоин, потому что часть моей работы вы делали сами.

– Кто тебя «крышует»? – спросил Антон.

– Ползунов.

В сейфе помимо лежащих поодаль пятидесяти тысяч долларов находились еще около ста пятидесяти тысяч и какие-то бумаги.

– Там сто пятьдесят тысяч – деньги Ползунова…

Ничего на это не ответив, просмотрев документы и не найдя их интересными, Антон забросил обратно на полку. Двести тысяч – двадцать банковских упаковок по сто долларов, он взвесил на руке. Пять забросил снова в сейф. Остальные перекочевали в костюм Феди.

– Вот и скажи своему долбаному Ползунову – прямо так ему и скажи: «Долбаный Ползунов, приходил Математик, выгреб сейф, забрал твои деньги. А еще назвал тебя сукой и пи…» – Антон осекся. – И геем. И пусть он потом меня ищет. Ясно или нет?

– Математик?.. – пролепетал Бровко. Было видно, что он ошеломлен.

– Ясно или нет?

– Конечно, конечно, ясно!

– Ты сейчас позвонишь Маше и скажешь, что она забыла двадцать тысяч долларов. Ты просматривал сейф и обнаружил лишнее.

– Я буду всячески способствовать…

– Не надо способствовать, – Антон взялся за воротник мокрой рубашки и подтянул Борю к себе. – Нужно делать то, что я говорю. И последнее. Если ты не хочешь, чтобы я пришел к тебе в гости снова, ты забываешь и обо мне. Сегодня твой второй день рождения. Со мной женщина, поэтому ты избежишь участи инвалида первой группы по слуху и зрению.

– А жаль, – искренне огорчился Федя.

– Бери трубку и звони.

– Антон, – тихо проговорила я. – Не пойдет…

– Что не пойдет? – сосед обернулся ко мне.

– Не пойдет этот трюк. Машка – профессиональный бухгалтер. Хороший бухгалтер. Очень хороший бухгалтер. Она знает и помнит, где у нее лежит каждая копейка. И сейчас сразу почувствует опасность.

– Она – бухгалтер компании «Энергия»?..

– Да. Я – главбух, она – бухгалтер.

Антон задумался.

– Хм… Ладно, отставить. И вот еще что, Боря… Ты хочешь, чтобы я приезжал к тебе раз в неделю? Ну, не я лично, а, к примеру, Федя?

Бровко с плохо скрытым испугом бросил взгляд на улыбающегося Федю и тут же отвернулся.

– Нет, конечно.

– Тогда есть мне резон напоминать, что мой визит должен остаться тайной для Марии?

– Конечно.

– Смотри в оба, парень, – с этими словами Антон вышел из квартиры. – Печень дается один раз в жизни.

Мы спустились молча.

– Кажется, это было ограбление, нет? – тихо спросила я, когда мы вышли на улицу.

– Вам бы в милиции работать, Лариса Инваровна. Но нет, это было не ограбление. Это была компенсация морального вреда.

– В каком смысле?

– Тогда, на Пироговском водохранилище, хозяин этих денег подбросил мне в карман героин, точно зная, что я к наркотикам никакого отношения не имею, и точно зная, что меня посадят. Я и сел. Сто пятьдесят тысяч – слишком малая плата за два года заключения. Но я возьму с него потом.

– А пятьдесят тысяч ты Бровко все-таки оставил?

– Я не грабитель. Боря перешел мне дорогу, не зная, с кем имеет дело. Но, по моим понятиям, за это нужно бить морду, а не отнимать деньги. Ведь лично мне-то он ничего плохого не сделал, верно? – Он посмотрел на меня с улыбкой. – Вижу, это сложно для вас. Тогда примите простое объяснение: я бандит. Поэтому отнял у Бровко деньги. Вы забыли, кто я?

Нет, я помнила.

– Антон, я не могу ехать в гостиницу с одной расческой. Мне нужен хотя бы минимум вещей. Я женщина…

Он подумал. Вероятно, это не входило в его планы.

– Чего вы хотите?

– Я хочу, чтобы мы заехали ко мне домой. Ну, к нам домой. В смысле… – я запнулась и почувствовала огонь на щеках, – в смысле, в дом, где мы живем.

– Хорошо, я дам вам десять минут, чтобы взять все самое необходимое. Только я прошу вас – не нужно чемоданов.

– Одна сумка! – пообещала я.

Уже садясь в машину и обдавая Антона ароматом «Кензо», я спиной почувствовала приближение кого-то сзади. Быстро запрыгнула на сиденье. Нервы… Сосед уже трогался с места, когда по стеклу с моей стороны забарабанили рукой. Антон мгновенно повернул голову. Я сделала это с заметным опозданием – любовалась его профилем. А потому сначала услышала голос, а уже потом увидела лицо Макса.

– Это что за фраер? – бросил мне сосед.

– Это Макс! Он меня свел с Вадимом Андреевичем!

– Быстро отвечайте – откуда вы его знаете?

– Господи, я жила с ним некоторое время!

Антон посмотрел на меня внимательно, словно изучая, и опустил стекло.

– Лариса, привет! Как дела? – затрещал Макс.

– Все? – спросил Антон.

– Это кто? – посуровел Макс. – С тобой все в порядке?

– Все со мной в порядке! Ты как здесь оказался?

– Да я всегда тут отираюсь после того, как мы расстались!

– Что тебе нужно? – бросил Антон, видя, что я не тороплюсь расставаться. – Лариса, у нас мало времени.

– Антон, пусть меня Макс отвезет в гостиницу, если уж ты так решил, – это пришло мне в голову неожиданно.

– Я его не знаю.

– Зато я хорошо знаю! Это он меня спасал, ну я же рассказывала тебе!

Сосед подумал.

– Хорошо. Слушай меня внимательно, – это адресовалось уже Максу. – Гостиница «Корстон». Найдешь портье Павлика. Скажешь, от меня. Он все сделает.

– Понятно, – ответил Макс и повернулся ко мне. – А это кто?

– Долго объяснять, – я выпорхнула из «Мерседеса». – Антон, мой номер ты знаешь! Только приезжай поскорее, прошу тебя!

Он еще раз рассмотрел Макса. Я видела, что в нем созревала формула подозрения. Но в этот раз он ошибался. Хоть здесь он оказался не прав! Найдя в соседе слабость, я вдруг почувствовала, что он стал ближе ко мне. Все мужчины, что у меня были, оказывались слабы. И чем слабее, тем ко мне ближе. Так получалось.

В последний раз осмотрев с ног до головы Макса, Антон круто взял с места и выехал на дорогу.

– Чего это он так меня рассматривал? – спросил Макс.

– Ревнует. Поехали уже.

– Ревнует… – повторил он, и мне показалось – машинально и с той же иронией, что у меня.

– Я думала, мы поедем на такси? – бросила я, помня, что случилось с «шестеркой» моего спасителя.

Но он, открывая дверь новенькой «Короллы», лишь усмехнулся.

– Лариса, я не пожалею для тебя никаких денег. Черт с ней, с «Ладьей»! Я так решил: все, что у меня есть, – твое.

– Ты странно рассуждаешь, Макс, – заметила я. – Очень похоже на признание в любви и верности, что сейчас совершенно лишнее.

Он не ответил. Мы сели в машину, и он вырулил на дорогу. Как только «Тойота» смешалась с потоком, я обратила внимание на лицо Макса. Оно было неестественно возбуждено, как будто смято. На себя не похож.

– Макс, «Корстон» в другой стороне, – я оглянулась, глядя на нужное направление. Теперь оно исчезало в зеркале заднего вида.

– Почему я должен ехать в «Корстон»? – с неизвестной мне ранее злобой процедил он.

Я почувствовала тревогу.

– Макс, ты должен везти меня в гостиницу, потому что Антон так велел.

– Да плевать мне на этого Антона!

– Куда мы едем?

Он ничего не ответил. Поначалу я решила, что он из компании Ползунова, но тут же вспомнила, что это именно он ловко набил морду убоповцу и рисковал жизнью ради моего спасения.

– Ты можешь объяснить…

– Помолчи!

Я сидела вне себя от страха. Макс молчал, но направленный на дорогу взгляд его был столь красноречив, что мне хотелось немедленно рвануть на себя ручку двери и вывалиться на дорогу. Я посмотрела на спидометр. Мой бывший бойфренд гнал «Тойоту» со скоростью более чем сто километров. Американская сборка. Купил на рынке вчера, видимо. И теперь наслаждается переменами в жизни. Новая машина, старая телка – что еще нужно, чтобы начать новую жизнь?

Ездить по Москве с такой скоростью можно только отрезками. Векторный рывок до светофора – остановка, поворот – снова рывок. Так и было. Машина, подвывая, то срывалась с места, то резко останавливалась. Когда я увидела знакомые очертания Кремлевской набережной, у меня заныло сердце. Макс торопился покинуть центр столицы. О его будущих планах не знал никто. В любой момент он мог остановиться и повести меня в какой-нибудь дом. Сколько у Макса в Москве квартир, тоже никто не знает.

– Куда мы едем? – спросила я, точно зная, что ответа не последует.

Но ошиблась. Ответ прозвучал сразу.

– Куда-нибудь, где можно спокойно поговорить.

– Мы проехали тысячу таких мест.

– В рыгаловках и клубах разговаривают только близкие тебе люди. Я же тихим местом называю природу или загородный дом с потрескивающими поленьями.

Что-то новое в его голосе.

– Скажите на милость, какая эстетика… А красть чужих девочек с базы – это красиво?

Макс нервно рассмеялся.

– Это очень некрасиво! Именно это я и хочу сказать твоему другу Антону в ближайшее время! Нас ведь Антон разлучил, любимая? А я забрал то, что принадлежит мне.

– Ты спятил?! Мы не общаемся уже тысячу лет!

– Все это время я думал только о тебе!

– Но я не принадлежу тебе! – меня прорвало. Таящееся за страхом негодование вырвалось наружу и понеслось бурлящим потоком. – Я и ему не принадлежу! Разница между вами в том, что он это понимает, а ты нет! Что ты собираешься делать?! Привязать меня к кровати в каком-нибудь сарае и рассказывать, как страдал? А не лучше ли для этого набрать один из номеров на своем мобильнике да оттянуться по полной программе? «Пышногрудая киска желает познакомиться», – ты же эти объявления в газетах маркером обводил, помню?!

– Я считал, что мы снова сблизились… – с какой-то ненавистью проскрежетал он. – А ты вместо благодарности за спасение катаешься с каким-то чуваком на дорогой тачке.

– Ты спятил?! Этого человека попросил мне помочь Вадим Андреевич, к которому меня привел ты!

– Я передумал. Теперь я ответственен за твою судьбу.

Что-то я прошляпила при встрече с Максом. И теперь почти уверена, что годы стремления к обогащению выключили у него в голове какой-то тумблер. И сегодняшние гонки на «шестерке» воспринимались мною уже как часть этого сумасшествия, а не желание бескорыстно помочь.

Я замолчала только потому, что в моем кармане сначала затрясся, словно в лихорадке, а потом и загудел телефон.

– Вынимай, вынимай, – с усмешкой разрешил Макс. – Я хотел позвонить сам, но если есть возможность сэкономить на исходящих… Дай его мне! – приказал он, вырывая трубку из моих рук.

Нажав кнопку, он приложил телефон к уху.

– Нет, это не Лариса. А ты, видимо, Антон? Где мы? А вы где?

Отстранив трубку, Макс включил громкую связь и воткнул телефон в держатель на консоли. Эти держатели обычно используют или таксисты, или «газелисты». У одного из таких и была куплена, скорее всего, «Королла».

– Приятель, давай перейдем на «ты» сразу, – услышала я голос соседа в салоне, и мне как-то сразу стало лучше. – Мудак, я даю тебе минуту времени, чтобы назвать место, где сейчас находится Лариса.

– Или что? – усмехнулся Макс.

– Или ты будешь в…н по такой сложной программе, что мертвым позавидуешь.

Первый раз из уст Антона я услышала мат. Но сосед полагал, что разговаривает тет-а-тет с собеседником, и поэтому нецензурщина даже возбудила меня.

Макс поежился. Раньше при мне он ни разу не срывался, для этого не было причины, но сейчас я чувствовала, что он на это способен. В его поведении, каждом жесте его угадывалось что-то ненормальное, несвойственное людям спокойным и обстоятельным. Невероятно! – чтобы увидеть это, мне нужно было уйти от него. О ревности не могло идти речи – я не та фигура, которой он дорожил бы страстно и беззаветно. Значит, в Максе бурлит его оскорбленное эго, и он скорее совершит какую-нибудь ненормальность, нежели прислушается к голосу разума.

– Вы, падальщики, такие невоспитанные, – процедил он, не найдя, видимо, возражений против довода собеседника. – Я знавал одного такого, у него тоже «Мерседес» и тоже через слово – бля.

– Дружок, у тебя с головушкой порядок?

– У меня порядок! У меня полный порядок! А вот вы мне оба ответите за свое поведение!

Больше сомнений не было – Макс спятил. Это понял, кажется, и Антон.

– Ты совершил нехороший поступок. Высади девушку и назови улицу. Этим все закончится. Я отнесу это за счет стресса, и мы разойдемся, поняв друг друга.

– А какой нехороший поступок я совершил? – удивился Макс, сворачивая в переулок с такой скоростью, что меня прижало к двери. – Забрал свою девушку?

– А давай спросим у нее, чья она девушка? – предложил сосед. – Если она сейчас скажет, что ничья, то ты просто негодяй, Макс. Ты взял женщину силой. За это придется держать ответ. Давай, спроси ее, чтобы я слышал, и дай ей трубку! Ответ развеет все наши сомнения.

Если бы Антон сейчас ограничился первой частью своей речи, то я возненавидела бы его. Я уже чувствовала себя рубашкой, которую два мерзавца рвут в разные стороны, хотя и по разным причинам. Но сосед сказал – «ничья». И это меня потрясло. Ничья, это значит – свободная женщина, ничем и никому не обязанная женщина.

– Чувак, буду краток, – мне показалось, что Макс уже и сам не рад тому, что позволил мне быть свидетелем их разговора. Однако мешать этому теперь было бы с его стороны просто смешно. – Ничего, если я повторюсь?

– Ничего.

– Так вот, эта девка мне даром не нужна. Но ты ее тоже не получишь.

– А что ты сделаешь?

– Я еще не решил. Но решу.

– Боюсь, тебе придется отказаться от своих планов.

– На самом деле? – Я услышала, как в голосе Макса зазвучал сарказм. – Что меня остановит?

– Ты знаешь, кто я?

После этой фразы даже мне стало не по себе. Голос Антона звучал как из преисподней.

– Нет, не знаю. И знать не хочу.

– Я все-таки представлюсь. Чтобы ты потом не говорил, что был не в теме. Меня зовут Математиком.

Из меня словно отсосали воздух. Остался вакуум. Что-то загудело внутри меня и стало давить на уши.

– И что с того? Придумал себе смешное погоняло и крадешь чужих женщин?

– Как ты думаешь, сколько часов ты проживешь после того, как я узнаю, где находится Лариса Рапкунайте?

Затаив дыхание, я ждала ответа…

Глава 14

Он ввел меня в какую-то квартиру и, любезно улыбаясь, сказал, что это как раз и есть то самое место, где мы сможем спокойно поговорить. Пока он бряцал в баре стеклом и откупоривал какую-то бутылку, я осмотрелась.

Интересное кино. Откуда у торговца запчастями на рынке такая квартирка? Откуда мебель и дорогой коньяк? Снял? За какие деньги? Опять же, квартиры с коньяком не сдаются… Макс явно спятил, изменившись вдруг сразу и до неузнаваемости. Я помню, с какой патологической жадностью он собирал каждый рубль для своей будущей фирмы, как экономил и похож этим был больше на бабу, чем на мужика. Мужчина не должен так жить, жадность – она не имеет ничего общего с целеустремленностью. Если хочешь стать бизнесменом, нельзя накопить на бизнес, торгуя саморезами. Если хочешь бизнес, нужно придумать что-то, что выше этого.

Мне сейчас представился шанс узнать о нем больше. Однако желания такого я не испытывала. Ирония судьбы – когда хотела – он не имел возможности раскрыться, когда же представилась возможность – я утратила к теме интерес. Квартира человека и ее содержимое – визитная карточка хозяина. Рассматривая картины на стенах, ощущая под ногами шкуру какого-то зверя и пробегая взглядом по корешкам книг, расставленных на полках, я быстро сообразила, что ничего общего с интересами Макса жилье не обнаруживает. Картины – настоящие, не ретро, но подобраны они именно как украшение квартиры, как доказательство того, что хозяин способен платить за дорогие вещи. В каждом уголке этого жилища чувствовался вызов: смотрите, я могу иметь это, это и это. А еще вот это – коллекцию книг от начала восемнадцатого до конца девятнадцатого века. Многие из них были изданы на французском, английском и немецком языках, а я была уверена в том, что мой бывший друг не в состоянии читать стихи и прозу Гёте и Блейка в первоисточнике.

Когда Макс наконец справился с бутылкой (у него трудности с откупориванием бутылок с дорогим алкоголем!) и уселся напротив меня в глубокое кожаное кресло, я стала чувствовать приближающийся страх. В глазах этого человека горел дьявольский огонек. Макс комплексует – его оставила красивая женщина, бизнес не идет, мечты рушатся, и теперь вот еще появился некто, кого из-за своего сумасшествия Макс принимает за любовника, – Антон. Когда бы так!..

Я уже не сомневалась в плохом завершении этого визита в странную квартиру, и теперь оставалось только гадать, как далеко в своем мщении может зайти тот, с кем я, ничуть не задумываясь о последствиях, общалась несколько месяцев.

– Вот ведь какие дела, Лариса, – заговорил Макс. – Такие дела, что я впервые в жизни не знаю, что и делать.

– Мне кажется, тебе нужно тотчас открыть дверь и выпустить меня из этой квартиры.

Он покачал головой.

– Это невозможно.

– Ты больной?

Он снова покачал головой, но отвечать стал на другой вопрос.

– Существует проблема, девочка. И эта проблема серьезна. Тебя увел от меня против моего желания человек из моего окружения.

– Антон – человек твоего окружения? – едва не рассмеялась я. Я находилась в таком состоянии, что было все равно как реагировать на происходящее – смеяться или плакать.

– Мое окружение – эти мир людей бизнеса…

– Господи, ты-то тут при чем?! Ты вообще соображаешь, кому на ногу наступил?

– А в этом мире существуют свои правила, – словно не слыша меня, продолжал он. – Никто не может просто так забрать что-то, принадлежащее другому, и присвоить. Это против правил. Я могу уступить – да. Но это будет значить, что я потерял интерес к объекту и более в нем не нуждаюсь. Признаться, в тебе я не нуждаюсь уже давно, разве что переспать раз в месяц, но разве кто-то спросил меня об этом?

– Ты ненормальный… – прошептала я. Мне сейчас вдруг подумалось, что еще там, в машине, мне следовало драться, рвать ручки дверей и вываливаться на скорости на дорогу. Авось осталась бы жива. Сейчас же по собственной, получается, воле находилась в квартире больного человека, озабоченного какой-то идеей, у которого имелся, по всей видимости, какой-то план. Человек, у которого имеется план и который не торопится поделиться им с окружающими, – это, несомненно, больной человек. – «Принадлежит»… «интерес к объекту»… Ты о ком сейчас говоришь?

– Надо же, какой своевременный вопрос, – спокойно заметил Макс и пригубил коньяк. И глаза его вдруг стали злыми. – Ты кем себя возомнила?! Мэрилин Монро?! Хочу – сплю с Джоном Кеннеди, не хочу с Джоном – сплю с Робертом Кеннеди, а замуж выхожу за бейсболиста? Ты кто, звезда мирового масштаба? Ты – телка, жалкая бухгалтерша из компашки, которая вот-вот развалится! Ты полагаешь, что то время, что я потратил на тебя, было предпродажной подготовкой?

У меня потемнело в глазах.

– Предпродажная подготовка? Кроличий секс и пересчет мелких купюр, – это то, чему ты, по твоему разумению, меня научил?! Это то, чем должна обладать настоящая леди? Выпусти меня. По-хорошему прошу.

– Иначе что?

– Ты ведешь себя как дегенерат. И еще эти вопросы.

Я готова была взорваться от гнева и приступов тошноты, но помнила, что с сумасшедшими нужно вести себя осторожно. И все-таки – что это за квартира?

Он сдержанно хмыкнул, а я, хотя и понимая, что толку от этого не будет, решила договорить до конца:

– Ты понятия не имеешь, Макс, что значит – чувства. Ты понятия не имеешь, что значит – настоящий мужчина. И очень жаль, что я не поняла этого раньше. Быть может, не сидела бы тогда в этой гадкой квартирке с трупом убитого животного под ногами!

Он бросил бокал на пол и ударил меня по лицу.

Во рту мгновенно стало солоно. Кровь струйкой скользнула по губам и стала капать на грудь. Боли не было, был шок. Меня никто никогда не бил по лицу.

Еще минуту назад мне не верилось, что он может причинить боль. Я боялась этого, потому что сам ход событий подсказывал это. Но я не верила. Однако зря.

Он хотел ударить еще раз. Но в коридоре ударил колокол.

Оставшись в комнате в одиночестве, я вынула из кармана платок и вытерла лицо. Кровь остановилась быстро. Мой врач говаривал, что если я все-таки надумаю рожать, то криз от несвертывания крови не грозит.

Едва я успела убрать платок, как стали происходить странные события.

Сначала в комнату какими-то странными рывками, словно его толкали в грудь, спиной вперед ввалился Макс. Потом увидела высокого роста мужчину и сразу узнала в нем Федю.

– Федя!.. – вскричала я. Я была счастлива, потому что появление этого качка означало скорое появление Антона.

Федя резко, без замаха, ударил. Если бы такой удар пришелся по моей скуле, голову оторвало и унесло бы в угол. Макс дернулся как паралитик и стал заваливаться в угол. Плашмя, как падающий шкаф.

А потом я увидела Антона и почему-то не удивилась. Мне вдруг почему-то сразу стало плохо, и в глазах все поплыло, как иногда бывает, когда они наполняются слезами.

Действие закончилось хлопком закрываемой двери.

– Добрый вечер, приятель!

Чтобы Макс мог разговаривать, Федя взял его за шиворот и поставил перед Антоном. Сосед был как всегда невозмутим.

– Я говорю тебе – добрый вечер. Ты что, не хочешь разговаривать с Математиком?

Федя, дослушав речь Антона, двинул Максу два раза куда-то под ребра. Макс обмяк, задергался и стал хватать воздух ртом, как рыба.

– Ты удлинил мне сегодняшний день. Порка утырков не входила в мои сегодняшние планы. Ты хоть понимаешь, кто перед тобой?

Макс покачал своей головой сначала – «да», потом – «нет».

– Федя, приведи его в чувство. – Сосед опустился в кресло, налил себе коньяку и выпил.

– Лариса, с вами все в порядке?

Я качнула головой.

– Почему у вас кровь на губе?

Я промолчала. Антон поднялся.

– Отпусти его.

Оставшись без опоры, Макс выпрямился и посмотрел на Антона. А тот подошел так близко, что они чувствовали, наверное, дыхание друг друга.

– Чья это квартира?

Макс не успел открыть рта, как полетел в угол. Выбирался он из-за дивана уже с расквашенным носом. Сдерживая кровь и гнусавя, он бормотал что-то о каком-то влиятельном человеке. Дослушав, сосед принялся разгибать пальцы на кулаке:

– Ты сломал график моей работы, похитил мою клиентку, нахамил мне и сейчас продолжаешь пугать. Однажды я сломал жизнь человеку просто за то, что тот посмотрел на меня косо. Ты представляешь, в каком состоянии я сейчас нахожусь? – скинув пиджак, Антон врезал Максу под дых. Обычно в таких случаях люди ломаются пополам, как Тарзан. Но Макса снова унесло в угол. Там он пытался втягивать воздух серыми губами, но было поздно. Сильная рука моего соседа выволокла моего бывшего сожителя из-за дивана, и от удара ногой в грудь Макс подлетел в воздух как манекен. Но Антон снова его поднял, отбросил к стене и стал крушить его руками. В какой-то момент мне показалось, что это конец. На «Ладью» Максу уже ни за что не накопить. Удары сыпались, он уже давно потерял сознание, но не мог упасть. Каждый новый удар поддергивал его тело вверх. Странно, но я, испытывающая отвращение к дракам, сидела и получала удовольствие. Последние двое суток сильно изменили меня не в лучшую сторону.

Закончив, сосед добавил ногой. Макс рухнул на пол и засопел как во сне. Кажется, он находился в коме.

– И все-таки интересно, – Антон почесал щеку пальцем – уже знакомый мне жест, – чья это квартира? И вообще, все это странно.

– Ты о чем, Антон?

– Я о том, что сначала тебя вяжут по рукам и ногам, лишая возможности сбежать из страны. Потом обрабатывают все твои связи, лишая возможности доверить кому-то свою судьбу. Потом Ползунов навещает нотариуса. А вслед за этим появляется этот лузер и привозит на квартиру, которая не имеет ничего общего с его образом жизни. Поэтому я и спрашиваю – чья это квартира? Федя, принеси водички из кухни.

Федя исчез, и вскоре я услышала шум. Это из помойного ведра валился на пол мусор. Потом раздался шум воды и грохот – струя била в дно ведра. Через минуту Федя вошел с ведром воды. Честное слово, так смешно на него смотреть, когда в его руках ведро с водой…

Встав над Максом, он разом вылил воду на голову моему спятившему бывшему сожителю.

– Антон, ты представился Математиком… – пробормотала я. – Ты тот самый Математик?

– Какой тот самый?

– Ну… которого все знают.

– Ты хочешь спросить, не криминальный ли я авторитет по прозвищу Математик?

– Да, – подумав, ответила я.

– Тот самый.

У меня запылали уши. Пару раз я слышала его имя в новостях. Говорили, он был среди тех воров в законе, которые были на теплоходе во время штурма на Пироговском водохранилище. Потом его имя я услышала в связи с крупными разборками в Москве. Якобы интересы «кутаисских» воров в законе пересеклись с армянской диаспорой и Москве грозила кровавая война. Но Математик каким-то образом все уладил. Рассказывал об этом не сотрудник милиции, а какой-то хмурый тип из журналистов. Как я поняла тогда из репортажа, Математик приглашался для решения разногласий и поиска правильных решений. Говоря языком бизнеса, Математик был медиатором. Только в криминальной среде. Дядька-журналист бубнил, что вором в законе Математик не является, хотя и имеет большой авторитет. Судьба у него трагическая. В тридцать лет он потерял жену и ребенка, а после был осужден и отбыл в колонии строгого режима десять лет за убийство. За выдающиеся математические способности и умение мыслить он получил прозвище Математик. Вот, в принципе, все, что я знала о нем.

– Вы хоть понимаете, в чью квартиру вошли?

В сторону Макса повернула голову только я. Федя жевал жвачку и разглядывал книги, а сосед смотрел куда-то в угол комнаты. Мне показалось даже, что он завис. Перегрелся, а потом сработало реле. Щелкнул рычажок, и человека вырубило.

Я посмотрела на едва живого Макса. Он был белее мела и, кажется, трусил. Я улыбнулась. Не исключено, что разговорчивый мужчина, любящий бить женщин по лицу, чувствовал сейчас то же самое, что минуту назад чувствовала я.

Сосед вышел из ступора и принялся ходить мимо Макса к двери и обратно.

– Я знаю, чья это квартира, – наконец произнес он. И вдруг повернулся ко мне: – Лариса, все, кто принимал участие в вашей прошлой жизни, оказались подлецами и изрядной сволочью. И этот – тоже.

– Макс?..

– Да, – и Антон присел над Максом. – Ну, чем тебя-то он взял? Пообещал за предательство купить «Жигули» тринадцатого года выпуска?

– Антон, я не понимаю… – пробормотала я. Математические способности математическими способностями, но всему же нужно знать меру. Макс просто спятил – вот и все…

– Они видели, как ты выходила от Кальмана и садилась в мою машину. И тогда решили привести в знакомое тебе место. Им оказался клуб «Бегемот». Туда же был вызван и этот шнырь, – он постучал пальцем по голове Макса. – Ползунов понимал, что человек, которому ты доверилась, не будет постоянно возить тебя в машине. Я должен был тебя где-то оставить. Но как Ползунову потом найти место твоего пребывания? И вот тут нам подворачивается славный парень Макс, который однажды спас тебя от гибели и тебе нет оснований ему не доверять! И я, глупец, повелся. Хотя как я не хотел вестись… – он усмехнулся. – Но я должен был тебя спрятать. Потому что ехал на встречу с Ползуновым, а эта встреча угрожала жизни всем, кто окажется в радиусе ста метров. Вот и все… ты поняла?

Поняла я только одно – сосед стал называть меня на «ты». И от этого сердце стало стучать чаще, и разлилось внутри тепло странного происхождения… Нет, я вру. Не странного. Хорошо мне известного…

– Глупец, – бормотал Антон, сверху вниз глядя в лицо Макса. – Неужели ты не понимаешь, что он завел тебя сюда для того, чтобы убить? Ты, знающий теперь тайну милиционера, на что надеешься? Из этой квартиры не выйдет никто. Ни ты, ни Лариса, ни я, ни Федя. – Подумав, Антон добавил: – Хотя с тремя последними пунктами я готов поспорить.

– Это квартира Ползунова? – только и смогла промямлить я.

– Да. Доблестного борца с оргпреступностью.

– Может, нам стоит поторопиться? – поинтересовался Федя.

– Нет, поздно. Они уже здесь.

– Но я ничего не слышу.

– Это неважно. Они уже здесь.

– Кто они?! – вскричала я. Ужас, похожий на этот, впервые я испытала при просмотре кино «Кошмар на улице Вязов».

– А я еще удивился, когда входил, – какая странная входная дверь. Два замка, и оба открываются ключами. И нет внутренней задвижки. Ты видел когда-нибудь такую дверь, Федя?

– Я не обратил внимания, босс.

– Поэтому и сидел три раза. – Он снова повернулся ко мне. – Лариса, сядь подальше от стекла и подвижных предметов.

Одной этой фразы двое суток назад мне хватило бы, чтобы заорать. А сейчас я спокойно, хотя едва не описавшись, пересела из кресла у шкафа в кресло у стола.

И тут громыхнуло:

– Стоять и не шевелиться!..

Я онемела, и попытка подняться оказалась неудачной. Когда раздаются такие команды, они всегда звучат неожиданно, даже если тебя предупредили о них. То, что я видела перед своими глазами, должно было происходить не на яву, а где-то за пределами моего понимания. Ну, например, в кино типа «Большой куш» Гая Ричи.

В квартиру ворвались трое. Двоих я знала очень хорошо: Горецкий и Ползунов. Третьим был мужик лет сорока, с седыми бровями и глазами навыкат. Естественно, высокий, широкоплечий и кривоногий. Осталось только добавить, что у всех троих в руках были пистолеты.

– Горецкий, ты похож на дебила с этим револьвером, – заметила я.

– Помолчи, Лариса! – строго приказал он.

Антон стоял посреди комнаты и прикуривал. Я знала – через полминуты ему нужно будет куда-то выбросить окурок. Но куда тут выбросишь? До ближайшей кадки с мерзкой пальмой – шагов шесть. Как приятно – я уже знаю привычки мужчины, который мне нравится… Одного не пойму – ему не страшно, что ли?

На полу полулежал Макс и боялся пошевельнуться. Федя сидел на столе чуть левее меня и вяло пережевывал «Орбит». Кажется, со сладкой мятой.

Ползунов сделал шаг вперед и прижал ствол своего «макарова» к затылку Антона. Тот невозмутимо курил, отвернувшись от него, словно ничего не чувствовал. Гориллообразный мужик и Горецкий направляли пистолеты на Федю.

От странности происходящего у меня заболел живот…

– Развернись! – приказал Ползунов.

Антон повернулся с сигаретой в зубах.

– Математик?..

– Четыре года назад ты, сука, пытался убедить меня в том, что я – генетический мусор, а ты – борец за справедливость, – сказал сосед. – Помнишь Пироговское водохранилище? Ты просил меня сказать в камеру, что я вор в законе. Я тогда ответил, что не вор. И был прав. А ты, сявка, работая в УБОПе, вора от некоронованного отличить не можешь. Так кто из нас генетический мусор, сука?

– Сейчас он скажет, что он не генетический, а просто – мусор, – бросил Федя развязно.

– Заткнись, быдло! – рявкнул на него Ползунов.

– Лариса, – обратился ко мне Антон. – Я тебе объясню коротко, что здесь происходит. Я, Федя и дурачок, что лежит под моими ногами, лишние. Нас Ползунов попытается убрать.

– Как это – убрать? – перебила я.

– Очень просто. Пристрелить, а трупы ночью вывезти. Кто будет проверять «БМВ» майора милиции из УБОПа Ползунова? Он же с оргпреступностью борется. А на теплоходе он мне своими руками сунул в карман пакет с героином. И за эти три грамма я отсидел два года в Мордовии. Так что не жди от него человеческих поступков. А вот с тобой ему придется повозиться. Ему и Горецкому нужно твое согласие на передачу наследства бабушки в их руки. И они костьми лягут, чтобы этого добиться. В противном случае зачем нас троих убивать, верно? Ну, Федя – пехота, о нем никто не вспомнит. О дурачке – тем более. А вот Математика будут искать. И, поверь, найдут. Куда бы он меня ни зарыл! И тогда начнут искать Ползунова. Поэтому к тому моменту ему нужно быть уже где-нибудь в Аргентине. Такие дела.

Сигарета была докурена им до середины, но по-прежнему находилась в зубах. Я никогда не думала раньше, что говорящий с сигаретой в зубах мужчина будет вызывать у меня столько желания.

– Ну, раз всем все ясно, не будем терять время, – процедил Ползунов. – Как говорил Наполеон, войдя в Москву.

Тишина стояла такая, что было слышно, как свистит в замочных скважинах ветер.

– Интересно, откуда вы, упыри, взялись, – пробормотал наконец Антон.

– Так я ж квартиру напротив под охрану откупил, – объяснил Ползунов. – На будущее. А вот видишь, как пригодилась.

– А что это за тип? – Антон показал глазами на мужика.

– Это из ваших, – и Ползунов улыбнулся мерзкой улыбкой. – Чтобы у меня после проблем не было, о которых ты упомянул.

– Из кого из «ваших», Антон? – чувствуя, что начинаю скулить, спросила я.

– Он не из наших, – растянув в улыбке рот, ответил сосед. – И не из ихних. Он ботало коровье, «апельсин».

– Апельсин? – Из всего непонятного это было самое непонятное.

– Тебя кто и где короновал, торчок? – резко бросил Антон мужику. – Двое обдолбанных гашишем айзеров, таких же «апельсинов», как и ты? Ползунов, как ты умудряешься в этой жизни притягивать все самое поганое? Притащил сюда окурка, шваль, который за бабки получил право на сходняках присутствовать? Да кто тебя пустит, чума? Когда я отсюда выйду и доделаю все дела, я найду тебя даже в жопе у белого медведя! И ты, и все, кто причастны к твоему апельсиновому делу, сядете жопами на колья. Ты мне веришь?

– Ты собрался уйти отсюда? – насмешливо бросил Ползунов.

– А ты думал – нет?

– Горецкий, кончай быка!..

– Нет!.. – заорала я, представив, как Федя падает на пол. – Я все подпишу! Я сделаю все, что вы хотите! Пусть они уйдут!..

– Лариса, – предупредил сосед. – Ты просто оттянешь время смерти. Убийство входит в их план одним из основных пунктов.

Знаю, что оттягиваю… Знаю! Уже поняла! Но это лучше, чем не оттягивать, верно?!

– Пусть Горецкий валит меня! – развязно выкрикнул Антон и встал перед моим бывшим шефом. – Все лучше, чем от продажного мусора смерть принять!

– Горецкий, сволочь, я тебя потом из-под земли достану! – завизжала я.

А дальше произошло непонятное.

Антон плюнул, и окурок, как пуля, ударил Горецкого в глаз. Не успела я и рта закрыть, как Антон перехватил пистолет и прижал его к голове Ползунова. «Апельсин», в свою очередь, прижал пистолет к голове Антона. Ползунов вскинул руку и направил «макарова» на меня.

– Федя, сиди спокойно, – тихо попросил сосед. – Если черт ряженый решит нажать на спуск, я это почувствую. И тогда первым умрет мусор. Так что сиди и дыши. Можешь, впрочем, плеснуть коньяку Ларисе Инваровне.

Принимая рюмку от Феди, который находился в таком состоянии, словно его и не касалось все происходящее, я посмотрела на Макса. Он как лежал, опершись на локоть, так и продолжал лежать. Только что под ним расплылась прозрачная лужа. Это тот мужчина, с которым я спала несколько месяцев. Боже ты мой, как меня жизнь наказывала…

– Это очень забавная ситуация, ты не находишь, Математик? – одними губами спросил Ползунов.

– А чего тут забавного? – тоже стараясь не шевелиться, уточнил Антон. – Будем так стоять, пока у кого-то не случится истерика. Я вижу продолжение мизансцены таким: «апельсин» выстрелит мне в голову, но за мгновение до этого я разнесу череп тебе. Сразу после этого Горецкий и Федя помчатся подбирать стволы. Горецкий успеет первым, он ближе. Поэтому он застрелит Федю. А уже потом задастся вопросом: а на хрена ему свидетель? Считаю, он убьет Ларису, после чего вложит пистолет в мою руку, а пистолет торчка – в руку девушке. И сбежит. Ему будет уже не до сырных заводиков. Да, чуть не забыл про дурачка. Его тоже придется прикончить. В результате останется один Горецкий, которого обязательно найдут «кутаисские» или другие и предадут за меня мучительной смерти. У меня много друзей, а оставшись без Математика, они превратятся в зверей. Вот так закончится разработанная Ползуновым операция по хищению чужого имущества.

«Это все из-за меня… что ли?» – пронеслось в голове.

– И все из-за какой-то дряни, – поморщился Макс.

– Это верно, – подтвердил Антон. – Все из-за тебя, дурачок. Не появись ты, Лариса стала бы самой богатой невестой Москвы, я бы продолжил разводить споры, Ползунов дослужился бы до подполковника, а Горецкий уехал в Турцию вставлять зубы.

– Все мои зубы на месте, – закрывая подбитый сигаретой глаз, рявкнул мой бывший шеф.

– При том раскладе, о котором говорю, я бы обязательно тебе их выбил.

– Может, разойдемся? – предложил «апельсин». Его рука немного дрожала у головы Антона.

– Я не знаю как, – честно признался сосед.

– Не помню, говорил вам или нет, что у меня проблемы с сердцем? – посетовал «апельсин». – Когда я сильно волнуюсь, у меня давление скачет за двести. Инсульт бабахнет – глазом не успею моргнуть. Самое обидное, что я не знаю, когда это может случиться. Может бабахнуть, а может и отпустить. Так что, на всякий случай: прежде чем меня бабахнет, я бабахаю без предупреждения.

– Нормально, – отметил Горецкий, отчего-то нервничая больше обычного.

– Мальчики, а нельзя просто разойтись? – шевеля серыми губами, прошептала я. Дрожащей рукой дотянулась до бутылки «Хеннесси» и под скошенными взглядами нескольких пар глаз стала пить прямо из горлышка.

В комнате, в которой тяжело дышали шестеро мужчин, витало неприятное напряжение. Грозовые тучи обещали скорую грозу.

Заметив, что амплитуда дрожания рук увеличилась, Антон искоса посмотрел на меня.

– Ты бы анекдот, что ли, какой рассказала, Лариса! Не видишь – мужики на измене! Пальба начнется, от библиотеки ни одного целого корешка не останется. Почем трехтомник Сервантеса в оригинале брал, Ползунов?

– Я копии чеков не требую.

– Да, да, эта литература не для тебя. Тебе бы «Мурзилку».

У меня кружилась голова, руки тряслись, мне не хватало воздуха. Да еще коньяк стал действовать. Все шестеро смотрели на меня, чего-то ожидая. Понятно, что не анекдота. Просто в жизни мужчин часто случаются моменты, когда спасти может только женщина.

– Да ладно, – встрял Антон, соображая, что делать дальше, – расскажи что-нибудь.

– Анекдот… – пробормотала я. – Я не помню… я вообще анекдоты не запоминаю… Есть один, правда, мне недавно рассказали… Только не знаю, смешной он или нет.

– Говори, – разрешил сосед, – а там решим, хохотать или нет.

Помявшись, я потерла мочку уха. Коньяк стал меня растаскивать.

– Словом… Идет сложная операция. Из-под рабочего стола слышится: «Мяу!» Хирург: «Брысь!» Мяуканье повторяется с новой силой. Хирург: «Пошла вон!» Мяуканье переходит в душераздирающий вой. Хирург не выдерживает, отрезает у больного кусок и бросает под стол: «На, подавись!» Такой вот анекдот… – Мне что-то стало смешно, и я рассмеялась.

– М-да, – констатировал после минуты молчания Макс. – Сейчас хороших сказителей днем с огнем не сыщешь. Театров много, а артистов – нет.

– Тебе ли сетовать? – заметил сосед. – Из нас один ты от смеха обоссался.

Я зашлась в хохоте.

– Лариса, давай все, что есть.

– Следующий… пошлый, – несмотря на круговерть в голове, я поняла, что сосед тянет время. И просит помочь. Хотя непонятно, зачем тянет.

Он коротко кивнул и решил больше так не делать, потому что тотчас ствол пистолета больно ткнул его в затылок.

– Пришла пора Ивану-царевичу жениться… – вспоминая текст, я поежилась в кресле. – А опыта сексуального никакого. Решил он пойти к Змею Горынычу… Приходит и говорит: «Как с Василисой Прекрасной совладать?» А Змей отвечает: «А ты врежь ей колом по башке и трахай, сколько хочешь…»

Федя засмеялся.

– Это он решил, что анекдот закончился, – объяснил Ползунову Антон. – Продолжай, Лариса.

Я затянула ноги на кресло и обняла их руками. Знаю – в такой позе я невероятно сексуальна. Пусть смотрят.

– Иван-царевич сказал, что это грубо, и пошел к Бабе-яге. Говорит: «Баба-яга, как с Василисой Прекрасной совладать?» И та ему отвечает: «Это непросто. Тут нужна ебун-трава…»

– Кто нужен? – спросил с пола Макс.

– Ебун-трава, – раздраженно повторил Ползунов и покосился на меня. – Дальше давай…

– «…А растет она в Африке». Собрался Иван-царевич в путь-дорогу и поехал в Африку. Приезжает, смотрит – ебун-трава растет. Только наклонился, чтобы ее сорвать, а сзади…

– Змей Горыныч? – предположил Макс.

– Да заткнись ты, сука!.. – взревел тот, что держал на мушке моего соседа. – Я, блядь, держать уже это железо не могу!..

Я взяла со столика бутылку и глотнула еще.

– А сзади – бушмены. Говорят: «Это наша ебун-трава». Хотели убить. Пришлось Ивану-царевичу все объяснить, и тогда бушмены смилостивились. Говорят: «Мы дадим тебе ебун-травы, но взамен ты привези нам сала украинского». Делать нечего. Собрался Иван в путь-дорогу, приехал в Киев. Только брать сало, как вдруг налетели хохлы, повалили на сыру землю. Хотели убить. Пришлось Ивану-царевичу рассказывать про беду свою. В общем, простили хохлы Ивана-царевича, убивать не стали, а дали задание: привезти за сало мандаринок грузинских.

– Кутаисских – надо говорить, – перебил Ползунов, покосившись на Антона.

– Делать нечего, – продолжила я. – Собрался Иван-царевич в путь-дорогу, поехал в Тбилиси. Приезжает – только мандаринки рвать, а сзади спецназ Саакашвили налетел. Хотели убить. Но Иван-царевич объяснил все, и грузины разрешили взять мандаринки. Так и сказали: «Рви, Ваня, но взамен ты нам привезешь бизона…»

– Что-то не смешно пока, – заметил Макс.

– А ты попробуй, скотина, – взревела я, как торгашка, – смешные анекдоты вспоминать, когда в тебя пистолетом тычут!..

– Твою ма-ать… – прошептал «апельсин», с трудом удерживая «беретту».

– Делать нечего, – успокоилась я. – Собрался Иван в путь-дорогу, поехал в Америку. Приезжает, только бизона брать, как вдруг сзади – индейцы!

– Убить хотели? – спросил Ползунов, морщась от капли пота, выползшей на висок.

– Да. Хотели убить. Но Иван-царевич рассказал все, как есть, и его простили.

Я поставила бутылку на стол. Федя вынул из воротника иголку и принялся чистить ею ногти. Не человек, а андроид.

– Простили индейцы Ивана-царевича и дали ему бизона. Взял он его и приехал к грузинам. Отдал бизона, получил сало…

– Мандаринки, – поправил Антон.

– Я сейчас сдохну от изумления! – вскрикнула я. – Вы меня на самом деле слушаете, что ли?!

– Я еще никого в жизни так внимательно не слушал, – пробормотал Горецкий.

– Мандаринки, – поправилась я, – правильно. И вот поехал он в Киев, поменял мандаринки на сало, потом отправился к бушменам, сало отдал им, а те разрешили ему нарвать ебун-травы…

– Мне уже фиолетово, что с нами со всеми здесь случится, я только хочу узнать, женится Иван-царевич или нет, – сказал «апельсин».

– Поехал Иван-царевич к Бабе-яге, отдал траву и говорит: «А что мне теперь делать?» А старуха ему молвит: «А ничего не делай. Сиди месяц и жди, пока трава настоится». Вот так сидит Иван-царевич день, другой, третий, четвертый, пятый…

Федя сворачивал из найденного на столе листка бумаги трубочку. Мне бы такое спокойствие! Как можно, опустив голову, сворачивать какую-то долбаную трубочку?!

– …двадцать девятый, тридцатый. Вышел срок! Приходит он к Бабе-яге и говорит: «Учи, старая ведьма». Вынула яга крынку из подвала, поставила на стол и говорит: «Вечером, добрый молодец, накорми Василису огурчиками солеными. А крынку эту поставь под кровать. И как только ночью Василиса Прекрасная скажет…»

Федя поднес трубочку ко рту.

– «…я пить хочу, Иван-царевич», ты скажи: «А вот, под кроватью водица стоит». Она наклонится, а ты долбани ее колом по голове и…»

Раздался тугой, похожий на пневмовыстрел, звук.

Стоящий за спиной Антона «апельсин» схватился рукой за глаз и шагнул назад. И Дикий рев его тут же оглушил тишину в квартире.

Антон, выстрелив, упал на пол. К тому моменту, как спина соседа коснулась пола, продажный полицейский падал на колени с простреленной шеей. Уже лежа, сосед выстрелил еще дважды.

Еще не коснулась паркета последняя гильза, как Федя ударом ноги сбил с ног «апельсина». Ничего не видя и сходя с ума от боли, сдерживая вытекающий глаз, из которого торчала иголка, он пятился назад и, наконец, упал. Схватив с пола его пистолет, Федя, как и Антон, дважды выстрелил. Я видела, как мозги разлетаются по квартире. Это было последнее, на что я могла смотреть…

Глава 15

Открыв глаза, я увидела высочайший из потолков, которые мне когда-либо доводилось видеть. И почувствовала свежий воздух.

Садиться было трудно, но я все-таки села. Вокруг не было ни серебристых птиц, клюющих плоды, ни давящих взор украшенных лепниной потолков. Так в аду не бывает. Я читала и Эрнеста Ренана, и Пятикнижие, и Евангелие, но ни в одном источнике я не находила упоминания о том, что в преисподней прохлада, невесомость и свежесть. И в преисподней, как известно, не бывает потолков.

Потрогав себя руками, я убедилась в том, что на мне помимо мягкой ночной рубашки ничего нет. И это тоже очень странно, поскольку можно было предположить, что меня привезли в больницу, но разве кто видел больничные палаты такой высоты?

– Господи Боже, где я?..

– В моем доме, – донесся до меня невозмутимый голос. Я узнала его и, трепеща сердцем, развернулась. – Но если вас, Лариса, интересует географическое расположение, могу заверить – это очень далеко от квартиры Ползунова…

Прихватив с тумбы, расположенной рядом с кроватью, бутылку минералки, я перевернулась на живот. Позади меня на удалении не менее пяти метров сидел, закинув ногу на ногу, с книгой в руках Антон. Я впервые увидела его в очках для чтения. И только сейчас открыла для себя потрясающую новость: нет ничего сексуальнее сидящего в кресле с книгой и в очках для чтения мужчины. Не отрывая от него взгляда, я не выдержала и впилась губами в горлышко бутылки. Режущая прохлада вливалась живой водой, и я чувствовала, как прибывают силы.

– Нет ничего лучше минеральной воды после хорошей попойки, верно? – спросил сосед, переворачивая страницу и не глядя в мою сторону.

– Кто меня раздел? – был мой первый вопрос после того, как минеральная ударила мне в нос.

– Нет нужды пронзать меня подозрительным взглядом, Лариса. Вас умыли и переодели моя горничная и кухарка.

Последние события вспоминались мне с трудом.

– Кухарка?

Он наконец-то удостоил меня взглядом. В нем прыгали чертики.

– А вас, видимо, устроило бы больше, когда бы вас раздела первая леди России?

Меня бы больше устроило, когда бы меня раздел ты. Но говорить вслух об этом я не стала.

– Антон, что случилось в той квартире?

– С какого момента начать рассказывать? – Он снял очки и уложил их в боковой карман джемпера.

– С того момента, когда мозги…

– Вы считаете, что в той квартире кем-то из участников были задействованы мозги?

– Нет, когда мозги – на стену.

– А, понятно, – сосед отложил книгу и поднялся. – После того как Федя выстрелил, у вашего бывшего босса хватило ума попытаться поднять пистолет и выстрелить в меня. Собственно, он и выстрелил. Но промазал.

– И что?

– А Федя не промазал.

– А Макс?

– Я же говорю – Горецкий выстрелил в меня, но промазал.

– Не поняла, – я действительно ничего не понимала. – Дуракам всегда везет. В рулетку, на первый выстрел. Он промазал в меня, но попал Максу точно в лоб. После этого нам с Федей осталось вспомнить, в кого какой пистолет стрелял, и разложить оружие в руки участников. В квартире Ползунова уже переполох, как мне сообщили. Ну, еще бы. В квартиру майора из УБОПа вламываются вор в законе с продавцом запчастей в тот момент, когда доблестный страж закона встречается по делу со своим осведомителем – директором Горецким. Я так понимаю, картина выглядела следующим образом: на компанию Горецкого насели бандиты, и последние решили прикончить и заявителя, и майора. Ужас. Майору – орден. Хотите чаю?

– Хочу.

Он деликатно оставил меня, чтобы я могла спокойно одеться. Встретились мы в гостиной. Первый этаж был задуман как студия. Гостиная, к ней примыкает кухня, дальше – бильярдная. Сосед стоял у плиты и ждал, когда закипит чайник.

– А где же кухарка? – задала я обоснованный вопрос.

– Я их всех отправил домой. И кухарку, и горничную. Федя в домике для гостей. Ему там нравится больше – телевизор с диагональю в полтора метра, аквариум, диван.

Пауза затянулась, и я решила заполнить ее не бестолковой темой, а той, которая меня действительно интересует:

– Антон, сейчас вы свободны. А вы не задумывались снова…

– Несколько тысяч раз, – ответил он и жестом пригласил к столу. – В этом доме чай завариваю только я. Уверен, что где бы я ни находился, в радиусе тысячи миль не найдется ни одного, кто умел бы правильно пить чай.

Мне трудно угодить, а потому, наверное, я радуюсь своей свободе и не спешу совершать ошибок. У меня была жена… Советую выпить зеленого. Вы переутомились, у вас было много впечатлений, зеленый чай восстановит ваши силы и зарядит энергией. А сколько раз вы слушали марш Мендельсона?

Не готовая к столь стремительным сменам тем, я замешкалась и сказала:

– Мне казалось, что именно крепкий черный чай возвращает силы…

– Это не ответ на заданный вопрос.

– Я немного смущена вашим энтузиазмом в общении. Замужем, значит?.. Я ни разу не была замужем. И, признаться, не испытываю желания. Боюсь совершить ошибку. – Подумав, я рассмеялась и, с удивлением рассмотрев убранство стола, за которым должно было происходить чаепитие, заметила: – Знаете, я вам скажу, что такое брак. Это союз двух ежиков, стремящихся согреться в студеную ночь. Они зябнут и прижимаются друг к другу, но чем старательнее они это делают, тем больнее колют друг друга своими иголками. Вынужденные из-за боли разойтись, они вновь сближаются из-за холода. И так каждую ночь из года в год.

На столе не было ничего, кроме двух больших чашек на блюдцах.

– А как же – крошечными глотками, мысленно сосредотачиваясь на внутреннем потенциале? – вспомнив что-то из японских традиций чаепития, растерянно пробормотала я.

– Оставьте, чай прекрасен без философии, если правильно заварен, – и, взяв со столика рядом со столом чайник, сосед принялся священнодействовать. Ничего особенного он не делал, молитв над заваркой не читал, и вскоре я догадалась, что меня провели. Так завариваю чай я и еще сто сорок миллионов россиян. – Главное, – иронически улыбаясь, скосил на меня взгляд Антон, – чтобы с душой было сделано… Значит, ежики? Мило. Ну, а парень-то у вас есть?

– Бойфренд? – порозовев, уточнила я.

– Ну, да, бойфренд. Друг, приятель, спутник, партнер. Что вы смутились, я же не вторгаюсь в интимное. Женщине, как и мужчине, положено иметь пару. Вот у меня, к примеру, пара есть. Герлфренд, по-вашему. С ней мы общаемся, ходим в театр, спим вместе, в конце концов… Посмотрите на меня – я разве покраснел?

– Есть, конечно, – взяв себя в руки, солгала я. – Однако смутилась не потому, что это зазорно, а потому что я существо старых взглядов, и существо весьма мнительное. Женщине в двадцать с небольшим положено иметь мужа, а не друга – так гласят старые правила.

– Пейте чай, а не то остынет, и будет уже не чай, – кивнул на наполненную чашку сосед. – Я тоже попробую, да заодно возьму на себя смелость не согласиться с вами относительно последнего вашего заявления. Постараюсь быть предельно краток. Так вот, по моему глубокому убеждению, друг – это нечто более высокое, нежели муж. Той, которая его имеет, нет необходимости нервничать из-за бытовых неурядиц и задавать вопросы типа: «Ты мне друг или не друг?» Друга легко оставить, если он пьяница. С ним не нужно делить нажитое, ибо если он настоящий друг, то никогда не станет требовать подаренные вам вещи. От общения с ним можно отдохнуть, уехав в отпуск в одиночестве. И никогда в голову не придет рассердиться на друга за то, что он в дни безденежья приносит домой цветы, а не колбасу.

– У вас интересный взгляд на отношения мужчин и женщин. Ну, с женщиной разобрались… А в какой роли, по-вашему, удобнее чувствует себя мужчина – в роли друга или мужа?

– После зарплаты жена выворачивает у мужа карманы в поиске заначки… За мужем постоянный домашний контроль… А друг может поменять «Тойоту» на «Мерседес» с доплатой без предварительных договоренностей с женщиной, с которой встречается. Он имеет право выпить, когда хочет, и уйти навсегда, если его что-то не устраивает. И он любит женщину иначе, не по привычке… Его любовь всякий раз искренна, потому что в случае охлаждения чувств он может заменить ее другой искренней любовью. Кредо настоящего друга, свободного от нотариальных обязательств: жениться надо всегда так же, как мы умираем, то есть только тогда, когда невозможно иначе.

– Теперь понятно, почему вы свободны, – сказала я. – И я полностью поддерживаю ваших бывших подруг, решивших не соединять свою судьбу с таким циником.

– Решайте сами, Лариса Инваровна, – сосед засыпал себе в чашку две ложки сахара, шепнув: «Никогда так не делайте, это убийство чая», – что лучше: настоящая любовь или обязанности, утвержденные печатью нотариуса…

– Вы неплохо знаете Толстого, – заметила я, – однако сами не женаты.

– Я не гений. Я бандит. Это избавляет меня от необходимости судить здраво.

Пошевелив ложкой в чашке, я подумала, что у этого человека, наверное, есть на все ответ. Бросив на него внимательный взгляд, улыбнулась.

Еще минут двадцать мы предавались разговору, и каждый это время использовал для того, чтобы начать атаку с наибольшим перевесом сил в свою пользу. Во время беседы я думала о том, что если мне вдруг придется переспать с этим человеком, то я буду близка к такому понятию, как счастье. Даже без продолжения отношений, если уж ему так неуютно с женщинами после смерти жены.

– Хорошо, Антон, но я все-таки закончу мысль. Друг – это не просто друг. Это ведь еще и…

– Любовник? – искренне глядя в мои глаза, уточнил он. – Не обязательно. Вы не в моем вкусе в смысле любви. Не могу сказать, что вы меня возбуждаете, когда представляю вас обнаженной в своей постели. У вас маленькие груди и узкий таз. И еще веснушки эти. Со мной в одном дворе росла девочка с веснушками, и с тех пор у меня такое предубеждение относительно этих конопушек… Но быть другом – это не обязательно секс. Вы мне милы. Просто милы.

– Вот как? – В моем голосе зазвучал легкий сарказм, в душе моей демон заломил руку профессионалу и прижал его к земле. – Мой второй размер для вас слишком мал… Предпочитаете молочных барышень с отвисшим задом?

Он расхохотался.

– Антон…

Он поднял на меня взгляд.

– Прости, что втянула тебя в это.

– Зачем извиняться? Это моя работа.

– Твоя работа?.. Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что занимаюсь этим каждый день. За это мне и платят. Кстати, вы должны мне, Лариса Инваровна, двадцать тысяч. Когда прикажете получить?

Как неприятно это прозвучало. Как будто ехала в поезде, наслаждалась природой в купе с замечательным мужчиной, но вот уже и конечная станция, и нужно прощаться. Потому что у него свои дела, а у меня – свои.

– Прикажу сегодня же.

– Хорошо. Тогда я похлопочу, чтобы вам позволили выехать в Голландию для принятия наследства. Теперь препятствий нет. И я поздравляю вас – теперь вы богаты. У вас начнется новая жизнь. Можете оставаться в моем доме сколько захотите. А дня через три я к вам загляну вечерком и сообщу, что все в порядке.

«Заглянет» в мою квартиру в девятиэтажке, конечно.

– Надеюсь, у вас есть загранпаспорт?

– Да. Спасибо за все. Я сегодня же перечислю остаток средств. Но могу я напоследок задать вам вопрос?

– Хоть два.

– Кого вы убили?

Поскольку женский мозг устроен иначе, чем мужской, и я думала о своем, Антон меня, конечно, не понял. Он смотрел на меня с каменным лицом, пытаясь после произошедшего сегодня понять, что именно я имею в виду. «Разве не на твоих глазах это происходило?» – спрашивал меня его взгляд.

– Я имею в виду то убийство, за которое вы отсидели десять лет. Я слышала это в новостях.

Он понял.

– Это был таксист.

– Таксист? – переспросила я, не видя для такого человека, как Математик, причин убивать извозчиков.

– Он убил мою беременную жену, когда она возвращалась из аэропорта. Убил и забрал чемоданы с вещами.

– А вы нашли его…

– А я его нашел. И убил.

– И явились в милицию?

– Еще чего. Это их работа – искать.

– Нашли?

– Как видите.

– Но вам предлагали объяснить, как было дело?

– Людям вроде меня такие предложения не делают. Зато людям вроде меня суют в карманы наркотики, чтобы добавить срок. У вас вопросов больше нет? – он то ли улыбнулся, то ли поморщился от усталости.

Из дома Антона я выехала через полчаса. Горничная принесла мне одежду – выстиранную и поглаженную. Я оделась и, не оглядываясь, ушла. Федя догнал меня уже за воротами.

– Так не пойдет, Лариса, – он взял меня за руку. – Было велено довезти вас до дома, если вы решите уйти.

«Он и это предусмотрел», – подумала я. Интересно, что он упускает из виду?

У подъезда Федя остановился, вышел и открыл мою дверцу. Подал руку. Ну, джентльмен, ей-богу. Как будто это и не он плевком высадил глаз «апельсину», и не он разбил ему выстрелами голову, прикончив потом и Горецкого. Сама учтивость. Дамский угодник, мать его…

– Удивительно, какая интересная у вас работа, – заметила я.

– Меня другое удивляет, – отозвался Федя.

– Что же?

– То, что босс лично поехал помогать. Обычно этим занимается пехота вроде меня. А он приезжает, когда нужно решить, кто прав, а кто нет. Вот это и удивляет. Всего вам хорошего, Лариса Инваровна.

Я молча поднялась в квартиру и, войдя в прихожую, села на пуфик у входа. Не знаю отчего, но слезы покатились из моих глаз градом. И ощущение такое было, словно кто-то отнял у меня самое главное, самое хорошее, что могло случиться со мной за годы жизни.

Глава 16

Полдня я провалялась дома, ища ответы на вопросы, почему я такая дура и почему мне так не везет с мужиками. Не найдя, развернула газету, одну из тех, что рассовывают в ящики бесплатно. Зачем прихватила ее по дороге к лифту – не знаю. Обычно я их выдергиваю и бросаю на подоконник. Развернула и первое, что увидела, – объявление для желающих облегчить душу беседой с психоаналитиком… Утверждалось, что он один из немногих, кто заканчивал какую-то академию и все такое. Зачем ему тогда давать объявления в такие газеты – не понимаю.

Собравшись и прихватив с собой перцовый баллончик – какая дикая выходка, если на меня нападут, я просто заору, – вышла из дома, села в машину и поехала по указанному в объявлении адресу.

Найдя нужные апартаменты и студию, облюбованные психологом, я набралась мужества и постучала…

Дверь открыл немолодой, но и не пожилой мужчина с тонкими линзами очков на носу. В руке он держал книгу, и первое, что сделала я, это прочла название на корочке: «Гойя». Психоаналитик почитывал произведение писателя, которого я органически не переваривала, и это несовпадение зародило во мне надежду на то, что я пришла туда, куда следовало. До сих пор все, что мне нравилось, было или опасно, или непригодно для жизни.

– Пардон? – уточнил психолог.

– Платон Сергеевич здесь проживает?

Мужчина растаял. Но в глазах его продолжало светиться какое-то сомнение. Так выглядит человек, который ждал одну, а пришла другая. Странный мужчина, вместо того чтобы пригласить в дом, в первую очередь посмотрел в книгу, запоминая страницу, и уже после превратился в джентльмена.

– Да что же это я вас в коридоре держу, – возмутился он. – Проходите, будьте как дома.

– Чего не хочется, так этого.

– Не хочется чего?

– Быть как дома. Было бы мне хорошо дома, стала бы я вас искать?

Доктор отозвался клекотом смеха.

– Логично. Позвольте узнать?..

– Лариса. Лариса Рапкунайте. У меня проблема. Впрочем, если я не вовремя, а Фейхтвангер вас захватывает…

Психолог склонил голову к полу и решительно развел руки в стороны. Со стороны могло показаться, что он приготовился пикировать на меня. Конечно, если в доме дама, то Фейхтвангер посидит в приемной.

В его кармане раздалась трель.

– Один звоночек только, хорошо, Лариса? – Вынув из кармана трубку, доктор с кем-то заговорил: – А, да, да! Жду вас. Адрес помните? – и назвал свой адрес.

«Да он нарасхват», – подумала я.

И он тотчас принялся за работу.

– Дело, Лариса… как вас по отчеству?

– Я думала, что, устанавливая связь с клиентами, психологи называют их по имени…

– Это заблуждение. Учтивость прежде всего. Впрочем, если вам угодно, чтобы я называл вас по имени, пусть так и будет: скажите мне, Лариса, вам известны расценки за мои услуги?

Мне это не понравилось. Если бы я не знала наверняка, что передо мной доктор, то приняла бы его за мальчика по вызову.

– В столице нашей родины доктора высокого класса берут по сто долларов за час, – пробормотала я.

– Это в столице нашей родины, Лариса. А в моем офисе чуть подороже. Все дорожает. Мыслимое ли дело, – спрашиваю я вас? Двести пятьдесят за час.

– Дело это, конечно, немыслимое, но я согласна.

Два кресла стояли друг против друга посреди комнаты, чего обычно не бывает в студии. Из этого следовало догадываться, что доктор практикует здесь часто и успешно. Движения его были отработаны, он не суетился, предлагая сесть… Оказавшись напротив психолога, я почувствовала себя двояко. С одной стороны, знала, что даже короткий разговор с человеком его профессии может вдохнуть жизнь, с другой стороны, чувствовала непреодолимое чувство стыда.

– Доктор, я хотела поговорить с вами вот о чем… – я покусала губу, соображая, как себя не подставить и Математика не засветить. – Наверное, ничего серьезного нет. Я даже уверена в этом. У меня есть подруга… Жизнь ее всегда была запланирована и размерена, она и сейчас ничем не отличается от той, что она вела в Москве. Все с ней в порядке, она не истерична, не склонна к фобии. Другое дело – она хотела бы выяснить свою мотивацию… Начали происходить события, которые совершенно не вяжутся с ее пониманием себя. Кажется, она влюблена. Но предмет ее обожания – преступный авторитет. А вы сами понимаете, этот образ жизни… Словом, дошло до ручки: она его любит, но он ее как женщину вообще не рассматривает. Она в тупике.

Доктор смотрел на меня внимательно, не мигая, как филин. Кажется, моя попытка подставить виртуальную подругу с треском провалилась. Но он психолог, пусть сам выкручивается.

– А если ей найти новый объект обожания? В Москве не так мало приятных мужчин, далеких от криминала.

– Проблема в том, что другой ей не нужен.

В коридоре раздался звонок.

– Простите, Лариса. Я должен открыть.

– Конечно.

– Думаю, вам не хотелось бы встречаться здесь с другими моими клиентами. Конфиденциальность – это отличительная моя черта.

«Мудак ты тщеславный, а не психоаналитик», – подумала я и прошла в соседнюю комнату. Дверь между тем осталась открытой.

– Проходите, пожалуйста, – распинался перед кем-то доктор. – Знаете, у меня разные постоянные клиенты: заслуженные артисты, другие деятели искусств… Министр один раз в неделю приходит, не буду называть его фамилию, уж простите… Но такого известного клиента у меня еще не было…

– Я у вас впервые и не собираюсь быть постоянным. Хватит болтать, перейдем к делу.

Узнав этот голос, я почувствовала, как меня сначала пробрал озноб, а после окатило кипятком.

– Ну да проходите же, прошу вас! Садитесь… Спасибо, что почтили вниманием…

– Я бы не почтил, если бы не услышал от людей своего круга, что вы один из лучших психоаналитиков.

– Мне лестно. Лестно, что ваш круг помнит обо мне и не забывает. Хотя лучше бы забыл обо мне и никогда не вспоминал…

– Ладно, оставим круг в покое. Мне нужна профессиональная помощь.

Я выглянула из-за двери. Доктор помогал Антону закинуть ноги на диван.

– Это обязательно?

– Вам нужно расслабиться.

Сосед поднял голову.

– Я не ошибся адресом?

– Нет-нет, все правильно! Вы у того, к кому шли. Итак, что вас беспокоит?

«Да!» – едва не вскрикнула я. Что вас беспокоит, криминальный авторитет?

– Я почувствовал влечение к женщине, – подумав, сказал сосед. – Это меня беспокоит.

– Вас беспокоит, что вы увлеклись не мужчиной? Это ли повод для посещения психоаналитика?

– Еще одна такая шутка, и психоаналитик понадобится вам.

– Я вас понял. Не хотел обидеть. Но почему это проблема? Женщина вам отказывает?

– Можно я начну сначала?

– Это необходимо!

– Доктор, с тех пор как Иаков родил Иосифа, мужа Марии… – Сосед замолчал и принялся тереть виски пальцами.

– Вы решили начать с самого начала?

– Я не то хотел сказать. Вообще, мне показалось, что это женщина увлечена мной. Поначалу это меня не тревожило, поскольку так бывало часто. Я же при этом оставался всегда равнодушен. Ну, я не имею в виду секс…

– Вы о любви.

– Да, видимо. Моя жена погибла, и женщины как спутницы жизни меня перестали интересовать. Только секс. Ну, вы понимаете.

– Понимаю, – согласился доктор.

Теперь я поняла, почему он усадил меня в комнате. Он знал, что к нему должен нагрянуть криминальный авторитет, но не думал, что тот появится так скоро. А выведи он меня, я столкнулась бы с Математиком, и кто знает, что этот авторитет – ведь доктору не было известно, что мы знакомы, – мог сделать. Для криминальных авторитетов свидетели его слабости – лишние свидетели в полном смысле слова. Так что психолога я понимаю. Но встретиться здесь с Антоном… Это было невероятно. Что он делает у психолога?.. Я его слушаю и не могу понять, в чем фокус.

– Понимаете ли, в чем дело… – говорил между тем сосед. – С тех пор, как женщины стали привлекать внимание мужчин, отношения с ними у нас стали приобретать характер собачьей привязанности. Я не против собачьей привязанности к Ларисе, тем более, что такая привязанность вызывает у меня восторг, но когда чувства переполняют сосуд… Смешивать дело и любовь столь же глупо, сколь глупо надеяться на то, что влюбленная в тебя женщина способна различить твои недостатки.

– Что случилось с вами в последнее время?

– Да ничего особенного. Я помог ей немного… Не бесплатно, разумеется… И вдруг понял, что схожу с ума от этой женщины. А Лариса… Сейчас вы поймете, в чем дело. Она стала проявлять ко мне симпатию, когда я еще не знал о том, что она владелица крупного состояния… И почувствовал к ней влечение, когда еще не знал об этом наследстве… Теперь же, когда она богата, я не могу выдать чувств, потому что это будет выглядеть… Вы понимаете?

– Материально заинтересованно?

– Точно. Я бы сменил объект своего увлечения, но не могу. Меня интересует только она. Но это проклятое наследство встало между нами как стена!..

Психолог поднялся и дошел до окна. Его, видимо, привлек падающий, словно при замедленной съемке, снег.

– Я вам вот что предлагаю, – сказал он, оторвавшись от окна и подойдя к Антону. – Поскольку вы в добровольном порядке, без моих расспросов, сочли нужным кое-что рассказать о себе, я возьмусь за труд вместе с вами это кое-что проанализировать. В вас влюблена одна из умнейших и красивейших женщин Москвы!

– Откуда вам знать?..

Пауза. Я убрала голову из дверного проема.

– Я предполагаю. Но делаю это безошибочно. Разве вы могли бы влюбиться к простушку? Но не в этом дело! – доктор вдруг почему-то завелся. – Вы сами богаты, у вас власть, в риске вы видите сладость жизни, в вас влюблена женщина, вы в нее тоже влюблены, и вместо того, чтобы взять ее и умчаться куда-нибудь к морю, вы приходите ко мне и лежите на этом диване! Давайте же меняться местами? Я возьму на себя всю тяжесть ваших страданий, вместе с женщиной, а вы сядете в этот офис и будете лечить людей от клептомании, клаустрофобии, охлофобии и водобоязни! Я уверяю вас, что уже через неделю вы почувствуете себя лучше! Вы поймете, что свет – это не 100 ватт, а тепло солнца, вода – не аш-два-о, а прохлада ручья, вы познаете счастье от колки дров и перестанете онанировать мозг подозрениями, что у вас не все в порядке со здоровьем!

– Вы считаете, что у нас получится? – Я выглянула из-за двери и увидела, как сосед поднял голову над подушкой.

– Ну, хотелось бы, конечно, чтобы она была чуть повыше ростом и губы чуть побольше… Грудь на размер добавить… А вообще, знаете что? – идите вы отсюда к чертовой матери, молодой человек.

– В смысле?

– В прямом смысле. Выходите из моего офиса, добираетесь до Кутузовского, а там, не сворачивая, прямо. Нет у вас никаких проблем. Вы просто самый настоящий мудак.

Я зажмурилась, ожидая выстрела, ударов или грохота ломаемой мебели.

– А если – со всего размаха, да в носогубный треугольник? – раздалось вместо этого.

– И Лариса от вас уйдет! Уйде-от. Ее любовь не зла. У вас проблемы? Ой-ой-ой… Вам нужно срочно к психологу. Вы заблудились в чаще собственных сомнений, у вас размытость цели, вам нужна йога… – этот бред стоит ровно двести пятьдесят долларов в час! Быть может, хотите посмотреть на кляксы и рассказать мне, что они вам напоминают из детства? Антон, я сам смотрел на эти кляксы! Эти кляксы напоминают мне кляксы! Спросите меня, боюсь ли я собак? Да, мать вашу, я их как кариеса боюсь! Кариес, кстати, меня тровожит еще сильнее. Но больше всего я боюсь пауков! У меня клиническая фобия? А еще по ночам мне кажется, что кто-то входит в мою квартиру! У меня что, паранойя? А жена сразу по выходе на улицу спрашивает меня: «Я выключила плиту?» У нее болезнь Альцгеймера? Или размытость цели, когда я ее спрашиваю: «Тебе сколько ложек сахара – две или три?» – а она мне отвечает: «Ага». И это мне говорит доктор математических наук, профессор МГУ! А что я? – я уже никогда не слетаю в космос, не сыграю на бильярде с Памелой Андерсон, Наоми Кэмпбелл не сядет мне на колени, я не спою в дуэте с заслуженным артистом России Моисеевым, а Джоан Роллинг, указывая на меня пальцем, никогда уже не скажет: «Это с него я писала Гарри». Все это, конечно, неприятно, не не трагично, поскольку у каждого из упомянутых мною проблемы вообще глобальные! Роллинг трясется от ужаса. Второй раз ей уже не написать ничего, что разошлось бы по миру тиражом в 250 миллионов экземпляров. Наоми Кэмпбелл превращается в обыкновенную старую страшную негритянку ростом 185 сантиметров, и теперь уже не я мечтаю о близости с ней, а она ищет того, кто бы согласился. Боря чувствует, что стать народным уже не успеет, а тугие и огромные силиконовые сиськи Памелы Андерсон начинают заваливать ее вперед. Весь мир страдает, Антон! А вы приходите ко мне и говорите – я люблю женщину, и она меня любит, но я преступный авторитет, а у нее богатство! И это мешает мне сблизиться с нею. Да вы херню порете, любезный! Зажрались вы – и он, и она. Глаза бы мои вас не видели!

Вынув из кармана сигареты, доктор закурил и с удовольствием затянулся несколько раз подряд.

– Таблетку глицина под язык утром и вечером. Курс для начинающих, – вынув из кармана блистер, он показал его Антону. – Вот так выглядит, запомните. Хелло, мафия! Сюда смотрим. Через двадцать минут долбаните коньячку, чтобы окончательно придавило, купите букет незабудок и скажите Ларисе, что влюблены. «С тех пор, как женщины стали привлекать внимание мужчин, отношения с ними у нас стали приобретать характер собачьей привязанности»… Тьфу!.. – психолог действительно плюнул на пол. – Идите отсюда, не злите меня, вор в законе!

Я выглянула. Поднявшись, сосед поднял из кресла пиджак.

– Я не вор в законе, – его портмоне услужливо хрустнуло, распахивая перед психологом свою богатую душу. Защепив несколько сотенных, он положил их на стол. – Здесь триста долларов. Сдачи не надо. Этот глицин… Он сколько стоит? Вы его сможете достать сегодня?

– Тринадцать.

– Тринадцать долларов одна таблетка?

– Тринадцать рублей – пятьдесят таблеток. Ближайшая аптека на углу моего дома.

Подняв одну из сотенных, психолог вынул изо рта сигарету и посмотрел через нее на свет коридорного бра.

– У меня в бандитском логове, доктор, херню не печатают, – заметил это движение сосед.

– Вы не замечали, на кого похож президент Франклин? Когда я вам скажу, вы рассмеетесь от моей правоты.

Антон пожал плечами. Тот редкий случай, когда вопрос о деньгах поставил его в тупик.

– Он похож на располневшую, постаревшую, пораженную климаксом Джоконду, – сказал док.

Я зажала рукой рот.

– Но, как и у всякой женщины, улыбка осталась той же! Тот же таинственный намек в уголках губ, та же наглая самоуверенность, во взгляде – вся человеческая жизнь. Кстати, о фальшивках: вы знаете, как отличить настоящую сотенную от поддельной? Я вам по секрету скажу, Антон, вы только никому не говорите. Бенджамин Франклин на фальшивой имеет грустный, угнетенный вид. На фальшивке его ноздри раздуты, как у психопата, взгляд мертв. Все ненастоящее в этом мире, господин авторитет, имеет больной вид. Больному Франклину на подделке уже ничего не поможет, но вам обивать пороги психологов нет оснований по другой причине. Сорок два года… Столько Моисей водил евреев по пустыне. Я смотрю на вас и вижу человека, который отбился от этого коллектива и уже два года ищет Землю обетованную в одиночку. Ваш сын уже должен был закончить университет и пойти своей дорогой, дочь выйти замуж за успешного человека и родить вам внука… Меня только одно интересует, – доктор выломил из блистера таблетку и закинул ее под язык. – Почему я об этом думаю вместо вас, а вы приходите ко мне и рассказываете, что Елизар родил Матфана, Матфан родил Иакова, а Иаков родил Иосифа? Мне-то, прости господи, на хрена эти проблемы?

Доктор съел еще одну таблетку, бросил сотенную на стол и кивнул гостю:

– Глицин – за углом, цветы – в соседнем доме. Мое почтение Ларисе.

Ни слова не говоря, сосед вышел, а я, бордовая от счастья и мокрая от слез, вышла в комнату.

– Подошла и положила на стол перед психоаналитиком триста долларов.

– Вообще, вы работали всего десять минут, доктор. Но работа того стоит. Вы на самом деле один из немногих.

Он показал мне пальцем на дверь – «вон», и поднял со стола книгу. Я уже почти вышла, но вернулась и поцеловала его в щеку. Заслужил. А он даже не оторвал глаз от текста.

Послесловие

Через семь месяцев я вернулась в квартиру. Все это время мне пришлось жить в Голландии, и надо признаться, сожаления не испытывала. Честное слово, в Голландии жить спокойнее, чем в моем доме. Ни тебе членов совета азербайджанской диаспоры, ни зловонного Сучкова. Представители компании «Далтем» познакомили меня, новую хозяйку, с предприятием. Пару недель я раздумывала, не продать ли мне этот сыроваренный завод. Я ничего не понимаю в сыроделии и не люблю сыр в принципе. Но, побывав на заводе и посмотрев на лица сотни людей, для которых завод был не только источником дохода, но и продолжающейся семейной традицией, решила не быть сукой. Завод так завод. Тем более что мне понравился управляющий. Проверив бумаги, выяснила, что к воровству парень не склонен. Кроме завода бабушка оставила мне и свой дом. Приезжали папа с мамой, гостили, я просила их остаться в Гронингене навсегда, но мое предложение стало для них обременительно уже тогда, когда оно звучало. Я привыкаю к своей новой роли – владелицы крупного бизнеса. Оказывается, бухгалтерия в Голландии такая же, что и в России. Правда, они не понимают, что такое «черная бухгалтерия», и уж тем более им невдомек, что такое бухгалтерия «серая». Между тем за два последних цвета в Голландии сажают на немалый срок, и делают это быстро. Так что вести в Нидерландах собственный бизнес – приятное дело. Законы, правда, сильно отличаются. В том смысле, что работают законы для всех без исключения. Но это добавляет в букет приятных впечатлений еще пару-тройку цветов.

Как стало мне известно еще в Голландии, Машка исчезла. Вместе с деньгами компании «Энергия», где я работала главным бухгалтером, а она – бухгалтером. Вскоре деньги были обнаружены в Италии, а местонахождение Машки до сих пор не известно. Ко мне никто с расспросами не приставал. Горецкий убит, Машка растворилась. Главбух уехала в Голландию. Меня бы тревожила милиция в первую очередь, но пока я наслаждалась тюльпанами на родине Ван Гога, расследование дела было окончено и вина Машки в разорении компании доказана. Думаю, Машка выдала деньги в итальянском банке, чтобы сохранить у себя большую сумму. Я-то знала, где Горецкий прячет основные фонды. Знала и Машка… Так что, вернув средства на «светлых» счетах, она формально компенсировала ущерб, и давить ее у ментов не было причин. И сейчас она где-нибудь в Бразилии. Она всегда мечтала там оказаться. И потом, там много Тарзанов.

Семь месяцев пролетели как один день. И когда я появилась на пороге своей московской квартиры и снова села на тот пуфик, стало грустно. Жизнь никогда не обижала меня. Испытывала – да. Но не обижала. А тут разом отняла любимого мужчину. Правда, компенсировала это бизнесом. Где сейчас Антон?

Я вышла на площадку и подошла к его двери. Минуту стояла, не решаясь нажать на кнопку звонка. Может, так и должно было произойти, чтобы мы навсегда расстались? Ну не может же быть два подарка сразу…

Через минуту я поняла – я опоздала. Семь месяцев. Сколько у него за эти двести дней было женщин? Скольких он держал в объятиях и испытывал к ним чувства куда более яркие, чем ко мне? Зачем я вообще стою у его двери?

Развернувшись, я побрела к себе.

И в этот момент за моей спиной клацнул замок.

– Почему ты не зашла?

Стоя к Антону спиной, я прошептала:

– Потому что окончательно решила, что не нужна тебе.

– Я приходил к тебе два раза.

– Зачем?..

– Чтобы увидеть. Но потом понял, что ты улетела в Голландию. Сначала решил ехать к тебе, но потом отказался от затеи.

– Почему?

– Потому что окончательно решил, что не нужен тебе.

Я развернулась. Он стоял на площадке, прислонившись спиной к косяку. Дверь в его квартиру была распахнута.

– А ты предполагал, что нужен?

– Это я предполагал для себя.

– Так и есть…

Антон подошел так близко, что я чувствовала его дыхание.

– Я не хочу выглядеть неприлично. Твой завод и эти сто пятьдесят миллионов наследства стоят между нами. И еще я боюсь испортить тебе жизнь. Мое общество опасно в любое время суток.

– Я знаю. Поэтому мы уедем в Голландию, – я схватила его неумело, словно пьяная, никогда ранее так не хватала. Я словно вцепилась в веревку, что уползала от меня в пропасть с привязанным к ней бесценным грузом. – Антон, ты не можешь бросить меня во второй раз!

– Это точно. Но тебе придется избавиться от завода.

– С чего это?

– С того, что когда-нибудь, рано или поздно, ты обязательно подумаешь, что нас связал именно он. Избавься от него.

– А на что мы будем жить?

Он посмотрел мимо меня взглядом, который хранил в себе несметное количество тайн.

– Думаю, я смогу компенсировать тебе эту потерю.

– Через сто пятьдесят лет?

– Зачем так долго? Сразу, как только ты скажешь мне «да».

– В ответ на какой вопрос?

– Любишь ли ты меня?

– Да!

Двери лифта грохнули, и из них вывалился пьяный Сучков.

– Я прошу прощения, господа, – он посмотрел на меня и приподнял засаленный картуз. Ну, милорд, ей-богу. – Но мне придется перекрыть в стояке воду. И еще такой вопрос. Кому-нибудь из вас нужна саратовская раковина?

– Сколько? – не глядя на него, спросил Антон. Он держал меня и правильно делал. Я находилась в том состоянии, что ноги меня почти не держали.

– Одна.

– Что одна? Одна тысяча?

– Раковина одна!

– Цена?

– Одна.

– Что одна? – рассмеялся сосед.

– Одна тысяча.

Я расхохоталась. Сукин ты сын, Сучков! Если бы ты не пах луком и машинным маслом, я бы тебя сейчас поцеловала.

Сосед вынул из кармана несколько купюр и протянул Сучкову.

– Выпей за наше здоровье.

После поцелуя я заметила, что на площадке мы снова одни.

– Скажи честно, – попросила я, – ты тогда зачем смотрел в мои глаза? Не затем же, чтобы убедиться, что они цвет меняют?

– Разумеется, нет. Я ими любовался. Куда пойдем? – шепнул он, глядя на две открытые двери.

– А есть разница?

– Нет.

И мы зашли в какую-то из квартир.

Content

Кирилл Казанцев
Соседка авторитета

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Послесловие