Джин Ханфф Корелиц

Сюжет

Посвящается Лори Юстис

Хорошие писатели заимствуют, великие – крадут.

Т. С. Элиот

(возможно, украл у Оскара Уайлда)

Jean Hanff Korelitz

The Plot

В оформлении обложки использованы материалы Shutterstock

Copyright © 2021 by Jean Hanff Korelitz

© Дмитрий Шепелев, перевод, 2022

© Livebook Publishing, 2024

Часть первая

Глава первая

Каждый может быть писателем

Джейкоб Финч-Боннер, подававший некогда надежды автор «Изобретения чуда» («нового и неординарного» романа, согласно «Книжному обозрению „Нью-Йорк Таймс“»), вошел к себе в кабинет на втором этаже корпуса Ричарда Пенга, поставил потертый кожаный портфель на пустой стол и огляделся с затаенным отчаянием. За четыре года преподавания он успел сменить четыре кабинета в этом здании, мало чем различавшихся между собой, разве что из окна четвертого была видна вполне себе академическая аллея, а не парковка, как из окон двух предыдущих, и не помойка, красовавшаяся под окном первого; (самое смешное, что он тогда был, можно сказать, на вершине литературной карьеры и мог бы рассчитывать на что-то более презентабельное). Единственным предметом в кабинете, хоть как-то намекавшим на литературу (и вообще живое и личное), был потертый портфель, в котором Джейк с давних пор носил ноутбук, а в тот конкретный день – еще и работы своих студентов. Этот портфель он купил на барахолке незадолго до публикации своего первого романа, решив, что тот добавит трогательный штрих к его портрету: «успешный молодой романист не расстается со старой кожаной сумкой, верно служившей ему на пути к славе!» Но мечта о славе давно осталась в прошлом. А если он еще и продолжал надеяться на что-то, у него все равно не было повода тратиться на новый портфель. Больше не было.

Корпус Ричарда Пенга – малосимпатичное здание из белого пенобетона, расположенное позади спортзала, рядом с общежитиями для «девчонок» – возник в кампусе в 1960-е, когда колледж Рипли стал принимать студентов обоих полов; одним из первых в Америке, отдадим ему должное. Ричард Пенг был студентом-технарем из Гонконга, и хотя он, по всей вероятности, испытывал бо́льшую признательность за свой дальнейший успех к Массачусетскому технологическому институту, который окончил после колледжа Рипли, МТИ отклонил его предложение о постройке «корпуса-имени-меня», во всяком случае, за ту сумму, которую тот был готов пожертвовать. Первоначально корпус Ричарда Пенга предназначался для научно-технических программ, о чем красноречиво говорили такие детали, как большие неуютные окна вечно пустого вестибюля, длинные безлюдные коридоры и, собственно, бездушный пенобетон. Но после того, как в 2005 году колледж Рипли распрощался с точными науками (как и со всеми научно-техническими программами, не исключая и общественных наук) и перепрофилировался, выражаясь словами попечительского совета, «на изучение и развитие искусств и гуманитарных наук, стремительно теряющих значение в современном мире, который так в них нуждается», корпус Ричарда Пенга был отдан под очно-заочную программу магистратуры художественной литературы, поэзии и автобиографической прозы (мемуаров).

Вот так в корпусе Ричарда Пенга, в кампусе колледжа Рипли, в причудливом краю на севере штата Вермонт, достаточно близко к пресловутому «Северо-восточному королевству»[1], нашли пристанище писатели, чтобы перенять кое-что от его эксцентричности (с 1970-х эту область облюбовала одна немногочисленная, но стойкая христианская община), но не настолько далеко от Берлингтона и Хановера, чтобы считаться медвежьим углом. Конечно, курсы писательского мастерства преподавались в колледже уже в 1950-е, но тогда никто не относился к ним всерьез, и меньше всех – попечительский совет. Однако всем учебным заведениям, не желавшим вылететь в трубу, приходилось как-то приспосабливаться по мере того, как в стране менялся культурный фон и студенты все настойчивей выдвигали требования; пришло время, и стали котироваться такие дисциплины, как феминология, афроамериканистика и информатика, подтверждавшая, что компьютеры – это вещь. Когда же Рипли ощутил на себе большой кризис конца 1980-х и окинул сложившуюся ситуацию трезвым и крайне тревожным взглядом, оказалось, что спасение с наибольшей вероятностью обещает – сюрприз! – писательское мастерство. И была открыта первая (и пока единственная) аспирантура по писательскому мастерству, получившая название Симпозиумов Рипли, которые через несколько лет практически поглотили весь колледж, так что, в итоге, все, что от него осталось, – это очно-заочная программа, наиболее удобная для студентов, не желавших все бросать ради двухгодичной магистратуры в области изящных искусств. Да никто этого и не ждал! Писательское мастерство, как гласил глянцевый проспект и многообещающий веб-сайт колледжа Рипли, вовсе не являлось элитарным занятием, доступным лишь немногим избранным. Напротив, каждый человек обладал уникальным голосом и собственной историей, которую никто, кроме него, не мог поведать миру. И каждый – особенно при поддержке Симпозиумов Рипли – мог быть писателем.

Всю свою жизнь Джейкоб Финч-Боннер хотел быть только писателем и никем иным, начиная с детства на задворках Лонг-Айленда, последнего места на свете, откуда мог бы выйти серьезный автор. Тем не менее, именно там судьба-насмешница определила ему появиться на свет, единственному ребенку в семье налогового адвоката и школьного психолога. Почему Джейк увидел свою звезду на маленькой, невзрачной книжной полке районной библиотеки, обозначенной «Авторы Лонг-Айленда!», оставалось лишь гадать, но это не осталось незамеченным в доме новоявленного писателя. Его отец напирал на то, что писательством сыт не будешь («Писатели денег не зарабатывают! Кроме Сидни Шелдона. Ты что, решил стать новым Сидни Шелдоном?»), а мать при каждом удобном случае, то есть постоянно, напоминала ему о том, что предварительный экзамен на определение академических способностей выявил у него самые средние (читай, посредственные) навыки владения устной речью. Джейк ужасно комплексовал из-за того, что знал математику лучше, чем родной язык. Он должен был преодолеть досадные препятствия, но где вы видели художника без препятствий? Все свое детство и отрочество он упорно читал (не просто упорно, но придирчиво и завистливо), пренебрегая основными школьными предметами и избегая обычных подростковых соблазнов, чтобы лучше подготовиться к ожидавшему его соперничеству. А после школы поступил в Уэслиан[2], изучать писательское мастерство, и попал в тесный коллектив протороманистов и авторов рассказов, не меньше его одержимых своим призванием.

Какие только мечты не лелеял молодой Джейкоб Финч-Боннер о своей будущей книге. (Заметим, что фамилия Финч-Боннер была отчасти псевдонимом: веком ранее прадед Джейка по отцу, звавшийся Бернстайном, решил стать Боннером, а Финча присовокупил уже сам Джейк, в знак признательности к роману, пробудившему в нем любовь к литературе[3].) Бывало, он представлял, что сам написал свои любимые книги, и мысленно давал о них интервью критикам и обозревателям (всегда смиренно принимая расточаемые похвалы) и проводил читки перед внушительной, алчно внимавшей ему публикой в книжном магазине или лекционном зале. Он спал и видел свою фотографию на заднем клапане суперобложки (в образах, давно вышедших из моды: «писатель за пишущей машинкой» или «писатель с трубкой») и представлял, как сидит за столом, от которого змеится очередь читателей, и подписывает свои книги.

«Благодарю, – искренне говорил он каждому (и каждой!) из них. – Так приятно это слышать. Да, у меня она тоже одна из любимых».

Нельзя было сказать, что Джейк только и делал, что витал в облаках. Он понимал, что книга сама себя не напишет и что ему придется потрудиться (напрячь воображение, приложить усилия, развить навыки), чтобы стать настоящим писателем. Он также понимал, что у него не будет недостатка в конкурентах: многие молодые люди питали не меньшую страсть к книгам и хотели писать их, и он допускал, что кто-то из них мог быть даже талантливей его, обладать более ярким воображением или хотя бы большим упорством. Такие мысли не приносили ему радости, но, к счастью, он был объективен к себе. Он понимал, что не сможет преподавать английский в государственной школе («если писательство не выгорит») или поступить в юридический колледж («да ладно?»). Он понимал, что избрал свою стезю и пошел по ней, и не собирался останавливаться до тех пор, пока не возьмет в руки свою книгу – и вот тогда весь мир узнает то, что сам он знал давно:

Он – писатель.

Великий писатель.

Во всяком случае, он к этому стремился.

Джейк перебрался в новый кабинет в корпусе Ричарда Пенга на исходе июня, когда Вермонт без малого неделю не просыхал от дождей. Войдя в кабинет, Джейк заметил, что наследил по всему коридору, опустил скорбный взгляд на свои кроссовки – почти не ношеные, еще недавно белые, теперь же побуревшие от влаги и грязи – и решил, что снимать их уже смысла нет. Несколько часов он провел за рулем, по пути из города, с двумя пластиковыми сумками, набитыми одеждой, и этим старым кожаным портфелем, в котором лежал почти такой же старый ноутбук с набросками его нового романа – романа, над которым он теоретически (но не практически) работал – и папки с работами его студентов, и Джейк подумал, что всякий раз, как направляется на север, в Рипли, берет с собой все меньше багажа. В первый-то год… Большой чемодан, набитый одеждой (как знать, какой образ мог пригодиться в течение трех недель в северном Вермонте, в окружении непременно благоговейных студентов и столь же непременно завидующих коллег?) и напечатанными сигнальниками его второго романа – он любил периодически сокрушаться на публике о нетерпеливом издателе. А теперь? Два скромных пластиковых пакета с джинсами и рубашками, и ноутбук, нужный ему, в основном, для заказа еды и просмотра ютьюба.

Если он не бросит эту депрессивную работу еще год, он, вероятно, вообще перестанет брать ноутбук.

Джейка отнюдь не радовала перспектива скорой сессии Симпозиумов Рипли. Как не радовала и скорая встреча со скучными, занудными коллегами (среди них были и писатели, но никто не вызывал у него неподдельного восторга) или наигранный энтузиазм при знакомстве с очередной оравой студентов, каждый из которых был твердо уверен, что однажды напишет – если уже не написал – Великий Американский Роман.

А главное, его не радовала перспектива и дальше изображать из себя писателя, да еще выдающегося.

Не стоило удивляться тому, что Джейк никак не готовился в преддверии Симпозиумов Рипли. И даже не открывал неприятно пухлых папок с работами своих студентов. Когда он только начал преподавать в Рипли, он убедил себя, что достойным дополнением к образу «великого писателя» будет образ «великого учителя», и уделял самое пристальное внимание письменным работам этих ребят, плативших немалые деньги, чтобы учиться у него. Но папки, которые он сейчас доставал из портфеля, папки, которые он должен был начать читать несколько недель назад, когда получил их от Рут Стойбен (весьма саркастичной заведующей Симпозиумов), успели проделать путь от ящика срочной почты до нового кабинета, ни разу не обнажив перед ним своих бумажных тел, а тем более душ. Теперь же Джейк смотрел на них недобрым взглядом, предчувствуя тягостный вечер, словно они были виновны в его прокрастинации.

Ну серьезно, что такого ценного могло его поджидать в этих папках с проекциями чьих-то внутренних миров, настойчиво продолжавших стекаться в северный Вермонт, заполняя стерильные аудитории корпуса Ричарда Пенга и этот самый кабинет, за несколько дней до начала индивидуальных занятий? Его новые студенты, эти пылкие неофиты, ничем не будут отличаться от своих предшественников: довольных жизнью профессионалов, убежденных, что смогут штамповать приключенческие романы в духе Клайва Касслера, мамочек, ведущих блоги о своих детишках и уверенных, что им с радостью доверят писать тексты для программы «Доброе утро, Америка», и пенсионеров, решивших «вернуться к писательству», не сомневаясь, что писательство их ждет не дождется. Но хуже всех были те, что напоминали Джейку его самого – «прирожденные романисты», донельзя самоуверенные, считающие себя лучше всех. Если новым Клайвам Касслерам и мамочкам-блогершам еще можно было внушить, что Джейк – знаменитый или хотя бы «весьма престижный» молодой (точнее, «моложавый») романист, то будущие Дэвиды Фостеры Уоллесы и Донны Тарт – могли ведь такие оказаться среди его студентов? – не купились бы на это. Такие сразу поймут, что Джейкоб Финч-Боннер выдал с горем пополам один хороший роман, не сумел написать достойного второго, не говоря о третьем, и теперь прозябает в этаком чистилище для подававших надежды писателей, и вряд ли ему дано вернуться в обойму. (На самом деле Джейк написал-таки третий роман, но предпочитал помалкивать об этом, пока не найдет издателя, готового за него взяться. Да, он написал третий роман и даже четвертый, но эти рукописи, на создание которых он положил без малого пять лет своей жизни, отвергали один за другим самые разные издатели, от именитых до безвестных, от «проверенного» издателя «Изобретения чуда» и респектабельного академического издателя «Ревербераций», до бессчетного множества мелких издателей, списки которых помещаются на задней обложке альманаха «Поэтов и писателей»; Джейк в свое время потратил круглую сумму, чтобы войти в их ряды, но остался с носом. Учитывая эти удручающие обстоятельства, он предпочитал, чтобы его студенты считали, что он все еще трудится над своим мифическим титаническим вторым романом.)

Даже не читая работ новых студентов, Джейк чувствовал, что уже знает их так же хорошо, как и их предшественников, то есть лучше, чем бы ему хотелось. Он, к примеру, знал, что представления авторов о своей одаренности сильно завышены, однако их тайные страхи о своей бездарности, скорее всего, оправданы. Он знал, что они хотят получить от него нечто такое, что он был совершенно не способен им дать, и ему не хотелось притворяться. Он также знал, что никто из них не добьется успеха и что после того, как они попрощаются с ним по прошествии трехнедельного курса, он их больше никогда не увидит и не вспомнит. И это на самом деле было все, чего он от них хотел.

Но для начала он должен был рассказать им свою профессиональную сказку о том, что все они и сам он могут чему-то научиться друг у друга, поскольку все они «коллеги-по-искусству», что у каждого из них есть свой уникальный голос и неповторимая история, которую они в состоянии рассказать, а потому каждый из них заслуживает называться этим волшебным словом – писатель.

Был уже восьмой час, а дождь не прекращался. К тому времени, как Джейк увидит своих новых студентов следующим вечером, на гостеприимном пикнике, он должен будет расточать улыбки и искриться воодушевлением, как подобает настоящему наставнику, чтобы ни у кого из новых участников Симпозиумов Рипли, видящих себя магистрами изящных искусств, не возникло сомнений, что «одаренный» («Филадельфия Инкуайрер») и «многообещающий» («Бостон Глоуб») автор «Изобретения чуда» обладает всем необходимым, чтобы ввести их в Шангри-Ла литературной славы.

К сожалению, единственный путь туда лежал через эти двенадцать папок.

Джейк включил стандартную настольную лампу Ричарда Пенга и уселся в резко скрипнувшее стандартное кресло Ричарда Пенга, после чего долго всматривался в грязную полосу по краю пенобетонной отделки на стене рядом с дверью, до последнего оттягивая тот муторный момент, когда он откроет первую папку и поймет, что его ждет ужасный вечер.

Сколько раз, оглядываясь на тот вечер, последний вечер, который он будет вспоминать как «до всего этого», он пожалеет, что допустил такую грубую, фатальную ошибку? Сколько раз, несмотря на то что одна из этих папок приведет его к баснословному богатству, он пожалеет, что не вышел из безликого кабинета, не прошел обратно по коридору, не сел в машину и не проделал долгий путь до Нью-Йорка, к своей заурядной, неудавшейся жизни? Столько, что и не счесть. Но было уже слишком поздно.

Глава вторая

Блондин с открывашкой

К тому времени, как следующим вечером начался приветственный пикник, Джейк был на последнем издыхании. Он проспал не больше трех часов, но заставил себя явиться на факультетское собрание и задремал во время ритуальной речи Рут Стойбен о моральном кодексе колледжа Рипли в отношении сексуальных домогательств. Однако он был рад узнать, что в этом году его избавят от студентов, считающих себя поэтами, – их переведут к учителям, также считающим себя поэтами (Джейк не представлял, что полезного он может дать начинающим поэтам, зная из личного опыта, что поэты нередко читают прозу, тогда как прозаики почти никогда не читают поэзию, хотя нередко врут об этом), так что теперь он мог быть уверен, что все его двенадцать студентов будут прозаиками. Но что за прозу они писали! В течение ночного читательского марафона «Ред Булл окрыляет» Джейк ознакомился с сочинениями, в которых повествование скакало так, словно рассказчик был блохой, прыгавшей с одного персонажа на другого, а рассказы (или… главы?) были такими вялыми и вместе с тем лихорадочными, что подразумевали… в худшем случае, ничего, а в лучшем – не пойми что. Времена путались в пределах параграфов (иногда – в пределах предложений!), а отдельные слова использовались так произвольно, что автору не мешало бы уточнить их значение. Некоторые были настолько не в ладах с грамматикой, что Дональд Трамп у них получался похожим на Стивена Фрая, и едва ли не все строили предложения, которые нельзя было охарактеризовать иначе, как самые заурядные.

Чего только не было в этих папках: шокирующая история нахождения полуразложившегося трупа на пляже (груди трупа описывались – смех сквозь слезы – как «спелые дыньки»); выспренный рассказ о том, как автор путем генетической экспертизы выяснил, что он «частично африканец»; унылое описание жизни матери и дочери в старом доме; начало романа о бобровой плотине «в глухой чащобе». Какие-то из этих сочинений даже не пытались прикидываться литературой, и Джейк мог легко разделаться с ними – достаточно было вычленить основную идею и сделать элементарную правку красным карандашом, чтобы оправдать свою зарплату и отстоять профессиональную честь; но другие, более умышленно «литературные» работы (из числа, как ни странно, самых безграмотных) грозили вывернуть ему душу. Он это знал. Он уже это чувствовал.

К счастью, факультетское собрание оказалось не таким уж мозговыносящим. Вернувшаяся профессура Симпозиумов Рипли неплохо ладила между собой и, хотя Джейк не мог сказать, что по-настоящему дружил с кем-то из них, у него сложилась традиция один раз за сессию пропускать по пиву в студенческом кафе с Брюсом О’Райли, профессором английского на пенсии из Колби, написавшим полдюжины романов, изданных независимой прессой в его родном Мэне. На этот раз Джейк заметил двух новеньких в переговорной комнате Ричарда Пенга: взвинченную поэтессу по имени Элис, примерно его ровесницу, и некоего Фрэнка Рикардо, который представился «мультижанровым» писателем, причем свое имя он произнес с таким нажимом, словно остальные должны были – или, во всяком случае, могли – его знать. Фрэнк Рикардо? Джейк с некоторых пор (с тех самых, как понял, что никто не хочет издавать его четвертый роман) перестал следить за новыми писателями – это причиняло ему боль – и не мог вспомнить, чтобы хоть что-то слышал о Фрэнке Рикардо. (Разве Фрэнк Рикардо выиграл Национальную книжную премию или Пулитцера? Или первый роман Фрэнка Рикардо взлетел на верхнюю строчку списка бестселлеров «Нью-Йорк Таймс» по единодушному выбору читателей?) После того, как Рут Стойбен закончила свои наставления и прошлась по учебной программе (каждодневной и еженедельной, включая вечерние читки, сроки сдачи письменных работ и сроки награждения по итогам сессии Симпозиумов), она всех отпустила, напомнив с ехидной ухмылкой, что преподавателям не обязательно являться на приветственный пикник. Джейк метнулся к выходу, пока никто из коллег – знакомых или новых – не заговорил с ним.

Он снимал жилье в нескольких милях к востоку от Рипли, в доме у дороги, носившей название Аллея бедноты. Дом принадлежал местному фермеру (точнее, его вдове), и из его окон открывался вид через дорогу на заброшенный амбар, когда-то дававший приют молочному стаду. Теперь вдова превратила фермерский дом в детский сад, а землю сдавала в аренду одному из братьев Рут Стойбен. Она призналась Джейку, что написание книг для нее – это нечто непостижимое, как и курсы писательского мастерства (и кто только готов платить за это?), но она сдавала ему комнату с первого его года в Рипли; Джейк был тихим, вежливым и ответственным постояльцем – такого еще поискать. Чтение студенческих работ затянулось до четвертого часа ночи, а проснулся Джейк за десять минут до начала факультетского собрания. Вернувшись с собрания, он задернул шторы, повалился на кровать и проспал до пяти вечера, после чего надел рабочее лицо и отправился знакомиться со студентами.

Барбекю проходило на лужайке колледжа, вблизи первых корпусов Рипли, выстроенных в классическом стиле и – в отличие от корпуса Ричарда Пенга – радовавших глаз. Джейк положил себе на бумажную тарелку курицу и кукурузный хлеб и направился к холодильнику, намереваясь угоститься «Хайнекеном», но неожиданно путь ему преградила чья-то фигура, и длинная рука, густо покрытая светлыми волосками, проворно влезла в холодильник.

– Извини, старик, – сказал незнакомец, сомкнув пальцы на горлышке вожделенной бутылки.

– Окей, – сказал Джейк непроизвольно.

Такой ничтожный момент слабости. Джейку вспомнились типичные комиксы о качках на зад-них страницах старых журналов: качок на пляже швыряет ногой песок в лицо дрищу. Ну и что сделает дрищ? Конечно, пойдет в спортзал и тоже накачается. Этот тип – среднего роста, русоволосый, широкоплечий – уже отвернулся и, запрокинув голову, глотал пиво. Джейк так и не рассмотрел его лица.

– Мистер Боннер.

Джейк обернулся. К нему обращалась женщина. Та самая, новенькая, с утреннего факультетского собрания. Элис как-ее-там. Взвинченная.

– Привет. Элис, да?

– Элис Логан. Ага. Просто хотела сказать, как же мне нравится ваша книга.

Джейк ощутил легкое покалывание, как бывало почти всякий раз, когда кто-нибудь говорил такое. Можно было не сомневаться, что под «книгой» Элис имела в виду «Изобретение чуда», размеренный роман о молодом человеке по имени Артур, жившем, как и сам Джейк, на Лонг-Айленде. Однако образ Артура, чья зачарованность жизнью и идеями Исаака Ньютона проходила красной линией через весь роман, ограждая его от хаоса бытия, вызванного внезапной смертью брата, Джейк отнюдь не списал с себя. (У Джейка не было ни брата, ни сестры, и он мало что знал о жизни и идеях Ньютона до того, как взялся за этот роман, так что ему пришлось изрядно потрудиться, чтобы создать правдоподобный образ!) «Изобретение чуда» действительно пользовалось читательским спросом, и Джейк полагал, что до сих пор этот роман вызывает интерес у читателей, любящих хорошую прозу, которая не только развлекает, но и развивает. Но ни от кого, ни единого раза Джейк не слышал слов «мне нравится ваша книга» в отношении «Ревербераций» (сборника рассказов, отвергнутого издателем «Чуда», но великодушно принятого издательством Государственного университета Нью-Йорка – весьма уважаемым академическим издательством! – под хитрым определением «роман в рассказах»), несмотря на то, что бесчисленные экземпляры этой книги Джейк не поленился разослать различным обозревателям (ни одной рецензии в результате).

По идее, он должен был радоваться тому, что даже через столько лет кто-то все еще хвалил его первый роман. Но почему-то почувствовал себя хуже некуда. Впрочем, дело было не только в романе. Они с Элис уселись за один из пластиковых столиков. Джейк, пережив поражение под «Хайнекеном», пренебрег возможностью взять другой напиток.

– Он такой мощный, – сказала Элис, продолжая хвалить роман. – А вам тогда было… сколько? Двадцать пять, когда написали его?

– Примерно, да.

– Что ж, мне снесло крышу.

– Спасибо, так приятно это слышать.

– Я прочитала ваш роман, когда писала диссертацию. Я даже думаю, мы учились по одной программе. Только в разное время.

– О?

Программа, по которой учился Джейк – и, очевидно, Элис – не относилась к этому новому «очно-заочному» типу, а представляла собой более классический вариант «забудь о личной жизни и посвяти себя искусству на два года», и, откровенно говоря, имела несравненно больший вес в академическом сообществе, чем программа Рипли. Та программа, проводимая под эгидой Среднезападного университета, с давних пор выпускала поэтов и романистов первого порядка для американской словесности, и конкурс туда был таким, что Джейку понадобилось три года (в течение которых он смотрел, как его обходят куда менее талантливые друзья и знакомые), чтобы его приняли. Те три года он прожил в мизерной конуре в Квинсе, работая на литературное агентство с уклоном в научную фантастику и фэнтези. Было похоже, что научная фантастика и фэнтези – Джейк всегда прохладно относился к этим жанрам – привлекали высокий процент, скажем прямо, отшибленных начинающих авторов; хотя, честно говоря, сравнивать Джейку было не с чем, поскольку все солидные литературные агентства, куда он обращался после колледжа, не пожелали воспользоваться его услугами. ООО «Фантастические форматы», состоявшее из двух человек, располагалось в Адской кухне[4] (если быть точным, в задней комнатушке квартиры-анфилады в Адской кухне) и имело клиентскую базу, включавшую порядка сорока писателей, большинство из которых уходили в более крупные агентства, как только добивались малейшего признания. Работа Джейка состояла в том, чтобы напускать на таких неблагодарных писак адвоката, охлаждать по телефону пыл новоявленных авторов, норовящих пересказать свою десятитомную эпопею (написанную или только задуманную), а главное, читать бесчисленные рукописи о дистопических альтернативных реальностях в глубинах космоса, сумрачных тюремно-лагерных учреждениях в недрах земли и отрядах постапокалиптических повстанцев, стремящихся свергнуть садистских диктаторов.

Один раз Джейк раскопал нечто перспективное – роман об отважной молодой женщине, которая сбегает из инопланетной исправительной колонии на каком-то межгалактическом мусоровозе, обнаруживает в грудах мусора колонию мутантов, воспитывает из них грозную армию и ведет в бой – и сообщил своим боссам. В романе чувствовался явный потенциал, но два неудачника, на которых работал Джейк, не восприняли его слова всерьез, и рукопись пылилась у них несколько месяцев. В итоге, он махнул на них рукой, а через год прочитал в «Вэраети[5]», что агентство «ИКМ» продало права на эту книгу киностудии «Мирамакс» (при участии Сандры Буллок), после чего аккуратно вырезал статью. Через полгода, когда он получил свой счастливый билет на вечеринку магистров изящных искусств, он уволился – О счастливый день! [6] – и положил вырезанную статью, приколотую к пыльной рукописи, на стол одному из боссов. Он сделал то, за что ему платили деньги. У него был нюх на хорошую идею.

В отличие от многих однокурсников, писавших магистерские диссертации (у некоторых уже имелись публикации, в основном, в литературных журналах, но в одном случае – к счастью, то был поэт, не прозаик – в гребаном «Нью-Йоркере»!), Джейк не тратил впустую ни минуты из тех двух чудесных лет. Он прилежно посещал все семинары, лекции, читки, конференции и неформальные встречи с издателями и агентами из Нью-Йорка, и сумел избежать повальной (притом что надуманной) заразы под названием «творческий кризис». Когда Джейк не был в классе или лекционном зале, он писал, и за два года набросал свой первый роман – будущее «Изобретение чуда». Он сделал эту работу темой своей диссертации, подал заявки на все подходящие премии, какие предлагала программа, и выиграл одну из них. Но, что еще важней, обзавелся агентом.

Элис, как выяснилось, прибыла в кампус Среднезападного через пару недель после отбытия Джейка. В следующем году, когда она там училась, было издано «Изобретение чуда», и на доске, обозначенной «Публикации наших выпускников», появилась обложка романа.

– То есть это же круто! Всего через год после программы.

– Ну да. Мощная вещь.

Это повисло между ними каким-то неловким грузом. Наконец Джейк сказал:

– Значит, вы пишете стихи?

– Да. Вышел первый сборник прошлой осенью. В «Университете Алабамы».

– Поздравляю. Хотел бы я больше читать поэзии.

На самом деле, он этого не хотел, но он хотел хотеть, а это уже было что-то.

– Хотела бы я написать роман.

– Ну, может, еще напишете.

Элис покачала головой. Она словно… смешно было думать об этом, но она словно флиртовала с ним. Чего ради?

– Да ну, что вы. То есть я люблю читать романы, но написать хотя бы строчку – это для меня уже предел. Не могу представить, как писать страницы за страницами, не говоря о персонажах, которые должны казаться живыми, и истории, которая должна удивлять. С ума сойти, что люди способны на такое. И даже не раз! То есть вы ведь вторую книгу написали, да?

«И третью, и четвертую», – подумал он.

И даже пятую, если считать наброски на ноутбуке, на которые Джейк не смотрел уже почти год. Он кивнул.

– Что ж, когда я получила эту работу, вы оказались единственным человеком на факультете, кого я знаю. То есть чье творчество я знаю. Я подумала, что раз вы тут, то место нормальное.

Джейк осторожно откусил кукурузный хлеб, сухой, как и следовало ожидать. Он не слышал подобных похвал от братьев (или сестер) по перу уже пару лет и поразился, как быстро на него нахлынули знакомые дурманящие чувства. Вот что значит, когда тобой восхищаются, тем более со знанием дела, когда кто-то полностью понимает, как трудно написать удачное и непостижимо прекрасное предложение! Когда-то он думал, что каждый день будет слышать подобные похвалы – не только от коллег-писателей и преданных читателей (его трудов, неизменно возрастающих в численности и совершенстве), но и от студентов (в программах получше этой), которые будут в восторге оттого, что их наставник/учитель по писательскому мастерству – Джейкоб Финч-Боннер, признанный молодой романист. И все будут рады выпить с ним по пиву после учебы!

Не то чтобы Джейк пил пиво со своими студентами.

– Что ж, приятно слышать, – сказал он Элис с заученной скромностью.

– Осенью у меня начнется преподавательская стажировка в Хопкинсе, но я никогда не преподавала. Это может оказаться мне не по зубам.

Он посмотрел на нее и почувствовал, как стремительно тает его более чем скромный запас доброжелательности. Стажировка в Хопкинсе – это не хухры-мухры. Вероятно, Элис получила грант, подразумевающий, что ей удалось обойти не одну сотню других поэтов. И публикация в университетском издательстве наводила на мысль о премии, ведь только ленивый из будущих магистров не подает на них заявки. По всему выходило, что эта девчонка, Элис, та еще штучка, во всяком случае, в поэтических кругах. Мысль об этом совершенно лишила Джейка присутствия духа.

– Уверен, вы справитесь, – сказал он. – В крайнем случае, просто хвалите их. За это ведь нам платят большие бабки.

Он осклабился. И почувствовал себя дураком.

Элис, после секундного колебания, тоже осклабилась, и ей передалось чувство неловкости.

– Эй, вам это нужно? – раздался чей-то голос.

Джейк поднял взгляд. Лицо говорившего – вытянутое, со светлой челкой, нависавшей над томными глазами – было ему незнакомо, но он узнал его руку, указывавшую на что-то. Проследив за пальцем с довольно острым ногтем, Джейк увидел на клетчатой красно-белой скатерти открывашку.

– Что? – сказал Джейк. – А, нет.

– Потому что люди ее ищут. Она должна быть там, у холодильника.

В его голосе слышалась явная претензия: Джейк и Элис, какие-то левые людишки, лишили этого самородка, проникшего в самое сердце Симпозиумов Рипли, и его друзей, несомненно талантливых студентов, возможности воспользоваться этим незаменимым устройством, чтобы отведать желанных напитков.

Ни Элис, ни Джейк ничего не сказали на это.

– В общем, я ее возьму, – сказал блондин и подтвердил слово делом.

Двое преподавателей молча смотрели в спину удалявшейся фигуре среднего роста, русоволосой и широкоплечей, триумфально потрясавшей открывашкой.

– Однако, – нарушила Элис молчание, – прелестно.

Этот парень проследовал к столику, облепленному молодыми людьми – они сидели не только на стульях, но также на скамейках и шезлонгах. Не успела начаться сессия, а эти новички уже утвердились в образе альфачей и, судя по их радостным возгласам при виде блондина с открывашкой, они избрали его своим вожаком.

– Надеюсь, он не окажется поэтом, – сказала Элис со вздохом.

А Джейк подумал, что это очень маловероятно. Буквально все в этом жеребце кричало: ПРОЗАИК. Пусть Джейк и затруднялся определить конкретный подвид:

1. Великий американский романист.

2. Автор бестселлеров «Нью-Йорк Таймс».

Или весьма редкий гибрид…

3. Автор великих американских бестселлеров «Нью-Йорк Таймс».

Другими словами, норовистый добытчик похищенной открывашки мог метить либо на нового Джонатана Франзена, либо на нового Джеймса Паттерсона, но с практической точки зрения разница была невелика. Рипли не делил своих студентов на серьезных писателей и беллетристов, а это означало, что завтра утром у Джейка были все шансы увидеть у себя на семинаре этого выскочку. И он ничего не мог с этим поделать.

Глава третья

Эван Паркер / Паркер Эван

Джейк не ошибся: в десять утра блондин вошел вальяжной походкой с остальными студентами в кабинет 101 (переговорную комнату на первом этаже) и скользнул безразличным взглядом по дальнему краю длинного стола, где сидел Джейк, не выказав ни малейшего уважения к тому, кто очевидно представлял собой здесь старшего (да ведь это Джейкоб Финч-Боннер!), и занял место. Джейк смотрел, как он потянулся к стопке ксерокопий в центре стола, взял одну и, пролистав с надменной ухмылкой, положил рядом со своим блокнотом с ручкой и бутылкой воды. (Симпозиумы Рипли предлагали студентам в первый день занятий бесплатную воду; за все остальное приходилось платить.) После чего стал громко разговаривать с соседом, упитанным джентльменом с Кейп-Код, который хотя бы подошел к Джейку прошлым вечером.

В пять минут одиннадцатого Джейк начал семинар.

Утро снова выдалось сырым, и студенты – всего их было девять – один за другим снимали верхнюю одежду. Джейк действовал почти на автопилоте: представился, рассказал кое-что о себе (на своих публикациях заострять внимание не стал; если студентам было все равно или они не придавали значения его достижениям, он предпочитал этого не замечать) и коснулся того, чего можно и чего нельзя достичь с помощью курсов писательского мастерства. Дав несколько оптимистичных практических рекомендаций (Позитивный настрой – прежде всего! Никаких субъективных замечаний и политических пристрастий!), он предложил студентам рассказать немного о себе: чем они занимаются, что пишут и какие надежды возлагают на Симпозиумы Рипли. (На это всегда уходила большая часть первого занятия. А если у них останется время, они перейдут к трем письменным работам, копии которых принес Джейк.)

Рипли серьезно подходил к привлечению новых студентов – с некоторых пор глянцевые брошюры и веб-сайт дополнялись адресной рекламой в фейсбуке – и все же, несмотря на рост числа желающих, пока еще не случалось такой сессии, чтобы кому-то не нашлось места. Короче говоря, Рипли был рад каждому, кто хотел учиться в Рипли и мог себе это позволить. (С другой стороны, если кого-то приняли, это не значило, что их не смогут отчислить; несколько студентов Симпозиумов сумели этого добиться, в основном, за счет крайне вызывающего поведения, ношения огнестрельного оружия или просто общей долбанутости.) Как и следовало ожидать, состав новой группы разделился примерно поровну между двумя типами студентов: теми, кто мечтали выиграть Национальную книжную премию, и теми, кто мечтали, чтобы их книги в мягких обложках заполняли крутящиеся стойки в аэропорту; а поскольку Джейк не достиг ни того, ни другого, он понимал, что его как преподавателя ожидают определенные трудности. В этой группе у него были целых две студентки, назвавшие своей вдохновительницей Элизабет Гилберт, еще одна надеялась написать серию таинственных романов, организованных по «нумерологическим принципам», кроме того, был студент, успевший уже накатать шестьсот страниц о своей жизни (пока он дошел только до отрочества), и джентльмен из Монтаны, писавший, похоже, новую версию «Отверженных», избавленную от «ошибок» Виктора Гюго. Когда очередь дошла до добытчика открывашки, Джейк почти не сомневался, что наибольший (но не положительный) интерес в группе вызывают любительница нумерологии и новоявленный Виктор Гюго, в основном потому, что блондин почти откровенно насмехался над ними. Следующий ход – как знать, что он принесет? – был за ним.

Крутой парень сидел, откинувшись на спинку стула и сложив руки, всем своим видом показывая, что ему удобно в такой позе.

– Эван Паркер, – сказал он без преамбулы. – Но для дела надо бы наоборот.

Джейк нахмурился.

– В смысле, для псевдонима?

– Для анонимности, ну да. Паркер Эван.

Джейк с трудом сдержал смех, поскольку большинству писателей и так приходилось вести куда более анонимную жизнь, чем им бы хотелось. Может, Стивену Кингу или Джону Гришэму и случается наталкиваться в супермаркетах на восторженных фанатов, протягивающих салфетку для автографа, но большинству писателей, даже тем, кто умудряется зарабатывать писательством на жизнь, анонимности более чем хватает.

– И какого рода прозу вы пишете?

– Я не заморачиваюсь насчет ярлыков, – сказал Эван Паркер/Паркер Эван, смахнув со лба густую светлую прядь, которая тут же упала обратно (возможно, в этом и был смысл?). – Меня волнует сама история. Сто́ящая это идея или – нет. Если идея не стоящая, не поможет и лучшее писательство. А если – стоящая, не испортит и худшее.

Это весьма дельное высказывание было встречено молчанием.

– Вы пишете рассказы? Или планируете роман?

– Роман, – отрезал он, словно уловив сомнение в голосе Джейка, отнюдь не кажущееся.

– Это серьезное начинание.

– Я в курсе, – сказал Эван Паркер саркастично.

– Что ж, можете рассказать нам что-нибудь о романе, который вы хотите написать?

– Что-нибудь – это что? – спросил он с подозрением.

– Ну, например, место действия. Герои. Или общая идея. У вас есть сюжет?

– Есть, – сказал Паркер с откровенной враждебностью. – Я бы предпочел не обсуждать его, – он огляделся, – в этом месте.

Джейк прочувствовал всеобщую реакцию, даже ни на кого не глядя. Всем, похоже, стало не по себе, и все ждали от него какого-то ответа.

– Полагаю, – сказал Джейк, – в таком случае, нам нужно знать, как я… как эта группа может лучше всего помочь вам развить свои писательские навыки?

– Ой, – сказал Эван Паркер/Паркер Эван, – я не особо настроен развиваться. Я очень хороший писатель, и мой роман идет полным ходом. И вообще, если говорить начистоту, я даже не уверен, что писательству вообще можно научить. Каким бы хорошим ни был учитель.

Джейк отметил, как по столу прокатилась волна смятения. Вероятно, не один из его новых студентов задался вопросом, за что он выложил деньги.

– Что ж, – сказал Джейк, попытавшись рассмеяться, – я, разумеется, с этим не соглашусь.

– Я всячески надеюсь на это! – сказал студент с Кейп-Код.

– Мне интересно, – сказала студентка, сидевшая справа от Джейка, которая писала «художественные мемуары» о своем детстве в пригороде Кливленда, – зачем вы пришли в программу на магистра искусств, если думаете, что писательству нельзя научить? Типа почему не взять и не написать книгу самому?

– Что ж, – Эван Паркер/Паркер Эван пожал плечами, – я не против всего этого, само собой. Работает оно или нет – другой вопрос. Я уже пишу свою книгу и знаю, насколько она хороша. Но я подумал, если даже программа сама по себе ничего мне не даст, от степени я не откажусь. Лишние буковки после имени никогда не помешают, верно? И есть шанс, что у меня в итоге появится агент.

Снова повисло гнетущее молчание. Несколько студентов проявили внезапный интерес к разложенным на столе ксерокопиям. Наконец, Джейк сказал:

– Я рад слышать, что ваш проект идет своим ходом, и надеюсь, мы сможем быть вам полезны как команда единомышленников. Что мы знаем наверняка, так это что писатели всегда помогали друг другу, неважно, участвовали они в какой-то программе или нет. Мы все понимаем, что писательство – занятие уединенное. Мы делаем свою работу в одиночку – без конференций, без коллективных поисков решений, без командных мероприятий – только мы сами, наедине с собой. Может, поэтому получила такое развитие наша традиция делиться работой с коллегами по перу. Всегда собирались группы писателей, читали вслух свои произведения и обменивались рукописями. И не только ради компании или чувства единства, но потому, что нам действительно нужно, чтобы нашу работу видели еще чьи-то глаза. Нам нужно знать, что работает, а главное – что не работает, и большую часть времени мы не можем доверять себе в этом отношении. Насколько бы успешным ни был автор, чем бы вы ни мерили успех, я готов поспорить, что у него есть читатель, которому он доверяет, читающий его работу до того, как ее прочитает агент или издатель. И, чтобы добавить ноту практичности, скажу, что в современной издательской индустрии традиционная роль «редактора» сведена к минимуму. Сегодня издатели хотят такую книгу, которую можно сразу пускать в производство, или максимально приближенную к этому, так что если вы думаете, что вашу рабочую рукопись ждет не дождется Максвелл Перкинс[7], чтобы засучить рукава и превратить ее в «Великого Гэтсби», это уже давно не так.

Джейк понял, к своему огорчению, но не к удивлению, что имя «Максвелл Перкинс» ни о чем им не говорит.

– То есть другими словами, – продолжил он, – если мы достаточно мудры, мы находим таких читателей и посвящаем их в наш рабочий процесс, и именно этим мы все здесь, в Рипли, занимаемся. Можете относиться к этому сколь угодно формально или неформально, но я думаю, наша роль в этой группе – в том, чтобы вносить посильный вклад в работу друг друга и быть максимально открытыми для взаимных влияний. И я, между прочим, не исключение. Я не собираюсь занимать учебное время своим творчеством, но ожидаю многое почерпнуть от собравшихся здесь писателей – как от ваших творческих проектов, так и от глаз и ушей, и проницательности, обращенной на творчество ваших коллег.

В течение этой зажигательной и не лишенной искренности речи с лица Эвана Паркера/Паркера Эвана не сходила усмешка. Теперь же он покачал головой, давая понять, как его все это забавляет.

– Я буду счастлив высказать мнение о творчестве каждого, – сказал он. – Но не ожидайте, что я за это открою свою работу для чьих-то глаз или ушей или носов, если уж на то пошло. Я знаю, что у меня есть. И не думаю, что на этой планете найдется такой человек, каким бы лажовым писателем он ни был, кто мог бы запороть такую идею, как у меня. И это, пожалуй, все, что я скажу.

С этими словами он сложил руки и плотно сжал губы, словно для того, чтобы больше ни крупица его мудрости не просочилась наружу. Великий роман Эвана Паркера/Паркера Эвана был надежно защищен от недостойных глаз, ушей и носов первокурсников Симпозиумов Рипли по писательскому мастерству.

Глава четвертая

Это типа бомба

Мать и дочь в старом доме – это была его работа. И если какой-то текст мог в меньшей степени соответствовать эпитетам «грандиозный», «сногсшибательный», «невозможно-оторваться», то разве что подробное описание сохнущей краски. Джейк не поленился перечитать его перед первым индивидуальным занятием с автором, желая убедиться, что не пропустил жемчужину вроде «Искателей потерянного ковчега» или зародыш эпических приключений вроде «Властелина колец», но, если там что-то такое и было (в банальных картинах дочери за уроками или матери, готовящей консервированную кукурузу со сливками, или в описаниях дома), Джейк этого не увидел.

В то же время ему пришлось против воли признать, что сам по себе текст вовсе не плох. Эван Паркер – никакого ему Паркера Эвана, пока (и если) он не издаст свой крышесносный шедевр, требующий псевдонима – мог заливать на семинаре о своем якобы великом романе, но этот хамоватый студент написал восемь вполне приличных страниц, без явных недостатков или хотя бы типичных писательских недочетов. Иными словами, этот говнюк обладал прирожденным талантом писателя, то есть таким свободным и умелым обращением с языком, какому не могли научить писательские курсы и рангом повыше, чем в Рипли, какое Джейк никогда не мог и передать никому из студентов, и сам не получил в готовом виде от учителя. У Паркера был наметанный глаз на детали и чуткое ухо на звучание слов в предложениях. Он с удивительной лаконичностью обрисовал двух главных героинь (мать по имени Диандра и ее дочь-подростка, Руби) и их дом, очень старый, в неназванной части страны, где снежные зимы в порядке вещей, сумев показать не только самих этих людей в привычной для них обстановке, но и явное, даже внушающее тревогу напряжение между ними. Руби, дочь, прилежная и хмурая, проступала из текста достоверно и выпукло. Диандра, мать, казалась более расплывчатой, но внушительной фигурой, словно увиденной боковым зрением дочери, что усиливало ощущение большого старого дома, в котором живут всего два человека. Но несмотря на то, что они жили в дальних концах дома, их взаимная неприязнь накаляла воздух.

Джейк прочитал эту вещь уже дважды: первый раз несколько дней назад, в ходе «ночного марафона», а второй – вечером после первого семинара, когда потянулся к папкам из чистого любопытства, надеясь побольше узнать об этом чудиле. Когда Паркер сделал такое громкое заявление о своем романе, Джейку на ум пришел тот самый труп на пляже, безобразно разлагавшийся, красуясь при этом грудями, что твои «спелые дыньки», и он неслабо удивился, узнав, что эта нелепица была порождением ума его студентки Крис, матери троих дочерей, заведующей больницей в Роаноке. Узнав вслед за этим, что перу Эвана Паркера принадлежит история о матери и дочери – пусть хорошо написанная, но лишенная даже намека на что-то этакое, не говоря о такой мощной идее, какую не сможет запороть и самый «лажовый писатель» – он чуть не рассмеялся.

Теперь, когда автор должен был пожаловать с минуты на минуту на первое индивидуальное занятие, Джейк решил пробежать эти страницы в третий и, как он надеялся, последний раз.

Руби слышала, как мать говорит по телефону – ее голос доносился со второго этажа, из ее спальни. Она не могла разобрать слов, но знала, что Диандра говорила по спиритической линии, поскольку ее голос был высоким и раскатистым, словно она (в своей спиритической ипостаси как Сестра Ди-Ди) парила в вышине, озирая оттуда всю жизнь бедняги на другом конце линии. Когда же голос матери опускался пониже и терял выразительность, Руби понимала, что Диандра переключилась на одну из линий по работе с клиентами. А когда ее голос становился низким и с придыханием – такой голос сопровождал Руби большую часть времени последние два года ее жизни – это был секс по телефону. Руби сидела внизу, на кухне, и пересдавала по личной инициативе домашний тест по истории. Темой теста была Гражданская война и послевоенная реконструкция, и Руби дала неверный ответ о том, кто такие саквояжники и откуда происходит это слово. Мелочь, конечно, но из-за нее Руби могла потерять свое обычное место в рейтинге отличников. Само собой, она попросила пятнадцать новых вопросов.

Мистер Браун пытался убедить ее, что 94 балла, набранные ею в первом тесте, не повредят ее рейтингу, но она не стала его слушать.

– Руби, ты не ответила всего на один вопрос. Это не конец света. К тому же, ты теперь всю жизнь будешь помнить, кто такие саквояжники. В этом весь смысл.

Но весь смысл был не в этом. Даже близко. Смысл был в том, чтобы получить высший балл и добиться перевода из так называемого Продвинутого класса юниоров по американской истории на исторический факультет муниципального колледжа, и тогда она сможет выбраться отсюда и жить при колледже – она надеялась получить стипендию и уехать подальше, как можно дальше от этого дома. Только у нее не было ни малейшего желания объяснять что-то из этого мистеру Брауну. Но она так его умоляла, что он в итоге согласился.

– Окей. Но пройди тест дома. Когда тебе будет удобно. Можешь подсматривать.

– Я пройду сегодня. И обещаю, что ни за что не буду подсматривать.

Он вздохнул и сел писать пятнадцать новых вопросов лично для Руби.

Когда ее мать спустилась по лестнице и, прошаркав на кухню, остановилась перед холодильником, прижимая телефон плечом к уху, Руби писала развернутый ответ про Ку-клукс-клан.

– Милая, она уже близко. Прямо сейчас. Я ее чувствую.

Повисло молчание. Очевидно, мать собирала информацию. Руби попыталась вернуться к Ку-клукс-клану.

– Да, ей тоже вас не хватает. Она присматривает за вами. Она хотела, чтобы я что-то сказала насчет… что такое, милая?

Диандра стояла перед открытым холодильником. Подумав секунду, она взяла банку диетического «Доктора Пеппера».

– Кошку? Кошка для вас что-то значит?

Молчание. Руби опустила взгляд на страницу теста. Ей оставалось ответить еще на девять вопросов, но только не под спиритические вибрации, заполнившие кухню.

– Да, она сказала, это была пестрая кошка. Она так сказала: пестрая. Как там кошка, милая?

Руби села ровно на банкетке. Ей хотелось есть, но она обещала себе не готовить обеда, пока не сделает того, что собиралась, и не докажет того, что собиралась доказать. Был самый конец бакалейной недели, и в холодильнике почти ничего не осталось (она уже смотрела), только замороженная пицца и немного зеленой фасоли.

– О, приятно это знать. Она теперь так счастлива. И вот что, милая, прошло уже почти полчаса. У вас еще есть ко мне вопросы? Вы хотите, чтобы я еще побыла с вами на связи?

Диандра направилась обратно к лестнице, и Руби смотрела ей в спину. Дом был таким старым. Когда-то им владели ее деды и даже прадеды, и хотя с тех пор что-то поменялось – обои и краска, и бежевый ковер от стены до стены в гостиной – в некоторых комнатах все еще оставались старые трафаретные орнаменты на стенах. Так, вокруг парадной двери со внутренней стороны виднелся ряд ананасов странной формы. Руби всегда им удивлялась, а потом однажды отправилась с классом на экскурсию в один музей американской истории и увидела там такие же в одном здании. Оказалось, что ананасы символизировали гостеприимство, и это делало их самым неуместным рисунком на стене их дома, поскольку вся жизнь Диандры являла собой противоположность гостеприимству. Она не могла даже вспомнить, когда последний раз кто-нибудь заглядывал к ним по ошибке с почтой, не говоря о том, чтобы выпить с матерью ее ужасный кофе.

Руби вернулась к своему тесту. Стол был липким от сиропа, пролитого за завтраком, а может, от макарон с сыром со вчерашнего обеда или от чего-то, что ела или делала мать, пока она была в школе. Они никогда не ели вместе. Руби, как могла, избегала доверять здоровье своего желудка матери, умудрявшейся сохранять девичью фигуру – девичью в буквальном смысле: со спины мать и дочь выглядели до жути похоже – очевидно, с помощью диеты из сельдерея и диетического «Доктора Пеппера». Диандра перестала кормить дочь, когда Руби исполнилось девять, и примерно тогда же Руби научилась открывать консервированные, чтоб их, спагетти.

Ирония ситуации была в том, что чем больше эти двое становились похожи внешне, тем меньше находили общих тем для разговоров. Хотя их никогда не связывало то, что обычно называют нежными узами; Руби не помнила, чтобы мать ласкала ее или участвовала в ее играх, не помнила ничего особенного на дни рождения или на Рождество, и никаких материнских наставлений или внезапных проявлений чувств, которые встречались в книгах и диснеевских фильмах (обычно сразу после этого мать умирала или пропадала). Диандра словно скользила по жизни, сводя материнские обязанности к минимуму, следя лишь за тем, чтобы Руби была живой и привитой, имела кров (если можно назвать кровом этот промозглый дом) и образование (если можно считать ее простецкую сельскую школу источником образования). Казалось, ей так же отчаянно хотелось покончить со всем этим, как и самой Руби.

Но она не могла хотеть этого так отчаянно, как Руби. Нечего было и думать.

Прошлым летом Руби работала (разумеется, неофициально) в городской пекарне. А потом, осенью, подрабатывала по воскресеньям сиделкой с соседскими детьми, когда остальная семья шла в церковь. Половину всех своих заработков Руби тратила на домашние нужды, еду и редкий ремонт, а другую половину прятала в учебнике «углубленной химии», последнем месте, куда могла заглянуть мать. Химию Руби взвалила на себя в прошлом году, в виде сделки с куратором, чтобы получить продвижение по урезанному школьному курсу естественных наук, и ей было нелегко совмещать это с гуманитарными предметами в муниципальном колледже и с независимым проектом по французскому, не считая двух ее работ, но все это являлось частью плана, который она разработала примерно тогда же, когда впервые открыла банку спагетти. План назывался «Валить отсюда нахрен», и она не отклонялась от него ни на секунду. Теперь ей было пятнадцать, и она училась в одиннадцатом классе, проскочив подготовительный. Через пару месяцев она сможет подать заявку в колледж. Через год ее здесь уже не будет.

Ее жизнь не всегда была такой. Она могла вспомнить, даже не прилагая особых усилий, время, когда относилась почти нормально к тому, чтобы жить в этом доме, вращаясь по орбите своей матери, которая была, по большому счету, единственным членом ее семьи; во всяком случае, единственным, кого она видела. Она могла вспомнить, как предавалась обычным в ее представлении детским занятиям – играла в грязи, смотрела картинки – без всякой грусти или злости, и к своим годам успела понять: какой бы малоприятной ни была ее домашняя и «семейная» жизнь, где-то там, в большом внешнем мире, насколько она знала, есть вещи и похуже. Так почему же она чувствовала себя на краю пропасти? Что сделало ее из обычного ребенка той Руби, что корпела над домашним тестом по истории, от которого так многое – в ее понимании – зависело, и считала (в буквальном смысле) дни до того, как выберется отсюда? Это был безответный вопрос. Никто не мог ей дать ответа. Да он и не имел значения – только истина, открывшаяся ей много лет назад, имела значение и не подлежала сомнению: мать ее ненавидела, вероятно, с самого рождения.

И что ей было делать с этим знанием?

Вот именно.

Сдать тест. Попросить мистера Брауна написать рекомендацию и, если повезет, снова выслушать тот самый анекдот о девушке, хотевшей сверхурочную работу. А затем уносить свой несомненно выдающийся ум из этой дыры со старыми ананасами в мир, который будет хотя бы ценить ее. Она научилась не ждать любви, да и вообще сомневалась, что хотела ее. Эту краеугольную мудрость она сумела постичь за пятнадцать лет жизни с матерью. Пятнадцать долой. Еще год – пожалуйста, Боже, только один – впереди.

Джейк отложил страницы. Мать и дочь, живущие бок о бок, можно сказать, в изоляции, хотя отшельницами их не назовешь (мать что-то покупает в супермаркете, дочь ходит в школу, и в ней заинтересован учитель), испытывая крайнее взаимное напряжение. Окей. Мать работает (если это можно так назвать) надомно и обеспечивает крышу им над головой и дешевую еду на столе. Окей. Дочь амбициозна и намерена уйти из дома и от матери, в колледж. Окей, окей.

Но, как сказал однажды преподаватель, у которого Джейк писал магистерскую диссертацию, одному самовлюбленному студенту на семинаре по писательскому мастерству: «Ну… и что?»

«Такая идея, как у меня», сказал Эван Паркер. Если уж на то пошло, допустимо ли вообще говорить «идея, как у меня»? Люди поумнее Джейка (и даже – он мог поспорить – Эвана Паркера) выделили несколько ключевых идей, или сюжетов, из которых, так или иначе, вырастает любая история: поиск сокровища, возвращение домой, взросление, победа над монстром и т. д. Мать и дочь в деревянном доме – ну, по крайней мере, дочь в деревянном доме – вполне укладываются в историю взросления или роман воспитания, а может, в историю Золушки; но какой бы цельной ни была история, это не делает ее ошеломляющей, потрясающей, закрученной или стремительной – цельность сама по себе не спасает от бездарности.

За годы преподавательской практики Джейк успел узнать множество студентов, имевших довольно смутное представление о своем таланте, хотя это касалось, в основном, базовых писательских навыков. Многие зеленые писатели трудятся, ошибочно считая, что, если они сами знают, каков из себя их герой, этого достаточно, чтобы волшебным образом передать это знание читателям. Другие же считают, что достаточно одной детали, чтобы сделать героя запоминающимся, но эта деталь всегда так банальна: про героиню может быть сказано, что она «блондинка», а про героя – что у него «кубики на прессе» (У него они были! У него их не было!) – вот, похоже, и все, что читателям нужно знать. Иногда писатель строит предложения, следуя одной избитой схеме – существительное, глагол, причастный оборот, существительное, глагол, причастный оборот – и не видит, как бесит такое однообразие. Иногда студент углубляется в свое хобби или какую-то тему, имеющую для него особое значение, и чрезмерно увлекается, перегружая историю не самыми захватывающими подробностями или мудреными словечками, без которых, по его мнению, никак не обойтись: герой приходит на встречу НАСКАР или героиня прибывает на тропический остров, чтобы повидаться с подругами по женскому землячеству (именно так на пляж и попал труп, украшенный «спелыми дыньками»). Иногда они запутывались в местоимениях, и приходилось по несколько раз все перечитывать, чтобы понять, кто что делал и с кем. А иногда на нескольких страницах текста, написанного самым грамотным или даже лучше-чем-нормальным языком… ничего никуда не двигалось.

Но эти авторы были студентами; именно поэтому они, надо полагать, и оказались в Рипли, в корпусе Ричарда Пенга, в кабинете Джейка. Они хотели чему-то научиться и стать лучше, и, в массе своей, были готовы принимать его соображения и предложения, поэтому, когда он говорил им, что не может понять из их текста, как выглядит герой или какова его мотивация, или что он не чувствует желания следить за их перипетиями, поскольку недостаточно хорошо их узнал, или что в тексте недостаточно информации о НАСКАР или женском землячестве, чтобы понять смысл того, что было (или не было) сказано, или что проза кажется ему тяжеловесной, или диалог теряет связность, или сама история заставляет его думать: «и что?..», они обычно кивали, что-то записывали, иногда утирали слезу-другую и принимались за дело. Когда он видел их в следующий раз, они сжимали в руках свежие страницы и благодарили его за то, что он улучшил их работу.

Но в данном случае Джейк почему-то не думал, что его ждет что-то подобное.

Из коридора послышались размеренные шаги Эвана Паркера, при том, что он опаздывал почти на десять минут. Дверь была открыта, и он вошел без стука. Поставив бутылку воды Рипли на стол Джейка, он взял себе стул и повернул его так, словно они двое собрались поболтать за кофе, а не обсудить его работу, придерживаясь каких-то формальностей или (условного) этикета учитель-ученик. Под взглядом Джейка он вынул из холщовой сумки блокнот с неровно оторванными страницами и, положив себе на колени, тесно сложил руки на груди, как и в тот раз в переговорной комнате, после чего взглянул на учителя с не самым почтительным выражением.

– Ну, – сказал он, – вот и я.

Джейк кивнул.

– Я еще раз просмотрел вашу работу. Вы весьма хороший писатель.

Он решил сразу высказать это. Выбор слов «весьма» и «хороший» дался ему нелегко, но он посчитал, что, в конечном счете, это вернее всего раскроет его студента, и действительно, тот слегка оттаял.

– Что ж, рад слышать. Особенно учитывая, что я вовсе не уверен, как я уже сказал, что писательству можно научить.

– Тем не менее, вы здесь, – Джейк пожал плечами. – Так чем я могу помочь?

Эван Паркер рассмеялся.

– Что ж, мне бы не помешал агент.

У Джейка уже не было агента, но он решил этого не уточнять.

– В конце сессии будет отраслевой день. Не уверен, кто придет, но обычно бывают два-три агента и издателя.

– От личной рекомендации, вероятно, было бы больше пользы. Вы наверняка знаете, как трудно человеку с улицы донести свою работу до нужных людей.

– Что ж, не стану говорить, что связи не помогают, но имейте в виду, что никто никогда не издавал книгу по дружбе. Слишком много всего на кону, слишком много денег и профессиональной ответственности, если что-то пойдет не так. Может, личное знакомство и поможет вложить вашу рукопись кому-то в руки, но дальше решает качество написанного. И вот что еще: агенты и издатели действительно ищут хорошие книги, и не нужно думать, что новым авторам никто не дает прохода. Ничего подобного. За новым автором как минимум не тянутся грустные цифры продаж предыдущих книг, а читатели всегда хотят новых имен. Новый писатель интересен агентам уже потому, что это может оказаться Гиллиан Флинн или Майкл Шейбон, и агент может стать его агентом на все книги, которые тот напишет, не только на первую, так что это не только разовый доход, но и на будущее. Можете не верить, но вы даже в лучшем положении, чем кто-то со связями, если у него вышла пара книг, оказавшихся не слишком успешными.

«Другими словами, – подумал Джейк, – кто-то вроде меня».

– Что ж, вам легко говорить. Вы ведь когда-то были большим писателем.

Джейк уставился на него. Он много чего мог бы сказать. Но решил, что не стоит.

– Мы все настолько хороши, насколько хороша наша текущая работа. Поэтому я бы хотел сфокусироваться на том, что вы сейчас пишете. И что из этого может выйти.

К его удивлению, Эван откинул голову и рассмеялся. Джейк взглянул на часы над дверью. Четыре тридцать. Прошла половина занятия.

– Хотите мою идею, а?

– Что?

– Да ладно. Я же говорил, что работаю над чем-то грандиозным. Вы хотите знать, что это. Вы ведь писатель, а?

– Да, я писатель, – сказал Джейк, прилагая отчаянные усилия, чтобы скрыть обиду. – Но сейчас я учитель, и как учитель я пытаюсь помочь вам написать книгу, какую вы хотите написать. Если не хотите распространяться о сюжете, мы можем хотя бы поработать над фрагментом, что вы прислали, но, не зная, какое место он в конечном счете занимает в контексте основного сюжета, я буду в затруднительном положении.

«Не то чтобы меня это заботило, – добавил он мысленно. – Как будто мне не пофиг».

Чертов блондин сидел у него за столом и молчал.

– Этот фрагмент, – сказал Джейк осторожно, – он ведь из романа, о котором вы говорили?

Эван Паркер, казалось, взвешивал этот совершенно невинный вопрос до странности долго. Затем кивнул. Его густая светлая прядь почти закрыла один глаз.

– Из первых глав.

– Что ж, мне нравятся подробности. Замороженная пицца и учитель истории, и эта спиритическая линия. По этим страницам у меня сложилось более отчетливое впечатление о дочери, чем о матери, но это безусловно не проблема. И, конечно, я не знаю, в каком ракурсе вы собираетесь вести повествование. На данный момент, мы, очевидно, на стороне дочери. Руби. Мы останемся с Руби до конца романа?

И снова ответ прозвучал не сразу.

– Нет. И да.

Джейк кивнул, как будто что-то понял.

– Просто, – сказал Паркер, – мне не хотелось… выкладывать все это в тот раз, ну, перед всеми. Этот роман, что я пишу, это типа бомба. Понимаете?

Джейк уставился на него. Ему отчаянно хотелось рассмеяться.

– Вообще-то не очень. В каком смысле бомба?

Эван подался вперед. Он взял бутылку с водой, открутил крышку и порывисто глотнул. Затем снова сложил руки и сказал с неохотой:

– Все будут читать эту книгу. Она принесет состояние. Ее экранизируют – вероятно, кто-нибудь из главных режиссеров, какая-нибудь важная фигура. Она соберет все регалии – понимаете, о чем я?

Джейк слушал, проглотив язык, и опасался, что он таки понял.

– Типа, Опра возьмет ее в свое шоу. О ней будут говорить в телепередачах. В таких передачах, где обычно не говорят о книгах. Каждый книжный клуб. Каждый блогер. Каждое что ни возьми, о чем я даже не знаю. Эта книга, она ни за что не провалится.

Это было слишком. Джейк больше не мог этого слушать.

– Что угодно может провалиться. В книжном мире? Что угодно.

– Не это.

– Слушайте, – сказал Джейк. – Эван? Можно мне вас так называть?

Эван пожал плечами. Он вдруг показался уставшим, словно его утомило это провозглашение своего величия.

– Эван, мне очень нравится, что вы верите в то, что делаете. Я надеюсь, что все ваши одногруппники так же относятся – или станут когда-нибудь относиться – к своей работе. Даже если большинство… регалий, как вы выразились, с большой, очень большой вероятностью обойдут вас стороной, потому что на свете множество потрясающих книг, которые издают одну за другой, и конкуренция велика. Но есть масса других способов, не связанных с Опрой или режиссерами, измерить успех художественного произведения. Я буду только рад, если ваш роман получит самое широкое признание, но для начала вам нужно написать его так хорошо, как только можно. У меня есть кое-какие соображения на это счет, на основании того отрывка, что вы прислали, но скажу честно: в тех страницах, что я прочитал, мне видится не самая громкая книга, то есть не та, которая уверенно кричит: главные режиссеры и бестселлер, но это может быть очень хороший роман! Мать и дочь, живущие вместе; может, они не очень ладят между собой. Я уже переживаю за дочь. Мне хочется, чтобы у нее все получилось. Чтобы она выбралась оттуда, если хочет. Я хочу выяснить, что стоит за всем этим, почему ее мать как будто ненавидит ее, если она и вправду ее ненавидит – не всегда можно верить тому, что подростки говорят о своих родителях. Но все это очень увлекательные темы для романа, и, наверно, главное, чего я не пойму, это почему вы возлагаете такие запредельно высокие ожидания. Разве мало будет написать хороший первый роман и – то есть, давайте прикинем пару целей, чуть более практичных – найти агента, который поверит в вас и в ваше будущее, и даже издателя, который захочет дать шанс вашей книге? Это уже будет немало! Зачем ставить себе такую планку, что, я не знаю, ты будешь считать провалом, если твою книгу экранизирует не самый крутой режиссер?

Долгое, безумно долгое время Эван молчал. Джейк уже был готов сказать что-нибудь, лишь бы прогнать это гнетущее ощущение, даже если бы пришлось закончить занятие раньше времени, потому что чего они, собственно, достигли, учитель и ученик? Они даже не начали разбирать написанный текст, не то что обсуждать более глобальные вопросы. А кроме того, этот чувак оказался махровым нарциссическим задротом – это же яснее ясного. Скорее всего, если он вообще сумеет закончить свой роман о башковитой девчонке, растущей в старом доме с матерью, максимум какой успех его ждет, это литературное признание того же порядка, какое получил Джейк (слишком мимолетное), и Джейк мог подробно рассказать – только попроси – какие мучения это ему принесло, точнее, то, что за этим последовало. Так что, если Эван Паркер/Паркер Эван решил стать автором нового «Изобретения чуда», милости просим. Джейк первым был готов сплести ему лавровый венок, закатить вечеринку и дать грустный-прегрустный совет, который сам когда-то получил от куратора своей диссертации: «Ты настолько успешен, насколько успешна твоя последняя изданная книга, и настолько хорош, насколько хороша книга, которую ты пишешь. Так что заткнись и пиши».

– Эта книга ни с чем не сравнится, – сказал, наконец, Эван и добавил: – Слушайте.

И заговорил. Он говорил и говорил, или, лучше сказать, рассказывал и рассказывал. И, пока он рассказывал, у Джейка было такое чувство, словно две эти зловещие женщины вошли в комнату и незаметно стояли по обе стороны двери, как бы показывая двум мужчинам, что им от них не убежать. Но Джейк и не думал о побеге. Он не думал ни о чем, кроме этой истории, не укладывавшейся ни в один из великих сюжетов: из грязи в князи, поиск сокровища, возвращение домой, перерождение (разве что отчасти), победа над монстром (разве что отчасти). Это было чем-то новым для него, как будет новым для каждого, кто прочтет эту книгу, а читать ее будут все. Ее будет читать, как только что сказал этот ужасный человек, каждая книжная группа, каждый блогер, каждый из тех, кто как-то связан с пространным архипелагом книжного рынка, каждая знаменитость со своим книжным клубом, все без исключения, везде и всюду. Настолько всеохватной и громогласной, умопомрачительной и возмутительной была эта история. Когда его студент закончил говорить, Джейку захотелось схватиться руками за голову, но он не мог показать своих чувств, того ужаса, что охватил его перед этим надменным говнюком, который однажды станет – ему определенно понадобится псевдоним – Паркером Эваном, автором ошеломительного первого романа, взлетевшего на верхнюю строчку списка бестселлеров «Нью-Йорк Таймс» по единодушному выбору читателей. Просто не мог. Поэтому он кивнул и стал высказывать предположения, как постепенно вывести образ матери на первый план, и предлагать варианты возможной проработки и согласования повествования и авторского голоса, но все это было неважно, второстепенно. Эван Паркер был совершенно прав: худший писатель на свете не смог бы запороть такую историю. А Эван Паркер умел писать.

Когда он ушел, Джейк подошел к окну и стал смотреть, как его студент идет в сторону столовой, которая была в дальнем конце сосновой рощицы. Эти сосны (он только сейчас это заметил) образовывали что-то вроде светоблокировки, сквозь которую едва просвечивали окошки зданий кампуса на дальней стороне, однако никто и не думал их обходить – все ходили через них, каждый божий раз.

«Путь жизненный пройдя до половины, – подумалось ему, – я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины»[8].

Эти слова он знал целую вечность, но никогда, до этого момента, по-настоящему не понимал.

Свой собственный путь он утратил давным-давно, и у него не было шанса, ни единого, снова найти его. Роман-в-работе у него на ноутбуке не был романом и едва ли был в работе. А теперь, с этого самого вечера, любые идеи, какие смогут у него возникнуть для новой истории, будут неизбежно блекнуть перед той историей, что он сейчас услышал, в этом жалком пенобетонном кабинете, выделенном под третьесортную программу на степень магистра искусств, которую никто – включая и преподавательский состав – не воспринимал всерьез. История, что он сейчас услышал, была всем историям история. И Джейк знал, что все, сказанное будущим Паркером Эваном о его будущем романе, произойдет с абсолютной неизбежностью. Абсолютной. Издатели будут биться за право издать его, и не только в Америке, но и во всем мире, и продюсеры с режиссерами будут биться за экранизацию. Опра Уинфри будет подносить эту книгу к камерам, и она попадет во все книжные магазины – только ты вошел, а она смотрит на тебя с ближайшего стола – и так будет долгие годы. Все, кого знал Джейк, прочтут ее. Каждый писатель, с которым он соперничал в колледже, и каждый, кому он завидовал в магистратуре, каждая женщина, с которой он переспал (признаем, их было немного), каждый студент и студентка, учившиеся у него, каждый преподаватель Рипли и все его бывшие преподаватели, а также его родители, которые вообще не читают книг, с трудом дочитавшие «Изобретение чуда» (если они и вправду его дочитали – он не проверял), не говоря о тех двух шутах из «Фантастических форматов», упустивших шанс издать роман, по которому поставили фильм с Сандрой Буллок. Не говоря о Сандре Буллок. Все они, без исключения, будут покупать или одалживать у кого-то эту книгу, скачивать ее и слушать, передавать кому-то, и дарить, и принимать в подарок – книгу, которую сейчас писал этот надменный кусок говна, этот фанфарон, этот сукин сын, Паркер Эван. Говнюк паршивый, подумал Джейк и тут же устыдился настолько избитой фразы для такого мастера слова, каким привык себя считать. Но в тот момент он не мог придумать ничего другого.

Часть вторая

Глава пятая

Изгнание

Два с половиной года спустя Джейкоб Финч-Боннер – автор «Изобретения чуда» и бывший преподаватель довольно престижных очно-заочных Симпозиумов Рипли – пристраивал свою старенькую «тойоту приус» на обледеневшей парковке позади Творческого центра искусств «Адлон» в городке Шэрон-Спрингс, штат Нью-Йорк. «Приус», никогда не отличавшийся выносливостью, встречал уже свой третий январь в этих краях к западу от Олбани (известных под причудливым топонимом «Регион Кожаного Чулка»), и его способность одолевать по снегу самые скромные подъемы – холм, на котором стоял «Адлон», был вовсе не скромным – не улучшалась с годами. Джейк не испытывал оптимизма насчет живучести этой машины, впрочем, как и своей, если он продолжит ездить зимой, но еще меньше оптимизма ему внушала мысль о покупке новой.

Симпозиумы Рипли внезапно распустили свой преподавательский состав в 2013 году, уведомив бывших сотрудников немногословным электронным письмом. После чего – не прошло и месяца – писательские курсы возобновились, став еще более заочными, точнее, совершенно виртуальными курсами, и корпус Ричарда Пенга, окутавшийся дымкой ностальгии, заменили видеоконференции. Джейк, как и большинство его бывших коллег, получил от Рипли предложение дальнейшего сотрудничества, несомненно послужившее бальзамом для его профессиональной гордости, однако новая зарплата, указанная в договоре, не позволяла рассчитывать даже на самую скромную жизнь в Нью-Йорке.

Вот так Джейк, не имевший других источников дохода, столкнулся с удручающей перспективой покинуть центр литературного мира.

Что оставалось в 2013 году писателю, чьи два клочка недвижимости на огромной совокупной территории американской словесности все больше усыхали с каждым годом? Джейк разослал пятьдесят резюме, подписался на все интернет-службы, обещавшие раструбить о его талантах самым лучшим работодателям, и сообщил каждому до последнего человеку, на которого мог хоть как-то рассчитывать, что ищет работу. Кроме того, он сходил на собеседование в колледж Барух, но администратор образовательной программы прозрачно намекнул ему, что один из их недавних выпускников, чей первый роман должен был вот-вот выйти в «ФСГ»[9], также претендует на эту вакансию. После этого Джейк встретился с одной из своих бывших, работавшей теперь на дико успешное субсидированное издательство в Хьюстоне, но после двадцати минут натужных воспоминаний, перемежавшихся ее восторженными рассказами о своих карапузах-близнецах, он просто не смог заставить себя спросить ее о работе. Наконец, Джейк наведался в «Фантастические форматы», но агентство уже было продано и стало крохотной ячейкой новой организации под названием «НФ/Спец», а двух его бывших боссов и след простыл.

В итоге, дойдя до предела отчаяния, он сделал то, что делали другие в подобной ситуации, а именно, создал свой веб-сайт, расхваливавший редакторские навыки Джейкоба Финч-Боннера, автора двух весьма успешных романов и многолетнего преподавателя в одной из лучших в стране очно-заочных программ на получение степени магистра изящных искусств. И стал ждать.

Ждал он долго, но постепенно ему стали писать. Каков «показатель успешности» Джейка? (Джейк ответил пространным рассуждением о том, насколько для художника относительно такое понятие, как «успешность». На этом его первая переписка закончилась.) Работал ли мистер Боннер с Независимыми Авторами? (Он тут же написал: Да! На этом закончилась вторая переписка.) Как он относится к антропоморфизму в молодежной литературе? (Положительно! А что еще он мог сказать?) Не хотел бы он сделать «пробную редактуру» пятидесяти страниц рабочей рукописи, чтобы писатель мог решить, имеет ли смысл продолжать? (Джейк сделал глубокий вдох и написал: Нет. Но он согласен сделать особую скидку в пятьдесят процентов на первые два часа, которых должно хватить каждому из них, чтобы принять решение о дальнейшем сотрудничестве.)

И этот человек стал его первым клиентом.

В своей новой роли виртуального редактора, инструктора и консультанта (что за восхитительно расплывчатое слово), ему пришлось иметь дело с такими авторами, рядом с которыми даже самые отстающие студенты Рипли казались Хемингуэями. Снова и снова он напоминал своим новым клиентам проверять правописание, отслеживать имена своих героев и хотя бы приблизительно представлять, какие базовые идеи должна внушать их история, до того, как они напечатают это волнующее слово: КОНЕЦ. Некоторые к нему прислушивались. Другие же как будто считали, что, если они платят профессиональному писателю, это волшебным образом делает их писанину «профессиональной». Но больше всего Джейка поражало, что его новые клиенты в гораздо большей степени, чем любые из его бывших студентов, смотрели на издание своих трудов не как на этакий волшебный пропуск в мир литературы, как всегда считал он сам и все писатели, вызывавшие у него восхищение (и зависть), а как на чисто коммерческую сделку. Как-то раз, в переписке с одной из своих первых клиенток, пожилой дамой из Флориды, заканчивавшей вторую часть своих мемуаров, Джейк деликатно похвалил ее за недавнее издание первой части («Ветреная река: мое детство в Пенсильвании»). Но писательница, к своей чести, отмахнулась от этой лести.

«Ой, ладно вам, – ответила она, – любой может напечатать книгу. Были бы деньги».

Джейк должен был признать, что в такой формулировке девиз «Каждый может быть писателем» выглядит вполне разумным.

В каких-то отношениях этот новый рабочий формат оказался намного приятнее. Конечно, Джейк не меньше прежнего поражался нездоровым амбициям своих клиентов, и дистанция между кажущимся и действительным качеством присылаемых ему рассказов, романов и мемуаров (а также, к его полной неожиданности, стихов) была все так же велика. Но честный, откровенный обмен низменных денег на услуги и ясность отношений между Джейком и всеми этими людьми, посещавшими его веб-сайт (кого-то из них приводили клиенты, которым он успел «помочь»), несла в себе после стольких лет ложного товарищества… нечто освежающее.

Но даже с подработкой виртуальным консультантом, помимо виртуального преподавания писательского мастерства для Рипли, жизнь в Нью-Йорке оказалась Джейку не по карману. Поэтому, когда одна его клиентка из Баффало, писавшая рассказы, упомянула, что побывала в резиденции Творческого центра искусств «Адлон», Джейк загуглил незнакомое название и, просмотрев рекламный видеоролик, ознакомился с веб-сайтом, сообщившим ему нечто новое: в местности под названием Шэрон-Спрингс, о которой он никогда не слышал, на севере штата Нью-Йорк, процветала, при поддержке местного бюджета, арт-резиденция.

Джейк, разумеется, был ветераном традиционных арт-резиденций, предоставлявших всестороннюю поддержку и санаторные условия серьезным художникам. Когда-то, в благословенные дни, после издания «Изобретения чуда», он получил приглашение из Яддо[10], а позже слетал в Вайоминг и провел пару прекрасных недель в Юкросс-центре[11]. Бывал он и в Творческом центре искусств Виргиния[12], и в Рагдейле[13], и пусть Рагдейл (он побывал там через год после издания «Ревербераций») ознаменовал конец его светлой полосы, Джейк не преминул указать его в своем резюме и у себя на сайте, наряду с остальными августейшими учреждениями, из чистого бахвальства. Надо заметить, что ни в одном из этих городков с Джейка не взяли ни цента, поэтому ему пришлось как следует вчитаться в описание Творческого центра «Адлон», чтобы понять, чем это новое учреждение отличается от известных ему: в этом доме отдыха, могущем поспорить с прославленными красотами Яддо или Макдауэлла[14], художники – не только элита художественного мира и традиционно превозносимые литераторы, но любой желающий – за все платили сами. «Любые желающие» ограничивались кругом лиц, способных выкладывать по тысяче долларов в неделю.

Джейк рассмотрел фотографии почтенного белого отеля внушительных размеров, построенного в 1890-х и слегка кренившегося (или так только казалось на фотографиях?). «Адлон» был одним из нескольких крупных отелей, оставшихся в Шэрон-Спрингс, в прошлом курортного городка с серными источниками и викторианскими коттеджами. Городок Шэрон-Спрингс располагался чуть юго-западнее своего знаменитого собрата, Саратога-Спрингс[15], но и в лучшие времена не мог конкурировать с ним, а уж нынче – тем более. В начале двадцатого века Шэрон-Спрингс начал приходить в упадок, а к 1950-м полдюжины из его отелей были в аварийном состоянии, снесены, закрыты или просто чахли по мере того, как их давние постояльцы охладевали к летним развлечениям или умирали. Но затем владельцам «Адлона» пришло на ум отвратить или хотя бы оттянуть неизбежное, перепрофилировав отель под творческий центр. Было похоже, что писатели облюбовали его с 2012 года и платили за мир и покой, чистые номера и студии, а также завтраки и обеды за общим столом (плюс ланчи, доставляемые в простецких плетеных корзинах и заботливо оставляемые у двери, дабы не получилось как с «Кубла-ханом»[16]). Писатели приезжали, когда хотели, проводили время, как хотели, общались с коллегами, если хотели, и уезжали, когда хотели.

В общем и целом, это мало чем отличалось от… курортного отеля.

Джейк навел курсор на меню веб-сайта, открыл вкладку «Перспективы» и неожиданно для себя стал читать описание вакансии координатора досуговой программы, намеченной на начало января. О зарплате не было ни слова. Джейк загуглил городок, чтобы выяснить, какой общественный транспорт ходит туда из Нью-Йорка. Никакой. Тем не менее, это была работа.

Ему действительно нужна была работа.

Неделю спустя он сел в поезд и поехал в Хадсон на встречу с молодым дельцом – ровно на шесть лет моложе Джейка, но уже вытянувшим свой счастливый билет – из семьи, владевшей «Адлоном» третье поколение. По итогам встречи в кофейне на фешенебельной Уоррен-стрит, невзирая на отсутствие у Джейка нужного опыта, он был принят.

– Мне нравится, что наших гостей будет встречать успешный писатель, – сказал ему новый работодатель. – Пусть видят, к чему надо стремиться.

Джейк предпочел оставить это многозначительное высказывание без замечаний.

В любом случае, это было временным решением. Никто по доброй воле не покидал Нью-Йорк в пользу городишка у черта на рогах, во всяком случае, не имея планов вернуться. Что до планов Джейка, они включали оплату жилья в сказочно преображенном Бруклине и, вероятно, в Коблскилле, в нескольких милях к югу от Шэрон-Спрингс, а также виртуальные уроки писательского мастерства и как-бы-работу в Рипли, параллельно с работой в Творческом центре искусств «Адлон». Все это укладывалось в период изгнания в пару лет, максимум – в три года, которых Джейку должно было с лихвой хватить, чтобы начать и закончить новый роман, когда он допишет текущий!

Правда, его текущий роман давно растекся, а нового не было и в проекте.

Зато у Джейка была новая работа, сочетавшая в себе обязанности члена приемной комиссии, администратора-распорядителя и диспетчера, но, как бы грозно это ни звучало, он справлялся без особого труда. Главное, что его напрягало, это необходимость физически присутствовать в «Адлоне» в течение дня (а по выходным быть доступным по телефону круглые сутки), но в остальном работа была не пыльной, и Джейк напоминал себе, что он везунчик. Он вел скромную жизнь и откладывал деньги. Он все так же вращался в литературной и писательской среде, хотя и дальше, чем когда бы то ни было, от своих писательских амбиций. Он все так же имел возможность (которой пренебрегал) работать над своими романами, а между делом продолжал опекать и наставлять других писателей – начинающих, непризнанных, даже писателей вроде него самого, переживающих что-то вроде промежуточного кризиса. Как он однажды заметил в пенобетонной переговорной в кампусе Рипли (насколько он был в курсе, теперь корпус Ричарда Пенга арендовала компания, занимавшаяся организацией корпоративных семинаров и конференций), писатели всегда помогают друг другу.

В тот конкретный день в «Адлоне» размещались шестеро писателей, а это значило, что творческий центр был загружен примерно на двадцать процентов, хотя Джейк все равно не мог понять, что эти люди забыли в занесенном снегом, доживающем свои дни курортном городке, тем более когда до Саратога-Спрингс рукой подать. Трое из них были сестрами под семьдесят, совместно писавшими сагу, основанную – кто бы сомневался? – на истории их семьи. Был также хмурый тип, живший южнее Куперстауна, но каждое утро наезжавший в отель, писавший весь день и уезжавший после обеда. Еще была поэтесса из Монреаля (она почти все время молчала, даже за общим столом) и здоровяк, прибывший пару дней назад из Южной Калифорнии. (Кто в здравом уме оставил бы Южную Калифорнию в январе ради севера штата Нью-Йорк?) Но, в целом, они составляли вполне сговорчивую и бесконфликтную группу, ничего общего с подковерными гадюшниками, какие Джейку доводилось наблюдать в Рагдейле и Виргинии! Сам отель работал как нельзя лучше, насколько это возможно для здания, построенного сто тридцать лет назад, а две поварихи, мать и дочь из Коблскилла, готовили так, что пальчики оближешь, при том что стараться им было особо не для кого. Джейк рассчитывал засесть на несколько часов у себя в кабинете, через стену от бездействовавшей стойки регистрации, и приняться за редактуру четвертого варианта на редкость унылого триллера одного клиента из Милуоки.

Другими словами, его ожидал типичный день, такой, о котором потом можно будет сказать: ничто не предвещало.

Глава шестая

Этот кошмар

Вскоре после ланча (точнее, после того как корзины с ланчем были оставлены у номеров писателей) к Джейку явился здоровяк из Калифорнии. Ему было под тридцать лет, предплечья покрывали татуировки, а со лба свисала густая прядь, которую он то и дело зачесывал назад. Распахнув без стука дверь в кабинет Джейка, он поставил на стол перед ним корзину.

– В общем, это дерьмо.

Джейк взглянул на него исподлобья. Он успел основательно погрузиться в ужасный триллер, сюжет которого был настолько шаблонным, что он заранее мог сказать, что там будет дальше и в каком порядке, даже когда продирался через эту тягомотину в первый раз, а не в четвертый.

– Ланч?

– Дерьмо. Какое-то черное мясо. Сами, что ли, сбили, пока ехали сюда?

Джейк не сдержал улыбку. В округе Скохари, который он проезжал, водители нередко сбивали всякую живность.

– Вы не едите мясо?

– Мясо-то я ем. Только дерьмо не ем.

Джейк откинулся на спинку кресла.

– Сожалею. Почему бы нам не пройти в кухню и не обратиться с этим к Патти и Нэнси, чтобы вы им рассказали, что вам нравится и что не нравится. Мы не всегда можем гарантировать раздельное питание, но мы хотим, чтобы вы были счастливы. Сейчас, когда у нас всего шестеро гостей, мы наверняка сможем подправить меню.

– Этот городок какой-то жалкий. Ничего тут нет.

Да ну. В этом калифорнийский приятель Джейка конкретно заблуждался. Может, золотой век Шэрон-Спрингс и остался в далеком прошлом (однажды даже Оскар Уайлд читал здесь лекцию, в отеле «Павильон»), но в последние годы наметилась тенденция к возрождению. Отреставрировали образцовый местный отель «Американец», вернув ему былую элегантность, а на крохотной главной улице открыли пару неожиданно хороших ресторанов. Но самое главное – двое ребят с Манхэттена, вынужденные оставить свою работу в СМИ из-за кризиса 2008 года, купили местную ферму и стадо коз и принялись делать сыр, мыло и просто создавать движуху, вышедшую за пределы Шэрон-Спрингс, штат Нью-Йорк. Эти двое стали писать книги, запустили свое реалити-шоу и открыли магазин не хуже, чем на главных улицах Восточного Хэмптона или Аспена, прямо напротив отеля «Американец». Это место имело все шансы стать первоклассным туристическим объектом. Разве что не в январе.

– А вы уже все осмотрели? Многие писатели ходят по утрам в кафе «Черная кошка». Там отличный кофе. А в «Бристоле» превосходная еда.

– Я вам достаточно плачу, чтобы находиться здесь и работать здесь над моей книгой. Кофе здесь должен быть высший сорт. А еда здесь не должна быть дерьмом. Вы бы, наверное, не перетрудились, если бы сделали тост с авокадо?

Джейк посмотрел на него. В Калифорнии авокадо могли расти на деревьях – в буквальном смысле – и в январе, но он сомневался, чтобы этот молодчик одобрил каменные авокадо, что продаются в супермаркетах Коблскилла.

– Здесь вроде как основной упор на сыр и молоко. Возможно, вы заметили все эти молочные фермы?

– У меня непереносимость лактозы.

– О, – Джейк нахмурился. – А мы это знали? Вы указывали это в бланках?

– Я не знаю. Я не заполнял никакие бланки.

Этот тип смахнул со лба волосы. Не в первый раз. И они снова упали на глаза. Не в первый раз. Это что-то напомнило Джейку.

– Что ж, надеюсь, вы напишете, какая еда пришлась бы вам по вкусу. Я бы не рассчитывал здесь на хорошие авокадо, не в это время года, но, если есть какие-то блюда, какие вам нравятся, я поговорю с Патти и Нэнси. Если вы сами не хотите.

– Я хочу писать мою книгу, – заявил здоровяк с напором под стать киногерою, бросающему в камеру что-то вроде: «Вы обо мне еще услышите» или «Вы не знаете, на что я способен». – Я приехал сюда, чтобы закончить ее, и не хочу думать ни о чем другом. Я не хочу слушать этих трех ведьм, вечно кудахчущих в соседнем номере. Не хочу, чтобы трубы в ванной не давали мне спать по утрам. И что это за камин в моей спальне, что мне нельзя топить его? Я точно помню огонь в камине у вас на сайте. Какого хрена?

– Это был камин в зале, – сказал Джейк. – Разводить огонь в номерах у нас, к сожалению, не разрешается. Но в зале мы топим камин каждый вечер, и я с радостью затоплю его пораньше, если вы захотите поработать там или почитать. Мы делаем здесь все, что можем, чтобы создать условия для наших гостей-писателей, и заботимся, чтобы у них было все, что нужно для работы. И конечно, чтобы они оказывали благотворное влияние друг на друга.

Говоря все это, Джейк думал о том, сколько раз он за всю свою жизнь говорил что-то подобное, и все, кому он это говорил, согласно кивали ему, потому что все они были писателями, а писатели признают важность взаимопомощи. Так было всегда. Но не в этом случае. И Джейк вдруг понял, что когда-то уже сталкивался с чем-то подобным.

Когда же этот тип тесно сложил руки на груди, злобно глянув на Джейка, до него дошло.

Эван Паркер. Из Рипли. Тот самый, с небывалой историей.

Теперь он понял, почему в течение всей этой стычки у него было такое чувство, словно мозг подает ему какие-то знаки, а мысли кружатся вокруг невидимого центра. Нет, этого конкретного говнюка он впервые встретил пару дней назад, но значило ли это, что он его не знал? Знал. Еще как.

Нельзя сказать, что прошедшие пару лет Джейк только и делал, что размышлял о том, первом, говнюке – стал бы писатель, познавший какой-никакой профессиональный успех (а Джейк его познал) забивать себе голову зеленым писакой, невесть как сумевшим дернуть за рычаг автомата первоклассных историй в самый удачный момент, не иначе, с первого раза, и сорвавшим дармовой джек-пот? Всякий раз, как в мыслях Джейка возникал Эван Паркер, его мучила зависть, горькая зависть от несправедливости всего этого, после чего он бегло проверял, не вышла ли еще – вряд ли такое можно было не заметить, но мало ли – эта книга (а она все не выходила), и в который раз думал, что его бывший студент переоценил свои способности, но это не сильно его утешало. Эта история, как сказал о ней сам автор, была, в своем роде, серебряной пулей, и когда бы книга ни вышла, ее ожидает успех, как и ее автора – такой успех, какой и не снился Эвану Паркеру, как, впрочем, и Джейку.

Сидя в своем скромном кабинете в Творческом центре искусств «Адлон», Джейк явственно почувствовал присутствие Эвана Паркера, словно тот вошел к нему собственной персоной вместе с этим калифорнийским умником.

Умник все говорил – точнее, разорялся. Разделавшись с коллегами-писателями, от стал крыть отель «Адлон», местную кухню и весь городок Шэрон-Спрингс. А затем перешел на своего «агента с восточного берега», посмевшего предложить ему заплатить кому-то собственные деньги, чтобы его роман доработали прежде, чем снова предлагать в издательство (А зачем тогда редакторы? Или те же агенты?), и на киношника, которого он встретил на вечеринке, предложившего ему ввести в действие героиню (Мужики книг, что ли, не читают или в кино не ходят?), и далее, на уродов в Макдауэлле и Яддо, отказавших ему в резиденции (Им, наверно, подавай «аффтаров», мечтающих продать хотя бы десять экземпляров своих романов в стихах!), и на неудачников, строчащих что-то за каждым столиком в каждой кофейне в Южной Калифорнии, таких одаренных, что куда деваться, будто мир ждет не дождется их сборника рассказов, сценария или романа…

– Вообще-то, – сказал Джейк неожиданно для себя, – я сам написал два романа.

– Ну еще бы, – умник покачал головой. – Каждый может быть писателем.

Он развернулся и решительно вышел из кабинета, оставив на столе у Джейка плетеную корзину с ланчем.

Джейк слушал удалявшиеся шаги гостя-писателя, пока тот поднимался по лестнице, и наступившую затем тишину, в который раз задаваясь вопросом, за что ему этот кошмар – сносить общество (не говоря о хамстве) подобной публики. Все, чего ему хотелось, это рассказывать – лучшими возможными словами, в лучшей возможной манере – истории, возникавшие у него в уме. Он всегда с готовностью работал над собой и своими произведениями. Он был учтив с учителями и уважителен с коллегами. Он прислушивался к советам агента (когда тот их высказывал) и учитывал замечания редактора (когда тот их делал) без возражений. Он оказывал поддержку другим писателям, которых знал и кем восхищался (и даже тем, кем не особо восхищался), посещая их читки и, более того, покупая их книги (в твердых обложках! в независимых книжных!), и делал все возможное, чтобы быть хорошим учителем, наставником, товарищем и редактором, несмотря на (будем откровенны) полнейшую безнадежность большинства работ, с которыми ему приходилось иметь дело. И к чему он в итоге пришел? Стал бортпроводником на «Титанике», предлагавшим стулья пятнадцати бездарным прозаикам, попутно убеждая их, что стоит приложить немного усилий, и все будет в порядке. Он был мажордомом в старом отеле на севере штата Нью-Йорк, притворявшимся, что все эти «гости-писатели» ничем не отличаются от ребят из Яддо, расположенного неподалеку. Мне нравится, что наших гостей будет встречать успешный писатель. Пусть видят, к чему надо стремиться.

Но никто из этих гостей-писателей никогда не признавал профессиональных достижений Джейка и не спешил равняться на него в той области, в которой они, судя по всему, надеялись достичь успеха. Никто, ни разу за три года. Джейк был для них невидимкой – и не только для них.

Потому что как писатель он спекся.

Когда эти слова возникли у него в уме, он ахнул. Невероятно, но он впервые признался себе в этом.

Но… но… у него в уме кружились слова, настойчивые и абсурдные: новый и неординарный, согласно «Нью-Йорк Таймс», и писатель, за которым стоит следить, согласно «Поэтам и писателям»! Он получил степень магистра искусств по лучшей в стране программе! А как забыть тот случай, когда он зашел в книжный «Барнс и Нобл»[17] в Стэмфорде, штат Коннектикут, и увидел «Изобретение чуда» на полке «Наш выбор», вместе с каталожной карточкой, надписанной от руки некой Дарьей: «Одна из самых интересных книг, что я прочитала за этот год! Лирический и глубокий язык».

Лирический! И глубокий!

С тех пор прошли годы.

Каждый мог быть писателем. Каждый – кроме, похоже, него.

Глава седьмая

Искра

Тем вечером, ближе к полуночи, вернувшись к себе в Коблскилл, Джейк сделал нечто такое, чего никогда не делал, ни разу с тех пор, как увидел своего везучего студента входящим в сосновую рощу в кампусе Рипли.

Открыв интернет, Джейк напечатал имя «Паркер Эван» и нажал ввод.

Безрезультатно. Собственно, от чего он отталкивался: когда-то его бывший студент намеревался взять себе псевдоним «Паркер Эван», но это было три года назад. Возможно, он выбрал другой псевдоним, посчитав, что переставить местами имя с фамилией слишком просто или слишком очевидно, да мало ли что.

Джейк кликнул по строке поиска и напечатал: «Паркер, роман, триллер».

Паркер, роман, триллер выдали страницы ссылок на романы серии «Паркер» Дональда Уэстлейка и еще на одну серию «книг-загадок» Роберта Б. Паркера.

Так что, даже если Эван Паркер и предложил свой роман в какое-нибудь издательство, первое, что ему, по всей вероятности, посоветовали, это отказаться от идеи использовать «Паркера» в псевдониме.

Джейк удалил из строки поиска «Паркера» и попробовал новую комбинацию: «триллер, мать, дочь».

Это было безнадежно. Бессчетные страницы книг и писателей, большинство из которых ни о чем ему не говорили. Джейк кликнул несколько ссылок и пробежал глазами аннотации, но нигде не было ни слова об одной уникальной особенности, о которой ему поведал бывший студент в корпусе Ричарда Пенга. Джейк кликнул наугад несколько профилей писателей, не особо рассчитывая увидеть лицо Эвана Паркера, и даже не очень уверенный, что узнал бы его, но не нашел никого, хотя бы отдаленно похожего на него – там были старики, толстяки, лысые мужчины и множество женщин. Но его там не было. Его книги там не было.

Мог ли Эван Паркер заблуждаться? И Джейк заодно с ним, все это время? Могла ли такая история просто раствориться в море рассказов и романов, триллеров и мистики, публикуемых каждый год, и кануть в небытие? Джейк так не думал. Скорее, он был готов допустить, что Паркеру, несмотря на его безграничную веру в себя, что-то помешало дописать роман. Может, этой книги не было в интернете – и она не выскакивала на первых страницах каждого из его запросов – просто потому, что ее вообще не было. Не было на свете. Но почему?

Джейк набрал настоящее имя, Эван Паркер, и нажал ввод.

Возникли профили нескольких пользователей фейсбука. Джейк открыл фейсбук и стал смотреть список пользователей. Там были разные мужчины – крупные, мелкие, лысые, темнокожие – и даже несколько женщин, но никого хотя бы отдаленно напоминавшего его бывшего студента. Может, Паркера не было в фейсбуке. (Как и Джейка; он удалил страницу, когда ему надоело смотреть, как его «друзья» выкладывают анонсы своих новых книг.) Он вернулся к результатам поиска, открыл изображения и стал просматривать страницу за страницей. Сколько же на свете Эванов Паркеров – и все не те. Джейк вернулся на основную страницу поиска. Там были Эваны Паркеры из школьных футболистов, танцоров балета, дипломатов, находящихся в Чаде, а также скаковые лошади и женихи с невестами («Будущие Эван-Паркеры приветствуют вас на своей свадебной странице!»). Но там не было ни одного мужчины, хотя бы в общих чертах совпадавшего по возрасту и внешности с бывшим студентом Джейка.

А затем он заметил внизу страницы: «Запросы, похожие на „эван паркер“».

А ниже – слова: «эван паркер некролог».

Еще не успев открыть эту страницу, он уже знал, что увидит.

Эван Люк Паркер из Западного Ратленда, ВТ (38), внезапно скончался вечером 4 октября 2013 г. Эван Люк Паркер окончил среднюю школу Западного Ратленда в 1995 г., обучался в Общественном колледже Ратленда, и вся его жизнь прошла в центральном Вермонте. Он пережил родителей и сестру, из родных у него осталась племянница. Поминальные мероприятия будут объявлены позже. Похороны пройдут в частном порядке.

Джейк прочитал это дважды. И хотя основная мысль была предельно ясна, его разум не сразу принял ее.

Он был мертв? Он был мертв. И… Джейк взглянул на дату. Это случилось не вчера. Это случилось… немыслимо – всего через пару месяцев после их сумбурного знакомства. Джейк никогда не думал, что Эван родом из Вермонта или что его родители и сестра уже умерли, придав его жизни трагический оттенок, ведь он был довольно молод. Ни о чем из этого его студент, разумеется, не упоминал за время их недолгого знакомства. Они ведь, в сущности, не говорили ни о чем, кроме его недописанного романа. Да и об этом лишь мельком. Дело в том, что всю оставшуюся сессию Эван Паркер просидел на семинарах молча и не счел нужным (или не смог) прийти на заключительное индивидуальное занятие. Джейк даже думал, что Паркер мог жалеть о том, что поделился с ним своей экстраординарной идеей, и во всяком случае не собирался повторять этой ошибки ни с кем из своих одногруппников, но Джейк никогда не распространялся о том, что ему хоть что-нибудь известно о романе, над которым работал Паркер, или что он видит в нем что-то выдающееся. Когда закончилась сессия, этот надменный, замкнутый и малоприятный человек ушел, как и другие студенты, и Джейк не сомневался, что он приложит все усилия, чтобы его книга увидела свет. А он взял и умер. И его книга, по всей вероятности, осталась недописанной.

Потом, конечно, Джейк будет возвращаться к этому моменту. Потом он признает его переломным, но и в первые минуты он попытался как-то осмыслить этот набор голых фактов (трехлетней давности!), к которым еще столько раз впоследствии вернется. Моральная сторона этого дела – Джейк привык считать себя человеком моральным, с определенными этическими нормами – его почти не волновала. Больше его волновало то, что он был писателем, а быть писателем подразумевает верность чему-то еще, даже более важному.

Верность хорошей истории как таковой.

Джейк мало во что верил. Он не верил, что вселенную создал какой-то бог, не говоря о том, чтобы этот бог наблюдал за всем происходящим и отмечал каждый человеческий поступок с той целью, чтобы определить гомо сапиенсам, живущим на этой планете всего несколько тысячелетий, тот или иной удел в загробной жизни. Да и в загробную жизнь он не верил. Как не верил ни в судьбу, ни в злой рок, ни в удачу, ни в силу позитивного мышления. Он не верил, что каждый получает по заслугам, что все случается не просто так (а как?) или что в нашей жизни как-то участвуют сверхъестественные силы. Что толку в этой чуши? Есть то, что есть: нашей жизнью правят слепые случайности и гены, определяющие, насколько ты готов рвать задницу и насколько ты внимателен, чтобы заметить возникшую возможность. Если она возникнет.

Но было кое-что, во что Джейк верил, кое-что, обладавшее для него почти волшебной силой или, во всяком случае, возвышавшееся над будничной суетой, и это был долг писателя перед историями.

Понятно, что историй на свете, как грязи. У каждого своя история, и часто не одна; вся наша жизнь проходит среди них, признаем мы это или нет. Истории – это колодцы, куда мы заглядываем, чтобы напомнить себе, кто мы есть, и подкрепить уверенность в том, что, как бы мало мы ни значили для кого-то, мы играем важную, даже незаменимую роль в творящейся вокруг драме выживания – на личностном, общественном и даже видовом уровне.

Но, при всем при этом, истории до одури похожи. Нет никакой глубинной шахты с залежами неведомых историй или гипермаркета с бескрайними рядами непрожитых, никому еще не снившихся, восхитительно новых историй, чтобы писатель шел вдоль них с большой пустой тележкой и выбирал, что захочет. Те семь сюжетов, к которым Джейк когда-то примерял не слишком увлекательное повествование Эвана Паркера о матери и дочери в старом доме – победа над монстром? Из грязи в князи? Возвращение домой? – разрабатывают писатели и сказители всех времен и народов. И все же…

И все же.

Иногда из ниоткуда возникает какая-то чудесная искра и падает (как в солому) в сознание человека, способного загореться новой идеей. Обычно это называют «вдохновением», хотя писатели смотрят скептически на такое понятие.

Эти чудесные искры бесцеремонны. Они будят тебя поутру, настойчиво разжигая воображение, и преследуют весь день: сама идея, герои, конфликт, место действия, реплики в диалогах, характерные фразы, вводное предложение.

Эти отношения между автором и его искрой выражались для Джейка одним словом – «ответственность». Как только тебя озарила идея, ты у нее в долгу за то, что она выбрала тебя, а не другого писателя, и погашаешь этот долг работой, не просто как ремесленник, знающий свое нехитрое дело, но как настоящий художник, не боящийся болезненных, времязатратных и даже позорных ошибок. Эта «ответственность» предполагает готовность смотреть в лицо пустой странице (или экрану) и затыкать своих внутренних критиков, хотя бы ненадолго, чтобы успеть сделать что-то стоящее, при том, что все эти задачи очень трудоемки и совершенно неизбежны. А кроме того, любые проволочки крайне рискованны, потому что, если подойти к работе без должной ответственности (отвлекаться или работать спустя рукава), может случиться так, что эта чудесная искра… покинет тебя.

Другими словами, твой творческий гений погаснет, так же внезапно, как и вспыхнул, а вместе с ним и твой роман, хотя ты можешь продолжать писать его несколько лет или всю свою жизнь, безнадежно бросая слова на страницу (или экран), упрямо отказываясь признать поражение.

И есть кое-что еще: особое темное суеверие, известное любому писателю, достаточно высокомерному, чтобы отмахнуться от искры великой идеи, пусть даже такой писатель не религиозен, пусть даже он не верит, что «все случается не просто так», пусть даже он отрицает «магическое мышление» любого вида. Суеверие о том, что, если ты не прислушаешься к чудесной идее, выбравшей тебя из всех писателей на свете, она не просто оставит тебя с ворохом пустых, ничего не значащих слов. Она в буквальном смысле найдет себе другого. Ибо великая история хочет быть рассказанной. И если ты ее отвергнешь, она уйдет от тебя и найдет себе ответственного писателя, а тебе останется смотреть, как кто-то другой напишет и издаст твою книгу.

Невыносимо.

Джейк помнил тот день, когда его внезапно посетила ключевая идея «Изобретения чуда» – без всякой преамбулы, без предупреждения – и несмотря на то, что это с ним случилось впервые, он сразу подумал:

«Хватай ее».

И схватил. И отнесся ответственно к этой искре, разгоревшейся в нем, и написал свой лучший роман, «новую и неординарную» первую книгу, обратившую не него – столь мимолетное – внимание литературного мира.

Когда же он писал «Реверберации», (якобы «роман в рассказах», хотя это был просто… сборник рассказов), он не чувствовал ни малейшего подобия того горения, но сумел закончить книгу, решив в какой-то момент, что уже может написать «конец». Это и стало концом, скажем прямо, его «многообещающего» периода «молодого писателя, за которым стоит следить», и будь Джейк мудрее, он бы вообще не стал издавать эту книгу, но его приводила в ужас мысль о забвении после «Изобретения чуда». По мере того, как его рукопись отвергали одно за другим все серьезные издательства, а за ними и академические, важность издания второй книги все сильнее разбухала в сознании Джейка, пока он не почувствовал, что на кону стоит его жизнь. Он убедил себя, что, если сумеет пристроить куда-нибудь эту книгу, тогда, возможно, к нему придет новая идея, новая искра.

Только она не пришла. И хотя в последующие годы его иногда посещали неплохие идеи – о мальчике, растущем в семье, помешанной на разведении собак; о человеке, обнаружившем престарелого родственника, с рождения помещенного в закрытое учреждение, – он не чувствовал горения, побуждавшего его писать. Все, что он писал с тех пор, развивая эти и подобные им идеи, было сплошным мучением.

И наконец он решил быть совершенно честным с собой – и до сих пор он был совершенно честен с собой – и перестал стараться быть писателем. Прошло уже больше двух лет с тех пор, как он написал хоть что-то художественное.

Однажды, давным-давно, Джейка коснулась искра, и он отнесся к этому более, чем ответственно. Он прилежно трудился, не избегая сложных мыслей и тщательно подбирая слова. Он стремился сделать все как можно лучше и не искал легких путей. Он воспользовался шансом заявить о себе миру и отдал себя на суд издателей, критиков и обычных читателей… Но удача оставила его и ушла к другим. Что же ему оставалось, что его ожидало, если его больше не коснется новая искра?

Думать об этом было невыносимо.

«Хорошие писатели заимствуют, великие – крадут», – крутилось в уме у Джейка.

Эту затертую фразу приписывают Т. С. Элиоту (но это не значит, что он ее не украл!), но Элиот говорил, вероятно, с иронией, о краже языка в целом – фраз, предложений и абзацев – не о краже конкретной истории. К тому же, как знал Джейк, как знал Элиот и как должны знать все художники, каждая история как уникальное произведение искусства – от наскальной живописи до постановок в «Парковом театре» в Коблскилле и его собственных ничтожных книжек – перекликается с любым другим произведением искусства: отталкивается от предшественников, берет от современников, обращается к потомкам. Все это – живопись и хореография, поэзия и фотография, актерское мастерство и переменчивые сюжеты – кружится в безостановочном танце бога искусства. Это волнительно и прекрасно.

Джейк едва ли будет первым, кто возьмет что-то от готовой пьесы или книги – в данном случае, от книги, которая вообще не написана! – и создаст что-то свое. Взять «Мисс Сайгон[18]» и «Мадам Баттерфляй»; «Часы[19]» и «Миссис Дэллоуэй»; «Короля льва» и «Гамлета»! В этом нет ничего противозаконного, так что это нельзя считать воровством; даже если рукопись Паркера действительно существовала на момент его смерти, Джейк не видел из нее ничего, кроме пары страниц, и мало что помнил оттуда: мать на спиритической горячей линии, дочь пишет о саквояжниках, орнамент из ананасов украшает дверь старого дома. Не приходилось сомневаться, что любая книга, которую Джейк напишет, используя такую малость, будет принадлежать ему и только ему.

Вот такие мысли одолевали его тем январским вечером за компьютером в паршивой съемной квартирке в городке Коблскилл, в «Регионе Кожаного Чулка», на севере штата Нью-Йорк, побуждая отказаться от гордости, надежды, ожидания и – он смог наконец это признать – собственных идей.

Это было не в его духе. Он поддерживал писателей, которые прислушивались к другим писателям, а потом со всей ответственностью возвращались к своим собственным идеям. Он и не думал звать эту дивную искру, от которой отказался его студент (окей, невольно отказался), явиться к нему, но она явилась, это неотступное, блестящее нечто, уже искрящееся у него в уме, уже преследующее его: идея, герои, конфликт.

И что же Джейк собирался делать?

Вопрос, конечно, риторический. Джейк точно знал, что будет делать.

Часть третья

Глава восьмая

Синдром сороки

Три года спустя Джейкоб Финч-Боннер – автор «Изобретения чуда» и однозначно более успешного романа «Сорока» (перешагнув тираж в два миллиона в твердой обложке, он держался на второй строчке списка бестселлеров «Нью-Йорк Таймс» после того, как девять месяцев занимал первую) – стоял на сцене зала Фонда С. Марка Тэйпера в Концертном зале Сиэтла. Ведущая относилась к тому типу женщин, который он успел хорошо изучить за время своего нескончаемого книжного тура: восторженная, потерявшая голову поклонница, возможно, никогда до этого не читавшая книг, но совершенно сраженная его романом. Она облегчала роль Джейку тем, что постоянно хохотала, а вопросы задавала самые общие. В основном, все, что ему требовалось, это кивать, говорить спасибо и оглядывать публику с благодарной и скромной улыбкой.

Это была не первая его поездка в Сиэтл в поддержку нового романа, но первая прошла ближе к началу тура, когда армия читателей еще не успела сойти с ума по «Сороке», поэтому места проведения были выбраны из разряда для-автора-средней-руки: магазины «Книжная компания залива Эллиот» и «Барнс и Нобл» в Бельвью. Но Джейк и этому был весьма рад. («Изобретение чуда» вообще обошлось без тура, а на читке в книжном «Барнс и Нобл», организованном по личной инициативе Джейка, вблизи его родного Лонг-Айленда, собралось шестеро человек, считая его родителей, старую учительницу английского и мать его школьной подружки, которая, должно быть, читала роман, недоумевая: и как только ее дочь вляпалась в Джейка.) Но что особенно его радовало в тех первых читках в Сиэтле и в бесчисленных подобных им по всей Америке, это что на них действительно приходили люди, помимо его родителей, школьных учителей и еще каких-либо знакомых. К примеру, сорок человек, пришедших на читку в «Залив Эллиот», как и двадцать пять в «Барнсе и Нобле» в Бельвью, Джейк видел впервые в жизни, и это было поразительно. Настолько поразительно, что ему потребовалась пара месяцев, чтобы более-менее привыкнуть к этому.

Но теперь он уже привык.

Тот тур – технически говоря, в поддержку издания в твердой обложке – продолжался до сих пор. По мере того, как «Сорока» набирала популярность, добавлялись все новые мероприятия, по большей части телепередачи, куда зрителей пускали только при условии покупки книги, а затем стали добавляться книжные ярмарки и фестивали: Майамская, Техасская, Ассоциации писателей, а также «Бухеркон» и «Левобережный криминал» (два последние фестиваля, как и почти все, связанное с триллерами, в авторы которых Джейк ненароком угодил, были ему незнакомы). Можно без преувеличения сказать, что с тех пор, как вышла книга, Джейк жил на колесах, подгоняемый благоговейным очерком о своей особе в «Нью-Йорк Таймс», переходившим из номера в номер, наподобие тех, что когда-то заставляли его зеленеть от зависти. Затем, через несколько месяцев этой вакханалии, когда Опра назвала «Сороку» своей книгой октября, вышло издание в мягкой обложке, и теперь Джейк повторно посещал часть прежних городов, только уже с таким размахом, о котором не смел и мечтать.

К примеру, зал Фонда С. Марка Тэйпера насчитывал более 2400 сидячих мест – Джейк заранее это выяснил. Две тысячи четыреста сидячих мест! И, насколько он мог видеть со сцены, свободных не было. Он также видел яркие желто-зеленые обложки нового издания «Сороки» на коленях и в руках у людей. Большинство этих людей пришли уже с купленными книгами, что не могло не удручать организаторов, заказавших из «Залива Эллиот» для автограф-сессии, запланированной в холле, четыре тысячи экземпляров, но до чего же было приятно Джейку. Когда вышло «Изобретение чуда», больше десяти лет назад, он решил, что непременно сбудется его фантазия «я увижу, как читают мою книгу» – излишне говорить, что этого не случилось. Как-то раз, в подземке, он увидел, как один парень читает книгу, ужасно похожую на его, но, когда Джейк сел напротив и присмотрелся, оказалось, что это новый роман Скотта Туроу[20], и такая «ложная тревога» повторялась с ним еще не раз. Что уж говорить о «Реверберациях», которых было продано меньше восьми сотен (и еще две сотни Джейк заказал сам, по скидке). А теперь этот зал был полон живых, настоящих читателей, заплативших свои кровные деньги за билеты, чтобы попасть в это шикарное место, читателей, сжимавших в руках его книгу, ловивших каждое его слово и разражавшихся смехом на любые его шутки, даже всякую банальщину о его «творческом пути» и о том, что он все так же носит ноутбук в кожаном портфеле, купленном вечность назад.

– О боже, – сказала ведущая, – я должна вам рассказать: я летела в самолете и читала эту книгу, и дошла до этого места – думаю, вы все понимаете, о каком месте я говорю – и я как бы ахнула! Как бы во весь голос! И подошла бортпроводница и сказала: «Вы в порядке»? А я говорю: «О боже, эта книга!» И она спросила, что за книгу я читаю, так что я ей показала, и она стала смеяться. Она сказала, такое у них уже несколько месяцев – люди вскрикивают и ахают посреди полета. Это как бы синдром. Как бы такой синдром сороки!

– О, это так забавно, – сказал Джейк. – Я всегда посматривал, что люди читают в самолетах. Моих книг я никогда не видел, уверяю вас!

– Но ваш первый роман был назван «новой и неординарной» книгой, согласно «Нью-Йорк Таймс».

– Да, верно. Это была огромная честь. К сожалению, людям это не передалось настолько, чтобы они своими ногами пошли в магазины и стали покупать ее. Скажу больше, я даже не думаю, что эта книга продавалась в магазинах. Помню, мама мне сказала, они не нашли ее в местном книжном на Лонг-Айленде. Ей пришлось заказывать ее. Неслабый облом для еврейской мамы, чей сын не стал даже доктором.

Взрывы смеха. Ведущая – ее звали Кэнди, и она была местной публичной персоной – сложилась пополам. Придя в себя, она задала Джейку весьма предсказуемый вопрос: как у него впервые возникла эта идея.

– Я не думаю, что идеи, даже великие идеи, так уж трудно найти. Когда меня спрашивают, откуда я беру свои идеи, мой ответ: в каждом номере «Нью-Йорк Таймс» сотня романов, а мы выбрасываем журнал или подкладываем в птичьи клетки. Если вы ограничены рамками личного опыта, вам может оказаться трудно увидеть что-то за пределами того, что случилось лично с вами, и, если только ваша жизнь не состоит из приключений, достойных «Нэшнл географик», вы вероятно решите, что вам не о чем писать роман. Но если вы окунетесь хотя бы на несколько минут в истории других людей и научитесь спрашивать себя: «Что, если бы это случилось со мной?» Или: «Что, если бы это случилось с кем-то, совершенно не похожим на меня» или «в мире, отличном от того, в котором я живу?» Или: «Что, если бы это случилось чуть по-другому, при других обстоятельствах?» Вы увидите, возможности безграничны. Дороги, которыми вы можете пойти, персонажи, которых вы можете встретить по пути, все, что вы можете узнать, так же безгранично. Я преподавал в программах на степень магистра искусств и могу вам сказать, возможно, самое важное из всего, чему вас может научить кто-либо. Выберитесь из своей головы и оглядитесь. Истории растут на деревьях.

– Что ж, окей, – сказала Кэнди, – но с какого дерева вы сорвали эту? Потому что, говорю вам, я читаю постоянно. Семьдесят пять романов за прошлый год, я подсчитала! Ну, «Гудридз» подсчитал, – она ухмыльнулась публике, и публика услужливо рассмеялась. – И я не могу представить другой роман, который заставил бы меня так ахнуть в самолете. Как же вам пришло такое в голову?

И снова его охватило это ощущение: холодная волна ужаса окатила Джейка – от макушки, по усмешливому лицу и по всем конечностям, вплоть до кончиков пальцев. Поразительно, но он никак не мог привыкнуть, хотя жил с этим каждый миг каждого дня, весь этот тур и предыдущий, и все те напряженные месяцы, предшествовавшие изданию, когда его новый издатель накручивал ажиотаж, а книжный мир начинал реагировать. Все то время, что он писал роман, занявший полгода, зиму и весну, у себя в квартирке, в Коблскилле, штат Нью-Йорк, и в кабинете через стену от старой стойки Творческого центра искусств «Адлон», надеясь, что никто из гостей-писателей не побеспокоит его жалобами насчет обслуживания или вопросами о том, как достать агента «Начинания Уильяма Морриса»[21], с того самого январского вечера, когда он прочитал некролог о своем выдающемся студенте Эване Паркере. Джейк жил с этим, каждый миг каждого дня, в постоянном страхе разоблачения.

Само собой, он не взял ни единого слова из тех страниц, которые прочитал в Рипли. Хотя бы потому, что у него их просто не было, а если бы и были, он бы выбросил их подальше. Даже если бы покойный Эван Паркер смог прочитать «Сороку», он бы нигде не нашел в ней своих слов, и тем не менее, с тех пор как Джейк напечатал на своем ноутбуке слова «ГЛАВА ПЕРВАЯ», он жил с ожиданием, ужасным ожиданием, что кто-то, кому известен ответ на этот вопрос – Как же вам пришло такое в голову? – встанет перед ним и направит на него обвиняющий перст.

Но Кэнди, похоже, не была таким человеком. Кэнди вообще была не семи пядей во лбу, и уж во всяком случае ничего не могла знать об этом. Что Кэнди привносила в их общение, так это восхитительное чувство легкости, в то время как на Джейка глазели двадцать четыре сотни человек, и он весьма ценил в ней это качество. А ее вопрос не имел скрытого смысла. Это был просто вопрос. Иногда вопрос – это просто вопрос.

– О, ну, понимаете, – сказал он наконец, – это вообще-то не особо интересная история. Мне вообще-то слегка неловко вспоминать об этом. То есть представьте себе самое тривиальное дело, какое только можно – я выносил из дома мусор, и мимо вдруг проехала эта мамаша из того же дома с дочкой-подростком. Они кричали друг на друга в машине. Очевидно, ну, понимаете, переживали накал страстей, как никакая мать и дочь-подросток на свете.

Джейк сделал паузу для смеха публики. Эту историю про вынос мусора он приберегал как раз для таких случаев и рассказывал уже не в первый раз. В этом месте люди всегда смеялись.

– И тут мне на ум пришла идея. То есть давайте по-честному. Пусть поднимет руку женщина, никогда в своей жизни не думавшая: «Убила бы мать» или «Эта пигалица меня до убийства доведет».

Огромный зал притих. Кэнди притихла. Затем последовал очередной раскат смеха, заметно более сдержанного. Всегда так было.

– И я просто стал думать, ну, понимаете, насколько ужасной могла быть та ссора? Насколько ужасной она могла стать? Могла ли она перерасти во что-то, ну, понимаете, настолько ужасное? И что бы тогда случилось?

– Что ж, – сказала Кэнди, выдержав паузу, – полагаю, нам всем уже известен ответ.

Новый взрыв смеха и аплодисменты. Такие громкие. Они с Кэнди пожали руки и встали, и помахали публике, и ушли со сцены, каждый в свою сторону: она – в актерское фойе, а он – к столу в холле, подписывать книги, где уже начала собираться длинная извилистая очередь, о которой он когда-то так мечтал. Вдоль стола, слева от Джейка, стояли шестеро молодых помощниц. Одна продавала «Сороку», другая писала на стикере нужное имя и лепила на обложку, а третья открывала книги на нужной странице. Все, что требовалось Джейку, это улыбаться и писать свое имя, что он и делал, снова и снова, так что у него в итоге заболели челюсть и левая рука, а лица читателей стали путаться и сливаться.

Привет, спасибо, что пришли!

О, это так мило! Правда?

Это поразительно!

Удачи вам с писательством!

Это было его пятнадцатое вечернее мероприятие за столько же дней, за исключением вечера прошлого понедельника, который он провел в отеле в Милуоки, жуя ужасный бургер и отвечая на письма, пока не отрубился под «Шоу Рэйчел Мэддоу»[22]. Он не был у себя дома – в новой квартире, купленной на громадный аванс за «Сороку» и почти еще не обставленной, – с конца августа, а сейчас уже был конец сентября. Он жил на дешевых бургерах, виски с лимоном, желейных бобах из минибара и чистом адреналине, все время пытаясь придумать новые или как-то разнообразить прежние ответы на одни и те же вопросы, которые ему задавали сотни раз, и успел сбросить, несмотря на все эти желейные бобы, не меньше пяти фунтов[23], что было для него серьезно. Ему периодически названивал агент, Матильда (не тот агент, что продвигал первую книгу Джейка и решительно отказался от второй!), интересуясь между делом, как идет его новый роман (ответ: пока не очень), а кроме того его преследовала, точно хор Эриний[24], писательская братия (все его знакомые по магистратуре, колледжу и нью-йоркским годам), донимая просьбами о чем-угодно – от отзывов на их рукописи до рекомендаций для художественных групп и просьб связать их с Матильдой. Короче говоря, Джейк не представлял своих планов дальше послезавтра. Все, что было дальше, он доверял Отису, помощнику, нанятому через «Макмиллана»[25]. Жизнь Джейка превратилась в нечто странное, нечленораздельное.

Однако же он получил именно то, о чем мечтал. Разве не этого он ждал с давних пор (не прошло и года!), когда станет «успешным писателем»? Публику, стопки книг, волшебный номер «1» перед своим именем в заветном списке «Книжного обозрения „Нью-Йорк Таймс“»? Конечно, но еще он надеялся на некую человеческую теплоту, полагавшуюся автору, чьи книги действительно читают, – такому автору, который открывает свою книгу, пишет на ней имя и протягивает тому самому благодарному читателю. Разве не вправе он был ожидать этих простых, скромных радостей? Рука к руке и разум к разуму в чудесном единении, даруемом письменным языком в сочетании с умением рассказчика? Джейк это заслужил. И подумать только: все это досталось ему, благодаря лишь упорной работе и чистому воображению.

Плюс истории, которая была не совсем его.

О чем кто-то где-то вполне мог знать.

И этот кто-то мог в любой момент лишить его всего (было и сплыло), да так внезапно, что Джейк ничего не сможет поделать. Глазом моргнуть не успеет, как пополнит ряды писателей, запятнавших свое имя, – Джеймс Фрей, Стивен Гласс, Клиффорд Ирвинг, Грег Мортенсон, Ежи Косинский[26] – и никогда уже не отмоется.

Джейкоб Финч-Боннер?

– Благодарю, – сказал Джейк автоматически, услышав, как молодой человек похвалил «Изобретение чуда». – У меня она тоже одна из любимых.

Эти слова показались ему знакомыми, и он вспомнил, что именно эту фразу произносил когда-то в мечтах, и на краткий миг почувствовал себя счастливым. Но лишь на миг. После чего стал бояться дальше.

Глава девятая

Могло быть хуже

В распечатанном графике мероприятий Джейка следующее утро значилось свободным, но, когда он направлялся обратно в отель, подписав последнюю книгу, Отис сообщил ему о новом мероприятии, намеченном на утро, – интервью для радиопередачи под названием «Сиэтл на рассвете».

– По телефону? – спросил Джейк с надеждой.

– Нет. В студии. Обратились в последнюю минуту, но директор передачи очень на вас рассчитывает. Передвинула готовый материал, чтобы устроить встречу с вами. Большая поклонница.

– О, – сказал Джейк. – Хорошо.

Хотя хорошего было мало. Завтра днем он вылетал в Сан-Франциско, чтобы вечером встретиться с читателями в театре «Кастро», а на другое утро ему следовало быть в Лос-Анджелесе, где у него намечалась почти неделя встреч, связанных с экранизацией. В числе прочего, ланч с режиссером. Одним из главных, как иначе.

Радиостанция Кей-би-ай-кей располагалась недалеко от отеля и всего в нескольких кварталах на север от «Пайк-плейс-маркета»[27]. Приехав пораньше на такси, Джейк предоставил Отису забрать их багаж и вошел в холл, где его встретила женщина с блестящими седыми волосами, перехваченными откровенно девичьей лентой. Джейк подошел к ней, протягивая руку, и представился из чистой формальности:

– Я Джейк Боннер.

– Джейк! Привет!

Они пожали руки. Рука у нее была тонкой и длинной, как и вся ее фигура, а глаза ярко-голубыми. Косметикой она совсем не пользовалась. Джейку это понравилось. Он отдавал себе в этом отчет.

– А вы?..

– Ой! Простите, я Анна Уильямс. Анна. То есть зовите меня просто Анна. Я директор передачи. Это просто фантастика, что нам удалось заполучить вас. Я так люблю вашу книгу.

– Что ж, спасибо, так приятно это слышать.

– Правда, я не могла перестать думать о ней, когда первый раз прочитала.

– Первый раз!

– О, я столько раз ее перечитывала. Просто поразительно видеть вас вживую.

Подошел Отис с чемоданами. Они с Анной пожали руки.

– Так это обычное интервью? – спросил Отис. – Нужно будет, чтобы Джейк что-то прочитал?

– Нет. Если только вы сами не хотите?

Она взглянула на Джейка. Казалось, она смущена тем, что сама не уточнила этот важный вопрос.

– Нет, не стоит, – сказал он с улыбкой.

Он пытался понять, сколько ей лет. Его ровесница? Или чуть моложе. Сложно сказать. Она была стройной и носила черные леггинсы и как бы домотканый жакет. Очень в духе Сиэтла.

– Вообще я довольно легок в общении, – сказал Джейк. – Будут звонки от слушателей?

– Ну, заранее не скажешь. Рэнди довольно сложно предсказать, он все делает на лету. Иногда принимает звонки, иногда – нет.

– Рэнди Джонсон – радиоведущий, – подсказал Отис. – Сколько уже, лет двадцать?

– Двадцать два. Но не все на нашей станции. Не думаю, чтобы он не вещал дольше нескольких дней за все это время.

Она прижимала к груди планшет с бумагами, обхватывая края своими длинными пальцами.

– Что ж, – сказал Отис, – я был в восторге, когда узнал, что он хочет позвать романиста! Обычно, если нам везет поработать с Рэнди Джонсоном, ему нужны биографы спортсменов или политиков. Не припомню, чтобы хоть раз приводил к нему автора художественных книг. Вы должны гордиться, – сказал он Джейку. – В кои-то веки Рэнди Джонсон прочитал книгу!

– Ой, – сказала обворожительная Анна Уильямс. – Знаете, хотела бы я обещать вам, что он прочитал весь роман. Скорее всего, ему составили конспект, но вы правы, Рэнди не назовешь любителем литературы. Он просто видит, каким важным явлением стала «Сорока». Ему нравится освещать культурные феномены, будь то роман или «домашний камень»[28].

Джейк вздохнул. В первые недели после издания книги у него частенько брали интервью люди, не потрудившиеся прочитать ее, и ответ на их неизбежный вопрос – Так о чем ваша книга? – ставил его в неловкое положение, вынуждая рассказать о «Сороке», не раскрывая ее особого, ставшего уже притчей во языцех сюжетного финта. Но теперь, когда все, похоже, знали, о чем эта книга, Джейк чувствовал себя спокойнее. Не говоря о том, что всегда непросто вести беседу с кем-то, совершенно не знакомым с твоим творчеством, и держаться приветливо.

Они поднялись в студию и застали Рэнди Джонсона в разгар интервью с двумя женщинами, членом сената штата и одной из ее избирательниц, которых весьма волновал новый закон о собаках и отходах их жизнедеятельности. Глядя на Джонсона, крупного и щетинистого мужчину, мастерски стравливавшего своих гостей, Джейк отчего-то подумал, что он, должно быть, часто сплевывал. Довольно скоро избирательница сделалась пунцовой, а сенатор стала грозиться встать и уйти с передачи.

– О, ну что вы, не надо так горячиться, – сказал Джонсон, явно сдерживая смех. – Ну-ка, давайте примем звонок.

Анна Уильямс принесла Джейку бутылку воды. Ее пальцы скользнули по его, и он почувствовал, какие они теплые, а вода прохладная. Он поднял взгляд на нее. Она была симпатичной; очень симпатичной и особенной. Он так давно перестал замечать женскую красоту. Прошлым летом он сходил пару раз на ужин с одной женщиной с сайта знакомств. А до нее недолго встречался с преподавательницей статистики из Коблскилла. А до нее – с Элис Логан, поэтессой из Рипли; в конце лета она переехала к югу от Джона Хопкинса и все кончилось. Насколько знал Джейк, она стала штатным профессором. Когда «Сорока» заняла первую строчку списка бестселлеров «Нью-Йорк Таймс», Элис коротко поздравила его электронным письмом.

– Он почти разделался с этими двумя, – сказала Анна тихо.

Во время рекламной паузы она подвела его к креслу, которое только что освободила сердитая избирательница, и помогла ему надеть наушники. Рэнди Джонсон просматривал какие-то бумаги и отхлебывал из кружки с логотипом Кей Би Ай Кей.

– Обождите, – сказал он, не глядя на него. – Минуту обождите.

– Конечно, – сказал Джейк.

Он огляделся, ища Отиса, но того нигде не было. Рядом присела Анна и, надев наушники с микрофоном, улыбнулась ему ободряюще.

– У него хорошие вопросы, – сказала она без особой уверенности.

Джейк подумал, что она, скорее всего, сама написала вопросы, но не была уверена, что ведущий воспользуется ими.

Перед самым началом эфира Джонсон поднял взгляд от бумаг и усмехнулся.

– Как дела? Джек, да?

– Джейк, – сказал Джейк и, встав с места, пожал ему руку. – Спасибо, что позвали меня.

Рэнди Джонсон снова усмехнулся.

– Эта вот, – он указал на Анну, – не оставила мне выбора.

– Что ж, – сказал Джейк, поворачиваясь к ней.

Анна опустила глаза в свой планшет, сделав вид, что ничего не слышала.

– По виду легковес, – сказал Рэнди Джонсон, – но, когда до дела доходит, с ней не сладишь.

– Поэтому, наверно, она классный продюсер, – сказал Джейк, словно эта незнакомка нуждалась в его защите.

– Пять секунд, – сказал голос в наушниках Джейка.

– Окей! – сказал Рэнди Джонсон. – Все готовы?

Джейк считал, что готов. Он уже столько раз сидел в креслах, похожих на это, искренне улыбаясь выпендрежникам местного разлива. Какое-то время он слушал, как Рэнди Джонсон разглагольствует о собаках без поводка на улицах Сиэтла, а затем услышал весьма внезапный переход к своей собственной персоне.

– Окей, значит, наш следующий гость, наверно, самый модный писатель Америки на сегодня. Я говорю о Дэне Брауне или Джоне Гришэме? Вы там, наверно, неслабо завелись, а?

Джейк взглянул на Анну, сидевшую рядом. Она сжала челюсти и не поднимала глаз от планшета.

– Что ж, не угадали. Пожалуй, спрошу прямо. Кто из вас читал новую книжку под названием «Сороки»? Похоже, там про птичек. Я прав?

И он замолчал. Через секунду Джейк с ужасом понял, что ведущий ждет его ответа.

– «Сорока», не «Сороки», – сказал Джейк. – Но там не о птицах. Название связано с выражением «сорока-воровка», намекающим на склонность брать чужое. И… спасибо, что позвали меня, Рэнди. Вчера вечером я побывал на отличном мероприятии в Сиэтле.

– Серьезно? Где?

Джейк не сразу вспомнил название учреждения.

– В Центре искусств и лекций. В концертном зале. Грандиозное место.

– Серьезно? Большой размах. Насколько большой?

«Он шутит?» – подумал Джейк.

От него ждут ответа на такую банальщину о родном городе ведущего? К счастью, он знал ответ.

– Думаю, порядка двадцати четырех сотен мест. Я там встретил потрясающих людей.

Анна, сидевшая рядом, подняла лист бумаги в сторону ведущего, со словами: «ПОЛНОЕ ИМЯ: ДЖЕЙКОБ ФИНЧ-БОННЕР».

Рэнди скорчил рожу.

– Джейкоб Финч-Боннер. Это что еще за имя?

«Так родители назвали, – подумал Джейк. – Кроме Финча, конечно».

– Ну, все зовут меня Джейк. Должен признать, Финча я добавил сам. В честь Глазастика, Джима и Аттикуса[29].

– Кого?

Джейк с трудом удержался, чтобы не покачать головой.

– Героев романа «Убить пересмешника». Моей любимой книги детства.

– А. Я так думаю, меня избавила от чтения экранизация, – тут он рассмеялся собственному остроумию. – Итак, ты выдал горячий первый роман, которым все зачитываются. Расскажи нам, Джейк Финч, о чем он.

Джейк попробовал рассмеяться. Получилось не очень естественно.

– Просто Джейк! Понимаете, в книге есть детали, которые мне не хочется раскрывать для тех, кто еще ее не читал, так что просто скажу, что это история о женщине по имени Саманта, ставшей матерью в молодом возрасте. Очень молодом. Слишком молодом.

– Она была плохой девочкой, – пояснил Рэнди.

Джейк посмотрел на него в недоумении.

– Ну, не обязательно. Но она, как бы, отказалась от себя ради ребенка, и они вдвоем живут довольно изолированно, в доме, где выросла Саманта. Но они не ладят. И отношения ухудшаются, когда дочь, Мария, становится подростком.

– О, так это как у меня дома, – сказал Рэнди радостно.

Анна подняла новый лист со словами: «ПРОДАНО БОЛЕЕ 2 МЛН». А ниже: «СПИЛБЕРГ СТАВИТ ФИЛЬМ».

– Что ж, Джейк! Я слышал, Стивен Спилберг снимает по ней фильм. Как ты его заарканил?

Джейк был рад перейти от книги к чему-то другому. Он рассказал немного об экранизации и добавил, что всегда восхищался талантом Спилберга.

– Я просто поражаюсь, что он так сильно проникся этой историей.

– С чего бы это? То есть этот парень, наверно, может замахнуться на любой проект. Но взялся за «Сорок». Почему, как думаешь?

Джейк закрыл глаза.

– Ну, полагаю, он увидел что-то в героинях, что тронуло его. Или…

– Ой, это так похоже на мою дочь, которой шестнадцать, и жену: они начинают кричать друг на друга с утра и не замолкают до полуночи – могу я привлечь Стивена Спилберга снимать о них фильм? Потому что меня это достало. Мой продюсер здесь. Анна? Можем мы позвонить Стивену Спилбергу? Я ему все расскажу, сколько ни заплатит, продам ему жену и дочку за полцены.

Джейк ошалело уставился на него. И стал оглядываться в поисках Отиса. Но Отиса нигде не было. Да и чем бы он ему помог?

– Окей, – сказал Рэнди с довольным видом. – Давайте примем несколько звонков.

Он ткнул пальцем в консоль, и женщина спросила тихим голосом, можно ли задать вопрос Джейку.

– Конечно! – сказал Джейк с чрезмерным энтузиазмом. – Здрасьте!

– Здрасьте. Я так люблю эту книгу. Я всем ее давала на работе.

– О, это так приятно, – сказал Джейк. – У вас есть вопрос?

– Ну да. Я просто хотела спросить, как вы до этого додумались. Ну то есть я неслабо удивилась.

Пару секунд Джейк перебирал свою умственную картотеку в поисках наиболее подходящего из заготовленных ответов.

– Я думаю, когда ты пишешь длинную историю, вроде романа, ты не думаешь обо всех частях сразу. Ты думаешь об одной части, потом о другой и так далее. Так что это как бы развивается…

– Спасибо, – сказал Рэнди и отключил как звонившую, так и Джейка. – Значит, ты типа сочиняешь на ходу. Не составляешь план заранее?

– Пока не приходилось. Но, возможно, как-нибудь попробую.

– Здрасьте, – сказал он новому абоненту, – вы в эфире с Рэнди.

– Здрасьте, Рэнди. Вы не знаете, город собирается что-то предпринять по поводу всех этих наркоманов в районе Оксиденталь-сквера? Я была там в прошлый выходной с родными, и это, знаете, просто стыдоба.

– О черт, ну да, – перебил ее Рэнди. – Ситуация хуже некуда, а город такой: ничего не вижу, ничего не слышу. Знаете, что, я думаю, нужно предпринять?

И его понесло: мэр, местный совет, благотворители, раздающие еду и купоны – чего они думают этим достичь? Джейк посмотрел на Анну, смотревшую на ведущего, посерев лицом. Больше она ничего не писала. Похоже, она признала свое поражение. А передача подошла к концу.

– Окей, ценю, что заглянул, – сказал Рэнди Джонсон, как только началась реклама автомобильной страховки. – Прикольно поболтали. Буду ждать фильм.

«Не сомневаюсь», – подумал Джейк.

– Спасибо, что позвали, – сказал он, вставая.

– Спасибо Анне, – сказал Рэнди. – Ее идея.

– Что ж, – сказал Джейк, подбирая слова.

– Спасибо, Анна, – сказал Отис, возникнув в дверях. – Было здорово.

– Я вас провожу, – сказала Анна.

И пошла впереди него. Он вдруг занервничал гораздо сильнее, чем когда ждал начала интервью или даже когда оно началось, и у него возникло ощущение, что на него несется бронепоезд «Рэнди Джонсон». Он спустился за ней по лестнице на первый этаж, не глядя на ее узкую спину и длинные седые. Они прошли в холл, и Отис достал их багаж из-за стойки охраны.

– Мне так жаль, – сказала Анна.

– Что ж, могло быть хуже.

– Да?

На самом деле, это было одно из худших его интервью. Всегда можно наткнуться на идиота или грубияна, либо-либо, но такое сочетание тупости и грубости – это было что-то.

– Меня спрашивали, сколько я заплатил, чтобы за меня написали эту книгу. Меня просили прочитать рукопись ребенка интервьюера. В прямом эфире. Одна женщина на телешоу, перед самым началом, сказала мне: «Я прочитала начало и конец вашей книги и думаю, это просто шедевр».

– Да ладно, – усмехнулась Анна.

– Честное слово. Конечно, формат дурацкий: попробуй скажи что-то дельное о романе за несколько минут на радио – или телепередаче.

– Но он был… Я просто подумала, ну, понимаете, он мог бы как-то соответствовать. Может, он не книжный парень, но ему интересны люди. Если бы он прочитал ее, он вел бы себя совсем по-другому. Но, очевидно…

Отис говорил по телефону и хмурился. Вероятно, заказывал такси в аэропорт.

– Ничего страшного.

– Нет, я просто хотела бы как-нибудь возместить вам. Вы бы не хотели… у вас есть время на кофе? То есть я понимаю, что нет. Но есть хорошее место на «Маркете», – было похоже, что она удивилась своим словам не меньше, чем Джейк, и тут же попыталась отмахнуться. – Ой, не берите в голову! Вам, наверно, пора ехать. Пожалуйста, забудьте.

– Я с радостью, – сказал Джейк.

Глава десятая

Ютика

Она привела его в кафе на верхнем этаже здания напротив рынка и настояла на том, чтобы взять кофе. Это было местное сетевое заведение под названием «Сторивилл», и там топился камин, обогревая помещение, а из окна открывался вид на рыночную площадь. Пока они шли туда, Анна успела успокоиться и стала казаться почти безмятежной. И с каждым шагом красота ее все расцветала.

Анна Уильямс родилась и выросла не в Сиэтле. Она была родом из северного Айдахо, но перебралась на запад, когда поступила в колледж при Вашингтонском университете («известном, как первая делянка Теда Банди»[30]), а после прожила десять лет на острове Уидби, работая на маленькой радиостанции.

– Ну и как оно? – спросил Джейк.

– Старые хиты и болтовня. Необычная комбинация.

– Нет, я про жизнь на острове.

– А. Ну, так. Тихо. Я жила в городке под названием Купервилл, где эта радиостанция. По выходным там полно приезжих, так что не чувствуешь себя отрезанной от мира. И, знаете, мы все здесь привыкли к паромам. Не думаю, что «остров» для жителей Сиэтла значит то же, что для остальных.

– Бываете в Айдахо? – спросил он.

– Бывала, пока не умерла приемная мама.

– О. Простите, – сказал он и добавил: – Так вас удочерили?

– Не формально. Моя мама – приемная мама – была моей учительницей. Дома у меня сложилась очень скверная ситуация, и мисс Ройс меня как бы приютила. Думаю, все у нас в городке понимали мое положение. Люди вроде как решили, по молчаливому согласию, что не будут слишком вмешиваться или обращаться в органы. Через пару лет жизни с ней я стала чувствовать себя уверенней, чем за всю предыдущую жизнь.

Такая откровенность поразила Джейка, словно Анна приглашала его нырнуть с ней в бездонное озеро. Ему захотелось узнать о ней, как можно больше, но время было не самым удачным.

– Это чудесно, когда нужный человек входит в твою жизнь в нужное время.

– Ну, – Анна пожала плечами, – не знаю насчет нужного времени. На несколько лет раньше было бы даже лучше. Но я, конечно, ценила, что имела, пока имела. И я ее обожала. Я училась на первом курсе в универе, когда она заболела. Я приехала домой ухаживать за ней. Вот тогда и поседела.

Джейк взглянул на ее волосы.

– Правда? Я слышал о таком. За ночь, да?

– Нет, не сразу. Послушать, как об этом говорят, кажется, проснулась утром и БАМ – все до последней пряди, как не свои. У меня они просто стали такими расти, и все новые были такого цвета. Это само по себе как бы шокировало, но через какое-то время я решила, в этом как бы есть и плюс. Можно двигаться в любом направлении. Первые пару лет я, правда, их красила, но потом поняла, мне больше нравится так. Нравится, что они вызывают легкое смущение. Не у меня – у других.

– В смысле?

– Ну… Многих смущает это сочетание волос, намекающих на возраст, и «не возрастного» лица. Я заметила, некоторых это заставляет думать, что я старше своих лет, а других – что моложе.

– Так сколько же вам? – спросил Джейк. – Наверно, не стоило спрашивать.

– Нет, все нормально. Я вам скажу, но только после того, как вы скажете, на сколько я, по-вашему, выгляжу. Я не рисуюсь. Просто любопытно.

Она улыбнулась Джейку, и он снова окинул ее взглядом: бледный овал лица, серебристые волосы, спадавшие ниже плеч, перехваченные девичьей лентой, и льняную сорочку; мысленно увидел ее ноги в леггинсах и бежевых ботинках, и как она шагает в них домой по ухабистой лесной дорожке. Приходилось признать, что про возраст она сказала не зря. Не то чтобы Джейк был экспертом в этом вопросе, но, глядя на Анну, он мог с равной вероятностью предположить, что ей двадцать восемь или все сорок. В итоге, он решил назвать цифру поближе к своему возрасту.

– Наверно, вам… слегка за тридцать.

– Правильно, – она улыбнулась. – Как насчет бонусной попытки?

– Ну, самому мне тридцать семь.

– Красота. Красивый возраст.

– А вам…

– Тридцать пять. Еще красивей.

– Согласен, – сказал Джейк; за окном пошел дождь. – Так почему радио?

– О, я знаю, это что-то несусветное. Работа на радио – это безумный выбор для двадцать первого века, но мне нравится. Ну, не сегодняшнее утро, но большую часть времени. И я собираюсь и дальше пытаться приглашать писателей. Хотя сомневаюсь, что многие окажутся такими покладистыми, как вы.

Джейк внутренне поморщился. Слово «покладистый» напомнило ему, каким он был когда-то, того Джейка, что покорно выслушивал претензии хамоватого гостя-писателя из Калифорнии: шумные трубы! невкусные сэндвичи! нерабочий камин! И самое незабываемое: каждый может быть писателем.

С другой стороны, если бы не все это, он бы не стал тем, кем стал. Так что не стоило ни о чем жалеть. Несмотря на весь дурдом, творившийся последние месяцы – Опра! Спилберг! – и непрестанное изумление от неуклонно растущей армии его читателей, он действительно был счастливее в этот момент – рядом с девушкой с седыми волосами, в обшитой деревом кофейне – чем за долгое время.

– Большинство из нас, – сказал Джейк, – большинство писателей то есть, не так уж заморачиваются насчет продаж и наград, и рейтинга на «Амазоне». То есть нам не все равно, нам тоже надо кушать, но мы так рады просто оттого, что люди нас читают. Ну, самые разные люди. И несмотря на то, что твой босс сказал утром в эфире, «Сорока» у меня не первая книга. И даже не вторая. Мой первый роман прочитали, может, пара тысяч человек, хотя у него был хороший издатель и хвалебные отзывы. Но вторую мою книгу приняли еще прохладнее. Так что никогда нельзя быть уверенным, что кто-то будет читать твою книгу, какой бы хорошей она ни была. А если никто ее не читает, ее считай что нет.

– В лесу упало дерево[31], – сказала Анна.

– Весьма в духе северо-западной мысли. Но если ее читают, ты не перестаешь поражаться: человек, которого ты даже не знаешь, платит свои кровные деньги, чтобы прочитать то, что ты написал? Это поразительно. Невероятно. Когда я встречаю людей на этих мероприятиях и они протягиваю мне замызганные книги, которые уронили в ванную, или пролили на них кофе, или с заложенными уголками, это самое приятное. Даже приятней, чем когда у тебя на глазах покупают твою новую книгу, – он помолчал и добавил: – Знаете, я вдруг подумал, что вы тайная писательница.

– Да? – она взглянула ему в глаза. – Почему тайная?

– Ну, вы еще не сказали об этом.

– Может, не пришлось еще.

– Окей. Так что вы пишите? Художку? Мемуары? Поэзию?

Анна взяла свою кружку и опустила в нее взгляд, словно там был ответ.

– Поэзия – не мое, – сказала она. – Люблю читать мемуары, но мне не интересно ковыряться в своей грязи, чтобы делиться ей со всем миром. А вот романы всегда мне нравились.

Она подняла на него взгляд, неожиданно застенчивый.

– Да? Расскажите, кто у вас любимые писатели, – он вдруг подумал, что она может решить, будто он набивается ей в любимчики, и добавил с улыбкой. – Не считая присутствующих.

– Ну… Диккенс, конечно. Уилла Кэсер[32]. Фицджеральд. Люблю Мэрилин Робинсон[33]. То есть я бы мечтала написать роман, но в моей жизни абсолютно ничего не позволяет рассчитывать на это. Где я возьму идею? Где вы свои берете?

Он чуть не застонал. Порывшись в мозговой картотеке подходящих ответов, он взял самый надежный, позаимствованный у Стивена Кинга.

– В Ютике.

– Простите? – Анна уставилась на него.

– Ютика. Это на севере штата Нью-Йорк. Кто-то спросил Стивена Кинга, где он берет свои идеи, и он сказал, в Ютике. Если это годится для Стивена Кинга, то, уж конечно, и для меня.

– Точно. Это забавно, – сказала она с таким видом, словно не видела в этом ничего забавного. – Почему вы вчера не дали такой ответ?

Он слегка растерялся.

– Вы были там вчера?

Она пожала плечами.

– Конечно, была. Я же ваша поклонница.

Он вдруг подумал, до чего поразительно, что эта хорошенькая женщина называет себя его поклонницей. И услышал, как она спрашивает его, хочет ли он еще кофе.

– Нет, спасибо. Мне скоро надо идти. Отис косился на меня, на радио. Думаю, вы наверно заметили.

– Не хочет, чтобы вы пропустили очередное выступление. Прекрасно его понимаю.

– Да, хотя я бы хотел иметь побольше времени. Я вот думаю… вы бываете на востоке?

Она улыбнулась. У нее была странная улыбка: она не размыкала губ, словно ей в лицо дул сильный ветер.

– Еще не бывала, – сказала она.

Когда они вышли на улицу, он подумал и тут же передумал поцеловать ее, и пока он мялся, она сама его поцеловала. Ее серебристые волосы мягко коснулись его щеки, а ее тело оказалось на удивление теплым. Или это было его тепло? Он так отчетливо представил, что может за этим последовать.

Но через несколько минут, сидя в машине, он получил первое из череды зловещих сообщений. Оно пришло через официальную форму на его авторском сайте (Спасибо, что зашли на мою страницу! Есть вопросы или комментарии о моей работе? Пожалуйста, воспользуйтесь формой!), примерно в то время, когда он собирался выйти в эфир с Рэнди Джонсоном, и дожидалось его, излучая токсичность, почти полтора часа. Теперь, когда он его прочитал, все хорошее, что случилось с ним в то утро и за весь прошедший год, словно выпало у него из рук и грохнулось об пол, расколовшись жуткой кривой трещиной. Это ужасное послание пришло с адреса TalentedTom@gmail.com, и, хотя оно состояло всего из двух слов, смысл его был предельно ясен.

Ты вор.

Сорока

Джейкоб Финч-Боннер

«Макмиллан», Нью-Йорк, 2017, стр. 3–4

Она поняла, что беременна, когда ее вырвало на парту на алгебре. Все уже ушли, а Саманта доделывала заметки по домашке, проверяя, все ли правильно поняла. Она подозревала, что мистер Фортис (форменный дебил) не проверял сами уравнения, а только смотрел, чтобы задачи были те, что он задал. Собравшись уходить, Саманта покачнулась, словно героиня мыльной оперы, оперлась руками о парту, и ее вырвало на тетрадь. Вслед за этим пришла мысль: капец.

В свои пятнадцать лет она не была дурочкой, отнюдь. А если и была, это с ней случилось не по глупости или наивности, и не потому, что она думала, что с ней ничего плохого – да, это плохо – не случится. А потому, что один ублюдок откровенно ей соврал. И, вероятно, не раз.

Рвота была слизистой и желтоватой, и при виде ее Саманту снова затошнило. Голова у нее болела, как бывает после рвоты, но больше ее тревожил стремный зуд по всему телу, словно кожа ожила. Саманта подумала, что это, вероятно, тоже признак беременности. Или просто бешенства. Годились, очевидно, оба варианта.

Она взяла тетрадь, отнесла к мусорному бачку в углу класса и стряхнула рвоту; с обложки сползла слизь, и Саманта обтерла ее рукавом, забыв про брезгливость. Вместе с этой слизью в бачок сползли ее планы на будущее. Она была беременна. Беременна. Это полный капец.

Саманта не отличалась везучестью, она давно это усвоила. Прошлым летом в кинотеатре в Норидже показывали «Бестолковых»[34]; она знала, что среди ее ровесниц есть такие, кто водят машины по Беверли-Хиллс и заказывают шмотки через компьютер, но это не ее случай, хотя, с другой стороны, ей не приходилось терпеть насилие в детстве или крайнюю нищету. Дома всегда была еда. У нее была школа, а значит, и книги, и кабельное телевидение, а кроме того, родители дважды свозили ее в Нью-Йорк, хотя оба раза, похоже, не очень знали, что там делать: поели в отеле, прокатились в автобусе по городу с гидом, откалывавшим шутки, которых Саманта не понимала, посмотрели Эмпайр-стейт-билдинг (первый раз было интересно, но второй…) и Центр Рокфеллера (тоже дважды, причем оба раза не в каникулы, короче, беспонтово). Не то чтобы Саманта лучше родителей разбиралась в том, что величайший город на земле может предложить трем деревенщинам из дебрей штата Нью-Йорк, не сильно отличавшихся от дебрей Индианы, но в первую поездку ей было всего девять, а во вторую – двенадцать, поэтому она мало что решала.

Главное, что у нее было, в отличие от большинства людей – это будущее.

Родители работали; отец занимал важную на слух должность «главного механика» в колледже в Хэмилтоне, но на деле к нему обращались, когда какая-нибудь девушка додумывалась смыть прокладку в унитаз. Мать Саманты тоже работала в сфере услуг, в отеле при колледже «Студенты», и ее профессия называлась не в пример честнее – «уборщица». Но работа отца обладала одним преимуществом, которое Саманта не поленилась разъяснить ему – она просветила предка о том, что его четырнадцать лет стажа в колледже сулят ей немало пользы как будущей студентке и значительную денежную выгоду. Как говорилось в отцовском рабочем руководстве, в которое сам он не заглядывал, но Саманта за последние пару лет выучила почти наизусть, колледж оказывал всестороннее содействие детям своих преподавателей и сотрудников в том, что касалось условий приема, и про финансовую поддержку там было сказано черным по белому: 80 процентов стипендии, 10 процентов студенческого кредита, 10 процентов работы в кампусе. Другими словами, для такой девушки, как Саманта, это было чем-то вроде счастливого билета под оберткой шоколадки.

Во всяком случае, так обстояли дела до этого дня.

В случившемся дерьме не стоило винить недостаточное сексуальное воспитание в средней школе Эрлвилла, не говоря об округе Шенанго, где местные делали все возможное, чтобы подростки могли лишь гадать, откуда берутся дети; Саманта прекрасно знала, что к чему, с пятого класса, когда ее отец высказался об одной на редкость отвязной вечеринке в студенческом братстве (с полицией и исключением студентки). Она привыкла до всего докапываться сама, особенно до того, что сопровождалось молчанием родителей о «том, что тебе рано знать». Через несколько лет сверстницы догнали ее по части базовых знаний (опять же, не за счет школьной программы, всячески упиравшейся на муниципальном и государственном уровнях против введения сексуального воспитания), но эти знания были именно что базовыми. Две девушки из ее класса, насчитывавшего шестьдесят человек, уже перевелись на «домашнее обучение», а одна переехала жить к родственнице в Ютику. Но те девушки были лохушками. И случившееся с ними было неизбежным для лохушек.

Собрав свои вещи, Саманта вышла из класса, сознавая себя беременной женщиной. Она прошла к своему шкафчику, как беременная женщина, и, нагнав остальных на автобусной остановке, села в автобус, на свое обычное место. Точнее, ее обычное место, в заднем ряду, заняла беременная женщина, которая, если ничего не предпринять, произведет на свет живое существо, тем самым поставив крест на собственной жизни, вероятно, навсегда.

Но она, разумеется, не собиралась сидеть сложа руки.

Глава одиннадцатая

Талантливый Том

Джейк, разумеется, никому об этом не сказал.

Он улетел в Сан-Франциско и выступил в театре «Кастро», а затем, на следующий день, улетел в Лос-Анджелес, где все также прошло более-менее гладко (и восторг от общения со Стивеном Спилбергом притупил его тревожность на несколько дней), но потом ему предстояло вернуться в Нью-Йорк, в свою новую полупустую квартиру в Вест-Виллидж, чтобы работать над следующим романом. К тому времени он почти сумел убедить себя, что страшные слова в том письме были созданы неким ботом, действующим по слепому алгоритму, и раздуты его паранойей до больных масштабов. Но это помогло ненадолго. Проснувшись на другой день после прилета, на неразобранной кровати, он потянулся к телефону и увидел, что на сайте его ждет второе сообщение с теми же словами: «Ты вор». Только на этот раз было добавлено: «Мы оба это знаем».

Сайт писателя Джейкоба Финч-Боннера, переделанный из его прежнего сайта писательского мастерства, выглядел как сайты большинства успешных писателей: страница «Обо мне», медийные и обзорные материалы по его книгам, календарь ближайших мероприятий и контактная форма, не знавшая отдыха после выхода «Сороки» в прошлом году. Кто ему писал? Читатели, желающие сообщить, что не так с его книгой, и читательницы, признающиеся, что «Сорока» не давала им спать всю ночь (и они об этом не жалеют). Также писали библиотекарши, надеясь, что он выступит у них, и актрисы, уверенные, что они идеально подходят на роль Саманты или Марии, плюс едва ли не каждый человек, хоть как-то знавший Джейка – по Лонг-Айленду, по Уэслиану, по программе на магистра изящных искусств, и даже те два идиота, у которых он работал в Адской кухне. Всякий раз, как Джейк видел в почте одно из таких писем с началом первой строки (Привет, не знаю, помните ли вы меня, но… Джейк! Я только дочитала твою… Здравствуйте, я была на вашей читке…), его охватывала тревога, отпускавшая не раньше, чем он узнавал, что это одна из его одноклассниц, или маминых подруг, или кто-то из читательниц, кому он подписал книгу в каком-нибудь заштатном книжном, или даже случайный шизоид, верящий, что «Сороку» надиктовала ему сущность с альфы Центавра, вселившаяся в апельсин Джейка.

И, конечно, ему писали писатели. Нуждавшиеся в наставнике. И в отзывах на свое творчество. Просившие рекомендовать их (вероятно, при личной встрече) Матильде, его агенту, или Вэнди, его издателю. Желавших знать, прочитал ли он их рукописи и следует ли им отказаться от мечты своей жизни или «держаться». А также писатели, искавшие у него поддержки своих теорий насчет дискриминации в издательском мире – антисемитизм! сексизм! расизм! эйджизм! – всецело уверенные, что только по этой причине их 800-страничный экспериментальный нелинейный неороман без знаков препинания никто не хочет издавать.

После публикации «Сороки» Джейк формально (и охотно) отстранился на несколько месяцев как от виртуальных занятий со студентами, так и от частных курсов писательского мастерства, сознавая при этом, что на нем лежит ответственность не быть дерьмом в отношении других писателей. Соцсети, в которых обреталась значительная часть его читателей, не уставали напоминать о том, как это нехорошо – быть дерьмом. Твиттер, эту песочницу пишущей братии, Джейк освоил довольно рано, хотя редко что-то там постил. (Что он мог сообщить своим 74 «подписчикам»? Привет из верхнего Нью-Йорка, где я сегодня ничего не написал!) Фейсбук казался безобидным до выборов 2016 года, когда пользователей стали заваливать сомнительными призывами и материалами о предполагаемых гнусностях Хиллари Клинтон. Что до инстаграма, где принято выкладывать фотогеничную еду и домашних любимцев (ни тем, ни другим Джейк похвастать не мог), он туда почти не заглядывал. Но после того, как «Сорока» попала к издателю и Джейку пришлось общаться с рекламными и маркетинговыми группами, его убедили стать активным пользователем хотя бы этих трех платформ или разрешить вести свои страницы сотруднику «Макмиллана» от своего имени. Перед Джейком встала непростая дилемма. Он был бы рад доверить это кому-то другому, чтобы не отвечать на бесчисленные письма и комментарии (не только восторженных читателей, но и всяких троллей), но в итоге решил, что не может так рисковать, и с того самого дня, как был издан его роман, его день начинался с просмотра соцсетей и проверки гугла на возможные новости по запросам Джейкоб+Финч+Боннер, Джейк+Боннер, Боннер+ Сорока, Боннер+Писатель и т. п. Это отнимало уйму времени и неслабо выматывало, вызывая ощущение, что он отчаянно пытается найти выход из лабиринта безысходности. И почему он только отказался доверить это сотруднику «Макмиллана»?

Вот почему. Разумеется.

Ты вор. Мы оба это знаем.

Однако, этот TalentedTom@gmail.com не делал попыток к открытой атаке на просторах твиттера, фейсбука или инстаграма, и не выкладывал разоблачительных текстов нигде в гугле. Этот тип всячески избегал публичности, предпочитая травить Джейка в частном порядке, через его личный сайт. Возможно, в этом заключался намек: Разберемся здесь и сейчас или будешь со мной разбираться потом и повсюду? Или же это были пробные выстрелы в преддверии неминуемого Трафальгарского сражения?

Джейк сразу понял, едва прочитал первое сообщение по пути в аэропорт Сиэтла, что это не случайный троллинг и что Талантливый Том – не из числа завистливых писателей, недовольных читателей или даже поехавших крышей посланников альфы Центавра (с апельсинами или без), которым не давал покоя его роман. Дело в том, что прилагательное «талантливый» в литературном мире давно и надежно ассоциировалось с именем Том, благодаря творчеству Патриции Хайсмит, навечно закрепившей за именем своего героя такие атрибуты, как редкая изворотливость и крайняя бесчувственность к окружающим. Кроме того, ее талантливый мистер Том не гнушался убийствами. А фамилия его была…

Рипли.

Как колледж Рипли. Где судьбоносно пересеклись пути Джейка и Эвана Паркера.

Смысл послания был предельно ясен – кем бы ни был этот Талантливый Том, он все знал. И хотел, чтобы Джейк знал, что он знает. А также – что он хочет выйти с ним на связь.

Технически Джейк легко мог ответить ему, но перспектива начать такой диалог внушала угрозу. Ответить значило признать, что он боится, что он относится всерьез к такому обвинению, что Талантливый Том, кем бы он ни был, заслуживает внимания. Возможность хоть как-то раскрыться этому неведомому недоброжелателю пугала Джейка больше, чем смутные страхи о последствиях молчания.

Так что он опять воздержался от ответа. Вместо этого он неверной рукой переместил второе коммюнике Талантливого Тома вслед за первым, в папку под названием «Тролли». (Эту папку он создал полгода назад, и там уже скопилось несколько десятков нецензурных нападок на «Сороку», и не меньше трех из них обвиняли Джейка в том, что он продался «издательской мафии», а еще там была дюжина писем от некоего техасца, зацикленного на «гематоэнцефалическом барьере», который Джейк, по-видимому, преодолел, если он вообще у него был, – подобные сообщения, даже без явного хамства, оставляли тревожное впечатление.) Тем не менее, Джейк отдавал себе отчет, что Талантливый Том никак не вписывался в эту категорию. Он моментально сумел стать одной из самых значимых персон в жизни Джейка. И, несомненно, самой пугающей.

Вскоре после получения второго сообщения Джейк отключил телефон и роутер, свернулся калачиком на старой кровати, служившей ему со времен колледжа, и не выходил на улицу четыре дня, питаясь кексами из «Магнолии» на Бликер-стрит (на некоторых был полезный зеленый крем) и попивая подарочный «Джемесон», который ему пожаловала Матильда в честь подписания контракта на съемки фильма. В редкие минуты его накрывало блаженное забытье, и он выпадал из реальности, но большую часть времени его изводил унизительный страх, заставляя в подробностях представлять всевозможные картины своего падения: каким унижениям он подвергнется, какое негодование будут испытывать все, кого он когда-либо знал, кому завидовал, над кем возвышался, кого любил и – с некоторых пор – с кем вел бизнес. Иногда, словно желая встретить неизбежное и покончить с этим, он продумывал покаянную кампанию самообличения, готовый сознаться в своих преступлениях перед миром. В другом настроении он сочинял длинные и сумбурные оправдательные речи, и еще более длинные и сумбурные апологии. Но ничто из этого ни в малейшей степени не избавляло его от чувства пропасти под ногами.

Наконец Джейк вышел из заточения, но не потому, что увидел свет в конце тоннеля или составил некий план действий, а потому, что кончилось виски и кексы, и еще у него возникло сильное подозрение, что источник неприятного запаха, который начал беспокоить его, находится внутри квартиры. После того, как Джейк открыл окно, вымыл посуду и заставил себя принять душ, он включил телефон и ноутбук и обнаружил десяток сообщений от родителей (одно тревожнее другого), нарочито бодрое письмо от Матильды, интересовавшейся (чтоб ее!) новой книгой, и еще пару с лишним сотен писем от самых разных людей, среди которых было третье письмо с адреса TalentedTom@gmail.com:

Я знаю, что ты украл свой «роман», и знаю, у кого.

Почему-то его особенно проняло слово «роман».

Письмо он переместил, как и два предыдущих, в папку «Тролли». Затем, покоряясь неизбежному, создал новую папку, специально для Талантливого Тома. Но вскоре переименовал ее в Рипли.

Сделав над собой усилие, Джейк вернулся к жизни за пределами телефона, компьютера и собственной головы, и заставил себя обратить внимание на другие творившиеся в мире вещи – более-менее параллельно – в том числе весьма приятные. «Сорока» заняла первое место в списке бестселлеров в мягких обложках, благодаря телеинтервью Опры Уинфри в книжном клубе, и Джейк появился на обложке октябрьского номера «Поэтов и писателей»; пусть это издание не могло тягаться с «Пипл»[35] или «Вэнити-фэйр»[36], но он мечтал об этом со студенческих лет. Также он получил приглашение от «Бухеркона» выступить на открытии и напоминание о ежегодном книжном фестивале в Хей-он-Уай[37].

Все это вызывало приятные чувства.

А еще была Анна Уильямс из Сиэтла, вызывавшая у Джейка нечто большее.

За несколько дней после знакомства между ними установилась – этого он не мог не заметить при всем желании – особая теплота, и, за исключением той четырехдневной отсидки с кексами и виски, они обменивались сообщениями не меньше раза в день. Теперь Джейк был осведомлен о жизни Анны в западном Сиэтле гораздо лучше – о ее сложностях (малых и не очень) на работе, о том, как она старается не дать загнуться авокадо на кухонном подоконнике, какую кличку она придумала боссу, Рэнди Джонсону, и какую мантру узнала от своего любимого профессора межличностных коммуникаций из Вашингтонского университета: Никто не проживет за тебя твою жизнь. Джейк узнал, что Анна всерьез хочет завести кошку, но домохозяйка против, что почти каждый день она ест лосось и втайне предпочитает кофе из своей древней кофемашины любым сортам, доступным в Сиэтле. Но главное, он чувствовал, что ее волнует Джейк Боннер, каким он был до появления «Сороки», а не только его текущая, донельзя кудрявая жизнь. Этим Анна отличалась от всех. Это все меняло.

Джейк прибрался в квартире. И стал вознаграждать себя ежедневным видеозвонком в Сиэтл: Анна обычно сидела у себя на крыльце, а он – на окне гостиной с видом на Абингдон-сквер. Она стала читать романы, которые он ей советовал. Он начал пробовать вина, которые нравились ей. И вернулся к работе над новым романом, твердо решив не отлынивать целый месяц, за который почти дописал черновик. Столько всего хорошего.

А затем, ближе к концу октября, к нему на сайт пришло новое сообщение:

Что скажет Опра, когда узнает о тебе? Джеймс Фрей хотя бы имел совесть красть у самого себя.

Он переместил его в папку Рипли. Через несколько дней пришло пятое письмо:

Теперь я в твиттере. Подумал, тебе будет интересно. @TalentedTom

Джейк решил проверить и действительно нашел новый профиль, но без записей и подписчиков. На аватарке был пустой овал. А в информации указывалось только одно: Писатель.

Дальше этого Джейк ничего не стал предпринимать, чтобы выяснить, с кем имеет дело. Это было опрометчиво. Он подозревал, что Талантливый Том собирается перейти к новой фазе, и Джейку не стоило терять время.

Глава двенадцатая

Я – никто. А ты – ты кто?[38]

Эван Паркер был мертв – для начала. В этом сомнений быть не могло. Джейк видел некролог трехлетней давности. Он даже изучил мемориальную страницу в интернете, содержавшую, ни много ни мало, воспоминания дюжины человек, знавших покойного, и они, судя по всему, пребывали в шоке. Найти эту страницу снова не составило труда, и Джейк ничуть не удивился, увидев, что новых записей там не появилось:

Мы с Эваном выросли вместе в Ратленде. Играли с ним в бейсбол и занимались борьбой. Он был настоящим прирожденным лидером и всегда поддерживал командный дух. Знал, что у него бывали трудности, но думал, что у него все наладилось. Так жаль узнать об этом.

Учился с Эваном в ОКР. Такой клевый чувак. Не могу поверить. RIP, мужик.

Я выросла в том же городке, что и семья Эвана. Этим беднягам не позавидуешь.

Я помню, как Эван играл в бейсбол за Западный Ратленд. Лично знаком не был, но он крутой первый бейсман. Очень сожалею, что у него были такие демоны.

Прощай, Эван, буду скучать. RIP.

Познакомилась с Эваном на нашей программе МИИ в Рипли. Талантливейший писатель, офигенный чувак. В шоке, что с ним такое случилось.

Всех родных и друзей покойного прошу принять мои соболезнования. Светлая память.

Но у него, похоже, не было близких друзей или любимого человека, «второй половинки». Что нового мог Джейк узнать из всего этого?

Что Эван Паркер был спортсменом в средней школе. Что у него были «трудности» и «демоны» – возможно, это одно и то же? – по крайней мере, в какой-то период, а потом, видимо, снова. Что Эвану и его семье «не позавидуешь». Что Эвана помнил как минимум один студент Рипли. Насколько хорошо они были знакомы? Настолько, чтобы Эван ему рассказал о своей экстраординарной писательской идее? Настолько, чтобы тот теперь переживал о «краже» его недописанного романа?

Студент Рипли указал на мемориальной странице лишь свое имя: Мартин. Джейк смутно помнил кого-то с таким именем, но, к счастью, у него в компьютере все еще хранился реестр студентов Рипли за 2013 год, и он открыл электронную таблицу. Рут Стойбен едва ли за всю свою жизнь прочла хоть один рассказ или стихотворение, но она свято верила в порядок и отчетность, а потому в таблице, помимо адреса, телефонного номера и электронной почты каждого студента, указывалась форма его творчества: «Б» (беллетристика) или «П» (поэзия).

Единственным Мартином оказался некий Мартин Перселл из Южного Берлингтона, штат Вермонт, и рядом с его именем стояла буква «Б». Но, даже найдя его страницу в фейсбуке и увидев там уйму фотографий с его улыбчивой физиономией, Джейк его не узнал – возможно, по той причине, что этот Мартин учился в другой группе или просто был неприметным типом, возможно, даже для преподавателя, искренне заинтересованного в своих студентах, чего никак нельзя было сказать о Джейке. Единственными студентами из той его группы, которых он запомнил, помимо Эвана Паркера, были парень, намеревавшийся переписать «Отверженных» Виктора Гюго, исправив его «ошибки», и та самая любительница «спелых дынек». Имена и лица остальных студентов – что за третий, что за второй, что за первый год – напрочь стерлись у него из памяти.

Джейк предпринял глубокое погружение в мир Мартина Перселла, прерываясь только на то, чтобы заказать и поесть курицу из ресторана «РедФарм» и обменяться парой десятков сообщений с Анной (в основном о свежих закидонах Рэнди Джонсона и о поездке в Порт-Таунсенд, которую она планировала на выходные), и в результате выяснил, что этот парень работал школьным учителем истории, владел пивоварней, болел за «Ред Сокс»[39] и обожал классическую калифорнийскую группу «Иглс»[40]. Кроме того, он был женат на некой Сьюзи, активно вовлеченной в местную политику, и отличался неуемной страстью к демонстрации своей семейной жизни, в основном своих детей и гончей по кличке Джозефина. Но никаких упоминаний о писательских начинаниях Перселла – ни о его знакомых писателях, ни просто о любимых писателях или книгах – Джейк не нашел. Другими словами, не считая ссылки на колледж Рипли в его сведениях об образовании, ничто не намекало, чтобы Мартин Перселл вообще читал книги, не говоря о том, чтобы писать их.

У Перселла было, страшно сказать, 438 фейсбучных друзей. Могли ли среди них быть люди из числа студентов Симпозиумов Рипли по очно-заочной программе на степень магистра изящных искусств 2012 или 2013 годов? Джейк вернулся к таблице Рут Стойбен и нашел там полдюжины имен из списка друзей Перселла, после чего принялся прочесывать их профили. Хотя совершенно не представлял, что именно хочет найти.

Джулиан Зиглер, адвокат из Западного Хартфорда, занимавшийся главным образом недвижимым имуществом и работавший на фирму с шестью десятками других зубастых адвокатов, нарочито маскулинных и нарочито белых. Совершенно незнакомое лицо.

Эрик Джин-Джей Чанг, иностранный резидент и гематолог в Женской больнице Бригама.

Пол Брубэкер, «писарь» накладных, из Монтаны. (Новый Виктор Гюго!)

Пат д’Арси, художница из Балтимора; Джейк мог поклясться, что никогда ее не видел. Полтора месяца назад Пат д’Арси опубликовала крохотный рассказик на сайте малой прозы под названием «Средостение». Среди множества поздравлений было одно от Мартина Перселла:

Пат! Бесподобный рассказ! Я тобой так горжусь! Запостила в группе Симпозиумов?

Группа Симпозиумов.

Оказалось, что есть такая неофициальная группа выпускников, в которой с 2010 года делились своим творчеством, информацией и сплетнями очно-заочники Рипли. Джейк стал проматывать ленту: поэтические состязания, горделивое признание об отказе в публикации от «Литературного обозрения Западного Техаса», новость о грядущем издании дебютного романа гибридным издательством из Бостона, свадебные фотографии, встреча поэтов-выпускников 2011 года в Браттлборо, читка в художественной галерее в Льюистоне, штат Мэн. И вот, в октябре 2013 года, замелькало имя «Эван».

Просто «Эван». Ну конечно. Джейку стало ясно, почему он не нашел эту группу по запросу «Эван Паркер». Ничего удивительного – всем, знавшим его лично, было достаточно одного его имени. Эван, бравый добытчик похищенной открывашки. Эван, сидевший на семинарах, сложив руки на груди. Такого говнюка запомнит каждый.

Ребята, поверить не могу. Эван умер в прошлый понедельник. Очень сожалею, что пишу об этом.

(Это написал все тот же Мартин Перселл, выпускник Рипли 2011–2012 гг.)

О господи! Что?

Охренеть!

Вот трындец какой ужас. Что ты знаешь Мартин?

Мы собирались посидеть у него в таверне в прошлое воскресенье, я ехал из Берлингтона. Но он не отписался мне. Я подумал, мало ли что, динамит меня или забыл. Через несколько дней набрал ему и слышу: абонент не абонент. У меня возникло дурное предчувствие. Короче, загуглил и сразу увидел. Я знал, что у него были проблемы в прошлом, но Эван какое-то время ничего не принимал.

Божечки, вот бедняга.

У меня уже третий друг откинулся от передоза! Не пора ли назвать это своим именем? ЭПИДЕМИЯ.

«Что ж», – подумал Джейк.

Это недвусмысленно подтверждало его подозрение, вызванное словами «внезапно», «трудности» и «демоны».

Зажужжал телефон – сообщение от Анны.

Ловушка для крабов в Сиэтле

Плюс фото спутанных крабовых ножек и срезанных кукурузных початков, с видом из окна на гавань.

Джейк сел за ноутбук, загуглил слова «Эван+ Паркер+таверна», и увидел статью из «Ратленд-геральд»: «Таверна Паркера», не-слишком-шикарное-заведение на Стейт-стрит в Ратленде, сменило владельцев после смерти прежнего, Эвана Паркера из Западного Ратленда. Джейк уставился на это здание, видавший виды викторианский особняк, из тех, что украшают большинство главных улиц большинства новоанглийских городков. Когда-то, вероятно, это был чей-то родной дом, но теперь над крыльцом висела зеленая неоновая вывеска: «ТАВЕРНА ПАРКЕРА ЕДА И ВЫПИВКА», а пониже – доска со словами, похоже, написанными от руки: «Скидки 3–6».

На телефон пришло новое сообщение, на этот раз без фото:

Привет?

Джейк написал:

Ням.

Не прошло и секунды:

Хватит на двоих.

«Ратленд-геральд» сообщала, что новые владельцы, Джерри и Донна Хастингс из Западного Ратленда, надеялись сохранить традиционный интерьер бара, эклектичный декор и, самое главное, теплую и приветливую атмосферу, радовавшую как местных, так и приезжих посетителей. На вопрос об их решении оставить название «Таверна Паркера», Джерри Хастингс сказал, что они сделали это из уважения к семье покойного, пять поколений которой прожили в центральном Вермонте, и к самому Эвану Паркеру, приложившему немало усилий, чтобы его таверна стала таким прекрасным заведением.

Ну, ладненько! – написала Анна. – Очевидно не в разговорчивом настроении. Ничего страшного! Или, может, ты наедине со своей музой.

Джейк не смог ей не ответить.

Нет никаких муз. Нет никакого «вдохновения». Все это совершенно технический процесс.

Да ну? А как же «у каждого свой уникальный голос и история, которую никто другой не сможет рассказать»?

Ушла жить с йети, сасквочем и лох-несским чудовищем в Атлантиду. Но вообще-то я сейчас работаю. Можем поговорить потом? Я захвачу мерло.

Как ты узнаешь какое?

Спрошу тебя. Разумеется.

Он вернулся к таблице Рут Стойбен и, найдя электронную почту Мартина Перселла, открыл почту и написал ему:

Привет, Мартин, это Джейк Боннер, из программы Рипли. Извините за внезапное вторжение, но я тут подумал, нельзя ли позвонить вам по одному делу? Дайте знать, когда будет удобно поболтать, или позвоните мне сами. Всего наилучшего, Джейк.

И добавил свой телефонный номер.

Мартин не заставил себя ждать.

– Ну и ну, – сказал он, как только Джейк принял вызов, – поверить не могу, что вы мне написали. Надеюсь, это не связано с каким-нибудь сбором средств для Рипли? Потому что я сейчас на мели.

– Нет-нет, – сказал Джейк. – Ничего такого. Слушайте, мы, наверно, встречались, но у меня нет списков из Рипли, так что не уверен, в моем вы были классе или нет?

– Хотел бы я быть в вашем классе. Тот тип, к которому я попал… все, чего он от нас хотел, это чтобы мы описывали место. Место-место-место. Типа каждая травинка должна рассказывать свою историю. Такой у него был бзик.

Вероятно, он имел в виду Брюса О’Райли, профессора Колби на пенсии и романиста, повернутого на родном штате Мэн, с которым Джейк раз год пропускал по пиву в студенческом кафе. Джейк уже много лет не вспоминал Брюса О’Райли.

– Это беда, – сказал он. – Лучше, когда студентов не привязывают к одному преподавателю. Тогда все могут со всеми поработать.

Об академическом преподавании писательского мастерства он также не вспоминал много лет. И ничуть по нему не скучал.

– Должен сказать, я обожаю вашу книгу. Блин, этот финт – я такой, вот же черт.

Джейк отметил с большим облегчением, что в голосе Мартина не прозвучало намека на «тот самый финт». Ничего, похожего на: И я догадываюсь, откуда он взялся.

– Что ж, это приятно слышать. Но я, собственно, написал вам потому, что услышал о кончине одного моего студента. И увидел ваш пост об этом в той фейсбучной группе Рипли. Вот и подумал…

– Эван, – сказал Мартин Перселл. – Вы о нем говорите, да?

– Да. Эван Паркер. Он был моим студентом.

– О, я знаю, – Джейк услышал, как Мартин хохотнул в далеком северном Вермонте. – Простите, что говорю, но он не очень вас жаловал. Но я бы этого не принимал на личный счет. Эван считал, во всем Рипли не найдется никого, кто бы мог научить его чему-то.

Джейк тщательно обдумал услышанное.

– Понимаю, – сказал он.

– Мне стало ясно уже в первый вечер, через час-другой после знакомства, что Эван не много почерпнет для себя из учебной программы. Если ты намерен научиться чему-то, у тебя должна быть любознательность к этому. У него ее не было. Но все же он был клевым чуваком, чисто потусить. Столько шарма. Столько задора.

– И вы, наверно, продолжали общаться.

– Ну да. Иногда он выбирался в Берлингтон, на концерт или типа того. Мы ходили вместе на «Иглс». Думаю, он и на «Фу Файтерс[41]» приезжал. А иногда я к нему ездил. У него была таверна в Ратленде, знаете, наверно.

– Что ж, я не очень в теме. Вы могли бы рассказать поподробнее? Мне просто так неловко, что я только сейчас об этом узнал. Я бы написал его семье, сразу после.

– Э-э, погодите-ка секунду. Скажу жене, что говорю по телефону. Сейчас вернусь.

Джейк подождал.

– Надеюсь, я не отвлекаю вас от чего-то важного, – сказал он, когда Мартин вернулся.

– Нет, ничуть. Я сказал, у меня в трубке знаменитый писатель. Это типа позачетней тема, чем отговаривать нашу пятнадцатилетку от похода на вечеринку.

Он рассмеялся своему остроумию, и Джейк невольно поддержал его.

– Так вам что-нибудь известно о семье Эвана? Полагаю, уже поздновато для открытки с соболезнованиями.

– Что ж, поздновато или нет, я все равно не знаю, кому бы вы ее могли послать. Родители его давно умерли. У него была сестра, но она тоже покинула этот мир раньше него, – он немного помолчал. – Вы извините, если скажу грубо, но мне не казалось, что вы двое были такими уж… друганами. Я сам преподаватель, поэтому сочувствую любому, кому приходится иметь дело с трудным студентом. Не хотел бы я быть преподавателем Эвана. В каждом классе есть такой парень, который сидит, развалившись на стуле, и поглядывает на тебя с таким видом, типа «кем ты себя считаешь, епта?»

– И «с чего ты взял, что хоть чему-то, нахрен, можешь научить меня»?

– Точно.

Джейк зачем-то бегло записывал: родители, сестра – скончались. Хотя и так это знал из некролога.

– Ну да, – сказал он, – в том классе это был определенно Эван. Но я привык к таким Эванам. В первый год преподавания на вопрос: «Кем ты себя считаешь, епта?» я бы мог ответить: «Я – Никто. А ты – ты кто?»

Он услышал смех Мартина.

– Дикинсон.

– Ага. И вышел бы из комнаты.

– Поплакать в ванной.

– Что ж, – Джейк нахмурился.

– Я про себя. Плачущего в ванной. В первый год преподавания. Нужно держать себя в руках. Но большинство этих ребят… это же просто ходячее недоразумение, правда. Смотреть на них жалко, на их жизнь. Иногда о таких больше всего переживаешь, потому что они себя толком не знают – никакой ни в чем уверенности. Но это не про Эвана. Я видел немало напускного бахвальства – это тоже не о нем. У него была абсолютная вера в свою способность написать великую книгу. Или, может, лучше сказать, он думал, что написать великую книгу не так уж трудно, и почему бы ему это не сделать? Большинство из нас так не считает.

Джейк увидел удачный повод – типично писательский – спросить Мартина о его творчестве.

– Честно сказать, я недалеко продвинулся с тех пор.

– Да. Каждый день новые трудности.

– Но у вас, похоже, все тип-топ, – сказал Мартин.

Джейк уловил зависть в его голосе.

– Не с новой книгой, – сказал он.

И сам удивился такой откровенности. Удивился тому, что признался какому-то Мартину Перселлу, которого знать не знал, в своей уязвимости, чего не позволял себе ни со своим издателем, ни с агентом.

– Что ж, сочувствую.

– Нет, ничего страшного, просто нужно побольше упорства. А вы не знаете, далеко Эван продвинулся со своей книгой? Много он успел написать после Рипли? Думаю, на тот момент он был где-то в начале. Судя по страницам, что я видел.

Мартин в трубке молчал не меньше секунды – самой длинной секунды в жизни Джейка – и наконец сказал:

– Извините, просто пытаюсь вспомнить, говорил ли он что-то об этом. Не припомню, чтобы он вообще касался этой темы. Но если он снова взялся за старое, а похоже на то, я очень сомневаюсь, чтобы он сидел за письменным столом и выдавал страницу за страницей.

– Что ж, сколько, по-вашему, страниц у него было?

И снова это тяжелое молчание.

– Вы думаете что-то сделать для него? В смысле, для его памяти? Потому что это такой щедрый жест с вашей стороны. Особенно учитывая, что Эван не был таким уж преданным послушником, если вы меня понимаете.

Джейк перевел дыхание. Он, конечно, не собирался делать ничего подобного, но решил, что имеет смысл подыграть Мартину.

– Я просто подумал, знаете, может, есть законченная история, которую я мог бы куда-то послать. У вас, наверно, вряд ли есть какие-то страницы?

– Нет. Но, знаете, я бы не стал говорить, что у нас тут идет речь о незаконченном романе Набокова. Думаю, вы можете не беспокоиться, что литература сильно обеднеет без недописанного произведения Эвана Паркера.

– Извините? – Джейку стало не по себе.

– Как его преподаватель.

– А. Ну да.

– Потому что я помню, как думал – при том, что он мне нравился – он немножко того, судя по тому, как говорит о своей книге. Типа это такое «Сияние», «Гроздья гнева» и «Моби Дик» вместе взятые, и какой огромный успех ее ждет. Он показывал мне пару страниц об этой девчонке, ненавидевшей мать (или, может, это мать ее ненавидела?), и они были ничего так, но, знаете, не сказать чтобы прямо вторая «Исчезнувшая»[42]. Я просто посмотрел на него так, типа, ага, чувак, как скажешь. Не знаю, я просто подумал, у него колоссальное самомнение. Но вам, наверно, немало таких встречалось. Боже, – сказал Мартин Перселл, – чувствую себя говнюком. При том что он мне нравился. Это так порядочно с вашей стороны – хотеть помочь ему.

– Я просто хотел сделать что-то хорошее, – сказал Джейк, вкладывая в голос всю мыслимую искренность. – А поскольку родных у него не осталось…

– Ну, может, племянница. Кажется, я читал о ней в некрологе.

«Я тоже», – подумал Джейк.

Фактически, он не узнал от Мартина ничего, чего бы не было в том весьма кратком некрологе.

– Окей, – сказал Джейк. – В общем, спасибо, что выслушали меня.

– Ну что вы! Спасибо, что вспомнили. И…

– Что? – сказал Джейк.

– Ну, я буду пинать себя ровно через пять минут, если не спрошу, но…

– Что такое? – сказал Джейк, прекрасно догадываясь, к чему он клонит.

– Я тут подумал… Знаю, вы заняты. Но вдруг вы захотите взглянуть на что-нибудь из моей писанины? Я был бы рад вашему честному мнению. Это так много будет значить для меня.

Джейк закрыл глаза.

– Конечно, – сказал он.

Сорока

Джейкоб Финч-Боннер

«Макмиллан», Нью-Йорк, 2017, стр. 23–25

Им, конечно, не давал покоя вопрос: От кого? Наверно, даже больше, чем вопрос: Она чем думала, задницей? И совершенно точно больше, чем: Неужели мы плохие родители? Во всяком случае, это явно была не их вина и не будет их проблемой. Но сообщать им, от кого, Саманта желанием не горела, так что она видела для себя два варианта: первый – упираться; второй – тупо соврать. Врать, по большому счету, она давно привыкла, но, что касалось конкретно этого случая, были ведь тесты – уж кто-кто, а Джерри Спрингер не мог не знать о тестах – и любой, кого бы она ни назвала (то есть любой кроме), смог бы доказать, что она врет, и в результате она бы снова услышала вопрос: От кого?

Так что она решила упираться.

– Да неважно.

– Наша пятнадцатилетняя дочь беременна, а нам неважно, кто с ней это сделал?

«Типа того», – подумала Саманта.

– Сам же сказал, это моя проблема.

– В общем, так и есть, – сказал отец.

Он, похоже, не сердился на нее, в отличие от матери. Он, как обычно, сохранял нейтралитет.

– Ну и какой твой план? – сказала мать. – Нам годами говорили, какая ты у нас умница. А ты берешь и делаешь такое.

Не в силах видеть их убитых лиц, она поднялась к себе в спальню, громко хлопнув дверью. Из окна спальни открывался вид на рощу за домом, сбегавшую по склону к речке Портер, узкой и скалистой в этом месте, широкой и скалистой к северу и югу. Дом был старым, старше ста лет. В нем вырос отец Саманты и его родители, и даже их родители, ее прадеды. Из чего следовало, как она догадывалась, что однажды этот дом унаследует она, но это никогда ее не волновало, поскольку она не собиралась задерживаться здесь ни единой лишней минуты. В этом, собственно говоря, и состоял ее давний план, и она все так же собиралась ему следовать. Как только решит свою проблему, наберет нужные баллы и получит стипендию для колледжа.

А залетела она от Дэниела Уэйбриджа (вот же угораздило!), маминого начальника в отеле «Студенты», больше того, владельца отеля «Студенты», унаследовавшего его от отца, поскольку это было «семейное заведение в третьем поколении», как указывалось на вывеске, на салфетках и даже на бумажных подставках для посуды. Дэниел Уэйбридж был женат и растил троих пышущих здоровьем сыновей, которые когда-нибудь, вне всякого сомнения, унаследуют отель «Студенты». А еще он сказал Саманте, что сделал (или собирался сделать?) вазэктомию, лживый козел. Нет, она ему не говорила о беременности и не собиралась. Слишком много чести.

Эта история началась с того, что Дэниел Уэйбридж положил глаз на Саманту как минимум на год раньше, чем она обратила на это внимание. Сколько раз она проскальзывала мимо него в коридоре отеля или в одном из школьных вестибюлей, когда он приходил посмотреть на спортивную игру одного из своих драгоценных сыновей, и каждый раз Саманта чувствовала его жар и внимание к своей пятнадцатилетней особе. Он, конечно, был слишком осторожен, чтобы сразу подкатить к ней. Сперва он оказывал ей знаки внимания, затем перешел к комплиментам и сдержанному отеческому восхищению: Саманта проскочила класс – вот же умница! Саманта выиграла премию – башковитая девчонка, далеко пойдет! Ей больно было признавать, но такая тактика сработала. Как-никак, Дэниел Уэйбридж производил впечатление человека утонченного и повидавшего мир. Хотя бы уже потому, что посещал школу гостиничного бизнеса при Корнелле, входившем в Лигу плюща, и выписывал городскую газету, а не какой-нибудь местный «Репортер-курьер». Как-то раз, когда Саманта ждала мать в холле отеля, между ними завязался неожиданно глубокий разговор об «Алой букве», которую она читала по школьной программе, и слова Дэниела Уэйбриджа пришлись ей очень кстати для сочинения. За которое она по праву получила высший балл – A.

Так что, когда до нее наконец дошло, что кое-кто, а именно начальник ее матери, имеет на нее виды, Саманта удивилась, что так долго этого не замечала. А затем взглянула на ситуацию свежим взглядом.

Она училась в десятом классе, но была на год с лишним младше всех. И все мальчишки в ее классе, если им верить, – кроме, может, самых тихонь и тормозов – вовсю дефлорировали одноклассниц; однако, не считая тех двух юных леди, с позором покинувших школу, никого это, похоже, не заботило. Такие вещи имеют свойство обострять возрастной барьер, и пусть когда-то Саманта была более чем счастлива проскочить пятый класс, сейчас ей не очень нравилось чувствовать себя самой младшей. Надо сказать, она особо не сомневалась насчет того, чего от нее хочет Дэниел Уэйбридж и как старается добиться своего, хотя не видела ничего особо важного или романтичного в этом.

Так или иначе, это было всецело ее решение. Подумаешь, большое дело. Если бы она оставила все как есть, Дэниел Уэйбридж, вероятно, продолжал бы флиртовать с ней и тешить ее самолюбие, пока она бы не уехала из дома, после чего он бы просто пожал плечами и переключился на дочку другой уборщицы или на саму уборщицу. И чем больше Саманта об этом думала, тем больше склонялась к этой идее. В практическом плане Дэниел Уэйбридж вполне ее устраивал, тогда как из школьных мальчишек ей никто не нравился. Опять же, он был взрослым и отцом троих детей, из чего следовало, что он будет знать, что с ней делать. Опять же, в отличие от ее одноклассников, физически не способных держать язык за зубами, на Дэниела Уэйбриджа можно было положиться, что он никому ничего не скажет. И наконец, когда она позволила ему показать ей номер «Феннимор-люкс» (и часа не прошло, как в нем прибралась ее мать), он заверил ее, что сделал вазэктомию после того, как породил цветущего отпрыска номер три. Это главным образом и решило дело.

Так что, может быть, Саманта была вовсе не такой умной, какой все ее считали, и уж точно не такой умной, какой она сама себя считала. Она понятия не имела, как решить свою проблему. Она даже не знала, сколько у нее осталось времени, чтобы найти какое-то решение. Знала только, что слишком мало.

Глава тринадцатая

Нагрянь

– Ты же знаешь, – услышал Джейк по телефону, – что мне не нравится быть таким настырным агентом, но…

Матильда по сути своей до кончиков ногтей была таким настырным агентом, и именно поэтому Джейк много лет спал и видел, чтобы она стала его агентом. Закончив «Сороку» (то был самый лихорадочный писательский опыт в его жизни), он обратился ни к кому иному, как к Матильде Солтер, с самым тщательно составленным деловым письмом:

Несмотря на то, что я в свое время обзавелся представителем для «Изобретения чуда» и всегда буду с гордостью помнить, что «Книжное обозрение „Нью-Йорк Таймс“» назвало мой роман «новым и неординарным», я теперь возвращаюсь в литературу с книгой весьма иного плана: остросюжетной, напряженной и закрученной, с сильной и сложной главной героиней. Я бы хотел работать с новым агентом, который будет точно понимать, какие горизонты открываются перед такой книгой, и сможет иметь дело с иностранными рынками и киноиндустрией.

В ответ Матильда – или, скорее, ее помощница – попросила прислать рукопись, и все завертелось с восхитительной скоростью. Для Джейка это стало не просто волнующим приключением, но и возмещением всех прежних неудач; авторы Матильды были сплошь звездными лауреатами Пулитцеровской и Национальной книжной премии, бессменно представленными в лучших книжных магазинах (вплоть до аэропортов) и обласканными литературной элитой – другими словами, олимпийцами писательского мира, которые могли спокойно почивать на лаврах до конца своих дней.

– Но? – сказал Джейк в трубку.

– Но мне звонила Вэнди. Она с ребятами из «Макмиллана» гадает, когда ты установишь срок сдачи новой книги. Они не хотят давить на тебя. Качественная вещь важнее, чем быстрая. Но качественная и быстрая будет лучше всего.

– Это да, – промычал Джейк.

– Потому что, ты же знаешь, пупсик, сейчас кажется, что такому не бывать, но когда-нибудь это случится. Может, просто потому, что в стране уже не останется никого, кто бы не читал «Сороку». И наступит момент, когда все эти люди захотят прочесть другую книгу. Мы просто хотим, чтобы это была твоя книга.

Джейк кивнул, словно она могла его видеть.

– Я знаю. Я работаю, не волнуйся.

– Да я не волнуюсь. Просто интересуюсь. Ты видел, у нас будет допечатка?

– Э-э… да. Это хорошо.

– Лучше, чем хорошо, – сказала Матильда и замолчала; Джейк услышал, как она что-то говорит помощнице. – Окей, пупсик. Удовольствуюсь этим. Не всем так везет с издателем, как тебе.

Джейк поблагодарил ее и закончил разговор. После чего двадцать минут просидел с закрытыми глазами на диване, словно медитируя наоборот, наполняясь тревогой и страхом. Затем он встал и пошел на кухню.

Прежний владелец квартиры не только придал кухне благородный вид за счет серых гранитных столешниц, но и оснастил по последнему слову техники, заметно превзойдя поварские притязания Джейка. Строго говоря, он еще ничего там не готовил (разве что разогревал), а холодильник у него занимали одни контейнеры с полуфабрикатами, частью пустые. Усилия Джейка обставить новую квартиру не пошли дальше того, чтобы найти место старой мебели, а его скромные планы по обустройству – установить изголовье кровати, заменить старый диван, повесить шторы в спальне – были задавлены в зародыше свалившимся на него Талантливым Томом.

Не в силах вспомнить, что привело его на кухню, он налил себе стакан воды и вернулся в комнату, на диван. За это время Анна успела прислать два сообщения.

Ну привет.

И через несколько минут:

Ты тут?

Джейк написал:

Привет! Извини. Говорил по телефону. Что там у тебя?

Просматриваю Экспедию[43]. Рейсы в Н-Й резко подешевели.

Приятная новость. Я думала наведаться. Говорят, огни рампы сияют.

Через пару секунд:

Я бы хотела увидеть Бродвейскую постановку.

Джейк улыбнулся.

Без этого тебя просто не выпустят из города. Боюсь, у тебя не будет выбора.

Очевидно, Анна была в отпуске. И могла выбрать любое время.

Но правда, – написала Анна, – как ты смотришь насчет моего прилета? Я просто хочу быть уверена, что ты не будешь против, если я нагряну к тебе так запросто.

Джейк отпил воды.

Как я смотрю: нагрянь. Пожалуйста. Я буду рад тебе, даже на пару дней.

И ты сможешь отложить работу?

Вообще-то, он не мог.

Само собой.

Они договорились, что она прилетит к нему в конце месяца, на неделю, и после того, как они попрощались, Джейк открыл интернет и заказал изголовье для кровати и шторы для спальни. Это оказалось совсем не сложно.

Глава четырнадцатая

Словно из книги

Анна прибыла в конце ноября, в пятницу, и Джейк вышел на улицу встретить ее. Перед его многоквартирником в Вест-Виллидж уже вторые сутки стояли полицейские ограждения, и Анна окинула их тревожным взглядом, выходя из такси.

– Кино снимали, – сказал Джейк. – «Закон и порядок»[44]. Вчера вечером.

– Что ж, это радует. А то я подумала: не успела приехать в Нью-Йорк и оказалась на месте преступления?

Они неловко обнялись. Затем еще раз, уже не так неловко.

Она подстриглась на пару дюймов, и эта едва заметная перемена намекала на ее готовность к превращению из сиэтлской неформалки в столичную штучку. На ней был свободный плащ, черные джинсы и серый свитер, чуть светлее волос, а на шее единственная жемчужина-уродец на цепочке. Джейк, несколько недель пытавшийся представить, что почувствует, снова увидев Анну вживую, пребывал в эйфории. Она была прекрасна. И так близко.

Он повел ее в один бразильский ресторан, который ему нравился, а после она захотела прогуляться: они прошли мимо места, где когда-то высились башни Всемирного торгового центра, к востоку от Саут-Стрит-Сипорта[45]. Джейк плохо знал этот район и шел, полагаясь на интуицию; Анна же восторженно глядела по сторонам. Оказавшись в Чайнатауне, они зашли в пустой бар и заказали нечто из ледяной стружки с восемью посыпками, включавшими сусальное золото. Потом Джейк предложил отвезти Анну в отель.

Она рассмеялась.

Когда они пришли к нему домой, он демонстративно положил на старый диван подушку и узкое одеяло.

– Для меня, – пояснил он, когда Анна взглянула на его старания. – То есть я ничего не ожидаю.

– Я тебя обожаю, – сказала она.

И отвела его за руку в спальню, где на окнах уже висели шторы. Очень кстати.

Весь следующий день они не выходили.

А еще через день они нашли в себе силы выбраться на ланч в «РедФарм», но тут же вернулись домой и не выходили до следующего дня. Раз-другой Джейк извинился, что узурпировал свободное время Анны, не дав ей осмотреть город. Наверняка она ждала от посещения Нью-Йорка чего-то большего, чем эту восхитительную близость и – насколько он мог судить – взаимное удовольствие?

– Именно этого я и ждала, – сказала Анна.

Но следующим утром она оставила его работать и отправилась осматривать город, и остаток недели прошел у них по такой схеме. Джейк старался плодотворно использовать дневное время, а ближе к ночи ехал встречать Анну в то или иное место: музей Нью-Йорка, Линкольн-центр, универмаг «Блумингдейл». Она не могла решить, какую бродвейскую постановку хочет увидеть, и в последний вечер они пошли на нечто по мотивам «Макбета», где зрителям раздали маски, и все стали носиться в темноте по большущему складу.

– Ну и как тебе? – спросил он ее, шагая в сумерках по Челси.

Ее рейс был утром, и Джейк уже с дрожью представлял расставание.

– Что ж, это вам не Оклахома!

Они прогулялись до знаменитого обжорного квартала Митпэкинг[46], недавно обновленного, и стали присматриваться к ресторанам, пока не нашли самый тихий.

– Тебе тут нравится, – заметил Джейк, когда официант принял их заказ.

– Прилично выглядит.

– Нет-нет, я вообще. Про Нью-Йорк.

– Боюсь, что да. Это место… Я могла бы влюбиться в него.

– Что ж, – сказал Джейк, – скажу честно, я был бы не против.

Она ничего не сказала. Им принесли вино.

– Значит, какая-то женщина, с которой ты общался раз в жизни, в течение часа, живущая в другом конце страны, прилетает к тебе на пару дней и давай восторгаться Нью-Йорком, и тебя это ничуть не бесит?

Он пожал плечами.

– Меня много чего бесит. Но, как ни странно, не это. Просто начинаю привыкать к мысли, что нравлюсь тебе настолько, чтобы ты прилетела ко мне.

– Значит, ты считаешь, я прилетела потому, что ты мне нравишься, а не потому, что мне попался дешевый рейс и я давно хотела поноситься по складу в маске, делая вид, что мне двадцать два.

– Ты и выглядишь где-то на двадцать два, – сказал Джейк после секундного молчания.

– Ну и какой смысл? Эта постановка – просто пыль в глаза.

Джейк откинул голову и рассмеялся.

– Окей. Ты сдала в кассу крутой билетик в мир миллениалов. Ты же знаешь.

– Мне по барабану. Я не думаю, что была молодой даже в молодости, а это было не вчера.

Официант принес заказ. Они заказали одно и то же: жареную курицу с овощами. Глядя на их тарелки, Джейк подумал, что они, возможно, едят две половинки одной птицы.

– Так почему ты не была молодой в молодости? – спросил Джейк.

– Ой, это долгая и грустная история. Словно из книги.

– Я бы хотел ее услышать, – он взглянул на нее. – Тебе трудно говорить об этом?

– Нет, не трудно. Но все равно я почти не рассказываю.

– Окей, – он кивнул. – Буду внимать, затаив дыхание.

Для начала она откусила курицу и отпила вина.

– В общем, если по существу, мы с сестрой оказались в Айдахо, в городке, где выросла наша мама. Мы обе были еще совсем маленькими и мало что о ней помнили. Она покончила с собой, к сожалению. На машине бросилась в озеро.

Джейк охнул.

– Мне так жаль. Какой ужас.

– И после этого нас взяла к себе мамина сестра. Но она была очень странной. Она так и не освоила искусство ухода за собой, не говоря о ком-то еще, не говоря о двух девочках. Думаю, мы обе понимали это, мы с сестрой. Но относились по-разному. Когда мы пошли в школу, я стала чувствовать, как они обе все дальше и дальше отдаляются от меня. Сестра и тетя, – уточнила Анна. – Сестра почти перестала ходить в школу. Я почти перестала бывать дома. И моя учительница, мисс Ройс, когда догадалась, что происходит, она просто спросила, не хочу ли я жить у нее, и я согласилась.

– Но… разве никто не вмешивался? То есть социальные службы? Полиция?

– Шериф пару раз приходил поговорить с тетей, но на нее это мало повлияло. Думаю, она на самом деле хотела вырастить нас, просто это было за пределами ее возможностей, – Анна немного помолчала. – Между прочим, я на нее совершенно не в обиде. Не все же, к примеру, умеют рисовать или петь. А она была просто таким человеком, который не умел найти себе место в мире, как большинство. Но я жалею…

Она покачала головой. И взяла бокал.

– О чем?

– Ну, я уговаривала сестру жить со мной, но она не хотела. Она хотела остаться с тетей. А потом в какой-то день они просто уехали.

Повисло молчание, и Джейку стало не по себе.

– И?

– И? Все. Больше я о них ничего не знаю. Они могут быть где угодно. Или нигде. Может, в этом самом ресторане, – она огляделась. – Ну, не похоже. Но такая вот история. Я осталась, они уехали. Я закончила школу. Поступила в колледж. Моя учительница – я привыкла называть ее приемной мамой, но она формально не удочеряла меня. Она умерла. Оставила мне немного денег, это было приятно. Но про сестру… понятия не имею.

– А ты пыталась как-то найти ее? – спросил Джейк.

Анна покачала головой.

– Нет. Думаю, тетя жила довольно-таки маргинальной жизнью, пока не стала заботиться о нас. Пытаться заботиться. Думаю, если они еще вместе, они не станут платить за жилье через банк или пользоваться банкоматом, не то что фейсбуком. Но я завела страницу в фейсбуке и инстаграме в основном для этого. Если они захотят найти меня, им достаточно будет просто сесть за компьютер в любой библиотеке в пределах Америки. Если они мне напишут, у меня сработает оповещение с почты. Я стараюсь не думать об этом, вообще, но все равно… всякий раз, как включаю компьютер или телефон, какая-то часть меня думает: может, сегодня? Ты даже не представляешь, как это: ждать от кого-то письма, которое перевернет всю твою жизнь.

Джейк очень даже это представлял. Но не стал об этом говорить.

– А это… Ну, то есть это все не вгоняло тебя в депрессию? Подростком?

Анна, похоже, отнеслась к его вопросу без особого драматизма.

– Наверно. Большинству подростков знакома депрессия, разве нет? Не скажу, что я в юности так уж много копалась в себе. И если честно, я тогда мало к чему стремилась, так что у меня не было ощущения, что я не могу получить чего-то особенного. А потом как-то осенним утром, в последнем классе, я взяла со скамейки перед кабинетом школьного психолога брошюру Вашингтонского университета. Там на обложке были эти сосны, и я просто подумала… ну, знаешь, такой душевный вид. Что-то такое домашнее. В общем, я написала заявление прямо там, в кабинете, за их компьютером. И через три недели мне пришло письмо.

Подошел официант и унес тарелки. Десерт они брать не стали, но заказали еще вина.

– Ты знаешь, – сказал Джейк, – если подумать об этом, ты очень даже неплохо устроилась.

– Ну еще бы, – Анна закатила глаза. – Пряталась на острове почти десять лет. Дожила до тридцати пяти, не построив ни одних нормальных отношений. Последние три года я усердствую в том, что помогаю полному кретину казаться в эфире хоть что-то понимающим и хоть в чем-то сведущим. Это, по-твоему, очень даже неплохо устроилась?

Он ей улыбнулся.

– Учитывая, через что ты прошла? Думаю, ты просто Чудо-женщина.

– Чудо-женщина – это выдумка. Думаю, я бы предпочла быть обычным реальным человеком.

Джейк подумал, что быть обычной ей точно не грозит. Уже одно то, что она, эта прелестная женщина с серебристыми волосами из лесов Северо-запада и притом такая настоящая, находится здесь, в многолюдном ресторане, в самом шумном районе Нью-Йорка, само по себе что-то из ряда вон – вспышка молнии среди ясного неба. Но сильнее всего, он вдруг понял, его поразило то, что для него все это совершенно в порядке вещей. Сколько Джейк себя помнил, он терзался насчет книг, что писал, и тех, что не мог написать, и людей, проносившихся мимо него, и всегда его терзал глубокий, чудовищный страх, что он недостаточно хорош – какое там хорош – в единственной области, в которой хотел достичь мастерства, не говоря о том, что все окружавшие его люди, его ровесники, с кем-то встречались, и строили отношения, и клялись в верности, и даже создавали своих собственных маленьких человечков, тогда как он с трудом мог найти женщину, с которой ему хотя бы хотелось встречаться, после расставания с той поэтессой, Элис Логан. Теперь же все это улеглось, так внезапно и мирно.

– Во-первых, – сказал Джейк, – стараться, чтобы твой босс казался умней, чем он есть, – этим занимаются большинство людей. И остров Уидби, на мой взгляд, прекрасное место, чтобы прожить там почти десять лет. А что касается того, что у тебя не было серьезных отношений, очевидно, ты ждала меня.

Она не смотрела на него, пока он говорил. Она смотрела на свои руки, державшие бокал. Но затем взглянула на него и через секунду улыбнулась.

– Может, и ждала, – сказала она. – Может, я подумала, когда читала твой роман: «Вот мозг, который я согласна узнать поближе». Может, когда я пошла на твое мероприятие в Сиэтле и увидела тебя, я подумала: «Вот человек, рядом с которым я не буду чувствовать себя жалкой за завтраком».

– За завтраком! – Джейк усмехнулся.

– И, может, когда я связалась с твоим агентом, я не просто думала о том, как нам нужно пытаться найти реальных авторов для передачи. Может, я думала: «А знаешь, будет не так уж плохо, если я смогу встретиться с Джейком Боннером».

– Ну что ж. Все тайное стало явным, – даже в тусклом свете ресторана Джейк заметил, что Анна смущена. – Да все в порядке. Я этому только рад. Ужасно рад.

Анна кивнула, но не смотрела ему в глаза.

– И ты уверен, что тебя это ничуть не бесит? Я вела себя непрофессионально, потому что потеряла голову от известного автора.

Он пожал плечами.

– Как-то раз я умудрился сесть в подземке рядом с Питером Кэри, потому что размечтался, что смогу завязать разговор с величайшим живым романистом Австралии и мы станем встречаться по воскресенье где-нибудь в кафе и беседовать о литературе, а потом он покажет мой роман-в-работе своему агенту… В общем, ты меня понимаешь.

– Ну и как, удалось?

Джейк глотнул вина.

– Что удалось?

– Посидеть рядом с ним?

Он кивнул.

– Ага. Но я не смог заставить себя вымолвить ни слова. К тому же, он вышел через пару остановок. Ни тебе беседы, ни встречи в кафе, ни знакомства с его агентом. Просто очередной поклонник в метро. Так могло бы случиться и с нами, если бы ты оказалась такой же мямлей, как я. Но ты смогла взять то, что хотела. Примерно как ту брошюру на скамейке, из университета. Я этим восхищаюсь, – Анна сидела молча, ее переполняли чувства. – Как сказал твой старый профессор, никто, кроме тебя, не получит твою жизнь, так?

Она рассмеялась.

– Никто, кроме тебя, не проживет твою жизнь.

– Напоминает один из тех трюизмов, какими мы кормили будущих магистров изящных искусств. Только вы сможете рассказать вашу собственную историю своим уникальным голосом.

– А это не правда?

– Ни разу. В любом случае, если ты живешь своей жизнью, так держать. Насколько я понимаю, ты никому ничего не должна. Твоей приемной мамы не стало. Твои сестра и тетя удалились из уравнения, по крайней мере, на сегодня. Ты заслуживаешь каждого грана счастья, что дает тебе жизнь.

Она потянулась к нему через стол и взяла его руки в свои.

– Совершенно согласна, – сказала она.

Сорока

Джейкоб Финч-Боннер

«Макмиллан», Нью-Йорк, 2017, стр. 36–38

Она решила сделать аборт. Это казалось логичным, учитывая, что ее родители хотели пополнения семейства не больше, чем она. Но ей мешало одно обстоятельство, а именно то, что родители ее были христианами, причем не елейного типа «Иисус тебя любит», а типа «в аду тебе гореть». Кроме того, закон штата Нью-Йорк наделял их правом вето в отношении Саманты (вовсе не христианки, несмотря на то, что она сотни раз по воскресеньям обтирала скамью Общины Табернакула в Норидже) и бластоцисты в паре дюймов к югу от ее пупка. Считали ли они означенную бластоцисту своим возлюбленным внуком/внучкой или хотя бы возлюбленным чадом божиим? Саманта сомневалась. Зато она не сомневалась в том, что родители решили преподать ей «урок» о воздаянии за грех из серии «в муках будешь рожать детей». Насколько все было бы проще, если бы они согласились отвезти ее в клинику в Итаке.

Опять же, Саманта не планировала бросать школу, однако беременность не оставила ей выбора. Пришлось признать, что она не относилась к девушкам, которые могут продолжать учебу, ходить на выпускной и метать копье на девятом месяце, не говоря о том, чтобы сдавать все контрольные, тесты, зачеты и семестровые работы, отлучаясь иногда из класса поблевать в туалете. Нет, на четвертом месяце ей диагностировали повышенное кровяное давление, прописали постельный режим ради здоровья ребенка и вынудили без суда и следствия (и возражения со стороны родителей) завершить образование. И никто из ее учителей и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ей закончить десятый класс.

Пять оставшихся кошмарных месяцев беременности, проведенных по большей части в постели, на знакомой с детства старой кровати с четырьмя столбиками, принадлежавшей когда-то ее деду по матери (или бабке по отцу?), Саманта была сама не своя и дулась на мать, носившую ей еду. Она читала все книги, какие могла найти в доме – сперва все свои, затем материны, из магазина «Христианской книги» – и отмечала при этом, как ее мозг все хуже справляется с этой задачей, словно бы непрошенному насельнику было мало одного ее живота; приходилось перечитывать одно и то же, тщетно пытаясь удержать в голове смысл абзаца. Родители уже оставили попытки выяснить имя ее осеменителя; возможно, они решили, что она его просто не знает. (Со сколькими мальчишками, по их мнению, она переспала? Вероятно, со всеми.) Отец с ней больше не разговаривал, хотя Саманта заметила это не сразу, учитывая его неразговорчивость. Но мать по-прежнему с ней говорила, точнее, кричала на нее. И Саманта поражалась, откуда в ней столько энергии.

Утешала только мысль, что в какой-то момент все это кончится, ведь эта хрень, эта кара, не могла быть бесконечной. Значит, нужно было просто набраться терпения. Но что ждало ее дальше?

Быть шестнадцатилетней матерью ей улыбалось не больше, чем пятнадцатилетней беременной, и хотя бы в этом она рассчитывала на понимание родителей. То есть на то, что ее ребенка при первой возможности отдадут в приемную семью, и тогда Саманта, выполнив материнский долг, вернется в школу, правда, уже в тот дебильный класс, от которого оторвалась пять лет назад, и будет вынуждена потерять еще год перед тем, как поступит в колледж и свалит из Эрлвилла. Но хотя бы так.

Эх, наивная юность. Неужели она всерьез верила, что ее родители однажды прозреют и признают, что рядом с ними вот уже пятнадцать лет живет разумное человеческое существо со своими планами, целями и стремлениями? Обдумывая такую возможность, она рискнула обратиться к одному из «консультантов по абортам» (во всяком случае, так они назывались) с последней полосы «Репортера-курьера», предлагавших подыскать «любящую христианскую семью вашему малышу!» Но мать Саманты об этом и слышать не хотела.

Выходило, что воздаяние за ее грех не имеет срока давности.

– Погодите! – кричала она родителям. – Я не хочу этого ребенка, и вы его не хотите. Так давайте отдадим его тем, кто его хочет. В чем проблема?

Проблема, очевидно, была в том, что этого не хотел Бог. Он послал Саманте испытание, но она не справилась и теперь должна была всю жизнь расплачиваться.

Это было безумием, дикостью. Хуже того – чем-то нелогичным.

Но ей было пятнадцать. И ее никто не спрашивал.

Глава пятнадцатая

С чего бы ей передумать?

Все это время страница Талантливого Тома в твиттере не подавала признаков жизни, но внезапно, в середине декабря, ожила – не с криком, но с брюзжанием в пустоту:

@ДжейкобФинчБоннер не автор романа #Сорока.

Джейк с облегчением отметил, что никакой реакции на это не последовало, вероятно, потому что реагировать было просто некому. За шесть недель в твиттере пользователь под ником Талантливый Том не счел нужным установить аватарку, указать свои данные или хотя бы местоположение. Он сумел обзавестись всего двумя подписчиками, скорее всего, ботами откуда-нибудь с Дальнего Востока, но было похоже, что отсутствие публики ничуть его не смущало. Следующие недели он продолжал коротко, но последовательно клевать Джейка:

@ДжейкобФинчБоннер вор.

@ДжейкобФинчБоннер плагиатор.

Анна улетела в Сиэтл уладить свои дела. А когда вернулась, Джейк взял ее на Лонг-Айленд, на традиционную семейную хануку[47] с родственниками отца и их детьми. Он впервые привел кого-то на этот праздник, чем вызвал неизбежные подколы со стороны родни, но Анна заслужила всеобщее одобрение, подав к столу жареного лосося на кедровой доске.

Формально она еще не окончательно перебралась в Нью-Йорк – свою квартиру в Западном Сиэтле она сдала в субаренду, а мебель перевезла на склад – тем не менее оперативно устроилась в студию подкастинга в Среднем Манхэттене и еще продюсером передачи о высоких технологиях на радиостанции «Сириус». Несмотря на то, что Анна выросла в захолустном городке в Айдахо, она вмиг переняла бешеный нью-йоркский темп и уже через несколько дней после возвращения вполне могла сойти за типичную столичную штучку, помешанную на работе и вечно куда-то спешащую, не замечая окружающего шума и гама, сводящего с ума всех приезжих. Но она была счастлива. По-настоящему, безудержно счастлива. Каждый день она начинала с того, что терлась о Джейка всем телом и целовала в шею. Она узнала, что он любит из еды, и взяла на себя заботу об их совместном питании; Джейк, не умевший толком готовить, был этому только рад. Кроме того, Анна влилась в культурную жизнь города и приобщила к ней Джейка, так что довольно скоро они уже редкий вечер проводили дома, а не в театре или на концерте, или в переулках Флашинга[48], в поисках какой-нибудь закусочной с клецками, о которой она где-то вычитала.

Издателю @ДжейкобФинчБоннера стоит быть готовым к возврату средств за все экземпляры #Сороки.

Кто-то должен сказать @Опре, что она связалась с очередным самозванцем.

Анна захотела кота. Очевидно, это была ее давняя мечта. Они с Джейком отправились в питомник и взяли одного вальяжного котика, сплошь черного, не считая одного белого носочка, который деловито обошел квартиру, пометил кресло (Джейк любил в нем читать) и решил, что будет жить долго и счастливо. (Он получил имя Уидби, в честь острова.) Анне снова захотелось увидеть бродвейскую постановку – на этот раз настоящую. Джейк обратился к Матильде, имевшей связи в театральных кругах, достал билеты на «Гамильтона»[49] и взял абонемент на весь сезон. Анна увлеклась гастрономическими турами по Нижнему Ист-Сайду, историческими экскурсиями по Трайбеке и гарлемскими кафе с госпелами – всем тем, на что нью-йоркцы (или те, кто считают себя таковыми) обычно задирают нос, предпочитая любознательности надменное невежество. Анна стала сопровождать Джейка, когда позволяла работа, на его читки и встречи с читателями – в Бостон, Монклер, Вассарский колледж – и они провели пару дней во Флориде после Майамской книжной ярмарки.

Джейк начал замечать фундаментальное различие между ними, заключавшееся в том, что Анна смотрела на любых приближавшихся к ним незнакомцев с явным интересом, тогда как он – с тревогой; это было так же свойственно ему теперь, когда он стал «знаменитым писателем» – форменный оксюморон, как он обычно говорил на интервью, изображая саму скромность, – как и раньше, когда его окружала аура неудачника, словно радиоактивный хула-хуп. В жизни Джейка, неотделимой теперь от жизни Анны, начали возникать новые люди, и он впервые за много лет стал общаться с кем-то, помимо коллег-писателей, работников издательского бизнеса или хотя бы книголюбов, о чем-то, помимо того, чью книгу кто купил и за сколько, чей второй роман продавался хуже некуда, какой издатель потерял работу, неоправданно вложившись в перехваленного писателя, и какие блогеры чью сторону заняли по поводу обвинения в «приставаниях» на летней писательской конференции. Джейк с удивлением обнаружил, что существует масса тем для разговоров помимо писательства: политика, еда, интересные личности и их достижения, а также классические голливудские комедии, телевидение, автокафе и активизм – столько всего увлекало людей, о чем он до недавнего времени имел самые смутные представления.

Джейк отметил, с какой теплотой его знакомые из книжного мира, видевшие Анну второй-третий раз, приветствуют ее, иногда наклоняясь к ней для поцелуя или объятия даже раньше, чем к нему. Анна запоминала их имена, имена их родителей и домашних животных (и не путала кошек, собак и прочую живность), кто где работал и чем был недоволен, и обо всем расспрашивала их, пока Джейк хлопал глазами, натянуто улыбаясь, и поражался, как Анна умудряется так быстро столько всего выяснить об этих людях.

И запоздало догадывался, что она просто не стеснялась спрашивать.

С его родителями Анна в два счета установила традицию обедать раз в месяц, выбрав для этого один китайский ресторан (его похвалил Адам Платт[50]), приютившийся под Манхэттенским мостом. Джейк стал видеться с родителями чаще, чем до Анны, когда теоретически мог располагать своим временем, как ему заблагорассудится. В течение зимы он наблюдал, как Анна становится своим человеком для его родителей, вникая в работу матери в школе, в перипетии отца с его деловым партнером и в грустную бесконечную историю о соседях через два дома по другой стороне улицы, чьи подростки-близнецы пускали свои юные жизни под откос и тянули за собой всю семью. Анна хотела отправиться весной на дворовую распродажу с мамой Джейка (сам он с детства всеми силами уклонялся от этого) и разделяла горячую симпатию отца к Эммилу Харрис[51]; на глазах у Джейка они двое просматривали график ее туров и строили планы посетить ее концерт будущим летом в «Колизее Нассау». Рядом с Анной родители Джейка говорили о себе, о своем здоровье и даже об их чувствах по поводу успеха сына охотней, чемкогда-либо раньше, и он невольно напрягался, хоть и признавал, что это всем идет на пользу. Он всегда принимал как данность, что родители любят его, но эта любовь была, скорее, проявлением их родительского долга, нежели выражением личного отношения. Изначально они любили его как сына, а когда он добился успеха как писатель, эта любовь получила надежное обоснование. Тогда как Анну, не связанную с ними узами родства и не добившуюся признания за какие-то особенные достижения, они признавали – нет, любили – просто так.

Однажды в воскресенье под конец января, после их традиционного обеда в китайском ресторане, отец отвел его в сторонку и спросил, каковы его намерения в отношении Анны.

– Разве это не отец девушки должен задавать такой вопрос?

– Ну, считай, что я спрашиваю от имени ее отца.

– О. Это занятно. И что же ты хочешь услышать?

Отец покачал головой.

– Шутить изволишь? Эта девушка просто чудо. Такая красивая, добрая и без ума от тебя. Будь я ее отцом, дал бы тебе хорошего пенделя.

– То есть хватай ее, пока не передумала?

– Ну, не прямо так, – сказал отец. – Просто чего тянуть? И с чего бы ей передумать?

На этот вопрос Джейк не мог ему дать откровенного ответа, во всяком случае, не в данной ситуации, хотя ни дня не проходило, чтобы он не думал об этом в связи с непрекращавшейся травлей со стороны Талантливого Тома. Каждое утро Джейк открывал интернет и настойчиво гуглил всевозможные мучительные комбинации: Эван+Паркер+писатель, Эван+Паркер+Боннер, Сорока+Боннер+вор, Паркер+Боннер+плагиат. Он чувствовал себя как обсессивно-компульсивный больной, одержимый страхом микробов или пожара и моющий руки по сто раз на дню или проверяющий плиту перед выходом из дома ровно двадцать один раз, и с каждым днем ему требовалось все больше времени, чтобы убедиться в безопасности, а после этого прийти в себя и продолжить работу над новым романом.

Кто считает, что @ДжейкобФинчБоннеру можно красть книгу другого писателя?

Почему @Макмиллан продолжает продавать роман #Сорока, который его автор стянул у другого писателя?

С чего бы ей передумать?

Вот с чего. Разумеется.

Со дня их знакомства в Сиэтле, а тем более с тех пор, как Анна перебралась к нему в Нью-Йорк, Джейк каждый день готовился услышать от нее об этих постах в твиттере вместе с логичным вопросом, почему он до сих пор ничего ей не сказал. Анна очевидно не чуралась интернета (она ведь работала в СМИ!), хотя ее страницы в фейсбуке и инстаграме, которые она завела в надежде, что с ней захочет связаться сестра или тетя, пылились без дела. У нее было около двадцати друзей в фейсбуке, ссылка на ее группу выпускников Вашингтонского университета и призыв голосовать за Рика Ларсона на выборах в конгресс 2016 года. Ее первый и единственный пост в инстаграме, датированный 2015 годом, представлял собой – какая милая банальность – чашку латте с рисунком сосны. Ее рабочие обязанности в студии подкаста включали ведение страницы в инстаграме и заливку фотографий разных ведущих и гостей, пользующихся продукцией компании, но она явно не имела склонности отслеживать чьи-то лайки, перепосты, ретвиты или подписчиков, не говоря о том, чтобы отслеживать кривую его писательского успеха. Анна – в этом не возникало сомнений – предпочитала реальную жизнь в реальном мире и отношения лицом к лицу: есть хорошую пищу, пить хорошее вино, потеть на йоге в комнате, полной людей из плоти и крови.

Но даже так оставалась досадная вероятность, что кто-то, знающий, что она живет с автором «Сороки», обмолвится при ней насчет обвинений или нападок в его адрес или вежливо поинтересуется, как там держится Джейк, учитывая… ну, знаешь, всю эту фигню. Каждый день Джейк боялся, что вирус @TalentedTom проникнет сквозь виртуальную мембрану в его жизнь и реальные отношения. Каждый вечер Джейк боялся, что Анна скажет: «А, да, кто-то прислал мне такой стремный твит о тебе». Но пока такого не случалось. Когда Анна приходила домой с работы, встречала его за ужином после йоги или весь день бродила с ним по городу, они говорили о чем угодно, только не о главной страсти Джейка. После Анны, разумеется.

Каждое утро, стоило ей уйти на работу, он садился за стол и, точно помешанный, перескакивал между фейсбуком, твиттером и инстаграмом, и гуглил себя почти каждый час, проверяя, как больной проверяет температуру, нет ли повода для паники. От каждого оповещения о новом письме – дин-дон – или новых постах с его именем в твиттере – твит – и инстаграме – флип – он подпрыгивал.

Знаю, что я последний человек на свете, который прочитал #Сороку @Джейкоб-ФинчБоннера, но хочу сказать спасибо всем что НЕ РАССКАЗАЛИ МНЕ ЧТО ТАМ БУДЕТ ТК Я БЫЛ ТИПА ЧААААААА????!

Мама Сэмми рекомендует: #Паченко[52] (так?), #Поезд-сирот, #Сороку. С чего мне начать?

Дочитала сороку @джейкобфинчбоннера. Это было шото. Далее: #щегол (такой большоооооой)

Не раз он думал о том, чтобы нанять профессионала (или, может, случайного мальчишку) и попробовать выяснить, кто скрывается за зловещей страницей твиттера или почтовым адресом TalentedTom@gmail.com, или хотя бы из какой части света исходят эти сообщения, но всякий раз отвергал идею пустить кого-то в свой личный ад. Думал он и о том, чтобы выдвинуть какую-нибудь жалобу на твиттер, но твиттер спокойно смотрел на то, как президент предлагал поддержку женщинам-сенаторам за оральный секс, – неужели Джейк рассчитывал, что такая платформа пошевелит хоть пальцем, чтобы помочь ему? И в результате он не мог решиться ни на какие шаги – ни прямые, ни обходные, ни обтекаемые. Он просто раз за разом успокаивал себя безосновательной мыслью, что нужно лишь набраться терпения, и когда-нибудь этот кошмар сам собой прекратится, и тогда он сможет продолжать привычную жизнь, зная, что никто – ни его родители, ни его агент, ни его издатели, ни тысячи тысяч читателей, ни Анна – не станет ни в чем его подозревать. Каждое утро он просыпался с бредовой надеждой, что все это развеется, как страшный сон, но затем его компьютер снова брызгал ядом, и Джейк сжимался в ожидании ужасной волны, которая поглотит его.

Глава шестнадцатая

Только самые успешные писатели

Затем, в феврале, Джейк заметил, что Талантливый Том добавил на свою страницу в твиттере ссылку на фейсбук. Привычно сжавшись от страха, он перешел по ссылке:

Имя: Том Талант

Место работы: Восстановление справедливости в литературе

Учебное заведение: Колледж Рипли

Место жительства: Любойгород, США

Место рождения: Ратленд, ВТ

Друзей: 0

Его первый пост оказался кратким, однозначно недружеским и предельно конкретным:

Ослеплены этим крутым финтом в «Сороке»? Вот вам еще один: Джейкоб Финч-Боннер украл свой роман у другого писателя.

И по какой-то причине, недоступной пониманию Джейка, этот пост, в отличие от предыдущих, начал давать метастазы.

Первые комментарии были сдержанными, пренебрежительными, даже насмешливыми:

ХРЕНАСЕ.

Чувак, я тоже думаю, что его слишком превозносят, но не надо бросаться таким обвинением.

Ого, зависть заела, лошара?

Но затем, через пару дней, Джейк получил оповещение о перепосте в твиттере на страницу одной скромной книжной блогерши, приписавшей вопрос от себя:

Кто нибудь знает, что это значит?

Ей ответили восемнадцать человек – отрицательно. И пару дней Джейк отчаянно надеялся, что и это пройдет незамеченным. Но в следующий понедельник ему позвонила Матильда, его агент, и попросила выкроить время для деловой встречи с командой «Макмиллана», и что-то в ее голосе подсказало ему, что это не связано ни с новым туром в поддержку издания в мягкой обложке, ни даже с новым романом, который уже был намечен на ближайшую осень.

– В чем дело? – спросил он, уже зная ответ.

Матильда отличалась манерой сообщать ужасные новости с таким видом, словно ее только что посетила интересная мысль.

– Да представляешь, – сказала она, – Вэнди сказала, что в читательских сетях ходит чье-то придурочное сообщение, что ты не автор «Сороки». А это значит, ты действительно сорвал джекпот. Только самые успешные писатели привлекают всяких шизиков.

Джейк словно онемел. Он посмотрел на телефон, лежавший перед ним на кофейном столике, в режиме громкой связи, и с трудом выдавил из себя:

– Что?

– Ой, да ничего страшного. Любой, кто хоть чего-то достиг, сталкивается с таким. Стивен Кинг, Дж. К. Роулинг… Даже Иэн Макьюэн! Один раз какой-то псих обвинил Джойс Кэрол Оутс в том, что она пролетела над его домом на дирижабле и сфотографировала, что он писал на своем компьютере.

– Бред какой-то, – сказал Джейк и перевел дыхание. – Но… что там, в этом сообщении?

– А, кое-что на редкость оригинальное, типа, твоя история – не твоя. «Маккмиллан» просто хочет позвать юриста и прикинуть хрен к носу. И чтобы мы все были при этом.

Джейк кивнул.

– Окей, отлично.

– Завтра в десять – окей?

– Окей.

Ему потребовалось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не устроить карантин, как прошлой осенью, когда он отключил телефон, свернулся калачиком и питался кексами с виски. Но на этот раз он понимал, что должен безотлагательно явиться к «Макмиллану» в более-менее вменяемом состоянии, а значит запой придется отложить, хотя бы ненадолго.

Следующим утром, когда он встретил Матильду в холле своего досточтимого издателя, он все еще был словно контуженный после вчерашнего разговора и источал едкий запах пота, несмотря на то, что заставил себя принять душ всего час назад. Они двое вошли в лифт, поднялись на четырнадцатый этаж, и Джейк пошел по коридору чуть позади помощницы издателя, невольно вспоминая о своих прошлых посещениях этого места: на фуршет по поводу подписания договора, на непростую (но увлекательную!) редактуру, на первую крышесносную встречу с рекламными и маркетинговыми группами, когда он понял, что «Сорока» получит щедрую пригоршню волшебной издательской пыльцы, в которой было отказано его прежним книгам. И позже он бывал здесь по поводу разных событий, связанных с «Сорокой»: продажа первой сотни тысяч, первая неделя в списке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс», выбор книжного клуба Опры. Одно лучше другого. Иногда умеренно хорошо, иногда хорошо сверх всякой меры, но так или иначе это были хорошие поводы. До этого дня.

Этот день не предвещал ничего хорошего.

Все расселись в переговорной комнате, включая издателя, агента по рекламе и их «домашнего адвоката» по имени Алессандро, объявившего, что он прямо из качалки, – Джейк посчитал это нелепое высказывание добрым знаком. Алессандро сверкал лысиной под флуоресцентными лампами, и Джейку сперва показалось, что лысина блестит от пота. Но это было не так – потел здесь он один.

– Так что, пупсик, – начала Матильда, – как я тебе и сказала, и я не шутила, нет ничего необычного, что тебя обвиняет какой-то тролль. Ты знаешь, даже Стивена Кинга обвиняли в плагиате.

И Дж. К. Роулинг. И Джойс Кэрол Оутс. Он знал.

– И, как ты заметил, этот тип – аноним.

– Я не замечал, – солгал Джейк, – потому что пытался не думать об этом.

– Что ж, это хорошо, – сказала Вэнди, издатель. – Мы хотим, чтобы ты думал о новой книге, а не об этом вздоре.

– Но мы поговорили об этом, – сказала Матильда. – Мы с Вэнди и с командой, и подумали, что пора подключить мистера Гуаризе…

– Просто Алессандро, – сказал адвокат.

– Чтобы он был в курсе. Посмотрим, не сможем ли мы предпринять какие-то шаги.

Алессандро тем временем раздавал всем распечатки каких-то электронных таблиц, и Джейк, к своему полнейшему ужасу, понял, что это исчерпывающий перечень виртуальной активности Талантливого Тома на сегодняшний день: каждый твит и фейсбучный пост, с текстами и датами, в хронологическом порядке.

– На что это я смотрю? – спросила Матильда, уставившись на распечатку.

– Я поручил одному из моих помощников раскопать, что можно, на этого типа. Он действует, пусть и в скромных масштабах, с ноября.

– Ты знал о чем-нибудь из этого? – спросила Вэнди.

Джейк ощутил дурноту. Он понял, что сейчас скажет первую грубую ложь за время встречи. Ложь неизбежную и необходимую, но от этого не менее мучительную.

– Понятия не имел.

– Что ж, это тоже хорошо.

Дверь приоткрылась, просунула голову секретарша и спросила, не нужно ли им чего. Матильда попросила воды. Джейк, изнемогавший от жажды, промолчал, побоявшись, что поперхнется.

– Значит, так, – сказала Вэнди. – И я знаю, ты меня извинишь за такой вопрос, но это такой базовый момент, и нам просто нужно, чтобы ты его озвучил. Что касается этой хренотени – и я понимаю, что это полная околесица, но нет ли у тебя идеи, о чем вообще говорит этот шут гороховый?

Джейк оглядел собравшихся. Во рту у него было сухо, как в пустыне. Он пожалел, что не попросил воды.

– Э-э, нет. То есть, как ты и сказала, речь… о чем, что я вор? Но чего?

– Вот именно, – сказала Матильда.

– В некоторых постах он использует слово «плагиатор», – заботливо подсказал Алессандро.

– Ага, уже легче, – сказал Джейк ехидно.

– Но «Сорока» – не плагиат, – сказала Матильда.

– Нет, конечно! – едва не вскрикнул Джейк. – Я сам написал каждое слово «Сороки». На подыхавшем ноутбуке, в Коблскилле, штат Нью-Йорк. Зимой, весной и летом две тысячи шестнадцатого.

– Хорошо. И, хоть до этого, конечно, не дойдет, но я полагаю, у тебя есть черновики, заметки и все такое?

– Есть, – сказал Джейк и мелко задрожал.

– Меня озадачивает, что он называет себя Талантливый Том, – сказала Вэнди. – Следует ли из этого, что он тоже писатель?

– Да к тому же талантливый, – сказала Матильда саркастично.

– Когда я это прочитал, – сказал рекламный агент, которого звали Роланд, – я тут же невольно подумал о Рипли. Ну, знаете…

Джейк почувствовал, что у него запылало лицо.

– В смысле? – сказал Алессандро.

– Том Рипли. Талантливый мистер Рипли. Знаете эту книгу?

– Я смотрел фильм, – сказал Алессандро, и Джейк медленно выдохнул.

Никто, похоже, не провел параллель с колледжем Рипли, где он преподавал пару лет писательское мастерство по третьесортной программе.

– Вообще, я считаю, это что-то стремное, – продолжал Роланд. – Типа, называя вас плагиатором, он как бы говорит: А я способен на кое-что похуже.

– Ну, про плагиат он говорит только изредка, – сказала Вэнди. – В других местах он обвиняет тебя просто в том, что ты украл историю. «Эта история не твоя». Что вообще это может значить?

– Люди не сознают, – снова вступил Алессандро, – что нельзя застолбить сюжет. Даже название не подпадает под авторское право, с чем было бы гораздо проще иметь дело.

– Если бы существовало авторское право на сюжеты, вообще бы не было литературы, – сказала Вэнди. – Представьте, что кто-то застолбил бы право на: Мальчик встречает девочку, мальчик теряет девочку, мальчик возвращает девочку. Или: Герой, выросший в безвестности, обнаруживает, что он имеет огромное значение для эпической борьбы за власть. То есть это же абсурд!

– Ну, это, надо признать, очень конкретный сюжет. Думаю, ты сама говорила, Вэнди, что никогда еще не встречала такого, не только среди рукописей, но и как читательница.

Вэнди кивнула.

– Это верно.

– А ты что скажешь, Джейк?

Еще один вздох, еще одна ложь.

– Тоже. Никогда ничего подобного не читал.

– И думаю, вы бы такое запомнили! – сказала Матильда. – Если бы мне попалась рукопись с таким сюжетом, хоть когда-то, я бы отреагировала так же, как когда Джейк прислал свою рукопись. Пусть бы даже такой автор прислал ее не мне, а другому агенту, любой агент был бы в восторге от книги с таким сюжетом. В конечном счете, я бы услышала о ней, как и все мы, из чего следует только одно – другой такой книги нет.

– Если только ненаписанная, – сказал Джейк неожиданно для себя.

Все посмотрели на него.

– Что вы имеете в виду? – сказал Алессандро.

– Ну, полагаю, существует вероятность, что у какого-то писателя могла быть такая идея для романа, но он его так и не написал.

– Куда деваться! – Матильда всплеснула руками. – Нам что теперь, принимать в расчет всех, у кого есть идея для романа, просто некогда было взять его и написать? Знаете, сколько людей ко мне обращаются и говорят, что у них потрясающий сюжет для романа?

– Представляю, – сказала Вэнди со вздохом.

– И знаете, что я им говорю? Я говорю: «Фантастика! Как только напишете, присылайте мне». И догадайтесь, сколько из них прислали?

«Ставлю на ноль», – подумал Джейк.

– Ни одного! Почти за двадцать лет, что я работаю агентом! Так что предположим, есть еще кто-то, у кого возникла такая идея. Просто предположим! Только у него не дошли руки написать свой паршивый роман, и теперь он вызверился на другого человека, настоящего писателя, который это сделал! И наверняка куда как лучше, чем смог бы он сам. Так что вот. В другой раз будет расторопнее.

– Матильда, – Вэнди снова вздохнула; несмотря на ее подавленное состояние, они были старыми подругами, – я с тобой совершенно согласна. За этим мы здесь и собрались – защитить Джейка.

– Но мы не можем запретить людям трепать языком в интернете, – сказал Джейк бодро. – Иначе не стало бы интернета. Не лучше ли просто проигнорировать это?

Адвокат пожал плечами.

– Мы до сих пор игнорировали, но этот тип не думает униматься. Может, лучше попробовать не игнорировать?

– Что ж, и на что это будет похоже – не игнорировать? – сказал Джейк довольно резко, словно сердился (еще бы он не сердился!) – То есть зачем нам злить медведя?

– Если это медведь. Чаще всего такие ребята больше похожи на баранов, вылезающих на дорогу перед машиной. Посигналь им погромче, и они убегут. Какой-нибудь неудачник может быть храбрецом по ту сторону экрана, но если он заявляет или подразумевает заведомо ложные сведения, это уже не просто частное мнение, а клевета. Они не хотят, чтобы их имена появлялись в СМИ и, конечно, не хотят повестки в суд. Так что просто умолкают.

Джейк уловил проблеск надежды.

– И как вы это сделаете?

– Напишем в комментариях что-нибудь в официальной манере. Клевета, вторжение в личную жизнь, очернение репутации – все это основания для судебного иска. В то же время свяжемся с главными серверами и провайдерами и попросим удалить эти посты.

– И они это сделают? – спросил Джейк взволнованно.

Алессандро покачал головой.

– Обычно не делают, нет. Акт о соблюдении приличий в СМИ от тысяча девятьсот девяносто шестого года гласит, что нельзя привлекать к ответственности за клевету со стороны третьих лиц. Имеется в виду, в техническом плане, право на свободу слова, так что не подкопаешься. Но все они придерживаются неких моральных стандартов, и никто не хочет пострадать, защищая какого-то безвестного придурка, который, скорее всего, ни гроша не платит за их услуги, поэтому нам иногда везет, и этого бывает достаточно. Мы стараемся, по возможности, заручиться поддержкой главного сервера, потому что нам нужно подчистить метаданные, а не только удалить посты. Если мы сейчас возьмем и загуглим «Джейкоб Финч-Боннер» плюс слово «вор», это сразу выскочит в первых строчках. Если загуглить имя Джейка и «плагиат», то же самое. Настройка оптимизации поисковой системы может уменьшить это, но будет гораздо проще, если мы заручимся поддержкой хозяина.

– Но погодите, – сказал Роланд, рекламщик. – Разве можно засудить кого-то, если вы не знаете, кто это?

– Подадим иск против Джона Доу[53]. Тем самым призовем его к ответственности. Можем также обратиться к провайдеру и попробовать получить регистрационные данные этого типа или даже сетевой адрес. Если это окажется общий компьютер, как в библиотеке, хорошего мало, но и такая информация может быть полезной. Если это исходит из жопы мира, может оказаться, что Джейк знает кого-то из жопы мира. Может, вы увели у него подружку в колледже или типа того.

Джейк попытался кивнуть. Он в жизни ни у кого не уводил подружку.

– А если это рабочий компьютер, тогда вообще прекрасно, потому что мы сможем указать в иске не только имя ответчика, но и имя его работодателя, а это уже довольно мощный рычаг. Этот малый храбрец, пока он невидимка, но, если он посчитает, что мы засудим его работодателей, можете мне поверить, он быстро заткнется и испарится.

– Я бы так и сделал! – сказал Роланд весело.

– Что ж, это… радует, – сказала Матильда. – Потому что Джейк такого не заслуживает. Как и все мы, но Джейк особенно. И я знаю, его это тревожит. Он этого не говорит, но я знаю.

Джейк на секунду подумал, что сейчас расплачется. И быстро покачал головой, как бы возражая ей, хотя и понимал, что его внешний вид говорит сам за себя.

– Само собой! – сказала Вэнди. – Джейк, мы все разрулим!

– Верно, – сказал адвокат, – я займусь этим делом. Увидите, это просто баран, который бросится наутек, стоит его припугнуть.

– Окей, – сказал Джейк с напускным облегчением.

– Пупсик, – сказала Матильда, – все, как я сказала. Приятного, конечно, мало, но это вопрос чести. У каждого, кто хоть чего-то достиг в жизни, есть злопыхатель, который наизнанку вывернется, лишь бы досадить ему. Ты не сделал совершенно ничего плохого. И не должен считать это своей проблемой.

Но именно так он и считал. И именно так оно и было. И конца-края этому аду не предвиделось.

Сорока

Джейкоб Финч-Боннер

«Макмиллан», Нью-Йорк, 2017, стр. 43–44

Отец Саманты привез ее к больнице, но из машины выходить не стал. Мать проводила ее до приемной, но дальше не пошла. Все это напоминало типичный сериал о подростках, только боль, мучившая Саманту, совсем не походила на то, что она видела по телевизору. Она надеялась, что ей дадут обезболивающее, но медсестры, похоже, считали своим долгом продлевать ее мучения. Пока длились схватки, ей ничего не давали, а потом сказали, что уже слишком поздно и снова ничего не дали. Кроме того, словно этого ей было мало, оказалось, что в соседней палате лежала мать одного из ее одноклассников, здорового прыщавого детины, который то и дело выгуливал ее по коридору, бросая ошалелые взгляды на Саманту, когда проходил мимо ее палаты.

Тот день был долгим и полным сюрпризов, окрашенных стыдом и болью, а также неожиданным вниманием больничных соцработников, больше всего озабоченных вопросом, что Саманта намерена написать в графе анкеты «Имя отца ребенка».

– Я могу указать «Билл Клинтон»? – спросила она между схватками.

– Нет, если это неправда, – сказала ей соцработница, даже не улыбнувшись.

Она была явно неместной. Судя по всему, из богатеньких. Возможно, из Куперстауна.

– И вы планируете оставаться в доме родителей после рождения ребенка.

Это прозвучало как утверждение. Или все же вопрос?

– А я обязана? То есть могу я уехать?

Соцработница отложила планшет с анкетой.

– Могу я спросить, почему вы хотите уехать из родительского дома?

– Ну, просто потому, что родители не поддерживают моих целей.

– А какие ваши цели?

«Сбагрить кому-нибудь этого младенца и окончить школу».

Но она ничего не сказала, потому что очередные схватки вывернули ее наизнанку, и тут же что-то запищало на мониторе, и вошли две медсестры, а что было дальше, Саманта помнила смутно.

Когда боль отступила и она пришла в себя, за окном была глубокая ночь, а рядом с ее койкой стояло нечто, похожее на переносной аквариум, в котором скулило красное морщинистое существо. Она догадалась, что это ее дочь, Мария.

Глава семнадцатая

Побочный эффект успеха

Примерно через неделю после встречи у «Макмиллана» адвокаты, представлявшие издателя Джейка, написали на странице Талантливого Тома комментарий следующего содержания:

Автору постов на этой и других платформах под именем Талантливый Том:

К вам обращается адвокат, представляющий интересы издательства «Макмиллан» и его автора, Джейкоба Финч-Боннера. Ваше злонамеренное распространение ложных сведений и необоснованных предположений предосудительных поступков со стороны автора оскорбительно и нежелательно. Согласно законодательству штата Нью-Йорк, умышленное вынесение суждений с намерением опорочить чью-либо репутацию без подкрепляющих фактов незаконно. На основании чего вам выдвигается требование под угрозой судебного иска немедленно прекратить это и отказаться от дальнейших вербальных атак во всех социальных сетях, на всех веб-сайтах и через все формы коммуникации. В противном случае последует судебный иск против вас, этой социальной сети или веб-сайта, а также против любой причастной или несущей ответственность стороны. Представители этой социальной сети были уведомлены в отдельном порядке.

Искренне, Алессандро Ф. Гуаризе, эск.

На несколько дней наступило блаженное затишье, и Джейк, прочесывавший интернет, превозмогая страх, по запросу «Джейкоб+Финч+ Боннер», не находил ничего, кроме читательских отзывов, сплетен о подборе актеров для нового фильма Спилберга и материалов СМИ со своей фотографией на благотворительном вечере «ПЕН-клуба», где он пожимал руку восторженному узбекистанскому журналисту.

Но утром в четверг все полетело в тартарары: Талантливый Том выдал свое коммюнике, которое разослал – опять по электронной почте – в читательские службы «Макмиллана», а также запостил в твиттере, фейсбуке и даже на новой странице в инстраграме, снабдив массой полезных тэгов, призванных привлечь внимание книжных блогеров, надзорных органов и репортеров «Нью-Йорк Таймс» и «Уолл-стрит джорнел», занимавшихся книжными обзорами:

Сожалею, что должен огорчить множество читателей Джейкоба Финч-Боннера, «автора» романа «Сорока», но он присвоил себе чужую историю. Боннера не следует хвалить за воровство. Он поступил бесчестно и заслуживает разоблачения и осуждения.

Вот тебе и баран на дороге.

Так начался день. Ужасный день.

Тут же на писательский сайт Джейка хлынули вопросы книжных блогеров, запрос на интервью от «Рампуса» и хамское, лишенное логики, послание от некоего Джо:

Я знал, что твоя книжка дерьмо. Теперь я знаю почему.

После полудня «Миллионс» твитнул что-то о нем, и «Пэйдж-тернер»[54] не заставил себя ждать.

Только Матильда держалась (или отчаянно притворялась) молодцом. Она снова заверила Джейка, что это досадный побочный эффект успеха, и мир – в частности, мир писательский – полон всяких злыдней, считающих, что кто-то что-то им должен. Такие злыдни убеждены:

Если ты можешь написать предложение, ты заслуживаешь считаться писателем.

Если у тебя есть «идея» для «романа», ты заслуживаешь считаться романистом.

Если ты сумел закончить рукопись, ты заслуживаешь, чтобы кто-то издал твою книгу.

Если кто-то ее издал, ты заслуживаешь книжного тура по двадцати городам и целой полосы в «Книжном обозрении „Нью-Йорк Таймс“».

А если тебя не удостоили хотя бы одной (или не одной) из этих почестей, виноваты в этом:

Твои будничные дела, не дающие тебе возможности писать.

«Профессиональные» или уже «признанные» писатели, достигшие успеха нечестными путями.

Агенты и издатели, охраняющие и улучшающие репутации своих авторов за счет отсеивания новых.

Вся книжная индустрия, которая (движимая неким зловещим алгоритмом прибыли) вкладывается лишь в горстку именитых авторов и умело заглушает остальных.

– Короче, – сказала Матильда, пытаясь приободрить Джейка в своей деловой манере, подавлявшей его, – пожалуйста, не бери в голову. И вообще, ты получишь тонну симпатии от коллег и людей, чье мнение для тебя действительно важно. Просто наберись терпения.

Джейк набрался. Что еще ему оставалось?

Последовало письмо «не вешай нос» от Вэнди и в том же духе из кабинета Стивена Спилберга, с Западного побережья, а за ними – от писателей, с которыми Джейк когда-то зависал в Нью-Йорке, тех, что прошли знаменитую магистерскую программу еще до него. Написал ему и Брюс О’Райли из Мэна (Слушай, что это за хрень такая?), а также несколько давних клиентов с курсов писательского мастерства. И Элис Логан, преподававшая в Хопкинсе, не забыла про него – она перечислила несколько подобных скандалов в поэтических кругах и упомянула, что они с новым мужем ожидают пополнения семейства.

Написали ему и родители, чувствовавшие обиду за него, и несколько однокурсников из магистратуры, одного из которых тоже преследовала какая-то полоумная:

Она решила, что мой второй роман иносказательно описывает наши отношения. Которых, между прочим, не было. Не волнуйся, сами отстанут.

Около четырех часов дня пришло письмо от Мартина Перселла, из Вермонта.

Кто-то запостил это в фейсбуке, в нашей группе Рипли. Есть какие-то догадки, кто это пишет?

«Я думал, уж не ты ли?» – подумал Джейк.

Но естественно оставил это при себе.

Сорока

Джейкоб Финч-Боннер

«Макмиллан», Нью-Йорк, 2017, стр. 71–73

Отец прожил еще почти два года, а потом отключился на парковке перед центральным ремонтным бюро университета Колгейт и умер до приезда скорой. На жизни Саманты это сказалось, по большому счету, в двух отношениях: денег в доме стало резко меньше, а мать принялась сокрушаться из-за того, что отец изменял ей с какой-то женщиной, по-видимому, годами. (Зачем было перемалывать это теперь, после смерти отца, Саманта не понимала. Все равно ведь уже ничего не поделаешь.) С другой стороны, Саманте досталась отцовская машина, «субару». Это было очень кстати.

Дочка ее, Мария, к тому времени делала все, что положено в ее возрасте, то есть ходила и говорила, и еще кое-что сверх того, что не радовало Саманту: называла любые буквы, какие попадались ей на глаза, и прикидывалась, что не слышит, когда Саманта к ней обращается. С первых дней дочка показала себя забиякой и никому не давалась на руки – ни Саманте (только не ей), ни бабушке с дедушкой, ни педиатру. В должный срок Марию отдали в садик, но она стала просиживать букой в углу с книжками, отказывалась играть, как другие дети (тем более с другими детьми), перебивала воспитательницу, когда та рассказывала сказки, и не желала есть ничего, кроме желе и белого хлеба с плавленым сыром.

Все бывшие одноклассники Саманты уже вышли из нарядного актового зала с дипломами, свернутыми в рулоны, и разлетелись кто куда – кто в колледж, кто на работу (таких было большинство), а кто и на все четыре стороны. Когда Саманта натыкалась на кого-то из них в супермаркете или на параде в честь Четвертого июля, тянувшемся по шоссе 20, ее охватывала такая злость, что язык горел, и приходилось прилагать неимоверные усилия для вежливой беседы. На следующий год школу закончили и другие одноклассники Саманты, от которых она оторвалась после пятого класса, и у нее возникло ощущение, что они унесли с собой всю ее злость. Осталось только смутное разочарование, и с каждым годом Саманте все хуже удавалось вспомнить, в чем именно она была разочарована. Мать все меньше времени проводила дома, поскольку Дэн Уэйбридж – по доброте душевной, а может, движимый своеобразной отцовской ответственностью – подкинул ей работы в отеле «Студенты» (семейном заведении в третьем поколении!), а кроме того, она вступила в церковную группу, которая ездила по женским больницам и изводила проповедями пациенток и медперсонал. Большую часть времени Саманта проводила наедине с дочерью, и все ее дни без остатка заполняла забота – сперва о младенце, потом о ползунке и о малолетнем ребенке. Она обслуживала Марию как автомат: покормить, искупать, одеть и раздеть, день за днем теряя вкус к жизни.

Глава восемнадцатая

Притворство отнимало много сил

Бывали дни, когда Джейку удавалось поработать час-другой над новым романом, но, как правило, он был занят другим. Едва Анна уходила утром на работу, Джейк, не вставая с нового, покрытого килимом дивана (Анна сама его выбрала вместо облезлого старого), заглядывал то в телефон (твиттер, инстаграм), то в ноутбук (гугл, фейсбук), проверяя и перепроверяя новые посты и отслеживая злокозненные ответвления прежних, чувствуя себя в постыдной ловушке и не в силах ничего с этим поделать.

Когда через пару недель команда «Макмиллана» провела новое совещание, на этот раз по громкой связи, никто не скрывал недовольства по поводу отказа Талантливого Тома немедленно прекратить это, как и того, что других идей у них не предвиделось. С другой стороны, Роланд, рекламщик, сообщил, что книжные веб-сайты и блогеры, похоже, перестали мусолить эту историю, хотя бы потому, что им было не за что зацепиться, а также потому, что этот тип, откровенно говоря, смахивал на типичного тролля, который возникает, словно чертик из коробочки, стоит кому-то написать первоклассный бестселлер. А кроме того, на удачу Джейка, развязалась нешуточная писательская война между разведенной парой из Уильямсбурга, чьи книги (у нее первая, у него третья) были изданы в течение одного месяца и рассказывали с равной беспощадностью, хотя и с разных колоколен, об их неудавшемся браке.

– Конечно, хотелось бы лучшего результата, – сказал адвокат, – но всегда есть вероятность, что это его лебединая песня. Он теперь знает, что за ним следят. Раньше ему не приходилось осторожничать. Может, решит, оно того просто не стоит.

– Уверена, так и будет, – сказала Вэнди, но на слух Джейка ей недоставало уверенности. – И по-любому, скоро должна выйти новая книга Джейкоба Финч-Боннера. Что тогда будет делать этот долбодятел? Обвинять Джейка в краже каждой следующей книги? Лучший выход из всей этой хренотени – запустить в производство новый роман, как можно скорее.

Все с этим согласились, и в первую очередь Джейк, не написавший еще ни слова с тех пор, как возникло последнее послание Талантливого Тома, которое он называл про себя «должен огорчить». Но после телефонного совещания он взял себя в руки. Эти люди были на его стороне. Даже если бы они узнали, что он не сам придумал впечатляющий сюжет «Сороки», они, скорее всего, и тогда были бы на его стороне! Так или иначе, люди, работающие с писателями, не могли не знать о том, какими многообразными и часто неисповедимыми путями может вызревать художественное произведение в сознании автора, как оно складывается из обрывков чьих-то разговоров, переосмысленных фрагментов мифологии, анонимных признаний в интернете, сплетен на встречах одноклассников. Может, какие-то профаны и думают, что романы писателю надиктовывает муза – может, они же думают, что детей приносит аист, – и что дальше? Писатели, издатели и все, кто дает себе труд подумать об этом дольше наносекунды, понимают, как возникают книги, и в конечном счете только до таких людей Джейку и было дело. Баста! Пришло время приглушить мысленный шум и закончить черновик.

И, к своему немалому изумлению, Джейк сумел это сделать.

Не прошло и месяца, как он стукнул пальцем по клавише «ввод» и отправил издателю первый вариант нового романа.

Через неделю Вэнди, сделав лишь минимальную правку, формально приняла его.

Новый роман рассказывал историю прокурора, который однажды, в момент слабости на заре своей карьеры, принял взятку, чтобы саботировать одно свое, на первый взгляд, пустячное дело о нарушении дорожного движения при наличии в машине открытого розового вина. Однако этот момент слабости обернулся в дальнейшем угрозой для карьеры главного героя, поставив под удар его личную и семейную жизнь. Пусть этому роману недоставало сюжетного финта «Сороки», но в нем имелся ряд неожиданных поворотов, заинтриговавших Вэнди и остальную команду «Макмиллана», так что, хотя Джейк и понимал (как и все в издательстве – и Вэнди в первую очередь), что новая книга не повторит феноменального успеха «Сороки», она станет вполне достойным продолжением его писательской карьеры. Вэнди была довольна. Матильда была довольна, что Вэнди довольна. Обе они были довольны Джейком.

Но Джейк, очевидно, не был доволен собой, хотя это чувство сопровождало его по жизни, всегда, не только в течение долгих лет профессиональных неудач, но и последние пару лет оглушительного успеха, когда он просто сменил один вид тревоги и самобичевания на другой. Каждое утро он просыпался, чувствуя теплое, осязаемое присутствие Анны, и почти сразу вслед за этим ощущал другое присутствие: призрачное и недоброе, напоминавшее ему, что сегодня может прийти новое сообщение, которое не оставит камня на камне от его благополучия. И вот весь его день тянулся в ожидании, когда же грянет то страшное, после чего придется давать объяснения Анне, Матильде и Вэнди, сидеть перед Опрой Уинфри, чувствуя себя самозванцем (привет Джеймсу Фрею), приносить извинения Стивену Спилбергу, сдавать членский билет экспертного совета «ПЕН-клуба» и ходить по улицам с опущенной головой в страхе быть узнанным. Притворство отнимало много сил, и к вечеру он чувствовал себя выжатым, но не мог расслабиться, и ночью его мучила бессонница.

– Я вот думаю, – сказала ему Анна одним майским вечером, – все ли у тебя… ну, понимаешь, в порядке?

– Что? Конечно, я в порядке.

Это был тревожный вопрос для такого вечера – они отмечали полгода жизни Анны в Нью-Йорке, в том самом бразильском ресторане, куда Джейк повел ее в первый день, и им только что принесли кайпиринью[55].

– Ну, просто ты такой отстраненный. У меня такое чувство, когда я прихожу вечером домой, что ты прилагаешь усилия.

– Прилагать усилия – иногда не так уж плохо, – парировал Джейк.

Он был в игривом настроении.

– В смысле, радуешься мне через силу.

Ему стало слегка не по себе.

– О. Ну что ты. Я всегда тебе рад. Просто… ну, понимаешь, я слегка в напряге. Вэнди просила кое-что поправить в рукописи; кажется, я тебе говорил.

Это, конечно, соответствовало действительности, но правка была незначительной и не могла занять больше пары недель.

– Может, я могу помочь?

Он посмотрел на нее. Она, похоже, говорила серьезно.

– Я иду одинокой дорогой, – сказал он, все еще пытаясь отшутиться. – То есть не я один. Все мы, писатели.

– Если все вы, писатели, идете той же самой одинокой дорогой, вам должно быть не так уж одиноко.

Теперь он не мог не услышать укора. Анна была не из тех, кто стучится в запертую дверь, требуя открыть перед ней свои мысли и тревоги. С самого начала их отношений она фактически без всяких условий дала Джейку столько всего, чего ему не хватало, – заботу, нежность, хорошую мебель и здоровое питание – и всегда воздерживалась от рокового, убийственного вопроса: «О чем ты думаешь?»

Но теперь, судя по всему, Анна достигла пределов долготерпения.

А может, у нее выдался скучный день на работе, и она наконец загуглила его имя, или кто-нибудь из подруг по йоге спросил за кофе: «Эй, ты ведь живешь с Джейкобом Финч-Боннером»?

Как же его напрягали такие мысли. Пусть пока ничего страшного не случилось, однако когда оно все же случится (должно ведь это когда-нибудь случиться?), прокатит ли с Анной бодряческая отговорка в духе Матильды (Ага, такие дела: обвиняют в плагиате! Похоже, я таки добился славы.) или натянутое оправдание его скрытности нежеланием травмировать ее?

Джейк в этом очень сомневался. Зато был уверен в другом: он предстанет перед Анной в другом свете – не просто человеком, обвиненным в чем-то ужасном, но человеком, скрывшим это от нее. Скрывавшим в течение всех их отношений. И это будет конец: она его бросит, эта любящая, прекрасная женщина, и вернется в другой конец страны, где жила до их встречи, и пиши пропало.

Поэтому Джейк продолжал делать вид, что все в порядке, оправдываясь следующим соображением: «Разве сможет она понять? Ведь она-то не писатель».

– Ты права, – сказал Джейк, – мне надо проще относиться к своему призванию. Просто в настоящее время я себя чувствую слегка…

– Да. Ты сказал. В напряге.

– Просто, понимаешь…

– Конечно, я все понимаю.

Официант принес им заказ: пашину Джейку и мидии Анне.

– Я вот о чем, – сказала Анна, когда официант удалился. – От чего бы ты ни был в таком напряге, как ты смотришь на то, чтобы поделиться этим со мной?

Джейк нахмурился. Единственное, что он мог на такое ответить, это: «Ага, щас». Но он прекрасно понимал, что Анну это вряд ли устроит.

Так что вместо ответа Джейк поднял бокал. Он надеялся вернуть разговор в более непринужденное русло.

– Я бы хотел сказать тебе спасибо.

– За что это? – спросила она, чуть насторожившись.

– Ну, за все. За то, что вот так взяла и переехала в Нью-Йорк. За всю твою храбрость.

– Ну, – сказала она, – у меня с самого начала было хорошее предчувствие.

– Выследила меня в Центре искусств и лекций Сиэтла, – сказал он шутливо. – Коварно заманила на свою радиостанцию.

– Думаешь, зря?

– Нет! Просто не могу привыкнуть к мысли, что я стоил таких усилий.

– Что ж, – улыбнулась Анна, – ты стоил. И, что важнее, стоишь до сих пор. Хоть и идешь одинокой дорогой.

– Знаю, иногда я слишком заморачиваюсь.

– Дело не в этом. У каждого из нас свои заморочки. Со своими я умею справляться. Но меня слегка тревожат твои.

Одну неловкую секунду Джейку казалось, что он сейчас расплачется. Но Анна, как обычно, пришла на помощь.

– Милый, я не хочу ничего из тебя вытягивать. Но я же вижу, что-то не так. Я только хочу спросить: могу я чем-то помочь? А если не помочь, то хотя бы разделить.

– Нет, все в порядке, – сказал Джейк и, словно в подтверждение своих слов, взял вилку и нож. – Ты такая лапа, что заботишься обо мне. Но у меня на самом деле все прекрасно.

Анна покачала головой. Она почти не притронулась к еде.

– У тебя должно быть все прекрасно. Ты здоров. У тебя любящая семья. Ты независим в финансовом плане. И заметь, достиг успеха в единственной области, какая имеет для тебя значение! Подумай о писателях, которые только мечтают об этом.

Он подумал. Он все время думал о них, со страхом и неприязнью.

– Но какой смысл всего этого, – спросила она, – если ты не счастлив?

– Но я счастлив, – настаивал он.

Анна покачала головой. У Джейка возникло ужасное ощущение, что сейчас она скажет ему что-то решительное. Что-то вроде: «Я проделала такой путь ради того, кого считала полным сил, творческим, тонко чувствующим человеком, а теперь вижу перед собой какое-то унылое недоразумение, всеми способами отравляющее себе жизнь. Мне нечего делать с таким человеком». Джейк встревожился. Что, если Анна действительно бросит его? Вот же она, рядом с ним, а он, дурак, не может оценить, что имеет: успех, здоровье, Анну.

– То есть, – сказал он, – прости, если кажется, что я не ценю… всех этих прекрасных вещей.

– И людей.

– Да, – он кивнул с чувством. – Потому что я бы вовсе не хотел…

– Чего? – сказала она, глядя ему в глаза.

– Не хотел… показаться неблагодарным…

– Благодарность, – сказала она, насмешливо качая головой.

– Моя жизнь, – сказал Джейк, отчаянно пытаясь подобрать слова, как будто английский был ему неродным языком. – Она… настолько лучше, когда ты рядом.

– Да ну? Я в этом не сомневаюсь в практическом плане. Но должна признать, что надеялась на что-то большее. То есть, – она уже не смотрела на него, – у меня такое чувство, что я с самого начала понимала свои чувства. Признаю, оставить Сиэтл было, наверно, безрассудно, но мы ведь уже прожили вместе полгода. Может, не все могут разобраться в своих чувствах так же быстро, как я, но я думаю, прошло уже достаточно времени. Я к тому, что, если ты еще не знаешь, чего хочешь от меня, может, ты не хочешь ничего. Вот отчего я в напряге, если хочешь знать.

Джейк уставился на Анну, и его охватило тревожное чувство. Восемь месяцев прошло с их первой встречи, полгода они живут вместе, осваивают город, заводят кота, общаются с родней и друзьями Джейка и постоянно знакомятся с новыми людьми… Как он мог не придавать значения всему этому? Неужели какой-то злобный гаденыш из интернета мог настолько завладеть его вниманием, что он не замечал бесконечно важного для себя и совершенно реального человека по другую сторону стола? Этот обед не просто отмечал полгода их совместной жизни, как Джейк сперва подумал, это было окончанием некоего личного испытательного периода для Анны. И Джейк мог запороть его. Если уже не запорол. И точно запорет, если не… что?

Он сделал ей предложение.

Через пару секунд Анна расплылась в улыбке, а за ней и Джейк, и уже через минуту мысль о том, чтобы жениться на Анне Уильямс из Айдахо (а также из Сиэтла, с Уидби-Айленда, снова из Сиэтла и теперь Нью-Йорка), стала вполне естественной и наполнила его воодушевлением и, что еще важнее, уверенностью в себе. Они взялись за руки на столе, и еда показалась им как никогда аппетитной.

– Ух ты, – сказала Анна.

– Ух ты, – отозвался Джейк. – У меня нет кольца.

– Ну, это ничего. То есть мы ведь можем достать его?

– Абсолютно.

Час спустя, осушив еще несколько кайпириний и напрочь забыв об одинокой дороге Джейка, они вышли на улицу, недвусмысленно помолвленными и однозначно нетрезвыми.

Глава девятнадцатая

Куда ему осталось пойти

Анна не рассчитывала на что-то выдающееся, и они с Джейком не видели смысла тянуть. Они пошли в ювелирный, Анна выбрала кольцо под названием «наследие» (это означало б/у, но оно прекрасно смотрелось у нее на пальце), и не прошло и недели, как они уже сидели рядом с другими парами на жесткой скамье в магистрате, ожидая регистрации брака. После того, как служащая в очках по имени Рэйна объявила их мужем и женой, они прошли несколько кварталов до Чайнатауна, где у них была намечена свадебная вечеринка. (Со стороны Джейка: родители и пара родственниц, и два-три знакомых по Уэслиану и магистратуре. Со стороны Анны: коллега по студии подкаста и пара знакомых женщин по йоге.) Они заняли два круглых столика в задней части ресторана на Мотт-стрит, с «ленивой Сьюзан»[56] в центре каждого. Джейк с Анной принесли шампанское.

На следующей неделе Матильда позвала их отметить начало супружеской жизни в новое кафе «Юнион-сквер», и Джейк, слегка припозднившийся, увидел, как его агент и свежеиспеченная жена о чем-то шушукаются, склонив головы над бокалами с розовыми маргаритами, с таким видом, словно знакомы сто лет.

– Боже мой, – услышал он, присаживаясь рядом с Анной на диванчик.

Он не был уверен, кто именно это сказал.

– Что?

– Джейк! – сказала Матильда с явным упреком, – ты не говорил мне, что твоя жена работает на Рэнди Джонсона.

– Э-э… нет, – признал он. – А что?

– Рэнди Джонсон! Аккомпанемент моего отрочества. Ты же знаешь, я выросла в Бель-вью!

Он это знал? Вообще-то, нет.

– Я один раз с ним встречалась, – продолжала Матильда. – Попала на его шоу с подругой, потому что мы организовали благотворительный забег ради какого-то благого дела. Вообще-то, если разобраться, благим делом было пролезть в одну из школ Лиги плюща, но не стоит об этом. На радиостанцию нас привез мой папа. Не думаю, что это была та, где он теперь.

– Вероятно, Кей-эй-зед-кей, – сказала Анна.

– Ну, да, может. Короче, он клеился к нам обеим, по очереди. Прямо в эфире! Нам было шестнадцать!

– Тот еще кобель, – заметила Анна.

– И мой папа там был, в студии!

Она всплеснула руками с прекрасным маникюром, и ее золотистые волосы, шикарно уложенные, плавно качнулись. Вся она, от ногтей до кончиков волос, являла собой деловую, самодостаточную и обеспеченную леди с Манхэттена. Рядом с ней Анна со своей серебристой косой, ненакрашенными ногтями и в обычном свитере, прямо с работы, казалась заметно моложе и несравненно менее изысканной.

– Сегодня он бы, наверно, уже не решился, – сказала Анна. – Дождался бы, пока папа уйдет в туалет.

– Ума не приложу, как такого типа до сих пор не засудили за домогательства?

– Ну, думаю, это еще впереди. Хотя кое-что уже было. Еще при мне была какая-то история с одной практиканткой. Но она забрала заявление и как бы спустила все на тормозах. У него же статус. Извини, Джейк. Будь снисходителен к нашей болтовне.

– Я только познакомилась с твоей женой, – сказала Матильда, – и мне хочется болтать с ней до бесконечности.

– Я очень рада, – сказала Анна. – А мне всегда говорили, вы такой прагматик.

– О, еще какой! – сказала Матильда, а Джейк между тем попросил официанта повторить заказ. – Но только на работе. Это мой секрет. Меня бы окрестили Росомахой, не будь эта кличка уже занята. Не то чтобы я любила лезть на рожон просто так, но клиентов моих в обиду не дам. Клиентов моих я люблю. А в данном случае, рада признать, я люблю и их жен, – она подняла бокал за счастливую пару. – Я просто в восторге, Анна. Не знаю, откуда ты взялась, но рада, что ты здесь.

Женщины чокнулись бокалами. Джейк за компанию отпил воды.

– Она из Айдахо, – вставил он. – Из маленького городка…

– Ну да, скукотища, – сказала Анна, сжав Джейку ногу под столом. – Хотела бы я вырасти в Сиэтле, как вы. Как только я попала туда, в колледж, я такая сразу… Да. Вся эта техника и энергетика.

– И еда.

– И кофе.

– Не говоря о музыке, для меломанов, – сказала Матильда. – К которым я не относилась. Никогда не умела носить фланелевые рубашки. Но шумиха была нешуточная.

– И вода. И паромы. И закаты над гаванью.

Женщины переглянулись, очевидно, признав друг в друге родственные души.

– Расскажи о себе, Анна, – сказала Матильда.

И большую часть вечера они говорили о жизни Анны на Уидби и о работе на радиостанции, где она взяла на себя миссию привнести какое-то культурное содержание – литературу, исполнительные искусства, идеи – в затхлую студию Рэнди Джонсона. Они говорили о книгах, которые нравились Анне, о винах, что она предпочитала, и о том, чего она успела достичь в Нью-Йорке за прошедшие месяцы. Матильда, как оказалось (что может быть естественней?), слушала не меньше двух подкастов, которые Анна помогала продюсировать; Джейк смотрел, как жена достает телефон, чтобы записать названия еще нескольких подкастов, какие ей стоит послушать, а также контактные данные одного из клиентов Матильды, которому не терпелось завести собственный подкаст, а, стало быть, и умнейшего продюсера с железной волей.

– Свяжусь с ним завтра, – сказала Анна. – Я с колледжа читаю его книги. Ужасно заинтригована.

– Ему нереально повезет заполучить тебя. И ты не станешь мириться с его закидонами.

Анна усмехнулась.

– Не стану, спасибо Рэнди Джонсону, королю закидонов.

Джейк слушал их не без интереса и узнавал своего агента с новой стороны. Этот обед стал первым за все три года, что он знал Матильду, когда единственным или хотя бы основным предметом их разговора не был Джейкоб Финч-Боннер. Только когда пришла пора заказывать десерт, Матильда, похоже, вспомнила о нем и не придумала ничего лучше, чем спросить, когда будет готова правка второго романа.

– Скоро, – сказал Джейк и тут же захотел, чтобы они и дальше продолжали обсуждать Сиэтл.

– Он работает на износ, – сказала Анна. – Я вижу по нему каждый день, как прихожу с работы. Он просто выжат.

– Ну, я не удивляюсь, – сказала Матильда, – учитывая все.

Анна повернулась к нему с озадаченным выражением.

– Второй роман, – сказал он хмуро. – То есть, технически, четвертый, но поскольку никто не слышал обо мне до «Сороки», это как бы мой второй акт. Страшное дело.

– Нет-нет, – сказала Матильда, молча принимая кофе от официанта. – Не думай об этом. Если бы только мне удалось избавить клиентов от беспокойства об их карьерах, они бы писали вдвое больше книг и вообще были бы счастливее. Ты не поверишь, сколько в этих отношениях психотерапии, – сказала она, обращаясь к Анне, словно Джейк – объект предполагаемой психотерапии – не сидел с ними за столом. – У меня нет диплома психолога! Я прослушала «Основы психологии» в Принстоне и – я тебя не разыгрываю – это все, что я знаю. Но на мне очевидно лежит ответственность за все эти нежные души! Я не имею в виду твоего мужа, но есть такие… если они шлют мне что-то почитать, не дай бог, если я им не отвечу через несколько дней, потому что это пятьсот страниц или сейчас выходные, или я занята с другими клиентами, которые вовсю торгуются с издателями, или готовятся к получению Национальной книжной премии, или бросают вторую половинку и убегают с ассистенткой! Они названивают мне, грозя покончить с собой. Конечно, – сказала она, словно спохватившись, – я обожаю своих клиентов. Всех до последнего, даже самых трудных, но некоторые все так усложняют. Зачем?

Анна с пониманием кивнула.

– Я знаю, как трудно, должно быть, пришлось Джейку в начале. До того, как подключились вы и «Сорока» оказалась настолько успешной. Нужна храбрость, чтобы двигаться дальше. Я им так горжусь.

– Спасибо, милая, – сказал Джейк.

У него возникло ощущение, что он встрял в их разговор.

– Я тоже им горжусь. Особенно эти последние месяцы.

Снова Анна взглянула на него со смущенным видом.

– О, это ничего, – услышал он себя. – Пройдет.

– Я же говорила, – сказала Матильда.

– Я доделаю книгу. А потом напишу новую.

– И еще! – воскликнула она.

– Ведь на то мы и писатели, так?!

– Ты писатель. И слава богу!

Когда они прощались, он отметил, что Матильда обнимала Анну дольше, чем его, но он был так рад, что не дал прорваться к ним Талантливому Тому, что не мог не считать этот вечер удачным. Матильда явно прониклась симпатией к его жене, и в этом она была не одинока.

В практическом плане личная жизнь Джейка не особенно изменилась после женитьбы. Анна решила не мелочиться и стала официально Анной Уильямс-Боннер, для чего не поленилась заполнить двадцать-тридцать бланков и обзвонить всевозможные агентства, чтобы получить новое водительское удостоверение и паспорт. Они объединили банковские счета, кредитные карточки и страховые медицинские полисы и встретились с адвокатом по поводу своих завещаний. Анна избавилась от последних свидетельств прошлой жизни Джейка – откидного кресла из кожзама, постера в рамке группы «Фиш»[57] и махрового коврика из супермаркета, купленного в начале нулевых – и заменила достойными аналогами, а также перекрасила гостиную. Медовый месяц, весьма краткий, они провели в Нью-Орлеане, где объедались устрицами и слушали вечерами джаз (это Анна одобряла), блюз (это одобрял Джейк) и зайдеко[58] (для разнообразия).

Тем вечером, когда они вернулись в Нью-Йорк, Анна пошла вручить коробку пралине соседке, кормившей их кота все это время, а Джейк вошел в квартиру с кипой скопившейся почты и бросил ее на кухонную стойку. И сразу взгляд его приклеился к обычному конверту, легшему на гранитную столешницу, между номером «Хозяйке на заметку», который выписывала Анна, и его альманахом «Поэтов и писателей» – внутри у Джейка похолодело.

На конверте был указан его адрес. Точнее, их с Анной адрес.

А в верхнем левом углу значилось имя отправителя: Талантливый Том.

Джейк смотрел на него долгую, ужасную секунду.

Затем схватил конверт и метнулся с ним в ванную, открыл воду и закрыл дверь. Вскрыв конверт, он достал дрожащими руками лист бумаги.

Ты знаешь, что ты сделал. Я знаю, что ты сделал. Ты готов, чтобы все узнали, что ты сделал? Надеюсь, готов, потому что скоро я скажу это всему миру. Радуйся тогда своей карьере.

«Так вот, – подумал Джейк, слушая свое сдавленное дыхание и текущую воду, – что может быть хуже».

Этот тип проник из экрана компьютера в реальный, физический мир, и теперь Джейк держал своими руками предмет, который перед этим держал Талантливый Том. Он ощутил новый, пронзительный ужас, словно сама бумага содержала в себе всю злокозненность и вероломство, которых он не заслуживал. Неведомая сила сдавила ему грудь и сковала мышцы, так что он оставался на месте так долго, что к двери подошла Анна и спросила, в порядке ли он.

Он был не в порядке.

Наконец он скомкал лист бумаги и засунул в карман своего несессера, затем разделся и встал под душ. Он стал отчаянно пытаться найти какой-то выход, но ничего не смог придумать даже через полчаса под горячим душем, на пределе терпимости. Не смог он ничего придумать и в последующие дни, когда стал трястись не только над интернетом, но и над бумажной почтой. Он понял, что не придет так к светлому будущему, и тогда, по иронии судьбы, к нему пришло понимание, что единственное, куда ему осталось пойти, это прошлое.

В прошлом у него был Рипли. Только в этом Джейк и мог быть уверен. Корень его текущего кризиса терялся где-то в Рипли – это было очевидно и вполне логично; возвышенный дух товарищества магистров изящных искусств – даже (тем более?) по очно-заочной программе! – оказывал мощное воздействие на людей, не способных быть писателями во «внешнем мире», в своей повседневной жизни, вероятно, даже в глазах друзей и родных. Собираясь в кампусе колледжа, пустовавшего без них, они ощущали себя, пожалуй, впервые в жизни, среди себе подобных и могли обсуждать любимые темы – сюжеты! идеи! герои! – со своими новыми знакомыми, понимая, что такое счастье не продлится долго. Эван Паркер мог молчать о своем безупречном сюжете перед другими студентами на хваленых семинарах Джейка по писательскому мастерству, но ничто не мешало ему подружиться с кем-то в неформальной обстановке, хотя бы за выпивкой в студенческом кафе, куда он мог заглянуть после обеда или ужина. И так же он мог обменяться с кем-то страницами рукописи после учебы, в гостях у кого-то или по почте, для дружеской критики.

Кем бы ни был Талантливый Том, его несомненное (пусть и превратное!) понимание связи между романом Джейка и творчеством его бывшего студента подразумевало, что и он был связан с ними или хотя бы как-то пересекался с кем-то из них. Так или иначе, Джейк пока сумел выйти только на Мартина Перселла из Вермонта. А этот говнюк между тем прислал ему бумажное письмо – не электронное сообщение через какую-нибудь соцсеть или даже его писательский сайт или сайт издательства, а самым непосредственным, физическим образом, на его домашний адрес. Его и его жены. Такое вторжение в частную жизнь было уже чересчур. Это означало, что Талантливый Том настроен самым решительным образом. Дальше некуда.

Очевидно, что после такого прежняя стратегия Джейка по принципу защиты теряла смысл. Он должен был вернуться к тому, в чем был уверен – к Рипли – и начать оттуда заново.

Он до сих пор не открывал большого конверта с рукописью Мартина Перселла, присланного еще прошлой осенью. Все эти месяцы конверт собирал пыль в коробке у него под кроватью, вместе с другими рукописями (от друзей, ждавших его мыслей) и верстками (от издателей, ждавших его отзывов). Теперь Джейк достал коробку и, порывшись в ней, нашел конверт Перселла. Вскрыв его, он вынул сопроводительное письмо:

Дорогой Джейк

(извините за фамильярность),

Я так ужасно благодарен вам, что вы согласились просмотреть эти рассказы! Спасибо огромное! Буду безумно рад обсуждению, если у вас найдется время. Никакой отзыв не будет слишком маленьким… или большим! Сам я воспринимаю это как роман, состоящий из рассказов, но, может быть, дело в том, что мысль написать «роман» так пугает меня. Не знаю, как вам, романистам, это удается!

Так или иначе, пишите или звоните в любое время, как закончите, и спасибо еще раз.

Мартин Перселл

MPurcell@SBurlHS.edu

Джейк подумал, что в конверте должно быть страниц шестьдесят. Вероятно, придется их прочитать. Он вернулся в гостиную, уселся на диван, покрытый килимом, и взял ноутбук. Рядом запрыгнул кот, Уидби, вытянулся вдоль левой ноги Джейка и стал мурчать.

Привет, Мартин! Читаю вашу работу. Вы прямо молоток. Есть, что обсудить.

Перселл ответил через пару минут:

Фантастика! Только скажите когда!

Время шло к вечеру, и солнце клонилось к западу над Гринвич-авеню. Скоро Джейк должен был встретиться с Анной в одном японском ресторане, который они облюбовали, вблизи ее студии.

Он написал:

Вообще-то я собираюсь в Вермонт через пару дней. Почему бы нам не встретиться там? Может, легче будет просмотреть страницы вживую.

Шутите! Зачем вам в Вермонт?

«Хех, выяснить кое-что у тебя», – подумал Джейк.

Очередная читка. Но я подумываю задержаться на день-другой. Нужно сделать кое-какую работу. И по Вермонту соскучился!

Он ничуть не соскучился по Вермонту.

Где читка? Я приду!

«Кто бы сомневался. И где же эта читка?»

Вообще-то, это закрытое мероприятие, в частном доме. В Дорсете.

В Дорсете издавна живут сливки общества штата Вермонт. Кто-нибудь из тамошних богатеев вполне мог выписать себе знаменитого писателя на званый вечер.

Ох. Незадача.

Но почему бы нам не встретиться в Ратленде? То есть, если вам не слишком далеко ехать.

Он знал, что Перселл приедет. Даже если бы его не манила перспектива бесплатной частной консультации от автора бестселлера, Джейк давно заметил, что вермонтцы как нечего делать пересекают свой штат из конца в конец[59].

Ничуть. Прямо по 7.

Они договорились встретиться вечером в четверг, в закусочной «Ромбики».

Мартин написал, как это великодушно со стороны Джейка, а Джейк ответил, вовсе нет, и это была правда, без преувеличения. Мартин Перселл был для него лучшим проводником в то место, из которого, так или иначе, возник Талантливый Том – не меньше, не больше.

Кроме того, пришло время взглянуть поближе на городок, откуда возник Эван Паркер. Давно покойный.

Сорока

Джейкоб Финч-Боннер

«Макмиллан», Нью-Йорк, 2017, стр. 98

Мать Саманты врачам не доверяла, так что рассудила: только покажи им уплотнение в правой груди, сразу станут убеждать ее, что это рак. К тому времени, как это уплотнение довелось увидеть Саманте, оно уже заметно выпирало у матери из лифчика, и было, конечно, слишком поздно. Мария, ходившая уже в пятый класс в свои десять лет, сумела уговорить бабушку на кардинальный метод облучение-плюс-химия, как предлагал онколог из Общественного мемориала в Хэмилтоне, но после второго курса химия бабушке обрыдла, и она заявила, что лучше положится на Бога. Бог отвел ей еще четыре месяца, и Саманта могла лишь надеяться, что она об этом не пожалела.

Через неделю после похорон Саманта перебралась в старую родительскую спальню, лучшую в доме, а Марию устроила в своей бывшей спальне, в другом конце коридора, с кроватью с резными столбиками, в которой когда-то сама лежала беременной и мечтала сбежать. Так они и стали жить. Саманта к тому времени устроилась на полставки сотрудницей бухгалтерии филиала Центра здравоохранения Бассетта и, пройдя учебный курс в конторе, стала работать надомно, поставив себе компьютер в комнатке рядом с кухней. Мария с шести лет вставала без посторонней помощи, а с восьми сама варила себе овсянку и делала бутерброды для школы. К девяти годам она готовила себе обеды, составляла списки продуктовой корзины и напоминала Саманте оплачивать счета. Когда ей было одиннадцать, Саманту позвали в школу и предложили перевести Марию через класс. Она наотрез отказалась. Она никому не собиралась давать поблажек.

Глава двадцатая

Никто не ездит в Ратленд

Нацелившись убить двух зайцев одной ложью, Джейк сказал Анне, что собирается на несколько дней в Вермонт на частное мероприятие и чтобы закончить правку для Вэнди. Как и следовало ожидать, Анна захотела с ним.

– Я бы с радостью посмотрела Вермонт! – сказала она. – Я еще не была в Новой Англии.

Секунду Джейк раздумывал, не взять ли ее, но решил, что это ужасная идея.

– Я думаю, если забурюсь куда-нибудь подальше, смогу типа хорошенько запрячь себя. А если со мной будешь ты, мне захочется больше времени проводить с тобой. А я просто… хочу побыть с тобой после того, как сделаю, что хочет Вэнди. Чтобы не разрываться и не чувствовать, что отлыниваю от работы.

Анна кивнула. Похоже, она его понимала. Он очень на это надеялся.

Джейк проехал через западный Коннектикут по шоссе 7, пообедал в Манчестере и прибылв мини-отель в Ратленде около пяти. Там, устроившись на твердокаменной кровати с резными столбиками, он, наконец, ознакомился с рассказами Мартина Перселла, безжизненными и расплывчатыми, с бесцветными героями. Особый интерес Перселл испытывал к молодым людям, дрейфующим между отрочеством и взрослой жизнью – неудивительно, учитывая его работу школьным учителем, – однако его рассказам недоставало глубины. Один герой, бегун, получил травму и не смог завершить успешный сезон. Другая героиня провалила контрольную, поставив под угрозу стипендию в колледже. Молодая пара, с виду любящая – по крайней мере, по подростковым меркам – узнала, что девушка беременна, и парень тут же ее бросил. (Джейк с недоумением вспомнил, что Перселл определял это, с некоторой натяжкой, как «роман в рассказах» – когда-то он сам прибег к такой уловке со своей второй книгой, «Реверберации», но никого не сумел одурачить; вот и у Перселла не вышло.) В итоге, Джейк прикинул несколько рекомендаций, отметил очевидный ход для развития действия – сфокусироваться на молодой паре и притушить героев остальных рассказов – и отправился в закусочную, на встречу с Мартином Перселлом.

В Вермонте все, у кого водились деньги, жили в таких городах, как Вудсток, Манчестер, Шарлотт, Дорсет и Мидлбери, но не в Ратленде. И на Джейка Ратленд, один из крупнейших городов Вермонта, произвел гнетущее впечатление обилием торговых центров, боулингов и автобусных вокзалов, а также тем, что многие великолепные старинные здания занимали конторы налоговых поручителей, «консультантов» по абортам и благотворительных организаций. Отель Джейка располагался менее чем в полумиле от закусочной «Ромбики», но он ехал целых три минуты. Едва войдя, он увидел, как из кабинки в середине зала встал человек и помахал ему. Джейк помахал в ответ.

– У меня были сомнения, что вы вспомните, как я выгляжу, – сказал Мартин Перселл.

– О, я вас узнал, – соврал Джейк, присаживаясь напротив. – Хотя, вообще-то, пока ехал, успел подумать, что нужно было найти фото в интернете, чтобы ни с кем не перепутать.

– На большинстве фоток в интернете я стою позади кучки ботанов среди робототехники. Я веду клуб у себя в школе. Чемпионы штата, шестеро за последние десять лет.

Джейк поздравил Мартина и постарался изобразить заинтересованность.

– Спасибо, что согласились выбраться сюда, – сказал он.

– Эй, спасибо, что согласились просмотреть мою писанину! – сказал Перселл с неподдельным волнением. – Я все еще в шоке. Рассказывал жене. Похоже, она не поверила, когда я сказал, что вы согласились оказать мне такую услугу.

– Ой, да пустяки. Я скучаю по преподаванию, – снова соврал Джейк.

«Ромбики» оказались типичной закусочной, с бирюзово-черным кафелем, блестящей стойкой и табуретами из нержавейки. Джейк заказал бургер и шоколадный коктейль. Перселл захотел куриный суп.

– Знаете, я вообще-то удивился, что вы предложили встретиться в Ратленде. Никто не ездит в Ратленд. Только через Ратленд.

– Кроме, наверно, тех, кто живет здесь.

– Ну да. Какой бы гений градостроительства не решил, что одно из самых загруженных шоссе штата должно проходить по главной улице, его следовало извалять в дегте и перьях, – Перселл пожал плечами. – Может, в то время это казалось хорошей идеей, не знаю.

– Что ж, вы ведь учитель истории? Вероятно, вы видите вещи как бы в обратной перспективе.

Перселл нахмурился.

– Я говорил, что я – учитель истории? Большинство людей, знающих, что я пишу рассказы, думают, что я учитель английского. Но раскрою вам темный секрет. Я не люблю читать книги. Художественные.

«Тоже мне секрет», – подумал Джейк.

– Да? Предпочитаете читать книги по истории?

– Читать по истории и писать художественные.

– Должно быть, вам нелегко пришлось в Рипли. Читать работы одногруппников.

Официантка подала Джейку молочный коктейль: полный стеклянный стакан, и еще половину металлического – остатки коктейля, не поместившиеся в предназначенную емкость. Коктейль был изумительный и, прокатившись у него по пищеводу, достиг самого дна.

– Ну, не то чтобы. Думаю, когда попадаешь в такую ситуацию, ты адаптируешься. Если я собираюсь просить людей на семинаре уделить моей работе самое пристальное внимание, я должен делать то же и для них.

Джейк решил не ждать более удачного момента.

– Жаль, мой собственный студент так не считал. Мой покойный студент.

Перселл, к изумлению Джейка, вздохнул и сказал:

– А я все гадал, как скоро мы дойдем до Эвана Паркера?

Джейк поспешил создать впечатление, что вспомнил его случайно, но вышло не очень убедительно.

– Ну, я помню, вы упоминали, что он из этих краев. Из Ратленда, верно?

– Это верно, – сказал Перселл.

– Я его что-то вспомнил сегодня. У него здесь, кажется, было какое-то заведение? Что-то вроде бара?

– Таверна, – сказал Перселл.

Вернулась официантка и элегантно поставила перед ними тарелки. Бургер Джейка оказался гигантским, а жареная картошка была навалена так щедро, что немного просыпалась на стол. Суп Перселла, указанный в меню как закусочный, также был налит щедрой рукой.

– Здесь определенно знают толк в еде, – сказал Джейк, когда официантка удалилась.

– Зимы здесь холодные, – сказал Перселл и взял ложку.

Ненадолго разговор зашел в тупик.

– Хорошо, что вы двое поддерживали общение. То есть после Рипли. Несмотря на отгороженность от мира.

– Ну, Вермонт еще не Юкон, – сказал Перселл с нажимом, защищая родной край.

– Нет, я в смысле… нашей писательской отгороженности. Это делает нас одиночками по жизни. Поэтому, когда оценишь по достоинству такое братство, тебе не хочется оставлять его.

Перселл закивал с готовностью.

– Именно это я и надеялся найти в Рипли. Может, даже больше, чем преподавателей, само это чувство единства с другими людьми, которые занимаются тем же, что близко мне. Так что да, я обязательно держал связь с несколькими из них, включая Эвана. Мы с ним обменивались нашей писаниной пару месяцев, до самого его ухода.

Джейк внутренне скривился на это, хотя не сразу понял, что именно так на него подействовало – мысль о «писанине», которой обменивались приятели, или это «мы с ним».

– Всем нам нужен читатель, – сказал он. – Каждому писателю.

– О, я знаю. Поэтому я так признателен…

Но Джейку не хотелось развивать эту тему. Во всяком случае, без крайней необходимости.

– Так вы посылали ему те же рассказы, что и мне? А он вам – свою работу, да? Мне всегда было интересно, что случилось с тем романом, который он писал.

Это, конечно, был риск. Но Джейк почти не сомневался, что, если бы Перселл читал недописанный роман Эвана Паркера, он бы давно уже сказал о его сходстве с «Сорокой». В любом случае, Джейк приехал сюда затем, чтобы выяснить это.

– Ну, я-то, конечно, ему посылал. У него была пара моих рассказов, когда его не стало, которые он собирался поправить и вернуть мне, но свою работу он старательно оберегал от посторонних глаз. Я видел всего пару страниц. Что-то про женщину, которая жила в старом доме с дочерью и работала оператором спиритической горячей линии. Это что я запомнил. Вы, наверно, видели побольше моего.

Джейк кивнул.

– Он очень скрытно себя вел на семинаре, когда заходила речь о его проекте. Те самые страницы, о которых вы сказали, только они при нем и были. Я определенно ничего больше не видел, – сказал он с расстановкой.

Перселл вылавливал курятину со дна тарелки.

– Как считаете, – спросил Джейк, – были у него еще друзья из одногруппников, с кем он мог общаться?

Школьный учитель поднял взгляд от тарелки. И взглянул Джейку в глаза со значением.

– Вы в смысле, показывал ли он кому-то еще свою работу?

– Да нет, не обязательно. Просто подумал, ну, понимаете, так жаль, что он так мало взял от этой программы. Потому что ему бы не помешал хороший читатель, и, если он не хотел обращаться ко мне, может, он нашел какого-то другого преподавателя. Брюса О’Райли?

– Ха! У каждой травинки своя история!

– Или был еще один преподаватель. Фрэнк Рикардо. Он только пришел в тот год.

– Ой, Рикардо. Эван считал его пустым местом. Он бы ни за что не пошел ни к кому из них.

– Что ж, тогда, может, к кому-то из студентов.

– Слушайте, только без обид, потому что я вовсе не оспариваю ваш успех, и если вам пошло на пользу общение с другими писателями, это круто, и я сам к этому стремлюсь, иначе не поступил бы в Рипли и не просил вас прочитать мою писанину. Но Эван никогда не верил в содружество писателей. С ним было клево сходить на концерт или посидеть в кафе. Но чтобы вести задушевные беседы о писательстве? Как там сказано в проспекте про наши уникальные голоса и истории, которые никто за нас не расскажет? Это все категорически не про него.

– Окей, – кивнул Джейк.

Он осознал, не без тревожного чувства, что у них с Эваном Паркером есть нечто общее, помимо сюжета «Сороки», и поважнее.

– Или взять эту бодягу о ремесле писателя и процессе писания, обо всем таком. Ни слова от него не слышал. Говорю вам, Эван ни с кем не делился ни своей рукописью, ни чувствами. Как в песне поется: «Он был скалой. Он островом был».

Джейк испытал огромное облегчение, но, разумеется, оставил это при себе.

– Грустно как-то, – вот и все, что он сказал.

Учитель пожал плечами.

– Он никогда не казался мне грустным. Просто таким он был.

– Но… разве вы не говорили, что все его родные умерли? Родители и сестра? А он был так молод. Это ужасно.

– Конечно. Родители умерли давно, а потом сестра, не уверен, когда именно. Трагично.

– Да, – согласился Джейк.

– А его племянница, которую упомянули в некрологе, не думаю, что она хотя бы показалась на поминках. Я там никого не встретил, кто имел бы с ним какое-то родство. Все, кто там были и что-то говорили, это его персонал и клиенты. И я.

– Как жаль, – сказал Джейк, отодвигая тарелку с недоеденным бургером.

– Что ж, вряд ли они были близки. Он при мне даже ни разу не говорил о ней. А мертвую сестру, блин, он вообще ненавидел.

Джейк взглянул на него.

– Прямо ненавидел?

– Говорил, она на все способна. Не думаю, что он имел в виду что-то хорошее.

– О? А что он мог иметь в виду?

Перселл взглянул на него с легким подозрением. Одно дело уделить внимание общему знакомому, тем более, такому, который умер не так давно и не так далеко отсюда. Но проявлять такой интерес… Возможно ли, чтобы Джейк Боннер, автор бестселлера по версии «Нью-Йорк Таймс», приехал в Ратленд не единственно затем, чтобы обсуждать чьи-то там рассказы? Зачем же еще в таком случае?

– Понятия не имею, – сказал Перселл наконец.

– О. Ну да. Вы меня извините за все эти вопросы. Он просто пришел мне на ум сегодня, как я сказал.

– Верно.

И Джейк почел за лучшее оставить эту тему.

– Ну, так или иначе, я хочу обсудить ваши рассказы. Они очень хороши, и у меня есть пара идей насчет дальнейшего развития. То есть, если вы не против услышать мои мнения.

Перселл был откровенно в восторге от такой перспективы. И следующие семьдесят пять минут Джейк старательно изображал преподавателя писательского мастерства. А кроме того, настоял на том, чтобы оплатить оба их заказа.

Глава двадцать первая

Плак-плак, как жалко

После того, как они попрощались на парковке, Джейк подождал у себя в машине, пока Мартин Перселл скроется в северном направлении (он возвращался в Берлингтон), потом подождал еще немного, на всякий пожарный, и поехал к «Таверне Паркера».

Съехав с шоссе 4, на полпути между Ратлендом и Западным Ратлендом, он различил неоновую вывеску: «ТАВЕРНА ПАРКЕРА ЕДА И ВЫПИВКА». А пониже еще одну, рукописную, также знакомую по статье в «Ратленд-геральд»: «Скидки 3–6». Парковка была запружена машинами, и Джейк несколько минут искал свободное место.

Он нечасто бывал в тавернах, но имел общее представление, как себя вести в таких местах. Войдя, он сел за стойку и взял «Курс»[60], затем достал телефон и немного полистал его, как нормальный человек. Он выбрал табурет, рядом с которым никто не сидел, но вскоре слева к нему подсел какой-то тип и кивнул Джейку.

– Здоров.

– Здоров.

– Поесть не хотите? – спросил бармен, заметив, что Джейк почти допил пиво.

– Нет, спасибо. Если только еще «Курс».

– Заметано.

Вошла компания женщин за тридцать, как показалось Джейку. Тип рядом с ним повернулся в их сторону и проследил, как они садятся за столик. Справа к Джейку подсела еще одна женщина. Он услышал, как она делает заказ. Затем она выругалась.

– Извините.

Джейк повернулся к ней. Женщина была примерно его возраста и весьма габаритной.

– Прошу прощения?

– Я сказала, извините. Ругнулась.

– О. Это ничего, – это было лучше, чем ничего, поскольку давало повод завязать разговор. – А почему вы ругнулись?

Женщина достала телефон. Джейк увидел на нем фотографию двух девочек неземной красоты, хихикавших щека к щеке. Затем выскочило кислотно-зеленое сообщение, закрыв девочкам лица. Сообщение было коротким: «Иди нахер».

– Ангелочки, – сказал Джейк, сделав вид, что не заметил сообщения.

– Ну, были ангелочками, когда снимались. Теперь в школу ходят. Но и на том, пожалуй, спасибо. Их старший брат ушел с десятого класса. Переехал в Трой, бог знает чем занимается.

Джейк не представлял, что ответить на это, но был рад знакомству с такой словоохотливой соседкой.

Ей подали выпивку, что-то явно тропическое, с долькой ананаса и бумажным зонтиком.

– Пасиб, соколик, – сказала женщина бармену.

И отпила полбокала одним глотком. Джейк подумал, что она себя не щадит. Набравшись смелости, соседка повернулась к нему и представилась.

– Я Салли.

– Джейк. А что вы такое пьете?

– Ой, это они мне мешают по особому рецепту. Тут мой зять заправляет.

«В яблочко», – подумал Джейк.

Он совершенно не ожидал такой удачи.

– Вашего зятя зовут Паркер?

Женщина взглянула на него с оскорбленным видом. У нее были длинные, подозрительно светлые волосы, причем такие тонкие, что просвечивал череп.

– Паркером звали того, прежнего владельца. Который умер.

– О, надо же как.

Она пожала плечами.

– Не самый мой любимый человек. Вырос здесь. Мы с ним оба.

Джейк не мог не задать Салли несколько вопросов, которых она очевидно ждала от него. Он выяснил, что Салли была родом из Нью-Гемпшира и переехала в Ратленд в детстве. Из двух ее сестер одна умерла. Салли растила ее детей.

– Должно быть, тяжело.

– Не-а. Лапочки. Но долбанутые. Спасибо мамаше.

Она подняла пустой бокал, отчасти в честь сестры, отчасти как сигнал бармену.

– Значит, вы росли с бывшим владельцем этого заведения?

– Эван Паркер его звали. На пару годков старше меня. Встречался с моей сестрой.

Джейк постарался не подпрыгнуть от восторга.

– Правда? Мир тесен.

– Ратленд уж точно. С кем он только не встречался. Если «встречался» уместное слово. Я даже думаю, не он ли заделал мою племяшку, если уж на то пошло. Хотя меня это не колышет.

– Что ж, тут…

– Тут у него логово было, за баром, – Салли подняла полупустой бокал и указала в дальний конец зала. – Всех знал, кто заходил.

– Что ж, владелец бара должен уметь общаться. Часть работы – выслушивать чужие проблемы.

Салли усмехнулась ему, но усмешка вышла невеселой.

– Эван Паркер? Чтобы выслушивал чьи-то проблемы? Эван Паркер срал на чужие проблемы.

– В самом деле?

– В самом деле, – передразнила его Салли.

Джейк отметил, что она слегка захмелела. Ему пришло на ум, что этот тропический коктейль – не первый алкоголь у нее за вечер.

– Ага, в самом деле. А вам-то, собственно, что?

– О. Просто, я сейчас ужинал со старым другом. Мы оба писатели. И друг сказал, что парень, владевший этим баром, тоже был писателем. Он писал роман.

Салли откинула голову и захохотала. От ее хохота пара человек прекратили говорить и повернулись в ее сторону.

– Чтобы этот говнюк мог роман написать, – сказала она, отсмеявшись и покачивая головой.

– Вы, похоже, удивлены.

– Ладно вам, этот малый, наверно, в жизни не прочел романа. Он и в колледж-то не ходил. Ну, разве только в Общественный колледж, – она налегла на стойку и всмотрелась в дальний конец. – Эй, Джерри, – завопила она, – Паркер ходил в колледж?

Грузный мужчина с темной бородой отвлекся от своего разговора.

– Эван Паркер? В Общественный, думаю, – крикнул он.

– Это ваш зять?

Салли кивнула.

– Ну, может, прошел писательские курсы или что-то такое и решил попробовать. Каждый может быть писателем, вы же знаете.

– А то. Я сама пишу «Гроздья гнева». А вы?

Джейк рассмеялся; ее слова прозвучали как: «Я шама пишу „Гвозди гнева“». Салли пьянела на глазах.

– Я точно не пишу «Гроздья гнева», – сказал он и добавил: – Если он писал роман, хотел бы я знать, о чем.

– О девках, надо думать. Как лазил к ним в спальни по ночам.

Салли прикрыла глаза.

Джейк решил попытать удачу еще раз, пока она не опьянела окончательно.

– Наверно, вы знали его семью, если выросли вместе?

Салли хмуро кивнула.

– Угу. Родители умерли. Мы в школе учились.

– Оба умерли? – спросил Джейк, словно не знал.

– Вместе. В доме. Погодите, – Салли снова налегла на стойку. – Эй, Джерри? – завопила она.

Зять посмотрел на нее с другого конца стойки.

– Родители Эвана Паркера. Они же умерли?

Джейк, вовсе не хотевший оповещать всех и каждого о своем интересе к Паркеру, с облегчением увидел, как зять поднял руку. Вскоре он подошел к ним.

– Джерри Хастингс, – сказал он, протягивая Джейку руку.

– Я Джейк, – сказал Джейк.

– Про Эвана спрашивали?

– Нет, не совсем. Просто, откуда имя Паркер в названии?

– О. Старое здешнее семейство. Владели когда-то карьером в Западном Ратленде. За полторы сотни лет от помещика до наркоши скатились. Что сказать… Это Вермонт.

– В каком смысле? – сказал Джейк, прекрасно все понявший.

Джерри покачал головой.

– Не хочу показаться треплом. Он долго был на реабилитации, но, очевидно, сорвался. Люди от него не ожидали. То есть бывают нарики, каждый день думаешь: «Ну, с этим все». А другие встают и идут на работу, ведут дела, так что никто и не подумает. Но в этом заведении не все было гладко, уж я-то знаю. И он говорил кое-кому, что пытался продать свой дом, вложить деньги в бизнес.

Джерри пожал плечами.

– Он слышал, – просветила Салли зятя, – Паркер писал роман, когда умер.

– Даже так? Выдуманный роман?

«Если бы», – подумал Джейк.

Если бы роман Эвана Паркера был выдуманным, жизнь Джейка была бы намного проще.

– Интересно, о чем? – спросил Джейк.

– А вам-то что? – сказала Салли задиристо. – Вы ж его даже не знали.

Джейк поднял кружку.

– Вы абсолютно правы.

– А что ты спрашивала о родителях? – сказал Джерри. – Они умерли.

– Я знаю, что умерли, – сказала Салли с нарочитым сарказмом. – Случайно не от утечки бытового газа или чего-то такого?

– Не бытового. Угарного газа. Из печи.

Сказав это, он незаметно подал бармену некий знак над головой Салли, вероятно, означавший: ей уже хватит.

– Вы знаете дом, о каком я говорю? – спросил он Джейка.

– Откуда ему знать? – Салли закатила глаза. – Ты его раньше встречал?

– Я не местный, – сказал Джейк.

– Верно. Ну, большой такой дом в Западном Ратленде. Лет под сто такой. У самого карьера на Марбл-стрит[61].

– Напротив «Огвэя»[62], – сказала Салли, похоже, забыв собственные слова.

– Окей, – сказал Джейк.

– Мы еще в школу ходили, – сказал Джерри. – Погоди, может, Эван уже не ходил, но сестра была в твоем классе, так же?

Салли кивнула.

– Сука, – сказала она отчетливо.

Джейк постарался сдержать естественное любопытство.

Но Джерри рассмеялся.

– Не нравилась тебе эта девчонка.

– Она была та еще штучка.

– Так, погодите, – сказал Джейк, – родители умерли у себя дома, но дочь осталась?

– Сука, – повторила Салли.

На этот раз Джейк против воли уставился на нее. Разве речь шла не о девушке, чьи родители умерли, пока она была в школе? Умерли у себя дома? Который был и ее домом?

– Как я сказал, – ухмыльнулся Джерри. – Ей не нравилась эта девчонка.

– Никому она не нравилась, – сказала Салли.

Она помрачнела. Может, догадалась, что ей больше не нальют сегодня.

– Она тоже умерла, – сказал Джерри Джейку. – Сестра Паркера. Несколько лет назад.

– Сгорела, – сказала Салли.

Джейк подумал, что ослышался. И переспросил.

– Я сказала: сгорела.

– О, – сказал Джейк. – Надо же.

– Так говорят.

– Какой ужас.

Такая смерть была поистине ужасной, но Джейк все равно не смог выдавить из себя ничего, помимо вежливого сочувствия к этим второстепенным членам семьи Эвана Паркера, не просто потому, что в глубине души ему не было до них дела, но и потому, что ни одно из этих событий – трагическая и несомненно страшная смерть сестры, отравление родителей угарным газом в старом доме и, в конченом счете, смерть самого Эвана Паркера от передозировки – не имело прямого отношения к его текущему, неотложному делу. К тому же, он и так знал все это в общих чертах. «Он пережил родителей и сестру», было сказано в некрологе Эвана Паркера, который Джейк прочитал несколько лет назад на съемной квартире в Коблскилле, штат Нью-Йорк, после чего решил приняться за «Сороку».

Он почувствовал, что больше ему нечего делать в «Таверне Паркера». Он устал и захмелел, а его ситуация не разрулилась – и жизнь его не стала проще – от того, что ему рассказали Джерри и Салли. К тому же, эти двое принялись обсуждать что-то вполголоса, но с явной взаимной неприязнью. Джейк подумал затронуть последнюю тему – сестру Эвана Паркера, ту еще штучку – просто чтобы сказать что-нибудь напоследок, хотя это казалось глупым и неважным. Он медленно встал на ноги, достал бумажник и положил на стойку двадцатку.

– Так жалко, – сказал он в затылок Салли. – Правда ведь? Всей семьи не стало.

– Кроме сестриной дочки, – сказала Салли вполоборота.

– Что?

– Вы сказали, плак-плак, как жалко, что всей семьи не стало.

Джейк сомневался, что произнес именно эти слова, но суть от этого не менялась.

– Кроме дочки, – сказала Салли с нескрываемым раздражением. – Но она была, короче, оторвой. Ушла из дома при первой возможности. Не-удивительно с такой-то матерью. Не думаю, что она хотя бы школу закончила. Только пятки сверкали!

И, словно иллюстрируя сказанное, Салли отвернулась от Джейка. Он увидел, что зять ее ушел, а она нашла себе нового собеседника, по другую сторону.

– Погодите, – сказал Джейк, но так тихо, что никто не обратил на него внимания, и он повторил погромче: – Погодите.

Салли повернулась к нему. Она, похоже, с трудом соображала, чего от нее хочет Джейк, и кто он вообще такой.

– Чего еще? – сказала она с откровенной враждебностью.

«Погодите. Единственная живая родственница Эвана Паркера. Как же я сразу…»

– А где живет эта племянница? – спросил Джек.

Салли уставилась на него в демонстративном негодовании.

– А мне-то откуда знать, епта?

На том они и расстались.

Сорока

Джейкоб Финч-Боннер

«Макмиллан», Нью-Йорк, 2017, стр. 146–147

Все отмечали, как они похожи, мать и дочь: обе себе на уме, обе за словом в карман не полезут, обе считали Эрлвилль, штат Нью-Йорк, недостаточно хорошим для себя, а кроме того, они были настолько похожи внешне – тонкие и высокие, темноволосые и чуть сутулые, – что Саманта при всем желании не могла увидеть в дочери ничего от Дэна Уэйбриджа. Но, глядя, как растет Мария, – Саманта волей-неволей только этим и занималась – она стала замечать несомненные различия между ними. Мария, по контрасту с ней, вечно озабоченной грядущим отъездом, двигалась к этой цели прогулочным шагом, не прилагая особых усилий и как будто почти не задумываясь. Ей, в отличие от матери, было совсем не свойственно умасливать (тем более, упрашивать) других, она не нуждалась ни в чьих подачках и никогда не считалась с мнением взрослых (особенно в том, что касалось школы), переживавших за нее и желавших как-то помочь. Если Саманта прилежно делала домашнюю работу и старалась быть примерной школьницей (за одним существенным исключением!), Мария делала домашку только когда хотела, уклонялась от общественных работ и не стеснялась заявлять учителям, что они неправильно поняли материал (читай: мозгов не хватает).

Кроме того, Мария была лесбиянкой, а значит, как бы ни сложились обстоятельства, ей вряд ли грозило залететь от кого-то, что также отличало ее от матери.

В классе с Марией учились дети профессоров и выпускников Колгейта, осевших в этих краях (занимавшихся, по большей части, органическим земледелием и декоративными ремеслами), а также дети старейших местных семейств (молочных фермеров, чиновников и просто старых нью-йоркских отшельников), но делились они по другому признаку: на тех, кто считали школьные годы лучшими в своей жизни, и тех, кто рассчитывали на что-то поинтересней. Мария – это было ясно всем – просто плыла по течению. Она дрейфовала между компаниями, равнодушная к тусовкам, чужому вниманию и нарушениям в социальном организме класса, даже если сама их провоцировала. Дважды она прекращала общаться с целой группой друзей, не утруждая себя объяснениями. (Об этих жестоких поступках дочери Саманта узнавала от матерей ее одноклассниц, звонивших ей жаловаться.) А один раз Мария перестала дружить с девочкой, которая бывала у них дома много лет; невозможно было не заметить этого. Когда Саманта спросила Марию, что случилось, та сказала:

– Я просто больше не могу с такой, как она.

В тринадцать лет она научилась водить новую «субару» (купленную на смену дедовской, приказавшей долго жить) и получила ученические права в Управлении автомобильным транспортом в Норидже. В пятнадцать она пошла на прослушивание на «Блондинку в законе» и занялась сексом в подсобке со старшеклассницей по имени Лара. Это ненадолго примирило ее с окружающим миром. Но, как только Лара закончила школу, она переехала во Флориду, и Мария хандрила большую часть лета. Во всяком случае, пока не познакомилась с Гэб в одном книжном в Хэмилтоне. После этого она излечилась от хандры.

Глава двадцать вторая

Гостеприимство

Следующим утром Джейк выехал на запад по шоссе 4, видя на горизонте горный хребет Таконик, а в зеркале заднего вида – Зеленые горы, чтобы найти дом, принадлежавший когда-то Эвану Паркеру. Без точного адреса он ожидал определенных трудностей, но, съехав с шоссе в Западном Ратленде, обнаружил, что планировка городка предельно проста; намного проще, чем в большинстве новоанглийских городков, с классическими скверами и лужайками. Джейк с легкостью нашел Марбл-стрит, за старым кирпичным зданием городской управы, и поехал мимо автомастерских, супермаркетов и, собственно, старого карьера, превращенного в центр искусств. Через милю пути он увидел «Огвэй» и сбросил скорость. Искомый дом, чуть дальше по улице, по правую руку, невозможно было не заметить. Джейк остановился у обочины и стал рассматривать его.

Это был массивный трехэтажный особняк в итальянском стиле, с мраморным цоколем, стоявший чуть поодаль от дороги, откровенно поражая роскошью; величественные стены, свежевыкрашенные в желтый цвет, и ухоженная садовая флора выгодно отличали его от некоторых памятников архитектуры, которые Джейк успел увидеть за последние пару дней. Кто бы ни жил здесь теперь, он аккуратно подровнял живую изгородь, и Джейк заметил очертания классического сада за домом. Он попытался сопоставить увиденное с тем обстоятельством, что Паркер нуждался в деньгах, и не заметил, как его машину обошла зеленая «вольво» и подъехала к дому. Джейк схватился за ключ зажигания и повернул его, но из «вольво» уже вышла женщина и помахала ему с самым приветливым видом. Примерно его ровесница, с длинной ярко-рыжей косой. Несмотря на мешковатый плащ, она поражала худобой. Она что-то говорила ему. Джейк опустил стекло.

– Извините? – сказал он.

Она приближалась к его машине, и Джейк, как настоящий ньюйоркец, поразился: «Кто станет заговаривать с незнакомцем в машине, остановившимся у твоего дома?» Очевидно, вермонтка. Она подошла совсем близко. Джейк стал лихорадочно искать какое-то объяснение своего интереса к ее дому, но ничего не придумал и, в итоге, сказал правду.

– Простите, пожалуйста. Кажется, я знал человека, который здесь жил.

– Да ну? Его фамилия Паркер.

– Да. Так и есть. Эван Паркер.

– Точно, – кивнула женщина. – Вы знаете, он скончался.

– Я слышал. В любом случае, извините за беспокойство. Я просто проезжал через город и подумал, ну, понимаете, отдам дань уважения.

– Мы не были знакомы, – сказала женщина. – Сочувствую вашей утрате.

Принимать соболезнования за Эвана Паркера было такой дичью, что Джейку захотелось признаться во всем. Но он сдержался.

– Спасибо. Я, вообще-то, был его учителем.

– Да ну? – снова сказала она. – В школе?

– Нет-нет. Это была программа писательского мастерства. В Рипли. В «Северо-восточном королевстве».

– Эйя[63], – сказала она, как настоящая вермонтка.

– Меня зовут Джейк. У вас потрясающий дом.

На это она усмехнулась. Он заметил, что у нее совершенно серые зубы. Сигареты или тетрациклин.

– Я пытаюсь убедить партнершу перекрасить торцы. Мне не нравится такой зеленый. Думаю, нужно сделать темнее.

Джейк не сразу сообразил, что она ожидает от него какого-то мнения.

– Вы могли бы сделать темнее, – сказал он наконец.

Похоже, он угадал с ответом.

– Я знаю! Моя партнерша, она наняла маляра в выходной, когда меня не было в городе. Облапошила меня, – она снова усмехнулась, давая понять, что не в обиде на партнершу. – Меня зовут Бетти. Хотите внутри посмотреть?

– Что? Правда?

– Почему бы нет? Вы ведь не маньяк с топором, а?

У Джейка зашумело в ушах. На долю секунду он задался этим вопросом.

– Нет. Я писатель. Я преподавал это в Рипли.

– Да? Уже напечатали что-нибудь?

Он выключил мотор и медленно вышел из машины.

– Пару книг, ага. Я написал книгу под названием «Сорока».

У женщины округлились глаза.

– Серьезно? Я взяла ее в библиотеке. Еще не читала, но собираюсь.

Джейк протянул ей руку, и она ее пожала.

– Просто здорово. Надеюсь, вам понравится.

– Боже мой, сестра обделается от зависти. Она сказала, я должна прочитать эту книгу. Сказала, я не замечу того самого финта. Потому что я вечно в кино говорю всем на пятой минуте, что будет дальше. Это проклятие какое-то.

Она рассмеялась.

– Согласен, – сказал Джейк. – Это… Вы так добры, что пригласили меня в дом. То есть я так рад. Вы не передумали?

– Нет! Жаль только, у меня библиотечная книга! Была бы своя, вы бы ее подписали.

– Не проблема. Я пришлю вам подписанную книгу из дома.

Она взглянула на него так, словно он пообещал ей первое фолио Шекспира.

Он прошел за ней по аккуратной дорожке, поднялся на крыльцо и вошел в дом через большую деревянную дверь. Бетти, войдя, позвала:

– Сильви! У меня гость.

Джейк услышал, как где-то в глубине дома смолкло радио. Бетти нагнулась и взяла на руки большущего серого кота.

– Секундочку, – сказала она Джейку и скрылась в коридоре.

Он стал осматриваться, жадно впитывая детали. Из великолепного холла, выкрашенного в приторно-розовый, поднималась вдоль стены широкая деревянная лестница. По правую руку Джейк увидел через открытые двери большую столовую, а по левую, через арку – еще более помпезную гостиную. Габариты и отделка – лепные розетки, высокие плинтусы – всем своим видом внушали впечатление солидности, но Бетти с Сильвией сделали все возможное, чтобы его уничтожить самым безжалостным образом, за счет развешанных повсюду высказываний в рамочках (над лестницей: «ВСЕ, ЧТО ВАМ НУЖНО – ЭТО ЛЮБОВЬ… И КОТИКИ!» и «ОТВЯЗНАЯ ЛЕДИ-КОШКА», а над камином в гостиной: «ЛЮБОВЬ – ЭТО ЛЮБОВЬ»). Кроме того, по паркетным полам были разбросаны разномастные яркие коврики, словно с блошиного рынка, и повсюду, куда ни глянь, виднелись всяческие безделушки: столики со статуэтками и вазами с цветами, слишком яркими, чтобы быть живыми, и множество стульев стояли полукругом, словно в ожидании или после визита гостей. Джейк попытался представить здесь своего бывшего студента: как он спускается по лестнице или идет вслед за Бетти в кухню – Джейк подумал, что там должна быть кухня. Но у него ничего не получилось. Новые владелицы воздвигли китчевый барьер между настоящим и прошлым, каким бы оно ни было.

Вернулась Бетти без кота, но с коренастой темнокожей женщиной в батиковом платке.

– Сильвия, моя партнерша, – сказала она.

– Боже мой, – сказала Сильвия. – Поверить не могу. Знаменитый автор.

– Знаменитый автор – это оксюморон, – сказал Джейк.

Он всегда так говорил, отметая подозрения в тщеславии.

– Боже мой, – повторила Сильвия.

– У вас просто прекрасный дом. Снаружи и внутри. Давно вы в нем живете?

– Всего пару лет, – сказала Бетти. – Он был в ужасном состоянии, когда мы въехали, вы бы не поверили. Пришлось заменять каждую чертову мелочь.

– Что-то – дважды, – сказала Сильвия. – Ну, идемте, выпьем кофе.

Кухню также украшали высказывания в рамочках: «КУХНЯ СИЛЬВИИ (ПРИПРАВЛЕНА ЛЮБОВЬЮ)» над плитой и «СЧАСТЬЕ СВОИМИ РУКАМИ» над столом, покрытым голубой клеенкой с кошками.

– Вам нравится ореховый кофе? Мы только его и пьем.

Джейк, ненавидевший любой кофе с добавками, ответил утвердительно.

– Сильви, где эта библиотечная книга?

– Я ее не видела, – сказала Сильвия. – Сливки?

– Да. Спасибо.

Она подала ему кружку. Белую с черным силуэтом кошки и словами: «Киске нужна ласка».

– Есть пончики, – сказала Бетти. – Я как раз оттуда. Знаете, у нас тут «Пончики Джонса»?

– Вообще-то, нет, – сказал он. – Я почти не знаю города. На самом деле я тут просто проездом. И совсем не ожидал такого вермонтского гостеприимства!

– Должна признаться, – сказала Сильвия, вышедшая ненадолго и вернувшаяся с тарелкой гигантских пончиков с глазурью, – я загуглила вас по телефону. Теперь я знаю, что вы тот, кто сказали. А то бы я уже вызвала спецназ. Чтобы вы не думали, что у нас одно гостеприимство в голове.

– О, – Джейк кивнул. – Хорошо.

Он был очень рад, что не соврал, когда сидел в машине. Как и тому, что его вынужденная лживость в последнее время не полностью вытеснила инстинкт говорить правду.

– Не верится, что когда-то дом был в плохом состоянии. Теперь ни за что не подумаешь!

– Да я знаю. Но поверьте мне, весь первый год мы только и делали, что шпатлевали, и красили, и отдирали старые обои. Здесь много лет никто ничем не занимался. Но нас это не удивило. В этом доме вообще-то умерли люди из-за плохого ремонта.

– Отсутствия ремонта, – сказала Бетти, входя с чашкой кофе.

– А что случилось? Пожар?

– Нет. Утечка угарного газа. Из масляной печи.

– Да вы что!

Серый кошара зашел в кухню вслед за Бетти. Он запрыгнул ей на колени и удобно устроился.

– Вас это не колбасит? – она взглянула на Джейка. – Дом настолько старый, ясное дело, люди в нем умирали. Одни умирали, другие рождались. Раньше так было заведено.

– Меня не колбасит.

Он осторожно отпил кофе. Вкус был мерзкий.

– Не хочется этого говорить, – сказала Бетти, – но ваш бывший студент тоже здесь умер. Наверху, в одной из спален.

Джейк медленно кивнул.

– Так, это, должна спросить, – сказала Бетти, – каково было разговаривать с Опрой?

Он рассказал им об Опре. Они обожали Опру.

– По вашей книге снимут фильм?

Он рассказал им и об этом. И только затем попытался опять повернуть разговор на Эвана Паркера, хотя и сомневался, что услышит что-то ценное. Пусть эти женщины жили в его доме, что с того? Они ведь даже не застали его в живых.

– Значит, мой бывший студент вырос здесь? – сказал, наконец, Джейк.

– Его семья жила в этом доме с самой постройки. Они владели карьером. Вы, наверно, проезжали его по пути сюда.

– Кажется, да, – он кивнул. – Должно быть, зажиточная была семья.

– В те времена, конечно, – сказала Бетти. – Но те времена давно миновали. Мы получили скромный грант от штата на реставрацию. Пришлось согласиться включить его в программу Рождественских туров.

Джейк огляделся. Ничто как будто не намекало на то, что здесь имела место «реставрация».

– Нарочно не придумаешь! – сказала Сильвия, издав тяжкий вздох.

– Еще бы, – сказала Бетти. – Сотня посторонних людей будут топать по твоим комнатам, нанося снег. Но мы взяли деньги, так что пришлось сдержать слово. Много кому в Западном Ратленде до смерти хотелось заглянуть в этот дом, только это не имело никакого отношения к нашим стараниям. Люди всю жизнь знали этот дом. И эту семью.

– Такой семье, – сказала Сильвия, – не позавидуешь.

Снова Джейк услышал эту фразу, только на этот раз она его ничуть не удивила. Теперь он знал достаточно – все четверо из них умерли: Эван Паркер с сестрой и их родители, и трое из них под этой самой крышей. Джейк не сомневался, что никому из них «не позавидуешь».

– Я не знал, что он умер, до недавнего времени, – сказал он. – И до сих пор не знаю, как.

– Передоз, – сказала Сильвия.

– Ого. Не знал, что у него была эта проблема.

– Никто не знал. Или, во всяком случае, думали, что это в прошлом.

– Мне не стоит этого говорить, – сказала Бетти, – но моя сестра состояла в одной анонимной группе вместе с Эваном Паркером. Они собирались в подвале лютеранской церкви в Ратленде. И он был там давним членом, если понимаете, о чем я, – она помолчала. – Для многих это стало большим шоком.

– У него были трудности с бизнесом, как мы слышали, – сказала Сильвия, пожав плечами. – Это давило на него, так что неудивительно, что он взялся за старое. Владеть баром и быть в завязке, приятного мало.

– Впрочем, люди так делают, – сказала Бетти. – Он держался столько лет. Но потом, видимо, сорвался.

– Эйя.

Они немного помолчали.

– Так вы купили дом у наследников Эвана?

– Не совсем. Он не оставил завещания, но у его сестры, которая умерла еще раньше, у нее была дочка. И к ней перешел дом. Но она им мало дорожила.

– Да? – сказал Джейк.

– Подождала, наверно, от силы неделю после смерти дяди и выставила на продажу. До чего же все было запущено, – Сильвия покачала головой. – Если бы не Бетти, никто бы не позарился. На ее удачу, Бетти всегда любила этот дом.

– Когда я была совсем маленькой, думала, в нем привидения, – сказала Бетти.

– Мы сделали ей предложение, от которого она не смогла отказаться, – сказала Сильвия, вставая, чтобы снять с кухонной стойки еще одну кошку. – То есть я так думаю. Мы с ней ни разу не встречались. Только через ее адвоката.

– Вот уж кому досталось, – сказала Бетти. – Ему полагалось освободить подвал от всего барахла.

– И чердак. И в половине комнат что-то было. Не знаю, сколько раз мы писали этому шуту, Гейлорду.

– Гейлорд, эсквайр, – Бетти закатила глаза.

– Ну и тип, – сказала Сильвия, усмехаясь. – На каждой бумажке приписывал «эсквайр». Чтобы никто не усомнился, что он выпускник юридического. Комплекс неполноценности.

– В итоге мы сказали ему, что отправим все это на свалку, если она сама не придет за вещами. Ноль внимания! Ну мы так и сделали.

– Подождите, вы просто все выбросили?

Джейк на секунду – одну мучительную секунду – представил, что где-то под крышей этого дома все еще могла находиться коробка с рукописью Эвана Паркера. Но сразу отогнал эту мысль.

– Мы оставили старую кровать. Красотища, с резными столбиками. Наверно, мы бы ее не вытащили, даже если бы захотели.

– А мы и не хотели! – сказала Бетти с довольным видом.

– И была еще пара симпатичных ковриков, которые мы отдали в химчистку. Наверно, впервые за целый век. Остальное… Вызвали грузовик и выставили счет мистеру Гейлорду, эсквайру. Готова поспорить, вы будете в шоке, если скажу, что счет до сих пор не оплачен.

– То есть, если бы моя семья владела домом сто пятьдесят лет, я бы там каждый дюйм перерыла. Даже если ей не было дела до всякой там «старины», можно было ожидать, что она захочет свои вещи. Все, с чем ты выросла? Просто выбросить, даже не взглянув?

– Подождите, – сказал Джейк. – Племянница тоже здесь выросла? В этом доме?

Он пытался понять ход событий, но что-то никак не складывалось. Родители Эвана жили и умерли в этом доме, а затем здесь жила его сестра и растила свою дочь, а затем, после того, как сестра умерла, а племянница – оторва, как сказала о ней загулявшая Салли, – уехала, Эван снова въехал сюда? Все казалось немного странным, но ничего невозможного в этом не было. Так или иначе, этот дом дал Джейку представление о детстве Эвана Паркера, а также, судя по всему, о последних годах его жизни. Но это мало что проясняло.

Джейк поблагодарил женщин. И попросил написать почтовый адрес, чтобы он прислал им подписанную книгу.

– А вашей сестре не прислать экземпляр?

– Прикалываетесь? Да!

Женщины проводили его до парадной двери. Он остановился, чтобы надеть плащ. И поднял взгляд. Вокруг двери виднелся своеобразный зов далекого прошлого – фриз, изображавший поблекшую гирлянду ананасов. Ананасы. Джейк подумал о них секунду и выбросил из головы, потом подумал снова и остолбенел. Пять ананасов поверху. И где-то по десять с каждой стороны, почти до самого пола. Они были оставлены на нетронутой полоске стены, вокруг которой все было выкрашено в розовый висмут.

– Боже мой, – невольно сказал Джейк.

– Да уж, – Сильвия покачала головой. – До того нелепые. Бетти не дает мне их закрасить. Мы прямо поругались из-за них.

– Это по трафарету, – сказала Бетти. – Я как-то раз видела такие в Стербридже, в музее, прямо как эти. Ананасы вокруг двери и сверху по стенам, под самым потолком. Они восходят ко времени постройки дома, я уверена.

– Мы нашли компромисс. Мне пришлось оставить эту полоску нетронутой. Дико смотрится.

Она была права. К тому же, это было одним из немногих мест в доме, хоть как-то намекавших на такое понятие, как «реставрация». По крайней мере, она бы здесь не помешала.

– Я все же как-нибудь подкрашу их, – сказала Сильвия. – Только посмотрите на цвета. До того блеклые! Если уж придется их оставить, я хотя бы подновлю их. Честное слово, каждый раз, как вижу дверь, думаю, с чего это кому-то пришло в голову нарисовать здесь ананасы? Это же Вермонт, не Гавайи! Почему не яблоки или ежевика? Они хотя бы здесь растут!

– Они означают гостеприимство, – сказал Джейк неожиданно для себя.

Он не мог отвести от них взгляда, от этой поблекшей гирлянды, словно завороженный. Эти нелепые ананасы так и кружились вокруг него.

– Что?

– Гостеприимство. Это символ. Не знаю почему.

Он где-то читал об этом. Он точно знал, где.

Довольно долго они стояли молча. А что тут скажешь? И как только Джейк не подумал раньше, у себя в кабинете, в корпусе Ричарда Пенга, что Паркер в своем первом романе опишет, скорее всего, людей, которых знал лучше всех, в доме, где они когда-то жили вместе? Ведь это же общеизвестно, что первая книга всегда автобиографична: мое детство, моя семья, мои ужасные школьные годы. «Изобретение чуда» было автобиографичным и никак иначе, и при этом Джейк отказывал Эвану Паркеру даже в таком символическом признании его права считаться писателем. Почему?

Эта ошибка, плод его высокомерия, дорого обошлась ему.

Дело было вовсе не в каком-то присвоении – подлинном или воображаемом – чужого сюжета. Здесь имело место воровство гораздо более личного плана, и совершил его вовсе не Джейк, а сам Эван Паркер. Паркер украл то, что должен был видеть своими глазами: мать и дочь, и что происходило между ними прямо здесь, в этом доме.

Естественно, она сердилась. Кому бы понравилось, что кто-то – близкий человек или посторонний – выставил твое грязное белье на всеобщее обозрение? Джейк запоздало понял такую простую вещь.

Сорока

Джейкоб Финч-Боннер

«Макмиллан», Нью-Йорк, 2017, стр. 178–180

У Гэб были родители: мать, которая «старалась», и отец, который приходил и уходил. Также у нее была сестра с кистозным фиброзом и брат с аутизмом, которого периодически привязывали к кровати. Другими словами, ее домашняя жизнь была до того беспросветна, что даже семейные неурядицы Марии должны были казаться ей чем-то вроде занятного сериала. Она была на год моложе Марии, страдала аллергией на орехи, повсюду носила с собой шприц с эпинефрином и держалась тише воды, ниже травы.

Мария, по крайней мере, стала чуть покладистей, привязавшись к Гэб. Саманта, справедливо считая себя не ханжой, не религиозной маньячкой, как ее родители, и в целом не деспотом-«яжматерью», старалась видеть в сексуальных отношениях дочери признак самодостаточности после стольких лет разлада. Эти годы пронеслись так стремительно, что иногда Саманта, проснувшись поутру на старой родительской кровати, в доме своего детства, думала, что вот-вот закончит школу и вырвется на волю, а затем натыкалась в кухне на Марию с Гэб, доедающих «пеперони» с прошлого вечера, и вспоминала, что она уже почти-тридцатидвухлетняя-мать, которая совсем скоро скажет прости-прощай своему единственному ребенку. Вот Мария здесь, а вот и след ее простыл, словно ничего и не было, и Саманта уносилась мыслями в прошлое, на десять, тринадцать, шестнадцать лет назад, когда она сидела за столом в этой самой кухне, с матерью и отцом и утраченными надеждами, и в классную комнату, где ее вырвало на учебник, и в чистенький номер в отеле «Студенты», где Дэниел Уэйбридж пообещал ей, что она от него не забеременеет при всем желании.

Однажды утром, весной того года, когда Мария должна была стать первокурсницей, ей позвонил мистер Фортис, учитель алгебры, и попросил ее прийти в школу, подписать для дочери разрешение о досрочном окончании школы. Саманта была озадачена, но пришла в школу ближе к вечеру, к своему старому учителю, которого уже давно назначили помощником директора, успевшему еще больше ссутулиться и поседеть, но он ее не узнал, словно никогда не видел свою бывшую ученицу, одаренную ученицу, за которую не сумел заступиться, когда ее вытурили из школы. И этот человек сообщил ей, что ее дочь получила стипендию от университета штата Огайо.

Штат Огайо. Саманта никогда там не была. Никогда не выезжала за пределы штата Нью-Йорк.

– Вы, должно быть, так гордитесь, – сказал мистер Фортис, старый дурень.

– А как же, – сказала она.

Она подписала бумагу и вернулась домой, а там прошла прямиком в комнату Марии, свою бывшую комнату, и нашла в нижнем ящике старого дубового стола, за которым когда-то сама делала уроки, папку с логотипом УШО, с аккуратно сложенными бумагами. Среди них было официальное уведомление о зачислении на факультет гуманитарных и точных наук по программе отличников, а также уведомление о получении Национальной стипендии штата и еще какой-то стипендии Максимус. Саманта долго сидела в ногах аккуратно застеленной кровати Марии, старой кровати с резными столбиками, на которой сама спала в детстве и видела сны, как убегает из дома, а потом много месяцев лежала с пузом, вынашивая нежеланного ребенка, которого родила и растила против воли. Она делала все это, не высказывая недовольства, просто потому, что так ей велели люди, наделенные в то время правом распоряжаться ее жизнью. Тех людей – ее родителей – давно не стало, а Саманта оставалась там же, где была, тогда как ее дочь, причина всего этого самоотречения, собиралась свалить из дома навсегда, ни разу не оглянувшись.

Естественно, Саманта предвидела подобное развитие событий; она понимала, что Мария едва ли запорет свой шанс, как сама она запорола или как-то иначе. С самого детства, читая вслух любые буквы, Мария метила в колледж, если не дальше, и в жизнь – это само собой разумелось – за пределами Эрлвилля, а возможно, и всего северного Нью-Йорка. Но у Саманты имелись кое-какие материнские ожидания на этот последний год, что-то вроде смутной надежды на некое примирение, возможно, даже искупление, а теперь она поняла, что этого не будет. Или Мария решила с ней рассчитаться за тот давний отказ подписать разрешение на ее перевод через шестой класс? Теперь же, под взглядом своего старого учителя, который ее даже не узнал, Саманта поставила подпись, не найдя в себе решимости или дерзости отказаться. Шел июнь. В августе, если не раньше, Мария уедет.

Саманта не тревожилась на этот счет. Она хотела посмотреть, пригласит ли дочь ее хотя бы на выпускной вечер, но Мария не испытывала интереса к подобному официозу, и в назначенный день уехала с Гэб в Хэмилтон, возможно, в книжный магазин, а может, просто бестолково зависать на террасе отеля «Студенты». (Дэн Уэйбридж умер от рака поджелудочной железы, так что теперь это было семейное заведение в четвертом поколении!) Когда Мария вернулась домой в тот вечер, она лишь сказала, что рассталась с подругой и не жалеет об этом.

Лето было в самом разгаре. Мария ни с кем не встречалась. Саманта большую часть времени проводила на работе, под вентилятором, привычно обрабатывая медицинские счета, чтобы дочь была сытой, одетой и здоровой. Прошел июнь и июль, а Мария ни единым словом не намекала, что собирается покинуть родной дом, но Саманта начала подмечать признаки грядущего отъезда. Вот дочь собрала одежду в сумку и отнесла в пункт благотворительной помощи. Вот сложила книги в коробку и отнесла в библиотеку. Разобрала старые бумаги, тесты из средней школы и рисунки мелком, успевшие скопиться с самого детства, и выбросила в мусорную корзину у себя под столом. Это был полный разгром.

Саманта наблюдала за всем молча и только при виде зеленой футболки сказала:

– Тебе она больше не нравится?

– Нет. Поэтому я от нее избавляюсь.

– Что ж, я могла бы взять ее, если тебе не нужна.

Ведь они носили один размер.

– Как тебе угодно.

Было начало августа.

Она ничего не планировала. Поистине, ничего.

Глава двадцать третья

Родословная

Джейк решил, что ему нужно все обдумать. Он вернулся в Ратленд и почти час простоял на парковке у аптеки, склонив голову и сцепив руки на коленях, мысленно снимая слой за слоем со своих сложившихся представлений о Талантливом Томе и формируя костяк необходимых новых знаний. Требовалось многое переосмыслить, и теперь, имея совершенно другую точку отсчета, Джейк старательно отбрасывал прежние теории о мстительных собратьях по перу и верных друзьях Эвана Паркера по писательским курсам. Он понял, что ему предстоит всерьез засучить рукава, если он хочет остановить этого человека – эту женщину, поправил он себя – пока она не нанесла ему непоправимого ущерба.

Он поспешно набросал у себя в телефоне перечень того, что ему нужно было выяснить, более-менее в порядке значимости:

Кто она?

Где она?

Чего она хочет?

И просидел, уставившись на это, еще двадцать минут, пораженный глубиной своего незнания.

К двум часам он приехал в ратлендскую общественную библиотеку и зарылся в издания, рассказывавшие о семействе Паркеров, которое оставило заметный след в местной истории. Паркеры прибыли в Ратленд в 1850-е, когда сюда дотянулась ветка железной дороги, но только через двадцать лет патриарх рода, Джозайя Паркер, стал владельцем мраморного карьера на той же улице Западного Ратленда, Марбл-стрит, где построил особняк в итальянском стиле, облюбованный почти полтора века спустя Бетти с Сильвией. Этот особняк, вероятно, был призван показать богатство Джозайи Паркера на время его возведения, но благосостояние Ратленда, а вместе с ним и семейства Паркер, стало приходить в упадок по мере истощения мраморной промышленности Вермонта. На 1990 год стоимость особняка, согласно ведомствам по налогу на имущество, составляла отнюдь не заоблачные 112 000 долларов. Его владельцами в то время значились Натаниэл Паркер и Джейн Тэтчер-Паркер.

Родители Эвана. А точнее, Эвана и его покойной сестры.

Суки и той еще штучки, по словам пьяной Салли (которая, откровенно говоря, сама подходила под оба эти определения).

Он сказал, она на все способна, по словам Мартина Перселла.

Я сказала, она сгорела.

В интернете не нашлось мемориальной страницы, посвященной этой представительнице рода Паркеров, что могло объясняться недостатком друзей или братской любви Эвана Паркера, учитывая, что после смерти сестры он остался, судя по всему, единственным взрослым Паркером. Его сестру звали, очевидно, Дианной, каковое имя однозначно перекликалось с Диандрой, героиней его «выдуманного» романа. А уведомление о ее смерти на странице некрологов того же «Ратленд-геральда», где каких-то три года спустя появится уведомление о смерти самого Эвана Паркера, отличалось крайней сухостью:

Паркер, Дианна (32), умерла 30-го августа 2012 года. Всю жизнь прожила в Западном Ратленде. Училась в средней школе Западного Ратленда. Пережила родителей. Из родных остались брат и дочь.

Ни слова о том, что послужило причиной смерти, никаких обычных банальностей («внезапная», «неожиданная», «после долгой болезни») и ни намека на личные чувства («любимая» или «трагическая»). Ни слова о том, где она умерла или где ее должны похоронить. Никакого указания на поминальные мероприятия, ни даже таких уточнений, как «в частном порядке» или «будут объявлены позже», сопровождавших некролог Эвана Паркера. Эта женщина была дочерью, сестрой и, самое главное, матерью, и несомненно умерла молодой, прожив по любым меркам скромную, небогатую на впечатления жизнь. Дианна Паркер даже не окончила среднюю школу, если Джейк правильно понял слово «училась», и, если вся ее жизнь прошла в Западном Ратленде, он ей искренне сочувствовал. Это были самые безликие похороны, какие Джейк мог представить, после такой незавидной жизни и – если Дианна в самом деле «сгорела» – несомненно ужасной смерти.

В поисках свидетельства о рождении Дианны и, что еще важнее, ее все еще безымянной дочери, Джейк наткнулся на первый серьезный блокпост на своем пути, состоявший в том, что ведомство публичных реестров штата Вермонт требовало официального доступа, а Джейк опасался, что не является официальным лицом, поэтому тут же прошел регистрацию на сайте «Родословная» и через пару минут получил нужную информацию.

Дианна Паркер (1980–2012)

Роза Паркер (1996—)

Роза Паркер. Джейк уставился на это имя. Роза Паркер была внучкой Натаниэла и Джейн, дочерью Дианны и племянницей Эвана. Очевидно, последней в своем роду.

Джейк сразу перешел на один из сайтов розыска людей и ввел ее данные, но несмотря на то, что там нашлось почти тридцать женщин по имени Роза Паркер, среди них была только одна уроженка Вермонта, разменявшая девятый десяток, и только одна, родившаяся в 1980 году, однако, к крайнему разочарованию Джейка, в Афинах, в штате Джорджия. Джейк спросил у библиотекарши о школьных альбомах средней школы Западного Ратленда и обрадовался, когда она направила его в справочный раздел, однако нашел там мало полезного. Дианна всего-навсего «училась» в средней школе, и в школьных альбомах за 1997 и 1998 годы не было ее выпускного портрета, а после того, как Джейк внимательно просмотрел альбомы за прошлые годы, где она могла присутствовать на фотографиях из жизни школьных клубов, спортивных команд или просто своего класса, ему пришлось признать, что Дианна всячески избегала участия в общественной жизни школы; он нашел только ее имя в реестре учащихся и единственное упоминание в связи с отмеченным наградой сочинением по истории Вермонта времен войны за Независимость – вот и все, чем Дианна отличилась в школе. Но Роза Паркер оказалась еще более темной лошадкой. Она родилась в 1996 году и ушла из дома, не закончив школу (как и сказала Салли), что объясняло ее отсутствие среди выпускников 2012 года. Джейку повезло найти единственную фотографию Розы Паркер, по-видимому, из десятого класса – это была групповая фотография хоккеистов на траве, и наследница рода Паркеров являла собой тщедушную девицу с короткой челкой и в больших круглых очках, сжимавшую в руках клюшку. Изображение было мелким и немного нечетким, но Джейк все равно переснял его на телефон. Ничто не позволяло думать, что ему попадется что-то более удачное.

После этого он перешел к истории дома на Марбл-стрит и проследил всех его владельцев в обратном порядке – от наследницы Эвана Паркера до Джозайи Паркера. Как и сказали Бетти с Сильвией, Роза не присутствовала при продаже дома и явно была безразлична к судьбе своего полуторавекового родового гнезда со всем его барахлом, не говоря о своих личных вещах. Зато адвокат, Уильям Гейлорд, эсквайр, проживал в Ратленде, и даже если он не знал, где Роза Паркер находится в настоящее время, он должен был знать, где она находилась на момент совершения сделки. Это было уже кое-что.

Джейк собрал свои заметки и вышел из библиотеки под проливной дождь. Когда он добежал до машины, шел только четвертый час дня.

Контора Уильяма Гейлорда, эск., размещалась в особняке на Норт-мейн-стрит, на которой когда-то селились самые зажиточные граждане Ратленда. Особняк с башней в стиле королевы Анны, крытый серой дранкой, высился чуть дальше светофора, между занюханной танцевальной студией и бухгалтерской фирмой. Джейк припарковался за единственной машиной позади особняка и подошел к крыльцу. Табличка рядом с парадной дверью гласила: «Юридические услуги». В окне виднелась женщина за работой.

Джейк смутно представлял, как объяснит свой интерес к сделке с недвижимостью трехлетней давности, к которой он не имел никакого отношения, но подумал, что в любом случае личный визит принесет больше пользы, чем телефонный звонок. С Мартином Перселлом он изображал учителя, тактично скорбящего о своем бывшем студенте, а с пьяной Салли – случайного собеседника. С Бетти и Сильвией он был почти собой, «знаменитым писателем», решившим отдать дань уважения дому покойного знакомого. Но все это далось ему нелегко. Несмотря на свой хваленый талант к созданию художественного вымысла, Джейку требовалось немало времени, чтобы как следует развернуться, и он не мог похвастаться умением сочинять на ходу, подобно юной пигалице из самого известного рассказа Саки[64]. Ему, конечно, повезло узнать от каждого из этих человек что-то ценное, и это оправдывало моральный дискомфорт, но здесь он не мог просто завести светскую беседу, надеясь выяснить что-то между делом. На этот раз ему нужна была конкретная информация, и он сомневался, что ему достаточно будет просто зайти и спросить.

Джейк надел свою самую радужную улыбку и открыл дверь.

Женщина подняла на него взгляд. Она была похожа на индианку или бангладешку и носила бирюзовый свитер, растянутый на груди и натянутый, как на бочке, на упитанной талии. Она улыбнулась Джейку в ответ, хотя и не столь радужно.

– Прошу прощения, что зашел без звонка, – сказал он. – Но я хотел спросить, не сможет ли мистер Гейлорд уделить мне несколько минут?

Женщина пристально оглядела Джейка. Он подумал, что поступил умно, не одевшись как типичный вермонтец. На нем была последняя чистая рубашка и черный свитер, подаренный Анной на Рождество.

– Могу я спросить, по какому делу?

– Конечно. Меня интересует приобретение кое-какой недвижимости.

– Жилой или коммерческой? – спросила женщина с явным подозрением.

Джейк этого не ожидал и не сразу нашелся с ответом.

– Ну, в общем, и то и другое. Но, скорее, коммерческой. Я подумываю перевести свой бизнес в эти края. Я был в библиотеке и попросил одну библиотекаршу порекомендовать мне адвоката, который специализируется на недвижимости.

В Ратленде такие слова, похоже, считались за лесть и возымели несомненный эффект.

– Да, у мистера Гейлорда отличная репутация, – сказала женщина. – Не желаете присесть? Я спрошу, сможет ли он вас принять.

Джейк присел на угловой диван у ее стола. Перед окном стоял двухместный диванчик и обшарпанный столик с папоротником и стопкой номеров «Вермонт-лайф», самый свежий из которых относился, кажется, к 2017 году. Джейк услышал, как женщина переговаривается с каким-то мужчиной, и попытался вспомнить, что именно он сказал о причине своего визита. Коммерческая недвижимость… перевести бизнес в эти края. К сожалению, он слабо представлял, как перейти от этого к вопросу, интересовавшему его.

– Приветствую.

Джейк поднял взгляд. Мужчина, возникший перед ним, был высоким и коренастым, и отличался густой (спасибо, что чистой) шевелюрой в носу. Он носил опрятные черные брюки, белую рубашку и галстук, который смотрелся бы в самый раз на Уолл-стрит.

– О, здрасьте. Меня зовут Джейкоб Боннер.

– Как писателя?

Джейк никак не мог привыкнуть к этому. Он подумал, что никогда не привыкнет. И какой же бизнесе, в таком случае, он собирался перевести в Ратленд?

– Да, он самый.

– Что ж, не часто у меня бывают знаменитые писатели. Моя жена читала вашу книгу.

Всего пять слов, но сколько сказано.

– Приятно слышать. Извините, что зашел вот так. Я спрашивал в библиотеке, и мне рекомендовали…

– Да, жена мне сказала. Не желаете пройти?

Джейк встал с дивана и прошел (мимо миссис Гейлорд?) в кабинет Уильяма Гейлорда, эск.

Стена была увешана всевозможными грамотами и изречениями в рамках. Там же висел диплом Юридической школы Вермонта. За спиной Гейлорда, на полке заложенного кирпичом камина, стояли несколько пыльных фотографий его самого и той женщины с не слишком радужной улыбкой.

– Что привело вас в Ратленд? – спросил Гейлорд.

Джейк присел на стул, скрипнувший под ним.

– Я приехал поработать над новой книгой и повидать бывшего студента. Я преподавал в северном Вермонте. Пару лет назад.

– Ну! И где же это?

– В колледже Рипли.

Гейлорд поднял бровь.

– Он все еще действует?

– Ну, они преподавали по очно-заочной программе, когда я там был. Теперь, наверно, только онлайн. Что стало с самим кампусом, я не уверен.

– Это досадно. Проезжал через Рипли несколько лет назад. Приятное место.

– Да. Мне нравилось преподавать там.

– А теперь, – сказал Гейлорд, переходя к делу, – вы подумываете перевести свой бизнес – писательский? – в Ратленд?

– Ну… не совсем. Я-то, конечно, могу писать где угодно, а вот моя жена… она работает на студии подкаста в сити. Мы подумываем перебраться из Нью-Йорка, чтобы она могла открыть свою студию. Я сказал ей, что посмотрю, что тут как, раз уж буду. Мне показалось, в этом что-то есть. Ратленд – это такой перекресток штата.

Гейлорд усмехнулся, показав кривые зубы.

– Это так. Не могу сказать, что это всегда хорошо для города. Но да, через нас, можно сказать, идут все пути из Вермонта, куда ни глянь. Для бизнеса место вполне подходящее. Подкаст – это ведь дело такое.

Джейк кивнул.

– Значит, вы хотите, как я понимаю, что-то из коммерческого сектора?

Джейк решил показать себя разборчивым клиентом. Не меньше пятнадцати минут они рассматривали различные «центры» Ратленда, всевозможные схемы стимулирования, практикуемые в штате, и целевые ссуды для нового бизнеса, а также альтернативные программы, доступные для отдельных компаний, готовых нанять больше пяти человек. Джейку приходилось то и дело кивать и что-то записывать, делая вид, что ему все это интересно, пока он пытался придумать, как бы невзначай подобраться к дому на Марбл-стрит в Западном Ратленде.

– Но вообще, мне любопытно, – сказал Уильям Гейлорд. – То есть я из этих краев и вижу здесь свое будущее, но большинство ребят, кто из Нью-Йорка или Бостона, они нацелены на Мидлбери или Берлингтон.

– Ну, это да, – кивнул Джейк. – Но я бывал здесь сколько-то раз, в детстве. Кажется, у моих родителей были друзья где-то поблизости. В Западном Ратленде.

– Окей, – кивнул Гейлорд.

– И я помню, как мы ездили к ним летом. Помню эту кофейню с пончиками. Эту…

Он сделал вид, что вспоминает название.

– Джонса?

– Джонса! Да! Лучшие глазированные пончики.

– Я к ним неравнодушен, – сказал Гейлорд, похлопав себя по животу.

– И еще эту бухточку…

Джейк понимал, что рискует, но решил, что в Ратленде, как и во всем штате Вермонт, должно быть немало всяких бухточек.

– Их тут немало, – сказал Гейлорд. – Какая именно?

– Уж этого не знаю. Мне было лет семь-восемь. Я даже не помню, как звали друзей родителей. Вы же знаете, как это бывает, когда вы ребенок – что для вас важно. Для меня это были пончики и бухточка. О, и там еще был этот дом, в Западном Ратленде, неподалеку от карьера. Мама называла его мраморным домом, потому что он стоял на Марбл-стрит и у него был мраморный цоколь. Мы проезжали его по дороге к дому друзей.

Гейлорд кивнул.

– Думаю, я знаю, какой дом вы имеете в виду. Вообще-то, я оформлял его продажу.

«Осторожно», – сказал себе Джейк.

– Так его продали? – спросил он голосом расстроенного ребенка. – Что ж, ничего удивительного. Должен сказать вам, я прямо размечтался, когда приехал сюда вчера. Что мы переедем в Ратленд и я куплю тот старый дом, который любил в детстве.

– Его продали пару лет назад. Но он был в жутком состоянии, вы бы его не захотели. Покупателям пришлось все там переделывать. Отопление, проводку, санузлы. И они явно переплатили. Хотя не мое было дело их отговаривать. Я действовал в интересах продавца.

– Что ж, это ожидаемо, что такой старый дом потребует каких-то затрат. Помню, каким запущенным он выглядел, – сказал Джейк, полагаясь на рассказ Бетти о своих детских впечатлениях. – Конечно, дети не скажут «запущенный». Они скажут, «с привидениями». Я обожал читать «Страшилки» тем летом. У меня явно был бзик на этом доме с привидениями на Марбл-стрит.

– С привидениями, – Гейлорд покачал головой. – Ну, не знаю насчет этого. Той семье, конечно, пришлось хлебнуть горя, как случается со старыми новоанглийскими семьями. Но насчет реальных привидений не знаю. В любом случае, подберем вам другой старый дом с привидениями в этих краях – их тут хватает.

Джейк записал контакты нескольких агентов, с которыми работал Гейлорд, после чего тот несколько минут восторженно расписывал один викторианский особняк, ближе к Питтсфорду, который никто не хотел покупать почти десять лет. Джейк заслушался.

– Но есть ли у него такая веранда, как у того дома на Марбл-стрит?

Гейлорд пожал плечами.

– Не помню, сказать по правде. Это так принципиально? Веранду всегда можно пристроить.

– Вы, конечно, правы.

Джейк уже не знал, что бы такое придумать, и чувствовал себя на пределе. Он успел набросать несколько страниц заметок по коммерческой недвижимости в Ратленде, штат Вермонт, до которой ему совершенно не было дела, и мистер Гейлорд презентовал ему проспект с описанием нормативов и программ штата, совершенно ненужные брошюры о покупке недвижимости и список риелторов, снабженный ручательством Уильяма Гейлорда, эск., а также распечатки по старым домам в Ратленде и окрестностях. За окном уже темнело и по-прежнему шел дождь; Джейк думал о долгом пути обратно в Нью-Йорк и о том, что он до сих пор не выяснил того, зачем пришел.

– Значит, – сказал Джейк, деловито собирая бумаги и надевая колпачок на свою ручку, – я так понимаю, нет возможности перекупить этот дом у новых владельцев? Я бы, вообще-то, не возражал против новых санузлов и электричества.

Гейлорд взглянул на него.

– Вы всерьез запали на этот дом, не так ли? Но это вряд ли. После всех работ, что проделали эти люди. Обратились бы вы три года назад, бывшая владелица охотно продала бы вам его, это я точно скажу. Хотя, технически я с ней не встречался. Я был адвокатом на продажу от штата, но не общался с ней напрямую. У нее был представитель в Джорджии.

– Джорджии? – спросил Джейк.

– Она там ходила в колледж. Думаю, она просто хотела начать где-то заново, с чистого листа. Она не приехала даже на заключение сделки, ничего не стала забирать из дома. С учетом всего, что творилось в этой семье, не могу сказать, что виню ее.

– Конечно, – сказал Джейк, винивший ее так, что хватало на двоих.

Глава двадцать четвертая

Теперь он это понял

Когда он проезжал Олбани, на сиденье рядом с ним завибрировал телефон. Анна. Он остановился на обочине и ответил на звонок. И сразу понял по ее голосу: что-то случилось.

– Джейк. Ты в порядке?

– Я? Конечно. Да. Я в порядке. А что?

– Я получила ужасное письмо. Почему ты мне ничего не говорил?

Он закрыл глаза. Он все понял.

– От кого письмо? – спросил он, словно не знал.

– От какого-то козла по имени Том! – похоже, Анна была напугана и злилась. – Он говорит, ты мошенник, и я должна спросить тебя о каком-то Эване Паркере, якобы настоящем авторе «Сороки». Слушай, что это за херня? Я открыла интернет и… Джейк, боже правый, почему ты мне ничего не говорил? Я нашла посты в твиттере аж за прошлую осень. И в фейсбуке! И кто-то еще в книжном блоге обсуждает это. Какого черта ты молчал столько времени?

Он почувствовал, как грудь ему сдавила паника, а руки и ноги расплавились. Вот оно: то, чего он так долго и отчаянно сторонился, случилось. Он удивился, насколько это застало его врасплох. И тому, что не сумел этого предотвратить.

– Я должен был сказать тебе. Прости. Я просто… Не мог вынести мысли, как ты расстроишься. И ты расстроилась.

– Но о чем он говорит? И кто такой этот Эван Паркер?

– Я тебе расскажу, обещаю, – сказал он. – Я остановился на обочине нью-йоркской магистрали, но скоро буду дома.

– Но откуда у него наш адрес? Он уже связывался с тобой? В смысле, вот так, напрямую?

Джейк сам себе поразился – как он мог скрыть такое от нее.

– Да. Через мой веб-сайт. И еще через «Макмиллана». У нас было совещание насчет этого. И… – признаваться в этом оказалось особенно мучительно. – Я тоже получил письмо.

На долгий миг повисла тишина. Затем Анна стала кричать на него.

– Ты издеваешься?! Ты был в курсе, что он знает наш адрес?! И ничего не говорил мне?! Несколько месяцев?

– Это не было сознательным решением. Просто как-то к слову не пришлось. Я понимаю, это ужасно. Я жалею, что ничего не сказал тебе, когда это началось.

– Хоть когда-нибудь.

– Да.

Джейк слушал, как Анна молчит, и провожал скорбным взглядом другие машины.

– Когда ты будешь дома? – спросила она.

– К восьми. Хочешь, сходим куда-нибудь?

Анна никуда не хотела выходить. Она хотела приготовить ужин.

– И тогда поговорим, – сказала она напоследок, словно у него могли оставаться сомнения на этот счет.

Закончив разговор, Джейк просидел на месте еще несколько минут в ужасном состоянии. Он пытался вспомнить, когда принял такое решение – не рассказывать Анне о Талантливом Томе, и, к своему удивлению, понял, что это продолжалось с самого дня их знакомство на радиостанции. В общей сложности, он скрывал все это от нее уже восемь месяцев: злобные выпады и угрозы, и посты, очернявшие его по всему интернету, чтобы ему было некуда деться от этой заразы! Другое дело, если бы он сумел решить эту проблему, но он не сумел и только наблюдал, как она разрастается, словно смерч, засасывая все новых людей, занимавших особенное место в его жизни: Матильду, Вэнди, а теперь – самое страшное – и Анну. Она была права. Он совершил ужасную ошибку, не сказав ей об этом. Теперь он это понял.

Нет. Самой ужасной ошибкой, прежде всего, было то, что он присвоил идею Эвана Паркера.

Кого теперь волновало, что «Сорока» – это его книга, от первого до последнего слова? Что ее успех неразрывно связан с его талантом представить историю, услышанную от Эвана Паркера, на должном уровне? Конечно, Джейк признавал, что история исключительная, но мог ли сам Паркер воплотить ее в достойный роман? Да, у него был определенный талант складывать слова в предложения, который Джейк признал за ним еще в Рипли. Но как насчет нагнетания напряжения? Понимания того, что именно движет эту историю и чем она захватывает и не отпускает читателя? Как насчет проработки образов героинь, чтобы читатель переживал за них и не жалел потраченного времени? Джейк мало что видел из рукописи Эвана, чтобы составить взвешенное представление об этом, но несомненным было одно: Эван Паркер рассказал саму историю, что давало ему определенное право считаться ее автором, и рассказал он ее Джейку, что, в свою очередь, налагало на него определенную моральную ответственность.

По крайней мере, пока рассказчик был… жив.

Неужели Джейк действительно должен был оставить такую историю в могиле другого писателя? Любой писатель понял бы его поступок. Любой писатель сам поступил бы так же!

Вернув себе чувство моральной правоты, Джейк завел машину и продолжил путь домой.

В числе коронных супов Анны был суп из шпината, до того зеленый, что один его вид вызывал прилив сил, и Джейк, приехав домой, увидел его на столе, рядом с бутылкой вина и буханкой хлеба из «Ситареллы»[65]. Сама Анна сидела в гостиной, читая полосу «Сандэй-Таймс», и Джейк отметил, когда она скованно обняла его, что на кофейном столике лежал газетный лист с книжным обозрением, открытым на странице бестселлеров. Он знал из еженедельной рассылки «Макмиллана», что в настоящее время «Сорока» занимала четвертое место среди художественных книг в мягких обложках, что привело бы его в восторг в любое другое время, но в данном случае это говорило о падении читательского спроса. Впрочем, в тот вечер у него была забота поважнее.

– Хочешь сполоснуться? Поесть?

Джейк не ел ничего после того пончика в мраморном доме.

– Я определенно созрел для этого супа. И еще больше – для вина.

– Иди разложи вещи. Налью тебе бокал.

Зайдя в спальню, он увидел на кровати конверт, который получила Анна. Такой же, как и тот, что получил он сам, с именем отправителя Талантливый Том, но получателем на этот раз был указан не Джейк, а Анна. Он взял конверт, вынул письмо и прочитал единственное предложение, костенея от ужаса:

Спроси своего мужа-плагиатора об Эване Паркере, настоящем авторе «Сороки».

Он поборол желание тут же скомкать бумагу.

В ванной Джейк переоделся и поставил на место зубную щетку. Он старался, из какого-то суеверия, не смотреть на себя в зеркало, но все равно уловил свой взгляд и понял, что правды не скроешь – темные круги под глазами, бледная кожа и поредевшие волосы недвусмысленно выдавали напряжение последних месяцев. Но главное, на лице его читалось выражение неодолимого страха. Приходилось признать, что ему предстоит долгая и трудная реабилитация. Джейк вернулся в гостиную, где его ждала жена.

Когда Анна переехала к нему, она привезла с собой из Сиэтла добротные ножи, «голландскую печь», старую деревянную разделочную доску, служившую ей с колледжа, и даже стеклянную банку, наполненную хлебной закваской, похожей на засохшую запеканку. Всем этим она пользовалась изо дня в день, готовя еду и обеспечивая им обоим сбалансированное питание на месяцы вперед – тушеные овощи и супы, засахаренные фрукты и даже приправы ее производства заполняли холодильник. Кроме того, Анна отнесла посуду Джейка (включая столовое серебро и бокалы) в центр «Доброй воли» на Четырнадцатой улице и заменила все это новыми фирменными наборами. Джейк сел к столу, и Анна подала зеленый суп в тяжелых керамических тарелках.

– Спасибо, – сказал он. – Красотища.

– Вкуснейшее из блюд в земном пиру[66].

– Это, вроде бы, про сон, – сказал он. – Суп для измученной души.

– Ну, и это тоже. Я подумала, нам не помешает добавка, так что сделала двойную порцию и убрала в морозилку.

– Люблю твои путеводные инстинкты, – улыбнулся он и отпил вина.

– Островные инстинкты. Не то чтобы у нас на Уидби не было супермаркетов. Но люди, похоже, всегда готовились к блокаде.

Анна отломила край буханки и протянула Джейку. И стала смотреть, как он ест.

– Так как это будет? Мне надо задавать вопросы или ты просто объяснишь, что за фигня творится?

В тот же миг, несмотря на целый день без еды, Джейк потерял аппетит.

– Сейчас объясню, – сказал он.

И стал пытаться.

– У меня был студент по имени Эван Паркер. Когда я преподавал в Рипли. И у него возникла эта бесподобная идея для романа. С таким сюжетом… ну, поразительным. Из ряда вон. Об отношениях матери и дочери.

– О нет, – сказала Анна тихо.

Джейка словно ударили, но он заставил себя продолжать.

– Я удивился, потому что в нем не было настоящей писательской жилки, насколько я видел. Он мало читал, а это всегда показатель. И те его несколько страниц, что я просмотрел… Ну, он умел писать, но там ничто не намекало на будущую великую книгу. Разве только в его понимании. Но уж точно не в моем. Но все же… у него была эта бесподобная история.

Джейк замолчал. Ему уже стало нехорошо.

– Так… ты присвоил ее, Джейк? Ты это пытаешься мне сказать?

Его вдруг затошнило. Он отложил ложку.

– Конечно нет. Я ничего не сделал, ну, может, проникся жалостью к себе. Слегка осерчал на вселенную за то, что этому типу, зеленому студенту, досталась такая бесподобная идея. А студент он был кошмарный. Относился ко всем, как к грязи под ногами, и, конечно, ни во что меня не ставил. Иногда я думаю, сделал бы это, не будь он таким мудаком?

– Ну, я бы не стала на это ссылаться, если хочешь знать, – сказала Анна с едким сарказмом.

Он кивнул. Она, конечно, была права.

– Мы с ним говорили разок. Не на семинаре, на частном занятии. Вот, тогда-то он и выложил мне этот сюжет. Но ни слова о чем-то личном. Я не знал даже основных вещей, вроде того, что он из Вермонта или чем зарабатывал на жизнь.

– Значит, из… Вермонта, – сказала Анна медленно.

– Ага.

– Где ты по случайности только что был. Проводил читку и делал правку нового романа.

Она поставила бокал.

Джейк вздохнул.

– Да. В смысле, нет, это не была случайность. И я не занимался правкой. Или читкой, если уж на то пошло. Я встречался с одним из его друзей по Рипли, в Ратленде. Его родном городе.

– Ты ездил в Ратленд?

Она, казалось, была в ужасе.

– Ну да. Я поначалу как бы прятался от этого. Но потом решил, что должен разобраться напрямую. Посмотреть, не смогу ли выяснить чего-то, съездив туда. Может, из разговоров с людьми.

– Какими людьми?

– Ну, с этим другом по Рипли хотя бы. И я был у Паркера.

– У него дома? – сказала она с тревогой.

– Нет, – сказал Джейк. – Ну, да, и там тоже. Но я про бар, которым он владел. Таверну.

Анна немного помолчала и сказала:

– Отлично. Что произошло после того, как ты был его преподавателем и говорил с ним один раз с глазу на глаз?

Джейк кивнул.

– Ну, по большому счету, я о нем забыл или почти забыл. Через каждый год или около того я думал: «Эй, что-то книга эта не выходит; может, он понял, что написать книгу гораздо труднее, чем он думал?»

– И в итоге ты решил: «Он ее никогда не напишет, так что сделаю это за него». И теперь Эван Паркер угрожает рассказать всем, что ты украл его идею.

Джейк покачал головой.

– Нет. Все было не так. И, кто бы мне ни угрожал, это не он. Эван Паркер умер.

Анна уставилась на него и повторила:

– Умер.

– Ну да. И, между прочим, давно. Где-то через пару месяцев после окончания учебы в Рипли. Он так и не написал свою книгу. Или, во всяком случае, не дописал.

Анна помолчала и спросила:

– Как он умер?

– От передоза. Ужас, но это никак не связано с его книгой или со мной. И когда я об этом услышал… Я, конечно, боролся с искушением. Но просто не смог устоять. Перед таким сюжетом. Понимаешь?

Анна отпила вина. И медленно кивнула.

– Окей. Продолжай.

– Я продолжу, но хочу, чтобы ты поняла кое-что. В моем мире сюжетные заимствования… Мы их признаем и уважаем. Произведения искусства могут перекликаться или как бы резонировать между собой. Даже сейчас, когда все так трясутся над авторскими правами, как на пороховой бочке, я считаю, в этом есть своя красота, в том, как какие-то истории рассказывают и пересказывают разные люди. Благодаря этому истории живут в веках. Можно проследить, как какая-то тема развивается в творчестве разных писателей, и лично я считаю это мощной и классной штукой.

– Что ж, на словах это очень художественно и волшебно, и все такое, – сказала Анна несколько натянуто, – но, ты уж прости меня, то, что вы, писатели, считаете каким-то духовным взаимообменом, остальные люди воспринимают как плагиат.

– Да какой же это плагиат? – сказал Джейк. – Я не видел ничего, кроме пары страниц, из того, что написал Паркер, и всячески избегал любой мелочи, какую мог вспомнить. Это не плагиат, даже ни разу.

– Ну хорошо, – признала Анна. – Может, плагиат – не самое подходящее слово. Может, правильней назвать это кражей сюжета?

Джейку стало очень больно.

– Ага, как Джейн Смайли украла «Тысячу акров» у Шекспира или Чарльз Фрейзер «Холодную гору» – у Гомера?

– Шекспир и Гомер были мертвы.

– Как и этот тип. И, в отличие от Шекспира с Гомером, Эван Паркер так и не сумел написать книгу, чтобы из нее можно было что-то украсть.

– Насколько ты в курсе.

Джейк опустил взгляд в свой безнадежно остывавший суп. Он успел отведать всего несколько ложек, и ему казалось, что это было очень давно. Анну угораздило задеть его больное место.

– Насколько я в курсе.

– Окей, – сказала Анна. – Значит, Эван Паркер – не тот, кто написал мне. Кто же тогда? Ты это знаешь?

– Я думал, что знаю. Я думал, это кто-то из Рипли. То есть, если он рассказал о своей книге мне, почему он не мог рассказать кому-то из студентов? Ведь за этим они там и собрались – делиться своим творчеством.

– И учиться быть лучшими писателями.

Джейк пожал плечами.

– Само собой. Если это вообще возможно.

– Сказал бывший преподаватель писательского мастерства.

Он взглянул на нее. Она очевидно все еще сердилась на него. И поделом.

– Я думал, что смогу разобраться с этим. Думал, что смогу уберечь тебя.

– Почему? Ты думал, это будет слишком для меня – какой-то жалкий тролль из интернета? Если какой-то неудачник решил травить тебя, потому что ты достиг чего-то в жизни, это его забота, не твоя. Пожалуйста, не надо это скрывать от меня. Я на твоей стороне.

– Ты права, – сказал он, но голос у него дрожал. – Я сожалею.

Анна встала из-за стола. Она отнесла свою почти нетронутую тарелку супа к раковине и вылила. А затем вернула на стол бутылку вина и снова наполнила их бокалы.

– Милый, – сказала Анна, – надеюсь, ты понимаешь, меня нисколько не заботит этот гад. Тот, кто делает такие вещи, не заслуживает никакого сострадания, каким бы правым он себя ни считал. Меня заботишь ты. И, насколько я вижу, тебя это по-настоящему травмирует. Ты же весь извелся.

«Что ж, это чистая правда», – хотелось ему признать, но он лишь сказал:

– Ага.

Несколько секунд они сидели в молчании. Джейк не мог понять, рада Анна или нет тому, что теперь знает, как была права все это время насчет его мучений. Но она не держала зла на него. Возможно, сейчас ее возмущала его скрытность, но сочувствие к нему пересиливало. Ему просто нужно было все ей рассказать.

Он отпил вина и продолжил.

– В общем, как я уже сказал, я думал, это кто-то из Рипли, но я ошибался.

– Окей, – сказала Анна опасливо. – Кто же это?

– Позволь спросить кое-что. Почему, по-твоему, «Сорока» получила такой резонанс? Я не напрашиваюсь на комплименты, я говорю, что… каждый год публикуют уйму романов. Среди них немало с крепким сюжетом, массой сюрпризов, хорошим языком. Почему же выстрелил этот?

– Ну, – сказала Анна, пожав плечами, – сама история…

– Да. История. А что в ней такого поразительного? – он не стал ждать ее ответа. – Ведь разве могло такое случиться на самом деле, с настоящей матерью и дочерью? Это же безумие! Литература предлагает нам небывалые сюжеты. Для этого, кроме прочего, мы к ней и обращаемся. Так? Не как к чему-то реальному.

Анна пожала плечами.

– Пожалуй.

– Окей. А что, если это правда? Что, если где-то есть реальные мать и дочь, и то, о чем рассказывает «Сорока», случилось с ними на самом деле?

Джейк увидел, как Анна побледнела.

– Но это же кошмар, – сказала она.

– Согласен. Но подумай об этом. Если это правда – реальная мать, реальная дочь – меньше всего эта женщина захочет, чтобы другие узнали обо всем, тем более через книгу, которая разойдется по всему миру. Она решит разведать, кто написал ее, так? – Анна кивнула. – И ей будет достаточно взять в руки книгу, где на обложке сказано, что я преподавал писательское мастерство в колледже Рипли. Где пересекся с Эваном Паркером. От которого мог узнать эту историю.

– Но, даже если так, какие к тебе могут быть претензии? Ведь это Эван Паркер рассказал тебе. А кто-то рассказал ему.

Джейк покачал головой.

– Я не думаю, что кто-то рассказал об этом Паркеру. Я думаю, Паркер сам это узнал. Увидел своими глазами. А когда осознал увиденное, может, решил, что такая история слишком хороша, чтобы не написать о ней. Ведь он был писателем, а писатели понимают, насколько такая история уникальна, – Джейк покачал головой и впервые ощутил что-то вроде уважения к Эвану Паркеру как к собрату по перу и по несчастью. – Я не думаю, что эта травля развернулась из-за плагиата. Или кражи истории, или назови, как хочешь. Это вовсе не литературный вопрос.

– Не понимаю, что ты хочешь сказать.

– Я хочу сказать, окей, даже если я взял что-то технически не мое, Эван Паркер первым это сделал, и тот, у кого он это взял, ужасно разозлился на него. Но он взял и умер, вот и все.

– Похоже, что не все, – сказала Анна.

– Это точно. Потому что проходит пара лет, и выходит «Сорока», и в отличие от рукописи Паркера, это готовая книга, которую кто-то издал. И вот эта история написана черным по белому, во всей своей красе – в твердой обложке, бумажной, в разных изданиях, в аудиоверсии и для слабовидящих – и два миллиона совершенно посторонних человек узнают ее! Ее переводят на тридцать языков, и Опра одаривает ее своим вниманием, и скоро по ней снимут фильм, и всякий раз, как этот человек спускается в метро, кто-нибудь читает эту книгу, прямо у него под носом, – Джейк перевел дыхание. – Знаешь, я бы на его месте был в бешенстве.

– Мне на самом деле страшно.

«Мне было страшно много месяцев», – подумал Джейк.

Анна расправила плечи.

– Погоди, – сказала она. – Ты знаешь, кто это, да? Я же вижу. Кто он?

Джейк покачал головой.

– Она, – сказал он.

– Да ладно…

Анна зажала в пальцах седой локон и накручивала его.

– Это женщина.

– Откуда ты знаешь?

Он не сразу ответил. Казалось безумием сказать такое вслух.

– Вчера в таверне Паркера рядом со мной сидела женщина, знавшая его. Она его терпеть не могла. Сказала, он был полным говнюком.

– Окей. Но ты, похоже, и так это знал.

– Да. А потом она сказала кое-что еще. У Паркера была младшая сестра. Дианна. Я знал о ней, но не придавал значения, потому что она тоже умерла. Даже раньше брата.

Анна вздохнула с облегчением. И даже попыталась улыбнуться.

– Ну, тогда это не она. Очевидно.

– В этой истории ничто не очевидно. У Дианны была дочь. «Сорока» рассказывает о том, что случилось с ней. Теперь понимаешь?

Анна долго смотрела ему в глаза прежде, чем кивнуть. И он понял, что теперь их стало двое – тех, кто знают.

Сорока

Джейкоб Финч-Боннер

«Макмиллан», Нью-Йорк, 2017, стр. 212–213

Они и раньше не разговаривали неделями, но несмотря на это, что-то теперь изменилось в их молчании – оно стало тверже, холоднее, однозначно токсичней. Встречаясь в коридоре, на лестнице или в кухне, они мельком переглядывались, и Саманта иной раз чувствовала, как в ней назревает что-то, отдаваясь дрожью в теле. Она ничего не замышляла, просто в ней росло ощущение, как приближается что-то неотвратимое, а раз так, зачем напрягаться, пытаясь это предотвратить? Она рассудила, что лучше принять все как есть, и вообще перестала чувствовать что-либо. В тот вечер, когда Мария собралась навсегда покинуть дом, она постучалась к матери и спросила, можно ли ей взять «субару».

– Зачем?

– Я съезжаю, – сказала Мария. – Уезжаю в колледж.

Саманта постаралась не выдать своих чувств.

– А как же выпускной класс?

Дочь пожала плечами с бесящей невозмутимостью.

– Выпускной класс – отстой. Я подала заявление на досрочное окончание. Собираюсь в Огайо. Получила стипендию для приезжих студентов.

– О? И когда же ты собиралась об этом обмолвиться?

Дочь снова пожала плечами.

– Сейчас, наверно. Я подумала, может, отвезу свои вещи, потом пригоню машину. И сяду на автобус или типа того.

– Ого. Отличный план. Наверно, долго продумывала.

– Что ж, не похоже, чтобы ты собиралась отвезти меня в колледж.

– Да? – сказала Саманта. – Интересно, как бы я это сделала, если ты ничего мне даже не сказала?

Мария развернулась, и Саманта услышала, как она топает к себе в комнату. И пошла за ней.

– А в чем, собственно, дело? Почему я должна была услышать от учителя математики, у которого училась когда-то, что моя дочь досрочно заканчивает школу? Почему мне пришлось шарить у тебя в столе, чтобы узнать, что моя дочь собирается в колледж в другом штате?

– Так и знала, – сказала Мария с чудовищным спокойствием. – Не смогла не лапать мои вещи, да?

– Видимо, так. Все равно как если бы думала, что ты принимаешь наркотики. Обычная родительская бдительность.

– Ой, только не надо. Теперь ты вдруг решила проявить обычную родительскую бдительность?

– Я всегда…

– Ага. Заботилась. Пожалуйста, мам, нам осталось пару дней протянуть. Давай не будем усложнять.

Она встала с кровати и двинулась мимо матери к двери в коридор, направляясь, возможно, в ванную (где Саманта когда-то закрылась с тестом на беременность, купленным в «Бережливой аптеке» подальше от дома, и убедилась, что дела ее плохи) или в кухню (где Саманта когда-то пыталась убедить мать, что это лишено смысла – здравого смысла! – вынашивать и рожать ребенка, который ей совершенно не нужен; и даже сейчас, после стольких лет, она сознавала, что ничего не изменилось в ее отношении к дочери), и Саманта, окинув ее взглядом, с тяжелым сердцем узнала в ней себя: гибкую и тонкую, чуть сутулую, с прямыми русыми волосами – такой она была сейчас, как и много лет назад, когда мечтала и ждала, что однажды покинет этот дом, как теперь покидала его Мария. И, не понимая, что делает, ни о чем таком не думая, она ухватила дочь за запястье и резко дернула, заставив ее всем телом прочертить невидимую окружность, и ей представилось, словно она кружит в воздухе маленькую девочку и они улыбаются друг другу в веселом круговороте. Так могли бы кружиться мать с дочерью – дочь с матерью – в фильме или рекламе платьев или курортов (а может, пестицида, чтобы маленькие дети могли спокойно играть на заднем дворе), хотя Саманта не могла припомнить, чтобы хоть раз делала такое, ни с матерью, ни с дочерью, самозабвенно кружась по идеальной окружности.

Мария врезалась головой в один из резных столбиков старой кровати, с таким оглушительным треском, что мир погрузился в тишину.

Она упала так легко, почти беззвучно, и осталась на старом плетеном коврике, который когда-то, когда Саманта была совсем юной, лежал в коридоре, у двери в родительскую спальню. Она ждала, что дочь сейчас встанет, но незаметно это ожидание перешло во что-то другое, а именно в абсолютную и до жути спокойную уверенность, что ее больше нет.

Она покинула этот дом. Быстрее, чем хотела.

Саманта просидела на полу минуту, перетекшую в час, перетекший в ночь, глядя на очертания фигуры, когда-то, давным-давно, бывшей ее дочерью, Марией. И поражаясь тщете всего этого. Что за вопиющий абсурд – приводить в мир человеческое существо лишь затем, чтобы почувствовать себя еще более одинокой, более обездоленной, более разочарованной, более потерянной, чем когда-либо. Дочь ни разу ей не выразила ни привязанности, ни любви, ни разу не выказала ни малейшей признательности за то, что она сделала, чем пожертвовала – пусть против воли, но вняв чувству долга – ради нее. А что в итоге?

Когда ее окутала ночная мгла, она подумала, что могла быть в шоке. Но тут же отбросила эту мысль. И мысль беззвучно упала и застыла.

Саманта была в зеленой футболке Марии, которую та собиралась выбросить. Мягкий шелк сидел на ней по фигуре, такой же узкоплечей и плоскогрудой, как у дочери. Саманта стала теребить в пальцах ткань, пока не натерла кожу. Ей на ум пришел балахон дочери, черный, с капюшоном, который всегда ей нравился. Она представила, как наденет его и выйдет на улицу, и кто-нибудь спросит: «Это не Марии балахон?» И что она скажет? «Да, Мария оставила мне, когда уехала в колледж». Только Мария теперь не уедет в колледж. И все это узнают. Но от кого?

«Не от меня», – подумала Саманта.

Она не станет никому ничего говорить. Нечего и думать. На рассвете она собрала вещи дочери и добавила к ним кое-что из своих. Затем вышла из дома, сложила все в машину и поехала на запад, так далеко, как никогда еще не заезжала, и еще дальше. В Джеймстауне она повернула на юг и наконец покинула штат Нью-Йорк, и ближе к вечеру углубилась в Национальный заповедник Аллеени, раз за разом выбирая все более глухие дороги. В городке Черри-Гроув она увидела объявление о сдаче хижины, в такой глуши, что, когда она позвонила владельцу, он сказал, что без полноприводной машины туда лучше не соваться.

– У меня «субару», – сказала она ему.

Она заплатила наличными за неделю. Следующий день она провела, выискивая подходящее место, а ночью пришла туда с лопатой, купленной в Эрлвилле, и выкопала яму. Следующей ночью она привезла тело дочери и закопала, а сверху навалила камней и листвы. Вернувшись в хижину, она приняла душ и прибралась, а потом оставила ключ на крыльце, как просил владелец, и уехала. Она покончила с прошлым и замела следы.

Часть четвертая

Глава двадцать пятая

Афины, Джорджия

– Мне нужно в Джорджию, – сказал Джейк Анне на другой день после возвращения из Ратленда.

Они шли из дома на Челси-маркет, и Анне это не понравилось.

– Джейк, это безумие. Слоняться где-то, заговаривать с людьми в барах, проникать в чужие дома и кабинеты!

– Я не нарушал закон.

– Ты говорил неправду.

Пусть так. Но оно того стоило. Он за сутки узнал больше, чем за предыдущие месяцы. Теперь он понимал, с кем имеет дело, а раньше просто прятал голову в песок.

– Должен быть другой способ, – сказала Анна.

– Ну да. Я мог бы снова пойти к Опре, как мое тотемное животное Джеймс Фрей, и размазывать сопли о своем «процессе», и все меня полностью поймут, и это не уничтожит все, чего я достиг, и не сорвет съемки фильма, не говоря о новой книге, и не сделает меня парией на всю жизнь. Или я мог бы попросить Матильду или Вэнди устроить что-то вроде публичного покаяния и сделать из Эвана Паркера трагически погибшего Великого Американского Писателя и петь ему дифирамбы за роман, который он не написал. Или просто позволить этой суке подчинить себе всю мою жизнь и похерить мою карьеру и репутацию, и доход.

– Я не предлагаю ничего подобного, – сказала Анна.

– Я теперь знаю, как ее найти, во всяком случае, где нужно искать. Сейчас неподходящее время просить меня все бросить.

– Подходящее. Потому что ты пострадаешь.

– Я пострадаю, Анна, если буду сидеть, сложа руки. Она не больше меня хочет, чтобы все узнали правду. Она хочет управлять ситуацией, и до сих пор ей это удавалось. Но чем больше я буду знать о ней, тем вернее смогу диктовать условия. Это, по сути, мой единственный рычаг.

– А меня ты не учитываешь? То гадкое письмо она написала мне, помнишь? И в любом случае мы должны заниматься этим вместе. Мы женаты! Мы партнеры!

– Я знаю, – сказал Джейк виновато.

Возможно, он не вполне понимал, чего стоила Анне его скрытность и как это сказывалось на их совместной жизни, пока ему не пришлось во всем сознаться. Полгода умолчания о Талантливом Томе (как и об Эване Паркере) оставили на нем свой отпечаток – это ему было ясно, но только теперь он увидел, как рисковал чувствами Анны, тем более что, скорее всего, он бы до сих пор ничего не рассказал ей, если бы она его не вынудила. Он очень провинился перед ней, и она имела полное право сердиться на него, но, даже понимая это, он надеялся, что его признание пойдет им на пользу. Что, впустив Анну в свой личный ад, даже не по своей воле, он укрепил их отношения. Он очень на это надеялся. Ему отчаянно хотелось покончить со всем этим, и он поклялся, что как только это сделает, начнет все с чистого листа – с Анной и со всем прочим.

– Мне нужно в Джорджию, – повторил Джейк.

Он уже успел рассказать Анне о ратлендском адвокате, Уильяме Гейлорде, эсквайре, который оформил продажу фамильного особняка Паркеров через представителя его владелицы. А также о некой Розе Паркер, которая подходила по возрасту и проживала в Афинах, штат Джорджия. Теперь же Джейк дополнил картину рассказом о том, что сумел выяснить, потратив пять долларов на суточный допуск к Порталу городских советов штата Вермонт: имя и адрес того самого адвоката, некоего Артура Пикенса, эсквайра. Также из Афин, штат Джорджия.

– И? – сказала Анна.

– Знаешь, что еще находится в Афинах, штат Джорджия? Огромный университет.

– Что ж, окей, но это еще не доказательство. Скорее, большое совпадение.

– Окей, если это совпадение, я это выясню. И тогда просто сяду на место и позволю этой дамочке разрушить нашу жизнь. Но сперва я хочу узнать, не там ли она еще, и если нет, то куда уехала.

Анна покачала головой. Они дошли до входа на Челси-маркет на Девятой авеню, и навстречу им валом валили люди.

– Но почему ты просто не позвонишь этому типу? Зачем тебе туда лететь?

– Я думаю, у меня больше шансов что-то выяснить, если покажусь лично. В Вермонте это, похоже, сработало. Можешь полететь со мной, ты же знаешь.

Но Анна не могла. Ей нужно было слетать в Сиэтл, чтобы окончательно что-то решить со своими вещами, хранившимся на складе, и закончить какие-то дела на радиостанции. Она и так откладывала это пару раз, а теперь босс со студии подкаста попросил ее воздержаться от путешествий в июне (он собирался жениться и провести медовый месяц в Китае) и июле (когда он будет занят на конференции в Орландо). Анна решила лететь в Сиэтл на следующей неделе, и сколько Джейк ни уговаривал ее поменять планы, она не соглашалась, так что они чуть не поссорились. Он заказал рейс в Атланту на следующий понедельник, и все оставшиеся дни доделывал правку для Вэнди. В воскресенье ближе к ночи он отослал файл, а когда самолет приземлился в Атланте, в телефоне его ждало письмо из издательства о том, что книга готовится к печати. И Джейку хоть немного полегчало.

Ему приходилось бывать пару раз в Атланте в ходе книжных туров, но он мало знал этот город. Арендовав в аэропорту машину, он направился на северо-восток, в Афины, через Декейтер, где много месяцев назад, когда «Сорока» только начала захватывать национальное сознание, он побывал на книжном фестивале и пережил первые в своей жизни «приветственные аплодисменты». Он вспомнил тот день – всего двухлетней давности – и то странное, неуютное ощущение, когда тебя знает кто-то (а там было изрядное количество кого-то), кого не знаешь ты, и охватившее его изумление оттого, что он-таки написал книгу, за которую незнакомые люди платили деньги и не жалели времени, чтобы прочитать, и она им настолько нравилась, что они набились в окружное здание суда Де-Калба только затем, чтобы увидеть его и услышать, как он скажет что-то, представляющее для них какой-то интерес. Минуя дорожные знаки, сообщавшие о пути на Декейтер по шоссе 285, Джейк подумал, как же он сейчас далек от того крышесносного ощущения. Он подумал, сможет ли гордиться своей следующей книгой, когда она выйдет, и сможет ли написать хоть что-то еще после всего этого, даже если ему удастся каким-то образом уладить все по-тихому. А если не удастся, если эта женщина сумеет поставить его на колени, опозорив перед всем писательским и читательским миром и теми, кто поддерживал его ценой своей репутации, Джейк с трудом представлял, как сможет выходить на улицу.

Это была отличная мотивация найти ответы на его вопросы.

К тому времени, как он прибыл в Афины, было уже слишком поздно для всего, кроме еды, поэтому, заселившись в отель, он отправился перекусить и в ожидании ребрышек с пивом стал отмечать на карте места, которые ему предстояло посетить. Рядом с ним щебетали молодые блондинки в красных футболках со словами «Университет Джорджии». Судя по их напевным, хмельным голосам, они отмечали что-то, далекое от учебы, и Джейк подумал, насколько его жена не похожа на них и как же ему повезло быть женатым на Анне, даже если она отнюдь не одобряла его решений и в целом была от него не в восторге. Он подумал о том, как по утрам, когда она уходила на работу, он шел в душ и выуживал из слива кольца ее длинных седых волос, улыбаясь с чувством странного удовлетворения. Подумал о том, какой у них дома уют, красота и комфорт – и все это благодаря Анне – и как холодильник с морозильником всегда ломились от вкуснятины ее приготовления: супов и жарких, и даже хлеба. Подумал про кота, Уидби, какой он замечательный (фактически его первый питомец, не считая хомячка в детстве, скоропостижно откинувшего лапки), и как периодически тот снисходил до выражения благодарности за свою беззаботную жизнь. Подумал о постепенно ширившемся круге их с Анной новых знакомых, таких приятных людях – отчасти из среды писателей (теперь он мог находиться в их обществе без всякой зависти), отчасти из новых медиасфер, которые начала осваивать Анна. Все это были верные знаки, что все лучшее в жизни у него впереди.

Потягивая пиво и пожевывая жареные ребрышки, под визг студенток за соседним столиком, Джейк размышлял о том, как он обрел все это: о неожиданном дополнении к его перегруженному книжному туру, которое Отис (Джейк не сразу вспомнил, как зовут менеджера его книжных туров!) утвердил от его имени, о досадном, почти оскорбительном интервью на радио, о таком спонтанном приглашении на кофе и, самое главное, о невероятной храбрости Анны, не побоявшейся оставить свою прежнюю жизнь, чтобы быть с ним, хотя ей было, что терять. И вот не прошло и года, как он женился на этой мудрой и прекрасной женщине, давшей ему так много, и написал новую книгу, всецело порожденную его воображением, так что имел полное право гордиться собой.

Если бы только он мог выбросить из своей жизни Эвана Паркера и его кошмарную семейку.

Глава двадцать шестая

Бедная Роза

Утром он прогулялся в кампус университета Джорджии, заглянул в архив и запросил сведения о студентке по имени Роза Паркер, уроженки Западного Ратленда, штат Вермонт. Он подготовил легенду (племянница, порвавшая связь с семьей, умирающий дедушка), но никто у него ничего не спросил, даже документов. Впрочем, информация, что ему предоставили, не выходила за рамки, установленные некой поправкой Бакли и, при всей ее скудости по сравнению с тем, что хотел знать Джейк, он все же набрал пригоршню восхитительно твердых фактов. Во-первых, Роза Паркер поступила в университет Джорджии в Афинах в сентябре 2012 года, не указав предмета специализации. Во-вторых, она запросила и получила разрешение на проживание вне общежития на территории кампуса, как полагалось первокурсникам (приятным сюрпризом для Джейка стало то, что адрес места ее проживания совпал с одним из тех, что уже встречался ему в ходе поисков в интернете). В-третьих, всего через год, осенью 2013-го, Роза Паркер уже не числилась среди тридцати семи тысяч студентов университета. Излишне говорить, что архив не располагал новым адресом или какой-либо контактной информацией Розы Паркер, и, если сведения о ее академической успеваемости и были направлены в другое высшее учебное заведение, в соответствии с заявкой на перевод, знать об этом Джейку не полагалось.

Он вышел на утренний июньский воздух и уселся на одну из деревянных скамеек перед корпусом Холмса-Хантера. Ему представилось с таинственным и тревожным чувством, как та, кого он ищет, ходила по дорожкам кампуса и, может быть, сидела на этой же скамейке, перед таким откровенно колониальным зданием, в котором Джейк только что побывал. Возможно ли, что она все еще в Афинах? Исключать этого было нельзя, но Джейк подозревал, что она давно уже перебралась в другой город, скорее всего, в другом штате, продолжая строить ему козни.

Джейк нашел контору Артура Пикенса, эсквайра, на Колледж-авеню, и сел за столик летнего кафе через пару домов, чтобы подготовиться к встрече. Он просматривал кое-какую однозначно неблаговидную информацию о Пикенсе, собранную за несколько дней после общения с Гейлордом, эсквайром, а потом увидел, как взвинченный отец ведет сына-студента, облаченного в успевшую примелькаться Джейку красную форму, в адвокатскую контору. Пробыли они там довольно долго, а когда вышли, Джейк встал из-за столика и вошел в ту же дверь, за которой поднималась крутая лестница. На втором этаже он увидел стеклянную кабинетную дверь, незапертую, а за ней – мужчину с пунцовым лицом, сидевшего за массивным столом красного дерева. За спиной у него тянулись полки с книгами; все корешки имели такой безупречный вид, что казалось, их ни разу не открывали. И это вполне соответствовало тому, что Джейк успел узнать об Артуре Пикенсе, эсквайре.

Увидев Джейка, тот нахмурился, и Джейк ответил ему тем же. А затем произнес свою реплику:

– Мистер Пикенс?

– Он самый. А вы?

– Джейкоб Боннер.

Джейк приблизился к столу, протягивая руку. Как типичный янки, он рассчитывал на южное радушие.

– Извините, что без звонка. Если вы заняты, зайду в другой раз.

Однако, Пикенс не подал ему руки. И даже не встал. Судя по всему, Джейк сумел вызвать у него неприязнь чем-то, помимо своего внезапного вторжения.

– Не думаю, что в этом будет необходимость, мистер Боннер. Я не смогу вам помочь, даже если зайдете в другой раз.

Мужчины уставились друг на друга. Джейк опустил руку. И наконец произнес:

– Простите?

– Простите и прощайте. Адвокатская тайна не позволяет мне отвечать на ваши вопросы.

– То есть, вы уже знаете, о чем я пришел с вами говорить?

– Я не волен отвечать на это, – сказал Пикенс.

– И, просто для ясности, вы также знаете, кого из ваших клиентов касаются мои вопросы?

– Опять же, я не стану отвечать.

Джейк, несмотря на всю свою подготовленность и целый час, проведенный за столиком кафе, не предусмотрел такого поворота. И несколько растерялся.

– Так что, при всем уважении, предлагаю вам откланяться, мистер Боннер, – сказал Пикенс и встал на ноги.

Рост его оказался столь внушителен, что возникло впечатление, будто он поднялся на помост. Всей своей исполинской фигурой – особенно атлетическим торсом и пунцовой головой с зачесанными назад волосами, такими густо-каштановыми, что наводили на мысль о краске – он являл образец доблестного южанина. Касаясь пальцами стола, он подался вперед с шальной улыбкой, не враждебной, но исполненной осознания своего превосходства.

Однако Джейк подошел к столу и уселся на один из стульев перед ним.

– Я решил нанять адвоката, – сказал он. – Я подвергаюсь травле и угрозам, и хотел бы подать иск о клевете.

Пикенс нахмурился. Вероятно, он был не в курсе травли, угроз и клеветы.

– У меня есть основания считать, – продолжил Джейк, – что эта травля началась здесь, в Афинах, и мне нужен местный адвокат, чтобы действовать в моих интересах.

– Буду счастлив направить вас к кому-нибудь еще. Я знаю нескольких отличных адвокатов у нас в Афинах.

– Но вы сами отличный адвокат, мистер Пикенс. То есть, по первому впечатлению.

– Это что еще значит? – сказал Пикенс резко.

– Ну, вам очевидно известно, кто я такой. Полагаю, это также значит, что вам известно, что я писатель. А писатели умеют наводить справки. И я, конечно, навел справки о вас.

Пикенс кивнул.

– Счастлив слышать. У меня отличный рейтинг в интернете.

– Совершенно верно! – сказал Джейк. – Учились в университете Дьюка. И в Юридической школе Вандербильта. Хорошие данные. Конечно, был у Дьюка этот мухлеж, но это же был ваш земляк. Несправедливо вас выставили. А потом был один случай с дочерью вашего клиента. И еще вождение в нетрезвом состоянии. Но ведь это мелочи, правда? И я уверен, копам округа Кларк очень повезло с таким адвокатом защиты, как вы. А ведь совсем рядом был тот бар в Джорджии, – на этих словах Пикенс сел, его пунцовая физиономия побагровела. – Но все равно, думаю, большинство людей, ищущих себе адвоката, не идут дальше фейсбука или йелпа. Так что, считайте, все у вас окей.

– Ну и кто теперь кого травит? – сказал Пикенс. – Я ведь уже попросил вас уйти.

– Это Роза Паркер сказала, что я могу вас навестить? – Пикенс сидел молча. – Вы знаете, где она сейчас?

– Мистер Боннер, я попросил вас уйти, несколько раз. Теперь я собираюсь вызвать полицию. Тогда и у вас появится обвинительный акт, выписанный здесь, в округе Кларк.

Джейк вздохнул.

– Что ж, уверен, вы знаете, что делаете. Я только волнуюсь, что, когда они станут обсуждать вермонтские преступления, всплывут все ваши старые дела. Но, полагаю, вы уже примирились с этим.

– Я ничего не знаю ни о каких вермонтских преступлениях. Моей ноги никогда не было в Вермонте. Я ни разу не пересекал линию Мейсона-Диксона[67].

Он произнес это с таким пафосом, что не сдержал усмешки. На него было жалко смотреть.

– Что ж, – Джейк пожал плечами, – это прекрасно, только, когда явятся следователи-янки, сомневаюсь, что вы их выпроводите, просто попросив уйти. Я полагаю, вам самим понадобится представитель. Может, один из тех отличных адвокатов, к которым вы собирались направить меня. Или из тех, кто вел ваше дело о вождении в нетрезвом состоянии или о связи с несовершеннолетней. А еще я сам, вероятно, упомяну вас в судебном иске. Знаете, когда я подам иск против вашей клиентки за моральный ущерб. Так что, может, если вы станете их клиентом, они сделают вам скидку.

Было похоже, что мистер Артур Пикенс вот-вот взорвется.

– Хотите сорить деньгами на необоснованный иск – дело ваше. Но, как я сказал, адвокатская тайна не позволяет мне предоставлять вам какую-либо информацию о моем клиенте. Пожалуйста, уйдите.

– О, вы уже предоставили мне массу информации, – сказал Джейк. – Вы подтвердили, что все еще поддерживаете отношения с вашим клиентом, Розой Паркер. Я никак не мог этого знать, когда вошел к вам несколько минут назад, так что весьма признателен.

– Если не уйдете немедленно, вызываю полицию.

– Отлично, – сказал Джейк, неспешно вставая на ноги. – Если это не нарушит вашей этической линии, надеюсь, вы скажете вашей клиентке, что если она не завяжет со своими письмами (электронными и бумажными), я пойду к вермонтским копам со всеми известными мне сведениями. Включающими и пару вещей, занимающих меня в связи со смертью Эвана Паркера.

– Понятия не имею, кто это такой, – сказал Пикенс, содрогаясь от гнева.

– Естественно. Но, если его убила ваша клиентка – а вы с ней были связаны – могу вам обещать, что вы пересечете линию Мейсона-Диксона, потому что именно там находятся суды янки. Как и тюрьмы янки.

Артур Пикенс, эсквайр, выглядел так, словно лишился дара речи.

– Что ж, бывайте, – сказал Джейк. – Рад знакомству.

И он ушел, чувствуя, как по венам курсирует злой адреналин. Большая часть ужасов, что он наговорил совершенно незнакомому человеку на его рабочем месте, была импровизацией, пусть Джейк и знал все это уже несколько дней. Моральные изъяны Пикенса, в том числе в отношениях с коллегами, описывались как минимум в четырех статьях в газете «Студенты Дьюка», с указанием имен и классов всех участников. Щекотливая история с девятнадцатилетней дочерью одного из его клиентов (не преступление, но все же) получила освещение в фейсбуке, благодаря самой девушке и ее матери, а случай с вождением в нетрезвом состоянии просто всплыл в интернете. (Джейк подумал, что все это Пикенсу следовало как-нибудь подчистить. Так что, адвокат он был, пожалуй, так себе.)

Джейк совсем не собирался говорить о смерти Эвана Паркера, тем более намекать на что-то, помимо случайной передозировки, а что до юридического иска, который мог грозить Пикенсу за преступления, предположительно совершенные его клиенткой в Вермонте, он понимал, что рассчитывать на это не стоит. Говоря по правде, Джейк не представлял, что будет, если он войдет в местный ратлендский полицейский участок и поделится своими подозрениями насчет передозировки пятилетней давности, но сомневался, что к этому отнесутся серьезно или что полицейское управление Вермонта направит следователей в Западный Ратленд, не то что в Афины, штат Джорджия. Более того, у него возникло ощущение, что Артур Пикенс не особо опасался официального расследования, как и своей клиентки, но произнести слова о «тюрьмах янки» у него в кабинете доставило Джейку огромное удовольствие, и тот гнев, что он вызвал в свой адрес, только добавил ему решимости действовать дальше.

Фактически его ошеломило случившееся между ним и Пикенсом, но он, как ни странно, был рад, что не успел как следует обдумать свою реакцию на неожиданный отлуп. Он, конечно, не страдал излишним оптимизмом, входя в кабинет адвоката, но не ожидал, что ему укажут на дверь прежде, чем он задаст первый вопрос. Он рассчитывал прощупать этого типа и, может быть, обмолвиться, что подумывает нанять адвоката, а затем, когда тот его спросит о жалобе, он расскажет о действиях Талантливого Тома и как бы между делом упомянет Розу Паркер. И тогда, если Пикенс откажется помочь ему связаться со своей клиенткой, он уйдет, попросив напоследок сказать ей, чтобы она оставила его в покое, что он, в итоге, и сделал, только совсем другим тоном. К Джейку пришло понимание, что он много месяцев, с того самого дня, когда прочитал в такси по пути в аэропорт Сиэтла первое сообщение, занимал оборонительную позицию, ожидая со страхом очередной атаки и надеясь, вопреки здравому смыслу, что ее не последует. Это его очень изматывало, а теперь он впервые дал волю гневу, накопленному за долгое время противостояния с этой паразиткой, считавшей себя вправе травить его за то, что он узнал некую историю и претворил ее в отличный, захватывающий роман, как поступил бы всякий писатель! Но этот нахрапистый малый с пунцовой физиономией, крашеной шевелюрой и нечитанными книгами вывел Джейка из себя, заставив прибегнуть к манере, словно перенятой у Талантливого Тома. Нет, эти люди больше не станут наезжать на него. А если попробуют, он так на них наедет, что мало не покажется.

Он повернул на западную Хэнкок-стрит и направился к дому, адрес которого узнал в ратлендской библиотеке. Прошло чуть больше недели с тех пор, как он решил повнимательней присмотреться к Розе Паркер из Афин, штат Джорджия, на предмет ее отношения к этой чехарде с Эваном Паркером и его «ангелом мщения». Теперь этот дом, жилой комплекс под названием «Сады Афины» на Диринг-стрит, представлял собой главную зацепку в поисках текущего места жительства этой женщины, пусть Джейк и не надеялся, что ему удастся узнать ее новый адрес или найти кого-то, кто продолжал бы поддерживать с ней общение. В университетском городе вроде Афин срок в шесть лет означал полную смену студенческого контингента, рассредоточенного по разным жилкомплексам, но Джейк допускал вероятность найти кого-то, кто сможет вспомнить эту женщину, что-то рассказать о ней, назвать какую-то особенность, что угодно, что поможет ему в дальнейших поисках.

«Сады Афины» были типичным примером элитного комплекса, какие Джейк успел повидать в городе, с павильонами наподобие загородных клубов, бассейнами и теннисными кортами за железным забором. Однако этот комплекс напоминал краснокирпичный реабилитационный центр или небольшое кабинетное здание для бизнесменов средней руки. На воротах висела доска, расписывавшая достоинства «Садов Афины» (дезинсекция и вывоз мусора включены в месячную плату, уборка – за номинальную доплату) и показывавшая планы одно-, двух- и трехкомнатных квартир. Джейк почти не сомневался, какого типа квартиру выбрала Роза Паркер, когда вселилась сюда осенью 2012 года, стремясь избежать соседства с кем-либо в общежитии кампуса. В «Садах Афины» она могла жить только в однокомнатной квартире. Она должна была держаться подальше от остальных, пока хоть что-то связывало ее с прежней жизнью.

Сразу за воротами Джейк увидел кабинет консьержки, а в ней – женщину за компьютером. Стрижка под мальчика только подчеркивала полноту ее лица, на котором застыло выражение: «Глаза бы мои на вас не глядели, но мне платят за это». При виде входящего к ней Джейка, она улыбнулась ему откровенно фальшивой улыбкой. Но даже такое приветствие было теплее того, каким его одарил Артур Пикенс, эсквайр.

– Здрасьте. Надеюсь, не помешал?

– Нисколько, – сказала она. – Чем могу помочь?

Она выглядела примерно его ровнесницей. Может, чуть старше.

– Да так, подбираю варианты для дочери. Осенью пойдет на второй курс. Не терпится съехать из общежития.

Женщина рассмеялась.

– Я часто такое слышу, – сказала она и встала, протянув руку. – Я – Бэйли.

– Здрасьте. Джейкоб, – они пожали руки. – Я сказал, посмотрю несколько мест, пока она на учебе. Если увижу что-то подходящее, привезу ее. Я спрашивал совета у кузена. Его дочь жила тут несколько лет назад.

– В «Садах Афины»?

– Да. Он сказал, здесь надежно. Надежность – вот, что заботит меня в первую очередь.

– Еще бы! Вы же папа! – сказала Бэйли, выходя из-за стола. – Папы у нас не редкость. Им нет дела, сколько у нас велотренажеров в спортзале. Они хотят, чтобы их девочки были в безопасности.

– Совершенно верно, – кивнул Джейк. – Мне не интересно, какого цвета ковер. Я хочу знать, есть ли замки на дверях, есть ли охрана – такого рода вещи.

– Не то чтобы у нас не было отличного спортзала. И прекрасного бассейна.

Джейк, видевший бассейн с улицы, имел другое мнение.

– Кроме того, я не хочу ничего вблизи Вашингтон-стрит. Столько баров.

– О, я понимаю, – Бэйли закатила глаза. – Их сотня в центре Афин, вы знали? Субботними вечерами страх, что творится. Да и не только субботними. Так… Хотите посмотреть квартиры?

Они посмотрели убитую двухкомнатную квартиру, еще хранившую следы (загаженные коврики) недавно съехавших жильцов; похоже, их постоянно мучила жажда, судя по груде бутылок на кухонных шкафчиках. Затем посмотрели однокомнатную квартиру, в которой пахло коричными благовониями. И еще одну однокомнатную, в которой кто-то жил. Джейк не сомневался, что Бэйли не имела права никому ее показывать.

– Вы сказали, ваша дочка хочет однокомнатную?

– Да. У нее сейчас кошмарная соседка. Из другого штата.

– А, – сказала Бэйли.

Других пояснений, похоже, не требовалось.

– А давно стоит этот дом? – спросил Джейк.

Бэйли сказала, что уже без малого двадцать лет, подтвердив то, что Джейк и так знал. Он также знал, что по всем Афинам сравняли с землей «черные кварталы», чтобы понастроить жилкомплексы вроде этого (в большинстве своем получше этого), в которые селились, в основном, белые студенты. Но его интересовало нечто более конкретное.

– А сами вы? Давно работаете здесь?

– Только пару лет. А до этого была на другом объекте. У нас их четыре в компании, все – в Афинах.

– Хорошо, – сказал Джейк. – Здесь жила, как я сказал, дочь моего кузена. Думаю, ей здесь понравилось. Ее звали Роза Паркер. Вы, наверно, не помните ее?

– Роза Паркер? – Бэйли задумалась. – Нет, не припоминаю. Кэрол может помнить. Кэрол – уборщица по квартирам. Это за доплату, – пояснила Бэйли.

– Ого. Убирать за оравой студентов. Вот уж работенка.

– Кэрол свою работу любит, – сказала Бэйли, как бы оправдываясь. – Она им заместо матери.

– А, ну да.

Он не знал, что еще сказать. Бэйли показала ему еще одну однокомнатную квартиру и унылый тесный спортзал, а также бассейн, где пара ребят устраивалась на дешевых шезлонгах. Когда Бэйли предложила Джейку вернуться к ней в кабинет, за брошюрой и жилищным уставом, он понял, что уйдет из «Садов Афины» не солоно хлебавши. Бэйли уже прикидывала, во сколько завтра сможет принять его вместе с воображаемой дочкой, но завтра Джейк намеревался быть у себя дома, в Гринвич-Виллидж, и докладывать о своих невеликих успехах встревоженной Анне.

– Послушайте, – сказал Джейк, – я должен извиниться перед вами.

Бэйли насторожилась. А чего еще он ожидал?

– Да?

Они еще не дошли до кабинета. Они остановились на дорожке между бассейном и жилым зданием с кабинетом.

– Моя дочь… она уже нашла себе жилье.

– Понятно, – сказала Бэйли с явным облегчением.

– Я хотел осмотреть этот дом потому, что… мой кузен – я уже говорил о нем? – он попросил меня.

Бэйли нахмурилась.

– Дочь которого здесь жила.

– Да, в две тысячи двенадцатом – две тысячи тринадцатом. Он пару лет уже, как потерял с ней связь. Он очень переживает. Попросил меня заглянуть. Он понимает, шансы невелики, но, в общем, раз уж я все равно тут проездом… Вдруг у нее остались здесь какие-то знакомые…

– Понятно, – повторила Бэйли. – А они уверены, – она замялась, – что она еще…

– Она ведет, – Джейк изобразил пальцами кавычки, – соцсети. Родные знают, что она живет где-то на Среднем западе. Но никак не выходит на связь. Они подумали, может, мне удастся найти кого-то, с кем она общалась, чтобы они, в общем, могли бы что-то передать. Лично я не думаю, что из этого что-то получится, но… если бы это была моя дочь…

– Да. Как грустно.

Сказав это, она замолчала, и Джейк подумал, что его подвела эта история, а может, актерский талант, но затем Бэйли заговорила.

– Как я сказала, до прошлого года я была на другом объекте. А что касается наших жильцов, они на восемьдесят процентов студенты университета Джорджии, в основном, старшекурсники, так что, если они жили здесь, когда тут была дочь вашего кузена, их давно уже и след простыл. Иногда аспиранты остаются подольше, но не думаю, что кто-то тут живет с две тысячи тринадцатого.

– А та женщина, о которой вы говорили? Уборщица.

– Ну да, – Бэйли кивнула, достала телефон и набрала сообщение. – Она работает сегодня. Я ее не видела, но она с часу на месте. Написала ей ждать нас перед моим кабинетом, у ворот.

Джейк рассыпался в благодарностях, и они направились к воротам. Когда они пришли туда, их уже ждала коренастая женщина в выцветшей красной футболке с логотипом службы доставки «Бульдог».

– Кэрол, привет, – сказала Бэйли. – Это мистер…

– Джейкоб, – сказал Джейк.

– Кэрол Фини, – сказала Кэрол с явным беспокойством.

– Все в порядке, – сказала Бэйли. – Он просто разыскивает одну девушку, жившую здесь когда-то.

– Дочь кузена, – пояснил Джейк. – Она не выходит на связь. Родные волнуются.

– Сила етитская, – сказала Кэрол, сплошь материнское участие.

– Меня еще тут не было, – сказала Бэйли. – Но я сказала, может, ты вспомнишь?

– Не могли бы мы… – Джейк взглянул в сторону здания.

Он отметил, что Бэйли не предложила им пройти к ней в кабинет. Теперь, когда выяснилось, что Джейк – не ее клиент, у нее пропало желание пускать его к себе или просто не хотелось находиться с ним в закрытом помещении. Но рядом с ее кабинетом располагалась мрачноватая комнатка – комната отдыха, как ее определила Бэйли во время экскурсии – с парой стульев. Джейк предложил Кэрол пройти туда.

– У вас найдется несколько минут?

– Ну а как же, – сказала Кэрол.

У нее была бледная кожа и россыпь темных родинок вдоль ключиц. Джейк то и дело косился на них.

– Ну, удачи, – сказала Бэйли. – Имейте нас в виду, если у дочери не сложится с жильем.

– Спасибо огромное, – сказал Джейк. – Обязательно.

Но Бэйли понимала, что это пустые слова. Зайдя в комнату отдыха, Джейк сел в одно из старых кресел (столь же неказистое, сколь и неудобное), а Кэрол Фини – в другое. Казалось, она уже скорбит об этой неведомой девушке, жившей у них «когда-то», чьи родные не могли связаться с ней, и боялась узнать, кто же это.

– В общем, как я и сказал, дочь кузена жила здесь на первом курсе. Это было в две тысячи двенадцатом – две тысячи тринадцатом.

– На первом курсе? Обычно первокурсники живут в общежитии в кампусе.

– И тем не менее. Она написала какое-то заявление.

Кэрол взволновалась.

– Погодите, это Роза? Вы о Розе говорите?

У Джейка перехватило дыхание. Он не ожидал, что ему так повезет. И не сразу смог ответить.

– Да, – выдохнул он. – Роза Паркер.

– В две тысячи двенадцатом, говорите? Год вроде совпадает. Она пропала? Бедная Роза!

Бедная Роза. Джейк невольно кивнул.

– Силы небесные. Жалость какая. И мать у нее умерла.

Джейк кивнул. Но все еще сомневался.

– Да. Такая трагедия. Вы можете что-то вспомнить о Розе, что бы могло помочь отцу разыскать ее?

Кэрол сложила руки на коленях. Руки у нее, как и следовало ожидать, были большими и грубыми.

– Ну, она была, конечно, зрелой. Чего не скажешь о других студентках. Не ходила по барам. Или на стадион, я так думаю. Не вешалась ни на кого. Я у нее не убиралась, так что редко к ней заглядывала. Думаю, она откуда-то с севера.

– Из Вермонта, – сказал Джейк.

– Вот как.

Он стал слушать дальше.

– У большинства девчонок кровати завалены плюшевыми зверями – детский сад какой-то. Все стены постерами завешаны. Подушки повсюду раскиданы. В каждой комнате мини-холодильник, чтобы всегда газировка была под рукой. Есть такие квартиры – не повернешься, сколько вещей натащили. Роза жила довольно просто, и она была опрятной. Зрелой, как я сказала.

– А она говорила о ком-нибудь из родных?

Кэрол покачала головой.

– Не припомню такого, нет. Отца ни разу не вспоминала. Кузена вашего.

– Они не жили вместе, родители. Большую часть жизни Розы, – сказал Джейк, сочиняя на ходу. – Наверно, поэтому.

Уборщица кивнула, качнув двумя растрепанными оранжевыми косичками.

– При мне она только о матери говорила. Понятное дело, этот ужас с ее мамой только случился, перед самым ее приездом. Наверно, ни о чем другом и думать не могла, – она покачала головой. – Такая жуть.

– Вы ведь про… пожар, да? – сказал Джейк. – Это была автокатастрофа?

Он понял, что такая мысль засела у него в уме с тех пор, как он побывал в «Таверне Паркера» и узнал от Салли, что сестра Эвана сгорела. Было ясно, что это случилось не в доме, иначе Сильвия или Бетти упомянули бы об этом, наряду с отравлением угарным газом и передозировкой – еще один ужасный несчастный случай из истории старого родового гнезда, где люди издавна рождались и умирали. После «Таверны Паркера» Джейк стал невольно представлять это как серию кадров из какого-нибудь фильма: машина теряет управление, пробивает дорожное ограждение, летит с холма и взрывается, а за секунду до падения успевает выскочить единственная несчастная/счастливая пассажирка, которая стоит на краю и кричит, глядя вниз, на объятую пламенем груду металла.

– Ой, нет, – сказала Кэрол Фини. – Бедняжка в палатке сгорела. Роза еле вылезти успела и видела все своими глазами. Ничегошеньки поделать не могла.

– В палатке? Так они… что, в поход ходили?

Такую деталь следовало знать кузену бывшего мужа жертвы несчастного случая. Джейк допустил промах.

– Ехали сюда, в Афины, с самого севера. Вы сказали, вроде, из Вермонта, – Кэрол пристально взглянула на него. – Не все могут позволить себе, знаете ли, жить в отелях. Она мне один раз сказала, если бы она в такую даль от дома не забралась ради учебы, ее мама была бы в порядке, а не в земле лежала где-то в северной Джорджии.

Джейк уставился на нее.

– Погодите, – сказал он. – Так, это случилось в Джорджии?

– Розе пришлось похоронить маму на местном кладбище, в ближайшем городке. Можете себе представить?

Он не мог. То есть, мог, но сложность была не в том, чтобы представить это, а в том, чтобы сложить цельную картину.

– Что же она домой ее не привезла, чтобы похоронить в Вермонте? Вся семья в Вермонте похоронена!

– Знаете, что? Я ее об этом не спросила, – сказала Кэрол с изрядным сарказмом. – По-вашему, это нормальный вопрос, если она только что мать потеряла? У нее никого не осталось там, откуда она приехала. У нее только мама была, так она мне сказала. Ни сестер, ни братьев. И, как я сказала, я от нее ни единого слова не слышала о вашем кузене, – сказала Кэрол со значением. – Может, ей так было лучше, решить все на месте. Но если найдете ее, тогда уж точно спросите.

Разговор, похоже, зашел куда-то не туда. Джейк отчаянно пытался собраться с мыслями и вспомнить, что именно он хотел выяснить.

– Она оставила университет после первого курса, – сказал он. – У вас есть хоть какая-то догадка, куда она отправилась?

Кэрол покачала головой.

– Я не знала, что она уедет, пока мне не сказали убраться в ее комнате, когда она уже съехала. Я не особо удивилась, что она решила сменить учебное заведение. Это тусовая школа. Она не была тусовщицей.

Джейк кивнул, словно подтверждая, что ему это известно.

– И не осталось никого, кто жил здесь в то время, с кем она могла бы общаться?

Кэрол задумалась.

– Нет. Как я сказала, у нее было мало общего с другими студентками. В таком возрасте даже пара лет делают большую разницу.

– Погодите, – сказал Джейк. – Сколько ей было лет, на ваш взгляд, когда она жила здесь?

– Я не спрашивала, – сказала Кэрол и встала. – Извините, не могу вам помочь. Очень жаль, что она пропала.

– Погодите, – повторил Джейк и полез в задний карман за телефоном. – Просто… Я покажу вам фотографию?

Он снова увидел размытую фигурку девушки в хоккейной форме, с короткой челкой и в больших круглых очках. Это было все, что он мог предъявить, единственное доказательство существования Розы Паркер, досрочно окончившей среднюю школу и уехавшей из дома шестнадцатилетней сиротой, получать высшее образование в университете Джорджии вместо того, чтобы идти в выпускной класс.

– Просто хочу убедиться, – сказал он и протянул телефон Кэрол Фини.

Кэрол напряженно всмотрелась в экран, и Джейк увидел, как ее лицо сразу расслабилось.

– Это не Роза, – сказала она, отстраняясь от телефона и качая головой. – Вы говорите о ком-то еще. Что ж, тем лучше. Эта девушка достаточно намучилась.

– Но… это она. Это Роза Паркер.

Кэрол из вежливости взглянула на экран еще раз и тут же отвела взгляд.

– Да нет же, – сказала она.

Сорока

Джейкоб Финч-Боннер

«Макмиллан», Нью-Йорк, 2017, стр. 245–246

Она не поленилась наведаться домой пару раз за первый год и, наталкиваясь на знакомых в Эрлвилле или Хэмилтоне, на тех, кто знал ее всю жизнь, говорила, что Мария учится в Огайо.

– Будет историком, – сказала она кассирше в банке, переводя средства на счет дочери в Колумбус[68].

– Подумывает о переводе, – сказала она старику Фортису, увидев, как он выходит из машины перед «Доступными ценами». – Хочет повидать страну.

– Ну, кто бы стал винить ее? – сказал он.

– Она, похоже, действительно счастлива там, – сказала она Гэб, которая однажды пришла к ней домой.

– Я просто шла мимо. Увидела вашу машину? – сказала Гэб, словно спрашивая. – Я больше ее не вижу, когда хожу мимо дома.

– Я встречаюсь с одним парнем в пригороде Олбани, – сказала Саманта. – Провожу с ним много времени.

– А.

Гэб, как оказалось, с августа писала Марии электронные письма и смс, и названивала, пока не получила сообщение от оператора о том, что номер больше не обслуживается.

– Она надеялась, ты сама поймешь, – сказала Саманта. – Сожалею, что приходится говорить это, но у Марии теперь серьезная любовь. Кое-кто с философского факультета. Блестящая молодая женщина.

– А, – повторила Гэб.

Она пробыла у Саманты еще пять болезненно долгих минут и ушла, видимо, решив забыть бывшую подругу. Или так показалось Саманте.

– Я думаю переехать в Огайо, поближе к дочери, – сказала она служащей в риелтерской фирме. – Интересно, сколько на ваш взгляд стоит мой дом?

Стоимость оказалась значительно ниже той, на какую она рассчитывала, но она все равно продала дом весной и снова погнала «субару» на запад, только на этот раз с грузовым прицепом и без заезда в Пенсильванию.

Глава двадцать седьмая

Огонек

Еще не успев позвонить Анне, Джейк понял, что она расстроится. Она совсем скоро вылетала в Сиэтл, и Джейк планировал отлучиться всего на пару дней, тем более что Анна была изначально против этой авантюры; но он решил поменять планы и продлить аренду машины, чтобы – уму непостижимо – поехать на север, в городок, о котором слыхом не слыхивал, в той части Джорджии, где и не думал оказаться. До этого дня.

– Джейк, ну ты что? – сказала Анна, выслушав его.

Он звонил ей из своего номера в отеле и жевал бургер, купленный по дороге из библиотеки.

– Слушай, я-то думал, она умерла в Вермонте. Я понятия не имел, что это случилось в Джорджии.

– Ну и что такого? – сказала Анна. – Какое дело, где это случилось? Я в смысле, черт тебя дери, Джейкоб, что ты вообще рассчитываешь выяснить?

– Я не знаю, – сказал он, почти не кривя душой. – Просто хочу сделать все возможное, чтобы она прекратила свои вымогательства.

– Но она у тебя ничего не вымогает, – сказала Анна. – Вымогать – значит требовать чужое. Она у тебя ни гроша не просила. Не просила даже сознаться.

Джейк подумал об этом и почувствовал острую боль.

– Сознаться? – переспросил он наконец.

– Ну извини. Ты понимаешь, о чем я.

Но он не понимал. И это, как он признался себе, усугубляло ситуацию.

– Тебе не кажется интересным, что она, по сути, бросила тело на обочине и поехала дальше? Притом, что Паркеров полтора века хоронили на вермонтском кладбище.

– Знаешь, не кажется, – сказала Анна. – Не вижу ничего такого странного. При известных обстоятельствах. Она едет из Вермонта в Джорджию, у нее, наверно, вся ее жизнь на заднем сиденье машины, и случается такое. Может, она уже знала, что не вернется домой. Может, она вообще не была сентиментальной. Да мало ли что! И она решила: окей, моя жизнь впереди, не позади. Я просто найду подходящее место, где закопать ее, и поеду дальше.

– А как же родные? Друзья? Может, они были против?

– Может, у них не было друзей. Может, они не считали родным Эвана Паркера. Может, все это неважно. Ты не можешь просто вернуться домой?

Но он не мог. Ему потребовалось полминуты и поисковая комбинация «Дианна Паркер+палатка+Джорджия», чтобы нагуглить следующую статью из «Клэйтон-трибьюн» о происшествии в ущелье Рэбан, статью краткую, но весьма запутанную:

Служба новостей за 27 августа 2012 года

Округ Рэбан

26 августа, в воскресенье, около двух часов ночи скончалась 32-летняя женщина в пожаре, охватившем палатку, на территории кемпинга «Огонек» в Национальном заповеднике Чаттахучи-Окони. Дианна Паркер из Западного Ратленда, штат Вермонт, разбила палатку с сестрой, Розой Паркер, 26 лет, которой удалось выбраться из пламени и поднять тревогу. Вызов приняли парамедики из СМП округа Рэбан и члены патрульной группы Си штата Джорджия, но к тому времени, как они прибыли на место, все полностью сгорело.

Джейк скинул Анне ссылку, приписав вопрос: «Ничего странного не замечаешь?»

Она не заметила. Он не удивился.

– Розе Паркер было шестнадцать. Не двадцать шесть.

– Ну опечатка. На одну цифру. Человеческий фактор.

– Сестра? – сказал он. – Не дочь?

– Это ошибка. Слушай, Джейк, я выросла в маленьком городке. Эти местные газеты – это тебе не «Нью-Йорк Таймс».

– Это не ошибка, – сказал Джейк. – Это ложь. Смотри, разве не странно, что никто в этой семье не умер своей смертью? Все смерти – в результате несчастных случаев. Отравление угарным газом. Передозировка. Пожар в палатке. Боже правый! Многовато совпадений.

– Ну, люди умирают, Джейк, иногда вот так. Не всегда были датчики угарного газа – и даже с ними случается, что люди травятся. И от передоза умирают. Возможно, ты в курсе, что наркомания – одна из главных проблем в этой стране. А в Сиэтле у нас то и дело случались пожары в лагерях бездомных.

Джейк сказал ей, что она права, но он все же потратит еще один день, чтобы сгонять туда. Возможно, ему удастся поговорить с кем-то, кто был на месте пожара, а может, даже общался с выжившей. И кроме прочего, сам осмотрит это место.

– Но зачем? – сказала Анна в негодовании. – Какой-то палаточный лагерь в лесу? Что ты рассчитываешь там найти?

Этого он, сказать по правде, не знал.

– Хочу увидеть, где она сгорела.

Что это могло ему дать, он также не знал. Утром он сел в машину и поехал на север, через плато Пидмонт и Голубой хребет, достаточно живописный, чтобы ненадолго отогнать его беспокойные мысли. Что и кому он скажет, когда приедет в ущелье Рэбан, он не знал, но почему-то чувствовал, что там его ожидает некое окончательное открытие, нечто такое, что оправдает не только этот дальний крюк (отнюдь не в сторону аэропорта в Атланте) и затраты на лишний день и перенос авиарейса, но и самое главное – явное неудовольствие его жены. Нечто такое, что он не узнает больше нигде. Нечто такое, что скажет ему с полной ясностью, кто эта женщина, за что она так невзлюбила его и как ему остановить ее. Он легко нашел нужный кемпинг на гугл-картах, но найти его в реальности оказалось не так-то просто, поскольку, едва он углубился в горы, навигатор телефона стал чудить. Пришлось положиться на старомодный способ – зайти в универмаг в Клэйтоне и спросить у местных, что повлекло за собой путаный разговор, в котором Джейк не столько спрашивал, сколько отвечал на вопросы.

– Билет есь? – сказал человек за прилавком, когда Джейк объяснил, что ищет.

– Прошу прощения?

– Если нет, можно купить.

«Какой еще билет?» – хотел спросить Джейк, но подумал, что так не построишь доверительных отношений.

– Ну что ж, давайте, – сказал он.

Человек ухмыльнулся. Его лицо по всей длине обрамляли бакенбарды, оставляя только подбородок. А подбородок у него был с ямочкой а-ля Кирк Дуглас. Возможно, поэтому Джейк решил не умничать.

– Не на рыбалку к нам, надо думать.

– Э-э. Нет. Просто пытаюсь найти один кемпинг.

В долину Огонек, как ему радостно (и пространно) сообщил человек, наезжали рыбаки, ловить форель. Они облюбовали речку Джилли, чуть южнее водопада.

– Далеко отсюда, как по-вашему?

– Я бы сказал, минут двадцать. Одиннадцать миль на восток по Уорвуман-роуд[69]. Налево, на служебную лесную дорогу. И порядка двух миль по прямой.

– И много там кемпингов? – спросил Джейк.

– А вам сколько нужно? – переспросил человек, усмехнувшись.

– Вообще-то, – сказал Джейк, – ни одного. Меня просто интересует кое-что, случившееся там пару лет назад. Может, вы вспомните.

Человек посерьезнел.

– Может, и вспомню. Может, я вполне себе представляю, о чем вы.

Его звали Майк. Он всю жизнь прожил в северной Джорджии и оказался, на удачу Джейка, пожарником-волонтером. Два года назад, летним вечером, когда понаехала уйма туристов, его группу вызвали в кемпинг «Огонек», разнимать двух дерущихся женщин, у одной из которых было сломано запястье. А за пять лет до того одна женщина сгорела заживо в палатке среди ночи. Не считая этих двух случаев, за последние полвека наиболее значительные происшествия в этих краях касались неудачных попыток выпустить форель-недомерка.

– Ума не приложу, какое вам дело до каких-то очумелых девок с Сосновой горы, – сказал он. – Или до женщины, сгоревшей в палатке. Разве что она была не местной, как и вы, похоже.

– Я из Нью-Йорка, – сказал Джейк, подтверждая худшие подозрения Майка.

– Как и она?

– Из Вермонта.

– Ну вот.

Майк пожал плечами, как бы говоря «ну ясен пень».

– Я знал ее брата, – сказал Джейк после недолгой паузы.

Это, по крайней мере, было правдой.

– А. Ну, ужас, конечно. Просто кошмар. Сестра была в истерике.

Джейк кивнул и счел за лучшее промолчать, а сам подумал: «Сестра».

– Значит, вы были там той ночью, – сказал Джейк.

– Нет. Но я был там следующим утром. Парамедикам там было делать нечего, так что они ждали, пока мы все уберем.

– Не возражаете, если расспрошу вас об этом?

– Вы уже расспрашиваете, – сказал Майк. – Если бы я возражал, я бы уже дал это понять.

Майк владел этим магазином вместе с двумя братьями; один из них был в тюрьме, другой – на складе. Этот другой появился и вопросительно взглянул на Майка.

– Хочет узнать о кемпинге «Огонек», – сказал Майк.

– Билет есь? – спросил брат. – Если нет, можно купить.

Джейк подумал, что у них это навязчивая идея.

– Я вообще-то в жизни не рыбачил. И сегодня не собираюсь. Я писатель.

– А писатели не рыбачат? – ухмыльнулся Майк.

– Этот – нет.

– И что пишете? Для кино?

– Романы.

– Из головы выдумываете?

Джейк вздохнул.

– Да. Меня зовут Джейк.

Он пожал руки обоим братьям.

– Пишете роман о той женщине из «Огонька»?

Он решил не объяснять им, что уже написал.

– Нет. Как я сказал, я знал ее брата.

– Подкину вас туда, если хотите, – сказал Майк.

Его брат со склада удивился, похоже, не меньше Джейка.

– Правда? Буду вам очень признателен.

– Думаю, Ли пока подержит оборону.

– Думаю, подержу, – сказал брат.

– Не то чтобы вы сами не смогли найти.

Джейк в этом очень сомневался.

Они сели в джип Майка, в котором под ногами хрустели залежи чипсов и пахло ментолом, и за то время, что они одолевали одиннадцать миль медленным ходом по проселочной дороге, Джейк успел узнать гораздо больше, чем хотел, о росте налогов на ловлю форели в северной Джорджии, и как мало из этих денег возвращается в регион, откуда они берутся, вместо того, чтобы идти хотя бы на субсидии на здравоохранение в других частях штата, но он признал, что оно того стоило, когда джип свернул с дороги на тропу, которую Джейк совершенно точно проехал бы. А если бы и не проехал, наверняка повернул бы назад, не доехав до места – несколько миль через лес по грязи.

– Вот, – сказал Майк, выключая мотор.

Вот являл собой маленькую парковку с парой столиков и побитым знаком с указанием рабочих часов кемпинга (круглосуточно, с 10 вечера до 6 утра «тихие» часы), бронирования (отсутствует), удобств (два «химических туалета», что бы это ни значило) и стоимости суточной стоянки (10 долларов, класть в ящик). «Огонек» был открыт круглый год, максимальный срок стоянки составлял две недели, ближайшим городом, как Джейк уже выяснил, был Клэйтон, в пятнадцати милях. Ни дать, ни взять, у черта на рогах.

Но природа поражала красотой. И тишиной. Лес был такой густой, что Джейк мог только воображать, каково здесь ночью. В таком месте меньше всего на свете хотелось попасть в неприятности, не говоря о чем-то с риском для жизни. Или, рассуждая от противного, это место было идеальным для подобных неприятностей.

– Могу показать, на каком участке это случилось.

Джейк пошел за Майком вдоль ручья, потом они повернули налево, миновали два-три пустовавших участка, на каждом из которых виднелось кострище и площадка для палатки, и углубились в чащу.

– А больше никого тут не было той ночью?

– Был занят еще один участок, но видите, как тут устроено. Они прилично разнесены, по разным тропинкам. Даже если бы сестра и знала, что рядом кто-то есть, вряд ли бы она смогла их найти, особенно в темноте. А если бы и нашла, сомневаюсь, что это бы ей помогло. Там была пара стариков из Спартанбурга. Проспали всю ночь, утром вышли к машине, выбросить мусор, и увидели на парковке главного пожарного и кучу парамедиков. Ни сном ни духом.

– Так в какую сторону она пошла за помощью? Сестра. К дороге?

– Ага. Две мили отсюда до главной дороги, а когда дошла, там ни единой машины – еще бы, в четыре утра. Только часа через два показался кто-то. Она к тому времени прошла еще пару миль к Сосновой горе. Ночь была холодная, а на ней только толстовка и шлепки. Люди даже не думают, как холодно в горах бывает. Даже в августе. Но они, похоже, подготовились.

Джейк нахмурился.

– В смысле?

– Ну, у них был обогрев, так ведь?

– То есть типа электрический обогреватель?

Майк, стоявший чуть впереди, обернулся к Джейку.

– Не электрический. Пропановый.

– Из-за него пожар случился?

– Готов побиться об заклад! – сказал Майк, смеясь. – Обычно волнуешься насчет цэ-о-два с этими малютками, но лучше их не ставить ни с чем горючим и ничего не класть на них, и не оставлять, где их могут повалить. Новые сигналят, если повалятся. Там датчик такой, звуковой. Но тот был не новый, – он пожал плечами. – В общем, мы думаем, в этом дело. Она сказала коронеру, что вышла в туалет среди ночи. Прошла дотуда, где мы оставили машину. Ее не было минут десять. Потом она сказала, что могла задеть его, когда выходила. Может, перевернулся. Она была никакая, когда рассказывала об этом.

Майк замолчал. Они стояли на прогалине, футов тридцать в длину. Джейк смутно различал звук речки за шумом ветра и скрипом высоких сосен и пеканов. Майк засунул руки в карманы. Его туземная бравада куда-то делась.

– Значит, прямо здесь?

– Ага. Палатка там стояла, – он кивнул в сторону ровной площадки.

Рядом виднелась углубление для костра, давно не использованное.

– Настоящая жопа мира, – сказал Джейк неожиданно для себя.

– Ну да. Или центр вселенной, если нравится жить на природе.

Джейк подумал, нравилось ли Розе и Дианне Паркер жить на природе. Он снова отметил, как мало знает о них и как многое из того, что он думал, что знает, оказалось неверным. Вот что бывает, когда узнаешь о ком-то из романа – чужого или своего, без разницы.

– Очень жаль, что у нее не было телефона, – сказал Джейк.

– Был, но в палатке, а когда она вернулась, полыхал огонь. Он просто сгорел, как и все остальное, – Майк помолчал. – Хотя он все равно бы здесь не заработал.

Джейк посмотрел на него.

– Что?

– Телефон. Вы же сами это поняли.

Действительно.

– У вас есть какая-то догадка, что они здесь делали? – спросил он. – Две женщины из Вермонта на кемпинге в Джорджии?

Майк пожал плечами.

– Не-а. Я с ней не говорил. Рой Портер – да. Он коронер в ущелье Рэбан. Я просто решил, они путешествовали на природе. Если вы знали их семью, вы должны лучше это представлять, чем любой из нас, – он уставился на Джейка. – Вы ведь сказали, что знали семью.

– Я знал брата умершей, но никогда не спрашивал его об этом. И он умер через год после случившегося.

Джейк указал на место для палатки.

– Ну? Невезучая семейка.

– Какое там, – признал Джейк. – Думаете, коронер станет говорить со мной?

– Почему бы нет? Мы многое пересмотрели со времен «Избавления»[70]. Мы теперь довольно дружелюбны с чужаками.

– Вы… что? – спросил Джейк.

– «Избавление». Этот фильм снимали в паре миль отсюда.

Джейку стало страшно.

– Хорошо, что раньше не сказали! – сказал он так беззаботно, как только мог.

– А то не поехали бы в жопу мира с незнакомцем и нерабочим телефоном?

Джейк не мог понять, шутит ли Майк.

– А давайте я вас с братом ужином угощу, в виде благодарности?

Майк, казалось, обдумывал это подозрительно долго. Но в итоге согласился.

– Могу звякнуть Рою, спросить.

– Это будет супер. Куда пойдем?

Вопрос, разумеется, был типично нью-йоркским, но в Клэйтоне не приходилось ломать голову, куда пойти. Джейк договорился встретиться с братьями в кафе «Клэйтон», и, когда Майк привез его обратно, к своему магазину, заселился до утра в отель «Качество». Что-то ему подсказывало, что не стоит звонить или писать Анне. Вместо этого он лег на кровать и стал смотреть старый выпуск Опры, в котором доктор Фил советовал паре шестнадцатилеток повзрослеть и взять на себя ответственность за своего ребенка. Джейк чуть не заснул под гневный гомон аудитории.

Кафе «Клэйтон», с полосатой маркизой и вывеской, гласящей: «Служим обществу с 1931 года», было главным украшением главной улицы Клэйтона. Внутри стояли столики со скатертями в черно-белую клетку и оранжевые стулья, а по стенам висели картины местных художников. Джейк, войдя, увидел официантку с двумя тарелками спагетти под томатным соусом, с ломтиком чесночного хлеба поверх каждой. Это напомнило ему, что он ничего не ел после того, как перехватил английскую булочку, выезжая утром из Афин.

– Я встречаюсь с Майком, – сказал он, запоздало вспомнив, что так и не спросил его фамилии. – И… – он совершенно забыл, как зовут коронера. – Еще с одним человеком.

Официантка указала на столик в другом конце зала, под пейзажем с лесной рощей, весьма похожей на ту, в которой Джейк недавно побывал. За столиком уже кто-то сидел: пожилой афроамериканец в рубашке поло с надписью «Храбрецы»[71].

– Сейчас будет, – сказала официантка.

Человек за столиком поднял взгляд. Его лицо ничего не выражало – ни намека на улыбку. Джейк подумал, что профессия оставила на нем свой отпечаток, но так и не вспомнил его имени. Он подошел к нему, протягивая руку.

– Здравствуйте, я Джейк. А вы… друг Майка?

– Я сосед Майка.

Это уточнение показалось Джейку неслучайным. Коронер осмотрел его протянутую руку и, видимо, решив, что она отвечает его нормам гигиены, пожал ее.

– Спасибо, что пришли.

– Спасибо, что пригласили. Нечасто совершенно незнакомый человек оплачивает мне обед.

У него были глубоко посаженные глаза, синяя рубашка поло, застегнутая до шеи, и большущие часы на широком кожаном ремешке. А сам он излучал тревожную силу. Джейк подумал, это все из-за убийств, из-за всех этих ужасов, что люди творят друг с другом.

– О, со мной такое периодически бывает, – сказал он.

Шутка не удалась. Джейк сел за столик.

– Что тут хорошего?

– Да много всего, – сказал коронер, не глядя в меню. – Бургеры. Говяжьи отбивные. Жаркое всегда вкусное.

Он указал куда-то за спину Джейка. Джейк повернулся и увидел особое меню, в котором значилось жаркое из курицы, брокколи и риса.

Вошел Майк, кивнул кому-то у самых дверей и приблизился к ним.

– Майк, – сказал коронер.

– Здрасьте, Майк.

– Привет, Рой, – сказал Майк. – Ну как, знакомитесь?

«Нет», – подумал Джейк.

– Еще как, – сказал Рой.

– Майк сегодня расстарался для меня.

– Я так и понял, – сказал Рой. – Теряюсь в догадках, чего ради.

Подошла официантка. Джейк заказал то же, что и Майк: курицу с маком, пюре с зеленью и жареную окру. Рой заказал форель.

– Рыбачите? – спросил Джейк.

– Бывает иногда.

Майк покачал головой.

– Да он маньяк. Только удочку возьмет…

Рой пожал плечами, скрывая гордость.

– Ну, не знаю.

– Жаль, у меня не хватает терпения.

– Откуда вы знаете? – сказал Майк.

– Я не знаю. Наверно, мне это не свойственно.

– А что вам свойственно, как по-вашему?

– Я бы сказал, выяснять всякие вещи.

– Это ваше свойство? – сказал коронер. – Или намерение?

– И то и другое, – сказал Джейк, раздражаясь.

Этот тип пришел только ради обеда? Казалось, он вполне мог позволить себе заплатить за форель.

– Меня очень интересует женщина, которая умерла там, в лесу. Возможно, Майк сказал вам, я знал ее брата.

– Их брата, – сказал Рой.

– Извините?

– Они же были сестрами. Значит, брат одной был братом и другой. Или я что-то упустил?

Джейк перевел дыхание.

– Вы так говорите, словно вы, как и я, задаетесь вопросами о произошедшем.

– Ну это вы загнули, – сказал Рой спокойно. – У меня вопросов нет. И я не вижу, откуда они должны быть у вас. Майк говорит, вы писатель. Вы меня расспрашиваете для какой-то публикации?

Джейк покачал головой.

– Нет. Вовсе нет.

– Для газетной статьи? Для чего-то, что появится в журнале?

– Ничего подобного.

Вернулась официантка, поставила на столик три пластиковых стаканчика чая со льдом и ушла.

– Значит, мне не нужно заглядывать через плечо в книжку соседа в самолете, проверяя, не читает ли он обо мне?

Майк усмехнулся. Ему это, похоже, казалось забавным.

– Ну что вы.

Рой Портер кивнул.

Официантка принесла им еду, вид и запах которой так обрадовали Джейка, что он почти забыл, зачем пришел сюда. Он толком не знал, что заказал, и его это мало заботило. Как только перед ним поставили тарелку, он принялся за еду.

– А вы сами были на том кемпинге?

Рой пожал плечами.

В отличие от Джейка, уплетавшего за обе щеки курицу, коронер откладывал удовольствие от еды, аккуратно нарезая форель.

– Ну был. Я приехал туда часов в шесть утра, хотя смотреть там было не на что. Палатка сгорела почти полностью. Осталось немножко подстилки и пара котелков, и обогреватель. Ну и тело, конечно. Но оно совершенно обуглилось. Я сделал несколько снимков и велел отвезти останки в морг.

– А вы смогли увидеть что-то еще, когда его доставили туда?

Рой поднял взгляд.

– Что такого, по-вашему, я должен был увидеть? Передо мной было тело, как кусок угля. Не слышали поговорку о копытах в парке?

Джейк подумал, что слышал что-то такое, но сказал, что нет.

– Вы слышите стук копыт в парке – это лошади или зебры?

– Не понял, – сказал Майк.

– Лошади, – сказал Джейк.

– Верно. Потому что выше вероятность, что в парке дикие лошади, чем дикие зебры.

– Все равно не понял, – сказал Майк. – Что это за парк, в котором скачут дикие лошади?

С логикой у него было отлично.

– Значит, вы говорите, было совершенно ясно, что смерть той женщины наступила от огня?

– Ничего такого я не говорю. Ясно было, что она сгорела, полностью. Но причина смерти? Для этого, кроме прочего, ты и едешь на место – понять, двигался ли человек в огне. Люди, сгорающие заживо, двигаются. Люди уже мертвые или просто без сознания – нет. И хотя коронеры думают на лошадей, мы приучены не забывать о зебрах. С этим телом провели несколько ПКТ, как положено.

– ПКТ?

– Посмертная компьютерная томография. На предмет трещин, металлических объектов.

– То есть… вроде коленного протеза?

Рой не донес до рта вилку с форелью и уставился на Джейка.

– То есть вроде пули.

– А. Да. Значит, никаких трещин?

– Ни трещин. Ни инородных объектов, – он помолчал. – Ни коленного протеза, – Майк уже лыбился, а Джейк продолжал жевать курицу. – И ни пуль. Просто дамочка, сгоревшая у себя в палатке, почти наверняка из-за возгорания пропанового обогревателя, который я лично видел лежащим на боку.

– Точно, – сказал Джейк. – Но… что там с опознанием? Помогло ПКТ?

– С опознанием, – повторил Рой.

– Ну да.

Коронер отложил вилку.

– По-вашему, та молодая женщина могла не знать, кто был у нее в палатке?

«Не совсем», – подумал Джейк.

– Но разве вам не нужно подтверждение? – сказал он.

– Мы что, в телесериале? – сказал Рой Портер. – Я, по-вашему, Джек Клагмен[72], распутывающий преступления? У меня были человеческие останки и женщина, знавшая покойную. Этого достаточно по уставу любого морга в этой стране. Я должен был взять у нее анализ ДНК?

«Лучше даже у обеих», – подумал Джейк.

– Я не знаю, – сказал он.

– Ну тогда позвольте вас заверить, что с мисс Паркер действовали по тому же протоколу, что и со всеми свидетелями для опознания. Ее опросили в конце концов, и она подписала бумагу, удостоверяющую опознание.

– Почему в конце концов? Вы не смогли поговорить с ней на кемпинге? Или в морге?

– На кемпинге она была в истерике. И да, я знаю, что сейчас это понятие не в моде. Но тогда, не забывайте, она видела, как сгорела ее сестра, и носилась по лесным дорогам пару часов среди ночи, в одной толстовке, пытаясь найти помощь. Когда мы приехали в больницу, ей было не лучше. Вести ее в морг нечего было и думать. Физически она была в норме, так что ее не стали класть в больницу, но врачи не хотели ее отпускать. Она никого здесь не знала и только что лишилась сестры. Жутким образом. К тому же винила в этом себя, считая, что задела обогреватель, выходя из палатки. Один мой коллега в реанимации принял решение дать ей успокоительное.

– И вы не спросили у нее удостоверения личности?

– Нет. Поскольку знал, что личные бумаги были в палатке. Полагаю, она вышла только в туалет. Не знаю, как там принято у вас, но мы обычно оставляем документы дома, когда выходим отлить среди ночи.

– Так когда вы смогли поговорить с ней?

– Следующим утром. Мы с одним спасателем отвезли ее в кафетерий и впихнули в нее немного еды, и она в общих чертах рассказала нам, как все было, и назвала имя и возраст сестры. Домашний адрес. Номер страховки. Она не хотела никого беспокоить.

– Ни родных? Ни общих друзей?

Коронер покачал головой.

– А она не сказала, что они здесь делали? В Клэйтоне?

– Они просто путешествовали вместе. Они еще ни разу не выезжали за пределы родного штата… где-то на севере.

– Вермонт, – сказал Джейк.

– Да, верно. Она сказала, они посетили несколько полей боя и направлялись в Атланту. Они собирались двигаться до Нью-Орлеана.

– Значит, про колледж ни слова?

Коронер впервые посмотрел на Джейка с искренним удивлением.

– Колледж?

– Просто я слышал, они направлялись в Афины.

– Ну, не могу знать. Просто путешествовали, как мне она сказала, и собирались вернуться на север. Большинство людей, проезжающих через ущелье Рэбан, держат путь в Атланту, может, остановятся порыбачить или провести день-другой на природе. Ничего такого необычного для нас.

– Я так понял, ее похоронили здесь, – сказал Джейк. – Дианну Паркер. Как так получилось?

– У нас есть резервы, – сказал Рой. – Для неимущих, людей, чьих ближайших родственников мы не можем разыскать. Одна медсестра отвела меня в сторону и спросила, не можем ли мы что-нибудь сделать для этой молодой женщины. У нее никого больше не было, и, судя по всему, транспортировка тела сестры была ей не по карману. Так что мы сделали ей предложение. Так было правильно. По-христиански.

– Понятно, – Джейк кивнул, но лицо его выражало недоумение.

Майк, как он заметил, уже подчистил тарелку. Когда мимо прошла официантка, он попросил пирог. Сам Джейк одолел только половину порции, а может, потерял аппетит, когда Рой сказал, что тело умершей на кемпинге «Огонек» обуглилось.

– Скажу вам правду, я слегка удивился, когда она сказала, да. Люди бывают очень гордыми. Но она подумала и согласилась. Одно из местных похоронных бюро выделило гроб. А власти – могилу на кладбище Пикетта. Приятное место.

– Бабуля моя там, – вставил Майк свои пять центов.

– В общем, мы провели скромную службу через пару дней. Заказали надгробие – просто имя и даты.

Майку принесли пирог. Джейк уставился на него. Мысли его лихорадочно метались. Но он не мог их высказать.

– Вы в порядке?

Он поднял взгляд. На него смотрел коронер – скорее, с любопытством, нежели с тревогой. Джейк коснулся лба тыльной стороной ладони, и она стала влажной.

– Конечно, – промямлил он.

– Знаете, – сказал коронер, – вы можете смело сказать нам, в чем дело. Вы были с ними знакомы? С трудом верится.

– Вообще-то, это правда, – сказал Джейк, но так неубедительно, что самому стало неловко.

– Мы привыкли к теориям заговора. Коронеры. Люди смотрят телепередачи или читают книжки про всякое такое. Они думают, за каждой смертью какая-то мрачная тайна, или неуловимый яд, или какой-нибудь безумный неизвестный способ, которого мы никогда не видели.

Джейк вяло улыбнулся. Ирония состояла в том, что он никогда не относился к подобным людям.

– Бывали у меня случаи, в которых мне не все ясно, в которых что-то смущает меня? Само собой. Пистолет «просто выстрелил»? Человек просто поскользнулся и упал на обледенелой лестнице? Есть немало такого, чего я никогда не узнаю с уверенностью, и ничего тут не поделаешь. Но этот случай был не таким. Позвольте, скажу вам кое-что: это ровно то, чем кажется, когда кто-то сгорает в палатке из-за упавшего обогревателя. Это ровно то, чем кажется, когда кто-то теряет близкого человека, внезапно и трагично. А вы тут задаете довольно провокационные вопросы о людях, которых никогда не видели. Вы, очевидно, что-то вбили себе в голову. Что тут, по-вашему, произошло? Колитесь.

Джейк долго сидел молча. Затем достал из куртки телефон, нашел фотографию девушки и протянул им.

– Кто это? – сказал Майк.

Коронер внимательно всмотрелся.

– Узнаете? – сказал Джейк.

– А должен? Никогда не видел ее.

Джейк, как ни странно, испытал облегчение.

– Это Роза Паркер, – сказал он. – Я имею в виду, настоящая Роза Паркер. Которая, кстати, не была сестрой Дианны Паркер. Она была ее дочерью. Ей было шестнадцать лет, и она направлялась в Афины, записываться на первый курс университета. Но не доехала. Она угодила на кладбище в Клэйтоне, штат Джорджия, в ваш казенный гроб, закопанный в казенной могиле, под казенным надгробием.

– Лажа какая-то, – сказал Майк.

Затем, после долгой и напряженной секунды молчания, Рой Портер начал нелепо лыбиться. Он лыбился и лыбился, и наконец рассмеялся.

– Я понял, в чем дело, – сказал он.

– В чем? – сказал Майк.

– Вам должно быть стыдно.

– Не понимаю, о чем вы, – сказал Джейк.

– Это из книжки! Из той книжки, что все читали в прошлом году. Моя жена ее читала, потом пересказала мне. Мать убивает дочь, так? И занимает ее место?

– А знаете, – сказал Майк, – я слышал об этой книжке. Матушка в книжном клубе читала.

– Как она называется? – сказал Рой, сверля взглядом Джейка.

– Не помню, – сказал Майк, а Джейк, который помнил, молчал.

– Вот что это! Вы пытаетесь обкатать здесь эту историю, так? – коронер встал на ноги и, хотя ростом он не отличался, грозно навис над Джейком без тени улыбки. – Вы вычитали эту дикую историю из книжки и решили подогнать под нее случившееся здесь. Вы спятили?

– Охренеть, – сказал Майк, тоже вставая из-за стола. – Каким ушлепком…

– Я ничего не… – Джейк с трудом выдавил эти слова, – обкатываю. Я пытаюсь выяснить, что произошло.

– Произошло ровно то, что я вам сказал, – сказал Рой Портер. – Та несчастная умерла в пожаре, и я только надеюсь, что ее сестра смогла справиться с этим и жить дальше. Я понятия не имею, чья фотография у вас в телефоне, и, если уж на то пошло, кто вы такой, но считаю ваши инсинуации бредом. На кладбище Пикетта лежит Дианна Паркер. Ее сестра уехала из города через день-другой после похорон. Навещала ли она с тех пор могилу, не могу сказать.

«Очень сомневаюсь», – подумал Джейк, глядя как два его собеседника выходят на улицу.

Глава двадцать восьмая

Метанарратив

После того, как они ушли, Джейк заказал кусок того пирога, что ел Майк, и чашку кофе, и долго просидел, пытаясь осмыслить все это, но всякий раз, как чувствовал, что у него вот-вот получится, главное снова от него ускользало. Та правда, что причудливее вымысла, правда, признаваемая миллионами; но если это была правда, почему же мы всегда так отчаянно восставали против нее?

Мать и дочь, обуреваемые взаимной нелюбовью, – это обычное дело в большинстве семей.

Мать и дочь, способные творить страшные вещи друг с другом, – это, к счастью, случается реже, но все же.

Дочь, убивающая мать с корыстной целью, – это составляет сенсацию криминальной хроники, пусть из ряда вон, но вполне реальную.

Но чтобы мать убила дочь, а затем присвоила ее жизнь? Это миф. Сюжет романа, разошедшегося многомиллионным тиражом и послужившего основой фильма одного из «главных режиссеров», по выражению Эвана Паркера. Такой роман будет читать чья-нибудь мать у себя в книжном клубе в Клэйтоне, штат Джорджия, такой роман заманит 2400 жителей Сиэтла на встречу с автором, представленным в списке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс» и на обложке «Поэтов и писателей». За такой сюжет можно и убить, подумалось Джейку, пусть ему и не пришлось этого делать; он просто подобрал его как бесхозную вещь. «Это типа бомба», как сказал о своей истории Эван, и он был абсолютно прав. Но он также мог бы назвать ее «историей того, что моя сестра сделала со своей дочерью». Он мог бы назвать ее «историей, за которую мне может не поздоровиться, потому что она не моя». Он даже мог бы назвать ее «историей, за которую не стоило умирать».

Джейк оплатил счет и вышел из кафе «Клэйтон». Он сел в машину и поехал на кладбище, мимо Исторического общества округа Рэбан и налево, по Пикетт-хилл-стрит, узкой и заросшей дороге, уходившей в сторону леса. Примерно через полмили он миновал указатель кладбища и сбросил скорость. Солнце клонилось к горизонту, и Джейк почувствовал, как деревья обступают его. Он подумал обо всех местах, куда завела его эта отчаянная и рискованная авантюра, – от таверны в Ратленде до обшарпанного жилого комплекса в Афинах, а оттуда до прогалины в лесах северной Джорджии. Он почувствовал, что приближается к последней точке, и так оно и было. Что еще могло быть после этого? Как ни крути, он оказался на кладбище, где покоилось обезличенное тело. Дорога кончилась, когда впереди показались надгробия.

Могил было немало, не меньше сотни, и первые, которые увидел Джейк, датировались девятнадцатым веком. Там покоились Пикетты, Рэми, Шуксы и Уэллборны, пожилые мужи, сражавшиеся в мировых войнах, дети, прожившие несколько месяцев или лет, матери, похороненные вместе с их мертворожденными чадами. Джейк подумал, миновал ли уже могилу бабули Майка или каких-нибудь преемников щедрот Клэйтона, неимущих и безвестных. Опускались сумерки, и небо наливалось синевой, а западный лес купался в оранжевом зареве. Прекрасное место для вечного сна, ничего не скажешь.

Наконец он нашел, что искал, у дальнего края кладбища. Простой, чуть красноватый камень, прямо на земле, с именем и датами:

ДИАННА ПАРКЕР

1980–2012

Простой, подчеркнуто сдержанный, однако Джейка пробрал ужас.

– Кто же ты? – спросил он вслух.

Но вопрос был риторическим. Ведь он знал ответ. Знал с того самого момента, как увидел старинный орнамент из ананасов, обрамляющий дверь дома Паркеров в Западном Ратленде, и все, с кем он говорил в Джорджии, – злобный адвокат и уборщица, не узнавшая Розу Паркер на школьной фотографии, задиристый коронер, слышавший топот копыт и думавший на лошадей, – только подтверждали это. Ему захотелось припасть к земле и рыть ее, пока не доберется до этой бедной девчонки, помехи и средства для реванша в жизни ее матери, но даже если бы он проник сквозь утрамбованную землю и под крышку гроба, что бы он нашел там, кроме пригоршни праха?

В последних лучах заходящего солнца он сделал фотографию могилы и отослал жене, подписав правильное имя той, что покоилась в ней. Остальное он расскажет, вернувшись домой, когда они останутся вдвоем. Тогда он объяснит, что здесь произошло на самом деле, как юная девушка, сумевшая выбраться из дома, угодила в могилу в глухом городке в штате Джорджия, с именем матери на надгробии. Глядя на кладбищенскую грязь, он словно различал очертания убитой девушки, и ему подумалось, что ее поразительная история заслуживает отдельной книги, только теперь это будет документальная проза. Возможно, ради этого он и затеял свое расследование – чтобы написать реальную историю Розы Паркер, беспрецедентным образом переписав свою невероятную «Сороку» и высветив реальную историю, о которой не знал даже он сам. Матильда, как только переварит это, будет заинтригована и захвачена. Вэнди сразу придет в восторг: деконструкция международного бестселлера самим автором? Вот это да!

И даже если написание такой книги потребует от Джейка уступить лавры авторства идеи его бывшему студенту, Эвану Паркеру, он сможет сосредоточиться на рассказе о том, как самоотверженно искал ответы на глубокие вопросы о природе художественного текста и способах его создания, и тем самым выскажет свою писательскую правду от лица всех писателей самых разных жанров! Пересказ «Сороки» будет метанарративом, который реабилитирует всех писателей и найдет отклик у всех читателей, а Джейку принесет славу бесстрашного художника. И потом, какой смысл быть знаменитым писателем, если не можешь рассказать своим уникальным голосом историю, которую никто другой не расскажет?

Последний свет на кладбище померк.

Взгляните на мои деянья и дрожите![73]

Никого кругом.

Сорока

Джейкоб Финч-Боннер

«Макмиллан», Нью-Йорк, 2017, стр. 280

Она арендовала маленький дом на восточной Уиттьер-стрит в Джерман-виллидж[74], примерно в пяти милях от кампуса, в тихом районе, где почти не было студентов. Она по-прежнему обрабатывала счета для Центра здравоохранения Бассетта, но в основном в вечернее время, а днем посещала пары по истории, философии, политологии. Учеба была ей в радость, даже курсовые, даже экзамены, даже несмотря на то, что ей приходилось растворяться среди шестидесяти тысяч первокурсников университета Огайо и стараться не привлекать к себе внимания преподавателей; каждый день ее новой жизни сопровождался волнительным чувством перерождения, осознанием того, что ей наконец удалось достичь своей давней цели, несмотря на подножку коварной судьбы. Кем бы она была сейчас, если бы не эта пауза в восемнадцать лет? Возможно, адвокатом или каким-нибудь профессором? Ученым или доктором гуманитарных наук? А может, даже писательницей! Что толку думать об этом. Она успела потерять всякую надежду и получила второй шанс.

Но однажды вечером, под конец мая, она пришла домой и увидела на пороге самую непрошенную гостью из всех возможных – Гэб, с нелепым рюкзачком за плечами.

– Давай зайдем, – сказала Саманта и бесцеремонно втянула ее за собой в гостиную, а там спросила: – Что ты здесь делаешь?

– Я узнала адрес Марии в университете, – сказала девушка. – Я не думала, что и вы здесь окажетесь.

Росту она была небольшого, но компенсировала его весом.

– Я живу здесь уже несколько месяцев, – сказала Саманта сухо. – Я продала наш дом.

– Ну да, – кивнула девушка, и ее прямые волосы коснулись щек. – Я слышала.

– Я же сказала тебе, у нее теперь другая подружка.

– Да, я знаю. Просто еду на Западное побережье. Хочу пожить там. Пока не уверена где. Возможно, в Сан-Франциско, а может, в Л-А. Вот и подумала, раз уж поеду через Колумбус, может…

Эта девушка многовато думала.

– Может?

– Просто подумала, хорошо будет повидать Марию. Закрыть…

«Гештальт»? – подумала Саманта.

Ей почему-то не нравилось это слово.

– Гештальт.

– О. Ну конечно. Что ж, она сейчас в кампусе. Но должна подойти через час-другой. Я куплю пиццу для нас троих. Идем-ка со мной.

Гэб, разумеется, пошла. Саманта, понятное дело, не хотела оставлять ее дома, чтобы она увидела одну спальню и стала гадать, где спит Мария. По дороге в пиццерию Саманта расспрашивала Гэб о том о сем и узнала, что она не собиралась возвращаться в родной город и не поддерживала отношений ни с кем из местных. Более того, все пожитки Гэб умещались в «хендай-акцент», на которой она храбро двигалась на запад, и как только будет закрыт этот самый гештальт, она собиралась, в буквальном смысле, ехать куда глаза глядят. Если только, как понимала Саманта, не узнает здесь, в Колумбусе, чего-нибудь такого, что заставит ее вернуться в Эрлвилль, штат Нью-Йорк. Но, по правде говоря, она и так уже узнала слишком много. Не так ли?

– Вернусь через минуту, – сказала Саманта, заходя в пиццерию.

Дома, пока Гэб сидела за столом, в ожидании Марии, Саманта взяла горсть арахиса, раскрошила его металлической лопаткой о стойку и посыпала промасленную основу «Пеперони».

Конечно, «Пеперони»

Ведь она помнила об этом.

Ведь она была хорошей матерью, а хоть бы и нет, ей уже никто не возразит.

Глава двадцать девятая

Для этого даже не нужно быть писателем

Когда Джейк вернулся, Анны не было дома, но на плите стояла кастрюлька с ее фирменным супом, а на столе – открытая бутылка мерло. Но еще больше, чем суп или даже вино, его обрадовал вид двух столовых наборов, и неудивительно, ведь он был дома. У него теплело на душе при одной мысли о них. Но когда он видел их своими глазами, то понимал безошибочно: все хорошо.

Зайдя в спальню, он достал из сумки бурбон «Стиллхауз-крик», купленный по пути в аэропорт Атланты. А когда открыл ноутбук, то увидел, к своему изумлению, очередное послание, ожидавшее его на авторском сайте. С минуту он тупо смотрел на него, затем сделал глубокий вдох и кликнул по нему.

Вот заявление, которое я собираюсь опубликовать через день-другой. Будут какие-то замечания?

«В 2013 г., „преподавая” в колледже Рипли, Джейкоб „Финч” Боннер познакомился со студентом по имени Эван Паркер, и тот рассказал ему о своем романе, над которым работал. В том же году Паркер внезапно умер, после чего Боннер выпустил роман под названием „Сорока”, умолчав о его настоящем авторе. Мы призываем издательство „Макмиллан” признать свою верность принципам авторской порядочности и изъять из продажи эту мошенническую подделку».

Выпад насчет его составной фамилии был неприятным, но вполне понятным: Джейк в бесчисленных интервью говорил о своей любви к роману «Убить пересмешника», и к Аттикусу Финчу в частности. Наезд на его преподавательскую квалификацию был чем-то новым и довольно-таки неприятным. Но главную угрозу заключали в себе намерение скорой публикации и бессовестный намек на то, что он украл весь роман, от и до, а не просто сюжет, у несчастного «настоящего» автора. И, помимо всего этого, Джейк не мог понять, то ли у него разыгралась паранойя, то ли там действительно намекалось на его причастность к внезапной смерти его бывшего студента, того самого «настоящего» автора?

Принимая во внимание все это, он должен был бы задрожать мелкой дрожью, но, присев на край своей кровати и обдумав это послание, он почувствовал, что не боится. Начать с того, что это «мы» излучало слабость, вроде выдуманных соратников Унабомбера[75] или любого другого полоумного мстителя-одиночки, плетущего благородный заговор у себя в подвале. Но главное, как Джейк теперь понял, что его визави боялась раскрытия не меньше, чем он сам. Пришло наконец время ему нажать кнопку «ответить» после стольких месяцев молчания и показать, что он знает, кто она такая, и готов поведать миру ее историю. И не прежнюю, литературную версию, а самую что ни на есть реальную, основанную на твердых фактах о том, как она поступила с собственной дочерью и живет с тех пор под ее личиной. Чем не лакомый кусок для СМИ? Все шансы попасть на обложку «Пипл». Джейк испытал своеобразное удовольствие, сочиняя первое – и, как надеялся, последнее – послание своей преследовательнице:

Вот заявление, которое опубликую я, если ты не уберешься из моей жизни и не заткнешься. Будут какие-то замечания?

«В 2012 г. молодая женщина по имени Роза Паркер умерла насильственной смертью на руках у матери, которая после этого стала выдавать себя за нее, присвоила ее стипендию университета Джорджии и живет с тех пор под именем собственной дочери. В настоящее время она занимается травлей известного автора, хотя вполне заслуживает славы за личные заслуги».

Он почувствовал запах супа, всей этой благотворной зелени. На колени ему запрыгнул кот, Уидби, и взглянул с надеждой на ноутбук, но не увидел там ничего интересного и ретировался на диван, выбранный Анной в ходе ее кампании по обустройству их жилья. И пусть она была против этого путешествия в Джорджию, Джейк не сомневался, что, когда расскажет ей все, что узнал, она поймет, что он поступил правильно, и поможет ему распорядиться новой информацией наилучшим образом.

Он услышал, как открывается дверь. Вошла Анна с буханкой хлеба и извинилась, что не встретила его. Обняв ее, он почувствовал, как она отвечает на его объятие, и испытал такое облегчение, какого сам не ожидал.

– Смотри, что я принес, – сказал он, показывая бутылку бурбона.

– Мило. Но я, пожалуй, не буду. Ты же знаешь, мне надо в аэропорт через пару часов.

Он посмотрел на нее.

– Я думал, завтра.

– Не-а. Ночным рейсом.

– И долго тебя не будет?

Она была не уверена, но хотела решить все, как можно быстрее.

– Поэтому и лечу в ночь. Посплю в самолете и прямо из аэропорта поеду на склад. Думаю, смогу разделаться со всем в течение трех дней, включая и работу. Если придется, задержусь еще на день.

– Надеюсь, не придется, – сказал Джейк. – Я скучал по тебе.

– Ты скучал по мне потому, что знал, что я злюсь на тебя.

Он нахмурился.

– Может, и так. Но я бы все равно скучал.

Она пошла налить супа и поставила на стол одну тарелку.

– А ты не будешь? – спросил Джейк.

– Попозже. Хочу услышать, что там у тебя.

Она положила хлеб, за которым ходила, на разделочную доску и налила им обоим вина, и он стал рассказывать обо всем, что успел выяснить после Афин: как поехал на север, в горы, как разговорился с владельцем магазина, как тот отвез его на кемпинг в такой глуши, что речку еле слышно. Когда он показал в телефоне фотографию кемпинга, Анна всмотрелась в нее.

– Не похоже на место, где кто-то сгорел заживо.

– Ну, прошло семь лет.

– Ты сказал, мужчина, который отвез тебя туда, был там в то утро?

– Ага. Пожарник-волонтер.

– Весьма удачное совпадение.

Он пожал плечами.

– Ну не знаю. Городок небольшой. Такое событие должно привлекать много людей – парамедиков, копов, пожарных. Людей в больнице. Соседом этого парня оказался коронер.

– И они двое просто уселись с первым встречным и все тебе рассказали? Это что-то против правил.

– Разве? Пожалуй, я должен быть им признателен. По крайней мере, не пришлось прочесывать с фонариком все кладбища в ущелье Рэбан.

– Ты не мог бы пояснить? – сказала Анна.

Она снова наполнила бокал Джейка.

– Ну, они мне сказали, где эта могила.

– Могила, фотографию которой ты прислал мне?

Он кивнул.

– Слушай, я попрошу тебя быть поконкретнее. Хочу быть уверена, что понимаю все, что ты тут говоришь.

– Я говорю, – сказал Джейк, – что Роза Паркер похоронена на каком-то Пикетт-хилле, под Клэйтоном, в штате Джорджия. На надгробии указана, Дианна Паркер, но это Роза.

Анна, похоже, не сразу осмыслила такое. А когда справилась с этой задачей, спросила Джейка, как ему суп.

– Восхитительный.

– Хорошо. Это еще с того раза, – сказала она. – Когда ты вернулся из Вермонта. И рассказал мне об Эване Паркере.

– Суп для измученной души, – вспомнил Джейк.

– Да, верно, – Анна улыбнулась.

– Я жалею, что так долго ничего тебе не говорил об этом, – сказал Джейк, поднося ко рту увесистую ложку.

– Не бери в голову, – сказала она. – Лучше выпей.

Он выпил.

– Раз уж мы говорим об этом, – сказала она, – что именно, по-твоему, там произошло?

– Произошло то, что Дианна Паркер, как и сотни тысяч других родителей, повезла своего ребенка в колледж, в августе две тысячи двенадцатого года. И может, как, наверно, большинство из них, она была в смешанных чувствах по поводу расставания с дочерью. Роза была очевидно умницей. Она одолела среднюю школу и поступила в колледж всего за три года, так ведь?

– Да?

– Со стипендией, по-видимому.

– Сама гениальность, – сказала Анна с легкой иронией в голосе.

– Должно быть, не терпелось удрать от матери.

– Ее ужасной матери.

Анна закатила глаза.

– Точно, – сказал Джейк. – И ей, наверно, было не занимать амбиций, как, возможно, и ее матери когда-то, хотя Дианна так и не сумела выбраться из Западного Ратленда. Беременность, деспотичные родители, безучастный брат.

– Не забудь того типа, что наградил ее животом, а сам такой: давай как-нибудь без меня.

– Ну да. И вот она везет дочь дальше, чем кто-либо из них бывал, из города, где они жили все эти годы, и понимает, что дочь никогда не вернется. Шестнадцать лет самоотречения и заботы о ней, а теперь хоп – и все, пиши письма.

– И спасибо не сказала.

– Ага, – Джейк кивнул. – И, может, она думает: «Почему это не я? Почему мне не выпала такая жизнь?» И, когда случается несчастный случай…

– Определи несчастный случай.

– Ну, она сказала коронеру, что могла повалить пропановый обогреватель, выходя из палатки среди ночи. А когда вернулась после туалета, все уже сгорело.

Анна кивнула.

– Окей. Это несчастный случай.

– Коронер так же сказал, у нее была истерика. Его слова.

– Верно. А истерику не подделаешь.

Джейк нахмурился.

– Продолжай.

– Ну, когда это случилось, она думает: «Это кошмар, но я не могу вернуть ее». А стипендия осталась, и дома ее ничто не держит. И она думает: «Никто не знает меня в Джорджии. Я стану жить отдельно от других студентов, ходить на занятия, решу что-нибудь со своей жизнью». Она понимает, что выглядит не настолько молодо, чтобы назваться дочерью тридцатидвухлетней женщины, поэтому, возможно, говорит, что она сестра сгоревшей, а не дочь. Но с момента, как она покидает Клэйтон, штат Джорджия, она – Роза Паркер, чья мать трагически погибла в пожаре.

Сгорела заживо.

– Тебя послушать, это почти разумно.

– Что ж, это кошмарно, но по-своему разумно. Это явно противозаконно, ведь речь идет, по меньшей мере, о присвоении. Присвоении чужой личности. Места дочери в университете. Денежной стипендии. Но это также дает неожиданную возможность женщине, которая никогда не могла жить, как ей хотелось, и она, к тому же, еще молода. Тридцать два – намного меньше, чем нам сейчас. Разве не кажется, что ты можешь начать жизнь заново, когда тебе тридцать два? Взгляни на себя! Ты была даже старше и оставила всех, кого знала, и перебралась на другой конец страны, и вышла замуж, и все это за… сколько, восемь месяцев?

– Согласна, – сказала Анна и долила в бокал Джейку остатки вина. – Но должна заметить, ты находишь всяческие оправдания для нее. Ты действительно такой понимающий?

– Ну, в романе… – начал он, но Анна его перебила.

– Чьем? Твоем? Или Эвана?

Джейк попытался вспомнить, говорилось ли об этом в том фрагменте Эвана. Разумеется, нет. Эван Паркер был любителем. Насколько глубоко он мог проникнуть во внутренний мир этих женщин? Излагая свой экстраординарный сюжет тем вечером в корпусе Ричарда Пенга, Паркер не потрудился уделить внимание психологии Диандры (так у него звали мать) или Руби (так у него звали дочь); намного ли лучше сумел бы он дать их портреты в объеме всего романа, даже если предположить, что он был способен закончить его?

– В моем романе. Саманта – личность противоречивая и глубоко несчастная. Такие вещи могут изуродовать тебе душу, наделив, можно сказать, преступными наклонностями. Я всегда воспринимал ее как человека, снедаемого ужасным разочарованием, и со временем – когда она видела, как дочь готовится покинуть дом, – это просто одолело ее, приведя к ужасным результатам. И потом, когда это случилось, это ведь был вроде как несчастный случай, по крайней мере, не что-то предумышленное. Нельзя ведь сказать, что она была…

– Психопаткой? – сказала Анна.

Джейк немало удивился. Он, конечно, понимал, что большинство его читателей именно так и считали, но Анна никогда еще не высказывалась о его героине в подобном ключе.

– Значит, вот что определяет различие? – уточнила она. – Между тем, что любой из нас мог бы сделать при каких-то обстоятельствах, и тем, на что способны только настоящие злодеи? Предумышленность?

Он пожал плечами и почувствовал, как они отяжелели.

– Похоже, вполне подходящий фактор различия.

– Окей. Но только в том, что касается твоей вымышленной героини. Это не имеет силы в отношении реальной женщины. Ты и представить не можешь, что у нее творилось в голове или что еще она могла совершить, до или после этого непредумышленного действия. То есть кто знает, что еще на уме у этой Дианны Паркер? Ты же сам сказал – никто, похоже, не умер в ее семье своей смертью?

– Это верно.

Он кивнул, и голова его тяжело качнулась вперед. Он написал целый роман, закрученный вокруг этой ужасной случайности, но до сих пор не мог вполне свыкнуться с тем, что где-то была настоящая мать, которая оказалась способной на такое. Увидеть, как ее дочь умерла такой смертью и жить как ни в чем не бывало?

– То есть, – сказал он, наконец, – это невероятно. Верно?

Анна вздохнула.

– Есть многое на свете, Джейк, что и не снилось нашим мудрецам. Хочешь еще супа?

Он хотел, и она взяла его тарелку и снова наполнила ее горячим супом до краев.

– Так вкусно.

– Я знаю. Мамин рецепт.

Джейк нахмурился. Ему захотелось что-то спросить, но он не знал, что именно. Шпинат, капуста, чеснок, куриные кубики; как есть вкуснятина, и Джейк чувствовал, как тепло супа разливается у него внутри.

– Это кладбище, что ты сфотографировал, оно мне показалось довольно уютным. Можно еще взглянуть?

Он достал телефон и стал пытаться найти фотографию, но это оказалось не так-то просто. Фотографии скакали туда-сюда под его пальцем, и он никак не мог остановиться на нужной.

– Вот, – сказал он наконец.

Анна взяла телефон и внимательно всмотрелась в изображение.

– Надгробие. Такое простое. Мне нравится.

– Окей, – сказал Джейк.

Анна зажала в пальцах прядь седых волос и стала накручивать ее, повторяя раз за разом простое движение; в этом было что-то гипнотическое. Джейк столько всего любил во внешности Анны, но сейчас ему вдруг подумалось, что больше всего он любит эти седые волосы. Он представил, как они рассыпаются у нее по плечам, и в ушах у него зашумело. Он был на ногах несколько дней и на нервах несколько месяцев. Теперь же, когда все кусочки головоломки встали на свои места, на него навалилась усталость, и все, чего ему хотелось, это залезть в постель и заснуть. Может, не так уж и плохо, что Анна улетает сегодня. Может, ему не помешает отдохнуть. Может, каждому из них не помешает побыть пару дней наедине с собой.

– Значит, после несчастного случая, – сказала Анна, – наша обездоленная родительница направляется на юг. Делает лимонад из лимонов, да?

Джейк кивнул тяжелой головой.

– А приехав в Афины, записывается на имя Розы и получает разрешение жить вне кампуса на первом курсе. И так проходит две тысячи двенадцатый – две тысячи тринадцатый учебный год. А что потом?

Джейк вздохнул.

– Ну я знаю, что она покинула университет. После этого я не уверен, куда она направилась и где была, но это не так уж важно. Ей так же хочется, чтобы все узнали о ее реальном преступлении, как и мне – о моем сфабрикованном. Так что завтра я пошлю ей письмо и потребую отвалить от меня. И пошлю для верности копию этому паршивому адвокату.

– Но разве ты не хочешь узнать, где она? И как ее зовут? Потому что она, очевидно, сменила имя. Ты ведь даже не знаешь, как она выглядит. Так?

Анна отнесла его тарелку к раковине и сполоснула. Она сполоснула его ложку и кастрюлю. Затем убрала все это в посудомойку и включила ее. Затем вернулась к столу, но не стала садиться.

– Может, уложить тебя в постель? – сказала она. – Ты на самом деле жутко выглядишь.

Этого он не мог отрицать и не собирался.

– Все же хорошо, что ты залил в себя этого супа. Одна из немногих вещей, что дала мне мать – этот суп.

И тогда Джейк вспомнил, что хотел спросить у нее.

– Ты хочешь сказать, мисс Ройс? Учительница.

– Нет-нет. Моя настоящая мама.

– Но она ведь умерла. Въехала в озеро, когда ты была совсем маленькой. Я ведь ничего не путаю?

Неожиданно Анна рассмеялась. Смех ее был музыкальным: легким и нежным. Она так смеялась, словно все это – суп, учительница, мама, въехавшая на машине в озеро – было какой-то уморительной комедией.

– Как же ты жалок. Ну какой уважающий себя писатель не знает сюжета «Домашних дел»? Фингербон[76], Айдахо! Тетушка, которая не в силах заботиться ни о себе, ни о племянницах! Я даже оставила фамилию учительницы, это же ужас! И не думай, что я не видела, как рискую. Наверно, я искушала судьбу, пытаясь что-то доказать себе.

Джейку захотелось спросить, что именно она хотела доказать, но дышать и говорить одновременно показалось ему не легче, чем жонглировать ножами, к тому же он и так уже понял. Много ли нужно, чтобы украсть чужую историю? Каждому это по силам – для этого даже не нужно быть писателем.

И все же что-то ускользало от его понимания. Точнее сказать, он понимал лишь отдельные вещи, и вся его способность к концентрации, стремительно ухудшавшаяся, направлялась на них, подобно крови, приливающей к жизненно важным органам, когда ты коченеешь на морозе. Первое: Анна скоро собиралась в аэропорт. Второе: Анна, похоже, знала что-то, чего не знал он. Третье: Анна все еще сердилась на него. У него не было сил спросить про все три. Поэтому он спросил про последнюю, так как уже забыл первые.

– Ты еще сердишься на меня, да? – спросил он, стараясь выговаривать слова как можно тщательнее.

Анна кивнула.

– Ну, Джейк, – сказала она, – не могу не признать. Я сержусь на тебя уже очень давно.

Глава тридцатая

Столько напрасных усилий

– Я думала, что еще подожду немного, – сказала Анна и, взяв Джейка под руку, помогла встать на ноги, и ему показалось, что он стал совсем невесомым и плывет за ней, как воздушный шарик, а пол вдруг наклонился под странным углом; когда они проходили мимо дивана с килимовым покрывалом, он (диван) перетек на стену, хотя при этом остался на месте. – Спешить было некуда. Но ты начал носиться повсюду, как лорд Питер Уимзи[77]. Вот это мне в тебе непонятно, это навязчивое желание все разузнать. Вся эта буря и натиск! Если тебя настолько тревожило то, что ты сделал, зачем вообще было красть чужую историю? То есть изводить себя, когда дело сделано. Столько напрасных усилий, особенно учитывая, что я была рядом и делала все как надо. Ты так не считаешь?

Джейк попытался покачать головой, имея в виду, что ничего не крал, но затем услышал, что Анна делала все как надо, и кивнул. Хотя она вряд ли заметила это. Она медленно вела его в спальню, а он плелся за ней, перекинув руку ей через плечо. Голова Джейка безвольно болталась, но он увидел, как кот прошмыгнул мимо них в гостиную.

– Я дам тебе лекарство, – сказала Анна, – а потом не вижу причин не поведать мою историю. Потому что если в чем я и уверена на твой счет, Джейк, это как ты ценишь хорошую историю. Мою собственную историю, рассказанную моим уникальным голосом. Не возражаешь?

Он не возражал. Хотя не понял суть вопроса. Он сел на кровать, а жена протягивала ему таблетки, по три или четыре за раз, и он против воли глотал их, не желая возражать ей.

– Молодец, – говорила Анна после каждой горсти таблеток.

Он запивал их водой из стакана. Который стоял на тумбочке, рядом с пустыми пузырьками. Ему хотелось знать, что это за таблетки, но не хотелось заморачиваться

– Что ж, у нас есть несколько минут, – сказала Анна. – Может, хочешь услышать что-то конкретное?

Джейк подумал, что хочет. Только не знал, что.

– Окей. Прибегну, так сказать, к свободным ассоциациям. Если буду повторяться, дай знать.

– Да, – сказал Джейк, только беззвучно.

– Что? – сказала Анна, подняв на секунду взгляд от телефона; не своего, а Джейка. – У тебя язык заплетается. Не хочу, как некоторые, ныть о своем детстве, но ты должен знать, что у нас в доме все крутилось вокруг Эвана. Эван и футбол, европейский или американский. Эван и девочки. Дебил дебилом, но ты же знаешь, как принято в старых семьях. Гордость Паркеров! Забивает голы и переходит из класса в класс – ух ты! Даже когда он взялся за наркотики, его разве что в жопу не целовали. А что до меня, чхали они на мой интеллект, мою успеваемость или мое место в мире, – я для них была пустое место. Эван, значит, брюхатит девчонок направо и налево, и он ангел небесный, но, когда я залетела, они решили, что должны наказать меня, на всю жизнь преподать урок. Вот так: «Ты бросаешь школу и растишь этого ребенка, потому что ничего другого не заслуживаешь». И думать не смей про аборт. Или про то, чтобы отдать кому-то ребенка. С этим ты, между прочим, попал в яблочко в своей книге. Все именно так и было. Не думай только, что это комплимент.

Он и не думал.

– Короче, я рожаю ребенка, которого не хочу, и они его не хотели, и бросаю школу, и дни напролет сижу дома с дочкой, а родители только и знают орать, какой позор я навлекла на семью. А потом как-то раз, когда их не было дома, я услышала, как в подвале что-то пищит. Это датчик угарного газа надрывался, о котором я даже не знала, но решила разузнать. В общем, я вынула батарейки и вставила дохлые. Я не знала, сработает ли это, или сколько времени потребуется, или кто из нас первым откинется, но держала окно открытым у себя спальне, где был и младенец, хотя, если честно, думаю, мне было пофигу, что будет.

Она перестала говорить и склонилась над Джейком, проверить дыхание.

– Хочешь, чтобы я рассказывала дальше?

Но разве имело значение, чего он хочет?

– Я старалась, как могла. Приятного было мало, но, знаешь, я думала, нас ведь теперь только двое. Полагаться было не на кого, но и винить меня было некому, если я шла вразнос. Я, можно сказать, слетела с катушек, когда мой класс закончил школу, это я признаю. И я стала думать – может, так все и должно быть, может, я должна поставить крест на себе ради этой, новой жизни. Я думала, что смогу с этим смириться, и потом, я была не против всех этих мамских дел. Рука об руку с дочкой, типа того. Но эта девчонка…

Засигналил телефон. Его телефон. Анна прочитала сообщение.

– Ой, смотри, – сказала она. – Матильда пишет, твой французский издатель предложил полмиллиона за новый роман. Я к ней вернусь через пару дней, хотя думаю, к тому времени у нас будет забота поважнее французского издателя, – она помолчала. – Так о чем я говорила?

В спальню вошел кот и, запрыгнув на кровать, вытянулся по привычке вдоль правой голени Джейка.

– Хоть бы раз за шестнадцать лет она проявила ко мне доброту. Она меня отпихивала, клянусь, когда я пыталась кормить ее. Она предпочитала не есть, лишь бы не касаться меня. Она научилась ходить на горшок, чтобы даже в этом не зависеть от меня. Я знала, что она не собиралась задерживаться в Ратленде ни единого лишнего дня, но думала, она хотя бы сделает все, как положено, – закончит школу, может, уедет в Берлингтон. Только не Роза. Однажды, когда ей было шестнадцать, она просто спустилась по лестнице и объявила, что уезжает в конце лета. Так-то. Я не могла даже сказать ей, что у меня нет денег на колледж в другом штате, за тысячу миль от дома. Но она получила стипендию, комнату в общежитии и даже пособие на бытовые расходы от какого-то тамошнего благотворителя. Я сказала, что хочу хотя бы отвезти ее, и увидела, что она даже этого не хотела, но, обдумав ситуацию с практической точки зрения, согласилась. Она знала, что никогда не вернется, так что позволила мне отвезти ее, и я разрешила ей забить машину вещами под завязку, оставив самую малость для моих вещей. Но знаешь что? Я ведь не собиралась много брать. Только минимум одежды и старый пропановый обогреватель.

Собрав все силы, Джейк повернул к ней голову.

– Это был не несчастный случай, Джейк. Даже с твоим хваленым воображением ты не додумался до этого. Может, у тебя какая-то гендерная слепота на этот счет, типа никакая мать не способна на такое. Отцы – другое дело: никто и глазом не моргнет, если отец убьет своего ребенка, но сделай такое, если природа наградила тебя маткой, и все – мир взорвется. Сексизм, если разобраться, как считаешь? Эван этим не страдал, если хочешь знать. В его версии я порешила дочку среди ночи мясницким ножом и закопала на заднем дворе. Но ведь он меня знал. Как и мою дочь, не забывай. Знал, какой сукой она была.

Это что-то напомнило Джейку, само это слово. Но он не мог вспомнить что.

Анна вздохнула. Она все также держала телефон Джейка. Листала и удаляла фотографии. Джейк почувствовал, как где-то очень далеко кот, Уидби, замурчал у его ноги.

– Я разрешила этому быдлу похоронить ее, – сказала Анна. – Люди всегда хотят проявить участие, когда видят трагедию. Я бы с радостью сделала все сама. Кремировала тело – то есть, что от него оставалось. И типа развеяла прах. Я не страдаю сентиментальностью. Но они предложили сделать все за свой счет. И я сказала: «Не могу выразить, как я вам благодарна, вы вернули мне веру в людей, давайте помолимся». А потом я уехала в Афины.

Анна улыбнулась Джейку.

– Как тебе показались Афины? Можешь представить меня там? То есть я, конечно, залегла на дно. Не участвовала ни в каких мероприятиях. Там были сплошь студенческие союзы и футбол, все эти прически с начесом и «парни что надо», и все жили в этих задрипанных муравейниках. Я получила разрешение на отдельное проживание, сказав им, что только что потеряла мать и хочу побыть одна. Мне, что хорошо, даже не пришлось показываться у них в кабинете. Я всегда выглядела моложе своих лет, но не рассчитывала сойти за шестнадцатилетнюю. Особенно с такими волосами, – она снова улыбнулась Джейку. – Я тебе сказала, это случилось, когда умерла моя мама, и в каком-то смысле, так и было. В любом случае, в Джорджии я красилась в блондинку, – она усмехнулась. – Это мне помогло слиться с массами. Стать типичной крашеной блондинкой.

Джейк изо всех сил попытался повернуться набок, от нее, но не смог. Только его голова повернулась, и он увидел размытым взглядом полупустой стакан воды и совершенно пустые пузырьки.

– Викодин, – подсказала Анна. – И еще нечто под названием габапентин, мне его выписали от синдрома беспокойных ног. Усиливает действие опиоидов. Ты знал, что у меня синдром беспокойных ног? На самом деле нет, но я так сказала врачу. Этого никак нельзя проверить, тебе нужно просто пойти ко врачу и сказать: «Доктор! У меня сильное, необоримое побуждение двигать ногами. Особенно по ночам! Сопровождаемое неприятными ощущениями!» Тогда они решают, что у тебя дефицит железа и что-то там с нервами – и вуаля: диагноз готов. Я записалась прошлой осенью, на случай если они назначат какое-то обследование, прежде чем выписать лекарства, но эта врачиха сразу перешла к таблеткам, такая умница. Она еще дала мне оксикодон, от ужасных болей, и валиум добавила, когда я сказала, что какой-то чокнутый тролль обвиняет в интернете моего приятеля в плагиате и нас обоих это ужасно напрягает. Кстати, в супе был как раз валиум, – Джейк услышал смех Анны. – Это я добавила к маминому рецепту. Еще я дала тебе кое-что противорвотное, чтобы ты не выблевал все мои старания, когда я буду на полпути в Сиэтл. В любом случае, все это довольно неплохо сочетается, так что на твоем месте я бы расслабилась, – Анна вздохнула. – Слушай, я могу еще немного побыть с тобой. Пока у тебя самая трудная стадия, если хочешь. Ты хочешь? Сожми мне руку, если хочешь.

И Джейк, который не мог сказать, чего хочет, и уже забыл, что сказала ему Анна, почувствовал, как она сжала ему руку, и сжал в ответ.

– Хорошо, – сказала она. – Что еще? Ах… Афины. Я была рада вернуться к учебе. Молодежь совершенно не ценит образование, не считаешь? Когда я училась в школе, я смотрела на одноклассников, на брата и его друзей, и думала: «Это же фантастика! Сидеть весь день за партой и учиться. Почему вы все так говнитесь?» Мой брат, между прочим, был самым большим говнюком из всех. Ни разу за всю мою жизнь не спросил, как я себя чувствую, ни слова доброго от него не услышала, и я ничуть не жалела, что никогда больше его не увижу, но потом он стал пытаться выйти со мной на связь. В смысле, не со мной, а с Розой. И не потому, что вдруг проникся к ней участием. А потому, что решил продать дом. Может, потому что бар стал приносить убытки. А может, потому что снова подсел на наркотики, о чем я не знала, но, думаю, он рассудил, что не мог не посчитаться с моей дочерью, не опасаясь судебного иска. Я не отвечала на его звонки и письма, и в результате однажды зимой он явился в Джорджию. Я увидела, как он сидит в машине, перед «Садами Афины». К сожалению, он увидел меня первым.

Анна снова проверила время.

– Так или иначе, я решила, пусть думает, что хочет. Я подумала: «Окей. Он меня видел. Он явно в состоянии узнать свою сестру, так что даже такой кретин, как мой брат, поймет, что произошло». Но я надеялась, мы просто разойдемся при своих, как всегда делали. И к тому же, я знала, что он снова живет в нашем доме, так что мог бы проявить ко мне хоть каплю благодарности, но какое там, только не мой брат. И однажды я увидела на его странице в фейсбуке, что он записался на какую-то программу писательского мастерства в «Северо-восточном королевстве». Ты, может, подумаешь: «Окей, но с чего ты решила, что он хочет написать именно об этом?» Я только скажу: «Я знала моего брата». Он вовсе не был, что называется, творческой личностью. Он был сорокой. Он видел красивую, блестящую вещь на земле и думал: «Ну, это надо прикарманить». Так что он решил извлечь свою выгоду. Уверена, ты поймешь, Джейк, что я должна была чувствовать, узнав, что он украл мою историю. В общем, через пару месяцев я приехала в Вермонт и проникла в дом, когда он ушел на работу, и представь мое удивление, когда я обнаружила, что этот говнюк умудрился написать почти двести страниц. Моей истории. И не подумай, что он делал это для себя. Это не было каким-то самопознанием через писательство, попыткой найти свой голос или понять, откуда в его семье столько боли. Я нашла издательские конкурсы, списки агентов, этот перец даже подписался на «Паблишерс-уикли»[78]. Он знал, что делал. У него был план срубить большие бабки. За мой счет. Сегодня тебя клеймят за культурную апроприацию, если ты позволил себе этнически окрашенное слово или прическу. А этот ублюдок присвоил себе историю всей моей жизни. Ты ведь теперь понимаешь, что это нехорошо, Джейк? Разве не об этом говорят на курсах писательского мастерства? Никто за тебя не расскажет твою историю?

Джейк подумал, что это почти как: «Никто не проживет за тебя твою жизнь».

– Короче, я прошлась по дому и забрала все, что хоть как-то касалось меня. И все страницы рукописи этого шедевра, и заметки. Все фотографии со мной и Розой, какие еще оставались. Ах да, и мамину поваренную книгу со всеми ее рецептами, включая рецепт этого супа, который тебе так нравился. Она простояла у нас на кухне несколько месяцев, на полке над раковиной, а тебе и дела не было. Где же твое писательское внимание к мелочам, Джейк? Надо быть внимательней, согласен?

Он был согласен.

– И, конечно, я нашла его наркотики. У него было много наркотиков. Так что я дождалась, пока он вернется домой из таверны, и сказала, что, по-моему, пришло время для цивилизованного разговора о продаже дома. Ему, кстати, потребовалась хренова туча снотворного, чтобы я смогла подойти к нему и вколоть дозу, но ведь он был наркоманом, причем уже давно. Мне его ничуть не было жалко. И сейчас не жалко. К тому же, его смерть оказалась даже приятней, чем то, что ты сейчас испытываешь. А тебе, я думаю, приятно. Это хорошие таблетки.

Приятно Джейку не было, но не было и неприятно. Он себя чувствовал так, словно пытался продраться через какую-то сахарную вату, и все без толку. Ему не было больно, но его мучило ощущение, что он должен быть где-то в другом месте, но понятия не имел, где или зачем ему туда, а еще в уме у него крутился вопрос: «Погоди, разве ты не Анна?» Абсурдный вопрос, ведь он видел, что это она, и не мог понять, почему никогда раньше не сомневался в этом и почему сомневается сейчас.

– После этого я решила покинуть Афины. Я совсем не гожусь для юга. Я пробыла там ровно столько, сколько требовалось, чтобы собрать вещи и найти адвоката для продажи дома в Вермонте. Кстати, как тебе Пикенс? Тот еще утырок, да? Один раз он стал подкатывать ко мне, но я пригрозила ему коллегией адвокатов. Как ты, возможно, знаешь, он и так уже был у них на счету из-за прежних нарушений, так что он сразу присмирел и стал сама почтительность. Я позвонила ему на прошлой неделе и сказала, что к нему может наведаться парень по фамилии Боннер, и напомнила ему о священной адвокатской тайне, хотя не думаю, что он бы стал с тобой разговаривать в любом случае. Он знает, меня лучше злить.

«Знает», – подумал Джейк.

Он и сам это знал. С некоторых пор.

– В общем, я хотела отправиться на запад, закончить вышку, но не знала, что выбрать. Я думала о Сан-Франциско, но в итоге выбрала Вашингтон. Ах да, и сменила имя, само собой. Анна звучит почти как Дианна, а Уильямс – это третья по частотности фамилия в Америке; ты не знал? Наверно, я подумала, что Смит и Джонсон слишком очевидны. И еще я перестала красить волосы. В Сиэтле полно седых женщин, многие из них даже моложе меня, так что я себя чувствовала, как рыба в воде. На Уидби я никогда не жила, хотя провела там пару отличных выходных с Рэнди. Мы с ним замутили, когда я стажировалась на радиостанции, и это, я уверена, сыграло в мою пользу, когда открылась вакансия продюсера. Эй, – сказала она. – Что ты все пялишься на эти таблетки? Теперь уже все, никуда не денешься.

Она нажала ему на плечо, повернув на спину. Глаза у него то открывались, то закрывались. И он с трудом слышал ее.

– Так что все было клево. У меня был дом и работа, и авокадо в горшке, а затем, однажды вечером, на одном междусобойчике в Сиэтле, я услышала, как дамочки обсуждают книгу, которую читают, эту безумную историю о мамаше, убившей дочь и занявшей ее место. И я ушам своим не верю! Сижу и думаю: «Да быть того не может!» Я не думала, что история связана со мной, потому что не осталось никого, кто мог бы как-то пронюхать, к тому же я все вынесла из дома и после прочтения уничтожила. Я распихала флэшки и страницы по всем мусоркам на шоссе между штатами. Компьютер Эвана я утопила в биотуалете в Миссури! То есть это должно было быть какое-то безумное совпадение, если только мой гребаный братец не написал свою книгу в аду и отослал ее по почте в издательство «Люцифер и Вельзевул», «наш профиль ложь и чужие истории!» – Анна не сдержала улыбки. – Я пошла в книжный «Залив Эллиот» и спросила книгу, о которой слышала, о женщине, убившей свою дочь. И пожалуйста. А потом я нашла в интернете твой сайт и увидела, что ты преподавал писательское мастерство в Рипли, и сложила два и два. То есть такой сюжет с потолка не возьмешь, согласен? Ну, что скажешь?

Джейк ничего не сказал.

– Для твоей книги был отведен отдельный стол – тебе будет приятно услышать – в самом центре магазина. Я ведь знаю, как это важно для автора. И «Сорока» занимала восьмое место в списке на той неделе, как мне сказал парень в «Заливе Эллиот». Я не знала, что это за «список». Тогда еще не знала. Не то что теперь. Я поверить не могла, что мне придется платить деньги, чтобы прочитать мою историю. Мою историю, Джейк. Которую не имел права рассказывать ни мой брат, ни ты, черт возьми. Еще до того, как я вышла из книжного, я уже знала, что доберусь до тебя, даже если еще не знала как. Ты уже побывал в Сиэтле с книжным туром, к сожалению, потому что это означало, что мне придется ждать, когда ты вернешься, но я стала обрабатывать Рэнди, как только узнала о предстоящей лекции в Центре искусств. Это был мой сюжет, думаю, можно так это назвать, – сказала Анна с едким сарказмом. – И должна сказать, я себя превзошла, хотя попробуй объяснить, зачем мне было выходить замуж за того, кто украл что-то у меня, чтобы вернуть то, что и так было моим? Вот тема для романа, а? Не то чтобы я могла написать роман, Джейк. Я ведь не писатель. Не то что ты.

Он поднял на нее затуманенный взгляд. Он уже с трудом понимал, какое отношение все это имеет к нему.

– Ух ты, – сказала Анна. – Твои зрачки. Они совсем как точки. И ты весь влажный и холодный. Как ты себя чувствуешь, не скажешь? Потому что, судя по всему, мы наблюдаем угнетенное дыхание (это медики так называют затрудненное дыхание), вялость, слабый пульс. А еще они иногда говорят об «изменениях в психическом состоянии», но я не очень представляю, что это значит. И потом, как я от тебя добьюсь, чтобы ты мне описал свое психическое состояние?

Психическое состояние Джейка сводилось к одному желанию – чтобы все это прекратилось. Но в то же время он чувствовал, что закричал бы, если бы только знал, как это сделать.

– Ненавижу обрывать историю на полуслове, – сказала Анна, – но, если задержусь, буду нервничать, что опоздаю на самолет, так что я отчаливаю. Я только хочу успокоить тебя насчет пары вещей прежде, чем уйду. Во-первых, я оставила уйму еды для кота, и воду тоже, так что о нем не волнуйся. Во-вторых, не хочу, чтобы ты переживал, как я управлюсь с твоим наследием. Мы ведь уже оформили юридически наши отношения, и твоя новая книга готова, так что не должно возникнуть никаких проблем. Я даже не удивлюсь, если «Сорока» снова взлетит на верхнюю строчку списка «Таймс» после такого, и, знаешь, если предложение из Франции и говорит о чем-то, так это о том, что и новую твою книгу ожидает теплый прием. Так что можешь порадоваться. Бывает, что следующая книга после хита разочаровывает, правда ведь? Но, в любом случае, можешь не волноваться, потому что как твоя вдова и распорядитель литературного наследия я сделаю все, что в моих силах, чтобы распорядиться твоим наследием как можно разумней, ведь это мой долг и – думаю, ты со мной согласишься, – мое право. И, наконец, я взяла на себя смелость написать что-то вроде предсмертной записки у тебя в телефоне, пока мы тут болтали, и я даю ясно понять, что не нужно искать виноватых и что ты пребываешь в ужасном отчаянии, поскольку, в общем, опуская частности, тебя кто-то травит по интернету и ты понятия не имеешь, кто это, но тебя обвиняют в плагиате, а это полный крах для любого писателя.

Она поднесла к нему телефон, его телефон, но он с трудом различал слова на экране. Это был последний текст в его жизни, а он его даже не написал, даже не составил и не заверил. Это было едва ли не самое худшее.

– Я бы тебе прочитала, но не думаю, что ты сможешь сейчас делать правку, к тому же, мне правда пора. Я оставлю телефон на кухонной стойке, чтобы тебя не беспокоили звонки и сообщения, пока ты здесь валяешься. И, пожалуй…

Она замолчала и оглядела потемневшую комнату.

– Ну да. Пожалуй, это все. Прощай, Джейк.

Она словно подождала его ответа, но потом пожала плечами.

– Было очень интересно. Я столько всего узнала о писателях. Странные вы звери, а? Со своими мелочными войнами и пятьюдесятью оттенками нарциссизма. Вы себя ведете так, словно слова ничьи. Словно истории не связаны с реальными людьми. А ведь кому-то от этого больно, Джейк, – она вздохнула. – Но, думаю, мне хватит времени пережить это.

Она встала.

– И, чтобы ты знал, я напишу тебе из аэропорта, сказать, как я тебя люблю. И потом утром, сказать, что благополучно приземлилась. Я пришлю тебе фотографии со склада, пока не выгружу всю мебель завтра, и может, пару фоток со встречи с друзьями завтра вечером в одном из наших местечек на набережной. А потом я стану писать тебе с просьбой перезвонить мне, потому что ты не отвечаешь на мои сообщения и я волнуюсь, и так будет продолжаться день-другой. А потом, боюсь, мне придется позвонить твоим родителям, но давай не будем сейчас думать об этом. Просто спи спокойно. Прощай, любимый.

И она наклонилась над кроватью, но не поцеловала его. Она поцеловала кота, Уидби, названного в честь острова, на котором она провела пару отличных выходных с Рэнди, ее бывшим боссом, когда стажировалась у него. Затем она вышла, и вскоре Джейк услышал, как хлопнула входная дверь.

Кот оставался на месте еще пару минут, а затем забрался Джейку на грудь и лежал так, поднимаясь на вдохе, опускаясь на выдохе, глядя Джейку в глаза, пока в них теплилось что-то живое. А после соскочил с кровати и убежал под диван с килимовым покрывалом, где просидел несколько дней, пока в квартиру не вошла соседка, которой понравилось пралине из Нью-Орлеана, и спасла его.

Эпилог

Джейкоб Финч-Боннер, автор международного бестселлера «Сорока», не мог присутствовать на встрече с читателями в зале Фонда С. Марка Тэйпера по поводу издания его посмертного романа, «Промах», но его представляла вдова, Анна Уильямс-Боннер, некогда жительница Сиэтла. Вдова, ослепительная женщина с длинной серебристой косой, сидела в одном из двух кресел на сцене, рядом с большим муляжом книжной обложки. В другом кресле сидела местная публичная персона, Кэнди.

– Что меня огорчает, – сказала Кэнди с выражением глубокого сострадания, – это то, что я ведь брала интервью у вашего мужа, на этой самой сцене, насчет «Сороки». Примерно полтора года назад.

– О, я знаю, – сказала вдова. – Я была в зале. Я была поклонницей Джейка еще до того, как познакомилась с ним.

– Что ж! Это так мило. Вы с ним познакомились после интервью, на автограф-сессии?

– Нет. Я слишком стеснялась, чтобы встать в очередь со всеми. Я познакомилась с Джейком следующим утром. Я тогда была продюсером передачи Рэнди Джонсона на Кей-би-ай-кей. Джейк пришел на передачу, а после мы отправились выпить кофе.

Она улыбнулась.

– А потом вы покинули Сиэтл и переехали в Нью-Йорк. Мы этого не одобряем, как вы понимаете.

– Прекрасно понимаю, – улыбнулась вдова. – Но я ничего не могла с этим поделать. Я была влюблена. Мы съехались всего через пару месяцев после знакомства. Нам было отпущено немного времени.

Кэнди понурила голову. Трагедия давила на нее.

– Как я понимаю, вы согласились на это выступление не только для продвижения романа Джейка, но и потому, что чувствуете себя обязанной высказаться о том, с чем пришлось столкнуться вашему мужу.

Анна Уильямс-Боннер кивнула.

– Он был морально раздавлен продолжительными анонимными нападками. В основном, по интернету, через твиттер и фейсбук, но также приходили сообщения его издателю и даже несколько бумажных писем на наш домашний адрес. Последнее электронное письмо пришло в тот день, когда он покончил с собой. Я знала, что происходящее его угнетает, и он пытался выяснить, кто стоит за этим и чего от него хотят. Думаю, это последнее письмо каким-то образом сломило его волю.

– Так в чем же его обвиняли? – спросила Кэнди.

– Ну, это было что-то маловразумительное. Якобы он украл сюжет «Сороки», но ничего конкретного. Безосновательное обвинение, но в мире Джейка даже такое обвинение губительно. Он был раздавлен и пытался как-то оправдаться перед своим агентом и сотрудниками издательства, и переживал, как будет выглядеть в глазах читателей, если об этом узнает больше людей, и это просто уничтожило его. В какой-то момент я начала замечать у него признаки депрессии. Меня это тревожило, но, знаете, я относилась к депрессии, как большинство людей. Я смотрела на мужа и думала: «У него весьма успешная карьера, и мы только поженились – конечно, это намного важнее, чем такая нелепость, так что как он может быть в депрессии?» Я улетела в Сиэтл на пару дней, решить вопрос с моими вещами на складе и повидать друзей, и тогда Джейк свел счеты с жизнью. Я себя так винила, потому что оставила его одного, и еще потому, что он воспользовался моими таблетками, которые мне прописали от одного давнего недомогания. Мы поужинали вместе дома перед тем, как я уехала в аэропорт, и он казался совершенно нормальным. Но в последующие дни он не отвечал на мои сообщения и звонки. Я стала переживать. Наконец я позвонила его матери и спросила, не знает ли она, в чем дело. Ужасно тяжело было говорить с его матерью. Я сама не мать, поэтому могу только пытаться представить, какую боль испытываешь, теряя ребенка, но видеть это было страшно.

– Но вы не можете винить себя, – сказала Кэнди самые уместные слова.

– Я понимаю, но все равно трудно, – сказала Анна Уильямс-Боннер и смолкла ненадолго.

Публика почтительно затаила дыхание.

– Вы проделали очень трудный путь, – заметила Кэнди. – Я думаю, одно то, что вы сегодня здесь, говорите с нами о вашем супруге, о его борьбе и, конечно, его достижениях, говорит о вашем мужестве.

– Спасибо, – сказала вдова, расправив плечи.

Ее серебряная коса свесилась на грудь через левое плечо, и она стала теребить ее кончик.

– Скажите, есть ли у вас собственные планы, какими вы могли бы поделиться с нами? К примеру, не думаете вернуться в Сиэтл?

– Нет, – Анна Уильямс-Боннер улыбнулась. – Извините, но я по-настоящему люблю Нью-Йорк. Я хочу отпраздновать замечательную новую книгу мужа, как и то, что «Макмиллан» решил отдать дань уважения Джейку, переиздав его первые два романа, которые вышли еще до «Сороки». А когда выйдет экранизация «Сороки» в следующем году, я тоже планирую это отметить. Но в то же время я стала чувствовать, что, может быть, пора начать думать о себе. У меня был профессор в Вашингтонском университете, который говорил: «Никто не проживет за тебя твою жизнь».

– Как мудро, – сказала Кэнди.

– Я всегда так считала. И с некоторых пор стала глубоко задумываться, чего хочу от жизни и как желаю прожить ее. Мне слегка неловко, учитывая обстоятельства, но в глубине души я осознала, что мне по-настоящему хочется заниматься писательством.

– Ну и ну! – сказала Кэнди, подавшись к ней. – Это должно быть рискованным начинанием. То есть для вдовы такого знаменитого писателя…

– Я так не считаю, – Анна улыбнулась. – Разумеется, творчество Джейка известно во всем мире, но он всегда настаивал, что он не какой-то особенный. Он мне не раз говорил: «У каждого есть свой уникальный голос и история, которую никто другой не расскажет. И каждый может быть писателем».

Благодарности

Редко когда я была так довольна своей работой, как весной и летом 2020 года, не только потому, что могла работать дома, но из-за возможности ежедневно сбегать в другую реальность. Я беспредельно благодарна моим чудесным агентам из «WME», Сюзанне Глюк и Анне ДеРой, а также Андреа Блатт, Трэйси Фишер, Фионе Брэйд, Дэб Фаттер и Джами Рааб, и их экстраординарной команде из издательства «Celadon», включая Рэнди Крамер, Лорен Дули, Рэйчел Чоу, Кристину Микитишин, Дженнифер Джексон, Джейми Новен и Энн Туми. Эта книга родилась в кабинете Дэб. Извини за бардак.

Мои родители, находясь под домашним арестом в Нью-Йорке, жадно поглощали каждое слово этого романа, по мере его написания. Муж приносил мне кофе по утрам и алкогольные напитки ровно в пять. Сестра и дети подбадривали меня. И в течение всего процесса создания этой книги меня поддерживали любимые подруги, благодарность которым я выразить просто не в силах, в особенности Кристине Бэйкер Клайн, Джейн Грин, Элайз Пашен, Лайзе Экстром, Элайзе Розен, Пэгги О’Брайен, Деборе Мишель (и ее хитрющим дочерям), Дженис Каплан, Хелен Айсенбах, Джойс Кэрол Оутс, Салли Сингер и Лори Юстис. А также Лесли Койннэ, но это, вообще-то, отдельная история.

Может показаться, что «Финт» довольно жестко обходится с писателями, но пусть это никого не удивляет; мы себя не жалеем. Скажу больше: вы вряд ли найдете более самокритичных творческих личностей, чем писатели. Но в конечном счете мы счастливчики. Во-первых, потому что работаем с языком, а язык щекочет нервы. Во-вторых, потому что любим истории и вволю дурачимся с ними. Выпрошенные, позаимствованные, адаптированные, приукрашенные… и, может, даже украденные истории – все они ведут между собой большой диалог.

«Постигните это, и вам откроется суть вещей. Все понять значит все простить». (Ивлин Во, «Возвращение в Брайдсхед»).

Этот роман посвящается с любовью Лори Юстис.

Об авторе

Джин Ханфф Корелиц – писатель, поэт. Родилась и выросла в Нью-Йорке, получила образование в Дартмутском колледже и Клэр-колледже в Кембридже. Автор романов «Ты должна была знать» (сериал HBO «Отыграть назад» с Николь Кидман и Хью Грантом), «Экзамен для двоих» (экранизация 2013), «Дьявол и Вебстер» и др., а также сборника стихов «Свойства дыхания».

Примечания

1

Северо-восточная область штата Вермонт, США, включающая округа Эссекс, Орлеан и Каледония. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Уэслианский университет – гуманитарный университет в городе Мидлтаун, штат Коннектикут, США; основан в 1831 г.

3

Имеется в виду культовый роман американской писательницы Харпер Ли «Убить пересмешника» (1960), главного героя которого зовут Аттикус Финч.

4

Hell’s kitchen (англ.) – район Нью-Йорка, известный в прошлом высоким уровнем преступности, а в настоящем – своей богемной и гомосексуальной тусовкой.

5

«Variety» («Варьете» (англ.)) – ведущий американский еженедельник, освещающий события в мире шоу-бизнеса.

6

«O Happy Day!» (англ.) – название и первые слова христианского госпела.

7

Максвелл Перкинс – американский литературный редактор, работавший с такими авторами, как Э. Хэмингуэй, Ф.С. Фицджеральд и Т. Вулф.

8

Данте Алигьери, «Божественная комедия», пер. М. Лозинского.

9

«FSG» («Farrar, Straus и Giroux») – престижное американское издательство, основанное в 1946 г.; в числе его авторов есть лауреаты Пулитцеровской премии, Национальной книжной премии и Нобелевской премии мира.

10

Yaddo – это элитная арт-резиденция, расположенная в Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк; 11 марта 2013 г. Яддо получил статус Национального исторического памятника.

11

Ucross Center – это элитная арт-резиденция, расположеннаяй в Клермонте, штат Вайоминг.

12

Virginia Center for the Creative Arts (англ.) – это элитная арт-резиденция, расположенная в Амхерсте, штат Виргиния.

13

Ragdale – это элитная арт-резиденция, расположенная в Лейк-Форесте, штат Иллинойс.

14

MacDowell – это элитная арт-резиденция, расположенная в Питерборо, штат Нью-Гемпшир.

15

Springs – источники (англ.).

16

«Кубла-хан, или Видение во сне» – недописанная поэма С. Т. Кольриджа. Творческий процесс под воздействием опиума был прерван неожиданным визитом, после чего вдохновение покинуло Кольриджа.

17

«Barnes & Noble» – крупнейшая в США книготорговая компания.

18

«Мисс Сайгон» – мюзикл Клода-Мишеля Шенберга и Алена Бублиля (1989), написанный по мотивам оперы Джакомо Пуччини «Мадам Баттерфляй»; действие перенесено в Сайгон 1970-х гг., во время Вьетнамской войны.

19

«Часы» – роман Майкла Каннингема, действие которого основано на личности и творчестве Вирджинии Вулф.

20

Скотт Фредерик Туроу (род. 1949) – американский писатель и юрист; автор юридических триллеров.

21

«William Morris Endeavor» (англ.) – американская холдинговая компания, продвигающая талантливых художников.

22

Рэйчел Энн Мэддоу (род. 1973) – американская телеведущая и политический комментатор, автор передачи «Шоу Рэйчел Мэддоу».

23

Около 2,3 кг.

24

Эринии – в древнегреческой мифологии богини мести и ненависти.

25

«Macmillan Publishers Ltd» – частное международное книжное издательство, основано в 1843 г.

26

Все эти литераторы, журналисты и общественные деятели замешаны в тех или иных скандалах, связанных с мошенничеством и плагиатом.

27

«Pike Place Market» – общественный рынок на побережье тихоокеанского залива Эллиот в Сиэтле, штат Вашингтон, США.

28

«Pet rock» (англ.) – шуточный проект по продаже камней в виде домашних питомцев, наделавший много шуму в Америке в 1975 г. и принесший миллионы своему создателю, рекламному агенту Гэри Россу Далу (1936–2015).

29

Русскоязычные имена героев романа «Убить пересмешника» Харпер Ли даны в переводе Н. Галь и Р. Облонской.

30

Теодор Роберт Банди (1946–1989) – серийный убийца, насильник и некрофил.

31

Отсылка к философской загадке о проблеме наблюдения и реальности: «Слышно ли, как падает дерево в лесу, если рядом никого нет?»

32

Уилла Сиберт Кэсер (1873–1947) – американская писательница, получившая признание за свои романы о жизни американского Фронтира на Великих равнинах; наиболее известные романы: «Моя Антония», «Песня жаворонка» и «О пионеры!».

33

Мэрилин Робинсон (род. 1943) – американская писательница, лауреат Пулитцеровской премии; наиболее известные романы: «Галаад» и «Домашние дела».

34

«Бестолковые» («Clueless» (англ.)) вышел в американский прокат в 1995 г.

35

«People» («Люди» (англ.)) – американский еженедельный журнал о знаменитостях.

36

«Vanity Fair» («Ярмарка тщеславия» (англ.)) – американский журнал о политике, моде и поп-культуре.

37

Hay-on-Wye – рыночный городок в области Поуис, Уэльс; с 1988 г. там проводится ежегодный книжный фестиваль, собирающий около 80 000 участников.

38

Первая строка стихотворения Эмили Дикинсон в переводе В. Марковой.

39

«Red Sox» («Красные носки» (англ.)) – профессиональная бейсбольная команда из Бостона, штат Массачусетс.

40

«Eagles» («Орлы» (англ.)) – авторы бессмертного хита «Hotel California».

41

«Foo Fighters» («Истребители НЛО» на сленге летчиков Второй мировой (англ.)) – рок-группа, образованная бывшим участником «Nirvana» Дейвом Гролом в 1994 г.

42

«Gone Girl» – роман-триллер Гиллиан Флинн, изданный в 2012 г.

43

«Expedia Group» – американская глобальная туристическая компания.

44

«Law & Order» – американский полицейский и юридический телесериал.

45

South Street Seaport («морской порт на южной улице» (англ.)) – исторический район и порт на юге нижнего Ист-Сайда в боро Манхэттен, один из самых старинных в Нью-Йорке.

46

Meatpacking District («район мясной промышленности» (англ.)) – модный торгово-развлекательный район в западной части Манхэттена.

47

Еврейский праздник в честь очищения иерусалимского храма Иудой Маккавеем в 164 г. до н. э. после осквернения его сирийцами; отмечается в декабре в течение восьми дней.

48

Флашинг – один из старейших (основан голландцами в 1645 г.) районов Квинса, боро города Нью-Йорк.

49

«Гамильтон» – американский мюзикл о жизни государственного деятеля Александра Гамильтона (1757–1804) на либретто, музыку и слова Лин-Мануэля Миранды, получивший признание критиков и кассовый успех.

50

Адам Платт (род. 1958) – американский писатель и ресторанный критик.

51

Эммилу Харрис (род. 1947) – американская певица и активистка.

52

Вероятно, имеется в виду исторический фантастический роман «Пачинко» корейско-американской писательницы Мин Джин Ли, опубликованный в 2017 г.

53

John Doe (англ.) – условное обозначение неизвестного/анонимного лица в англоязычной юридической практике.

54

«The Rumpus» («Суматоха» (англ.)), «The Millions» («Миллионы» (англ.)) и «Page-Turner» («Невозможно оторваться» (англ.)) – американские онлайновые литературные журналы.

55

Бразильский алкогольный коктейль со льдом из кашасы, лайма и тростникового сахара.

56

«Lazy Susan» (англ.) – крутящаяся этажерка с закусками.

57

«Phish» (созвучно «fish», то есть «рыба» (англ.)) – американская рок-группа из Вермонта, примечательная своими джем-сейшнами, импровизациями и постмодернистским смешением жанров.

58

Zydeco – афроамериканская танцевальная музыка, возникшая в Луизиане, США, в 1950-е.

59

Вермонт – один из самых маленьких штатов США, площадью 24 923 км^2.

60

«Coors» – одна из самых популярных марок пива в США.

61

Marble – мрамор (англ.).

62

«Agway» – американская сеть магазинов сельскохозяйственных товаров.

63

Ayuh – старинное новоанглийское слово, выражающее согласие, одобрение.

64

Имеется в виду рассказ английского писателя Гектора Хью Манро (1870–1916), публиковавшегося под псевдонимом Саки, «Открытая дверь» (в других переводах «Открытое окно»), входящий во многие антологии английского рассказа.

65

«Citarella» – известная в Нью-Йорке сеть продовольственных магазинов для гурманов.

66

Цит. из «Макбета» У. Шекспира (акт 2, сцена 2) в пер. Б. Пастернака.

67

Историческая граница между Севером и Югом США.

68

Колумбус – столица штата Огайо.

69

Warwoman road можно дословно перевести как «дорога бой-бабы» (англ.).

70

«Deliverance» – фильм реж. Джона Бурмена (1972), триллер о столкновении городских туристов с жителями глубинки; съемки проходили в округе Рэбан, штат Джорджия.

71

«Braves» – бейсбольный клуб, базирующийся в Атланте, штат Джорджия.

72

Джек Клагмен (1922–2012) – американский актер, наиболее известный ролями в детективных телесериалах.

73

Цит. из «Озимандии» П. Б. Шелли в пер. Н. Минского.

74

German Village – старинный район Колумбуса, изначально немецкое поселение, штат Огайо.

75

Теодор Джон Казински (род. 1942) – американский математик, социальный критик, философ, неолуддит и террорист, известный своей кампанией по рассылке бомб почтой.

76

Вымышленный город из романа М. Робинсон «Домашние дела».

77

Вымышленный детектив-любитель из детективных романов и рассказов Дороти Л. Сэйерс.

78

«Publishers Weekly» – американский еженедельный журнал для издателей, библиотекарей, книготорговцев и литературных агентов.

Content

Джин Ханфф Корелиц
Сюжет

Часть первая

Глава первая Каждый может быть писателем

Глава вторая Блондин с открывашкой

Глава третья Эван Паркер / Паркер Эван

Глава четвертая Это типа бомба

Часть вторая

Глава пятая Изгнание

Глава шестая Этот кошмар

Глава седьмая Искра

Часть третья

Глава восьмая Синдром сороки

Глава девятая Могло быть хуже

Глава десятая Ютика

Сорока

Глава одиннадцатая Талантливый Том

Глава двенадцатая Я – никто. А ты – ты кто?

Сорока

Глава тринадцатая Нагрянь

Глава четырнадцатая Словно из книги

Сорока

Глава пятнадцатая С чего бы ей передумать?

Глава шестнадцатая Только самые успешные писатели

Сорока

Глава семнадцатая Побочный эффект успеха

Сорока

Глава восемнадцатая Притворство отнимало много сил

Глава девятнадцатая Куда ему осталось пойти

Сорока

Глава двадцатая Никто не ездит в Ратленд

Глава двадцать первая Плак-плак, как жалко

Сорока

Глава двадцать вторая Гостеприимство

Сорока

Глава двадцать третья Родословная

Глава двадцать четвертая Теперь он это понял

Сорока

Часть четвертая

Глава двадцать пятая Афины, Джорджия

Глава двадцать шестая Бедная Роза

Сорока

Глава двадцать седьмая Огонек

Глава двадцать восьмая Метанарратив

Сорока

Глава двадцать девятая Для этого даже не нужно быть писателем

Глава тридцатая Столько напрасных усилий

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания