Влад Тарханов

На острие истории

Предисловие

Я никогда не хотел переиграть историю. Но… меня всегда интересовал вопрос: а что было, если бы было… В книге взяты имена и фамилии реально существовавших людей, но! никто из персонажей не соответствует их реальным прототипам. Рассматривайте их как надписи-декорации в старом театре Вильяма Шейкспира, эсквайра.

Пролог

Ноябрь тридцать девятого года был богат дождями. Особенно сильно дождило в преддверии зимы. Дождь становился сильнее, прекращался, а небо оставалось таким же свинцовым, а еще погодя выливало на землю очередную порцию холодной воды. Человек в военной форме, стоявший на перроне вокзала древнего Киева, поежился. Он не любил эту промозглую погоду. А еще меньше он любил в такую погоду куда-то ехать. Взгляд скользнул по эшелону. Вроде бы все было в порядке. Вот-вот паровоз начнет медленное движение. Несколько капель дождя противно проникли за воротник, скользнув по шее… Чуть поморщившись, мужчина резким движением подался в вагон, и уже там, в тамбуре ему стало на мгновение плохо. Он сначала схватился за сердце и даже немного присел, как будто стараясь пригнуться от боли, пропустить ее, как воющий осколок, над головой… Нет, выпрямился, пошатнулся, схватился за голову. Так, пошатываясь, добрался до своего купе, где упал на полку и затих…

Часть первая

Глава первая

Вербовка

Лифт поднимался медленно и практически бесшумно. Я знал эту дорогу, как свои пять пальцев. Лифт до третьего этажа. Темная бронированная дверь (в этом здании все двери бронированные). Небольшой тамбур, переход, и еще один лифт, такой же тихий с еще более плавным ходом. Но этот лифт ведет вниз – на пятнадцать этажей, одиннадцать из которых – под землей. Перед тем, как забраться в шахту лифта успел взглянуть на небо через окно: небо было свинцово-серым, местами собирались черные грозовые облака с кровавыми подпалинами. Солнце уходило за горизонт, создавая иллюзию алого подбоя на вечерних облаках. Но все это было ТАМ, за стеклом, ТАМ, куда я иду, все должно быть по-другому.

Меня зовут Андрей Толоконников. Мне 36 лет. И я все еще жив. Жив, несмотря ни на что. Есть такой уморительный диагноз ДЦП[1]. Так получилось, что родители не отдали меня в детский дом, не отказались от меня, а наоборот, приложили все силы, чтобы дать мне возможность существовать в этом жестоком мире, мире, не приспособленном для таких инвалидов, как я. К сожалению, несколько операций так и не дали мне возможность ходить, а передвигаться я мог только при помощи коляски, ага, инвалидного кресла на колесиках. Вот только мое – с моторчиком. Чуть лучше получилось с руками. Одной рукой (левой) я владею очень даже неплохо. Намного лучше стала речь, я только до сих пор затягивал некоторые буквы и чуть задерживал окончание предложений. И с мозгами у меня было все в порядке. А зачем? Мне кажется, что лучше бы я был дебилом, не сознающим себя, с его простым восприятием мира. В этом плане мне крупно не повезло. Не люблю рассказывать о себе, как о заключенном, но именно так я себя и рассматривал. Я научился пользоваться компьютером используя свои полторы руки. И еще, за свои тридцать с небольшим сознательных лет я сумел расширить возможности своей памяти, до фотографической. Это очень помогало в написании статей – не надо было искать долго справочный материал. Страницу текста я запоминал через 20 секунд читки «по диагонали», после чего мог ее воспроизвести до каждого знака. Как все это умещалось в мою голову, понятия не имею. Год назад родителей не стало. Они шли ко мне в больницу по пешеходному переходу на зеленый свет светофора. Я наблюдал из окна, как ослепительно белый Лексус, мчащийся по городу с бешенной скоростью, сбивает их и уносится прочь. Мама скончалась на месте, отец еще два дня пролежал в реанимации. Меня выписали из больницы через 10 дней. Следователь рассказал, что машина была угнана ночью, накануне ДТП, и кто был за ее рулем – неизвестно. Родители – детдомовцы, ставшие на ноги благодаря тому, что родились в СССР. Но у меня никого больше не было. Мне светила опека органов государственной власти. Для меня это означало одно – быстрое угасание. Моя квартира еще была как-то приспособлена для существования инвалида, а вот дом инвалидов, в который меня определят, после продажи квартиры еще и доппособие выдадут… не смешно? Абсолютно. Сегодня, третьего сентября за мной должны приехать. И они приехали. Абсолютно неразговорчивые два молодых человека, способные шкафы тягать, впрочем, мне показалось, что это не их главная задача. Мою тушку загрузили в микроавтобус, после получасовой дороге я и оказался здесь, в Центре. В центре всего. Точнее, в центре времени.

Я никогда не был поклонником вихрев времен[2] и прочей попаданческой литературы, а тут пришлось столкнуться воочию…

А началось все с этого полного господина с бородкой клинышком, седой гривой волос, которых было слишком много для Котовского[3] и слишком мало для Эйнштейна[4]. Он носил старомодные очки в массивной оправе, из-за толстых стекол его глаза казались маленькими щелочками, а широкоскулое лицо совершенно не вязалось с массивным носом, выдававшим тайну происхождения и существования.

– Андрей Вячеславович, мы рады приветствовать вас, в нашем центре. – От господина разило искусственным радушием и фальшивым дружелюбием.

– Мы, Николааай … Вторые[5]??? – неудачно пошутил я, на что встречавший меня господин разразился заливистым смехом. Смеялся он искренне, чем меня удивил.

– Ну вот, что ни слово, то в точку! Ну, молодой человек, я теперь хочу объяснить, почему вы здесь, а не в доме инвалидов. Думаю, ВАМ это будет интересно. – веселый господин интонацией выделил слово «вам». «Мы – вы, нам – вам, интересные игры тут играются», решил я про себя.

– А где это МЫ наахоодимся? – играть, так играть.

– Не все сразу, молодой человек, не все сразу. – моей попытки поиграть этот господин, вроде, как и не заметил, он продолжал, как ни в чем не бывало:

– Мы хотим предложить вам работу. Не удивляйтесь. Это ваш второй шанс…

– Я буду здооров и смогу хоодить, когда надо встаавать с креслаааа? – на этот раз я был предельно ироничен.

– В какой-то мере, в какой-то мере… Это как вам повезет.

– Не пооонял!

– Вам предстоит выполнить задание. Наша цена – это ваша возможность жить полноценной жизнью. От вас только выполнение задания, и ничего более.

– Страаанноое предлоожение для дэцэпешникааа. А что зааа задааание?

Перехватить инициативу в беседе так и не удалось.

– Понимаете, если я расскажу вам, что за задание, то и о центре придется рассказать, а это возможно только тогда, когда вы согласитесь и подпишите соответствующие бумажки, вы ведь владеете левой рукой? – я в ответ кивнул.

– Вот и ладненько. Вот и хорошо. Еще раз повторяю: на одной чаше весов ваше жалкое существование в доме инвалидов, пять, десять, пятьдесят лет до смерти в инвалидном кресле, знаете, некоторые инвалиды очень долго живут. На другой чаше весов – пять, десять, даже пятьдесят лет НОРМАЛЬНОЙ жизни. После выполнения задания у вас будут новые документы, совершенно новая жизнь. – И он, этот самый встречающий господин, так и не назвавший своего имени, не врал. А как он жестикулировал! Он искусно владел приемами невербального давления на собеседника, вот, говорит о чашах весов, изображая руками этакую Фемиду с бородой и брюшком, и получается у него это не комично, отнюдь. Почувствовав, что я стал колебаться с ответом, он решительно бросился меня добивать.

– А один бонус вы получите еще до того, как начнете выполнять ваше задание.

– ?

– Посмотрите на эти фото. Это тот самый человек, который сбил ваших родителей. Местный криминальный авторитет. Это у него украли машину, хотя заявление он принес в полицию уже ПОСЛЕ совершенного убийства. Знаете, на периферии многое завязано в очень противоречивый узел. Так вот, МЫ его накажем. Еще до того, когда вы начнете выполнять задание. На подготовительном этапе.

Я не стал спрашивать о сути подготовительного этапа, у меня совершенно непроизвольно сорвался вопрос:

– Вы наастолько мооогущественны?

– Настолько. Нет, это будет непросто. Тут не пальчиком взмахнуть или на курок пистолета нажать… Но это для нас вполне по плечу.

– Я буду рааботать нааааа госудааарствооо?

– МЫ частная контора, но работаем под присмотром серьезных государственных структур. Если вы согласны, кивните, скоро вы сможете говорить без проблем.

Глава вторая

Темпорально-историческая

В конце шестидесятых годов возник проект, во главе которого стоял мало кому известный физик Погорельцев Сергей Митрофанович. Кто-то считал его гением, кто-то сумасшедшим. А он был просто смелым экспериментатором и изобретательным пройдохой, не признававшим ни препятствий, ни авторитетов. Таких не любят. Таких сничтожают конкуренты. Таким не дают защитить диссертации, просто потому, что не понимают, что там написано. В шестидесятые Погорельцев разрабатывал некоторые аспекты теории поля, вот только эти аспекты подвигли его на предположения, которые заставили пару тысяч лет назад некого Архимеда гонять голым по улицам. Как я говорил, физик Погорельцев был тем еще пройдохой, имел обширные знакомства с нужными людьми в самых нужных областях. Он нашел того человечка, который мог шепнуть пару слов Самому. Над этим самым как раз сгущались тучи, но шепнуть пару слов ему успели. Сам попросил ему голову не морочить и объяснить все простыми человеческими словами, узнал, что дело идет о создании нового оружия, основанного на новейших достижениях советской физики, узнал, что на исследования надо совсем чуть-чуть денег и согласился. Утверждающе свою волю кивнул головой, мол, ты предложил, ты и занимайся. Инициатива наказуема. Так появился проект «Вектор». Погорельцеву повезло. В бардаке перехода власти от одного лица к другому, когда на горизонте Истории нарисовался Ильич Второй[6], человек, отвечавший за проект и рекомендовавший его Самому остался не только у власти, но и у денег. Без его деятельного участия не было бы никакого государственного переворота, да и существование проекта «Вектор» было бы невозможно. Скромный инструктор ЦК КПСС с очень большими возможностями сумел так засекретить и даже потерять материалы по проекту, что на поверхности осталась маленькая лаборатория теоретической физики практически без финансирования, которая разрабатывала общую теорию поля с передовых советских научных воззрений. В бардаке 90-х, когда финансисты партии стрелялись и выбрасывались из окон, Куратор уцелел. Некролог? Умный человек сумеет инсценировать свою смерть. Приятно посмотреть на свои похороны со стороны. Куратору свои похороны не понравились. Кроме немногочисленной родни провести его в последний путь не пришел никто из сослуживцев и знакомых. Но в его руках были тонкие ручейки финансовых потоков, о которых никто не знал. И что-то обламывалось лаборатории Погорельцева. Прорыв случился в 2002 году. Нет, не 20-го февраля, в 20 часов 02 минуты, не буду врать. Но к новому, 2003 году теоретическая база Прорыва была готова. И тогда возник ВОПРОС: «А что с этим делать?»!

Когда под давлением Запада СССР отказалась от революционного развития научно-технического прогресса[7], оказалось, что безумная идея доктора Погорельцева стала единственным незамороженным и никому не известным проектом, открывавшим серьезные перспективы. Но открытие перспектив – это вопрос финансирования. И сам Куратор решится на это не мог, даже он, имея в руках финансовые потоки чуть поболее бюджета маленького государства типа Молдовы[8], понимал, что в одиночку Проект не вытянуть.

Так появился Триумвират. Бывший инструктор ЦК КПСС, бывший сотрудник КГБ на пенсии (хотя и утверждают, что в этой Конторе «бывших» не бывает) и армейский генерал, который все еще отвечал за разработку некоторых типов вооружений. Их главная задача, которая вытягивала силы и средства, была в отстранении от власти клики зажравшихся олигархов, тесно связанных с семьей Первого российского президента. Но на Проект они рискнули открыть финансирование. В 2014-м скончался Сергей Митрофанович Погорельцев. В 2018-м лаборатория дала первые положительные результаты. Тогда же произошло два важнейших события: Проект получил одобрение Самого, а также начался набор в подразделение «Остриё», к которому вы и относитесь. Вы – второй набор подразделения. Вопросы? У матросов нет вопросов! Очень хорошо! Теперь у вас свободное время ровно 45 минут.

Вот такими беседами и лекциями нас пичкали во время обучения. История. Темпористика (наука о времени). Миротворение (теория возникновения и создания параллельных реальностей). История. История. История. Обучение владению вооружением различных эпох, основы тактики, стратегии, логистики, основы прикладной химии и медицины. На все про все – ровно один год. Потом был скучный и тяжелый экзамен, по результатам которого в Проекте осталось нас пятеро. Четверо парней и одна девушка.

Аааа… спросите вы, как могли инвалида на коляске, да еще и с ДЦП обучить владению оружием, да еще и приемам рукопашного боя? Гипносуггестивный тренажер. Вот только после виртуальных тренировок я возвращался в комнату выжатый как лимон, и, если бы не Артем – мой постоянный ангел-хранитель, кто знает, не спал бы я половину ночей в своем инвалидном кресле. Приятного мало, можете мне поверить.

Обычно график обучения – две лекции утром, перерыв на еду и прочие удовольствия, работа с психологом. Мозгоеды у нас были замечательные! После двухчасовой промывки мозгов снова еда и обильное питье. Не знаю почему, но наши мозгоеды устраивали нам форсированный диурез как составную часть своей работы, а потом еще две тренировки на тренажерах. Один раз в неделю практические зачеты по прослушанной программе, решение задач и стандартных практических ситуаций. Задачи были и просто на знание математики, и на логику, и на умение находить решение по справочникам. Интенсивность обучения зашкаливала.

У нас было полвыходногоднявнеделю! Только не думайте, что ночью мы отдыхали! А по два часа обучения иностранным языкам в фазу глубоко сна не хотите? А первая половина того самого выходного дня посвящалась практике с носителями языка (английского, немецкого, французского, китайского или японского). Причем носители были убеждены, что занимаются благотворительностью с инвалидами, которых поддерживает солидный благотворительный фонд.

Единственное, что я не мог понять – это как оно все умещалось в моей бедной головушке! Но ведь умещалось! Такие дела!

* * *

Они расположились правильно. Три человека, на которых я обязан обратить внимание. Четвертый – это моя цель. Двое перекрывают цель. Не полностью, но каждый из них не даст мне добраться до начальника – высокого громилы с характерным шрамом на морде. Я искал его три тренировки. Наконец-то нашел. Я был уверен, что загнал его в угол. Но угол оказался медвежьим. Точнее, это была запланированная засада. Меня ждали. Вот он… контрольный экзамен по боям в закрытом помещении с занесением выстрелом в голову. Я ненавидел эти тренировки. Я воспринимал их как издевательство. Я не понимал, зачем они мне нужны, ведь я должен получить новое тело, а там у меня будет возможности… И каждая тренировка сопровождалась болью. Битиё определяет сознание! Я проверил верность этого энгельсовского тезиса на себе неоднократно. Меня били, прессовали, месили, колошматили. Я огрызался, бил в ответ, уходил от ударов, от боли, и получал еще более болезненные удары, тычки, толчки, меня протыкали всем, чем можно и чем нельзя, резали самым варварским способом. Но любая сабля в моей руке должна стать смертельным приговором. Любой карандаш, зажатый в кулаке, смертелен своим острием, а камешек, завалявшийся на обочине дороге может нести смерть на самые немыслимые расстояния. Главное – правильно направить, бросить, нанести удар. Но сейчас не тот случай. Против меня зубры, которые мало уступают в подготовке, они не поддались на мою «коронку»: дверь – бросок вправо-перекат влево… огонь! Макарка выбит ловким ударом, а тот, кто сумел прервать мой полет сейчас оттесняет меня от двери – лишает возможности к бегству. Шанс? Да нет у меня шансов! Придется делать то, что я терпеть не могу! Нормальный человек может на мгновение-второе включить режим «берсеркер». Пролезть сквозь узенькую щель, поднять здоровенную бетонную плиту, в пару тонн весом, сдвинуть танк с места одной рукой, забросить камень дальше любого мирового рекорда в метании молота… может! Такие случаи описаны в литературе, изучены и хорошо известны: адреналиновая буря, которая вызывается близостью неизбежной смерти. Выброс адреналина – массовый расход энергии из самого ближнего хранилища (это глюкоза в крови), вот и результат. В бою, при соответствующей накачке психологической и подготовке физической, воин может продержаться в режиме берсеркера две-три минуты. Опять адреналин – глюкоза – но ее мало в крови, она не может поддержать такой режим более чем на несколько секунд. И организм тянет энергии из второго резерва – печень, где распадается гликоген, позволяющий держать режим берсеркера более-менее долго. Суть подготовки в том, чтобы научиться очень быстро пользоваться этим самым печеночным депо энергии. Рассказывать долго. Реализация – почти мгновенная! Организм взрывается силой и скоростью. Я пропускаю добивающий удар от атакующего десантника (я по легенде пытаюсь достать Отто Скорцени[9], которого охраняют его любимые диверсанты – десантники), чуть корректируя положение тела так, чтобы использовать энергию его движения и оказаться у ног левого блокирующего телохранителя, подсечка! Ага! А они такие же, почти такие же шустрые, как я! Он не валится кулем, как должен был бы сделать, нет, успевает отреагировать, перекатится в сторону, гася силу и энергию моего удара, но его позицию уже страхует левый бодигард. Так дело не пойдет. Обмен молниеносными ударами на короткой дистанции с нулевым результатом. Отто с недовольным видом достает свой парабеллум. Тридцать три секунды! Это просто непозволительно долго! Один против троих! Если бы их было двое! Я бы справился, но ствол этой пушки ползет непозволительно быстро вверх… Черт! Почему Отто пользуется этой допотопной машинкой? Электростимуляция мышц… это параллельно тому, как я тренируюсь, сволочная технология, из-за которой я ПОТОМ, после тренировки буду расплачиваться криками и болью! И тут меня захватывает такая ярость от того, что придется проходить этот ужас еще и еще раз, пока не пройду, от нестерпимой боли, которая пронзает каждую мышцу, каждую клетку моего бедного организма, которому и так боли доставалось по самое нехочу! НЕ ХОЧУ!!! Я ору это, переходя в какой-то совершенно нереальный режим, который нахер мне не нужен, но который почему-то из меня выбивали, самым злостным образом. Красная пелена заволакивает сознание на какую-то секунду, максимум, на две… Успеваю заметить небольшую комнату подземного бункера с металлической дверью, три изломанные фигуры у стола и четвертая, у которой страшное месиво вместо головы… кажется, я воспользовался парабеллумом как кастетом… Сознание отключается!

Разряд! – Еще разряд! – Давай! – Сейчас пойдет! – Разряд!

Какого дьявола меня вытаскивают из этой убаюкивающей черноты, в которой так спокойно и нет боли! Не хочу!!!

Но меня никто не спрашивает. Еще удар! И мое бедное сознание вытаскивают на свет Божий, чтобы подвергнуть еще большим пыткам, которые они называют тренировками! Но куда мне еще больше?

Глава третья

Инструктаж

– Аааа что будет с моим телом?

– А вас это интересует? – командир подразделения «Остриё» смотрел на меня немного иронично. Впрочем, этим вопросом я выбил его из обычного холодного равновесия.

– Проаостите, у вааас в роду евреев нет? – Наглеть так наглеть.

– Есть, по отцовской линии дед выкрест… Вы это по тому, что я отвечаю вопросом на вопрос? Так это моя личная старая привычка. Очень старая. Вы боитесь смерти?

– И дааа, и нет. Я раааассмааатриваю смерть как избааавление оот опооостылевшего телаааа. Но оноо мне, кааак ни страааанно, доорогооо.

Полковник со стандартной такой фамилией Полковников и не менее стандартным именем-отчеством, Полковник Полковникович, шучу! Николай Степанович, был невысокого роста, полноват, но форма при этом смотрелась на нем, как влитая. Двигался он мягко, плавно, говорил тихо, но каждое его слово звучало четко, медной россыпью по стальному листу. Он умел быть доходчив и словом, и делом. Нам показывали видеозапись девяносто восьмого, когда здания лаборатории присмотрел какой-то подмосковный крутяк, и пригнал сюда бригаду рейдеров. Тогда еще майор Полковников разогнал группу братков в одиночку, а потом так же в одиночку провел воспитательную работу с самим крутяком. И все – без единого летального исхода!

– То есть, вы получите возможность двигаться, жить как человек, а все-таки вас будет интересовать ваше бренное тело, агент Толокно! Отвечать!

– Тааак тоочно, меня этооо интересует… чистоо из вредности и любоопытства.

Я и не собирался тушеваться перед страшным боевым полковником, потому что был уверен, физически он инвалида не обидит. Морально? А это уже совершенно другой вопрос.

– Смотрите.

Командир повернул ко мне монитор. Это выглядело как иллюстрация какого-то фантастического фильма. В довольно просторном зале располагались несколько десятков камер, более похожих на гибернационные камеры какого-то космического крейсера, но вот камера приблизилась: в трех из них находились тела.

– Это не фантастика. Это первая тройка. Мы можем продлевать такое существование достаточно долго. Медики говорят, что предел вашего тела двадцать пять – тридцать лет.

– Спааасибо! А моожно еще один воопрос, прежде, чем мы перейдем… ОооНИ выпоолнили ваааше задааание?

– Да. Они проложили дорогу вам. И еще, мы всегда выполняем свои обещания.

Почти неслышный клик мышкой. На экране камера с зарешеченным окном и такой же зарешеченной дверью, в камере тот самый тип, что сбил родителей. Я не мог перепутать. То самое фото, что мне показывали тут при вербовке. Я перепроверил все по Сети в короткие часы досуга. Ролики из ТВ, материалы местных изданий. Интернет-блогер, который покопался в этом деле. Интервью со следователем, опровергавшим причастность этого господина к резонансному ДТП. Это был он. Бандит и депутат местного разлива в одном флаконе. Красная морда лица, вздутые вены на шее, ор и крик в трубку мобильного телефона:

– Почему? Я тебя спрашиваю, почему? Я табличку деления знаю наизусть. И тебе, и прокурору отламывал… Б…дь, почему я тут? Я тебя … [вырезано цензурой]… твою … [вырезано цензурой] … на … [вырезано цензурой] …. Делай что хочешь, но чтобы я немедленно был на свободе. Залог, б…дь, какой хочешь, да … [вырезано цензурой] … сутки тебе даю… Что значит, невозможно? Ты что … [вырезано цензурой] …? Ты, б…дь, понимаешь, что я один тонуть не собираюсь? Вы все со мной пойдете, прицепчиком!

– Сам понимаешь, после таких заявлений долго не живут. – Монитор погас. – А теперь поговорим о сути твоего задания.

– Яяааа весь во внимааании. – сосредоточился.

– Наши расчёты показывают, что в узловом моменте 22-06-41 есть один щуп, который позволит его отодвинуть. Сдвиг этого узлового момента хотя бы на десять-одиннадцать месяцев позволит отпочковаться новой реальности, в которой вы уже будете жить. Здесь есть небольшой список лиц, в которых вы можете оказаться, тут уж такое дело… сами знаете про ограничения метода.

– Дааа… все хоотят в Наааполеоооны, нооо не у всех пооолучается.

– Вы сейчас получите все документы, которые касаются Советско-Финляндской войны 1940–1941 года. Именно она та самая веточка, на которую можно и нужно попытаться воздействовать. Победа должна быть безоговорочной. Это охладит пыл некоторых скоропалительных особ.

– И еще… Вы должны знать, что существует еще одно ограничение по методу: послать в корневую реальность можно только одного хроноагента. Пока что это только гипотеза, установленная экспериментальным путём, и теоретического обоснования не имеет. Так что помощи вам ждать не откуда. Но на всякий случай… пароль про «славянский шкаф» не забыли?

– Баанальщина.

– Так ничего сложного придумывать не надо. Сложные ходы дают наибольший процент ошибок. Помните, как в американской армии и флоте решили вопрос шифровки сообщений? Никакой шифровки, кроме использования архаичного языка и их носителей из резерваций. Всё гениальное – просто…

– Паачему, если яаа гений, как говооорит нааааш физик, мне ещё нее стааааало таааак легкооо?

– А вот на этот вопрос я отвечать полномочий не имею.

Переход (интерлюдия)

Я лежал в этом чертовом стеклянном гробу, который они называли просто «Капсулой». На самом деле вся эта стеклянная хренотень была одним огромным датчиком, который настраивался на моё ментальное поле и считывал мой мозг, слой за слоем, подчищая не только память, но и то, что делает человека уникальной личностью: он считывал привычные пути мышления. Мне сложно объяснить всё с точки зрения физиологии, но наша мысль материальна, она вызывается движением определенных групп нейронов, а вот запись таких стандартных импульсов создает уже более-менее адекватный слепок мозга. Лично меня это самое их более-менее не устраивало. Не хотелось бы очнутся с уровнем мышления педофила или убийцы-маньяка, но мне заявили, то отклонения если и возможны, то не более 1–2 сотых процента и только по не сильно значимым функциям, типа привычка потирать левое ухо может смениться привычкой подергивать правое. И не более того. И все-таки мандраж был, боязнь была. Не то чтобы я не верил Полковникову, но до конца я не верил вообще никому! Те, кому я мог доверять, были слишком далеко. И я их уже никогда не увижу. Даже в ТОМ времени, куда меня отправят. Н-Е-У-В-И-Ж-У. Этот парадокс объясним, но мне не удается воспроизвести это объяснение менее чем на страницах сорока-пятидесяти. Поэтому опустим и примем как аксиому: еще одно ограничение Метода.

Надо отдать должное сотрудникам Центра – залы они держали в стиле необходимого минимализма. Чистые белые стены, на которых видно малейшее пятнышко, требования к этому помещению особые. Гермозона и всё такое прочее. Мозг должен быть совершенно расслабленным. Поэтому и капсуа выглядит стеклянной, и всё вокруг белым-бело.

Я с детства ненавижу больницы, врачей и всё, что с этим связано. Но это была не больничная белизна. И не белизна морга – в морге не может быть так чисто. И здесь не было запахов, звуков, ничего. Посреди небольшого круглого белоснежного зала постамент из прозрачного стекла, причём весь, совершенно весь.

Мне говорили, что в сон меня будет вгонять газ – без звука, без запаха, без ничего, вроде и нет никакого газа. Но всё-таки я спинным мозгом ощутил, что атмосфера внутри камеры изменилась, что происходит нечто важное.

И тут я почувствовал, что выскальзываю из камеры. Теперь я был в высоте, под потолком этого свода. Мне хотелось куда-то вырваться, но пространство, бесконечное пространство оказалось внезапно ограниченным вот этим залом, в котором и металось нечто прозрачное: душа, которой был я…

Я рванул вниз, но и там проскользнуть не удалось…

И тут пришло осознание того, что я умер. Но мозг еще жил, но я уже умер! Меня обманули? Получается, что да. К удивлению, я не испытывал по этому поводу никаких эмоций. Ну умер, так умер, может быть, это только матрица так реагирует, а на самом деле, я не знал и не понимал, что происходит на самом деле… Мне было, наверное, интересно. А там, за стеклом что-то происходило. И это что-то меня заинтересовало. Или моё эфирное тело? Или я весь теперь одно только эфирное тело?

Я свободен!

Хотя нет!

Какая эта свобода, если я не могу никуда улететь?

А почему я не могу?

Эфирные тела вроде бы все могут?

А я не могу!

И что это за тысячи иголок вонзаются в черепную коробку? Ну почему же так грубо?

Я неожиданно расстроился. Мне должно было быть больно, но мне уже не было больно, потому что я уже был тут… И всё-таки, мне стало почему-то страшно, я начал метаться по залу, не зная еще почему, но всё мое (уже эфирное) естество вопило:

БЕГИ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!БЕГИ!!!!!!!!!!!!!!БЕГИ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

А толку?

Толку не было. И тут я почувствовал БОЛЬ!!! Она была страшной и невыносимой! От моего тела какая-то неведомая сила стала отковыривать по маленькому кусочку. Тело не хотело. Тело сопротивлялось. Эфирное тело стонало и болело, и таяло на глазах.

И тут я заметил то ОТВЕРСТИЕ, куда меня затягивало. Оно было черным, как бывают черные дыры, то есть абсолютно черным и именно туда падали и там растворялись части моего бедного эфирного тельца, исхудавшего и стаявшего почти на нет…

Вспышка нетерпимой боли, круженье в абсолютной черноте, стремительный полет к черту на кулички, наверное, потому что лететь в чёрное пространство – это лететь в никуда. Оставалось только осознание, что я куда-то лечу, и тут снова мое эфирное тело распалось мозаикой нестерпимой боли! Но я так не договаривался! Я так не хочу…

Резкий удар света по глазам. Кажется, я потерял сознание. Только кто я?

* * *

– Получилось?

– Так точно, товарищ полковник.

– Реципиент?

– Вот… Скажите, это было обязательно НЕ говорить, в кого он будет подселён?

– Видишь ли, лейтенант, если я буду рассказывать всё, как есть, как ты думаешь, сколько я получу добровольцев?

– Несколько меньше нуля, товарищ полковник.

– Верно думаешь, Сережа, очень верно.

– Какая может быть погрешность в его привременьи?

– Не более двух-трёх суток от заданной точки.

– Надо постараться снизить этот показатель. В его ситуации каждые сутки важны. Эх, надо было его забросить чуть раньше!

– А что это изменило бы? Если сможет выкрутиться, выкрутится.

– Как как ты сказал? Интересная мысль…

– Скажи, Сергей, сколько на твоей памяти было неудачных запусков?

– Два, товарищ полковник! Оба раза по причине схлопывания ноль-пространственной точки перехода.

– Причины известны?

– Нет. Но признаки усиления вероятности схлопывания известны и отслеживаются!

– Вот видишь! А для меня удачный запуск всё еще редкость. И пока еще ни одному хроноагенту не удавалось отпочковать новую реальность.

– Николай Степанович, а зачем нам нужно это? Отпочкованная реальность?

– Потому что, Сергей, мы должны понять, сможем или нет произвести пробой из этой реальности в ТУ, если она отпочкуется.

– А это нам зачем?

– А вот это Серёжа, имеет ответ, который тебе знать не полагается…

– Соображения высшей государственной важности?

– Еще более высокие! Лейтенант! Хватит мудохать мозг начальства глупыми вопросами, займитесь лучше делом.

– Так точно, товарищ полковник! Занимаюсь. Только у меня столько допусков и секреток, что секреткой меньше, секреткой больше…

– Ну, вообще-то ты к этим делам допуск имеешь. Всё равно будешь работать и на Модуле-2.

– Это что за хрень? Ой! Простите, товарищ полковник, вырвалось!

– Вот то-то и оно, вырвалось, вырваться может только хрен из трусов, а слово – оно тебе не хрен, оно вырваться не должно! А если проще – у нас мощность какая, знаешь? Вот, а теперь помножь на сто! Мы с половину Московской области можем обесточить, если внезапно ее врубим. А нужен Модуль-2 чтобы попробовать связь между отпочкованными реальностями остановить. Понимаешь, в междуузлиях время идет пластами, оно вариативно. Оно от узла до узла без вариантов.

– Теория веника?

– Ну, она, хотя ее так никто не называет. Официально – теория связанных струн. Веником это вы ее, молодежь, прозвали.

– Так ведь похоже!

– Похоже. Когда удастся отпочковать веточку в междоузлии мы и получим линию, в которой ТЕОРЕТИЧЕСКИ время будет течь по- другому. А мы, мы должны в этом убедиться.

– Так Модуль – 2 это сканер новой реальности?

– Именно. Чтобы туда проникнуть, у нас на планете таких энергий нет, и не будет! Но подсмотреть, даже не в замочную скважинку, а в тоненькую такую дырочку… это да, это мы попытаемся.

– Так что займись делом, лейтенант…

– Так все же штатно произошло. ОН там. В объекте. Совмещение произошло без накладок. Папа, я всё-таки не понимаю… – задумавшись, лейтенант непроизвольно нарушил субординацию, которую до сих пор выдерживал без проблем.

– Тут я тебе не «папа», а товарищ полковник. – вздохнул.

– Извините, товарищ полковник, разрешите еще один вопрос, последний? – извинение выглядело искренним, а последнее слово прозвучало как-то умоляюще. Полковников усмехнулся.

– Давай, засырай отцу мозг…

– Почему мы их отправляем в «тёмную»? Можно ведь и лучше подготовить и объект дать изучить. И вообще, мы им дали только общие знания по эпохе, а по персонажу, его моторике, привычках, ведь при наложении это стирается…

– Ты еще спроси, почему его не в Сталина или в Ворошилова не перекинули.

– Спрашиваю…

– Сам знаешь, теоретически в Сталина или Ворошилова возможно, правда, пришлось бы в первом случае искать грузина, чтобы донор и реципиент говорили на одном языке. Но… успешность такого подселения сколько?

– У меня значилось 6 десятых процента.

– А тебе не говорил Моисей Аркадьевич, что неудачная попытка подселения может вызвать осложнения со здоровьем реципиента?

– Нет.

– Значит и не надо тебе это знать было. Да… Теперь скажи, «окно возможности» сколько держится?

– 232 часа.

– Вот! Так что на подготовку к конкретному времени переброса у нас не больше недели.

– Ну да, не подумал…

– Сынок, думать вредно для здоровья, но у тебя работа такая, для здоровья особенно вредная!

– Да, понял теперь…

– Теперь о реципиенте. Да, риск есть, моторика и прочее, а тут еще особенность тренировок нашего контингента, да… А не сообщаем потому что, скажи, что происходит с донором при подселении?

– Шок, который длится от 12 до 24 часов.

– А процент успешного выхода из шока не напомнишь?

– Три процента.

– Ты еще три десятых забыл.

– Так точно.

– Стоимость заброса знаешь? Вот и считай! Эту методику твой Аркадьевич предложил. Чтобы повысить шансы на успех донор должен попасть в такого реципиента, чтобы опасность для его жизни перекрыла и нивелировала шок перемещения. Шок шоком вышибают.

– Извините, товарищ полковник.

– Вот! Пойми, в таких обстоятельствах риск провала велик, но им приходится пренебрегать (или сознательно провал предполагать) – это Полковников подумал уже про себя.

Часть вторая

Глава четвертая

Подстава

Не обманули! Голова болит! Как же она болит! У меня еще никогда так голова не болела, я думал, что был экспертом по боли! Ерунда! Вот это была БОЛЬ! Как будто на меня надели обруч из раскаленного железа. Давит! Горит! Жжет! Стон! Кто это стонал? Я? Я! Как же мне погано! И такое ощущение, что реципиент накануне много и плодотворно пил… во рту словно эскадрон гусар ночевал, мама дорогая! Обстановка… купе вагона, первая половина… нет, сороковые роковые, форма командира красной армии без погон, на мне белье: нательная рубаха и кальсоны, значит, попал в нужную эпоху, мне говорили, что разброс может быть в пару дней (не обманули), а вот по личности, в которую меня подселили, никакой гарантии не было. Система подкидывает несколько вариантов, но в кого из доброго полтора десятка личностей совершается перенос, никто точно понять не может. Дверь купе осторожно приоткрывается…

– Товарищ комбриг[10], вам плохо?

Адъютант? Ординарец? А, не важно, сейчас не важно… Делаю неопределенный жест рукой. Удивительно, что рука слушается… Комбриг? Это где-то генерал-майор? По краю – полковник. Командир отдельной бригады, дивизии, иногда и корпуса.

– Воды… Нет… Чаю три стакана. Сладкого, – уточняю, вспоминая инструктаж. После переноса необходима глюкоза для мозга и много воды. Оптимально – апельсиновый сок, свежевыжатый, но где его взять? Так что чай – он в зимнее время даже предпочтительнее сока будет. Точно, наш медик подчеркивал, что сок – это только для жаркого времени. Для зимы – чай, и сахару не жалеть! Сейчас сладенького попью, а потом начнет приходить информация из моего нового тела, кто я там, комбриг? Так это что-то типа генерал-майора, командир, как минимум, бригады, а по тем временам от дивизии до корпуса могло перепасть. И все-таки, кто я и где я… Нет, кто Я, я знаю, а имею в виду кто Он, который теперь я… Смотрю в небольшое зеркальце. Ничего вроде, не старый еще, черты лица волевые, даже приятные. Волосы гладко причесаны, пробор слева, небольшие залысины, даже чуток седина мазнула по волосам. Не писаный красавец, но ничего себе. Физически развит хорошо, тугие мышцы ощущаются под рубахой, как канаты… О! Чай! Сейчас нахлебаюсь горяченького и начну вспоминать. О! Руки работают, махи махают, ноги сгибаются, могу и присесть…

Наверное, у меня был совершенно идиотский вид, когда ординарец принес три стакана чая. На подносе, кроме чая, было несколько сушек, которые, скорее всего, мой реципиент обожал. Поднявшись, стал пить обжигающий чай из стакана с латунным подстаканником, размешивая сахар ложечкой. На сушки обратил внимание только после второго стакана. Какое счастье! Самому! Размешать сахар в стакане, самому пить горячий чай, пусть обжигаясь, пусть! Но ведь это все делаю сам, без посторонней помощи и без усилий! Это было торжество! Как захотелось крикнуть, как в паршивеньком водевиле, в самом конце: «Шампанского»!

И тут случился ОБЛОМ! Так круто меня еще не подставляли! СССУКИИИ! БББББЛЛЛЛЛЯЯЯЯЯЯЯЯДДДДД…. ППППИДДДАААРРРР…ы. Стала поступать информация из реципиента! Итак… Я… меня… вселили в… БББББ…ь! Я теперь… Виноградов Алексей Иванович! Комбриг! Мне сорок лет! Командир 44-й стрелковой дивизии! И жить мне осталось около месяца! Потому что двигается дивизия на Финскую[11], где ее разобьют на Раатской[12] дороге! А меня вместе с комиссаром дивизии и ее начальником штаба расстреляют перед строем 11 января 1940 года (подсказала услужливо фотографическая память)… Вот оно, натуральное блядство! От ярости и от всего, что на меня нахлынуло, непроизвольно сжались кулаки и жахнули по столику, да так, что стаканы слетели на пол… Заглянул испуганный ординарец.

– Убери тут, я покурю…

Вот! Реципиент курил, курил часто, пользовался сигаретным перекуром, чтобы что-то обдумать, как он говорил «обмозговать»… Ага, ага! Выйдя в тамбур (а ножки-то слушаются!) затянулся крепким табачком. Что это я курю? Беломор-канал! Ух-ты, в это время папиросы из дорогих. Ну, не самосад, и ладно… А рука-то болит! Не хватало еще перелом или трещину какую заработать…

Боль неожиданно помогла собраться, курение чуток прояснило мысли. Почему меня закинули сюда и именно в этого реципиента? Почему не в Сталина или Берию? Тут интересный феномен. Он называется волевым порогом. У большинства людей на вершине власти или около нее воля как психологический феномен – более чем развита. Типа, вижу цель – не замечаю препятствий. Подавить волю такого реципиента и подсадить ему сознание донора теоретически возможно, а на практике, увы! Простой выход – донора выкинут за несколько секунд в никуда, худший вариант – с телом реципиента случится удар – инсульт или инфаркт, может быть еще какое-то расстройство психики и даже летальный исход. Если взять волю обычного человека за единицу, в такой объект подселить донора вполне науке по плечу. У военных по-разному, вот у генерала Жукова[13] волевой порог о-го-го какой! Зашкаливает! За восьмерку по десятибалльной шкале. А вот у моего комбрига, видимо, с порогом все было на уровне обычного обывателя или, даже ниже. От половины единицы до полутора. Вполне наше аппаратуре по зубам. Из-за этого? Так? Собраться! Бля! Собраться!

Я курил и крыл матом – себя, согласившегося на эту авантюру, сволочей-ученых, которые меня подставили под расстрел, эту войну, которая нах… никому не нужна была… В общем, высказался (но в мыслях). А вот когда перекурил, тогда и возник главный вопрос: «Что делать»?

В голове стали крутиться мысли, две из них сумел выделить и собрать воедино.

Глава пятая

Где-то в горах Баварских Альп

(интерлюдия)

Этот домик в горах кто-то когда назвал замком. Это действительно был замок очень бедного рыцаря, поместье которого очень быстро пришло в упадок. С концом эпохи рыцарства дом переходил из рук в руки: им владели и австрийские аристократы, сбежавшие сюда от гнева монархов, и новые немецкие помещики, быстро жиреющие на выкупленных землях, и еврейские банкиры, которые старательно выдавали себя за коренных немцев, и прусские военные, чьи не самые большие доходы позволяли жить в не самых роскошных условиях. У домика была странная карма: мало кто владел им более десяти лет. Обычно через 3 года, пять лет максимум, он перепродавался. На границе двадцатого века обитателями замка стали военные в морской форме. И вот почти полвека этот дом хозяев своих не менял.

В зале с неизменным камином было тепло – в камине горели дрова, на небольшом столике стояла выпивка – без роскошества и варварского великолепия: бутылка французского конька, немецкого шнапса и красного греческого вина, все они были початыми, что не мешало наслаждаться их содержимым. В зале у камина расположились двое. Они оба были в штатском, но никого это смущать не должно было – они чаще носили форму военно-морского ведомства, чем гражданский «прикид». Оба господина пили коньяк, закусывая тоненькими ломтиками сыра, вот этой странной традиции русских закусывать коньяк лимоном оба не разделяли.

– Вилли[14], всё-таки фюрер утвердил план?

– Фридрих, вы понимаете, что утвердил, это не определение, он торопит всех с этим планом, как будто боится куда-то опоздать. Наши стратеги осторожничают, но он сделал ставку на шустрого Левински, хотя мне его план кажется слишком уж смелым.

– Франция обречена?

– Да, фюреру не нравится долгое затишье. Теперь он готовит бурю.

– Если я не ошибаюсь, одной Франции для победы над Островом будет маловато.

– Фюрер решил поставить на Деница[15].

– Это, не смотря на свою страсть к большим морским корабликам?

– Несомненно, решение было непростым. Но Дениц предложил стратегию, которая решает вопрос быстро и без таких гигантских затрат, какие обосновывает Редер.

– Ну тогда все идет прекрасно, зачем я понадобился тебе?

– Единственный шанс лаймов, по мнению моих экспертов, это втянуть в войну СССР.

– А что фюрер?

– Фюрер уверен, что стратегические интересы германской нации – в завоевании пространств и ресурсов России. Ему говорили, что война на два фронта – это безумие, но он слушать никого не хочет. Он уверен в своей стратегии и в своем видении войны. А Пакт фюрер считает необходимой страховкой. После обрушения Франции и обуздания Британии нашей целью станет Россия.

– Это обычное его упрямство или за этим стоит кто-то еще?

– Фриц, вы же стояли у истоков нашей организации, пусть не в самом начале, вы не настолько древний, хотя род ваш насчитывает семь столетий, если я не ошибаюсь.

– Если я доживу, в сорок третьем перевалит за восемь столетий, Вилли.

– Вот, Фриц, мне ли тебе объяснять, конечно, фюрера подталкивают. И не только люди Круппа[16], которому как воздух нужны ресурсы России, сколько можно платить за это золотом и оборудованием, если есть возможность взять всё и даром! Фюрера привлекает бакинская нефть. Знаете сами, каково сейчас не иметь своей нефти.

– Почему не Ближний Восток? Не получается сейчас решить вопрос с Островом, Геринг обосрался, почему же не насытить войсками Африку, взять Мальту, перекрыть путь английским караванам из Индии, в конце концов, выйти сухопутными силами на канал. А там Иран, Ирак – запасы нефти не ограничены.

– Наш ефрейтор не смотрит так широко. Он боится таких размашистых операций. Точнее, боится английского флота. Кроме того, партнеры из-за океана настойчиво подталкивают фюрера в Россию.

– Хм… Это означает, что окончательный триумф откладывается на неопределенный период. А ели мы не сможем обеспечить десантную операцию на Остров, то неизбежна война на два или три фронта.

– Верно. Друзья из-за океана будут набивать себе карманы, торгуя с нами и помогая кузенам. Наши источники утверждают, что Остров серьезно рассчитывает на помощь кузенов.

– Они получили гарантии? – лицо старика стало каким-то хищным и злобным. Та помощь кузенов в прошлую войну оказалась той соломинкой, которая переломила хребет немецкого гиганта.

– А… нет, они получили обещания… но затягивание событий на материке на руку кузенам. Страшно представить, какую цену они снимут с Острова.

– Крах империи неизбежен. И они снимут все сливки, оплаченные кровью наших ребят.

– Фриц, мне нужна ваша помощь в другом вопросе.

– Мой контакт в России? Ты хочешь сыграть на опережение?

– Да. Мы договаривались, что я куплю его, когда придёт время. Оно настало.

– Что вас интересует, Вилли?

– Готовность СССР к войне, его военно-экономический потенциал.

– Думаю, этот вопрос вы сумеете рассмотреть достаточно детально. Позвольте старику не вставать с кресла, оно чертовски удобно. В верхнем ящике стола конверт с маркой. Подайте мне его, если нетрудно.

– О, Фриц, это ведь «Желтый трескиллинг»[17]? Откуда у вас эта редкость? Я даже представить себе боюсь, сколько это стоит!

– А! Ерунда. Всё равно вы заплатите мне по двойному аукционному номиналу.

– Почему? – адмирал Канарис удивленно поднял брови вверх.

– Он страстный собиратель марок. Получив этот экземпляр, он поймёт, от кого и ответит на все ваши вопросы. А как добиться его дальнейшего сотрудничества, вы догадаетесь сами.

– Она того стоит, Фриц, я согласен.

– Мне осталось всего ничего, Вилли, так что до нашего поражения я не доживу. Не удивляйтесь. Я всё-таки аналитик, хотя чаще мне приходилось заниматься организационными вопросами. Если война с Британцами затянется – это гибель Германии. Особенно если мы решимся вторгнуться в СССР. Тогда поражение Германии – вопрос времени. Даже при благожелательном нейтралитете Острова, которым русские тоже как кость поперек горла. Это ведь была их страстная мечта – обрушить Германию на СССР, а самим вмешаться в последний момент.

– Их кузены из-за океана мечтали об этом не меньше.

– Не имеет принципиального значения. При нападении на СССР Остров останется с дубинкой у нас в тылу. Мы потеряем людей и ресурсы в этой войне, тогда нас этой дубинкой и пристукнут. Может быть сами островитяне, может быть, вместе с кузенами. Нам останется только выбрать, кто оккупируют бедную Германию.

– Фриц, скажу откровенно, я свой выбор сделал.

Глава шестая

Начало пути

– Витя, где мы сейчас?

– Час как от Киева отъехали. Вы из штаба округа вернулись такой расстроенный, да…

– Скажи, Витя, дивинтендант тут?

– Так точно.

– Давай его сначала, а потом начштаба ко мне. Уяснил?

– Так точно, товарищ комбриг… А… можно вопрос: вам врача не надо? Вам плохо было…

– Было да сплыло. Уже не больно. Выполнять!

И ординарец рванул…

Через несколько минут в купе вошел, нет, даже так, влился главный снабженец дивизии Зашкурный Матвей Тимофеевич, крупный пятидесятилетний мужчина с обрюзгшим лицом, огромной лысиной, стыдливо прикрытой тремя прядками волос, да узкими колючими глазками в тонких щелочках глаз на заплывшем от жира лице.

– Алексей Иванович! Приветствую! Как здоровьице? Вроде бы приболевши, слухи, знаете ли, слухи…

Произошел небольшой дисконнект… Это, наверное, рефлексы еще старого реципиента сказались, наложенные на мое эмоциональное восприятие… надо бы усилить линию контроля, а то… въехал по толстой морде да со всей дури… начальник снабжения сидит в недоумении и ртом воздух глотает… умник, бля, сейчас тебя буду прессовать по-другому. Чтобы не рассиживался, а то разъел харю, говнюк! Знаю, что он почти подмял под себя все начальство дивизионное, все может достать, все у него есть, все что надо и не надо, особенно для гешефтов. Настоящий куркуль. И все потому, что с самим Никитой Сергеевичем[18] в каких-то родственных связей. И, заметьте, комдив в звании комбрига ходит, а этот получил должность пару месяцев назад и уже дивинтендант! Из всего командирского состава дивизии один не застрелится и не будет расстрелян, выйдет сухим из воды. Думаю, помогут ему сухим из воды выйти.

– Что, ССССуккка, – почти змеиным шепотом давлю на оппонента, – решил, что буду и тут твои делишки прикрывать… Ублюдок. Ты вообще осознаешь, куда мы идем? На войну, блядь, на войну!

– Это… чево эта… Алексей, я ж на тебя такую телегу… бумагу… она ж тебя раздавит, я тебя раздавлю… я…

– Смотри мне в глаза! Веришь, сейчас прикажу тебя вывести и шлёпнуть? Ну!?

– Ввверю…

– Молодец. За что только не понимаешь, да?

Перепуганный интендант утвердительно мотанул головой и тут же скривился от боли, ничего, у меня тоже костяшки болят после такого удара, вроде по мягкому бил, а под салом такая кость оказалась, не всяким кирпичом пробьешь.

– Скажи, куда мы едем, в курсе?

Он кивнул головой…

– Кемска волость… – впрочем, это моя шутка ему понятна не будет…

– А знаешь, что там уже сейчас морозы под тридцать градусов? Приедем, все сорок будут. А во что бойцы одеты?

– Так не было приказа перейти на зимнюю форму. – попытался увильнуть интендант.

– Был. Сам подписал его в Житомире, как только узнал, куда нас направляют.

– Ну и что? Там что-то придумаем…

– Ну и дурак ты, Матвей Тимофеич, как есть дурак! Хоть и высоко летаешь, да ничегошеньки не знаешь…

– А что, есть ИНФОРМАЦИЯ? – Шепотом, но уже как-то осмысленно произнес дивинтендант.

– Да! САМ недоволен тем, как все началось, говорят, что в ближайшее время Духанова сковырнут.

– За что? Дела-то еще не начались толком? За что его снимать?

– Под него копают. А знаешь, кого метят на Девятую?

– Ну?

– Не нукай, не запрягал! Чуйкова[19]? Слышал? Он и мне пересчитает зубы, и тебе, а если бойцов обмороженными потеряем, так и к стенке распишет.

– Если победим – не распишет, – как-то неуверенно возразил Зашкурный.

– А если сорвем выполнение боевой задачи? Это ж не маневры, Матвей Тимофеич, это все серьезно! Это даже не поход в Польшу[20], не равняй. Финны те еще гады. Процент пролетариата низкий, сознательность куркульская, так что прогулки не получится. Ты, как на меня стучать будешь, подчеркни, не верит в сознательность финского крестьянина!

– Да вы что, да я что…

– Заткнись и слушай…

– Дык так все равно порешаем…

– С кем, с Чуйковым???

– Ну…

– Ты главного не знаешь… Говорят! – я ткнул пальцем в потолок вагона. – Что инспектировать войска будет Мехлис[21]. Как с ним будешь договариваться, гражданин дивинтендант?

– ММмммехлисссс? – вот тут пока еще товарища Зашкурного проняло всерьез. Нехорошую репутацию имел Мехлис. Очень нехорошую. С ним договориться было нельзя. Это знали все и даже не пытались. «Мехлис взяток не берет» – это такая же аксиома, как и про две параллельные прямые, которые не пересекаются. Так что в сознании Зашкурного утвердилось понятие, что Чуйков – это только полбеды. Беда – это Лев Захарович Мехлис.

Глава седьмая

В штабе 9-й армии

Есть такое большое русское слово «бардак». Это раньше оно было узко специализированным и обозначало публичный дом с веселыми девицами. Сейчас его всё чаще стали применять для обозначения текущего положения дел в той или иной области, да и в стране в целом. В штабе 9-й армии царил настоящий бардак. Все планы летели к чертям собачьим. Даже у 163-ей, где успехи были лучше всего, дела шли не так быстро, как хотелось бы. Казалось, кто там ему противостоит? Несколько отрядов финских пограничников, да наспех собранный местный шюцкор? А Он всё топчется, никак не выйдет к Суомасаалми[22]. Что-то его удар «растопыренными пальцами» получился слабоват. Финны сопротивлялись! Вот что было удивительно. Ему казалось, что будет прогулка, такая же, как польский поход. Разве можно сравнить СССР и Финляндию? Нельзя. Так почему они сразу же не сдаются?

Во всефинское восстание, как и в Териокийское[23] правительство комкор Духанов не верил. Он привык оперировать только фактами, особенно фактами, которые поставляли разведчики. А по данным разведки округа, в Финляндии наблюдался всплеск национализма, патриотического подъёма и уверенности, что «заграница нам поможет».

Требования СССР Михаил Павлович считал справедливыми и своевременными. Понимал, что согласиться на это буржуям из Финляндии будет мешать обычная человеческая жадность: слишком много средств не слишком богатая Финляндия вбухала в укрепления на перешейке, названные «Линией Маннергейма[24]». И получается, что отдав часть своей территории, финны останутся и без денег, и без защиты от СССР. И что больше будет давить их – жадность или страх, Духанов не представлял. И всё-таки в то, что финны будут сопротивляться, не верил. Поэтому и план операции был сверстан так, как будто части Красной армии пройдут победным маршем по Северной Финляндии, а как только возьмут Оулу[25] – то там устроят парад на который и вызвана кадровая «парадная» 44-я стрелковая дивизия из Киевского военного округа. Первым комдивом ее был легендарный герой Гражданской войны Николай Александрович Щорс, поэтому многие называли эту дивизию «Щорсовской», хотя официально это имя дивизия не получила.

В дверь постучались, ординарец с бледным лицом, сообщил, что прибыл Мехлис. Только Мехлис не прибыл – он ворвался в кабинет, в сопровождении еще одного военного. Как говорится, Бог послал Михаилу Павловичу Духанову[26] самого Льва Захаровича Мехлиса в сопровождении Василия Ивановича Чуйкова, тоже комкора. «Неужели будет снимать? За что?» – промелькнуло в голове Духанова. Мехлиса в войсках не любили, боялись и уважали. Духанов с ним несколько раз сталкивался по непринципиальным, как он считал, вопросам, которые были принципиальными для Мехлиса.

– Здравствуйте, Михаил Павлович, не ждали? А я тут мимо проезжал, узнал, что вам в Военный совет армии назначили товарища Чуйкова, решил составить ему компанию, заодно посмотреть, как у вас идут дела.

– Здравия желаю, Лев Захарович! Василий Иванович! Прошу, проходите, сейчас организую чайку с дороги, да и согреться…

Толковый ординарец появился через несколько минут, которые гости провели у карты.

На столе образовалось и чай, и к чаю, и чтобы согреться. Приняли «За товарища Сталина», потом «За Победу», потом «За торжество Мировой революции». Только после этого, чуть закусив, начали разговор, по существу. Во время этого разговора Духанов чувствовал себя как на раскаленной сковородке.

– Скажи, Михаил Павлович, почему твои успехи далеки от ожидаемых?

– Лев Захарович, этому несколько причин: объективные и субъективные. Объективные – это тяжелые погодные условия и бездорожье, из-за которого мы ведем действие вдоль тонких ниточек дорог.

Так, Мехлис слушает как-то грустновато, Чуйков чуть скривил губу, типа плохому танцору всегда погода мешает.

– Субъективные причины те, что я и штаб не учли эти объективные причины. Мы рассчитывали темп продвижения не менее 18–20 километров в сутки. По данным разведки, тут не было сил, которые могли бы серьезно снизить темп наступления. Сейчас стараемся откорректировать планы.

– Каким образом? – заинтересовались оба. Уже нет этой иронии. Хорошо.

– Мы считаем необходимостью, не снижать давления на остальных направлениях, чтобы не позволить противнику перебросить силы на направление главного нашего удара – вот сюда, в сторону действий 163-ей дивизии. Зеленцов, если войдет в Суомасаалми, имеет хороший шанс выйти напрямую на Оулу, и создать угрозу для финских частей, действующих против 54-й дивизии.

– Таким образом, направление 163-й становится основным? – переспросил Мехлис, что-то стараясь увидеть в карте такого, что не увидели остальные.

– Так точно. Думаю, перебросить сюда 44-ю дивизию, при успехе выйти на оперативный простор и дальше действовать по обстановке. Приоритетным считаю нанесение удара обеими дивизиями в направлении Оулу.

– Может быть, есть смысл усилить 163-ю подвижными соединениями, танками. – подал голос Чуйков.

– Василий Иванович, у меня в резерве есть только один танковый батальон, но… думаю, вы правы, передадим его в 163-ю на усиление. У них своего танкового батальона в структуре нет.

– Ну и хорошо. А я откланяюсь, Михаил Петрович, с вашего разрешения заеду в расположение Зеленцова, раз его дивизия становится столь важной. Хочу глянуть, как у него налажена работа.

Глава восьмая

Про параллельные прямые

Есть такая аксиома: параллельные прямые никогда не пересекаются. Эвклид[27], человек, живший на свежем воздухе, питавшийся экологически чистыми продуктами и ничего крепче вина не употреблявший, был, несомненно, прав. Но только в масштабах видимого мира. Мы живем в линейном времени, где день сменяет ночь, за годом идет следующий год, а попытки людей запутать хронологию выглядят мило, но нелепо. В масштабах Вселенной геометрия Эвклида оказалась ошибочной. Параллельные прямые могут пересекаться. На крепкой русской водке стало ясно, что пересекаются в одной точке, на легких наркотиках – в двух точках, соответственно тяжелые наркотики подсказывают, что даже не в двух точках, а в трех и более. Из этого следует, что понять течение времени можно только на тяжелых наркотиках (шутка).

Теория струн говорит о множестве Вселенных, которые отпочковываются от материнской матрицы, подобно саду расходящихся троп. Отсюда возникла теория бабочки, которая гласит, что стоит что-то изменить в прошлом, как неизбежно изменится будущее, типа отпочкуется новая реальность. Ерунда на постном масле! Если быв Сараево не убили эрцгерцога Фердинанда, Первая мировая война все равно бы началась, нашелся бы другой повод. Узловая теория времени говорит о том, что существуют узловые точки времени. В этих точках возможно возникновение бифуркаций и возникновение вариантов материнской матрицы. Эти точки чертовски устойчивы, их не так много. Инерция времени позволяет существование множества параллельных вариантов событий, которые в узловой точке все равно придут к единому знаменателю. Создание Единой Европы Наполеоном и Гитлером – крайне неудачные попытки обойти узловую точку 20–02. К чему они привели? Время нашло своего корректора, Россию, которая вернула течение времени в узловую точку, и течение времени стало снова линейным.

Таким образом, время напоминает пучки прутиков, перетянутые узлами в определенных местах. Эта теория легла в основу нашего проекта. Это я крепко помню. Что должен сделать я? Глобальная задача была скрыта опытным психологом в моем подсознании. Локальная – оттянуть начало Великой Отечественной войны и сделать все, чтобы потери СССР были как можно меньше. С этой точки зрения место и время воздействия выбраны достаточно удачно. Финская война убедила Гитлера в слабости СССР. Была еще одна ключевая фигура, которая помогла сделать Гитлеру роковой выбор. Вильгельм Франц Канарис. Адмирал, руководивший немецкой разведкой. Удивительно, но он был агентом влияния Великобритании. В интересах Британской империи было втягивание в войну СССР хотя бы потому, что войну на два фронта Германия не выдержала бы, в первую очередь, экономически. И тут, как ни странно, я оказываюсь в узловой точке Финской войны. Почему? 44-я дивизия была передана в состав 9-й армии. Главная задача 9-й армии была прорвать оборону финнов и выйти в район Оулу, на берег Ботнического залива, и разрезать Финляндию пополам, создав предпосылки для полного разгрома противника. Гладко было на бумаге… Да и решение штаба 9-й армии наступать сразу по четырем «главным» направлениям, нанося удары силами одной дивизии, возможно, были оправданы с точки зрения местности и практического отсутствия дорог, проходимых для техники, но с точки зрения военного искусства оставалось весьма сомнительным. Вообще, говоря о мощном наступлении Красной армии на Финляндию и ее тотальном превосходстве историки несколько лукавят. Против Финляндии на границе преимущество в живой силе было почти двукратным[28], для наступления как-то не убедительно, чтобы прорвать оборону надо иметь людей больше, особенно, если оборона хорошо подготовлена. В руководстве Красной армии было какое-то шапкозакидательское настроение, уверенность, что с маленькой Финляндией справятся «одной левой», да еще и бытовало ошибочное мнение, что финский пролетариат тут же поднимет восстание, чтобы помочь делу революционного освобождения Финляндии от гнета буржуев. Но начало двадцатого века – это время торжества национальной идеи, где интересы нации ставятся выше интересов классовой борьбы, особенно это идеологическое противостояние обострилось в середине века. Национализм стал идеологическим противоядием от пролетарского интернационализма, достаточно эффективным, как показало историческое развитие. Более чем столетнее противостояние закончилось крахом идеи интернационализма в самом конце прошлого столетия.

Главный удар в 9-й армии наносился корпусом комдива Шмырева, но входящая в него 44-я стрелковая дивизия, моя дивизия, еще находилась в пути! То есть, сила удара уполовинилась, и на острие атаки оказывалась одна 54-я горно-стрелковая дивизия. При этом никто не обращал внимание, что наступать придется практически по бездорожью, что местность пересечена речками и озерами, заболочена, а это дело наступление еще более проблематичным. В чем было подавляющее преимущество Красной армии, так это в технике: танках, артиллерии, самолетах, но, в наносящей главный удар 9-й армии не было и сорока танков! Танки стали прибывать уже после начала наступления!

В этих условиях планировать за три недели преодолеть 240 км до Ботнического залива было откровенной фантастикой. Воевать – это не оловянных солдатиков переставлять по карте!

Когда же все пошло не так, прибывшую 44-ю раздергали по кусочкам[29], а потом то, что осталось, бросили на выручку 163-й дивизии, оказавшейся в окружении. На Раатской дороге финны разбили мою дивизию, рассекли по частям и фактически уничтожили. Именно катастрофа 44-й стала основой уверенности в слабости Красной армии, и не только у Гитлера. Англия и США очень долго сомневались в том, что СССР сможет победить в этой войне.

Думай, Леша, думай, а то сожрут тебя финны, а наши еще и к стенке поставят…

Глава девятая

Думы мои, думы

Оказывается, я терпеть не мог перестук вагонных колес. Мой, тот, которого должны расстрелять, путешествовать в поездах любит. А что ему? Сорок лет и полон сил. Физических. А вот характер! С бабами не везло. Они чувствовали, что в душе он мягкосердечный и им можно крутить, как только пожелаешь, это с виду – суровый вояка, а душа-то ранимая, нежная. Первая жена и единственная любовь сгорела от испанки, женился он по молодости, должна была родить, да не судьба. Он из лап испанской смерти выбрался. Повоевал. Против Колчака (там и познакомился с женой, там ее и потерял). Потом курсы краскомов, повторно – уже на юге, в Сумах, заштатном тихом городишке, опаленном Гражданской войной. До сумских курсов бои с махновцами и врангелевцами. К 37-му году дослужился до командира полка, а потом была «командировка» в Китай, военным советником. Репрессии тридцать седьмого его не зацепили. В Китае сражался храбро, великих побед не одержал, но и горьких поражений не было. Учил воевать местных товарищей, учился воевать сам. Наверное, был не так и плох. Во всяком случае, вернулся из Китая комбригом и принял 44-ю дивизию, ее еще называли Щорсовской, потому как первым комдивов 44-й был тот самый легендарный уже Николай Александрович Щорс, двадцатичетырехлетний вечный герой Гражданской войны. А вообще, судьба 44-й Щорсовской была незавидной. Долгое время была «выставочной» дивизией Киевского военного округа, но была разбита в Финскую. В Великую Отечественную сражалась храбро, но попала в Уманский котел, после чего и была расформирована. Значит, попробуем решить задачу-минимум, спасти дивизию от позора Раатской дороги.

Какие-то мысли у меня появились. Их и надо было проверить.

– Доброе утро, Ануфрий Иосифович!

– Доброе утро, Алексей Иванович! – начштаба, которого должны расстрелять вместе со мной, проявился сразу после дивинтенданта.

– Чем это ты нашего снабженца озадачил? Он от тебя вышел красномордый такой, как свекла…

Интенданта дивизии никто особо не жаловал. От него так и несло на километр: я пройдоха, мой гешефт самое главное, остальное – подождет.

– Да, объяснил ему, что не на маневры едем, что бойцы в шинелях и бойцы в полушубках – совсем разное дело.

– Что-то ты из штаба округа вернулся какой-то не такой, Алексей Иванович, что-то узнал.

– Нашептали мне…

– Неужто кто-то накаркал? – мой начштаба, полковник Волков смотрит иронично, но все-таки скользит в его взгляде, неужто что-то узнал?

– Знаешь, был я на приеме у самого… Ты же знаешь, Семен Константинович любит поговорить, дать напутствие, вот и получал я… напутствие.

– Говорил с ним?

– Да, откровенно поговорили, я даже не ожидал. Теперь думаю, что делать. И ты, Ануфрий Иосифович, присоединяйся.

– Слушаю, Алексей Иванович!

– О командарме 9 он очень невысокого мнения. Считает, что его потолок – дивизия, не больше. Но отдуваться-то нам с тобой. Отсюда, вытекает, что наша задача сделать так, чтобы наши головы не слетели. Смотри, мы должны действовать в направлении главного удара, а один полк у нас уже забирают. Если раздергают дивизию по частям, нам потом крышка.

– Не преувеличивай.

– Не преувеличиваю. Кто начинает наступление, не сосредоточив все части на направлении главного удара?

– Идиот.

– Сам ответил на свой вопрос.

Тут в купе появился и комиссар дивизии, Иван Тимофеевич Пахоменко, которого мы иначе чем «Батя» не именовали. Полковой комиссар Дмитрий Николаевич Мизин[30], занимавший эту должность накануне выступления дивизии слег с пневмонией, теперь Пахоменко сочетал в себе сразу две должности: комиссара дивизии и начальника политотдела. А кому сейчас легко? А ведь из нашей руководящей троицы он самый молодой. Батя тоже поинтересовался тем, почему Зашкурный бродит по вагону, нашёптывая себе под нос «лыжи… палки… санки…». Пришлось все повторить, добавив еще пару фамилий. От фамилии Чуйкова поморщился начштаба, знает, что тяжела рука у комкора Чуйкова и к рукоприкладству оный весьма расположен. А вот на Мехлиса оба среагировали подсознательно ужаснувшись. Крутой и неподкупный норов этого преданного партии и Сталину человека был хорошо известен. Не знаю, из-за чего, но мозгового штурма в итоге не получилось. Ни одной идеи на гора не выдали. Пришлось их отпустить, не солоно хлебавши. Что делать? Фотографическая память выдала строки, отдающие свинцом: «Трусость и позорно-предательское поведение командования дивизии в лице командира дивизии комбрига Виноградова, нач. политотдела дивизии полкового комиссара Пахоменко И.Т. и начштаба дивизииполковника Волкова, которыевместо проявления командирскойволи и энергии в руководстве частями и упорства в обороне, вместо того, чтобы принять меры к выводу частей, оружия и материальной части, подло бросили дивизию в самый ответственный период боя и первыми ушли в тыл, спасая свою шкуру»[31]. Да, это из приказа Северо-Западного фронта, который я увидел в каком-то сборнике документов по Финской войне.

Я много думал, пока мы ехали, пока поезд громыхал по шпалам, пока мелькали за окнами городки и полустанки, думал над тем, как я отношусь к ним: к Виноградову и руководству 44-й дивизии. Вроде бы неплохие ребята, всем около сорока, но… какие-то блеклые, безынициативные, решает все начальство, наше дело – приказы выполнять. Если говорить честно, в их личной храбрости не сомневаюсь, знаю, что сам комбриг пулям не кланялся, но его дело не пехоту в атаку водить – для этого другие командиры есть. Да! По большому счету расстреляли их правильно.[32] И нечего на жуткого Сталина кивать, мол, Сталин во всем виноват. В чем? В том, что дивинтендант Зашкурный не озаботился об обеспечении бойцов теплой одеждой? Что комдив и начштаба не обеспечили ведение разведки, боевое охранение? Позволили финнам небольшими силами рассечь дивизию? Сколько людей положили! Так что расстреляли их по делу. Реабилитировали не по делу. Странно. Ладно, хрущевские реабилитации всех скопом – тема отдельного разговора. Не считая Сталина ни ангелом, ни демоном, не вижу, в чем вина Сталина в гибели тысяч парней на Раатской дороге!

Но это ИХ расстреляли по делу! МЕНЯ-то за что??? Ну, если ничего не сделаю, так будет за что, так что нечего комплексовать, вспоминай, чему тебя учили, и действуй, действуй, действуй, черт тебя побери!

Отвешав себе еще одну порцию матюков, окончательно успокоился. А мысли стали окончательно формироваться в виде решений, и не все из них мне, тому, прошлому комбригу Виноградову, понравились бы.

Глава десятая

Штаб 9-й армии

Для Василия Ивановича Чуйкова командировка в 9-ю армию была полнейшей неожиданностью. А перед этим его так же неожиданно вызвали в Кремль. Со Сталиным раньше Чуйкову приходилось встречаться. Но вот так, вызванным в кабинет Сталина, да еще один на один – такого еще не случалось. Еще большей неожиданностью оказалось, что речь пойдёт о войне с Финляндией.

– У нас сложилось впечатление, что некоторые командующие страдают шапкозакидательством, а дела у них идут из рук вон плохо. Недооценка противника – это недопустимо со стороны руководящего состава Красной армии. Поэтому есть у нас к вам партийное поручение. Езжайте в 9-ю армию. Мы рекомендовали вас туда членом военного совета армии. Посмотрите. Разберитесь. Помогите комкору Духанову наладить боевую работу. Но при этом будьте готовы взять руководство армией на себя. Ми скажем, когда наступит момент. Если он наступит.

Прибыв с товарищем Мехлисом в штаб 9-й армии, Чуйков все еще оказывался в недоумении. Он никак не мог понять, как можно в такой обстановке руководить армией. В штабе была абсолютно нерабочая обстановка, которую можно назвать одним словом «бардак».

Начальник штаба 9-й армии Владимир Николаевич Разуваев[33] звезд с неба не хватал, считался коллегами специалистом крепким, но с амбициями и идеями, которые Чуйкова откровенно озадачивали. В итоге: планы штаба 9-й армии были оторваны от действительности, обстановкой на своем участке фронта начальник штаба не владел. Руководство командирами дивизий – это было из области фантастики. Каждый комдив делал то, что хотел, при этом штаб утверждал любое решение командиров этого звена. Более-менее неплохо были организованы ВВС 9-й армии, которыми руководил молодой выдвиженец Сталина, Павел Васильевич Рычагов. Хорошо была налажена медицинская служба армии, которой приходилось работать в очень сложной обстановке. Кроме просто раненых, был высокий процент обмороженных, но руководил медицинской службой армии сам Александр Александрович Вишневский (тот самый который мазь Вишневского), поэтому со своей работой медицинская служба справлялась. Разуваев постепенно вырос в довольно серьезного военного и дипломата, чье звездное время пришлось на время Корейской войны. Но сейчас его амбиции, сформированные академией Генштаба, столкнулись с суровыми реальностями войны. Требовательный Чуйков понимал, что с Разуваевым он бы не сработался. Сталин показывал Чуйкову документ, в котором был проведен анализ планов 9-й армии с подробным разбором того, почему эти планы неосуществимы. Да, с такими амбициями бы на Луну летать – не раз горько думал Василий Иванович. Не только у Духанова, намного чаще у его подчиненных проскальзывало раздражение: чего это финны сопротивляются? Им давно пора лапки кверху поднять и ждать милости от Красной армии. Причин столь яростного сопротивления Чуйков не знал. Он знал, что планы боевых действий надо готовить из расчета на самое яростное противодействие противника. Неожиданная и быстрая победа лучше медленного ожидаемого поражения. В штабе 9-й никто о поражении не говорил, но растерянность и непонимание происходящего – это витало в воздухе.

И если на вопрос: Кто виноват ответ был ясен – кто командует армией, тот и виноват, то вопрос: Что делать? Оставался открытым.

За своими раздумьями Чуйков как-то прошляпил появление шумного, округлого, энергично-громогласного военного, при ближайшем рассмотрении оказавшегося Рычаговым[34].

– А! Василий Иванович! Я тебя как раз и искал, помощь твоя нужна позарез, извини, даже поздороваться забыл! Здравия желаю, товарищ комкор!

– Здоров будь и ты, товарищ комкор! – официально отрубил Чуйков.

– Василий Иванович, так поможешь? Очень прошу!

– Павел Васильевич, разве я могу тебе не помочь? Умеешь ведь уговаривать!

– На том и стоим, Василий Иванович. А просьба у меня простая. Ты ведь с Чибисовым знаком?

– Николаем Евламптьевичем? Знаком.

– Вот. Посодействуй. Мне техники нужны сверх штата! Позарез нужны! В эти морозы мои делают что могут, обморожения пальцев у каждого первого, а не второго! Так я смогу хоть частично восстанавливать людей и держать парк машин в рабочем состоянии. Мне ведь не парадный строй держать, воевать надо!

– Я такой просьбе, конечно, отказать не могу. С комдивом Чибисовым переговорю обязательно. Скажи, как сам дела в армии оцениваешь?

– Хреново я их оцениваю. Духанов – добрейшей души человек, а тут надо давить! Мои по струнке ходят, а тут, в штабе вразвалочку, на всех наплевать, завтра, послезавтра – край будем Хельсинки брать, парадом гулять. Нет! Они серьезно 44-ю дивизию планировали использовать только на параде в Оулу. Я, конечно, молчу, только тебе и только в обмен на услугу, но не тянет Духанов армию. Не тянет.

Глава одиннадцатая

Первые решения

Как жутко, до боли стучат вагонные колеса! Ординарец принес еще чаю, а я в блокноте стал быстро набрасывать главные мероприятия, необходимые для спасения дивизии и своей собственной шкурки. Мне вообще-то понравилось тело, которое досталось. Худощавый, подтянутый, физически хорошо развитый экземпляр, да еще и довольно располагающей наружности. А по поводу того, что он старше меня, ТОГО, так вообще никаких комплексов не возникало. Сколько бы я протянул в доме инвалидов? Вот только не надо мне про то, что в наших домах инвалидов порядки зашибись! Пару лет мучений и все – на свалку. Именно что мучений! А так есть шанс прожить! Ну хоть сколько-нибудь, да прожить. Вот чем я не собирался заниматься от слова совсем, так это писать товарищу Сталину письмо и описывать устройство атомной бомбы. А еще требовать установить на танке Т-34 командирскую башенку. Не надо быть идиотом, чтобы понять, что информации от меня поверят только если я буду заслуживать доверия, и никак иначе. А пока что я просто перспективный комбриг, который или справится с новой должностью, или шею себе сломит. Это такой сталинский подход к кадрам: есть молодой да перспективный, дай ему задачу, справился – повысь и дай задачу сложнее, пока не выйдет на свой уровень. Но если провалишь поручении вождя – не сносить тебе головы! Только не надо говорить, что Сталин ошибок не прощал, головы сносил направо и налево… Не было этого! Тот же комкор Духанов, Михаил Павлович, в Финскую проявил себя плохо, катастрофически плохо. Но расстрелян не был. В начале Отечественной получил дивизию, проявил себя при обороне Ленинграда, дослужился до командарма, стал генерал-лейтенантом. А маршал Малиновский[35]? Тоже под Харьковом потерпел страшное поражение, перевели на армию, исправился, снова дали фронт, провёл несколько блестящих наступательных операций, орден Победы под номеров 8 заслужил по праву!

Тут мои мысли прервали – в купе осторожно просочился комиссар дивизии (их сейчас именовали начальниками политического отдела) с бутылкой водки в руке.

– Что с тобой, Алексей Иванович? Я тебя не узнаю. Давай, по душам поговорим, знаешь, и по соточке примем. За товарища Сталина!

– Наливай.

На столике образовались два стакана, а комиссар совершенно по- рабочему вытащил из карманов галифе кусок черного хлеба и шмат сала завернутые в аккуратную чистую тряпочку, с любовью посмотрел на розовые прожилки, говорящие о свежести продукта, который тут же стал пластать на куски с полпальца толщиной. Для всей полноты картины не хватало луковицы или пары зубков чеснока, но вот и они явились на свет Божий. С этим делом управлялся комиссар мастерски. В каждом стакане плескалось ровно по сто грамм беленькой. Батя буржуазный коньяк за напиток не признавал и пил только водку, тайком предпочитая оной хороший самогон.

– За товарища Сталина!

Выпили. Закусили. Как я принял алкоголь? Да, никогда не пил. Но нас тренировали. Алкоголь действует на мозг. Мозг можно приучить не реагировать на алкоголь. Этим штукам учат работников спецслужб, чтобы пить и не пьянеть, а самому что пьющие говорят слушать и на ус мотать. Мои тренировки на базе группы «Остриё» были построены по подобному принципу, вот только учитывали специфику моего организма. Закалка мозга через …. Мама моя дорогая! Забыл это заумный термин, честное слово забыл! Так! Больше не пить! Как говорил полковник Полковников: «индивидуальный подход во всей индивидуалистической красе». Да! Не быть ему генералом, никто не захочет такое прекрасное словосочетание разрушать! Так что ум мой оставался светел.

– Понимаешь, Алексей Иванович, у нас в дивизии ЧП! Командира подменили! – сообщил мне заговорщицким тоном комиссар. – И от этой подмены впал дивинтендант в прострацию, а начштаба готовится уйти в запой. Партия ему этого не позволит! Так что Ануфрий наш Иосифович вдул свой коньяк и почивает, а поутру имеет поручение от партии привести себя в порядок и приступить к напряженной и плодотворной работе. Только ты объясни мне, и партии в моем лице, что за китайская муха тебя укусила?

Умеет комиссар говорить. Умеет и уговаривать. Но и я кое-что умею…

– Хорошо, что ты пришёл, Иван Тимофеевич, мне ведь нужно, чтобы ты подсобил, очень нужно!

– Ну… (типа чем смогу, прозвучало).

– Ты же знаешь, что я с Семеном Константиновичем хорошо знаком? – кидаю пробный шар. Тут комиссару крыть нечем, он ведь знает, что знаком, но не знает, насколько, потому только пожимает плечами в ответ.

– Он мне бумагу интересную показал. Ты приказ наш знаешь? Общие планы по армии тоже?

– Ознакомился в общих чертах. – говорит как-то неуверенно комиссар.

Я его понимаю. Он из простой рабочей семьи, образования особого не имеет, даже командирских курсов, в армейских делах ни в зуб ногой.

– Семен Константинович считает, что Духанов – теоретик, а не практик, его потолок дивизия, рано ему даже за корпус браться, не то что за армию. А планы 9-й армии проходили проверку оперативным отделом Ленинградского округа, там полковник Павел Григорьевич Тихомиров[36] руководит, толковый, по мнению Тимошенко, штабист. У Тихомирова оказался такой интересный майор Сергей Гаврилович Чернов[37]. Он и прошелся по оперативным планам 9-й как танк по жестянке… Тихомиров его замечания переправил Тимошенко, по старой дружбе, чтобы и на его мнение потом ссылаться.

Я выдержал паузу, намекая, что надо бы продолжить. Заинтригованный Батя быстро разлил ровно по сто еще и не выдержал:

– И что Семен Константинович?

– С майором Черновым согласился. Могу эту записку по памяти прошпарить, пусть и не дословно! Поехали!

На этот раз пили без тостов, как-то не хотелось, ни мне, ни комиссару. Ему-то знать не надо, что шпарить я буду слово в слово, с моей памятью это не проблема!

«Роль 9-й армии и ее задачи поняты командованием 9-й армии в основном, правильно, но решение построено на том, что противник не окажет никакого сопротивления… В среднем темп операции запланирован 22 км в сутки, в то время когда свои войска к границе шли 12–16 км в сутки с большой растяжкой частей и отставанием техники (артиллерии главным образом). Как же можно планировать такие темны на территории противника?! Это значит построить операцию на песке, без реальной обстановки и особенностей фронта. При планировании, видимо, противник в расчет вообще не принимался и бездорожье также не учитывалось, за это можно поплатиться срывом всей операции в самом ее начале, особенно если противник окажет хотя бы небольшое сопротивление путем заграждений и прикрытия погранчастями, не говоря уже о подброске полевых войск… При движении 9-й и 8-й армий вглубь будет образовываться разрыв между ними. Наличие у финнов дорог (железных и шоссе) дает возможности создавать реальную угрозу флангам и тылу 9-й и 8-й армий и ее отдельным дивизиям… Коммуникации их… все будут перерезаны диверсионными группами противника, и они могут оказаться без питания и боеприпасов, причем тактика финнов к этому, в основном, и будет сводиться…

– Так, значит, мы попадаем как кур в ощип?

– Под Аустерлицем руководство союзников приняло гениальный план, который был построен на предположении, что Наполеон двигать свои войска не будет, получился страшный разгром. У нас будет что-то подобное. Мы начнем туда прибывать, а нашу дивизию раздергают по частям, оставят два-три батальона, а задачу нарежут как корпусу. И что будет? Плохо нам будет, Иван Тимофеевич, очень-то плохо!

– Ну про Наполеонов мне не рассказывай, яво Кутузов знаешь как приложил! – блеснул знанием истории комиссар.

– Кутузов его под Бородино приложил, а Наполеон Кутузова под Аустерлицем. Квиты. Ты наливай, там еще чуток остался…

Мы тяпнули по последнему полтинничку на душу.

– И что делать?

– Надо пересматривать планы, только делать никто ничего не будет. Кто такой Чернов? Для Духанова ноль! Тихомиров перезванивал Тимошенко, жаловался, что ездил к Духанову, но на его уже предупреждения никто внимания не обратил. В штабе 9-й прожектеры сидят. Мы ничего не сделаем. Духанов – креатура Климента[38], есть мнение, что неудачи ефремовцев дадут шанс подняться Тимошенко[39].

– Ну, это ты не говорил, я не слышал… – Батя все-таки человек неплохой, хотя кто его знает, может, возьмет себе на заметку вольные речи командира на пьяную голову.

– А я и не говорил ничего. Нам надо сделать так, чтобы наши головы на месте оказались! А они полетят, если начнут искать виноватых.

– А от меня-то ты что хочешь?

– За то, что поставишь Волкова на ноги и заставишь работать, тебе спасибо от всей души. Это дело важное, без Волкова я как без рук. Но нужны твои связи старые, ты же из путейцев?

– Конечно, в Смоленском депо начинал обычным рабочим.

– Вот… смотри, по приказу наш 305-й полк должен разгружаться в Кочкоме, остальные части следуют в Кемь (ага, та самая Кемска волость). А ты не можешь сделать так, чтобы 305-й подзадержался в пути и стал разгружаться в Кеми, по ошибке?

– А зачем это надо?

– А затем, чтобы там, куда нас перенаправят, мы били бы одним могучим кулаком, а не растопыренными пальцами.

– Ну, эта, растопыренными пальцами да по глазам! Понял тебя, комбриг, понял. Посмотрю, что можно сделать. В Гродно постараюсь связаться с нужными людьми… Ох, командир, не сносить мне с тобой головы…

Пахоменко не подозревал, насколько он был бы прав.

Глава двенадцатая

Замена

Ленинград встретил эшелоны 44-й дивизии дождем пополам со снегом, адским холодом сменившимся крепкими морозами, которые только начинали набирать силу. Очень быстро дождь со снегом сменился просто снегом, падавшим большими лохматыми хлопьями, а под тонкой коркой свежего льда противно чавкала еще незамерзшая влага. Штаб дивизии прибыл в одном из первых эшелонов, и дивизия стала накапливаться в Питере, как в важном логистическом узле, не смотря на окрики из штаба армии, комбриг Виноградов не собирался никуда спешить. Дивизия направлялась на войну по частям, довольно разбросанным порядком, виной которому была работа штаба дивизии. К приезду в Питер (простите, привычка) командир 44-й дивизии окончательно убедился в профнепригодности полковника Волкова. Полковник много пил, не смотря на влияние политрука дивизии пил больше водку чем воду. Удивительно, что простая душа комиссара дивизии приняла сторону Виноградова, что-то такое почувствовал Пахоменко, но дивизия была фактически без начальника штаба.

Утро второго декабря сорокового года было морозным, стальным и темным. Нельзя было сказать, утро сейчас или вечер. Говорят, что Бог пьяного бережет. Не в нашем случае. Я наблюдаю, как из штабного вагона выгружают носилки с полковником Волковым, который очень неудачно упал с высоты собственного роста и крепко приложился головой, потерял сознание. Не было счастья, да несчастье помогло. Вот только дивизия оказалась без начальника штаба. Работа штабиста особая, вон Жуков от работы штабиста всегда в ужас приходил! Даже если штаб был Генеральным. А вот и машина, беру ординарца, а теперь надо в штаб Ленинградского военного округа, дело есть!

В это время командовал ЛенВО командарм Мерецков[40], но мне надо было не к нему, мне нужен был комдив Никандр Евлампиевич Чибисов[41], начальник штаба Ленинградского военного округа. Этот генерал еще прославится при форсировании Днепра, но уже сейчас прославился своим твердым неуживчивым характером, умел отстаивать свою точку зрения, перед начальством не лебезил, голову не гнул, в своё время не сошелся характером с Никитой Сергеевичем Хрущевым, от которого немало пострадал. О моем визите начальник штаба ЛенВо был уведомлен заранее. Поэтому принял меня сразу по прибытии. Комдив Чибисов оказался невысоким полным человеком с круглым, чуть одутловатым лицом, на широком лице которого немного нелепо смотрелись усики щеточкой «под Ворошилова». Принял меня комдив приветливо, хотя и не понимал, почему я так настойчиво к нему напросился.

– У меня большая беда, Никандр Евлампиевич! Идти в бой, а начальника штаба нет. Обидная травма, полковник Волков попал в госпиталь. Мне нужен новый начштаба.

Я увидел, что на лице комдива Чибисова возникло понимание, проблема действительно была острая.

– Замы Волкова откровенно слабы, не дотягивают до уровня, перетасовку с комполка накануне боевых действий крайне неразумно устраивать. Хочу попросить у вас откомандировать мне специалиста.

– Вот как? Так сразу и не соображу, кого вам рекомендовать, или вы имеете на кого-то виды?

– Так точно, товарищ комдив! Очень хочу попросить у вас майора Чернова, Сергея Гавриловича. Пусть растет товарищ.

– Хха… это тот майор, что у полковника Тихомироова… ххе… а губа у тебя, комбриг, не дура! Майора на полковничью должность, это даже… кхе…

И Чибисов задумался. Вот что что, а торопить его я не собирался, знал, что комдив человек основательный, но тугодум. Любит обдумать, обмозговать, все взвесить…

– Хорошо, рискну, дам тебе майора, точнее, риск твой, комбриг, смотри, не ошибись. Мне тут звонили, жаловались, что ты на фронт не сильно спешишь, что скажешь, комбриг?

– Товарищ комдив, по планам, мы должны были финнов опрокинуть и по бездорожью рвать за 20 км в день, то есть, сейчас, когда наступление началось, пройти, как минимум, полсотни камэ вглубь территории противника. И где они? Вы ведь сводку знаете лучше меня.

– Н-да, буксует пока что твоя 9-я, да и 8-я хоть энергичнее двигается, но до победных реляций далеко. Почему это происходит, как считаете? Смогут увеличить темп наступления, наверстать отставание?

– Нет, наоборот, притормозят. Там ведь фактически бездорожье, трудная местность, движение и снабжение по ниточкам дорог, которые легко можно перерезать и небольшими силами. Финны могут пропустить нас немного вглубь, а потом отрезать части от снабжения. Считаю, причиной тому недооценка противника и слепая вера в пролетарский интернационализм.

– Вот как? – Чибисов удивленно приподнял левую бровь. – Интересно, интересно рассуждаете, комбриг.

– Основу финской армии составляют крестьяне, ведущее хуторное хозяйство, попросту кулаки. Мне курсанты рассказывали, как тяжело с финнами было драться во время гражданской. Кулак нам не друг, а самый заклятый враг. А пролетариат в Финляндии слаб. Мне как-то в масштабное восстание в самой Финляндии не верится, да и дело не в моей вере. Строить планы на том, что финны лапки вверх задерут, как те же румыны не стоит. Кулак за свой кусок земли будет драться зло, отчаянно. Да и знание местности на его стороне. Тяжело будет. Победим, это безо всякого, но какой ценой?

– Смело рассуждаете, Алексей Иванович! А то, что будет непросто, правильно думаете, страна-то у них маленькая, а вот национализм у финнов сильно развит, да и офицерский корпус в армии во многом создавался и обучался белыми генералами. Будут сражаться с нами жестко.

Было видно, что каким-то мыслям комдива Чибисова я попал в резонанс, во всяком случае, то, что меня назвали по имени-отчеству, уже говорило о многом.

– Поэтому мне нужен толковый штабист, чтобы запланировал движение дивизии так, чтобы ударить железным кулаком в мягкое финское подбрюшье.

– Чем могу еще помочь? – для Чибисова это предложение было фигурой речи, но… наглеть, так наглеть.

– Никандр Евлампиевич, очень прошу, помогите с лыжами. Мой интендант сумел немного достать, а мне бы тысяч пять-шесть пар…

– Ха, губа не дура, комбриг. Постараюсь помочь. Твой интендант пусть обратится к майору Пускалову в интендантском управлении округа, я распоряжусь, что сумеем, выделим.

Тут в кабинет постучались, адъютант впустил встревоженного вызовом начальства майора Чернова. Предложение Чибисова командировать его в начштабы дивизии майора огорошило. Он поблагодарил начальство и пообещал с работой справится. Мне майор Чернов понравился сразу. Невысокий коренастый молодой человек (после тридцать седьмого года тридцатилетние майоры удивление не вызывали). Голубые глаза, высокий лоб, волевой подбородок хорошо сочетались с открытым идеально выбритым лицом, штабист и должен быть аккуратистом в первую очередь, а то затеряет на просторах Суоми парочку батальонов…

Получив несколько доброжелательных наставлений от начальника штаба ЛенВО мы вышли в длинный коридор штаба, обитые деревянными панелями стены, мягкая ковровая дорожка, деловой вид чем-то озабоченных штабных служителей, суета-сует без которой ни один штаб представить себе невозможно.

– Простите, товарищ комбриг, мы ведь с вами не знакомы?

– У меня предложение, Сергей Гаврилович, давайте по имени-отчеству, хорошо? Нам с вами бок о бок воевать, так что…

– Хорошо, Алексей Иванович. И всё-таки, какой правильный ответ на мой вопрос?

– Да, не спрыгну я с ответа…

– Что?

– Да, извините, вырвалось, в общем, мне один человек показал бумажку, хотите, процитирую?

Чернов пожал плечами. Надо сказать, что на его совершенно не героической фигуре форма сидела как влитая. Это я скажу вам факт!

«При дивизиях нужно создать отряды из хороших лыжников и озаботиться обеспечением лыжами всех дивизий. Без лыж будет очень плохо: солдаты не смогут сойти с дорог и будут сбивать противника в лоб, а это будет сильно задерживать движение…» – этой фразой из аналитической записки майора я закончил длинную цитату. Сказать, что майор Чернов выглядел озадаченным, это означало не сказать ничего.

– Но как… но откуда… и я… не понимаю… У вас доступа…

– Сергей Гаврилович, пусть это останется между нами, но мир не без добрых людей, а у меня фотографическая память. Поэтому я вас и выпросил… Сейчас домой, а в шестнадцать ноль-ноль жду вас в штабном вагоне эшелона. За вами домой пришлю автомобиль, вот этот. Его ко мне прикомандировали. Вас домой подвести?

– Если не трудно.

Надо сказать, что майор очень быстро пришел в себя. Пусть всю дорогу домой он и думал про странного комбрига, который имеет странных и очень влиятельных друзей, но виду старался не подавать, мол, ничего странного, едем себе в авто, никого не трогаем, примусы починяем. Ага! Так я ему и поверил! Этот педант мне еще поест печенку, так такой начштаба мне и по сердцу. И кто бы после этого сомневался, что ровно в 16–00 майор Чернов поднимался по ступенькам штабного вагона.

Глава тринадцатая

Прожектеры

Корпусу комдива Шмырева в составе 54 гсд, 44 сд, 51 кап, танкбата, по особому приказу перейти в наступление, нанося главный удар в направлении Каяаани с ближайшей задачей уничтожить части противника и выйти на фронт Кухмониеми, Нурмес; последующая задача – овладение Рисшиярви, ст. Кактиомяка, Каани, ст. Кауплиланмяки.

Командующий 9-й армией комкор ДУХАНОВ

Начальственная зарядка – это накачка подчиненных. Пока Чернов не прибыл начальство делало накачку мне, а я, соответственно, строил подчиненных. Комкор Духанов истерил, и требовал ускорить отбытие дивизии на фронт, хоть поротно. При этом один полк отправь туда, один сюда, а сам воюй, простите, дамы, с голой жопой. Видимо, начало военных действий его тоже не впечатлило и Михаил Павлович начинал трезветь, а потому хотел быстро иметь под рукой возможность усиления прорыва. Вот только его метания мне были не на руку. Что такое растаскивание дивизии по частям и ввод в бой поротно или побатальонно – я уже это всё прочитал. И финал этой истории меня тоже не устраивал. Я же в ответ сетовал на пропускную способность железной дороги, не продуманный график железнодорожников, необходимость быстро пополнить недостающее имущество дивизии, которое при отправке затерялось неизвестно где. В конце разговора попросил разрешения лично выехать для оказания давления на железнодорожное начальство и уплотнение графика перевозок.

К тому времени наступление буксовало. Неожиданно успешным оказалось продвижение 163-й дивизии, которая медленно, но уверенно шла к важному населенному пункту на территории Финляндии, Суомуссалми, месту, где должна была попасть в окружение. По моим расчётам, когда мы сумеем прибыть на фронт, как раз 163-я дивизия комбрига Зеленцова в капкане и окажется. Очень не хотелось, чтобы успели выдернуть у меня целый полк накануне «грандиозного шухера». Надо сказать, хотя в сражении на Раатской дороге и Суомуссалми, где участвовали обе дивизии, 163-я и 44-я, судьба комдивов была диаметрально противоположной. Андрей Иванович Зеленцов, не смотря на тяжелое положение своей дивизии, которая оказалась в окружении, управления дивизией не потерял. Сражался стойко и храбро. Дивизию не бросил, организовал прорыв из окружения и вывел большую часть бойцов. Погиб уже в Великую Отечественную, защищая дорогу на Мурманск от превосходящих сил финской армии. Ага! Ключевое слово здесь «не потерял управление». А вот мой реципиент управление потерял, запаниковал…

Тут приход нового начштаба избавил меня от тягучих размышлений. Через несколько минут майор Чернов был представлен командному составу дивизии, после чего был затащен мною в штабное купе, где мы уединились в небольшом таком тройничке: я, новый начштаба и начальник политотдела дивизии. Иван Тимофеевич уже проникся ответственностью момента, но сидел тихо, наблюдая за работой нового начштаба.

Я развернул карту района Суомуссалми, пригласив всех посмотреть.

– Взгляните, товарищи, поделитесь своими мыслями. – предложил я.

– А почему карта этого района? Нам по приказу предстоит наступать в другом месте? – задал сразу резонный вопрос майор.

– Сергей Гаврилович, Иван Тимофеевич. Смотрите. Видите, тут какая местность – озера да болота. 163-я двумя колоннами движется на Суомуссалми и скоро там окажется. Пока что там финских частей нет, но от этого городишки до Оулу – самое короткое расстояние. Финны не могут не понимать этой ситуации. Они уже перекидывают сюда резервы. Теперь смотрите сами: перекрыть дорогу на Оулу можно небольшими силами, а еще при наличии мобильных частей небольшими силами сделать пробки тут и тут, отрезая нашу дивизию от снабжения.

– Вариант более чем возможный. – согласился Чернов.

– И что будет в такой ситуации делать комкор Духанов? А у него есть мы. Вот и бросит нас на выручку по Раатской дороге. Согласны?

– Вариант более чем реалистичный. – опять подал реплику начштаба.

– Смотрите на эту дорогу – идет она тут единственная ниточка, много пересечений речушками, вот, по берегу озера пошла. Делай завалы, ставь огневые точки, и мы будем тянуться на выручку 163-ей до зеленых веников. Вот поэтому, Иван Тимофеевич, я не хочу, чтобы даже роту у меня отобрали на чужие нужды, не говоря о том, чтобы целый полк. И высаживать всю дивизию будем в Кеми!

– С путейцами я решил. Чуть прошибуться. Будем в Кеми с 9-го числа. Погранцы и разведка прибудут первыми, потом штаб, потом стрелковые полки и усиление за ними.

– Теперь по тактике, что бы вы, Сергей Гаврилович, предложили делать в этой ситуации?

– Для нашей дивизии всё надо по Уставу делать. Учитывая зимние условия. Думаю, что нам нужны сильные отряды лыжников в качестве бокового охранения и передового отряда. Передовой отряд усилить минометами. Думаю, мощных ДОТов там не предвидится, чай, не линия Маннергейма. Танки двигать сразу за передовым отрядом, чтобы могли ему оперативно на помощь прийти, там же важно артиллерийский резерв. Наткнутся на оборону – ждать танков и артиллерии, буром не переть. Это первое, что в голову пришло.

– Неплохо. Вот еще что… Наш начснаб клятвенно обещался достать санки. На них ставим станкачи и передаем боковому охранению. Им пригодится в случае внезапного нападения финнов. Еще, в ключевых местах дороги надо организовать блок-посты, отделение бойцов а им придать по зенитному пулемёту, авиации у финнов кот наплакал, тащить эту бандуру тяжеловато, а в качестве стационарной огневой точки – хорошо будет. Мне ручные пулеметы и станкачи для наступления будут нужнее. Думаю, еще сформировать несколько штурмовых групп. Конечно, мы их не тренировали, но тут дело такое… Две-три группы войдут в состав передового охранения. Натолкнулись на засаду. Залегли, провели разведку, что там и как. Потом выдвигаются штурмовики. Им дать гранат побольше и вооружить ручными пулеметами через одного, думаю, с каждую группу включить по два стрелка-снайпера. И еще саперов, чтобы прощупать, нет ли мин, а если напорются на какой-то ДЗОТ, так чтобы взорвали его к такой-то матери, и точка!

– Саперно-штурмовое подразделение по типу того, что было у немцев и французов в Империалистическую? – майор мою идею схватил на лету.

– Приблизительно.

– У них еще были на вооружение металлические нагрудники-кирасы, чтобы защитить от пуль… – майор Чернов имел образования пять классов! Потом командирские курсы, сознавая недостатки своего образования брал чтением, читал много, с упоением, увлекался военной историей. Поэтому с третьего курса академии забрали его на штабную работу. Вот, блеснул эрудицией, молодец!

– В условиях зимы и бездорожья – это лишний вес, который будет тянуть на себя мороз, холодить бойца. В нашем случае это не вариант. В городе, в боях, где надо будет пробиваться в сплошной застройке, может быть… А пока о кирасах не будем вопрос поднимать.

– Я так понимаю, – снова взял слово Чернов, – задача этих групп огнем и гранатами подавить укрепленную точку противника и обеспечить продвижение войск.

– Именно! Еще до подхода танков и артиллерии! А танки надо будет беречь! И людей беречь! И темп наступления сохранять! Задач до чертиков!

Тут комиссар сбежал на партсобрание 305-го стрелкового полка, а мы обсудили еще один момент: создание диверсионных групп для действия в тылу противника. В этом деле мы полагались на пограничников, которые были приданы дивизии, да еще и местных собирались для этого привлечь.

Вскоре я почувствовал, что майор совершенно проникся грандиозностью задач, перед ним поставленных, после чего пошел знакомиться с подчиненными и принимать на себя штаб.

Я опять остался с мыслями наедине.

Глава четырнадцатая

На подступах к Раатской дороге

Полковник Ялмар Сииласвуо был немного простужен. Вот только времени болеть у него не было. 9-я дивизия, которой он был назначен командовать, только начала формироваться, а ей уже было поставлена задача: ни много, ни мало, а остановить наступление русских и нанести им поражение. Он был шведом, родившимся в Финляндии и ставшим финном. Только, в отличии от маршала Маннергейма, тоже урожденного шведа, Ялмар поменял свою шведскую фамилию Стрёмберг на финскую Сииласвуо. У него было немного сил, дивизия была неполнаяи сейчас, кроме небольшого отряда пограничников и шюцкоровцев, которые, тем не менее, активно сдерживали продвижение 163-ей русской дивизии к Суомасаалми, в распоряжении полковника был 27-й пехотный полк целиком и отдельные отряды, примерно до роты каждый, стягиваемые отовсюду, где только можно было наскрести. На всю его группу было 2 полевых орудия 76мм, да десяток минометов, 56мм, причем орудия должны были быть подтянуты в ближайшие день-два. Любой другой профессиональный военный сказал, что это невыполнимая задача. Но Ялмар, прошедший горнило Первой мировой и Гражданской войны, считал, что ему многое по плечу. Свое военное образование он получил в Германии. Практику проходил на фронте, в составе германского 27-го финского егерского батальона, сражавшегося на фронте против русских. Ялмар участвовал в кровавых боях под Ригой. С тех пор русских и ненавидел, и презирал. Когда Российская империя пала, а в Финляндии забрезжила возможность независимости, солдат и офицеров Финского егерского охватил энтузиазм, который сменился горечью разочарования, когда узнали о советской революции и начале Гражданской войны. В это время, еще не павшее правительство кайзера Вильгельма решило дать им шанс. И не просто шанс: Германия считала, что Финляндия должна стать государством-сателлитом Германии. И для этого были созданы все предпосылки. Все егеря-финны были отправлены организованно домой, им оставили оружие и снаряжение. Но вслед им в Хельсинки высаживались регулярные немецкие части, которые должны были стать силой, которая сломит Красную гвардию, одерживающую победу за победой. Торжество Революции сопровождалось террором со стороны воинов-интернационалистов. Красный террор оставил в сознании простых финнов серьезный рубец. И ответный белый террор не казался им чем-то страшным, наоборот, он казался им торжеством справедливости. Ведь красные казнили ИХ, а белые – ТЕХ, чужих. А чужих нечего жалеть. Очень быстро внешняя лояльность Российской империи слетела с независимых финнов и наверх вылез махровый национализм. Без поддержки Германии и Швеции белым ничего не светило бы, но… поддержка была. Ялмар тогда получил под командование роту шюцкора, а немецкие егеря заняли большинство командных должностей в белофинской армии. Они сумели наладить почти немецкую дисциплину и порядок. Будучи сами убежденными националистами, этой идеологией сумели спаять ополченцев, которые стали все больше напоминать регулярную армию. Красных стали теснить по всей Финляндии. Ребята Ялмара отличились под Хельсинки и Выборгом, сам Ялмар с чувством гордости вспоминал парад в столице Финляндии, в котором ему довелось участвовать. Вот только о той резне, которую они устроили и в Хельсинки, а особенно в Выборге, вспоминать не любил. Он считал, что ужас войны солдаты имеют право снять за счет мирных жителей – русских. Русские виноваты во всём, так пусть за всё отвечают. Он следил только за тем, чтобы не пострадали финны, шведы и немцы. Остальные его не интересовали. Когда его шюцкоровец, кажется, Ингвар Сверинг, тоже финский швед, выволок на его глазах из дома русского офицера – уже пожилого, в расколотом пенсне и клочковатой бородой, Ялмар даже поморщился. Зачем это?

– Что делать с этим, он вопит, что воевал против красных? – спросил Ингвар. Ялмар провел пальцем по шее, тут же, на его глазах и глазах жены и сына этого несчастного русся, зачем он попался им в Выборге? Ингвар резанул бородача по шее. И тут женщина закричала. Зачем она сказала эти оскорбительные слова на финском? Русские всегда отлично запоминают ругательства, но так сказать о его маме! Это было недопустимо! Совершенно спокойно Ялмар вытащил револьвер и выстрелил – дважды в женщину и дважды в мальчика, чтобы молодой волчонок не вырос и не вцепился в граждан его уже свободной Финляндии. Раскаяния совести? Нет. Он был уверен, что всё делает правильно. Во имя великой цели. Во имя независимости ЕГО Финляндии.

После Гражданской войны многие сослуживцы Ялмара по 27-му финскому егерскому остались на командных должностях в армии и шюцкоре. Они составляли основу финского прогерманского офицерства. Им противостояла небольшая группа Маннергеймцев – офицеров, которые были раньше служили в царской имперской армии и сражались против Ялмара и его товарищей на фронтах Великой войны. Но сейчас Маннергейм именно ему, бывшему офицеру германской армии поручил сделать невозможное: остановить русских имея в своем распоряжении втрое, если не вчетверо меньше сил. Правда, маршал обещал подкинуть подкрепления, железная дорога работала исправно, а такими обещаниями маршал никогда не разбрасывался. Вот только с артиллерией было плохо. Даже очень. Сейчас у него было три отдельных батальона, 27-й пехотный полк, на базе которого и формировалась 9-я дивизия, отряд Контулла из двух рот, который сдерживал целую дивизию русских и небольшой отряд с полсотни пограничников, прекрасно знавших местность. К полковнику подошли капитан Мяккинен, командовавший 27-м полком и капитан Контулла.

– Вот тут, дефиле между озерами Куйвас-ярви и Куома-ярви, там протекает река, мост. Мост взорвать, на берегу речушке организовать завалы и оборонительную позицию. Несколько завалов на пару километров до позиции. Это ваша позиция, Контулла, вы выходите на Раатскую дорогу вместе с Мяккиненом, но он поворачивает и атакует Суомасаалми, а вы держите дорогу! Это важно. Тут движется целая дивизия, надеюсь, что движется по частям. Ее надо остановить, задержать, пока мы не решим вопрос с Суомасаалми. Я усилю вас, чем смогу. Так началась битва на Раатской дороге, которая в ТОЙ истории привела к самому неприятному поражению Красной армии.

Глава пятнадцатая

Кемска волость

Я был рад попасть в Кемь. Занюханный городок, станция, больше напоминающая полустанок. А я ей был рад! Я говорил, что не переношу стук вагонных колес? Не переношу, а обезболивающее тут принимают одно – водку. Ну её! Комбриг Виноградов любил себя угостить с лишком. Но алкоголиком не был и в белой горячке с шашкой (или чем ещё) наголо не бегал! Вообще он был каким-то слишком средним, слишком серым, в этом и была его беда! Ну ничего, это мы исправим!

Да, Кемь городок старинный и самым важным было то, что тут железная дорога подходила прямо к морскому порту. Соловецкий монастырь – это тоже тут. Сейчас это огромный лагерь, а городок Кемь богат бараками для рабочего люда. Казалось бы, пришла советская власть, чтобы улучшить жизнь трудящихся, а по городку Кемь этого не скажешь. Лесозаготовки, морской порт, вот привычные занятия местных жителей. Надо сказать, что во время Гражданской войны большая часть населения поддержала большевиков, а саамы, потерпевшие от белофиннов и прочих интервентов тоже поддержали большевиков, когда они освободили Север СССР от захватчиков. Насколько я помню, саамы охотно помогали Красной армии и в Финскую. Поэтому, сразу по прибытию в Кемь я отправился в волостную (районную) парторганизацию.

Первый секретарь Кемьского райкома партии, примерно пятидесяти лет, старый рыбак, Полуект Маркович Паков быстро понял смысл моей просьбы и пообещал помочь. В принципе, по всем вопросам я получил от парторганизации содействие и понимание. Я ждал руководящих указаний и грохота кулаками от командования армии, но, на удивление, меня 9-го числа оставили в покое. Я, в принципе, знал, что происходит, но никому ничего не говорил. Недовольное ходом войны, руководство СССР издало директиву № 1 Главного Военного Совета СССР, которая ликвидировало руководство фронта и передало его в генштаб, точнее, взяв руководство боевыми действиями на себя. Несомненно, завтра придёт указание перенацелить мою дивизию в район сосредоточения 163-й дивизии, для того, чтобы помочь ей прорваться к Оулу. Закономерно, 163-я дальше других продвинулась вглубь финской территории и ближе всего к Оулу. Вот только усиление в виде моей дивизии – это очень скоро превратится в операцию по деблокированию окруженной дивизии. Ведь именно девятого декабря под Суомассалми начали подтягиваться прибывшие по железной дороге финские части. Пусть у них не было танков и тяжелой артиллерии, но они сражались за свою землю, а потому были максимально мотивированы победить захватчиков (нас) любой ценою. Почти под ночь 9-го я встретился с несколькими местными пограничниками, в том числе начальником погранзаставы, а также охотниками-саамами. У финнов с саамами были давние счеты. При создании Финляндии власти новой страны, сами получившие независимость от имперского народа, стали проводить в отношении к саамам политику полной и решительной ассимиляции. По идее, саамский этнос должен был раствориться в финском, к началу сороковых годов в парламенте Финляндии рассматривался вопрос о принудительной стерилизации «неполноценного» саамского населения. На встрече с моей стороны присутствовал начальник штаба, комиссар дивизии и командир сводного отряда пограничников, приданных дивизии буквально перед самым отправлением. Я объяснил главную цель: нужно было некоторое количество проводников из местных, которые с детства стоят на лыжах. И в авангарде, и в боковых дозорах такие проводники были крайне необходимы. Но более важным было получение нескольких проводников-добровольцев, которые знали бы дороги к Ботническому заливу. Я предполагал создать четыре диверсионные группы, эти группы формировать из моих пограничников с привлечением местных погранцов с обязательным участием проводников из саамов.

Сбивать эти отряды надо было срочно, времени для тренировок не было, но делать-то было нечего. По моему замыслу, эти отряды должны были тихо просочиться вглубь финской территории, почти до самого Оулу. К эшелону я возвращался почти глубокой ночью. Одиннадцать часов – темень непроглядная! И тут, на перроне, наталкиваюсь на колонну своих солдат… в шинелях! Начинаю закипать, как электрочайник, подбегаю к колонне.

– Кто такие?

Ко мне подскочил молодой лейтенантик.

– Первая рота 2-го батальона 305-го стрелкового полка, направляемся для получения зимнего обмундирования!

Я отдал честь в ответ, немного успокоился, но вопросы к снабженцам остались.

– Матвей Тимофеевич! Как понимать увиденное на перроне?

– Алексей Иванович, поверьте мне, всего на один батальон не хватило обмундирования зимнего в Ленинграде, но я вывернулся, отправил недостающее сюда, пока эшелон прибыл, полушубки и валенки уже ждут бойцов!

– А что по остальным позициям?

– Всё достал, всё!

– Полотно отправил?

– Так точно! Обещали справится, как вы и просили, быстро и оперативно.

Белое полотно для маскхалатов. Озадачил дивинтенданта еще до Ленинграда. Тут нашел кому пристроить. Деньги тоже финчасть выделила, так что часть бойцов в белые маскхалаты оденем, в первую очередь разведку и лыжников. Уснул ненадолго, да что там уснул – забылся тяжким сном, зная, что на рассвете разбудят, должен прийти эшелон с танками, надо проследить, чтобы техники их по винтику перебрали, пригодится.

Глава шестнадцатая

Раатская дорога

Десятого числа получил из штаба 9-й армии приказ о действии в направлении на Суомассалми. Прибывшие в Кемь части срочно перебрасывались к Важенвара[42] – туда же я решил переместить штаб. Первыми в Важенвара прибыли разведрота и 1-й батальон 305-го стрелкового полка, ни танков, ни артиллерии еще не было. Разведчики были посланы осмотреть дорогу, но противника не заметили. Поздно вечером прибыл посыльный из штаба армии с требованием немедленно начать движение на Суомассалми. На что ответил в письменной форме, что дивизия еще не готова к наступлению, имеется в распоряжении один батальон без средств усиления. А без танков и артиллерии наступать не намерен. Весь день десятого в Важенвара прибывали части дивизии, в том числе пулеметная рота, но только одиннадцатого утром начали прибывать танки и часть артиллерии. Боевое охранение вступило в огневой контакт с разведкой финнов, но взять языка не смогли – финны ушли, пользуясь отличным знанием местности. Я понимал, что в моем распоряжении остались считанные часы. Как только финны окружат 163-ю дивизию, на меня насядут с требованием пробиваться к ней по частям, не дожидаясь ни танков, ни артиллерии. Но я был твердо намерен собрать в кулак максимум сил и использовать их максимально эффективно. В этом огромную помощь оказывал майор Чернов. Человек-компьютер. Благодаря усилиям дивинтенданта, в каждом стрелковом полку один батальон стал лыжным. На санках установили станковые пулеметы, в передовом охранении шли самые подготовленные и умелые бойцы, были сымпровизированы и ударно-штурмовые саперно-стрелковые группы. Одиннадцатого вечером вглубь финской территории ушли диверсионные группы, которые должны были крепко насолить противнику.

Ко мне подошел командир 305 –го стрелкового полка, майор Легкодух. Волевое лицо, блондин с голубыми глазами, массивный подбородок, прямой нос – в нем чувствовалась сила воли и целеустремленность, крепость духа и живость ума.

– Товарищ комбриг, разрешите обратиться! – по-уставному обратился ко мне подошедший майор.

– Кузьма Степанович, я же просил, мы тут одни, так что…

– Извините, Алексей Иванович! Полк к движению готов.

– Это верно, полк готов. А дивизия ещё не готова. Танковый батальон не прибыл весь. Артиллерия – батарея полковушек… Сосредоточу в кулаке танки и артиллерию, тогда двинемся. Гаубицы нужны, как воздух.

– Так, вроде, там укреплений у финнов нет.

– В такую зиму, Кузьма Степанович, набросай горку снега, полей водой – вот перед противником непроходимый вал… Да… Думаете, я перестраховщик?

– Да что-то не узнаю я вас, Алексей Иванович. Вы как-то поменялись. Тот, с которым я в Польшу ходил, приказал бы наступать немедля! А ты что-то телишься комбриг, неужто финны пострашнее ляхов будут?

– А что ляхи? Их уже расколотили, мы так, пришли посмотреть. Нет, там тоже было сопротивление, но финны-то готовились к войне!

– Так что тебя так смущает?

– А то, что по железке финны могут резервы перебрасывать туда, куда им надо, пока мы будем в снегах вязнуть. 163-ю остановить – раз плюнуть. Оборону занять в узком дефиле и все – как триста спартанцев будут держать их под замком. И Раатская дорога – ниточка, блокировать ее смогут. И наша сила в огне, потому что иначе будем финнов сбивать с дороги до зеленых веников. Поэтому, как только приходят танки и тяжелая артиллерия – выступаем.

– Вот уж… да… война что с человеком делает… На маневрах ты бы уже пёр во всю прыть, а я у тебя как всегда на острие удара!

– Так это война, а не манёвры. Кузьма Степанович, очень тебя прошу – передовому охранению и фланговым дозорам удели особое внимание. Ракетами знаки чтобы подавали – проследи, будь другом…

– Чего ж ты боишься так, Леша? – майор Легкодух пожал плечами и направился к своим бойцам.

Вообще, майор на Раатской дороге показал себя смелым и инициативным командиром, воевал храбро, о его расстреле даже речи не шло. В Великую Отечественную попал в плен, бежал, скрывался от немцев, организовал партизанский отряд, снова бил врага, дождался прихода Красной армии, воевал на фронте, прошел проверку СМЕРШа, претензий к нему не было. Дважды был ранен, прошел всю войну до последнего дня. Да уж, вот где фамилия не в тему – твердый у него был дух, необычайной большевистской закалки.

Не вытерпел – с группой разведчиков отправился на рекогносцировку местности. Раатская дорога производила на меня гнетущее впечатление – скорее направление, колея, но никак не дорога. Видимо, в бывшем куске Российской империи одна беда всё-таки осталась. Дорога проходила вдоль болот, обочины покрыты густым кустарником. Кое-где чахлые рощи деревьев упирались в дорогу, а вот чуть дальше был виден мощный лес, в который дорога уходила.

– Там дальше дорога по берегу озер идёт, они, конечно, замёрзшие, но проход там узкий, сдерживать нас нечего делать! – майор Щербина, командир разведбата дивизии был немногословен. Эта его тирада была практически феноменальной.

– Егор Аркадьевич, думаю, завтра начнём выдвижение. Смотри карту, где бы ты поставил заслон, чтобы помешать движению?

Я попытался вытащить карту, но Щербина ответил, глядя в сторону уходящей в леса дороги.

– Куома-ярви. Куйвас-ярви.

Я был с ним согласен. И не потому, что именно там финны перекрыли дорогу в моей истории, а потому что удобнее места не придумать: узкое дефиле между озерами, где даже не на самых подготовленных позициях триста спартанцев могут держать всю персидскую армию. Только мы не персидская армия, а красная. И финны не чудо-спартанцы, а обычные воины, которые так же боятся смерти, как и все обычные люди.

– Егор Аркадьевич, ты к этому озеру, Нуома-ярви, вышли несколько групп, самых надежных, надо чтобы они понаблюдали, что там будут делать финны. Если же они будут перекрывать нам дорогу ранее, тоже надо знать. Про антиснайперские группы ты мне докладывал, как начнем движение, они должны быть наготове.

– Готово всё, группы уже выслал.

Да, кто-кто, а майор Щербина на своем месте. Для меня оставалось загадкой: как так получилось, что среднее командирское звено было более-менее адекватным, а вот высший командный состав дивизии так опростоволосился? Чего мог бояться комбриг Виноградов, принимая столь неадекватные решения? Да, одной только личной храбрости мало, принимать решения и отдавать приказы – это не под пулями стоять, не даром у нас говориться, на миру и смерть красна, да… и не поспоришь.

Глава семнадцатая

Движение в одну сторону

– Машенька! Машенька! Помощь нужна! Срочно!!!

Что ж он так надрывается? Случилось что страшного? Так нет! И как эта гадина меня вычислила? Как? Хотя, какие тут могут быть варианты? Вылез из легковушки тип – точно не рядовой Ефимов, вот и не пожалела на меня патрона. Хорошо, что нацепил на себя… Пуля снайпера ударила в грудь. А там у меня прообраз «лифчика», он же разгрузочный жилет. А по карманам напиханы металлические штуки всякие, в том числе обоймы к моему ТТ… Вот такая обойма меня и спасла… пуля скорость потеряла и уткнулась в ребро… А болит-то как! Спасу нет… Нет, вот оно, бежит «спасение».

Местная «скорая помощь» оказалась круглолицей невысокой медсестрой с милым личиком и ярко-голубыми глазами. Кажется, такой оттенок называется «лазоревый», я уж не знаю. В ТОЙ моей жизни мне редко удавалось заглядывать девушкам в глаза, даже медсестрам. Слишком скособоченной была шея… Что ты милая, смотришь искоса, тихо голову наклоня… это ж почти про меня, вот только милая надо заменить на милый, и все становится на свои места.

Но пока я избивал себя рефлексиями, меня уже ощупали, проникнув тонкими пальчиками под командирский полушубок, не обнаружив крови, перевязывать не стали, а потащили в медицинский кунг, который был в небольшом отдалении от передового отряда. Вообще это сооружение на санях изначально называлось «подвижный обогревательный пункт». Вагончик из досок, утепленный чем Бог послал, с печкой буржуйкой да на конной тяге. Какое-то количество сделали сами, какое-то помогли местные товарищи, из Кемской волости. Пару таких конструкций установили и на машины, но машин не хватало, так что почти все они ставились на сани. В документации их так и обозначали, как ПОПы, но это название как-то не прижилось в войсках, я же называл их так, как привычнее для себя, «кунгами».

И все моя нетерпеливость, знаю ведь, что подходим к позициям финской армии, знаю, что «финики» снайперские засады порасставляли… Захотелось все самому посмотреть. Рассчитывал, что мои следопыты всех финских кукушек с кукушатами выловили. Не всех. Моя кукушка сумела пересидеть всех. А это была именно кукушка, женщина-снайпер, ноу-хау финской армии. Как известно, женщины более пригодны для некоторых дел, в том числе для снайперской работы.

Вот меня доставили в кунг, где медсестра, да нет, тут я только увидел по ее одинокой шпале, что имею дело с военврачем третьего ранга.

– Мария Воронина, военврач третьего ранга. Из Тамбова. Я у вас новенькая, товарищ комбриг.

Она щебетала что-то еще, в кунге было тепло, печка-буржуйка давала достаточно тепла, меня раздели до белья и теперь осматривали, стараясь путем простейшей пальпации без МРТ и рентгена установить, что с моими ребрами. И тут на меня накатило…

Я всегда ненавидел больницы. Я боялся врачей и медсестер, которые делали мне больно, которые заставляли меня принимать бесполезные процедуры и убивали мое внимание и время, причиняя при этом боль, боль и страдания. Я снова почувствовал себя в больнице, в ТОМ времени, и испугался… я впервые испугался до боли, до дрожжи, о истерического припадка, который стал коряжить меня в конвульсиях прямо на глазах молодой девушки.

Она испугалась. Как она испугалась, я никогда еще не видел таких испуганных глаз, н тем не менее, каким-то чудом она, невысокая хрупкая девушка схватила меня в охапку и прижала к груди. И тут меня стало отпускать. Я заплакал…

Пришлось нюхнуть нашатыря. И только тогда я смог выдавить:

– С детства боюсь враачей… Я дааааже в больницу никогда, никогда, только комиссия, только…

– Извините, Маария…

– Мария Львовна.

– Извините, Мария Львовна. – я уже сумел взять себя в руки. Наваждение прошло. Остался кунг, военврач, и мой отряд, который двигался прямо по Раатской дороге.

Все-таки обошлось без перелома, но ушиб был знатный. Меня хотели уложить и отстранить от командования, но я попросил ограничиться тугой повязкой. Извинился еще раз и внезапно поинтересовался, замужем ли товарищ военврач третьей категории. Ага! Ее щеки так запылали, что раскаленная печка рядом с ними стала казаться бледно-розового цвета…

– Извините, товарищ комбриг… – она мялась, не зная, как меня отшить и при этом не обидеть.

– Извините, Мария Львовна, я тут истерику закатил… за нее извините, а за вопрос… разве будет лучше узнать это из вашего личного дела? Лучше ведь будет спросить напрямую…

– Да, лучше, извините, я не замужем. И не думаю. Моя цель – это медицинская наука, а сюда я пришла, чтобы получить как можно больше практики.

– Ленинградская военно-медицинская академия?

– Да, так точно…

– Я попрошу вас…

– Можете не просить, я все понимаю… Я буду молчать.

– Спасибо!

Комбриг в истерике – это плохо. А тут еще наше продвижение по дороге закончилось. Надо было посмотреть. К кунгу, из которого я выбрался, уже спешили разведчики.

Доклады разведчиков не утешали. Противник уже вышел на Раатскую дорогу, перехватил караван из трех машин, захватил грузы, которые предназначались 163-ей и теперь обустраивает позиции в дефиле между озерами. Там еще речка и мостик через неё, как раз способный выдержать нашу технику… был. Ну, посмотрим, для чего я наших саперов гонял и в хвост, и в гриву.

Чтобы немного сбросить стресс, прошелся вдоль колонны наступающей пехоты. А вот тебе еще один повод для беспокойства. На обочину дороги оттащили Т-26, танк сломался, техники пытались что-то разобрать в его нутре, вот только на морозе сделать это было трудновато.

– Отставить! – нечего тут вытягиваться, на войне как на войне. – Что у вас случилось.

– Встал, сучий потрох. Я в Важинваре все проверил, все шло, а тут почувствовал, что трещим, что-то пошло не так, раз тебе и встали… – речь расстроенного техника изобиловала выражениями куда крепче «сучьего потроха», что в боевых условиях я считал допустимым, и никаких замечаний делать не собирался.

– Трансмиссия, Иванюта, это трансмиссия. У наших 26-х это самое слабое место.

– Так я так тоже думаю, товарищ комбриг. Ну мы тут посмотрим, может, что-то придумаем.

– Костер разведите, да поглядывайте, финн тут лазит, может на костерок заглянуть.

– Сделаем. – обрадовался воентехник. – аккуратно так, в низинке, чтоб не видно было.

– Хорошо. Смотрите, чтоб без отморожений, а то знаю я вас, энтузиастов. Если слушаться не будете, военврачу Ворониной передам!

– Вот только не ей, товарищ комбриг, больно она строгая, Мария Львовна. У нас из-за неё вся техника встанет…

Ну вот, а я думал, кого больше всего боятся в дивизии, оказывается, военврача Воронину Марию Львовну. Дела!

Глава восемнадцатая

Лондон. Старинное здание

(интерлюдия)

Этот дом был стар даже для Лондона. Его перестраивали неоднократно, делая всякий раз в соответствии с современными требованиями к комфорту и даже роскоши. Но все равно лучшие времена этого дома были в прошлом. А вот судьба его теневого хозяина все больше походила на качели: взлет-падение-взлет-падение… Сейчас была стадия взлёта. Он стал нужен, когда в его бульдожьей хватке, непримиримости, ненависти к врагам империи оказалось спасение страны. Пока еще в кресле премьера сидел фантазер Невилл. Фантазии его могли дорого обойтись Империи. Кому-то очень не нравилась ставка Невилла на войну с Германией. Во всяком случае, идея подталкивания Германии к конфликту с СССР не казалась такой уж и безобидной. Поэтому сэр Уинстон получил в свое распоряжение ресурсы, возможности и чуть-чуть полномочий. Умные головы считали, что в случае кризиса он будет лучшим руководителем Британии нежели мистер Чемберлен. Собеседником пока еще не премьера был относительно молодой (по сравнению с хозяином дома) майор, известный своей журналистской деятельностью. Современники знали его как автора спортивных обзоров, в основном, посвященных теннисным матчам. О том, что его статьи легли в основу стратегического мышления многих современных генералов, пока еще мало кто знал. Хозяин[43], продолжатель влиятельного и очень богатого рода курил неизменную сигару, а его лицо выглядело слишком уж уставшим. Он тоже когда-то был журналистом, но больше описывал военные действия. Сейчас он этими действиями руководил.

– Что скажете, Бэззи[44]? Вы изучили эти материалы, каков ваш вывод?

– Судя по всему, войну мы проигрываем. Вопрос времени, когда Германия настолько окрепнет, что сможет ворваться на Остров.

– Объяснитесь, сейчас положение стабильное, мы не воюем, у франков стоит наш экспедиционный корпус, а флот силен, как никогда.

– Вашими заботами, Уинстон[45], флот пока справляется со своими задачами. Но перед флотом стоят грандиозные задачи, а по-настоящему боевые действия еще не начались. Германия ведет войну на море осторожно. Но уже сейчас ясно, что немцы будут избегать прямых столкновений военных флотов, а будут стараться сократить тоннаж нашего торгового флота. Сможет ли флот обеспечить безопасность морских перевозок кроме решения чисто военных задач – этот вопрос станет ясным в ближайшее время.

– А что думаете вы, Бэззи?

– У меня прогноз имеет два сценария: по оптимистичному, мы блокируем германский флот, их итальянского союзника учитывать не стоит. Я не ставлю полуостровному флоту большую оценку.

– Наши оценки возможностей итальяшек совпадают.

– Это верно, но есть главный нюанс – они будут отвлекать крупные силы флота на Средиземноморский театр. Это не есть хорошо. По плохому сценарию, если нам надо будет делить силы – скажем так, Азия, где может вмешаться в расклады Япония, Средиземное море, Атлантика, Северное море то распыление сил флота приведет к тому, что торговые линии останутся без прикрытия. Если немцы смогут выложить неожиданный козырь: группу скоростных рейдеров, подводных лодок, небольших мобильных авианосцев, то наши торговые пути будут под серьезной угрозой.

– И что тогда, Бэззи?

– Военно-экономический потенциал Германии уже превзошел наш, Уинстон, империю пока что спасает дисбаланс в морских силах, который в нашу пользу. Но при критически сокращении тоннажа торгового флота! Очень скоро перевозки не смогут удовлетворить наши минимальные потребности. А голод может уничтожить любое правительство. Пока во Франции все спокойно, но вы знаете слабость наших сухопутных сил. При пессимистическом сценарии Франция протянет полгода боевых действий, максимум, девять месяцев. Мы не сможем перекинуть на материк достаточное количество войск, чтобы удержать ситуацию, как это было в Великой войне.

– На чем строится ваш прогноз по отношению к Франции? Ее линия Мажино хорошо укреплена, обход через Бельгию мы сможем парировать, как и в прошлой войне.

– Танки! Уинстон, их танки делают их стратегию и тактику мобильной. Им будет достаточно прорваться в двух-трех уязвимых точках и танки отрежут гарнизоны Мажино от снабжения. Это будет громадный бетонный мешок. А что помешает танкам пройтись по телу мирной Франции прямо к ее сердцу – Парижу?

– И что тогда?

– Наш единственный шанс – это оттягивать свой экспедиционный корпус к одному из портов, чтобы эвакуировать максимум солдат. Франция все равно падет. Зачем класть у стен Парижа своих людей?

– То есть, прорыв во Франции – это знак готовности к планам эвакуации? Без вариантов?

– Чтобы удержать Францию, нам надо послать туда в три-четыре раза больше сухопутных сил. Примерно, чтобы на каждых две французских дивизий приходилась одна британская. Это позволит удерживать ситуацию достаточно долго. Но правительство на это не пойдет…

– У нас просто нет таких валентных сил, а подготовить мы их не успеем. Колонии что-то дадут, но опять-таки, канадцы и австралийцы это всего лишь неплохая помощь, но не решение вопроса, если его так рассматривать. А что в долгосрочной перспективе?

– Я прогнозирую весной-летом обострение ситуации на всех возможных фронтах. Германия давно поглядывает на Норвежские рудные ресурсы. И с точки стратегического воздействия на Атлантику, порты Норвегии могут стать для нас очень неприятным сюрпризом.

– И что, Бэззи, что?

– Если Германия оккупирует Данию – это станет прелюдией вторжения в Швецию и Норвегию. Швеция под вопросом. А Норвегия – это практически решенный вопрос. Уверен в этом. Дания – первый шаг. Как только Германия оккупирует Данию, нам надо быть готовым парировать удар по Норвегии.

– И что в итоге предполагает худший сценарий?

– Поражение Франции, захват ее флота, оккупация Дании и Норвегии сильно изменит ситуацию на море и не в нашу пользу. Сила Германии в ее сухопутных войсках. Ее последующие шаги – Африка и Балканы. Если Гитлер реализует свои плюсы, он поставит империю в очень сложное положение. Потому что мы должны будем ресурсами флота перекрывать множество направлений, а изменение баланса в пользу Германии откроет ей доступ к нашим торговым путям. Это будет постепенное удушение империи экономическими средствами. За ними последуют военные.

– Меня смущает возможность реализации африканской стратегии Гитлера. Если он, согласно вашей теории, вторгнется в наше мягкое африканское подбрюшье, за сколько недель его дивизии дойдут до Суэца и перережут Канал?

– Вопрос в том, что мы можем ему противопоставить. Большие силы Гитлер в Африку послать не сможет – ему нечем будет их снабжать. Да и сама переброска потребует отвлечения большого тоннажа транспортных средств. А Средиземное море не принадлежит Германии, даже Италия там игрок средний. Мы всегда сумеем нарастить наши ударные силы флота. Если не в Каире, то на Мальте, да и Гибралтар – удобная база средиземноморских операций.

– Значит?

– Если Гитлер решится атаковать Мальту – то он будет перебрасывать крупные силы и нам надо готовится к тому, что Канал не удержать. Лучшее будет в таком случае его разрушить. Если удара по Мальте не будет – мы сможем адекватно ответить на любую угрозу Гитлера.

– И все-таки?

– В этой ситуации лучшей стратегией для нас будет вовлечение в орбиту войны СССР. Нашим вынужденным союзником.

– Война на два фронта?

– Именно. Кузены – не захотят воевать. Помогать будут. И не задешево. А военная сила – это когда Германия будет уже шататься, тогда да, как в прошлой войне – к дележу пирога с самым большим ножом. Остается в перспективе СССР. Приманка для Гитлера есть – бакинская нефть и украинский чернозем, который сможет обеспечить Германию продовольствием.

– Кто распределяет продовольствие, тот и правит миром, верно, Бэззи?

– Как я понимаю, Джо не спешит воевать?

– Да, усатый тиран слишком хитёр, выжидает, время тянет. Он затеял большую перестройку армии, сейчас там конфликт с Финляндией. Что думаешь по этому поводу?

– Нами не надо слишком портить отношения с дядюшкой Джо, как называют его кузены. Осудим вторжение в независимую страну. Окажем моральную поддержку, немного продадим оружия. Больше никакой помощи. Только воодушевлять и осуждать. Надо внимательно присмотреться к возможностям их армии. Нам надо оценить, сможет ли Джо сокрушить ефрейтора, или у нас будет только передышка, пока Гитлер начнет переваривать захваченное, и тут нас спасти сможет только вступление в войну кузенов. К сожалению, мне кажется этот сценарий наихудшим. Кузены оберут нас до последней нитки.

– Жадность – это смертный грех. Бэззи, отныне вы будете получать те же данные что и я, мне нужна ваша оценка Красной армии.

– Буду стараться…

Глава девятнадцатая

Пробка Раатской дороги

9 декабря командир 9-й пехотной дивизии, полковник Ялмар Сииласвуо прибыл в район парома Хаукиперя, где сосредотачивались выделенные ему части. Фактически, кроме группы майора Карри, чуть более двух тысяч человек, полковник располагал пехотным полком, саперными подразделениями, минометами. Невысокого роста, спокойный, похожий на сельского учителя в очках, полковник на самом деле был человеком опасным и целеустремленным. Как и маршал Маннергейм, Ялмар был этническим шведом, который стал финном, но в отличии от того же Маннергейма, военное образование получил в Германии. Отношение к красным, русским и большевикам – крайне враждебное. Непримирим к врагам рейха в том числе… Стоп, это из другой характеристики, но тоже подходит. К боям на Раатской дороге за ним уже закрепилось прозвище Кровавый Ялмар, в первую очередь, из-за Выборгской резни, финального аккорда белофинской победы. Хладнокровие, хорошая военная школа, гибкий ум делали из полковника Сииласвуо (урожденного Стрёмберга) опасного противника. Он сразу же обратил внимание на две возможности, которые не мог не использовать для разгрома частей Красной армии. Крепкие морозы скрепили лёд на озерах, которые стали гладкой белой пустыней, закрепившись небольшими силами с пулеметными гнездами на высоком берегу озера, финны могли не пропускать врага вглубь своей территории. Без танков или тяжелой артиллерии их с этой позиции было не выбить. Таким образом полковник укрепил силами двух пулеметных рот южный берег Хаукперя, а основные силы отправил как раз в узкое дефиле между озерами Куйвас-ярви и Куома-ярви. 11-го декабря 163-я дивизия оказалась почти полностью отрезана от снабжения. Заткнуть пробку Раатской дороги должен был отряд Контулла из двух пехотных рот и двух отрядов разведчиков. Финны быстро готовили позиции, не зная, где находятся части 44-й дивизии и когда они подойдут, а основные части группы Сииласвуо вышли на Раатскую дорогу и повернули на Суомосалми, чтобы ударить по частям 163-й дивизии.

Я знал, что промедление моей дивизии в прошлом, а также пассивность авангарда, при первом сопротивлении финнов, остановившего наступление привело к тому, что 163-я не выдержала и начала отступление, а высвободившиеся силы финны перебросили для разгрома уже моей дивизии. Но сейчас на острие моего наступления был не 25-й полк Миши Плюхина, а 305-й полк майора Легкодуха. А это было намного лучше. Михаил Михайлович Плюхин – командир храбрый, но безынициативный, точнее, не так, командир 25-го стрелкового достаточно инициативен и решителен, но в рамках приказа. Он ни физически, ни морально нарушить приказ не мог. Это с ним я спорил до хрипоты, доказывая, что командиры, особенно младшего и среднего звена, не должны быть легко узнаваемы, из-за чего командиры отделений и взводов вооружились внештатно винтовками. В ТОЙ истории, внезапно наткнувшись на позиции финнов, отряд Плюхина затормозил в ожидании приказа, который так и не поступил. Штаб дивизии был в Важинара и никак на появление противника не отреагировал. Комбриг (не я, а тот), вроде бы, узнал о столкновении с противником только к вечеру, начштаба ждал появления командира дивизии, потом долго думали и решали, что с этим делать, а отряд Плюхина топтался на месте и дал возможность противнику еще больше укрепить позиции, даже пушку туда подтянули. Именно нерешительность комбрига Виноградова, его не умение быстро реагировать на изменившуюся обстановку было усилено абсолютным отсутствием инициативы со стороны командиров подразделений. А ТУТ… тут Миша рвался в бой, говорил о хорошей подготовке полка, был расстроен тем, что его полк должен быть основой для блок-постов, которые должны были прикрыть узловые точки дороги, в которых были наиболее вероятны нападения финских лыжников, но поставить его на острие наступление – это та еще глупость. А вот задача по нейтрализации вылазок финских лыжников как раз по нему. Легкая мобильная пехота в тяжелых природных условиях – это козырь, который очень трудно перекрыть. И вроде лечение простое – фланговые дозоры, быстрое движение, блок-посты, огонь артиллерии и давление броней. А тут у меня гордое название отдельный танковый батальон, а из 66 танков, что в нем числятся, танками можно назвать только 26, а все остальное – пулеметные танкетки. Ну, скажите, зачем мне тут в снегу и при сорокоградусных морозах 22 плавающих танка с пулеметным вооружением и легким бронированием? А тут получилось, что из пришедших среди первых легких танков Т-26 техники смогли отморозить и привести в порядок всего 6 штук… Хорошо, что только один из танков был двухбашенным. Три танкиста три веселых друга это про экипаж именно однобашенного варианта этого легкого танка. На них и пушка стояла посолиднее, уже могла оказать пехоте серьезную поддержку, особенно тут, где массивных дотов, таких, как на линии Маннергейма не было и в помине. Будь у противника сил больше, мог бы и многочисленные завалы на дороге организовать, и точек долговременных понакапывать, морозы окапыванию не помеха, особенно если хотите выстоять.

Так что основная задача танкеток – патрулирование дороги и разведка. Над оставшимися танками упорно трудились техники, накрученные мной по самое нехочу. Я не был уверен, что у финнов тут будут противотанковые орудия, но этим танчикам и попадание мины противопоказано. А минометы у них должны быть. Так что делаем все по науке: выдвигаемся как можно скорее, чтобы сбить небольшой заслон, выходим на оперативный простор, давим основные силы. Ага. Все будет как раз так просто. Но пару козырей я в рукавах имею.

Я занял позицию на наблюдательном пункте, оборудованном разведчиками. Финны не успели серьезно зарыться, но при нашем приближении затихарились. У них было несколько минометов, мины не расставляли, окопы отрыли насколько могли, сделали вал из снега, снегом присыпали два ряда колючей проволоки. Для наступающей пехоты колючка в снегу могла оказаться очень неприятной неожиданностью. Фланговые дозоры сбили несколько групп вражеских разведчиков, которые пытались выяснить наши силы. Было обнаружено несколько снайперских засад. Я помнил, что двадцатые числа декабря кроме сильных морозов еще отличался сильными снегопадами и метелями. Поэтому начал движение заранее, даже не успев получить приказ командующего армией.

На наблюдательный пункт прибыл майор Ивлиев, командир Богунского, 146-го стрелкового полка. Его первый батальон составлял второй эшелон, который должен был поддержать нашу атаку на вражеский заслон. Я ни на минуту не сомневался в том, что как только мы собьем противника с дороги, как он развернет на нас свои основные силы.

– Петр Васильевич, как ваши ребята?

– Батальон движется в полном составе, будут тут через полтора-два часа максимум. С нами четыре танка, отремонтированных, один двухбашенный. – майор Ивлиев был человеком монументальным. Надо сказать, что среди его умений было не теряться, хорошо ориентировался в обстановке, в ТОЙ истории был на Раатской дороге ранен, но организовал отход своих бойцов, вышел с ними, потом хорошо проявил себя в Великую Отечественную, героически сражался под Сталинградом. Погиб в начале 43-го. Он нравился мне такой крестьянской основательностью, отсутствием паникерства. Кстати, интересный факт, читая материалы про Раатскую дорогу и трагедию 44-й дивизии помню «свидетельства» о расстреле то ли семи, то ли десяти командиров, остальные, мол, застрелились сами… Реально: комдив, начштаба, политрук дивизии – да, их расстреляли перед строем. Ни одного из командиров полков, отдельных подразделений не то что не расстреляли, не понизили в званиях, они продолжали служить верой и правдой.

Не знаю почему, но майор Ивлиев вызывал у меня подсознательное чувство симпатии. Может быть потому, что я и раньше воспринимал таких монументальных людей как защиту, знал, что слабого такой сильный не обидит. Захотелось побыть под его защитой подольше, наверное, такие вот выверты подсознания.

– Петр Васильевич, задержись, посмотрим, как ребята Александра Игнатовича отработают. Александр Игнатович, корректировщики на месте?

– Мы готовы, Алексей Иванович! – майор Александр Игнатович Балаев был сыном царского офицера, происхождения самого не пролетарского. А дослужился до генерал-майора, не был репрессирован, всем своим жизненным путем опровергая мифы о страшном беспределе того времени. Честный служака. Фанат своего дела. Уверен, что себя покажет с лучшей стороны. Такие как он, во время Бруссиловского прорыва, вражеские огневые точки гасили вторым снарядом. А тут, когда нет дефицита снарядов, ему, как говорится и все карты в руки.

– Тогда начинаем через 15 минут. Вот, ребята Легкодуха заканчивают сосредотачиваться.

15 минут тишины. Отмашка. В небо взлетают три красных ракеты.

Глава двадцатая

Штопор для Раатской дороги

Сначала была огненный вал. Первые пристрелочные выстрелы, корректировка, и огонь гаубичного дивизиона оказался для противника совершенным громом среди ясного неба. Штурмовые группы выдвинулись вперед, а фланговые отряды лыжников стали обходить позиции финнов по льду озера, поддерживая продвижение огнем станковых пулеметов, которые передвигались на санках, в санки же уложили боекомплект, да не один, имея приказ прижать финскую пехоту к земле.

Пошли цепи 305-го стрелкового, в передней я увидел батальонного комиссара Семена Даника, который высоко подняв револьвер, воодушевлял бойцов, вел их в атаку. И талдычил я им, что надо идти спокойно, ч винтовкой в руках, бойцы видят, кто идет с ними! А врагу знать не обязательно! Ну, не сидит еще в головах наших командирах, что в поле надо быть незаметнее для вражеских снайперов!

Сначала это должно было быть отступлением, но под давлением с флангов отступление быстро превратилось в бегство. Значит, мой штопор начал открывать эту пробку, которой враг запечатал Раатскую дорогу! В преследование противника ушел отряд лыжников в сопровождении танкеток, за ними пустили группы разведчиков, мне надо было понять, какими силами будет атаковать противник. И знать это надо было заранее. Сидеть на месте я не собирался, но и кинутся, очертя голову, волку в пасть было глупостью.

Меня охватило возбуждение, которое я никогда до этого не испытывал. На моих глазах, по моей воле гибли люди. Шли в атаку, падали. Там тоже гибли люди, в разрывах снарядов, под пулями, я ощутил тот самый противный привкус смерти к которому у военных, наверное, есть иммунитет. Вот у меня его только не было. Я понимал, что меня сейчас снова может начать корчить, что-то такое же противное, как и в медицинском кунге потихоньку подбиралось ко мне. Не дамся! Сжал волю в кулак… Тут вовремя на КаПэ подошел майор Легкодух. Он был возбужден и весел.

– Как им дали, товарищ комбриг! Пух только полетел!

– Выбил пух из финнов Легкодух. – сымпровизировал я, чем поверг майора в недоумение.

– Это ты чего, Лексей? Что это было? Ты, часом, не влюбился? Стихами тут заговорил. Так такого от тебя отродясь… да…

Ординарец быстро сообразил две стопочки, куда я налили водки из фляжки.

– Коньяк барский напиток, давай, Кузя, за победу! За нашу Победу. – сплагиатил я еще не родившуюся фразу. – И вы, Александр Игнатович, присоединяйтесь!

Мы приняли на троих, закусывая тридцатиградусным финским морозом. А к началу 41-го и до сорока морозы могут дотянуть! Надо бы эту бодягу заканчивать, да быстрее!

Короткий бой утром четырнадцатого декабря закончился разгромной победой, но что это была за победа? Фактически, мы сбили заслон, пусть и хорошо организованный. Вскоре вернулась разведка. Финны атаковали занятую 163-ей дивизией деревню, силами примерно пехотного полка, сейчас ослабили давление и разворачивали в нашу сторону две или три роты при поддержке минометов. У нас было почти столько же пехоты, но подавляющее преимущество в броне и огне. Пока саперы Рыбальченко расчищали дорогу при активной помощи двух тракторов и танкетки, восстанавливали покрытие моста, начали подходить богунцы, подтянулся весь гаубичный полк, две батареи 122-го артполка, все танки, которые вышли из Важенаары. Нам предстоял встречный бой. Пока суть да дело, связался по рации со штабом армии. Сообщил о успешном бое, о готовности к выходу в бой с основными силами финской армии, попросил организовать встречную атаку со стороны Суомасаалми.

В это время отряд лыжников из состава 25-го полка с приданным взводом разведчиков, местным проводников и парой танкеток был направлен мною к парому Хаукиперя, в качестве усиления они тащили станковые пулеметы и батарею минометов с запасом мин. Этот отряд повел комиссар 25-го полка Петр Гаврилович Отдельнов. Ну… ну… то у наших писак все комиссары евреи, то все комиссары трусы, то и то, и другое вместе взятое. Удивительное дело, мне пока что откровенных трусов и мерзавцев не попадалось. Тут со мной связался штаб армии, комкор Духанов был доволен, пообещал организовать удар навстречу.

Я не слишком верил этим обещаниям, вообще, штаб 9-й армии поражал меня даже на расстоянии жутким даже для российской армии бардаком. Как только саперы справились, мы двинулись навстречу финнам.

Через несколько километров разведка натолкнулась на противника, срочно готовившего позиции для встречи, Легкодух развернул свой полк в две волны для атаки, по недоделанным позициям, за которыми пехота и укрыться-то толком не могла, отработала артиллерия, с фланга позицию финнов стали обходить лыжники при поддержке танков. Но эта позиция была ложной, основные силы ждали нас немного дальше, около занесенного снегом мосточка, который и взорвали при нашем приближении. Снега намело много, но берег речушки, через которую был перекинут мостик был достаточно крут, так что его можно было бы засчитать противотанковым рвом, так я туда танки и не собирался пускать. Ребята проехали вдоль финских позиций, постреляли немного, да стали показывать фланговый обход слева. Ну не было у финнов противотанковой артиллерии, только минометы, они тоже мало приятная штука, но попасть в движущуюся цель из миномета с его примитивной прицельной системой… ага… А цель постоянно меняет курсы… так что не судьба!

Капитан Тумачек командовал 312-м отдельным танковым батальоном 44-й дивизии. Это был грамотный, толковый танкист, начинавший свою службу курсантом в той же самой 44-й стрелковой дивизии. В 36 лет стал капитаном и принял под командование танковый батальон. Пока шли эшелонами до Ленинграда, всё было как всегда. Погрузились, укрепили танк на платформах, чай не впервой. Петр Валерьянович технику свою холил и лелеял. Конечно, по большому счету, половина танков, а броневиков и танкеток, так поболее половины будет, требовали капитального ремонта и обслуживания. Но был приказ грузиться. Кое-что подтянули, остальное решили по ходу дела исправить на месте, чай, дойдет техника, выручит, сколько уже прошла! Вот, весь польский поход прошли. И в нашей дивизии процент отказа техники и поломок был самым низким в округе! Но в Ленинграде пришлось попотеть. При помощи железнодорожников на боковухи и лобовую броню навесили дополнительные экраны, чтобы усилить защиту, техники оперативно провели обслуживание танков, выявляя узкие места, заказывали и! ПОЛУЧИЛИ!!! нужные запчасти! Так с таким обеспечением и воевать можно! Насчет защиты капитан как-то сомневался, не хотел, чтобы его танк потерял в скорости, всё-таки легкому танку надо иметь маневр, это важнее брони… а брони, как известно, на танке мало не бывает! И все-таки сейчас, в самый нужный момент, в его распоряжении было всего десятка танков. Два из них, которые уже сейчас вызывали у капитана опасения, Тумачек оставил в резерве, типа КП дивизии охранять, а две четверки действовали, как и хотел командир, на флангах. И откуда командир знал, что будут такие проблемы с техникой и ее обслуживанием? Вот почему настаивал на таком количестве запчастей, фактически, двойной комплект от положенного по штату. Жаль, что мотор у танка слабоват, а то понеслись бы и по финским сугробам. А так нет – по дороге, даже сейчас, в снегу, танк терял свое главное преимущество – скорость и маневр. Вот так и маневрировали – вперед-назад, вперед – выстрел – назад – перезарядка… Ну не предназначен этот танк для прорыва укрепленных районов, ему оперативный простор нужен. Сейчас простор был – пусть и узко в дефиле, но простор был. И возможность пострелять по целям была. Командир еще в Важинаре настоял, чтобы боеукладка была полна фугасными снарядами, мол, с танками противника мы встретимся навряд ли. Так что сейчас не думай, стреляй!

Сейчас они поступали так, как им приказали: в последнее время капитан танкистов Тумачек в решениях комбрига Виноградова сомневаться перестал. Война, она война, ошибаться может любой, тем более в такой обстановке, но Он, командир, оказывался в который раз прав. Тут капитан увидел плюющуюся огнем пулеметную точку, быстро довернул башню, снаряд, огонь. Еще и еще, теперь назад… а зачем? Снаружи несколько раз вжахнуло в броню, так ему пулю не страшны, пусть и говорят, что броня противопульная, но все-таки! Откатился, сигнал мехводу, бросок танка вперед, остановка. Еще одна цель или это тот же пулемет, финны позицию поменяли? Какая разница. Еще три выстрела в быстром темпе. Была бы рация, могли бы, нет, кто-то еще помогает, вроде экипаж Семибрата? Или Горидзе? Горидзе справа, все-таки Семибрат.

И тут ударило крепко, посыпались искры – это приложило лбом… как следует приложило.

– Живы? Все живы?

А в ушах звенит… нет… чертовщина какая-то кто-ж по ним так пристрелялся, нету тут пулеметов крупняка, нету… Осторожно шевельнулся башнер, а вот и мехвод подает признаки жизни, ору:

– Миша, взад дуй, давай, только бокуху не подставляй, дуё. ё…ё…ё!

Докричался или тот и так все понял, но танк тронулся с места и отполз назад, за какую-то сосенку. Там заелозил, но мехвод быстро вырубил машину, не бал ей развернуться…

– Нас раззули! – орет, а сам, вижу, доволен, как черт, что только раззули. А что, гусянку натянул, и мы снова в бою… Только сволота эта финская все равно пытается нас достать. Тряхнуло еще раз, а потом … А потом там все накрыло! Отработали братки артиллеристы!

Вынырнули мы аккуратненько из коробочки, смотрим, мама дорогая! А побили нас! Это наверняка противотанковое ружье, вот никогда еще с этой байдой не сталкивался до сих пор. А ведь если бы не экран… Тут напротив мехвода торчит – в броню впилась… Этож нас бы прошило нах… Да! В чистом поле без мехвода расстреляли нас бы, как птичку в тире… Надо будет комбригу выставить за спасение моего героического экипажа!

Снова и снова ударили артиллерией, снова заговорили миномёты, но на этот раз финны держались стойко. Тут моя дивизия понесла первые потери. И никакое алягеркомалягер утешением мне служить не могло. Возможно, что потери были бы больше, только встречный удар со стороны Суомассалми спас ситуацию. Финны начали отступать, стараясь отойти к парому, не зная, что там путь отрезан. Вот тут, в преследовании врага, легкие танкетки оказались более чем кстати. Они практически не вязли в снегу, им эта импровизированная дорога что шоссе, так что разгром оказался полнейшим. Очень удачно отряд Отдельнова прорвался к Хаукиперя, разгромив штаб финской группы, а полковник Сииласвуо попал в плен, раненый разорвавшейся миной.

Виктория! Поле боя осталось за нами.

Глава двадцать первая

Вот и проблемы нарисовались

– Мария Львовна, я ждал вас, спасибо, что пришли. – Была почти ночь, и я не был уверен, что ординарца не послали куда подальше.

– Добрый вечер, товарищ комбриг.

– Мы не в боевой обстановке, Алексей Иванович.

– Мне сказали, что вам плохо. На что жалуетесь? – так и не понял, я все еще товарищ комбриг или уже Алексей Иванович? Кремень, а не женщина!

– На вас, Мария Львовна, почему вы скрыли, что перед тем, как попасть к Мелигуеву (начальнику подвижного госпиталя 44-й дивизии) вы трудились в институте экспериментальной медицины?

– А серьезно? Или мне идти?

– Да вот, сердце, стучит и колотит, кажется, даже с перебоями, кажется, это вы называете «тахикардия».

– Раздевайтесь, мне надо вас осмотреть. – И молодой доктор вытащил трубочку для прослушивания сердца и легких. Надо бы фонендоскоп изобрести, что ли. И не спросишь, совсем раздеваться или чуть-чуть, женщины ЭТОГО времени таких шуток не понимают, можно и в зубы получить.

Она простучала меня, прослушала, заставила лечь, повернуться на бок, все это происходило в полнейшей тишине, понимая, как ей неудобно меня прослушивать я старался производить как можно меньше шума.

– Тоны глуховаты, вам сердечко поберечь надо, Алексей Иванович, (!!!!! – я внутри немножко ликовал). Я дам Мише капли, будете пить по 30 капель три раза в день.

– И что вы мне даете? А вдруг какой яд? – иронично выгнутая бровь в ответ, нет, все-таки соизволила.

– Это спиртовая настойка корня валерианы, как раз успокоит нервы, и тахикардия должна уйти, вам полежать надо, отдохнуть, ребра не болят?

– Ай! – невольно вырвалось из меня, когда женская, но жесткая рука молодого врача (ну не могу я называть ее врачихой! Не могу!) прошлась по ребрам.

– И еще, не радуйтесь, что настойка спиртовая. Вам бы от алкоголя надо воздержаться. Сердечку опять же легче будет…

– Спасибо, Мария Львовна, а вы можете оказать мне еще одну услугу?

– Какую? – она смотрит на меня строго, как на расшалившегося паренька. Ну да, интим не предлагать! Ага! Сейчас будет тебе… разрыв шаблонов… Но надо… надо… сколько жизней спасти, может быть, получится…

– Вы знаете доктора Ермольеву[46], она ведь в вашем же институте работала?

– Зинаиду Виссарионовну? Так из-за конфликта с нею я и ушла из института. Жесткая женщина, слишком, а я ее плесень неуважительно назвала, огребла по самое… бросила в запале, а теперь да, жалею, только…

И она замолчала, смущенная и даже умудрилась немного покраснеть. Вот они, докторицы, видом голого мужика не испугать, а упоминанием о конфликте можно смутить и еще как!

– Я попрошу ВАС написать Зинаиде Виссарионовне, письмо покаянное сочинить можете? Эта плесень – важнейшее исследование, поверьте мне. И еще, укажите в письме, что особое внимание стоит уделить плесени, которая образуется на среднеазиатской дыне.

– Извините, Алексей Иванович… я шокирована, ваши познания в медицине, откуда? И это, про плесень???

– А это военная тайна, Мария Львовна, и не смотрите на меня так, я ведь не шучу, но краешек этой тайны я вам приоткрою, в Британии и САСШ над этой плесенью работает доктор Флеминг[47], и он с коллегами стоит на краю большого прорыва в медицине.

Да, шокировать я умею, это мне и в ТОЙ жизни давалось довольно просто.

– Вот только теперь мне придется на вас жениться, Мария Львовна, поскольку вы вроде как секретоносителем стали, и за вами нужен неусыпный пригляд. И днем, и ночью…

И как сердце колотится от одного женского поцелуя, вот что с человеком делает отсутствие сексуального опыта и гормональная буря в организме! Ага! Я, между прочим, медицинскую энциклопедию знаю назубок!

А тахикардия – это не был разводняк, меня действительно прихватило. И все после разговора с комбригом Зеленцовым, командиром той само 163-ей, которую мы только что вытащили из котла.

Глава двадцать вторая

Война нервов

Отчего я разнервничался? Сначала был разговор с комкором Духановым. Командующий 9-й армии принял вроде бы правильное решение: объединить наши 163-ю и 44-ю дивизию в Особый корпус, которому придавался танковый батальон и два артиллерийских полка. Вот только командиром Особого корпуса Духанов назначил комбрига Зеленцова, который должен был оставаться и командиром своей дивизии. Вы слышали про то, что у победы сто отцов и только поражение – круглая сирота. Так это как раз про эту ситуацию. К вечеру 14-го остатки отряда Сииласвуо были разбиты. Это те самые две пулеметные роты, которые перекрыли снабжение и продвижение 163-ей по льду уже замерзшего озера. Лыжники Миши Плюхина совершили глубокий обход позиций врага, а обстрел артиллерии, которая при помощи корректировщиков гасила пулеметные гнезда был для противника невыносим. Когда вперед пошла пехота при поддержке танков, враг начал отступление, попал под огонь лыжников, которые имели при себе три станковых пулемета. Этого хватило. Ладно, оботремся… А вот после разговора с Зеленцовым меня охватила такая злость, что хотелось рвать и метать, как говорила героиня одного очень старого фильма.

Свеженазначенный командир Особого корпуса потребовал начать немедленное наступление на Оулу. В принципе, решение правильное, нечего тут, в Суомасаалви прохлаждаться. Но! При этом я должен был передать весь танковый батальон и почти всю артиллерию кроме двух батарей сорокапяток ему, в 163-ю дивизию, передать для усиления батальон лыжников, а самому наступать голым и босым, даже не дожидаясь подхода приданного корпусу танкового батальона и артиллерии. Быстро! Вперед! К победе! Броня крепка и танки наши быстры. Я, конечно, возражал, считал, что слаженный механизм моей дивизии не надо растаскивать по кускам. Конечно, насчет слаженности я несколько преувеличивал, но все-таки моя дивизия не была соединением, скроенным второпях. И понятно, что Зеленцов хотел реабилитироваться от позорного окружения, но почему за мой счет, и почему надо было наступать на те же грабли? Только потому, что командование 9-й армии требовало немедленных успехов? Тем более, что мой пассаж о необходимости создания саперно-штурмовых групп комбриг Зеленцов даже и не заметил. Вызывало раздражение и то, что из моих восьми танков, три нуждались в срочном ремонте. К обеду пятнадцатого должна была подойти оставшаяся броня из Важинара, подтянуться все части дивизии, а мне предлагали наступать по целине, бездорожью напрямую на Оулу, в то время, как дивизия Зеленцова должна была двигаться по единственной нормальной дороге на Оулу через Хюрюнсалми. Расчет Зеленцова был прост – первым занять Оулу, ну и грудь в крестах. Нормальный карьеризм. Но только не за мой счет!

Какое-то время успокаивался, приводил себя в порядок, потом постарался собраться, связался с комкором Духановым, но командующий 9-й армией сказал, чтобы я не забивал голову ерундой, а приказ на создание Особого корпуса и назначение его командира будет у нас уже утром. Вот в таком настроении я находился вечером, и даже посещение Марией Львовной меня, уставшего комбрига Виноградова не дало возможность мне, Андрею Толоконникову нормально заснуть.

Зашёл начальник штаба майор Чернов. Выслушав новости, почернел лицом.

– Что делать собираешься, Алексей Иванович?

– Буду тянуть время. Если Духанов не вразумится, делать нам ничего не остается, как подчинится письменному приказу. Командира армии и корпуса. Конечно, части, что требуют, отдам. Но отсюда не выступлю, пока не приведу в порядок подкрепления. Все. До последнего танка и последней сорокапятки! И буду отстаивать другой маршрут. Буду предлагать Духанову удар навстречу 54-й. Может быть, соблазнится и отстанет от меня.

– Нельзя тянуть время до бесконечности.

– Верно говоришь, Сергей Гаврилович. А до бесконечности и не надо. Думаю, нам придется повторить подвиг под Суомасаалми.

– В смысле?

– Зеленцов до Оулу не дойдет. Упрется в очередной заслон где-то на полпути, тут удобных мест для обороны более чем. Танки растеряет. Если не сумеет подтянуть всю артиллерию, даже не знаю, как идти будет с такими растянутыми тылами. Я бы его притормозил чуток, а в километрах двадцати от Оулу встретил на подготовленных позициях. Если даже полевые укрепления укрепить артиллерией, прорваться будет сложно. Тут Зеленцов станет, а финны повторят маневр – обрежут ниточку снабжения в нескольких местах. Кого бросят ему на помощь? Нас, больше-то некого.

– И что мы будем делать?

– У меня вся надежда уговорить Духанова на окружение финнов совместно с 54-й. Правда, там перспективы слабенькие, но всё-таки, может соблазнится. Мы пойдем по Раатской дороге, как приведем технику в порядок. А тут и приказ на выручку 163-ей подоспеет.

– Недалеко будет возвращаться. Надо будет катком пройти по Раатской дороге до самого Оулу и взять его. Это реально.

– Да, растянутые коммуникации, это самая большая проблема. Есть у меня надежда на Рычагова.

– Снабжение при помощи авиации? Так у нас вроде транспортных самолетов в армии нет, или раз-два и обчелся.

– А я в комкора Рычагова очень даже верю. Изобретательный товарищ. Если ему поставят задачу – обязательно выполнит (или лоб себе расшибет – добавил про себя).

Глава двадцать третья

Быстрые изменения

Этим вечером комкор Василий Иванович Чуйков пребывал в настроении мрачной решимости. Он убедился, что решения комкора Духанова ведут армию к поражению. У Суомасаалми удалось избежать обидного поражения только благодаря инициативе командира 44-й. И что? Командиром 2-го Особого корпуса ставят комбрига Зеленцова, который себя проявил не лучшим образом, а Виноградова, который спас ситуацию, ставят ему в подчинение. Но это было пол беды. Беда была в решениях Зеленцова, утвержденных Духановым. Это же был бред! Казалось, что лёгкость, с которой Виноградов разбил финские части, сыграла с обоими (Зеленцовым и Духановым) очень неприятную историю. И тот, и второй имели своих покровителей «наверху». Духанову благоволил сам Ворошилов, а Зеленцову (Чуйков это знал точно) Шапошников, который даже спас комбрига от репрессий, сделал он это по-своему, так, как умел. Зеленцова вызвали в Москву как раз перед тем, как парторганизация должна была разбирать донос на него. Тут же комбриг получил новое назначение, подальше, и еще ему запретили в часть возвращаться. Дело не получило развития. Зеленцов был спасен. Но это же бред! Отбирать у крепкой дивизии мобильные соединения, ломать уже подогнанный боевой механизм, только для того, чтобы уничтожить его, а другого варианта решения Духанова не несли. И опять проявилось его упрямство. Духанов не слушал Виноградова, командующий 9-й армией уже решил, что именно Зеленцов должен взять Оулу. И кошка не ходи! А кошка взяла и сделала ответный ход! Чуйков сделал все, что должен был сделать. Наверх ушла кодовая фраза. Теперь оставалось только ждать.

А у комкора Духанова настроение было приподнятое. Он позволил себе на ужин немного больше, чем обычно. Разуваев, его начштаба разделил и ужин, и энтузиазм командующего. Дела, наконец-то, налаживались, в генштаб ушёл рапорт о серьезных успехах: разгроме группы Сииласвуо, и взятие полковника, известного по прозвищу «Кровавый Элмар» в плен. Красиво описывались возможные успехи по выполнению стратегического замысла командования на их участке: Особый корпус имел все возможности выйти к Ботническому заливу. Духанов понимал, что его направление второстепенное, всё будет решаться на перешейке, где финны возвели линию Маннергейма. Но тем более было приятно похвастать успехом на фоне отсутствия его у других. Повар командарма постарался на славу: поджарил до хруста картошечку, приготовил отбивных, таких, как командарм любил – в сухариках, сочных и нежных. Под водочку и салат из квашеной капусты, да под водочку еще раз, да за Родину, да за Сталина пошло за милую душу. Духанов любил еду простую и неприхотлив был, вот такой простенький ужин был для него верхом изысков, а вот эти кренделя, которыми кормили в дорогих ресторациях, это было не для него. Он родился в Киеве, в семье служащих. Дворянства его родители не имели, отец – мелкий чиновник, тем не менее, сумел дать сыну приличное образование. Воевал в Румынии, был награжден Георгием за храбрость, причем наградить его постановило солдатское собрание, а это было лучшей рекомендацией. В Гражданскую сразу же примкнул к большевикам, больше работал по военкоматам, наиболее ответственная должность – начальник разведотдела 14-й армии, которая воевала против Деникина. К разведке и ее данным относился с должным уважением, знал, как это непросто добыть верные сведения. Потом учился, академия Генштаба, преподавал, но уже не в Москве, а в Ленинграде. Да, его называли крепким и толковым теоретиком. Вот практику на Советско-Финляндской войне сдал на крепкую троечку.

В час ночи комкора Духанова разбудил ординарец – его вызывали на узел связи. С ошарашенным лицом ординарец сообщил, что вызывает Ставка. Духанов быстро оделся, пусть и немного небрежно, и выскочил вслед за ординарцем. На узле связи был подтянутый и гладко выбритый комкор Чуйков, чем-то именно в этот момент сильно раздражавший Духанова.

– Здравствуйте, Михаил Павлович! – раздался так хорошо знакомый голос.

– Здравствуйте, товарищ… – Сталин имел такую привычку звонить. Звонил самым разным людям, часто его звонок менял жизнь человека и самым кардинальным образом. Но звонок в действующие войска, это было неожиданностью, так что комкор Духанов растерялся[48].

– Иванов! – спасительная подсказка прошла по трубке аппарата связи.

– Здравствуйте, товарищ Иванов! – уже бодро выпалил Духанов.

– Как ваши успехи?

Стараясь быть кратким, доложил.

– А у меня есть данные, что ваши успехи не настолько успешны. Как могло показаться. И ваши решэния не такие успешные, особенно сейчас. Есть мнение, что вам надо вернуться на преподавательскую работу, а то ви, Михаил Павлович совсем забили истины, которые преподавали курсантам. Ставка рекомендовала назначить командиром армии товарища Чуйкова. В должность вступить немедленно. Он тут?

– Так точно, товарищ Иванов.

– Позовите его!

– Здравствуйте, товарищ Иванов!

– Василий Иванович! Немедленно принимайте армию! Своим приказом. Из Ставки постараемся утром приказ доставить. Ворошилов уже подписал. Менять кого-то будете?

– Так точно, товарищ Иванов.

– Харашо. Все изменения под вашу личную ответственность.

На этом разговор закончился.

Чуйков уткнулся взглядом в ошарашенного Духанова.

– За что, Василий Иванович, за что? – почти прошептал комкор.

– Ты это, Михаил Павлович, пойди проспись, а, а то наговоришь чего… жалеть потом будешь.

– А да, просто не пойму… точно… просплюсь ты тут принимай, ну ты в курсе.

– Так точно, я в курсе. – и Чуйков отправился в штаб, принимать дела.

Глава двадцать четвертая

Ветер перемен

Это было банально, но это было. С утра пятнадцатого декабря началась метель, ветер выл, нанося громады снега, комбриг Зеленцов поприветствовал меня матами и обвинениями в том, что я срываю проведение операции. На что ему было замечено, что приказа о создании Особого корпуса нет, и что пока что мы в равном положении. Зеленцов взорвался, особенно от того, что я был абсолютно спокоен. Во мне за ночь выросла уверенность, что раздергивать дивизию – это неправильно. И я это сделать не позволю. Правда, росло понимание и того, что связка Зеленцов-Духанов меня переиграет, но… пример из еще не будущего меня вдохновлял. Я про эпизод с Рокоссовским, которого от расстрела спала бумажка с приказом Конева[49]. Да! Прикрывал себе задницу! Но это был бы крайний случай… самый крайний. Была у меня минута малодушия ночью. Была и не одна. Человек такое существо… говнивое существо, доложу я вам. И сквозь свое говно лезть наружу дело неприятное и неблагодарное. Но надо…

И вот это самое «надо» толкало меня на конфликт, который я бы хотел избежать. Лучше было получить приказ и выполнять его в меру своих возможностей. Когда ор Зеленцова затих, я поинтересовался:

– Андрей Иванович, так приказ пришел или нет?

– Нет – мрачно пробурчал тот…

– Смотрите сами, как разыгралась метель. Нужно провести техобслуживание танков и броневиков. В обед, максимум, к вечеру, прибудут подкрепления из Важинары, оформим всё приказами, как положено ПО УСТАВУ (я выделил интонацией эти два слова) и будем действовать. Метель, она и финнам метель…

– Хорошо, посмотрим. – это должно было содержать скрытую угрозу? Вот уж не знаю.

– Товарищ комбриг, скажите, почему вы оставили финские пистолеты-пулеметы себе, не отдали трофейщикам?

Что это за наезд? А… типа преклонение перед вражеским оружием.

– Я приказал это оружие передать саперно-штурмовым группам. Оно не самое лучшее, но весит меньше, чем ручной пулемет. А при штурме укреплений бой идет накоротке, им пистолет-пулемет будет как раз. Конечно, когда в части придут советские образцы – сразу же произведем перевооружение, а пока, на безрыбье и рак – рыба.

Интересно, я нигде ничего не перегнул? Такое впечатление, что Зеленцов на меня зуб заимел за то, что я его деблокировал… вот уж не было печали. Тут меня вызвали на пункт связи. Вызывал штаб армии. Ну, сейчас получу свечку еще и от Духанова. С тяжелыми предчувствиями пошел к связистам.

– На связи комкор Чуйков. Вступил в должность командующего 9-й армии. – вот это да! В ТОЙ истории это должно было случиться то ли двадцатого, то ли двадцать второго, а назначение Чуйкова однозначно было связано с тяжелым положением 163-ей и отвратительными действиями моей дивизии… Так! Слушаем дальше!

– На связи командир 44-й стрелковой дивизии комбриг Виноградов.

– Товарищ комбриг, доложите обстановку.

– Первую задачу выполнил: 163-я полностью деблокирована, группа полковника Сииласвуо разбита, сам полковник ранен и взят в плен. По его поводу есть мысль.

– Позже.

– Слушаюсь! Сейчас накапливаем силы для удара на Оулу.

– Как планируете наступать на Оулу?

– Считаю неправильным наступление по двум направлениям.

– Поясните.

– Там нет таких сил, которые надо окружать, действия будут развиваться вдоль единственных дорог, а на Оулу путь один через Хюрюнсалми. Но очень растянутая линия снабжения делает действия Особого корпуса особо уязвимыми. Получается, что необходимо создавать центр обороны в Хюрюнсалми и защищать линии снабжения. При наступлении одной дивизией может оказаться, что на острие наступления может остаться один батальон, а этого недостаточно. Предлагаю мою дивизию, как более подготовленную к штурмовым действиям, использовать на острие, максимально усилив танками и артиллерией, а 163-ю для охраны коммуникаций и создания оборонительного узла в Хюрюнсалми, эта дивизия хорошо показала себя в отражении атак финской пехоты. Усилить противотанковой артиллерией и все будет хорошо. Главное, что после взятия Хюрюнсалми можно силами полка пехоты при поддержке танков и артиллерии ударить в тыл финским частям навстречу 54-й дивизии, которая остановилась у Куомы, а взятие совместными усилиями Нурмеса создаст предпосылки для активации действий частей 8-й армии и окружению группы Талвелы, но это уже не мой уровень принятия решений. Я уверен, что смогу выйти к Оулу, где сосредотачиваются остатки группы Сииласвуо.

– Понятно. Назначаю вас командиром 2-го Особого корпуса. Сегодня к вечеру подойдет танковый батальон и средства усиления. Что еще надо для быстрого продвижения вперед?

– Хотел бы попросить переориентировать на нас хоть небольшую часть авиации. Главное – несколько самолетов для разведки. Другое как получится, а без воздушной разведки как без рук.

– Думаю, этот вопрос решим, как и выделение отдельного отряда бомбардировщиков и истребителей. Будет Особому корпусу Особый авиаотряд. Когда начнете выдвижение?

– Завтра утром. К этому времени сконцентрирую в кулак танковый батальон, посмотрю, кто и в каком состоянии подойдет, решим вопросы с этим батальоном и буду выступать. Первым эшелоном – 44-я дивизия, вторым – части 163-ей.

– Приказ о вашем назначении будет у вас к обеду, в крайнем случае, вечером. Действуйте.

Да, а ведь сработала заготовочка, сработала!

Глава двадцать пятая

Несколько дней тому назад

(интерлюдия)

Этот кабинет в Кремле знают все. И по мягкому ворсу ковровой дорожки, и по столу с лампой под зеленым абажуром, и по бесшумной ходьбе Хозяина кабинета, сжимающего в руке неизменную трубку.

Кроме Хозяина, в кабинете находился уже пожилой военный с отменной выправкой, выдавшей в нем старого служаку еще старых, царских времен. Это был начальник Генштаба Борис Михайлович Шапошников, на столе была расстелена подробная карта Финляндии, на которой отмечено положение войск на начало операции.

– Таким образом, мы планируем закончить все действия по усмирению Финляндии еще до нового года.

– Вас ничего не смущает в этих планах, товарищ Шапошников?

– Конечно, командармы немного недооценивают возможности противника, но и переоценка противника тоже не есть хорошо.

– А что вы скажете по планам конкретно 9-й армии?

Шапошников был озадачен. Главный удар все-таки наносился на Выборг, направление действия 9-й армии важное, но не настолько…

– У нас были замечания к этому плану, как я знаю, Духанов замечания обещал учесть.

– А насколько ваши замечания отвечали вот этому документу?

Перед глазами Шапошникова возникла злополучная записка майора Чернова.

– Наши рекомендации во многом совпадали, товарищ Сталин.

– Говорите, что комкор Духанов обещал замечания учесть? Харашо. А назначьте к нему в качестве наблюдателя от Ставки комкора Чуйкова. Есть мнение, что товарищу Чуйкову полезно будет понаблюдать за событиями именно в 9-й армии.

– Будет сделано, товарищ Сталин.

Была у товарища Шапошникова такая черта: он никогда не возражал товарищу Сталину, даже если был уверен, что товарищ Сталин неправ. Сейчас начальник Генерального штаба Красной армии пребывал в некотором недоумении, он был знаком с замечаниями майора Чернова и считал их дельными, но комкор Духанов уверял его, что все учел, что у противника на его направлении достаточного количества войск для противодействия нет и события пойдут по типу польского похода, если где и постреляют, так немного и для острастки. И к чему тут Чуйков?

Когда Шапошников покинул кабинет, Вождь и Учитель попросил принести чаю, воспользовавшись паузой на чай еще раз перечитал письмо, которое пришло недавно на его имя: «обращаюсь к Вам, как товарищ по партии, не только как к Верховному главнокомандующему, но и как к нашему партийному вождю»… лалала тополя, дальше… вот это самое главное: анализ обстановки, ссылка на замечания Чернова, объяснения, к чему может привести действие командного состава 9-й армии, психологические моменты, интересно, а вот… главное – характер войны, мотивация финской армии ошибочность выводов деятелей Коминтерна о быстрой революции в Финляндии, силы пролетарского интернационализма, которому противопоставили махровый буржуазный национализм. Вот это интересный тезис – национализм как идея, которую мировая буржуазия противопоставила идее пролетарского интернационализма… анализ действий, ошибок, главное, как он мог бы действовать в такой обстановке. Вождь поднял трубку телефона.

– Лаврэнтий, как ты поживаешь? Хорошо поживаешь? Есть тебе маленькое поручение… присмотрись к такому комбригу Виноградову. Да, это командир 44-й стрелковой дивизии. Нет, Лаврэнтий, нэ взять и разобраться, а аккуратно так присмотреться. А вдруг окажется пэрспэктивный товарищ?

Глава двадцать шестая

Командир Особого корпуса

15-го вечером прибыл посыльный из штаба армии, который доставил приказы: о вступлении комкора Чуйкова в должность командира 9-й армии, о создании 2-го особого корпуса, в состав которого опять вошла 44-я стрелковая дивизия (Особый корпус уже был создан первым командующим 9-й армии Духановым, и в его состав вошла еще не прибывшая на фронт 44-я дивизия). Теперь 2-й Особый корпус состоял из 44-й и 163-ей стрелковых дивизий, отдельных полков, батальонов и дивизионов усиления. Я был поражен смелости экипажа легкого самолета У-2, который сумел воспользоваться паузой в метели и прорваться к Суомосаалми.

Теперь мне предстоял серьезный разговор с комбригом Зеленцовым, с которым отношения не заладились с самого начала.

– Ты знал? – вопросом в лоб, ни здрасьте, ни до свиданья, встретил меня Зеленцов.

– Андрей Иванович, извини меня сердечно, нам с тобой финнов бить надо, а не грызней заниматься. О назначении Чуйкова я понятия не имел. Считаю, что ты в окружении держался достойно, атаки врага отбил. Какие к тебе могут быть претензии? Что не выявила разведка выдвижение финских легких отрядов? Ну, разведка могла промахнуться. Извини! Давай-ка накатим по маленькой, а там и выслушаешь моё предложение.

– Ладно. Поехали!

С этими словами комбриг махнул налитый коньяк, который я припас как раз для подобного случая. Я не мастер психологического манипулирования. А ситуация Самсонов-Ренненкампф[50] повториться не должна! В принципе! А для этого нужен откровенный разговор. Как говорится, все карты на стол.

– Вздрогнули! – Я тоже махом опрокинул коньяк.

– Скажи, Алексей Иванович, а что бы ты делал, если бы не Чуйков?

– Как это что? Дождался посыльного из штаба армии, получил бы от тебя письменный приказ и выполнил бы его. Пошёл бы со своими молодцами ломиться по болотистой целине напрямик к Оулу[51]. Вот только шло наступление медленно, а подвоз снабжения был бы чертовски трудной задачей. Сказать тебе, чем бы это всё кончилось?

– Раз начал, так говори.

– У тебя тоже ниточка к Оулу тоненькая. Финны, уверен, узел обороны в Хюрюсалми уже создали. Возьмёшь его или нет – вопрос. Может быть, чтобы двигаться быстрее, срежешь угол и выйдешь на дорогу к Оулу вот тут примерно.

Я показывал по карте, было видно, что Зеленцов в принципе соглашается с моими выводами.

– Вот только сил прикрыть линию снабжения у тебя не будет достаточно. Где-то на полпути к Оулу тебя остановят, а линию снабжения перережут в нескольких местах. Я бы на месте их командующего сделал несколько позиций, чтобы ты боекомплект артиллерийский растратил, а без подвоза уже третья-четвертая такая даже не слишком укрепленная позиция станет для тебя крепким орешком – не разгрызешь.

– Вероятно, но ведь и ты будешь наступать…

– Где? По целине и бездорожью? Посмотри на карту – у меня один путь – по узкому устью речушки к Йиноки и Пудаярви, там только могу выйти на нормальную дорогу и повернуть на Оулу. Не успею я тебе на выручку во второй раз прийти. А закончится это тем, что ты из окружения все-таки вырвешься, но какими силами? А после у финнов освободятся мобильные силы, которыми они так же остановят, отрежут от снабжения и мою дивизию. И мне придётся из окружения вбираться. Примерно так.

– И нас потащат на разборки, а у тебя бумага будет… Так?

Я пожал плечами, мол, так вышло бы…

– Значит, жопу себе прикрыть решил?

– Ну, если я вижу в конце пути трибунал, то зачем мне идти на него не подготовившись.

– Даже так?

– Ну ты же умный человек, Андрей Иванович. Если наши две дивизии расколотят, кого назначат виновным, Духанова? Ты же лучше знаешь всю подноготную… Кого-то из нас двоих. Вот я и прикрыл себе жопу, как ты точно заметил.

Зеленцов кривовато ухмыльнулся в ответ. Но моя откровенность его поставила в тупик. Он понимал, что теперь надо идти начистоту, посмотрим, как далеко он зайдет в своих откровениях.

– Да, извини, Алексей Иванович, чего уж там, если быть честным, растерялся я, когда в передрягу тут попал. Хотел отступать, требовал от Духанова такой приказ отдать, не верил, что ты сможешь пробиться. А то, что тебе ударили навстречу, так это не моя заслуга – это командир 759-го сообразил, его ребята поднялись.

– Давай еще по одной! За Сталина! – это моё предложение нашло отклик в сердце комбрига Зеленцова. Меня его откровенность порадовала. Выпили, потом еще по одной, после чего я изложил ему свое видение плана наступления. Потом подошли наши начальники штабов, майор Чернов, который стал начальником штаба Особого корпуса и ничему уже не удивлялся. Майор! Начальник штаба корпуса! А что делать? Закипела работа.

Глава двадцать седьмая

Укрепрайон

Знаете, какой самый мощный в мире укрепрайон? Так это сердце женщины, как говаривал один очень мудрый одессит на привозе. Почему мудрый? Потому что он торговал газированной водой на разлив, и был при этом подпольным миллионером!

Это, конечно, из области шуток. Но сердце Марии Львовны Ворониной странно ныло и разрывалось от необъяснимой тоски.

Почему необъяснимой? А тут всё просто: комбригу Виноградову Маша соврала: она ушла от Зинаиды Виссарионовны Ермольевой не из-за тяжёлого характера оной дамы, отнюдь. Она пошла в армию за лукавой улыбкой и курчавой шевелюрой Моси Вайнштока, который служил как раз в 44-й стрелковой дивизии врачом. Была одна маленькая проблема: Моисей Вайншток был женат. И, вроде бы, несчастлив в браке. Это сейчас Маша знала, что словам мужчины верить нельзя, вот ни на грош верить нельзя. И что он ей наплел в тот вечер, когда им случилось остаться наедине, Маша уже не помнила. И не пила, и шоколадку не надкусывала, а проснулась рядом с хорошим человеком, лишившись девственности. Потом пришлось расстаться и с иллюзиями. Но до этого она спонтанно приняла решение пойти в армию, а знакомства ее отца позволили попасть в ту дивизию, где служил её Мося.

А какие он писал ей письма из Житомира! Вот только приехав в Житомир и увидев Соню, жену Моисея Гершелевича Вайнштока, военврача третьей категории, беременную вторым ребёнком, Мария стала прозревать. Мося познакомился с ней по второму разу, приглашал в гости, Соня, радостно улыбаясь, обнимала мужа, и от этой семейной идиллии, в сердце Марии Львовны Ворониной, уже военврача третьей категории, возник целый укрепрайон, в который мужчинам доступа не было.

Но сейчас… Её укрепрайон трещал по швам. Почему она его поцеловала? Что, не знала, что у комбрига репутация заядлого бабника, два брака, закончившиеся разводом из-за походов Виноградова по чужим виноградникам. Знала, всё знала, да и не был комбриг мужчиной её мечты, она ценила в мужчинах юмор и интеллект, вот только интеллектуалом Алексей Виноградов не выглядел. Любил выпить. Да! Был храбрым, даже безумно храбрым. Но это как раз Машу никогда не привлекало. Ей казалось, что военные должны одерживать победы с минимальными потерями, чтобы у военврачей и похоронных команд работы было меньше. А в комбриге она видела военного, который будет бросать бойцов на убой по любому приказу. Было у него такая черта: схватить в горячке боя свой ТТ и погнать цепь бойцов в атаку, самому летя впереди цепи на крыльях военного угара.

Так всё начиналось. Дивизию отправляли в спешке, у большинства бойцов не было зимнего обмундирования, лекарства похватали какие были, но… Но по мере продвижения на Север, всё менялось. Бойцы обзавелись ватниками, валенками и полушубками, недостающие медикаменты пополнили, появились лыжи и белые маскхалаты, работа снабжения, которому раньше внимания никто не уделял, стала чёткой и эффективной.

А тут еще эта истерика… Она впервые увидела в Алексее Виноградове человека со своими слабостями, а не бездушную машину войны. И ещё, она видела, как Алексей преодолевал, ломал себя, поступал не так, как привык. О том, что он сильно изменился на этой войне, говорили многие, с кем Маша общалась. Практически перестал пить. Стал внимателен к бойцам и командирам, прислушивался к чужому мнению, стал выказывать сильные волевые качества.

И всё-таки сердце её было в смятении. Маша боялась признаться себе, что по-прежнему любит Мосю, своего первого мужчину. Да, мерзавца, лгуна, бессовестного подлеца, но искрящегося тонким еврейским юмором с нотками сарказма, он мог даже подшучивать над самим Сталином, правда, делал это ненавязчиво и тихо, так, чтобы никто кроме нее не слышал и полслова…

Маша сама не знала, насколько она была права, оценивая интуитивно этого умницу Мосю… Из протокола ТОЙ реальности, которая, уже не произойдёт.

«Вопрос: Почему указанное к-во раненых, 10 человек были оставлены в лису билофинов при отступлении?

Ответ: Эвакуировать раненых из кольца окружения небыло возможности…»[52]

Глава двадцать восьмая

На Оулу

Всё-таки я финнов переоценил. Да, они создали какое-то подобие узла обороны в Хюрюнсалми, точнее, узел обороны строился по берегам озера Хюрюн-ярви, заключал в себя огневые точки с пулеметами, получше было укреплено само село, где оборону держал местный шуцкюр (ополчение), но это были ополченцы бывалые, резавшие красных в годы Гражданской войны. Стрелять они умели, местность знали отлично, дома свои превратили в укрепленные пункты. Я лично терять бойцов не хотел. Проблема была одна – очень узкий фронт наступления. Озеро уже могло выдержать танки, но с берегов пулеметы отсекали бы пехоту, а без пехоты танки – потенциальные гробы на гусеницах.

Терять людей я не собирался. Пусть лучше меня расчихвостят за перерасход снарядов. Ничего. Привыкли заваливать амбразуры телами, сейчас ТАК воевать нельзя. Некому скоро будет воевать при таком подходе. Местные жители? Ну, что сказать по поводу гражданского населения, не верю, чтобы шюцкор не позаботился о том, чтобы вывести людей из села. А если не позаботился – его проблемы, незачем в селе позиции обустраивать. Тут такое: или мирно жить, или воевать. Других вариантов не существует. В общем, провел имитацию атаки по фронту, послав сильный отряд в обход по правому флангу, туда же танки и артиллерию, они сбили фиктивное охранение финнов, а после серьезного обстрела деревни из всех орудий и миномётов на село медленно стала надвигаться пехота, поддерживаемая танками и пулеметным огнем. Последней каплей стало появление двух звеньев «Чаек», устроивших знатную штурмовку деревни, вот они и бросились отступать. Но надо отдать финнам должное: бегства не было. Они отступили, пожертвовав заслонами у озера, сумели вывести из окружения основную часть их «батальона» шюцкора, пытаясь закрепиться дальше от села, а вот этого я им уже не дал никакой возможности. Моя задача была как можно быстрее достичь пересечения дорог у хутора Куктийомяки.

И тут наши дорожки разделились. Моя дивизия стала организованно наступать на Оулу, повернув на дорогу Каяни-Оулу, а 759-й стрелковый полк 163-ей дивизии с танковым взводом и взводом танкеток, а так же батареями сорокапяток и полевых орудий продолжал гнать противника к Каяни. Майор Феликс Иванович Годлевский, командир 759-го полка имел четкий приказ – занять Каяни и организовать там оборону вплоть до подхода остальных частей своей дивизии, а уже оттуда комбриг Зеленцов должен был ударить в тыл финской группе на Нурмес и Реполу, навстречу частям 54-й дивизии, которая никак не могла выйти к Нурмесу. Чуйков планировал при успехе действий 163-ей дивизии и успехе 54-й рассечь окружить группу Талвелы, совместно с частями 8-й армии ударить на Тампере, угрожая Хельсинки с севера. Таким образом, можно было не упираться лбом в линию Маннергейма, а закончить войну намного раньше, чем это произошло в ТОЙ истории[53]. Охрана дороги Важинара-Суомасаалми тоже возлагалась на отдельные части 163-ей дивизии, поэтому очень сильным удар навстречу 54-й не мог стать. Но даже обозначение успеха на этом направлении ослабляло бы сопротивление на Оулу.

Я уже знал, что был реорганизован Северный фронт, командующим назначен Семен Константинович Тимошенко, который остановил бесплодные попытки прорвать линию Маннергейма. Части 7-й армии стали готовиться к плановому штурму вражеских укреплений, быстрыми темпами создавались саперно-штурмовые подразделения, которые на макетах обучались практической борьбе с укрепленными пунктами противника. Основную работу по линии Маннергейма осуществляли отряды разведчиков и артиллерия, которая стала бить намного эффективнее, особенно когда начальнику артиллерии сделали соответствующее внушение, и корректировщики артиллерийского огня стали обучать и включать в состав саперно-штурмовых групп. По-разному оценивают деятельность тогда еще командарма первого ранга Семена Кирилловича Тимошенко, но то, что он был талантливым организатором, настаивал на обучении частей, их подготовке к ведению боевых действий, старался не терять бойцов понапрасну – эти черты его характера четко проявились в годы Северной войны. Я был рад, что именно Тимошенко возглавил фронт именно сейчас, еще до Нового года, хотя и не знал, что серьезные подкрепления были направлены Тимошенко Чуйкову, тот считал, что успех наступления на Оулу и Каяни необходимо развивать.

Мне же предстоял почти стапятидесятикилометровый марш на Оулу, куда я направился со штабом убедившись, что городок Каяни захвачено частями под командованием майора Годлевского.

Глава двадцать девятая

Ледяной поход

У каждой русской армии был свой ледяной поход. У царской императорской армии – переход Барклая до замерзшему Ботническому заливу на Стокгольм, у Белой армии – поход генерала Каппеля, у Красной должен был быть этот поход Ледяным.

Я буду до конца своих дней вспоминать этот марш с содроганием. Этот поросший кустарником и занесенный снегом берег озера Оулу-ярви. Эти страшные морозы и метели, этот ветер, пронизывающий тебя насквозь, во что бы ты не был одет!

Бойцов спасали теплая одежда и кунги (передвижные обогревательные пункты), в которых можно было посменно отогреваться.

Капитан Мякинен, который командовал остатками разбитых и отступающих финских частей, пытался нас задержать и у Петамо, и у Мелалахти, наиболее тяжелые бои были в районе Ваала-Йюльхаймя, где оборона опиралась на высокий берег реки Оулуйоки, а Мякинену удалось подтянуть туда батарею из двух 76мм орудий и почти десяток разнокалиберных минометов. Разведка и на этот раз не подвела нас. Местность позволяла совершить фланговый маневр, ничто не мешало артиллеристам потренироваться в стрельбе из орудий разных калибров, так что и этот заслон был оперативно сбит. Под Оулу разведка обнаружила аэродром, на котором базировалось звено финских Фоккеров серии С и несколько английских бомбардировщиков Бристоль, последние там ремонтировались. По наводке разведчиков прилетели наши ребята и раскатали аэродром под Оулу в прах, правда, сделав для этого три вылета в сложных погодных условиях.

* * *

Младший политрук Аркадий Григорьев был командиром одной из четырёх диверсионно-разведывательных групп, которые были отправлены в глубокий тыл врага. Им было поставлено конкретное задание, которое они уже практически выполнили. Сложнее всего было с железнодорожным мостом у Рууки, Их заметили местные – несколько молодых парней и мальчишек на краю села. Но кем могли быть идущие в открытую группа лыжников, первые из которых еще и несли на себе пистолеты-пулемёты Суоми, которые были на вооружении только финской армии? Повезло, что мелюзга не потащилась за ними следом, а так – нагло на мост, который охранялся одиноким шюцкюровцем с карабином за плечами. Финн замерз и никак не мог дождаться смены. Теперь ему холод не страшен.

Сейчас их задачей был железнодорожный мост у бухты Лумийоэнселька. Сложность была в том, что мост надо было рвать вместе со второй группой, которая занималась автомобильными мостами на дороге Раахе-Оулу. Мы уже парализовали движение на ветке Юливиеска-Оулу, но в районе этой бухты сходились две грунтовые дороги и было три сладких моста для второй группы, которая уже занималась вторым из них, при получении сигнала можно начинать. А торопиться было из-за чего. Финны дураками не были и занимались срочным укреплением подходов к мосту. Сейчас они обустраивали пулеметные гнезда и позиции стрелков, в стороне валялись мотки колючей проволоки. Правда, людей у них тут было мало – десяток шюцкоровцев, которые даже винтовки сложили в пирамиду, не ждали нападения. Один бдил, но со стороны, противоположной от той, откуда мы решили нападать. А мы обошли мост и атаковали его со стороны Оулу. Атаковали, как только получили сигнал от второй группы. Саперы заложили под мост всю взрывчатку, которая у них оставалась. Четыре моста в минус… Выполнившим основное задание группам предстояло идти к хуторам Оулуксало и Кемпеле, где затихариться и вести наблюдение за противником.

* * *

Идея глубоко рейда диверсионных групп в тыл противника нам с майором Черновым пришла в голову одной из первых. Как бы быстро мы не наступали на Оулу, противник успевал перебрасывать туда подкрепления по железной дороге. Да и рокадная дорога по берегу Ботнического залива от Раахе и Кеми могла помешать нашим планам серьезно. При превращении Оулу в серьезный узел обороны я мог бы проторчать у него до зеленых веников (весны), но так Оулу и не взять, тогда и смысл этой глубокой операции терялся. Нам надо было разрезать Финляндию пополам, отрезать северную группу от основной армии, создать предпосылки для разгрома врага по частям. Как говаривал один умный мудрец, слона надо есть по кусочкам. Тогда и мясного завала не будет, и хорошее настроение гарантировано.

А оформилась идея в окончательное решение уже в Суомосаалми, где нам попали в руки документы из разгромленного штаба группы полковника Ялмара Сииласвуо. В Оулу собирались остатки его дивизии, те, что не успели перебросить к Раатской дороге. Значит, подлинные документы должны не вызвать подозрений. Так в тыл финнов отправилась машина снабжения, изображавшая санитарный фургон с тяжелоранеными белофиннами. Собственно, на ней отправилась обеспечения наших диверсионно-разведывательных групп, с грузом взрывчатки, раций и рационов питания, которые группы получили в обусловленном месте, фактически, большую часть дороги в тыл врага они проделали налегке, только с самым необходимым. В каждой группе был проводник из суомов, который хорошо знал местность. Все диверсанты были одеты в финскую военную форму, вооружены финским оружием, в каждой было несколько человек, свободно говорящих на финском и шведском: из местных и пограничников. У группы снабжения проблем не было. При встрече с отступающими финнам было достаточно увидеть раненых, чтобы отказаться от мысли реквизировать машину для своих нужд. Правда дважды «подселили» попутчиков из тяжелораненых офицеров, которые через пару километров умирали от тяжелых ран, но два офицерских тела еще более усиливали достоверность нашего спектакля. Сопроводительные документы были в порядке, так что почти до Оулу группа добралась без происшествий. Уже там разведгруппа вышла на свою тропу, а группа снабжения пошла своей дорогой. Машина не доезжая до хутора Мухос свернула с дороги, как будто сбилась с пути, ее утопили в районе водопада Пюхякоэми, оставив на берегу тела двух офицеров, доставшихся «в нагрузку».

Эта самая первая разведгруппа диверсионных заданий не имела. Она разведала данные про аэродром у Оулу, навела на него авиацию, но потом перестала выходить на связь. Кем-кем, а дураками финны не были. Они накрыли нашу разведгруппу и уничтожили ее на второй день после бомбёжки их аэродрома.

А вот все разведывательно-диверсионные группы своё задание выполнили, полностью отрезав Оулу от подкреплений. Учитывая, что и залив сковало льдом, то доставка подкреплений в Оулу ставала для финского командования непростой задачей.

Глава тридцатая

Операция «С Новым годом!»

Мы вышли к Оулу тридцатого декабря. В ударном кулаке у меня было фактически два батальона 305-го стрелкового, неполный батальон 146-го стрелкового, неполный состав разведбата. Из танков до Оулу дошли только 8 штук, остальные были потеряны по техническим причинам и сейчас срочно восстанавливались рембатовцами, но к атаке на Оулу они не подойдут. Зато артиллерию удалось дотащить почти всю. Да и саперы молодцы, постарались. Оперативно латали взорванные мосты через речушки, позволяя не сбивать темп наступления. Я дал бойцам сутки на отдых, надо было подтянуть боеприпасы, мне казалось, что один комплект будет маловато. Финны стянули к Оулу всё, что смогли. Мы оценивали, что у них там примерно два-три батальона пехоты (поровну почти), были выявлены артиллерийские батареи, в основном, полевые пушки (76мм) и противотанковые орудия (37мм). Но разведка сообщила координаты и гаубичного полка, в котором было все 12, положенных на финскую дивизию 105-мм гаубиц. В бухте Оулу находилась канонерская лодка «Карияла», два сторожевика и тральщик. Какое-никакое, а подкрепление для финнов есть, а у меня лишний геморрой. Финны успели оборудовать несколько линий окопов, выставить перед ними заграждения из колючей проволоки и минные поля. В самых удобных для обороняющихся местах были оборудованы ДЗОТы, в которых установлены пулемёты. Капитан Мякинен, ставший командиром отдельной группы в Оулу старался изо всех сил – хотел реабилитироваться за поражение под Суомасаалми.

Меня Финляндия не особо впечатлила. Небольшие деревеньки и хутора, разбросанные в заснеженном плену, угрюмые жители, волчьим взглядом провожающие проходящих красноармейцев. Серость, холод, угрюмость, злоба – вот те слова, которые первые приходили на ум, когда я вспоминал потом о Ледовом походе 44-й дивизии. Оулу был небольшим рыбацким поселком, который расположился в бухте, где река Оулу впадала (удивительное дело!) в залив Оулу. Местность там равнинная, рощицы, лесочки, деревянные дома. Единственным высоким зданием была колокольня местной кирхи. Железнодорожная станция, скорее даже полустанок с очень не впечатляющими складскими помещениями.

Благодаря стараниям наших разведчиков я знал почти всё, что в Оулу происходило, а сами разведчики влились в состав разведбата, как только части моей дивизии к Оулу подошли. В разведбате и штурмовых группах было несколько десятков пистолетов-пулеметов «Суоми», чем-то напоминавшие мне не вошедшие еще в серию ППШ. Один из политруков пытался пришить мне «преклонение перед иностранным оружием», на что накатал жалобу дивизионному особисту. Особист жалобу мне показал и лениво поинтересовался, что я думаю по этому вопросу. На что я ответил, что никакого преклонения нет, что еще в начале года был объявлен конкурс на создание удобного пистолета-пулемета для Рабоче-Крестьянской Красной армии, и что вроде бы это оружие разработано и принято для производства, но пока его в частях по объективным причинам нет, а потребность в нем для штурмовых частей и разведчиков есть, то грех не воспользоваться тем, что есть под рукой. А толковый командир вместо того, чтобы бумажки писать должен думать, как усилить огневую мощь вверенного ему подразделения, даже за счет вооружения противника.

Тут, под Оулу, я потерпел и первое свое поражение. Нет, не на войне, а на личном фронте.

Почти под ночь в моем штабном кунге появилась Мария Львовна, которая под предлогом, что ей надо осмотреть раны командира, выставила из вагончика всех лишних. Потом объявила, что не любит меня и не полюбит, потому что ее сердце принадлежит другому, хотя он и подлец, а она, подлеца, его любит. И что оставаться в армии не намерена, и что жизнь её разбита, и что утешать её не надо потому что она себя ненавидит.

Ураганом выпалила всю эту хрень, ураганом пронеслась по кунгу, ураганом выскочила наружу. Её дальнейшая жизнь и карьера сложилась достаточно удачно. Вернулась в группу Ермольевой, защитила докторскую диссертацию, удачно вышла замуж за коллегу-врача. Но с Ермольевой отношения у неё всё-таки не заладились. Так что пробивалась сама, внесла серьезный вклад в микробиологию.

А что я? Я не сказал бы, что испытывал к ней любовь. Гормоны, конечно, давили на мозги, почему же нет, но тот небольшой женский коллектив, который был на моем попечении в дивизии у меня особого отзыва в сердце не нашёл. Разве что этот молодой военврач…. Ага… Покопавшись в себе еще немного понял, что отношений с женщинами боюсь, секса боюсь, и страшно комплексую по поводу возможной неудачи, потому как никакого реального опыта не имею. Тело реципиента опыт имело. То есть, какие-то двигательные навыки на автомате сработают, но так ли, как надо? Вопрос!

И всё-таки какая-то горечь осталась…

Рано утром 31-го декабря началось. Мне было наплевать, что испорчу финнам новогодние развлечения. У меня своих хватало. Перед бойцами выступил с короткой речью. Сплагиатил её у Наполеона перед Бородино. У меня получилось короче:

– Ребята, я хочу, чтобы Новый год мы встретили все вместе там, в Оулу.

Да, Наполеон вроде был красноречивее, ничего, комиссар от себя добавил, Наполеон бы заслушался! Умел Батя говорить с бойцами – и отсутствие образования не мешало. Всех вспомнил: и Родину, и Ленина, и Сталина! И про нашего дорого маршала Климента Ефремовича Ворошилова сумел ввернуть. Хорошо, что наши бомберы прилетели, они-то пламенную речь комиссара дивизии прервали: пора было и делом заниматься!

Глава тридцать первая

Новый год в Оулу

Первая волна отбомбила по позициям вражеских гаубиц, старых 105 мм орудий времен Первой мировой войны. В Оулу оказались и зенитные пулеметы, один из бомбардировщиков ушёл назад с дымком. Наши гаубицы стали отрабатывать по позициям артиллерии противника, да еще и добавили пару залпов по выявленным зенитным точкам. У меня в распоряжении было 28 гаубиц 122 мм 1910/30 года, немного модифицированный образец времен Первой мировой войны, и еще 12 152 мм гаубиц 1909/30 такой же модификации 30-го года. Эти орудия были устаревшими, вскоре их заменят на более эффективные системы, но в умелых руках они были страшной силой! Майор Балаев как раз и был теми умелыми руками, которые превратили эти гаубицы в кошмар финских войск. Второй волне бомберов уже никто не мешал. Эти еще разок причесали позиции гаубичного полка белофиннов, а потом уже разнесли в пух и прах порт Оулу, который и портом можно было бы назвать с натяжкой. Главной целью была канонерская лодка, которую летуны удачно так опустили на мелководье. Её высокий борт смотрел в море, механизмы оказались под водой, а остальные суда разнесли в клочья штурмовики, которые шли во второй волне вслед за бомберами, Хотя, может быть, их надо было считать и третьей волной, не знаю. Мне обещали две волны бомберов и две – штурмовиков, так что те появились еще раз, отштурмовав позиции финнов в самый разгар боёв за Оулу.

Так получалось, что каждый новый бой был тяжелее предыдущего. Атаковать противника на подготовленных им позициях, да еще когда он ожидает удара – занятие не из приятных.

Я дважды поднимал первую цепь бойцов в имитацию атаки. Оба раза выявлялись непогашенные огневые точки противника: орудия и пулеметные гнезда. По ним отрабатывала артиллерия. Танки показывались за цепью, сделав один-два выстрела откатывались обратно, и всё равно противотанкисты противника сумели подбить два танка, экипажам которых удалось выбраться и спастись. Я не торопил своих командиров и не спешил захватить городок, понимая, что предстоят ещё бои в самом городе. К десяти часам утра мы заняли первую линию окопов противника, а после второй штурмовки с воздуха и вторую. Уцелевшие финны отступили к городку, улицы которого были перекрыты баррикадами, а дома на окраине ощетинились пулеметными гнездами в подвалах. Их пункт корректировщиков, расположившихся на колокольне кирхи был уничтожен еще при первой атаке бомберов, он значился приоритетной целью. Не мудрствуя лукаво артиллерией разнесли баррикады и превратили часть домов на окраины в пылающие руины.

Потом из громкоговорителей стали запрашивать переговорщиков, объявив о тридцатиминутном перемирии. В два часа дня над Оулу стихла канонада. Капитан Мякинен явился на переговоры от 9-й дивизии финнов, от нас был я. Капитан неплохо знал русский, так что переводчик нам не требовался. Я предложил ему сдать город. Если же он хочет со своими солдатами погибнуть, как герой, то даю час на выход мирному населению, после чего перемешаю город артиллерией, мол, не хочу терять своих ребят, а на ваших мне наплевать. И я не лукавил, я готов был выстрелять весь боезапас к гаубицам «до железки», но потери дивизии минимизировать. Финский офицер был бледен, скорее всего, ранен, но старался этого не выдавать. Обещал подумать. У него был час на раздумье. И капитан Мякинен принял правильное решение. Через час над развалинами кирхи уже висел чистый белый флаг, а из разрушенных зданий потекли тоненькие ручейки сдающихся в плен.

В общей сложности, в плен попало чуть более семисот солдат и офицеров финской армии, большая часть из которых была ранена. Мы развернули полевой госпиталь в здании местной мэрии, которое от обстрелов и бомбежек почти не пострадало. Почти столько же защитников Оулу осталось лежать в своей земле, которую они защищали храбро, в общем, как могли.

Потом меня захватили хозяйственные дела – надо было разместить бойцов, выставить заслоны от возможных подкреплений, выслать разведку, напрячь своих трофейными делами, создать комендатуру Оулу, выставить патрули, в общем, дел было много и проконтролировать всё было необходимо самому, чтобы потом локти не кусать. Из допроса капитана Мякинена выяснил, что очень вовремя мои диверсанты порезвились: в Оулу собирались отправить пехотный полк, да еще и два бронепоезда, которые так и застряли в Юиливиеске. Мы потеряли 42 человека убитыми и почти двести человек были ранены, правда, большинство из них легко.

Так что освободился (и то еле-еле) к одиннадцати вечера. До Нового года оставалось всего ничего. Но какой Новый год без Деда Мороза. Он у нас и появился. Не догадываетесь кто? Конечно же, Мехлис!

Глава тридцать вторая

Добрый дедушка Мороз он подарки нам привёз!

Лев Захарович был ослепительно гладко выбрит, так же ослепительно речист и говорлив. Могу сказать, что он мне сразу же понравился. Было в нём что-то, что располагало к нормальному откровенному разговору. Умный, проницательный, с копной непокорных курчавых волос цвета воронова крыла волос на голове, и массивным носом на чуть одутловатом лице. Народный комиссар Государственного контроля СССР, человек, возглавлявший политуправление Красной армии, фактически, главный комиссар Красной армии. В тоже время, у него были серьёзные полномочия, которые ему вручил Сам Сталин. О деятельности Мехлиса написано много неправды. Многие факты его биографии перекручены. Слишком многие ненавидели человека, который был близок и предан товарищу Сталину. Приведу несколько фактов: будучи в 163-ей дивизии, которая еще только наступала на Суомасаалми, Мехлис не был согласен с приказами комбрига Зеленцова, но он уехал, не отменив ошибочного приказа командира 163-ей дивизии! Он никогда не вмешивался в приказы командиров, считая неприкосновенным авторитет командира! Он мог написать Самому, он мог потребовать заменить того или иного командира! Гнев Вождя по поводу деятельности Мехлиса в Крыму был связан не с тем, что он (Мехлис) вмешивался в деятельность руководства Крымского фронта, а потому что не вмешался в эту деятельность![54] А вот один из пассажей про расследование Мехлисом катастрофы на Раатской дороге.

«Надо прямо сказать, что в то время наши войска оказались малоприспособленными вести войну в условиях Финского театра. Леса и озера, бездорожье и снега были для них серьезным препятствием. Очень тяжело пришлось, в частности, 44-й стрелковой дивизии, которая прибыла с Украины и сразу же под Суомуссалми попала в окружение. Командовал этой дивизией А. И. Виноградов.

Для расследования обстоятельств дела и оказания помощи окруженным по указанию И. В. Сталина в 9-ю армию был послан Л. З. Мехлис. Донесения его часто проходили через мои руки и всегда оставляли в душе горький осадок: они были черны как ночь. Пользуясь предоставленными ему правами, Мехлис снимал с командных постов десятки людей, тут же заменяя их другими, привезенными с собой. Для комдива Виноградова он потребовал расстрела за потерю управления дивизией».

Это вспоминает о Мехлисе генерал Штеменко. И что тут правда? Донесения Мехлиса действительно содержали мало приятного. Но они были честными! Состояние Красной армии перед Великой Отечественной войной было очень паршивеньким. Мехлис вскрывал вопиющие факты и говорил о них смело и честно. Я смотрел протоколы допросов и разговоров Мехлиса с различными людьми – бойцами, командирами, политработниками 44-й дивизии. Его интересовало, прежде всего, причины поражения на Раатской дороге, но не только, а ещё – сколько людей смогли вывести из окружения, как было организовано боевое дело, как себя проявили политработники в боевой обстановке! А вот про снятие десятков людей – это не правда! В той же 44-ей дивизии все командиры полков остались на своих местах. Комбриг Зеленцов, командовавший 163-ей был потом назначен командовать 54-й стрелковой дивизией, с ней тоже попал в окружение и дрался там до конца войны, и ничего! Зеленцов доказал прописную истину, что за одного битого двух небитых дают. Против его уже 54-й дивизии действовал тот же полковник Сииласвуо, который разбил его дивизию при Суомасаалми, вот только одолеть Зеленцова второй раз кровавый полковник не смог. Единственные репрессии, которые были сделаны по делу: в 44-й дивизии расстреляны перед строем красноармейцев командир (в смысле я, но тот, который реципиент), начштаба и комиссар. За то, что не управляли дивизией и каждое подразделение выходило из окружения само по себе. Расстреляны были (по решению трибунала, а не по прихоти Мехлиса) командир и комиссар 662-го стрелкового полка из 163-ей дивизии, за то, что не смогли организовать его отступление, бросили бойцов и выходили из окружения самостоятельно. Более чем верный приговор! И еще, неужели кто-то может поверить, что какого-то генерала Мехлис мог снять по своей собственной прихоти, без разрешения Самого? Это же бред! Мехлис никогда не был совершенно самостоятельной фигурой. Он мог получить согласие на замену начальника (и то, не всегда), а иметь под рукой кадровый резерв в такой ситуации было рационально и логично[55].

Хорошо, но сейчас-то что Лев Захарович примчался? Неспроста ведь, ой, неспроста!

Крепкое энергичное рукопожатие. А вот и новогодний подарок:

– Здравствуйте, Алексей Иванович! Здравствуйте, товарищи! Поздравляю вас с одержанной победой. Я тут еду, думаю, подкреплюсь на бивуаке, посмотрю, чем помочь нужно при штурме Оулу, а наш комбриг – врага одолел вмиг! Молодец!

– Я, конечно, не Суворов, Лев Захарович! Но наши красноармейцы настоящие чудо-богатыри!

Ну что же, ты ко мне по имени-отчеству, значит имею право ответь тем же.

– Так, так, так… – Мехлис посмотрел на меня со своим особым прищуром, от которого очень многим становилось плохо. – а я вам подарок привёз, Алексей Иванович, лейтенант Добряков от ВВС, он должен осмотреть аэродром у хутора Оулуксало, кажется так? Надо оценить возможность приема транспортных самолетов. А мне с вами поговорить очень хотелось.

– Слушаю, Лев Захарович.

– Скажите, почему у вас такие успехи, а у других комдивов нет? Уровень знаний примерно одинаковый. Уровень подготовки, в том числе практической… вы прошли Китай, кто-то Испанию, кто-то с японцами повоевал. А тут такая удачливость.

– Дело в уровне ответственности. В уставах всё написано. Им следовать надо. Где-то даже педантично. Где-то отступать. Если так сложилась обстановка. И ещё. Думаю, я очень спокойный. По природе. Сам по себе. Испугаться не успеваю. Пока испуг дойдет – а решение уже пришло в голову…

– Комбриг, я ведь не шучу.

– Так и я не шучу, Лев Захарович. Всё дело в уровне ответственности. Мне кажется, многие командиры и не поняли сначала, что попали на реальную войну, были уверены, что пройдем легким походом, как в Польше было. А как только вступим на землю финнов, те поднимут знамя революции. А не кому было его поднимать, Лев Захарович.

– А с этого места поподробнее, Алексей Иванович!

– Отчего, Лев Захарович. Я ничего ни от кого не скрываю. В Гражданскую войну тут победили белофинны, с их победой связан террор, который проводился по двум линиям – политической и национальной. Яркий пример – Выборгская резня. После в Финляндии велась активная пропаганда. Одна – антибольшевистская, где подчеркивалось, что все ужасы Гражданской войны из-за большевиков, создавался негативный образ СССР как правопреемницы Российской империи, и велась активная националистическая пропаганда. Итог: ни рабочий класс Финляндии, ни крестьянство поднимать восстание против СВОЕЙ буржуазии не намерено. Они – свои, мы – чужие. Мы – захватчики и агрессоры. А нашу агитацию они просто не читают.

– Значит, в народное правительство Финляндии вы не верите?

– Лев Захарович, вы же знаете, что это чисто марионеточное правительство в глазах финского народа, которое и состоит из тех недобитых врагов, которые скрылись в СССР и теперь оттуда подзуживают агрессора, то есть нас.

– И откуда такие сведения?

– Беседовал с местным населением. Разведчики кое-что нашептали. У меня есть своё мнение, но раз мы начистоту, так начистоту. Считаю, что в Коминтерне многое желаемое выдают за действительное… А это неправильно, не по-коммунистически.

– Вот как… знаете, Алексей Иванович, вы пока своё мнение придержите при себе. Не высказывайте. Не надо, чтобы кто-то неправильный услышал. Понимаете меня?

– Так точно. Только можно и вам, Лев Захарович, камешек в огород закинуть?

– Ну, давай, комбриг жарь по наркому! – Мехлис опять напрягся.

– Это не ваша недоработка, Лев Захарович, вообще это ничья недорабока, просто, мне кажется, что мировая буржуазия выдвинула идею национализма как противовес идее пролетарского интернационализма. Это ведь проще простого: мы лучшие, потому что мы немцы (финны, украинцы, латыши, французы и т. д. и т. п.). Это находит отклик в душе самого затурканного крестьянина или поденного рабочего. Борьбе с национализмом надо уделить особое внимание. Именно вам, пропагандистам. Спаянные национальной идеей, рабочий Германии, Франции, Бельгии будет драться с нами, потому что мы – смерть националистической идее… И этот фронт будет очень важен.

– Не хотите перейти в политуправление, Алексей Иванович?

– Я строевой командир, моё место тут. Но всегда буду рад с вами пообщаться, Лев Захарович.

– Мне кажется, вы искренне это сказали… да, не часто такое услышишь искренне.

– Слухи о вашем склочном характере несколько преувеличены, Лев Захарович!

Мехлис рассмеялся:

– Нет, комбриг, ты конечно, шути, но меру в шутках знай… А что еще говорят о характере товарища Мехлиса?

– Что он неподкупен и договориться с Мехлисом – невозможно.

– Ну что же, я запомни это, комбриг, спасибо на добром слове. А от политуправления отказался зря. Точно тебе говорю.

Глава тридцать третья

Новогодние ожидания

Утро второго января в Хельсинки отмечалось самыми сильными морозами этой зимой. Маршал Маннергейм с самого утра проснулся в отвратительном настроении. Еще никогда дела не шли так плохо. И дело было даже не в том, что почти под новогоднюю ночь большевики взяли Оулу. Как взяли, так и назад отдадут, если приложить должные усилия. Он вообще не хотел этой войны. Требования СССР? Сталин хотел, конечно же, много. Но и давал немало. Но наши политики уперлись… Кто бы что не говорил, но сын шведского народа, родившийся в Финляндии, он был предан Российской империи, которой отдал лучшие годы своей жизни. Лицом Густав Маннергейм походил на азиата, на круглом лице маленькие раскосые глазки, широкие скулы, волевой подбородок. Расстрел императора, которому барон Маннергейм был очень предан, сделал барона последовательным и непримиримым врагом большевизма. Но сердце его принадлежало Санкт-Петербургу, городу его молодости, городу его любви.

Маршал трезво смотрел на события на фронте: Красная армия была намного сильнее, да, финны отчаянно сопротивлялись, сдерживая наступательный порыв врага, но рано или поздно, нам придется капитулировать. И было бы хорошо, чтобы наши позиции на мирных переговорах не были совершенно плохими. В поражении на Раатской дороге и взятии большевиками Оулу был только один положительный момент: это был серьезный промах «финских немцев» – группы офицеров финской армии, которые служили в Германии в Первую мировую и имели четкую выраженную прогерманскую ориентацию. Сам Маннергейм больше ориентировался на Великобританию, хотя и знал цену английским обещаниям. Английский посланник много говорил о помощи и моральном осуждении Советского союза, но реально… Англичане продали бедной Финляндии самолеты, орудия, снаряды, противотанковые ружья. А вот Германия демонстративно от помощи Финляндии отказалась, заняв выжидательно-нейтральную позицию. Складывался хороший шанс выдавить финских немцев из руководства вооруженных сил и снизить влияние прогерманской партии. Если бы Англия прислала еще и войска… Но… надо быть реалистом… Густав быстро приводил себя в порядок: как только чуть рассветет, надо ехать в ставку, которая была в городке Миккели, в самом центре страны.

Неожиданно появился адъютант, по лицу которого Густав почувствовал, что началось…

– Господин фельдмаршал, русские начали атаку на линию Энкеля[56]. Уже час идет артиллерийская подготовка. Первая полоса уже в нескольких местах прорвана, наши части начали отход…

– Юли, свяжитесь с этими… надо срочно собирать правительство. Пора решать вопрос. Поездка в ставку откладывается.

– Будет сделано.

* * *

Мехлис мне привез еще и последние новости с фронта. Задуманный маневр на окружение частей группы Талвела был более-менее удачен. Части 163-ей и 54-й дивизии встретились у Лиексы. К сожалению, линия снабжения 163-ей была прикрыта плохо, стандартного окружения не получилось, мобильная легкая пехота, которая составляла основу сил полковника Талвела сумела ускользнуть из кольца, да еще потрепать линии снабжения дивизии Зеленцова. Это уже было не критично, но вот дальнейшего развития наступление не получило. Опять промедлили, не воспользовались моментом, опять финны смогли перебросить подкрепление, завязать отвлекающие бои у Каяани, угрожая перерезать снабжение моей дивизии, наступающей на Оулу. Тут Зеленцов не сплоховал, вовремя подкинул Годлевскому помощь, Каяани удалось отстоять. Да! Не получилось. Замысел был смелый. Очень может быть, что надо было на Оулу отправить 163-ю, а мне форсированным маршем громить группу Талвела. Не уверен. По мне так стратегически взятие Оулу – правильное решение. Пусть не такие и большие части отсечены от Финляндии на Севере, но без нормального снабжения им скоро наступит крышка. Так что теперь мне предстоит выдержать атаки финнов, которые постараются городок Оулу вернуть. На серьезную оборону меня Мехлис и настраивал. Зачем я с ним завел разговор о характере войны, Коминтерне и национализме? Потому что хотел, чтобы эти тезисы Сталин услышал еще раз. От Мехлиса. А то, что Мехлис про этот разговор доложит, я не сомневался.

Так что в Новый год позволил себе три маленьких стопки хорошей водки (этого добра у дивизионного комиссара запас был невероятный), а сам поутру проверил посты (а нечего тут расслабляться). Надо отдать должное бойцам и командирам – службу несли как следует. О коварстве и жестокости шюцкора бойцы были не наслышаны – видели всё своими глазами. Началась подготовка оборонительных позиций. Я не тешил себя иллюзиями. Судьба войны решалась не в Оулу, а на линии Маннергейма. Пока держится линия-крепость, финны на мир не пойдут. Я считал, что главное в этой войне – работа вражеских разведок, которые оценивают силу Красной армии.

Второго января утром заговорили орудия частей Тимошенко, так начался штурм линии Маннергейма. На этот раз штурм был подготовлен. Тимошенко сумел еще и обмануть финскую разведку. Финны были уверены, что значительную часть своих сил будущий маршал и министр обороны отправил в 9-ю армию, так и было, на первый взгляд. Части отводились в тыл, обучались штурмовать укрепления, возвращались обратно, но очень-очень тихо. А вот передвижения подкреплений в 9-ю и 8-ю армии, которые усилили давление на врага, совершалось почти без мер маскировки. Результат: сил у Тимошенко стало немного меньше, но качество их стало значительно лучше. Разведчики сумели вскрыть систему обороны укреплений линии Маннергейма, самолеты и артиллерия, которых наводили разведчики, работали намного эффективнее. Саперно-штурмовые подразделения занялись укреплениями всерьёз. Поддержку им оказывали танки, которые старались использовать аккуратно. Тут впервые Красная армия испробовала огнеметы собственной конструкции. Огнемёты показали себя с лучшей стороны. За неделю линия Маннергейма пала, а Красная армия подошла вплотную к Выборгу. 10-го января были остановлены боевые действия. Финская делегация прибыла для ведения переговоров в Ленинград.

До 10-го января я отбил три атаки финской армии, но эти атаки были не серьезными. Не более батальона легкой пехоты без тяжёлой артиллерии каждый раз быстро откатывались, получив первый отпор. Это казалось мне более попытками имитировать активность по отбитию Оулу или провести разведку боем, но не три раза подряд! Я ждал какой-то пакости от финнов, но так и не дождался. Самую большую нагрузку несли на себе мобильные патрули и бойцы блок-постов, которые отвечали за сохранность движения караванов снабжение по Оулу. Вот им приходилось отражать нападения мобильных отрядов лыжников из шюцкора. Но справлялись. На приведенный в порядок аэродром стали садиться первые транспортные самолеты, когда было объявлено перемирие.

Двенадцатого января был подписан мир с Финляндией на советских условиях. Четырнадцатого я получил приказ сдать дивизию на начальника штаба, а самому прибыть в Ленинград.

Часть третья

Глава тридцать четвертая

Лондон. Старинный особняк. Все те же лица

(интерлюдия)

– Сигару, Бэззи, не отказывайте себе ни в чём.

– Вам надо бы меньше курить.

– Да, а еще меньше пить! Врачи лгут, мой друг. Главное, чтобы выпивка и сигары были отменного качества[57]. Так что угощайтесь.

– Благодарю вас, но лучше все-таки перейдем к делу. После, возможно, чем-то угощусь.

– Прошу, Бэззи, знаете, как надоели эти все, которые б-берегут мое время и сразу же переходят к своим баранам. Как мне все эти бараны осточертели! Вас это не касается, ваше мнение для меня особенно ценно.

Первый Лорд Адмиралтейства не сильно кривил душой. При своем довольно сволочном характере, осложненном диким упрямством, у сэра Черчилля было несколько человек, ко мнению которых он прислушивался. Сорокачетырехлетний журналист привлек внимание примерно двадцать лет назад, когда появились первые статьи о стратегии непрямых действий, основанные на анализе событий Великой войны. Очень скоро Уинстон понял, что угадал в молодом журналисте недюжинного аналитика. Даже в тридцатые годы, когда Черчилля постигла политическое забвение, группа Черчилля пользовалась во время парламентских дебатах некоторыми выкладками молодого аналитика. От его советов хозяин старинного особняка дома не собирался тем более отказываться сейчас, когда его страна находилась в смертельной опасности.

– Общий анализ показывает, что уровень Красной армии далек от идеального.

– Если бы их уровень был идеальным, красной была бы вся планета! Извините, продолжайте!

– Да, сэр. За последнее время большевики сделали многое для переоснащения своей армии, в первую очередь танками и самолетами. В той же мере вылезли и основные недостатки Красной армии: у них мало специалистов, потому они больше теряют техники от небоевых причин: поломки, аварии и т. д. В авиации Красная армия далеко отстала от ведущих мировых держав, Германии, нас и США. Для Испанской войны их авиация еще худо-бедно годилась, но сейчас – это очень слабо. Самое большое преимущество Красной армии – это ее многочисленность. Это было тем фактором, которое определило поражение Финляндии. При этом потери финской стороны многократно меньше потерь русских. Отмечается слабость командного состава. Это результат не только «чисток» в армии, но и потери культуры и науки военных действий. Тут явно преимущество таких армий, как наша, которая сохранили высокую военную культуру и преемственность традиций. Главное – небольшие локальные войны и конфликты не способствовали хорошей практики. Советские командиры в своем большинстве – это офицеры мирного времени. Что стало причиной того, что свое подавляющее превосходство в танках, артиллерии и авиации Красная армия с толком использовать не могла. Тем не менее, есть и несколько положительных моментов: в двух эпизодах большевики показали хорошую выучку и достаточное военное мастерство: это сражение на Раатской дороге, где инициатива отдельных командиров позволила красным выйти к Ботническому заливу и разрезать Финляндию пополам. Но это не самый важный эпизод. Когда русские столкнулись с линией Маннергейма и получили там по зубам, они сменили командование, провели обучение войск, а потом взломали эту линию быстро и эффективно. Было впечатление, что воюют две разные армии.

– И результат чего это было? Может быть, туда прибыли новые свежие части?

– Нет, сэр, это результат того, что большевики учли ошибки, смогли сделать выводы, перестроиться и нанести противнику поражения теми же частями, что имели в своем распоряжении с самого начала.

– Интересный факт, Бэззи. Значит, в русской армии есть потенциал. Это делает русское направление достаточно перспективным. Более того, если русские сначала будут терпеть поражение, а потом смогут одолеть этого бешенного ефрейтора, нам же лучше. Они оба снова ослабнут, и мы сможем стать истинными победителями.

– Это если кузены опять не отхватят лучшие куски европейского пирога.

– Нам надо сделать всё, чтобы интересы Империи не пострадали. Хотя бы не все интересы пострадали. Вы знаете, что готовится в Европе и Африке? Меня интересуют ваши прогнозы относительно катастрофы во Франции и то, как она может повлиять на события в этой войне.

– Извините, Уинстон, не скажите, почему вас так интересует Африка? Дань молодости? Или ваше особое чутье, в которое мало кто верит, но которое постоянно срабатывает?

– Бэззи… это несколько преждевременно, петь мне панегирики. Я еще живой, а не памятник на кладбище, меня нахваливать пока что бесполезно. Давайте, все-таки, вернемся к нашим французским баранам…

– Мы исходим, сэр, из двух предпосылок: что Франция будет разгромлена и что нам удастся эвакуировать хоть что-то из экспедиционного корпуса.

– Чертовый Невилл[58], даже воевать не умеет по-человечески! Сколько раз ему предлагали прижать немцев к ногтю!

– Стратегия Чемберлена порочна в своем основании. Гитлер не пойдет на вторжение в Россию, имея незакрытый фронт во Франции. Он ефрейтор, а не дурак. Так что отсидеться вместе с лягушатниками за валом Мажино не получится. Немцы хорошо изучили уроки прошлой войны.

– Я согласен, Бэззи. Чемберлен ведет империю к катастрофе. Но и я имея в руках только флот, ограничен в своих возможностях. А Африка меня волнует потому, что после падения Франции в Африке образуется большой, вкусный и никому не принадлежащий пирог, который надо будет подобрать. Черт, я опять увлекся своими рассуждениями и перебил тебя, Бэззи. Продолжай…

Очередная порция спиртного (отличного шотландского виски) прошествовала в обширное чрево Первого Лорда Адмиралтейства.

– Я не уверен, что начнется раньше – вторжение на Север или во Францию. Одновременно две таких операции Германия проводить не будет. Пока еще они не готовы к таким широкомасштабным действиям, а во Франции каждый полк будет у них на счету. Думаю, сначала Париж, а потом Копенгаген и Осло, но примерно треть шансов за обратный порядок событий. Если Франция – вопрос решенный, у нас нет сил и средств ее удерживать, то удержать Норвегию мы можем. Как только немцы высадятся в Копенгагене, нам надо высадить упреждающий десант и укрепиться в портах Норвегии. Тогда немецкий флот не сможет угрожать нашим коммуникациям в Атлантике, выход на эти коммуникации будет парализован. Немцы не получат доступ к норвежской руде. В конце-концов, наши ребята уже давно готовят основание для превентивного захвата Норвегии. Почему бы его не осуществить, сыграв на опережение? Провести операцию в конце марта, максимум, первых числах апреля?

– Да, Бэззи, вы правы, мы готовим эту операцию. Умные головы хотят еще помочь финнам, идиоты… если Франция падет Советы останутся нашей последней ставкой на континенте. Но Невилл готов подергать их вождя за усы, не подозревая, что с хищником надо обходится по-другому. А Советы – хищник, а не травоядное, готовое самостоятельно идти на бойню…

– Когда закончится история во Франции у нас будет главная цель – это французский флот. Его надо или захватить, или утопить. Других вариантов просто не существует. Было бы хорошо организовать хорошую бойню между бошами и лягушатниками, подставить их флот – пусть его гибель будет небесполезна, но Редер[59] слишком осторожен, а адмирал Дарлан[60] не слишком-то рвется в бой. Но я бы проработал такой вариант.

– Да, большой флот Франции, это наш козырь и наша большая головная боль… в перспективе.

– Порты Франции – это окно в Атлантику. Так что нам надо будет уделять этому вопросу особое внимание. Считаю, что надо подготовить и высадку на Балканах. Создание очага напряженности – Греция/Югославия/Румыния отвлечет серьезные силы Гитлера, затормозит операцию во Франции, думаю, это будет еще один козырь в нашей игре…

– Ваша любима теория непрямых действий? Это интересно… Я обдумаю эти предложения, Бэззи, обязательно обдумаю. Единственное но… без участия сухопутных сил я не могу эти операции провести… У меня только одна рука – флот, а для таких операция нужна и вторая рука, армия. Там пока что люди Невилла.

– После захвата Франции у Гитлера не будет сразу же столько войск, чтобы начать войну с Россией. Уверен, он будет готовиться. Но от к чему? Или вторжению к нам или в Россию.

– Что более вероятно?

– Проще будет выглядеть вторжение к нам. Быстрее реализуемо. Мешать будет флот в Канале и самолеты на аэродромах острова. Оба эти компонента надо будет максимально усилить. Тогда он вынужден будет повернуть на Россию.

– Вот как?

– Нельзя держать огромную армию в мирное время. Война должна кормить себя. Захват новых кусков мирового пирога неизбежен. Не распускать же боеготовые части, почувствовавшие вкус к победе? Их экономика не выдержит этого напряжения, даже с учетом приобретенных стран.

– Почему тогда не Африка? Неужели у Гитлера не возникнет идеи перерезать Суэц и выйти к нефти Персидского залива?

– Он не сможет послать в Африку достаточно сил, чтобы осуществить эту операцию. Основная проблема – в снабжении. Две-три дивизии, может быть до пяти-шести, не более того, потенциально еще итальяшки, но это несерьезно. Но пока в наших руках Гибралтар, Крит и Мальта – снабжение сил в Африке будет для немцев нетривиальной задачей. Так что две-три дивизии, это моя реальная оценка плюс столько же итальянцев. Для нас это проблематично, но решаемо. Но итог для нас может оказаться превосходным.

– В каком плане?

– В перспективе. Распыление сил на оккупацию стран по всей Европе, что-то в Африке, получается, что Гитлеру нужен будет твердый мир с нами, чтобы обеспечить себе тыл и напасть на Россию.

– Мир с Германией, подписанный после поражений… это не смешно, Бэззи, я на это не пойду никогда. Гитлер недоговороспособен. Я ему не верю.

– Он может нарушить любой мир, если ему это выгодно. Почему бы не создать ситуацию, когда ему это СТАНЕТ выгодно? Разве надо заключать с ним мир? А вот неофициально пообещать не открывать масштабной войны пока он не разберется с русскими, почему бы нет? Неофициальные договоренности можно и нарушить.

– Неофициально, да…

– Это ведь будет джентльменское соглашение. И мы сможем его в любой момент отменить. Нам будет удобно посмотреть, что будет происходить в России. Если ефрейтор будет выигрывать – мы с кузенами вступим в игру, спасая большевиков от разгрома, потом легче будет диктовать им условия. Если Джо будет одерживать верх, то никакие договоренности с ефрейтором иметь силы не будут.

– Да, да, да… ты любишь задавать интересные головоломки, Бэззи. Тогда последний вопрос, из-за которого я тебя позвал, но немного отвлекся. Ты получил эти бумаги?

– План «Гельб»?

– Да, меня интересует твоя оценка Мехеленского инцидента.

– План достаточно достоверный. На первый взгляд. Но вот способ его доставки оставляет желать лучшего. Самолет сбился с курса, вынужденная посадка в Бельгии, майор не уничтожил секретные документы, хотя имел и время, и приказ, думаю, имел соответствующий. Отсюда вывод – нас подставляют. Если это действия вашего таинственного друга, то работа выглядит топорной. А как провокация – вполне. Нас хотят убедить, что план Шлиффена жив и его опять попытаются воплотить в жизнь. Я в это не верю!

– А у наших армейских штабистов наблюдается невиданное воодушевление!

– Я бы хотел быть не прав, Уинстон. Хотел бы. Очень хотел.

Когда собеседник ушёл, хозяин кабинета еще долго курил, размышляя о деталях идеи, которую ему подбросил молодой собеседник. И с этой, и с этой стороны, и по-всякому, получалось что Империя остается в выигрыше. А этот соглашение может быть той соломинкой, которое поможет Гитлеру принять неверное решение для него, и выгодное для Империи. Не хотелось выходить на Фуллера, но иного варианта не было.

Он поднял трубку и набрал номер, который и так помнил наизусть.

– Джо, это я. Мне не хочется, но мне надо с тобой поговорить.

– Нет, в Сити. Старая квартира, если ты помнишь. Через два часа.

– Жду.

Он помнил Джона Фуллера еще молодым офицером, они оба оказались на англо-бурской войне. Только он был начинающим журналистом, а Джон – начинающим офицером. Талант Джона раскрылся в Первую мировую, когда он возглавил штаб первого в мире танкового корпуса. При Камбре его танковая атака закончилась прорывом германского фронта. Долгое время он считался ведущим танковым теоретиком Великобритании, но в 1933-м году ушел в отставку, не соглашаясь с политикой министерства в танковых делах. Не понимал, что танки мирного времени и военного – это две большие разницы! В это же время он сошелся с Мосли и другими британскими фашистами, поддерживал и приветствовал приход Гитлера к власти в Германии. Хозяин знал, что Джон состоит в подпольной фашистской организации «Нордическая лига». Поэтому встречаться с ним было Первому Лорду Адмилартейства не с руки. Но выхода не было. В этом спектакле и они, английские фашисты, должны сыграть свою роль. Хорошо то, что хорошо для Империи!

Глава тридцать пятая

Трибунал

Да, это была моя идея. Военный трибунал над военными преступниками. Надо было начинать. Был и повод – полковник Ялмар Сииласвуо, известный как «кровавый Ялмар». Будучи офицером белофинской армии, он был одним из тех, кто брал Выборг и кто оказался виновником Выборгской резни, когда пострадало намного больше мирных жителей, чем красногвардейцев-интернационалистов. Зачем мне нужен был этот показательный процесс? Так, заготовочка на будущее. Инициатива грозит исполнением. Знаете, мне и поручили подготовить этот процесс, дали бригаду следователей НКВД, хотели посмотреть, как у меня получится. А что тут было думать? От местных жителей и пленных мы узнали места массовых захоронений жертв той резни. Озверевшие националисты вырезали даже семьи белых офицеров, которые выходили приветствовать освободителей. Ненависть в годы Гражданской войны зашкаливала. Но вырезали мирное население по одному признаку: похож на русского или нет. То есть, перед нами был пример геноцида. Такой же, как был в Турции, где в 1915-м году были вырезаны по национальному признаку армяне, ассирийцы и число жертв перевалило за миллион! Такой же, как сейчас властвовал в Европе, уничтожая евреев, цыган, а также готовился уничтожить неполноценные славянские народы. Для быстрой подготовки процесса одной группы следователей было мало. Огромную помощь оказали армейские особисты, пограничники, а также местные коммунисты, которым удалось уцелеть во время той резни. Оказывается, пусть маленькое, но коммунистическое подполье в Финляндии существовало. Они не могли поднять революцию (или мятеж), но сейчас активно помогали пришедшей в Выборг Красной армии. По мирному договору 1941 года Финляндия теряла земли на перешейке, а вот в отличие от ТОЙ истории, никакого обмена землями не было. Сработал принцип «Горе побежденным!». Да и не было страшных поражений Красной армии, так что мы могли диктовать свои условия. Конечно, ни о каком поглощении Финляндии речь не шла. Но уступив по двум пунктам: не добившись выдачи военных преступников и пообещав распустить правительство Отто Куусинена[61], советская сторона добилась от Финляндии серьезных уступок, в том числе по размещению наших баз на Ханко и Турку. Выдать нам военных преступников, виноватых в Выборгской резне финны отказались (ну да, почти всё военное руководство страны), но кто мешал нам судить военного преступника уже оказавшегося в наших руках?

Самое сложное было – эксгумация трупов, погибших и захороненных во рвах за Выборгом. Главное – было доказать, что там основная масса – это мирные жители, так и было 80 % из двух тысяч ста семидесяти тел, поднятых из раскопов, были женщины и дети. Почти все женщины имели следы пыток, насилие было результатом расчетливой жадности: шюцкоровцы искали припрятанные ценности. Свидетели, в том числе из пленных финских солдат, местных жителей своими показаниями подтвердили тот факт, что «Кровавый Ялмар» не только не мешал солдатам, но и поощрял их к насилию, и даже сам расстрелял семью: женщину и двух детей за то, что они выкрикивали оскорбления храбрым белофинским насильникам. Что же, и у хладнокровного шведа крышу сносит от запаха крови!

Самое главное: все преступления были правильно юридически оформлены, запротоколированы, к нам подключилась группа военных прокуроров, так что к началу процесса дело обросло многочисленными томами свидетельств. Хорошо, что делалось всё настолько оперативно, что уже 2 февраля в Выборге состоялось заседание военного трибунала Ленинградского военного округа. Главным Государственным обвинителем выступил Вышинский, да, тот самый Андрей Януарьевич Вышинский, который был обвинителем на Нюрнбергском процессе от СССР. А что, пусть тренируется! Меня назначили членом военного трибунала, так что пришлось заседать с самого начала и до логичного конца. Для проведения процесса была выбрана мэрия Выборга, здание хорошо охранялось. Полковник Сииласвуо еще больше напоминал школьного учителя, вот только лицо его было очень бледным. Он не выказывал волнения, отвечал чётко, выстраивая свою собственную линию защиты. Он был уверен, что приговор ему уже вынесен, а наше заседание – не более чем фарс, о чём и высказался в самом начале заседания.

Из протокола:

Вопрос: Ваше имя?

Ответ: Ялмар Фридолф Стрёмберг

Вопрос: В документах вы значитесь как Ялмар Сииласвуо?

Ответ: Эту фамилию я принял в честь независимости Финляндии

Вопрос: Дата и место рождения?

Ответ: 18 марта 1892 года Гельсинфорс

Вопрос: Кто вы по национальности?

Ответ: Мои родители шведы, но сам я по национальности финн.

Вопрос: Ваш род занятий и должность?

Ответ: я военный, служу в армии независимой Финляндии, звание – полковник, должность – командир 9-й пехотной дивизии.

…

И еще, я хочу сделать заявление – считаю этот трибунал фарсом и политической расправой.

Мы управились за 2 дня. Были опрошены свидетели, показаны материалы обвинения, защитника не было – полковник защищал себя сам (по его просьбе). И единственным аргументом в свою защиту было то, что это было убийство «русся», он даже применил тут выражение «унтерменшей». Да, германские корешки нет-нет да вылезут наружу, все они, нацисты, одним миром мазаны. Суд приговорил Кровавого Ялмара к высшей мере социальной защиты – смертной казни через повешение. В своем последнем слове полковник заявил, что не раскаивается, и все его деяния были во благо независимой Финляндии, а так же попросил заменить повешение расстрелом. Насколько я знаю, в этом ему было отказано. Для меня принципиально важным было то, что суд осудил полковника именно за геноцид – то есть уничтожение мирного населения по национальному признаку. Суд дал и чёткое обозначение «военного преступления», чтобы было ясно, что бомбардировка военных и промышленных объектов города преступлением во время войны не является, а вот нанесение ударов по жилым кварталам без военной необходимости, а для уничтожения мирных жителей и оказания психологического устрашения – военным преступлением будет являться. Тут же прозвучало, что негуманное отношение к военнопленным независимо от того, подписала страна Гаагскую конвенцию или нет тоже будет считаться военным преступлением.

Неожиданностью было то, что Ялмар Сииласвуо попросил о встрече со мной. Я пришел в его камеру, полковник был спокоен. Мы говорили на немецком, у меня были хорошие языковые способности, а с моей памятью запомнить пару тысяч слов не проблема. Проблема – поставить произношение! Но мы друг друга понимали.

– Скажите, вы разбили меня у Суомасаалми, этого унижения было вам мало? Вы взяли меня в плен, этого унижения вам было мало? Зачем еще этот фарс? Сделали бы, как в гражданскую – отвели к стенке и всё!

– Скажите, полковник, Гражданская война была жестокой?

– Да! Но мы в Выборге не были более жестоки чем ваши, красные в других городах…

– Нет, вы ничего ещё не поняли, полковник. Идёт война, которая по жестокости заткнёт Гражданскую за пояс. Когда людей будут массово уничтожать только потому что они не той расы или национальности. И мы этого не хотим…

– А я тут при чём?

– А вы тут предупреждение, тем, другим, полковник. Гражданских трогать нельзя!

– Вы хотите, чтобы война велась в белых перчатках? Наивно…

– Да… но если удастся уменьшить потери гражданских – мы не зря старались…

– Знаете, комбриг, как странно чувствовать себя пешкой в чужих руках от которой ничего не зависит. Спасибо за откровенный разговор. Меня не покидает мысль, что если бы мне удалось разбить ваши дивизии по частям, то на моём месте могли бы оказаться вы, комбриг.

Я ушёл. А ведь финский полковник был прав, на все сто процентов прав, только не стать ему генералом, уже никогда![62]

Глава тридцать шестая

Разговор в кремлевском кабинете

(интерлюдия)

Этот рабочий кабинет знает весь мир. Извините, вырвалась очередная банальность. Тем не менее, это правда. Обитатель кабинета расхаживал, изредка покуривая трубку, в которую, по слухам, набивал «Герцеговину Флор». За рабочим столом находился один единственный посетитель, который в этом кабинете был чаще многих других.

– Присмотрелся? – Сталин не сомневался, что Берия знает, кого он имеет в виду.

– И присмотрелся, и порылся. – ответил всесильный глава НКВД.

– И что ты нарыл за это время, Лаврэнтий? – Сталин был спокоен. Острота интереса к личности «писателя Виноградова», как немного иронично Сталин назвал про себя комбрига, написавшего ему лично письмо с прогнозами на войну с Финляндией.

– Иосиф Виссарионович, комбриг Виноградов ничем ранее не выделялся из общего числа военных. В нем все среднее. В меру старателен, в меру раздолбай. Любит выпить. Чуть больше среднего, но не пьяница, меру, свою меру знает. Вот к бабам это да, у него тяга… даже так, притяжение! Да и женщины ему не отказывают во внимании. Серьезных отношений не заводит. В юности молодая беременная жена умерла от испанки. Но… странности начинаются с момента посещения объектом разработки штаба Киевского военного округа. Показания ординарца – чуть не потерял сознание, бил, крушил в купе, орал благим матом, и не благим тоже. А потом как отрезало. Почти не пьет. Стал собран. Внимателен к бойцам и командирам. Требователен и не только к окружающим, но и к себе. Изменился в отношениях с женщинами.

– Это как понимать?

– Раньше он женщину добивался с максимальной энергией, иногда это было даже на грани изнасилования, но грань не переступал, а сейчас нет, не изменился в сторону товарища Чичерина, он стал с женщинами робок и застенчив, да и вообще уделяет им мало времени.

– На грани, говоришь?

– Ни одна из фигуранток факта изнасилования не подтвердила, а чтобы слухам верить, так можно поверить и в то, что я школьниц на рабочем столе насилую. Своём, а не Вашем. – Сталин усмехнулся. С чувством юмора у него было всё в порядке.

– А чему комбриг уделял освободившееся врэмя? – Сталин выбил из трубки табак и стал её набивать вновь.

– Боевой работе. Не ленился перепроверить несколько раз как исполнены его приказы. При этом стал инициативен и изобретателен. Очень положительно характеризуется сослуживцами, хотя многие отмечали, что особого рвения в службе до этого не проявлял. И еще. Стал несколько смелее, склонен к риску, но очень дозированному. И вроде бы никаких особых новшеств не ввел, многое уже записано в уставах, но почему-то его коллеги эти записи игнорировали, а он нет. В результате его дивизия оказалась наиболее эффективной в 9-й армии и успехов Особый корпус добился благодаря этим «незначительным» изменениям. Я дал его действия на проверку военным старой школы. Они получили высокую оценку.

– Это хорошо, Лаврэнтий? – вождь произнёс с вопросительной интонацией, заложив в вопрос солидную долю иронии.

– Это хорошо, плохо то, что изменились его привычки, такие, которые не могут так просто измениться. Мелкая моторика. Раньше комбриг Виноградов много курил. Курить бросил. У него была привычка, когда думает, крутить между пальцами сигарету, вот так примерно. Он мог постукивать пальцами по колену, если нервничал. Сейчас этих движений нет. Но стали замечать, что во время раздумий потирает пальцами лоб, ровно по центру, когда раздражён, крепко сцепит зубы, как будто останавливает порыв гнева, говорит очень медленно, чуть затягивая гласные, особенно «а» и «о». Сделали предположение, что у него был удар, как говорят врачи, микроинсульт, могли тогда измениться движения, да, мог начать заботиться о здоровье, бросил курить, но врачи говорят, что признаков удара у него не было. А вот врач второго ранга Воронина утверждает, что у комбрига Виноградова была истерика в медицинском вагончике, но объяснил это тем, что много болел и с детства боится врачей и больничной обстановки. Не было этого раньше, мы проверили. К военврачу Ворониной объект пытался, как бы точнее сказать, пытался завязать с ней романтичные отношения, но робко, без обычного напора. И даже не слишком расстроился, когда получил от ворот поворот.

– А не могли товарища Виноградова подменить в штабе Киевского военного округа? Середнячка Виноградова спрятали, а нам выдали военного гения Виноградова. Как, товарищ Тимошенко на такие проделки не способен?

Сталин оставался ироничен, но за иронией скрывалась и заинтересованность. Загадки Вождь любил.

– Это была бы проделка не уровня товарища Тимошенко. И мы проверили. Человек тот же.

– Точно?

– Он же ехал в Китай…

– Отпечатки пальчиков?

– По ним человек тот же.

– Человек тот же, мозги у него чужие, ты это мне хочешь втолковать, Лаврэнтий?

На этот раз, почувствовав раздражение в голосе Сталина, Берия предпочёл промолчать.

Глава тридцать седьмая

Здравствуй, Москва!

В Москву я прилетел 8-го февраля. Да, сознание того, что до войны остаётся всего ничего уже было, оно преследовало меня с того самого момента, когда я оставил Оулу. Дивизия уже передислоцировалась в Житомир. Увы, пришла и плохая новость: майор Чернов, который был моим начальником штаба, а сейчас, фактически, руководил эвакуацией дивизии с финской территории, умер в Ленинградском госпитале. Он погиб в мирное время. Водитель ошибся, машина свернула с дороги и тут же угодила в полынью. Из всех вытащили из воды. Но… переохлаждение, пневмония, в госпитале Ленинграда боролись за жизнь майора… Но увы… Шестого, когда я навещал его в госпитале, майор уже был без сознания, я смотрел из дверей палаты, где он метался в горячечном бреду и понимал, что даже будь у меня чудо-лекарства, спасти его было бы маловато шансов. И всё-таки мне было его жаль.

Знаете, когда мы проходили подготовку, мне всё это напоминало игры в солдатики. Туда переставь пехоту, там расположим артиллерию. Не наигрался в солдатики в детстве, на тебе. Играй сейчас. А тут накатывало ощущение того, что всё это взаправду! Что люди, которых ты знаешь и к которым у тебя есть какое-то отношение, ты их посылаешь на смерть, и они гибнут! Это ведь как – живёт себе человек – ты о нём не знаешь ничего, он вне твоего мира. Но стоит тебе с ним познакомится, дать ему какую-то оценку, как человек входит в твой мир, становится его частью, твой мозг вбирает в себя его внешний вид, голос, запах, мимику, привычки и движения. Это происходит помимо твоей воли, твой мир становится больше. И тут бой, и тут человек уже хладный труп, последние почести, короткая речь, стопка водки, и то не за каждого… ибо сопьюсь! Но мир твой становится меньше… И от этого тоска…

А ещё был страх… Страх потерять людей, когда можно их не терять. Было желание всё сделать самому, но потом быстро пришло отрезвление: ну не может же быть командир во всех дырах затычкой. И тогда я быстро понял, что такое кадровый голод. А теперь ещё и жуткий дефицит времени. И занят я был важным делом, и понимал, что докладные на меня пошли наверх. И что не только приятели и друзья есть у меня, но и враги. Вот только не определился, кем станет для меня Лев Захарович Мехлис в ЭТОЙ истории врагом или другом? А третьего не дано: попал в его сферу внимания, так разложат тебя по кубикам, сложат и куда-то зачислят: в друзья или враги.

В Наркомате Обороны меня встретил деловитый капитан, вручил ордер на вселение в гостиницу, расписание мероприятий, требование по форме и сказал, что сотрудники ведомственной гостиницы в курсе, и всем, чем надо, помогут. В финансовой части получил денежное довольствие, с учетом боевых довольно прилично набежало, так что мог себе позволить и ресторан, вот только хотелось избежать ресторанных барышень, которых ещё ночными бабочками никто не называл.

Награждение должно было произойти в Кремле завтра утром, там же должен был состояться торжественный банкет. Награждать должны были большую группу военных, отличившихся в ходе боевых действий с Финляндией. Мне уже по секрету сообщили, что мне прилетит на грудь еще одно Знамя[63]. Первый орден мой реципиент получил за военную миссию в Китае.

Решил пройтись по довоенной Москве, когда ещё такая возможность выпадет, заодно посмотрю, не прикрепили ил ко мне кого-нибудь из конторы товарища Берия. Но наружного наблюдения так и не заметил. Москва была шумной всегда, сейчас, для своего времени, тем более, а вот для меня она была просто воплощением тишины и застоя. Всё очень медленно. Метро ещё не связало все районы города в одну сеть, но уже скоро это произойдёт, точнее, после войны. Судя по книгам про попаданцев, мне должны подложить женщину, чтобы узнать все мои секреты. Но, удивительное дело, со мной никто не знакомился, а сам я не делал попыток кого-то закадрить. Мне достаточно было наслаждаться этой мягкой московской зимой. Мягкой, конечно же, по сравнению с финской. Поражала чистота и порядок на улицах. С моим временем не сравнить. Милицейские патрули, комендантские патрули. И к ним обращались граждане, и не боялись! Я что-то слышал про народную милицию, так вот она какая, когда народная! Не страшная совсем. У меня трижды проверили документы – и всё вежливо, без хамства. Зашел в несколько магазинов, сделал несколько мелочных покупок, проголодался. Возвращаться в гостиницу где был, по словам товарищей, очень приличный ресторанчик, было далековато. Недалеко был ресторан «Арагви». Не так далеко от центра я забрался. Отведал хорошую кухню, в тоже время был немного напряжён. Ждал подводки к своей тушке женщины… и не дождался.

А вот возвращение в номер меня порадовало, в смысле, что всё было более-менее ожидаемо. Мои метки были нарушены. Волосок, пылинка, кто-то пересматривал документы, которые были в папке, аккуратно, не нарушил последовательность, а вот уголок одного документа оказался выпрямленным. Значит, есть реакция. Какая-то странная, но всё-таки есть!

Глава тридцать восьмая

Замок в Баварских Альпах

(интерлюдия)

Огонь так же приветливо горит в камине. Пожилой обитатель замка совсем плох. Он слаб, укутанный пледом все равно мерзнет. Посетитель его утомляет и, в тоже время, даёт ему ощущение нужности и полезности. Может быть это то немногое, что даёт ему силы жить и бороться с недугами, которых стало слишком уж много.

– Фриц, старина, вы сегодня выглядите неважнецки, мой доктор был у вас?

– Ах, оставьте, Вилли, когда мне теперь выглядеть хорошо? Пожил и ладно.

– Ну вот, может мне приехать в другое время?

– Вилли, оставьте этот политес, на него действительно нет времени.

– Мне нужна ваша аналитика, Фриц. Только ваш мозг поможет мне принять правильное решение.

– Вилли, скажите откровенно, вы можете помочь мне уйти? Мне пора. А ваш доктор только продлевает мои мучения.

– Последняя услуга, Фриц, и вы свободны.

– Хорошо, Вилли, моё завещание в секретере, в сейфе. Ключ на шее. О! Это то, о чём я думаю? Цианид? Хорошо, я слушаю вас.

– Моим конфидентам крайне важно втянуть Германию в войну с Россией. Фюреру очень хочется добраться до украинского хлеба и кавказской нефти. А еще руды Урала. А еще огромные территории, которые можно колонизировать.

– Да, Вилли, тут действительно цианид. Хорошо. Их интересы совпадают? Этого не может быть. Боров хочет получить передышку, стравив нас с большевиками? Или у тебя хозяева из-за океана? В их интересах работать… Это опасно.

– Да. Тем более, что новости из России не радуют.

– И что тебе сообщили?

– Твой контакт действительно стоил той марки. Даже двойной цены. Русские готовятся! Их военный потенциал постоянно растет. Они готовятся к нашему нападению. За горами Урал они возводят бетонные поля. Представляешь, Фриц, в чистом поле стоит бетонная коробка без крыши или просто залитое бетоном поле. Угадай для чего?

– Неужели? Переброс промышленности?

– Мне напрашивается тот же вывод.

– Тогда… если они успеют на безопасном расстоянии от фронта войны воссоздать свою промышленность. Это гибель Германии.

– Фюрер верит в возможности Блицкрига!

– Вера не самое главное в жизни, Виллли. Вопрос в другом. Возможен ли Блицкриг? Одно дело Франция. Другое дело – СССР. Расстояния не сравнимы. Дороги? У Русских дорог нет. Только железные дороги, сеть довольно распространенная. Маленький нюанс – их дороги ши ре европейских. Наш подвижный состав становится бесполезен. Значит, логистические задачи, которые станут перед нашей армией, просто грандиозны по своей сложности. Вилли, что говорят твои ребята про Красную армию?

– Это если кратко.

Пожилой человек углубился в чтение, шевеля губами, иногда поднимая бровь, иногда иронично кривя губу.

– Интересное чтение. Общий уровень Красной армии невысок. Но она быстро учится и умеет делать выводы из ошибок. Если это помножить на расстояния и отсутствие дорог, как таковых… Я имею в виду автомобильные дороги, Вилли. Наши танки осенью увязнут в болоте, зимой замерзнут в снегах. Если хочешь, это проигранная партия. Наш единственный шанс – начать в конце апреля-мае месяце, чтобы иметь запас времени дойти до Урала? Нет, до Москвы. Это реальнее. Мы сможем, может быть, выйти на Волгу. Но это предел. Предел Вилли. Единственный наш шанс – это очень быстрое продвижение и разгром их армии в пограничном сражении. Как было с Польшей. Но у поляков не было пространства, чтобы привести себя в порядок. У русских оно есть. Это проигранная партия. Ни один из твоих сценариев не дает нам верную победу. А мир с бриттами станет возможен только на их условиях.

– Вариантов нет вообще?

– А какие тут могут быть варианты? План Норвежской операции – авантюра. План Манштейна – авантюра, хотя и отчаянная. Интересно, но даже если они выгорят, мы все равно проиграем. Да, да, объясню. Чтобы одержать победу над Британией нам необходим промышленный потенциал Франции, руда Швеции и Норвегии, нефть и зерно из России. Сосредоточив в руках все эти ресурсы, мы можем попытаться задавить островитян или выйти на более-менее приемлемый мир. Но проблема в том, что чем больше территории мы захватим, тем больше сил надо для ее удержания. Тактическая победа обернется стратегическим поражением. На каком-то этапе нам тупо не хватит ресурсов. Это при условии, что мы дотянемся до Волги и большевики капитулируют. То есть, Россия станет ключевым моментом нашей стратегии. Но кто сказал, что война с большевиками будет легкой прогулкой?

– Фриц, нам нужно сделать победу над Россией безоговорочной. Не возможной, а именно безоговорочно возможной! Я очень надеюсь, что у тебя в рукаве есть какой-то козырь.

– Хорошо, Вилли, ты мне помог, у меня есть человек, про которого даже ты не знаешь. Репрессии Сталина были вызваны заговором генералов. Ты приложил тогда немало усилий, чтобы разоблачить его в Германии, и чтобы данные о заговоре попали кремлевскому диктатору. Сейчас в их армии намного меньше подготовленных офицеров высшего звена. Это факт. Но чистки провалились. Они взяли далеко не всех. Об этом сейфе ты не знал. Вилли, не делай такого лица! Сколько раз твои ребята тут всё перерыли? Я достоверно знаю три раза. Один раз промахнулся? Хорошо.

Сейфом оказалась крышка стола. Пожилой морской волк каким-то неуловимым движением нажал на известную только ему точку. Ничего не произошло. Нажал еще раз и еще. Небольшой фрагмент стола отошел в сторону.

– Эти папки теперь твои, Вилли. Но тебя сейчас интересует вот эта, красная. Этот человек – твой шанс. Если военные ничего не испортят, они смогут решить вопрос. Посмотри, там еще план Тухачевского[64] по защите их границ. Пока что его не изменили.

– Странно, Тухачевского давно уже расстреляли, а его план…

– Тухачевского расстреляли, а его товарищи-заговорщики пока еще остались на своих местах. Так что, Вилли, у нас есть мизерный шанс сыграть эту партию вничью.

– В смысле?

– В смысле, когда мы будем подходить к Москве, надо будет начать переговоры о мире, и взять с русских по максимуму, пока они не начали наносить нам поражения. А полгода для их учебы более чем достаточно. Изучи документы, Вилли, а мне пора. Если нетрудно оставь меня. И закрой за собой дверь. Я отпустил прислугу. Хочу побыть в одиночестве.

Глава тридцать девятая

Неожиданное знакомство

Утро началось для меня в шесть часов после полуночи. Парадная форма, выглаженная и сияющая, сапоги, верхняя одежда, всё было при мне. Как и портсигар. Хороший массивный портсигар, в котором лежали исписанные листки папиросной бумаги. Ничего более тонкого тут нет. А у меня возникла уверенность, что именно эти листки пригодятся. Нет-нет, там не было чертежей Бомбы, кое-что поважнее. Часть – это точное указание мест-залежей полезных ископаемых. Информация настолько ценная, к тому же и проверяемая. Уже это одно должно пойти мне в плюс. Иметь возможность во время войны оперировать лишними тоннами золота и каким-то количеством алмазов, чем не хорошее подспорье в войне? Кое-какие технические решения, которые тоже сберегут и время, и народное достояние. Скажите, что все решает? Кадры. Там были еще и оценки кадрового корпуса СССР, взятые из разных источников, в том числе вражеских. Разве этого мало? А информация про лекарства. И про Манхэттенский проект в том числе. Копия плана «Барбаросса» и плана «Ост». И я не могу сказать, какой из этих планов был важнее. Для начала достаточно. У меня было правило – каждый день по листку. Что-то вроде дневника. Для отвода глаз писал короткие записи дневникового плана в блокноте. Авось пригодятся кому-то воспоминания победителя битвы на Раатской дороге. Хотя об этой победе очень скоро забудут. Она действительно микроскопична по сравнению с успехом командарма Тимошенко, взломавшего мощнейшую линию укреплений. Мощнейшей же ее делал рельеф местности и то, как она в этот рельеф была вписана. ДОТы-миллионники, которые обошлись государству в миллион финских марок каждый не принесли столько проблем, как неприметные укрепленные точки посреди болот. И не подобраться к ним, а сколько людей положили зря!

И все – недооценка врага, недооценка значения разведки и саперного обеспечения боевых действий, отсутствие нормальных штурмовых подразделений, заранее подготовленных снайперов, самоуверенность и глупое упорство, с которым можно поднимать бойцов в атаку «за Родину, за Сталина», но подумать, как взять укрепленный пункт с минимальными потерями никому в голову прийти не могло.

Был такой феномен гражданской войны – пленный рядовой состав включался в части победителей, офицеров или комиссаров расстреливали, а рядовые – вперед, за Революцию или за Белое движение… Некоторые могли поменять свою окраску не раз и не два. Белый солдатик – красный боец – зеленый бандит – черный анархист… и так по кругу. Вот и какой смысл был этих бойцов беречь? Завтра они на тебя могут пойти в белых цепях или на тачанках очередного батьки-вызволителя. Победа – пополнимся у белых. Поражение – так меньше достанется врагу. Умение беречь бойцов воспитывается! Порой жёстко. Порой жестоко. Но без этого умения любая победа становится Пирровой. Победу одержать можно, вот только цена за нее будет страшная и жуткая.

Записи делал химическим карандашом. Чернильная ручка для этих целей не годилась. Впрочем, химический карандаш был в это время очень распространенным средством выдачи информации. До награждения и торжественного приема оставалось еще куча времени. Как его потратить? Писать ничего не собирался. Еще напишусь.

А вот пройтись по утренней столице не помешает.

Как это у Булгакова, любовь выскочила из-за угла? Она спешила, опаздывала на работу. Обычная вроде женщина в зимнем пальто и шляпке. В руках она несла несколько канцелярских папок с бумагами, которые прижимала к груди. Что меня зацепило? Ее походка, грациозная, как у балерины, не смотря на груз. И глаза… глаза потом, когда она посмотрела на меня с укоризной:

– Товарищ военный, вы мне загораживаете проход, а я опаздываю!

– Извините. – я и не думал сдвигаться с места. – Алексей Виноградов. Только что потерпел ужасное поражение…

– Так… кадрить будете? – женщина недовольно поджала губы.

– Буду. – продолжаю наглеть я. – сражен в самое сердце… Стоп, а почему у меня болит с правой стороны? Не напомните, где у военного сердце?

– В пятках! Ладно, раз не отстанете, так хоть помогите папки донести.

– С удовольствием, прекрасная незнакомка. – сказал я, пригружаясь тяжелыми папками.

– Уже нет.

– Что нет? – удивился я.

– Маргарита Лурье, – теперь я уже не незнакомка…

– Маргарита Абрамовна или Александровна? – кинул я пробный шар, кажется, у белорусского экономиста Лурье была дочка Маргарита.

– А вот и не угадали! – на этот раз незнакомка искренне улыбнулась. Не за те веточки потянули. Я Маргарита Наумовна. Мой отец из белорусских Лурья. Лурье он стал уже в Одессе. Он известен как Артур-Винсент Лурье. Футурист, потом участвовал в ЛЕФе. Композитор. Когда стал начальником музыкального отдела Наркомпроса нас с мамой бросил, потом перебрался за границу. Где сейчас обитает и что делает я не в курсе. Мама историк-египтолог. А я вот пошла в журналистику. Спасибо за помощь, но мы уже пришли.

– Тогда я вынужден обратится к шантажу. Я отдам вам папки в обмен на свидание!

– А вы действительно удивительно самоуверенный военный. Хорошо, давайте мои папки. Я заканчиваю в семь.

– Только завтра, Маргарита, сегодня ну никак. Приглашен на одно мероприятие и никак не смогу отказаться. Боюсь быть невежливым…

– Мероприятие… А… я думаю, откуда я вас знаю? Вы же… мы про вас писали, даже фотографию поместили, точно, комбриг Виноградов, вот! Значит, вас тоже сегодня будут награждать. У нас Мишу от редакции фотокором туда направили.

– Вот видите, какая слава, какая популярность! Не могу неузнанный и шагу ступить.

– Ладно, не иронизируйте. Я буду вас ждать. Завтра

Глава ровно сороковая

Тот же кремлевский кабинет

(интерлюдия)

На этот раз их было двое за рабочим столом. САМ прохаживался, на этот раз без неизменной трубки, но поступь его была такой же неслышной… Крадущийся тигр, затаившийся дракон. Вот, умеют китайцы красивую фразу смастерить, а как кино снимают, так жуть просто! Извините, отвлекся. За столом сидели неизменный товарищ в пенсне и еще один, известный как маршал Шапошников, начальник Генерального штаба Красной армии.

– Прочитали, товарищи? Ваше мнение, прошу вас, Борис Михайлович…

– Если бы не дата письма… да, очень близко к анализу майора Чернова, только рассмотрена проблема глубже… Считаю описанный вариант событий очень вероятным. Когда 163-я попала в окружение, была у меня мысль такую директиву послать, была. Остановило меня то, что 44-я уже выступила, не дожидаясь формального приказа. Вообще-то такая самостоятельность и решительность… она вбивается из общего уровня принятия решений командирами Красной армии. Им как раз инициативы не хватает, как будто ждут комиссарской визы на своем решении.

– Ви считаете, что введение принципа единоначалия было преждевременным?

– Товарищ Сталин, введение единоначалия было правильным и своевременным, вот только наши командиры к нему не были готовы, перестроились единицы. Война с Финляндией показала, что в сложной обстановке командиры теряются, ждут указаний сверху. Решения принимают запоздало. Катастрофы не было только благодаря стойкости бойцов и командиров Красной армии.

– Меня тоже смутила дата этого опуса. – подал голос Берия.

– Чем смутила, товарищ Берия?

– Судя по всему, этот документ был написан в поезде, во время поездки к фронту. Но там приводятся факты и домыслы, которые ну никак не могли быть известны обычному комбригу, в том числе, самый главный, КТО мог показать Виноградову замечания майора Чернова, на которые он ссылается. Свидетели утверждают, что комбриг цитировал этот документ. Нам точно известно, что эта записка с анализом Чернова из штаба Ленинградского округа никуда не выходило. Мистика какая-то, товарищ Сталин.

– А вы, товарищ Шапошников, с этой запиской были знакомы?

– Так точно, товарищ Сталин. Только попала она ко мне с документами из штаба округа по настоянию начальника оперативного отдела полковника Тихомирова. Он пытался сделать всё чтобы ситуацию изменить. Но менять уже было поздно. За день до наступления планы не меняют. Лучше иметь хоть какой-то план, чем никакого.

– А отложить наступление не думали, товарищ Шапошников?

– Сроки наступления были уже утверждены. Менять их не считал нужным.

– Хорошо, Борис Михайлович, надеюсь вы запомнили фразу из вашей характеристики «главный недостаток маршала Шапошникова в том, что он никогда нэ противоречил мнению товарища Сталина, даже если был уверен, что Вождь нэ прав». Думаю, вы сможете исправить этот недостаток.

– Лаврэнтий. Ты эту бумагу изучи, папочку на объект завёл? Назови его «Делом писателей». А то пишут тут мне, пишут, понимаешь… А мне что с этим делать?

Глава сорок первая

Награждение

Торжественное вручение происходило в Большом зале. Сказать, что я волновался, нет я очень волновался. Тут такая возможность выпала увидеть воочию высшее руководство страны, людей, навечно вписанных в историю. Интересно, будет ли Сталин. Он был. Молотов, Калинин, Ворошилов, был и Мехлис, а чуть отдаленно поблескивает пенсне самого знаменитого человека в пенсне, Лаврентия Павловича Берия.

Награждение было торжественным. Сталин вручал ордена Ленина и звёзды Героя Советского Союза. Семён Константинович Тимошенко кроме Героя получил и звание маршала. Считаю, вполне заслуженно. Да и орден Победы после Великой Отечественной вручат по праву. Ведь непобедимых полководцев можно пересчитать по пальцам рук. Были у маршала Тимошенко и удачи и обидные поражения. Но он был крепким профессионалом, одним из самых выдающихся полководцев СССР.

Ордена вручал Калинин, еще несколько человек наградил Ворошилов, но я не помню кого и за что, дело в том, что был немного ошарашен. Мне кроме ордена «Красное Знамя» ещё присвоили звание комдив. А вот это было для меня полной неожиданностью. Значит, в дивизию я не вернусь, поставят, как минимум, на корпус или на армию. Ничего себе прыгнул по карьерной лестнице нерасстрелянный комбриг!

Это некоторое чувство внутреннего обалдения пребывало со мной и во время банкета, в его начале тост произнёс товарищ Сталин. Он предложил выпить за доблестную Красную армию, одержавшую важную победу над буржуазной Финляндией.

Вскоре Сталин с группой товарищей банкет покинул. Я пил немного. Ко мне подошёл Чуйков, на его груди блестел новенький орден Красного Знамени.

– Ну, ордена нам выдали равные, а тебя, комдив, еще и повысили. По наградам обошёл ты командующего, обошёл. Молодец. За прорыв к Оулу скажу тебе честно: молодец! – и Василий Иванович крепко пожал мне руку. Я знаю, что Чуйков терпеть не мог разгильдяйства и безответственности. Был требователен и к себе, и к подчиненным, но, если кто-то отвечал его требованиям, такого командира Чуйков ценил и уважал, а при возможности и продвигал наверх.

Подошел ко мне и комбриг Зеленцов, награжденный «Звёздочкой»[65]. Он меня тоже поздравил, и поздравил искренне. А потом огорошил новостью, оказывается, достали машину, в которой ехал майор Чернов, и нашли в ней свежие следы от пуль. Это было похоже на подготовленную засаду – обстрел машины был напротив природной полыньи, стреляли с другой стороны дороги, водитель инстинктивно в таком случае отворачивает от выстрелов, попадает в полынью. Гражданская война в Финляндии все еще не закончилась. И мы были там непрошенными гостями. В память о майоре выпили.

Недалеко от меня сидел молодой военный, комдив, в котором я узнал начальника ВВС 9-й армии Павла Васильевича Рычагова, да, да того самого Рычагова, который потом скажет Сталину про летающие гробы! Он уже подготовил серьезный доклад «Воено-воздушные силы в наступательной операции и в борьбе за господство в воздухе». Там звучали идеи более тесного взаимодействия авиации и наземных сил. Но в своих предложениях Рычагов оказался максималистом. Он считал целесообразным подчинить авиацию напрямую армиям и фронтам, чтобы каждый корпус имел прикреплённые авиасоединения.

Рычагов вызывал симпатию не только у меня. Это был харизматичный командир, обладающий не только авторитетом, но и большой долей личного обаяния. Круглолицый, улыбающийся, он светился каким-то особенным светом.

– А… командир 44-й, Виноградов, поздравляю вас и с наградой, и с повышением. – было видно, что Павел Васильевич был уже хорошо подшафе. С ним рядом не было жены, Марии Нестеренко, тоже боевого летчика. Говорили, что это самая красивая и самая боевая пара советских ВВС. Я решил воспользоваться моментом.

– А я хочу поблагодарить вас, Павел Васильевич. Без вашей поддержки мне было бы в походе на Оулу ой как непросто!

– Вот! Чуйков убедил меня прикрепить к Особому корпусу отдельные авиачасти. Получилось-то хорошо!

– Хорошо. – подтвердил я.

– А они мне твердят… да… твердят! Жаль, что раньше ты мне не попался…

– Тогда, Павел Васильевич, может быть, сможете мне время уделить, хоть немного?

– Почему нет? Завтра к одиннадцати подходите в наркомат. Вам выпишут пропуск ко мне, я запомню, не переживай, комдив, у меня с памятью все в полном порядке!

Народ стал расходиться. Я тоже стал собираться на выход. У выхода из банкетного зала стояла небольшая группа военных, сверкавших свежими наградами, с которыми я разминуться не сумел, потому что услышал из-за спины такое мягкое и знакомое:

– А вас, товарищ Виноградов, я попрошу остаться.

– И когда это товарищ Берия успел посмотреть сериал про Штирлица? – непроизвольно вырвалось у меня.

Глава сорок вторая

Первым делом к самолетам

Где в Москве найти цветы, если на дворе февраль месяц? Оказывается, есть места. Меня к ним любезно подвезли. Ну а потом в Последний переулок, где располагалась редакция «Литературной газеты»[66]. В этой газете работала Маргарита Лурье, журналистка, комсомолка и просто красавица, к которой сердце мое прикипело (если говорить высоким штилем). До конца ее работы было еще добрых четверть часа, так что была возможность чуть-чуть подумать. Честное слово, до этого момента у меня времени остановиться и подумать времени не было.

О вчерашнем дне расскажу и подумаю позже, это тема для очень большого размышления. Сегодня у меня был разговор с Рычаговым. Попасть в Главное Управление ВВС РККА сложности не было. Для меня был оставлен пропуск и ровно без трех минут одиннадцать я находился у кабинета Рычагова. Интересно. Никаких табличек, только номер кабинета 46. Ровно в одиннадцать адъютант предложил мне пройти. Павел Васильевич обставил свой кабинет в привычном для себя спартанском стиле: ничего лишнего, рабочий стол, шкаф с документами, сейф, стол, стулья и скромны диванчик в углу кабинета. Знаем мы про привычку Хозяина работать до двух-трех часов ночи, вот и ответственные товарищи вынуждены кабинеты диванчиками усугублять, чтобы было где прикорнуть, пока не возникнет в них необходимость.

– Здравствуй, Алексей Иванович! Как себя чувствуешь комдивом? – Павел Рычагов приветливо улыбался, на его круглом лице сияла добрая улыбка, а следов вчерашнего пития невозможно было углядеть даже под мелкоскопом. Вообще, у Павла Васильевича была своя особая харизма, молод, талантлив, бесшабашный вояка, такие в прошлые войны шли в гусары, а сейчас – в авиацию. Вот только бы подучиться ему, как говаривал герой Васильевых, Чапаев, «малость подучиться и армией республики командовать смогу»…

– Здравия желаю, Павел Васильевич! А комдивом? Пока еще не чувствую. Вот, жду, когда меня определят куда… Тогда и почувствую.

– С этим у нас быстро. Работы много. Работников не хватает. Вот у меня просто не кем вакансии закрывать. Тяну из штабов полков, а туда кого? Крутимся, как белка в колесе. Единственная надежда, что пойдет вал выпускников училищ, можно будет заполнить вакансии в низовом звене, а оттуда потихоньку на среднее перетягивать. Ну, хорошо… ты о чем поговорить-то хотел?

– Павел Васильевич, ты сейчас, после награждения, вернешься на Дальний восток, думаю так, там неспокойно…

– Есть такие прогнозы, Алексей Иванович. Продолжай.

– Так вот, уверен я, что пойдешь быстро наверх, даже взлетишь. Потому и сможешь справиться с одной проблемой, а я тебе свои мысли изложу, пару минут удели мне, не более…

– Ну, давай, режь правду-матку в глаза.

– Мы открываем множество летных школ и училищ. Потому что нужно будет много новых летчиков. Роль ВВС в будущей войне переоценить невозможно. Ты с немцами сталкивался в Испании, враг опасный, летчики хорошие. С ними совладать будет непросто.

– Да, итальянцы и испанцы им в подметки не годились. Да и техника у немцев получше их испанских друзей.

– Вот… Нам нужна будет новая техника, чтобы с немцами воевать на равных. А новая техника всегда сложнее предыдущей.

– Почему так решил?

– По танкам сужу. Новые машины куда сложнее старых, хотя и возможностей у них больше. Думаю, к самолетам такое же сравнение применимо.

– Верно.

– И что будет, если необученных пацанов сразу за новую сложную машину сажать? Скажу по примеру танковых войск: ломаться будет техника от неправильного обращения. Только если у танков поломка, это такое дело – экипажу мало чем грозит, а вот авиатору поломка техники почти всегда смертный приговор.

– В принципе, возможно, возможно…

– Мы у себя в дивизии вот что делали. Приходит новый мехвод, тракторист чаще всего, вот только его от трактора оторвали, в форму одели и вперед! Так мы его сначала на легкую танкетку ставим, она от трактора в управлении вообще не отличается. Так он попривыкнет, пообтешется. Тогда на танк посложнее, у нас есть несколько таких, специально под молодежь держим. Списать бы пора, а я все держу. Славу Плюшкина заработал. И только опосля его на нужную машину ставим. А он уже и попривык вроде. Осваивает сложную технику быстрее и эффективнее.

– Это интересно. Предлагаешь нам такую же систему завести? А что? И детали продумал?

– Нет, только наметки. У вас тут своя парафия, мне вмешиваться как-то не с руки.

– Ну, давай свои наметки. Рассказывай.

– Военные училища – теория, взлет-посадка, освоение легкой техники типа биплана, вроде У-1 или У-2, не знаю я, но там и налет будет не такой большой, и освоятся они вроде неплохо. Техника ведь простая.

– Скажи еще, что не сложнее швейной машинки. – с обидой в голосе произнес Рычагов.

– Сложнее, но ведь в ОСОАВИАХИМе на подобном вроде пытаются учиться? Вот и не будет у них шока от новой техники. Да и сам знаешь, какие на училища лимиты по топливу выделяют. Так что им как раз на такие цели хватит.

– Соглашусь.

– А вот тут то, что тебе по плечу уже сейчас. Создать надо армейские учебные эскадрильи.

– То есть?

– Собираешь несколько самых опытных летчиков, которые новые самолеты знают, как на зубок. Вот они и должны молодежь довести до ума пусть на уровне взлет-посадка но на новых уже самолетах! На привычных пусть пилотаж крутят, все мастерство будут улучшать, а на новых только основы.

– Хм…

– Тут и лимиты можно выбить, это же будет учебно-боевая часть, особая эскадрилья, ну, вы там лучше придумаете. Окончательную шлифовку делать в боевом полку. Там уже основы тактики, пилотаж более высокого уровня. Опять же налет возможен, лимит на авиатопливо другой. А хочешь вишенку на тортике?

– Ну?

– Специальные эскадрильи повышения квалификации. Вот туда командирами асов ставить. Лучших из лучших. Вот тут толкового пилота направил, а из него делают уже воздушного волка, от которого враги улепетывать будут завидят или услышат…

– Да… Наговорил ты мне, комдив, мне теперь надо будет голову ломать, все припоминая.

– Павел Васильевич, обижаете, я тут пару строк черканул, просто без строгих привязок и обоснований. Посмотри, может быть, что-то и пригодиться.

– Ладно, спасибо тебе, разберусь. – произнес Рычагов, рассматривая несколько страниц, расписанных убористым почерком, которые я положил ему на стол.

– И еще, Павел Васильевич, – произнес я, уже направляясь к дверям кабинета, но развернулся, и подошел к Рычагову почти вплотную, убавил громкость голоса до шепота, пришлось наклониться, – никогда не говорите, что летаете на гробах. Гробом самолет делают пилоты.

Маргарита появилась примерно через полчаса от того, как время работы истекло. Увидев меня обрадовалась, заулыбалась, быстрым шагом подскочила ко мне и заявила:

– Простите, Алексей Иванович, Кулагин[67] задержал. Слушала начальственные указания. Никакой личной жизни. Раньше было проще, у нас тут главреда не было, командовала редколлегия. Я работала с Петровым[68], он меня из «Огонька» перетащил. Ой! Это мне? – Маргарита наконец обратила внимание на букет белых роз, которые я держал в руке. Вот что начальственный выговор делает с девушкой!

– Это вам, Маргарита, только давайте на «ты», а то я смущаюсь и чувствую себя Кощеем Бессмертным, когда меня молоденькая девушка и на вы…

– Согласна. Куда идем?

– Пока что прямо, Марго, пока что прямо… – и я указал направление, уточняя: – к Садовому кольцу.

Глава сорок третья

Неприметный отель на окраине Лондона

(интерлюдия)

Этот маленький отель был по-своему очень хорош: первое, он располагался в живописном месте, в глубине аккуратного парка, разбитого еще в конце восемнадцатого века. За этих полтора столетия парк приобрел тот вид, который хотел получить архитектор, имя которого история скромно умалчивает. Второе – это место было вроде, как и Лондон. Но и не пригород, к нему вело несколько дорог, было удобно не только добираться, но и выбираться, особенно если это надо было сделать незаметно. И он был маленьким! Так что в этот день все номера в нем были выкуплены заранее. Прислуга отеля была отпущена почти вся, кроме повара, известного своим искусством и его одного-единственного помощника. Дополнительная охрана умела не показываться на глаза, так что было в отеле уютно и спокойно. Это место иногда попадало в фокус зрения некой компании джентльменов, которые обычно предпочитали располагаться в парковой зоне. Но сегодня погодные условия загнали их внутрь помещения, где в небольшом зале с огромным камином было также необычайно уютно. Их было пятеро, джентльменов, одного из которых, похожего на английского бульдога и деловой хваткой, и внешностью, представлять не надо. Сей джентльмен курил неизменную сигару, наслаждаясь ароматом превосходного табака. Обеденный стол еще не был сервирован, а небольшом столике была выставлена батарея любимых прибывшими джентльменами напитков. Правда, никто еще ничего не пил. Джентльмен предпочитали беседовать на трезвую голову. Это знал и единственный непостоянный член собрания, злобно смолящий свою сигару. Ему не хватало возможности выпить, тем более, что именно ему предстояло на этом собрании быть мальчиком для битья. Позволю себе представить этих четырех джентльменов, которые всегда старались оставаться инкогнито. Перед сэром Черчиллем было малое теневое правительство Великобритании: два джентльмена представляли финансовые круги страны, ни один из них не имел прямого отношения к Ротшильдам, хотя бы потому, что Ротшильды в Британии не были самыми могучими финансистами, хотя об этом мало кто знал. Баронов-выскочек общество по-прежнему считало выскочками. Им позволяли крутить мутные дела в финансовом поле, но играть по их собственным правилам… увольте! А вот представители этих двух семей действительно контролировал финансовую ситуацию в стране. Третьим оказался представитель конгломерата промышленников и торговцев. Официально конгломерат, выросший на костях Ост-Индской компании контролировал от трех до пяти процентов промышленности Империи, но на самом деле все было намного сложнее. Они контролировали намного больший кусок, скажем так: они контролировали почти всю промышленность, которая не попала под влияние двух представленных тут финансовых гигантов. Четвертым был представитель королевской фамилии. И дело тут не в статусе, отнюдь. Самыми богатыми людьми в мире оставались английские короли. Какие к черту Форбсы и прочее! Это все мишура, обман! Главное – после завоеваний Вильгельма, английские короли остались самыми большими землевладельцами в стране. И имели очень большое финансовое могущество. Корона не стеснялась в приобретении средств. Не так давно английский королевский дом сумел сцапать «на хранение» фамильные драгоценности Романовых, которые некому вдруг стало возвращать. Может быть, отказ принять у себя бывшего императора Николая Романова с семьей был вызван, в первую очередь, элементарной алчностью? В любом случае, наши представления о том, что монархия в Британии – это чисто номинальная власть ошибочны. Власть у монархов есть, и не только власть – могущество. Просто умные люди в наше время свои властные полномочия не афишируют. А английские монархи делают так уже не одну сотню лет.

– Господа, – начал разговор представитель промышленников, высокий худощавый джентльмен с седой шевелюрой, аккуратно уложенной лучшими мастерами куафюра Сити, которого звали, скажем так, Арчибальд, – мы собрались сегодня, чтобы обсудить тот курс, который предлагает сэр Черчилль, и его группа экспертов, которых мы называем «теневым кабинетом».

Черчилль напрягся. Он прикладывал все силы для того, чтобы его «кабинет» перестал быть теневым. В первую очередь, его интересовал пост премьер-министра. Но власть не нужна была представителю древнего славного рода английских аристократов сама по себе. Власть была инструментом, которым он собирался решать сложнейшие задачи, которые встали перед Империей.

– Уинстон, чем вызвана ваша растущая обеспокоенность? – Эдуард, представитель королевской фамилии, точнее, ее поверенный в самых щепетильных делах, к королевской семье не принадлежал, но его голос – это был голос Семьи, поэтому к нему все прислушивались с уважением. В королевской семье были довольно сильны прогерманские настроения. А влияние лорда Чемберлена было ощутим, так что голос подал главный оппонент Черчилля на этой встрече. Представители финансов предпочитали помалкивать. До поры, до времени.

– Господа! Ситуация только внешне выглядит стабильной. Я не советовал бы вам обольщаться. Мои эксперты прогнозируют мощный кризис не позднее конца весны-начала лета этого года. И до конца года мы можем потерять Францию в качестве союзника.

– Наши планы предполагают переброску дополнительный сил во Францию, если там начнется германское наступление. Судя по всему, они выбрали повторение плана Шлиффена, удар через Бельгию и Голландию. Длинный путь к Парижу. Насколько я знаю, эта ситуация не настолько критична, как вы опасаетесь, сэр.

После произнесенной тирады представитель банковского капитала со странным для англичанина именем Джанни, стал выбирать на столике сигару для себя. Потомок итальянских банкиров, бежавших во времена разборок гвельфов и гибеллинов на спокойный Остров, сохранил итальянскую смуглость кожи и живость ума, без которых банкиром быть сложно. Пока он священнодействовал, закуривая выбранную сигару, Первый Лорд Адмиралтейства молчал. Но пауза была выбрана, и Уинстон изрек:

– Я уверен, что нас пытаются дезинформировать. Мы считаем, что повторение плана Шлиффена – для Германии тупик. А польская компания показала, что в их генштабе собрались толковые командующие. Они найдут другой выход.

– Их Польская компания – это ошибка на ошибке. Если б не предательский удар Сталина…

– Эдди, не надо здесь повторять глупые пропагандистские штампы. Сталин вступил в игру, когда Польши уже не существовало, как государства. На его месте любой из нас отрезал от польского пирога кусок пожирнее. Когда немцы брали Чехию, поляки сожрали кусок государства, который им никто не предлагал и не подавились… Или подавились, судя по той энергии, с которой с ними разобрался ефрейтор[69]. Надо заметить, что русские в этой ситуации даже поскромничали. Могли, по старой памяти, и на Варшаву выкатить претензии. – это подал голос тучный, даже более тучный, чем Черчилль, представитель спекулятивного (биржевого) капитала по имени Бернард.

– Для нас это было бы лучшей ситуацией, джентльмены, может быть, они бы уже выдирали друг другу волосы, а мы наблюдали за дракой варваров из укрепленного лагеря. Но нас сейчас интересует оценка состояния на сегодня! Реальная оценка. – поддержал коллегу-финансиста сэр Джанни.

– Вы строите свои прогнозы на низкой оценке возможностей французской армии и прогнозируете активность Германии на северном направлении и в самой Франции. Я правильно понял ваши выводы? – очень спокойно представитель промышленников Арчибальд вернулся к сути обсуждения.

– Верно. Чтобы попытаться победить таких игроков, как Советы или Империя, Гитлеру нужны будут ресурсы Европы – промышленность Франции, руда Швеции и Норвегии, нефть Румынии. Обеспечив себя ими, Германия будет решать, на кого обрушить силу своего удара. И вероятности удара в одну сторону или другую примерно равны.

– Знаете, Уинстон, – Бернард безошибочно выбрал из ряда графинов тот, в котором содержался старинный скотч, налил себе буквально на пол-пальца, после чего продолжил, – в ваших рассуждениях есть один серьезный момент который смущает меня и отвергается штабом старины Невилла. Это быстрый разгром Франции. У меня есть предложение, Уинстон, съездите во Францию, посмотрите, как там идут дела, поговорите с солдатами, офицерами, меня вас учить? Нас будут интересовать не только ваше экспертное мнение, но и ваши личные ощущения. Договорились?

Уинстон согласно кивнул головой и через несколько минут откланялся, оставив четверку самых влиятельных людей Империи продолжать беседу.

– Что скажете, джентльмены? – Эдуард, представитель королевской фамилии, проявил некоторую поспешность и несдержанность, чуть-чуть не дотянув необходимую паузу.

– Думаю, Уинни рано передавать руль нашего корабля, пока все идет неплохо, зачем? – подал голос Джанни, выдержав необходимую паузу для обдумывания.

– Это наша страховка на случай реализации худшего из прогнозов. В любом случае, Арчи, ваша мысль дать Уинни кусочек власти была весьма дельной. – поддержал коллегу Бернард.

– Тогда решаем так, пока Невилл остается у руля, но, если случится катастрофа, предоставим Сивилле расхлебывать ту кашу, которую она предсказала! – подвел итог встречи сэр Арчибальд.

Глава сорок четвертая

Москва златоглавая

– Так почему Марго? Вы как-то странно угадали, меня так звал отец, мама звала Маргариткой, бабушка Мэрой…

– Не Марой?

– Шутите? Мара – носит в себе негативную коннотацию, бабушка такого не могла бы допустить…

– Да, славянская богиня смерти… это не про тебя, точно… А Маргошей?

– Если бы меня кто-то посмел назвать Маргошей, я бы его самолично удавила!

– Вот! Чисто Мара… Шучу, в этом вопросе я с тобой, Марго, солидарен. Глупейшее искажение прекрасного имени Маргарита.

– Так почему ты назвал меня именно Марго? – она смешно нахмурила лобик, и постаралась серьезно и грозно посмотреть мне в глаза… Вот ты как со мной, хорошо, забросим тебе из будущего…

– Ты напомнила мне одну литературную героиню, которую автор иногда называет королевой Марго… – она мило улыбается, еще ничего не подозревает. Хорошо!

– «Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы. Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве. И эти цветы очень отчетливо выделялись на черном ее весеннем пальто. Она несла желтые цветы! Нехороший цвет. Она повернула сТверской в переулоки тут обернулась. Ну, Тверскую вызнаете? По Тверской шлитысячи людей, но я вамручаюсь, что увидала она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже какбудто болезненно. Именя поразила не столькоее красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах»![70]

Маргарита неожиданно остановилась, как будто натолкнулась на стену.

– А у вас, королева Марго, вместо желтых цветов была пожелтевшая от времени папка… И одиночество в глазах тоже было… И есть.

Маргарита на несколько секунд замерла, уставившись взглядом в землю.

– Скажите, откуда вы знаете эти строки? Это ведь не напечатано. – голос ее дрожал, в нем появилась легкая хрипотца и какой-то надрыв.

– Стоп! Мы договаривались на «ты», хотя я сам волнуюсь и выкаю, простишь меня, хорошо?

Маргарита молча кивнула.

– Скажи, ты ведь знаете эти строки?

Маргарита так же молча кивнула в ответ.

– Ну вот, вся Москва знает, так почему я не должен знать? – постарался перевести это в шутку, на всякий случай добавил еще одну цитату:

– «Любовьвыскочила перед нами, как из-под земливыскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих. Так поражает молния, так поражает финский нож»![71] – вот где-то так все и происходило. Так что Михаил Афанасьевич писал практически с нас…

– Не шутите так, знаете, как он плох?

– Знаю, врачи говорят пару дней, недель, максимум, месяц. Но наша медицина тут бессильна.

– Он потерял зрение. Он диктует эту книгу. Так откуда ВЫ знаете? Откуда? – своим «вы» Маргарита как бы подчеркивала, что не доверяет мне, что мне опять надо заслужить ее доверие. Заслужить только правдой! Тогда и я перейду на вы, мы в такие игры играть умеем.

– ВЫ еще не сказали, что над этой книгой он работает последние десять лет. Я считаю его гениальным писателем. А эта книга… даже в фрагментах производит неизгладимое впечатление.

– Он в опале. Про эту книгу лучше не говорить. Даже вам. Не посмотрят, что вы военный…

– Марго, не старайтесь казаться осторожней, чем есть на самом деле. И напоминаю, мы договаривались на ты… И я не боюсь. Я свое отбоялся на финских морозах. И ничего мистического в моих знаниях нет. Я не Азазелло, честное слово, я скромный советский комдив, так что извините меня, но отступать от того, что мы перешли на «ты» я не собираюсь.

– Вы знаете, извини, у меня сложный характер и меня начальство не любит. Ценят как хорошего специалиста, но… у меня нет иллюзий.

– А почему все-таки одиночество?

– Старая дева, синий чулок… да?

– Марго не говори глупостей, зачем это?

Так препираясь, мы вышли на Сретенку, направились в сторону сквера у Садового кольца. Когда дошли до зданий МГУ, Маргариту прорвало:

– Ну вот ты так и не сказал, откуда ты…

– Стоп, понял! Мой старый друг работает в одной серьезной организации. Он мне пару дней назад показал пару страниц. Сказал, что вещь вражеская, но чертовски талантливая. Представляешь! Они там контролируют, борются, а сами этой книгой зачитываются. А я запомнил…

– Что, вот так взял и запомнил?

– У меня уникальная память. Один взгляд – и страницу запоминаю намертво.

– Шутишь над бедной Маргариткой…

– А давай проверим? Вот, что ты несешь в сумочке? Там точно какая-то книга?

– Не угадал. Это свежий номер «Литературной газеты». Там очень симпатичную сказку Валентин Катаев написал. «Цветик-семицветик» называется. Прочитай и перескажи, точно чтобы было…

– Лети, лети лепесток через Запад на Восток, через Север, через Юг… – начал я уверенно шпарить еще до того, как Маргарита вытащила газету. У девушки было совершенно ошарашенное выражение лица…

– Но откуда… но как… я… издеваешься, да? Да кто ты такой? Да я… да ты… да…

– Стоп! Марго! Смени свой гнев на милость.

– Тебе это тоже товарищ показывал? – она смотрела на меня с подозрением. Я же расхохотался в ответ.

– Тебе что-то такое имя Боря Левин[72] говорит?

– Борис Михайлович Левин[73]?

– Он самый. Он ко мне в дивизию был командирован от «Красной звезды», с ним еще Сергей Диковский был от «Правды». Борю ранило под Оулу, Диковского тоже, но Сергею досталось крепче. Я видел их перед отлетом в Москву, в ленинградском госпитале навещал. Так что оттуда растут стишки, нет, всю сказку не знаю, хочешь, прочту и перескажу.

– Нет уж. Передовицу перечитывай! Я тебе не верю! – а вот в последнюю фразу уже я позволил себе не поверить.

Мы почти дошли к искомому скверу, слева от нас была видна старинная церковь, в довольно запущенном состоянии. Так это же Храм Живоначальной Троицы в Листах!

– Маргарита! А ведь мы проходим мимо одного из самых старинных храмов Москвы. Троица в Листах, кажется так… начало семнадцатого века, как минимум. Ее недавно закрыли, а вот уже в каком состоянии… да…

– И года не прошло. – отозвалась Маргарита.

Задумавшись, мы дошли до сквера, где мне была вручена газета, передовицу которой я пересказал без запинок и ошибок – дословно!

Глава сорок пятая

О себе, о любимом

Вот, за этим бурным свиданием забыл о себе рассказать. Таким насыщенным день оказался. Меня звали Андрей Толоконников. В результате эксперимента я оказался в теле командира 44-й стрелковой дивизии, комбрига Андрея Ивановича Виноградова. В ТОЙ истории в сражении на Раатской дороге мою дивизию рассекли по частям, окружили и из этого окружения вышло менее половины ее списочного состава, а меня с комиссаром дивизии[74] (точнее, начальником ее политуправления) и начальником штаба расстреляли перед строем красноармейцев этой самой 44-й дивизии. Пришлось крутиться. В итоге на Раатской дороге финнов разбил, стал командовать Отдельным корпусом, взял Оулу, получил по итогам войны комдива, да еще и орден Боевого Красного Знамени на грудь прилетел. Вот только в конце церемонии награждения отозвал меня к себе для разговора самый известный исторический персонаж в пенсне. Ну да, это я про себя, в мыслях, такой храбрый. Попробовал бы реально такое из себя где-то выдавить… Не любя в эти времена острецов и наглых хитрованов. Так что держи свою ерническую сущность про себя и не высовывайся! Ну а мне Лаврентий Павлович провел краткий курс по поводу того, как засыпаются попаданцы.

Думаете, я к Сталину попал? Фигушки! Но уже то, что мной заинтересовался сам Берия, говорило о том, что фигурка моя и Самого могла заинтересовать. Вообще есть несколько парадоксов, которые меня всегда в литературе про попаданцев смущали… Кратко они изложены в известной триединой лемме: перепеть песни Высоцкого, ввести промежуточный патрон и поставить командирскую башенку на тридцатьчетверку. Из необязательной, но стандартной программы попаданца: стать личным советником товарища Сталина, обаять его дочку, привести страну к мировому господству… Насчет мирового господства в любом его виде даже заморачиваться не буду – глупость несусветная. Все-таки попаданец-реалист, а не как-то в рифму… Малолетками не балуюсь и извращенцем себя не считаю. Раздавать советы товарищу Сталину? Ага, три раза Ага! Темпоральный шок – это состояние попаданца, оказавшегося в точке вброса, но это еще и состояние человека, выяснившего его попаданческую сущность. Только это называют обратным темпоральным шоком. Кроме того, первые лица государства особой доверчивостью не страдают. Тем более Иосиф Виссарионович. Дельное предложение – это да, Сталин обладал уникальным умением для руководителя. Он умел и любил учиться. Он никогда не признавал своих ошибок, но и на них учился! Что он оставил после себя? Государство с атомной бомбой, выжившее и победившее в самой страшной войне. И множество книг с собственноручными пометками на страницах, которые делал для себя, не для потомков! Но наивный быстровер был бы давно отстранен от руководства государством, причем самым радикальным способом! Сразу после революции руководство большевиков было такая банка с пауками! Но я не об этом. Рассчитывать, что И.В.Сталин все бросит и станет внимать моим мудрым советом с открытым от восхищения ртом не приходится. Так что дополнительная программа попаданца накрылась медным тазом.

А теперь по главной попаданческой программе: командирская башенка на тридцатьчетверке. Опять три раза Ага! Тридцатьчетверка еще не запущена в производство, сейчас проходят свои испытания под Харьковом два первых его экземпляра (№ 1 и № 2). Танк в сорок первом был сырым, но даже в сыром виде очень помог сдержать в первый, самый страшный год войны, немецкий блицкриг. Несомненно, и то, что это был самый технологичный танк того времени. И эта его башня была результатом вынужденного компромисса. Под новую башню еще нет орудия Ф-34 (в девичестве Ф-32), в 76мм, которую потом устанавливали на тридцатьчетверку. Башня проектировалась под орудие Л-11 тоже в 76 мм, но недостаточно мощное. Еще не готова и литая башня, которую ставили на танк в конце 40-го года. Так куда ставить командирскую башенку? Пока что некуда. А вот постараться сделать так, чтобы Михаил Ильич Кошкин, гениальный танковый конструктор остался жив, это надо постараться. Еще не знаю как, но уверен, что придумаю. Так и командирская башенка появится на танке. Без моей подсказки и участия. По поводу промежуточного патрона все еще проще. И упирается это проще в экономику и ресурсы нашей необъятной Родины. При том кошмарном количестве патронов и снарядов, которые сжирала война, введение нового патрона – эта та роскошь, о необходимости которого я задумывался долго и к окончательному выводу не пришел. Война сжирает боеприпасы вагонами, оказаться в ситуации патронного и снарядного голода – смерти подобно. Первая мировая война показала это наглядно. Был парадокс: на складах царской армии было огромное количество снарядов, а в войсках их не было. Закупали снаряды у союзников. Проблема была простой. Снаряды хранились в разобранном виде. Надо было снарядить гильзы порохом, боевой частью и отправить в войска. А людей для этого не было. А в тыловых частях масса народу протирали задницы и на фронт не рвались! И кто-то будет говорить о великолепной царской армии, терпевшей поражение за поражением? Потом великий создатель пушек Василий Гаврилович Грабин предлагал начать проектировать дивизионную пушку калибром 85 или 90 мм, но вынужден был создавать свой ЗИС-3 калибром 76мм, потому что на складах оставались огромные запасы боеприпасов именно этого калибра, это орудие спокойно потребляло снаряды как нового образца, так и старого, еще дореволюционного. А теперь представьте: уговариваю И.В.Сталина в необходимости промежуточного патрона, строятся или перестраиваются линии на патронных заводах, начинается производство патронов, оружие к ним начинают выпускать, сложностей смертельных и непреодолимых нет. АК можно и сейчас создать. А потом войска будут на постоянном подсосе из-за отсутствия достаточного количества боеприпасов? А еще имейте в виду привычный армейский бардак! Ага… реалист я, а не тот, другой, который фантаст. Мой любимый штамп для попаданцев – песни Высоцкого. А тут что? Классные песни! А про культурологический шок ничего не слышали? Это вариант темпорального шока: при попадании произведения искусства из более высокого времени в более раннее, восприниматься на ура оно не будет. В голливудских попаданческих комедиях про средневековье я всегда ржал над тем, как герои начинали лабать рок, а все там падали в обморок от восхищения и принимались отплясывать! Три раза Агха! Вы послушайте средневековую музыку. Там и намека нет на полифонию, не говоря о роке! Для них это будет адская какофония! Так что "лабающего" рок там или побьют, или сожгут на костре, как сатаниста, играющего адскую музыку – так отправляйся в ад и там ее слушай! Никакого перевоспитания – просто устранение неправильных шумовых помех. Или если во времена Леонардо да Винчи я постараюсь всучить флорентийскому герцогу «Черный квадрат», так этот квадрат мне на голову оденут, если потом буду жив, буду вспоминать эту попытку долго на турецкой галере, именуемой «каторгой». Стихи Высоцкого? Да, классные! Одна из вершин русской поэзии. Но! Чтобы такие стихи появились должно было появиться два поколения: поколение детей войны, которые сами не воевали, но хорошо знали про войну, пусть и больше в плане рефлексии, представляя себя на войне, но очень хорошо представляя, ЧТО ТАКОЕ есть война. И появится поколение, родившихся после войны и не видевшей войну, тогда появятся те, кто готов эту рефлексию правильно художественно воспринять. И стихи не будут казаться безумными артефактами. Могут сдержанно похвалить – и не более того. Во всяком случае нам так это объясняли. Я только чуток добавил от себя. Но немного добавил, додумал, люблю я это дело – подумать на досуге о чем-то высоком…

Глава сорок шестая

Адмирал никуда не спешит

(интерлюдия)

Говорят, в одну летнюю ночь жители Москвы видели страшное зрелище: бегущего во всю прыть по ночному городу адмирала. Анекдот это или нет, не знаю. Но адмирал Канарис никуда никогда не бежал. Работа не позволяла. Он и спешил медленно. Морская служба приучает к немного другому течению времени, нежели сухопутная. О молниеносных действиях флота рассказывают разве что в сказках. Даже сейчас, чтобы поднять стаю штурмовиков с палубы авианосца или произвести ракетную атаку с плавающей ракетно-артиллерийской платформы (так сейчас любят корабли называть) нужно солидное время на подготовку, да просто выйти в нужную точку для атаки – это тоже время! Сейчас он вообще походил на преуспевающего промышленника больше, чем на действующего военного. Строгий костюм. Аккуратная прическа. Брезгливое, высокомерное выражение холеного лица, несколько деталей, подчеркивающих состояние и успешность – вот и секрет обычного перевоплощения. За столиком кафе на центральной площади Грейффенберга кроме представительного господина-промышленника присутствовал еще и военный. Всего на улице располагались два столика, еще несколько столиков прятались в уютном полуподвальном помещении старинного дома. Этот городок в Нижней Силезии имел долгую историю, но при этом ничего особо выдающегося в нем не было. После Великой войны городок достался Польше. Сейчас этот то ли небольшой город, то ли очень большое село оказалось снова германским Грейффенбергом.

– Скажите, адмирал, зачем вам эти красивые символические жесты? Почему вы назначили встречу здесь, а не у меня на работе? Вам что-то мешало? Вы ведь знаете, насколько загружен мой отдел сейчас! Именно сейчас!

– Да, дорогой друг, я хотел преподнести небольшой приятный сюрприз. Разве оказаться недалеко от исторической родины вашего славного рода, замка Гриф, не было немного приятно? Кроме того, кто поверит, что адмирал Канарис встречался в Грейффенберге с Грейфенбергом? Попахивает анекдотом, не правда ли?

– Да, похоже на анекдот. Не скажу, что мне было неинтересно. Я даже осмотрел замок. Вот только Силезские Грифы – это очень дальняя веточка моего славного рода. – последние три слова не содержали и капли иронии. К чему-чему, а родовому древу немецкие аристократы относились со вей возможной серьезностью.

– Наш старый померанский род намного ближе к австрийским Грейфенбергам, чем силезским Грейффенбергам, мы с ними давно утратили это двойное ф в своей фамилии, ничего при этом не утратив!

– Извините, Ганс[75], я хотел, чтобы вы были приятно удивлены, а не раздражены, извините.

И после небольшой паузы адмирал продолжил:

– Я выбрал этот город еще и из-за реки, кажется, Квиса, так что тут и моя территория, и ваша. А кофе в этой польской помойке все-таки отвратителен!

– Война, герр адмирал, кофе сейчас мало где хорош.

– Да, Ганс, извините, что так называю вас, но знакомство и дружба с вашим отцом, надеюсь, позволяет мне…

– Позволяет, герр адмирал.

– Так вот, я знаю, что вы занимаете важную и интересную должность. Думаю, у вас великолепные перспективы служебного роста.

– Приятно это слышать!

– Не перебивайте, Ганс! Я очень хотел получить в свое ведомство специалиста вашего уровня, но вы не согласитесь, я знаю это и не предлагаю… Мне нужен, скажем так, взгляд со стороны. У меня очень сложное положение, Ганс, мои аналитики недостаточного уровня и я им не доверяю… Понимаете, я получил интересные документы. Есть шанс, что они достаточно правдивы. Но есть шанс, что это фальшивка. В любом случае, прежде чем решить – предавать их огласке или нет, я хочу точно представлять, что может быть, если эти данные – правда.

– У меня сегодня выходной день, благодаря вам, герр адмирал, так что вместо того, чтобы любоваться живописными берегами Квисы, я с удовольствием просмотрю несколько бумажек.

– Хорошо, Ганс, когда закончите, позвоните по этому номеру, – адмирал протянул сухопутному полковнику бумажку с телефонным номером, – я появлюсь через десять минут.

* * *

Они встретились под вечер. Полковник, утомленный напряженной работой, перезвонил по телефону и с благодарностью принял предложение перенести разговор в небольшой бар гостиницы. Вместо польского бармена полковника встретил приятный немец с отличной спортивной фигурой и военной выправкой. Ганс неловко усмехнулся, заказал двойную порцию берентцена[76], который, на удивление, в том баре нашелся. Адмирал сидел за столиком в углу заведения, и был абсолютно спокоен. Он пил виски или бренди, судя по цвету напитка. Увидев чуть взъерошенный вид полковника, приветливо улыбнулся, но взгляд его оставался тревожным.

– Герр адмирал, это азбука, недооценка и переоценка противника одинаково опасны. – начал разговор Ганс фон Грейфенберг. Адмирал кивнул. Они выпили, причем адмирал чуть-чуть, а вот полковник смахнул всю порцию водки одним махом. Тут же на столе появилась еще одна такая порция.

– Так вот, ваши документы ставят все с ног на голову. Если это правда, то… То нам не надо ввязываться в войну с советами вообще. При равенстве военно-экономического потенциала это слишком рискованно! Это авантюра. Я оцениваю ситуацию только таким образом: чтобы победить большевиков нам нужно резко увеличить военный потенциал, укрепить армию, завершить войну с Великобританией. Это единственный шанс!

– А большевики не успеют ударить первыми?

– Большая война и финская кампания показали, что русские хорошо умеют обороняться. В наступлении они слабоваты. Я бы не боялся их первого удара. Я бы боялся затяжной войны на истощение, такой же, как Великая война. Поэтому наш шанс – решительный быстрый бросок, война стремительная, по типу польской компании. Блицкриг! Чтобы они не успели эвакуировать промышленность, а мы смогли использовать их промышленный потенциал и сельское хозяйство. В любом случае, я не исключаю возможность этой компании. Но ее успешность – очень сложный вопрос, если вообще возможный.

– И что вы предлагаете, Ганс?

– Быстрое нанесение поражение армии большевиков. И заключение мира на как можно более выгодных условиях! Не более компании весна-осень, причем разгром армии и захват территории необходимо закончить к началу осени, потом – только освоение и умиротворение захваченных земель! Зимой должен быть заключен твердый мир с тем, кто останется у руля в большевистском осколке. Пока ничего более сказать не могу. Нужно больше данных, герр адмирал.

– Если у меня появятся новые данные, Ганс, я попрошу вас уделить мне еще немного времени.

– Надеюсь на это! Прозит!

На этот раз они выпили до дна, чтобы через несколько минут разошлись, так и не произнеся банальности о том, что никто никому про эту беседу и документы ничего рассказывать не должен. Зачем произносить то, что умным людям и так понятно.

Глава сорок седьмая

Куда я попал

Да, к Сталину я не попал. Со мной разговаривал сам товарищ Берия. Думаете, это недостаточный для попаданца уровень? Да это запредельный уровень с моими стартовыми возможностями! Когда я планировал свои действия, был уверен, что даже Шапошников для меня предел, к которому я доберусь еще не скоро. Поэтому и решился на несколько «точечных» воздействий. Ну что же, придется менять стратегию поведения, если мне это дадут. А пока я в кабинете, который не кабинет Берии, скорее всего, эта какая-то переговорная комнаты или комната отдыха, курильная, например. Это я сужу по обстановке: несколько небольших столиков, пепельницы, небольшой бар из дорогого дерева, что там? Водка, коньяк, минеральная вода… Тарелочки с закусками. Да, тут сидели маленькой компанией. Мне даже не хочется думать, кто мог быть в этой комнате из реальных исторических персонажей.

– Кто ты такой, комдив Виноградов?

Берия начал разговор, усевшись за один из столиков, тело наклонено вперед, ноги переплетены, никакого расслабления. И все-таки это не допрос. Если бы меня хотели допросить, был бы подвал, не на Лубянке, думаю, тут, в Кремле, тоже есть приспособленные помещения. Это как дружеская беседа Штирлица и Мюллера. В камере. А тут вполне цивильный зал, только опасность не меньшая, нежели в подвале у Мюллера.

– Товарищ народный комиссар…

– Я знаю свою должность, товарищ Виноградов, обращайтесь ко мне товарищ Берия.

Меня прервали самым бесцеремонным образом, буравя взглядом сквозь пенсне.

– Так точно, товарищ Берия! А можно уточнить, что вы имеете в виду под этим вопросом? Чтобы не оказаться в ситуации Платона.

– Ну, на общипанного петуха с плоскими ногтями, ты, комдив не похож. И все-таки, не делай вид, что тебе мой вопрос не понятен. А заодно, уточни, кто такой Штирлиц? И почему я должен был на него смотреть?

Извините, что немного отвлекусь от нашего разговора, но хочу заметить несколько моментов, которые мне бросились в глаза или в уши, даже не знаю, как сформулировать. Во-первых, у Лаврентия Павловича Берии акцент, который у нас именуют почему-то «кавказским» отсутствовал напрочь. Вообще нет ничего глупее выражения «лицо кавказской национальности». Там столько народов перемешано, но при этом между собой так и не смешавшихся! Так вот, голос у товарища Берия мягкий, бархатистый. Наверняка, красиво поет. И слух судя по всему музыкальный, ну что, комдив, понеслась плясать губерния!

– Меня зовут Андрей Вячеславович Толоконников, я прибыл сюда с заданием: оттянуть начало войны с Германией с 22 июня 1941 года на май-июнь сорок второго.

– Ты меня за идиота не держи, гражданин комдив! Я точно знаю, что ты Виноградов Андрей Иванович, 1899 года рождения из деревни Жегалово Тверской области. И знаю, что ты не комдив Виноградов, уверенно знаю. Комбриг Виноградов обычный середнячок. Он, как ты действовать не мог. Человек тот же, а действует совершенно по-другому. А объяснить этот парадокс не могу. А ты вместо того, чтобы все спокойно разъяснить народному комиссару внутренних дел еще и издеваешься над ним. Так получается?

– Никак нет, товарищ народный…

– Э!

– Извините, товарищ Берия.

– Продолжай, да…

– Комбриг Алексей Иванович Виноградов был расстрелян одиннадцатого января сорокового года по решению военного трибунала за потерю управления 44-й дивизией и бегство с поля боя. Кроме него был расстрелян начальник штаба 4-й дивизии Волков и начальник политотдела дивизии Пахоменко. А я хотел жить. Вот и пришлось вертеться.

– Вот как… – никакого доверия в голосе наркома я не почувствовал, наоборот, волна недоверия захлестнула меня, обдав ледяным душем – с ног и до головы.

– Так точно, товарищ Берия. Мне удалось заменить в Ленинграде совершенно не способного к работе полковника Волкова на толкового майора Черникова. А комиссар дивизии, который в ЭТОЙ реальности заболел, в НАШЕЙ реальности погиб шестого января, пробиваясь из окружения. Моя дивизия была разбита по частям. Комбриг Виноградов стал паниковать. Боевую работу наладить не смог. С решением военного трибунала я совершенно согласен. Вот только мне хотелось жить. Вижу, что вы мне не верите.

– Сложно поверить, гражданин комдив…

– Есть такой метод, называется «бритва Оккама», да что я говорю, вы им прекрасно владеете.

– Хм… ну да, мы все-таки немного образования имеем… Да! Слушаю.

– Я это не в качестве комплимента говорю, мне так проще будет все объяснить. Вы знаете, что ваш покорный слуга, то есть я, это я, Виноградов Алексей Иванович, потому что, скажем так, отпечатки пальцев совпадают с теми, что есть у вас в какой-то картотеке. А брата-близнеца у комдива Виноградова никогда не было. А если бы и был, то пальчики бы где-то не совпадали. Я прав?

– Предположим. – Зло блеснули глаза за стеклами пенсне. Но мне-то отступать некуда, поэтому продолжаю.

– Кроме того, вы имеете ряд фактов, которые говорят о том, что комбриг Виноградов изменился: начал проявлять военные таланты, которых не было. Правда, это не сильно выбивалось из общего уровня, но все-таки…

– Продолжай.

– Изменились его некоторые привычки, то, что называют мелкой моторикой. Правда, это могло быть вызвано чем-то вроде преходящего нарушения мозгового кровообращения.

– Чем?

– Типа инсультом, ударом, который был в поезде. На это можно свалить и некоторые изменения в поведении, касательно женщин, например. Что, стал очень робок? Боится неудачи, вызванной ударом, так врачи говорят?

– Продолжай.

– Думаю, дело не только в этом. Думаю, дело в том, что комдив Виноградов думает совсем не так, как комбриг Виноградов. Верно?

– Верно.

– Изменилась и структура речи. Верно? Знаю, что верно. Недоработочка вышла, товарищ Берия.

А тут поза всесильного наркома изменилась: был расслабленный, спокойны, да весь вышел. Передо мной сидел опасный зверь, готовый бросится на добычу, как только придет нужное время. И время это вот-вот наступит… Да, наглость – второе счастье, но с такими привычками можно и до первого счастья не дожить!

– А ведь вариантов, товарищ Берия не так уж и много. Ну, простых вариантов, я имею в виду. Первый вариант: Божественное провидение. Ангел явился во сне комбригу Виноградову, коснулся парня крылом, и стал комбриг военным гением почище Гинденбурга. Второй вариант: произошла подмена комбрига Виноградова разведкой сопредельного государства на брата-близнеца. Третий: психическая болезнь, результат инсульта, который с ним случился, и вот в комбриге Виноградове проснулся провидец. Четвертый: подмена комбрига Виноградова его клоном.

– Кем?

– Генетический клон. Термин, обозначает, что у комбрига Виноградова взяли клетку, выделили генетический материал и вырастили абсолютно точную копию в ускоренном темпе. – Берия фыркнул в ответ.

– Так точно, товарищ Берия, современной науке такая технология недоступна.

– А несовременной, товарищ комдив, доступна? – Берия задал этот вопрос жестко, зло, с таким мощным внутренним посылом, мол, что-то ты, парень, лепишь странное.

– Товарищ Берия, мы ведь еще не закончили весь список.

– А вы энергичнее, гражданин пока еще комдив…

– И последний, пятый вариант: Подселение в сознание комбрига Виноградова чужой психоматрицы, то есть слепка чужого сознания. Объясняю сознание самого комбрига исчезло, а в его голове поселился совершенно другой человек. Тут выбирайте сами: магия, наука, ворожба, инопланетяне, наконец…

– Эээ, товарищ комдив, вы меня специально запутать решили? У меня с арифметикой все в порядке: тут девять вариантов перечислено! Девять! Четыре и еще пять вместо одного пятого… А если смотреть внимательно: по типу событий то их пять: чудо, болезнь, мистика, случай, враги.

– Осталось взять в руки бритву Оккамы и вы убедитесь в том, что перед вами не враг. А для начала, так, всего несколько фактов: Сегодня ночью НКВД в западных районах Белоруссии начнет депортацию части польского населения вглубь СССР. Ночь с 9-го на 10-е февраля, насколько я помню. 10-го февраля товарищ Сталин направит письмо в журнал «Историк марксист», посвященное статьям историков Москалева и Городецкого. Это письмо не для печати, но членам Политбюро ВКП (б) направлено будет.

Я сделал небольшую паузу, собрался духом и продолжил:

«Недавно в журнале «Историк-марксист», книга 1-я 1940 года, появилась статья тов. Москалева «И. В. Сталин во главе бакинских большевиков и рабочих в 1907–1908 годах». В «Правде» от 4 февраля 1940 года появилась статья тов. Е. Городецкого «Сталинская школа революционного руководства», повторяющая статью т. Москалева.

Статья т. Москалева представляет ряд непозволительных искажений в области истории большевистского движения в Баку, объясняемых несерьезным отношением автора к вопросу о конкретной истории большевизма. Статья тов. Городецкого повторяет и афиширует ошибки тов. Москалева. Будучи убежден, что историческая правда является основным моментом всякой истории, в том числе истории большевизма, считаю своим долгом отметить ошибки тт. Москалева и Городецкого и восстановить тем самым в своих правах действительную историю большевизма в Баку».

Я заметил, что товарищ Берия пребывает в состоянии, близком к шоковому.

– Впрочем, товарищ Берия, вот тут весь текст этого письма. У вас будет с чем сравнить. Я вытащил из внутреннего кармана несколько листков папиросной бумаги. Это был так называемый «Бериевский пакет». То есть документы, которые предназначались на случай того, что у меня будет разговор с товарищем Берия. И первым листочком было как раз это письмо, известное как «Письмо к историкам». Берия быстро пробежал его глазами.

– Так… а это что?

– 11 февраля выйдет новый номер «Литературной газеты», в нем будет напечатана знаменитая сказка Валентина Катаева «Цветик-семицветик». Она еще не знаменитая. И еще не напечатанная. Но вот на этих листочках ее содержание. Почти слово в слово.

– Хе… а тут вы, товарищ комдив, прокололись, или вы думаете, что народный комиссар внутренних дел не знает, с кем вы столкнулись сегодня утром, кого провожали до Последнего переулка и кто мог передать вам эти сказочные черновики?

– Подождите, товарищ Берия, так она, так это была редакция «Литературки»? Ну, тут я да, промахнулся, так промахнулся… Прошу простить. Но мимо редакции «Правды» я ведь не проходил? Верно? Там передовицы «Правды» за 10-е, 11-е и 12-е февраля этого года. Это отследить вам будет не сложно?

А ведь Лаврентий Павлович от шока оправился быстро. Смотрит не зло, но очень напряженно. Догадывается, что еще чем-то его удивлю.

– У меня есть еще несколько документов, который предназначается только и исключительно Вам и еще одному человеку в нашем государстве. Только я бы хотел, чтобы вы начали изучать его уже после того, как я вас покину.

– А почему ты уверен, что я дам возможность покинуть этот кабинет?

– Потому что вам нужно время, товарищ Берия, чтобы это просмотреть, продумать, кое-что проверить. А смысл держать меня в застенках? Может быть и есть, но зачем? Потом надо будет думать, как меня легализовать, отмыть, объяснить, что изменили гнев на милость. А для нас с вами чем меньше ко мне внимания будет, тем лучше.

– Кому лучше?

– Всем. Мне, вам, товарищу Сталину, Советской стране…

– Ну, ну… ты, конечно, товарищ наглый, верно говорят, да… А что… Рискну?

– А какой тут риск? Вы о моих планах все знаете, то, что я буду под присмотром, это я знаю, вы знаете, так что как только я буду нужен, вы меня вызовете. В любое удобное вам время.

– Нет, так не пойдет. Я не знаю, что тут, в этих листочках. Но… одиннадцатого февраля четырнадцать ноль-ноль быть у меня в кабинете. А сейчас, товарищ комдив, идите.

Как только комдив Виноградов вышел, Лаврентий Павлович, матерясь сначала про себя, а потом и вслух на родном языке, развернул сложенные вчетверо листки папиросной бумаги и начал читать:

«Германские вооруженные силы должны быть готовы разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии (План "Барбаросса").

Сухопутные силы должны использовать для этой цели все находящиеся в их распоряжении соединения, за исключением тех, которые необходимы для защиты занятых территорий от всяких неожиданностей.

Задача военно-воздушных сил – высвободить такие силы для поддержки сухопутных войск при проведении Восточной кампании, чтобы можно было рассчитывать на быстрое завершение наземных операций и вместе с тем ограничить до минимума разрушение восточных областей Германии вражеской авиацией. Однако эта концентрация усилий ВВС на Востоке должна быть ограничена требованием, чтобы все театры военных действий и районы размещения нашей военной промышленности были надежно прикрыты от налетов авиации противника и наступательные действия против Англии, особенно против ее морских коммуникаций, отнюдь не ослабевали.

Основные cилы военно-морского флота должны и во время Восточной кампании, безусловно, быть направлены против Англии.

Приказ о стратегическом развертывании вооруженных сил против Советской России я отдам в случае необходимости за восемь недель до намеченного срока начала операций.

Приготовления, требующие более продолжительного времени, если они еще не начались, следует начать уже сейчас и закончить к 15.5.41 г.

Решающее значение следует придать тому, чтобы никто не разгадал намерения осуществить нападение».

Глава сорок восьмая

Комната недалеко от Георгиевского зала в Кремле

(интерлюдия)

Лаврентий Павлович Берия начал читать документы и покрылся холодным потом. «Если это правда»!!! – мелькнула первая мысль. «Когда это правда»? – была мысль номер два. «Если Виноградов – из будущего, это может быть правдой!» – мысль номер три. «Или же он из будущего, но имеет свою цель и поставляет дезинформацию. Надо проверить» – мысль номер четыре. Начал сопоставлять даты, казалось, что на голове зашевелились волосы, даже те, которых давно уже не было. Несколько страниц, заполненных аккуратным убористым почерком. Когда на плечо легла рука, всесильный нарком вздрогнул, чуть было не сбросил руку резким движением, но сдержался, знал, кто может так тихо подойти, чтобы его даже не услышали. Сам действительно стоял за спиной наркома, Его рука с погасшей трубкой на секунду остановилась на плече сидящего Лаврентия Павловича, после чего тот услышал:

– Ну что, Лаврэнтий, помогли тебе твои следопыты? Что скажешь про товарища комдива?

– Иосиф Виссарионович, если бы не ваше распоряжение, этот так сказать комдив уже сидел бы в подвале на Лубянке, и я бы мог все вам рассказать.

– Аргументируй…

– Если он врет, пытается нас ввести в заблуждение, мы бы уже это знали и могли бы его наказать. Если он говорит правду, тем более его надо закрыть, потому что эту правду нельзя никому показывать. Даже намека на утечку информации быть не должно!

– Так что, предлагаешь вытрясти из него всю правду-матку и потом расстрелять? Чтобы никто ничего не узнал?

– Если это будет необходимо.

– Харашо, что у тебя за бумажки? Кроме письма, которое я еще не дописал?

Сталин посмотрел письмо, перечитал его еще раз, пожал плечами.

– Остальное по статьям аккуратно проверить, только тихо и аккуратно.

– Будет сделано.

– А это, на чем ты так сосредоточился, что даже мое появление пропустил?

– План нападения Германии на СССР. Название «Барбаросса». Директива 21. План «Ост» – план экономического освоения завоеванных территорий. Только тут один важный момент.

– Какой такой момент, не тяни, Лаврэнтий, говори!

– Они еще не созданы, Иосиф Виссарионович. Тут прилагается листок с хронологией событий 1940-го года и объяснение, что и почему будет происходить.

– И что конкретно?

– Битва за Атлантику. Подлодки Германии за год уничтожат 471 судно Великобритании, расписано по месяцам. Указывается, что потери подлодок Германии составят 9 единиц.

– Интерэсно.

– 9-10 апреля начало германского вторжения в Данию и Норвегию. Дания продержится несколько часов и в тот же день подпишет капитуляцию. Основные порты в Норвегии будут захвачены Германией. Англия и Франция высадят свой десант с 14-го по 17-е апреля. Но потерпят поражение. Норвегия будет оккупирована. Последним сдастся Нарвик, 10 июня норвежская армия капитулирует. Король будет вывезен в Англию. 10 мая начнется наступление Германской армии на Францию, отвлекающий удар через Бельгию и Голландию, основной – через Арденны. 26 мая остатки английского экспедиционного корпуса эвакуируются из Дюнкерка, французы будут прикрывать эвакуацию союзников, которые своих французских коллег спасать не будут. 14 июня немцы войдут в Париж. 22 июня в Компьене будет подписана капитуляция Франции, а маршалом Пэттеном создано марионеточное правительство в Виши. 3 июля Британия нанесет удар по уже не союзному французскому флоту. Операция «Катапульта». Конец июня, начало августа – присоединение к СССР прибалтийских республик и Бессарабии с частью Буковины. В сентябре начинается Битва за Британию – массовые бомбардировки городов и военных объектов острова. Цель – обеспечить господство в воздухе, как залог десантной операции на остров. Британия кое-как отобьется, при сильной помощи САСШ. После чего будет дан приказ разработать план нападения на СССР. 2-го сентября САСШ заключит договор о передаче Англии 50 эсминцев для охран конвоев, взамен получит английские военные базы. 12–13 октября Гитлер предложит СССР присоединиться к Оси, при этом даст приказ разрабатывать план нападения независимо от того, согласится СССР на его предложения или нет.

– Дата начала войны?

– 22 июня 1941 года.

– Не успеваем, Лаврэнтий, не успеваем. Если верить комдиву Виноградову, категорически нэ успеваем.

– Если это правда, то, да, армию подготовить и перевооружить не успеем.

– А успеть надо… Говорит Писатель, что его цель – оттянуть начало войны на весну-лето сорок второго года? Интересно. Вроде би наши желания совпадают, что думаешь?

– Главный вопрос, товарищ Сталин – верить ему или нет.

– Вот ты и скажи, МНЕ верить ему или нэт? Про личность писателя что можешь сказать?

– Товарищ Сталин, если брать бритву Оккамы, как рекомендует комдив-писатель, то остается единственная непротиворечивая версия, что в теле комдива Виноградова находится другой человек. И этот человек из другого времени.

– Почему так решил? Шани дедо…

– Мистику и религию я не учитываю. Уровень современной науки такого не допускает. Единственное объяснение научного типа – гипноз, что-то типа Вольфа Мессинга[77], о нем вам докладывали.

– Помню. Даже очень помню.

– Товарищ Мессинг говорит, что можно внушить командиру мысль о том, что он гениальный командир, даже Наполеон. И его умения станут действительно лучше. Но другие изменения, которые мы заметили, это изменить гипноз не может. Я имею в виду привычки, мелкая моторика и прочие моменты, такая детальная проработка и изменение матрицы поведения персонажа невозможны. На это не способен ни он, ни некий, как выразился Вольф Мессинг, Кашпировский. Кто такой Кашпировский мы пока что не установили. Из нашей беседы вроде бы сильный экстрасенс, но почему-то этот вопрос товарищу Мессингу был неприятен.

– Достаточно. Какой из этого следует вывод?

– Следовательно, это кто-то, кто превосходит нас технологически. Остаются две версии: инопланетный разум или люди из будущего. Инопланетный разум мало вероятно, но сбрасывать эту версию не будем. Намного более вероятно, что люди из будущего.

– И все-таки почэму?

– Мне практически такие же версии пришли в голову. Я задал вопросы нашим ученым. Нет, не всем, нескольким, кому я доверяю. Их выводы говорят о том, что сделать пересадку того, что ОН назвал «психоматрица» вещь теоретически возможная, очень маловероятная, но не невероятная.

– Даже так?

– Но ученые утверждают, что для этого должно быть очень высокое сродство, схожесть головного мозга у донора и того, кто принимает чужое сознание. По их мнению, даже в фантастических допущениях, пересадка от нечеловека, инопланетянина с иным мозгом и телом в человека практически невероятна.

– Насколько я понимаю, раньше пересадка сознания от человека человеку тоже казалась нереальной! Но она есть! Или все-таки нет?

– Пока что у меня нет точного ответа, товарищ Сталин.

– Делай так. Под жесткий контроль. Каждый шаг смотреть. Обо всем докладывать. Завтра докладывай. Послезавтра с ним побеседуешь. Аккуратно. И пальцем его не трогать! Самое главное, Лаврэнтий, найди мне ответ на вопрос: он друг или враг! И сразу докладывай!

– Будет сделано! – товарищ Берия уверенно ответил вождю, но в душе у него такой же твердой уверенности не было. И все-таки решился.

– Здесь вот еще что, товарищ Сталин.

Глава сорок девятая

Пару мгновений перед броском

Мы с Марго подходим к скверу. Удивительными были две вещи: чистота московских улиц и скверов, которую в наше время не найти, просто потому, что чистые парадные центральные улицы соседствуют с грядными трущобами в несколько десятков метров от них. Тут такого не было. И отсутствие транспорта. Нет, по Садовому кольцу транспорт ходил. Но это никакого сравнения с теми жуткими потоками автомобилей, троллейбусов и автобусов самого разного калибра, которыми богаты современные транспортные магистрали. По моим понятиям, Садовое кольцо было полупустым, вот только Марго прошептала:

– Опять тут такое движение!

Потом уцепилась мне в руку и потащила проверять передовицу «Литературной газеты». Прочитал. Пересказал. Потом отвечал на выбор: строка, слово, предложение там, предложение сям. Утомила и немного достала.

– А чем заканчивается второй абзац второй колонки?

– Точкой! – наверное, это прозвучало несколько грубовато, но надо было ставить точку в этом испытании, хотя бы потому, что быстро холодало. И Марго это почувствовала, зябко передернула плечами и предложила:

– А давайте пройдемся по Панкратьевскому переулку. Там есть небольшое кафе, вроде даже рюмочная. Но готовят там вкусно и недорого. А я чуть продрогла и кушать хочу.

Ну вот и решилось с маршрутом. Как для февраля в Москве было не очень холодно, градусов 5–6 ниже нуля, но к ночи явно морозец усилится, а если учесть, что и ветер поднялся, который пробирал насквозь даже через теплую одежду у меня, а что говорить про хрупкую девушку с большими зелеными глазами? Внезапно я понял, что ее глаза имеют свойство менять цвет. На ярком свету они были серыми, совсем-совсем серыми, а сейчас отливали изумрудом, вот-вот и совсем заизумрудятся… Серое свинцовое небо уже не давило на меня, как обычно, будущее уже не казалось жутко тревожным, ага, знаю, гормональный удар по мозгам с отключением критики, самокритики и всего прочего, в том числе формальной логики. Сейчас я слышу ее, дышу ею, живу этим мгновением, которым я рядом с нею, живу, а не влачу жалкое существование, улавливаете разницу?

Она взяла меня под руку, и мы направились к выходу из сквера. Я планировал повести даму в Метрополь, или Националь, деньги были и я мог себе это позволить, но… этой девушке Метрополь сейчас был не нужен. Повторять подвиг Кисы Воробьянинова я не собирался. Испугался, что меня не оценят. А Маргарита продолжала мило щебетать.

– Вообще-то я питаюсь в столовой Наркомзема. Там недорого и достаточно качественно. Я снимаю комнату в Орликовом переулке. От работы недалеко. По московским меркам.

– Интересно… И где ты там живешь? Наркомзем отпадает, Дом Книги? Это, конечно, по профилю, но нет, не верю, у тебя неуживчиво-редакторский характер, Оргметал? Вряд ли. А! Понял, неужели в Ночлежном доме?

– Издеваешься? Да! По четной стороне есть жилой дом… Ну вот, ты и выяснил где я живу! Хитрюга!

– Военное дело без качественной и вовремя проведенной разведки – нонсенс! Или анонс? Не помнишь, как правильно?

Марго рассмеялась легким заливистым смехом.

– Да, действительно, помню. Но не скажу. Пусть это останется между нами.

Мы зашли во двор старого дома, на одном из подъездов висела совершенно выцветшая вывеска, так что и надпись разобрать было невозможно. Мы зашли в заведение, которое могло бы быть пивной, но кроме стоек, около которых кучковались любители пенного напитка, в заведении было четыре столика, за которыми сидела приличная публика. Один из них освободился, как будто специально для нас. Может быть, действительно специально? Филер тоже человек, тоже хочет в тепле побыть. Слежки я не видел, но и не стремился ее замечать. Я был уверен, что меня ведут, так чего переживать? Моя работа – не делать попыток исчезнуть, раствориться, а остальное – не моя проблема.

– Знаешь, – сказала Марго заговорщицким тоном, – тут просто изумительные чебуреки. Я их очень люблю, но позволяю себе редко. Давай, закажем?

А она еще и очень скромна. Понимает, что я военный, что-то могу себе позволить, но привычка рассчитывать только на себя, да еще и нежелание напрягать кавалера, «выставлять» его на бабки, как говорят в моем времени. Деликатная особа! Интересно, что она хочет мне сказать, очень уж у нее глаза заговорщицкие… Но пока мы ели, Марго молчала. Кухня была тут действительно хорошей. Таких вкусных чебуреков я давно не ел. Я еще заказал овощной салат, сыр и вино. И только когда на столе остался сыр и вино, Марго решилась продолжить разговор:

– Скажите, что у Булгакова ты любишь больше всего?

– А всё-таки на «ты» постоянно?

– Извини, я забываюсь…

– И всё-таки вернемся к Булгакову, что? – нет, это не тот вопрос, это дебютная затравка разговора.

– Мастер и Маргарита не в счет? – спросил как можно более невинно.

– Не в счет. – подтвердила спутница.

– Тогда Собачье сердце.

И тут Марго поперхнулась вином…

– Леша, ну откуда? Как? Что ты из меня дуру строишь? – в ее зеленых глазах разгорелись неожиданно злые огоньки. – скажешь, что никакого отношения к ОГПУ не имеешь или не имел? Или нет, ты будешь говорить, что у тебя друг детства в ГПУ и показывал тебе это произведение.

– С чего бы это?

– Потому что мне Елена Сергеевна рассказывала про эту книгу под большим секретом. Ее изъяли при обыске у писателя в двадцать шестом. Она думала, что сожгли. Слишком вредная повесть.

Я выпил вина, положил в рот прозрачный ломтик голландского сыра изумительного вкуса, после чего произнес:

«… Да-с. Если вы заботитесь о своём пищеварении, мой добрый совет – не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И – боже вас сохрани – не читайте до обеда советских газет.

– Гм… Да ведь других нет.

– Вот никаких и не читайте».

– Я уже слышала это… – очень медленно и тихо произнесла Маргарита.

– Ты слышала и о том, что рукописи не горят?

Маргарита кивнула головой.

– Так что не сожгли «Собачье сердце». А мне эту повесть Мастера показал действительно мой друг. Он знал, что у меня фотографическая память. Так что и «Собачье сердце», и «Роковые яйца» ждут своего часа. – постучал себя по голове, намекнул, что в моей черепушке ждут.

– Вы меня ставите в сложное положение. Я хочу ЭТО услышать. И боюсь. И не столько вас. Я просто боюсь.

Я понял, что она решилась:

– Алеша, ты меня прости, но я должна тебе сказать. Ты какой-то слишком безрассудный, слишком… говорливый, что ли… Я не могу так просто это сформулировать. Ты слишком свободный от условностей, которые необходимы в нашем обществе. Ты какой-то не наш. Ты так просто говоришь о таких вещах, о которых никто вообще не говорит. И я не говорю. Боюсь. А ты нет. Почему? Ты еще анекдот про Сталина расскажи… – добавила Марго после небольшой паузы.

– Нет, ты меня за идиота не держи, Марго. Про человека, которого я очень уважаю, я никаких анекдотов рассказывать не собираюсь. И тут дело не в страхе. В воспитании. Если бы я был царским офицером, даже если бы перешел к большевикам, все равно анекдотов про Николая не рассказывал бы. Это элементарная этика и порядочность. Понятно?

– Да… – почти неслышно.

– А по поводу закрепощенности… да, это еще остаточное… Марго, ведь я одиночка, мне терять нечего, кроме жизни. А рисковать приходится именно тем, что осталось – жизнью. Как-то привык. Так что вся моя бравада из-за этого. Только сейчас я обещаю: буду осторожен. Потому что мне кажется, что есть из-за кого осторожничать. И за кого бояться…

– Значит я твоя слабость? – это прозвучало также еле слышно.

– Самая большая. – признался я ей.

– Командир, тебе не кажется, что это было признание в любви? – Маргарита немного отошла от услышанного, постаралась включить легкую иронию.

– Третье за последние два дня. – уточнил я.

– Нет, была цитата из Булгакова и сейчас вот…

– А когда я сказал, что потерпел жуткое поражение?

– Жуткого не было!

– Но про поражение было?

– Хорошо, засчитываем первой попыткой…

И Маргарита опять улыбнулась, но на этот раз в ее глазах разгорелись волшебные изумруды.

Глава пятидесятая

Плюшка, которая перевешивает всё

(интерлюдия)

Лаврентий Павлович вошел в хорошо известный всему миру кабинет осторожно, Поскрёбышев предупредил, что Хозяин сегодня не в духе. Вчера были отменены все визиты. Сегодня был приказ принять только его, наркома внутренних дел. На завтра было намечено три посетителя, среди которых был и товарищ Берия. Значит, Хозяин что-то обдумывал.

– Присаживайся, Лаврэнтий, докладывай, что у тебя по нашему Писателю?

– Товарищ Сталин, объект Писатель сегодня встречался с двумя людьми. Первый из них – комкор Рычагов. У них была непродолжительная беседа в штабе ВВС, в кабинете Рычагова.

– О чем была беседа?

– Говорили о состоянии ВВС, о подготовке летчиков. Писатель подал Рычагову идею про разноуровневую подготовку летчиков.

– Подробнее?

– Предлагал целую систему: военное училище – учебная эскадрилья – боевая часть – эскадрилья повышения квалификации. На каждом уровне своя программа подготовки с тем, чтобы на выходе получить пилота экстра-класса.

– Что скажешь?

– Идея интересна. Вот только. Получится, что затраты на подготовку пилота вырастают. Сильно вырастают. Писатель дал Рычагову записку-обоснование.

– Что там?

– Расчёты. Аргументация.

– Значит, подготовил аналитическую записку, а нэ просто потрепаться пришел. Хорошо. Текст записки есть?

– Так точно.

– Что там с аргумэнтами?

– Предлагает в мирное время ограничиваться тремя уровнями, которые дадут достаточный уровень пилотирования даже на сложной технике. В военное время обязательно четвертый уровень вводить. Считает, что мы должны готовить хороших пилотов, по его расчетам, неподготовленный пилот в современном бою – смертник, а это растрата народных средств.

– Так и написал, что растрата народных средств?

– Так точно, товарищ Сталин.

– Почему он обратился именно к Рычагову?

– Во-первых, они с Рычаговым вместе воевали в Финляндии. Фактически, взаимодействовали во время похода на Оулу.

– А во-вторых?

– Почему-то Писатель считает, что Рычагов способен сделать быструю и головокружительную карьеру. По уровню аргументации, по постановке вопроса, у меня сложилось впечатление, что Писатель беседует не с командиром ВВС 9-й армии, а с начальником ВВС Республики.

– Эээ не надо иронии, Лаврентий, у меня хорошая память, как сейчас называется главный летчик, помню!

– Извините, товарищ Сталин. Почему-то меня этот объект, Писатель, чем-то раздражает. Я еще не могу сказать чем, но раздражает. Он не такой, как должен был бы быть! Если он пришел из будущего, то знает много важного. Неотложно важного! Но! Он ведет себя безответственно. Информацию цедит по чуть-чуть. С женщинами встречается. Ему что, в своем времени, женщин не хватало? Он ведь разговор со мной перенес из-за свидания, да… Я не понимаю этого, товарищ Сталин. Но ощущение неправильности есть. И я привык ощущениям доверять, товарищ Сталин.

– Твоя работа, Лаврэнтий, сделать так, чтобы твои ощущения обрастали аргументами. И только тогда о них докладывать. Мне нужны факты. Ты знаешь, какие-то допущения возможны. Но очень небольшие. Факты, аргументы, допущения, версии. И после этого можно принимать какое-то решение. Ощущения наркома внутренних дел не менее важны, чем ощущения его однопартийца, товарища Сталина. Но на основании одних только ощущений товарищ Сталин принимать решения права нэ имеет. Так, Лауврэнтий?

– Так точно, товарищ Сталин.

– Ладно, Лаврэнтий, не включай солдафона. К Рычагову присмотримся. Что за вторая встреча?

– Вторая встреча – свидание с женщиной.

– Любовь? – это короткое слово произнесено было с большой иронией.

– Тут не все так просто, товарищ Сталин.

– Докладывай, Лаврэнтий. Нэ стесняйся.

– Встреча с некой журналисткой, Маргаритой Лурье.

– Интерэсно. Гирш Лурье или Йосеф Лурье к ней отношение имеют?

– Нет. Тут еще интереснее. – при этих словах Берии Сталин чуть приостановил свое тихое передвижение по кабинету. Что может быть интереснее связи с известным бундовцем или сионистом? Нарком продолжал:

– Маргарита Наумовной Лурье четырнадцатого года рождения, работает редактором «Литературной газеты». Она дочка Артура-Викентия Людвиговича Лурье, он же Наум Израилевич Лурья. Скандально известный композитор. Авангардист, ученик Глазунова, был близок к футуристам, участвовал в ЛЕФе, был сотрудником Наркомпроса, известен скандальным склочным характером. В 22-м уехал в Берлин, оттуда в Париж. В Париже стал дружить со Стравинским, Сувчинским, разделяет воззрения идеалистического движения евразийцев. Критикует СССР и его руководство. С женой, Ханной Лурье, развелся в 18-м году. С семьей связей не поддерживает. Но его дочка, во многом благодаря старым связям отца, вхожа к известным писателям СССР, бывает у Булгаковых, Ахматовой…

– Достаточно. Считаешь, ищет связи с заграницей?

– Не доказано. Но я бы считал, что для профилактики, так сказать…

– Знаю я твою профилактику, хотя, может быть ты и прав… Может быть, а может быть и нэт! Ты по последнему документу всё сделал?

– Так точно. Проверяем. Но это займет какое-то время.

– Сам понимаешь, этот документ многое меняет. Все твои аргументы перевесить может. И ощущения тоже. Хорошо. Завтра с утра свои предложения ко мне на стол. Писатель когда придёт к тебе в рэдакцию? – И Сталин усмехнулся, хотя глаза его оставались такими же тревожными, как и в начале разговора.

– Завтра в 14–00.

– Ну вот и побеседуете. Но вопросы и свои предложения в 12–00 ко мне, ровно в 12–00, ни минутой позже.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

«Ну, ну, попробовал бы ты не послушаться» – произнес про себя Иосиф Виссарионович, когда за «всесильным» наркомом закрылась дверь.

Глава пятьдесят первая

Офис Главного Игрока

(интерлюдия)

– Великая война была самым удачным нашим предприятием, джентльмены! И я не вижу никаких предпосылок для того, чтобы и эта война, как ее не назовут, закончилась для нас неудачей.

Этот офис небольшой адвокатской конторы на окраине Чикаго был очень удобен для встреч небольшого клуба джентльменов. Этот клуб не имел громких названий, а именовал себя «Аналитическим агентством оценки рисков», официально принадлежал захудалой страховой компании и даже офис снимал у солидной адвокатской конторы из Нью-Йорка, имевшей в Чикаго скромное представительство. Нет, ни в коем случае, это не было теневое правительство САСШ, отнюдь. Это была одна из групп, которые «делали погоду» на американском политическом Олимпе. Для людей знающих (аналитиков, а не эзотериков) уже не было секретом, что финансовый и промышленный капиталы в стране давно слились друг с другом, образовав устойчивые финансово-промышленные конгломераты, которые в свою очередь, подмяли под себя политические круги и силовые ведомства, фактически, перекроив систему власти в стране таким образом, что всесилию этих конгломератов мало кто мог противостоять. Окончательно Система приобрела свой нынешний вид, когда включила в себя мафию и прочие нелегальные структуры, легализовав их доходы. Эта система стала играть свою решающую роль во время Великой Депрессии, когда произошло гигантское перераспределение капиталов, и был взят курс на преодоление экономических трудностей через развязывание крупной войны (рецепт четвертьвековой давности).

Данная группа аналитиков отвечала за реализацию европейской стратегии страны, той стратегии, о которой не догадывался даже президент Рузвельт, но которую обязательно донесут до его ведома. Для этого сей небольшой саммит почтили своим вниманием представитель администрации президента и человек, занимающий небольшую, но ключевую должность в Конгрессе. Спикер собрания, начавший свою речь со столь пафосного заявления был всего лишь спикер, человек, умевший сформулировать мысль в самой благоприятной и вежливой форме. Но именно его слово было последним в любой дискуссии. Официально он возглавлял это самое аналитическое агентство, по неофициальной традиции, именовал себя Главным Игроком, собравшихся тут людей Игроками, а офис агентства – Офисом Главного Игрока. Что в этом было от самолюбования, а что – прикрытие истинного положения дел, сказать сложно. В какой-то игре этот офис мог быть офисом главного из игроков, в какой-то нет. Те, кто принимал решения давным-давно ничего не решали сами по себе, они опирались на экспертные мнения агентств, клубов, просто Знающих людей. Он собирались раз в году для уточнения своих интересов и принятия стратегических решений, но в течении года основную работу делали подобные клубы, чьи решения уточняли и утверждали те, кто имел на это полномочия. На этом заседании, кроме двух приглашенных и председателя присутствовали главы трех аналитических групп и четверо постоянных эксперта.

– Да, джентльмены, нас совершенно не устраивает тот факт, что после краха Польши в Европе наступило затишье. Поставки вооружений немного выросли, и ситуация тут же стабилизировалась! Нам необходимо сделать так, чтобы наблюдался стабильный рост. Иначе экономику страны ждет крах, даже Великая Депрессия покажется нам детской сказкой!

– Каков рост продаж? – уточнил представитель Конгресса.

– Смотрите сами, прошу вас, Дэвид и вас, Донованн. – к представителю Конгресса и президента отправились бумажки с несколькими цифрами. Впрочем, Донованн, представитель Рузвельта, эти цифры знал и так. Что что, а состояние экономики президент контролировал особенно скрупулёзно.

– Какой выход вы предлагаете? – в разговор вступил представитель президента.

– Мы уверены, что весной произойдет обострение военных действий. Франция. Это будет хорошо. Мы оцениваем возможность быстрой победы Германии в десять процентов, не более. Но и Антанта вряд ли одержит быструю победу. Скорее всего, ситуация зависнет, как зависла в Великую войну. На очень длительное «зависание» мы не рассчитываем. Германия более мотивированна к победе. Год, максимум полтора – и кризис закончится поражением республики. Поэтому оказывать лягушатникам помощь будет нецелесообразно. А вот родичам оказать помощь будет необходимо и выгодно. Как и Германии. И пусть они колотят друг друга. К нашему удовольствию.

– Рост продаж? – это опять голос Конгресса.

– Будет не только рост продаж, но и промышленный рост. Правда, недостаточный для того, чтобы обеспечить нашу промышленность полной загрузкой, но все же! Главная проблема в том, что после обострения и вывода Франции из игры гуннам понадобится время, чтобы переварить захваченное, а у нас пойдет опять промышленный спад.

– Почему? – на этот раз вопрос задал Донованн. – Мы считаем, что лаймы продолжат войну, следовательно, мы будем иметь свои преференции. Не вижу потерь для промышленности.

– Где они смогут продолжить войну, вот в чем вопрос! Если война переместится на море, то Гранд Флит будет держать ситуацию под контролем. Больших сражений на суше не будет. Напомню, главный товар для Германии – это наша нефть. А ее не понадобится так много, как хотелось бы. Германский флот пока еще не в силах тягаться с британским. И гигантских сражений морских сил типа Ютланда не предвидится.

– И что делать?

– Мы уже предприняли определенные шаги: гуннам подкинули идею неограниченной подводной войны. Они сейчас провели ее испытания и остались довольны. По нашим данным, в ближайшее время стапеля покинут десятки подлодок, от полусотни до сотни с довеском штук. Они смогут реально сократить тоннаж британского торгового флота. Мы станем основными перевозчиками грузов на море. По нашим расчётам, британские верфи не смогут компенсировать потери торгового флота, а мы сможем восстановить любой тоннаж. Наши расчёты вы получите сразу по окончании нашего собрания. Они покажутся вам слишком оптимистичны, возможно. Но это очень скромные прогнозы!

– Но тогда подводная война может угрожать и нам! – представитель Конгресса явно занервничал.

– Я думаю, острая фаза этой войны будет год-два, максимум. Уже сейчас мы работаем над тем, чтобы потери НАШЕГО торгового флота не стали критическими. Но! По-настоящему мы сможем выйти на стабильный рост, когда сцепятся Советы и Германия. Большие сухопутные силы. Огромная потребность и тех, и других в различных аспектах военных поставок! Это золотое дно, господа! Военно-экономические потенциалы стран примерно равны, в людских ресурсах ситуация в пользу большевиков. Эта война продлится достаточно долго, потому что будет войной на истощение. Это наш шанс!

– Я бы не стал так оптимистично строить прогнозы, – не согласился со спикером Донованн, представитель Рузвельта. – Наши военные анализировали последние военные события на Севере Европы. Армия Советов не представляется им серьезным соперником для Германии.

– А мы предлагаем немного, чуть-чуть помочь советам, неофициально. Через частные компании. Зато в нужный момент наша помощь пойдет большими объемами. И мы сможем просить за нее соответственно!

Глава пятьдесят вторая

Будет секс!

Нет, вчера секса не было. Я проводил Маргариту, свою Марго, почти до дверей ее подъезда. Но приглашения подняться, даже затем, чтобы продекламировать «Собачье сердце», не получил. И дело было не в том, что Марго снимала небольшую комнату в коммунальной квартире, отнюдь. Просто в то время было как-то по-другому принято. Или мне так казалось? Но Марго была не из современных девиц, для которых секс на втором свидании – это признак «тормоза», а самый правильный принцип поведения – секс сразу же после знакомства, зачем до первого свидания тянуть? Революция и Гражданская внесли свой вклад в то, что нравы людей изменились, но еще не настолько. Стаканы воды и даже их ведра не могли очистить дремучую патриархальность крестьянства, как и не смогли размочить врожденную деликатность гнилой интеллигенции.

И вот, сорокалетний комдив мялся, что-то мямлил, гормоны лупили по его крепкой черепушке, а он вместо наглого приступа сподобился только ручку пожать, да поцеловать ее, причем даже не руку – кончики пальцев. А хотелось-то совсем другого! Но дал себе по рукам, а мысленно куда-то посередине тела, пониже поясницы, и стал прощаться с прекрасной Маргаритой. Ах! Как не повезло писателю, не сумевшему на тридцать пятой странице своего повествования втиснуть в него эротическую сцену с описанием того, что у кого как встало, торчало, поднялось, что куда попало, вошло или вышло, ну не прет ему, не прет! Остается деликатно отвернуться, чтобы дать влюбленному, не старому еще человеку, насладиться мгновением, которое прекрасно, но которое ему не остановить!

– Марго! Я человек военный. Поэтому прошу меня простить, если завтра куда-то пошлют, то уеду. Могут и дня больше не дать. Работа у меня такая. Только помни, я обязательно вернусь! И обязательно, слышишь меня, обязательно найду тебя, где бы ты не оказалась.

Сказав чуть высокопарно, но искренне, я развернулся и пошел, не оборачиваясь, вниз по улице, навстречу неизбежному завтра. А Маргарита стояла у подъезда. Рука ее сжимала ручку сумочки, причем так, что еще чуть-чуть и ручка изящного изделия должна была превратиться в какие-то лохмотья, не выдержав напряжения… Но потом успокоилась. Она смотрела вслед быстро удаляющейся фигуре очень странного человека. Такого, что сумел ее поразить в самое сердце. Сейчас она пожалела, то не пригласила его к себе в комнату, одновременно испытала стыд от того, что захотела близости с ним, затащить в постель, чай не девица, всё же двадцать пять лет почти… И что-то ее останавливало, было ощущение, что так и должно быть. И эта встреча, и это расставание, и даже это ощущение тревоги и беды, оно тоже должно быть, потому что он все равно вернется, потому что так должно быть, потому что так и будет! Зашла в подъезд, зашла и остановилась.

Но почему-то предательски бежали по щекам слезинки, медленно, одна за одной, и никак не могла их остановить. То ли пыльно было в подъезде, то ли светло и тоскливо на душе одновременно.

* * *

В эту ночь я не спал. Точнее, почти не спал – полтора часа позволил себе вздремнуть под самое утро. Завтра предстоял визит к всесильному наркому, которого я лично считал самым эффективным менеджером двадцатого века. Как я относился к Берии и к Сталину? Сталин – реальный политик. У него была цель, к которой он шел. Хорошо или плохо – но шел! Идея была. Личность была. И культ личности был. В силу своей болезни я уже давным-давно в людях разочаровался и авторитетов не признавал. А что вы хотите? Сколько раз мне авторитетно заявляли, что еще одна операция, еще один курс реабилитации авторитетного гуру восстановления и всё станет так хорошо, что лучше не бывает. Иллюзии детей рассыпаются осколками калейдоскопа и ни за что не поверишь потом ни в один авторитет. Помните едкого философа Вольтера? Он ведь авторитетов не признавал, отличаясь отвратительным здоровьем и еще более отвратительным характером. Скульптор Гудон удивительно точно сумел передать это ощущение ироничного человека, не признающего авторитетов. Но… и Сталин, и Берия вызывали во мне чувство уважения. Хотя бы за то, что под их руководством мы смогли выстоять в ТОЙ войне, которая еще не состоялась. Выстоять, защитить себя от порабощения, создать атомную бомбу. Ошибки? Были! Преступления? Были! Но нельзя рассматривать действия реальных политиков другого времени с позиций современного псевдолиберализма или еще какой идеальной конструкции логических извращений. Я рассматривал действия любого политического деятеля, тем более такого масштаба, только с точки зрения политической целесообразности в той или иной момент времени. А потому сейчас я трудился изо всех сил. У меня была цель. У меня было место и время. У меня были знания. И их было остаточно для того, чтобы достичь цели. И всё, что мне нужно было сделать – это донести свою цель людям, которые могли меня выслушать и постарались бы понять. И простить, наверное, тоже.

На этот раз у меня на столе лежали листы обычной бумаги. Я так до конца эти древние ручки со страшным металлическим пером не освоил, о вот ручка-самописка, да баночка чернил, да несколько испорченных чернилами платков свидетельствовали о том, что я с этим предметом передачи информации более-менее справляюсь.

Сейчас на бумагу ложились самые важные предложения, которые должны были быть рассмотрены наркомом внутренних дел. Я понимал, что есть информация, которую не надо пока что передавать Лаврентию Павловичу, несколько листов папиросной бумаги были со мной. Но ведь огромный массив информации было просто необходимо изложить на бумаге. И не просто изложить, а показать, каковы причины того или иного дела, явления, изобретения, почему это предложение необходимо и какие реальные пути по его достижению.

Я писал предложения так, как научили меня писать такие документы в моем времени. Аргументация должна быть простой и изложенной с предельной ясностью. Это единственный способ преодолеть то естественное недоверие, которое будет испытывать хроноабориген к человеку из его собственного будущего. «Каждая твоя мысль – это гвоздь, который ты должен забить в черепушку аборигена! – говорил наш инструктор, незабвенный профессор психологии Марк Арнольдович Иоффе. – Тупой гвоздь черепушку расколет! Поэтому ваш гвоздь должен быть коротким, прямым и острым. Только тогда вы добьетесь успеха!». Где-то так.

Итогом моих бдений, которые продолжались почти до полудня, стали шесть чашек крепкого кофе, две рюмки коньяка, но это в ночное время, поутру не рискнул, да стопка исписанной моим мелким почерком бумаги. А почерк у меня действительно, хреноватенький!

Ровно без четверти четырнадцать-ноль-ноль я находился у дверей кабинета без таблички, за которыми работал один из самых могущественных людей, простите за повтор, могучего СССР. Я понимал, что секса с женщиной у меня не получилось, а вот секс с наркомом будет стопроцентно. Не в том смысле, что вы подумали, а в том, что мой мозг поимеют в самой извращенной форме, пока не вытряхнут все крохи информации, даже такие, которые я хотел бы забыть. Навсегда. Но! Такова доля попаданца. Ему как пионеру, к сексу с его интеллектом надо быть всегда готовым!

Глава пятьдесят третья

Старинный особняк в центре Лондона

(интерлюдия)

Сэр Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль, внук седьмого герцога Мальборо, глава ветви Спенсеров старинного рода Мальборо, давшего Великобритании большое число выдающихся политиков, находился в преотвратном настроении. Причина его паршивого настроения только что покинула кабинет тоже в расстроенных чувствах. И Первый Лорд Адмиралтейства в уме перебирал только что состоявшийся разговор, чтобы понять, что его так беспокоит до сих пор. Бэзил! Он раскритиковал его речь! Ну и что, что Первый Лорд Адмиралтейства нахваливал готовность наших союзников перед журналистами? Он знал истинное положение дел!

«Но я не могу кричать об этом на публике!» эту мысль Уинстон запил хорошим глотком французского коньяка, презентом их миссии. А еще приходилось расшаркиваться с этим прощелыгой Дарланом, который смотрит на меня, как выскочку, гражданского шпака, как будто забыл, кто стоял у руля флота в Великой войне! Да, он наорал на Бэзила, как на мальчишку, даже выставил его к черту, заявил, что в его услугах больше не нуждается. Интересно, кто из слуг донесет про это сэру Невиллу Чемберлену? Тут Уинстон снова впал в раздражение… Его всегда раздражала мысль, что именно этот потомственный фабрикант и потомственный торгаш войной[78] руководил страной, и вел ее к краху. Самоуверенность Невилла Чемберлена и самовлюбленность были фантастическими. Но еще более фантастическими была поддержка Чемберлена, за которым не стояли поколения предков-аристократов, со стороны промышленников и даже! королевской фамилии! По мнению Черчилля, информаторами Невилла могли быть двое из его слуг, которые появились в этом доме сравнительно недавно. Ну не подозревать же в этом Мортимера, троюродного брата Элизабет Энн[79]? Хотя, в наше время мало кто стоит дороже денег.

А Бэззи ушел заметно расстроенный… Да! Я дал волю чувствам! Ничего! Когда все станет так, как предполагает Бэззи, а оно не может быть иначе… Нам не хватает еще тридцати или сорока дивизий[80], этот тот минимум, который все считают, нужны даже не для победы, а для удержания статуса кво! Проклятая статистика! Что из того, что Франция отмобилизовала почти двухмиллионную армию? Да, если сюда добавить все части Бельгии и Голландии, на нейтралитет которых Гитлер преспокойно наплюет, да еще наших уже десять дивизий! Зачем они там? Чтобы создать мне проблемы при их эвакуации? Почти четыреста тысяч наших парней, которых надо будет, в случае катастрофы, эвакуировать на остров!

Пришло время и для сигары. Уинстон отрезал кончик одной из них, закурил, тут же бросил – вкус табака не понравился, взял другую, третью – из других коробок, и так же не ощутил приятного вкуса. Нет, это были коробки с его любимыми сигарами. Он не был жадным! Он был бережливым!

Следовательно, еще пару глотков бренди!

Бренди помог. Как и помогло осознание того, что скоро придет время обеденной церемонии! Наверное, никто в их семье не относился к еде, как к ритуалу. Уинстон был редким исключением! Еда, алкоголь, табак стимулировали его мозг и заставляли работать с точностью хирургического скальпеля. Потому, что бы ни сучилось, но обеденную идиллию сэра Уинстона Черчилля не мог прервать никто, даже Его Величество. Наверное, сэр Уинстон разделял убеждение российского императора Александра Второго, который заметил, что когда русский император удит рыбу, Европа может обождать! Но вслух такого он не произносил! Всё-таки был чертовски умен!

А сейчас, после снятия раздражения, за рабочим столом восседал всё тот же Первый Лорд Адмиралтейства, который решал самые важные задачи, которые стояли перед Гранд Флитом Империи. Сейчас Черчилль сосредоточился на двух главных проблемах ближайшего будущего. Тактические сводки пересмотрел мельком, утвердил несколько перестановок в штабных коридорах, текущие планы тоже промелькнули мимо его сознания, в уме было одно горящее слово «Норвегия».

Мелькнула мысль. Уцепилась. Интересное и изящное решение. Почему бы и нет? На обдумывание ушло две сигары и четверть часа времени. Потом Уинстон Черчилль схватил трубку телефона. Через несколько мгновений ему ответили.

– Роберт, скажите, ваш отдел загружен работой?

– Ничего сверхсрочного, текучка, сэр! – прозвучало в трубке.

– Прекрасно! Это и будет срочно! Даже сверхсрочно! Обоснуйте необходимость участия в десанте на Норвегию наших союзников. Пусть примерно выделят нам от трети до половины десанта, треть транспортного тоннажа и необходимое количество кораблей сопровождения. Мне нужно правильное политическое обоснование и детальная проработка плана высадки с учетом фактора союзников. Их цели – наши цели. Приоритеты. Если вам нужны еще люди, я разрешаю подключить к этому необходимое количество. Роберт! Не подведите меня!

– Будет сделано, сэр! Примерные сроки готовности?

– Те же, нет, давайте сдвинем их, Роберт. Пусть все будет готово… на конец марта – начало апреля. Я знаю, что погода в Северном море не благоприятствует, и раньше мая и думать нечего о такой операции, знаю… но будем ждать погодное окно в апреле. При необходимости, наших парне немного потреплет штормом, но ведь на то они солдаты и матросы Империи, чтобы стойко переносить погодные трудности! Как только план будет готов, немедленно ко мне!

– Слушаюсь, сэр!

Закончив небольшую записку, глава Британского флота посмотрел сводную таблицу, в которой отметил планируемые перемещения сил флота и остался доволен: на возможную эвакуацию сухопутных сил был достаточный запас тоннажа, главным было сделать так, чтобы отступление было плановым и происходило в удобный порт с развитой инфраструктурой. Оптимально Дьепп или Кале. Последний даже предпочтительней – там наименьшее расстояние и есть возможность несколько раз обернуть транспортный флот, чтобы забрать людей и вооружение.

Коротко и осторожно прозвучал звонок, через мгновение в кабинет вошел секретарь Черчилля.

– Виконт Горт просил передать, что будет у вас в полпятого, сэр.

– Хорошо, Джон[81], скажите, обед уже подан?

– Ровно через пять минут, сэр.

– Великолепно!

* * *

Ничто так не ободряет человека, как хорошо приготовленный обед. Священнодействие сэра Уинстона Черчилля, растянутое почти до четырех часов, пополудни завершалось традиционной сигарой. Первый Лорд Адмиралтейства любил курить в послеобеденное время в полной тишине. На этот раз тишиной он смог наслаждаться не более получаса. Ровно в половину пятого в его кабинет вошел Джон Стэндиш Сёртиз Прендергаст Верекер, 6-й виконт Горт[82] – главнокомандующий английского экспедиционного корпуса во Франции, который насчитывал уже ни много, ни мало, а десять дивизий, в общем, планировалось общее количество экспедиционных сил увеличить до двенадцати дивизий, которые насчитывали бы почти четыреста тысяч человек.

– Благодарю вас, сэр Джон, что вы согласились уделить мне немного вашего драгоценного времени, которого у вас и так очень мало.

– Сэр Уинстон, я не мог не отозваться на ваше приглашение. Мне импонирует ваша позиция по отношению к Германии. Я до сих пор понятия не имею, что мы делаем во Франции. Планы. Планы. Планы. Мы ждем нападения Германии, чтобы ее разгромить! Большей глупости я не слышал…

– Вы знаете, что я только из Франции, и встречался с сэром Генри[83], вашим начальником штаба. Он излучает осторожный оптимизм.

– Мы все излучаем очень острожный оптимизм, сэр.

– Так вот, по поводу осторожности и оптимизма. Есть все основания считать, что нам подсунули фальшивку и кто-то очень хочет, чтобы мы поверили в план Шлиффена-2. Кофе, выпивка, сигары?

– Благодарю вас, боюсь показаться невежливым, но нет времени, совершенно. Так много надо успеть… А с вашим мнением я согласен, сэр Уинстон. Но что придумают гунны, я не знаю. Данные разведки туманны.

– Да, туман войны, самый сложный фактор, но есть такое мнение, у некоторых думающих джентльменов, что французы не слишком рьяно будут защищать свою бедную родину. Я бы не хотел, чтобы отход французов к Испании был прикрыт телами храбрых британских солдат. Я просил об этом сэра Генри, прошу и вас, продумайте нашу стратегию на случай мощного удара германской армии так, чтобы мы имели план отступления к какому-то порту, Кале или Дьепу, например…

– Вы ставите интересные задачи, сэр Уинстон.

– Ну что вы, я не ставлю задачи, я хочу, чтобы вы просто проработали вариант, НА ДОСУГЕ… Тем более, я уверен, что вы его тоже держите в голове, сэр Джон.

– Возможно, все возможно, дорогой сэр Уинстон.

Глава пятьдесят четвертая

Делу время. Всё. Без остатка

Ровно в 14–00 я переступил порог кабинета, про который было рассказано так много, особенно в некоторых книгах историков. Обычный кабинет большого начальника, стол буквой Т, не такой уж и длинный, по-видимому, многолюдных совещаний тут не проводилось. Несколько шкафов с бумагами и книгами. Насколько я знаю, книги не были в этом кабинете предметом интерьера. Ими пользовались! И активно. Думаю, отличия от кабинетов подавляющего большинства современных чиновников заметны. На стене висел портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского. Ну, этому тут по должности положено быть.

– Товарищ комиссар госбезопасности, комдив Виноградов по вашему приказанию прибыл. – чётко, по-военному отрапортовал и не без удовольствия заметил гримаску на лице Лаврентия Павловича. Говорят, показушной солдатчины Берия не любил. Посмотрим.

– Напоминаю: для краткости просто товарищ Берия. – тихо произнес хозяин кабинета на Лубянке.

– А это что? – он взглядом указал на папку, в которой хранились исписанные листочки. – Новые предсказания для проверки и подтверждения легенды?

– Разрешите вопрос, товарищ Берия?

– Разрешаю.

– Я ведь вас раздражаю, товарищ Берия? Верно?

– Предположим.

– Это называется «темпоральный шок». Если я не прав, то точно сказать, почему я вас раздражаю, сформулировать вам будет сложновато. Это возникает тогда, когда хроноагент раскрывается перед хроноаборигеном. Вы уж извините, товарищ Берия, это такая наша специфическая терминология, как и у вас, архитекторов, тоже есть своя терминология. И вы ее не забыли. Верно?

– Предположим.

Это «предположим было уже без ноток раздраженности и злобы, скорее, тут была заинтересованность, типа, что ты мне тут за спагетти будешь вешать на уши?

– Это явление подробно описано нашими учеными и психологами. Вы обязаны подозревать меня в том, что я враг, или могу быть тайным врагом, или цели мои в ближней перспективе – благие, но в дальней перспективе могут нанести стране непоправимый вред. Это ваша работа и прямая обязанность. Моя цель – втереться к вам в доверие. Вроде бы это так называется…

Берия усмехнулся, но то, что ему не до смеха, было совершенно ясно.

– То, что я хроноагент, вы уже поняли, противоречие в том, что ваш мозг отказывается верить в это, на уровне подсознания. Все факты говорят про эту версию события, но вы не верите в это! Вот это противоречие подсознательного и сознательного и есть основа вашего неприятия меня и недоверия к информации, которую вы, тем не менее, тщательно проверяете.

– Это все?

– В основном, да…

– Могу сказать, комдив, ты не прав. У меня есть причина испытывать раздражение. Веская причина. ЕСЛИ ты такой ценный… хроно…агент, почему цедишь информацию по капле? Что за мальчишество? Свидание надо было? Тебе в своем времени баб не хватает? В нашем нужна, да? Ну, скажи мне что-то про любовь с первого взгляда, еще какую-то романтическую чушь. Ты обязан был всё рассказать. ВСЁ. И немедленно. Если война начнется через полтора года, каждый день – это потери, человеческие жизни. Ты это понимаешь? И как я могу поверить, что твоя цель – оттянуть войну на год, если вместо сотрудничества ты что-то темнишь, умалчиваешь? Что скажешь, так сказать, комдив?

– У меня была для этого причина, товарищ Берия. Она субъективная. Но она была. Я могу попросить у вас прощения за это, могу только сказать, что эти полтора дня я отработаю. Уже начал. Мне было надо кое-какие мысли привести в порядок. Это не причина, и не объяснение задержки. Тут новые материалы, которые я подготовил для вашего ведомства, товарищ Берия. А по поводу вашего вопроса, могу я одну просьбу?

– Попробуйте.

– Я бы просил вас уделить мне несколько часов вашего времени. И поехать со мной в Филатовскую больницу на Садово-Кудринской. В этой папке материалы по лечению нескольких детских врожденных заболеваний, которые вызывают стойкую инвалидность. Мы продвинулись в их изучении, хотя не все можем лечить.

– Это необходимо?

– Так точно.

– Дайте посмотреть. Так. Схемы хирургического вмешательства. Реабилитация. Системы упражнений. Приспособления. Чертежи. Хорошо. Это можно. Кто вас там интересует?

– Лучше всего Роман Осипович Лунц. Он это оценит и сможет быстро внедрить.

– Машину. – бросил всесильный нарком в трубку. В его голосе сквозило недовольство. Но если наглеть, так наглеть по-крупному.

Меня, что вполне естественно, в одну машину с наркомом не поместили, я ехал во второй машине с двумя охранниками на заднем сидении. Мы свернули на Тверскую, быстро (по местным меркам) поехали в сторону Садового кольца, повернули к Патриаршьим прудам. Детская Филатовская больница располагалась почти напротив Патриаршьих прудов, только с другой стороны Садового кольца. Старое двухэтажное здание, с колоннадой в центре здания, бывшая усадьба (дом) Небольсиных, построенная в 1737-м году, в 1897-м году здание усадьбы было перестроено архитектором Каминским под нужды больницы, которую в ней и открыли. Именно в ней работал великий русский ученый и врач Нил Федорович Филатов, которого считают основателем педиатрической службы в России. Я же хотел встретиться с живой легендой советской медицины, учеником Филатова, профессором Лунцем. Сейчас ему было под 70 лет, но он активно работал, учил студентов, возглавлял кафедру медицинского института.

Надо отдать должное персоналу клиники – визит большого начальства огромного ажиотажа не вызвал, скорее всего потому, что никто к этому заранее не готовился. Нас встречал сам Роман Осипович Лунц, которого, скорее всего, предупредили о визите. И более никого.

– Здравствуйте, товарищ нарком…

– Роман Осипович – Берия прервал врача, – мы здесь с неофициальным визитом, поэтому просто, товарищ Берия. Хорошо?

Профессор Лунц согласно кивнул. Он был невысок, немного полноват, носил аккуратную эспаньолку, белый халат и белая врачебная шапочка были для него привычным одеянием. Из-под густых бровей на нас смотрели внимательные серые глаза. Он не выглядел встревоженным, но какая-то настороженность во взгляде была, а кого визит начальства, даже не профильного, не напрягает?

– Нас сюда привело любопытство. Вот, товарищ комдив, хотел вам задать несколько вопросов.

– Комдив Алексей Иванович Виноградов, – представился я, – вы не могли бы провести нас к детям с ДЦП?

– Детским церебральным параличом? – уточнил врач, озадаченный не столько моим вопросом, сколько знанием привычной ему медицинской терминологии. Потом, скорее всего, сделал вывод о том, что кто-то из родных военного болеет этой болезнью, жестом предложил проследовать за собой. Мужественная санитарка выделила нам (мне, наркому и двум охранникам) белые халаты-накидки с завязками на шее. Мужественная потому, что она так решительно бросилась наперерез неправильно одетым посетителям, что ее напор смутил даже наркома.

– Самый страшный зверь в больнице – это санитарка на входе. – тихо пробурчал я, впрочем, эту реплику услышали оба – и профессор, и нарком. Оба промолчали. Но искорку юморную я в них все-таки заметил.

Через пару минут мы оказались у нескольких палат. Это были они, детки… Несчастные, скособоченные, в креслах-каталках и без них. Странные движения, мимика, кто-то издавал непонятные неразборчивые звуки, мычащие, кто-то пускал слюни. Зрелище малоприятное. Сердце мое разрывалось от боли. Я видел, что и Лаврентий Павлович, сохраняя внешнее спокойствие, был неприятно поражен.

– Роман Осипович, скажите, им что, помочь совсем нельзя? – задал вопрос Берия.

– Мы делаем всё, что возможно, но, увы, наши средства в этом случае ограничены. Мы не знаем причин этой патологии, потому и с лечением сложности. Мягко говоря…

– Комдив, покажите профессору данные нашей разведки. Это, Роман Осипович, материалы совершенно секретные. Есть одна лаборатория в САСШ, они там немного продвинулись в этом вопросе. Финансирование частное. Поэтому широкой огласки вряд ли получат. Моя просьба: оцените, если что-то есть толковое, внедрите у себя. Работа разведчиков не должна пропасть зря.

Я передал профессору папку, которую держал в руках. Лунц начал вчитываться в листочки и… пропал. Я видел, что он пропал! Пока ученый жадно просматривал лист за листом, я увлек Лаврентия Павловича к окну.

– Вы видите этих детей, товарищ нарком? Так вот – это я… Я в ТОМ времени. Посмотрите. В ТОМ времени это выглядит почти так же. Я всё объясню чуть позже.

Лаврентий Павлович стал смотреть по-другому, внимательно, подмечая каждую деталь в поведении детей-инвалидов. В это время Лунц чуть отошел от шока, настолько, что сумел задать вопрос:

– Товарищ Берия, откуда у вас это сокровище! Это же прорыв! Серьезный прорыв! Мы все проверим! Обязательно проверим!

Профессор переводил взгляд с меня на Берию и обратно, казалось, он не знал, кому надо трясти руку в приступе признательности.

– Скажем так, Роман Осипович, мы искали немного другое. Но не пропадать же информации. Верно?

– Абсолютно! Я уверен, тут есть очень важные методы. Всех ответов нет, но это многообещающе. Весьма!

– Ну и прекрасно! А мы с товарищем комдивом вас покинем. Не смею вам больше мешать.

Через несколько минут мы ехали обратно на Лубянку. Вот только теперь я ехал в машине с наркомом.

– И что хотел объяснить, комдив?

– Это наши ученые нарыли. Чтобы переход был успешным, мне, донору, не должно было о чем-то жалеть. Когда я стал сиротой, они сочли возможным привлечь меня к проекту Я – инвалид с детства, прикованный к креслу-каталке. В доме инвалидов мое существование было бы скорбным и недолгим. А с мозгами все было в порядке. Вот и оказался в нужном месте, чтобы меня отправили в нужное время. ТАМ меня убили. Просто убили. Меня там нет. Тут я получил новое тело и возможность нормально ходить, дышать, говорить. И любить. Вы меня извините, но я ведь все еще девственник… А тут первая любовь… Да! Не хотел ее терять! Было такое. Я предупредил, что появлюсь нескоро. Я согласен на любые условия и на любой режим работы, на который мне хватит здоровья. Если вы мне поверите, то работа предстоит гигантская.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду войну, которую не избежать. Моя первая цель была легализоваться и проявить себя. Главная цель – оттянуть войну, хотя бы на год. Максимальная – подготовить СССР к войне самым эффективным образом. При этом понимаю, что возможности наши ограничены, что время играет против нас, приближая этот день, поэтому возможно только точечное воздействие. Но шанс войну пройти с меньшими потерями есть. А это уже немаловажно.

– Почему?

– Потому что потерять двадцать семь миллионов человеческих жизней – это пиррова победа, товарищ Берия. И именно это изменить – моя главная цель.

До Лубянки мы доехали молча.

Послесловие

– Григорий Иванович, к вам посетитель.

– Пусть подождет, ничего с ним не станется.

Маршал Советского Союза Григорий Иванович Кулик был не в настроении. На крупном массивном лице, украшенном густыми бровями и короткими усиками «под Ворошилова» надолго утвердилось презрительно-недовольное выражение лица. Сейчас надо было бы это выражение стереть, но на это маршал не был способен. Ему совершенно не нравилось то, откуда появился его посетитель, то есть послать его подальше не получится, но и позволять кому-то вмешиваться в работа Главного Артиллерийского Управления Красной армии он позволить не мог. Маршал поднялся из своего кресла, немного потянулся, все-таки засиделся, засиделся. Вот, Воронову сделал втык, но для утренней зарядки этого было мало. Через четверть часа должно было начаться совещание, на котором он собирался, по старой доброй традиции, смешать подчиненных с грязью. А почему они делают вид, что нет понимают его указаний? Григорий Иванович не подозревал, что человек, ожидающий в приемной фактически уже спас его от расстрела.

11.09.2020-09.12.2020

Примечания

1

Детский церебральный паралич – разнообразные поражения головного мозга ребенка, проявляющиеся с первых дней его жизни, одна из основных причин инвалидности с детства (прим. автора).

2

В Вихре времен – популярный форум любителей «попаданческой» литературы (прим. автора).

3

Григорий Иванович Котовский – герой Революции и Гражданской войны, легендарная в Одессе личность, комбриг, был известен абсолютно выбритой головой. Был убит внештатным сотрудником ОГПУ (прим. автора).

4

А вот великий физик Альберт Эйнштейн отличался роскошной гривой волос, кроме высочайшего интеллекта, разумеется (прим. автора).

5

Николай II Романов – последний и весьма посредственный император Российской империи. Довёл страну до краха. Принял мученическую смерть – был расстрелян в подвале дома инженера Ипатьева (Екатеринбург) по приказу Якова Свердлова и решению руководства партии левых эсеров. Семью императора жаль. Самого императора – вряд ли (прим. автора).

6

Леонид Ильич Брежнев – генеральный секретарь ЦК КПСС, многие считают его правление временем застоя, многие считают его правление временем наибольшего могущества СССР. Любил, чтобы его называли просто и скромно «Ильич» (прим. автора).

7

Автор разделяет мнение российского историка и философа Андрея Фурсова о добровольном отказе советского руководства от развития научно-технического прогресса. Подробности см. в книгах и видео г-на Андрея Фурсова (прим. автора).

8

Кража из бюджета республики Молдова одного миллиарда долларов и вывод их за рубеж оказались кражей почти всего годового бюджета этой небольшой, но гордой страны! Интересно то, что все знают кто совершил это преступление, но никто так и не наказан. Обычные парадоксы нашего времени

9

Отто Скорцени – самый известный диверсант Третьего Рейха, прославился несколькими блестящими операциями, среди которых освобождение Муссолини, переворот в Венгрии, и т. д. Известно, что после войны сотрудничал с разными разведками, в ом числе, работал и на израильский Моссад (прим. автора).

10

В Красной армии – должность командира бригады, потом звание, которое соответствовало званию генерал-майор, в начале 1941 года происходит переход на новые звания, но перед этим проходила аттестация военных. В основном, комбриги переаттестовывались в генерал-майоров, некоторые – в полковников. Были и такие, кто не успел пройти аттестацию и встретил Великую Отечественную в звании комбрига (прим. автора).

11

Правильное название Советско-Финляндская война 1939–1940 гг. Некоторые историки считают ее одним из эпизодов Второй мировой войны, мы же рассматриваем ее как отдельный локальный конфликт накануне Великой Отечественной войны с фашистской Германией (прим. автора)..

12

Дорога между пограничным поселением Раате и Оулу – портовым городком у Ботнического залива (прим. автора).

13

Жуков Георгий Константинович, прославленный советский полководец, маршал Победы, в те времена еще только генерал армии, командующий Киевским Особым военным округом. Выдающийся военачальник, предельно жестко руководивший войсками. Вершины его полководческого мастерства – битва за Москву и взятие Зееловских высот (прим. автора).

14

Вильгельм Франц Канарис – адмирал, крупный военный деятель Германии, долго возглавлял разведку и контрразведку страны, при этом имел контакты с Британской разведкой. Остается загадкой, когда Канарис стал работать на врага и насколько его деятельность была на пользу или во вред Германии (прим. автора).

15

Дёниц, Карл, тогда еще контр-адмирал, командующий подводным флотом Германии. Отстаивал идею экономического удушения Англии при помощи подводной войны против ее торгового флота. Гросс адмирал. Приемник Гитлера на посту рейхспрезидента и главнокомандующего Германии. Осужден на нюрнбергском процессе.

16

Круппы – германские промышленники, владельцы крупных металлургических и оружейных заводов. Были кровно заинтересованы в военных заказах. Способствовали приходу Гитлера к власти. Сыграли важную роль в развязывании Второй мировой войны (прим. автора).

17

Желтый трескиллинг – одна из самых редких и дорогих марок в мире. Количество сохранившихся экземпляров неизвестно. Первая почтовая марка Швеции, 1855 года, в печать которой закралась ошибка. Оценочная стоимость на сегодня 1,5–2 млн. евро (прим. автора).

18

Никита Сергеевич Хрущев – советский политический деятель, генеральный секретарь КПСС, более известен под прозвищем Кукурузник. Противоречивая личность, за которой много разных поступков: развенчание культа личности Сталина с целью скрытия своей роли в репрессиях, поет в космос, создание ядерного щита СССР, странная политика в сельском хозяйстве, некультурность, хамство, провал внешней политики (прим. автора).

19

Василий Иванович Чуйков – выдающийся советский полководец. Тогда – комкор. Принял командование 9-й армией в тяжелом состоянии дел. Прославился в Сталинграде и во время взятия Берлина. Маршал СССР. Человек железной воли и железного же характера (прим. автора).

20

Освободительный Польский поход Красной армии – военная операция 1939 года, когда Красная армия заняла районы уже несуществующего государства Польша, на которых проживало преимущественно белорусское и украинское население. Операцией руководили командармы Михаил Прокофьевич Ковалев и Семен Константинович Тимошенко (прим. автора).

21

Лев Захарович Мехлис выдающийся советский политический деятель. Долгое время возглавлял партийный контроль. Был принципиален до невозможности (прим. автора).

22

Суомасаалми – небольшой поселок в Северной Финляндии, на берегу озера Кьянта, важный логистический узел на Раатской дороге (прим. автора).

23

Териокийское правительство – марионеточное финское правительство, созданное на территории СССР, в которое входили финны-интернационалисты, в том числе деятели Rоминтерна, под руководством Отто Куссинена, ликвидировано в марте 1940 года (прим. автора).

24

Линия Маннергейма – система укреплений на Карельском перешейке, опирающаяся на линию озер и хорошо вписанная в местность. Кроме ДОТов-миллионников, каждый из которых стоил миллион финских марок, содержала в себе множество укреплений менее масштабных, но прекрасно вписанных в местность и позволявшая контролировать все дороги вглубь Карельского перешейка. Названа по имени маршала финской армии, инициировавшей создание этих оборонительных сооружений.

25

Оулу – городок на берегу Ботнического залива, Линия Раате-Оулу самая узкая часть Финляндии (прим. автора).

26

Комкор Михаил Павлович Духанов – известный советский военачальник, не очень удачно проявил себя во время войны с Финляндией, во время Великой Отечественной войны – участник обороны Ленинграда, прославился как крепкий, умеющий жестко держать оборону, полководец (прим. автора).

27

Эвклид – выдающийся греческий математик, живший и работавший в Александрии. Заложил основные понятия современной геометрии (прим. автора).

28

Смотрите приложения. В классической военной литературе при наступлении на обороняющегося противника преимущество нападающей стороны должно быть, минимум, трехкратным (прим. автора).

29

Положение 163-й дивизии под Суомуссалми продолжало ухудшаться. Генеральный штаб РККА отмечал низкую организацию командования 9 армии по руководству войсками армии и организации оказании помощи 163-й дивизии.

"Развитие операции под Суомуссалми показывает, что ни Вами, ни командиром корпуса, ни начальником штаба армии недооценивается тяжелое положение 163 сд.

Сбор частей 44 сд, несмотря на выделенный автотранспорт для перевозки батальонов, идет медленно и вместо того, чтобы сосредоточить три батальона на направлении Важенвара, Суомуссалми и сбить заслон противника, атаковать его во фланг, Вы потребовали себе один батальон в Юнтусранта, то есть опять разбрасываете дивизию.

Командир 44 сд, ознакомившись с указаниями Ставки Главного Командования в штабе армии в 06.00 18.12.1939 г., вместо того, чтобы поехать к собирающимся батальонам на Важенварской дороге, вызывается Вами в Юнтусранта, и где он сейчас находится неизвестно….

…Никто не хочет взяться за личное и непосредственное, а не бумажное руководство войсками, дерущимися под Суомуссалми.

Считаю н е о б х о д и м ы м самым срочным образом:

1. Лично возглавить командиру 44 сд или начальнику штаба армии, кто из них ближе, действия частей 44 сд.

….

Начальник Генерального штаба Б. ШАПОШНИКОВ

Военный комиссар Генерального штаба Н. ГУСЕВ"

(Из Приказания Генерального штаба командующему 9-й армией, 18 декабря 1939 г., 12 ч 45 мин) (РГВА. Ф. 37977. Оп. 1. Д. 233. Лл. 44, 45).

30

Мизин Дмитрий Николаевич, военный комиссар 44-й дивизии, в ТОЙ истории пропал без вести в ночь с 6-го на 7-е января 1940 года, предположительно, попал в засаду противника на 14-м км Раатской дороги, в этом варианте истории остался жив, хотя из пневмонии выкарабкался с большим трудом.

31

Приказ Военного совета Северо-Западного фронта от 20 января 1940 г.

32

Из Доклада командующего 9-й армией начальнику Генерального штаба № 0109, 10 января 1940 г.

…

Причины поражения 44 сд:

1. Виноградов был неоднократно предупрежден о вероятных активных действиях противника против 44 сд, так что для него неожиданности не было. 2. Просьба Виноградова прислать ему самолет для вылета из района главных сил дивизии, якобы для доклада Военному советуоб обстановке, Военныйсовет рассматривает как трусость и стремление бросить дивизию в ответственный период боя.

3. Его преступный приказ, отданный в 14–16 часов 6.01 о порче материальной части, подорвал силу сопротивления бойцов и командиров против противника… <…>

5. Отдав приказ на прорыв через завалы на 23-й километр 6.01, Виноградов не руководил главными силами дивизии, взял себе в качестве прикрытия роту 305 сп и, избегая боя, по обнаруженной дороге, севернее Важенварского шоссе, вышел на границу с 30 бойцами.

…

Командующий 9 Армией

комкор ЧУЙКОВ

Член Военного Совета 9 Армии

Армейский комиссар 1 ранга МЕХЛИС"

(РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 1386. Лл. 127–132)

(Цит. по: Тайны и уроки зимней войны. 1939–1940. СПб., ООО "Издательство Полигон", 2000, с. 275)

33

Владимир Николаевич Разуваев – известный военный и дипломат. Был на штабной работе, во время Великой отечественной руководил штабами фронтов и армий, в основном на Северо-Кавказском направлении, освобождал Крым, брал Симферополь, дослужился до командующего 1-й ударной армией. Пик карьеры – Корейская война, руководитель советской военной миссии (прим. автора).

34

Павел Васильевич Рычагов, советский летчик, военачальник. Ходил в фаворитах Сталина. Сделал головокружительную карьеру. После скандального совещания у Сталина снят с должности, расстрелян (прим. автора).

35

Малиновский Родион Яковлевич. Маршал СССР, выдающийся полководец. Военный талант раскрылся постепенно, были поражения, были и громкие победы. Уникум. Единственный человек, награжденный боевыми наградами царской армии, временного правительства и советской власти! (прим. автора).

36

Павел Григорьевич Тихомиров, полковник, дослужился до генерал-майора, участник обороны Ленинграда (прим. автора).

37

Сергей Гаврилович Чернов – реальная личность, прирожденный штабист с образованием в пять классов. Закончил академию Генштаба, недостаток образования восполнял чтением книг. Его замечания – подлинный документ, на который, к сожалению, внимания не обратили (прим. автора).

38

Климент Ефремович Ворошилов – советский военный и политический деятель. Как военачальник не был таланта выдающегося, но был предан Вождю. Это и держало его на плаву. Во время обороны Ленинграда поднимал солдат в атаку, чем вызвал недовольство Сталина (прим. автора).

39

Семен Константинович Тимошенко – маршал СССР, выдающийся полководец, организатор Красной армии. Был министром обороны. Много сделал для укрепления военной мощи страны. Во время Великой Отечественной проявил себя как серьезный полководец, но терпел и обидные неудачи (прим. автора).

40

Кирилл Афанасьевич Мерецков – маршал СССР, выдающийся военачальник. Не всегда был успешен, в том числе и во время Финской войны. В начале Великой Отечественной был арестован, подвергнут пыткам. Был покалечен следователям. Освобожден по личному указанию Сталина. Ему одному из военных разрешалось сидеть в присутствии Сталина. Организовал прорыв блокады Ленинграда, активный участник разгрома Квантунской армии Японии (прим. автора).

41

Никандр Евлампиевич Чибисов советский военачальник, дослужился до генерал-полковника. Участник битвы на Курской дуге, форсирования Днепра, боев в Прибалтике. Руководил Военной академией имени Фрунзе. Герой Советского Союза (прим. автора).

42

Важенвара – небольшое село на советской территории, дорога из которого вела к Суомасаалми (прим. автора).

43

Уинстон Черчилль – этого человека представлять не надо.

44

Капитан Бэзил Генри Лиделл Гарт – известный английский журналист, военный теоретик, автор «теории непрямых действий» которая в упрощенной интерпретации звучит так: «нормальные герои всегда идут в обход» (прим. автора).

45

С сентября тридцать девятого и до мая сорокового года Уинстон Черчилль возглавлял действия британского флота, будучи Первым Лордом Адмиралтейства и получив голос в Военном Совете Империи.

46

Зинаида Виссарионовна Ермольева – выдающийся ученый и врач. Создатель первых отечественных антибиотиков. Лауреат Сталинской премии (прим. автора).

47

Доктор Александр Флеминг работал в Великобритании, но полученный им пенициллин доводили до ума (очищали и испытывали) другие ученые в Англии и САСШ (Хитли), именно в САСШ начали широкое промышленное производство пенициллина. При всей эрудиции и памяти героя делайте скидку на то, что он нервничает…

48

В начале 40-го года связь ВЧ уже существовала. Более того, линии ВЧ в самом начале Финской были протянуты силами связистов к штабам армий, воевавших против финнов.

49

Конев дал Рокоссовскому приказ передать свой участок фронта Ершакову, а самому отбыть к Вязьме, комиссия про этот приказ не знала, и Ворошилов обвинял Рокоссовского в оставлении войск. Чем это грозило одному из лучших полководцев ВОВ говорить не стоит.

50

По непроверенным данным, бездействие Ренненкампфа не пришедшего на помощь армии Самсонова в 1914-м году было вызвано конфликтом генералов с вызовом на дуэль ещё 1905 года (во время русско-японской войны).

51

Стратегическое значение Оулу было не в том, что Финляндию перерезали пополам. Идея захвата Оулу была в том, чтобы перерезать железную дорогу, которая связывала центр Финляндии с северными областями и, что намного важнее, со Швецией. А именно из Швеции в Финляндию поступали добровольцы, оружие, техника. Оттуда могли прийти войска союзников (Англии и Франции).

52

Орфография сохранена. Реальный допрос реального врача, фамилия которого изменена, тем не менее, факт остаётся фактом – 10 раненных были оставлены в лес умирать, просто так… Не знаю, кто и какую выставит этому врачу моральную оценку, как будет оправдывать или осуждать его, не знаю. От трибунала врача спасло то, что он дважды заказывал самолет для эвакуацуии раненых, но это суд человеческий. Знаю, что Божий суд уже во всём разобрался.

53

Я не употребляю термин РИ (реальная история потому что для моего героя именно ЭТА история и есть Реальная! (прим. автора)

54

Вы держитесь странной позиции постороннего наблюдателя, не отвечающего за дела Крымфронта. Эта позиция очень удобна, но она насквозь гнилая. На Крымском фронте Вы – не посторонний наблюдатель, а ответственный представитель Ставки, отвечающий за все успехи и неуспехи фронта и обязанный исправлять на месте ошибки командования (телеграмма Сталина Мехлису 9 мая 1942 года).

55

Как Лев Захарович Мехлис проводил дознание по делу комбрига Виноградова, вы можете посмотреть в примечаниях (прим. автора).

56

Линия укреплений, которую сам Маннергейм своим именем не называл.

Вот что он пишет: …Русские ещё во время войны пустили в ход миф о «Линии Маннергейма». Утверждали, что наша оборона на Карельском перешейке опиралась на необыкновенно прочный и выстроенный по последнему слову техники оборонительный вал, который можно сравнить с линиями Мажино и Зигфрида и который никакая армия никогда не прорывала. Прорыв русских явился «подвигом, равного которому не было в истории всех войн»… Всё это чушь; в действительности положение вещей выглядит совершенно иначе… Оборонительная линия, конечно, была, но её образовывали только редкие долговременные пулемётные гнёзда да два десятка выстроенных по моему предложению новых дотов, между которыми были проложены траншеи. Да, оборонительная линия существовала, но у неё отсутствовала глубина. Эту позицию народ и назвал «Линией Маннергейма». Её прочность явилась результатом стойкости и мужества наших солдат, а никак не результатом крепости сооружений. – Карл Густав Маннергейм. Мемуары.

57

Большой любитель выпить и покурить сэр Уинстон Черчилль как никак пропыхтел до 90 лет, умер от инсульта, хотя многие говорили, что он и в последние годы жизни был тот еще живчик (прим. автора).

58

Невилл Чемберлен – премьер-министр Беликобритании до мая 40-го года, предшественник Черчилля, сторонник умиротворения Германии, старался столкнуть Германию и СССР как можно раньше, автор Мюнхенского сговора, один из виновников развязывания Второй мировой войны.

59

Эрих Йоханн Альберт Редер – гросс-адмирал, командующий немецкими военно-морскими силами, создатель современного (для тридцатых-сороковых годов) немецкого военно-морского флота (прим. автора)

60

Франсуа Дарлан – адмирал флота Франции, главнокомандующий флотом, после поражения Франции был одним из лидеров вишистского режима, противник передачи флота под контроль англичан после поражения Франции, убит в ходе спецоперации английских сил.

61

Отто Вильгельмович Куусинен – советский и финский партийный деятель, сотрудник Коминтерна. Руководил марионеточным правительством так называемой Свободной Финляндии.

62

Ялмар Сииласвуо за действия против Красной армии в реальной истории получил генеральские погоны.

63

Орден Красного Знамени – какое-то время единственная, и долгое время высшая военная награда СССР. Вручался за мужество и заслуги в защите социалистического Отечества.

64

Михаил Николаевич Тухачевский, маршал, герой или антигерой Гражданской войны. Видный военный деятель и теоретик. Впрочем, деятельность его спорная, а вот участие в антисталинском заговоре – вещь неоспоримая. Так называемый «заговор генералов», который должен был закончится военным переворотом в двух странах: Германии и СССР. Расстрелян. Автор плана по защите границ СССР, по которому войска и базы снабжения располагались у границ страны (прим. автора).

65

Орден Красной Звезды, один из самых простых орденов.

66

Литературная газета – орган Союза писателей СССР, создана Максимом Горьким, ведет свою историю от «Литературной газеты» А.С.Пушкина, благополучно дожила до современности, но уже как независимое издание.

67

А.Кулагин – главный редактор «Литературной газеты» до 1941 года.

68

Евгений Петрович Катаев, брат писателя Валентина Катаева, соавтор Ильфа, создавший «Двеннадцать стульев» и «Золотого теленка», в 1939–1940 годах был в редколлегии «Литературной газеты».

69

Не знаю, была судьба Польши предрешена тем, что поляки слишком явно подсуетились во время аншлюса Чехии, но то, что Гитлер сам не слишком жалующий международные договора, Польшу считал недоговороспособной – несомненно. Во всяком случае, на предложения польского руководства начать совместный поход против СССР Гитлер не реагировал вообще (прим. автора).

70

М.Булгаков. Мастер и Маргарита.

71

М.Булгаков Мастер и Маргарита.

72

Борис Михайлович Левин – еврей, русский советский писатель, сценарист и журналист в РИ погиб 6 января 1940 года в сражении на Раатской дороге, был корреспондентом «Красной звезды» в 44-й дивизии. Он и Диковский в этом мире оказались спасенными, не погибли. Еще один, пусть маленький, но плюс новому комбригу Виноградову.

73

Удивительное дело, но в РИ, когда Катаев написал эту сказку, то узнал о смерти на финской Бориса Левина, так получилось, что эта сказка была посвящена памяти Бориса.

74

Комиссар 44-й дивизии в РИ погиб 6–7 января в ходе отступления, но если бы вышел из окружения, его участь была бы незавидной. А так за него к стенке стал начальник политуправления.

75

Ганс фон Грейфенберг – тогда полковник вермахта, начальник Оперативного отдела Штаба сухопутных войск (ОКХ), большая шишка в Вермахте, после падения Франции – генерал-майор. Начальник штаба группы армий «Центр» у фон Бока, участвует в наступлении немецкой армии на Кавказ. Закончил войну генералом пехоты, Полномочным генералом вермахта в Венгрии.

76

Старинная классическая немецкая водка крепостью 38 градусов, созданный в городке, удивительно! Берентцен. Относится в премиум-классу водки, отличается мягким хлебным вкусом (прим. автора).

77

Вольф Мессинг – знаменитый гипнотизер, мистификатор и великолепный актер. О его встречах с товарищем Сталиным мы знаем только со слов самого Вольфа Мессинга, но то, что во время пребывания в СССР он находился у Берии под колпаком – исторический факт.

78

Черчилль намекает на отца Невилла Чемберлена, Джозефа Чемберлена, промышленника и политика, который был одним из инициаторов англо-бурской войны, на которой был замечен и молодой журналист Уинстон Черчилль (прим. автора).

79

Элизабет Энн Эверест – няня Уинстона Черчилля, которую он искренне любил (прим. автора).

80

Двадцать второго апреля 1940 года британская делегация прибыла в Париж на заседание высшего военного совета союзников, которое премьер-министр Поль Рейно открыл общим обзором военной ситуации, значительно ухудшившейся для западных союзников в связи с успехами немцев в Скандинавии. «География, – сказал Рейно, – дала Германии постоянное превосходство из-за возможности внутренних перемещений войск». У немцев в это время было 190 дивизий, из них 150 могли быть использованы на Западном фронте. Против этих сил союзники могли выставить 100 дивизий, из них 10 – английских. Напомним, что в предшествующую войну в Германии проживало 65 миллионов человек, и та сумела мобилизовать 248 дивизий, из которых 207 в конце войны находились на Западном фронте. Франция со своей стороны мобилизовала 177 дивизий (110 сражались на Западном фронте); Великобритания – 89 дивизий (из них 63 на Западном фронте). В целом на Западном фронте находились 173 дивизии союзников против 207 германских дивизий. Равенство было достигнуто только тогда, когда прибыли американцы с их 34 дивизиями. Насколько же хуже было положение западных союзников в 1940 году! Население Германии достигло 80 миллионов, она могла создать 300 дивизий. Франция в то же время едва ли могла рассчитывать, что к концу года на Западном фронте будет 20 английских дивизий. Западные союзники стояли перед фактом превосходства, которое приближалось к соотношению 2:1. Германия имела также превосходство в авиации, артиллерии и общем объеме военных запасов (Уткин А.И. Вторая мировая война).

81

Джон Хайэм – секретарь Черчилля в предвоенный период.

82

Сэр Джон Стэндиш Сёртиз Прендергаст Верекер, 6-й виконт Горт, генерал, впоследствии фельдмаршал, начальник Имперского Генерального штаба сухопутных сил, командующий экспедиционным корпусом во Франции. Критиковал сдачу Чехословакии, настаивал на усилении сухопутных сил Империи для противостояния Германии и помощи Франции.

83

Сэр Генри Ройдс Паунолл, генерал, начальник штаба Экспедиционного корпуса во Франции.

Content

Влад Тарханов
На острие истории

Предисловие

Пролог

Часть первая

Глава первая Вербовка

Глава вторая Темпорально-историческая

Глава третья Инструктаж

Часть вторая

Глава четвертая Подстава

Глава пятая Где-то в горах Баварских Альп (интерлюдия)

Глава шестая Начало пути

Глава седьмая В штабе 9-й армии

Глава восьмая Про параллельные прямые

Глава девятая Думы мои, думы

Глава десятая Штаб 9-й армии

Глава одиннадцатая Первые решения

Глава двенадцатая Замена

Глава тринадцатая Прожектеры

Глава четырнадцатая На подступах к Раатской дороге

Глава пятнадцатая Кемска волость

Глава шестнадцатая Раатская дорога

Глава семнадцатая Движение в одну сторону

Глава восемнадцатая Лондон. Старинное здание (интерлюдия)

Глава девятнадцатая Пробка Раатской дороги

Глава двадцатая Штопор для Раатской дороги

Глава двадцать первая Вот и проблемы нарисовались

Глава двадцать вторая Война нервов

Глава двадцать третья Быстрые изменения

Глава двадцать четвертая Ветер перемен

Глава двадцать пятая Несколько дней тому назад (интерлюдия)

Глава двадцать шестая Командир Особого корпуса

Глава двадцать седьмая Укрепрайон

Глава двадцать восьмая На Оулу

Глава двадцать девятая Ледяной поход

Глава тридцатая Операция «С Новым годом!»

Глава тридцать первая Новый год в Оулу

Глава тридцать вторая Добрый дедушка Мороз он подарки нам привёз!

Глава тридцать третья Новогодние ожидания

Часть третья

Глава тридцать четвертая Лондон. Старинный особняк. Все те же лица (интерлюдия)

Глава тридцать пятая Трибунал

Глава тридцать шестая Разговор в кремлевском кабинете (интерлюдия)

Глава тридцать седьмая Здравствуй, Москва!

Глава тридцать восьмая Замок в Баварских Альпах (интерлюдия)

Глава тридцать девятая Неожиданное знакомство

Глава ровно сороковая Тот же кремлевский кабинет (интерлюдия)

Глава сорок первая Награждение

Глава сорок вторая Первым делом к самолетам

Глава сорок третья Неприметный отель на окраине Лондона (интерлюдия)

Глава сорок четвертая Москва златоглавая

Глава сорок пятая О себе, о любимом

Глава сорок шестая Адмирал никуда не спешит (интерлюдия)

Глава сорок седьмая Куда я попал

Глава сорок восьмая Комната недалеко от Георгиевского зала в Кремле (интерлюдия)

Глава сорок девятая Пару мгновений перед броском

Глава пятидесятая Плюшка, которая перевешивает всё (интерлюдия)

Глава пятьдесят первая Офис Главного Игрока (интерлюдия)

Глава пятьдесят вторая Будет секс!

Глава пятьдесят третья Старинный особняк в центре Лондона (интерлюдия)

Глава пятьдесят четвертая Делу время. Всё. Без остатка

Послесловие

Примечания