Эмир Кустурица

Мятежный ангел

Переводчик: Ольга Поляк

Редактор: Жанна Перковская

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Мария Ведюшкина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректор: Татьяна Мёдингер

Верстка: Андрей Фоминов

Верстка ePub: Юлия Юсупова

This text is a work of literary fiction, born from the creative imagination of the author, where real characters live in a narrative context.

Original title: ВИДИШ ЛИ ДА НЕ ВИДИМ

© Emir Kusturica, 2023

© La nave di Teseo editore, Milano, 2023

This edition was published by arrangement with ELKOST International Literary Agency, Barcelona

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2024

* * *

«Я всегда отрекался от матери и отца, но от Великого Вопроса не отрекусь вовеки, ведь я его сын!»

Такие слова отрок-Христос мог бы произнести в храме.

Вчера во время прогулки

Предисловие

Жизнь — единственное состязание, в котором соперники не спешат прийти к финишу первыми. И главнейшее препятствие на этой трассе — время. Его невозможно ни остановить, ни перескочить, это не гимнастический козел и не межа, отделяющая наши владения от соседских, и даже самый быстрый летательный аппарат способен лишь перенести нас в безвременье. Шатко и обманчиво само наше знание о времени — феномене, суть которого даже философия толком так и не постигла. Кроме эйнштейновской теории относительности, а также заявлений Фридриха Ницше и Петера Хандке о том, что времени не существует, у нас нет путеводных нитей, которые привели бы к разрешению этой великой загадки.

В любой из временных отрезков на протяжении последних двух тысяч лет участники состязания норовили к финишу «опоздать». Гонка растянулась на века, и побеждают в ней марафонцы; отмашку массовому забегу на жизненную дистанцию дали эпоха Возрождения и превращение монет в ассигнации. Скоро деньги станут электронными, и это, вероятно, положит движению конец.

На заре девятнадцатого столетия, когда английские пастухи смекнули, что гораздо прибыльнее стричь овец и обрабатывать шерсть, нежели торговать мясом, началась так называемая «гонка за прогрессом, проникнутая духом современности». Темп жизни нарастал, марафонцы бежали все быстрее, и в итоге размышления над загадочной категорией времени вышли за пределы философии и стали уделом науки. Время оказалось «в руках» квантовых физиков, которые стремятся любой ценой вернуться в точку отсчета; впрочем, они не знают, когда именно Большой взрыв сотворил Вселенную. Да и был ли он на самом деле?

В любую из эпох каждая цивилизация создавала свой собственный календарь. Шумеры, ацтеки, евреи, мусульмане заключили в рамки календаря жизнь народа и каждого индивидуума. Люди жили по календарю, и его знаменательные даты, наполненные религиозным смыслом, врастали в человеческое сознание, формируя идентичность. В деле упорядочения времени человеку помогал Бог, как и во многих других важных вещах. Это служило одним из доказательств того, что Он является величайшим из концептов, пусть даже мы разделяем точку зрения Спинозы с его секуляризмом или соглашаемся с эксцентричным заявлением Ницше о смерти Бога. Не стремясь выразить то, что лежит у него на душе, человек не принял бы божественной природы творения, не осмысливал бы явления во временной перспективе и не обладал бы ясным видением прошлого.

Христос сошел на землю в человеческом облике и принес себя в жертву ради человечества; после распятия Он воскрес, наделив людей верой в то, что Его жертва была лишь первым актом драмы (первым этапом гонки); далее последовало вторичное пришествие Христа и сведение счетов с Сатаной. Так в среде христиан зародился миф о времени, внутри которого жизнь и смерть сменяют друг друга, между тем как достижения человеческого разума и творения рук людских лишь повествуют об ушедших в небытие цивилизациях. В ожидании воскресшего Иисуса христиане признали причинно-следственную природу времени, которое в этой концепции имело некую мифическую точку своего отсчета, равно как и завершения.

В тысячном году, а затем и по истечении двадцатого века многие ждали конца света, или светопреставления, чего не случилось, вопреки спекуляциям нумерологов и всевозможным апокалиптическим прогнозам. Такого рода пророчества распространялись, невзирая на то, что Иоанн Богослов в своем Откровении говорит вовсе не о конце света, а о Небесном Иерусалиме, уже посланном от Бога.

Марафонцам, которые верят в воскресение Христа, легче смириться с окончанием гонки. Их жизнь протекает в постоянном осознании неизбежности смерти, но все это время их греет вера в бессмертие души, поэтому они стараются заслужить своими поступками райское блаженство и войти в Царские врата. Впрочем, все больше людей стремится в ад, полагая, что там они окажутся в гораздо более приятной компании.

Ребенком я с легкостью постиг тайну — как остановить время. Входишь в кинозал, гаснет свет и на экран обрушиваются миллионы крошечных искорок, возникают живые картины, и ты переносишься в другое измерение, а время за пределами кинозала перестает существовать.

В Сараево в кинотеатре «Первое мая» показывали «Спартака» Стэнли Кубрика, и не успел я опуститься в кресло, как парень, сидевший за мной, громко возмутился:

— Не видишь, что мне не видно?

— И что теперь?

— Подвинься!

— Хочешь сказать, у меня башка большая?

— Вот именно!

— А что ж ты сам не подвинешься?

— Некуда! — кивнул он на стену, у которой сидел.

— Закрой глаза, и все увидишь!

Выпалив в ярости эти слова, я, разумеется, не отдавал себе отчета в том, что перефразировал мысль александрийского поэта Плотина, философа-неоплатоника. В своих «Эннеадах» он пламенно возглашает: «Обрати свой взор внутрь себя и смотри»[1].

В дальнейшем я, бывало, следовал совету Плотина и почти достиг экстатических высот, но это шло не изнутри, нет, — к ним меня возносили пассажи из фильмов «Рокко и его братья», «Андрей Рублев», «Таксист»… Что характерно для современного приверженца иудео-христианской цивилизации: самые мощные стимулы к нему приходят извне. Мне не удалось достичь экстаза, вызванного наплывом чувств, которые, по идее, должны были слиться с потоками вдохновенных мыслей и «привести от множественности к единству», как писал Плотин.

Обращая взор внутрь себя, часто видишь совсем не то, что хочешь увидеть. Бывали в моей жизни мгновения, когда я походил на трудягу, который закинул в колодец ведро и, услышав его удар о камень, понял: воды нет.

Работа над собой и развитие духовности, уже успевшей пробудиться, приносит свои плоды. После засухи вода все-таки пришла в колодец, и вскоре, вдохновленные свыше, родились мои художественные творения. Будучи стайером, я так и не достиг той жизненной цели, приходом к которой упивался некий мой друг из Черногории. На мой вопрос «Открыт ли тебе окоем, что ты чувствуешь?» он обычно отвечал: «Учитель, могу сказать лишь одно: я собою вполне доволен».

Если клетки вашего тела не сбиты с толку просочившимся в них динарским нарциссизмом и если вы родились в глубокой котловине среди гор, в бурлящем вареве истории — таком, как Сараево, — вам будет трудно избежать приступов восточной меланхолии. Когда меня захлестывали волны этой напасти, перед глазами часто возникало лицо того типа из кинотеатра, и я снова слышал его слова: «Не видишь, что мне не видно?» Мой окоем закрывался. В бессонные ночи, когда меня терзали сомнения и неудовлетворенность плодами моей работы, вопрос «Не видишь, что мне не видно?» претворялся в ответ: «Вижу, что не видно».

Пожалуй, борьба с собственными мыслями — самая трудная задача в жизни человека; так что иногда бывает неплохо побеседовать с самим собой, понимая все риски такого общения. Облегчает ситуацию то, что это, скорее, диалог (как у Платона), а поскольку ответные реплики — тоже наши, возникает прекрасная возможность столкнуть лицом к лицу сакральное с профанным. Ведь в диалоге с «другим» «первый» может открыть ему истину. Только наедине с собой можно признать, что ты уперся в стену, и решить, разрушить ее или перепрыгнуть.

Фильмы и книги, если они принадлежат подлинному искусству, всегда приводят нас к трансцендентному. Категория времени растворяется. Книга обретает силу, когда на ее страницах возникают образы, которые можем видеть лишь мы одни, и раздаются звуки, каких нет на самом деле, но мы их слышим. И тогда реальное время перестает существовать. Такой же эффект производят фильмы великих режиссеров. Когда луч проектора ложится на широкий экран, образ и звук проникают глубоко в наше существо и мы взмываем на пик эйфории. Реальное время останавливается, и чья-то невидимая рука выключает безжалостный секундомер, обуздывающий время на протяжении всей нашей жизненной гонки.

Случилось так, что одного американца, несправедливо осужденного за преступление, которое тот не совершал, после сорока лет заключения наконец помиловали и выпустили из печально известной тюрьмы Арканзаса. На вопрос журналистов, как ему удалось выстоять и не сломаться, он ответил, что каждый день читал по книге. То есть он примерно вдвое сократил время, проведенное в заточении. Ведь пока он читал — был вне стен тюрьмы. И не только сократил себе этим срок, но и продлил жизнь.

Обращать взор внутрь по совету Плотина становится все сложнее, развитие технологий заставляет нас носить цифровые очки и не дает увидеть окоем. И главное — обнаружить скрытое, служащее последним оплотом того, что составляет нашу личность. Цифровые очки увлекают нас на путь запрограммированных мечтаний, выдуманный мир способен погрузить человека в социальную летаргию и привести к торжеству идеологии безграмотности.

Марафонцы продолжают набирать скорость — однако сегодня, как никогда раньше, они пренебрегают истиной, заложенной в великих произведениях искусства, и непреходящей ценностью артефактов. Они словно участвуют в состязании по бегству от самих себя. В прошлом люди в большинстве своем тоже не поддерживали связь с Искусством, хотя оно и было самым надежным средством, позволяющим преодолеть бренность существования, и лишь оно одно служило мощным заслоном от времени. Только великое искусство давало возможность путешествовать за его пределы.

В христианской, да и в светской культуре человек, стоявший на позициях гуманизма, верил в Искусство, хотя и не всегда отдавал должное художникам, которые подвергались критике и опале, и нередко начинал ценить их лишь посмертно. Марафонец же под впечатлениями, полученными непосредственно или со слов других людей, обусловленными религией или искусством, не смиряется с бренностью.

Сегодня, когда искусство вытеснили форматы цифровых технологий и мы стоим на пороге четвертой индустриальной революции, которая сулит нам обездвиживание и перенос жизни в вымышленное измерение, легко прийти к выводу, что подобные изменения были бы невозможны без длительной подготовки. Ныне люди все больше склонны верить в вечное настоящее, как пишет американский философ Уолтер Сол. Он осудил французского рационалиста Франсуа-Мари Аруэ Вольтера и его рационалистическую концепцию Истории, а ее последователей объявил «ублюдками». Умберто Эко утверждает, что сам-то великий французский философ был рабовладельцем. И не случайно: это как раз тот мост, который соединяет Вольтера с хозяевами современных транснациональных компаний. Вряд ли они были едины во взглядах, но все-таки эта концепция стала точкой пересечения их воззрений. Это люди, которые уже давно пришли к выводу, что Энди Уорхол затмевает Микеланджело. Впервые прочитав об этом в «Нью-Йоркере» в 1989 году, я понял: близится время, когда мы позабудем о собственной истории и о цивилизациях, порожденных мифами Древней Греции, римским правом и христианской духовностью.

Полная перезагрузка, о которой было объявлено в начале пандемии ковида-19, — первый такт нового музыкального произведения и первый этап написания партитуры, с которой мы будем считывать ноты мелодии танца, лишенного движений.

Джефф Безос уверяет, что мы превратимся в рабов и нас запихнут в космические корабли, где мы будем жить и работать. Можно ли надеяться на спасение? Разумеется, однако оно придет после множества кризисов, куда более серьезных, чем мы в состоянии вообразить. Безос отнюдь не единственный представитель той элиты, которая считает основную часть человечества рабами. При таком разделении новые фараоны этой системы, уповающие на трансгуманизм, который не за горами (то есть на бессмертного человека), предполагают, что будут жить вечно, а нам советуют выкинуть из головы «христианские иллюзии», иначе элите придется чипировать нам мозги. Сначала — в качестве санитарной меры Первого министерства Мирового правительства и ВОЗ (а затем и прочих институтов, помыкающих людьми). Словно мир так и топчется на месте и не миновали времена, когда Платон изрек свою языческую мысль: «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку».

С начала двадцатого века различные идеологии претендуют на то, чтобы заменить собой религию, а это значит, что они отнимают у людей возможность выбора, как говорил Умберто Эко. Для того чтобы вписаться в рамки той или иной религии, человек вынужден перенять определенную систему ценностей; идеология засасывает язычников и атеистов, точь-в-точь как американский пылесос «Кирби», с которым ловко управлялась моя мама, старательно засасывал пыль в нашей квартире, состоявшей из полутора комнат. Идеология, обслуживая технический прогресс, не считается с моралью, в ее эстетике смешались наука, реклама и перформанс — искусство без творений. Эта научная идеология, развивающаяся в обстановке банкротства мировой финансовой системы, не признает таких понятий, как свобода, равенство и братство. Она помещает человеческие лица на бесконечный конвейер, где ставятся косметические эксперименты.

Во время пандемии Илон Маск, фигура, вошедшая в новейшую историю изобретательства, человек, склонный к аутизму, запустил спутники якобы для того, чтобы «поскорее перейти к стандартам телекоммуникаций 5G». На самом деле за стремлением к наращиванию скорости стоит попытка создать спутниковую сеть нового времени, чтобы всецело контролировать сознание людей при помощи нейронных чипов, вживляемых в мозг. Недавно помощник Маска сообщил, что в ходе эксперимента по вживлению чипов в мозг обезьян умерло восемь подопытных животных. Если так пойдет дальше — надеюсь, что этого не случится, — станет недопустимым, чтобы что-то заслоняло наш обзор, — напротив: все дружно, в одном и том же месте в ходе совместного просмотра будут переживать катарсис. Если «темные» помыслы возобладают, может статься и так, что помимо цифровых очков нам раздадут смирительные рубашки в качестве награды за то, что мы согласились — хотя у нас есть глаза — не видеть того, что с нами происходит. Слова «Не видишь, что мне не видно?» на новом языке немого человека прозвучат как «Видим ли мы, что не видим?».

Эта книга посвящена человеку, который не только писал, выходя за рамки социально-исторических шаблонов, — которые, как я говорил выше, могут стать губительными для общества, — но прожил всю свою жизнь в пространстве языка и отказался участвовать в «гонке». Он шел в собственном темпе и создавал книги в ритме своих шагов. Его не привлекало движение хиппи, он не был битником, не втянулся в события шестьдесят восьмого года и не не был близок ни к одному из социальных фейерверков, которые способствовали общественным переменам и уже упомянутой модернизации. Его жизнь и творчество служат подтверждением тому, что время не линейно и Искусство, в отличие от науки, способно с этим феноменом справиться.

Пред Царскими вратами или за ними?

Над склонами Тары природа являет моему взору самые разные образы, и я часто думаю, что стою пред Царскими вратами; куда ни посмотришь, видишь их, а порой мне кажется, что они позади меня; я слышу шелест соколиных крыльев, замираю, осматриваюсь и чего-то жду. Что еще может сделать человек, увидев птицу — воплощение небесной аристократии?

Одолевая подъемы и спуски, я все еще участвую в забеге, проявляя «явную тенденцию к замедлению». Поднимаясь по склону, сбавляю темп и редко взглядываю на небо; только на обратном пути, уже на спуске, замечаю сокола. Он парит надо мной, пролетает над вековыми соснами к крышам динарских домов, а потом садится на опору электропередачи. Ждет от меня чего-то? Быть может, сторожит добычу? Встревоженный, я ускоряю шаг, хоть и знаю, что соколы никогда не приносят дурные вести!

Хвост у сокола был серый с красноватыми вкраплениями. Птица долго смотрела на меня. Когда сокол, не проронив ни звука, просто долго на тебя смотрит, уже этим тебе все сказано. Было время, когда в мой дом вселилось невезение, не то чтобы это было трагедией, но один человек тогда сказал: увидишь сокола — твоему злосчастью наверняка придет конец. Так и случилось. Встреча с соколом подарила мне возвращение к жизни, демон-квартирант был повержен, я почувствовал прилив сил, и все вернулось на круги своя. Сокол сильнее невзгод. Когда наступает пора устраивать гнездо, самка-пустельга прилетает на ферму в Воеводине, становясь защитницей всех, кто доселе был ее добычей. Куры, индюшки и павлины перестают бояться стервятников, ведь те из страха перед соколом держатся подальше от фермы.

Среди людей тоже есть соколы. Один из них — Петер Хандке; его мысли летят со скоростью сверхзвуковой ракеты, а накал чувств выражается через число Маха.

Во время нашей первой встречи мне показалось, что он вмиг может превратить свое пальто в крылатый летный костюм с электромотором и вспорхнуть на скалу, а если кто-то сморозит глупость, спикирует на глупца, как степной сокол на змею. Именно так случилось в Принстоне. Петер Хандке влетел в зал, где шла конференция немецких писателей. Он обвинил собравшихся литераторов в творческом бессилии и вернулся «в гнездо», где впоследствии создавал свой особый художественный стиль.

Авторитетные профессора утверждают: Петер, вместе с Ницше, величайший стилист XX века. Он достиг высокой цели, хотя никогда не принадлежал к элитным кругам. Работая с немецким языком, он подчинил ему логику, психологию и основополагающие схемы общественного устройства.

Участие Петера в судьбе сербов — шаг человека справедливого, и встать на защиту народа униженного и притесняемого было, несомненно, поступком не менее утопичным, чем подвиги Дон Кихота. Да и можно ли быть гуманистом, не обладая чертами Дон Кихота, Рыцаря печального образа?! Едва ли!

Когда Югославия — страна, которая граничила с бесконечностью, как считал юный Хандке, — была стерта с географических карт, он не смог вымарать ее из своего сердца. Клубы пыли, что поднялись над разрушенной Берлинской стеной, еще стояли над нашими головами, а Югославия уже трещала по наметанным швам. Закройщики этой беды вовремя позаботились о том, чтобы никто не остался без оружия. Был разграблен арсенал Тито, и, кроме того, во время гражданских противостояний, со значительной финансовой помощью из-за рубежа, на территорию страны ввезли тяжелое оружие для очередной братоубийственной войны.

Петер пропитал свой идеализм адреналином, глотал пыль проселочных дорог, по которым шагал, — избегая магистральных путей, познавая не только географию, но и Истину. Благодаря связи Хандке с сербским народом сохранялся жар энергии в тлеющих углях пожара, вспыхнувшего еще в годы юности Петера; Андрич, пожалуй, причислил бы его к мятежным ангелам организации «Млада Босна». Правда, сегодня, по словам самого писателя, миром правит глобалистское подполье. Вместо королей и императоров теперь властвуют фараоны, и не только над Египтом, но над всем светом, в том числе над постхристианской Европой.

Больше всего Хандке похож на ангела Кассиэля из фильма «Небо над Берлином». Нам запомнились его «человеческая» сущность и его слова: «Завидую людям, потому что они живые». В этом фильме мы видели ангелов Петра, явившихся из сна Иакова и низвергнутых с лестниц, по которым библейские персонажи нисходили на землю. Нечто подобное Петер соорудил в своей мастерской. Он изготовил современную складную лестницу, восхождение по которой осваивали берлинские ангелы и он сам. Это оказалось несложно. После стольких пройденных дорог пришло время устремиться ввысь; те, кто видел Петера на его лестнице, говорят, что двигался он странным образом: даже спускаясь, будто бы шагал вверх.

При написании этой книги возникла необходимость дать Петеру другое имя. И я назвал его Петром Апостолом Спелеологом. Апостолом — потому что после Фридриха Ницше не было ни одного писателя, которому удалось бы стереть грань, разделяющую страсти и страдание, какое причиняет жизнь, грань между самоанализом и высокими моральными принципами. Ницше не верил в Бога, однако предполагал, что Он скрывается в грамматике, в то время как Петер всегда оставался христианином, готовым пожертвовать собой ради справедливости. Спелеологом я назвал его потому, что представил, как он спускается в чрево земли и оттуда осуждает простодушное человечество, в рядах которого осталось крайне мало тех, кто сомневается в том, что Земля круглая, зато выросло число людей, считающих свою планету огромным чемоданом с двойным дном. Наверное, всем нам кажется, что мы стоим на дне, и поэтому нам не остается ничего иного, кроме как надеяться на второе дно.

Спелеология Петера — это авантюра человека, который, искусно управляясь с тросами, при тусклом свете фонаря спускается в пещеру, в глубины земного чрева. Оттуда он лучше видит, какова она — мирская повседневность, развертывает позабытые, но трогательные людские чувства, ведет нас через свою личную географию, показывает персонажей, которые не нашли воплощения в литературе. Мы разглядываем портреты не исследованных прежде типажей; Петер едет в Скопье и из уборов, покрывающих головы людей, создает симфонию, а сплитского чистильщика сапог обращает в святого.

Мораль и категорический императив Иммануила Канта, представление Ницше о морали как о «смелости сильных» Петер заменяет заветом Христа: «Мораль — это милосердие к слабым».

Обладающий опытом, накопленным в Юго-Восточной Европе, Петер прибыл в Сербию — не осознавая своей исторической миссии, в поисках истины пустился в путь пешком. Сперва он вел себя подобно герою собственных книг; он и не думал о том, чтобы взять на себя роль мессии и ему было чуждо стремление совершить великие перемены, но он пришел к сербам — которых еще не смели с автострад и не выгнали из коридоров, где шагали войска с северо-запада на юго-восток и обратно. Он не соглашался с Мадлен Олбрайт, Secretary of State[2], которая еще в девяностые годы заявила: «Мы не остановимся до тех пор, пока не сделаем сербов чехами!»

Петер часто говорил: «Я не знаю, в чем истина, но я знаю, что чувствую!»

Почувствовав, что на Западе транслируется искаженная картина событий, происходящих на юго-востоке, и противопоставив увиденное собственными глазами на войне ложному облику нашей трагедии, Петер ощутил себя в бурлящем котле истории.

Вовсе необязательно быть великим писателем, но следует непременно быть Кем-то, чтобы осознать: бомбардировка Республики Сербской и Сербии в 1999 году велась не из гуманистических побуждений. Это было не только уничтожение западно-христианской культуры, но и начало эпохи постгуманизма. Пострадали не только люди, мосты и больницы; бомбежка превратила международное право в «гуманитарное». Когда детей стали обстреливать с военных самолетов, сбылось пророчество Федора Михайловича Достоевского о том, что мировую сцену заполонят актеры-извращенцы и настанет время людского безумства; для убийц в кабинах самолетов сербские жертвы были всего лишь крестиками на радаре.

Если бы все обстояло иначе, писатель не приехал бы в Белград под обстрелами именно тогда, когда двадцать с лишним стран отправляли туда свои смертоносные эскадрильи, меж тем как их борцы за права человека — собратья Петера по ремеслу — «отважно» славили войну, в ходе которой Мировая сила бомбила на мостах детей. Петер отверг безнравственность и тем самым вмешался, причем самым непосредственным образом, в наш исторический забег.

Писатель, прислонившийся к стене

Когда я увидел Петера, прислонившегося к стене стокгольмского «Гранд Отеля», истекали последние минуты его семьдесят седьмого дня рождения. Он улыбался и был спокоен, как море перед ним. На старом пальто с широкими лацканами и заново пришитой подкладкой дрожали пылинки минералов, растолченных минувшими веками. Петер был почти таким же, как на фотографии, которую я видел в студенческие годы в пражской газете «Политика». Тогда я не знал, кто он такой, хотя роман «Женщина-левша» уже был написан. Собственно говоря, это была даже не фотография, а рисунок, портрет узколицего высоколобого человека в очках, за которыми скрывалось беспокойство во взгляде. Тот рисунок заставил меня вспомнить старославянское слово «страсть», которое со временем приобрело значение «страдание».

Рукава пиджака писатель обшил кожей, собственноручно орудуя иголкой с ниткой — точно так же, как задолго до того сам набросал эскизы обложки к своей книге «Писатель после полудня». Вот и еще одна роль автора в его стокгольмском спектакле.

Петер стоял у стены — выправка юноши, ясный взор его голубых глаз оттеняло море бурого цвета. Огни города мерцали на стеклах его очков, и я мог только догадываться — уж не те ли самые были это авиаторы, сквозь которые он смотрел, отражая мое пенальти!

Когда Петр Апостол Спелеолог писал «Страх вратаря перед одиннадцатиметровым», он не знал, что в 1996 году в деревне Дуэн, неподалеку от Паси-сюр-Эр — в ту пору наша дружба только зарождалась, — он отразит мяч, который я как соперник буду считать «мертвым».

Выдался солнечный день, какие редко случаются в Нормандии в начале лета. Били «золотой гол», игроков не хватало. Когда был назначен пенальти, Петер решил встать на ворота. И вот стоим мы друг против друга, Петер и я — вросли ногами в английский газон, напитанный нормандскими дождями. Петер широко развел руки, вместо футболки на нем клетчатая рубашка с закатанными рукавами. Смотрит сквозь очки, он не профессиональный игрок и не чувствует центра ворот. Я смеряю вратаря взором самоуверенного футболиста — не профессионала, правда, но мяч меня слушался. Разбег тут и не нужен, я и так переиграю, думаю я; три шага, удар, мяч летит в штангу. Петер вскидывает руки, мяч отскакивает от его пальцев в угол поля. От такого рывка с Петера слетают очки и попадают прямо в сетку вместо мяча.

Впрочем, очки тут не самое важное, потому что с течением лет их оправа становилась все менее заметной — такие у Петера были глаза.

Встреча с ним в Стокгольме, казалось, выпала из реального времени; перед «Гранд Отелем» остановились сразу два такси. Первым приехали Петер, его жена Софи и графиня Ариан фон Ведель, супруга поэта и издателя Михаэля Крюгера, который присоединился к нам два дня спустя. Они втроем возвращались из ресторана, где отмечали день рождения. В другом такси были мы с Майей, только что из стокгольмского аэропорта.

Мы вышли из автомобилей совсем как в сцене из голливудского мюзикла; дверцы обоих такси распахнулись синхронно, подошвы обуви коснулись тротуара, словно вступая в крупный план голливудского же мультфильма. И все же в этой встрече не было ничего зрелищного, престижная награда придала Петеру особый лоск человека, который, хотя и держался скромно, был явно рад. Вот он, стоит перед нами, взволнованный. Он приехал сюда «свидетельствовать о невиновности людей» и, казалось, уже соскучился по тропам лесов Шавиля и устоявшихся правил, следуя которым он со всей тщательностью подбирал в уме слова.

Среди всех членов Нобелевского комитета, с которыми я познакомился, только профессор Матс Мальм, секретарь Академии, несколько меня напряг, протягивая руку для приветствия. Он был высокого роста и принадлежал к тому типажу мужчин, какие в конце шестидесятых рекламировали пишущие машинки в журнале «Лайф». Широко распахнутые глаза, одет скромно, белая рубашка, белоснежная улыбка. Лицо без изъяна — один из тех людей, чья улыбка отражает не внутреннюю суть, а умело скрываемые намерения.

В Стокгольме Петер жил у Берита Андерса, главы Нобелевского комитета по литературе. При встрече с такими людьми, как он, кажется, что вы уже давно обменялись рукопожатиями — может быть, познакомились в поезде, в аэропорту или на книжной ярмарке; его очки напоминали театральный реквизит для драмы Чехова, а от улыбки на душе становилось спокойно. Его взгляд излучал удовлетворенность: наконец, после стольких прочитанных страниц, ему представился случай увидеть вживую их автора.

Приезд в Стокгольм принес нам радость теплых встреч, какие согревают в любом уголке мира и заставляют ликовать родственные души. Эти встречи не предопределены движением звезд и гороскопами, но случаются в силу особой близости людей, которая рождается из совместной работы над ошибками.

Когда мне или Петеру в голову приходила мысль о том, что было бы разумно пришвартовать лодку у причала, возврат в мирную гавань оказывался уже невозможным. Петер больше не пользовался благосклонностью политкорректных представителей Запада, а я не только не могу вернуться в свой родной город, но и едва ли готов бросить тропы Мокрой Горы, к тому же не хочу отвлекаться от разгадывания тайны рзавских холмов.

Петер был искренне рад обнять нас.

— Эмир, Майя — приехали?!

— Приехали, как мы могли не приехать? — отвечаем в один голос.

Похоже, он не верил в нашу встречу в Стокгольме, не думал, что мы с Майей приедем, окажемся рядом и, словно отряд добровольцев, самим своим прибытием развеем по крайней мере одно из несметного числа его писательских сомнений. Петеру нравилось, когда вокруг были близкие люди. За годы по его воротам было нанесено множество ударов из офсайда, и если мяч не попадал в штангу, то бил по Петеру. В последующие пять дней Нобелевский комитет числил нас в своих списках как «семейство Хандке». Я не понимал, отражало ли такое положение дел желание комитета заменить традиционную модель семьи этой новой, неформальной, и представить ее в качестве временного, сообразного с текущим моментом проекта, поскольку классическая семья была похоронена в фильмах Ингмара Бергмана. Мы с Майей оказались в кругу видных людей: это Софи Семен, Ариан фон Ведель и Михаэль Крюгер, Хуберт и Якоб Бурда, Леокади и Амина — дочери Петера, сын Софи Луис и Марго Блек-Семен, Вим и Доната Вендерс, Томас Стейнфилд, Джонатан Ландгребе, американский издатель Джонатан Галасси, Алессандра Иадичикко.

Как опровергнуть Ньютона

Моя жизнь в Сараево, на холме, над самым городом, открывала бесчисленные возможности для запуска в небо крышек от кухонных кастрюль. Траекторию их полета определяло все что угодно, кроме законов физики, и точно так же произведения Петера — даже в большей степени — не подчинялись законам, по которым прежде писатели создавали рассказы и романы.

Безмерным было удовольствие наблюдать за долгим полетом крышки и ее свободным падением. В те годы многие мои современники даже не слышали об Исааке Ньютоне и не видели дискобола, которого изваял греческий скульптор Мирон, но для нас — уличных мальчишек — закон всемирного тяготения был законом, который нуждался в проверке и, насколько это возможно, в опровержении. С холма Горица, что над Марьиным Двором, летели ржавые крышки, тайком стащенные из дома или выуженные из сараев, — мы запускали их высоко в небо, и они летели, словно спутники, над щербатыми крышами.

Самыми искусными «мастерами крышек» были те, кто знал, как подстроиться под воздушные потоки так, чтобы крышка сделала «винт». Движение руки, запускавшей маленький спутник, должно было быть таким, чтобы крышка, направляемая ветром, вернулась туда, откуда ее бросили. Точный расчет! Когда крышка улетала и не возвращалась, не описывала круг — вдалеке слышалось бом, бац, бумс, и эти звуки вызывали у мальчишек восторг. Петр Апостол Спелеолог говорил, что именно в способности живо откликаться на события и кроется высшая сила человека.

Запуская крышки, мы не были уверены в том, что они не угодят кому-то в голову, не продырявят старую крышу и не разобьют окно утлого домишки. Мы запускали их с холма после уроков, а когда отец получил квартиру на улице Джуро Джаковича, почти в самом центре Сараево, я почувствовал в себе уверенность олимпийского чемпиона и запустил с небоскреба, который был на несколько метров выше труб соседних домов, новую крышку от кастрюли — голубую, как небо.

Паренек с жидкими усами проводил ее взглядом. Крышка описала дугу над домами и исчезла бесследно! Ни звука, она просто исчезла. Как такое могло случиться? Не знаю. Наверное, ветер поднял ее в вышину, а крышке не хотелось превращать полет в падение. Так была объявлена война гравитации и ограничениям, которые налагала жизнь. Позже, когда я был не в духе, особенно из-за скверных отметок в школе, стоило мне поднять глаза к небу, как рождалась фантазия, которая для меня становилась реальностью. Мои глаза смотрели на то, чего другие не видели; в вышине свободно кружила моя голубая, как само небо, крышка. Впервые придуманный образ оказался столь явно ощутимым, и юноша осознал: воплотить можно любой замысел. Я поделился своим открытием с мамой, но она, как всегда, не поняла меня.

— Ты берешь пример с отца, хочешь, как и он, быть крышкой к каждой кастрюльке.

Так выражался мамин протест против отцовского убеждения, что политика — это судьба, а заодно против моей склонности к дерзким выходкам, замеченной ею при первом балетном выступлении в школе.

Когда толстушке Милице Теодорович сказали, что из-за лишних килограммов балетной карьеры ей не видать как своих ушей — а толста она была сверх всякой меры и часто впадала в уныние, — она оцепенела и уставилась в пустоту. Видно было, что она вот-вот расплачется, но сперва ей удалось сдержаться. А потом по щеке поползла слеза и, упав на заношенное до дыр трико, застыла крупной градиной; все засмеялись. Меня тоже разбирал смех, но я стиснул зубы. Не оставалось ничего другого, кроме как вступиться за Милицу.

— Вам-то смех, а Милице каково?

— Да ты кто такой, чтоб указывать, над чем смеяться

— Кто я такой? Да кто бы ни был, а вот вы кретины!

Учительница физкультуры одернула меня:

— Ты зачем обзываешь товарищей?

— Даже и не знаю, как объяснить, — уж вы-то наверняка лучше меня знаете.

Так, толком не успев начаться, оборвалась моя балетная карьера.

Хранить тайну небесно-голубого спутника было нелегко, но я боялся, что друзья засмеют меня и решат, что по мне плачет психушка. Меж тем маленький спутник превратился в настоящее чудо, и мне в конце концов стали безразличны насмешливые взгляды сверстников.

Голубой спутник кружил в небе, словно им управляла сила моего желания! Вскоре дело приняло новый оборот. Мы с ним оба поверили в то, что он стал независимым и летает сам по себе. То, что чудо-спутник рожден ребяческим порывом выделиться из компании сверстников, было предано забвению. Впоследствии небесно-голубому спутнику удалось то, чего не могли добиться мои отец и мать. Утренний подъем с кровати был для меня — и до сих пор остается — трудной задачей. Ни отец, ни будильник не могли вызволить меня из мира снов и отправить в школу, а крышке от кастрюли выпала роль, которую годы спустя мое поколение признало за песней «Роллинг Стоунз» Start Me Up!

Крышка врывалась в комнату, щелкала меня по носу и по лбу и тут же исчезала. А я просыпался, словно ужаленный электрическим током, как рыба, которую бьют браконьеры. Правда, рыбы от этого погибали — я же, уминая ломоть поджаренного хлеба, спешно надевал школьную форму и несся к первому уроку. Поначалу, когда главнее всего для меня был футбол, крышка взяла за обычай повисать в метрах над головой во время тренировок на стадионе Футбольного клуба Сараево. Приятели подтрунивали надо мной, ведь я «говорил сам с собой, глядя в небо»!

— Лучше уж говорить с собой, чем с такими балбесами, как вы!

Свободная и независимая, крышка была прекрасным компаньоном и на первых порах давала мне советы, а потом — подобно тому, как утренняя роса превращается в облако, — стала моей совестью! Она проникала в каждый уголок моей жизни, и ей всегда было что сказать.

— Там, где другие бьют крученые, ты лупишь пыром?

— Так учил меня тренер Стипич.

— При чем тут Стипич! Вот умел бы ты запускать крышки так, чтобы они возвращались, ветер не унес бы меня, не стала бы я скиталицей.

— А кто говорит, что ты скиталица? Ты — и дом, и кров, и подпол, ты моя совесть!

— Тебе надо освоить бумеранг! Знаешь, что это такое? Не знаешь.

— Знаю, лучше всех запускали крышки те, кто умел закрутить их полет!

— Так, да не так! Послушай-ка! Сверло, вгрызаясь в стену, движется не по прямой, а словно кружась, винтом. Ты не сверло, но жить — все равно что сверлить дыру, это круговое движение по косой!

— Ладно, согласен, но завтра-то как мне быть?

— А что у нас завтра?

— Матч! Мы, «Пионеры», играем против «Железничара»!

— Золотое правило: никогда не напрягай стопу, просто мягко поддень мяч мыском, удар должен быть легким, но разить наповал. Эх, вот бы мне оказаться на твоем месте!

— А мне бы — да твою свободу!

— Дерьмовая у меня житуха! Кабы не воздушные завихрения, я превратилась бы в ржавый хлам, и даже цыгане-старьевщики не подобрали б меня в свою тачку, с которой они всюду ходят, выкрикивая: «Починяем зонты, продаем плошки-миски!»

— По-моему, жизнь — это водоворот! — воспроизвел я фразу, которую часто слышал дома.

— Только для бестолочей она не водоворот. Правда, люди в большинстве своем так и не осознают того, что с ними творится, а ведь нужно чувствовать — что там, с обратной стороны, куда не проникнуть взору!

— Легко говорить! По крайней мере, ты твердо знаешь: лучше носиться по небу, чем крыть кастрюли. Живешь как персонаж «Волшебника страны Оз», наверняка там у тебя есть жестяная родня.

— Речь не про кино. Ветер — большой чудак. Не стоит забывать: тот, кто приводит тебя в движение, играет с тобой самую злую шутку!

— Ничегошеньки не понятно!

Небесно-голубой спутник поймал волну северо-восточного ветра и улетел в сторону Греции. Шло время, темы наших разговоров менялись, но сладостный пыл этих бесед можно сравнить разве что с насыщенностью тех мгновений, когда подъемная сила вздымала крышку-планер в небо или когда, позднее, выпавшая на мою долю слава стала подспорьем в борьбе за свободу. Такое же упоение охватывало меня, когда мяч метким ударом отправлялся в ворота противника. В конце концов небесно-голубая крышка заслужила звание спутника.

Когда волна юности перенесла меня в зрелые годы, в основном все складывалось так, как предписывала жизнь. Подобным же образом ветер задавал и орбиту моему спутнику. Важные решения чаще всего принимались спонтанно, разум играл второстепенную роль — он был чем-то вроде малого спутника в поле зрения. Не избежал я и падений на дно — при этом моя сумасбродная голова утешалась, казалось бы, менее разрушительными вещами, но оказавшимися столь же пагубными для здоровья, как и пристрастие к марихуане[3] и ракии-лозоваче. Порой я старался изо всех сил не скатиться по наклонной, на которую нас нередко толкает судьба, расставляя ложные ориентиры, и не поддаться фатальному влечению к вещам порочным, среди которых кино не имеет себе равных. Зачастую, несомый воздушным потоком, как небесно-голубой спутник, я оказывался на больших карнавалах, где собирались люди со всего мира. Там пестовали тщеславие, с подозрением относились к тем, кто пытался изменить неизменное, и, наконец, праздновали триумф коммерции над киноискусством. Впрочем, все это не означает, что хороших фильмов больше не будет. Они появятся, но станут менее заметными, их будет труднее разглядеть. Не видишь, что мне не видно? Нечто подобное произошло и с демократией, ее тоже погубила коммерция. Все мы оказались в заднице!

Нельзя сказать, что моя жизнь прошла в воздухе, но если отмести лишнее — совсем как продавец на рынке, положивший в пакет слишком много помидоров, изымает лишек, взвесив товар, — то в моем случае можно легко прийти к заключению: время и вправду улетело, оно совершило несметное число полетов, а когда полетов не стало, остались летучие мысли.

Мой приезд в Стокгольм на вручение Нобелевской премии Петеру Хандке и то, что я был рядом с ним в миг кульминации его литературной карьеры, для меня оказались так значимы, что затмили собой все прежние моменты славы.

Первая моя встреча с Петром Апостолом Спелеологом прошла без посредников. Это случилось вечером в Каннах после закрытия кинофестиваля. Для этого рассказа важно, что он тогда не замечал меня! Вместе с режиссером Вимом Вендерсом он брел босиком, закатав штанины, по мелководью бассейна в саду отеля «Маджестик». В руке у него был бокал шампанского, то и дело Петер посмеивался, пародируя гламурные Канны. Он ступил на узкий перешеек между двумя бассейнами — мелким и глубоким и пошел, балансируя с вытянутыми в стороны руками, словно шагая по канату. Я видел его со спины, он отдалялся, и я уже не мог различить его стоп. В воде бассейна с волнистыми бортами рябило заходящее солнце, и реально движущийся Петер исчез! Теперь я видел его где-то в другом месте города, он шел по канату, натянутому под куполом цирка, — искусный эквилибрист, чьим движениям вторили барабаны и литавры, подчеркивая напряженность момента; он шел к другому краю пустоты.

Петер удалялся, но вдруг все перевернулось, словно на вращающейся сцене, и направление движения изменилось. Я увидел лицо Петера: поступью виртуоза он шел по тросу, который теперь был натянут между двумя громадными скалами в горловине Старого Брода, что в каньоне Дрины. Безуспешно я пытался стереть эту картинку из воображения, но мне это не удавалось — и не только в тот вечер в Каннах. Подобно героям фильмов Мельеса, Петер, получивший имя Петр Апостол Спелеолог, появлялся с завязанными глазами на всех широтах и с блеском преодолевал пропасть, через которую от края до края был натянут стальной трос.

И падает сквозь океан горящая звезда

В потаенные места Петер едет на поезде, и ему не важно, сколько длится путешествие; он знает, что переход по канату краток, а путь к первому шагу долог, и чем он дольше, тем выше шансы без сучка и задоринки преодолеть новые препятствия.

Он добирался поездом до Кордовы два дня и еще ночь, сиденье было жестким, но Петер не гнался за комфортом. Он ценил возможность побыть в купе в одиночестве. И все же ему запомнились лица попутчиков, они удачно вписались бы в какой-нибудь рассказ. Позже, когда он закрывал глаза, перед ним представали увиденные в окно пейзажи, в эти картинки встревали лица, и он монтировал свой фильм, название которого записал в блокноте: «Когда созревают апельсины».

Состав, на котором он ехал до Кордовы, сменил три локомотива, и одиннадцать часов кряду Петер не смыкал глаз. Когда за окном пронеслись кроны апельсиновых деревьев, он понял, что это Испания, и подумал о Рыцаре печального образа, Дон Кихоте, который, совершая свои подвиги, проезжал через эти места. Петер считал апельсины на деревьях, а когда оборачивался, те превращались в оранжевые пятна, быстрый ход поезда не давал зафиксировать взгляд, однако эта игра вызывала в воображении вкус апельсинов и аромат цедры, который полюбился Петеру с детства. Он все продолжал считать, пока оранжевые шары на деревьях не слились в непрерывную полосу.

Состав не раз перетасовывался во время стоянок, и на одной из них вагон Петера отцепили. Пока пассажиры выходили из купе и новый локомотив сменял старый, Петер чувствовал себя Ницше, путешествующим в шкуре Беккета. Он думал о том, что для многих людей жизнь есть не что иное, как образ, в котором они замкнуты в настоящий момент: вперед, назад, потом чуть вперед и снова назад. Нет свидетельств тому, что в жизни Петера решения принимали за него другие, выбирая пути, которыми он шел. На одной из стоянок, в очередной раз сменив вагон, он закрыл глаза. И погасил свой взгляд на зримое. Обратил его внутрь и стал зрить. Мерные толчки поезда вперед-назад создавали ощущение клетки, в которую попали жители Балканского полуострова. Монотонность движения и лязг стрелок наводили на мысль о том, что сербская история — повесть о великом страдании, взлетах и падениях, но главное, о вершинах человеческого воодушевления. Как Петер вошел в жизнь сербского народа? Была ли славянская кровь причиной его глубинной связи с сербами, или дело в сострадании человека, который решил следовать вместе с неким народом по пути невзгод, выпавших тому на долю?

События девяностых причинили Петеру немалую боль. В Югославии шла война, и случилось все то, что за ней последовало. Это было время, когда в человеческом сообществе притворство заменило истину, а ложь воспринималась как реальность. В результате Петру Апостолу Спелеологу оказалось недостаточно его творчества для духовного равновесия. Терзания Сербии подтолкнули его к решающему выбору — вмешаться в действительность. Он верил, что таким образом вернет жизням — если не других людей, то своей собственной точно — высший смысл. Сербский вопрос захватил мысли Петера и, подобно тени, следовал за его фигурой.

Рядом с «мерседесом», припаркованным у вокзала, Петера ждал мэр Кордовы Томазо Фуэрте вместе со своими compañeros[4]. Мэр старался вести себя как гостеприимный хозяин. Пожав Петеру руку, он взял у него сумку и собрался было положить ее в багажник машины.

— Нет, нет, если вы заглянете в мой багаж, мне придется вас ликвидировать.

— Ха-ха, неужто и вправду? Вы ведь господин Петер?..

— Петр Апостол Спелеолог.

— Вы похожи на австрийского писателя!

— Писатели выбирают более легкие пути.

— Кому, как не вам, об этом знать. Быть может, вам известен и адрес крепости? Вы долго ехали, Апостол, а крепость не близко!

— Как бы далеко она ни была для вас, для меня она близко!

— Не хотите ли в отель?

— Вовсе нет. Сперва в крепость, а уж потом в отель!

Первым делом он отыскал крепость на карманной карте и вскоре был уже там. Он осмотрел все, что ему было важно увидеть, и, как всегда, больше всего его беспокоил ветер. Насколько сильным будет завтра мистраль? Канат натянут, закреплен на западной и на восточной стороне. Тишь крепости нарушали монтажники, закреплявшие канат, и сова, чье монотонное уханье доносилось с холма над крепостными стенами. Петер прикинул, сколько локтей разделяет западный и восточный края; давным-давно мама открыла ему секрет, что длина шага канатоходца равна расстоянию от кончиков пальцев до локтя. Он насчитал 378 шагов и отправился в отель.

Той ночью в Кордове, когда пары раскаленного асфальта поднимались в комнату Петера, он повесил свой фрак в шкаф, отгладил черную повязку на глаза и вырезал ножом на мягкой подошве зимних ботинок — таких, какие носили австрийские лесники, — десяток крестиков, чтобы не соскользнуть с каната. Потом настал черед стричь ногти на ногах — и когда в открытое окно Петер увидел одинокую волну, катившуюся из Марокко, ему показалось, что с дальних кораблей до него доносятся спутанные голоса. Где-то там, у песчаного пляжа, волна с грохотом налетела на камни, и Петер подумал об одиночестве моряков и об их долгих плаваниях.

«Писатели и моряки — уж не родственные ли это души?»

«Моряки одиноки, потому что ходят в плавания, а я — оттого что пишу, даже тогда, когда в руке нет карандаша, а на колене листка бумаги! Те, кто работает, не покидая своего места, становятся легкой добычей демонов. О чем только не фантазируют моряки и писатели, чтобы убить время».

«Моряки рисуют в воображении профили жен, детей, любовниц, портовых шлюх или же делают наметки на будущее: с какой стороны достроить дом после плавания? Они представляют, как идут по главной улице своего города, с наслаждением ловя на себе восхищенные взгляды прохожих. Нередко писателям, как монахам-пустынникам, являются незваные гости — Святые и Грешники. И писатели часто превращают грешников в святых. Морякам не приходит в голову превращать обычных людей в святых. В своем одиночестве они мечтают оказаться где-нибудь в другом месте, не на корабле; писатели же всегда совершают мысленные плавания!»

«Надо ли непрестанно бороться, чтобы выйти из-под власти демонов? — задавался вопросом Петер. — Когда одиночка становится утопающим, нужна рука помощи, которая вытащит из беды, и даже если это рука демона, он с радостью ухватится за нее. Сколько людей прямо сейчас идет ко дну, сколько случается кораблекрушений? Странный вопрос, но когда знаешь, что такие вещи происходят, — вспыхивает ли в тебе угасший было гуманизм? Кто теперь спасает утопающих? Пороги на косогоре судьбы, демоны или спутники добрых душ?» Жара множила раскаленные идеи… Лишь карандаш и бумага могли распутать эти мысли, которые для Ницше, вспомнилось Петеру, были только тенями чувств.

«Ницше молодец, — подумал Петер. — Что значит слово, не облеченное в чувство?»

Он достал лист бумаги, намереваясь написать что-нибудь, но шум сбил его с мысли. Несколько недель кряду он боялся, что пересохнет вода в садках, которые он устроил для слов, — разводил их, как форель в кристальной воде далекой сибирской реки. Неужто он исписался? Может быть, как раз поэтому он все чаще дразнил смерть, балансируя на натянутом канате. Отложил в сторону бумагу и карандаш, не зная, как теперь быть. Ощутив легкое дуновение бриза, взглянул на затейливую занавеску, которая развевалась, словно знамя готовности Петера к капитуляции, мысль его бороздила море и в конце концов устремилась в руку. На листке бумаги осталась запись:

«Какая формула вернее для нового начала: „Я — писатель“ или „Писатель — я“?» («Писатель после полудня».)

Он вгляделся в даль и понял, что нет других освободительных мыслей, кроме тех, что приходят из пустыни. Мысли скользили по морской глади, подгоняемые ветерком. Карандаш превратился в молот, а Петер чувствовал себя кузнецом перед куском раскаленного железа, стремительно остывавшим! Но словоохотливая волна души все же оставляла на бумаге извилистый след:

«И кто может при всем этом ссылаться на то, что он творец, завладевший-де внутренним пространством мира? На эти выстроившиеся фронтом вопросы был дан затем следующий ответ: тем самым, что я все время, сколько лет уже кряду, старался обособиться и всего сторонился; чтобы писать, я признал свое поражение как член общества; исключил себя из круга других на всю жизнь. И даже если я просижу здесь, среди народа, до конца дней своих и они будут приветствовать, обнимать, поверять свои тайны, я все равно никогда не стану одним из них»[5].

От краткого сна его пробудило солнце, бившее в окно над кроватью, свет приник к сине-зеленой стене напротив, прямо под высоко подвешенным распятием. Ветер-африканец доносил порывами с улицы гомон городского пляжа. Слышался голос ребенка — тот плакал, упрашивая мать разрешить ему еще разок искупаться в море.

— Альфонсо, а ну выходи из воды!

— Еще пять минуточек, пожа-а-алуйста!

— Нет, и точка! У тебя уж и губы посинели!

Услышав обрывок спора, словно окунувшего его в детство, Петер улыбнулся и почувствовал прилив энергии. Он спустился к завтраку, ощущая безмятежность на своем лице, поел нарезанной кусочками папайи и сразу вышел на улицу, которую жар асфальта превратил в североафриканскую пустыню. Неудивительно, что мавры чувствовали здесь себя как дома.

В газетном киоске Петер купил «Эль Паис» и, пробегая глазами передовицу, заметил дорожный каток, с ревом раскатывавший по тротуару свежий асфальт. Вокруг суетились рабочие в оранжевых комбинезонах, под ногами у них бежало легкое землетрясение, но они без устали махали флажками, как матросы линкора. Взгляд Петера застыл на сером полотне укатанного асфальта. Оглядевшись, Петер убедился, что никто за ним не наблюдает. Занес над полотном левую ногу, но тут же передумал, решив не оставлять свой след на раскаленной массе.

С другого конца улицы донесся собачий лай, а потом рычание. Большой черный пес, похожий на немецкую овчарку, гнался за терьером, который, удирая, старался не выронить кусок мяса, зажатый в пасти. Терьер промчался мимо Петера — отпечатки лап на свежем асфальте оказались едва заметными: терьер был легким. Прошмыгнув мимо катка, он перескочил на противоположную сторону улицы. Когда же крупный пес, похожий на овчарку, прыгнул на тротуар вслед за терьером, все его четыре лапы увязли в асфальтовой массе. Грозный рык превратился в визг, который разнесся по безлюдной улице, словно по пустой комнате; прохожих не было, только несколько пар смеющихся глаз смотрели из окон машин на собаку, попавшую в ловушку, а потом они исчезли вместе с гудком, отзвук которого поглотил горячий воздух. Петер снова почувствовал, как трясется земля под ногами, и увидел каток, который шел в наступление. Он бросился в отель и вернулся с метлой, а собака все скулила, призывая на помощь. Встав на бордюр, Петер вытянул руку с метлой, насколько мог, и овчарка, которую асфальт поймал в ловушку, заворчала и стала хватать зубами щетку, выдирая из нее прутья. Тогда Петер протянул ей метлу другим концом, и пес, как утопающий, вцепился в черенок. Рывок был настолько сильным, что Петер едва не потерял равновесие. Каток приближался. Собака, рыча, не выпускала из пасти черенок и мотала головой из стороны в сторону. Каждый тянул метлу на себя, каток был уже совсем близко, и все сильнее содрогался тротуар под ногами Петра Апостола Спелеолога и под застрявшими в асфальте лапами овчарки. Наконец, усилиями двух человеческих рук и мощным рывком пес был освобожден. Оттолкнувшись задними лапами, он подпрыгнул и, свободный, помчался через дорогу к терьеру, догладывавшему кость. С всклокоченной шерсти летели густые капли асфальта.

К прибытию Петера в крепость канат уже был натянут, ветер стих, и над головами зрителей облачками покачивался дымок марихуаны[6]. День клонился к закату, но прохлада все не приходила. Никем не замеченный, Петер пробирался сквозь толпу вслед за мэром Фуэрте, который потом, возле трейлера, улыбнувшись и стиснув кулаки, пожелал ему удачи. Петер ответил улыбкой, давая понять, что хочет остаться один. Он закрыл дверцу трейлера и сразу же, следуя своему обычаю, надел маску и плащ.

Он обулся, примерил цилиндр и услышал людской гомон, а потом отзвуки смеха. Сквозь щель меж задернутыми занавесками он разглядел на канате маленькую черную мышку. Рабочие сцены аплодировали ее выходу, зрители свистели. Человек с квадратной головой бил по канату шестом, который на выступлениях помогал Петеру удерживать равновесие, мышь ускоряла бег, а потом снова замирала. Словно ждала одобрения публики, без которого не хотела бежать до конца. Петер внимательно наблюдал за этим спектаклем. Мышь продолжала перебирать лапками под взрывы смеха и наконец добралась до противоположного края, заслужив аплодисменты зрителей, расположившихся вокруг открытой сцены.

«Маленькая великая мышка! Попробуй я рассмешить публику так, как она!»

Одетый как главный герой фильма Мельеса, Петер подошел к краю платформы. Настала тишина, которой может добиться лишь человек, готовый рисковать жизнью. Шум города будто вибрировал под голосом ведущего:

— С самого детства Петр Апостол Спелеолог бросает вызов силе тяготения. В двести тридцать четвертый раз за свою сценическую карьеру он пройдет по канату, и сегодня — от одного до другого края знаменитой крепости. Одно лишь неверное движение способно низвергнуть его в адские пределы смерти. Его искусство вызывает у нас адреналиновый шторм. Подобно большинству людей, он хотел бы попасть в рай, но мысль о смерти даже не приходит ему в голову! Он раскалывает внутреннюю тишину вселенной.

«Напыщенный осел!» — подумал Петер и стал ждать, пока волнение публики уляжется. Ни дуновения ветерка! Он поднял балансир на высоту груди и ступил на канат. Шаг, еще один. Как всегда, было важно сохранять видение «игры»: впереди — канат во всю длину, на нем — его ноги, а за стенами крепости мерцают огни города. Из всей этой картинки он отчетливо различал только свои туфли. Необходимо было видеть и незримое. И он видел. Однако никакой движущийся предмет, кроме его собственных ног, не должен был попадать в фокус его внимания. Внутри себя он удерживал панораму всего того, что находилось за пределами каната. Как всегда, он и теперь оживил в памяти эпизод из «Гражданина Кейна» и кадр с лицом Орсона Уэллса, а еще — окно в свое детство.

Шаг за шагом, картина перед ним отчетлива; он продвигается миллиметр за миллиметром, не останавливаясь. В таких случаях его мысли где-то далеко: должен ли человек полностью избавиться от демонов? Если он станет чист, как солнце, если отречется от реальности — никогда больше не заденет на ходу плечом живого человека. Чтобы не принять или не передать демона. Мы впускаем в себя злых духов, убежденные в том, что это прививка против человеческой слабости. Довольно лишь раз преступить черту — и все, демон внутри, ты уже не один. Он отлучается, потом является опять, ты исповедуешься, признаешь за собой грех, но не успеешь расцеловать врата храма, как жизнь снова втаптывает тебя в грязь.

«Может ли человек, который освободился от внутренних демонов, дойти до конца каната? Демона нужно держать за нос, за ухо, пинать его в зад, но жить без страстей невозможно. Гомер называл Бога демоном, я зову его Христом. Разве одиночество — не итог охоты на демонов? Можно ли навсегда избавиться от злых духов, или это возможно, только если превратить свою жизнь в непрерывную молитву? Можно ли посметь полностью освободиться от злых духов?»

«Если им суждено исчезнуть, канат под ногами необязателен».

Его сковал животный страх. «Почему люди вон там, внизу, стоят и смотрят, получится ли у меня дойти до конца каната, или я погибну прямо перед этими рожами? Сборище извращенных хамов, которым лишь бы похныкать хором, когда из разбитого черепа гладиатора хлынет кровь! Неужто им не достаточно драмы повседневности и не хватает напряжения? Они смотрят на меня, чтобы расслабиться. Демоны все до единого. Все слова, которые я написал, все фразы, все книги и наброски отодвигали конец жизни. То, что я делаю, — это лишь флирт со смертью или насмешка над последним возмездием, ожидающим в итоге каждого? Мысль застряла, как тот поезд на Кордову, что вечно тормозил на перегонах. Нельзя сравнивать акробатов с художниками: первые играют с жизнью, а вторые — сами с собой».

«Я принадлежу и к тем, и к другим».

Он не знал наверняка, было ли это проявлением жалости к себе или пустой бравадой.

И продолжал считать: 176, 177, 178. Когда он произнес «179», прямо перед его носом пролетел комар и стал виться у правого уха.

«Быть может, накануне вечером мои мысли блуждали над бурным морем?»

Как противостоять злому духу, принявшему белковую форму? Он решил уподобиться рыбе: открыл рот и тотчас захлопнул его. Лязг зубов отскочил от барабанных перепонок. Петер надеялся, что комар проглочен. Но нет, злой дух все звенел, и этот звук стрекотом вертолетного винта рассеивался вокруг его головы и своей нарочитой неровностью сбивал с ритма.

«Вот гад! — подумал Петер. — Хоть бы уж не вернулся». И тут комар укусил его в шею; Петер сосредоточил взгляд на канате и понял, что целостное видение картины утеряно.

«Не видишь, что мне не видно?» — говорил Петер комару, который впивался ему в плоть. Отсчитал двухсотый шаг. Ноги по-прежнему подчинялись ему, но на следующем шаге он промахнулся на целый сантиметр. Закрыв глаза, крепче сжал балансир и сглотнул, желудок свело, начались спазмы, они все усиливались, накатывая волнами, — казалось, он проглотил кусок мела, который до капли высосал жидкость из организма. Только бы не закашляться. Перед закрытыми глазами — лишь шаги, один, другой, третий…

И вдруг — чудо! Он избавился от демона; комар вдосталь напился крови, способность видеть вернулась! Звезда лила с неба свет, и, проникая сквозь черную повязку на глазах, этот свет возвращал утраченную зоркость, которая зрила даже тогда, когда ничего не видно. Еще шаг, и второй, и третий… канат остался позади, картинку у него за спиной словно разрезали ножницами. Все вернулось к обыденности, и он почувствовал то, что чувствует всякий, кто идет по улице и отслеживает свой маршрут на экране айфона; ему казалось, что так же успокаивается сибирский тигр, растерзав косулю, или пустельга, пикирующая на змею со скоростью триста километров в час, чтобы разодрать ее когтями.

Дойдя до конца каната, он ступил на платформу, снял с глаз повязку, услышал аплодисменты и посмотрел на толпу, словно то была группа туристов, которую он в обличье экскурсовода провел сквозь туннель страха. Он уже не глядел на этих людей с презрением. Ему показалось, что с миланского кафедрального собора валятся фигуры демонов. Посмотрел на звезду, без которой этим вечером вряд ли все закончилось бы благополучно. Ловя глазами свет ее неострых лучей, вытряхивал из уха застрявший там отголосок комариного писка, и в этот миг звезда сорвалась с неба. Петер наблюдал за ее странствием сквозь океанскую толщу и, когда звезда коснулась песчаного дна, увидел, что ее сияние не угасло. От звезды шел свет, самки морских обитателей заметили ее и поспешили отложить икринки на ее лучах. На дне океана теперь могла зародиться новая жизнь.

Ведет ли наука к истине?

В «Гранд Отеле» Стокгольма мы приветствовали первый снег! На вешалках в холодных номерах отвисались мятые фраки и вечерние платья, а в баре сидели друзья Хандке в ожидании трансфера в институт, где должна была состояться лекция — Нобелевская литературная литургия.

Петер смотрел на снег.

Он был похож на мальчишку в кинозале, поглощенного острым сюжетом, хотя вид из окна закрывало ровное полотно белых хлопьев. То и дело переводя взгляд на друзей, он молча указывал им на уличный фонарь, вокруг которого вился снег, и порой от этого приятно кружилась голова. Свет фонаря рисовал тени на лице писателя, снежные хлопья терялись вдалеке, в темной глубине, у порта, где корабли выстроились в ряд подобно нобелевскому «войску», чествующему лауреата. Корабли знали, что Петеру Хандке хватит жизни, чтобы удержать в равновесии свойственный ему дух противоречия, а его сильная воля — залог того, что он не нарушит своих принципов. Все остальное, все проблемы со временем превратятся в легкий осадок.

Он думал о том, что опасный танец на канате на самом деле был компасом в руке Бога, который, не открывая этого, дал ориентир его чуткой натуре, когда ожидания оказались неоправданными, дружба утрачена и грозила политическая анафема. Хождение по канату было движением вдоль границы, на которой жизнь и смерть становились верными союзницами, ведь без смерти не было бы ни жизни, ни адреналина, при нехватке которого эта самая жизнь не смогла бы совершить очередного шага.

Петер всегда старался смирять свои юношеские порывы. Тем вечером он походил на человека, который прислушивается к чему-то; может быть, это был голос разгневанного отца или жестокого отчима, плач одноглазого дяди, который не решается открыть матери ужасную правду о судьбе ее другого брата, погибшего на восточном фронте. То были мысли, те самые странницы, которые в единый миг заставляют человека прийти к заключению: в человеческой жизни спасение достигается не только через добродетель. Жизнь часто испытывает нас на прочность, подводя к пределу выносливости, и тогда нам открывается то, во что мы не верили: в равновесии нас держат демонические силы.

Петер продолжал смотреть на снег — так же завороженно, наверное, древние греки смотрели на звезды. Напора моей искренности было не сдержать и в этот раз тоже. Разговор завязался вовсе не с реплики о том, как холодно в Стокгольме, хотя нечто подобное оказалось бы как нельзя более уместно.

Мне не удалось процитировать персонажа Антона Павловича Чехова, человека обыкновенного, учителя географии, который любил повторять, что зимой лучше всего сидеть у жаркой печки, а летом — в густой тени. Порой стремление говорить об очевидных вещах вызывает усмешку. Сегодня, произнося истину, человек рискует. И правда, в современном мире не принято искать истину, ведь она уже найдена в научных лабораториях — мост свободы уже не перейти. Наука уже течет по миллионам каналов, пробивается через все электронные окна. Ее необходимо вплавить в наше сознание на манер рекламы, склоняющей нас к покупке чего-то ненужного, и требуется доказать, насколько несостоятельно наше представление о поисках истины.

Хуже всего, когда в поиске истины и свободы мы опираемся на реальность, потому что реальность в высшей степени профанна. Спектакль же сакрален. Ты можешь твердить истину сколько угодно, это ничего не изменит. Когда мы стояли возле автобуса, который должен был отвезти нас к Академии, моя правда полностью совпадала с правдой чеховского учителя географии: в Стокгольме, где и так было холодно, а становилось еще холоднее, возрастала влажность, и мое желание согреться рождалось в пальцах ног в лаковых ботинках на кожаной подошве, нам не терпелось поскорее сесть в автобус.

— Я читал, какой-то журналист пытался испортить тебе день рождения?!

— Представь себе, из «Нью-Йорк Таймс»!

— Что-то новенькое!

— О, Эмирее!

Петер охотно произносил сербские имена в надлежащей форме звательного падежа и подчеркивал это улыбкой.

— Нас с тобой связывает опыт девяностых!

— Врагов хватает, — говорю я.

— Это было так давно, но подумать только, их по-прежнему интересует мое мнение! Мне уже не хочется его иметь.

— Знаю!

— Тот тип из «Таймс» ничего не спрашивал о моих книгах, зато стал допытываться, почему я не пишу о геноциде в Сребренице. Но кто он такой, чтобы указывать мне или кому бы то ни было, о чем писать? Я ответил, что его вопрос волнует меня куда меньше анонимных писем, среди которых самым ценным было послание в конверте, куда был вложен кусок туалетной бумаги с каллиграфией человеческих фекалий!

— Отчего ты не отправил ему полное собрание своих сочинений с каллиграфией твоих… в общем, того же самого?!

— Ха, ха, это, наверное, мог бы сделать ты.

— Пожалуй, я бы тоже не стал!

Когда я перегибаю, стыд обычно заставляет меня отступить, однако тогда одна досадная неловкость влечет за собой другую. В тот раз я привел слова Майи: «Журналисты как актеры, делают то, что им велено!» — и так попытался исправить свою оплошность.

— Возможно, но не все! — Петер кивнул на свою жену.

Я забыл, что Софи Семен-Хандке актриса, но ведь актриса, подумал я, которую выбрал великий писатель.

— Возможно, наверняка, несомненно?! — изрек я, а Петер посмотрел на меня, рассмеялся и сказал по-сербски без акцента:

— Иди в жопу!

На лестнице мятежного ангела

В конце двадцатого века, пока Петр Апостол Спелеолог стоял на Ибарской магистрали, людские сообщества превращались из аналоговых в цифровые. Дорога, ведущая из Белграда к реке Ибар и Космету, заслужила звание магистрали лишь по той причине, что она проходит через сердце Сербии. Не только из-за бессчетных выбоин в асфальте и частых аварий, унесших много жизней, эта дорога уже давно стала воплощением неустроенности Сербии с ее придорожными забегаловками, в которых возрождающееся славянское племя отводило душу.

Стрелка полевого компаса в руке Петера дрожала, улавливая магнитное поле, которое успокоило бы ее, — в доказательство того, что Петер на верном пути, а также чтобы задать ему направление к остановке автобуса, идущего из Лига через Лайковац до Баина-Башты. Там его ждали друзья. В Лайковаце он услышал две версии песни «Идет Миле…» Мотив один и тот же, слова разные. В этой мелодии, которую память беспрестанно возвращала ему на уста и которую он с удовольствием напевал, «Идет Миле…», движение персонажа воспринималось им как собственная стратегия в искусстве и время обретало пространственное измерение. Петеру не удавалось отделаться от мысли о ножницах, которые снова перекраивали историю этой страны. В Югославии Тито, да и позднее, в Сербии, мало кто знал изначальный текст песни:

Вдоль путей железных Лайковаца

Идет Миле с другом пострадавшим,

Идет Миле, курит папироску,

Тащит Миле раненого друга.

Идет Миле, с горы Цер спускаясь,

В отпуск Перо сам его отправил,

Воевода Степа ставил подпись,

Ты сладка, победа, и прекрасна.

— Не бросай товарища ты, Миле,

Долги рельсы трассы Лайковацкой.

— Нет на целом свете такой силы,

Чтобы друга бросил я в несчастье.

Петер опустил компас в карман брюк своего черного костюма и заметил на повороте дороги кафе «Два брата». Он устремился в заведение, где было много окон, но мало света. Пока он шел к свободному столику, местные завсегдатаи, молчаливые, рассеявшиеся по просторному залу, наблюдали за ним — элегантным иностранцем, который шагал с высоко поднятой головой.

Кто это перед ними — бывший манекенщик «Диора»? Южноафриканский посол? Ответа у них не было. Петер ощутил жаркое тело статной официантки, которая поставила тарелку на стойку и бросила на него беглый взгляд, ожидая заказа. Демоны не спят. Хотя он старался не смотреть в ее сторону, взгляд сам устремлялся к стойке, где, казалось, бил источник целебной термальной воды. Женщина была чуть выше него ростом, с тонкой талией, длинными руками и хорошо прочерченным носом, разделявшим голубые глаза. Ему казалось, он видел ее движения глазами окунька, плывущего в толще моря, она была словно корабль, что скользил над ним. Когда он поднял взгляд от пола, где застыли каблуки ее разношенных туфель, она пристально посмотрела на него голубыми глазами. На мгновение ему показалось, что это его собственные глаза. Так смотрит человек, для которого ты не незнакомец.

— Два яйца вкрутую!

— Не маловато ли будет? Хочешь, по-сестрински приготовлю тебе телячью отбивную с молодой картошкой, запеченной с овощами под соусом?

— Яйцо, полкурицы, потом еще одно яйцо и вторую половину курицы!

— Ладно, будь по-твоему, хозяин — барин!

Казалось, никто в почти пустующем кафе, кроме Марии, не знал, кого к ним занесло, но все чуяли, что среди них оказался Некто, и продолжали молчать — слышалось только звяканье посуды; спертость воздуха, пропитанного жирным духом жаркого, вынудила Петера открыть окно, и он начал было переставлять на соседний стол стаканы, бутылки из-под пива и неубранную посуду. Мария подскочила к нему и попыталась отобрать у него грязную тарелку, но он, крепко вцепившись, потянул ее к себе, а Мария — к себе, и так несколько раз, пока оба не рассмеялись. Он в итоге уступил! Толстяк-шофер писклявым голосом нарушил молчание:

— Что коллега будет пить?

— Он не понимает тебя.

— Пить, drink, это все понимают.

— Ракиjу[7], — ответил Петер.

— Вот видишь!

— Живио![8] — произнес Петер к удовольствию толстяка-шофера.

После первой стопки никто из посетителей полупустого кафе не настаивал на том, чтобы пойти по второму кругу. Когда такого человека, как этот Петер, заносит в подобное общественное пространство, люди, привыкшие крепко выпивать под несмолкающий гвалт, незнамо почему вдруг утихомириваются.

Нечто похожее случается, когда в сербское кафе входят военные высших званий, если они трезвые; при этом шоферня затихает и ждет, когда господа с россыпью звезд на погонах уйдут, а потом кутит до зари с чинами пониже и женщинами легкого поведения, которые являются, словно ниоткуда, вместе с музыкантами. Музыкантов, согласно неписаному закону, отправляют в соседнюю комнату и слушают их игру через динамик, предаваясь занятию, которое в здешних краях зовется не «оргией», а «органом».

Когда Петер собрался уходить, толстяк пропищал, что хочет с ним сфотографироваться.

— Но я ведь не актер!

— Да знаю я, кто ты! Мы коллеги!

— Ты писатель?

— Я шофер, писатель-самоучка, и у меня есть для тебя замечательная история. Сколько заплатишь?

— За истории не платят!

— Вообще-то я хороший рассказчик, а писать не мастак. Не выходит у меня так же, как у тебя!

— Откуда тебе знать, как я пишу?

— Я знаю, как ты пишешь! — отозвалась Мария из дальнего угла кафе.

— Ты?

— Я читала «Женщину-левшу».

— И почему же ты решила ее прочесть?

— Потому что я сама левша.

Петер рассмеялся, не зная, что сказать. Она смотрела на него глазами такого же цвета, как у него, а он вспомнил вдруг собаку в Кордове, увязшую в асфальте.

«Третья мировая война, если она случится, будет борьбой за пищу, но, присмотревшись к этой Марии, поймешь, что за нее мужчина вполне может развязать маленькую частную войну». Эту породистую женщину он тут же окрестил Видовданкой[9], своей статностью она напомнила Петеру анаморфотную скульптуру, которая врезалась ему в память после того, как он побывал у одного ваятеля из Бранковины.

— Я не читал твоих книг, — продолжал дебелый шофер, — но добрая весть добралась и сюда — я знаю, что ты за нас… Так рассказать тебе историю?

— Расскажи.

Толстяк принялся рассказывать, а Петер подумал: этот умеет развлечь публику не хуже того шоумена, что выступает на местном телевидении. Не все, что говорил шофер, Петеру было понятно, зато он вспомнил переводчика Радаковича, рассказывавшего ему о сербской традиции устного сказа долгими зимами у очага. Видовданка смотрела на Петера. Несколько раз их взгляды пересекались. Теперь ему казалось, что она смотрит на него его глазами, а он на нее — глазами Видовданки.

— Жил-был Влайко Милованович с Мокрой Горы, и после войны он эмигрировал в Германию, в Дюссельдорф. У него хорошо пошли дела, он стал работать на стройке каменщиком. Потом познакомился с бригадой славян-«юговичей» и вместе с ними устроился на другую стройку, затем на следующую и еще на одну. Вот так, возводя дома — судя по всему, отличные, — он в итоге разбогател. И вдруг у него заболела душа, шли уже шестидесятые годы, Тито помиловал некоторых «предателей», и Влайко Милованович тоже оказался в этом списке! Он решил съездить на родину. Не для того, чтобы остаться с нами, с коммунизмом он не примирился, — просто хотел отыскать могилу отца и перевезти его останки в Германию. Приехав в Мокру Гору, он ни к кому не заглянул, а спозаранку отправился в свое бывшее имение. Оно сплошь заросло кустарником, и Влайко нанял двоих раскорчевать луг. Не теряя времени, он стал искать могилу отца, но за целый день ничего не обнаружил. Удрученный и расстроенный из-за пустой траты времени и напрасных поисков, он завернул в сельский магазинчик, купил пиво и едва успел сделать глоток, как к нему подошел местный пьянчужка, некто Милован Милованович, его однофамилец.

— Ты Влайко Милованович?

— Я, а вроде и не я!

— Ищешь могилу отца?

— Так и есть, но все впустую.

— Я твой сосед и знаю, где похоронен твой отец!

Выбежав на луг, они вскоре оказались на меже двух заброшенных наделов и пошли вдоль нее, приминая ногами крапиву. Милован, орудуя косой, расчищал от бурьяна тропку и наконец указал на едва различимый холмик.

— Вот здесь и покоится твой отец.

Веля приник лбом к каменному кресту, затрясся-заплакал. Фото отца помутнело от сырости, табличка с именем тоже, и разобрать на ней можно было только «…ович». Милован поделился с Велей ракией, тот перекрестился, утер слезы, погладил могильный камень и положил рядом тысячу марок. Пьянчужка поцеловал ему руку и сказал:

— Да ладно тебе, можно было и без этого — приятно ведь просто протянуть кому-то руку помощи, а? Лучше уж руку протянуть, чем пнуть ногой!

Веля сел в «мерседес» и вернулся в свою Федеративную Республику Германию.

Несколько дней спустя Милован получил из Дюссельдорфа письмо, в котором Веля писал, что в Мокру Гору приедет команда германских экспертов, чтобы провести эксгумацию. Так и случилось. Немцы сделали свое дело, извлекли все без остатка, и гроб был доставлен в Дюссельдорф. Веля уже купил участок на кладбище в полной уверенности, что хоронит отца.

Когда же геодезист Рашо, бывший в курсе всех деревенских событий, встретил Милована — тот, напившись, сидел перед магазином, — спросил его:

— Как ты мог, Милован, Бог тебе судья, продать Веле своего покойного отца?

— Знал бы ты, Рашо, как мой покойный Дойчило всю свою жизнь мечтал увидеть Германию — не стал бы меня корить!

Петер покачал головой, а по кафе прокатился смех вперемежку с кашлем.

— Писать полезно для здоровья! — сказал шоферу Петр Апостол Спелеолог.

Толстяк не понял, но счастью его не было предела, ведь ему удалось рассмешить публику.

Уплатив по счету, Петер заметил автобус, сигналивший на всю долину, и побежал к остановке, Мария ринулась за ним. Он уже шагнул на подножку, когда она прошептала ему:

— А знаешь, как получаются женщины-левши?

— Не знаю.

— Если зачаты близнецы, один из которых умрет в животе у матери, родившийся будет левшой! Смотри же, не забудь женщину-левшу!

— Жаль, что не родилась вторая такая же, как ты.

— Ты и впрямь так думаешь?

— Не думал бы — не сказал бы!

— Не забудь женщину-левшу!

— Не забуду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он сидел в автобусе у окна, из кафе все махали ему, словно провожали родственника — бог весть, вернется ли еще.

Петер ехал в Баина-Башту на автобусе компании «Ласта», слушая радио, и пришел к выводу, что сербские песни по большей части грустные, даже если слова в них веселые, а темп быстрый. Звуки растворялись в утробе полуразвалившейся колымаги, их перекрывал гомон пассажиров. Петеру вспомнилась похожая поездка из Гаваны в С., и он в который раз подумал, что его жизнь уже давно напоминает долгое путешествие сквозь литературу. От постоянных перемещений лишь усиливалось желание исследовать ту форму (душу), в которой невидимая нить соединяет внешний мир и внутренний. Автобус ехал по извилистой дороге, лишь самые стойкие пассажиры могли сдержать тошноту, а Петер все сильнее ощущал близость магистральному пути Истории. Он понял, насколько опасен этот скользкий путь, и знал, что здесь ступала нога солдата, прожигая землю с юго-востока в сторону Европы и в обратном направлении, с северо-запада к юго-востоку! Секрет нашей живучести так и не разгадан до конца, и даже Петеру не удалось раскрыть его, но его сострадание к сербам было величайшим из подарков, какие иностранец только может принести в дом, который столько раз разоряли непрошеные гости и который хозяева упорно восстанавливали.

— Прошлое сделало сербов мудрыми! На этот раз мы решили, что больше не хотим быть жертвами, как в двух мировых войнах. Однако это вовсе не означает, что мы избежим этой участи. Потому нас теперь и наказывают, и за дело, и зазря! — на чистом немецком языке сказал Миломир Бабич, бывший директор гимназии Баина-Башты, принимая Петера у себя дома, — тот его внимательно слушал. — Все, что не довели до конца в 1941–1945-м — я имею в виду Ясеновац, Стари Брод, Градишку, Ядовну, где массово убивали сербов, — должно было продолжиться в девяностые.

— Погодите, а это отражено в каком-нибудь документе?

— Да, только вот бо́льшая часть документов не у нас. Особенно тех, которые касаются Второй мировой. Война девяностых оставила после себя горы трупов. Количество оружия, полученного мусульманами и хорватами, явно говорит о том, что документы у них лишь в головах, а если и есть какие-то письменные источники, то они у тех, кто подтолкнул наших соседей вступить в Первую мировую войну и во Вторую, а потом взяться за оружие в девяностые. Мы знали, что они замышляют, так происходило уже дважды. Почему бы не повторить и в третий раз?..

— И много погибло сербов?!

— Больше тридцати тысяч, но на сей раз нас не одолели!

— А Сребреница?

— Со времен Второй мировой самая масштабная этническая чистка в Европе — это операция «Буря», в ходе которой сотни тысяч сербов были изгнаны из Хорватии. Католическое действие давно вынашивало этот план. Тогда был осуществлен не знаю какой по счету геноцид по отношению к сербскому народу, совпавший с истреблением пленных мусульман в Сребренице, и нужно признать, это произошло не случайно. Операцию организовал Пентагон вместе с частной военной корпорацией «Мартин Локхид», хорватской армией и полицейскими подразделениями.

— Что значит «совпавший»?

— Конец июля — начало августа: именно тогда были и Сребреница, и «Буря», и не говорите мне, что это случайность! Сребреница «покрыла» «Бурю».

— Не знаю, так ли это, — заметил Петер.

— Для нас, дринских сербов, война началась в 1914 году, когда накануне Первой мировой войны мусульманский корпус уничтожил в Челебичах восемьдесят четыре серба, а потом в июле 1941-го в Старом Броде на Дрине Юре Францетич с хорватскими усташами и мусульманами загубил шесть тысяч двести наших душ.

— А что вы скажете по поводу «кровавой Дрины» в годы Второй мировой войны и резни мусульман на Вишеградском мосту?

— Месть усташам Лубурича, истреблявшим сербов в Сараево; мы остановили Лубурича.

— Ясно, но какая связь между «Бурей» и Челебичами?

— Связь есть! В обеих мировых войнах мы сражались на стороне победителей, и соседи дважды стреляли в нас пулями прогнившей идеологии, за редкими исключениями. В итоге «Буря» оказалась для хорватов и мусульман подарком за две мировые войны. Если случится третья, все будет точно так же.

— Но это не имеет никакого отношения к тому, о чем мы говорим.

— Еще как имеет; они сразу подсчитали жертвы, а мы нет. Наше великодушие и наша коррумпированная разведка — вот она, сербская катастрофа. Мы не стали считать миллионы убитых соотечественников, и нас объявили преступной нацией.

Петер сидел с друзьями в скромном доме Миломира Бабича, приоткрытое окно ходило ходуном от ветра, воздух с Дрины студил лоб, разгоряченный можжевеловой настойкой. Он почувствовал сострадание к этому человеку, чьи слова уносил обратно к Дрине прохладный ветер. Под конец вечера голос возмущенного учителя немецкого языка из Баина-Башты стал звучать — быть может, из-за студеного воздуха и табачного дыма — так же резко, как звучал стальной трос, в жилах которого свистел ветер, и в разных странах Петер ступал ногами по этому свисту. Сколько неверных шагов пришлось сделать этим обманутым людям? — думал Петер. Сколько пало жертв ради выживания? Всегда одно и то же движение: вперед-назад, а потом снова вперед. Как при стыковке вагонов с новым локомотивом. Петер видел перед собой человека, для которого все было историей: и то, что произошло до сей поры, и то, что развертывается ныне и случится завтра. История непрерывна. Петер уже было решил, что учитель выговорился, но тот достал заложенную между страницами книги копию какого-то документа.

— Это чтобы вы не думали, будто моя точка зрения на вещи — лишь причитание над судьбой родного народа и обвинение в адрес высших сил. Вот высказывание лейтенанта Павловича, участника балканской войны 1912 года и впоследствии Первой мировой. В дневнике он пишет: «Нам нет смысла бороться, мы изгоняем турок, но наши собственные аги и беи сидят у нас на закорках. Мы победим немцев, австрийцев и болгар, но местные прихвостни замарают нашу свободу. Ничто для нас не имеет смысла, покуда мы сами создаем себе врагов. Нам не нужен внешний враг — местные лакеи все разрушат и осквернят. Так ли неправ был тот, кто проклинал нас?»

На рассвете, когда солнце еще не успело взойти над Дриной и рассеять туман, спускавшийся к ней с гор из Боснии и кутавший долину Баина-Башты, Петер уехал в Вишеград.

Когда туман скрывает истину

В верховьях Дрины, там, где река едва заметно расширяется, возле Старого Брода открывается вид, похожий на те, какие можно наблюдать по течению других великих рек мира — Дуная и Волги.

Вишеградский пенсионер Неделько Драгич отправился на лодке к Старому Броду удить рыбу. Он приступал к своему ежедневному ритуалу, в котором сплетались хобби и забота о семейном бюджете. Мало кто в том краю лучше него знал места, где можно ждать богатый улов.

Близился вечер — время, когда рыба клюет лучше всего. Вдруг Драгич увидел нечто такое, отчего у него похолодела кровь в жилах. По стальному тросу, некогда служившему для переправки песка с одного берега на другой, шел человек. В те времена, когда строился Андричград, я часто плавал по Дрине к Старому Броду и однажды встретил Неделько возле местной церкви. Он-то и поведал мне невероятную историю.

— Тот человек, — рассказывал Неделько, — собирался пройти по канату над Дриной, с одного берега на другой. Я правил лодкой, но, увидев его, остолбенел и упустил весло. А ведь я бы и задаром перевез его в Милошевичи.

— У каждого свой путь… — замечаю я.

— По тросу вагонетки надо тянуть, а не людям разгуливать!

— Э, видишь ли, не все думают, как ты!

— Ясное дело! Но ведь что-то заставляет его быть не как все!

— То есть не как все обычные люди?

— Про что и речь!

— В том-то и дело, тебе невдомек, что он — если мы говорим об одном и том же человеке — волшебник, обращающий обычных людей в необычных!

На фотографии рыбака Драгича — человек на канате, над самой серединой реки, к поясу пристегнут карабин страховки, снизу — река, сверху — небо. Рыбак не может взять в толк, почему небо и земля поменялись местами.

— Ума не приложу…

— А почему ты думаешь, что это Петер?

— А кто же? Это Хандке, и на что тебе только глаза дадены! Сам смотри — вылитый тот самый немец, что колесит по Сербии и пишет книги!

— Не немец он, австриец!

— Какая разница!

— Язык тот же, но есть разница!

— В чем?

— Не важно, скажи-ка лучше, почему у тебя небо оказалось внизу, а земля наверху?

— Убей, не знаю! Мне даже разглядеть толком не удалось, что он там выделывал на канате: я развернул лодку, она чуть было не опрокинулась, и сфотографировал его; камера телефона выкинула странный номер, не знаю, что уж с ней случилось, только вот потом увидел, что все вверх тормашками!..

— Он все так же шел по канату?

— Понятия не имею, меня такой страх взял, что я развернул лодку, налег на весла и изо всех сил погреб к Старому Броду. Не дай Бог бы он свалился…

Снимок по времени совпадает с приездом Петера в Вишеград. Тогда, бороздя Республику Сербскую, писатель знакомился с местными, раздавал им подарки, а одному из жителей даже помог оснастить кровлей недавно построенный дом.

Манигода, вишеградский водопроводчик родом из Коньиц, говорит, что видел Петера после сооружения кровли у Миляна Кулянина и что потом те пили вместе жилавку. А далее Петр Апостол Спелеолог отправился пешком в направлении Жупы и, никем не замеченный, дошел до берега Дрины, оказавшись у ворот Старого Брода.

Я вижу размытые очертания человека, чье изображение камера дешевого телефона превратила в миниатюру. Фото напоминает барочную картину, какие часто можно увидеть в европейских музеях. Остается лишь понять, почему Петер не дошел до другого берега… или все-таки дошел? Стоило ли в конце концов показать писателю снимок? Он ведь лучше прочих знает, что делал на Дрине тем летним вечером. На тот раз реальность превзошла себя. Есть ли лучшие, чем та фотография, доказательства тайны, которую мне поверил в детстве небесно-голубой спутник? Если бы небо не встало на место реки, а река не потекла там, где мы привыкли видеть небо, ничего бы не вышло. Нельзя радоваться постижению истины о другом человеке, если она не открывает тайну, пусть даже через картинку, через неумелое фото, сделанное старым рыбаком. Метафора оберегает нас от неизвестности грядущего и хранит истину гораздо лучше, чем реальное событие.

Из Вишеграда через Дебело-Брдо Петер отправился в Лиг. Остановившись перед уже знакомым ему кафе, он озадаченно поднял взгляд на вывеску. Заведение теперь называлось не «Два брата», а «У брата». Не то чтобы эта перемена слишком впечатлила его — он гадал, увидит ли Марию. Заметив ее у стойки, где официантка мыла посуду, незаметно подошел; она резко обернулась и обняла его. Объятие оказалось столь крепким, что Петеру не стоило труда скрыть волнение. Он что-то бормотал ей в плечо, а она твердила:

— Я знала, знала!..

Он спросил, не слишком интересуясь ответом:

— А где же тот писатель-самоучка?

— Он частенько приходил, спрашивал о тебе, а я сказала: ну что ты меня пытаешь, приедет — дам знать!

Она понимала, что немногим дано умение не показывать свои чувства и притворяться глупо. Ей едва удавалось скрывать свою радость оттого, что ее надежды оправдались и он вернулся.

Петеру не хотелось спрашивать, почему сменилось название кафе, ему было достаточно того, что их чувства сплелись, точно прутики той метлы, за которую схватился зубами лохматый пес с волчьей головой, увязший в свежем асфальте на тротуаре Кордовы.

Из двух братьев остался только один, нечто обыденное для сербской истории. В какой-то книге Петер прочел, что во время Первого сербского восстания против турок многие неудачи сербов произошли из-за междоусобиц. Иные из воевод, задетые претензиями высших чинов или рассерженные спором, оставляли поле боя и исчезали в неизвестном направлении. По этой причине, а также в силу иных досадных нюансов Первое сербское восстание погасло, так и не успев разгореться.

— Если кафе поменяло название — наверное, и меню теперь другое?

— Конечно!

— Ладно, тогда — вареное яйцо. Я уже поел в Вишеграде.

— Издеваешься?

— Вот еще! — ответил Петер.

Спустя десять минут на крошечном детском велосипеде без педалей, отталкиваясь то одной, то другой ногой от растрескавшегося асфальта, приехал писатель-самоучка, он же шофер-дальнобойщик. Разговаривая, он задыхался, мало того — сипели под его весом и шины велосипеда.

Он выложил на стол четыре с половиной листа машинописного текста.

— Не знаю, уж насколько я здоров. Ума не хватило растянуть это на пять!

— Пять чего?

— Страниц.

Пожав руку коллеге-самоучке, Петер принялся читать. Толстяк напряженно провожал взглядом каждую переворачиваемую страницу — с трепетом, подобным тому, который испытываешь во сне и через тридцать лет после проваленной переэкзаменовки по математике. Петер вздохнул.

— Так я здоров? — допытывался толстяк.

— Что ты имеешь в виду?

— Да ты ведь сам сказал, что писать полезно для здоровья.

— Пользу приносит только сам процесс, а результат может быть болезненным! Почему твои герои не смотрят на небо? В сербской поэзии звезды говорят!

— У нас говорят даже горы!

— Тем более! Смотришь ли ты на камни, идя по дороге?

— Нет.

— Так смотри же! Примечай, кружит ли в воздухе мошкара, дует ли ветер, есть ли вокруг люди, как они глядят, бегают ли кошки… Не забывай: чтобы писать, нужна упрямая голова и чуткое сердце!

Толстяк ушел, благодарный за внимание, хотя снова ничего не понял. Петеру не терпелось дождаться, когда же, наконец, кафе закроется. Посетителей не было, и только хозяин «Брата» сидел на своем месте за стойкой среди вороха бумаг, перебирая которые он, наверное, пытался понять, как вылезти из долгов. Петер писал что-то на листе, одновременно задаваясь вопросом, что он будет делать после закрытия кафе. Доверится Видовданке? Пусть она примет на себя роль проводника сквозь ночной мрак к самому рассвету. Погрузившись в свои мысли, он смотрел в окно. Думал о невзгодах, которые и так никого не обходят стороной, но здесь, у сербов, обычно сопровождаются еще и погодными переменами. Здесь История и беда, сговорившись, действуют сообща, следуя одному и тому же принципу. После военных бурь, частых на этой земле, люди теряют весь свой скарб. Жизнь выметает человека, словно метла, и в нем, если он выжил, как и в народе в целом, пробуждаются все атомы; эти мелкие частицы укрупняются, и кажется, будто Сила вдыхает в него новую жизнь.

В исступленных поисках выхода каждый человек — и народ в целом — приходит к точке осознания. В войне — а здесь, как правило, сербы побеждают, хотя на них никогда не ставили, — и поодиночке они триумфально шествуют по тонкому канату, на котором борются жизнь и смерть; поэты, математики, писатели, теннисисты, баскетболисты. Не стоит накликать беду, однако, совладав с ней, крепчаешь.

Размышления о невзгодах прервал голос Марии.

— Женщина-левша готова!

— Готова к чему? — прикинулся простодушным Петер и направился к выходу вслед за Марией.

Каждый раз, когда он прибавлял шагу, пытаясь догнать Видовданку, она ускользала от него. Пуститься рысью было бы смешно. Ему вспомнились марокканцы в Шавиле: на прогулке мужчины обычно шли на два-три шага впереди женщин. Мария дала ему понять, что здесь темп задает женщина; она шла пятью шагами впереди, то и дело оборачивалась и улыбалась. Когда Петер бросил попытки нагнать ее, поняв, что его старания тщетны, он решил пустить в дело писательскую хитрость и переключить внимание с ходьбы на диалог. Остановившись, он сказал:

— А ты ведь не Мария.

— То есть как это?

— Вот так, не Мария, и точка!

— Неправда!

— Я тебе потом скажу, как тебя зовут.

Она притормозила, но тут же снова двинулась вперед, к сельскому магазину. Ну и дела, один из самых знаменитых ходоков в мире не может угнаться за женщиной. Он глядел на ее летнее платье просторного кроя, поясом схваченное на талии, и под тканью угадывал контуры крутых бедер.

«Плодоносная женщина, как и земля, по которой она ступает», — подумал Петер, но мысль его прервалась, когда Мария стала подниматься в гору и платье туго обтянуло ее округлый зад; Петеру казалось, он вполне мог бы сесть на него и проехаться до любой точки, обозначенной на карте Сербии, или — если не преувеличивать — хотя бы до ее дома. Каждое движение Марии усиливало ощущение гармонии, какое вселяла ее уверенная поступь. Без Видовданки этого пейзажа для Петера не существовало бы; маленький шумадийский поселок с разбросанными тут и там белеными домишками, построенными неизвестно когда, — наука могла бы назвать его социальной памятью сербского народа. Первым «учреждением» на этом пути оказался «супермаркет», который до вчерашнего дня был просто лавкой, полной всякой всячины. Пока Мария покупала хлеб, двое подвыпивших сельчан соревновались, кто выдаст самое обидное ругательство; когда она выходила, один из них чуть было не упал и, ловя равновесие, попытался схватить ее за руку — Мария наподдала ему по голове сумкой с продуктами. Шатало его изрядно, и она, дав ему приблизиться, отвесила затрещину левой рукой, потом развернулась, чуть присела и толкнула его задом, отчего бедолага не удержался на ногах. Он упал, его пьяный приятель расхохотался, и даже Петеру стало смешно.

— Вот бы и мне также подкатиться к твоему дому.

— Что, в самом деле?

— Да нет же!

Она ухватила Петера за руку. Сняла у него со спины рюкзак, положила туда хлеб, пакет с помидорами и кусок телятины, накинула рюкзак себе на плечи и пошла вверх по тропке меж деревенскими домами, укрывшимися за заборами.

Приезд Петера в Сербию все больше напоминал эпизод из жизни водопроводчика Блоха. Что происходит? Он незаметно переселился в шкуру главного героя своей книги «Страх вратаря перед одиннадцатиметровым». В романе движения Блоха выглядели совершенно спонтанными. Столь же спонтанными казались и шаги Петера по жизни. С той лишь разницей, что водопроводчик Блох, проводив до дома кассиршу кинотеатра, занялся с ней любовью и в конце концов удушил ее! Но это литература. Может ли такое случиться в жизни? Причем не просто в жизни первого встречного, но в жизни писателя, в той, какую он проживает сейчас и которая начинает походить на написанную им книгу?

Открыв калитку, Мария завела его во двор в обход дома.

— Здесь живет женщина-левша, мать-одиночка, учительница литературы из Ужице, потерявшая работу из-за «технического сокращения». Ее муж погиб в Косово в 1999 году, и она переехала в дом родителей.

— И все же тебе повезло — сама себе хозяйка!

— Да никогда мне в жизни не везло, никогда!

— У тебя есть дети?

— Дочь в Австралии, замужем, сын служит в Иностранном легионе, три года уже не виделись!

Она надергала в огороде салата, вернулась в дом, зажгла конфорку на газовой плите и принялась отбивать молотком телятину на деревянной доске. Погасила свет и зажгла свечу. Петер не переставал удивляться: ее движения словно направлял невидимый хореограф, и каждое из них казалось началом танца. Когда отбивная упала на сковороду, он встал.

— Замри!

Она застыла, глядя ему в глаза, и опять ей показалось, будто она глядит в свои собственные глаза. Она почувствовала волнение, охватившее Петера. Он сказал:

— Раздевайся!

— Думаешь, это будет разумно?

— Ничего я не думаю, раздевайся — и все тут!

Она медленно расстегнула жакет и бросила его на стул.

— Еще?

— Да, снимай все!

— Мне стыдно!

— Мне тоже!..

Она рассмеялась и стала не спеша раздеваться дальше. И наконец, голая, повернулась к нему спиной. В воздухе растекся аромат ее сияющей кожи, этого тела, в котором было не сыскать изъяна — восхищало все.

— А ты?

— Погоди!

Сперва он сбросил пальто. Она стояла, не шелохнувшись, и, как стыдливая девочка, смотрела на Петера через плечо. Петер запустил руку в рюкзак, он что-то искал. Не отводя глаз от Марии. Она пристально смотрела на него и, когда он достал пенал с цветными карандашами и фломастерами, рассмеялась.

— Ты не Мария.

— Тогда кто же я?

— Видовданка, я видел ее увеличенную копию из дерева!

— Хочешь сказать, я тоже копия? Вот уж дудки!

— Хочу сказать, что ты — оригинал!

— Чудак ты!

Он взял три карандаша и фломастер. Подошел к Марии и заглянул ей в глаза. Она опустила веки, ожидая поцелуя. А он взял да и нарисовал у нее на шее улитку. Мария засмеялась.

— Повернись-ка!

Она повиновалась. Петер вывел у нее на спине несколько линий. Она не знала, что он рисует, а когда посмотрела в зеркало и увидела ракушки и улиток, вдруг напряглась.

— Встань на колени!

Она снова послушалась, и на ее ягодицах, которые больше всего напоминали ему о Видовданке из Винчи, он принялся рисовать сокола. Крыло на одной ягодице, крыло на другой. Быстрыми движениями он очертил на позвоночнике соколиную голову. Мария расхохоталась и пошла снимать с огня сковороду. Посмотревшись в зеркало, улыбнулась. Принесла отбивную, Петер взял у нее тарелку и поставил на стол.

— А теперь ложись!

Она легла.

— Разведи ноги!

— Мне стыдно, правда же!..

— И мне опять стыдно!

— Нам обоим стыдно, вот здорово!

— Что?..

— Это прекрасно! Значит, мы не дураки!

Он стал мягко разводить ей колени, она сопротивлялась. Он держал фломастер в руке, потом зажал его в зубах и заглянул ей в глаза. Теперь он чувствовал, что смотрит на Видовданку ее глазами. Она молчала. Под волосками промежности он провел линию и очертил ее лоно, словно это был вход в пещеру!

— Ну, хватит!

— Нет! — твердо сказал Петер. Он встал и нежно вывел под ее грудями, небольшими, но крепкими, с крупными сосками, три линии — синюю, желтую и зеленую, одну под другой. Она увидела мотыгу, лопату и плуг. На коленях он нарисовал серые ведра для воды. Над лобковым ворсом — колодец, который спускался в пещеру. Счастье расцвело улыбкой у нее на губах. Ее голубые глаза еще больше стали походить на глаза Петера, а нос с легкой кривинкой выразительнее подчеркивал силу характера, что был сродни воску свечи, который начал таять под пламенем. Когда Петер плавно разводил ее колени, она мягко сводила их обратно. Однако не смыкала, не вдавливала одно в другое… На внутренней стороне правого бедра он набросал мужчину, который держал путь в «пещеру». Но рисунок ему не понравился, и Петер стер мужчину губкой, смоченной спиртом.

— Куда человек-то делся?

— Пропал в пещере!

— Пошел в п***ду?

— Скажешь тоже! Ты первая моя ненаписанная книга.

— Я?

— У тебя даже есть обложка.

— И что теперь?

— Не знаю, решать тебе.

Она встала и погасила свет.

Побывав в Лиге и у Видовданки, Петер через несколько дней приехал в Белград. Отвечая на вопросы журналиста из «Вечерних новостей» о политической ситуации в мире, он сказал среди прочего: «…Каким человеком мог бы стать Тони Блэр, случись ему встретить, например, красавицу-ужичанку».

Явление

Поездка в автобусе из «Гранд-Отеля» до здания, где заседал Нобелевский комитет, оказалась долгой, хотя путь был недалекий. Казалось, мы едем в какой-то иной город. Все было как в хороших книгах, где значима не цель — женщина как предел желания для мужчины, но путь, который приводит мужчину к ее красоте. Мы петляли по стокгольмским улицам, скользили вдоль строгих фасадов по направлению к Академии, и это походило на путешествие в стиле Диснейленда. Ни бродячей собаки, ни бездомной кошки, рыбаки, наверное, ушли далеко в море, в открытое море, — единственные, кто после викингов возвращается с богатым уловом. Все бы так и было, если не вспоминать трилогию Стига Ларссона, который писал о связи между полицией, политиками и мафией в стране, давно переставшей быть социал-демократическим раем. Ларссон вроде бы умер, но кто-то утверждает, будто он бросил вызов государственной мафии и в конце концов его убили. За обедом в ответ на мои слова о том, что нам, юным студентам, в семидесятые годы попавшим в Прагу, Швеция представлялась социал-демократическим раем и территорией охоты на женщин свободных нравов, один усатый издатель сказал:

— Демократии у нас хватает, а прогресс осуществляют бандиты, бывшие социал-демократы, которые теперь зовутся неоконсерваторами. Что касается женщин, то сегодня дела обстоят лучше, чем во времена вашего студенчества, предложение огромное, а спрос ничтожный, мир встал вверх тормашками.

В витринах книжных магазинов Стокгольма висят плакаты, с которых Петер взирает на редких прохожих. Здесь уместен вопрос, который чуть раньше возник у меня из-за холодного северного ветра, заставившего вспомнить Чехова и Алана Форда: что может быть лучше в мороз, чем сидеть у жаркой печки? Ничего не может быть лучше. По автобусу растекается тепло, пассажиры дремлют, и слышен только голос водителя, который, надев наушники, как того требуют правила, разговаривает с кем-то по телефону. Спорим, говорю Майе, — он наверняка охмуряет какую-нибудь девицу, и моя жена, «вот ведь странно», со мной не соглашается.

— А может, он диктует кому-то кулинарный рецепт?

— Дамский угодник?

— Как знать, а вдруг у него и нет никакой дамы?

— Думаешь, у него на связи паренек?

— Я бы не исключала.

Пробираюсь к водителю и спрашиваю по-английски, не надиктовывает ли он, случайно, по телефону рецепт яблочного пирога.

— Вы знаете шведский?

— Нет!

— С ума сойти, речь шла именно о еде, как вы догадались? Умираю от голода и как раз отправил приятелю голосовое сообщение, чтобы он приготовил нам на ужин авокадо со спаржей под фруктовым соусом с миндалем и кунжутом.

Вернувшись к Майе, шепотом делюсь:

— Так вот, говорил он не о яблочном пироге. Но все-таки о еде, и не с женщиной, а с мужчиной.

— Вот видишь!

Она смеется, совсем не казнясь из-за того, что опять одержала верх, и я принимаю решение: до самого конца поездки заключать пари только с собой. Есть ли надежда увидеть хотя бы старушку в окне, которая, поставив локти на подоконник, подперла ладонями подбородок и наблюдает за жизнью, что течет снаружи? Однако в окнах ни одной старушки, и на улице ни души. Возможно, жизнь здесь скрыта, прячется от посторонних глаз и на улице ее не разглядеть, но вдруг кто-то все же смотрит из окна в окно дома напротив? Вместо живых душ — отблеск большого автобусного зеркала заднего вида, закрепленного на фасаде между двух окон без штор: наверное, чтобы ловить солнечные лучи и отправлять их в комнату. Будь я солнцем — послал бы через это зеркало свои лучи, все до единого, персонажам фильмов Бергмана «Фанни и Александр», «Сцены из супружеской жизни», «Земляничная поляна», Биби Андерссон, Лив Ульман…

Странные это края, где окна не занавешивают, а солнце светит лишь изредка. Неслучайно здесь рождаются люди с крутым нравом, вялые битники, как тот Уве из бестселлера Бакмана «Вторая жизнь Уве», чахлые, но при этом мистики, подобно Сведенборгу; тут мало кто страшится голода, ведь в море изобилие лосося и сельди, и поэтому встречается меньше хмурых лиц, чем на юге. Когда много солнца, люди щурятся и уже в раннем возрасте обретают морщины, а здесь, как при открытой диафрагме фотоаппарата, у всех расширены зрачки — не только от марихуаны[10]. Каждый с нетерпением ждет весны, когда можно будет погреться на солнышке.

Стокгольм выглядит как большой европейский город, но не как мегаполис! Впрочем, во времена викингов здесь хватало места для добычи, награбленной в долинах Сены, Волги и Темзы, и для торжищ, на которых ее сбывали. Позже под влиянием протестантской культуры с ее культом умеренности и простоты, неприятием излишеств и верой в то, что труд является этической ценностью, на этом месте были построены внушительные здания и произошли важные социальные перемены. Москва тоже, как и Стокгольм, страдает от недостатка солнца, но она сильно разрослась вширь, по мере того как цари определяли, где проляжет новая дорога, а вот древний Стокгольм явно строился по более скромным королевским меркам.

Верчу головой, осматриваюсь. На улицах и правда ни души, но я по-прежнему верю, что хотя бы за окнами домов есть жизнь! Чего ждут эти люди? Быть может, Виктор Шёстрём сидит сейчас в своей библиотеке, словно в раю, ведь именно так представлял Борхес посмертную жизнь достойных людей! Профессор из «Земляничной поляны» Бергмана на самом деле ждет Ингмара, чтобы выпить чаю и поговорить — прежде всего, о женщинах, а уж затем и о прочих напастях. Может быть, они тоже ждут вестей из насквозь продрогших краев! Но им придется потерпеть до лета.

Таксист родом из Косьерича, Мирич Здравко, воспевает летний Стокгольм. Сегодня с утра он отвез нас на аудиенцию в австрийское посольство и отказался брать плату. Каждый раз, приезжая в отпуск в Сербию, он навещает Мечавник. Он из числа тех моих соотечественников, которые рады проявить щедрость. Пожалуй, и Петер с удовольствием познакомился бы с ним.

Австрийское посольство встретило тишиной, Петер сидел в кресле у большого окна, из которого струился свет, будто созданный Свеном Нюквистом, мягкий и рассеянный, и в этом свете немногие морщины, что пролегли на лице Петра Апостола Спелеолога, утрачивали свою резкость. Его профиль вырисовывался так четко, что казалось, в кресле сидит отец из фильма «Фанни и Александр». На Петере был пиджак, лацканы которого он расшил узорами. Собственноручно. Нельзя было определить — то ли все происходившее лишь утомляло его, то ли наводило скуку. Победителям приходится тяжело и до победы, и после. Радость триумфа — антигравитационная сила. Если это так, то моя небесно-голубая крышка-спутник с незапамятных времен движется триумфальным путем. Она появилась невесть откуда, и я, чтобы не смущать знакомых — в мои-то нынешние годы! — беседой с ней, вышел в коридор к лестнице, ведущей наверх. Голубой спутник парил за окном. Поднявшись на пару ступенек, я открыл фрамугу.

— Нелегко ему, — сказал спутник, — он ведь думает о нас не переставая, а эти тут на него давят!

— Чего еще им надо от Петера?

— Чтобы отрекся от нас!

— Тогда придется отречься и от себя самого.

— Этого он не сделает, но сейчас его мысли устремлены в прошлое, ему вспоминается австрийское посольство в Сараево!

Петер переступил порог австрийского посольства в Сараево четырнадцать лет назад; тогда его принимал дипломат Валентин Инцко. Это было время настойчивых попыток открыть правду о войне в Боснии и Герцеговине. Петер назвал ее братоубийственной и на страницах «Цайта» обвинил Германию в том, что она разожгла этот конфликт, выступив на стороне Хорватии. Он не высказывался ни против боснийцев, ни против хорватов, ему нужна была истина, и он не предполагал, чем поплатится впоследствии за свои слова. Ему удалось добиться приема у Инцко через сестру посла, за которой он ухаживал еще студентом.

Густел привычный сараевский туман, и город жил без звукового образа, созданного Андричем в «Письме, датированном 1920 годом». Тогда с одинаковыми интервалами слышался звон колоколов православной церкви, вслед за ним гудели колокола католиков, а потом наступал черед отрывистого боя городских башенных часов. В многонациональном городе все звуки перекрывались голосом муэдзина, транслировавшимся с минарета. Эхо его призыва распространялось, как туман, а утреннее солнце все не решалось пробиться сквозь мглу и показывалось лишь изредка. С вершины Требевича внезапно падали яркие лучи и, врываясь в окно посольства, касались лица Петера.

Петер сопоставлял сведения посла о трагедии в Боснии и Герцеговине с фактами, собранными им самим как очевидцем событий. И хотя он знал, что точка зрения Инцко на человеческие страдания должна отчасти отражать официальную политическую позицию Австрии, он тем не менее хотел оспорить эту точку зрения свидетельствами, добытыми им в районе Сребреницы:

— Как могло случиться, что в Кравице погибло больше трех тысяч сербов, в Скелани — пятьсот и об этом нигде даже не упомянуто? Равно как и том, что сараевские сербы стали жертвами побоища в Казанах? И что тысячи мирных жителей убиты в многонациональном городе. Упомянуты ли где-нибудь эти тысячи? Сараево подверглось блокаде, но не осаде, и волонтеры беспрепятственно снабжали людей продуктами.

Посол отвечал в основном фразами вроде «не уверен», «возможно», «у меня нет таких сведений…» Петер понял, о чем говорил учитель немецкого из Баина-Башты: аргументы здесь под стать сараевскому туману, который спускается на город, следуя законам природы, а потом вдруг рассеивается, но даже тогда истина остается скрытой во мгле. До Истины здесь доискиваются чужаки! Осажденный город, похоже, стал символом, инструментом воздействия на общественное мнение, оправданием бомбардировок, к которым в конце концов прибегли США — быть может, не только чтобы покарать сербов, но и доказать, что в Европе всем продолжают заправлять американцы?

Когда туман рассеялся, взгляд на город подарил совсем новое ощущение. Улочки, зажатые меж домов, казавшихся копиями византийских построек в Стамбуле — с той лишь разницей, что стамбульские дома окружены палисадниками, — спускались по крутым склонам, набегая друг на друга, и вели к небоскребам и многоэтажкам, построенным во времена Югославии Тито. Там, где теперь струится река, раньше бежал бурный поток, он мчался через ущелье, — тут-то и возник город, сквозь центр которого петляли лишь две улицы. Дальше, в Марьином Дворе, сохранились постройки годов австрийской оккупации, а рядом высились небоскребы — одни выросли в мирное время, другие после войны девяностых и появления первых боснийских миллионеров. Позади теснились дома под стать этим небоскребам, довольно высокие, и они тоже спускались с двух холмов, где раскинулись Кошево и Горица, и так до самого центра города, который напоминал сироту, выраставшего на обломках Османской, а затем Австро-Венгерской империи. В таком городском ландшафте и сам Петер походил на сироту, был один-одинешенек.

Во время войны девяностых город обступали не только холмы и сербские отряды. Сараевская долина широка. Пересекая ее, можно доехать из района Грбавица до аэропорта. Какая сила способна была задержать сорок тысяч солдат, завербованных Алией?[11] Если им не удалось пробраться через близлежащие горы, то как могли они не пройти, грохоча, по сараевской долине? Кто-то остановил их? Так же странно то, что режиссер Адемир Кенович смог поехать в Париж на свадьбу актера Жана-Марка Барра и вернуться обратно в Сараево… Почему тот, кто доставил этого сараевчанина в Париж и привез его обратно, не смог прорвать блокаду? Наверное, страдания замкнутого в кольцо города напоминали катарсис на театральной сцене, с которой блокада должна быть снята лишь в урочный час? Как в этом хаосе могли погибнуть три с лишним тысячи сербских мирных жителей и более пятнадцати тысяч покинуть город? Некоторые утверждают, что так происходило «этническое самоочищение» — этот термин придумали газеты «Ле Монд» и «Нью-Йорк Таймс», говоря о хорватских преступлениях и злодеяниях в Краине. Тем утром в резиденции австрийского посла прозвучало мало ответов.

— План сербской армии состоял в том, чтобы очистить территорию и оттеснить мусульман на сто километров от Дрины! — сказал Петеру Инцко.

— Вы видели этот план?

— Нет, но так говорят.

— О столь важных вещах нельзя просто говорить. Если этот план и в самом деле был, то как могло случиться, что в первые три месяца именно из Сребреницы исчезли сербы — одни бежали, других перебили, причем после истребления сербов в Зворнике?

Это век злодеяний, правда о которых признается лишь для того, чтобы потрафить Выгоде, а не доказать Истину; это эпоха смонтированных страданий, а когда приходят страдания настоящие, они становятся лишь звеном череды подстроенных событий, где главные жертвы — народы, втянутые в военные игры. Так на протяжении долгих лет гибли сербы в Косово и Метохии.

В Великой Хоче, что в Косово и Метохии, Петер не завел ни с кем знакомств. После того как он несколько раз побывал в Сербии, его приезды сюда стали частью обязательной ежегодной программы: он упорно придерживался сербских меридианов. После того как Срджан Петрович, у которого Петер остановился в Великой Хоче, узнал из теленовостей, что его друг получил Нобелевскую премию, он стал с гордостью показывать всем комнату на первом этаже, где ночевал лауреат.

— Он просыпался раньше всех нас, — говорил Срджан, — в пять утра, и писал, пока не светало. Мы все еще спим, а он тем временем успевал написать все и отправлялся на поклон к нашим святыням, ходил по монастырям, ставил в церквях свечи, рассказывал о том, как его поразила икона Богородицы Левишки.

О своем знаменитом госте Срджан рассказывал со всей серьезностью и ни разу даже не улыбнулся в телекамеру, хотя сербам свойственна улыбчивость. Мало где на свете люди приходят в такой восторг, когда в их доме гостит человек, уважающий их народ, и мало где незнакомцев принимают так радушно, как в Сербии.

У Петера всегда есть множество причин отправиться в Сербию, и он пообещал приехать сюда снова; наверное, при очередной встрече лицо Срджана озарит улыбка. Правда, после известия о присуждении Петеру Нобелевской премии «шиптары», то бишь албанцы, запретили ему въезд в Косово.

Между тем сербские анклавы в Косово превратились в настоящие гетто, так что лицо Срджана будет лишено улыбки до тех пор, пока в Космете не наступят лучшие времена. Однако перемены не придут, если не возобладает истина: Грачаница и Дечани, церковь Богородицы Левишки, затопленная фреска с изображением Елены Анжуйской — не только наше дело и не просто невидимые свидетельства прошлого, сокрушенные пушечными ядрами, погубленные временем и людским равнодушием.

Косово и Метохия связаны со всеми уголками света, это не малозначимые отметки на карте, но места, где время останавливается, так же как его останавливает и великая литература; ничего подобного не сделать даже ветрам, прилетающим отовсюду, веющим миллионы лет и редко меняющим нрав.

Домочадцы Срджана еще не успели проснуться, а Петер уже побывал в церкви Богородицы Левишки; но все обстояло совсем не так, как Срджан рассказал потом журналисту с «Радио и телевидения Сараево». Петер действительно был в церкви, но затем следы его затерялись. Никто не знал, куда он подевался. Никто, кроме небесно-голубого спутника, который, подобно Петру Апостолу Спелеологу, все время следил за воздушными потоками и радовался, открыв правду о том, как их невидимые глазу завихрения и слои соприкасаются и сталкиваются друг с другом. В мире ветров холодные потоки и теплые массы по-разному влияют на общую температуру воздуха, холодные течения стремятся вниз, а тепло, наоборот, поднимается — так же воспаряет душа художника, охваченная божественным трепетом. В такие моменты внутреннему взору Петера всегда представали картины Казимира Малевича, который видел в красках, как соприкасаются и расходятся разноцветные воздушные потоки. Они не выстраивались параллельно, один за другим, но, кружась, взмывали и скатывались со склонов гор, текли вниз, и только в долине Косово успокаивались, коснувшись плодородной земли, и, замерев, ждали ночи.

Тем утром Петр Апостол Спелеолог, помимо прочих важных вещей, сделал заметку о том, что выживание Косово — показатель способности к выживанию всей христианской культуры и что Косово — это европейский Иерусалим, священное место и памятник истории, пусть даже крестоносцы уже не ходят этими путями! Они построили в Косово военную базу. Косово связывает со всеми уголками мира сеть тайных извилистых троп длиной в тысячи километров. Подобно Ницше, Петр Апостол Спелеолог полагал, что времени нет, а есть только вибрация, вспышка мысли, каких было много в жизни Петера; его мысль обосновывала необходимость очередной поездки. Когда ветер успокоился и лишь цветки тысячелистника еще дрожали, покачиваясь из стороны в сторону, а высокая трава и бурьян поникли вдоль дорог, в жилах Петера забурлила кровь. Он вмиг оказался на середине каната, который на этот раз тянулся в прошлое.

В газетах Призрена писали, что местный почтальон заметил издалека стройную фигуру человека, шаг за шагом преодолевавшего расстояния меж деревянных столбов и электротрансформаторов.

Почтальон едва не упустил руль своего мопеда, кое-как выправил его, чуть не скатившись в овраг, и нажал на газ; ему казалось, он удирает от призрака. Он рассказал эту историю Срджану, но канатоходец был уже далеко, и в тот вечер, когда они все вместе в доме Срджана потягивали белое вино, почтальон не узнал Петра Апостола Спелеолога. Ему даже в голову не пришло, что он сидит рядом с тем самым призраком, по вине которого утром едва не свернул себе шею. И Срджану тоже не пришло в голову, что почтальон мог повстречаться с его австрийским другом.

Эта странная выходка и невероятное происшествие в Космете произошли как раз тогда, когда на первом этаже дома Срджана готовился завтрак. Софи безмятежно пила кофе, и ей не у кого было спросить, где Петер. Ушел — придет. Хозяин не говорил ни на одном иностранном языке, но, когда жена Петера указала на бутылку ракии с крестом внутри и Срджан привел ее в свою мастерскую, расположенную на повороте дороги чуть выше дома, слов и не понадобилось. Пинцетом он опустил в бутылку выточенные бруски тисового дерева и сложил из них крест. Все было понятно: сперва в бутылке оказывался крест, а потом уже ракия.

Убежденный, что солнце над Косметом тем утром всецело принадлежало ему, Петер воскресил в памяти образы, которые История скрывала на протяжении веков: он знал, что во времена императора Стефана IV Душана Метохия была связана с Афоном и с монастырем Хиландаром. Петер увидел все, что хотел увидеть.

Он увидел римских легионеров, сына императора Константина и его двоюродного брата Юлиана — тот спешил на помощь разбитым галлам, которых готы после падения Рима вытеснили с земель к востоку от Рейна. И в тот же миг перед его глазами простерлась тундра, заполоненная османскими всадниками, которые идут на Буду в союзе с Соколлу Мехмед-пашой. Лента времени продолжает развертываться, и ничего уже не прочесть на ней, она бежит, словно река из образов.

Тем утром Петер не увидел лишь братьев своей матери на Восточном фронте, после того как солдаты Красной армии штурмовали Берлин. Время — это чудо, однако дорожные знаки не лукавят: неожиданно они указали ему затопленный дворец Елены Анжуйской и пыль, летящую из-под копыт конницы Фридриха Барбароссы. Петер увидел то, чего нельзя было не увидеть. Его мучило сомнение: войти ли в разрушенные ворота Константинополя после того, как в 1204 году там побывали крестоносцы, и после страшнейшего разорения, какое совершили западные христиане, вышедшие в поход, чтобы помочь своим братьям, христианам Востока. Быть может, как раз тогда зародилась идея, воспринятая современными крестоносцами, которые под знаменем гуманизма разорили полмира? Точно так же в 1204 году под предводительством венецианского дожа Дандоло крестоносцы разграбили Константинополь, убили своих восточных христианских братьев и забрали у них все до последней унции золота. Но тем утром Петер был не в силах переварить зрелища таких злодеяний. Зачем ему открывать ворота Константинополя, когда здесь, прямо у него на виду, в Косово и Метохии современные крестоносцы творят то же самое? И чем еще объяснить его приезд в Косово и Метохию, если не стремлением быть свидетелем разорения, неприкрытого насилия и вынесения приговора сербскому народу?

На какие дорожные знаки смотрел Петер, когда срастался душой с нами? Это не важно; в этом путешествии он понял, что имел в виду Гёте, говоря Вуку Караджичу: «Народ, слагающий стихи о том, как разговаривают звезды, заслуживает лучшей участи в Истории!»

По стопам Иво Андрича

У входа в Академию — трехэтажное барочное здание, которое стоит на короткой улочке, где крыши домов обращают взор к небу, даже когда идет дождь, — я тоже задираю подбородок — уж не Иво ли Андрич предстает моему взору? В изумлении Иво разводит руками и недоверчиво, но деликатно спрашивает, правда ли вся эта история с вручением Нобелевской премии, быть может, здесь путаница или подвох? Он намекает и на то, что Союз писателей Югославии остался «в твердом убеждении», что оба кандидата, выдвинутые на Нобелевскую премию в 1957 году, — Мирослав Крлежа и Иво Андрич, — «писатели высшей пробы и мирового масштаба». В литературных кругах Европы произведения Андрича были куда более заметны, чем творчество Крлежи, и потому его шансы на победу казались выше; сложность состояла в том, что претендентов было двое, а точнее, препятствием виделось то обстоятельство, что Крлежа всегда опережал Андрича. Об этом свидетельствуют, в частности, слова Харри Мартинсона, шведского академика, философа и писателя: «Оказалось, что вручить премию по литературе двум авторам в один и тот же год невозможно (такое случалось лишь раз); вдобавок, чтобы рассмотреть вопрос совместного вручения премии, потребовалось бы еще четыре года или даже пять лет, поскольку Крлежа не на слуху и нужно еще прочесть его, а это довольно сложно, ведь его мало переводили».

Обманутые ожидания маршала Тито дали знать о себе чуть позже. Андрич стал лауреатом в декабре 1961 года, а товарищ Тито принял великого писателя лишь в октябре 1962-го.

Когда Андрич получил письменное уведомление о том, что ему присуждена премия, он отправился по адресу Француска улица, 7, в Ассоциацию писателей Сербии, и объявил там, что премия дана не только ему одному, ведь все югославские писатели достойны ее, прибавив, что «не может дождаться, когда нобелевская суматоха уляжется и все то, что было взбудоражено, вернется на круги своя».

Мысли летят сквозь октябрь 1961 года. Андрич выслушивает похвалы в свой адрес, еще до того как поехать в Стокгольм, и в конце концов собирается в дорогу. В суете он не забывает поручить своей жене Милице Бабич заплатить за свет, ведь месяц уже на исходе; перед отъездом из Белграда проверяет, все ли конфорки электроплиты выключены и закрыты ли окна.

Мы поднимаемся по лестнице, по стопам Иво Андрича.

Совсем скоро Петер, как и Иво Андрич, произнесет здесь торжественную речь! Мы с Майей идем по ступеням, и я задаюсь вопросом, можно ли было оказаться на лучшем пути.

Одолевая препоны, которые чинят нам великие события, я понимаю, что это самый прекрасный эпизод из тех, какие мне доводилось наблюдать, и волнуюсь так, как не волновался даже в юности, когда жизнь бросала меня в поток переживаний, словно шарик на рулетку. Сперва я не понимал, почему проход по красным ковровым дорожкам в Каннах, Венеции, Берлине и Санта-Монике ни в коей мере не сравним с подъемом по этой лестнице. Все нынешние события отсылают к прошлому — Клитемнестра тоже стелила алый ковер перед Агамемноном, когда тот возвратился домой с победой. В Академии нас ждет приятный сюрприз: красной ковровой дорожки нет.

Страсть к искусству приводила на красные лестницы и меня. Приходилось щуриться от фотовспышек и показывать большой палец, давая репортерам понять, что все идет как надо. Я не скупился и всегда демонстрировал им три пальца, шествуя мимо в компании знаменитостей — коллег-режиссеров, актеров, святых в запасе. После раздачи ролей Джордж Клуни стал Николаем Угодником, рекламирующим эспрессо, а Брэд Питт — святым Иоанном, продвигающим дорогие швейцарские часы. Кино не превратилось в религию не только из-за склонности некоронованных «святых» к рекламным кампаниям. Эксперты из ЦРУ предположили, что кино могло бы стать религией, но для Голливуда оказалось проще заниматься пропагандой, строить идеологию комфорта, которую безоговорочно принял весь мир. Кому охота возиться с новой религией, создавая мир, влияние которого в Америке явно ослабло?

В Академии одетые со вкусом очкарики — поразительно, как им удается выглядеть достойно, все поджарые, и не сказать, чтобы кто-то делал контурную пластику лица (браво, шведы!), — мужчины в темных пиджаках, женщины в элегантных платьях приглушенных тонов ступают по скрипучим деревянным половицам. Лестница выводит нас к залу, где Петер будет произносить речь. Зал похож на роскошную аудиторию с рядами деревянных скамей, совсем как в наших сельских церквах. Правда, их расстановка характерна, скорее, для протестантских храмов. Кажется, будто священник потрудился расставить стулья и скамьи по бокам и напротив хора так, чтобы все видели лауреата анфас или в профиль. Слева красуется большая изразцовая печь, а резная деревянная кафедра выглядит словно клирос в соборе.

Под ногами неумолчно поскрипывают половицы — спасибо Академии за этот скрип; все, что было создано здесь когда-то, не обновлялось, хвала Академии за это. Все голо, просто и без прикрас, если не считать выцветших узоров, белых с зеленым, которые окаймляют высокие дверные проемы и идут вдоль оконных рам.

У входа в зал меня приветствовала жена бессменного секретаря Нобелевской академии, госпожа Матс, я учтиво поздоровался с ней, между тем как ее муж, даже не кивнув, направился в соседнее помещение, прошествовав вдоль ряда стульев, расставленных перед кафедрой. Чутье не обмануло меня, его беглый взгляд означал протест против того, что кто-то еще, помимо Петера, одет в костюм от Кардена, будучи при этом неполиткорректным типом.

Чуть больше ста человек уселось на скамьи. Петер пристроил нас с Майей рядом со своей дочерью Леокади в конце первого бокового ряда.

Может быть, великая литература — единственное уцелевшее искусство? Сердце колотится в груди, разве что наружу не выпрыгивает, чтобы не сорвать торжество. Вдруг тишину нарушил звук мобильного телефона, кому-то пришло сообщение; в зале рассмеялись, совсем как в кино, это было напоминанием о том, в какое время мы живем. Секретарь Матс, с идеальной улыбкой, по-немецки объявил Хандке. Петр Апостол Спелеолог, словно патриарх кроткой религии читателей всех стран, легким шагом направился к кафедре. Оглядел собравшихся — у всех в руках брошюры с переведенной на английский речью. Петер раскрыл свой экземпляр, перевернул титульный лист и обвел взглядом гостей, а я подумал, что здесь, наверное, одно из тех редких мест в мире, где до сих пор можно обнаружить живое подтверждение тому, что родник Искусства сакрален.

Первые слова Петер произнес сразу, как только сердце его сошло в зал. Сейчас ему предстояло стать тем самым Вратарем, поймавшим в прошлом несметное число мячей. На этот раз ему не нужно было защищать ворота от ударов противника, и он стоял, точно игрок, готовый реализовать строжайшую кару в футболе — и сладчайшую миссию в литературе. Впервые я слушаю вживую немецкий язык, звучащий как истинная поэзия. Петер залпами выдавал то, что некогда уже сказал в своей драматической поэме — наставления, как сохранить осознанность в мире, где нелегко удержать равновесие.

«Доведи игру до конца. Пусть твоя работа пострадает еще больше. Не претендуй на роль главного действующего лица. Попытайся встать на другую сторону. Но не замышляй ничего. Избегай задних мыслей. Ничего не умалчивай. Будь мягким и сильным. Будь хитрым, отдайся течению и презри победу. Не наблюдай, не проверяй, храни бодрость духа, дабы не пропустить знаки. Будь готов к потрясениям. Покажи твои глаза, влеки других в глубину, не потеряй пространства и рассматривай каждого в его образе. Решения принимай только восторженно, поражения — спокойно. Главное — давай себе время и не бойся обходных путей. Позволяй себе отвлекаться. Предоставляй себе, так сказать, отпуск. Не пропускай шума дерева и воды. Поворачивай туда, куда тебя тянет, и не жалей для себя солнца. Забудь своих ближних, поддерживай незнакомых, уделяй внимание мелочам, уклоняйся в безлюдье, наплюй на драму судьбы, презирай несчастье, смейся над конфликтом. Двигайся в своих собственных красках, пока ты не почувствуешь свое право и шелест листьев не станет сладок. Иди по деревням»[12].

По сути, он давал понять, что наши чувства — наша защита, они не менее важны, чем разум, и не стоит поддаваться заблуждениям: ни чувства, ни разум не защитят нас от жизненных бурь. Он сказал нам: движение без цели — лучший способ исполнить задуманное (иди по деревням).

Человек, спикировавший в Принстоне, словно сокол, на обинующихся, теперь обнажал суть своих жизненных принципов и показывал ее нам, подобно антропологу, который увлеченно демонстрирует находки, подтверждающие достоверность того или иного этапа в истории цивилизации.

Я не слышал немецкой речи со времен фильма «Небо над Берлином». Есть что-то особое в ритме, с каким произносятся немецкие фразы; по сравнению с другими языками слова сопрягаются как бы в ускоренном темпе и звуки встречают больше препятствий, слагаясь друг с другом. Гласные не звучат, а «звенят», в то время как в славянских языках влияние ведического строя часто заставляет звуки «разбиваться вдребезги», «хлопать», «клокотать». В немецком же все происходит так, словно кто-то острым ножом разрезает яблоко пополам, при этом слышно и яблоко, и нож.

Мы внимали поэтической речи, какой не услышать у мюнхенского прилавка, где продают сосиски и пиво, — тот саундтрек накрепко отпечатался у меня в памяти со студенческих лет. Мой слух связал ее звуки с чем-то, что невозможно поймать ухом или глазом, со временами, когда готы продвигались от Скандинавского полуострова к югу и юго-востоку — шел второй век нашей эры — и завоевывали Крым и Черное море; впоследствии был разорен Рим и многие другие земли, но те племена дали нам Гёте, Ницше, Шиллера, Манна, Хайдеггера, Гегеля и Канта, БМВ, «Мерседес» и фотоаппарат «Лейка».

Как связаны меж собой немецкие слова «страсть» и «страдание»? Об этом мог бы рассказать Томас Стейнфилд, литературный критик, сидевший неподалеку от нас. Он всегда старался защитить Петера от оберштурмфюреров глобализма; глаза этого человека сияли так, словно у него в глазницах были флуоресцентные шарики из той готической пещеры в Крыму, где совсем мало света и где я проверял акустику перед концертом, напевая «Плясали мо́лодцы на сербской земле».

Когда Петер стал рассказывать о деревне, в которой он жил, и вдруг остановился, словно ему не хватало воздуха, я подумал, что он смотрит на нас с Майей. Быть может, другим в зале тоже показалось, что он смотрит на них.

«В детстве, когда выдавался случай и позволяло время, мама рассказывала мне о людях из деревни, которая по-словенски называется Стара Вас, а по-немецки — Альтендорф („Старая деревня“). То были не рассказы в полном смысле слова, а короткие истории, казавшиеся — по крайней мере мне — необычайными. Вполне может быть, что мама рассказывала их моим сестре с братом тоже. Однако в моих воспоминаниях единственный ее слушатель — я.

Одна из историй такая. На местной ферме, по дороге в горы, работала дояркой умственно отсталая девушка. В то время люди говорили о ней „дурочка“. Хозяин силой овладел ей, и на свет появился ребенок, которого жена фермера вырастила как собственного сына. Той девушке же, настоящей матери, запретили приближаться к мальчику, который видел в жене фермера родную мать. Однажды он, еще совсем маленький, но уже умевший говорить, играл один возле ограды из колючей проволоки на дальнем краю фермы и зацепился за нее. Чем отчаяннее он пытался освободиться, тем крепче держали его колючки. Мальчик принялся кричать, и слабоумная доярка, та самая „дурочка“ — моя мама называла ее Треапн на диалекте, распространенном в Каринтии и на склонах хребта Караванке, — прибежала на помощь. В мгновение ока она распутала мальчика. Когда наконец пришла та, кого он считал матерью, — доярка тем временем вернулась к работе, отправившись в хлев, — мальчик спросил ее: „Мама, а отчего у Треапн такие нежные руки?“»

Из глаз у меня брызнули слезы, сердце подскочило раз, другой, потом, к счастью, вернулось к синусовому ритму. В тот миг сердце Петера наверняка работало на полных оборотах, как мотор океанского лайнера в бушующих водах.

Ночью, ближе к рассвету, меня, впечатленного речью Петера в Академии, унесло в сон, словно на шахтерской вагонетке. И хотя во сне все отсылало к прошлому, «что-то подсказывало»: это путешествие в будущее.

Короткий спуск в глубины земного чрева, шахтеры в вагончиках молча клонятся вбок, чтобы сохранить равновесие на вираже, и вдруг остановка. Выпрыгиваю из вагона, шахтеры кричат мне «Удачи!», и эхо их голосов следует за мной, пока я иду по подземным тоннелям; спотыкаюсь о какие-то приступки, осторожно спускаюсь при свете головного фонарика. Внезапно перед глазами возникает подвальное помещение: деревянные балки под потолком, ящик с инструментами — картинка из моего детства. Ржавый котел на чугунных ножках, в котором грели воду для купания, диван с деревянными подлокотниками, телевизор «Чаявец», в углу — запасы на зиму: оливковое масло, мука, сахар, горка угля. Заглядываю в кастрюлю, с которой я когда-то снял небесно-голубую крышку, вижу себя со стороны. Рядом мост через ущелье Грделице — нависшие над бездной блоки. После ракетных атак одна из железных балок так и осталась пугалом торчать из бетона над бесшумным потоком. Белобрысый мальчик лет десяти, не больше, ловит рыбу, а его мать обхватила голову руками. Как же так, ее Радосав, вместо того чтобы сидеть на уроках, оседлал железную балку и торчит на разрушенном мосту, словно криво выросший зуб! Вскоре крутой склон оглашается ребячьим гвалтом — школьники возвращаются домой. Мать не решается окликнуть сына, а лишь смотрит на него, замерев; мальчик замечает ее и пытается пробраться назад по узкой балке, но вдруг его сковывает страх. Радосав плачет, и мать, разумеется, плачет навзрыд.

Петр Апостол Спелеолог возвращался из Великой Хочи и увидел из окна машины мальчика, стоявшего на выступе разрушенного железнодорожного моста, — ангел Кассиэль, персонаж из фильма «Небо над Берлином», в это время спал на пассажирском сиденье. Мать мальчика всплескивала руками и прижимала их к груди.

Петр Апостол Спелеолог снял крылья со спящего ангела, приладил их себе за плечи и подошел к уцелевшему краю моста. Высыпавшие на берег ученики замерли, запрокинув головы кверху, и хмурое небо легло на их лица. Если бы они опустили головы, небо упало бы на землю. Взмахивая крыльями, точно сокол, все чаще и чаще, Петер оторвался от бетона, вспорхнул с несущей балки моста и перелетел на выступ, где стоял мальчик. Ангел ступнями обхватил его плечи, захлопал крыльями и с легкостью перенес Радосава на каменистый склон. Радосав, его мать и школьники, все мы стояли в кастрюле и смотрели, как Петер улетает прочь. Внезапно кастрюлю накрыла небесно-голубая крышка, и стало темно.

По своему обычаю голубой спутник стучит в оконное стекло нашего номера «Гранд Отеля», и, когда приходит время просыпаться, я молча, не открывая глаз, впускаю его, он носится над моей головой, зависает перед закрытыми глазами, а потом — хлоп, бац! — с разлету щелкает меня по носу, причем не только для того, чтобы напомнить о детстве.

— Тебя ждет нобелевский лауреат, сидит в холле один-одинешенек, куда это годится?

— Кто-кто меня ждет?

— Петер Хандке, болван!

Открыв глаза, бросаюсь к окну: одинокая чайка с криком кружит над заливом, провожая судно, идущее к причалу. Бортовая сирена оглашает порт, моряки швартуют корабль, пассажиры молча сходят по трапу на берег. Они похожи на людей, которые то ли идут к обедне, то ли уже возвращаются.

Очнувшись, сижу на кровати и смотрю, летают ли еще над заливом чайки. Нет! Армейская дисциплина меня бесит, я все чаще соглашаюсь с тем, что обособленность — выбор умных, а одиночество — отправная точка для совершенствования человечества. Просыпаясь, человек еще плохо соображает и похож на персонажа комедии «Дуракам везет». Странно, но тем утром навязчивые крики голодных птиц злили меня, и в голову приходили самые разные мысли. Я подумал о том, что люди, совсем как разбитые войска минувших эпох, сдадутся демонам, проиграв битву. Это случится, когда роботы станут еще совершеннее и искусственный интеллект, безжалостный, как колонизаторы в прошлом, возобладает над родом людским. Правда, в отличие от грозных завоевателей и англосаксонских хищников, роботов никто не учил, что после того, как они схватят жертву за горло, настает момент, когда нужно ослабить хватку. Милосердия ждать не приходится, они задушат насмерть. Власть роботов окончательно подтвердит то, что человек по собственной мерке превратил себя в демона.

В комнате еще холодно, Майя так плотно завернулась в одеяло, что ее даже не видно.

Иду разузнать, не включают ли они, случаем, отопление лишь после того, как налог с суммы, взимаемой за проживание в отеле, поступит в казну. Улыбкой и манерой говорить администратор напоминает теледиктора.

— Нет, господин, мы подаем больше тепла в номер только по просьбе гостя, и если господин Кустурица пожелает, у него станет теплее!

— Как тут не пожелать, ведь господин Кустурица — человек тропиков, вроде вас!

— Как вы сказали?

— Человек тропиков, то есть ему нужны тепло и вода. И еще у господина Кустурицы болит шея, и ему не хватает подушки!

— Уж подушек у нас всегда в избытке, сколько вам нужно?

— Всего лишь одну.

— Вот прейскурант.

На листке с перечнем «дополнительных» услуг значилось, что подушка стоит десять евро в день.

— У нас за такие деньги можно выпить три эспрессо! А нельзя ли получить две подушки за пятнадцать евро?.. — предлагаю я.

— Конечно, можно!

Шутки он не понял.

— В следующий раз привезу подушку из дома, — говорю я, и администратор смеется.

— Мы протопим ваш номер, не волнуйтесь!

По пути к лифту замечаю Петера. Он сидит в кресле и читает программу «Нобелевской недели». Мой спутник ошибся: Петер ждет не меня, а шофера. Значит, даже те, кто является с неба, допускают промахи. Петер меня пока не замечает.

Похоже, настал удачный момент, чтобы расспросить его о таинственных хождениях по канату. Оторвавшись от чтения, он кладет программу на стол.

— Эмирее!

— Давно уж хочу задать тебе важный вопрос.

— Задавай.

— Но не отвечай с бухты-барахты.

— Разумеется, ха-ха!..

— Разумеется — что?

— Отвечу как на духу.

— Ты когда-нибудь ходил с завязанными глазами по канату, натянутому под куполом цирка, над площадью или над рекой?

Он смеется, но, видя мою серьезность, меняет выражение лица. Только глаза по-прежнему веселые.

— Сложный вопрос. А что ты хочешь услышать?

— Истину, хотя Достоевский сказал, что если бы ему пришлось выбирать между Истиной и Христом — при условии, что одно не подразумевает другого, — он последовал бы за Христом!

— Мрачным типом был этот Достоевский!

— Во мраке он искал свет и находил его. Каким еще мог быть человек, которого готовили к расстрелу и который испытывал высший накал чувств во время припадков эпилепсии? Мне близка его мысль о слиянии человеческих душ.

Достаю фотографию, сделанную пожилым рыбаком Неделько из Вишеграда, на которой Петер идет по тросу, протянутому над Дриной.

Он берет снимок, смотрит на него и какое-то время молчит.

— И это я?

— А кто?

— Где это засняли?

— Трос через Дрину натянут у ворот Старого Брода.

— Интересно получается: небо под ногами, а река над головой?

— Рыбак, который снимал, говорит, что был не в себе!

— А ведь недурно вышло?

— Он сказал, телефон у него совсем никудышный, а когда жал на кнопку, чуть было не упал за борт. По-моему, он щелкнул дважды! Ты видел его, Петер?

— Нет, но тарахтение мотора слышал, ха-ха!

— Куражишься?

— Самую чуточку! Ты что, думаешь, это и правда я?

— Да, думаю, но что скажешь ты?

— Истина всего важнее!

— Да-да… само собой.

— Великие истины всегда остаются тайной. Ты ведь никому не рассказывал об этом снимке?

— Нет, что ты!

Он вглядывается в фото.

— Можно, я оставлю его себе?

— Конечно!

И тут мне почудилось, будто у него над головой пронесся демон и быстро нырнул за подкладку пальто.

— Не люблю, когда меня фотографируют, — говорит он, продолжая рассматривать снимок. Переворачивает его и опять обращает картинкой к себе, после чего проделывает финт; фотография исчезла, и руки Петера пусты. Мы смеемся.

К счастью, Петер не обрек на гибель мой сюжет. Если бы он прямо ответил на вопрос и сказал, что не имеет к канатам никакого отношения, в этой книге все развалилось бы!

Я подумал: быть может, подоспел случай прочесть ему рассказ, который я написал лет десять назад и до сих пор не решаюсь никому показать? Всю свою жизнь Петер бежит оппортунизма, точно так же, как я всегда норовил убежать от некоего живописного произведения.

— Сколько страниц ты исписал на пути завоевания свободы? И по-прежнему сторонишься оппортунизма? Скажи-ка — твоя преданность сербам родилась из потребности скитаться без цели и в конце концов все-таки находить цель? Тебе нравится песня «Идет Миле»?

— Да, и не только она!

— И таким образом ты обходил оппортунизм?

— До тех пор, пока оппортунизм не стал обходить меня стороной!

— Что ж, ладно, я тоже пытался бежать… от картины!

— Как можно убежать от картины?

— В буквальном смысле слова, от картины маслом! Мне долго не удавалось освободиться из-под власти одного артефакта.

— «Великое бегство от малой картины».

— Она была большая.

Понятно, тогда «Долгое бегство от большой картины»!

— Да, пожалуй. В итоге я и вправду пустился в бегство…

— Расскажи!

— Ты знаешь, что я занимаюсь музыкой?

— Слышал.

Я достаю из кармана пиджака лист бумаги и заливаюсь краской. Не слишком-то я далек от школяра, который, не в силах сдержаться, делится восторгами с близким ему человеком. Или это был эгоистический порыв — показать, что я тоже способен что-то сочинить? И вот я зачитываю это человеку, которому завтра должны вручить Нобелевскую премию. Ну не профан? Петер смотрит мне в глаза.

— Ну, давай же!

— Только не перебивай.

— Ладно, — говорит Петер, и я тотчас понимаю, что все будет наоборот: я стану то и дело поглядывать на него, чтобы понять по глазам нобелевского лауреата, как «идет» мое повествование.

Надеюсь, не провалюсь, подумал я. Но когда было прочитано первое слово, у меня возникло такое же ощущение, как при съемках фильма: снимаешь первый эпизод, и — не важно, вышел он удачным или нет, — череда кадров захватывает тебя, и ты превращаешься в покорного слугу собственных эмоций. Дело движется, и в иные мгновения начинаешь верить, что в тебе проснулся Лев Толстой, а потом вдруг оборачиваешься мышью, которая, читая свой текст, понимает, сколь многие слова стоят не на своих местах.

Долгое бегство

Спагетти, поезда, клетчатые скатерти в неапольских кафешках, закат на острове Капри, дом Курцио Малапарте, по крыше которого можно ходить, как по человеческому черепу, моцарелла на автотрассе, вид с самолета на молодые оливы Бари, опустевшие города, пещеры Матеры, похожие на крымские, арка Константина в Риме. В Италии мне снится линия автострады — сначала сплошная, потом прерывистая.

Первое турне группы No Smoking Orchestra происходило в Италии, и началось оно на завершающей стадии бомбардировок Сербии самолетами НАТО.

Андреа Гамбетта, которого мы прозвали «дядей», — мой друг, деятель культуры из Пармы, — организовал тур «Побочные эффекты».

После концерта в Апулии я в закулисной суматохе заметил, что на меня поверх голов пристально смотрит человек примечательной внешности. Когда он стал приближаться, я понял, что он не столь опасен, как мне показалось на первый взгляд. Скорее он напоминал эскиз персонажа из неснятого фильма Феллини! Он был пузат и, видимо, страдал от этого, курил табак и посапывал в ритме дыхания (такт две четверти). Это было сопение «Трабанта», который зимой тяжело заводится, а когда наконец трогается с места, кажется, вот-вот заглохнет. Волосы его были гладко зачесаны и собраны в хвост, который словно воплощал пучок его слабостей. Он остановился в полушаге от меня, и его улыбка не вызвала во мне ничего, кроме беспокойства; он смотрел на меня глазами жабы, которая слишком долго пробыла на суше.

— My name is Giuseppe Tiscardi, I am singing in choir of Modena symphony orchestra![13]

— My name is Emir[14].

— I know! You know that I know! Why you tell me your name?[15]

Казалось, так мог звучать голос императора Флавия Октавиана. Джузеппе и сам чувствовал, что его речевой аппарат производит шквал самых разнообразных звуковых волн, его голос гудел, точно церковный колокол в моей деревне — когда звонарь раскачивал его, прихожане радовались не только звону, они верили в то, что он изгоняет бациллы и лечит больное горло. Пока Джузеппе говорил, я проникся надеждой, что эхо его баритона собьет пару-тройку микробов у меня с глаз. Он смотрел на меня, усмехаясь, то и дело покряхтывая, потом воздел указательный палец и с улыбкой, которая должна была пригвоздить меня к месту, попятился к выходу. Кто-то из музыкантов сказал:

— Если эту жабу одолеет кашель, придется подбирать с пола ее глаза, как дети подбирают мраморные шарики.

Он вернулся, таща большую обрамленную картину, за которой его почти не было видно; молекулы скипидара били мне в ноздри — один из любимых ароматов детства, главный конкурент обувного крема. Я медлил встретиться взором с лицевой стороной картины — чутье подсказывало, что это не шедевр!

Рама была восхитительна, резьба выше всех похвал, даже цыганам такое не по плечу. Покачивая головой, смотрю на этого человека — а ну как он сейчас выкинет какое-нибудь коленце или закашляется, как заядлый курильщик. На картине застыл кадр из фильма «Время цыган».

Основную часть холста занимали герой фильма дядя Мерджан и его усы. Позади виднелась веревка, переброшенная через электрический кабель, как в фильме, на ней висел дом. Расход энергии на картине был явно высоким.

И тут вдруг появилась крышка от кастрюли… то есть мой спутник.

— Какая кастрюля? Твой новый персонаж? — спрашивает Петер.

— Да это не важно. А впрочем, важно. Крышка, которую я запустил в космос аж в шестьдесят седьмом году.

— И с какого же космодрома ты ее запустил? НАСА или «Роскосмос»?

— Мы ведь договаривались, что ты не станешь перебивать?

— Верно, но ты внезапно вводишь новый мотив!

— Именно, крышка живет себе в небе, как маленький спутник, временами навещает меня, дает наставления, диктует, что правильно, а что нет, шутит, иногда досаждает, выступая в роли совести. И штука в том, что вижу ее только я.

— Ну ты загнул!

— Ну да, немножко!

— Да иди ты в жопу!

И вот что рассказал я Петеру…

Откровенно говоря, господин Жаба очень старался быть любезным; он сказал мне:

— «Время цыган» перекроило мою жизнь!

— Приятно слышать.

— И не только мою… но и жизнь моей жены!

— Тем более приятно.

— Она умерла, и это ее последнее творение.

— Сочувствую, но хорошо, что после вашей жены осталась эта картина!

— После нее осталась сотня картин!

— Мне и в самом деле жаль!

— Жаль, что она оставила столько картин?

— Нет-нет, дело не в этом, будь на то Божья воля, так она создала бы еще сто картин… да какие там сто, еще двести…

Он подошел ко мне еще ближе и протянул руку. Пожатие его влажной ладони говорило о том, каким волнением переполнено его сердце.

— Завершив эту картину, она тотчас умерла. Анастасия любила вас сильнее, чем меня!

— Нехорошо это!

— Отчего ж нехорошо?

— Да так… чисто по-человечески… пожалуй, на вашем месте… я не был бы уверен в этом на все сто…

— Да, я ревнив… но сейчас понимаю, что это не имеет значения! Я ведь красивее тебя, ха-ха!

— Не так уж это трудно — выглядеть лучше меня…

— Не скромничай! По крайней мере, ты не урод! И как раз тебя-то она любила сильнее, чем меня.

Он обнял меня и разрыдался. Он плакал по своей жене. Слезы из глаз господина Жабы падали мне на рубашку, капля за каплей, как из подтекающего душа.

— Я любил ее, а она любила тебя!

— Джузеппе… успокойся, она и тебя любила, и я люблю тебя, и они тоже любят! — я кивнул на музыкантов.

— Мы все тебя любим… а как же!

— Тебя сильнее, чем меня.

— Ну хватит…

— Нет, не хватит…

Трудно говорить с людьми, которые не согласны ни с единым вашим словом, хотя то, что они думают и говорят, не то чтобы идет вразрез с вашим мнением.

— Она умерла, как Моцарт, написав картину на смертном одре.

— Значит, она покинула нас в ре миноре!

Он посмотрел на меня, сокрушенный, и было ясно, что передо мной вовсе не пьяный аферист, который проник за кулисы, чтобы промочить горло. Господин Жаба оказался безобидным добряком из семидесятых.

Он дрожал всем телом, а трепет такого чудища требует от собеседника немалого труда, чтобы сохранить душевное равновесие. Не впервой мне довелось услышать, что мои фильмы повлияли на чью-то жизнь, но прежде я не оказывался в столь затруднительном положении, в каком оказался, услышав историю жены синьора Жабы. Ладно еще, когда мы сами создаем ситуации, в которых с нами что-то происходит впервые…

Вдруг за кулисами принялись танцевать и петь; музыканты достали инструменты, и кто-то объявил:

— А вот и певец профи!

Пили вино из Калабрии — господин Жаба сказал, что это отцовский подарок. Исполнив в фолк-стиле Parlami d'Amore Mariù[16], он как бы вернул меня к началу моей кинобиографии и, напомнив о сериале «А вот и невесты», разбередил мои воспоминания о давно ушедшем времени, и все было бы ничего, если бы не его голос, от которого образы становились объемнее. Уж не заплакать ли мне по прошлому, как он плачет по своей жене?

Музыканты спорили с господином Жабой, что исполнить следующим номером, а я тем временем подхватил костюм, взял картину и прокрался через черный ход на парадную лестницу. В отдалении звучал квартет теноров, ступеньки и каменные стены содрогались от баритона господина Жабы, словно под ногами грохотало метро.

Зайдя в номер, я сразу же прислонил картину покойной госпожи Анастасии обратной стороной к телевизору. С какой стати я буду смотреть перед сном на то, что вызывает тревогу? Лежа в кровати, думаю — а вдруг я не прав? Быть может, картина не так уж и плоха? Откидываю с головы одеяло, осторожно разворачиваю картину. С расстояния двадцати сантиметров вижу лишь неровности мазков. Неплохо. Отступаю на метр. Нехорошо.

Господин Жаба растрогал меня, но что делать с картиной?

«Турне ведь только началось…» — думаю я.

Встаю и поворачиваю картину лицом к себе. Смотрю на нее и снова думаю о художнице.

«Выбрасывать картину я не стану, но не таскать же ее с собой!»

Утром на заиндевелом стекле обнаружилось послание от моей небесно-голубой крышки.

«ПОПРОБУЙ ТОЛЬКО ЗАБЫТЬ КАРТИНУ».

Этот спутник слишком много на себя берет, ему бы поменьше давить на мои решения. Локтем стираю со стекла послание и наблюдаю, как солнце заливает светом номер. Картина сияет новым блеском. Наверное, ей лучше остаться именно здесь, и тогда гости отеля, с согласия управляющего, смогут группами осматривать творение покойной Анастасии. Задергиваю занавеску. Еще раз вглядываюсь в картину. Бездарно. Никуда не годится. Прежде чем отправиться в душ, бережно размещаю картину в шкафу над полкой с сейфом и прикрываю сверху запасными одеялами. Когда горничная обнаружит ее, я буду уже далеко.

Все было готово к отъезду в Прато, No Smoking Orchestra в полном составе садились в автобус, музыканты делились друг с другом байками — пустейший треп, чем еще могут заняться лабухи с похмелья. Автобус скрипя тронулся, и шофер даже не успел включить вторую передачу, как послышался пронзительный женский голос:

«Погодите, обождите меня!»

Резкое торможение, сиплый свист гидравлики, открылась передняя дверь автобуса, и, словно из погреба, показался сперва белый чепец, а затем лицо горничной. Взобравшись по ступенькам и встав рядом с водительским креслом, женщина ищет кого-то глазами:

— Господин Кустурика, вы забыли картину!

Улыбаясь, она высоко поднимает холст. Как же она довольна своей честностью! Музыканты вскакивают с мест, и весь автобус аплодирует с возгласами, какие обычно раздаются после спектакля:

— Браво, браво!..

Что делать? Протягиваю руку, берусь за раму и думаю: начинается долгое бегство от большой картины…

При въезде в Пизу автобус останавливается на противоположной от отеля стороне улицы, поскольку движение одностороннее. Все спешат выйти, а я притворяюсь спящим; меня будят, и я, словно бы еще сонный, медлю, чтобы пробраться к двери последним. Шофер снимает чемоданы с крыши автобуса и выгружает остальной багаж. Я быстро открываю дверь туалета.

Как глупо! Это не решение, при следующем переезде первый же вошедший сюда пьяный музыкант, начав мочиться, забрызгает картину — как низко падет моя душа художника. Бедные госпожа Анастасия и ее супруг Жаба.

Погрузка инструментов на багажные тележки сопровождается обеспокоенными воплями музыкантов, а я тем временем решаю затолкнуть картину на крышу автобуса. Озираюсь — не следит ли кто. Взобравшись на заднее колесо, поднимаю картину и кладу ее плашмя. Прощай, шедевр!

Поспешно догоняю группу, музыканты ставят инструменты к стойке администратора, яйцеголовый портье раздает ключи. С великим облегчением получаю свой ключ.

— Господин Цустурика…

— Кустурица!

— О'кей, Кустурика!

— Кустурица, Ца, Ца, КустуриЦа!

— Сеньор Кустурица!

— Именно так.

Взяв ключ, направляюсь к лифту. Двери раздвигаются, и в тот момент, когда из прибывшего лифта выходит последний из шумных туристов, слышу за собой стук шагов по мраморному полу.

Администратор тычет пальцем в коротышку — тот сует мне картину прямо под нос.

— Чуть не угодила под колеса, я заметил, как она падает с крыши автобуса.

— И что же такое выделывал автобус?

— Перепарковывался! Шофер сказал, что картина ваша.

— Да, спасибо, мне дико повезло. Чем же вас отблагодарить? — достав из кармана два евро, протягиваю ему.

Поднимаемся на лифте: картина, шофер автобуса и я.

Шофер оглядывает полотно.

— Бэлло, уна картина перфетта, ориджинале. Это цыгане?

— Цыгане, да!

Да, да, мысленно твержу я, шагая к номеру. Странное чувство испытываю я, таща громадную картину. Словно Анастасия вместе с толстяком Жабой взобрались мне на закорки. Господин Жаба очень трогательно сравнил смерть своей жены с кончиной Моцарта. Великая любовь!

Хммм… Похоже, запах скипидара дурманит мне мозги. Если во всем этом и есть что-то хорошее, так это то, что картина совсем свежая, ведь художница умерла не так давно. В ре миноре?

Пусть моя смерть наступит не в миноре. Слишком уж он печален.

Если миф о смерти Моцарта не выдумка, то господину Жабе впору быть Сальери, тем самым человеком, чья зависть создала «Реквием», последнее произведение Моцарта. Возможно, господин Жаба убил свою жену из ревности и сам написал эту картину… но зачем? При чем тут я? Смотрю на картину, исполнившись лучших намерений восхититься ею — не только ради женщины, которая, если верить словам господина Жабы, любила меня. От скипидара я хмелею. Закрыв глаза, приникая ноздрями к холсту, я исследую его вдоль и поперек, вдыхая каждый миллиметр творения Анастасии. Чтобы полюбить его. Наконец отхожу от картины, и комната переворачивается вверх дном, я едва успеваю шагнуть к дивану и падаю на него, ударившись коленкой об стол.

Лежа в кровати, выглядываю из-под одеяла. Прищуриваю один глаз, потом другой, и так поочередно. Все слилось воедино: дух скипидара, моя любовь к дилетантам, безумный господин Жаба, смерть в ре миноре, но картины в этом списке нет.

«Будь она поменьше размером, я смог бы, наверное, смириться с ней».

Лежу, пялясь в полоток.

«Оно того не стоит!..»

«Господин Жаба — он ведь приличный человек?»

«Даже если так: неужто иначе картина уже оказалась бы в мусорном баке?.. Вряд ли».

Внезапно настроение меняется, скипидар пробуждает агрессию. Нужно напасть на артефакт.

«Располосовать прекрасное полотно, искромсать ножом, развести в камине огонь и сжечь? Нет, нет, нет! Это все равно что расчленить живого человека. Но я ведь не маньяк и не серийный убийца! Есть идея получше: разрезать холст на совсем мелкие кусочки и спустить в унитаз. Или так поступил бы еще более жестокий маньяк? Раму не трону, она хорошая. Впрочем, зачем мне рама, все ведь поймут, что я сделал с холстом. Это будет нечестно по отношению к господину Жабе. Нет, так нельзя! За такое небесно-голубая крышка надает мне по башке!»

Так или иначе после концерта нужно пробраться на чердак отеля и избавиться от источника терзаний. Эстетических и моральных. По сути, это одно и то же. Но что скажет моя небесно-голубая крышка? Об этом лучше не думать.

Концерт в Пизе удался на славу, пришло много людей, и накренившаяся башня едва выдерживала децибелы, казалось — все подпрыгивает, весь город, а потом, покосясь, повисает в воздухе, в точности как башня. Жесткий это размер, две четверти. Во время концерта мысли то и дело устремлялись в отель. Спрашиваю первую скрипку:

— В отеле есть пожарная лестница?

— Что-что?

— Жаль, — говорю, — что мы не в Англии и не в Штатах. Помнишь, там в гостиницах были железные пожарные лестницы, прямо на фасадах, от первого этажа до самой крыши?

— Это еще зачем?

— Так, из соображений безопасности, они ведь там умные.

— Это американцы-то умные?!

— А то! Видишь ли, я тоже не дурак, со временем тоже кое-что начал понимать…

Он удивленно смотрит на меня, смеется, но, похоже, недоумевает. Я играю и осознаю, что внутри меня уживаются мораль и мышь-полевка. Собственно говоря, мораль борется с мышью, сидящей во мне. Причем с осторожной мышью. Вот ведь! Кому расскажешь об этом? Никому.

Мне стыдно кому-либо доверить свою тайну. Люди сталкиваются со многими трудностями, умирают от голода, планета задыхается в долгах перед Богом, вот-вот грянет ядерная война — а я пекусь о судьбе бездарной картины. Я и впрямь жалок. Эта картина не стоит даже затраченных на нее красок, холста и рамы. Она не что иное, как материальное бремя планеты. Однако не стоит преувеличивать. Сколько найдется стен в домах по всей планете, на которых это полотно будет неплохо смотреться, и сколько людей с гордостью захочет показать гостям «картину маслом»? Нет, нет, нет… Будь я аморальной мышью — растерзал бы ее на части и не переживал в конце концов ни о трагически-печальном облике человека-жабы, ни о судьбе создательницы картины, которой уже нет в живых. Вопрос исчерпан, но какая разница — после концерта я закончу эту историю, как подобает, достойно, храня спокойствие, не причиняя вреда ничему, и завершу все это гуманно…

Кружка пива в грим-уборной и обратно в отель на автобусе. Первым вхожу в лифт и быстро иду по коридорам, поглядывая в окна — прикидываю, как пробраться на крышу, смотрю вверх, надеясь обнаружить пожарную лестницу или иной путь. Ночь, ничего не видно. Открываю дверь своего номера, передо мной картина. Почему бы не пойти завтра на почту и не отослать ее господину Жабе? Верное решение. Наверное, администратор Андреа знает номер его телефона?

— Я не помню даже свой номер, что уж говорить о телефоне этого человека.

— А я думал, у тебя есть его визитка.

— Так понравилась картина, что ты решил заказать ему свой портрет?

— Честно говоря, нет… В общем, ладно, не важно…

А может, выбросить ее в окно? Да ну, куда там, подумай мозгами, так же нельзя. За подобную штуку тот небесно-голубой, что кружится в вышине, проломит тебе голову и никогда больше не покажется. К счастью, меня одолел сон и разрешил дилемму той ночи.

Проснувшись наутро, я сразу вышел из номера и на цыпочках отправился искать ход на крышу. Но его не было! Как так?

По пути обратно замечаю приоткрытую дверь кладовки. Подходящее место. Возвращаюсь за картиной, выношу ее за дверь. В длинном коридоре, одна за другой, возникают горничные — идут убирать номера. Последняя оборачивается и видит человека в трусах, держащего картину. Загораживаю холст собственным телом, делая вид, будто смотрю то в окно, то на картину, поворачивая ее к свету.

— Чем-нибудь помочь? — спрашивает горничная, бросив взгляд на полотно.

— Нет-нет, я просто пытаюсь определить, при каком освещении картина может вывести меня на путь трансцендентного, здесь свет рассеянный…

Горничная смотрит на картину.

— Какие романтичные усы! — восклицает она, а я пытаюсь продолжить свой путь по коридору, тем временем она вкатывает уборочную тележку в дверь одного из номеров.

— Чудный концерт был вчера вечером. Я смотрела все ваши фильмы. Можно сфотографироваться с вами — уна пикчер?

— Конечно!

Волоку картину и чемодан по коридору к лифту, горничные выстроились в шеренгу и аплодируют моему проходу. Что тут поделаешь, дружище?

Вчера в дороге

Может быть, кому-то эта картина покажется красивой, но как это доказать? И все же не стоит сомневаться в собственных ощущениях: сербы так часто воевали за свою землю, что, не будь она столь прекрасна, вряд ли отстояли бы ее.

Формула прекрасного сегодня отринута, смята и выброшена на свалку истории. Она прячется в тайниках нашего мозга, и путь к раскрытию удивительных секретов жизни затерян, он остался вдалеке от торной дороги. Формула прекрасного стала в итоге вторсырьем, привлекающим к себе цыган, главных свидетелей нашей реальности! Они, а еще городские бродяги, вороша содержимое мусорных баков и коробок с вышедшей из моды одеждой, находят сокровища, которые мы выбрасываем, запуская безумный круговорот материальных вещей. Человек, сам того не замечая, становится смирным пассажиром поезда, в который его заманивает прогресс. Без нашего согласия нас сажают на стремительную карусель. Нашу потребность в переменах точно предсказал революционер Троцкий — непрерывную революцию мы переживаем ныне со скоростью, какую этот несостоявшийся президент Советского Союза в свое время даже вообразить не мог.

Понятие прекрасного уже не составляет часть открываемой нами тайны, оно лишь блеклая характеристика тел, бездушной реальности, расчлененной и лишенной человечности. Реалистическое Искусство в культуре Древней Греции родилось из ремесла, утверждают теоретики классического искусства. Так это или нет, но художники и правда были ремесленниками, а сегодня они ими не являются и не должны становиться. Изобретательность тех, кто в конце семидесятых оформлял витрины магазинов, была такова, что этот род занятий стремительно преобразился в концептуальное искусство. Впервые в истории человечества рынок и модернизация, выдвинув нестандартные модные идеи и назвав их перформансом, породили Искусство без Творения. Для меня концепт прекрасного столь же древний, как «Эннеады» Плотина, и его напутствие «Обрати свой взор внутрь себя и смотри» по-прежнему актуально. Прекрасное невидимо, оно открывается при пробуждении чувств, а не при взгляде на рекламный щит, где красота преподносится как товар с этикеткой. Реальность никогда не назовешь прекрасной, это просто реальность. Реализм может завести нас в лабиринт, блуждая по которому мы можем открыть прекрасное, причем оно будет скрыто от нас — что нехарактерно для нашего времени. То есть человек вынужден искать прекрасное, обратив взгляд внутрь себя, и слова того болвана, который тридцать семь лет назад в кинотеатре «Первое мая» спросил меня: «Не видишь, что мне не видно?» — стали лейтмотивом современной эпохи, стоном умирающей цивилизации. В большинстве своем люди видят, что происходит, но не хотят осознавать то, что видят. Или притворяются, будто в происходящем ничего не смыслят, когда понимают, что попали в сеть и им уже не выбраться. Лишь немногие сохраняют чистоту видения и, сосредоточившись и заглянув внутрь себя, видят результат работы пылесоса «Кирби», который засосал уже все, оставив нам только ужас пустого пространства. Но Петер Хандке не отринул понятие прекрасного: «В целом прекрасное, то есть гармония естественных тонов, исчезает при грубом и настойчивом подражании, однако сохраняется при создании новой цветовой палитры, параллельной прежним палитрам, как у Ван Гога и Сезанна!»

Поэтому необходимо вспомнить проникновенное наставление Плотина, чьи труды так вдохновляли первых христиан, осознать, к чему мы пришли два тысячелетия спустя, во времена заката цивилизации, к которой принадлежим, и понять, до чего мы бессильны.

«Если ты еще не видишь в себе красоты, поступай как скульптор, придающий красоту статуе: он убирает лишнее, обтачивает, полирует, шлифует до тех пор, пока лицо статуи не станет прекрасным; подобно ему, избавляйся от ненужного, выпрямляй искривления, возвращай блеск тому, что помутнело, и не уставай лепить свою собственную статую до тех пор, пока не засияет Божественный блеск добродетели. Добился ты этого? Ты это видишь? Смотришь ли ты на самого себя прямым взглядом, без всякой примеси двойственности?.. Ты видишь себя в этом состоянии? В таком случае ты получил свой видимый образ; верь в себя; даже оставшись на прежнем месте, ты возвысился; ты больше не нуждаешься в руководстве; смотри и постигай.

Но если станешь созерцать, замаранный пороками, еще не очистившись или пребывая в слабости, из-за своей немощи не сможешь смотреть на то, что исполнено сияния, и не увидишь ничего, даже если окажешься перед тем, что можно узреть. Воистину, необходимо, чтобы глаз стал равен и подобен предмету созерцания, ведь только так он сможет смотреть на него. Глаз никогда не увидел бы Солнца, если бы не был подобен Солнцу, и душа не увидела бы прекрасного, если сама не была бы прекрасна»[17].

Уже на следующий вечер — новое выступление, в другом городе. Как избавиться от картины? Начинается концерт, публика разогрета, все скачут; пьяный итальянец развязывает мне шнурок на ботинке, наваливаясь на микшер; похоже, наркотики держат его в каком-то отдельном мире; наконец он поднимает шнурок высоко над головой, а затем демонстративно заглатывает его, точно спагетти. Поднимается гвалт, все хохочут, а у меня уже созрел новый план. По завершении композиции я бегу в гримерную, якобы за шнурком, достаю из шкафа картину, мчусь по коридору. Пробегаю мимо охранника с «Моторолой», машу ему, он машет в ответ.

— Мощно, Эмир, мощно!

Оказавшись сбоку от подмостков, прислоняю к ним картину. Охранник ничего не замечает. Прости, Анастасия, eskuzami, господин Жаба.

Концерт закончился, а улыбка все не сходит с моего лица, движения наконец стали спокойными и непринужденными, прощай навсегда, картина, чао белла! Приняв душ, решаю полакомиться моцареллой с оливковым маслом, ресторан совсем рядом, в сотне шагов. Идем туда все вместе, голодные и счастливые, как школьники на каникулах, всем не терпится поужинать, и мы выкрикиваем:

— Помодори, помодори!

В ресторане поднимаю стопку с граппой и предлагаю тост, все поднимают стопки вслед за мной и чокаются.

— У тебя сегодня, случайно, не день рождения?

— Нет, но повод веселиться есть.

— Может, ты влюбился?

— Разлюбил!

Я запеваю:

«Плясали молодцы на сербской земле…»

Кажется, кто-то взбежал по длинной лестнице ресторана? Думаю: уж точно спортсмен. Подходит охранник, не скрывая ликования:

— Ваша картина, синьор! Ее нашли рабочие, разбирая сцену, картина цела и невредима, какое счастье!

Вручает мне холст, я роюсь в карманах.

— Что вы, что вы! — отшатывается охранник. — Я же знаю, какое это сокровище для человека искусства!

Во мне происходит что-то странное: неужто сила, которая действует снаружи и одновременно имеет спусковой крючок внутри, играет мною, превращая в электрического ската? Может, у меня температура? Начинаю понимать, что уже не избавлюсь от картины без великой драмы. Залпом допиваю ракию.

Почему никто из этих людей не замечает, что картина бездарна? Или, может быть, они знают об этом? И просто притворяются, потешаясь над моей трагедией? Почему ни один вор не украдет ее? Да потому, что воры крадут ширпотреб, который можно продать! Впрочем, я неправ, на самом деле воры метут все подряд. Ладно, не важно, но выходит, что согласно этой логике любой голливудский фильм ценнее работы Трюффо? Невообразимо! Но мне-то что делать? В одной точке сходятся чувство вины (разве можно отправить на свалку чей-то труд, картину?) и потенциальное смущение при мысли: а ну как господин Жаба узнает о том, что я выбросил картину его жены? Наверное, я умру от стыда, а он — от разочарования во мне. Не будь на свете хороших людей, подающих пример, я мог бы сделаться человеком дурным и не страдать от этого; и все же мне хотелось бы верить, что я по мере сил борюсь со своей бесчеловечной натурой. Они — хорошие, а я нет. Впрочем, болтаю пустое. Может быть, дело не в доброте? А в сочувствии?

— Господину Кустурике и его музыкантам — кьянти 1995 года, лучший сбор!

Мы поднимаем бокалы, и теперь я знаю, что делать!

— Аугури[18], синьор, этот ужин — трогательный знак вашего гостеприимства, и я хочу вручить вам подарок в присутствии музыкантов нашей группы. Эта чудесная картина отныне принадлежит вам.

Встаю и широким жестом передаю ему картину.

Тишина. И — веселое лицо хозяина ресторана:

— Вы щедрый человек, но я никак не могу принять такой подарок, ведь это ваша картина, я знал покойную Анастасию, мы вместе ходили в музыкальную школу, я знаком с ее супругом! Представляю, сколько стоит это полотно… Знаете, она в жизни не продавала свои картины дешевле пяти тысяч евро за штуку!

— Но вам не придется платить за этот холст ни единого евро!

Он знает господина Жабу и знал покойную Анастасию. Пусть я пьян, но все равно готов провалиться под землю.

— Так что картина — ваша, а от меня вам mozzarella buffala all'olio и кьянти 1997 года, лучший урожай десятилетия!

Сегодня сложно судить, насколько я был тогда глуп и бестактен. Так или иначе, неловкость и стыд тонут в очередном бокале кьянти. Остаток вечера сохранился в моей памяти подобным фильму на испорченной 35-миллиметровой пленке. Администратор Андреа утешает меня:

— Завтра картину понесу я! Не переживай!..

— Да не нужно, спасибо! Я пьян и слегка несчастен.

— Доверь картину мне вместе со своей бедой!

Меня выводят из ресторана, подхватив с двух сторон под мышки, пальцы ног волочатся по асфальту. Администратор, уложив меня на кровать, вешает картину.

И снится мне город — как на ладони вижу Петра Апостола Спелеолога, он готовится к новому выступлению в Лионе. В шатре на сцене, которую возвели на рыночной площади, маэстро потягивается, разминает пальцы, ассистент подает ему фрак; я возникаю непонятно откуда и перехватываю фрак у ассистента, Петер строго смотрит на меня:

— Верни ему фрак, не срывай представление!

— Что ты, Петер, прости.

— Никаких извинений — выйди-ка из шатра!

Собирается толпа, со всех сторон наплывает гомон и гул голосов. В смущении я смотрю на Петера из толпы, но улыбка возвращается, когда в опустившейся тишине выходит маэстро; я начинаю аплодировать и смеюсь, он останавливается и смотрит на меня с каната:

— Не отвлекай!

Сердце колотится и будит меня в три часа ночи. Всё, решение принято: сожгу картину! Будь что будет. Проделаю это в ванной. Идеальное преступление, как говорится. Если преступник кого-то убил, а тело не обнаружено, то и преступления не было.

Покупаю у портье спички и возвращаюсь в номер. Беру в ванной полиэтиленовые шапочки для душа, засовываю их в круглые детекторы дыма на потолке, мажу обувным кремом раму и чиркаю спичкой. Рама воспламеняется. Несу картину в ванную и, затворив дверь, возвращаюсь в комнату.

Жду. Огонь разгорелся не сразу, дым просочился только минут через двадцать. Закуриваю сигару, хочется увидеть настоящее пламя — дыма, который уже заполнил почти всю комнату, мне недостаточно. Проходит совсем немного времени, и раздается сигнал пожарной тревоги, в коридоре хлопают двери, доносится топот. Однако странно, сирена звучит где-то в другом крыле отеля, в моем номере детекторы заткнуты. Заглядываю в ванную и вижу невероятное: горит все, кроме полотна госпожи Анастасии! Огонь перекинулся с рамы на полотенца, полыхает туалетная бумага, плавится ободок светильника, бумажные салфетки сгорели почти дотла, тает крышка унитаза… На миг замираю: как вышло, что огонь не охватил картину? В раскаянии хватаюсь за раму и, обжигая пальцы, выдираю из нее холст, включаю душ и поливаю все, что поджег. Масло на полотне госпожи Анастасии невредимо. Высовываю голову в коридор, начинает завывать еще одна сирена, как в нацистском лагере, комната вся в дыму. Выбегаю из номера. Вой сирен повсюду. Паника, люди натыкаются друг на друга, кто-то кричит «Пожар!», я мчусь по коридору, затем бросаюсь обратно в номер. Скатываю картину и снова выбегаю со слезящимися от дыма глазами.

— Что случилось? — спрашиваю первую скрипку.

— Какой-то идиот прожег утюгом занавеску, горит целое крыло. Что с картиной?

— Ничего, все в порядке.

— А где рама?

— Не знаю, мне больше нравится так.

На первый этаж сбегались взбудораженные люди, и лишь на следующий день в автобусе я узнал, что детекторы дыма сработали сразу в двух номерах: в одном веселились музыканты, курили и выпивали в компании девиц, в другом какая-то женщина гладила белье и забыла выключить утюг, от которого вспыхнула занавеска. И только из моего номера сигнал не поступил.

В очередном городе, куда мы приехали, мне не спится, уже глубокая ночь; названия города я не знаю, да и знать не хочу. С реки поднимается туман: простыни, одеяла, полотенца, вся комната пропитана влагой. Едва сомкнув глаза, слышу шепот и, приоткрыв глаз, вижу на балконе два силуэта. Закрываю глаз, вслушиваюсь в бормотание, сквозь приоткрытую дверь прилетает легкий ветерок и колышет занавеску, а потом от толчка ботинка дверь распахивается. Сердце включает четвертую передачу, но зверь внутри меня спокоен. Пусть меня ограбят, и я погонюсь за ними, буду преследовать, как Кутузов отступавшего Наполеона. Они роются в моих вещах, шарят по комнате лучом фонарика и не видят меня, укрытого одеялом. Переговариваются шепотом.

«Un bellissimo picture di Zingari!»[19]

«Grande qualità»[20].

Я тебе покажу «grande qualità», думаю я! Они забирают мой телефон, сумку, картину и опять выходят на балкон. Замерев, я наблюдаю за ними. Перелезая через перила балкона четвертого этажа, вор передает полотно напарнику, который уже спустился этажом ниже; я натягиваю брюки, обуваюсь и мчусь вниз по лестнице. Пробежав мимо службы портье, останавливаюсь возле вереницы деревьев на противоположной стороне улицы. Приседаю на корточки за припаркованной «лянчией» и жду. Шагов пока не слышно, те двое еще лезут вниз по балконам. Я намерен проследить, в какую сторону направятся воры. Они идут прямо на меня! Бросив украденное на заднее сиденье, садятся в машину. Я подползаю к багажнику, открываю его и, словно бесплотная тень, ныряю в его темноту. Машина трогается и, проехав немного, тормозит. Воры выходят отлить. Сильные, долгие струи. Молодые преступники смотрят на солнце, восходящее над рекой со стороны леса. Думаю: вот удачный момент, вылезаю из багажника, осторожно открываю заднюю дверь и достаю картину. Вор, что стоит ближе к машине, видит, как я удираю, и пускается вдогонку. Бежит за мной и орет:

— Держи вора!

По пустынной улице, что спускается вдоль реки, отдается топот бегущих людей. Второй вор, более прыткий, почти настигает меня и дергает картину из рук.

— Не отдам, она моя, отпусти!

Он вскидывает кулак, но промахивается и падает. До отеля еще двести-триста метров. Второй вор — тоже неплохой бегун, он пониже ростом, темнокожий. Я задыхаюсь, ноги несут меня вперед, к отелю, и тут вор прыгает мне на спину, и мы падаем. Чувствую сосновый запах туалетной воды, вцепляюсь ему в волосы, намазанные гелем, локтем бью в челюсть. Стряхиваю его и, поднимаясь на ноги, выдаю: «Пино Силвестре[21], значит, ха!» Он пытается встать. Я подскакиваю к нему, наступаю ему на грудь, не без труда отбираю картину и несусь прямиком к отелю. Кода на двери я не знаю и принимаюсь кричать: «Помогите!» Слышу пение. Спасен, думаю я. Из-за угла появляется компания подвыпивших немцев, они идут ко входу, а воры между тем все ближе, и тогда я смешиваюсь с немцами, один из них набирает код, наконец я в безопасности, взлетаю по лестнице к себе в номер.

Забаррикадировав дверь, не смыкаю глаз до самого утра, счастлив тем, что похитить мою картину злодеям не удалось. В конце концов усталость нагнала на меня сон.

То и дело просыпаюсь от невыносимой жары и, снова проваливаясь в сон, слушаю шум реки.

Скоро утро, и я раздумываю над тем, куда спрятать картину, чтобы ее опять не украли.

Ну, вот и все. Пожалуй, над этим еще можно поработать… говорю я Петеру, глядя ему в глаза.

— Хороший рассказ, даже очень, только конец — сплошь выдумка…

— Но так оно и было на самом деле! — говорю я, а потом думаю: разве это имеет значение? Молчу, благодарный Петеру за то, что выслушал мою историю, провожаю его к выходу и машу рукой, он садится в машину, а я остаюсь. Курю. Подходит швейцар:

— По нашим законам курить можно не менее чем в десяти метрах от отеля.

— Но это же прямо посреди улицы!

— Ваша проблема!

— А если меня собьет машина?

— Тогда вами займется муниципалитет, а заодно могильщики. Плюс страховая компания. И все наживутся за ваш счет! Шутка, ступайте, покурите там, на углу…

Сдерживая ругательство, поднимаю глаза к небу, голубая крышка вьется у меня над головой — и что же я делаю? Жалуюсь.

— Нобелевский лауреат зарубил мой рассказ!

— Вовсе не зарубил, он просто сказал, что концовку ты выдумал! Ничего не поделать, он лауреат, но знаешь, вообще-то вышло неплохо.

— И это говоришь мне ты!

— Сюжет неплох. Правда, слишком уж закручен, и фильмы твои такие же, чересчур барочные, больно ты их перегружаешь всякой всячиной, лауреат прав.

— А что ты имеешь против барокко?

— Ничего, но как — то у тебя все получается замысловато.

— Но я так живу, а что касается избытка декора, то Иерониму Босху это тоже было не чуждо.

— Ты ведь прекрасно знаешь, о чем я!

— Я-то знаю, а вот ты — нет.

Отшвырнув сигариллу, я подпрыгиваю, как бы намереваясь вступить со спутником в кулачный бой.

— Угомонись, я никому не позволю над собой куражиться!

Работаю кулаками, как боксер на ринге, безуспешно пытаясь сразить крышку хуком. Мимо идут люди, некоторые робко улыбаются, недоумевая, зачем я размахиваю руками в воздухе, и думают: вот придурок. Кто-то вызывает охрану, ко мне подходит грузный тип и мягко говорит:

— Для тренировок есть более подходящие места.

— Это не тренировка!

— А что же?

— Борьба с совестью.

— Скорее напоминает боксерский раунд.

— То есть кикбоксинг без участия ног?!

— Что-то в этом духе…

Удостоверившись в моей безобидности, он вернулся в отель. Вот и славно.

Грожу крышке указательным пальцем. Гнев захлестывает меня все больше, пока я иду к лифту, и уже настоящая ярость заставляет снова выйти на улицу, но голубой спутник исчез. Как и всегда: сперва он тут, а потом его нет, то видишь его, то не видишь.

В восемь вечера на сцене стокгольмского концертного зала появляется подтянутый пожилой мужчина, это дирижер Герберт Блумстедт; зал накрывают аплодисменты, и у меня ощущение, будто целая стая соколов вспорхнула над горным озером. Шепотом делюсь метафорой с Майей, она удивляется:

— Но ведь соколы не летают стаями!

— Я имел в виду звук, а ты…

— Тише, нас тут и так считают варварами.

Чуть погодя Майя слегка толкает меня локтем в бок:

— Он, наверное, дирижировал оркестром и когда чествовали Андрича!

— В самом деле?

— Смотри, сколько ему лет!

В программе значится: Герберт Блумстедт, родился в 1927 году. Значит, девяносто два года. Как нужно жить, чтобы простоять за пультом почти целый век! Разумеется, он не думает о том, сколько ему еще осталось. Для таких людей, как он, жизнь — явление прекрасное, все его движения сосредоточены в руках. Чтобы дирижировать оркестром до девяноста двух лет, необходимо каждый раз переживать умирание собственных рук, от самых плеч до кончиков пальцев. А к следующему концерту отрастут новые руки, они вновь начертают в воздухе письмена и прорастут корнями в чувства и мысли; эти руки упорядочивают первые тона, которые воспроизводят девяносто музыкантов, они выравнивают темп и за тысячную долю секунды до каждой темы велят вступить группе инструментов или приглашают начать сольную партию. Чувства летят к пальцам с невероятной быстротой, и, когда живешь вот так целый век, становишься сухим и крепким, как бамбук. Но самое важное не это. Среди людей искусства, которые работают руками, — художников, скрипачей — я знаю немало музыкантов-долгожителей. Один скрипач из Москвы, выпив, сетовал на то, что слишком зажился, и жаловался, до чего ему все надоело. «Случись мне умереть вовремя, не пришлось бы увидеть гадостей, какие нам явила жизнь!»

Владелец издательского дома «Бурда», господин Хуберт Бурда, явился вместе с сыном Якобом ко второму отделению. Хуберт, человек небольшого росточка, но с широкой улыбкой, краснощекий и потрясающе бодрый, шел, опираясь на палку. Когда я протянул ему руку для приветствия, он сказал:

— Если честно, то я знаю все ваши фильмы, но вот имени вашего толком не усвоил. Как все-таки произносится ваша фамилия?

— Тот же самый вопрос мне задал тридцать лет назад журналист в Нью-Йорке. Когда он выходил из дома на интервью, жена спросила его: «Ты куда?» — и он ответил: «На встречу с Костарикой!» — «Не забудь паспорт!» — «Да не еду я ни в какую Коста-Рику — просто человека так зовут».

— Когда я работал журналистом, таких недоразумений не было.

— А знаете ли вы, господин Бурда, что мы тут теперь все одна семья?

— Как это?

— Нас зарегистрировали как семейство Хандке.

— А, ясно. Недалеко от истины! Что же касается вашей фамилии — странная у нее фонетика…

— Вы не сильно ошибетесь, сказав «Кустарика». Букв столько же. Равно как и в фамилии бывшего президента Сербии Коштуницы.

— Между прочим, господин Коштуница, мой сын видел все ваши фильмы. И считает, что вы лучший из немецких режиссеров.

— Папа, ты имеешь в виду — европейских?!

— Какая разница, главное — уровень!

— Вот именно, не важно; теперь, в отличие от того американского журналиста, вы понимаете, что, когда произносят мое имя, имеют в виду человека, а не страну в Латинской Америке. Итак, Кустурица.

Потом, в ту же ночь, небесно-голубой спутник подлетел к окну моего номера, но я решил обойтись без бесед. Притворился, что не замечаю его, и никак не отреагировал на попытки привлечь мое внимание.

«Мы долго еще не увидимся, лети прочь, спутник, оставь меня в покое…»

Утром спускаюсь выпить кофе. Проходя мимо лифта, вижу Петера и секретаря Матса — их отделяет от меня стекло. Матс вежливо улыбается, но по тому, как ведет себя Петер, я догадываюсь, что разговор не из приятных. С неохотой, коротко отвечает Петер человеку, с лица которого никогда не сходит улыбка. Иду к стойке бара, заказываю пиво и краем глаза наблюдаю за ними, слежу за развитием событий в застекленной выгородке. Дизайнер явно приложил руку к устройству мест, где можно уединиться, — совсем как в фильмах, когда в одном кадре показаны крупным планом два человека, каждый в своем окне. Петер качает головой и по-прежнему отвечает скупыми фразами; стоит ему начать говорить, как Матс принимается горячо что-то доказывать, хотя в жестах он сдержан! Что происходит? Направляюсь к лифту, неподалеку замечаю Софи.

— Петер здесь?

— С секретарем.

— Что они делают?

— Беседуют.

Из лифта выходит Майя. В тот же момент, после почти часового разговора, Петер прощается с секретарем. Софи идет к Петеру, он опускается в кресло; я, проходя мимо, спрашиваю:

— Чем он тебя донимал?

— Всяким вздором. В общем, он хочет… Битый час твердил одно и то же, дескать, его желание — чтобы все меня полюбили.

— Почему все должны тебя любить? Мы же не на «Евровидении»!

— Вот именно! Во-первых, я совсем не стремлюсь к тому, чтобы меня любили все; а во-вторых, я могу просто взять и уехать домой.

— Да с какой стати?

— Он просил о том же, что и журналист из «Нью-Йорк Таймс». Сребреница.

— Но что они могут сделать? Не дать тебе Нобеля? Ты ведь не депутат парламента, подотчетный государству и своей партии. Ты в ответе перед Гёте, Сервантесом, Ницше. Нобелевская премия дается не за политические заслуги, тут решение за Андерсом и его ребятами!

— Они вольны сделать все, что им заблагорассудится, но при этом знают: я могу просто уехать. Ладно, на этом хватит, увидимся завтра!

Мы разошлись по своим номерам; вечером праздновали день рождения Михаэля Крюгера, с которым я был хорошо знаком и которого не видел двадцать лет, с момента премьеры фильма «Черная кошка, белый кот» в Монако.

Если декабрьскими ночами в Стокгольме не идет снег, то редко обходится без дождя с тяжелыми снежными хлопьями или мелкой мороси. Напряженность росла, кажется, она и не была вызвана расхождением во взглядах на наши войны, просто лилась с неба. В ресторане, похожем скорее на покои монархической особы конца восемнадцатого века, поэт Михаэль Крюгер поднял бокал и в качестве именинника произнес первый тост — за присуждение Хандке Нобелевской премии. Наша тесная компания, подумал я, чем-то похожа на кружок петрашевцев, русских заговорщиков, осужденных за преступный умысел против царя. Нам, разумеется, арест не грозил, однако напряженность, которую создал секретарь Академии Матс, не улетучивалась. Почему это накануне вручения Нобелевской премии писателя принуждают обозначить некую позицию по вопросу, никак не связанному ни с литературой, ни с творчеством, которому он посвятил больше полувека?

В прошлом столетии Нобелевский комитет часто присуждал премии писателям из стран, находившихся по ту сторону железного занавеса, и после того как лауреату вешали на шею медаль, его жизнь становилась легче и оказывалось возможно терпеть идеологическую анафему, какой его предавали на родине; такого писателя можно было узнать по легкому облачку, что покачивалось у него над головой подобно шляпе, защищающей от солнцепека.

Но что тем временем произошло на востоке — не подернут ли мир новой, куда более жесткой завесой, отделившей Восток от Запада? Сегодня она не просто разъединяет две половины планеты — она падает нам на голову. Чудище тоталитаризма подминает земной шар! Спустя тридцать лет после распада Советского Союза и краха коммунистической идеологии позиция Хандке разозлила оберштурмфюреров глобализма. Они не просто, размахивая руками, разгоняли облачка над головой Петера, но, подобно фанатеющей толпе, изрыгали в его сторону огонь. В прежние времена существовал консенсус. Писатели Востока ратовали за права человека, потому что ими не обладали. Ныне же эти права попраны, ими в основном прикрываются те, кто их узурпировал, в то время как большинство людей совершенно бесправно. Людей слишком много, и только это не по нраву вампирам и кровопийцам, потому, когда в ком-то пробуждается славянская любовь к справедливости, его необходимо унизить, равно как и защищаемый им народ.

На ужин пришел и Вим Вендерс, с которым Хандке связывали дружба и совместная работа. Не знаю, был ли он в курсе «дела секретаря Матса», однако же он то и дело вставал из-за стола, поправлял подтяжки на брюках, отходил к окну и вообще суетился, как эпизодический персонаж из собственного же фильма. Мы с Крюгером вспоминали нашу встречу в Монако двадцать три года назад. Тогда он получил премию за свой поэтический сборник, а мою «Черную кошку» удостоили награды за «самый популярный иностранный неанглоязычный фильм».

— Что происходит у вас на Балканах? Отчего столько горя и крови?

— Я тоже могу тебя спросить: как так случилось, что в девятнадцатом и двадцатом веках у вас погибло столько людей? Разница лишь в том, что, побеждали вы или проигрывали, уступая интересам тех, кто был сильнее, ваши войны велись ради выгоды, а наши войны ведутся либо за свободу, или из вражды к соседу-иноверцу — то есть против чужих интересов.

— И все же это массовые убийства…

Всякое общество основано на злодеяниях, которые оправдываются прогрессом или необходимостью выживания. Гердер называет «гуманностью» чувство долга одного человека по отношению к другому, гражданина к гражданину. Гуманность — это смысл истории. Народы входят в историю, чтобы внести в нее свой вклад, а как только эта задача выполнена и их долг человечеству отдан, они исчезают.

— Помимо исторических уроков, которые мы усвоили от вас, существует импульс, толкающий на массовые убийства ради мести; вокруг этого и вертится история Балкан. Наша месть — ветхозаветная, она рождается как обет, данный теми, кто выжил: когда наступит время, то есть грянет очередная война, совершить кровавое деяние. И вот парадокс: сегодня из-за отношения к одному из таких злодеяний мы ждем, не скажут ли нам, что зря мы приехали в Стокгольм.

— Как это — зря?

— Думаю, Хандке шантажируют. Не то чтобы это был шантаж в чистом виде, но…

— Но — каким образом?

— Битый час секретарь Академии Матс пытался убедить Петера в том, что до вручения ему премии все должны полюбить его!

— Не понимаю.

— Я тоже, но ему предложили изменить точку зрения на события в Сребренице, что, на мой взгляд, не слишком умно. Какого бы мнения о Сребренице писатель ни придерживался, если он скажет то, что требует Матс, ему не поверят даже его противники.

Напряжение, висевшее в воздухе во время празднования дня рождения Михаэля Крюгера, стало частью дальнейших заметных событий. С момента нашего приезда в Стокгольм на слуху были протесты матерей Сребреницы, о которых писатель, впрочем, сказал: «Будь я матерью, оплакивал бы своих покойников в одиночестве!»

Затем разнеслась весть о том, что на вручение Нобелевской премии приедут и матери Республики Сербской, чьих сыновей, а также мужей и братьев убили мусульманские солдаты. В самый канун торжественной церемонии все еще решался вопрос, выйдет ли Петер Хандке на сцену, чтобы принять высочайшую литературную награду.

Великое падение вверх

Никогда прежде Петру Апостолу Спелеологу не доводилось принять такой вызов, какой словно бросал ему пейзаж, открывшийся с крутого склона, над которым тянулись стальные тросы, прежде служившие для переброски песка с одного берега Дрины на другой. Петр Апостол Спелеолог взобрался по ржавой лестнице туда, где по обеим сторонам большого шкива стояли, точно разбитое войско, потрепанные вагонетки. Едва он ступил на железную платформу, трос вздрогнул, а кузова слева ударились друг о друга — один, два, три, он не стал их считать. Повесив рюкзак на шкив, он застегнул страховку, прицепил карабин к тросу и вдруг ощутил, как сердце переполняет гармония: далеко внизу течет река, над которой он, никем не наблюдаемый, пройдет до противоположного берега, а рядом, слева и справа, — ржавые вагонетки, которые продолжали соударяться и, словно расставляя музыкальные акценты, вкрапляли звуки ударов в неумолчный рокот реки. Почувствовав южный ветер в рукавах рубашки и в штанинах брюк, он шагнул вперед. Вагонетки снова стукнулись друг о друга, но теперь качнувшись в другую сторону. Он знал, как ходить по провисающему канату. Ноги ставишь, как в балете, в третьей позиции, слегка растопырив пальцы, а потом отводишь левую ногу чуть назад, притормаживая стопой. Спуск к реке будет едва заметным скольжением — до противоположного берега. Из-под ног сыпалась ржавая крошка, расцвечивая воздух по обеим сторонам троса.

Он раскинул руки, подобно крыльям птицы, готовящейся к полету, поймал равновесие и осторожно двинулся навстречу Дрине. И на что мне все это сдалось, подумал он при этом. Глупо спрашивать. Как если бы случайный прохожий удивлялся, почему профессиональный баскетболист, проходя мимо школьного стадиона, встревает в детский матч.

Он подтягивал одну ногу к другой, скользя вперед, вокруг полная безмятежность, лишь цвет реки тревожно холоден. По сути, ответом на вопрос, на что ему все это сдалось, могла быть только Дрина. Попробуй-ка хоть кто-нибудь, кроме тех, кто пересекает реки по мостам, пройти над рекой, на дне которой лежат древнеримские монеты и черепа солдат, павших в сотнях войн, свидетельствуя о том, что этот мощный поток омывает тайну одной из самых смертоносных границ Европы! Говорят, здесь встречаются Восток и Запад.

«Здесь-то они и расходятся», — подумал Петер.

Те, кто в погоне за выгодой разделял два этих мира, как правило, преподносили себя самыми ярыми поборниками гуманизма, противниками убийств. Возле этой реки веками предпринимались безуспешные попытки соединить берега, культуры и цивилизации. Быть может, как раз поэтому Петер сейчас идет по канату. Быть может, после Иво Андрича он станет первым, кто соединит берега Дрины. Иво совершил это в литературе, Петеру выпал шанс проделать это в жизни — в своем эксцентричном неподражаемом стиле. Он никогда не забывал, что два берега неразрывно связаны. Здесь, по обе стороны реки, некогда жили племена с общими праславянскими корнями. Со времен завоевания Балкан османами правый берег, вспомнил Петер слова Андрича, принадлежал туркам, которые до вчерашнего дня были сербами, а сегодня зовутся боснийцами. Берег напротив принадлежал сербскому народу. Согласно такой географии, сказал себе Петер, я иду со стороны боснийских обывателей к земле сербов. Может быть, сегодня вечером я запишу в свой блокнот, что я единственный канатоходец, связавший два противоположных берега. Нет, я вовсе не озабочен сбором фактов для собственного жизнеописания. Просто не стоит забывать, что нигде на европейских задворках империй жизнь человека не была так дешева и люди не убивали друг друга столь же подло и ожесточенно, как тут. Когда они не воюют, что-то необоримое вторгается в их бесцельные блуждания и в их жизнь, не управляемую одной лишь логикой и жизненными устоями.

Вдоль путей железных Лайковаца идет Миле! Идет Петер по канату через Дрину. Здесь живет последний из европейских народов, представителям которого удается — лучше, чем мне, — сделать свою жизнь абсолютно спонтанной, сладостным странствием без заранее заданного маршрута, когда нередко достигаешь цели, которой даже не ставил перед собой. Лишь начав делать что-либо, эти люди строят план, и в итоге только они одни знают, в чем состоит смысл их жизни. С течением времени на этой земле развились разные культуры, столкновение которых вписывается в конфликт цивилизаций, длящееся до сих пор. Когда в 1995 году закончилась война в Боснии, шехиты — так называют себя боснийские бойцы — пели дифирамбы Саудовской Аравии, а не Соединенным Штатам, бомбившим сербов.

Готовясь сделать второй шаг над рекой, вместо попутного ветерка — Дрина перестала быть лишь образом, от которого становилось зябко, но виделась теперь как толща зеленой воды, как непроглядный тоннель — Петер ощутил холодный воздушный поток, сковавший, словно кандалами, все пространство вокруг. Он не сбавил темпа, стараясь идти так, чтобы трос не раскачивался слишком сильно, точно детские качели, не пружинил вверх-вниз. Монотонный шум реки внезапно прорезал стрекот сверчка, который, пока шаги следовали друг за другом, заглушил даже птичий щебет; могучую Дрину стало едва слышно. Петера это не испугало, но как быть со сверчком? Тут же из памяти хлынули образы детства, когда он ноябрьской ночью грел руки у печи, а рядом сидел его дядя, брат матери, только что пришедший из армии. Дядя был пьяницей и невротиком, но среди односельчан слыл добрым малым. Он никак не мог взять в толк, откуда зимой на кухне сверчок, — озирался, топал по полу и наконец убил его, а потом ему стало совестно, и он напился.

Петер замедлил шаг, сверчок все стрекотал, сидя где-то на тросе, и тут Петер замер. Установка, которую он давал себе всякий раз, когда ступал на канат, — видеть незримое — улетучилась. Сверчок был в нескольких сантиметрах от его ступни, Петер его увидел и, лишь замерев, понял, что останавливаться ни в коем случае было нельзя. Зачем он это сделал? Он стал балансировать, раскачиваясь вправо-влево. Пружиня вверх-вниз. Перепрыгнуть через сверчка никак не получится. Давить — нельзя, иначе оглохнешь. Трос взлетал и снова опадал, а Петер, вытягиваясь в струну, а затем приседая, сглаживал амплитуду колебаний. Он словно перевоплотился в ковбоя, укрощающего мустанга. Ему стало ясно, что он попал на качели, вплотную приближающие его к смертельной опасности. И тут он обнаружил, что сверчок исчез с его пути и стрекот раздается где-то за спиной. Трос успокоился, но допустить, чтобы он замер совсем, было нельзя, сначала нужно поймать новый баланс, делая в ответ на изменение высоты более широкий шаг, вперед-назад. Еще пару секунд канат трепетал, потом затих; Петер снова раскинул руки, точно крылья. И вернулся к правильному ритму — так сердце после приступа тахикардии вдруг возвращается к ровному биению.

Он оказался над серединой реки быстрее, чем предполагал. Дрина казалась шире и зеленее, чем на фотографиях. Ее мерный рокот вспороло тарахтение лодочного мотора, приближавшееся со стороны Вишеграда. Петер был уверен, что дойдет до конца. Но в начале второй половины пути опять началась качка!

Трое безбородых юнцов, перехватываясь руками, приближались по тросу с противоположного берега к середине реки. Они быстро достигли цели и, один за другим, явно мастера этого трюка, соскочили в воду. Когда спрыгнул последний, Петер потерял равновесие и полетел вниз, точно камень из натянутой пращи. Падая, он активировал смотку страховки, которой за лодыжку был привязан к канату, и голеностоп прожгла невыносимая боль. Петер повис ногами кверху. Глянул на рыбака, плывшего к Старому Броду, — тот, бессильный чем-либо помочь, лишь развел руки. Лодка исчезла, рокот мотора стих. Возгласы юнцов слышались уже почти с суши. Ветер пронес мимо лица кленовый лист — он опускался на воду, описывая ровные круги, и Петер успел поймать взглядом сверкавшую на нем каплю росы. Привязанный за ногу к тросу, он вдруг ощутил в себе рьяность австрийского альпиниста и принялся раскачиваться, рыча, словно входил в ритм обряда, посвященного культу предков. Он рычал все громче, и это помогало раскачиваться, вот он уже вышел в горизонтальную плоскость и лег на канат. Ему слышался бой барабанов, в разное время сопровождавших его выступления, и в тот миг, когда он должен был, зацепившись свободной ногой за трос, ухватить голень рукой, кисть не справилась. Оказавшись в исходной точке, он опять висел вниз головой. Попытался расслабиться, глядя на студеную Дрину, но внезапно тело залихорадило и мышцы свело, он дрожал, вся кровь прилила к лицу! Он снова принялся раскачиваться влево-вправо, пружинить вверх-вниз, но теперь не спеша, постепенно увеличивая амплитуду, и над речной долиной эхом катился его голос, отскакивая от громадных скал у ворот Старого Брода. Отзвук собственных воплей наделял его силой, какой он раньше никогда в себе не чувствовал. «Влево-право», «выше, выше», «вверх-вниз», «вот так, вот так», «к черту, к черту», — твердил Петер. Когда его тело взмыло над канатом, он ухватился за него обеими руками. Скрестил ноги и вскарабкался, подтягиваясь на руках; его била дрожь, слабость растекалась по всему телу. Что это — демоны толкают меня к смерти или обратно, в жизнь? Он посмотрел на Дрину и осознал, что прыжок с высоты в пятнадцать с лишним метров — единственный способ спастись. Но как отцепить карабин и выпростать больную лодыжку?

Свободной ногой он попытался это сделать. Мыском левого ботинка силился расстегнуть карабин, но всякий раз удар был либо недостаточно резким, либо мимо цели. Петер заметил птицу, парившую у него над головой, и на миг присутствие живого существа заставило его забыть о смерти. Пустельга. Описав круг, сокол сел на канат совсем близко. Безмолвный и невозмутимый, он глядел Петеру в глаза и лишь иногда нырял головой под крыло, а потом опять выныривал. Петер еще раз велел себе расслабиться, после чего стал действовать, помогая себе выкриками без слов.

«Негоже человеку позориться перед птичьей аристократией», — думал он, раскачиваясь и мыча; на пятом махе слева направо ему удалось взмыть над канатом. Ринувшись вверх, он оседлал его. И подумал, что ни один властитель мира — ни царь, ни король, ни фараон, — сидя на троне, никогда не был так счастлив, как он в этот момент. Ощущая сильную боль в лодыжке, Петер с едва уловимой улыбкой смотрел на сокола, дыхание было тяжелым, прерывистым, его никак не удавалось выровнять. Безуспешно он пытался унять дрожь, сотрясавшую все тело. Пустельга не спешила взлететь. Петер склонился к ноге, прикованной к тросу, отцепил страховку и понял, что теперь он свободен. То есть как свободен? Падение с большой высоты — единственный свободный выбор? Он посмотрел вниз, осознавая, что после такого прыжка шансы выжить невелики: расстояние до глади реки изрядное, да и не затянуло бы в водоворот… Полный решимости соскочить в бездну, он с благодарностью взглянул на сокола. Пустельга спрятала голову под крыло, потом опять вскинула ее и, оттолкнувшись от каната, пустилась виражом к реке, паря низко над водоворотами, и наконец скрылась в соснах на левом берегу Дрины. Петер понял, что ему указан путь. И тут же прыгнул в реку. В свободном падении он распростер руки, как крылья, чувство времени исчезло, и казалось, что полету не будет конца.

Бог есть

Когда король Швеции Карл XVI Густав вручал Петеру Хандке Нобелевскую премию, лауреат трижды поклонился: Его Величеству, членам Академии, а после — нам, и все мы аплодировали. Казалось, он был тем самым художником, для которого слово имеет столь большое значение, что, «выходя из дома и уже почти переступая порог, он вдруг бежал назад к письменному столу и заменял одно слово другим» («Писатель после полудня»).

Словно в фильмах Мельеса, проникнутых волшебством, или на кадрах, снятых первой телекамерой, после каждого поклона Петера позади него оставалась бесконечная череда его силуэтов. Это был след той невиновности, о которой он говорил, узнав, что удостоен за свое творчество Нобелевской премии. Вот почему встрепенулась форель в озере Бохинь, а вслед за форелью — кувшинки и бабочки, которых писатель «благодарил, когда плавал, ведь они соткали внутри него сказку…»

Даже покосившийся петушок на трубе одного из домов в Мокрой Горе, годами неверно указывавший стороны света, при объявлении во все рупоры мира, что Хандке присуждена Нобелевская премия, стал безошибочно показывать север, юг, восток и запад жестяной стрелкой на своем королевском гребешке!

Итак, Бог есть, а если бы его не было, как утверждал Ницше, то какой земной суд смог бы вернуть права литератору, лишенному Нобелевской премии по политическим мотивам? Причиной такого действа была бы отнюдь не ошибка комитета, а взгляд самого писателя на трагедию балканских народов. То, что случилось, было победой частной позиции над обывательской философией, которая уже свойственна не только балканским территориям (и неизвестно, сколько времени она там удержится), но и всей мировой деревне. И доказательством того, что присуждение Нобелевской премии Петеру Хандке стало цивилизационным выбором, хотя его взгляды едва ли соответствовали тем, которых придерживались политики того времени.

После церемонии вручения премии «семейство» лауреата отвезли большим автобусом на ужин, который давал Карл XVI Густав. К счастью, поездка не походила на предыдущее странствие от «Гранд Отеля» до Академии. В пути мы с Майей испытывали огромное облегчение, хотя и не знали о мотивах исхода драмы, спровоцированной секретарем Матсом. Нам было неведомо, каким образом в день рождения Крюгера была разрешена дилемма и почему Петера не принудили исполнить условия, выдвинутые Матсом.

Одеты мы были сообразно случаю; гардероб подбирала Майя: на ней — черное платье, на мне — фрак, словно перед нашей же свадьбой. Жених и невеста. В длинном неотапливаемом автобусе-«гармошке» гости ехали с церемонии вручения на ужин, обутые в теплые ботинки, прихватив с собой элегантные лодочки и блестящие штиблеты. На поворотах публику мотало из стороны в сторону. Будто актеры в полном облачении, по пути в мэрию мы продолжали разыгрывать уже начатый спектакль. До нас донеслось скандирование. Я подумал, что это наверняка митинг против Петера. Надев очки, разглядел транспарант: «Свободу мигрантам». В холле мэрии гости переобувались, а улыбчивые гардеробщицы принимали шубы, пальто и зимнюю обувь. Торжественный ужин от имени Короля Густава в честь вручения Нобелевской премии пора было начинать. Андерс, председатель Комитета, сказал мне в дверях:

— Вот видите, все прошло без сучка и задоринки. Зря вы переживали: секретарь Матс — человек странный, да еще и сектант, но, к счастью, последнее слово осталось не за ним! Такие уж времена — люди бывают не слишком щепетильны в выборе средств, пытаясь повлиять на ход событий, и не пренебрегают легкими путями, стремясь вписать свои имена в историю. Но ведь если бы решающее слово осталось за Матсом, Петер вернулся бы домой, и тогда всему литературному миру, а также читателям было бы отказано в праве увидеть, как вручают премию тому, кто, на мой взгляд, является самым значимым писателем современности. Писателя необязательно любить всем, сейчас литература переживает расцвет, однако книги талантливых авторов все еще редки, и поэтому особенно важно, чтобы мировоззрение, идущее вразрез с главенствующими тенденциями в литературе, вдохновляло пишущую молодежь. Литература — по крайней мере, высшей пробы — всегда будет элементом андеграунда. Сегодня в зале кое-кто даже не хлопал, причем это вопрос скорее идеологии, чем литературного вкуса. Творчество Петера Хандке никоим образом не подлежит пропаганде через рупоры, это великая литература, и вопрос свободы писателя и его политических убеждений не связан с нашими предпочтениями. Мы живем не в Советском Союзе.

Громадное здание мэрии, изначально построенное без крыши — по образцу архитектуры итальянского Возрождения, — через несколько лет все-таки обзавелось кровлей, как положено. Его создатели сперва не учли того, что на севере климат иной, чем на юге.

Немного было в тот вечер столиков в зале мэрии, сидя за которыми гостям не хотелось спросить друг друга: «А вы-то как тут оказались?»

Наш званый ужин явно был самым пышным торжеством в Швеции. И это ничуть не странно! Юноши в форменной одежде дули в фанфары, приветствуя гостей и размахивая флагами, а на сцене сменяли друг друга певцы и музыканты. Из-за столиков не вставал никто. Всех предупредили, что пока длится ужин и, по крайней мере, пока король остается на месте, подниматься нельзя. Если бы он отлучился в уборную, это стало бы великим облегчением для людей со слабым мочевым пузырем, но Густав, похоже, обладал крепким здоровьем.

Между мной и Майей за длинным столом сидел Вим Вендерс, а возле меня — исполнительный секретарь Нобелевского комитета Анна Шёстрём Дуаги, которая знала, почему я здесь. Физиономия молодого человека, сидевшего напротив, заставила меня вспомнить Григория Александровича Печорина, героя Лермонтова. Разговор с ним о международной обстановке длился всю закуску, первое и второе блюда. Какую бы тему я ни затрагивал — Китай, нестабильность в Европе, миграционный кризис, — собеседник неизменно отвечал: «Вероятно. Вы уверены? Как знать, может быть, посмотрим». Он не только походил на Печорина внешностью — на тот образ, который я себе представлял, — но и, как у героя романа, в его взгляде сквозила высокомерная сдержанность. Может быть, он знал, с кем разговаривал, и не хотел, чтобы беседа зашла в тупик, где собрано все то, что разделяет страны процветающего северо-запада и страны юго-востока; так или иначе, его внешность наводила на мысль о варягах, которые во времена Киевской Руси селились по берегам рек и основывали мелкие княжества, пока не случилось татаро-монгольское нашествие; как утверждают некоторые историки, русский народ происходит в том числе и от викингов…

У Анны Шёстрём, прелестной молодой женщины, чьи большие голубые глаза не привыкли щуриться на скупом солнце, было чистое, открытое лицо, выдававшее в ней человека с доброй душой. Не зная, как начать беседу, я указал на карточку с ее именем, стоявшую на столе.

— Шёстрём! Вы, наверное, родственница Виктора?

— Виктора?

— Да, я имею в виду Виктора Шёстрёма. Он и Ингмар Бергман — самые знаменитые шведские режиссеры, а Шёстрём вдобавок актер! Вы не слышали о нем?

— Нет.

— Шутите!

— Вовсе не шучу.

Она смотрела на меня робко, но искренне. Неужели молодая особа, которая в числе других возглавляет Нобелевский институт, не слышала о столь значимой фигуре шведского кинематографа?

— Сожалею, господин Кустурица, но я и в самом деле не знаю, кто такой Виктор Шёстрём.

— Ну и ладно, ведь это знает интернет!

Румянец залил ее лицо, она взглянула на Вендерса, сидевшего слева, и тот с экрана айфона прочитал: «Виктор Шёстрём, основоположник шведского кинематографа, актер и режиссер, один из крупнейших деятелей искусства, играл, в частности, в фильме Ингмара Бергмана „Земляничная поляна“».

— Каюсь, но я и впрямь не слышала о нем!

— Ничего, он ведь из старшего поколения, — утешил я ее.

Черт меня дернул заговорить о том, что, казалось бы, общеизвестно! Молодежь не обязана знать тех, чьи фото раньше увешивали стены студенческих общежитий вместо икон. Надо было, конечно, придерживаться тактики чеховского учителя географии и говорить лишь об очевидном. Но и это было бы ошибкой. Ведь, по сути, в наши дни, когда пеняешь, что на улице холодно, тут же выскакивает бригада с мегафонами, трубя на все четыре стороны, что это неправда и холод — ощущение субъективное. Пусть даже температура ниже нуля. Настаивая на объективности истины, рискуешь вступить в идеологические противоречия с неправительственными организациями, члены которых в большинстве своем понятия не имеют, что участвуют в создании Всемирного правительства! Холод все ощущают по-разному, и кровообращение у всех неодинаково. А значит, надежнее всего узнать о погоде в интернете. И не заморачиваться. Просто свыкаешься с тем, что интернет стал подпоркой для человеческого разума, даже если ты мудрец и гений — не высовывайся. Разум тебе уж точно не пригодится. По большому счету, если сегодня слова не отражают чувств, как полагал Ницше, то подобным же образом знания не должны украшать человека и делать его целостной личностью. Да и с какой стати ему быть целостной личностью в мире, разорванном в клочья! Портные мироустройства, которые на протяжении веков шьют исторические события, даруют привилегии только себе самим и при этом убеждены в собственном альтруизме, а сегодня их больше всего беспокоит чрезмерный рост населения, и похоже, только этого переизбытка они и боятся. Думаю, совсем скоро в каком-нибудь НИИ разработают проект по трансформации людей в бабочек: утром из яиц вылупятся гусеницы, которые, окуклившись, обрастут крыльями, а к вечеру уже перемрут. Такое не исключено, ведь в науке и искусстве уже нет выдающихся личностей, а без великих людей невозможна ни наука, которая служит на благо человечества, ни настоящая культура. На что направить взгляд молодым художникам? На небоскребы — вместо Виктора Шёстрёма.

Мы живем в начале века, где возобладает забвение. Или, что более вероятно, возникнут новые религии. Религия науки, а также — и это еще хуже — тысячи сект, гуру и умников, сорящих пустыми словами. Деятели искусства, которые служили мне ориентирами в молодости, уже вне фокуса видимости. Есть ли надежда на то, что европейская цивилизация не подавит своих флагманов и не затушует высокие достижения своей культуры? Ведь иначе как ей выжить?

Потому наша с Майей вылазка в Стокгольм стала первым и, наверное, станет последним посещением церемонии вручения Нобелевской премии. Нам выпала редкая удача присутствовать на литературной литургии Петера, и именно тут я почувствовал, что, вопреки всему, искусство еще живо и его источник сакрален: сегодня искусство горит по меньшей мере как пламя свечи, и этого должно хватить, чтобы разжечь новый огонь и в условиях будущего, которое мы не в силах предсказать, создать новый мир. Корни его вберут в себя все минералы и важные крупицы прошлого, а те, кто в настоящее время по идеологическим причинам предан забвению, возродятся. Нам не суждено увидеть этот мир, но надо верить в него.

Петер ждет у стойки «Гранд Отеля» новую магнитную карточку, чтобы попасть в номер. Прежнюю он потерял. Он пробудет в Стокгольме еще два дня. Мы с Майей выкатываем из лифта чемоданы и подходим к писателю.

— Уезжаете?

— Все по плану. Спасибо за гостеприимство.

— Путь лежит в Сербию? Счастливые! Сербия прекрасна.

— Когда приедешь к нам?

— Весной собираюсь взглянуть на Андричград!

Пока чемоданы грузятся в такси, Петер обнимает меня и провожает до выхода:

— Не изгоняй демонов!

— Не буду, борьба продолжается, вот только они овладевают миром.

— Это уже другой вопрос.

— Вопрос первостепенной важности: а что такое искусственный разум, как не капитуляция человека перед демонами?!

— Человек — это одно, а мир — совсем другое. Не думай о мире, шагай вперед, наслаждайся ветром, смотри на камни…

— Верно, но что все-таки делать с искусственным разумом и убежденностью тех, кто в нем разбирается и полагает, что он превзойдет нас?

— Ничего. Они все сделают сами!

— Ты хочешь сказать, не сделают ничего? Но если машины станут умнее людей — вдруг они сами вступятся за нас и разгонят демонов?

— Нет, мы будем делать свою работу, а машины — свою, однако им не дано прожить жизнь такой, как она есть, они не смогут ощутить ласки средиземноморского бриза, а если и распознают опавший с дерева листок, все равно не способны будут почувствовать то, как «падающий лист держит на ладони лишь каплю утренней росы, принося ликование и восторг».

Говорить правду и быть остроумным — не одно и то же

Стюардесса авиакомпании «Эйр Сербия», стоя позади шторки, подглядывала за пассажирами первого класса, в том числе и за мной; Майя спала, а я приник к иллюминатору. В небе парил голубой спутник, он облетал самолет и замирал на мгновение, приветствуя меня, а я махал в ответ — обиды мои прошли. Так повторялось не раз, крышка была в хорошем расположении духа, подбиралась к иллюминатору, кружила в поле моего зрения, то замедляясь, то набирая скорость.

— Болит рука? Хотите — у меня есть «Вольтарен», хорошо снимает боль, все пройдет, как по мановению волшебной палочки!

— Нет, рука у меня не болит!

— Как же не болит, если вы все время пытаетесь ее разработать?

— Я просто машу своему спутнику.

— Ну, вы и остряк, ха-ха!

— Если кто и остряк, так это он, а я всего лишь говорю правду.

Альпина Книги

Все книги «Альпины»

Художественные книги «Альпины»

• https://vk.com/alpinaproza

• https://t.me/alpinaproza

• https://dzen.ru/alpinaproza

• https://ok.ru/alpinabook

Полка наPROтив

t.me/polkanaprotiv

Вы автор?

• Готовы поделиться своим опытом и экспертизой

• Мы поможем вам написать книгу с нуля или отредактировать рукопись

• Профессионально издадим и будем сопровождать на всех этапах работы

Альпина PRO — входит в издательскую группу «Альпина». Наше издательство стремится распространять знания, помогающие человеку развиваться и менять мир к лучшему.

Взяв лучшее из традиционного издательского процесса и привнеся в него современные технологии, издательство Альпина PRO более 10 лет специализируется на издании бизнес-литературы. Помогает авторам и компаниям делиться опытом, обучать сотрудников и развивать индустрию.

Используя бутиковый подход к созданию авторского контента в формате 360 градусов, издательство издает и продвигает книги, написанные профессионалами для профессионалов.

Контакты: +7 (931) 009-41-95

Почта: marketingpro@alpina.ru

Рекомендуем книги по теме

История его слуги

Эдуард Лимонов

Ночная смена

Алексей Поляринов

Бархатная кибитка

Павел Пепперштейн

В погоне за светом. О жизни и работе над фильмами «Взвод», «Полуночный экспресс», «Лицо со шрамом», «Сальвадор»

Оливер Стоун

Примечания

1

Плотин. Эннеады. Первая Эннеада / Пер. Т. Г. Сидаша. — СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2004.

2

Статс-секретарь (англ.).

3

Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов наносит вред здоровью, законодательно установлен запрет на их незаконный оборот, нарушение которого грозит уголовной и административной ответственностью. — Прим. ред.

4

Товарищами (исп.).

5

Хандке П. Писатель после полудня (Пер. М. Кореневой) // Звезда. 2020. № 11.

6

Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов наносит вред здоровью, законодательно установлен запрет на их незаконный оборот, нарушение которого грозит уголовной и административной ответственностью. — Прим. ред.

7

Ракию (серб.).

8

Будьте здоровы! (серб.)

9

Терракотовая статуэтка периода мезолита (ок. 5500–4700 лет до н. э.), найденная в 1930 году в Винча-Бело Брдо, недалеко от Белграда, в так называемый Видовдан (День святого Вита). — Прим. ред.

10

Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов наносит вред здоровью, законодательно установлен запрет на их незаконный оборот, нарушение которого грозит уголовной и административной ответственностью. — Прим. ред.

11

То есть Алией Изетбеговичем, бывшим председателем Президиума Боснии и Герцеговины.

12

Хандке П. Уроки горы Сен-Виктуар / Пер. М. Кореневой. — М.: Азбука-Классика, 2006. С. 365.

13

Меня зовут Джузеппе Тискарди, я пою в хоре симфонического оркестра Модены! (искаж. англ.)

14

Меня зовут Эмир (англ.).

15

Знаю! Вы знаете, что я знаю! Зачем вы называете мне свое имя? (искаж. англ.)

16

«Поговори со мной о любви, Мария».

17

Плотин. Трактаты. 1–11, с. 64, 115–117.

18

Поздравляю (итал.)

19

Прекрасное изображение цыган (итал.).

20

Великолепное качество (итал.).

21

Лесная сосна (итал.).

Content

Эмир Кустурица
Мятежный ангел

Предисловие

Пред Царскими вратами или за ними?

Писатель, прислонившийся к стене

Как опровергнуть Ньютона

И падает сквозь океан горящая звезда

Ведет ли наука к истине?

На лестнице мятежного ангела

Когда туман скрывает истину

Явление

По стопам Иво Андрича

Долгое бегство

Вчера в дороге

Великое падение вверх

Бог есть

Говорить правду и быть остроумным — не одно и то же

Альпина Книги

Вы автор?

Рекомендуем книги по теме

Примечания