Джон Бойн

С Барнаби Бракетом случилось ужасное

ДЖОН БОЙН родился в Ирландии в 1971 году. Для юных читателей он сочинил два романа — «Мальчик в полосатой пижаме» и еще один, который на русском языке пока не вышел. А кроме того, написал семь романов для взрослых. Его книжки перевели на сорок с лишним языков.

www.johnboyne.com

www.facebook.com/john.boyne1

Посвящается Филипу Арда

Глава 1

Совершенно обычная семья

Это история про Барнаби Бракета, а чтобы понять Барнаби, нужно сперва понять его родителей. Эти два человека так боялись всех, кто на них не похож, что совершили ужасное дело — с кошмарными последствиями для всех, кого они любили.

Начнем с папы Барнаби — Элистера. Он считал себя совершенно обычным. Жил обычной жизнью в обычном доме, который стоял в обычном районе, где папа обычно занимался своими обычными делами. И жена у него была обычная, и двое их детей.

Элистера очень раздражали необычные субъекты — или же такие, кто выделывается на людях. Если он ехал в метро и рядом громко разговаривала компания подростков, он дожидался следующей станции, выскакивал из вагона и пересаживался в другой, пока двери не закрылись. Если ужинал в ресторане — в обычном, потому что в новые и причудливые, где меню читать трудно, а еда сбивает с толку, он не ходил, — так вот, в обычном ресторане он злился, когда официанты запевали «С днем рожденья тебя» какому-нибудь посетителю, жаждавшему внимания к своей персоне, и считал, что вечер у него испорчен.

Работал он стряпчим в фирме «Хлоппот и Нафигг», в великолепнейшем городе на свете — Сиднее, Австралия. Занимался он там завещаниями — работа довольно мрачная, но его она полностью устраивала. В конце концов, загодя писать завещание — совершенно обычное дело. В этом нет ничего необычного. Заходя к нему в кабинет, клиенты часто нервничали: оказывалось, что писать завещание бывает трудно и как-то расстраивает.

— Не расстраивайтесь, пожалуйста, — обычно говорил в таких случаях Элистер. — Умирать — дело совершенно обычное. Настанет день, и нам всем придется. Представьте, какой был бы ужас, если б нам пришлось жить вечно! Планета просто не выдержит лишней тяжести.

При этом нельзя сказать, что Элистера очень заботило, как пойдут дела у планеты, — ему было все равно. Это волнует только хиппи и этих, которые за «новый век».

Есть такие люди — особенно на Дальнем Востоке, — которые верят, что каждый из нас (и вы тоже) — это половинка пары, разлученной еще до рождения в нашей огромной и очень сложной вселенной. Всю жизнь, считают они, мы ищем себе такую отнятую душу, чтобы снова стать целыми. А пока этот день не настанет, нам как-то не по себе. Иногда целым становишься, встретив такого человека, кто на первый взгляд — полная твоя противоположность. Любитель искусства и поэзии, к примеру, может влюбиться в женщину, которая днями напролет возится в двигателях, и руки у нее по локоть в машинном масле. А даму, которая правильно питается и увлекается спортом, может привлечь мужчина, для которого нет ничего лучше, чем смотреть этот самый спорт по телевизору, сидя дома в уютном кресле с банкой пива в одной руке и бутербродом в другой. Всякое же, в конце концов, бывает. Однако Элистер Бракет всегда знал, что нипочем не станет делить свою жизнь с тем, кто не так обычен, как он, пусть даже это само по себе дело обычное.

Что приводит нас к маме Барнаби — Элинор.

Элинор Буллингем выросла в Бикон-Хилле — в домике, смотревшем на северные пляжи Сиднея. У родителей она всегда была зеницей ока, потому что, спору нет, лучше нее в округе себя не вела ни одна девочка. Элинор никогда не переходила через дорогу, пока на светофоре не возникал зеленый человечек, даже если никаких машин вокруг. В автобусе всегда уступала место старичкам, даже если там было полно свободных мест. Она вообще росла до того воспитанной девочкой, что когда ее бабушка Элспет умерла и оставила ей в наследство свою коллекцию старинных носовых платков — сто штук, и на всех аккуратно вышиты ее инициалы ЭБ, — Элинор твердо решила, что когда-нибудь выйдет замуж только за человека, у которого фамилия тоже будет начинаться на букву Б, чтобы наследство не пропало зря.

Как и Элистер, она со временем стала стряпчим и занималась недвижимостью; если у нее спрашивали, она отвечала, что это до ужаса интересно.

На работу в фирму «Хлоппот и Нафигг» она устроилась почти через год после своего будущего мужа — и поначалу, осмотревшись в конторе, как-то разочаровалась: она увидела, до чего непрофессионально ведут себя многие молодые мужчины и женщины, которые там работали.

Очень мало кто держал свои рабочие столы хоть сколько-то в порядке. Все они были заставлены фотографиями родственников, домашних животных или того хуже — портретами знаменитостей. Мужчины громко разговаривали по телефону и рвали в клочки свои картонные стаканчики из-под кофе — от этого возникал некрасивый беспорядок, который потом кому-то приходилось убирать. А женщины, казалось, целыми днями только едят — они покупали яркие разноцветные пакетики сладостей у разносчика с тележкой, который ездил по конторе каждые несколько часов. Да, по нынешним меркам это было вполне обычное поведение, но все равно — не обычно обычное.

У Элинор уже началась вторая неделя на работе, и однажды она отправилась по лестнице наверх через два этажа — отнести коллеге в другой отдел документ огромной важности: он был нужен там незамедлительно, иначе весь мир перестанет вращаться. Открывая дверь, Элинор изо всех сил решила, что не станет обращать внимания на грязь и беспорядок, которые ее там наверняка поджидают, иначе пришлось бы расстаться с завтраком. Но, к своему удивлению, увидела в кабинете такое — или такого, — от чего — или кого — сердце у нее весьма неожиданно скакнуло; так младенец газели впервые удачно перепрыгивает ручей.

За угловым столом сидел весьма удалой молодой человек в костюме в узкую полоску и с безупречным пробором в прическе. Перед ним высилась ровная стопка бумаг, все разделены по темам цветными закладками. В отличие от животных, работавших вокруг, которых и к лотку-то не приучили толком, стол у него был аккуратен: ручки и карандаши собраны вместе в простом стаканчике для хранения, а документы разложены очень деловито. Он с ними работал, и рядом нигде было не видать ни единого портрета ребенка, собачки или знаменитости.

— Вон тот молодой человек? — спросила Элинор у девушки, сидевшей к ней ближе всех. Та совала в рот банановую булочку с орехами, а крошки падали на клавиатуру компьютера и навсегда терялись между клавишами. — Тот, что в углу? Как его зовут?

— Вы про Элистера? — переспросила девушка, зубами чистя обертку булочки с изнанки, чтобы не осталось ни мазка липкой ирисочной начинки. — Самого скучного человека во вселенной?

— Как его фамилия? — с надеждой спросила Элинор.

— Бракет. Паршивая, правда?

— Идеальная, — ответила Элинор.

Так они и поженились. Обычное дело — особенно после того, как вместе сходили в театр (три раза), в местное кафе-мороженое (дважды), в танцзал (только раз; им там не очень понравилось — слишком много трясутся, слишком громко играет этот противный рок-н-ролл) и на весь день съездили в луна-парк, где фотографировались и приятно беседовали, пока солнце не начало заходить, а гигантское лицо клоуна с огоньками не стало выглядеть жутче обычного.

Ровно через год после счастливого события Элистер и Элинор, ныне жившие в обычном доме в Киррибилли, на Нижнем Северном Берегу, произвели на свет своего первого ребенка — Генри. Он родился утром в понедельник, едва часы пробили девять, весил ровно семь фунтов, и роды прошли быстро; он вежливо улыбнулся врачу, который его принимал. Рожая, Элинор не кричала и не плакала — в отличие от тех вульгарных мамаш, чьи выходки что ни вечер отравляли телевизионный эфир. Вообще это деторождение прошло крайне учтиво, упорядоченно и воспитанно и никому не создало никаких неудобств.

Как и родители, Генри был очень послушным ребенком — сосал бутылочку, когда давали, ел все, а если пачкал подгузник, сам приходил в полный ужас. Рос он тоже с обычной скоростью: к двум годам научился разговаривать, а еще через год уже понимал все буквы азбуки. В четыре года воспитательница в его детском садике сказала Элистеру и Элинор, что ей нечего им сообщить об их сыне — ни плохого, ни хорошего. Он со всех сторон совершенно обычен; в награду родители по пути домой в тот день купили мальчику мороженое. Ванильное, само собой.

Их второе дитя — Мелани — родилось три года спустя во вторник. Как и брат, девочка не создавала никаких хлопот ни для нянечек, ни для воспитателей, и к ее четвертому дню рождения, когда родители уже предвкушали появление следующего ребенка, она обычно читала у себя в комнате или играла в куклы. В общем, никак не отличалась от всех остальных детей, что жили на их улице.

Никаких сомнений: семейство Бракет просто-напросто было самой обычной семьей в Новом Южном Уэльсе, если не во всей Австралии.

А потом у них родился третий ребенок.

Барнаби Бракет явился в этот мир в пятницу — в полночь, что для Элинор уже было скверно: ей очень не хотелось задерживать врача и медсестру, пусть лягут спать вовремя.

— Примите мои извинения, — сказала она, обильно потея, отчего ей тоже было неловко. Рожая Генри и Мелани, она не потела ни секунды, а только мягко сияла, словно перегорающая сороковаттная лампочка.

— Все в порядке, миссис Бракет, — ответил ей доктор Сноу. — Дети рождаются когда рождаются. Этим мы никак не можем управлять.

— Но все равно невежливо, — сказала Элинор и очень громко заорала: то Барнаби решил, что настает его миг. — Ох, батюшки, — добавила она, покраснев лицом от всех этих трудов.

— Волноваться вам совершенно не из-за чего, — стоял на своем доктор, изготовившись ловить скользкого младенца; так регбист снова выходит на поле — одной ногой крепко упирается в траву позади, другая впереди и полусогнута, руки подставлены ловить мяч, который ему кинут.

Элинор опять завопила, потом откинулась назад, удивленно пытаясь отдышаться. Все тело ей давило изнутри, и она не знала, сколько еще этого напряжения она сможет выдержать.

— Тужьтесь, миссис Бракет! — велел доктор Сноу, и Элинор заорала в третий раз, заставляя себя поднатужиться изо всех сил.

Меж тем медсестра положила ей на голову холодный компресс. Но Элинор это никак не утешило — она громко взвыла, а потом произнесла слово, которого никогда в жизни не произносила и считала крайне оскорбительным, если кто-то употреблял его на работе. Короткое слово. Один слог. Но оно, похоже, выражало все, что она чувствовала в этот самый миг.

— Вот так так! — бодро вскричал доктор Сноу. — Идет, идет! Раз, два, три — и поднатужимся посильней, а? Раз…

Элинор сделала вдох.

— Два…

Элинор ахнула.

— Три!

И тут же — прекрасное облегчение и детский плач. Элинор вся обмякла и застонала: хорошо, что эта пытка закончилась.

— Ох и ничего себе… — мгновение спустя произнес доктор Сноу, и Элинор удивленно оторвала голову от подушки.

— Что случилось? — спросила она.

— Необычайнейшая штука, — ответил доктор.

Элинор села, хотя у нее все болело, чтобы получше рассмотреть младенца, вызвавшего такую необычную реакцию.

— Но где же он? — спросила она, потому что на руках доктор Сноу его отнюдь не держал, да и в ногах кровати младенца не было. И тут же заметила, что ни доктор, ни медсестра на нее уже не смотрят, а уставились, разинув рты, на потолок. Младенец — ее собственный младенец — прижимался там к белым прямоугольным плиткам и смотрел на них сверху вниз с нахальной улыбкой.

— Там, — изумленно ответил доктор Сноу, и это была правда. Ребенок действительно был там. Поскольку Барнаби Бракет, третий ребенок самой обычной семьи, что только жила в Южном полушарии, едва родившись, уже доказал, что он какой угодно, только не обычный. Он отказался повиноваться самому основному правилу на свете.

Закону всемирного тяготения.

Глава 2

Матрас на потолке

Барнаби выписали из роддома через три дня и привезли домой знакомиться с Генри и Мелани.

— Ваш брат немного отличается от всех нас, — сказал им Элистер за завтраком в то утро. Он очень тщательно выбирал слова. — Я уверен, что это временно, однако все равно тревожит. Только не надо на него таращиться, хорошо? Если он решит, что вы обращаете на него внимание, он и потом не прекратит своих глупостей.

Дети удивленно переглянулись: о чем это папа вообще говорит?

— У него две головы? — спросил Генри, протянув руку за джемом. По утрам ему нравилось мазать джемом тосты. А вот по вечерам — нет: на ужин он предпочитал клубничное варенье.

— Нет, конечно же, двух голов у него нет, — раздраженно ответил Элистер. — У кого на свете вообще бывает две головы?

— У двуглавого чудища морского, — сказал Генри, недавно читавший книжку про двуглавое морское чудище по имени Орко, которое бесчинствовало в Индийском океане.

— Могу тебя заверить, что твой брат — никакое не морское двуглавое чудище, — сказал Элистер.

— А хвостик у него есть? — спросила Мелани, собрав пустые миски и аккуратно складывая их в мойку. Семейный пес — Капитан У. Э. Джонз,[1] животное неопределенной породы и неведомого происхождения — при слове «хвостик» задрал голову и принялся гоняться по всей кухне за своим; он кружил и кружил, пока не упал и не остался лежать на полу, тяжело дыша, в полном восторге от самого себя.

— С какой это стати у младенца должен быть хвостик? — вздохнув поглубже, спросил Элистер. — Честное слово, дети, у вас воображение разыгралось. Даже не знаю, где вы это все берете. Ни у вашей мамы, ни у меня никакого воображения нету, и мы вас совершенно точно воспитывали без него.

— А мне бы хотелось хвостик, — задумчиво произнес Генри.

— А я бы хотела стать двуглавым чудищем морским, — сказала Мелани.

— Ну так у тебя его нет, — рявкнул Элистер, сердито посмотрев на сына. — И ты не оно, — добавил он, ткнув пальцем в дочь. — Поэтому давайте-ка вы опять станете обычными детьми и приведете здесь все в порядок, чтобы комар носа не подточил, договорились? Мы ждем гостя, не забывайте.

— Ну он уж точно никакой не гость, — нахмурился Генри. — Он наш младший братик.

— Да, разумеется, — сказал Элистер после крохотной паузы.

Прошло чуть больше часа, и в такси к дому подъехала Элинор. В руках она держала беспокойного Барнаби.

— Шустрый какой у вас детка, — сказал таксист, выключая двигатель, но Элинор не ответила. Ей не нравилось заводить разговоры с чужими людьми — особенно с теми, кто работает в сфере услуг. В щель между передними сиденьями завалилась ее сумочка, и только она потянулась ее достать, младенец вспорхнул у нее с коленей, проплыл по воздуху и ударился головой о потолок такси.

— Уа, — булькнул Барнаби Бракет.

— Вы бы покрепче парня держали, — заметил таксист, глядя на пассажиров как человек, все повидавший в жизни. — Неровен час удерет, если не побережетесь.

— Тридцать долларов, не так ли? — уточнила Элинор, протягивая ему двадцатку и десятку, а сама поняла: так и есть, удрать он может. Если она не будет осторожна.

Элинор зашла домой, и дети бросились к ней здороваться, а в возбуждении своем чуть не сбили ее с ног.

— Он же такой маленький, — удивленно сказал Генри. (По крайней мере, в этом отношении Барнаби был совершенно обычен.)

— И пахнет вкусно, — сказала Мелани, хорошенько его обнюхав. — Как смесь мороженого с кленовым сиропом. Как его вообще зовут?

— Можно, мы будем звать его Джим Хокинс?[2] — спросил Генри, который донельзя полюбил книжки с приключениями.

— Или Петер-козопас?[3] — спросила Мелани, всегда шедшая по стопам старшего брата.

— Его зовут Барнаби, — ответил Элистер. Он тоже вышел к дверям и теперь целовал жену в щеку. — В честь вашего дедушки. И дедушки вашего дедушки.

— Можно подержать? — спросила Мелани и вытянула руки к младенцу.

— Пока не стоит, — ответила Элинор.

— А мне можно? — спросил Генри, у которого руки были длиннее, чем у сестры, и он был на три года старше.

— Барнаби никто держать не будет, — отрезала Элинор. — Никто, кроме вашего папы и меня. Во всяком случае — пока.

— Я бы и сейчас держать его не стал, если ты не против, — сказал Элистер, глядя на своего сына так, словно тот сбежал из зоопарка и его следует туда вернуть, пока он не испортил им мягкую мебель.

— Ты ведь тоже за него отвечаешь, — резко сказала Элинор. — Не думай, будто я стану одна заботиться об этом… этом…

— Ребенке? — подсказала Мелани.

— Да, полагаю, это слово ничем не хуже других. Не думай, что я стану заботиться об этом ребенке одна, Элистер.

— Я, разумеется, рад буду помочь, — сказал тот, отводя взгляд. — Но ты ж его мать.

— А ты — отец.

— Но он же к тебе, похоже, привык. Погляди на него.

Элистер и Элинор посмотрели в лицо Барнаби, и тот им улыбнулся, радостно замахал ручками и ножками, однако родители в ответ ему улыбаться не стали. Генри и Мелани удивленно переглянулись. Они не привыкли к тому, что их родители так грубо разговаривают друг с другом. Дети достали подарок, который купили днем раньше на те деньги, которые вместе откладывали.

— Это для Барнаби, — сказала Мелани, протягивая сверток маме. — Добро пожаловать в нашу семью. — В руках у нее была маленькая шкатулка, завернутая в праздничную бумагу, и сердце Элинор чуть-чуть дрогнуло: они так рады маленькому братику. Она протянула за подарком руку, но взять не успела: Барнаби опять плавно полетел вверх. С него на пол соскользнуло одеяльце, а сам он долетел до потолка — тот располагался гораздо выше, чем в кабине такси. И был гораздо жестче для головы.

— Уа, — вякнул Барнаби Бракет, растянувшись на нем всем телом. Он смотрел на свою семью сверху, и лицо у него теперь было решительно недовольное.

— Ох, Элистер! — воскликнула Элинор, в отчаянии всплеснув руками. А Генри и Мелани ничего не сказали — они просто вытаращились, разинув рты, с немалым изумлением на лицах.

Появился Капитан У. Э. Джонз — он зевал, потому что его разбудили. Посмотрел на ту семью, которая его кормила, купала и держала в неволе, а потом перевел взгляд туда, куда смотрели дети, и увидел на потолке Барнаби. Его хвост тут же яростно завилял, а сам он загавкал. «Гав! — гавкал он. — Гав! Гав! Гав!»

Чуть погодя — хотя и не совсем сразу, как этого можно было ожидать, — Элистер залез на стул достать сына. Теперь за него отвечал он, потому что Элинор отправилась в постель с чашкой горячего молока и головной болью. С неохотой он дал Барнаби бутылочку, затем сменил ему подгузник, но едва подсунул ему под попу свежий, как Барнаби решил сходить по-маленькому еще разок — и в воздух идеальной аркой взметнулась золотая струйка. Наконец Элистер уложил ребенка в колыбельку, а сверху пристегнул ремешками от рюкзака Генри, чтобы младенец не взлетел снова. В конце концов Барнаби уснул, и ему, вероятно, снилось что-то смешное.

— Мелани, следи за своим братом, — сказал Элистер, усаживая девочку с ним рядом. — Генри, пойдем, пожалуйста, со мной.

Отец с сыном прошли через сад к соседу и постучали в дверь.

— Чего надо, Бракет? — спросил угрюмый старик мистер Коуди, извлекая из передних зубов крошку табака. Затем он щелчком отправил ее на землю им прямо под ноги.

— Позаимствовать у вас фургон, — объяснил Элистер. — И трейлер с ним вместе. Всего на часок-другой, больше не нужно. И мы, разумеется, заплатим за бензин.

Им разрешили, и Элистер с Генри поехали по мосту через Сиднейскую гавань в город, а там добрались до универсального магазина на Маркет-стрит, где и купили три огромных матраса. Каждый был рассчитан на двуспальную кровать. Еще они приобрели коробку двенадцатидюймовых гвоздей и молоток. Вернувшись домой, они затащили матрасы в гостиную, где Мелани сидела ровно там же, где ее оставили, и не спускала глаз со своего младшего брата.

— Как он? — спросил Элистер. — Без хлопот?

— Без, — кивнула Мелани. — Спал все время.

— Хорошо. Теперь отнеси его на кухню, будь умницей. А мне тут надо кое-что сделать.

Из сарая во дворе Элистер принес две стремянки и поставил их в разных концах гостиной, после чего на одну влез сам, держа матрас за левый край, а на другую стремянку залез Генри — он держал матрас за правый.

— Теперь держи ровно, — сказал сыну Элистер.

Из нагрудного кармана он достал первый длинный гвоздь и молотком приколотил угол матраса к потолку. Гвоздь вошел довольно легко — туго было лишь пробивать половицы комнаты этажом выше. Но все равно времени это заняло немного.

— А сейчас другой угол, — сказал Элистер, передвинув стремянку и приколотив на место следующую часть матраса.

Так он трудился около часа и всего израсходовал двадцать четыре гвоздя. А когда закончил, ранее белый потолок превратился в плисовую цветочную поляну средней жесткости «Беллиссимо» из магазина «Дэйвид Джоунз».

— Что скажешь? — спросил сверху Элистер у сына, рассчитывая на одобрение.

— Необычно, — ответил Генри, чуть подумав.

— Не поспоришь, — согласился его отец.

От всего этого грохота Барнаби уже проснулся и неразборчиво забулькал из колыбельки, а Мелани принялась щекотать ему ручки, шейку и вообще всячески ему досаждать. У Элинор голова болеть тоже не перестала, и она спустилась разузнать, что это за адский грохот тут стоит. Увидев, что ее муж сделал с потолком гостиной, она уставилась на него, на миг лишившись дара речи. Неужели все в этом доме окончательно спятили?

— Что это за?.. — спросила она, с трудом подыскивая слова, но Элистер ей просто улыбнулся и вынес в центр комнаты колыбель. Затем расстегнул ремешки, и младенец снова взлетел кверху. Только теперь головой он не ударился и не сказал «Уа». Посадка на потолок прошла намного мягче, и он, похоже, остался этим очень доволен — так и лежал снизу на матрасе, играл с пальчиками на руках, изучал пальчики на ногах.

— Получилось, — сказал довольный Элистер, повернувшись к жене. Он рассчитывал, что она будет довольна тем, что он сделал, но Элинор — женщина совершенно обычная — пришла в ужас.

— Выглядит смехотворно! — воскликнула она.

— Но это же ненадолго, — сказал Элистер. — До тех пор, пока он не угомонится, вот и все.

— А если он никогда не угомонится? Мы же не можем оставить его там насовсем.

— Поверь мне, рано или поздно ему надоест эдак парить в воздухе, — стоял на своем Элистер. Он пытался смотреть на вещи оптимистично, хотя никакой особой надежды при этом не чувствовал. — Подожди, сама увидишь. Но до тех пор нельзя давать ему биться головой всякий раз, когда он будет от нас упархивать. Он себе мозги повредит.

Элинор на это ничего не ответила — она предалась унынию. Легла на диван и стала смотреть вверх на сына, зависшего в одиннадцати футах у нее над головой. Что же она такого натворила, за что ей это ужасное несчастье? В конце концов, она совершенно обычная женщина. Таким не полагаются летучие младенцы.

Тем временем Элистер и Генри занимались своим делом и дальше. Второй матрас они прикрепили к потолку в кухне — прямо над тем местом, где будет стоять колыбелька Барнаби, а третий — в их с Элинор спальне, где он будет спать по ночам у себя в кроватке.

— Готово, — сообщил Элистер, спустившись в гостиную. Элинор по-прежнему лежала на диване, а Мелани сидела рядом на полу и в семнадцатый раз читала «Хайди». — Где Барнаби?

Мелани показала пальцем наверх, но не произнесла ни слова: она не отрывалась от книжки. Сейчас говорил Козопас Петер, и ей не хотелось упустить ни единого слога. Мальчик этот был мудр не по годам.

— Ах да, — сказал Элистер и нахмурился: что же ему делать дальше? — Считаешь, стоит оставлять его там на весь день?

Мелани читала дальше, пока не дошла до конца особенно длинного абзаца, после чего взяла закладку. Аккуратно поместила ее между страницами 104 и 105, а книжку отложила на подушку рядом с Элинор. Затем посмотрела папе в глаза.

— Ты спрашиваешь меня, стоит ли нам оставлять Барнаби на потолке нашей гостиной на весь день, — уточнила она бесстрастно.

— Да, верно, — подтвердил Элистер, не в силах встречаться с дочерью взглядом.

— Барнаби, — повторила та. — Которому всего несколько дней. Ты хочешь знать, считаю ли я, что его стоит оставлять наверху.

Повисла долгая пауза.

— Мне не нравится твой тон, — произнес в конечном итоге Элистер. Говорил он тихо и как-то стыдливо.

— Ответ на твой вопрос — нет. Нет, я не считаю, что его стоит оставлять там вот так.

— Ну что ж, — сказал Элистер, берясь за стул, чтобы забрать мальчика с потолка. — Так бы сразу и сказала.

Тут в дверь к ним позвонили. Пришел сосед мистер Коуди — он так и не дождался ключей от своего фургона и потому запросто явился за ними, нимало при этом не смущаясь. Элистер сунул Барнаби обратно в колыбельку, но забыл про ремешки, и через секунду мальчик снова оказался на потолке и удобно лежал на матрасе.

Мистер Коуди, проживший долгую жизнь — он воевал в двух мировых войнах, жал руку самому Руалу Далу[4] и за семь десятилетий вообще много чего повидал (кое-что из этого он понял, а кое-чего и нет), — поднял голову и склонил ее набок. Одной рукой почесал подбородок и медленно провел языком по губам — сперва по верхней, затем по нижней. Наконец, качая головой, повернулся к Элинор.

— Вот это вот у вас — необычно, — произнес он, и тут Элинор залилась слезами и убежала наверх, где рухнула на кровать, вознамерившись не открывать глаз, чтобы не видеть этого чудовищного кошмара — третьего цветастого матраса, прибитого к потолку.

Глава 3

Барнаби Воздушный Змей

Когда миновало четыре года и ничего не изменилось, семье Барнаби пришлось смириться с тем, что это не временное явление: их младший ребенок просто таким уродился. Элистер и Элинор водили его к местному врачу — тот тщательно его осмотрел, прописал пару таблеток и велел прийти назавтра, но и после ничего не поменялось. Его возили к специалисту в город — тот прописал курс антибиотиков, но дитя продолжало летать как ни в чем не бывало, хотя у него выработался иммунитет к сильному гриппу, который на той неделе свирепствовал в Киррибилли. Наконец, его отвезли в самый центр Сиднея к знаменитому консультанту — тот просто покачал головой и сказал, что это у мальчика болезнь роста, пройдет со временем.

— С годами мальчики из всего вырастают, — улыбнулся он, пробегая взглядом довольно внушительный счет за то довольно небольшое время, что он осматривал Барнаби. — Из брюк. Из послушания. Из почтения к родителям. Вам просто нужно набраться терпения, только и всего.

Элистеру и Элинор все это ничем не помогло — у них только еще больше руки опустились.

Теперь Барнаби спал на нижней кровати в комнате Генри; к низу верхней койки пришпилили два одеяла, чтобы он не бился головой о пружины.

— Наш потолок — просто загляденье, правда? — сказал Элистер, когда наконец сняли матрас с потолка спальни. Элинор кивнула, но ничего не сказала. — Хотя надо перекрасить, — добавил он, заполняя паузу. — На месте матраса он теперь пожелтел. И цветочки можно разглядеть.

В ванной у Барнаби тоже возникли сложности, но, вероятно, описывать их здесь бестактно. Достаточно сказать, что принимать душ было очень трудно, вопрос о ванне даже не вставал, а ходить в туалет требовало таких вывертов, что растерялся бы даже бывалый акробат.

По вечерам, когда они время от времени жарили барбекю на ужин, вся семья рассаживалась за столом в саду: Элистер, Элинор, Генри и Мелани на стульях под большим тентом, а Барнаби парил под самой его верхушкой. Крепкий зеленый брезент не давал ему улететь в атмосферу. Ему не разрешали мазать кетчупом сосиски или гамбургеры — капли соуса имели скверную привычку падать на головы родни.

— Но мне же нравится кетчуп, — жаловался Барнаби, считая, что все это очень несправедливо. Он теперь, конечно, умел говорить не только «Уа».

— А я предпочитаю не мыть себе голову каждый день, — отвечал его папа.

В таких случаях Капитан У. Э. Джонз сидел на земле, задрав голову, и ждал команды. Он некогда решил, что этот летающий мальчик — его единственный хозяин, поэтому больше никого не слушался.

Но часто дни проходили довольно скучно. Вскоре после рождения Мелани Элинор бросила работу, поэтому они с Барнаби подолгу оставались одни, и одиночество их разбавлял только Капитан У. Э. Джонз. Днем они почти не выходили из дому: Элинор не хотела, чтобы люди видели их с сыном — вдруг станут пялиться и показывать пальцами. Элистер тоже отказывался брать с собой Барнаби, когда в субботу утром ходил на рынок Киррибилли искать выгодных скидок. Он знал, что неизбежно станет тем, кого сам всегда презирал, — каким-то необычным человеком.

Вот по всему по этому Барнаби рос ребенком необычайно бледным: он почти не бывал на дневном свету. Некоторое время Элинор привязывала его бельевой веревкой на заднем дворе — пусть повисит на свежем воздухе пару часов. Если дул ветерок, мальчик даже вращался там почти весь день и ровно загорал со всех сторон. Но со временем такие прогулки пришлось прекратить: в разных углах сада стояли причудливые птичьи кормушки, а четырехлетний мальчишка, привязанный за щиколотки бельевой веревкой, махал в воздухе руками как сумасшедший и скорее напоминал не мальчика на прогулке, а пугало, поэтому птицы прилетать сюда перестали.

— Он бледный, как призрак, — сказал Элистер как-то раз за ужином, подняв голову и посмотрев на сына.

— Как наши потолки раньше, — заметила Элинор. — Пока к ним не прибили матрасы.

— Но ему же вредно, нет?

— Мы уже это обсуждали, Элистер, — вздохнула Элинор, отложив вилку. — Если мы станем выводить его на улицу, что скажут соседи? Они же могут заподозрить, что мы дома все летаем.

— Ох, Элинор, ну ты скажешь, — рассмеялся Элистер. — Я в жизни не летал никогда, сама знаешь. Ногами я крепко стою на земле.

— А подумай о других детях, — добавила его жена. — Что, если в классе у Генри, например, узнают про Барнаби и решат, что Генри тоже летает? С ним могут раздружиться.

— Уверен, что вряд ли. Барнаби же летает не по своей воле, в конце концов. Он просто таким родился.

— Ты это Генри расскажи, когда его побьют на школьном дворе.

— Не думаю, что это…

— Дети могут быть очень жестокими, — продолжала Элинор, не обратив внимания на мужа. — Да и дома его проще держать под контролем. Подумай, что случится, когда мы его выведем. Он же просто улетит, и мы его никогда больше не увидим.

С этими словами она поднесла кусок лазаньи ко рту, но вилка зависла в воздухе: Элинор поняла, насколько проще им станет жить, случись такое с мальчиком. Элистер посмотрел на жену, и между ними что-то зародилось — какой-то микроб кошмарной мысли, так и оставшейся невысказанной. Пока.

— В общем, если тебя это так волнует, вечером после работы можешь сам его водить гулять, — произнесла Элинор мгновение спустя.

— Об этом и речи быть не может, — тут же ответил ее супруг, помотав головой, словно это предложение следовало немедленно вытрясти из мозга и ушей, чтобы оно не успело нанести никакого вреда. — Я не стану, повторяю — не стану — посмешищем для соседей.

— Ну и на меня тогда не рассчитывай.

— Может, нам кого-нибудь нанять? — спросил Элистер. — Вроде профессионала, который гуляет с собаками.

— Но тогда придется оправдываться за состояние мальчика перед чужим человеком. И глазом моргнуть не успеешь, как слухи пойдут.

— И то правда. Но как же быть со школой?

— А что школа? — нахмурилась Элинор. — Ты о чем это? Не ходит он ни в какую школу.

— Пока не ходит, но скоро же пойдет. Через несколько месяцев ему в детский сад. Придет весь такой белый, и все решат, что с ним что-то не так.

— С ним и так что-то не так, Элистер.

— А вдруг они решат, будто у него кожная болезнь? Тогда никто не захочет с ним сидеть. И опомниться не успеем, как нас потащат разговаривать к школьному врачу, а там и хлопот не оберешься. Могут и в стенгазете про это напечатать — и тогда все узнают, что я породил летающего мальчика. Нет уж, прости меня, Элинор, но я должен настоять на своем.

— На чем ты должен что? — не веря своим ушам, переспросила Элинор.

— На своем, — уже с нажимом повторил Элистер. — Я глава этой семьи, и я решил, что мы рискнем. К черту неприятные взгляды и жестокие сплетни. Мальчика надо выводить на солнышко. Завтра утром можешь и начать, когда поведешь гулять Капитана У. Э. Джонза.

Собакин хвост при этом расчудеснейшем на свете слове — «гулять», два слога, сулящие ни с чем не сравнимые удовольствия, — радостно завилял, и Элинор с неохотой согласилась. Сопротивляться у нее больше не было сил. Поэтому наутро — день обещал быть ярким и солнечным, в самый раз для того, чтобы щеки мальчика немного порозовели, — Элинор хлопнула в ладоши, призывая Капитана У. Э. Джонза, пристегнула к его ошейнику поводок, а затем встала на кухонный табурет, чтобы достать с потолка сына.

— Идем гулять, — буднично сообщила ему она.

— По дому?

— Нет, на улицу.

— На улицу? — переспросил Барнаби, ни на грош не веривший, что мама сделает так, как накануне вечером распорядился папа.

— Ну да. Но прежде, чем мы выйдем, — в общем, извини, но я должна кое-что сделать.

И Элинор достала запасной ошейник Капитана У. Э. Джонза — такой, что растягивается, — и второй поводок, которые они держали в кухонном шкафу. Через три минуты все вышли на улицу.

На улицах Киррибилли то было необычайное зрелище. Сначала двинулись к дому генерал-губернатора на самом южном кончике полуострова: повесив от стыда голову, шла взрослая женщина, в нескольких шагах впереди трусила собака неопределенной породы и неведомого происхождения, а позади на другом поводке над ними летел четырехлетний мальчик, бледный, как привидение.

Барнаби Бракет стал воздушным змеем.

Они свернули на север, к колледжу Святого Алоиза, где в пятом классе доучивался Генри. Но едва в школе прозвенел звонок и дети с топотом побежали по лестницам на переменку, Элинор заторопилась прочь, к причалу на Джеффри-стрит, — ей нравилось стоять там и смотреть на паруса Оперного театра на другом берегу залива, на городские небоскребы и отели, торчавшие на горизонте. Справа от нее гордо высился мост через гавань — он соединял пляжи Северного Сиднея с центральным районом Скалы, — и она повернулась к нему лицом — посмотреть на флаги, трепетавшие на ветру, — а затем глубоко вздохнула. Ей — хотя бы на краткий миг — стало спокойно.

— Доброе утро, Элинор! — окликнул ее мистер Чаппакуа, бывший олимпийский чемпион-марафонец: в 1976 году в Монреале он занял четвертое место по спортивной ходьбе на двадцать километров. Они встречались всегда — по утрам мистер Чаппакуа выходил на разминку с Бьюла-стрит: локти прижаты к бокам, а сам переваливался с ноги на ногу, как утка в бейсболке. — Доброе утро, Капитан У. Э. Джонз!

После чего он поднял голову — и заметил, как над ними парит Барнаби. Приветливость мигом схлынула у него с лица. Мистер Чаппакуа родился и всю жизнь прожил в Сиднее. Своим городом он очень гордился — и его жителями, и его прекрасными традициями. Несколько лет назад он даже выдвигался в парламент — и тоже занял четвертое место. Он регулярно писал письма в газету «Сидней морнинг геральд», а в них жаловался на все, что не соответствовало его нормам жизни, которые были крайне высоки.

— У вас мальчик летит, миссис Бракет, — произнес он в ужасе. Назвать ее фамильярно по имени он вдруг оказался решительно не в силах. — Летит!

— Правда? — переспросила Элинор, задрав голову, будто и для нее это огромный сюрприз.

— Вы же сами это знаете. У вас он на поводке! Вот к этому все катится, миссис Бракет? Вот до чего, значит, опустился Сидней, великолепнейший город на свете?

Элинор открыла было рот оправдаться, но слов в защиту поведения своего сына не нашла, и шокированный мистер Чаппакуа просто рыкнул что-то, как разбуженный волк, повернулся и зашагал домой к миссис Чаппакуа. Та предположила, что где один такой, там найдутся и другие и весь город вскоре уже будет кишеть этими мерзкими существами.

Хотя Элинор это столкновение унизило, Барнаби было все равно: его целиком захватили новые виды, что ему теперь открылись. Он посмотрел вниз на Капитана У. Э. Джонза; тот, почуяв восторг хозяина, радостно завилял хвостом. Барнаби щурился на утреннем солнышке — лучи отражались от воды, и волны пускали разноцветные радужные зайчики. Из-за поворота от Круглой набережной к Нейтральной бухте шел паром, и Барнаби захотелось на него — посмотреть бы, что еще есть в тех дальних далях, куда его никогда не пускали.

— Я так и знала, что ничего хорошего не выйдет, — сердито сказала Элинор, повернулась и зашагала туда, откуда они пришли. — Теперь только и разговоров у соседей будет. Чем скорее, Барнаби, я уведу тебя домой, тем лучше.

Но, подходя к дому, они встретили на улице еще одного соседа — вернее, соседей, сразу двух. Звали их Джо и Элис Моффэт, и они были какими-то крупными знатоками компьютеров (так Элинор, по крайней мере, рассказывали). Они держались за руки и весело болтали на ходу, однако, увидев Элинор, Барнаби и Капитана У. Э. Джонза, остановились как вкопанные и воззрились на них, разинув рты от удивления.

— Это надо сфотографировать, — сказал Джо Моффэт, выуживая из кармана смартфон и целясь им в Барнаби. Это был неумытый молодой человек, на лице у него постоянно красовалась эдакая неопрятная полубородка, и носил он только футболки и шорты, а на ногах — шлепанцы. Хотя, поговаривали, стоил что-то около миллиарда австралийских долларов. — Эй, миссис Бракет! Не шевелитесь, будьте добры? Я пытаюсь вашего мальчика снять.

— Не стану я вам не шевелиться, отсталое вы животное, — рявкнула Элинор, проносясь мимо него так, что чуть не сбила с ног его жену. С такой скоростью неслась она, что Барнаби в лицо задул ветер — до того сильный, что волосы его затрепетали сзади, а сам он стал тормозить всю троицу, что в этих обстоятельствах было даже как-то забавно. — И пожалуйста, хватит на меня пялиться — это невозможно невежливо.

— Только один снимок, прошу вас, — сказал Джо, догоняя Элинор. — Всем интересно такое увидеть.

Не хотелось бы мне вам сообщать, что именно ему на это ответила Элинор, но это было грубо. Она бежала до самого дома — к восторгу Капитана У. Э. Джонза, который обожал знатные пробежки. Бедняга же Барнаби только дрожал от холода. Оказавшись дома и в безопасности, Элинор отцепила поводок от собачьего ошейника, и пес немедленно сбежал на задний двор делать свои собачьи дела. Затем она отцепила второй поводок, и Барнаби воспарил к своему цветастому матрасу средней жесткости из «Дэйвида Джоунза».

— Такое поведение неприемлемо! — крикнула мальчику Элинор, грозя пальцем. Теперь она так злилась на него, что в голове у нее снова зашевелились нехорошие мысли. — Я этого не потерплю, Барнаби Бракет, ты меня слышишь? Я твоя мама, и я требую, чтобы ты немедленно прекратил летать. Спускайся сейчас же!

— Но я не могу, — грустно ответил ей сверху Барнаби.

— Немедленно вниз! — закричала она, багровея от злости.

— Я не умею, — отвечал мальчик. — Я такой, и все тут.

— Ну тогда извини, — сказала Элинор уже тише и покачала головой. — Но мне в таком случае просто не нравится, какой ты.

И с этими словами она ушла на кухню, закрыла за собой дверь и весь день потом больше ни с кем не разговаривала.

Глава 4

Покамест лучший день в жизни Барнаби

— Святой Алоиз, само собой, — сказала Элинор в тот вечер, когда они с Элистером обсуждали, что делать с образованием Барнаби. — В конце концов, эта школа на нашей улице.

— Я его туда не отправлю, — сказал Элистер. — Почти все дети наших соседей там учатся. О нас будут судачить все в Киррибилли. А если дойдет до «Хлоппота и Нафигга»? На меня там начнут странно посматривать.

— Ну и что ты тогда предлагаешь? — спросила Элинор.

— Как называется та школа в Лавандовой бухте? Она чуть дальше, но…

— Категорически нет, — отрезала Элинор, глядя на мужа так, словно с нею вдруг залопотал кролик. — Туда ходит малыш Данкан, сын Джейн Мэкуори-Хамид. Что она скажет?

— Ну я тогда не знаю, какой у нас выбор, — вздохнул в ответ Элистер. — Можем, наверное, и дальше держать его дома. Зачем ему вообще образование?

— Нужно, разумеется, — ответила Элинор, пролистывая в интернете список сиднейских школ — вдруг какая-то ее удовлетворит. — К прочим его недостаткам нельзя добавлять глупость и невежество. Ну вот смотри — есть, — победно добавила она, разворачивая к мужу лэптоп. — Академия для нежеланных детей «Юный лосось».

— Строили как будто специально для Барнаби, — сказал Элистер, изучая веб-сайт школы. Там весьма подробно излагалось, что эту школы основал бывший начальник женской тюрьмы «Диллвиния» — давать образование тем детям, которых по той или иной причине отвергла обычная школьная система.

— Записаться к ним на прием?

— Посмотреть, что там и как, не повредит. Да и выглядит симпатично, — сказал Элистер, щелкая по фотографиям на мониторе. — Вся эта колючая проволока по верху стены — вероятно, так они рассказывают детям о лагерях военнопленных.

— А само здание, — вторила ему Элинор. — Это же вылитый работный дом из «Оливера Твиста». Дети просто обязаны его обожать!

— Совершенно точно обязаны, — согласился Элистер.

И потому через три дня они оказались лицом к лицу с Хэрриет Хупермен-Холл, директором школы.

— Нельзя сказать, что он отстает в развитии, — сказал Элистер.

— Он на самом деле очень смышленый, — сказала Элинор. — Весьма необычайные книжки читает. Больше всего любит тех писателей, которые уже умерли, — прибавила она, хохотнув, словно никогда раньше не слыхала о подобных причудах.

— И он никогда никому не доставлял никаких хлопот, — сказал Элистер. — Но мы убеждены, что Барнаби только выиграет от… как бы выразиться?.. особого к себе внимания.

Миссис Хупермен-Холл улыбнулась и погладила бородку. Она походила на козла в женском облике, хотя двумя передними зубами смахивала скорее на дромадера. Прежде чем что-то сказать, она провела языком по толстому комковатому слою темно-красной помады, прилипшей к углам ее рта, как строительный раствор к кирпичу, и довольно мерзко повиляла кончиком взад-вперед.

— Элистер и Элинор, — произнесла она. — Или мне вас лучше называть мистер и миссис Бракет? Мы в академии «Юный лосось» давно уже страдаем от этого недопонимания: дескать, ученики у нас труднее, нежели в других школах. Это правда: некоторые не по разу бывали в исправительных учреждениях для малолетних правонарушителей, даже не научившись еще ходить. И да, это правда, — камеры наблюдения установлены у нас во всех классах, а каждая дверь оборудована металло-искателем. Но нет, мы не следуем этой нынешней ахинее, которая требует, чтобы все наши педагоги «одобрялись советом», что бы это ни подразумевало. Значения этого термина я вообще никогда не понимала, а вы?

— Ну, мне кажется, это означает…

— Однако, несмотря на все это, мы гордимся тем, что распахиваем свои двери каждое утро в восемь, а в три часа дня запираем их снова на засов. И хотя в этот восьмичасовой промежуток ничего особо полезного за дверями нашей школы не происходит…

— По-моему, на самом деле это семь часов, — сказал Элистер, у которого цифры всегда хорошо складывались.

— Хотя в этот восьмичасовой промежуток ничего особо полезного за дверями нашей школы не происходит, — стояла на своем миссис Хупермен-Холл, — мы, по крайней мере, не даем вашим детям путаться у вас под ногами. А ведь именно этого, будем честны, вы и хотите. Мы здесь горой стоим за необычность, — продолжала она с большой душой. — Что с того, что ваш малыш Барнаби летает? Какая разница? У нас учится шестилетний ребенок, который прыгает, как кенгуру. Еще один совершил вооруженное ограбление винного магазина и отказывается сообщать, куда спрятал добычу. Третий бегло говорит по-французски. Мы разве ставим все это им в упрек? Нет, не ставим.

Элистера и Элинор это более чем устроило, и вскоре они уже выходили из школы, стараясь не замечать, что на стенах лохматятся обои, все ковры прожжены сигаретами, а переполненные корзины для мусора явно пожароопасны.

Всю свою короткую жизнь Барнаби почти не общался с другими детьми — ну, за исключением Генри и Мелани, конечно, — а потому, ясное дело, всю первую неделю в академии для нежеланных детей «Юный лосось» очень волновался. К счастью, посадили его с другим новеньким — Лиэмом Макгонагаллом. Его прапрапрадеда в XIX веке одним из первых уголовников отправили в Австралию из Англии, куда, в свою очередь, экспортировали из Ирландии за то, что он пописал на статую короля Георга IV. Как и Барнаби, Лиэма пугала мысль о том, что весь день придется сидеть в классе с совершенно незнакомыми детьми; ему тоже не удавалось заводить себе друзей — руки у него заканчивались запястьями, а там, где следовало быть ладошкам с пальцами, располагались аккуратные стальные крючья. Всех прочих детей в классе они приводили в ужас, а вот Барнаби даже глазом не моргнул. Вообще-то в самое первое утро, когда они только познакомились, он бы просто взял и пожал Лиэму правый крюк, да и каждое утро потом так бы с ним здоровался, только не получалось: миссис Хупермен-Холл всегда забирала его у самых дверей школы и доводила до места, где привязывала его к стулу крепкой веревкой на несколько очень сложных узлов.

— Это авария была? — спросил Барнаби у Лиэма, когда они подружились достаточно, чтобы задавать друг другу личные вопросы; случилось это всего через пару часов. — Где ты руки потерял, то есть?

— Нет, я так родился, — ответил Лиэм. — Всякое бывает. Вон у некоторых мозга нет. — Он показал на мальчика по имени Дэннис Ликтон, который был выше всех остальных в классе и беседовал с собственными ботинками. — У некоторых — стиля, — продолжал он, поглядев на нервного субъекта по имени Джордж Рафтери — тот ходил в Робин-Гудовой шапочке. — А у меня вот нет рук. Пробовал с фальшивыми ходить, но так и не привык. С крюками удобнее. Крюками я все могу. Только в носу не поковыряешься.

— Очень блестят, — сказал Барнаби, любуясь, как на них играет свет.

— Это потому, что я их чищу каждое утро перед выходом из дома, — сказал Лиэм, довольный, что Барнаби это заметил. — Мне нравится хорошо выглядеть. Да я и не знал ничего другого, поэтому мне все равно. Жалко только, что в баскетбол не поиграешь, а у меня бы здорово получалось.

— Я б тоже блестяще играл, — сказал Барнаби. — Там же ничего делать не надо — взлетел с мячом и бросай себе в корзину. Только очки считай.

— А ты всегда летал?

— Как только родился.

— Вот молодец! — сказал Лиэм Макгонагалл. Тут-то они и стали друзьями. Это ведь на самом деле очень просто.

Шли недели, а распорядок жизни не менялся. Барнаби приводили в академию «Юный лосось» перед самым выстрелом стартового пистолета, тут же привязывали к стулу и оставляли так на весь день, а он изо всех сил старался не расстраиваться, когда его дразнили другие мальчишки. И все это время крепла их счастливая дружба с Лиэмом.

— Ну, тебе нравится в новой школе? — спросил однажды вечером Элистер, задрав голову к потолку. Семья доедала пирог с ревенем, над которым Элинор трудилась весь день, — он был почти, но не вполне, съедобен.

— Нет, там ужасно, — ответил Барнаби. — Воняет гнилыми фруктами, другие дети гадко относятся ко мне, и нас ничему по-настоящему не учат. Сегодня мы целый час изучали королей и королев Новой Зеландии, учились сажать картофельные деревья, а еще нам рассказывали, что столица Италии — Юпитер.

— На самом деле это же Барселона, правда? — уточнил Элистер, у которого цифры-то вполне могли складываться хорошо, но с географией, можно сказать, не сложилось. (Из Австралии он никогда не выезжал, конечно полагая, что обычным людям смотреть мир ни к чему. Вообще-то он не был нигде, кроме штата Новый Южный Уэльс. Да и дальше Сиднея никуда не ездил.)

— Потом миссис Хупермен-Холл сказала, что хочет устроить читательский клуб, и спросила, что мы предлагаем в нем почитать. Я предложил «Человека в железной маске», а она ответила, что нет, такие книги для нее слишком сложны и она не сможет спать по ночам, если у нее голова забита теориями заговора. Поэтому я вместо нее предложил «Бобби Брюстера — кондуктора автобуса»,[5] а она сказала, что хочет читать только книжки про вампиров, потому что все они оригинальны и стимулируют.

— Что такое «стимулируют»? — спросила Мелани, задрав голову. Генри фыркнул в ревень, а Капитан У. Э. Джонз обреченно закрыл ушами морду.

— Мелани! — ужаснувшись, рявкнула Элинор. — Забудь такое слово. Я не потерплю, чтобы в этом доме кого-нибудь стимулировали, ты меня слышишь? Это ненормально.

— Меня вот никогда в жизни не стимулировали, — добавил Элистер. — А мне уже за сорок.

— Терпеть не могу эту школу, — пробормотал Барнаби. — Я там только с одним мальчиком дружу. У него руки — крюки.

— Отлично, — заметил Генри.

— Ничего отличного, — упрямо сказала Элинор, качая головой: мол, чего еще ждать от школы, в которую приняли ее сына. — Это ненормально, вот это как. Но все равно я рада, что ты там счастлив.

— Ничего я там не счастлив, — сказал Барнаби. — Я же только что сказал.

— Это мило, дорогой.

Но, как выяснилось, его учебе в академии «Юный лосось» все равно суждено было резко прекратиться. В следующую среду запах гнили, засаленные потолки, переполненные мусорные корзины, сигаретные ожоги на ковре, помада миссис Хупермен-Холл и клочья обоев — все это объединилось, и сам собой в углу длинного коридора начался пожар. Коридор этот делил самых новеньких учеников, еще на испытательном сроке, и тех, кто учился здесь пожизненно. Огонь ручейками побежал по ветхим коврам и породил много мелких костерков, облизал двери, прополз под ними, а оказавшись в классе Барнаби, быстро вскарабкался по стенам. Пищу себе он находил повсюду и с каждым поворотом становился все сильнее. Через несколько минут миссис Хупермен-Холл и все дети уже кричали и выламывали из окон древние стальные прутья, прыгали на крышу и съезжали вниз по водосточным трубам.

А Барнаби по-прежнему сидел, привязанный к стулу. Никто и не подумал его спасать.

— На помощь! — кричал он, дергая за веревки, но чем больше он дергал, тем туже затягивались узлы. — Помогите мне кто-нибудь!

Языки пламени росли, а одну стену класса огонь съел уже совсем. Барнаби закашлялся — у него в горле застревал дым, душил его, а из глаз лились слезы.

— На помощь! — снова крикнул он, но уже чуть слышно. Наверное, это последние слова, которые он произнесет в жизни, — он погибнет здесь, в огне, и никогда больше не увидит ни Элистера, ни Элинор, ни Генри, ни Мелани, ни Капитана У. Э. Джонза. Он еще раз сильно дернул за веревки на запястьях и щиколотках, но они по-прежнему не хотели развязываться. Опустив голову, Барнаби понял, что освободиться у него никак не получится и придется вытерпеть следующие несколько ужасных минут со всем мужеством, что он только сумеет в себе найти. Даже если бы теперь кто-то вернулся за ним, узлы затянулись так туго, что никаким человеческим рукам распутать их не под силу.

Именно поэтому ему очень повезло: у того единственного человека, который вернулся помочь Барнаби, руки были вовсе не человеческие. Вместо рук у него были замечательные крючья.

— Не двигайся, Барнаби, — крикнул Лиэм Макгонагалл. Он тоже кашлял и щурился от дыма, но старался не спускать глаз с веревок, а кончиками крючьев расплетал узлы, будто пинцетом. — Не дергай больше — так мне только труднее.

Барнаби послушался — и вскоре почувствовал, что его левой лодыжке стало гораздо свободней. А еще через секунду и вся нога освободилась. Потом — следующий узел, на правой ноге. За ним — левая рука, и тут же — правая. Лиэму все удалось: он развязал узлы.

— Ох, только не это, — сказал он, уцепившись крючьями за лодыжки Барнаби, поскольку его друг тут же направился к потолку, который уже превратился в оранжевое море огня. — Залезай мне на спину, Барнаби, и держись крепче.

Барнаби опять сделал, как ему велели, и оба мальчика добрались до окна, выпрыгнули и соскользнули вниз по водосточному желобу. О землю они стукнулись так, что не удержались на ногах оба, и Барнаби чуть не улетел опять. Только Лиэм был очень проворен — успел крепко схватить друга.

— Ну вот с ней и всё, — сказал Барнаби, глядя, как в пламени рушится ветхое здание.

— Они ее больше не смогут открыть, — сказал Лиэм.

Мальчики переглянулись и широко улыбнулись друг другу. Вероятно, то был покамест лучший день в жизни Барнаби Бракета.

Глава 5

Волшебник на мосту

Две недели спустя Барнаби лежал, привязанный к дивану в гостиной, и читал «Похищенного» Роберта Льюиса Стивенсона. В комнату вошла Элинор, за собой она тащила тяжелую посылку. На ней висела бирка: «Барнаби от Элинор Бракет (миссис)».

— Это мне? — спросил Барнаби, удивленно поглядев на маму.

— Да, это особый подарок, — ответила она. — Тебе понравится, честное слово.

Барнаби развернул обертку и увидел новенький рюкзак. Для него он был великоват, по бокам висели две крепкие лямки.

— Это для школы, — сказала Элинор. Она уже отчаялась найти для сына такую школу, о которой бы не слыхал никто из ее знакомых, и с неохотой все-таки выбрала местную начальную.

— Но у меня уже есть портфель, — сказал Барнаби.

— Да, но в нем ты носишь учебники. А этот новый… — объяснила Элинор. — В общем, попробуй его надеть и увидишь, зачем он.

Барнаби протянул руку, но, к своему удивлению, понял, что не может оторвать рюкзак от пола.

— Такой тяжелый, — сказал он. — Будто набит камнями.

— Не бери в голову, — сказала Элинор, а Капитан У. Э. Джонз забрел в комнату проверить, как там у хозяина дела. — Надевай — и все, ладно? Я хочу посмотреть, работает или нет.

Барнаби с трудом поднял рюкзак, и в итоге ему удалось накинуть лямку на левое плечо. Он чуть не упал, но и правую руку как-то исхитрился просунуть. Равновесие восстановилось. Ноги его несколько секунд повисели над землей, и он чуть подлетел кверху, но рюкзак был слишком тяжелый, и Барнаби снова опустился на пол. Ботинки с удовлетворительным стуком топнули по ковру.

Капитан У. Э. Джонз разочарованно гавкнул.

— Получилось! — воскликнула Элинор, радостно хлопнув в ладоши. — Я попросила в мэрии мешков с песком — сказала, что боюсь наводнения. В рюкзак положила два, чтобы уравнять твой вес. Идеально, правда?

— Но я же не смогу с ним ходить, — возмутился Барнаби. — Очень больно.

— Ох, не будь таким капризным.

Барнаби очень хотелось угодить маме, и он послушался, но далось это нелегко. Первую неделю все плечи у него были в синяках от такой тяжести, но со временем окрепли, и Барнаби уже почти не замечал веса. Он подрастал с каждым месяцем, Элинор клала в рюкзак все больше песка — и муки начинались сызнова. Однако странное дело — всякий раз, когда Барнаби приходилось вот так вот оставаться на земле, у него немножко болели уши.

В классе его за щиколотки приковывали к стулу наручниками, а руки и все тело у него оставались свободны — вдруг к ним на урок зайдет с официальным визитом премьер-министр или кто-нибудь из сестер Миноуг.[6] Школа, как Элистер и Элинор, не очень стремилась выделяться.

Грустно Барнаби было только от того, что в эту же школу не отправили его друга Лиэма Макгонагалла. Вся семья переехала в Индию, где его папе предложили работу — разрабатывать компьютерные приложения, и связь друг с другом они потеряли. Как иногда бывает даже у самых близких друзей.

Прошел год, за ним — еще, потом два сразу. Барнаби исполнилось восемь. Он по-прежнему спал на нижней койке в комнате Генри, а в книжном шкафу ему выделили самую верхнюю полку, чтобы он держал на ней свою библиотеку. Книг у него становилось все больше, и это было очень разумно: он теперь мог парить под потолком сколько душе угодно и расставлять их сколько влезет. Все тома «Трех мушкетеров» — в один угол, свое драгоценное собрание книг про сирот — «Оливера Твиста», «Правила сидроварни»,[7] «Джейн Эйр» — в другой, чтоб всегда были под рукой.

У Барнаби Бракета была особая тяга к сироткам.

А потом, одним ясным февральским утром, его учитель мистер Пелфорд объявил ученикам, что они едут на особую экскурсию.

— Самая знаменитая достопримечательность Сиднея? — спросил он, оглядывая класс и ожидая лес рук, который так и не вырос. — Кэтрин Флауэрз?

— Вестфилдский торговый центр? — ответила та, пожав плечами.

— Не смеши меня, — рявкнул мистер Пелфорд. — Глупая девчонка. Маркус Фут, самая знаменитая достопримечательность Сиднея, пожалуйста?

— Оперный театр, — ответил мальчик, который однажды ходил туда смотреть спектакль и с тех пор мечтал сыграть великого шекспировского героя на большой сцене. Желательно такого, чтоб в трико и с саблей. Маркус Фут был мальчик замечательный во многих отношениях и считал, что нет ничего лучше в жизни, чем скакать по сцене в трико, размахивая саблей.

— Да, но я не его имел в виду, — сказал мистер Пелфорд. — А что я имел в виду? Ну давайте, еще кто-нибудь? У кого в голове есть мозги.

— Великая китайская стена, — высказался Ричард Лестрэндж.

— Ниагарский водопад, — сказала Эмили Пайпер.

— Биг-Бен, — крикнули близняшки Миклсон, Эми и Эйми.

— Ради всего святого, дети, — всплеснул руками учитель. — Это, конечно же, мост через гавань. Потрясающее достижение инженерного искусства, на котором, помимо всего прочего, я вынужден добавить, некто Джина Люэллин одним дождливым июльским днем около семи лет назад согласилась стать второй миссис Дэйвид Пелфорд.

Дети посмотрели на учителя отчасти скептически: маловероятно, чтобы мистер Пелфорд сумел убедить хотя бы одну женщину стать его женой, а уж двух — и подавно.

— А самое занимательное, — продолжал меж тем он, — я договорился, чтобы мы сегодня залезли на его вершину, как делают все туристы. Да, и даже ты, Стивен Хебден. Я ни слова не желаю слышать о том, что у тебя хронически кружится голова.

Довольные тем, что им предстоит заняться чем-то другим, а не уроками, дети вышли к поджидавшему их автобусу. Всю короткую поездку до моста Барнаби с потолка смотрел, как его одноклассники читают комиксы, изучают, что у них в носовых платках, или слушают свои «айподы». Ему очень хотелось сесть к ним — на то свободное место, которое принадлежит ему по праву.

У моста их встретил студент по имени Дэррен («Зовите меня Дэз», — сказал он) — очень лохматый блондин с обгорелым на солнце лицом и такими белыми зубами, каких Барнаби у людей никогда раньше не видел.

— Доброе утро, мостолазы! — крикнул он. Похоже, он никогда в жизни не бывал счастливее, чем в этот самый миг. — Все готовы увидеть Сидней сверху?

Дети что-то похмыкали в ответ, и Дэз принял это за согласие, потому что хлопнул в ладоши и заорал еще громче и истеричнее:

— Ну вот и отлично!

Вообще-то некоторые одноклассники Барнаби очень оживились, когда перед ними выросла махина моста. Большинство сотни раз ездили по нему взад-вперед в родительских машинах, но вблизи его так и не рассмотрели. И для них — тех немногих наблюдательных — мост был невероятно красив.

— Конечно, в городской одежде мы лезть на него не можем, — сказал Дэз и завел их в особую комнату, где им приготовили серо-синие спортивные костюмы, а также шапочки, свитера, ветровки и особые ботинки для лазания по мостам. Еще там лежали связки примечательных на вид тросов. — Нам нужно специальное обмундирование.

Они переоделись. Всем понравилась фантастическая новая амуниция, а девочки собрали волосы особыми резинками, которые им тоже выдали, чтобы волосы не лезли в лицо.

— Наверху бывает довольно ветрено, — сказал Дэз и счастливо рассмеялся, будто оказаться сдутым с моста в залив — великолепная шутка. — Мы же не хотим, чтобы кто-нибудь упал, правда? Больше ни разу — вот мой девиз! Так, кто-нибудь из вас пил?

Дети недоуменно посмотрели друг на дружку, и Маркус Фут робко поднял руку.

— Я в автобусе выпил микстуру от сердца с черной смородиной, — волнуясь, признался он. — Но в туалет я уже сходил, если вас это беспокоит.

— А я четыре раза сходил, — выдал Стивен Хебден, который искал любой предлог, чтобы никуда не лезть.

— Да не газировку! — рассмеялся Дэз. — Грог! Мы не можем брать с собой на мост поддатых. Всем придется подышать в трубочку.

— Да ради всего святого, — вмешался мистер Пелфорд, опасаясь, что сам не пройдет тест на трезвость. — Им же по восемь лет.

— Таковы правила, старина, — сказал Дэз и заставил каждого ученика дунуть в трубочку, а сам посмотрел результаты. — Не могу никого туда пропустить без проверки, мне работа дороже.

Через десять минут все доказали, что они трезвы, к их костюмам сложным манером прицепили шнуры и тросы и всех вывели на железную лестницу. Едва Барнаби оказался снаружи, он начал взлетать — его немного удерживал только вес костюма и тросов. Но Дэз оказался проворным: схватил его за лодыжку и спустил на ступеньки.

— Ты куда это собрался, старина? — спросил он, удивленно глядя на мальчика.

— Я не виноват, — объяснил Барнаби. — Я летаю.

— Ну, это прям что-то с чем-то! — взревел Дэз. Он был из тех людей, кто не боится тех, кто от них отличается; такие ему скорее нравились. Выстраивая детей гуськом, он крепко держал Барнаби. Карабины на тросах у каждого он пристегнул к железной трубе, которая шла вдоль дорожки через весь мост.

— Знаете, вообще-то таких маленьких, как вы, на мост водить не положено, — сказал Дэз, когда все готовы были выступить в поход. — Но сегодня — день особенный.

— Это почему? — спросил Джордж Джоунз, мальчик, известный обильным испусканием газов; через минуту он эту свою репутацию только подтвердил.

— А просто так, старина. — Дэз подмигнул ему. — Считайте меня волшебником на мосту. Со временем все вам откроется.

Они начали взбираться. Поскольку Барнаби прицепили к самому мосту, он обнаружил, что может идти сам и никому не надо его держать.

— Ты теперь такой же, как мы все, — ухмыльнулся ему Филип Уэнслидейл.

— Да, — ответил Барнаби, так нахмурившись, что между бровей у него пролегла вертикальная складка. — Наверное, такой же.

Вот только при этом он очень удивился: быть как все ему не сильно понравилось. Как будто он притворяется кем-то другим.

Они шли наверх, и одна девочка, Джинни Дженкинз, попробовала бодро запеть «Вперед, прекрасная Австралия»,[8] но ее никто не поддержал, и после первого куплета она умолкла. Доналд Сатклифф и его смертельный враг Джеймс Карузерз, пристегнутые к трубе один за другим, завели беседу о своих собаках — у обоих были спаниели короля Карла II; они быстро забыли про все те жуткие вещи, которые много лет творили друг с другом, и между ними завязалась новая дружба. Кейти Линч, девочка прилежная, в уме декламировала стихи. Корнелиус Хейстингз, всем известный под кличкой «Корняшка», выглядывал за бортик, показывал на каждое здание в городе, ахал от изумления и твердил:

— Надо было фотоаппарат захватить, — снова и снова, пока Лиса Фаррагер, шедшая за ним следом, не пригрозила нанести ему какое-нибудь увечье.

Дилан Коттер считал ступеньки. Джин Кэвэно теребила себя за волосы. Энн Гриффин рассуждала, не убил ли ее сосед свою недавно усопшую жену; спустившись на землю, решила она, надо обязательно начать расследование.

В общем, поднимаясь на мост через Сиднейскую гавань, все были очень заняты.

Примерно через час дошли до самого верха и повернулись рассмотреть город, раскинувшийся под ними. Зрелище было необычайное. Вдали на зеленый луг где-то за городом спускался воздушный шар, и Барнаби различил в корзине две фигурки, прыгавшие от восторга. Под детьми с одной стороны Сиднея на другую неслись рядами машины, и шум от них заглушал вопли Стивена Хебдена и выхлопы Джорджа Джоунза. Направо видно было далеко — почти до острова Какаду, а когда Барнаби повернулся налево, сразу под ним оказались белая чешуя Оперного театра и паромы, что возят сиднейцев туда-сюда с Круглой набережной к разным заливам и бухтам.

Стоя на такой высоте, легко было поверить, что Сидней — действительно великолепнейший город на свете. Барнаби отлично понимал, что только глупый человек предпочтет жить в каком-нибудь другом месте.

— Ну все, спускаемся, — объявил Дэз, когда все нафотографировались.

Группа отправилась вниз.

На полпути Барнаби заметил, что у въезда на мост собралась большая толпа. Спустившись ближе, он разглядел телевизионные фургоны со спутниковыми тарелками на крышах — они загораживали собой всю улицу, а толпа фотографов снимала с террасы отеля «Вид на гавань».

— Что происходит? — спросила Люси Ханифилд.

— Я же сказал вам, что сегодня особый день, — улыбнулся в ответ Дэз, но объяснять что-либо еще отказался.

Они спустились к подножию, а там по обеим сторонам дорожки в два ряда выстроились люди — они встречали экскурсию, как мальчики, подающие мячи, в почетном карауле на «Арене Рода Лейвера».

— Девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто семь, — сказали они в один голос — что было нелегко, — когда между ними, отстегнувшись от моста, прошел Дэннис Пил.

— Девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто восемь, — воскликнули они, когда за ним спустилась Эмили Пайпер.

— Девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять, — закричали все, когда последний шаг с моста сделала Джинни Дженкинз, и голоса их возбужденно зазвенели.

И тут…

— ДЕСЯТЬ МИЛЛИОНОВ! — взревела толпа.

На нижнюю ступеньку поставил ногу Барнаби Бракет. Вокруг внезапно забурлили операторы, и фотографы кинулись отталкивать журналистов, чтобы захватить точку съемки получше.

— Как тебя зовут, сынок? — спросил пожилой мужчина в полосатом твидовом костюме, сунув Барнаби под нос микрофон с кубиком, на котором было написано «НОВОСТИ 9 КАНАЛА».

— Барнаби Бракет, — ответил Барнаби Бракет.

— И каково тебе быть десятимиллионным человеком, взобравшимся на мост через Сиднейскую гавань?

Барнаби огляделся — его немного ошарашило такое внимание. Дэз подошел, отстегнул ему карабин от трубы и поднял его себе на плечи, чтобы не улетел. Потом внес куда-то внутрь — там начиналась пресс-конференция — и усадил на стул рядом с очень старым человеком. Тот хлопнул Барнаби по коленке и руку после этого не убрал — держал твердо, а сам прищурился и всмотрелся в мальчика.

— Я последний в живых остался, — сказал он.

— Последний из кого в живых? — спросил Барнаби.

— Я строил мост, — ответил старик. — Ну, не в одиночку, само собой, но это без разницы.

Тут он убрал руку — и Барнаби взлетел к потолку и там застрял. В зале немедленно разразилась буря — фотовспышки, софиты от телекамер.

— Поразительно! — кричали журналисты.

— Необычайно!

— Кошмар, сущий кошмар!

Последний крик раздался уже не на пресс-конференции. Это тем же вечером закричала Элинор Бракет, когда смотрела по телевизору новости.

— Они считают его уродом. Они считают, что мы все уроды! — Элинор в отчаянии повернулась к мужу и посмотрела в окно: всю вторую половину того дня перед домом толпились телевизионные фургоны. — Он издевается над нашей семьей. Все это чудовищно.

— Тебе просто нельзя доверять, правда? — рявкнул Элистер, грозя пальцем сыну, прижатому к цветастому матрасу средней жесткости «Беллиссимо» на потолке. — Ты посмотри, сколько внимания на нас обращают. Мы этого не хотели. Ну сколько раз тебе можно говорить?

— Но я же не виноват, — оправдывался Барнаби.

— Да ты всегда во всем виноват, — упорствовал Элистер. — Я был на работе — я работал, Барнаби, — а ты свои трюки откалывал по телевизору. Ты представляешь, каково теперь мне? Когда все на меня смотрят? Все обо мне шепчутся? Хихикают у меня за спиной?

— Простите меня, — сказал Барнаби. В глазах у него набухли слезы.

— Что мне твое «простите»? — сказал Элистер, отворачиваясь и садясь. Он закрыл лицо руками. — Я всегда хотел жить как все, с обычной семьей и обычными детьми. А тут появился ты и все испортил.

Элинор посмотрела на мужа и поняла, отчего он сердится. Ей было точно так же. Задрав голову и глядя на сына, она шумно дышала носом, будто дракон, который намеревался испепелить компанию неопрятных селян. Заговорила она с плохо скрываемой яростью.

— Мы ни секунды больше мириться с этим не станем, — провозгласила она. — Восемь лет — это на восемь лет больше, чем нужно. Мы не потерпим сына, который отличается от нас, — ты меня понял, Барнаби? Нужно что-то делать. Либо ты становишься обычным, либо… либо… — Она подумала, не очень понимая, чем закончить фразу. — Либо мы положим конец твоему эгоизму сами — раз и навсегда.

Глава 6

То ужасное, что случилось в Кресле миссис Мэкуори

Почти неделя прошла, прежде чем журналистам и телевизионщикам надоело торчать перед домом Бракетов и они отправились досаждать кому-то другому. Все это время Элинор не осмеливалась и носа высунуть наружу. Она сидела, насупившись, дома, почти ни с кем не разговаривала, а ее злость на сына все больше росла. Элистер взял на несколько дней отгулы на работе, чего раньше никогда не делал, поскольку обычные люди, заявил он, даже никогда не болеют — они работают пять дней в неделю с девяти до пяти и за свою честную работу получают честную плату. Наконец мрачным вечером в четверг муж и жена собрались на кухне и закрыли за собой дверь. Генри и Мелани отправили по комнатам. Барнаби оставили парить под матрасом в гостиной. Даже Капитана У. Э. Джонза изгнали в сад, хотя он уже сделал все свои дела в укромном углу за яблоней и добавить к сделанному ему было нечего.

Разговор начала Элинор — сказала Элистеру, что недавно ей в голову пришла мысль. (Вообще-то мысль пришла ей в голову не совсем недавно; Элинор подумала об этом восемь лет назад в такси, когда возвращалась из роддома, но признаваться в этом ей не хотелось.)

Элистер счел, что мысль эта годная, и предложил пару улучшений.

Элинор на них согласилась и добавила несколько своих; от одного они решили отказаться — необязательно, мол, это будет только ради смеху.

Элистер выдвинул последнее предложение, и Элинор сбегала к кухонному буфету и проверила: самые острые ножницы по-прежнему лежали на месте.

— Они здесь, — сказала она, взяв их в руку. Закатное солнце, бившее в окно, заиграло на лезвиях удовлетворительно.

Так они и приняли это свое ужасное решение.

— Мы уверены? — спросила Элинор.

— Я уверен, если ты уверена, — ответил Элистер.

— Да, — решительно сказала Элинор. — Я уверена на все сто процентов.

— Пути назад у нас не будет, ты это понимаешь?

— Элистер, тут никто не виноват, кроме него самого. Вот ты разве устраивал своим родителям такой кошмар? А я?

— Значит, по рукам? — спросил Элистер, протягивая ей руку.

— Вряд ли, — ответила Элинор, не желая совершать такое банальное действие. — Мы же не преступники какие-нибудь.

Следующее утро настало взрывом солнечного света, и компания из шести красноглазых коэлей[9] принялась вить временные гнезда в саду у Бракетов — к большому неудовольствию Капитана У. Э. Джонза, который охранял свой участок с таким авторитетом, какого не видали со времен римских центурионов. Семейство, как обычно, собралось на кухне завтракать: дети бурлили, родители вели себя необычайно пришибленно.

— А Барнаби не переоделся в форму, — сказала Мелани, задрав к потолку голову. — Он что, сегодня не идет в школу?

— Сегодня — нет, дорогая моя, — ответила Элинор.

— Но ведь все журналисты уехали. У него мозги прокиснут, если он и дальше будет сидеть дома.

— Это нам решать, девушка, — промолвил Элистер. — А не тебе.

— И мы решили, — сказала Элинор, строго глядя на мужа. Она хотела убедиться наверняка, что нынче утром никто не смалодушничает. — Не правда ли?

— Да, — ответил Элистер. — Могу сказать с уверенностью, что это лучшее решение в моей жизни.

— Ну, это несколько чересчур, не думаешь? — спросила Мелани, удивленно глядя на папу. — Вы же просто разрешили Барнаби не ходить лишний день в школу.

— У меня в классе все считают, что Барнаби очень здоровский, — заметил Генри, беря еще один тост — седьмой за утро. Влезет ли до конца завтрака и восьмой? — думал он. — Им всем интересно, могу ли я тоже летать.

— Вот видишь? — торжествующе осведомилась Элинор. Она была довольна, что одно ее предсказание сбылось, хотя старшему сыну от этого могли быть только неприятности. — Они тебя обижают?

— Нет, конечно, — ответил тот. — В смысле, посмотри на меня, а? — Тут не поспоришь. Генри исполнилось пятнадцать, и он занимался множеством видов спорта. Маловероятно, чтобы кто-то из одноклассников попробовал его задирать. Даже весь джем, который он обычно ел, не мог бы размягчить ему столько мускулов. — Да и какое мне дело, если они считают, будто я умею летать, как Барнаби? Мне все равно, что другие думают.

— Это отнюдь не все равно, — произнес Элистер, с раздраженным вздохом отставив чашку кофе и беря в руки «Повесть о двух городах», — Барнаби уронил книжку, пришлось вставать и отдавать ему. — Как тебе понравится, если люди будут ходить и всем рассказывать, что ты… ну я не знаю… кусок швейцарского сыра? Или фигурный чайник? Когда это неправда?

Мелани прыснула. Ее явно развеселила мысль, что ее старший брат может оказаться швейцарским сыром или чайником. Даже Капитан У. Э. Джонз радостно загавкал, перевернулся на спину и победно замолотил в воздухе всеми четырьмя лапами.

— Пусть говорят что хотят, — сказал Генри, не обращая внимания на общий восторг. — Кто первый обзывается, тот сам так называется.

— Ты хочешь мне сказать, — начал Элистер, подаваясь вперед и глядя на старшего сына так, словно они плохо знакомы, — ты пытаешься на самом деле сказать мне, что тебе совсем не стыдно от того, что все твои друзья знают про этот ужас с твоим братом?

Генри на миг задумался.

— Да, — кивнул он наконец. — Именно это я тебе и говорю.

— Хотя большинство, вероятно, все равно будет думать, что ты летаешь втайне?

— Может, и летаю, — пожал плечами Генри. — Особого желания у меня никогда не было, но кто знает — вдруг на меня стих найдет, и при должном стечении обстоятельств…

— Генри, ты меня специально расстраиваешь? — спросила Элинор, пристукнув чашкой по столу.

— Я же правду говорю, — сказал Генри. — Мне все равно, летает Барнаби или нет. И всегда было безразлично. Приятных полетов, что тут сказать?

— Мне тоже, — вставила Мелани, глядя на старшего брата с гордостью. Иногда Генри ужасно ее изводил, но милый боженька, сердце у него — чистое золото, и он не боялся это показывать.

— Я лучше пойду на работу, — сказал Элистер, встав и в отчаянии поглядев на детей. — Иногда я себя спрашиваю, в чем я ошибся, знаете? В чем мы оба ошиблись, Элинор. — Он нагнулся, поцеловал жену в щеку, и они многозначительно переглянулись. — Ты уверена, что я тебе сегодня не пригожусь? — тихо спросил он.

— Мне кажется, легче будет, если я сама, — ответила Элинор, пристально глядя на кофейную гущу у себя в чашке.

— Ну тогда ладно.

— Что будет легче, если ты сама? — спросила Мелани.

— Ничего, — ответил Элистер и взял портфель. — До вечера. — Он задрал голову, поглядел на Барнаби — и как-то замялся, не в силах смотреть мальчику в глаза. — У тебя все будет хорошо, — произнес он, а потом повернулся и пошел на работу, низко повесив голову: отчасти он понимал, что совершает позорнейшую жестокость.

— А я, наверное, сегодня тоже мог бы пойти в школу, — сказал Барнаби, когда через несколько минут Генри и Мелани ушли, а Капитан У. Э. Джонз отправился гонять белочку, которой хватило безрассудства устроить себе привал у них в саду. (Он намеревался поучить эту белочку вежливости.) — Не хочу я весь день на потолке валяться.

— Я думала, мы пойдем погуляем, — ответила Элинор. — Такой погожий денек стоит, в конце концов, а мы уже неделю из дому не выходили. Что скажешь, хорошо я придумала?

— И ты не станешь на меня ошейник надевать? — спросил Барнаби.

— Сам выбирай, — сказала его мама. — Поводок или мешки с песком.

Барнаби поразмыслил.

— Лучше мешки, — сказал он.

Небо было совершенно синим и ясным, когда Элинор, Барнаби и Капитан У. Э. Джонз вместе вышли из дому; последний хорошенько обнюхивал все кусты и ограды, мимо которых они шли, — вдруг ночью здесь злонамеренно гуляли какие-нибудь чужие собаки и провокационно наоставляли своих запахов. Шли они на юг — к домам, выходившим на гавань, — потом свернули к мосту. Барнаби поднял голову и посмотрел на два флага, трепетавших на его северном конце: флаг австралийцев и флаг аборигенов. Трудно поверить, что всего неделю назад он стоял прямо под ними. Барнаби видел цепочку крохотных фигурок — они ползли наверх в своих серо-синих костюмах. Интересно, Дэз ведет эту группу или нет?

— Мы же на мост не пойдем, правда? — спросил он, и Элинор покачала головой.

— Господи боже мой, нет, — ответила она. — По-моему, с этим мостом нам уже хватит неприятностей на всю жизнь, нет? Он — угроза обществу. Его надо бы снести.

— Но как тогда люди будут добираться с одной стороны Сиднея на другую?

— Им это сто лет как-то удавалось, пока его не построили, — сказала Элинор. — Я уверена, они придумают как.

Барнаби уже немного устал: последний раз он носил рюкзак с песком девять дней назад, и теперь тот давил на плечи. И у него опять болели уши — так случалось всякий раз, когда ему приходилось оставаться на земле.

— Ну если мы на него не полезем, тогда куда же мы идем? — спросил он, когда они начали подниматься по лестнице, уводившей влево на длинную пешеходную дорожку, что тянулась вдаль над водой.

— Мы немножко пройдемся, вот и все, — ответила Элинор. — Погуляем вокруг Оперного театра, зайдем в Ботанический сад. Знаешь, я туда не заглядывала уже очень много лет. Твой папа раньше меня туда все время водил в молодости, когда у нас не было таких проблем, как сейчас.

Барнаби, прекрасно знавший, что главная из этих проблем — он сам, ничего на это не сказал. Он просто рассматривал на ходу залив и жалел, что не прихватил с собой бутылку воды, — очень хотелось пить. Когда они почти дошли до другого берега, Элинор остановилась и встала на одно колено — завязать шнурок. Барнаби повернулся налево — посмотрел на зонтики верхней террасы отеля «Гленмор» и представил себе, каково было бы сидеть там всей семьей и обедать, а не парить под тентом. Но Элинор опять выпрямилась — и тут о стальную палубу дорожки лязгнуло что-то тяжелое. Она быстро нагнулась и подняла то, что выпало у нее из кармана.

— Это что? — спросил Барнаби, обернувшись. В маминых руках тускло блеснуло что-то железное.

— Это я сглупила, — ответила она и показала сыну острые кухонные ножницы, которые положила в карман, когда они выходили из дому. — Я ими что-то резала, а потом, должно быть, забыла положить обратно в ящик.

— Это же опасно — ходить с ножницами в кармане, — сказал Барнаби.

— Да, я знаю. Но не волнуйся. Я буду осторожна.

«Гав, — гавкнул Капитан У. Э. Джонз, знавший, что дело тут нечисто. — Гав, гав, гав!»

— Ох, да умолкни ты, — велела Элинор, дернув его за поводок.

Спускаясь по лестнице на Скалы, они протолкались через людей, пивших кофе с утра, потом по другой лестнице — круче — вышли на Круглую набережную. Барнаби задержался послушать старого аборигена, который играл на диджериду перед выходами к пирсам.

— Пойдем, Барнаби, — раздраженно поторопила его Элинор.

— Я послушать хочу.

— У нас нет времени. Пойдем скорее, пожалуйста.

Барнаби вздохнул и отвернулся в тот миг, когда старик как раз закончил дуть в трубу, и они посмотрели друг на друга, ни слова не сказав. Мальчику стало как-то совсем не по себе. Что-то сегодня у нас не так.

Дойдя до фасада Оперного театра, они остановились и посмотрели, как вверх и вниз по ступенькам бегают и фотографируются туристы. Барнаби это здание всегда завораживало. Похоже на корабль, выплывающий в открытый океан.

— Сколько опер ты там слушала? — спросил он.

— О, нисколько, — ответила Элинор. — В оперу уже никто не ходит. Это не обычное занятие. Если мне хочется стать чуточку культурнее, я включаю программу «Шеф-повар», как любой обычный человек. Пойдем, давай не будем останавливаться.

Они обогнули Оперный театр по дорожке и вошли в Ботанический сад сквозь большие железные ворота. Людей там было немного — лишь несколько мамаш с младенцами в колясках. На перекрестке дорожек стоял фургон с мороженым, в окошке сидела девушка и увлеченно читала книжку. Время от времени она поднимала голову, проверяя, нет ли у нее покупателей.

— Идеально, — сказала Элинор. Похоже, ей понравилось, как здесь тихо.

— Я уже устал, — сказал Барнаби. — Может, передохнем немножко?

— Еще рано, — ответила Элинор. — Давай хорошенько прогуляемся вокруг бухты, а потом сделаем перерыв, честное слово.

Они вышли на ту дорожку, которая бежала через весь Ботанический сад, и Барнаби посмотрел на бухту Вулумулу. Вода в ней искрилась на утреннем солнце, а на поверхности весело плескалась радуга, словно по гребешкам волн запустили монетку. В море уже вышло несколько яхт; Барнаби видел на них целые семьи — мамы и папы вместе с детьми, все радовались приятному утру. Совсем как в «Гленморе». Семьи вместе и счастливы. И никому за своих детей не стыдно.

— Далеко еще? — спросил он через десять минут, но Элинор ничего ему не ответила. Она лишь целеустремленно шагала вперед, как спортивный ходок, словно подавляла в себе ярость.

— Тут можно остановиться, — наконец сказала она, и Барнаби просто рухнул на большую скамью, вытесанную в скале, а Капитан У. Э. Джонз пал к его ногам, трагически хрюкнув, и громко засопел. — Пришли.

— Куда? — озираясь, спросил Барнаби.

— К Креслу миссис Мэкуори, — ответила Элинор. — Вы же в школе проходили, нет?

— Нет.

— Поразительно, — вздохнула она. — И чему только нынче детей учат? Это ваша история.

Барнаби пожал плечами.

— Может, я болел в тот день, — предположил он. — Или вы меня в школу не пустили.

— У тебя вечно оправдания найдутся, — сказала Элинор. — В общем, если б у вас был нормальный учитель, он бы устраивал вам экскурсии в такие вот места, а не заставлял карабкаться на мосты, только чтобы про вас потом в газетах напечатали. Вот здесь-то и началась Австралия. На этом самом месте. Отсюда мы все родом. — Она окинула взглядом бухту и глубоко вдохнула, словно с далекого Тихого океана морским бризом ей могло принести воспоминания о былых жизнях и временах. — Двести лет назад, — объяснила она, — недалеко отсюда жил Лэхлен Мэкуори, губернатор Нового Южного Уэльса. Его жена Элизабет каждое утро любила гулять на этом вот мысу, смотреть, как из Англии приходят суда. Сидела здесь — вот ровно где ты сейчас сидишь — и просто на них смотрела. И так — день за днем. Это место назвали в ее честь Креслом миссис Мэкуори.

Барнаби встал и огляделся, не занял ли он место призрака.

— Сюда раньше из Англии возили осужденных преступников, — продолжала Элинор. — Но про это же ты все знаешь, правда?

— Еще бы, — ответил Барнаби. По крайней мере такое по истории им задавали.

— А на этих судах, знаешь, были не только мужчины и женщины. Детей сюда тоже ссылали. Некоторые — очень маленькие. Вообще-то — как ты. Они сходили здесь на берег после долгого плавания, чтобы начать в Австралии новую жизнь, и не знали, что их тут ждет, но старались изо всех сил. И у них все получалось.

Барнаби попробовал представить, каково было такому же, как он, восьмилетнему мальчику проснуться однажды утром на корабле и увидеть Сиднейскую гавань. И при этом — не знать, какая жизнь его ждет на этом новом континенте.

— Хотя поначалу им было страшно, — сказала Элинор, подходя ближе к Барнаби, — со временем они стали понимать, что всему есть причина. Это, знаешь, очень даже возможно — уплыть в неведомый мир и найти там счастье. Может, даже больше счастья, чем тебе довелось узнать прежде.

Барнаби смотрел на море и ничего не отвечал. У него урчало в животе, и он хотел спросить у мамы, не купят ли они мороженого в фургончике на перекрестке в парке, — и тут неожиданно услышал треск, а за ним — тихое «шшшш». Так шипит змея, когда собирается напасть.

Треск раздался потому, что Элинор ножницами прорезала дырку в днище рюкзака с песком.

А шипел этот песок, который стал медленно высыпаться, и на земле начала расти пирамидка.

Барнаби смотрел под ноги и ничего не понимал. Потом перевел взгляд на маму — та качала головой, а глаза отводила.

— Прости меня, Барнаби, — сказала она. — Но это к лучшему. Там прекрасный мир. Ты можешь в нем стать таким же первым поселенцем. И где-нибудь ты найдешь счастье, я в этом уверена.

Барнаби тихо ахнул. Песок сыпался и сыпался — словно в песочном таймере для варки яиц. Капитан У. Э. Джонз подскочил к кучке, сунул в нее нос, а потом в панике поглядел на своего хозяина. Ноги мальчика начали отрываться от земли.

— Мам! — закричал Барнаби. — Мама! Помоги! Я поднимаюсь! Капитан У. Э. Джонз, помоги мне!

— Прости, Барнаби, — повторила Элинор, и голос у нее осекся. — Мне правда очень жалко.

Капитан У. Э. Джонз гавкнул и забегал кругами, затем подпрыгнул, стараясь зубами вцепиться хозяину в ногу и удержать его, но было слишком поздно — песок почти весь высыпался, а Барнаби взлетал все выше и выше.

— Мам! — крикнул он в последний раз, поднявшись чуть выше деревьев. — Помоги! Прости меня! Я постараюсь больше не улетать!

— Слишком поздно, Барнаби! — воскликнула Элинор и замахала ему на прощанье рукой. — Теперь сам следи за собой!

А через минуту он уже поднялся так высоко, что и слышать ее перестал. Его мама, собака и великолепный город Сидней исчезали где-то внизу, матрас его больше не останавливал, и Барнаби Бракет просто улетал все выше и выше, не зная, что будет с ним дальше.

Глава 7

Подлетая с северо-запада

Барнаби закрыл глаза — ему больше не хотелось смотреть, как внизу исчезает земля. Голова у него не кружилась, как у Стивена Хебдена, но все равно, чем выше он поднимался, тем страшнее ему становилось.

Когда же Барнаби наконец осмелился снова их открыть, он увидел — вокруг собралась стайка розовых какаду. Они смотрели на него как-то нетерпеливо. Им явно не нравилось, что в их воздушное пространство вторгся восьмилетний мальчик. Птицы немного его поклевали, потопорщили перья у него под самым носом, но полетели дальше совсем немного погодя, а Барнаби остался подниматься еще выше. Посмотрел налево и с радостью заметил в воздухе еще что-то — может, другое живое существо; оно летело издали и чуть выше, но неуклонно приближалось к нему. Барнаби смотрел и смотрел на него и вскоре рассмотрел: то было вовсе не живое существо, а корзина. К ней сверху крепился громадный воздушный шар, а под ним горел большой факел. Так вся эта конструкция и держалась в воздухе.

— Помогите! — закричал Барнаби, размахивая руками. Правда, от этого он стал подниматься еще быстрее. — Я здесь!

Воздушный шар подлетал с северо-запада все ближе, и вскоре стало ясно, что если Барнаби все верно рассчитает, то окажется прямо под ним в том миг, когда они встретятся в воздухе. Он замахал руками и задергал ногами, как глубоководный ныряльщик, который старается выплыть на поверхность океана. Потом немного притормозил, не отрывая глаз от шара.

Через несколько минут корзина оказалась почти что у него над головой, и Барнаби опять замахал руками и поднялся еще на несколько футов. И стукнулся головой о днище корзины.

— Уа, — сказал он.

— Кто там? — раздался изнутри корзины голос — женский, причем пожилой.

— Помогите мне, пожалуйста! — закричал Барнаби. — Вы можете втащить меня в корзину?

— Небеса обетованные! — произнес другой голос — тоже женский и такой же пожилой. — Да это маленький мальчик. Этел, притащи-ка мне рыболовный сачок.

Из корзины высунулся крепкий серебристый шест с обручем и сеткой на конце, зачерпнул Барнаби из воздуха, втащил и опрокинул на дно корзины. Барнаби тут же поплыл наверх, к огню.

— Прошу вас! — закричал он. — Привяжите меня к борту. Иначе я сгорю заживо.

— Царю небесный! — в один голос воскликнули две женщины, схватили его за руки и делали все, как он велел. Как только его надежно привязали, обе изумленно воззрились на него — и тут же его узнали.

— Я тебя знаю, — сказала первая женщина, которую звали Марджори. Морщинистым пальцем она чуть не ткнула его в самый нос. — Я тебя на прошлой неделе в новостях видела. Ты миллионный человек, который залез на Сиднейский мост.

— Вообще-то десятимиллионный, — поправил ее Барнаби.

— Кто он такой? — спросила Этел. У обеих женщин прически напоминали вороньи гнезда: волосам не давало разлетаться множество вязальных спиц и палочек для еды. — Кто, ты говоришь, он такой, Марджори?

— Сама помнишь, дорогая. Мы видели его по телевизору, когда только прилетели. Он со своими школьными друзьями залез на мост и поставил какой-то рекорд. Все ужасно радовались. А потом выяснилось, что он все время улетает. Очень странное это дело.

— Ах, тот мальчик, — сообразила Этел, вглядываясь в Барнаби. — Это и вправду ты?

— Да, то был я, — признался он.

— Но здесь ты что делаешь? Нам, знаешь, нечасто приходится мальчиков из воздуха вылавливать. Вообще-то с нами такое впервые.

— Это уже второй раз, Этел, — сказала Марджори. — Ты забыла человека-пушечное ядро над Барселоной.

— Ах да, конечно. Но тот как бы сам свалился к нам в корзину, нет? Нам не пришлось его ловить сачком.

Барнаби открыл было рот, но подумал, что маме неприятностей и без того хватит.

— Я вообще-то сам виноват, — сказал он. — Забыл мешки с песком, опомниться не успел — а уже лечу.

— Мешки с песком? — нахмурилась Этел.

— Они меня ногами на земле держат.

— Ну, от этого никогда никакой пользы не было.

— Мы все равно тут почти ничего не можем поделать, — сказала Марджори. — Надеюсь, ты не рассчитываешь, что мы тебя вернем в Сидней? Ты сейчас тут, и тут-то ты и останешься.

— Но мне нужно домой, — сказал Барнаби.

— Боюсь, не выйдет, даже если б мы этого хотели. Все дело в ветрах, понимаешь? Они нас обратно не сдуют. Придется лететь на восток. Еще повезло, что Земля круглая, а? А будь нынче у нас четырнадцатый век, она была бы плоская, и мы бы тогда сверзились с ее краешка.

Барнаби нахмурился, пытаясь как-то во всем разобраться. У него за спиной всего в нескольких милях — северные пригороды Сиднея, дом, в котором живут его мама и папа, брат, сестра и собака. Не придется ж ему облететь весь земной шар, чтобы снова их увидеть, правда?

— Он темнит, — сказала Этел, нагнувшись к нему и глядя прямо в глаза. — Марджори, говорю тебе — он точно темнит. Все маленькие мальчики врут, это научный факт, да только этого раскусить легко. Я у него по глазам все вижу. Рассказывай правду, мальчик. Что ты по правде тут делаешь?

Барнаби хотел было заявить, что ни в чем не виноват, но что-то в этих двух дамах подсказывало ему: они его не оставят в покое, пока он во всем не признается. Поэтому он и решил все им рассказать — и ни одной некрасивой бородавки в этой истории от них не утаивать.

— Но это же безобразие, — произнесла Этел, когда он закончил.

— Скандал и ужас! — согласилась с ней Марджори. — Что это за мать, которая так поступает со своим ребенком?

— Ты очень хорошо знаешь, что это за матери, Марджори, — печально сказала Этел.

— Да и ты, Этел, — сказала Марджори равно грустным голосом.

— И, судя по всему, отец в этом тоже замешан.

— Абсолютный стыд и позор.

— И ты еще хочешь к ним вернуться? — спросила Этел, глядя на Барнаби так, словно не верила своим ушам. — Даже после того, как они сами тебя отправили в полет?

Барнаби немного поразмыслил. Прежде он как-то вообще не задумывался, хочет ли он вернуться домой, — просто это казалось самым очевидным решением. Ему же, в конце концов, всего восемь лет. Где ему еще жить, если не дома? Чем питаться? Как вообще быть?

— Не морочь себе этим голову, — сказала Этел, читая его мысли с той же легкостью, с какой раньше распознала обман. — Можешь лететь дальше с нами. Когда-нибудь бывал в Южной Америке?

— Нет, — покачал Барнаби головой. — Я нигде не был дальше Сиднея.

— Тогда тебя ждет настоящий подарок. Мы летим домой, в Бразилию. У нас там, понимаешь, кофейная ферма. На несколько месяцев мы взяли себе отпуск, но теперь пора возвращаться. Туда-то мы и направлялись, когда ты столкнулся с нашей корзиной. Лететь недолго. У нас замечательный воздушный шар, правда, Марджори?

— Чудесный, Этел. Лучше у нас никогда раньше не бывало.

— Без исключений.

— Совершенно без всяких исключений.

Барнаби с трудом поднялся на ноги, стараясь не отвязаться руками, и поглядел за борт. Земля под ними совсем исчезла, и он смотрел на компанию тонких белых облаков, мимо которых они пролетали.

— Что скажешь? — спросила Этел. — Готов к приключению?

— Ну, особого выбора у меня нет, так ведь? — ответил Барнаби.

— Превосходно! Тогда — вперед на всех парах!

— На всем пламени, моя милая Марджори.

— Разумеется, моя милая Этел.

Немного погодя в точности установили координаты, правильно свернули навигационные карты, дамы открыли корзинку с провизией и предложили Барнаби бутерброд, яблоко и фляжку апельсинового сока.

— А что в Южной Америке? — жуя, спросил он. — У вас там мужья живут?

— Мужья? — воскликнула Этел, с ужасом глядя на Марджори.

— Мужья?! — взревела Марджори, глядя на Этел так, словно кто-то пригрозил сесть ей на голову.

— У нас нет мужей, молодой человек, — объяснила Этел. — Гнусные вонючие существа. Только и умеют, что бездельничать, бестолочи. Пьют, играют на скачках, всегда находят причины не чинить покосившуюся полочку в кухне. А пока сидят и смотрят по телевизору спорт, исторгают из самых невыразимых частей своих кошмарных тел самые мерзкие звуки и самые отвратительные запахи.

— Спорт! — фыркнула Марджори и содрогнулась.

— Нет, мы решили отказаться от мужей много лет назад. И они нас никогда не интересовали, правда, Марджори?

— Даже малейшей склонности к ним не было, Этел.

— Так вы, значит, давно уже дружите? — спросил Барнаби.

— О да, — ответила Марджори. — Нам обеим тогда чуть за двадцать было, а это больше сорока лет назад. В голове не укладывается. Мы познакомились, когда обе пришли в один драмкружок, в Шропшире. Только глянули друг на друга — и тут же поняли, что нам суждено быть…

— Друзьями, — перебила ее Этел, мягко похлопав Марджори по руке и улыбнувшись. — Лучшими на свете друзьями.

— Ближайшими на свете друзьями, — согласилась с ней Марджори.

— Именно, — с глубоким удовлетворением кивнула Этел. — В этом же нет ничего такого, правда?

— Нет, конечно, — сказал Барнаби. — У меня однажды был очень хороший друг по имени Лиэм Макгонагалл. Он мне жизнь спас, когда у нас школа сгорела дотла. Ну, школа — это она так называлась, на самом деле она была скорей как тюрьма.

— Это ты ее сжег? — спросила Марджори, вновь наклонившись к нему, и потыкала ему в бок палочкой для еды.

— Нет, — ответил Барнаби. — Я б такого ни за что не сделал.

— А всякие проказы с нашей горелкой тебе в голову не придут?

— Да не жег я ее! — возмутился Барнаби. — Она б сама все равно сгорела.

— А то я подумала, что мама тебя, может, из-за этого выгнала.

— Она меня выгнала, потому что сказала — я не такой, как все.

Обе дамы впервые затихли. Посмотрели на Барнаби, потом друг на друга, потом — снова на мальчика.

— А знаешь, — сказала Этел уже спокойнее и тише, — сорок лет назад моя мама тоже сказала мне, что я не обычная девочка, и вышвырнула меня из дома. Я больше никогда ее не видела. Она не снимала трубку, когда я звонила, не отвечала на письма. Просто ужас.

— А мне примерно то же самое сказал папа, — добавила Марджори. — И навсегда захлопнул дверь у меня перед самым носом.

— Но я не понимаю, — произнес Барнаби. — По-моему, вы совершенно обычные. Вы ничем не отличаетесь от других старушек, которые живут на нашей улице.

— На старость ты поменьше напирай, сопляк, не то за борт выкинем, — сказала Марджори и сердито посмотрела на него, но потом не выдержала — заразительно расхохоталась, да так, будто ее всю щекотали.

— Не надо, Марджори, — сказала Этел, но и она тоже хихикала. — А то бедный мальчик решит, что мы это всерьез.

— Ой, чепуха! — отмахнулась Марджори. — Я с тысяча девятьсот восемьдесят второго года несерьезная. Я не стану кидать тебя за борт, юноша. Не волнуйся.

— Спасибо, — с облегчением промолвил Барнаби.

— В общем, суть вот в чем: если ты считаешь обычным не то, что считает обычным кто-то другой, это не значит, будто с тобой что-то не так.

— Истинная правда, Марджори. — Этел энергично закивала. — Если б я слушала маму, когда она говорила, что со мной что-то не так, жить бы мне сейчас было очень одиноко.

— А слушай я своего папашу, мне было б очень скверно.

— Да и кому вообще хочется быть как все? — воскликнула Этел, всплеснув руками. — Мне-то уж точно нет.

— Но будь я обычным, родители бы меня не выгнали, — сказал Барнаби. — Я по-прежнему жил бы дома с Генри, Мелани и Капитаном У. Э. Джонзом.

— Они кто — кошки?

— Генри — мой старший брат, — пояснил Барнаби. — А Мелани — моя старшая сестра.

— А Капитан У. Э. Джонз?

— Это мой пес.

— Порода?

— Неопределенная.

— Происхождение?

— Неведомое.

Ни Этел, ни Марджори на это, похоже, нечего было сказать — обе покачали головами и продолжали рулить своим воздушным шаром курсом на Южную Америку.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала Этел немного погодя. — До Бразилии еще далековато. Ты встанешь к штурвалу, Марджори, или лучше мне?

А Барнаби Бракет, желая доказать, что он послушный мальчик, свернулся в уголке корзины, закрыл глаза и через минуту-другую уже крепко спал.

Глава 8

Кофейная ферма

Проснувшись, Барнаби с удивлением понял, что лежит на удобной кровати, укрытый теплым одеялом, под головой у него — две мягкие подушки, а поверх всего он обмотан садовым шлангом, чтобы не улетел к потолку. На потолке же вращался вентилятор с четырьмя лопастями, так что Барнаби запросто мог бы превратиться в фарш. Он осторожно сел на кровати, покрепче взялся за простыни и выглянул в окно.

Перед ним расстилалось огромное хозяйство: рядами тянулись высокие зеленые растения, между их стеблей бродило человек десять, а то и больше, каждый — в синем рабочем комбинезоне и широкополой шляпе, чтобы солнце не било в глаза. Они осматривали стебли, что-то кричали друг другу и странно размахивали руками. Какие-то листики нюхали, и некоторые им явно нравились, а вот насчет других они сомневались. На каждой лозе росли горсти красных ягод, и кто-нибудь из рабочих время от времени срывал ягодку и кидал себе в рот, а потом задумчиво жевал, наморщив лоб: какова на вкус? После чего сплевывал на землю.

Барнаби поверить не мог, что он все проспал — и приземление, и дорогу до фермы. Как-то неуютно ему стало. Где он вообще? Но тут дверь распахнулась и в комнату ворвались две дамы.

— Он проснулся, Этел, — сказала Марджори.

— Самое время. Сколько он вообще спал?

— Почти тридцать шесть часов.

— Я столько спал? — От изумления Барнаби широко раскрыл глаза. — Вы уверены?

— Вполне, — ответила Этел. — И никак было тебя не добудиться, хотя грохнулись мы при посадке будь здоров. Оттуда у тебя и шишка на лбу, кстати, если интересно.

Барнаби поднял руку и потрогал — над правым глазом действительно болело.

— Уа, — сказал он.

— Если в небе летать, то тут много сил нужно, не удивительно, что ты так утомился, — сказала Марджори. — Приземлившись, мы решили тебя принести сюда, пока не решишь, что тебе делать дальше. Мы тебя в старую комнату Винсенте поселили. Когда он у нас появился, был немногим старше тебя, и ему всегда тут очень нравилось. Он говорил, что у него никогда не было кровати удобней.

— Ну, правду говоря, он больше ни на каких кроватях-то и не спал, — сказала Этел. — Так что сравнивать ему было особо не с чем.

— А Винсенте — это кто?

— Мальчик, за которым мы когда-то приглядывали, только он теперь живет в Америке, — ответила Марджори. — Чудесный молодой человек. С ним здесь было так здорово. Мы ужасно по нему скучаем. Ну, в общем, чем бы ты хотел сегодня заняться?

— Я хочу домой, — сказал Барнаби.

— Это само собой. Только Австралия очень далеко, вот в чем вся штука. До нее из Бразилии добраться непросто.

— Но мы изучили вопрос, — сказала Марджори и торжествующе улыбнулась. — И выяснилось, что можно долететь до Сиднея прямиком из Рио-де-Жанейро. Посадка будет только в Гонконге, но это всего несколько часов.

— Хотя путешествие все равно долгое, — добавила Этел. — Ты уверен, что выдержишь?

— Придется, — ответил Барнаби. Ему понравился этот план — помимо воздушного шара полетать еще и на самолете. — А аэропорт отсюда далеко?

— Несколько сотен миль. Придется ехать на поезде. Из Сан-Паулу — это где мы сейчас — до Нью-Йорка ходит экспресс «Фонсека», но в Рио по пути он останавливается. Ты же все равно не торопишься, правда?

— Ну, не ужасно тороплюсь, наверное, — сказал Барнаби.

— Хорошо. Потому что мы проверили, и на самолет билетов нет до конца недели. Можешь пожить пока у нас, если хочешь.

Барнаби кивнул. Дамы настолько добры, что предлагают ему не только билет в Австралию, но и бесплатные стол с постелью. Уж спасибо-то сказать он может.

— Хорошо, значит, договорились. Живешь тут до субботы, а потом — домой. Может, и прощальный банкет тебе устроим. А тем временем — наслаждайся. Ты что-нибудь знаешь о Бразилии?

— Вообще ничего, — ответил Барнаби и покачал головой. — Мы Южную Америку по географии еще не проходили.

— Я всегда полагала, — сказала Марджори, кивая философски, — что молодым людям следует как можно больше интересоваться заграницей. На тот случай, если их вдруг выгонят из дома.

— Или они сбегут, — добавила Этел.

— Или улетят, — сказала Марджори, улыбнувшись ей, и Этел расхохоталась. Обе они затем подпрыгнули и стукнулись раскрытыми ладошками в воздухе. Барнаби никогда не видел, чтоб пожилые дамы так себя вели. — Мы, конечно, о Бразилии тоже ничего не знали, когда только приехали, — добавила Марджори. — Но едва наша родня решила, что не желает иметь с нами ничего общего, нам захотелось уехать от них как можно дальше.

— А кофе нам обеим нравится, — сказала Этел.

— Кофе мы любим, — поправила ее Марджори.

— Поэтому мы решили, что нам здорово будет устроить свою кофейную ферму.

— Здесь, в Бразилии.

— На вот этой самой плантации.

— И мы тут уже… ой, сколько мы тут уже, Этел?

— Почти сорок лет.

— Неужели так долго?

— Да, представь себе.

— А поверить трудно, правда?

— В общем, мы здесь очень счастливы, — сказала Этел, и старушки улыбнулись друг другу и обнялись.

Барнаби заметил, что они все время держатся за руки — тоже чудное поведение, — но они, похоже, даже не замечали. Он не помнил, когда у него мама и папа последний раз держались за руки. Вообще-то Элистер всегда утверждал, что показывать телячьи нежности на людях — это просто лишний раз обращать на себя внимание, больше ничего.

— Ох, — сказала Марджори, промакивая глаза платочком. — Мне что-то в глаз попало, Этел?

— Дай-ка посмотрю, милая. Да, что-то есть. Секундочку. Постой спокойно.

— Ой, только ты осторожнее… Знаешь же, как я не люблю, если мне глаза трогают.

— Не будь такой гусыней. Ну вот, больше ничего нет. Лучше?

— Гораздо лучше, спасибо тебе большое. Ты меня просто спасла. Так, Барнаби, должно быть, ты проголодался. Не желаешь ли позавтракать?

Немного погодя Барнаби уже сидел на кухне, а перед ним лежало невероятное количество еды. Яйца, приготовленные всеми мыслимыми способами, колбаски, ленты бекона и горы картофельных оладий, миски с чили и перцами, горы жареных грибов и лука на тарелках. В центре стола располагались кувшины с апельсиновым соком и ледяной водой. Барнаби ел — на него накинули противомоскитную сетку, внизу ее прибили к полу, а сверху прорезали дырку для головы, — а сам рассматривал работников фермы, которые входили и выходили по своим делам. Двух старушек они приветствовали, похоже, с восторгом — обнимались и целовались с ними.

— Ох, Тьяго, сейчас же слезь с меня, гадость ты эдакая, — воскликнула Этел, хихикая: то здоровенный толстый дядька с тяжелыми черными усами обхватил ее руками и прижал к себе изо всех сил. Рубашка у него была расстегнута до пупа — зрелище малоприятное.

— Ах, мисс Этел! — Он улыбнулся так, что кончики бровей у него опустились, а кончики усов задрались и чуть не встретились с бровями. — Без вас тут было все наперекосяк. Не смейте нас бросать. — Он погрозил пальцем и продолжил — полушутя, полувсерьез: — Как вы уехали, начались неприятности.

— Ты прекрасно знаешь, что нам с Марджори иногда нужен отдых, — сказала Этел. — Мы с ума сойдем, если не полетаем в отпуске на воздушном шаре. Но да, я слышала, что здесь было, и я на тебя, Тьяго, очень сержусь. Очень и очень. С твоей стороны я ожидала больше доброты и понимания.

Барнаби нахмурился. Так не сердятся, тем паче — очень и очень. Этел говорила не раздраженно — может, чуточку разочарованно.

— Ах, — произнес Тьяго, качая головой и отворачиваясь. Лицо у него вдруг стало горестным, словно ему больно. — Не будем больше об этом. Но я вижу, вы домой привезли небольшой сюрприз. — Он подошел к Барнаби и оглядел его с ног до головы. — Это кто?

— Это Барнаби Бракет, — ответила Марджори. — Он у нас поживет до конца недели. Ему нужно домой, в Австралию.

— Он сидит в сетке.

— Да, потому что он летает, — объяснила старушка. — Бедный малыш не способен ноги на земле удержать дольше пары секунд.

Тьяго пожевал губы, подумал, а затем всплеснул руками, точно говоря: ну чего на свете не бывает, а?

— Тебе нравится собирать кофейные бобы, Барнаби? — спросил он.

— Я никогда не собирал.

— А футбол ты любишь?

— Да, но только смотреть. Если попробую играть в него — улечу.

— Гм-м. Ну так а что тебе тогда нравится делать?

Барнаби задумался.

— Мне нравится читать, — сказал он. — Я книги люблю.

— Ох, батюшки, — как-то пристыженно сказала Марджори. — А у нас в доме книг-то, по-моему, и нету. Во всяком случае — на английском. Все на португальском. Ты умеешь читать по-португальски?

— Нет, — покачал головой Барнаби.

— Тогда, боюсь, у нас для тебя ничего не найдется.

Едва она это произнесла, в кухню вошла девушка лет восемнадцати — с корзиной, до краев полной белья. И остановилась как вкопанная, увидев четырех человек. Но тут случилось неслыханное. Тьяго яростно уставился на нее, потом протянул руку через весь стол, схватил пустую тарелку Барнаби и швырнул ее на пол. Тарелка раскололась на десяток черепков, а Тьяго выскочил на улицу.

— Ну, это было вовсе не обязательно, — сказала Марджори, качая головой, и пошла за веником и совком на длинной ручке.

— Бедняжка, — сказала Этел, подходя к девушке и обнимая ее. — Но белье тебе носить все-таки не надо. Тем более в таком состоянии. — Она взяла у девушки корзину и поставила на кухонную стойку. — Барнаби, — повернулась она к мальчику. — Это Пальмира, она живет с нами с детства. Тьяго — тот господин, который только что выбежал отсюда, — ее отец. Он сейчас немного не в духе, как ты, вероятно, заметил.

Барнаби не знал толком, что и сказать, — он никогда раньше не наблюдал столь причудливого поведения, — но поймал себя на том, что не может оторвать глаз от Пальмиры. Таких красивых лиц он раньше никогда не видел.

— Не волнуйся, дорогая, — сказала Марджори, похлопав девушку по плечу. — Он образумится. Ему просто нужно время.

Девушка покачала головой, и лицо у нее при этом было очень грустным. Потом взяла корзину с бельем и вновь вышла из кухни. Барнаби проводил ее глазами. В животе у него как-то странно заболело — так с ним раньше не было никогда. Впервые в жизни он почувствовал, будто взлетает к потолку, хотя обеими ногами прочно стоял на земле.

Глава 9

Наконец-то есть что почитать

Через несколько дней Барнаби сидел один в сарае, держа на коленях мешок кофейных бобов, чтобы не улететь. И тут зашла Пальмира — со стаканом ледяного апельсинового сока и бутербродом.

— Извини, — сказала она. — Я не знала, что ты здесь.

— Все в порядке, — ответил Барнаби. Ему все равно было как-то одиноко, а тут общество. — Давай со мной, если хочешь.

Пальмира улыбнулась и села рядом на перевернутую бочку.

— Обычно я тут обедаю, — сказала она. — Тихо. Можно подумать спокойно.

Барнаби кивнул. Интересно, она и сейчас хочет посидеть одна? Но он ничего не сказал — боялся, что она встанет и уйдет, а он хотел побыть с нею. Накануне ночью она ему приснилась: во сне они уговорились вернуться в Сидней вместе. Теперь ему вроде бы хотелось ей про это рассказать, но он очень стеснялся.

— Тебе нравится на ферме? — спросила она.

— Очень, — ответил Барнаби. — Этел и Марджори ко мне очень хорошо относятся.

— Они добрые люди, — согласилась девушка. — Мы с отцом им очень благодарны.

— И Тьяго мне нравится, — сказал Барнаби. — Он научил меня ездить на осле.

Мальчику показалось, что при этих его словах на глаза Пальмиры навернулись слезы. Она на миг положила руку себе на живот и подержала. «Не болит ли?» — подумал Барнаби.

— Меня он тоже много чему научил, — сказала она. — А теперь не хочет даже разговаривать.

— А ты здесь родилась? — спросил Барнаби, и Пальмира покачала головой:

— Нет. Я даже не из Бразилии. Моя семья была очень бедной. Я родилась в Аргентине, в таком городе, который не знал ничего кроме нищеты. Мама умерла, когда я была совсем маленькая, а вскоре мы с папой перешли границу и отыскали эту кофейную ферму. Мисс Этел и мисс Марджори приняли нас, и с тех пор мы здесь.

— А ты знала Винсенте? — спросил Барнаби, который у себя в комнате нашел несколько альбомов, а в них — поразительные рисунки. Все были подписаны этим именем. По большей части там были люди — вот только таких людей Барнаби никогда не видел. В центре страницы обычно стояла какая-нибудь фигура, а окружали ее вещи, которые, похоже, были у этого человека в жизни. Не то, чем он владел, а то, что чувствовал. Один рисунок понравился Барнаби больше всего: мальчик, примерно его ровесник, а вокруг — разные цвета и молнии, пустые тарелки и причудливые карты Южной Америки. Барнаби перевернул лист и увидел подпись аккуратным почерком: «Автопортрет».

— Конечно, — ответила Пальмира. — Он всю свою юность тут прожил.

— А ты не можешь мне о нем рассказать? Я смотрел рисунки, которые после него остались. Я никогда ничего похожего не видел. И та огромная картина в коридоре возле кухни — это ведь тоже он рисовал, правда?

— Да. Красивая, правда? Я часами на нее могу смотреть. Мисс Этел и мисс Марджори с ним познакомились, когда ему было лет восемь-девять. Они увидели, как он рисует… как это называется? Картинки и рисунки на стенах домов?

— Искусство? — предположил Барнаби.

— Граффити, вот как, — сказала Пальмира. — Винсенте тогда рисовал очень грубые портреты нашего президента. Он сын собаки и крадет богатство у народа, а на эти деньги покупает себе во дворец золотые ванны и купается в них в поте рабочих людей.

— Фу… — скривился Барнаби.

— Это… как это… метафора, — пожала плечами Пальмира. — Вся страна его презирала, но еще мы все его боялись. Он управлял армией, и его было никак не сместить. Он драл с нас такие налоги, которые мы никак не могли платить, а ему было плевать, останутся ли у нас потом деньги на еду. Газеты боялись его критиковать, потому что он мог их закрыть, а редакторов вышвырнуть на улицу. У писателей тоже храбрости никакой не было. Только вот этот мальчик, совсем еще маленький, придумал, как выражать то, что люди недовольны его правлением. И теми красками, которые он бог весть где находил — на помойках, в мусорных баках, на свалках, — он на городских стенах рисовал чудесные картины. На них были странные цвета и диковинные формы, и мир видел, каков этот художник на самом деле. Люди его полюбили, а полиция открыла на него охоту. Если бы узнали, где он живет, его бы отправили в тюрьму, а то и убили. Только однажды ночью мисс Этел и мисс Марджори гуляли по городу, увидели его за работой, а потом выследили. Он жил в трущобах один, на груде картонных коробок.

— Где же его родители? — спросил Барнаби.

— Пропали без вести, — ответила Пальмира. — В общем, они забрали Винсенте с собой на кофейную ферму и вырастили как собственного сына. Всему научили, дали чистые холсты, дорогие краски и кисти, и талант его крепчал с каждым днем. Наконец он стал великим художником и уехал в Нью-Йорк, а там превратился в самого знаменитого и прославленного мастера всей страны. И все — благодаря этим двум дамам.

— Тут, похоже, у многих людей никого родных нет, — заметил Барнаби. — Этел и Марджори мне рассказывали, что их тоже из семей прогнали. Потому что они не были обычные. А мне они кажутся совсем нормальными.

Пальмира улыбнулась.

— Это потому, что они нормальные, — сказала она. — Мы все такие. Только для них нормальное значит не то, что для других людей. Но в таком уж мире мы живем. Некоторым просто не под силу принять то, к чему они не привыкли.

— Моя мама никогда раньше не знала людей, которые бы умели летать, — сказал Барнаби. — Наверное, потому и прорезала дырку у меня в рюкзаке. — Он задумался и поник головой. — А может, она просто меня не любила, — сказал он. — Таким, какой я есть.

— Мама всегда будет любить своего ребенка, — сказала Пальмира, обхватила Барнаби за плечи и прижала к себе. — Что бы он ни делал и кем бы ни был. Я точно это знаю. Уже знаю.

Барнаби прижался поуютнее к Пальмире и больше ничего не говорил — ему было очень грустно в Бразилии, среди почти совсем чужих людей. Был бы он сейчас в Сиднее, кидал бы мячик по всей комнате, а Капитан У. Э. Джонз за ним бегал. Барнаби весь день так бы и просидел, счастливый, в объятиях Пальмиры, но сзади раздался шорох. Оба они повернулись — с другой стороны сарая стоял Тьяго и слушал, о чем они говорят. Может, так солнце падало в распахнутые ворота напротив, но Барнаби был почти уверен: щеки у Тьяго мокрые, словно он плакал. Но разглядеть толком не удалось — едва Тьяго понял, что его застукали, тут же развернулся и скрылся на плантации.

Вечером в пятницу дамы устроили Барнаби прощальное барбекю — пожелать ему счастливого пути домой в Австралию. Ему вручили два билета в ярком конверте — один на поезд до Рио-де-Жанейро, другой на самолет до Сиднея. Позже он собрался сказать им спасибо за всю их доброту, но они разговаривали с одной женщиной, работавшей на ферме.

— И Пальмира про него не слыхала ничего с тех пор, как он уехал? — спрашивала Марджори, и Барнаби нахмурился: о ком же это они говорят?

— Ни словца. Скорей уж каменный век опять настанет, чем этот мальчишка вернется в Сан-Паулу, — отвечала женщина, которую звали Мария-Консуэла. — Да скорей динозавры опять на земле воцарятся! Мы же все с самого начала знали — дурное он семя. И я говорила, и вы обе меня слышали. Я на его хорошенькую мордашку только разок взглянула — сразу вижу, чистый дьявол во плоти! Эль-Дьябло! И я вам честное слово даю: если Тьяго его когда-нибудь найдет, то такие неприятности будут, о каких доселе мы и не слыхали.

— Ну, если этот свинский мальчишка удрал, туда ему и дорога, — сказала Этел. — Хорошо б только Тьяго снова стал заботиться о Пальмире. Он без нее потерялся, это сразу в глаза бросается. А ей сейчас отец нужен как никогда. Мне кажется, если бы… ох, Барнаби! Тебе разве никогда раньше не говорили, что подслушивать разговоры других людей некрасиво?

— Извините, — быстро пробормотал он. — Я только хотел сказать спасибо за то, что вы мне разрешили пожить здесь эту неделю.

— На здоровье, — сказала Этел. — Но ты по правде уверен, что хочешь уехать? Твои родители все-таки совершили такую ужасную вещь. Даже не знаю, зачем тебе туда возвращаться.

— Может, они уже об этом жалеют, — сказал Барнаби. — И если я вернусь в Австралию, буду знать наверняка. Тьяго мне в деревне купил открытку, я им завтра пошлю и скажу, что приезжаю.

— По-моему, нам нужен тост, — произнесла Марджори. Она созвала всех работников и подняла стакан в честь Барнаби. — Так здорово, что ты у нас был это время, — сказала она. — И, мне кажется, у Пальмиры для тебя есть подарок, правда, дорогая?

Девушка выступила вперед. Она так робко улыбалась, что сердце в груди у мальчика скакнуло.

— Раз ты от нас уезжаешь, — сказала она, — я подумала, что тебе захочется нас и дальше помнить. — И она протянула красиво завернутый подарок: — Меня дальше помнить.

Барнаби весь расплылся от предвкушения, разворачивая бумагу. Внутри оказалась маленькая книжка — «Приключения Шерлока Холмса» на английском языке. Барнаби ничего не читал уже неделю, и его беспокоило, вдруг воображение у него больше никогда не проснется.

— Спасибо! — воскликнул он, бросился к девушке и обнял ее. — Но где ты ее нашла? Я думал, тут вообще не бывает книжек на английском.

— Места знать надо. — И Пальмира ему подмигнула.

Все вокруг обрадовались от того, сколько счастья принесла мальчику одна-единственная книжка, и захлопали в ладоши, а Пальмира всем улыбалась, разглядывая эту счастливую странную семью, пока не встретилась взглядом с единственным человеком, которого любила больше всех на свете, — со своим папой. Лицо у Тьяго было мрачное, но и он вдруг заулыбался, вспомнив, как его дочь утешала этого мальчика, когда он расстраивался из-за своей родни. А теперь так хорошо придумала подарок, и мальчик так счастлив. Сердце его растаяло, он подбежал к любимой дочери и обнял ее, прижал к себе и принялся шептать ей что-то на ухо. А она слушала и понимала: у нее есть отец, который никогда не бросит ни ее саму, ни ее будущего ребенка.

Назавтра Барнаби сел в экспресс «Фонсека». Глаза у него еле открывались. Прощальная вечеринка затянулась до глубокой ночи, и он почти не спал. Найдя место в пустом купе, он пристегнулся ремнем, чтобы не взлететь к потолку, сбросил ботинки и громко зевнул. Лишь бы никто не пришел и его не потревожил. Он стал читать «Скандал в Богемии» — первый рассказ про Шерлока Холмса, — и время летело незаметно. Дочитав, он отложил книжку и написал открытку домой. А кондуктор, придя проверять билеты, пообещал ему, что опустит ее в ящик на ближайшей станции.

И потом, не подумав, что надо бы попросить, чтобы его разбудили, когда поезд придет в Рио-де-Жанейро, Барнаби закрыл глаза и уснул.

Глава 10

Худший Джереми Поттс на свете

Элистер открыл почтовый ящик и просмотрел счета и рекламные листки, которые нагреб в руку. Только потом он заметил открытку — она затесалась между листовкой компании, предлагавшей общую уборку дома, и меню только что открывшейся службы доставки пиццы. Почерк он узнал тут же, и сердце у него забилось чуть быстрее, когда он начал читать послание.

За те девять дней после того, как Барнаби улетел, в доме Бракетов стало решительно трудно жить. Генри и Мелани всячески эту жизнь усложняли — требовали, к примеру, чтобы вызвали полицию и она бы пустилась на поиски их пропавшего брата. Но Элистер сказал им, что если правда выйдет наружу, то у них с мамой могут возникнуть серьезные неприятности, и дети немного поутихли.

— Власти очень косо на такое смотрят, — сказал он. — Не успеете оглянуться, а мы уже под судом и следствием, а вы живете в сиротском приюте. Да и не виноваты мы, что Барнаби тут больше нет. В конце-то концов, он сам рюкзак снял.

Такова была официальная линия, которую выработали Элистер и Элинор. Барнаби сам-де снял рюкзак, жалуясь, что он очень тяжелый, и не успел глазом моргнуть, как взлетел. Элинор пыталась его поймать, но уже не допрыгнула. Ему тысячу раз говорили, как важно рюкзака не снимать ни в коем случае, а он не послушался, и вот нате вам.

Во всем, уверяли родители, виноват только сам Барнаби.

Но такими объяснениями Генри и Мелани было не пронять — они страшно скучали по младшему брату и каждый вечер закатывали родителям скандалы, требуя, чтобы его немедленно начали искать. Никто и не подозревал, что мама и папа могут говорить неправду. В конце концов, свидетель этому ужасному событию у Кресла миссис Мэкуори был всего один — Капитан У. Э. Джонз.

А он был не очень в состоянии рассказать правду.

Если б только ребенок был обычный! — думал Элистер, оглядывая улицу: ровные живые изгороди, идеально подстриженные лужайки. Неужели это так сложно — чтобы ребенок ничем не отличался? Элистер вспоминал себя в возрасте Барнаби. Он делал все что мог, лишь бы не выделяться из толпы, только это было невозможно: его собственные родители требовали, чтобы он всячески привлекал к себе внимание.

Его затошнило при воспоминании о том, как отчаянно они стремились, чтобы их мальчика замечали. Его отец Руперт мечтал быть актером; мать Клодиа — актрисой. Познакомились они в театральном институте, когда обоим было чуть за двадцать, и оба свято верили, что настанет такой день, когда они будут кинозвездами, знаменитыми на весь мир.

— Я хочу работать лишь с лучшими режиссерами, — заявляла Клодиа, сыгравшая в жизни всего одну роль — ложки в телевизионной рекламе сухого завтрака с заменителем сахара.

— И с теми актерами, которые действительно уважают свое ремесло, — добавлял Руперт, выигравший конкурс на роль «Громилы в кафе» в одной серии вечерней мыльной оперы, когда ему было шестнадцать лет.

Но звездами они оба отчего-то не стали, поэтому, когда родился Элистер, у них возникло новое стремление: превратить в звезду сына.

Едва малыш научился ходить, его принялись таскать на прослушивания для рекламных роликов, пьес и телевизионных сериалов, хотя он не выказывал ни малейшего интереса к таким вещам и предпочитал сидеть дома или гулять с друзьями. По натуре мальчик робкий, он терпеть не мог вставать перед совершенно чужими людьми и разыгрывать сцену из «Оливера!»[10] или распевать «Если немного подфартит»[11] с дурацким акцентом кокни.

— Пойдешь и сыграешь — или останешься без ужина, — сказала сыну Клодиа, когда ему исполнилось одиннадцать лет, и он ни в какую не желал прослушиваться на роль Джереми Поттса в любительской постановке «Читти-Читти Бах-Бах».[12]

— Но я же не хочу быть Джереми Поттсом, — ныл Элистер. — Я хочу быть Элистером Бракетом.

— А кто такой этот твой Элистер Бракет? — кричал Руперт. Он был в ужасе от того, что сын по доброй воле упускает такую возможность. — Да никто! Ноль без палочки! Ты так и хочешь всю жизнь прожить? Чтобы на тебя никто не обращал внимания? Ты посмотри на нас с мамой — мы бы могли стать гигантами киноиндустрии, но отказались от всего этого, чтобы воспитывать маленького неблагодарного мальчика. И вот такое спасибо нам за все это.

Элистер на это ничего не отвечал. Он прекрасно знал — ни от чего они ради него не отказывались; они много лет еще до его рождения рвались в актеры, а их не брали, поэтому неуспех папы с мамой никакого отношения к нему не имел.

Но, к своему ужасу и за неимением чего получше, Элистер получил эту роль. Много недель он неохотно ходил на репетиции, с большим трудом заучивал реплики и всегда каменел от страха, когда наставала пора петь. Пока смотрели другие члены труппы и режиссер, все было просто плохо, но стоило подумать о том, что придется выступать перед полным темным залом, как Элистера начинало тошнить.

— Я не хочу, — сказал он родителям в день премьеры. — Пожалуйста, не заставляйте меня.

Но что бы ни говорил он, родители были непоколебимы, — и через несколько часов Элистер на ватных ногах вышел на сцену. За два последующих часа, по самым осторожным оценкам, он вспомнил менее пяти процентов своих реплик, дважды упал со сцены, шесть раз споткнулся о ноги партнеров и, похоже, намочил брюки, когда Дедушка Поттс объявил, что «из пепла, да, из пепла лавры торжества растут».

Местная газета напечатала очень ядовитую рецензию на эту постановку, и в школе на следующий день над Элистером все смеялись.

— Ни за что на свете, — заявил он родителям, вернувшись вечером домой и желая, чтобы земля немедленно расступилась и поглотила его целиком, — больше не выйду я на сцену, и вы меня не заставите. Это унизительно. Я больше никогда и ни за что не буду выделяться из толпы.

И теперь, спустя лет тридцать, возвращаясь от почтового ящика к двери своего дома, Элистер не мог не злиться на родителей, которые нанесли ему такую травму в таком юном возрасте. Ну почему только они не дали ему быть собой — тихим, созерцательным, добрым ребенком? Может, тогда у него ни за что бы не развился этот жуткий страх — выделяться из толпы?

И тогда, быть может, ему было бы все равно, что другие думают о его детях.

— В почте что-нибудь есть? — спросила Элинор, когда он зашел на кухню и оглядел свою семью, которая сидела за столом и завтракала. Мелани и Генри ничего не сказали: они объявили родителям бойкот, чтобы показать, как сильно скучают по Барнаби, но ни Элистер, ни Элинор им в этом не потакали и не обращали внимания. Элистер задрал голову к потолку, с которого недавно сняли матрас Барнаби, и смял в кармане открытку — надо будет выбросить в мусорку на работе.

— Ничего, — ответил он и покачал головой, но голос его осекся. — Только счета и реклама.

Глава 11

Принц ватных палочек

— Конечная! Конечная станция!

Барнаби открыл глаза и хорошенько потянулся. Он сперва не понял, где он, но потом вспомнил: экспресс «Фонсека».

— Тут кофе пахнет, — сказал кондуктор, открывая окно, чтобы немного проветрить.

— Это от моего рюкзака, — объяснил Барнаби, садясь ровнее и отстегивая ремень, чтобы влезть в лямки.

Кофе ему на прощанье подарили Этел и Марджори — набили рюкзак под завязку, чтобы мальчик остался в Рио-де-Жанейро на земле. Приехав на станцию в Сан-Паулу, он очень устал, но путешествие, похоже, освежило его — теперь он был бодр, словно проспал несколько дней. Однако, выйдя на перрон, он с удивлением увидел вывеску «Пенсильванский вокзал».

— Извините, — обратился Барнаби к проходящему полисмену. — Далеко ли отсюда аэропорт Рио-де-Жанейро?

— Около пяти тысяч миль в ту сторону, мальчик, — ответил полицейский, показывая на выход с перрона.

— Пять тысяч миль? — переспросил Барнаби, не веря своим ушам. — А где я вообще?

— В Нью-Йорке, — ответил полицейский. — В великолепнейшем городе на свете.

— Вообще-то великолепнейший город на свете — Сидней, — сказал Барнаби. Возможно, он и удивился, оказавшись в Северной Америке вместо Южной, но такое заблуждение спускать с рук никому не собирался. Полицейский, однако, вроде бы не обиделся — только пожал плечами и двинулся дальше, а Барнаби вышел из здания вокзала, не понимая, что же ему делать. Очевидно, он всю дорогу проспал и самолет в Сидней вылетел из Рио без него.

А Барнаби теперь был один на улицах огромного города. Почти час он просто бродил — пошел по одному проспекту, перешел боковую улицу, прошел по другой, пересек небольшую площадь и оказался в людном торговом районе. Его поражала высота зданий и толпы народу, спешившие по тротуарам. Немного погодя он увидел, как в один небоскреб выстраивается очередь, и посмотрел на большую мраморную табличку на стене: «Здание Крайслер». Тут кто-то толкнул его сзади, сорвал с плеч рюкзак и бросился бежать с ним по улице.

— Эй! — крикнул Барнаби. — Держи вора!

Но сделать тут ничего уже было нельзя. Не успев даже кинуться в погоню, Барнаби понял, что ноги его отрываются от тротуара, а весь он взлетает. Он долетел почти до вершины здания, но ударился головой обо что-то твердое и железное, и в глазах у него потемнело, а город под ногами закружился вихрем.

— Уа, — сказал Барнаби Бракет.

— Эй, парнишка? Ты живой?

Барнаби открыл глаза и посмотрел вверх. Он парил под сетчатой клеткой, висевшей на стене дома под тем карнизом, за которым начиналась террасная верхушка. Сквозь решетчатый пол виднелась пара крепких черных башмаков.

— Скажи что-нибудь, парнишка? Ты не поранился?

— Угх, — простонал Барнаби, глядя в висящую клетку, — там среди ведер и швабр стоял парень в синем джинсовом рабочем комбинезоне. — Что со мной случилось?

— Ты подлетел сюда, как воздушный шарик, из которого выпускают воздух, — ответил этот молодой человек. — Потом врезался в меня и стукнулся головой. Как тебе вообще это удалось?

— Летаю, — ответил Барнаби, встретившись взглядом с ястребом, который кругами спускался к Хадсону. Ему стало завидно — птица умеет парить и приземляться по желанию.

— Шутишь, да?

Барнаби попробовал пожать плечами — только плечи его прижимались к решетке, и шевелить ими было трудновато.

— Вы мне поможете забраться в клетку? — спросил он.

— Конечно, — ответил парень, перегибаясь через борт. Он схватился за уши Барнаби, чтобы удобнее было тянуть, а потом как следует прижал мальчика за плечи, чтобы тот больше не улетал. — Впервые у меня такое, — изумленно покачал головой он. — Обычно в гости ко мне сюда никто не заглядывает.

— Вы мойщик окон? — спросил Барнаби, озираясь. По полу клетки были разбросаны щетки, швабры, шпатели и губки.

— По крайней мере, днем. Чтобы не голодать.

Барнаби задрал голову и посмотрел на самую вершину здания. Пришлось даже назад немножко откинуться, чтобы получше разглядеть треугольные окна и ребристые стальные арки, которые их окружали.

— Внушительно, да? Целая неделя уходит, чтобы их все вымыть, знаешь. Меня, кстати, Джошуа зовут, — добавил молодой человек и протянул одну руку. — Джошуа Прюитт.

— Барнаби Бракет, — ответил Барнаби.

— Большая у тебя на голове шишка, — сказал Джошуа, пальцами чуть раздвинув волосы у Барнаби на голове. — Надо тебе ее промыть. Спустишься со мной?

Барнаби огляделся. Особого выбора у него не было — либо спускаться опять на улицу, либо улетать дальше в небо.

— Ну ладно, — ответил он.

Джошуа кивнул, взял металлический кирпич, висевший на стенке клетки, шлепнул по большой зеленой кнопке, и они начали опускаться. Джошуа крепко держал Барнаби за руку, когда уже на земле они свернули за угол и вошли в здание через служебную дверь. В небольшом вестибюле Барнаби увидел только серую дверь лифта. Они вошли, и Джошуа нажал на кнопку «–3». Кабина поехала в глубины здания.

Выйдя из лифта, они прошли извилистым коридором, где древние трубы бежали по серым стенам. В них странно булькало и клокотало. Спустились по короткой неровной лесенке, и Джошуа открыл большую железную дверь в темную и мрачную комнату. Дернул за шнурок, и единственная лампочка осветила чье-то жилище. В углу лежал спальник, рядом стояли пустые чашки, пристроилась пара книг и недоеденный бутерброд.

— Извини, что беспорядок, — смущенно сказал Джошуа. — Я уборку тут делаю реже, чем надо.

— Вы тут живете? — спросил Барнаби.

— Ну да. Своя квартира мне не по карману, вот и решил, что и тут на какое-то время сойдет. — Он почесал голову — похоже было, что ему как-то неловко от того, что жизнь ему ничего лучше не предложила. — Гораздо выгоднее, чем платить за какую-нибудь клетушку на другом краю города.

Барнаби задумался: отчего же человек станет жить под таким вот огромным зданием — и где родители этого парня? «Я тоже в таком месте окажусь?» — спросил он себя, пока Джошуа рылся в ящике, задвинутом в угол. Парень вытащил пузырек чего-то зеленого и тягучего на вид, а также пару пластырей. «А если я никогда больше не вернусь домой?»

— Будешь как новенький, — сказал Джошуа, смазывая голову Барнаби зеленкой, в которую он обмакнул ватную палочку. Потом заклеил шишку пластырем крест-накрест. — Тебе получше?

— Гораздо, — ответил Барнаби. Он сел на большую круглую трубу, шедшую по стене почти возле пола, и крепко в нее вцепился — о потолок биться головой больше не хотелось, он был весь стальной. В такие вот минуты он скучал по своему матрасу средней жесткости «Беллиссимо» из «Дэйвида Джоунза».

— Ладно, Барнаби, — сказал Джошуа, — давай-ка я все это сложу на место, и мы вернем тебя на поверхность.

Он скрылся за углом, а Барнаби обратил внимание на открытую дверь в другую комнату. Встал и медленно двинулся к ней, цепляясь за железные фермы, как обезьянка, что скачет с одной лианы на другую. За дверью размещалась очень необычная коллекция скульптур — все из железа, скрученного в причудливые, но очень интересные формы. У некоторых в самую середину были засунуты деревянные дощечки, а их сердцевины испещрены льдисто-голубой краской. Казалось, никакого смысла в этих композициях нет, но все они отличались друг от дружки; Барнаби взял одну скульптуру в руку, и его поразила ее красота — таким работам самое место в художественной галерее или в музее.

А через минуту он обратил внимание на другую странность. В углу этой комнаты стояла простая картонная коробка, доверху заполненная ватными палочками — такими себе уши чистишь. Их там были тысячи. Даже десятки тысяч.

— А я думал, ты улетел, — раздался у него за спиной голос. Барнаби развернулся — в дверях стоял Джошуа.

— Это вы все сделали? — спросил мальчик, оглядывая скульптуры.

— Ну да. Нравятся?

— Очень красивые. А что они значат?

— Это тебе самому решать. Для меня лично каждая означает что-то свое. Я же сказал, что мою окна днем. А на самом деле я художник. Вернее, хочу им стать. Вот только не очень получается убеждать людей смотреть мои работы или покупать их. Ты себе не представляешь, какие заносчивые в этом городе галеристы. Может, я зря трачу время, не знаю.

— А коробка с ватными палочками? — спросил Барнаби. — Тоже произведение искусства?

— Нет, — улыбнулся Джошуа. — Это просто коробка ватных палочек.

— У вас, должно быть, уши очень грязные.

— Это не мне, — сказал Джошуа, взял одну и пристально посмотрел на нее. — Я их просто держу тут, чтобы родню не забывать. Так глубоко под землей может быть очень одиноко, знаешь.

— Другие люди фотографии хранят, — сказал Барнаби.

— Ну, эти у меня тоже в бумажнике есть, одна-две. Но ватные палочки — семейный бизнес, поэтому они мне напоминают о доме. Мой отец — король ватных палочек Америки. А я, стало быть, — принц, наверное. Слыхал когда-нибудь про Сэмюэла Прюитта?

Барнаби покачал головой.

— Да, он не очень знаменит. Зато очень и очень богат. Он изобрел ватную палочку.[13] И когда кто-нибудь в мире покупает пачку таких вот палочек почистить себе уши, мой отец зарабатывает квортер. А в сумме получается очень много квортеров. Если их сложить, выйдет очень много долларов.

— Почему же вы тогда тут живете? — спросил Барнаби. — Вам и дворец, наверное, по карману.

— Это отцовы деньги, — ответил Джошуа, выводя Барнаби в коридор, — а не мои. У меня есть только то, что я зарабатываю мойкой окон. Но мне хватает. Я не голодаю, пока делаю скульптуры. Он же мне ни дайма не дает. В дом не пускает. Вообще слышать не хочет обо мне.

— Но почему? — спросил Барнаби. Они уже поднимались в лифте. — Он разве не видел, какие хорошие у вас скульптуры?

— Он вообще-то не очень любит искусство, в том-то все и дело. Его интересуют только деньги. И он хотел, чтобы меня они тоже интересовали. Пытался научить меня вести дела, торговать ватными палочками, решил, что я буду на него работать, а когда он от дел отойдет, весь бизнес останется мне. Но хочешь, я тебе один секрет скажу? Ватные палочки — это не очень интересно.

— Наверное.

— Все равно мне хотелось самому строить свою жизнь. А не чтобы кто-то распоряжался ею за меня. Вот потому я и живу, как крыса, в подвале, каждую ночь делаю эти вот скульптуры — и уже начинаю думать, что старик, может, и прав. Никто никогда не будет воспринимать меня всерьез. Может, действительно стоит все бросить.

Они уже вышли на улицу, и Джошуа протянул Барнаби пару плоских железных слитков, которые взял у себя в задней комнате.

— Сунь их в ботинки, — сказал он, не заметив, что Барнаби прихватил у него в жилище и кое-что еще. Это кое-что теперь лежало у него в кармане. — Ходить с ними будет трудно, но, по крайней мере, сразу не улетишь.

— Спасибо, — ответил Барнаби. — И за то, что голову мне заклеили. Другим бы дела не было.

— С другими очень трудно, — сказал Джошуа и помахал рукой, а сам влез в свою клетку и нажал зеленую кнопку. Поднимаясь, он сказал: — Будь осторожней, Барнаби Бракет. Нью-Йорк, знаешь, может быть очень опасным местом.

Глава 12

Звезда родилась

Барнаби перестал думать, как ему добраться домой в Сидней, и начал размышлять, как отблагодарить Джошуа Прюитта. Очень мало кому, решил он, придет в голову дезинфицировать кому-то постороннему синяк и стараться, чтобы чужой мальчик не улетел. Но что он тут может сделать? Денег у него совсем чуть, а друзей в этом городе нет.

И тут ему в голову пришла мысль.

Медленно — очень медленно — идя по улице, он искал глазами почту, а когда нашел отделение, сел внутри на табурет перед огромным телефонным справочником и принялся быстро его листать. Он искал адрес — и совсем немного погодя нашел его. На клочке бумаги записал, а поскольку улицы на Манхэттене нумерованы и других названий у них нет, он очень просто нашел нужный дом, хотя железо у него в ботинках не давало идти быстро, а уши снова начали болеть.

Снаружи галерея выглядела очень солидно. Выкрашена только в белый цвет. Сквозь огромную витрину Барнаби разглядел лишь несколько маленьких картин на стенах внутри. Раньше в таких местах он не бывал, и ему стало немного не по себе, но он набрал в грудь побольше воздуху, открыл дверь и смело шагнул внутрь.

За конторкой сидела женщина. При виде Барнаби она подняла голову, и лицо у нее стало такое, что мальчик решил — она сейчас потеряет сознание от ужаса.

— Отвратительно, — произнесла она удивительно мужским голосом.

— Что именно? — уточнил Барнаби.

— Твоя одежда. Никакого понятия о цвете, никакого осознания того, что актуально, а что нет. То есть — клетчатые шорты в такое время года? — добавила она, разглядывая наряд Барнаби и смятенно качая головой. — Мы тут вообще что, в гольф играем?

Женщина встала, и Барнаби поразился, до чего она высокая — почти семь футов ростом. Волосы у нее были забраны со лба так туго, что тянули за собой и брови — чуть ли не через весь лоб. У нее была смертельно бледная кожа, а губы накрашены помадой самого ужасающего кроваво-красного оттенка.

— И кто же ты такой будешь? — спросила она, вытягивая каждое слово так, словно ей было мучительно трудно его выговаривать.

— Я Барнаби Бракет, — ответил Барнаби.

— Так вот, это не ясли, Бенджамин Брюкнет, — объявила женщина таким тоном, словно бы давала понять, что правильно назвать мальчика по имени — ниже ее достоинства. — И не сиротский приют. Это художественная галерея. Немедленно выйди вон и забери с собой этот свой причудливый запах.

Барнаби нюхнул себя, как это всегда делал Капитан У. Э. Джонз, когда сворачивался калачиком в своей корзинке, и понял, что женщина, скорее всего, права. После кофейной фермы Этел и Марджори он не мылся, а в поезде проспал всю дорогу от Бразилии до Нью-Йорка.

— Это не причудливый запах, — ответил Барнаби, изо всех сил стараясь показать, что его только что оскорбили. — Это мой лосьон после бритья.

— Тебе еще рано бриться. Ты просто маленький мальчик.

Барнаби нахмурился. Тут она совсем точно права. Лучше всего просто перейти к делу.

— Я пришел повидаться с мистером Винсенте, — сказал он.

— С мистером Винсенте? — Женщина даже засмеялась от нелепости его пожелания. — Во-первых, его никто не зовет мистером Винсенте, всегда просто «Винсенте». А во-вторых, боюсь, Винсенте ужасно занят. Его календарь весь расписан с сегодняшнего дня и до конца десятилетия. Кроме того, он не общается с вонючими маленькими мальчиками, которые приходят с улицы, а на лбу у них пластырь.

— Передайте ему, пожалуйста, что пришел Барнаби Бракет, — сказал Барнаби, решив не обращать внимания на грубость. — Я уверен, что он захочет со мной встретиться.

— Нет. Ступай прочь.

— Скажите, что дело чрезвычайной важности.

— Если ты не уйдешь, — объявила женщина, шагнув к нему и нависнув сверху, — мне придется вызвать полицию.

— Скажите ему, что я приехал с одной кофейной фермы в Бразилии. Думаю, так он точно захочет меня видеть, будьте любезны.

Женщина задумалась; она знала достаточно про своего начальника и понимала, что слова «кофейная ферма» и «Бразилия» очень важны для него. Она читала его биографию, в конце концов, и все интервью, которые он давал. Быть может, этот мальчик — действительно кто-то, подумала она. Вероятно, и дальше прогонять его отсюда неразумно.

— Подожди здесь минутку, — сказала она, и усталый вздох вырвался у нее изо рта. Она повернулась и скрылась в кабинете в глубине галереи.

Минуту или две спустя вышел темноволосый человек с очень тонкими усиками. Он смотрел на Барнаби с легкой улыбкой и неким любопытством.

— Ты хотел меня видеть? — спросил он. Судя по акценту, он родился и вырос в фавелах Сан-Паулу.

— Меня зовут Барнаби Бракет, — сказал Барнаби. — Я летал в небе над Сиднеем и столкнулся с воздушным шаром, которым управляли ваши друзья Этел и Марджори. Долго рассказывать, но они взяли меня к себе на кофейную ферму, и я там прожил неделю. Я даже ночевал в вашей бывшей комнате. Они о вас очень хорошо вспоминают, а Пальмира мне сказала, что вы — ее любимая личность.

— Но это же самые близкие мои друзья! — воскликнул Винсенте, хлопнув от радости в ладоши. — Мои благодетели. Всем, что у меня есть, я обязан им. Так они и тебя спасли, да? Как меня когда-то?

— Ну, наверное, — признал Барнаби. — Я уж точно не знаю, что бы со мною стало, если б я с ними не столкнулся. — Он перевел взгляд на высокую женщину, которая смотрела на него враждебно и презрительно. — Это ваша жена? — невинно спросил он у Винсенте.

Глаза у женщины при этом распахнулись так широко, что Барнаби испугался, не выпали бы на пол и не заскакали бы по галерее.

— Я ничья не жена, — высокомерно произнесла она, будто ее только что обвинили в том, что все вечера она играет в компьютерные игры.

— Да, — пробормотал Барнаби, качая головой. — Я так и думал.

— Но что я могу для тебя сделать? — спросил Винсенте, взял мальчика за руку и подвел к красиво обитому дивану. — Этел и Марджори — они не заболели, нет?

— Нет, — быстро мотнул головой Барнаби. — У них все очень хорошо. Но дело в том, мистер Винсенте…

— Просто Винсенте, прошу тебя.

— Дело в том, Винсенте, что правильно ли я считаю — вы очень хорошо разбираетесь в искусстве, не так ли?

Галерист раскинул руки и обвел взглядом все, что было выставлено в зале.

— Немного разбираюсь, — скромно сказал он.

— Можно я вам кое-что покажу, а вы мне скажете, хорошо это или нет?

— Сегодня никаких оценок, — вмешалась помощница Винсенте, резко хлопнув в ладоши. — Нужно сперва назначить встречу. Я полагаю, у нас есть время во второй вторник апреля через восемнадцать лет. Записать тебя на десять утра?

— Прошу тебя, Алебастр, — произнес Винсенте, строго на нее поглядев, и она примолкла. — Если этот мальчик — друг Этел и Марджори, значит, он и мой друг. Давай, Барнаби. Что бы ты хотел мне показать?

Барнаби сунул руку в карман и вытащил одну скульптуру Джошуа, очень маленькую, — это ее он взял без разрешения в подвале. Таков был его план с самого начала. Он прекрасно знал, что брать чужие вещи без спросу нельзя, но решил, что ради такого случая, может, и можно.

Винсенте взял у Барнаби металлическую статуэтку, повертел в руках и минуту-другую просто смотрел на нее. Затем подошел к окну и рассмотрел внимательнее при ярком дневном свете. Что-то пробормотал себе под нос, погладил пальцами железо и дерево, а потом изумленно покачал головой.

— Изысканно, — сказал он, повернувшись к мальчику. — Просто изысканно. Это ты сам сделал?

— Нет, — ответил Барнаби, — один мой друг. Он моет окна в здании «Крайслер», но хочет быть художником. Только его работ никто не видит. Он мне шишку продезинфицировал и заклеил лоб пластырем. Я подумал, что надо поблагодарить его за такую услугу.

— Он не хочет быть художником! — громко и театрально закричал Винсенте. — Он уже художник! Необычайный художник. Но ты должен отвести меня к нему, скверно пахнущий дружочек. Отведи меня к нему сейчас же!

Через неделю, воспользовавшись щедростью Винсенте — тот выделил ему одну гостевую комнату в своей огромной квартире на Пятой авеню, окнами выходившую на Центральный парк, — Барнаби — уже весь чисто вымытый, отдраенный и дезодорированный — явился в галерею в очень дорогих ботинках с грузилами в каблуках, чтобы оставаться на земле. Он прошел между шеренгами фотографов и журналистов, собравшихся на первую выставку Джошуа Прюитта. Мир искусства объявил ее главным и самым важным событием года.

— Я слышал, это все устроил ты, — сказал Барнаби подошедший мужчина со значком прессы на пиджаке.

Мальчик кивнул, стараясь не слишком пялиться на жуткие пятна от ожогов, которые покрывали почти все лицо журналиста. Он знал, что это грубо, но ему все равно было интересно, как это мужчина умудрился так обгореть.

— Ну вроде, — только и сказал он.

— Меня зовут Чарлз Эфиридж, — сказал журналист и пожал руку Барнаби. — Главный художественный критик газеты «Торонто стар». Мне Винсенте рассказал об этих новых поразительных работах, и я не мог не приехать сюда на них посмотреть. И выяснилось, что ехал я не зря. Завтра утром поездом возвращаюсь в Канаду, но все равно очень рад, что побывал здесь. От имени моих канадских читателей хочу сказать тебе большое спасибо за то, что ты привлек внимание всего мира к творчеству мистера Прюитта. Мы все тебе очень обязаны. Если я что-то могу для тебя сделать, просто дай мне знать, хорошо?

Барнаби кивнул, не очень понимая, чем бы мистер Эфиридж мог ему помочь, и отошел искать виновника торжества.

— Не знаю даже, как тебя благодарить, парнишка, — сказал ему Джошуа. Он очень радовался, что все его так хвалят. — И ты погляди, даже старик мой явился. Похоже, теперь он мной гордится — все-таки про меня пишут в «Нью-Йорк таймс». Он даже говорит, что мне вовсе не обязательно торговать ватными палочками.

— Так вы с ним помирились? — спросил Барнаби.

— Ну, нам еще со многим предстоит разобраться. В конце концов, он все-таки выставил меня на улицу без гроша в кармане. А все почему? Просто потому, что я немного отличался от того, каким он меня хотел видеть. Со временем я ему это прощу, наверное, но забыть все равно нелегко. Ну что за родители станут вышвыривать своего сына из дома?

Барнаби нахмурился и закусил губу. Последние недели с ним столько всего происходило, что он почти не вспоминал об Элистере и Элинор, как положено. Но после слов Джошуа он подумал о доме — хотя подумал и нехорошо. Он оглядел всю эту необычайную выставку, устроенную Винсенте: зажиточные любители искусства внимательно рассматривали каждую скульптуру, а Алебастр лепила рядом с экспонатами маленькие красные кружки, означавшие, что работа продана.

— Но мы все уладим, — продолжал Джошуа, — как только он поймет, что я художник, а не предприниматель. А вот ты, Барнаби? Что ты собираешься сейчас делать?

— Я пытаюсь вернуться домой в Сидней, — ответил тот. — Мне только надо понять как.

И тут ему в голову пришла мысль. Он отыскал Чарлза Эфириджа, журналиста из «Торонто стар», который сказал, что мир чем-то обязан Барнаби.

— Извините, мистер Эфиридж, — сказал мальчик. — Вы говорили, что завтра утром возвращаетесь в Торонто?

— Совершенно верно, молодой человек. А что?

Барнаби немного подумал и попытался мысленно представить карту мира.

— А Торонто близко от Сиднея? — спросил он.

Глава 13

Маленькая Мисс Киррибилли

Элинор ходила гулять с Капитаном У. Э. Джонзом, а когда возвращалась, столкнулась на улице с почтальоном. Он отдал ей бандероль из книжного магазина, письмо из школы Генри и последнюю открытку от Барнаби. Первым она прочла письмо — Генри, судя по всему, последние недели много дрался — и только потом робко принялась за открытку. Кровь отхлынула у нее от лица — она узнала интонацию и руку своего младшего сына, и внутри у нее все заболело, как не болело никогда прежде.

Прошло несколько недель с того дня, когда они с Барнаби перешли по мосту на другой берег залива, и она ни на миг не забывала, что произошло дальше. Иногда ей казалось, что она поступила правильно: в конце концов, Барнаби — своенравный мальчик, который совершенно отказывался исправлять свое поведение. Но все же время от времени она задавалась вопросом: почему ей не удавалось любить его таким, каким он был? Она же всегда гордилась тем, что она обычная мать совершенно обычного семейства, но обычно ли — сделать то, что сделала она?

Через дорогу она увидела Эстер Фредериксон — та выходила из машины вместе с семилетней дочерью Таней.

— Ой, здравствуйте, Элинор! — крикнула миссис Фредериксон и показала ей огромный кубок. — Первое место! — гордо объявила она. — Маленькая Мисс Киррибилли — как и три ее старшие сестры. И ее мать!

Элинор улыбнулась, но не смогла себя заставить поздравить Таню и Эстер. О конкурсе «Маленькая Мисс Киррибилли» у нее оставались только неприятные воспоминания. В детстве она выиграла титул «Маленькая Мисс Бикон-Хилл» и возненавидела ту суету и внимание, что прилагались к короне. Мать ее тоже становилась в детстве Мисс Бикон-Хилл и с самого рождения Элинор пользовалась дочкой как манекеном в школе гримеров и парикмахеров: раскрашивала ей лицо помадой и румянами, взбивала и укладывала волосы во все более экстравагантные прически, заставляла ходить взад-вперед, уперев руку в бедро, пока не доведет до совершенства «фирменную», как ее называла миссис Буллингем, походку.

— Не забывай, — наставляла она свою дочь, когда той исполнилось всего пять лет. — Я подала заявку на твое участие в первом для тебя конкурсе красоты. Если судьи спросят, чего больше всего на свете ты хочешь, что ты должна сказать?

— Что я хочу работать в собачьем питомнике, — ответила Элинор. — Спасать как можно больше бездомных собачек и находить им новые дома.

— Мира во всем мире! — вскричала миссис Буллингем, всплеснув руками. — Боже милостивый, ну сколько раз тебе повторять? Больше всего на свете ты хочешь мира во всем мире!

— Ой, — сказала Элинор. — Точно. Извини. Я постараюсь не забыть.

— А если спросят, кто твой лучший друг, что надо сказать?

Элинор задумалась — ответ на этот вопрос менялся регулярно.

— Наверное, на этой неделе надо сказать, что Эгги Трентон, — ответила она. — На прошлой была бы Холли Монтгомери, но она меня дернула за волосы и во вторник стащила у меня обед.

— Твой лучший друг — твоя мама, — назидательно произнесла миссис Буллингем, стиснув зубы. — Повтори за мной, Элинор: мой лучший друг — моя мама.

— Мой лучший друг — моя мама, — послушно повторила девочка.

— Твоя любимая музыка?

— «Битлз», — ответила Элинор.

— Шопен!

— А, да — Шопен.

— Любимая книжка?

— «Энн из Эвонли».[14]

— Гм-м, — произнесла миссис Буллингем, никогда не читавшая книг. — Ладно, это вроде бы ничего звучит. Так, что еще я упустила?

Конкурсы красоты никогда не были у Элинор любимым развлечением. Вообще-то она терпеть не могла, когда ее гримировали и причесывали, — уж лучше бегать по округе с другими мальчишками и девчонками, пачкаться и приходить домой с ободранными локтями и грязью на лице. Но миссис Буллингем такого не дозволяла.

— Ты юная дама, — говорила она дочери, — и должна вести себя подобающе. В штате Новый Южный Уэльс больше сорока конкурсов красоты для девочек твоего возраста. Если очень постараемся, мы можем поучаствовать в каждом и каждый выиграть. Чудесно будет, правда? Прежде рекордом одного сезона было тридцать шесть. И знаешь, кто этот рекорд поставил?

— Кто?

— Я!

Элинор вздохнула. Ей было скучно не только от самих конкурсов, но и от других конкурсанток. Ни у одной девочки, похоже, не было своих мозгов. Они повторяли то, что им вдалбливали матери, а улыбались все время так широко, что удивительно, как у них не трескались щеки.

Но мама не оставляла ей выбора. Каждые выходные они садились в машину и ездили по всему штату — от Броукен-Хилла на западе до Ньюкасла на востоке, от Коффс-Харбор на севере до полуострова Морнингтон на юге. Они распевали песни, маршировали по подиумам, завоевывали кубки. Ни разу Элинор не ходила к подружкам на дни рождения — их всегда устраивали по субботам, а на выходных она неизменно выходила на публику, красовалась.

Так продолжалось шесть лет. Но сразу после того, как Элинор исполнилось тринадцать, она зашла в ту заднюю пристройку к дому, которую сделали специально для ее коллекции призов, и сказала матери, что с конкурсами красоты покончено.

— С ними будет покончено, когда я так скажу, — ответила миссис Буллингем. — А это произойдет, только когда ты перестанешь быть красивой. Пока же у тебя впереди еще несколько лет.

— Извини, но хватит, — спокойно сказала ей Элинор. — Я больше в них участвовать не буду. Я эти конкурсы ненавижу. И мне не нравится, как люди там на меня смотрят.

— Они же тобой восхищаются!

— Нет, не восхищаются. Мне от их взглядов не по себе. Мне не нравятся эти костюмы, мне не нравится конкуренция, а особенно я не люблю внимания. Больше того, у меня от них выступают прыщики, и врач говорит, что все это — от волнения. Я хочу только, чтобы меня оставили в покое.

И после множества споров и ссор, невзирая на угрозы миссис Буллингем, Элинор все-таки добилась своего. Весь ее грим выбросили, неподобающие костюмы сдали в Армию спасения, и от Элинор наконец отстали.

«Только если никто на меня больше не посмотрит до конца моих дней, — написала она в своем дневнике после того, как все ее призы сложили в коробки и убрали в сарай, — тогда, думаю, я смогу счастливо состариться».

Теперь она зашла в дом, качая головой, чтобы об этом больше не думать, — а ей хотелось подбежать к маленькой Тане Фредериксон и сказать ей, что она тоже может отказаться от всех этих конкурсов, если не хочет в них участвовать. Никто не подумает о ней плохо, если в этом году она не станет Маленькой Мисс Синие Горы или Маленькой Мисс Вулонгонг.

Но никуда она не побежала. Она села и еще раз перечитала открытку Барнаби — после чего разрешила себе очень глубоко вздохнуть. Затем отложила ее и развернула бандероль из книжного магазина. Она пришла на имя Барнаби, а внутри лежал «Дэвид Копперфилд», которого тот, должно быть, заказал еще раньше, до того, как улетел. Элинор некоторое время смотрела на обложку: на дороге стоял одинокий мальчик, стрелка показывала направление на Лондон, и лицо у мальчика было тоскливое и тревожное. Потом открыла книгу на первых страницах.

Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни, или это место займет кто-нибудь другой — должны показать последующие страницы.[15]

— Гав! — гавкнул Капитан У. Э. Джонз, которому хотелось к ней на диван, и Элинор кивнула, похлопала по подушке рядом, а сама скинула туфли и вытянулась во весь рост.

Начну рассказ о моей жизни с самого начала, — читала она, — и скажу, что я родился в пятницу в двенадцать часов ночи (так мне сообщили, и я этому верю).

Элинор ахнула, прочтя эту фразу. После чего закрыла книгу, встала и ушла в кухню, а по дороге бросила открытку Барнаби в мусорное ведро. Открыла холодильник, посмотрела внутрь. «Свиные отбивные на ужин, — подумала она, вытеснив из головы все прочие мысли. — А на сладкое — „павлова“».[16]

Глава 14

Фотография в газете

Наутро Барнаби вновь оказался на Пенсильванском вокзале.

Остановившись в главном вестибюле, он посмотрел под ноги: по полу тянулись четкие красные и белые полосы, а дальше, влево и вправо, — тускнели. Барнаби вытянул шею и посмотрел на окна у себя за спиной: утреннее солнце лилось в них через огромный флаг со звездами и полосами, и его краски патриотической волной омывали все пространство вокзала.

Повсюду суетились пассажиры — заспанные глаза, волосы еще мокрые после утреннего часа пик, в одной руке стаканчик кофе, в другой — пончик. По их лицам читалось, что если они тотчас же не доберутся, куда едут, — а еще лучше, если раньше, — всей огромной вселенной настанет конец. Вот как они заняты, и вот до чего все это важно.

Барнаби сделал глубокий вдох, потом громко выдохнул. У справочной толпились туристы — о чем-то спорили с изможденной женщиной, запертой внутри. За плечами у Барнаби был новый рюкзак со старыми железяками из подвала «Крайслера» — они держали его на земле. Но под огромной крышей главного вестибюля он все равно чувствовал себя в западне.

— Доброе утро, Барнаби, — произнес Чарлз Эфиридж, целеустремленно подходя к нему. Он нес две бутылки воды и пару яблок. Никакого кофе или пирожных.

Кое-кто из спешивших по своим делам пристально смотрел на его страшные ожоги и отворачивался. Жестокость этих взглядов очень ранила бы Чарлза, не будь он к ним уже привычен. Девчонка-подросток показала на свой рот и сделала вид, будто ее тошнит, а ее подружка расхохоталась. Чарлз обернулся на этот визгливый смех, и она, не успев отвернуться, побагровела. Подружки, давясь от хохота, сбежали вниз по ступенькам.

— Я принес тебе завтрак, — сказал Чарлз. В голосе его звучала легкая обида — он прекрасно понял, что произошло только что. — Думал, вдруг ты голодный.

— Спасибо, — ответил Барнаби.

— И взял билеты по пути, — добавил Чарлз, помахав парой небольших листков. — Если не хотим опоздать, нам бы лучше побыстрее.

Они спустились на уровень ниже и некоторое время плутали по длинным коридорам, которые вели к перронам.

— Ты слышал, я надеюсь, что молодой мистер Прюитт вчера распродал все свои работы? — спросил Чарлз. — И суммы были кругленькие. «Нью-Йоркер» на следующей неделе публикует большой очерк о выставке. А «Нью-Йорк таймс» уже готовит список причин, по которым выставка не так хороша, как о ней говорят. Ему теперь весь город поклоняется, а устроил это ты.

— Я рад, что он в конце концов станет художником, — сказал Барнаби. — И что он с родней своей помирился.

— Он всегда был художником, — ответил Чарлз. — А теперь станет просто очень богатым художником. По моему же опыту, это не всегда бывает совместимо.

Они вышли на платформу 9, где ждал их поезд, и Барнаби посмотрел на провал, отделявший их от платформы 10, и сощурился.

— Не тот вокзал, — сказал Чарлз, заметив его взгляд.

— Просто проверяю, — ответил Барнаби и улыбнулся.

Они сели в поезд. Присмотревшись к сиденьям, Барнаби облегченно вздохнул: к потолку тут можно было не улетать, просто пристегнувшись ремнем. Его рюкзак Чарлз положил на багажную полку сверху.

— Должно быть, это очень неудобно, — сказал он. — Все время летать, в смысле. У тебя, наверное, столько всего не получается.

— Наверное, — ответил Барнаби. Локомотив свистнул, и поезд тронулся. — Только со мной по-другому никогда не было. Вот только один раз мы с классом лазили на Сиднейский мост, и всех нас выстроили цепочкой и привязали. Вот тогда впервые в жизни я был в точности как все остальные.

— И как тебе это?

— Странно, — скривился в ответ Барнаби. — Я совсем не чувствовал себя собой. Мне не понравилось.

Чарлз кивнул и долгую минуту смотрел на него, а потом слегка хохотнул и развернул газету. Пока он просматривал заголовки, Барнаби глядел в окно — мимо с большой скоростью проносились пейзажи. Жалко, что он книжку с собой не взял. Про д’Артаньяна в таком путешествии читать было бы в самый раз.

Через несколько часов они приехали в Олбани. Одни пассажиры вышли, другие зашли, их было больше. Барнаби наблюдал, как симпатичный молодой человек закинул огромный рюкзак на багажную полку, сел впереди и уткнулся носом в книжку. Барнаби вытянул шею и прочел название: «Нация политиков».[17]

— А у вас случайно в мешке книжек с приключениями не найдется? — спросил Барнаби, с надеждой подавшись вперед.

Молодой человек удивленно обернулся.

— Боюсь, что нет, — ответил он. — Я больше по истории читаю. Но могу дать тебе что-нибудь про земельную реформу начала XIX века в Ирландии, если тебе интересно…

Барнаби вздохнул и покачал головой. Ему хотелось погонь и скачек. Или читать про сирот, которые как-то сами пытаются выжить в мире. Ну или хотя бы про потасовки.

В вагоне теперь стало людно, однако через проход еще оставалось два свободных места, и к ним с другого конца поспешили мать и дочь. Какое облегчение читалось на материнском лице: следующие триста миль ей не придется стоять в проходе. Однако они подошли ближе, и девочка остановилась как вкопанная — она бросила всего один взгляд на ожоги Чарлза и отказалась идти дальше. У нее отвисла челюсть, и она стояла как громом пораженная, словно не понимала, что ей делать — визжать или просто-напросто лишиться чувств.

— Шевелись, Бетти-Энн, — рявкнула женщина, тоже обратив внимание на Чарлза. Она посмотрела на журналиста очень раздраженно, словно бы считала, что это черство с его стороны — с таким лицом ездить в поезде. — Бетти-Энн, я кому сказала. Давай быстрей!

Но девочка садиться не хотела.

— А ну-ка слушайся меня, пожалуйста. — На сей раз женщина подтолкнула дочь и заставила ее сесть к окну, а сама устроилась на кресле у прохода. От Чарлза ее отделяло совсем немного.

Барнаби смотрел на все это с огромным интересом, а потом повернулся к своему спутнику. Тот увлеченно читал какую-то статью, хотя Барнаби мог бы поклясться, что и полчаса назад газета Чарлза была открыта на той же странице.

Само собой, только познакомившись с Чарлзом накануне вечером, Барнаби тоже опешил: по всему его лицу от правого глаза к левой стороне подбородка тянулись багровые шрамы, и кожа там была морщинистая. Одно ухо у журналиста тоже смотрелось пугающе, а над правой бровью оставался участок белой кожи, совершенно гладкий и чистый. И хотя Барнаби знал, что это невежливо, отвести глаз он не мог, пока Чарлз наконец не отложил газету и не повернулся к нему.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — ответил Барнаби, чуть покраснев, и сам отвернулся к окну.

— Ты рассматривал мое лицо.

Барнаби быстро глянул на него и закусил губу.

— Я просто… — начал он. — Ну, в общем, мне просто интересно, что с вами случилось. Если можно спросить?

— Можно, — ответил Чарлз, сложив газету вдвое. — Честно говоря, мне бы понравилось больше, если б ты спросил у меня сразу, а не пялился, как на животное в зоопарке. — Он заговорил чуть громче, чтобы слышали Бетти-Энн и ее мама, которые не обращали на него внимания. Девочка увлеклась компьютерной игрой, а ее мама читала что-то про знаменитостей. — Самое интересное, что ты спросил у меня об этом сейчас, когда я только что заметил вот это.

Он опять развернул газету и показал Барнаби фотографию в разделе «Стиль»: по подиуму на каком-то показе мод шла очень красивая женщина. Публика смотрела на нее так, как в древности люди взирали бы на богов, сошедших к ним с небес. А модель просто глядела в объектив фотоаппарата с безразличием и скукой.

— Видишь эту женщину? — спросил Чарлз, и Барнаби кивнул. — Ты ее узнаешь, я полагаю?

— Нет, — покачал головой Барнаби.

— Правда? Тогда ты в этом вагоне, наверное, один такой. Ну а имя-то хотя бы слышал? Ева Эфиридж.

Барнаби пожал плечами. Может, проще сделать вид, что знает?

— Она фотомодель? — спросил он.

— «Она фотомодель?» — передразнил Чарлз и рассмеялся. — Она просто-напросто одна из самых знаменитых моделей в мире. Она снималась в стольких рекламных кампаниях, что наверняка не помнит и половины. Но и всего лишь фотомоделью она себя не считает, конечно. Она еще и певица. И актриса. Звезда телевидения. У нее линейка нижнего белья, которое она разработала для других недокормленных женщин. Она лицо множества косметических продуктов. — Он замялся, покачал головой и чуть улыбнулся. — А, и еще она — моя сестра, — прибавил он. — Чуть не забыл.

Барнаби взял газету с колен Чарлза и присмотрелся: похожа ли она хоть немного на человека, сидящего рядом? Но понять, как он выглядит на самом деле, из-за всех этих шрамов было невозможно.

— А вот эти два человека, — продолжал Чарлз, перевернув страницу и показывая Барнаби галерею снимков поменьше, но с того же показа мод, — это мои родители. Эдвард и Эдвардин Эфиридж. Он крайне знаменитый модельер, а она — такой же известный фотограф.

— Но этот показ был же вчера вечером, — сказал Барнаби, ткнув пальцем в дату на странице.

— Верно.

— И вы все равно пошли на выставку Джошуа, а не туда?

— Конечно.

— Они что, вас не пригласили?

— Да нет, приглашали. — Чарлз хмыкнул, но как-то горько. — Они теперь всегда меня везде приглашают — раз я стал знаменитым художественным критиком. Но я никогда не хожу.

— Почему? — спросил Барнаби.

— Было время, когда они мне были очень нужны, а их рядом не было, — ответил Чарлз, и в голосе его звучала настоящая печаль. — Я их совсем не интересовал, покуда не стану кем-нибудь. А теперь уже все как-то слишком поздно и ни к чему.

— Но они же — ваша родня, — сказал Барнаби.

— А посмотри, что твоя родня с тобой сделала, — ответил ему Чарлз, которому и Винсенте, и Джошуа Прюитт накануне вечером рассказали про то ужасное, что случилось с Барнаби у Кресла миссис Мэкуори. — Ты спросил, откуда у меня шрамы, — прибавил он, потер глаза и вздохнул. — Уверен, что хочешь это знать?

— Если вы не против мне рассказать, — произнес Барнаби, которому очень хотелось про это узнать.

— Я-то не против, — сказал Чарлз. — Только это не счастливая история, и ничем хорошим она не заканчивается.

— Почти все истории такие, — сказал Барнаби. — Я пока не знаю, чем моя обернется, но вашу послушать я очень хочу.

Глава 15

Пожар в студии

Пейзаж снаружи начал темнеть, и многие в вагоне зажгли крохотные лампочки у себя над головами, чтобы можно было и дальше читать, или, наоборот, погасили, пытаясь уснуть.

— Я был еще маленький, когда со мной случилось ужасное, — тихо заговорил Чарлз, вспоминая далекое прошлое. — Мне исполнилось всего восемь лет.

— А мне сейчас восемь, — сказал Барнаби.

— Ну, тогда ты, наверное, меня поймешь. Моя мама, которую ты видел в газете, у нас дома в Бруклине держала небольшую фотостудию. Эта фотостудия занимала верхний этаж нашего дома, на среднем этаже жили мы с родителями и Евой, а на первом папа создавал свои коллекции одежды. Мои родители были очень занятые люди. Частенько бывало такое чувство, что они — в самой сердцевине всего, что вообще творится в городе. Общались они только с очень красивыми людьми — такими же, как они: с моделями, у которых прекрасные лица, с кинозвездами, с мастерами культуры. Так они себе представляли обычную жизнь. Знаменитые актеры, музыканты, писатели, художники — все они приходили каждый день к нам домой. Мама и папа очень редко замечали, что с ними в доме живем мы с сестрой.

— А ваша сестра старше вас? — спросил Барнаби.

— Нет, на несколько лет моложе. Теперь ей почти тридцать. Поэтому на фотографии она и смотрит в камеру с таким ужасом. В общем, до моего девятого дня рождения оставалось всего несколько недель, и я сидел дома один. Такого почти никогда не случалось, поскольку наш дом скорее был центром маленькой вселенной, а не семейным жилищем, и я решил сходить на разведку. Поднялся в мамину студию и стал смотреть контрольные оттиски ее фотографий. Я знал, что она снимает много моделей вообще без всякой одежды, а меня модели без одежды тогда как раз очень начали интересовать.

Барнаби тихонько хихикнул — и тут по вагону пошел служитель с большой корзиной лакомств. Очень громко и нараспев он кричал:

— Претцели! Претцели! — и половина пассажиров проснулась. Дойдя до Чарлза, служитель с корзиной окинул его быстрым взглядом, прошел мимо и не остановился, хотя Барнаби был бы не прочь купить у него претцелей. Но он уже начал понимать, какими невежливыми могут быть люди, когда сталкиваются с теми, кто на них не похож.

— В общем, в студии было много фототехники и оборудования, — продолжал Чарлз, делая вид, что не заметил оскорбления, хотя Барнаби точно знал, что заметил. — Невероятное количество всяких жидкостей и составов, красителей, проявителей, закрепителей, всякого такого. А я занимался тем, чем не следовало заниматься, и, конечно, до беды было рукой подать. Я нечаянно перевернул лампу, она упала на кучу пленки, и я опомниться не успел, как вся студия загорелась.

Барнаби ахнул и прижал ко рту ладонь. Он вспомнил, какой это был ужас, когда у них в академии для нежеланных детей «Юный лосось» вспыхнул пожар. Он думал тогда, что наверняка погибнет, — и погиб бы, если б не его храбрый друг Лиэм Макгонагалл и не его руки-крюки. Барнаби после того дня не одну неделю снились кошмары: он в ловушке, кругом огонь, а он не может даже взлететь над пламенем.

— Что было потом, вспомнить трудновато, — сказал Чарлз немного погодя, не глядя на Барнаби. Он не отрывал взгляда от своих коленей, когда вспоминал тот день двадцатипятилетней давности. — На весь дом пожар перекинулся очень быстро, как мне говорили. Но одному пожарному как-то удалось меня вытащить. В себя я пришел в больнице, в ожоговом отделении, все лицо у меня было обмазано специальной мазью. Под нею кожу мне очень жгло, и я лежал весь в бинтах. Больно было мучительно. Прошло много недель, прежде чем я смог сидеть. Вот тогда я посмотрел на себя в зеркало. Я был похож на мумию из Древнего Египта. Это был ужас. Для мальчика в моем возрасте это означало конец света.

Барнаби вспомнил про мумий, о которых читал на уроках истории, и попробовал представить себе, каково это — быть так забинтованным с головы до пят. Но не смог.

— Много месяцев я пролежал в больнице. А когда бинты сняли, выглядел я даже хуже, чем сейчас. Шрамы еще не зарубцевались и продолжали расползаться по коже. Даже медсестры не могли на меня смотреть — а ведь они привыкли лечить людей с ожогами. Мне делали операции, одну за другой, бесконечно. В палате мне исполнилось девять, я рос, и кожа у меня на лице тоже растягивалась. Я делался все страшнее. А мои родители, которые всегда так много значения придавали физической красоте… ну, они просто не могли поверить, что их сын теперь так ужасно выглядит. Я осознал, что сначала они меня навещали в больнице каждый день, потом — все реже и реже, а потом уже я видел их всего раз в неделю. Потом они стали приходить по очереди. Мама говорила, что папе нужно сдавать новую коллекцию, или папа говорил, что мама весь день снимает компанию кинозвезд за обедом, пока те сравнивают свои прически. Ева же не приходила никогда — только раз меня навестила, но кричала она при этом очень громко, и ее побыстрее увели, чтобы она не расстраивала других пациентов. Потом все эти визиты сократились до раза в месяц. Потом я время от времени получал письмецо. А потом вести от них и вообще перестали приходить.

— Но это же ужас, — сказал Барнаби.

— Я больше не был одним из них, понимаешь, — продолжал Чарлз. — Я слишком от них отличался. Из больницы меня перевели в детский приют, и родня моя как будто решила, что меня не существует. Поэтому вот тем утром, когда мне исполнилось шестнадцать лет, я встал пораньше, сложил сумку и переехал в Канаду. Начал там новую жизнь — с теми людьми, которые видели, какой я внутри, а не снаружи, не это все обожженное существо. Я сам построил свою жизнь, и когда мое имя стало известно в некоторых кругах, то моя родня возникла на горизонте снова. Тогда-то они стали со мной связываться. С прошлого года они даже упоминают меня в интервью. Но я с ними не разговариваю. Не перезваниваю им, не отвечаю на письма — и уж совершенно точно не позволю им со мной «дружить», или чем там в наши дни люди занимаются на своих компьютерах. Как бы они к этому ни стремились.

Барнаби еще раз посмотрел на фотографию модели. Все правда — она была очень красива, но на снимке выглядела как-то жалко, словно ей в жизни чего-то не хватало. А когда мальчик перевернул страницу и посмотрел на портреты мистера и миссис Эфиридж — они о чем-то беседовали с главой Организации Объединенных Наций, — оказалось, что и у них лица несчастные.

— Как же вы жили в Канаде? — спросил Барнаби. Он вдруг почувствовал себя очень далеко от дома и совсем одиноким. — В смысле, раз вы никого там не знали?

— Иногда бывает так, что в жизни везет, — ответил Чарлз. Теперь он смотрел в окно и улыбался — ему было радостно это вспоминать, и такие воспоминания были гораздо сильнее прежних, грустных. — В городе я увидел объявление о том, что сдается комната, и следующие пять или шесть лет прожил дома у чудесной испанской пары. У них в пристройке была своя ветеринарная клиника. Сами они детей не завели и потому относились ко мне, как к сыну. Им было все равно, как я выгляжу, они совсем не возражали, что я не похож на них. Ну а если на меня кто-нибудь начинал таращиться на улице, они яростно кидались меня защищать. Хорошие были люди. Но послушай — нам нужно немного поспать. Уже поздно, а ехать нам еще несколько часов. Ты разве не устал?

— Вообще-то устал, — признался Барнаби.

— Ну тогда закрывай глаза, а когда проснешься — уже будешь в Торонто, великолепнейшем городе на свете.

— Вообще-то это Сидней — великолепнейший город, — пробормотал Барнаби, но уже сквозь сон. — Хотя многие на этот счет заблуждаются.

Наутро спозаранку поезд прибыл на вокзал, и Чарлз с Барнаби проснулись и огляделись сонными глазами. Кондуктор кричал:

— Торонто! Конечная станция.

— Лучше надень-ка, — сказал Чарлз, доставая с багажной полки рюкзак Барнаби с железом и помогая ему влезть в лямки.

Выходя из вагона, они уже не обратили внимания на Бетти-Энн и ее маму. Они прошли через весь вокзал и оказались на шумной улице. Приятно было вновь размять ноги.

— Сейчас поймаем тебе такси. Только нужно будет сказать, что тебе в международный аэропорт, — сказал Чарлз. — Вот твой билет. Полет, я боюсь, долгий, но ты, по крайней мере, возвращаешься домой.

— Не беда, если он долгий, — сказал Барнаби. — Главное — вернуться.

— Мне вот что любопытно… — начал вдруг Чарлз, взял мальчика за руку и отвел в сторонку. Они сели на скамью. — Я знаю, как твои родители с тобой поступили, — и ты все равно хочешь к ним вернуться. Домой.

— Конечно, — ответил Барнаби.

— Но почему? Они же тебя, считай, выгнали?

— Потому что они моя родня, — пожал плечами Барнаби.

— Но они же тебя не хотели.

— Но они все равно моя родня, — повторил Барнаби, как будто очевиднее этого ничего на свете нет. — У меня же других мамы и папы больше не будет, правда?

Чарлз кивнул и задумался.

— А если они тебя опять выгонят? — спросил он, и Барнаби нахмурился.

— Не знаю, — честно ответил он. — Я пока не думал так далеко вперед. Я только одно знаю: они в Сиднее, и, что бы со мной ни сделали, я все равно хочу домой. Может, они попросят прощения. И может, в самом деле пожалеют, что так поступили. Если хотя бы это скажут, что ж — мне и этого хватит. Ведь любой может ошибиться, правда?

Чарлз улыбнулся, но с простой логикой мальчика поспорить не смог.

— Ладно, — сказал он и встал. — Давай ловить тебе такси.

Он поднял руку, и одна машина почти сразу же остановилась. Барнаби сел в нее.

— Еще раз — спасибо вам, — сказал он.

— На здоровье. Хорошо тебе долететь домой.

Такси отъехало, и Барнаби обернулся. Он рассчитывал увидеть, что Чарлз сразу пойдет к себе в редакцию, но тот, к удивлению мальчика, никуда не пошел. Его друг снова сел на лавку и вытащил мобильный телефон. Посмотрел на него, держа пальцы над кнопками, а потом вроде бы принял какое-то решение и начал набирать номер.

Барнаби улыбнулся и снова сел ровно. Он был уверен, что вскоре Чарлз и его родные снова будут вместе — как и он со своей родней.

И вот тут-то сердце у него скакнуло, потому что он вспомнил кое-что. У него с собой рюкзак, у него железные гири, билет на самолет… А вот одной очень важной вещи у него нет. Но она ему очень скоро понадобится.

— У меня нет денег, — вслух сказал он, и мгновение спустя такси притормозило у тротуара, задняя дверца распахнулась и Барнаби Бракет оказался один на незнакомой канадской улице.

Глава 16

Маленькая конфетка, от которой столько неприятностей

Не успел Барнаби подумать, что делать дальше, как к нему по улице ринулась огромная толпа. Сотни людей — и все в одинаковых бело-синих рубашках с большой буквой А посередке. Его потащило вместе с потоком — он только вцепился покрепче в лямки рюкзака. Миновали набережную слева, потом резко свернули направо к огромному открытому стадиону. Болельщики распределились по разным трибунам, и Барнаби тоже нашел себе место в конце одного ряда. Потом задрал голову и посмотрел на великолепную башню, что высилась рядом со стадионом. Ее гигантский шпиль протыкал небеса.

Барнаби любил спорт, хотя на футбольные матчи его никогда не брали. Элинор считала, что обычным людям не понравится, если им испортит день маленький летающий мальчик, — он будет парить у них перед носом и мешать смотреть игру. Поэтому Барнаби обычно смотрел его по телевизору — прижавшись к матрасу на потолке гостиной, старался разобраться, что происходит на поле.

Стадион постепенно заполнялся, а Барнаби меж тем вынул из рюкзака открытку и начал писать. Но успел лишь наполовину — мимо него протиснулось семейство: два огромных родителя и довольно щуплый мальчик, примерно ровесник Барнаби. Они заняли три следующих места. У всех троих с собой были горы еды: огромные картонки с воздушной кукурузой, по полдюжины сосисок, целые литры газировки, мешки шоколадных батончиков и сладостей. Барнаби даже испугался, не лопнут ли они, если все это съедят. Недописанную открытку он сунул в задний карман, а на соседей постарался не слишком пялиться.

— А у тебя что, еды нет? — спросил у него мальчик, севший рядом, и Барнаби покачал головой.

— У меня нет денег, — ответил он.

— Я могу с тобой поделиться, если хочешь, — сказал мальчик и сунул Барнаби в руки часть пакетов. — Я все равно столько не ем. Родители слишком много покупают. Считают, что со мной что-то не так, раз я такой худой. Меня, кстати, Уилсон Уэнделл зовут.

— А меня Барнаби Бракет, — ответил Барнаби, с удовольствием беря картонку попкорна, несколько горячих сосисок, пакетик желейных конфет и четырехлитровую бутыль чего-то черного, холодного и сладкого. Эту жидкость можно было сосать через соломинку, и все тело от нее потом начинало покалывать. Еда была такая тяжелая, что Барнаби решился снять рюкзак. Наверное, он и без рюкзака никуда не улетит. И Барнаби поставил рюкзак себе под ноги.

— Ешь, Уилсон, — сказала мама мальчика, сунув руку поглубже в картонку попкорна, чтобы выкопать те кукурузинки, что посолонее.

— А то совсем растаешь, — добавил папа, слизывая с обертки сосиски смесь кетчупа и горчицы.

— Я ем, — ответил Уилсон, кладя в рот попкорнину и тщательно ее жуя. — Терпеть не могу эту дрянь, — шепотом признался он Барнаби. — А они не будут довольны, пока я не стану таким же, как они.

— Ну, все время так питаться нельзя, — согласился Барнаби, с аппетитом все уминая. — Но если голоден, как я сейчас…

— Ты смешно разговариваешь, — перебил его Уилсон. — У тебя что с голосом?

— Ничего, — ответил Барнаби. — Я просто австралиец.

— У меня тетка в Мельбурне живет, — сказал Уилсон. — А сам я там ни разу не был. А правда, что у вас там вода в унитазе неправильно смывается?

— Все зависит от того, что считать правильным, наверное, — ответил Барнаби.

Уилсон немного подумал и хрюкнул в знак согласия.

— А кто у тебя любимый футболист? — спросил он немного погодя.

— Кирен Джек,[18] — ответил Барнаби. Он десятки раз видел по телевизору, как играет пятнадцатый номер, а в спальне на стене у него висел большой плакат с портретом этого футболиста. — Я болею за «Сиднейских лебедей».

— Никогда про такого не слышал, — сказал Уилсон. — И про команду такую — тоже.

— Ну, он один из величайших футболистов в мировой истории, только и всего, — сказал Барнаби.

— А мне Коуди Харпер нравится. — Уилсон показал вниз, где на поле выбежала команда. Все зрители на стадионе завопили в один голос. — Никто в «Аргонавтах»[19] так больше мячик не пинает.

— Это какой? — спросил Барнаби.

— Седьмой номер, — сказал Уилсон. — Хотя в этом сезоне у него дела идут паршиво. Болельщики требуют, чтобы тренер его выпер. А я — нет. Я-то знаю, что у него однажды все наладится. Что за…

Весь стадион хором застонал: небеса внезапно прохудились, пошел дождь. Вдруг все трибуны вздрогнули, заработали моторы где-то по сторонам стадиона, и над полем начала съезжаться огромная крыша. Барнаби разочарованно задрал голову. Башня рядом со стадионом ему очень понравилась.

— Туда ходят все туристы, — сообщил Уилсон, заметив, на что смотрит Барнаби. — Едут доверху на лифте, потом выходят на стеклянный пол и смотрят вниз на весь город. Ладно, еще одну конфетку съем. — И он сунул руку в пакетик, лежавший на коленях Барнаби. Там он выбрал самую маленькую, но самую вкусную на вид желейную конфетку.

Весила эта конфетка не больше грамма, но от этого самого грамма, наверное, зависело, уравновешен Барнаби на земле или не уравновешен. Потому что едва Уилсон вытащил руку из пакетика, как Барнаби ощутил, что его охватывает знакомая тяга полета. Он начал отрываться от сиденья курсом в небо.

— Ой-ой, — сказал он, протянув руку к рюкзаку. Но либо он сунул его слишком глубоко под сиденье, либо уже поднялся слишком высоко, — в общем, он рюкзак не достал. Он уже взлетел.

— Ничего себе! — закричал Уилсон. Все болельщики на стадионе — и даже футболисты на поле — повернули головы к летящему Барнаби. В суматохе Коуди Харпер быстро забил гол — свой первый за много лет, — но, поскольку никто этого не заметил, гол не засчитали. Из заднего кармана Барнаби выпала недописанная открытка и спорхнула прямо на колени Уилсону.

Барнаби слышал рев толпы и махал людям внизу, но их крики восторга вскоре сменились аханьем: он-то поднимался все выше, но половинки крыши тоже не стояли на месте. Они неуклонно съезжались.

Теперь могло произойти только три вещи.

Первое: крыша закроется, не успеет он долететь до верха.

Второе: Барнаби вылетит наружу, не успеет крыша закрыться.

Третье — и хуже такого ничего произойти не может: крыша закроется ровно в тот миг, когда Барнаби Бракет долетит до нее, и его разрежет напополам.

К несчастью для него, именно третье и произошло.

Но не волнуйтесь — не совсем.

Потому что за миг до того, как половинки крыши сомкнулись и накрыли стадион полностью, Барнаби успел протиснуться в щель между ними — такую узкую, что в нее поместился бы только восьмилетний мальчик. Минуту спустя он уже смотрел на «Небесный купол» сверху, и белая крыша становилась под ним все меньше. Барнаби поднимался.

— Помогите! — крикнул он, маша туристам на башне неподалеку. Они замахали ему в ответ, словно это — еще одно развлечение, которое им устроил мэр Торонто.

Показалась маленькая обзорная площадка на самой вершине, и Барнаби заметил, как по лестнице к ней быстро бежит фигурка в черном. Вот человечек распахнул дверь; в руках он держал нечто вроде рыболовной удочки. Он размахнулся и забросил ее в воздух. И тут Барнаби понял, что никакая это не удочка — то был хлыст.

— Хватайся за кончик! — крикнул человек, и Барнаби изо всех сил оттолкнулся от воздуха вправо, чтобы дотянуться. И он поймал самый кончик хлыста самыми кончиками пальцев. Потом взялся покрепче, а человек подтянул его за хлыст к перилам обзорной площадки, перевалил через них и тут же уселся на него сверху, чтобы Барнаби опять никуда не улетел.

— Спасибо, — произнес Барнаби, с облегчением глядя на него.

— На крепчайшее здоровье, — ответил человек, тоже глядя на него — но так, словно хотел съесть его живьем. — Я спас тебе жизнь, молодой человек. Это значит, что она теперь — моя.

Барнаби удивленно воззрился на него.

— Шучу, — сказал человек и довольно неприятно улыбнулся.

Что-то в его голосе подсказало Барнаби: нисколько этот человек не шутит. Через секунду человек встал с него, поднял его за руку, и они вошли внутрь. Барнаби стало очень неуютно: человек сцепился с ним руками и держал очень крепко, чтобы он не сбежал, если ему вдруг захочется.

— Туго тебе пришлось, — покачал головой человек. — Давай тебе воды попить дадим, а?

— Все в порядке, — ответил Барнаби. Он думал обо всех самолетах, что готовились к вылету из Торонто в Южное полушарие. — Мне вообще-то пора идти.

— Чепуха, — сказал человек. — Куда тебе идти?

— Домой, конечно, — сказал Барнаби.

— А дом — это где?

— В Сиднее, Австралия.

Человек улыбнулся:

— Так ты не из Торонто?

— Нет. И не могли бы вы отпустить мою руку, пожалуйста? Мне больно.

— О нет, этого я бы сделать никак не мог, — ответил человек. — Иначе ты у меня снова улетишь, а этого мы допустить никак не можем, правда? Я же сказал — теперь твоя жизнь принадлежит мне.

— Вы же сказали, что пошутили.

— И по-прежнему шучу. — Человек гадко улыбнулся. У него было очень бледное лицо, сальные черные волосы, а одет он был в какой-то черный фрак с красными лентами на лацканах. Он резко взмахнул рукой, она странно щелкнула, и хлыст, которым он выловил Барнаби из воздуха, сам собой свернулся. Человек сунул его в чехол где-то на ноге.

— Зачем вы носите с собой хлыст? — спросил Барнаби.

— Это моя работа, мне положено. Ты же бывал раньше в цирке, наверное?

— Нет, — покачал головой Барнаби. Элистер не пускал его в цирк, когда тот приезжал в Сидней на гастроли, примерно по той же причине, по которой Элинор не пускала на футбол. — Но я видел цирк по телевизору.

— Ну так вот, я работаю в цирке. Вроде как цирке, — объяснил человек. — В очень особенном цирке. То есть ни львов, ни тигров, ни клоунов у нас нет. Ничего такого.

— Тогда что же это за цирк? — спросил Барнаби.

— О, а тогда это будет подсказка, нет? Так, значит… — произнес человек и открыл бутылочку воды, которую вынул из внутреннего кармана. Он протянул ее Барнаби. — Возьми вот, выпей-ка. Тебе сразу станет лучше после всех твоих треволнений.

— Но я не хочу пить, — сказал Барнаби. — И я нисколько не волновался.

— Пей, — повторил человек таким тоном, что Барнаби понял: лучше выпить, иначе у него начнутся неприятности. Поэтому он взял бутылочку и выпил все одним глотком. На вкус жидкость была обычной водой, только пахла сладковато, а во рту потом остался горький привкус. То есть на обычную воду совсем не похожа. — Вот умница, — произнес человек и опять улыбнулся. Пустую бутылочку он снова спрятал во внутренний карман. — Теперь давай минутку подождем, а потом можно будет двинуться в путь.

Барнаби кивнул и зевнул: он вдруг понял, что очень устал. «Подожду минутку, — подумал он, — а потом скажу ему спасибо и двинусь дальше».

Но едва он это подумал, как глаза у него сами собой закрылись, ноги стали как студень, а в голове зашумело. Он решил, что сейчас рухнет на пол, но этого не случилось — человек подхватил его и закинул себе на плечо.

И совсем перед тем, как глубоко заснуть, Барнаби услышал последнее — голос этого человека. Тот кричал:

— Прочь с дороги, пожалуйста! У меня сыну плохо! — А сам бежал вниз по ступенькам башни вниз, круг за кругом, — и весь Торонто, похоже, закружился в каком-то сне, от которого Барнаби никак не смог бы проснуться. Если б даже очень захотел.

Глава 17

Открытка с запахом курицы

— Что он нам хотел сказать? — спросил Генри, переворачивая открытку на другую сторону: где же продолжение?

— Откуда я знаю? — сказала Мелани. — Тут больше ничего не написано. Наверное, он бросил писать.

Генри нахмурился.

— Но если он не дописал, зачем было ее отправлять? — спросил он. — Почему сначала не закончил? Чепуха какая-то.

— Откуда я знаю? — повторила Мелани. — Может, что-то случилось и он не смог.

— Что, например?

— Да не знаю я, Генри! Загадка. И вообще нам, похоже, не полагалось находить эту открытку. Она лежала смятая в мусорном ведре.

— Поэтому от нее пахнет курицей? — спросил Генри, понюхав открытку и наморщив нос.

— Видимо, да. Я пустые пакеты выбрасывала и увидела. Наверное, утром принесли и мама или папа ее выкинули.

— Что и странно. Ведь это открытка от нашего единственного брата…

— У меня он не единственный брат, — заметила Мелани.

— А, ну да. Ну, от моего единственного брата. И от твоего второго любимого брата.

— Гм-м… — произнесла Мелани и наморщила лоб, задумавшись.

— Так почему они не хотят, чтобы мы ее увидели? Они же знают, как мы по нему скучаем.

Генри встал, подошел к окну спальни и посмотрел на сад внизу. Там Капитан У. Э. Джонз обнюхивал брошенную бельевую веревку, на которой когда-то загорал маленький Барнаби. Последние недели пес был просто безутешен. Что бы кто вокруг ни делал, очевидно было — он скучает по своему хозяину. Он даже больше не разрешал Элистеру и Элинор выгуливать себя: сидел в корзинке и дожидался Генри или Мелани из школы, а когда они только показывались в дверях, со всех ног бежал на прогулку.

— Все это отчетливо странно, — произнес Генри, вновь поворачиваясь к сестре и глядя на пустую койку брата. — В конце концов, если они нам сказали правду, почему не показать нам открытку? Знают же, как мы за него беспокоимся.

— Ну конечно, они сказали нам правду, — ответила Мелани, подходя к зеркалу проверить, как у нее лежат волосы. — Они ж не сами Барнаби выгнали из дому. Это он рюкзак снял, ты же знаешь. Он всегда на него жаловался. Но все равно, мне кажется, самое главное сейчас — то, что он пытается вернуться домой.

— От Канады до Австралии далеко. Мы проходили по географии. Это практически другой край света.

— В наши дни добраться нетрудно никуда, — сказала Мелани. — Самолеты все время туда-сюда летают. Да он может долететь до Сиднея сегодня к вечеру, если сильно захочет. Говорит же — у него есть билет на самолет.

— И все равно, у меня такое чувство, что ничего он не прилетит.

— У меня тоже.

Брат и сестра сели на койку Барнаби обдумывать все возможности. Но ни к какому определенному выводу так и не пришли.

— Я по нему скучаю, — в конце концов сказала Мелани и глубоко вздохнула.

— Я тоже, — кивнул Генри. — Неплохой он брат был, с учетом всего.

— Лично мне всегда нравилось как раз то, что он летает. По-моему, от этого он вовсе не был необычным. Мне кажется, он у нас просто был особенный.

— Все, кого я знаю, им за это восхищались.

— Все, кроме мамы и папы.

— Да, они этого терпеть не могли, — согласился Генри. — Как ты думаешь, если он вернется, он будет и дальше летать?

— А почему нет?

— Им это очень не понравится.

— Но может, они не будут больше против, раз он к ним вернется живым и здоровым? Они по нему тоже ведь скучают.

— Если и скучают, то очень хорошо это прячут.

— Ой, Генри, не говори такого.

— Но это же правда, нет? Похоже, их это все не очень заботит, верно? Если хочешь знать, мне кажется, они счастливы, что Барнаби больше не с нами.

И Генри откинулся на спину — но понял, что наткнулся на какой-то странный горбик под покрывалом. Он сунул туда руку и вытащил довольно увесистый предмет, который кто-то, очевидно, там спрятал.

«Дэвид Копперфилд».

— Ой! — в один голос сказали Генри и Мелани и удивленно переглянулись.

Что же все это может значить?

Глава 18

Уродчество

Когда Барнаби проснулся, у него голова болела от уха до уха. Он немного полежал совсем неподвижно, рассчитывая, что заснет опять, но пол под ним ходил вверх-вниз ходуном. Вытянувшись, он уперся руками и ногами в какие-то прутья — и, к своему ужасу, понял, что его засунули в клетку.

— Проснулся, — сказал голос слева от него, и Барнаби встревоженно повернулся туда.

— Кто здесь? — спросил он. — Где я?

— Не переживай, в безопасности, — произнес второй голос.

Глаза Барнаби постепенно привыкли к сумраку, и он понял, что вокруг — мрачная и длинная комната без окон. Ее освещали только две слабые лампочки на потолке. К стенам прижимались ряды пустых клеток, похожих на ту, в которой лежал он, а на полу посередине сидела группа людей и смотрела на него.

— Не бойся, — сказал пожилой мужчина.

— Тебя поймали, — прибавила маленькая девочка, стоявшая с ним рядом.

— Вы кто? — спросил Барнаби. Потом пригляделся и очень удивился: у мужчины не было ни ушей, ни носа, зато имелись роскошные пышные усы — рыжие в середине и каштановые на кончиках. Словно у него на лице собрались все краски осени.

— Фрэнсис Делавэр, — ответил мужчина. — К твоим услугам. А ты кто будешь?

— Меня зовут Барнаби Бракет, — ответил Барнаби.

— Что ж, Барнаби Бракет, ты, похоже, в хорошенькую переделку попал, а? Насколько мы с друзьями поняли, у тебя сложность с тем, чтобы оставаться на земле. Проблемы с тяготением — я прав?

— Ну да, — ответил Барнаби, смущенно пожав плечами.

— И ты пролетел мимо не того человека, — сказал парнишка лет шестнадцати. Он подковылял вразвалку поближе, и Барнаби в изумлении уставился на него. Там, где у людей на ногах полагаются ступни, у парнишки были ласты. Он походил на смесь паренька и пингвина. — Не пялься на меня, пожалуйста, — грустно прибавил он.

— Извини, — ответил Барнаби. — Просто я раньше такого не видел. А как вы можете меня слышать, мистер Делавэр, если у вас нет ушей?

— Это я понимаю не больше твоего, — ответил мужчина. — С таким же успехом я мог бы тебя спросить, как ты летаешь. Ты ведь сам этого не знаешь, правда?

— Нет, это загадка.

— А ты бы не хотел выйти из клетки? — спросил парнишка с ластами — его звали Джереми.

Барнаби кивнул. Ему открыли дверцу, он выбрался — и тут же подлетел к потолку.

— Очень раздражает, наверное, — произнес еще один молодой человек. К его плечу был приделан другой такой же молодой человек, похожий на него, как брат-близнец. Сиамской разновидности.

— Раздражает, наверное, — повторил близнец.

— Я уже привык, — сказал Барнаби. — Но все равно, нет ли у вас тут чего-нибудь тяжелого, чтобы я мог оставаться на земле?

Фрэнсис Делавэр куда-то скрылся и немного погодя вернулся с чем-то похожим на цепь с ядром на конце.

— Такое годится? — спросил он. — Можем привязать тебе к ноге.

— Идеально, — ответил Барнаби. Они дотянулись до него, спустили с потолка и привязали цепь ему к лодыжке, чтобы он мог стоять среди них. — Все очень запутанно, — продолжал Барнаби. — Помню только, что летел к вершине башни, а потом меня спас какой-то мужчина и дал мне воды.

— То была не вода, — сказала маленькая девочка, в которой на первый взгляд ничего необычного не было. Ее звали Дилайла. — Он всех нас так поймал. Мы все пили эту так называемую воду.

— Мы все? — переспросил Барнаби. — А вы вообще все — кто?

— Мы известны, — объявил крайне обиженным тоном Фрэнсис Делавэр, выпрямляясь во весь рост, — под названием «Уродчество».

— Уро… — как? — не понял Барнаби.

— Это оскорбление, — гневно выпалил второй близнец.

— Такого слова вообще не бывает, — добавил первый.

Зазвенел целый хор голосов: все утверждали, что их оскорбляет это слово, и каждый говоривший был обижен сильнее предыдущего, — пока всех не заглушила довольно симпатичная женщина в цветастом платье.

— Называет так нас равно все он, — объявила она командирским тоном. — Можем не поделать ничего этим с мы но унизительно конечно это.

— Прошу прощения? — осведомился Барнаби, моргнув раз-другой. Он не очень сообразил, почему именно ничего не понял. Может, он в придачу еще и с ума сошел?

— Да, боюсь, к Фелише придется немного привыкнуть, — сказал Джереми, мальчик с ластами. — Все, что она говорит, выходит наоборот. Ее нужно слушать с конца до начала, если получится. Или читать от конца к началу, когда она что-то пишет. Мы, честно говоря, этого уже почти не замечаем, привыкли. Но странно, что когда она поет, то слова у нее складываются как надо.

— Тогда почему же она все время не поет? — спросил Барнаби.

— Ой, она ужасная певица. Слезы на глаза наворачиваются. В нехорошем, то есть, смысле. Знаешь, как гвоздем по грифельной доске елозить?

— Фразы короткие говорить попробую я, — пожала плечами Фелиша. — Проще быть может тебе так.

— Ну ладно, — сказал Барнаби, стараясь не смеяться, хотя это и впрямь было смешно. И чуть не упал. — А почему комната у нас так качается?

— Это не комната, — ответил Джереми. — Это кубрик.

— Мы на судне, — сказал Фрэнсис Делавэр.

— На судне? — удивился Барнаби.

— Судне на, — подтвердила Фелиша.

— А что мы делаем на судне?

— Пытаемся с него сбежать, — раздался знакомый голос. Из теней возник мальчик — ровесник Барнаби. Совершенно обычный — ничего ненормального в нем не было. За исключением аккуратных стальных крюков, которые были у него вместо рук.

— Лиэм Макгонагалл! — воскликнул Барнаби, с изумлением и восторгом узнав своего друга по академии для нежеланных детей «Юный лосось». Он бросился к Лиэму, но ядро на цепи было слишком тяжелым, и он рухнул на палубу ничком, а носом уткнулся в ласты Джереми. От них пахло сардинами.

— Поднимите его, пожалуйста, кто-нибудь, — тихо произнес Джереми, весь залившись краской. — Это ужасно унизительно для нас обоих.

Несколько рук и крюков подняли Барнаби на ноги.

— Привет, Барнаби, — сказал Лиэм.

— Что ты тут делаешь? — спросил Барнаби. — И как я вообще оказался на судне?

— Лиэм, можешь все ему рассказать, — произнес Фрэнсис. — С самого начала, будь умницей.

Мальчик откашлялся и начал:

— Мужчина, с которым ты познакомился в Торонто, — всего-навсего один из самых отвратительных людей, что когда-либо ходили по земле.

— Не поспоришь, — вставил Джереми.

— Ужасен он ох.

— Его зовут капитан Элайас Шлангейсон, — продолжал Лиэм, — и он некогда работал в цирке инспектором манежа.

Тут Дилайла вдруг оглушительно чихнула — и совершенно исчезла.

— Ой, мамочка, — раздался голос с того места, где она стояла. Ее голос, вообще-то. — Что, опять, да? У кого-нибудь есть нюхательная соль?

Фрэнсис сделал шаг вперед и извлек из внутреннего кармана довольно причудливую табакерку, открыл ее и высыпал на ладонь горку какого-то серого порошка. Вытянул руку перед собой — и горка немедленно исчезла с хлюпом. Затем снова очень громко чихнули. Перед ними вновь возникла Дилайла.

— В общем, — продолжал Лиэм чуть громче, — если вы тут закончили… Как я говорил, капитан Шлангейсон был инспектором манежа, но ему прискучили звери и захотелось чего-то поинтереснее. И вот тогда-то он и познакомился с Фрэнсисом Делавэром.

— Да, я был первым, — признал Фрэнсис.

— Как видишь, Барнаби, у Фрэнсиса нет ни носа, ни ушей, однако он идеально слышит и различает запахи. Для нас это просто удивительная черта характера, а вот для капитана Шлангейсона он — урод.

— Капитан считал, что людям захочется платить деньги, чтобы меня увидеть, — подхватил Фрэнсис. — И он был прав. Люди платили. Некоторое время нас было всего двое. Дохода почти никакого, разумеется, — но потом он отыскал Дилайлу.

— Я была второй, — сказала девочка. — Он увидел, что происходит, когда я чихаю, и поймал меня тоже.

— А так бывает всегда? — спросил Барнаби.

— Всякий раз. Поэтому я всегда держу при себе нюхательную соль. Ну или кто-нибудь из моих друзей ее носит. Мне нужно лишь чихнуть еще, и тогда я опять появляюсь.

— Как причудливо, — сказал Барнаби.

— Она так живет, — произнес Джереми с болью в голосе. — Не обзывайся, пожалуйста.

— Я не хотел. Я только…

— Хочешь поносить мою нюхательную соль, Барнаби?

— Очень, — ответил мальчик и сунул табакерку во внутренний карман.

— Она так живет, — повторил Джереми и снова покраснел. — Я обзывательств не потерплю.

— Он не хотел ничего плохого, — сказал Лиэм. — Так, на чем я остановился? Ах да. Потом в аквариуме где-то под Бристолем капитан Шлангейсон познакомился с Джереми. И, как видишь…

Джереми посмотрел на свои ласты и грустно покачал головой.

— А нам должны были сделать операцию и разделить нас, — произнес один сиамский близнец.

— Но он выкрал нас из больницы, — добавил второй.

— Радиопередачу мою слушал регулярно он, — сказала Фелиша. — Живу я где выследил ночью однажды и. Голову на мне мешок накинул. Заперли меня что поняла я и потом а.

— А ты? — спросил Барнаби Лиэма. — Как он тебя поймал?

— Ну, после пожара в академии родители переехали в Индию. Однажды «Уродчество» три вечера выступало в «Ареал-Мире», и он меня поймал на улице рядом. Сказал, что мне, судя по всему, хочется пить, предложил воды, и я не успел сообразить, как… — Он обвел взглядом кубрик и пожал плечами.

— Суть в том, что так или иначе, но всех нас он считает уродами, — сказал Фрэнсис. — И чем больше нас у него было, тем больше он хотел вернуться на арену. Только не с дрессированными животными, а с людьми. Должно быть, он сказал спасибо своей счастливой звезде, когда увидел, как ты летаешь в небе. Такие уроды, как ты, — это его слово, не мое — каждый день не появляются.

— Но это же неправильно! — воскликнул Барнаби. — Я не урод! Я Барнаби Бракет!

— Мальчик, который отказывается подчиняться закону всемирного тяготения, — произнесла Дилайла. — Для капитана Шлангейсона это признак уродчества.

Барнаби ошарашенно заозирался.

— Так что же с нами будет? — спросил он. — И почему мы вообще на корабле?

— После твоего появления мы сразу вышли в море, — сказал Фрэнсис. — И плывем по Атлантическому океану в Европу. Там любят посмотреть на качественных уродов.

— В Европу! — вскричал Барнаби, пытаясь мысленно представить карту мира. — А куда именно в Европу мы едем?

— По-моему, начнем с Ирландии, — сказал один близнец.

— Это первая страна, куда попадаешь на том берегу, — добавил второй.

— А Ирландия близко от Сиднея? — спросил Барнаби.

— Вообще-то не очень, — ответил Джереми. — Хотя поближе, чем Торонто.

— Но если ты живешь в Сиднее, — сказал Фрэнсис, — что же ты один делал в Торонто?

Барнаби задумался. Стоит ли рассказывать им о том ужасном, что случилось у Кресла миссис Мэкуори? Но все они были с ним так откровенны, рассказали про свои жизненные несчастья, поэтому честно будет поделиться и с ними. И он рассказал им всю историю.

— Но это же ужас, — сказал Фрэнсис.

— Дело страшное, — подтвердила Фелиша.

— Зачем же тебе возвращаться к таким отвратительным людям? — спросил Джереми.

— Потому что там дом, — ответил Барнаби, как будто очевиднее на свете ничего нет.

— Что ж, не хотелось бы сообщать тебе скверные новости, — сказал Лиэм, подойдя к нему и положив крюк ему на плечо, — но в Киррибилли в обозримом будущем ты не поедешь. Если капитан Шлангейсон тебя поймал, он уже никогда не отпустит. Перед приходом в порт нас снова запрут в клетки, а потом сразу погонят выступать перед публикой.

— Но вас же так много, — сказал Барнаби. — А он всего один. Зачем вы ему позволяете?

— Хлыст! — воскликнула Дилайла, и глаза распахнулись от ужаса.

— Это ужасно больно, — подтвердил Фрэнсис.

— Ну а я не стану, — сказал Барнаби. — Ни за что не буду уродом.

— Мы все уроды, — грустно сказал Джереми.

— Выхода нет.

— Можем как выкручиваться приходится.

— Но есть и польза, — произнес Фрэнсис, задумчиво постукав пальцем себе по подбородку. — Мы объездили почти весь мир.

— Я тоже кое-что в мире повидал, — упорствовал Барнаби. — Я неделю прожил в Бразилии, потом на поезде доехал до Нью-Йорка, а на другом — оттуда до Торонто, и вот теперь я плыву на корабле в Ирландию, а…

Но Барнаби не успел договорить. Едва он произнес «Ирландия», судно содрогнулось и замерло. Машины стихли. Вся компания сбилась в тесный кружок и затаила дыхание. Через минуту у них над головами раздался скрежет люка. В отверстие ударил солнечный свет, и все отвернулись от такой внезапной яркости. А когда Барнаби все же удалось туда посмотреть, различил он только лицо капитана Шлангейсона. Тот ухмылялся ему.

— Я вижу, наша Спящая красавица уже проснулась, — раздался сверху капитанский голос. — Так, все по клеткам разойдутся сами и закроют за собой дверцы, как послушные маленькие уроды, — или мне к вам спуститься и помочь?

Глава 19

Свободу уродам!

В порту Дун-Лэаре под Дублином дорогу с обеих сторон огородили барьерами. Слева стояла толпа — человек двести, любители уродов. Они собрались посмотреть на необычных существ, приплывших из-за океана. Напротив расположилось гораздо меньше людей — раза в четыре. Там были в основном студенты, махавшие самодельными плакатами.

СВОБОДУ УРОДАМ! — гласил, например, один.

ИРЛАНДИЯ ПРОТИВ НЕВОЛИ УРОДОВ! — гласил другой.

ХВАТИТ ЗВАТЬ ИХ УРОДАМИ, ОНИ ТАКИЕ ЖЕ ЛЮДИ, КАК ВЫ, ХОТЬ И С НЕСКОЛЬКО ДРУГИМИ ФИЗИЧЕСКИМИ ХАРАКТЕРИСТИКАМИ, А В ОДНОМ СЛУЧАЕ — С ДОВОЛЬНО НЕОБЫЧНОЙ МАНЕРОЙ ГОВОРИТЬ, — излагалось на третьем плакате, который держал мальчик, явно не знавший, как лучше выразить свой протест.

Когда на палубе распахнулась дверь, обе группы притихли. Вышел капитан Шлангейсон. Выглядел он великолепно — отутюженный наряд инспектора манежа, похоронно-черный цилиндр на голове, а хлыст скромно свернут и засунут в чехол на боку.

Ступив на сушу, он дал сигнал полицейским пропустить тележурналистку и оператора — пусть возьмут у него короткое интервью.

— Капитан Шлангейсон, — обратилась к нему хорошо одетая женщина и сунула ему под нос микрофон, — Мириам О’Кэллахан, Новости Ирландского радио и телевидения. Сегодня здесь собралась большая толпа в знак протеста против того, что они расценивают как насильственное удержание уродов в неволе. Как вы ответите на это обвинение?

— Саркастическим замечанием, разумеется, — улыбнулся ей капитан Шлангейсон, — и снисходительной репликой в сторону, касающейся вашей необычайной красоты. Хотя толпу эту вряд ли можно считать большой, моя дорогая. Большая толпа соберется посмотреть наши чудесные представления, которые мы будем давать всю следующую неделю. По сравнению с той толпой эта — ничто.

— Многие считают, что подобная форма принудительной кабалы в наши дни неприемлема, — продолжала Мириам. — Что вы ответите таким критикам?

— Я подчеркнуто никогда не прислушиваюсь к своим критикам, — ответил капитан и величественно раскинул руки. — От них у меня, как я убедился, несварение желудка.

— Но вот эти студенты отвлеклись от учебы…

— Дорогая моя мисс О’Кэллахан, вы в самом деле считаете, что они бы этим занимались, если бы не пришли сюда? Будем честны — если б не я, они бы нашли против чего протестовать. Последняя война, цены на спиртное, право голоса для женщин — что-нибудь подобное.

— Капитан Шлангейсон, в Ирландии женщины уже имеют право голоса.

— Правда? Какая у вас прогрессивная страна.

— Значит, вам нечего сказать тем людям, которые требуют свободы уродам?

— Вообще-то есть. Три слова, — улыбнулся капитан Шлангейсон. — Через. Мой. Труп. И у меня теперь есть чудесный новый экземпляр — я подобрал его всего неделю назад в Торонто. Очень интересный парнишка. Не слушается закона всемирного тяготения.

— Мальчишки иногда страсть какие непослушные, — крикнула из-за барьера одна мамаша, глядя на своего сына. Тот в ответ сердито посмотрел снизу вверх на нее. — Прямо сущее проклятье.

— Это так, мадам, — ответил капитан Шлангейсон. — Истинная правда. Но к счастью, нашего мальчика мы держим в клетке, поэтому никакой опасности для публики он не представляет. И всего лишь за сотню ваших обесцененных ирландских евро вы можете насладиться этим зрелищем четыре вечера подряд в вашей столице Дублине, а еще три — в городке под названием Скибберин, что в Народной республике Корк. Все подробности — в прессе. Засим, дамы и господа, позвольте мне откланяться и пожелать вам доброго дня.

С этими словами он направился к кабине фургона, в который уже загружали последние клетки. Но сесть не успел — пожать ему руку бросился пожилой человек, а потом так стиснул капитана в объятиях, что три полицейских еле его оттащили. Опешивший капитан отряхнулся, залез в кабину, и его повезли в Дублин.

— Похоже, там какие-то люди были за нас, — сказал Фрэнсис, когда фургон петлял по городским улицам.

— Но они все равно не могут нас спасти, — сказал Лиэм. — Этого никто не может.

— Это не человек, а чудовище, — произнесла Дилайла.

— Тиран отвратительный он, — добавила Фелиша.

Через полчаса фургон остановился, задние двери с грохотом открыли. Снаружи поджидала бригада мужчин — на каждом ярко-красная рубашка поло и желтые рабочие брюки. Они перенесли все клетки в специально выстроенный сборный домик, а внутри стали с интересом разглядывать всех обитателей. В особенности — Джереми, у которого вместо ног и рук ласты.

— Должно быть, здорово плавать можешь, да? — спросил один рабочий.

— Ваше замечание как черство, так и невежественно, — ответил Джереми.

— А ты, должно быть, новенький, — сказал другой, глядя на Барнаби, распластавшегося на потолке клетки. — Погляди-ка, да ты в воздухе паришь!

Барнаби пристально посмотрел на него и подумал о более счастливых временах — вспомнил, например, тот день, когда Капитан У. Э. Джонз у них в саду забил Генри гол.

— Да не грусти ты так, — сказал рабочий. — Мы тут кое-что особенное приготовили — специально для тебя.

В домике Барнаби с удивлением увидел, что к потолку в углу приколотили матрас — как это сделал Элистер, когда он был маленьким. От одного взгляда на этот матрас Барнаби захотелось домой.

— Это матрас «Беллиссимо» средней жесткости из «Дэйвида Джоунза»? — с надеждой спросил он.

— Не, это из экономичной линейки «Аргоса», — сказал рабочий, выпуская мальчика из клетки. — Но все равно годится.

— Какое любопытное место, — произнес Фрэнсис, когда они остались одни. В окно был виден особняк, где жил президент Ирландии.

— Ты вон туда посмотри, — показала Дилайла. В центре парка возвели огромный цирк-шапито, и вывеска на нем гласила огромными буквами: УРОДЧЕСТВО! Надпись окружали карикатуры на каких-то странных личностей — ни одна не походила на наших пленников. — Вот где они будут выставлять нас, как… как…

— Как уродов, — подсказал Джереми. Он сел в углу и спрятал лицо в ластах.

Но вечером после ужина, однако, случилось кое-то необычное. Капитана Шлангейсона пригласил к себе сам президент — он намеревался строго отчитать его на двух языках о недопустимости того, чем капитан занимается, и сообщить, как он, президент, этих его занятий не одобряет. Наши пленники сидели в углу комнаты и играли в карты, а Барнаби наблюдал за игрой с потолка, пытаясь ничего не подсказывать, если кому-то выпадали особенно хорошие карты. Но посреди новой партии в покер в замочной скважине вдруг что-то заскреблось.

— Что это? — испуганно спросил Джереми.

Все быстро разошлись по своим клеткам, но шорох не прекратился. Наконец замок уступил, дверь распахнулась. За ней стоял пожилой человек — тот самый, что бросился к капитану в порту.

— Клятые склянки! — торжествующе воскликнул он. — Получилось!

— Вы кто? — осведомился у него Лиэм Макгонагалл.

— Тш-ш, не так громко, — ответил старик, отогнувшись назад и нервно осмотрев коридор. — Вы здесь все?

— Кто — все? — спросил Барнаби.

— Ну, все из представления. Все, кого они называют «уродами», — добавил он, сам смутившись такому слову.

— Мы не станем для вас выступать, если вы надеетесь на это, — сказал первый сиамский близнец.

— Платите завтра деньги, как все остальные, — добавил второй.

— Да не хочу я смотреть представление, — сказал старик. — Я пришел вас выпустить.

— Выпустить? — переспросил Фрэнсис, поднимаясь на ноги.

— Выпустить на свободу? — взмахнул ластами Джереми.

— Свободу на выпустить? — воскликнула Фелиша и от восторга зажала себе рот руками.

— Я про вас в газете прочел, — объяснил старик. — И сказал себе: «Клятые склянки! Это же совершенно неправильно. Никого нельзя держать вот так, в неволе». Вам же нужно вернуться домой, к родным. Но только говорите тише. Тут может ходить еще какая-нибудь охрана. Нельзя, чтобы они нас услышали.

— Тут охранников с полдюжины, — сообщил Джереми. — Их поставили, как только нас из порта привезли.

— Тех тут больше нет, — тихонько, но от души хохотнул старик, вытащив из кармана пустую бутылочку — ту же, из которой капитан Шлангейсон напоил Барнаби в Торонтской башне. — Я еще днем стянул ее у этого ужасного человека. А потом дал охранникам. До утра спать будут.

— Вам удалось их всех напоить из такой маленькой бутылочки? — удивленно спросил Фрэнсис.

— Нет, конечно. Я купил большую коробку пончиков и сверху побрызгал этой водой, — объяснил старик.

— Это не вода, — сказал Барнаби.

— Ну чем бы оно там ни было. Суть в том, что они больше не считаются, и если вам надо, чтобы я вас отсюда вывел, то вот ваш шанс. Вы же домой хотите, нет?

— Я хочу, — быстро сказал Барнаби. — Я пытаюсь вернуться в Сидней.

— Давайте все разговоры оставим на потом, — сказал старик. — Нам пора идти.

От открыл дверь и опять посмотрел налево и направо.

— А ты лучше залезай ко мне на закорки и держись крепче, — сказал он Барнаби. — Тебе сейчас не стоит никуда улетать. А вы все — за мной.

Барнаби сделал, как ему велели, и через несколько минут вся труппа уже пробиралась по парку «Феникс» при лунном свете. По дороге им попались два оленя — поглядели на них и ничего не поняли: ласты, крючья и девочка, которая всякие несколько секунд то исчезала, то появлялась вновь (в воздухе летало много пыльцы). Но в конце животные попросту покачали рогами и убежали в другую сторону.

Вдалеке, у обочины на дороге, стояла небольшая кавалькада машин и мотоциклов.

— Я все это сегодня купил, — объяснил старик и хмыкнул себе под нос. — Клятые склянки, у меня столько денег, что это оказалось совсем не трудно. Студенты развезут вас в разные стороны, поэтому прощаться лучше прямо сейчас. Так всех вас труднее будет выследить. Поедем к автостанциям, железнодорожным вокзалам, гаваням и аэропортам. Потому что все вместе вы будете слишком бросаться в глаза.

Из-за чего, подумал Барнаби, мы все и оказались в таком положении.

Друзья попрощались и дали слово писать друг другу, когда доберутся туда, куда собирались ехать. Некоторые вместе пробыли долго, и хотя всем не терпелось вернуться домой, но было жалко расставаться.

— Хорошо было с тобой снова увидеться, — сказал Лиэм Макгонагалл, протянув Барнаби крюк, и тот с чувством его пожал.

— Куда поедешь? — спросил Барнаби.

— Обратно в Индию. Если доберусь.

— Надеюсь, мы еще увидимся.

— Мы и в этот раз не ожидали встретиться, поэтому — кто знает? Безопасного пути, Барнаби!

И все быстро разъехались в разные стороны. У последнего мотоцикла осталось только двое.

— Вы еще не сказали, как вас зовут, — сказал Барнаби человеку, который их всех спас.

— Стэнли Граут, — ответил старик. — А ты лучше держись крепче, не то прямо в темное небо улетишь. Эти мотоциклы, знаешь, ездят быстро.

Барнаби сделал, как ему посоветовали, — обхватил Стэнли Граута за пояс и покрепче сцепил руки.

— А куда мы вообще едем? — крикнул он в самое ухо старику, когда они с ревом отъехали.

— В аэропорт, — заорал тот в ответ. И через двадцать минут они уже оставили мотоцикл на стоянке. — Я уже купил два билета, — сказал Стэнли.

— В Сидней?

— Нет, извини. Я же не знал, куда тебе надо. Сам я еду в Африку, поэтому и тебе, я боюсь, придется. А в Австралию мы тебя отправим уже оттуда.

Барнаби это устраивало. На эскалаторе они поднялись в зал вылета. Барнаби опять сидел у Стэнли на закорках и крепко держался — он не знал, как еще ему не отрываться от земли.

— Я для такого слишком стар, — наконец сказал Стэнли и опустил мальчика на пол. — Как же нам удержать тебя на земле?

— Лучше всего рюкзаком, — ответил Барнаби. — Куда положить что-нибудь потяжелее. Я его надеваю, и он не дает мне улететь.

— Точно, — сказал Стэнли, и они направились к магазинам. Вместе с рюкзаком они купили восемь литровых бутылей воды, сложили их внутрь, а рюкзак взвалили на Барнаби. Через несколько минут они уже шли по трапу с посадочными талонами в руках. В самолете нашли свои места и быстро уснули. А когда проснулись опять, уже были в Африке.

Глава 20

Список желаний Стэнли

— Полгода, — сказал Стэнли на следующий день, пока они шли к реке Замбези, на берегу которой у старика ровно в полдень была назначена встреча. — Тебе кажется, это долго?

— Очень, — ответил Барнаби. В конце концов, ему было всего восемь лет, поэтому шесть месяцев — целая одна шестнадцатая его жизни.

— Глазом моргнуть не успеешь, — сказал ему на это Стэнли. — Но больше времени у меня не осталось.

Барнаби уставился на него, не понимая, шутит старик или нет.

— Вы что — умираете? — неуверенно спросил он.

— Именно. Два месяца назад врачи сказали, что мне осталось жить восемь месяцев, поэтому теперь у меня всего полгода. Понимаешь, у меня ужасно болела голова, поэтому я сходил и проверился, а мне сказали, что ничего уже сделать не могут. Мои дни сочтены. А я ответил: «Что ж, в таком случае, клятые склянки, проживу их так, как мне хочется прожить последние дни».

— Вы поэтому приехали в Ирландию?

— В каком-то смысле — да. Я всю жизнь работал. Создал одну из самых крупных компаний в Америке. Никогда выходных не брал. Никогда не делал того, чего хотел. Все время старался оставаться на самом верху — первым номером, стремился стать богаче соседа. Поэтому, поняв, что мне пора на выход, я подумал: «Если сейчас я не сделаю чего-то для себя, то уже никогда не сделаю». Составил список и начал ставить галочки одну за другой. Мои предки родом из Ирландии, а я там никогда не был, поэтому на прошлой неделе и поехал. А когда увидел афиши этого цирка — точно тебе говорю, Барнаби, я чуть на месте не умер от злости. Разве можно так к людям относиться? И я поклялся, что всех вас освобожу. И видишь — получилось! Но это еще не все. Последние пару месяцев я плавал с аквалангом вдоль Большого Барьерного рифа, ходил по канату над Ниагарским водопадом, спускался на веревке с одной из башен «Петронас» в Куала-Лумпуре и бегал с быками в Испании. А теперь иду — мы идем, то есть, — к мосту через водопад Виктория, чтобы прыгнуть с него на тросе. Это самая большая в мире «тарзанка». После чего я планирую прыгнуть с парашютом. Что скажешь? Думаешь, я с ума сошел?

— Нет, конечно!

Стэнли улыбнулся и покачал головой.

— Всем бы такие широкие взгляды, — сказал он. — Мои родственники считают, что я куку. Совсем шарики за ролики заехали. Крышу окончательно снесло, говорят. Даже хотели меня запереть. Мне жить несколько месяцев осталось, а они желают, чтобы я их провел в каком-то богомерзком приюте, где меня будут каждый день обтирать губкой. Разве так уходят из жизни? Я им сказал: «Клятые склянки, дайте же мне повеселиться хорошенько», только они об этом и слышать не могли. Ответили, что обычно так перед концом жизни люди не поступают. А обычно — это как? — спросил я. И они показали на себя с их жалкой жизнью и ответили: «Так!» Вот я от них и сбежал. Если они меня поймают, мне кранты.

— Но разве вы по ним не скучаете? — спросил Барнаби. — Они же, в конце концов, ваша родня.

— Скучаю, конечно, — ответил Стэнли. — Каждый день, каждую минуту. Но я всю жизнь провел в костюме-тройке. Делал все, чего от меня ждали. Давил конкурентов и надувал соперников. И знаешь что? Ни разу мне это не было в радость. А эти последние два месяца? Чистое наслаждение. Каждый день. Теперь посмотри вперед, Барнаби, мальчик мой. Мы на месте.

Они вышли на обрыв над ущельем со стороны Замбии. Перед ними был мост над водопадом Виктория — великолепная конструкция из мерцающей стали. Посередине располагалась платформа, с которой люди прыгали на эластичных тросах. Старик и Барнаби зашагали к ней. Группа добровольцев там помогала прыгунам надевать сбруи. Они посмотрели на старика и мальчика и почесали бороды.

— Только не рассказывайте мне, что я слишком стар! — рявкнул Стэнли, одарив их взглядом таким же стальным, как мост, на котором все они стояли.

— А мне — что я слишком молод! — добавил Барнаби, ни за что не желавший пропускать такое приключение.

Помощники прыгунов пожали плечами и пристегнули трос к ногам Стэнли. Барнаби меж тем крепко держался за поручни, чтобы не улететь.

— Здравствуй, ничто! — объявил Стэнли и спрыгнул с платформы.

Он пролетел в ущелье триста шестьдесят четыре фута — до того близко к скалам и воде внизу, что Барнаби чуть не заорал от ужаса. Мгновение спустя старик взлетел обратно, затем опять провалился, вверх-вниз, снова и снова, пока не остался просто подергиваться на эластичном тросе в воздухе. Тут-то его и вытащили обратно.

— Клятые склянки! — закричал в восторге он, снимая очки-консервы. Его жидкие волосы стояли торчком под причудливыми углами, и вид у него был теперь вполне безумный. — Видели б мои детки, сколько от этого радости, — они бы поняли. Что скажешь, Барнаби? Хочешь попробовать?

— А то! — ответил мальчик и позволил добровольцам привязать себя к тросу.

Он дошел до края платформы, посмотрел вниз, набрал в грудь побольше воздуху — и прыгнул. Но опустился всего на пару десятков футов — а затем начал подниматься. Эластичный трос натянулся, уходя прямо к облакам, а Барнаби сверху смотрел вниз — а вовсе не наоборот.

— Этого следовало ожидать, — произнес старик, поворачиваясь к пораженным людям на платформе. И объяснил: — Парнишка отказывается подчиняться закону всемирного тяготения. Лучше подтащите его обратно.

Через несколько минут Барнаби лебедкой опустили на платформу, и Стэнли дал ему собственный рюкзак. Внутри было столько походного снаряжения, что Барнаби точно остался бы на земле.

— Извини, Барнаби, — сказал старик, — но «тарзанка», наверное, не для тебя. Может, с парашютом повезет больше.

На аэродроме поблизости их дожидался частный самолет. Они взлетели, и пара инструкторов надели им на спины ранцы с парашютами.

— Это важное событие, — произнес Стэнли, потирая руки от предвкушения, когда они достигли облаков. — Это предпоследний пункт в моем списке. Как только сделаю вот это и еще одно — всё. Ты готов, Барнаби?

— Готов! — ответил мальчик, и они выпрыгнули из самолета друг за другом.

Стэнли поплыл по воздуху к земле и в нужный момент дернул кольцо парашюта. Барнаби же летел вниз секунд десять — а потом поднялся. Самолет описал вокруг него круг с открытой дверью, и Барнаби смог забраться внутрь.

— Наверное, парашют тоже не для меня, — сказал он Стэнли, когда все снова встретились на земле.

— Клятые склянки, сынок, ты, по крайней мере, попробовал, — ответил старик.

Тем вечером, уставшие после дневных приключений, Стэнли и Барнаби шли по африканским джунглям, отыскивая какую-нибудь поляну.

— Когда я был маленьким, — рассказывал старик, — мне вечно хотелось в походы, чтобы спать под звездами. Но моему папе — он работал железнодорожником — надо было каждый день на работу, до позднего вечера, чтобы нам было что есть, поэтому в поход сходить мне ни разу не удавалось. А когда у меня родились свои дети, я все время собирался сводить их в поход, но мне почему-то всегда мешала работа. Большая ошибка с моей стороны. Вот он, Барнаби, — последний пункт в моем списке. Провести ночь под звездами. Было б мило, если бы со мной сейчас был папа или мой сын, но одного уже давно нет на свете, а второй хочет запереть меня в лечебницу. Остаемся мы с тобой. Что скажешь — ты готов к такому?

Барнаби усмехнулся и кивнул. Он был счастлив. Летчик дал ему третий — нераскрывшийся — парашют, такой тяжелый, что не только не давал отрываться от земли, с ним и ходить-то было трудно.

Немного погодя они нашли удобное место, на котором можно было бы провести ночь, кинули на землю пару водонепроницаемых ковриков и легли. Они смотрели на звезды — те же, сообразил Барнаби, на которые сейчас смотрит Капитан У. Э. Джонз, если вышел по своим личным делам в сад.

— Так вы правда завтра вернетесь к родне? — спросил Барнаби, когда они уже засыпали.

— Придется, — ответил старик. Сказал он это грустно, однако было понятно — он смирился с такой необходимостью. — Я сделал все, что хотел. А когда мне настанет пора уйти, я лучше уйду среди тех, кто меня любит, чем один в какой-нибудь чужой стране. Они обрадуются, когда я к ним вернусь, хоть и не поймут, зачем я все это делал. Но я счастлив. А сколько людей в конце своих дней может сказать о себе так же?

Засыпая, Барнаби думал об этом. Он так устал, что даже не услышал, как глубокой ночью из лесу вышла лисица и принялась жевать лямки парашютного мешка. Ей хотелось утащить этот мешок поближе к своему логову, а там уже распотрошить его в поисках чего-нибудь съестного — как оказалось, зря. Но Барнаби не почувствовал, как тихо взлетает с земли и поднимается над деревьями в ночное небо — пустое и чистое, где лишь светили звезды и луна вдалеке.

Так Барнаби летел долго, а когда открыл наконец глаза, поразился: он уже не лежал на поляне в африканских джунглях. Вообще-то он больше не видел ни поляны, ни старика рядом, ни джунглей вокруг. Он опустил голову и увидел внизу что-то похожее на те реки и горные хребты, которые они пролетали днем в самолете, а потом поплавал в воздухе еще немного и понял, что смотрит сверху на сам африканский континент. Тот был гораздо больше других континентов, какими он их себе представлял, — больше, чем даже показывают на картах. Слева его омывала Южная Атлантика. Барнаби перевел взгляд на северо-восток — там виднелась огромная масса Азии. Он понял, что если земной шар повернется еще немного, то он увидит знакомые очертания родной Австралии.

Но как же ему к ней вернуться? Барнаби никогда еще не улетал так далеко. И всегда находились те, кто вовремя ловил его, — или он обо что-нибудь стукался и выше уже не поднимался. Теперь же все иначе. Теперь он просто-напросто одинокий восьмилетний мальчик, который сам по себе улетает все дальше и дальше от планеты Земля — во тьму ночного неба, к тайнам, что ждут его там.

«Домой я никогда больше не попаду, — решил Барнаби, и глаза его наполнились слезами. — И никаких приключений у меня уже не будет».

И тут, вглядываясь во тьму, он, кажется, заметил вдалеке крохотную белую точку — именно там, куда он летел. Барнаби проморгался и зевнул: атмосфера тут была совсем другая, чем на Земле, не засыпать было трудно. «Не к звезде ли я лечу?» — с тревогой подумал он. Есть повод беспокоиться — он где-то читал, что звезды состоят целиком из белого пламени. Если с такой столкнуться, он наверняка поджарится до угольков. Но тут уж ничего не поделаешь. Барнаби подлетал все ближе к белой точке, а она меж тем превратилась уже в две белые точки, одна значительно крупнее другой, но, судя по всему, привязана к ней длинной белой веревкой.

Барнаби замахал руками, хотя веки его все больше тяжелели, а тело отчаянно хотело спать. Ему удалось немного продвинуться в сторону большой белой точки — и тут маленькая белая точка, похоже, повернулась к нему и замахала чем-то в ответ.

«Астронавт! — сонно подумал Барнаби. — Космический корабль!»

Стало совершенно невозможно держать глаза открытыми. И последнее, что Барнаби запомнил перед тем, как потерять сознание, как его обхватывает пара огромных рук и тянет через разреженную атмосферу к надежной махине космического корабля.

Глава 21

20 000 лье над Землей

Барнаби проснулся, свалившись на пол. Головой он ударился о резиновый мат. Мальчик открыл глаза и огляделся. Сердце его забилось чуть быстрее, когда он понял, что вокруг стоят и смотрят на него шесть космических пришельцев.

— Ты зачем так боишься? — спросил первый, по виду — вылитый японец. Только он, конечно, никаким японцем не был — он был космический пришелец.

— Потому что вы приняли человеческий облик, чтобы я вас не боялся, — ответил Барнаби, отползая в угол отсека космического корабля. — А вы меня съедите.

— Съедим? — переспросила довольно элегантная космическая пришелица с черной копной коротких волос и французским акцентом. Рот у нее был выкрашен красной помадой. — Он сказал — съесть? Чего ради? Я, например, вегетарианка.

— Ты кто? — спросил третий гуманоид — молодой пришелец с выговором британского аристократа.

— Я Барнаби Бракет, — ответил Барнаби.

— Ну а я Джордж Эберкрамби, — ответил пришелец. — И мы вообще не пришельцы, должен с радостью тебе сообщить. Позволь тебе представить Доминик Сове, — прибавил он и кивнул на француженку.

— Привет, — произнесла та.

— Наоки Такахаси, — продолжал Джордж, показав на первого пришельца, который быстро поклонился Барнаби в пояс и тут же выпрямился. — Вон там — Матиас Кузник, — сказал Джордж, и вперед вышел высокий блондин с очень дружелюбной улыбкой.

— Приятно познакомиться, — сказал Матиас, после чего повернулся к Джорджу и, как-то опасливо качая головой, спросил: — А нам надо в это ввязываться? Мы же не знаем, кто он или что он.

— Не переживай, Матиас, я уверен, что это совершенно безопасно. Он же просто ребенок.

— Мне восемь лет, — возмутился Барнаби. Замечание очень его ранило.

— А эти двое, — продолжал Джордж, не обратив внимания на то, что его перебили, — что сидят в отсеке отдыха, — Калвин Дигглер…

— Ё! — Калвин кивнул и продолжал жевать претцель.

— Калвин у нас из-за лужи, — сказал Джордж, пожав плечами. — Придется прощать ему такие манеры. Я имею в виду — их отсутствие.

Барнаби огляделся.

— Из-за какой лужи? — спросил он и нахмурился. — Я не вижу здесь никакой лужи.

— Я не имел в виду буквальную лужу, — поправился Джордж. — Лужа у нас одна. Атлантический океан. Калвин — из наших американских братьев.

— А, понимаю, — сказал Барнаби. — Вы, значит, все тут родня?

— Нет, — в смятении ответил Джордж. — Мы вообще друг другу не родственники.

— Но вы же сами только что сказали…

— Я не имел в виду буквального брата.

Барнаби пристально посмотрел на него, затем недоуменно повернулся к Матиасу Кузнику:

— Почему он говорит только то, чего не имеет в виду?

— Он англичанин, — объяснил Матиас.

— Так, хорошо, позвольте мне все же закончить с представлением, — сказал Джордж. — И последний член нашего экипажа — вон та норовистая красотка, что сидит рядом с Калвином.

— Джордж! — резко сказала женщина, оторвавшись от книги. — Сколько раз просить тебя не определять меня конскими прилагательными?

— Прости, старушка, — ответил тот. — В общем, нашу Вильгельмину Уайт лучше лишний раз не раздражать, Барнаби, будь умницей. У этой киски острые коготки.

— Она что — лошадка и кошка одновременно?

— Для тебя я могу быть кем угодно, солнышко, — сказала женщина и подмигнула мальчику.

Барнаби залился краской от кончиков ушей до пальцев на ногах. Он не знал, куда ему теперь и смотреть. А когда все же удалось справиться с собой, он понял, что говорит женщина как-то очень знакомо.

— Вы случайно не австралийка? — спросил он, заставив себя посмотреть на нее.

— Почти. Я киви. Бывал в Новой Зеландии?

— Нет, но сам я из Сиднея.

— До Сиднея отсюда будет далековато, — заметил Джордж Эберкрамби. — Должен сказать, мы несколько удивились, когда увидели, как ты там летаешь. К нам на «Зела IV-19» гости редко заглядывают.

— А что такое «Зела IV-19»? — спросил Барнаби.

— Наш космический корабль, — ответил Наоки Такахаси.

— Быть может, ты прольешь хоть какой-то свет на то, чем ты тут занимался? — спросил Джордж. — Куча извинений, само собой, что я тебя тут эдак поджариваю, но будем честны — это ж обалдеть не встать, если вдруг откуда ни возьмись на голову сваливается восьмилетний мальчик и заявляет на голубом глазу, что ты пришелец, хотя ты что угодно, только не он.

Барнаби посмотрел на Джорджа, поморгал и перевел взгляд на прочих членов экипажа.

— Четырнадцать месяцев, — протянул Калвин Дигглер, не выходя из отсека для отдыха. — Вот сколько нам такое уже приходится выслушивать. Привыкай, паренек, если собираешься у нас задержаться.

— Коней придержи, — сказал Джордж. — Я просто спросил, что он тут делает, только и всего.

— Долгая история, — ответил Барнаби.

— Ну, мы никуда не торопимся.

— Тогда ладно. — И Барнаби начал с самого начала и следующие два часа за обедом (холодный томатный суп, подаваемый в нержавеющих стальных канистрах, за ним пять квадратных плиток еды, каждая своего цвета: одна была на вкус как жареная курица, вторая как картофельное пюре, третья как морковка, четвертая как пюре из гороха, а пятая — как очень вкусный крем-карамель) рассказывал им всю историю своей жизни: с самого раннего детства в Сиднее до того ужасного, что случилось у Кресла миссис Мэкуори, а затем — что произошло в последний месяц и с какими необычайными людьми он за этот месяц познакомился.

— Ну и дела, — произнес Калвин. — Думаешь, мы тебе поверим?

— Но это же правда, — возмутился Барнаби.

— Почему же тогда ты здесь не летаешь?

Барнаби задумался. На самом деле. С той минуты, как он проснулся на борту космического корабля, он не летал. Ноги у него прочно стояли на полу, как у всех остальных, хотя ничего в особенности его не удерживало.

— Не знаю, — нахмурился он. — Я этого не понимаю. Но честное слово — во всех других местах, куда бы я ни пошел, я улетаю.

Он встал и походил по отсеку — вдруг вернется та же тяга полета? Но она не вернулась. Странно было просто ходить по полу и не подлетать к потолку. Вот, значит, каково оно — быть обычным? Но это необычно. И Барнаби от этого совершенно точно было как-то нехорошо.

— Если тут кому-то и летать, то нам, — сказал Наоки. — Тут давление должно быть уравновешено. Иначе мы все будем биться головами о потолок.

— Моим родителям домой бы такое, — сказал Барнаби. — Думаете, я от давления стою ногами на полу?

— Сомневаюсь, — сказала Доминик. — Если ты говоришь правду, то все равно ты должен был бы летать. Если только это никак не связано с плотностью воздуха. У тебя уши не болят?

— Болят, — признался Барнаби. — Если меня оставляют на земле против моей воли. Не так чтоб очень, но иногда как бы пульсирует.

— А к врачу ходил?

— Родители не водили меня к врачу с самого раннего детства, — объяснил Барнаби. — Им стыдно выводить меня из дому.

Доминик подумала и кивнула.

— Когда вернешься на Землю, — сказала она, — обязательно сходи проверься.

— Ладно, — ответил Барнаби. — А сколько мы еще здесь пробудем? Или вы тут навсегда поселились?

— Нет, — ответила Доминик. — Наш полет заканчивается, и мы наконец скоро вернемся домой. Нам остался только один выход в космос…

— Это моя очередь! — заявил Наоки и стукнул кулаком по столу так, что плитки еды подпрыгнули. — Моя!

— Лады, дружище, мы знаем, что твоя, — сказала Вильгельмина. — Не заводись.

— Гм-м, — промычал Наоки и сунул в рот еще одну морковную плитку.

— Мой брат Генри хочет быть астронавтом, — сказал Барнаби. — Он просто бредит глубоким космосом.

— Ну, боюсь, этот космос не очень глубокий, — сказал Джордж. — Это как бы такой средний космос. До глубокого еще несколько сот миллионов световых лет. Он находится там… — добавил он, показав пальцем на левую сторону кормы их орбитальной станции. Затем поправился на дюйм: — Нет, на самом деле вон там.

— И родители отправляют его в Космическую академию? — спросил Калвин, а Барнаби покачал головой:

— Нет, они хотят, чтобы он стал стряпчим, как они. Говорят, что обычным людям нечего делать в глубоком космосе.

— Среднем.

— Да в каком угодно. Они ему говорят, что, когда ему исполнится восемнадцать, он должен поступить в университет и там изучать право.

— Я знаю, каково приходится твоему брату, — сказал Калвин и понюхал плитку крема-карамели. Решил не есть и кинул ее на горку других плиток на столе.

— О, ты брал ее в руку! — воскликнул Джордж с ужасом.

— Не ори, принц Чарлз, — ответил Калвин. — Я тут историю рассказываю. Скажи своему брату, что если он хочет стать астронавтом, то ему надо в Космическую академию. Когда я был ребенком, мои родители тоже не хотели меня туда пускать. Говорили, я слишком глупый.

— Слишком глупый? — переспросил Джордж, которого задел тон Калвина. — Ох, боже упаси даже подумать, что ты глуп. Спорим, ты не знаешь столицу Мозамбика.

— Мапуту, — ни на секунду не задумавшись, ответил Калвин.

— А чему равен квадрат гипотенузы?

— Сумме квадратов катетов.

— А каково место герцога Девонширского в наследовании трона?

— Четырнадцатое, — сказал Калвин. — Он опережает тебя где-то на полтора миллиона позиций.

— Что ж, — раздраженно сказал Джордж и откинулся на спинку стула. — Ладно, с общеизвестным у тебя все хорошо. Если когда-нибудь встряну в викторину в пабе, дам тебе телеграмму.

— Только попробуй дать мне телеграмму — я тогда тебе дам в ухо.

— Все, мальчики, хватит, — утомленно произнесла Доминик. — Барнаби рассказывал нам о своем брате. Кроме того, он наш гость. И, Калвин, мы уже раз сто слышали, что родители тебя в детстве не поддерживали.

— Но я им показал. — Калвин вытянул руку к иллюминатору, за которым была чернота. — Космос, — сказал он. Обвел рукой отсек: — Звездолет. — И показал на себя: — Астронавт.

— А мои родители хотели, чтобы я преподавал математику в Токийском университете, — сказал Наоки Такахаси. — Как мои мама и дедушка.

— Ты чертовски хороший математик, Наоки, — сказала Вильгельмина. — Все цифры знает, — сообщила она Барнаби, покивав для острастки. — Даже очень крупные.

— Мои родители считали, что в моем желании стать астронавтом есть нечто постыдное, — произнесла Доминик. — Они хотели, чтобы я работала в художественной галерее и вышла замуж за писателя, который убежден, что мир его не ценит по заслугам.

— Как будто есть другие писатели, — буркнул Калвин Дигглер.

— А мои со мной больше не разговаривают, — сказал Матиас и опустил голову. — Дома в Германии я — позор нации.

— Но вы же астронавт! — воскликнул Барнаби. — Они должны вами гордиться.

— Они мной и гордились, — сказал тот. — Когда-то. Я был величайшим нападающим в истории Немецкой федерации футбола. Лучше Оливера Бирхоффа. Лучше Юргена Клинсманна. Даже лучше великого Герда Мюллера.[20] К двадцати годам я сыграл за свою страну тридцать раз и забил шестьдесят голов.

— По два на матч, — быстро подсчитал Наоки.

— Я говорила, у него хорошо с цифрами, — сказала Вильгельмина.

— Вообще-то нет, — сказал Матиас. — Иногда бывало больше, иногда меньше, но в среднем — так. Дети брали с меня пример, у них в комнатах висели плакаты с моей фотографией. Но все время, пока я играл в футбол, я учился на астронавта, только об этом никто не знал.

— Тогда они должны вами гордиться в два раза больше, — сказал Барнаби. — Вы и великий спортсмен, и астронавт в придачу.

— Он еще не дорассказал, — произнес Джордж.

— Это случилось за две недели до чемпионата мира, — продолжал Матиас. — Все рассчитывали, что Германия выиграет, если только я буду участвовать в каждой игре. Но перед самым началом чемпионата меня вызвали в Космическую академию: мне выпал жребий отправиться в этот полет. На целый год. Старт назначен на следующий вторник. А чемпионат начинается вечером в среду.

— Ой, — сказал Барнаби.

— Вот именно. Пришлось выбирать.

— И что же вы выбрали? — спросил Барнаби. Все повернулись и внимательно посмотрели на него.

— Может, он все-таки дебил, — сказала Вильгельмина.

— Нет-нет, — поспешно произнес Барнаби, осознав свою ошибку. — Конечно же. Вы выбрали космос. Я понял.

— Я выбрал космос, — подтвердил Матиас.

— И теперь не очень горишь желанием возвращаться домой, правда? — осведомился Джордж.

— Не очень, — согласился Матиас. — Моя родня больше не хочет иметь со мной ничего общего.

— Ну а я должна была унаследовать родительскую ферму, — сказала Вильгельмина, которой не хотелось упускать возможность хорошенько пожаловаться на трудное детство. — Только мне совсем не улыбалось всю жизнь стричь овец и возить скот на рынок. Когда я поехала учиться в академию, папе пришлось назначить главой фермы моего брата-недоумка. С тех пор он со мной не разговаривает.

— А вы? — спросил Барнаби у Джорджа Эберкрамби. — С вами родственники тоже не разговаривают?

— У меня нет родственников, — ответил тот, не отрывая взгляда от стола. Потер там невидимое пятно. — Я хотел стать астронавтом, потому что мне было одиноко. Мне бы проблемы этих ребят.

На этом разговор внезапно завершился.

Глава 22

Прогулка в космос

За следующие недели Барнаби сумел узнать всех астронавтов немного лучше, и все они ему очень понравились. Любимым занятием на борту «Зелы IV-19» у него стало сидеть на подушечке у какого-нибудь иллюминатора и смотреть вниз на медленно вращавшийся вдали шар — планету Земля. По утрам он выглядывал и видел Северную и Южную Америки — и вспоминал о своих приключениях на обоих континентах. Сверху там была Канада, дальше расстилался Атлантический океан. Через несколько часов Барнаби возвращался к этому иллюминатору и видел, как под ним медленно проплывает Ирландия. Но лучше всего было в конце дня, когда под собой он различал Австралию и Новую Зеландию. Их знакомые очертания означали для него родину. Его завораживала кайма зелени и синевы, шедшая по краю всего континента, а в центре все было серо-коричневым. Барнаби подолгу смотрел вниз и мысленно подписывал города — как в школе на уроке географии. Вон Перт — крохотная точка на западном побережье. На юго-востоке — Сидней. В основании, прямо напротив Тасмании, — Мельбурн. Улуру — к северу от центра. Канберра, где работает правительство, — внизу на юге. Байрон-Бей — где живет его любимый из до сих пор живых писателей. Он однажды приходил к ним в школу, и потом не одну неделю очередь в школьную библиотеку растягивалась на полкоридора. А по вечерам Барнаби и Вильгельмина рассказывали друг другу байки про антиподов. Кроме того, он с восторгом узнал, что через несколько дней космический корабль собирается возвращаться не просто на Землю — посадку он будет совершать неподалеку от Сиднея.

— Значит, я наконец смогу вернуться домой, — сказал Барнаби.

— Это уж точно. Доволен?

Барнаби кивнул, но впервые за все это время, когда возвращение домой стало по-настоящему возможным, почувствовал себя как-то неуверенно. Конечно, он хотел домой. Ведь он пытается туда вернуться уже очень долго. Так почему же теперь так нервничает?

— Последний выход в космос! — взревел Наоки Такахаси утром перед самым возвращением на Землю. — Мой выход! Большая честь для Наоки Такахаси! И слава для Японии!

— Я вытащу скафандр, — сказала Доминик и нажала кнопку в стене. Открылась незаметная дверца — внутри стоял блестящий белый скафандр.

— Ух ты, — произнес Барнаби, и глаза у него открылись очень широко.

— Это самая дорогая штукенция у нас на космическом корабле, — сказал Калвин. — Поэтому он только один. Если бы у нас его не было, мы не могли бы дышать, выходя в космос.

— Да и гулять бы там вообще не смогли, — добавил Джордж. — Он сделан из особого материала, который позволяет нам контролировать свои движения. Иначе мы бы просто дрейфовали в среднем космосе, а потом постепенно уплыли в дальний.

— А что вы там вообще делаете? — спросил Барнаби, с любопытством глядя, какие инструменты готовят для выхода наружу. Ну и удивительный белый скафандр, в который сейчас влезал Наоки, тоже его очень интересовал.

— Мы берем пробы воздуха, — пояснил Джордж. — И всякий мусор, который плавает в космосе. Замеряем атмосферное давление и температуру. Снимаем показания, как на Землю и от Земли распространяются свет и звук.

— Трос не тянет? — спросила Доминик, не обращаясь ни к кому конкретно. — Мне кажется, натяжение немного не то.

— В космос мы выходили уже все, Барнаби, — продолжал объяснять Калвин, не обратив на нее внимания. — Десятки раз. Ничего особенного. Но информация, которую мы собираем, очень важна для ученых и геологов дома, на Земле.

— А мне можно? — спросил Барнаби. Его переполняли ожидания и восторг — будет о чем рассказать Генри, когда вернется домой. — Я бы хотел выйти в космос.

— Извини, парнишка, — ответил Калвин. — Это же не развлечение, знаешь. Это важные научные исследования. Нас ничто не должно отвлекать.

— Ну пожалуйста! — взмолился Барнаби, и на какой-то миг ему показалось, что сейчас астронавты ему разрешат, но те лишь покачали головами.

Наоки Такахаси прошел через отдельный шлюз — его полностью изолировали перед тем, как с другой стороны медленно открылся внешний люк, — и шагнул в огромное и неведомое пространство за бортом. Двигался он изящно, как танцор. Он широко раскинул руки, а со станцией «Зела IV-19» его соединял лишь крепкий белый трос, насчет которого у Доминик были сомнения.

— Сколько он там пробудет? — спросил Барнаби, наблюдая за всеми движениями астронавта в иллюминатор и завидуя изо всех сил такому великому приключению.

— Девяносто минут — нам обязательно нужно следить за часами, — ответила Вильгельмина. — Кислорода ему хватит только на полтора часа. Если мы оставим его там дольше, он задохнется и умрет.

Трудно было понять, чем именно занимается в космосе Наоки. Время от времени он вытаскивал из кармана тот или иной инструмент, держал перед собой минуту-другую и убирал обратно, а карман застегивал. Иногда вынимал бутылочку необычной формы, снимал колпачок, ждал, потом опять запечатывал и тоже убирал. Все, казалось, идет гладко.

Пока не пошло не так.

— Трос! — крикнул Джордж, прижавшись лицом к иллюминатору.

Белый трос, соединявший Наоки с орбитальной станцией, туго натянулся и несколько минут дрожал. От этого астронавт перевернулся вверх ногами и закрутился на месте. Он разбросал руки в стороны и недоуменно посмотрел на корабль.

— Я же знала, с ним что-то не так, — сказала Доминик, и в голосе ее зазвенела паника. — Я вам говорила. Но меня никто не слушал.

— Возвращайте его, — распорядился Джордж, и Матиас нажал кнопку, которая должна была втянуть трос обратно, а Наоки вернуть в шлюз. Но едва он ее коснулся, как раздался жуткий «чпок» — словно не выдержала слишком туго натянутая резинка, словно слишком надули воздушный шарик и он взорвался.

Белый трос лопнул, и Наоко Такахаси поплыл в пространстве. Вернуться он уже не мог. Он помахал им, и все помахали ему в ответ, дав понять, что решают эту проблему. После чего собрались вокруг стола и разложили схемы и диаграммы.

— Надо ему доставить второй трос, — сказал Калвин. — Если мы снова соединим его с кораблем, то сможем втянуть обратно. С тросом выйду я.

— Нет, я, — сказал Джордж, которому нравилось быть героем.

— Если вы будете спорить, лучше я пойду, — произнесла Доминик; она уже представляла себя в Елисейском дворце, где ей будут вручать награду за храбрость.

— Если кому там и быть, так мне, — заявила Вильгельмина.

— Да вы все шутите, — рассмелся Матиас. — Тут явно требуется германская эффективность. Эта работа требует участия Матиаса Кузника.

— Опять о себе в третьем лице заговорил? — покачал головой Джордж. — Именно такого зазнайства нам тут не надо, большое тебе спасибо.

Все астронавты заговорили разом, перебивая друг друга, и каждый утверждал, что именно он или она должны выйти в космос и спасти Наоки. Барнаби глянул на часы. Минуты бежали. С ними убегал и запас кислорода в скафандре.

— Я пойду, — тихо сказал он. Так тихо, что астронавты поначалу его даже не услышали. — Я сказал, я это сделаю, — повторил он громче, и все повернулись к нему — чуть раздраженно, словно он путался у них под ногами.

— Не говори глупостей, Барнаби, — сказала Вильгельмина. — Тебя не учили на астронавта. Если мы тебя туда отправим, ты не сможешь контролировать свои действия. Сначала тебе надо привыкнуть к свободному парению.

— Если к чему-то я и привык, — ответил Барнаби, вставая во весь рост, и дерзко упер руки в бока, — так это к свободному парению.

— Можем ли мы рисковать? — спросила Доминик, оглядев всех. — Он же еще ребенок.

— Ребенок, который хочет и может помочь, — сказал Барнаби. — А вы никак между собой не договоритесь. Поэтому дайте мне, пожалуйста, это сделать. Это будет приключение. А кроме того, сами же знаете — я храбрый. Честное слово. А время уходит.

Все опять посмотрели в иллюминатор: Наоки уже начал дрейфовать прочь от корабля.

— Ты уверен, что сможешь? — спросил Калвин, положив руки мальчику на плечи и глядя ему прямо в глаза.

— Нет, — ответил Барнаби. — Но я могу попытаться.

— Меня убеждает, — сказал Джордж. — Ладно, команда. Доставайте трос. Ты вытащишь его наружу и передашь Наоко. Он знает, как присоединить его к скафандру. Как только он это сделает, держись за него, и мы втянем обратно вас обоих. Все понял?

— Так точно, — ответил Барнаби, стараясь не думать о тех роях бабочек, от которых ему было слабо и щекотно в животе.

Ему выдали маску и баллон — это было здорово! — и отправили через герметичный шлюз в космос. Хорошо было снова полетать — Барнаби почувствовал себя в своей тарелке впервые с тех пор, как оказался на борту космической станции «Зела IV-19» неделю назад. Снаружи все было тихо и спокойно, весь шум и все хлопоты последнего времени, казалось, растворились в пустоте. В какой-то момент Барнаби подумал: здорово было бы мирно провести всю жизнь, вот так вот плавая в космосе, — не нужно ни о чем волноваться, кроме пролетающих комет. Но эти его приятные мысли оборвались — он увидел Наоки Такахаси. Тот отчаянно махал ему руками, а сам вращался и плавал то туда, то сюда. Барнаби дернул ногами, как будто сам плыл по воде, и подлетел к астронавту. Передал ему конец троса, как велели, и через несколько секунд Наоки снова пристегнулся к кораблю. Барнаби схватился за него покрепче, и астронавты втащили их через люк в шлюз.

— Ты герой, дружище, — сказала потом Вильгельмина, когда все собрались на праздничный обед: пищевые плитки и дистиллированная вода.

— Большой позор для Наоки Такахаси, — печально произнес японец, повесив от стыда голову. — Бесчестье для Японии.

— А мне понравилось быть астронавтом, — ухмыльнулся Барнаби. — Можно еще разок выйти в космос?

— Пока нет, извини, — сказал Джордж, пристегиваясь к креслу в рулевой рубке корабля. — Мы больше не может рисковать. Нам теперь дорога только в одно место.

— Это куда? — спросил Барнаби.

— Домой.

Глава 23

Все, что вам рассказали, — правда

Космический корабль совершил посадку у Парка дикой природы в долине Бероры в три часа следующего дня. При спуске знакомая тяга полета у Барнаби становилась все отчетливее, пока не пришлось пристегнуться, чтобы не взлететь к потолку герметичной капсулы.

Барнаби никогда не переживал такого шума и грохота, как при посадке, когда передняя кабина отсоединилась от остального аппарата и они остались лететь в каком-то неуклюжем маленьком самолете, иначе не назовешь. Наконец двигатели сбавили обороты, выпустились шасси, и они благополучно приземлились. На родной планете их встречала длинная шеренга высокопоставленных лиц из каждой страны, которая предоставила своего астронавта для выполнения этого задания. Вперед проталкивались министры науки Новой Зеландии, Соединенного Королевства, Японии, Франции, Германии и Соединенных Штатов — всем хотелось оказаться на фотографиях в газетах, но министр иностранных дел Австралии, привыкший иметь дело с непослушными детьми, выстроил всех подковой и объявил, что выходить вперед всем будет можно, только когда появится астронавт из их страны. Собравшиеся поворчали, но земля была австралийская, поэтому австралийским правилам следовало подчиняться. Британский министр ткнул французского коллегу под ребра и сказал:

— Это вы во всем виноваты, Люк.

А японского министра таким отношением было не запугать — он подкрался к англичанину сзади и устроил ему «подъемный кран», резко дернув за штаны и трусы.

Когда двигатели выключили совсем, вперед выступил Джастин Мэкуори — сиднеец, который был не просто главой Международной космической академии, но и прямым потомком Лэхлена и Элизабет Мэкуори, на чьем каменном кресле в Ботаническом саду некогда случилось ужасное. Он откашлялся.

— Дамы и господа, — произнес он, постучав по микрофону пальцем. — С огромным удовлетворением я хочу приветствовать на Земле экипаж орбитальной станции «Зела IV-19», успешно выполнивший долгое и ответственное задание. Этими астронавтами теперь по праву могут гордиться их семьи — быть может, даже больше, чем если б они чего-то достигли в иных сферах человеческой деятельности. А сейчас мне хочется пригласить их выйти из космического аппарата и поздороваться со встречающими, после чего им следует пройти на выдачу багажа за своими чемоданами, которые, я полагаю, уже доставлены транспортером номер четыре.

Астронавты, моргая, начали друг за другом выходить на свет — неуверенно покачиваясь, они спускались по трапу из кабины. Когда все шестеро выстроились в шеренгу, оркестр заиграл первый из шести государственных гимнов. Но на середине «Марсельезы» сначала туба, затем саксофон, а после и скрипка смолкли на полутакте. Музыканты удивленно смотрели на космический корабль. Мелодия распалась, дирижер смущенно постучал палочкой по пюпитру, но теперь все глаза были прикованы к трапу. По нему из кабины спускался восьмилетний мальчик с парашютным ранцем за спиной.

— Вы кто такой? — спросил Джастин Мэкуори, выйдя вперед.

— Я Барнаби Бракет, — ответил Барнаби.

— Вы говорите на нашем языке!

— Ну конечно.

— Как — вы — ему — научились? — спросил мистер Мэкуори медленно и членораздельно, словно разговаривал с иностранцем, плохо понимающим по-английски.

— Не знаю, — ответил Барнаби, пытаясь припомнить, когда и как он впервые заговорил. — Я начал еще совсем маленьким.

— Вы его ассимилировали, — глубокомысленно кивнул мистер Мэкуори. — По разговорам астронавтов. Значит, вы обучаемы. Возможно, мы и у вас можем чему-то поучиться, — громко прибавил он и широко улыбнулся. Он старался казаться приветливым. — Я уверен, мы у вас можем научиться многому.

Барнаби немного подумал и пожал плечами.

— Это, наверное, возможно, — сказал он. — Хотя в школе я уже давно не был, поэтому что-то мог забыть. Но с географией у меня неплохо. Для мальчика моего возраста я немало путешествовал.

Публика громко заговорила, все поворачивались друг к другу, но Джастин Мэкуори зашикал, опасаясь, что такой шум испугает неведомое космическое существо.

— Так вы полагаете, что вы — мальчик?

— Ну конечно. Я мальчик и есть, — ответил Барнаби, ничего не понимая. — Может, мне всего восемь лет, но разницу между мальчиками и девочками я хорошо знаю. Я совершенно точно мальчик.

— Как он туда попал? — закричал немецкий министр, озираясь: что за родители недосмотрели и позволили своему ребенку проникнуть за ограждение и залезть в космический корабль?

— Он с нами, герр министр, — ответил Матиас Кузник.

Министр лишь вздохнул и отвернулся.

— Я не могу на вас даже смотреть, — тихо произнес он. — Четвертые! — добавил он трагическим тоном. — Мы даже не смогли выйти на третье место. Мы самая большая нелепица в мировом спортивном календаре.

— Большой позор для Матиаса Кузника, — покачал головой Наоки Такахаси. — Бесчестье для Германии.

— Это в каком же смысле — он с вами? — спросил новозеландский министр науки.

— Мы его нашли, — ответила Вильгельмина Уайт. — Он просто подлетел к нам, и мы его впустили.

— Так, всем внутрь! — громко скомандовал в микрофон Джастин Мэкуори и хлопнул в ладоши. — А мальчика пока определите в карантин. Мне нужно об этом подумать.

При слове «карантин» к Барнаби подбежали два человека в шлемах и желтых резиновых комбинезонах, схватили его под руки и утащили в здание терминала. Внутри они промчались по каким-то длинным коридорам, вверх по лестнице, мимо плавательного бассейна, сауны и зоны декомпрессии, потом опять вниз, по узким проходам, затем ввели код цифрового замка — и оказались в большом белом зале, где в абсолютной тишине работало с полдюжины ученых в белых костюмах. Ученые разом повернулись к ним, посмотрели на Барнаби, моргнули и вновь вернулись к своим пробиркам и микроскопам. В углу зала стояла стеклянная камера с единственным белым сиденьем внутри.

— Код? — спросил ученый, ближе всех сидевший к этой камере, обратившись к одному из мужчин в желтом костюме абсолютно без всякого выражения на лице, если такое вообще возможно.

— Двадцать — два — девять — двадцать — девятнадцать — шестнадцать, — ответил желтый.

Ученый едва заметно кивнул и ввел цифры в компьютер, настучав их на клавиатуре. Стеклянная дверь бесшумно открылась. Барнаби бросили внутрь, дверь закрыли, и он остался в одиночестве — глядеть из-за стекла на своих поимщиков. Конечно, люди в желтых комбинезонах больше его не держали, и всего через секунду он начал подниматься к потолку. Прижатый к стеклу, он смотрел на них сверху и считал лысины. Один или двое ученых отвлеклись и коротко глянули на него, но вскоре отвернулись опять: они явно навидались странного в жизни, летающий мальчик даже не входил в сотню самого удивительного.

— Помогите! — крикнул Барнаби и застучал в стекло. — Выпустите меня отсюда!

— Ты в карантине, — ответил один ученый, подавляя зевок.

— Но за что? Я же не сделал ничего плохого.

— Ты же мальчик из космоса, правда? А мы не можем позволить космическим мальчикам разгуливать по Австралии за здорово живешь. Может случиться что угодно. Нам надо окружающую среду защищать. Если б тебя поймали на контрабанде арахисового масла в страну, ты бы оказался там же.

— Но на мне же нет никакой заразы! — возмутился Барнаби. — И никакой еды с собой! А арахисовое масло я вообще не люблю. Оно все вязкое и к зубам липнет.

— Он прав, липнет, — подтвердил другой ученый.

— Все равно придется дождаться мистера Мэкуори, — сказал третий. — Он знает, что с тобой делать.

— Мистер Мэкуори все знает лучше! — хором закричали остальные ученые, повернулись к Барнаби и ровно четыре секунды улыбались ему, после чего вернулись к работе.

Один ученый надел на голову огромные наушники, поставил микрофон на камень — из тех, что экипаж «Зелы IV-19» собрал в космосе, — и стал слушать. Какой-то миг ничего не происходило, но затем глаза его расширились — похоже, его очень заинтриговало то, что он услышал.

— Это же Шуберт, — произнес он, повернувшись к коллеге. — Послушайте, Селестина. Шуберт, я уверен.

— Рахманинов, — ответила его соседка, немного послушав, и покачала головой.

— Нет же, готов спорить, это Шуберт.

— Вы не правы.

— Наверняка самый интересный факт здесь — то, что это вообще кто бы то ни было, — сказал человек, сидевший с нею рядом: он тоже немного послушал. Затем сдернул с головы наушники и в отвращении покачал головой: — Терпеть не могу музыку небесных сфер. — После чего вслед за остальными вернулся к работе.

Наконец двери зала распахнулись и в проеме возник мистер Мэкуори. Подошел к стеклянному ящику с Барнаби внутри и озадаченно задрал к мальчику голову.

— Я хочу войти и поговорить с вами, — произнес он. — Если я зайду, вы же не причините мне вреда, правда?

— Нет, конечно, — ответил Барнаби. — Я этого вообще не умею.

— Тогда ладно, — сказал мистер Мэкуори и положил руку на контрольную панель. Опять ввел шесть цифр, и дверь открылась. — Но знайте: только попробуйте что-нибудь отколоть — и у вас будет еще больше неприятностей.

Он вошел и сел на стул, а дверь закрылась. Он посмотрел на Барнаби под потолком и покачал головой:

— Что вы там вообще делаете, Космический Мальчик?

— Никакой я вам не космический мальчик, — опять возмутился Барнаби. — Ну сколько раз вам можно повторять? Я из Киррибилли.

— По-моему, мы еще не открыли такую планету, — ответил мистер Мэкуори. — Она в нашей Солнечной системе?

— Конечно, в нашей! Вообще-то она прямо тут, в Сиднее. Чуть дальше по дороге от дома премьер-министра. Можно сесть в поезд до мыса Милсона, спуститься с горки у магазинов, свернуть налево — вот там и будет наш дом.

— Вы в этом уверены? — спросил мистер Мэкуори.

— Еще как уверен. Я там всю жизнь прожил.

— У меня сестра живет в Киррибилли.

— А как ее зовут?

— Джейн Мэкуори-Хамид.

— О, я же знаю миссис Мэкуори-Хамид, — ответил Барнаби и очень довольно улыбнулся. — Она живет от нас через дорогу. Мой пес Капитан У. Э. Джонз играет с их собакой. Они такие друзья, не разлей вода.

— Если вы о ней столько всего знаете, то как же зовут их собаку?

Барнаби задумался и вспомнил.

— Ротко, — ответил он. — Ротко Мэкуори-Хамид. Ваша сестра надевает ему на шею синий бант после того, как искупает. А потом Ротко прибегает прямо к нам, чтобы Капитан У. Э. Джонз зубами его стащил. Нельзя так собак унижать, знаете. Вы бы поговорили с сестрой, а?

На мистера Мэкуори, похоже, произвело большое впечатление, что Барнаби знает, как зовут собаку его сестры, и он достал из кармана блокнот и что-то в нем записал. Барнаби надеялся, что это будет записка сестре.

— Что ж, раз ты не космический мальчик, — наконец сказал Джастин Мэкуори, — то, может быть, объяснишь мне, как ты оказался на борту орбитальной станции? Тебе следует понимать, что если мы отправляем в средний космос шесть человек, то мы рассчитываем, что вшестером они и вернутся.

— А разве другие астронавты вам ничего не рассказали? — спросил Барнаби, полагая, что если мистер Мэкуори не поверит ему, то уж им-то наверняка он поверит.

— Они рассказали мне сказку, да, — ответил тот. — Но она такая невероятная, что я ей не поверил.

— Все, что они вам рассказали, — правда, — сказал Барнаби.

— Но ты же не знаешь, что именно они мне рассказали.

— Они сообщили вам, что я подлетел к их космическому кораблю, заснул от смены атмосферного давления и они взяли меня внутрь, так?

— Так.

— А они вам рассказали, что я родился с таким заболеванием — я не слушаюсь закона тяготения и не могу оставаться на земле дольше нескольких секунд? Когда я был в космическом корабле, мне это как-то удавалось, хоть я и не понял почему. Может, все дело в моих ушах?

— Они про это упоминали, — признал мистер Мэкуори.

— А они вам рассказали, что я спас Наоки Такахаси, когда порвался белый трос и он начал отплывать в глубокий космос?

— Вы не летали в глубокий космос.

— Я имел в виду — средний.

— Да, все это они мне рассказывали. Но, послушай, Космический Мальчик…

— Хватит меня так называть! Меня зовут Барнаби Бракет!

— Ладно, Барнаби Бракет. Но мне рассказали только про то, что ты делал там, в корабле. С этим, похоже, не поспоришь. А я хочу знать, как ты вообще оказался в космосе.

И Барнаби ему рассказал.

Все подробности своей жизни — от самого рождения до той минуты, когда он попросил главу Международной космической академии больше не называть его Космическим Мальчиком, а звать, как полагается, Барнаби Бракетом.

— Да-а, много забавного я слышал в своей жизни, — произнес мистер Мэкуори, когда Барнаби умолк, — но с этим ничто не сравнится. У меня, наверное, нет выбора — только поверить тебе. Вопрос в другом: что нам теперь с тобой делать?

— Я могу поехать домой, — предположил Барнаби.

— Можешь, это правда, — согласился мистер Мэкуори. — Но сначала — главное. Прежде чем мы тебя куда-нибудь отпустим, нам нужно отправить тебя в больницу, в Рэндуик, где тебя тщательно обследуют. Проверят, не повредил ли ты себе что-нибудь, пока путешествовал. Не заразился ли какими-нибудь космическими болезнями.

Барнаби вздохнул.

— Ну ладно, — согласился он.

К вечеру он уже лежал в больничной палате, пристегнутый тугим кожаным ремнем к кровати, чтобы не взлететь под потолок, и ждал, когда его осмотрит врач. Его поместили в отдельный бокс на самом верхнем этаже больницы. То была лучшая палата — в ней даже имелся световой люк над кроватью, размером в половину всего потолка, и, когда Барнаби переворачивался на спину, можно было смотреть прямо в вечернее небо. Оно темнело. К счастью, медсестры нажали на кнопку в стене рядом с его кроватью и наглухо заперли окно в потолке — на случай, если ремень расстегнется и Барнаби взлетит. Странно было вспоминать, что всего пару дней назад Барнаби был там — летал в среднем космосе и рассматривал сверху очертания Австралии и Новой Зеландии далеко под собой. Теперь же он лежал в детской больнице Сиднея и смотрел снизу вверх на звезды, а они мигали во тьме. Барнаби гадал, летают ли сейчас в космосе какие-нибудь другие астронавты и смотрят ли на него оттуда.

Немного погодя пришла врач, взяла у Барнаби иголкой кровь на анализ — просто уколола его в подушечку большого пальца, — а потом обмотала ему плечо широкой лентой на липучке и накачала ее очень туго: казалось, что вся рука сейчас съежится.

— Уа, — произнес Барнаби Бракет.

— Да ладно, от этого больно не бывает, — сказала врач. Ее звали доктор Уошингтон. Очень симпатичная, черноволосая, и пряди этих волос она все время убирала за уши.

— Просто очень туго, и все, — сказал Барнаби.

Врач улыбнулась и постучала ему по колену резиновым молоточком — проверила, прыгает ли у него нога. Потом заглянула в горло и в глаза.

— Насколько мне видно, с тобой все в порядке, — сказала она чуть погодя. — Но все эти твои полеты — просто загадка, нет? Когда они начались?

— Секунды через две-три после того, как я родился.

— Они у тебя так давно? А ты к врачам обращался?

— Меня водили, когда я был маленький.

— И не прекратились? Ты всегда такой был?

— Всегда, — ответил Барнаби. — Каждую минуту моей жизни. — Он сел на кровати — и тут кое-что вспомнил. — Только на орбитальной станции все было по-другому, — сказал он, и доктор Уошингтон, которая уже выходила из палаты, развернулась и посмотрела на него.

— Что ты сказал? — спросила она.

— Когда я был в космическом корабле, ноги у меня оставались на полу, — объяснил Барнаби. — К станции я прилетел сам, и вылетал из нее сам, а вот внутри…

— Где давление нормализовано…

— Доминик так и сказала! Она мне посоветовала проверить уши, когда вернусь на Землю.

Доктор Уошингтон долго и внимательно посмотрела на него, затем вытащила из кармана маленький инструмент с лампочкой на конце и заглянула ему в уши.

— Гм-м, — произнесла она.

— Что там? — спросил Барнаби.

— Погоди-ка минутку, — сказала доктор Уошингтон так, словно Барнаби мог куда-то убежать, и вышла из палаты. А вернулась с другим врачом — доктором Чэнсери. Тот вынул из кармана черно-серебряный приборчик размером с отвертку — у него тоже на конце была лампочка. Как и доктор Уошингтон, он заглянул Барнаби в уши и произнес:

— Гм-м.

— Я так и думала, — сказала доктор Уошингтон. — Гм-м.

— Да что такое? — спросил Барнаби. Он уже начал беспокоиться. — Что со мной не так?

— С тобой все совершенно так, — ответила доктор Уошингтон. — Совершенно ничего не так с тобой нет. Ты, вообще-то, абсолютно здоровый маленький мальчик.

— Тогда зачем вы смотрите мне в уши и говорите «Гм-м»?

— Тебе не о чем волноваться, — сказала доктор Уошингтон. — Мы просто возьмем у тебя несколько анализов, кое-что проверим и тогда лучше поймем, с чем имеем дело.

Барнаби ничего на это не сказал — он смотрел в световой люк на небо и думал: ну пусть иногда, хотя бы раз в столетие взрослый даст ему нормальный ответ на какой-нибудь простой вопрос.

Но тут в коридоре началась какая-то суматоха, и Барнаби глянул на дверь. Доктор Уошингтон и доктор Чэнсери выскочили наружу проверить, что там происходит. Барнаби слышал чьи-то громкие голоса, потом раздался шум потасовки, после чего все стихло. Через минуту в палату зашла только доктор Уошингтон — она поправляла прическу, как будто ее только что таскали за волосы.

— Извини, — сказала она.

— За что? Что там было?

— Репортеры из желтых газет. Разнюхали про тебя, понимаешь? Что ты умеешь летать. Что ты прилетел на орбитальную станцию. И теперь они хотят взять у тебя интервью для воскресного номера. Вероятно, следует сообщить, что за это они сулят тебе очень много денег. Если не будешь осторожен — станешь очень знаменит.

Барнаби скривился. Этого ему хотелось меньше всего на свете. Знаменитые люди, в конце концов, — не обычные люди, а если он приедет домой в Киррибилли с толпой журналистов, наверняка папа и мама будут не так рады его видеть. Может, ему даже не удастся встретиться с Капитаном У. Э. Джонзом — его сразу утащат обратно к Креслу миссис Мэкуори.

— Я не хочу с ними разговаривать, — сказала он. — Мне бы только домой.

— Боюсь, до завтра мы не сможем тебя выписать. Самое раннее — днем. Нам надо тебя ночь пронаблюдать. Ну и те анализы, про которые я тебе говорила, — их результаты будут готовы только к обеду, а там, быть может, они нам укажут совершенно другой курс. Но если хочешь, я могу позвонить твоим родителям и сказать, что ты у нас, целый и невредимый.

У Барнаби начало жечь в животе от мысли, что в больницу приедут его родители, а у входа — толпа журналистов. Но он кивнул, записал на клочке бумаги номер телефона, и доктор Уошингтон ушла, чтобы дать ему поспать.

Барнаби опять посмотрел в ночное небо. Веки у него тяжелели. Завтра он наконец-то снова увидит маму и папу, не говоря уже про Генри, Мелани и Капитана У. Э. Джонза. Завтра его отвезут домой в Киррибилли. Но что же на самом деле изменилось? Его выгнали из дому за то, что он не такой, как все прочие мальчишки, а он, хоть и научился многому в путешествиях, по-прежнему не умеет твердо стоять на земле.

Глава 24

Что бы ни значило «обычный»

Наутро Барнаби сидел на кровати и читал «Вокруг света за восемьдесят дней», которую ему принесли из больничной библиотеки. В световой люк у него над головой сияло солнце — прямо на страницы. От этого путешествие Филеаса Фогга и его верного камердинера Паспарту казалось только интереснее. Барнаби очень увлекся — Филеас только что опоздал на пароход из Гонконга в Йокогаму, — но тут дверь палаты распахнулась.

— Барнаби! — воскликнули хором два голоса.

Барнаби поднял голову: в дверях стояли два человека, и лица у них были какие-то тревожные.

— Привет, мам, — сказал Барнаби, отложив книгу. Он удивился, что и сам скорее тревожится, а не просто рад встрече. — Привет, пап.

— Мы не знали, что с тобой стало, сын, — сказал Элистер, подходя к кровати. Он хотел было неловко обнять мальчика, но передумал и ограничился тем, что пожал ему руку. Барнаби решил, что странно так говорить. Он же явно был посвящен в план: Барнаби отлично помнил странный разговор родителей за завтраком в тот день.

— Здравствуй, Барнаби, — сказала Элинор, нагнулась и поцеловала его в щеку. Она держалась так, словно ничего ужасного у Кресла миссис Мэкуори никогда не случалось. Барнаби вдохнул аромат ее духов — от мамы знакомо пахло домом. Ему стало одновременно очень одиноко и очень печально. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — ответил Барнаби. — Я не болею.

— Тогда тебе и в больнице не место, правда? Обычно люди не бывают в таких местах, если с ними все в порядке.

— Вы это врачам расскажите, — сказал Барнаби. — Они меня сами сюда привезли. Когда я вернулся из космоса, то есть.

Садясь на краешек кровати, Элинор вздохнула. Провела пальцем по тумбочке — нет ли на ней пыли.

— Все эти разговоры про космос — чепуха на постном масле, — сказала она. — Я уже устала их слышать. Обычно люди не отправляются исследовать какие-то другие миры, если сами в них не живут. У нас тут вполне превосходная планета, если тебе интересно знать мое мнение.

— В этом ты права, Элинор, — поддакнул Элистер, расположившись на единственном стуле в палате. — Не понимаю я этих исследователей. Чем они вообще себе думают?

— Но если б не было никаких исследователей, никто бы не открыл Америку, — сказал Барнаби.

— Вот именно, — хором сказали мама и папа и переглянулись.

После этого все замолчали на несколько минут. В палате стало как-то очень неловко. Если б они могли видеть, как неощутимо тускнеет краска на стенах, они бы увидели. Если бы могли слышать, как неощутимо у них на головах растут волосы, они бы услышали.

— Как Генри? — спросил Барнаби, нарушив молчание. Жалко, что брат не пришел в больницу навестить его.

— Генри как Генри, — пожала плечами Элинор, словно это ответ. — Нормально. Совершенно обычно.

— А Мелани?

— Тоже нормально. И тоже вполне обычно.

Барнаби кивнул — слышать это было все-таки приятно.

— А что с Капитаном У. Э. Джонзом? — спросил он.

— Честно говоря, — ответил Элистер, — Капитан У. Э. Джонз в последнее время что-то загрустил. Как-то медленно хвостом виляет.

— Чепуха, — возразила ему Элинор. — Собака как собака — они все такие. Совершенно обычное дело для собаки — грустно выглядеть, и Капитан У. Э. Джонз — совершенно обычная собака. Мысленно по-прежнему гоняется за белками. В общем, твои брат и сестра через некоторое время тебя тут навестят. Они страшно хотят тебя повидать.

— А просто домой вернуться мне что, нельзя? — тихо спросил Барнаби, толком даже не зная, что они ему на это ответят, да или нет. — Я бы с ними тогда и встретился дома.

— Конечно, можно, — сказала Элинор, немного отстранившись: через световой люк над кроватью Барнаби солнце падало прямо на нее. — Если ты этого хочешь, — тише добавила она.

Барнаби задумался. Наверное, этого он и хочет. В конце концов, куда ж еще ему идти, как не домой?

— Вот только тут это… вот что, — произнес Элистер, тщательно откашлявшись и выпрямившись на стуле так, словно ему предстояло сообщить важное известие. — Мы с твоей мамой… в общем, мы совещались с тех пор, как вчера вечером нам позвонила доктор Уошингтон и сказала, что ты здесь. Это касается всех твоих полетов. Давай будем честны, сын: мы мирились с ними, сколько могли. Восемь лет — уже почти девять. Обычные семьи столько не выдерживают.

— Мы и есть обычная семья, Элистер, — настойчиво поправила его Элинор и сердито посмотрела на мужа, а затем перевела взгляд на Барнаби: — Но твой отец прав. Ты восемь лет летал себе под потолком, валялся там на своем матрасе «Беллиссимо» средней жесткости из «Дэйвида Джоунза», отказывался ходить в обычные школы…

— Никуда ходить я не отказывался, — сказал Барнаби и сел на кровати. — Это вы меня отправили в академию для нежеланных детей «Юный лосось». Я с самого начала туда не хотел.

— Ох, ну вот ты к нам придираешься. Суть в том, что, если ты собираешься вернуться домой в Киррибилли, тебе придется раз и навсегда прекратить всю эту белиберду. Хватит привлекать к себе внимание. Сегодня утром возле нашего дома опять собрались фургоны телевидения — выспрашивали про мальчика, который вернулся из космоса, про мальчика, которого на земле ничем не удержишь, про мальчика, который умеет летать, как воздушный шарик. Совсем как в тот раз, когда ты утверждал, будто влез на мост десятимиллионным человеком.

— Но я ведь даже не знал, что окажусь десятимиллионным! — закричал Барнаби, очень огорчившись от такой несправедливости. — Для меня это был такой же сюрприз, как и для вас.

— Ты не можешь не привлекать к себе внимания, правда? Вот в чем вся проблема. А мы этого терпеть больше не намерены. Вот мы тебя и спрашиваем, Барнаби, — если ты вернешься с нами домой, даешь ли ты слово быть как все? Обычным мальчиком? И навсегда прекратить это свое летание?

— Возможно, ему и не придется ничего обещать, миссис Бракет, — раздался женский голос. Все повернулись к дверям — там стояла доктор Уошингтон, в руках у нее был планшет с какими-то графиками и таблицами. Она представилась родителям Барнаби, быстро осмотрела их, послушала через стетоскоп, смерила температуру и улыбнулась. — Мне кажется, у меня для вас есть хорошие новости, — сказала она.

— Ну, нам они сейчас уж точно не помешают, — устало произнесла Элинор в ответ. — Что такое?

— Мне интересно, вы когда-нибудь водили Барнаби на прием к ушному специалисту? Когда он был маленький, я имею в виду?

— Нет, — покачала головой Элинор. — Мальчик почти все время проводил на потолке. И у него с ушами все в порядке. Совершенно обычные у него уши. А в чем дело?

Доктор Уошингтон немного помялась, сверилась с таблицей, а затем кивнула — очевидно, выводы ее удовлетворили.

— Вчера, — объяснила она, — когда привезли вашего мальчика, Космическая академия попросила меня полностью освидетельствовать его, чтобы убедиться, что он не принес с собой на Землю никакой космический вирус.

— Вы же не хотите сказать, что он его принес? — воскликнула Элинор, всплеснув руками. — И это станет его последним глупым капризом? Превратиться в носителя какой-то злонамеренной инопланетной формы жизни?

— Нет, с ним все в полном порядке, миссис Бракет, — покачала головой доктор Уошингтон. — На самом деле, похоже, его организм не проявляет никаких негативных реакций на то, что мальчик провел всю последнюю неделю в глубоком космосе.

— Вообще-то я был только в среднем космосе, — поправил ее Барнаби.

— Ну, каким бы этот космос ни был, организм мальчика пережил это испытание на удивление хорошо. И никаких травм от того, что он облетел вокруг Земли после того, как вы неудачно выпустили его в Сиднее, он, похоже, тоже не перенес, — прибавила она, слегка вздев бровь, словно ей самой это показалось подозрительным.

Элинор неловко поерзала на кровати и уставилась на что-то в световом люке.

— Зато я обнаружила вот что, — продолжала доктор Уошингтон. — Дисбаланс у Барнаби в ушах. Верхний, задний и горизонтальный каналы у него устроены совсем не как у всех. Каналы эти, видите ли, соединяются и контролируют наше ощущение равновесия. Это значит, что давление в черепной коробке у мальчика не со-настроено с внешним, поэтому, что бы он ни делал, он неизбежно взлетит. Хотя, если соблюдать строго научную точность до конца, он не летает. Он падает.

— Падает? — переспросили Элистер и Элинор, удивленно воззрившись на врача.

— Именно. У большинства людей устройство ушных каналов обеспечивает соблюдение закона всемирного тяготения, но в случае Барнаби, у которого три этих канала проходят ровно наоборот — они перевернуты, — мозг не способен верно истолковать сигналы, которые ему поступают. Мозг считает, что все вокруг — вверх тормашками. Поэтому Барнаби постоянно падает, только не вниз, а вверх. Его мозг убежден, что ему нужно перемещаться именно в эту сторону. Мы все упорно остаемся на земле, он же упорно стремится от нее оторваться… Кроме того, это объясняет, почему он не летал в кабине орбитальной станции, — продолжала доктор Уошингтон. — Воздух туда нагнетается под давлением, чтобы астронавты не парили в пространстве и не стукались головами о потолок. То же самое применительно к Барнаби удерживало его на полу, но там воздух — не такой, как здесь. На Земле астронавты никуда не улетают, а Барнаби бы улетел. Вам хоть немного понятно?

— Не очень, — ответил Элистер.

— Совершенно ненормально, — возмутилась Элинор.

— Да, такое встречается редко, я сама готова это признать. Но дело в том, что все можно исправить.

Элистер и Элинор чуть не подскочили на месте и уставились на нее.

— Правда? — недоверчиво спросила Элинор.

— Разумеется, — ответила доктор Уошингтон. — Я и сама могу это сделать. Фактически, операция очень несложная. Займет всего час-другой.

— А когда закончится?..

— Когда закончится, Барнаби больше не будет летать. Станет как все прочие. Обычным ребенком. Что бы ни значило слово «обычный».

С этими словами доктор Уошингтон улыбнулась, Элистер ощерился, а у Элинор был такой вид, будто она готова завопить от восторга и пуститься в пляс по всей палате. Только один человек не был уверен, как ему относиться к этому известию, способному перевернуть всю его жизнь. Сам Барнаби. Но на него никто не смотрел — и его мнение, судя по всему, никого не интересовало.

— Как скоро вы сможете ее сделать, доктор? — спросил Элистер. — Хотите, мы его прямо сейчас подержим? Я уверен, анестезия ему не нужна. Он очень прочный маленький мальчик. Сделан из чистого упрямства.

— Ну, быть может, не прямо сейчас, — ответила доктор Уошингтон, делая пометку в таблице: проконсультироваться со штатным психиатром. — Но сегодня операция возможна. Я могу назначить Барнаби часов на шесть, если вам так не терпится. Потом ночью он хорошенько выспится, еще сутки — под наблюдением, и завтра к вечеру Барнаби вполне сможет вернуться домой.

— И вы совершенно уверены, что он станет обычным? — спросила Элинор.

— Таким же обычным, во всяком случае, как вы или ваш супруг.

А больше Элистеру и Элинор ничего и не требовалось.

Глава 25

Привычная прелесть полета

В конце дня к Барнаби в больницу пришли Генри и Мелани. У них с собой была большая кожаная сумка, слега расстегнутая сверху, внутри что-то возилось и позвякивало. Посмотрев на своего младшего брата на кровати, Мелани поставила сумку на пол, и та как-то свернулась и совершенно затихла.

— Барнаби! — воскликнула Мелани, кинулась к нему и крепко обняла. — Мы так по тебе скучали. Я только на пустой потолок погляжу — и сразу в слезы.

— Привет, Барнаби, — сказал Генри и тоже его обнял. — Ты как вообще?

— Нормально, — ответил Барнаби. — У меня было много отличных приключений. Встретил много необычных людей. Повидал много интересных мест.

— А хочешь знать, что было тут, в Сиднее? — спросила Мелани.

— Ну еще бы!

— Ровным счетом ничего, — ответила она и скривилась. — Тут так скучно. Вообще ничего не происходит.

— Но это же великолепнейший город на свете!

— Это ты так считаешь. Вот бы нам уехать куда-нибудь и попасть в отличные приключения. Тебе так повезло.

Барнаби не знал, что на это ответить. Он не привык, чтобы ему завидовали.

— А что случилось после того, как я улетел? — спросил он. Ему очень хотелось знать, как его исчезновение объяснили остальным Бракетам. — Что мама с папой сказали? Они часто меня вспоминали?

— Сначала — немножко, — ответила Мелани. — А потом, когда стало казаться, что ты больше не вернешься, и вообще перестали. Они сказали, что ты сам виноват, раз вот так взял и улетел.

— По-моему, тут не только я виноват, — произнес Барнаби, слегка опечалившись.

— Ну да, — подтвердил Генри. — То есть нет — не только, наверное. Но все равно надо было слушаться, когда тебе говорят.

Барнаби нахмурился.

— Чего слушаться? — спросил он. — Ты о чем это?

— Ну, мама нам рассказывала, что ты начал ныть, дескать, в рюкзаке жарко, — объяснила Мелани. — Она тебе сказала, что у тебя нет выбора — только ходить с рюкзаком, иначе улетишь. Но ты стал капризничать и слушать ее не захотел.

— Она сказала нам, что ты его снял из непослушания, — добавил Генри. — И сразу взлетел. Она пыталась тебя поймать, но тут налетел ветер, и она глазом моргнуть не успела, как тебя уже унесло высоко.

— Но мне кажется, они тебя уже простили, — сказала Мелани.

— Конечно, простили, — отозвался Генри. — Они же так рады, что ты вернулся живой и невредимый. Что такое, Барнаби? Ты какого-то странного цвета стал. Все же так было, нет?

Барнаби открыл было рот — в нем из живота к горлу поднимался огромный клубок ярости. Дома его не было много недель; иногда он почти ничего не ел, иногда не знал, где будет ночевать, и не раз его критиковали за неприятный запах. Бывали времена, когда он очень боялся, и бывали времена, когда ему было очень одиноко. Барнаби посмотрел на брата с сестрой — ему хотелось рассказать им, как именно все произошло и как он вообще оказался в такой ситуации. Но у них были такие встревоженные лица, что стало понятно: они не просто поверили родителям — им было нужно верить в их версию событий. Потому что о чем-либо другом даже помыслить было ужасно.

— Да, — наконец ответил Барнаби, сглотнул комок и отвернулся. Он не мог смотреть им в глаза. — Да, все было именно так. Надо было послушаться маму. Но вы же меня знаете — мне всегда все надо делать по-своему.

— Ну, это — обычное дело, — улыбнулся ему Генри.

Они не успели ничего больше сказать — открылась дверь, и в палату заглянула медсестра, довольно сварливая. Казалось, она в ужасе от того, что увидела внутри.

— Дети! — воскликнула она. — Здесь не должно быть никаких детей!

— Но это же детская больница, — сказал Барнаби.

— Ты можешь остаться, — рявкнула медсестра, показав на него пальцем. — А эти двое? Брысь! Мы не разрешаем таким детям являться сюда и разносить твои кошмарные инфекции другим пациентам. Сейчас же брысь! Все вместе! Кроме тебя, — добавила она, опять ткнув в Барнаби. — Кыш, кыш, кыш!

Генри и Мелани вздохнули и повернулись к брату.

— До завтра, Барнаби, — сказала Мелани. — Увидимся после операции.

— Мама вам и про нее рассказала, да?

— Да, и она очень рада.

— Брысь отсюда! — повторила медсестра. Она уже чуть не кричала. — Кыш, кыш, кыш!

— Ой, а мы тебе подарок принесли, — сказала Мелани, спрыгивая с кровати. Носком туфли она быстро подвинула большую сумку поближе, и та снова всколыхнулась — притихла — опять как-то странно дернулась. И улеглась спокойно. — Только пока не смотри, — добавила Мелани, сделала большие глаза, словно пыталась передать брату секретную информацию, и качнула головой в сторону медсестры. — Подожди, когда уйдем.

Они поспешно вышли в коридор, чтобы их больше не бранили, и дверь за ними закрылась. Барнаби остался в палате один. Он посмотрел на большую кожаную сумку: что же в ней может быть? Протянул руку, расстегнул — и, к его величайшему удивлению, из сумки что-то выпрыгнуло прямо к нему на кровать.

— Капитан У. Э. Джонз! — воскликнул Барнаби в полном восторге. Пес подскочил к самому его лицу и облизал его так тщательно, как Барнаби уже давно не умывался.

Днем, за пару часов до назначенной операции, санитар вкатил в палату кресло и сказал, что если Барнаби хочется посмотреть на что-нибудь новенькое, то может покататься по коридорам. Капитал У. Э. Джонз спрятался под кроватью, а Барнаби перескочил в кресло, пристегнулся и отправился в экспедицию.

Куда бы ни кинул он взгляд — везде были дети. В пижамах и халатах, они либо гуляли взад-вперед по коридорам с родителями, либо лежали в палатах, а родственники сидели рядом с их кроватями. Они играли в шахматы, трик-трак или «Скрэббл», что-то читали. Насколько Барнаби видел, он был такой один — сам по себе.

Свернув за угол, он увидел доктора Уошингтон — та сидела за столом, стучала по клавишам, вводя какие-то данные в компьютер, что-то записывала в блокноте и срисовывала с экрана какие-то графики. Барнаби подъехал ближе.

— Здравствуйте, доктор, — сказал он.

— Здравствуй, Барнаби. — Она повернулась к нему и улыбнулась: — Тебе чем-нибудь помочь?

— Я только хотел спросить… — начал он, тщательно обдумывая вопрос. — А что будет, если мне не сделают операцию?

— Тебе придется делать операцию, — ответила врач, словно о чем-либо другом не могло быть и речи. — Твои родители уже подписали все документы, а я боюсь, что когда речь заходит о восьмилетних мальчиках, то последнее слово все-таки остается за их родителями.

— Да, но теоретически? — упорствовал Барнаби. — Если б они, то есть, ничего не подписали? Если б они не хотели делать мне операцию?

— Но они же хотят.

— А если б не хотели?

Доктор Уошингтон на минуту задумалась и пожала плечами.

— Ну, как такового ничего не произойдет, — ответила она. — Ты останешься точно таким же, каким был. Будешь и дальше летать. И никогда не сможешь сам ходить ногами по земле.

— И останусь таким навсегда?

— Наверное, да, — сказала доктор Уошингтон. — Но волноваться не стоит, Барнаби. Этого не произойдет. Мы тебя вылечим. Завтра в это же время ты будешь совершенно иным мальчиком. В твоей жизни все изменится, и ты станешь точно таким же, как все. Правда, это чудесно?

Барнаби улыбнулся и ответил, что он в этом прямо-таки уверен, а потом развернул кресло и поехал обратно к себе в палату. К Капитану У. Э. Джонзу. Думать дальше.

Вечерело. Почти половина шестого. Операцию назначили на шесть часов. Барнаби знал, что санитар придет за ним в любую минуту. Его привяжут к каталке и прокатят по коридору, завезут в лифт и спустят в глубины больницы, а там усыпят. Когда же он проснется, он уже будет кем-то совсем другим. Вернее, он, конечно, останется Барнаби Бракетом — только совершенно другим Барнаби Бракетом. Совсем не похожим на того, каким был все восемь лет своей жизни.

Барнаби смотрел в световой люк на бледное вечернее небо, на волокнистые облака, что по нему проплывали, на птиц, спешивших по своим обычным птичьим делам. Еще он гладил Капитана У. Э. Джонза — тот свернулся калачиком у него под боком. Барнаби думал обо всем, что было с ним после того утра, когда Элинор прорезала ножницами дырочку в его рюкзаке и песок из него высыпался.

Он полетал на воздушном шаре. Познакомился с двумя чудесными старушками, которые ни разу не оглянулись на свой дом после того, как их из него вышвырнули за то, что они не такие, как все. Он побывал на кофейной ферме в Бразилии и посидел в обнимку с девушкой по имени Пальмира. В Нью-Йорке у него украли рюкзак, и он помог молодому художнику добиться успеха. Он прокатился на поезде в Торонто, посмотрел футбол, взлетел к верхушке башни, а там его спас и затем похитил жуткий человек. Но хорошо то, что он познакомился с самыми, пожалуй, необычайными и симпатичными людьми в его жизни. Опять повидался со старым другом Лиэмом Макгонагаллом. Прыгнул с «тарзанкой» — ну хотя бы попробовал — и с парашютом — ну и это хотя бы попробовал — и познакомился с человеком, который согласился вернуться к собственным детям, хотя те диктовали ему, как жить дальше.

Побывал в глубоком космосе.

Ну ладно, пусть в среднем.

А теперь вот вернулся. В Сидней. В обычный мир.

И тут Барнаби пришло в голову, что быть обычным, как все, — может, не вполне то, каким это все пытаются представить. В конце концов, скольким так называемым обычным мальчикам выпадают такие переделки, в которых побывал он? Сколько их знакомо с такими замечательными людьми, с какими познакомился он? Сколько повидало в мире так много и по пути помогло другим?

Да и кто вообще сказал, что он — не обычный мальчик? Обычные мамы разве делают дырки в рюкзаках, чтобы их восьмилетние сыновья улетали неведомо куда? Обычное ли вообще дело — всегда хотеть быть настолько, ну… обычными?

Он услышал, как в коридоре открылись двери лифта. Выкатили каталку. «Наверное, это за мной, — подумал он, и сердце его забилось в груди чуть быстрее. — Если я им дам себя увезти, они превратят меня в себя».

И тут-то он понял — ему нравится быть другим. Он таким родился, в конце-то концов. Таким, выходит, ему и суждено быть. И нельзя позволять им это изменить. Он не хотел всю жизнь чувствовать себя так же, как тогда, на мосту через Сиднейскую гавань.

Барнаби посмотрел наверх, на световой люк. Потом — на кнопку у своей кровати. Она включала механизм, который открывал и закрывал в палате окна.

Барнаби смотрел на нее.

И сомневался.

А потом — нажал.

«Новые приключения, — подумал он. — Новые места. Новые люди. Такие, кто не будет резать дырки в моем рюкзаке».

Световой люк щелкнул и зашипел, открываясь. Под боком у Барнаби заворочался Капитан У. Э. Джонз. Пес открыл глаза и зевнул во всю пасть.

— Извини, дружище, — сказал Барнаби. — Я не могу им позволить меня изменить.

Капитан У. Э. Джонз недоуменно посмотрел на хозяина. Барнаби взглянул в уже полностью открытый люк — оттуда в палату дул прохладный ветерок — и принялся расстегивать пряжку ремня, которым был привязан к кровати.

Пес шатко вскочил на все четыре лапы и сообразил, что тут происходит. Он попробовал упереться в одеяло попрочнее. На морде его было написано: я не очень понял, что все это значит, но от всей души готов тебя, хозяин, не одобрять.

«Гав», — гавкнул он, чтоб до Барнаби дошло наверняка.

— Тш-ш… — сказал ему Барнаби.

Ремень ослаб, и мальчика охватила знакомая тяга полета — чудесное ощущение. Именно с ним Барнаби Бракет стал тем, кем он стал.

Капитан У. Э. Джонз теперь ударился в панику. Хвост его смятенно вертелся в разные стороны: сначала по часовой стрелке, потом против, потом, изумленно, — туда и сюда. Он попробовал снова застегнуть пряжку зубами, но безуспешно: собаки так не умеют.

— Прости меня, — сказал Барнаби и начал подниматься. Его ноги уже выскользнули из-под одеяла. Вот прохладный воздух защекотал босые пятки. — Я никогда не забуду тебя. Честное слово.

Пес гавкнул еще раз, но было слишком поздно. Барнаби полностью оторвался от кровати и поднимался к потолку. Однако не успел он взлететь к световому люку, как Капитал У. Э. Джонз совершил свой последний отчаянный прыжок — и обвился вокруг ног хозяина. На миг-другой оба зависли в воздухе, затем вес выровнялся — Капитан У. Э. Джонз все-таки не сильно растолстел, — и они стали подниматься выше уже вместе.

— Что ты делаешь? — крикнул Барнаби. — Слезай! Тебе со мной нельзя!

Но Капитан У. Э. Джонз уже однажды потерял хозяина. Больше такому нипочем не бывать, он не позволит.

Барнаби обуяла мгновенная паника. С одной стороны, ему очень хотелось задрыгать ногами туда-сюда, пока псу не останется ничего другого — только отпустить его и свалиться на кровать. А с другой, — и эта сторона была крепче — ему вообще не хотелось ими дрыгать.

— Ну ладно, — наконец произнес он, когда они оба выскользнули через световой люк в окружающий мир. — Только, чур, держись крепче!

Глава 26

Великолепнейший город на свете

Ночью в небе просто волшебно.

Туда-сюда движется столько всего — оттуда улетает, сюда прилетает, — что человеческому глазу всех этих движений толком и не различить. Незримые цивилизации, что изменяют Вселенную разными необычайными способами, над одним городом видны всплеском звездного света, над другим — раскатом грома, над третьим — вспышкой молнии.

Но все, кто смотрел в ночное небо над Сиднеем в ту конкретную ночь, все, кто готов был открыть глаза пошире и рассматривать не только тьму ночи или белизну полной луны, — те бы увидели нечто очень и очень необычайное. От такого — если б только они пожелали взглянуть — у них бы захватило дух, и оно бы заставило их понять, что далеко не все в нашем мире можно объяснить просто и понятно.

В ту ночь, в вышине над берегом Киррибилли, они бы увидели полицейский вертолет — он светил ярким прожектором на мост, на чудесный мост через Сиднейскую гавань с его стальными поперечинами и гордыми флагами, что трепещут на ночном ветру. Вертолет помогал движению по мосту: вечером там перегорели фонари, а машины ездили туда и обратно, и аварий никому не хотелось.

Они бы увидели, как в небе мерцает звездочка. Несколько минут она помигала, а потом исчезла, как будто пропала навсегда. Случилось это почти через двадцать миллионов лет после того, как она, только родившись, мигнула впервые — поначалу лишь яркая вспышка света, затем огненный шар, а после — просто тлеющая клякса свечения, и потом — ничто, одно воспоминание, лишь намек на то, что некогда зажглось во тьме искрой.

А еще они бы увидели — если бы хорошенько всмотрелись в небо, — как к облакам поднимается восьмилетний мальчик, а за ноги его держится верный песик неопределенной породы и неведомого происхождения. Они исчезли во тьме теплой австралийской ночи курсом неведомо куда и толком не зная, когда и где их ноги и лапы вновь коснутся земли.

Этот мальчик был готов знакомиться с новыми людьми.

Этот мальчик хотел себе новых приключений.

Но прежде всего на свете этот мальчик гордился тем, что он — не такой, как все.

-

© John Boyne, The Terrible Thing That Happened to Barnaby Brocket, 2012

© Oliver Jeffers, обложка, иллюстрации, 2012

© Максим Немцов, перевод, 2013

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2013

Книга издана с любезного разрешения автора и Литературного агентства «Синопсис»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Примечания

1

Пса назвали в честь английского летчика Первой мировой войны и автора приключенческих книг для детей Уильяма Эрла Джонза (1893–1968). — Здесь и далее примеч. перев.

2

Главный герой и рассказчик в приключенческом романе шотландского писателя Роберта Льюиса Стивенсона (1850–1894) «Остров сокровищ» (1883).

3

Герой детской повести «Хайди» (1880) швейцарской писательницы Йоханны Шпири (1827–1901).

4

Руал Дал (1916–1990) — английский военный летчик и писатель, известный своими повестями и рассказами для детей.

5

Детская книга (1955) английского писателя Херберта Иттона Тодда (1908–1988), третья в серии повестей о Бобби Брюстере.

6

Сестры Данни (р. 1971) и Кайли (р. 1968) Миноуг — австралийские популярные певицы и актрисы.

7

Роман (1985) американского писателя Джона Ирвинга (р. 1942).

8

Государственный гимн Австралии с 1984 года. Песня написана композитором Питером Доддзом Маккормиком (ок. 1834–1916), шотландцем по рождению, в 1878 году.

9

Вид кукушек, живущих в Азии, Австралии и на островах Тихого океана.

10

Оперетта (1960) английского поэта и композитора Лайонела Барта по мотивам романа английского писателя Чарлза Диккенса «Оливер Твист» (1838).

11

Популярная ария из оперетты «Моя прекрасная леди» (1956) австро-американского композитора Фредерика Лоу и американского поэта Алана Джея Лёрнера по мотивам пьесы английского драматурга Джорджа Бернарда Шоу «Пигмалион» (1912).

12

Музыкальный фильм (1968) английского режиссера Кена Хьюза по сценарию Руала Дала, написанному по мотивам детского романа английского писателя Иэна Флеминга «Читти-Читти Бах-Бах — волшебная машина» (1964).

13

На самом деле ватную палочку в 1923 году изобрел переехавший в Америку польский еврей Лео Герстензанг (1892–1973).

14

Детская книга (1909) канадской писательницы Люси Мод Монтгомери (1874–1942), продолжение романа «Энн из Зеленых Мезонинов».

15

Здесь и далее — пер. А. Кривцовой и Е. Ланна.

16

Торт-безе со свежими фруктами, очень популярный в Австралии и Новой Зеландии. Его назвали в честь русской балерины Анны Павловой (1881–1931), которая в 1926 году гастролировала в этих странах.

17

«Нация политиков. Гендер, патриотизм и политическая культура в Ирландии конца XVIII века» (2010) — книга ирландско-американского историка Порига Хиггинза.

18

Кирен Джек (р. 1987) — профессиональный австралийский футболист, полузащитник команды «Сиднейские лебеди», которая существует с 1874 г.

19

Профессиональная футбольная команда «Аргонавты Торонто» существует с 1873 г.

20

Оливер Бирхофф (р. 1968) — нападающий сборной Германии по футболу, в финале чемпионата Европы 1996 г. против сборной Чехии забил Золотой гол. Юрген Клинсманн (р. 1964) — немецкий футбольный нападающий, за способность забивать голы получил прозвище «Золотой бомбардир». Герхард Мюллер (р. 1945) — немецкий футбольный нападающий, один из лучших бомбардиров в истории мирового футбола.

Content

Джон Бойн
С Барнаби Бракетом случилось ужасное

Глава 1 Совершенно обычная семья

Глава 2 Матрас на потолке

Глава 3 Барнаби Воздушный Змей

Глава 4 Покамест лучший день в жизни Барнаби

Глава 5 Волшебник на мосту

Глава 6 То ужасное, что случилось в Кресле миссис Мэкуори

Глава 7 Подлетая с северо-запада

Глава 8 Кофейная ферма

Глава 9 Наконец-то есть что почитать

Глава 10 Худший Джереми Поттс на свете

Глава 11 Принц ватных палочек

Глава 12 Звезда родилась

Глава 13 Маленькая Мисс Киррибилли

Глава 14 Фотография в газете

Глава 15 Пожар в студии

Глава 16 Маленькая конфетка, от которой столько неприятностей

Глава 17 Открытка с запахом курицы

Глава 18 Уродчество

Глава 19 Свободу уродам!

Глава 20 Список желаний Стэнли

Глава 21 20 000 лье над Землей

Глава 22 Прогулка в космос

Глава 23 Все, что вам рассказали, — правда

Глава 24 Что бы ни значило «обычный»

Глава 25 Привычная прелесть полета

Глава 26 Великолепнейший город на свете

-

Примечания