Светлана Алешина

Неотразимое чудовище (сборник)

Неотразимое чудовище

Глава 1

В глубине души каждый из нас все-таки ребенок.

Я, например, обожаю «Детский мир». Обожаю даже не покупать игрушки, а рассматривать их.

С детства я стараюсь хотя бы раз в неделю побывать в этом замечательном магазине.

Сейчас тут можно увидеть столько дивных игрушек, что сердце замирает от восторга при виде этого великолепия.

Так вот — я стояла и смотрела на этот маленький чудесный револьвер, — ну, вылитый «браунинг»!

И наплевать, что стреляет он не пулями калибра «семьдесят два и шесть», а всего лишь маленькими, круглыми «присосками» — дело-то не в этом!

Впрочем, наслаждаться долго этим зрелищем я никак не могла. Работа, господа мои, работа!

С тяжким вздохом я вышла из магазина-сказки в это пошлое и вульгарное бытие, определившее общественное сознание отнюдь не наилучшим образом.

Взглянув на часы, с ужасом убедилась, что опаздываю. Придется бежать до троллейбуса, чтобы вместо полезных ста шагов проехаться в нашем душном транспорте! Лучше, наверное, взять такси. Я почти бегом добралась до Московской и застыла там, подобно изваянию, в ожидании «извозчика».

Рядом со мной притормозил роскошный «Рено», дверь его распахнулась, словно дверца кареты перед Золушкой.

Увы! Я не отношусь к тем глупеньким дамочкам, которые почтут за счастье общение с нынешними «принцами»!

Поэтому я постаралась сделать вид, что ослепла и никаких таких «Рено» с гладенькими, как пасхальный кулич, водилами не вижу.

— Садитесь, — не выдержал незадачливый «принц».

Я покачала головой.

— Почему? — искренне удивился он, еще держа на своем лице самодовольную улыбку.

— Я боюсь, — мило улыбаясь, сообщила я. — В городе бродят сексуальные маньяки…

— Разве я похож? — огорчился он довольно искренне. — Мне говорили, я обаятельный…

— А маньяки бывают очень даже обаятельные, — холодно парировала я, делая шаг к подошедшему троллейбусу. — Пока!

— Подождите, — остановил он меня. — Может быть, вам все-таки будет скучно сегодня вечером?

— Нет, — категорично ответила я. — Не будет!

— И все-таки…

Он всучил мне белый квадратик визитки, который я чисто машинально сжала в кулаке.

Махнув ему рукой, я влезла в переполненный троллейбус, думая о том, что не так уж много заплатила за свои принципы — всего-то небольшая давка!

Белоснежный «Рено» обиженно двинулся с места — ему явно была непонятна девица, предпочитающая старенький троллейбус.

Я взглянула на визитку. Какой-то Мальчевский… Подумаешь, важная персона.

Визитку я выкинула. Поскольку этот тип был мне совершенно не нужен, да и вряд ли настанет момент, когда он мне понадобится!

* * *

Прицелившись, я выстрелила.

Вау!

Прямо в цель!

Я гордо посмотрела на Ларикова и протянула ему игрушечный револьвер.

— Ваша очередь, сэр!

Он принял эффектную позу, прищурился и…

Промазал!

— Вот так тебе, — злорадно сказала я. — Кто из нас молодец?

— Ты, — снисходительно признал он мое превосходство.

— «Полиция Майами. Отдел нравов», — фыркнула я. — Я Дон Джонсон.

— Не понял, — возмутился Ларчик. — И почему это именно ты Дон Джонсон? Еще две минуты назад мне казалось, что ты женщина.

— А у меня сексуальная переориентация, — невозмутимо сообщила я. — Хочу быть мужчиной! Во-первых, тогда за мной не будет охотиться этот монстр…

Я махнула рукой в сторону мрачноватого фоторобота, наклеенного на стене. Этот тип теперь украшал все заведения, связанные с «розысками и происшествиями». Правда, на мой взгляд, еще не один фоторобот не был похож на разыскиваемых. Поэтому мне казалось, что эту рожу Лариков наклеил специально, чтобы меня устрашить. По его мнению, в такое опасное время моя страсть к шатаниям по ночным улицам ни к чему хорошему привести не могла. А так — взглянула Саша на это чудовище, и всякое желание прогуливаться под звездным небом у нее пропало!

— А во-вторых, — мстительно улыбнулась я огородному пугалу на стене, — я лучше стреляю! Поэтому именно я претендую на роль Дона Джонсона!

— Да ради бога, — согласился Лариков. — Я лично куда более склонен к мисс Марпл.

Как вы догадались, в нашей работе наступило затишье. В данный момент мы просто сходили с ума от безделья, и нам это, кстати, безумно нравилось. Правда, мы уже находились в той стадии блаженного ничегонеделания, когда недалеко уже был этап раздражения. Но пока я палила по мишени из чудесного маленького пистолетика, как две капли воды похожего на настоящий, а Лариков увлеченно читал мне вслух мрачную газету. В газете рассказывалось про преступления, ежесекундно совершающиеся в родном Тарасове, и было непонятно, почему же мы бездействуем. Правда, меня ни одно из совершенных преступлений не заинтересовало, и я включила телевизор.

О, это было наше последнее приобретение! Этакий маленький дружок, вытеснивший беднягу-бумбокса… Правда, иногда меня мучили угрызения совести, и я все-таки включала «старого друга», но потом являлся Ларчик и самозабвенно впуливал свой взор в экран.

Прекрасно зная, что от громкой читки описаний зверств и ужасов Ларикова может оторвать только созерцание мелькающих на экранчике лиц и фигур, я отвлекла его таким нехитрым способом.

Он затих, уставившись в экран, а я наконец-то вздохнула с облегчением.

Правда, очень скоро мне стало скучно. Делать было по-прежнему нечего, только стрелять.

Развернувшись, я посмотрела оценивающе на «монстрилу» и гордо выстрелила прямо в его нос.

— Нечего пугать несчастных девиц, — процедила я сквозь зубы.

Странно, но с образовавшейся вместо носа дыркой маньяк перестал быть страшным. Теперь он был похож на бедного сифилитика.

— Вот так тебе! — с мстительным удовлетворением сказала я маньяку.

И в это время в дверь позвонили.

— Кто-то решил нарушить наш девственный покой, — вздохнула я и пошла открывать.

«Господи, пусть это будет клиент, — взмолилась я по дороге. — Пусть это будет седой и благообразный господин, нуждающийся в нашей помощи, поскольку его юная супруга ступила на скользкий путь греха, соблазненная охранником! А то ведь, господи, очень скоро нам кушать станет нечего!»

Но сегодня господь не был расположен внимать моим молитвам.

На пороге стоял Лешенька Ванцов. Всего лишь.

— Привет, — сказал он, проходя в комнату. — Я шел мимо и жутко хочу жрать. Сашка, солнышко мое, у вас кофе с бутербродами найдется?

— Найдется, — вздохнула я, отдавая ему свой пистолетик. — Пока еще найдется. Сейчас сварю тебе кофе и сделаю гамбургер. Только, бога ради, пока я этим занимаюсь, не ругайся с моим боссом по своей милой привычке, и не палите друг в друга из револьверов!

— А зачем ты тогда дала мне свой пистолет? — спросил Ванцов. — Я думал, ты именно этого и хотела…

— От вашего остроумия, мсье, у меня начинается изжога, — мрачно сообщила я и отправилась на кухню.

Интересно, подумала я, наблюдая, как на шоколадной поверхности кофе образуется пенка, настанет ли такой момент, когда Ванцов и Лариков сольются в дружеских объятиях?

Наверное, это из области паранормального — признала я, вздохнув. И почему у них такая патологическая несовместимость?

Кофе был готов. Очередь за бутербродами.

Я открыла холодильник и горестно вздохнула. В наличии имелся только крохотный кусочек сыра «Гауда» и та часть колбасной палочки, которая в народе ласково зовется «попкой». Вот такой тебе, Ванцов, гамбургер!

— А вся наша нищета проистекает из двух факторов, — сообщила я равнодушно взирающим на это безобразие небесам. — Из-за телевизора, в который мы вбухали все наличные деньги. И из-за маньяка, который не подпускает клиентов к нашим гостеприимным дверям.

Не знаю уж, при чем тут был маньяк, но раз я так решила, спорить сама с собой не буду. Ни к чему хорошему это не приведет, только к ссоре, а ссориться сама с собой я сегодня не расположена. Сделав бутерброд, украсив его петрушкой и укропом, я красиво уложила это жалкое подобие еды на тарелку и отправилась в комнату.

Дверь была закрыта. И в комнате царила подозрительная тишь да гладь.

Наверное, они уже друг друга почикали — мрачно решила я. И теперь я осталась одна с двумя трупами и без всякой работы!

Толкнув дверь, я вошла. И вздохнула с облегчением. Они разговаривали очень озабоченно и встревоженно, но вот о чем…

Этого мне узнать не удалось, потому что при моем появлении они мгновенно замолчали и обернулись ко мне с такими фальшивыми улыбочками, что меня затошнило.

Поставив перед Ванцовым тарелку и чашку с кофе, я демонстративно пошла к выходу.

— А ты куда? — осведомился Ларчик, явно обрадованный тем фактом, что я оставляю их наедине.

— Я же вам мешаю, — не скрывая обиды, проворчала я. — Беседуйте на здоровье!

Они, кажется, поняли, что жестоко меня обидели, потому как переглянулись, и Ванцов тихо сказал:

— Сашка, девочка ты наша, никто от тебя ничего скрывать и не собирается. Просто мы думали, что нам делать.

— Наверняка со мной, — кивнула я, храня на лице мину оскорбленной невинности. — Вот и думайте тут. А я на кухне посижу. Кофе попью.

— Да попей его здесь! — взмолился Ларчик. — Ванцов, давай ей расскажем, а? Все равно ведь она должна это знать! Может, будет осторожнее?

* * *

С чего это я должна быть осторожнее? Ах да.

Я бросила взгляд на рожу, занявшую по ванцовскому желанию место на моей стене.

Ванцов как раз и занимался этим извращенцем. И, как сам признавался, этот придурок его уже достал.

— Опять будешь запугивать меня зверствами? — мрачно осведомилась я, наливая себе кофе.

— Буду, — кивнул он с виноватым видом.

— Ох, Леша! Как же ты мне надоел-то с этим типом! Ну, не подхожу я на роль его жертвы, как ты не понимаешь? Ты же сам говорил — он охотится на всяких там блудниц, а у меня на лице не то что гиперсексуальность, у меня даже капли чувственности на нем не отражается! Он пройдет мимо меня, и я его абсолютно не заинтересую!

— Вот теперь я тебе кое-что объясню, — торжественно объявил Ванцов. — Посмотри-ка на этих дам.

Он положил передо мной фотки. Так картинно разложил, как пасьянс. Бедные дамы, как я без труда догадалась, стали жертвами уродца со стены.

— И что? — вопросила я, рассмотрев внимательно красавиц с пухлыми губами и большими, влажными от страсти глазами. — Что ты этим мне хочешь сказать? Что я такая же красотка, как они? Я тебе не поверю!

— Во-ло-сы, — раздельно и четко сказал Ванцов.

— Ты это к чему?

— Цвет волос всех дамочек без исключения, заметь, — рыжий! Исключение составляет только последняя жертва — она блондинка. Но она крашеная блондинка, Сашенька! А естественный цвет волос у нее почти рыжий.

Идея быстро поправить наше материальное положение тут же созрела в моей башке.

— Ванцовчик, миленький, — произнесла я, глядя на него так умилительно, как только могла. — А у вас случайно еще не ввели такую должность, как «охотник за головами»? Ну, то есть вы награды не назначаете за поимку? Тысяча долларов, скажем? Меня бы устроила такая сумма! Гляди, как все здорово получается — я накачиваю губищи силиконом, делаю себе татуаж и разгуливаю по злачным местам с порочным видом! Он на меня клюет, и…

— Са-ша! — одернул меня Ванцов суровым голосом. А Лариков так холодно на меня посмотрел, что я осеклась.

— Ну, ладно. Не буду накачивать губы силиконом и делать татуаж. Раз вы такие вредные и не хотите, чтобы я помогла милиции и несчастным «жрицам порока». Буду умирать от безделья, голода и нищеты.

— «Охотница»… Надо было такое придумать! Диана ты наша! Ты вообще представляешь себе, что это за гад? — спросил Ванцов. — Ты и вздохнуть не успеешь, как он с тобой расправится! У нас специально обученные девицы на подсадке, и то он будто чувствует, что они подсадные! Он умен и хитер, да так, что иногда у меня руки опускаются! Ни свидетелей, ничего!

— А и не надо особенного ума, чтобы распознать вашу подсадную девицу, — парировала я. — У них же актерских талантов нет! А у меня есть.

— По-моему, ты чудовищно самоуверенна, — сообщил Ванцов, дожевывая бутерброд. — Ладно, Андрей, надеюсь, ты все понял? Я могу быть спокоен за эту маленькую балбеску?

— Ах, я еще и балбеска! — возмутилась я. — Ванцов, ты съел мой последний бутерброд и обозвал меня балбеской!

— Ты такая и есть, — кивнул Лариков, не обращая на меня внимания. — Я не выпущу ее одну. Буду повсюду сопровождать.

— А если я вздумаю пойти на свидание? — поинтересовалась.

— Придется тебе терпеть его присутствие постоянно, — развел руками Ванцов, — пока мы не посадим любителя «рыжих девиц» подальше и поглубже. И, кстати, насчет любви, я бы тебе порекомендовал пока об этом не мечтать. По показаниям подружек этих несчастных, они незадолго до смерти очень изменялись как внутренне, так и внешне как раз от этого высокого чувства. Так что у меня имеются подозрения относительно его способа знакомства. Ладно, я пошел. Спасибо за то, что не дали умереть с голоду.

Он поднялся.

Если бы я не была так зла, я бы его пожалела, уж больно уставшим он выглядел! И я знала, что впереди у него — очередная бессонная ночь.

— Ванцов, — тем не менее не удержалась я от подкола на прощание, — а тебе тоже нельзя так просто по улицам разгуливать. Ты ж у нас тоже рыжий! Давай Лариков еще и тебя охранять будет!

— Я не ты, — отрезал он. — Если бы эта козлина на меня польстилась, я бы ему даже спасибо сказал. Может быть, схватил бы за яйца. Но он интересуется исключительно женщинами. Так что, любезная Александра Сергеевна, нижайше прошу вас не отдаляться от вашего босса на большие расстояния! Понятно?

— Понятно, — вздохнула я. — Только, если я в конце концов озверею от его постоянного присутствия, виноват будешь ты!

* * *

Ванцов ушел, унося с собой загадки и тайны уголовного розыска, а Лариков уставился в телевизор с таким озабоченным видом, что даже идиоту стало бы ясно — вовсе ему неинтересно смотреть на Андреа дель Бока, которую почему-то нам старательно показывали с утра до вечера.

— Ты стал интересоваться «мылом»? — нарушила я молчание, которое меня уже изрядно нервировало.

— Да, — промычал Лариков. — А что?

— Да ничего, — произнесла я. — Если тебе это нравится, пожалуйста. Люди от безделья еще и не так крышами съезжают…

Он не обратил на мои слова никакого внимания, настолько погрузился в созерцание мук Антонеллы! Вернее, погрузился-то он в свои размышления, которые были мне очень интересны, а делал вид, что целиком поглощен придуманной трагедией, и это делало его «размышлизмы» еще более интригующими.

Ибо нет ничего интереснее для любопытного ума Сашеньки Данич, чем скрытые от нее тайны!

Как бы из него эти самые тайны выбить?

Взяв в руки свой пистолетик, я приставила его к виску Ларикова и оглушительно заорала:

— О чем вы тут говорили с Ванцовым?

Он вздрогнул от неожиданности и уставился на меня с укоризной.

— Ты же знаешь, — сказал он. — И незачем так орать!

— Я знаю только то, что вы сочли нужным мне сказать, — тихо, почти шепотом, сказала я. — А мне интересно все. Я же долго варила кофе! А на то, что мне сказал Ванцов, хватило двух минут! Где остальные десять?

— Чего?

— Десять минут разговора? — не унималась я. — О, пардон! Даже не десять — двенадцать! Двенадцать минут я варила кофе и делала бутерброд!

— Не для твоих это ушей, — отмахнулся он. — Саш, честное слово! Не надо тебе этого!

— А тебе?

— Мне надо, — отрезал он. — Потому что я тоже сыскарь. И в прошлом работал именно в прокуратуре. Если меня просят о помощи, я не могу отказать!

— Ах, вот как! — вскипела я. — А я, значит, так просто забежала с вами кофейку попить? Значит, когда надо, — Саша помоги, а сейчас мы делаем вид, что Саша вообще не сыскарь? Вспомнили, что она скромно изучает старофранцузский? Зануды вы оба!

И я уселась в углу с насмерть обиженным видом.

— В следующий раз буду умнее, — проворчала я через некоторое время, не выдержав затянувшейся паузы. — Насую вам в карманы жучков и буду знать все, о чем вы тут без меня разговаривали!

— Сашка, я сейчас молюсь, чтобы появился клиент и твое безделье перестало действовать тебе на мозги! — взорвался Ларчик. — Потому что ты такие глупости говоришь, что я с ума сойду, все это выслушивая!

— А мне теперь нельзя работать, — с мстительной улыбочкой выдала я. — Потому как твой Ванцов не разрешает мне в одиночестве разгуливать по улицам! Как же я стану следить? Или ты будешь постоянно таскаться за мной?

— Ничего, я буду сам таскаться, а ты тут будешь сидеть и печатать фотографии.

Я уже придумала великолепную тираду, чтобы сбить с него эту невыносимую, чисто мужскую спесь, как наш разговор прервали.

Поэтому на звонивший телефон я взглянула с отвращением.

— Трубку, может быть, стоит поднять? — насмешливо поинтересовался Ларчик. — Или ты объявила забастовку?

— А если это маньяк? — отомстила я. — Он меня уже выследил и теперь прикидывается клиентом!

Я подняла трубку.

— Андрея Петровича можно? — голос был женский.

— Тебя, — протянула я ему трубку.

— Кто? — спросил Лариков.

— Маньяк, конечно, — улыбнулась я ему. — Прикинулся, правда, женщиной. Но это дела не меняет!

Он пропустил мои колкости мимо ушей. «Ну и ладно, — подумала я. — Все одно — от этого безделья и тревоги я сойду с ума. Лучше выпью еще кофе на кухне. Тем более что там можно послушать музыку». От передач по нашему телевизору на меня уже напали уныние и скорбь.

Впрочем, через несколько минут он тоже появился на пороге кухни. Спокойно и нахально отпив кофе из моей чашки, сел напротив и попытался растопить лед моей обиды своей улыбочкой.

— Сашенька, ты только не обижайся, ладно?

— Поздно, я это уже сделала, — отрезала я.

— Саша, ну пожалуйста!

Он встал передо мной на колени.

— Тогда расскажи о Ванцове, — потребовала я.

— Не могу! — взмолился он.

— Ну и торчи на своих дурацких коленях до второго пришествия, — безжалостно отреагировала я.

— Саша!

— Не слышу.

— Саша, а если я тебе скажу, что у нас клиент? Ты все равно не будешь со мной разговаривать?

— Клиент? — я развернулась.

— Клиентка, — кивнул Ларчик. — Я назначил ей встречу на завтра. Правда, насколько я понял, проблема у нее поменьше, чем у Ванцова, но, по крайней мере…

— По крайней мере, «клиент» означает «гонорар», и это куда интереснее, чем ванцовские глупые секреты, — меркантильно заявила я. — Это означает, что наш опустевший холодильник наполнится продуктами! А что у нее случилось? Муж пропал в объятиях распутниц?

— Не-а, — покачал головой Ларчик. — Насколько я понял из ее довольно бессвязных речей, проблемы у нее с подружкой. Но подробнее она обещала все рассказать завтра. Ну, как? Устроит нас с тобой подружка?

— Устроит, — кивнула я.

Впрочем, завтра посмотрим. И если она нас не устроит, я выужу из тебя все тайны и секреты, милый, мысленно пообещала я ему, пряча за обворожительной улыбкой свою «подлую» сущность.

Глава 2

Домой меня, конечно, «отконвоировали». Но прежде Лариков, придирчиво осмотрев меня, надвинул мне шапку почти на нос. Представляете?

— Ларчик, ты посмотри сам, — ворчала я, рассматривая себя в зеркале. После его стараний я стала похожа на чудище болотное. — Я же выгляжу, как лысая! Ты мне ни одного волосика не выпустил!

— Обойдешься без волосиков, — не сдался безжалостный Лариков.

— Ну, конечно, обойдусь, — съязвила я. — Может, меня вообще в связи с осадным положением налысо побрить?

— Может быть, — задумался этот зверь вполне серьезно.

— О нет! — вскричала я. От этих садистов вполне дождешься и таких бессмысленно жестоких действий!

— Тогда молча терпи мое присутствие в твоей жизни, — посоветовал Лариков. — И то, что прячу твои роскошные тициановские кудряшки подальше от нескромных глаз!

— Ладно, — приуныла я. — Потерплю, хоть все равно вы с Ванцовым сатрапы и деспоты! Могли бы пролить побольше света на обстоятельства, честное слово! Никому хуже бы не было.

— Когда-нибудь прольем, — пообещал Лариков.

— Ага, когда это будет уже неинтересно.

— Скорее бы это перестало быть интересным, — вздохнул Лариков, нажимая кнопку моего звонка. Мы уже пришли, и теперь он с явным нетерпением дожидался, когда он сдаст меня прямо в руки моей маме, — а то у меня от всего этого мурашки по коже бегают!

* * *

— Почему он не остался выпить чаю? — озадаченно спросила мама, провожая взглядом долговязую фигуру Ларчика, стремительно несущегося вниз по ступенькам. — Вы опять поругались?

— Нет, но я бы это охотно сделала, если бы не его высочайшее положение! — сказала я. — Не обращай внимания — у них с Ванцовым образовались загадочные дела. Они усиленно ловят маньяка, потому что, по их предположениям, я рискую стать его жертвой!

— Ох, какое самомнение! — возмутилась мама. — Конечно, если бы не ты, они бы его и ловить не стали! Но раз дело касается тебя, тогда конечно… Тогда и только тогда стоит заняться его поимкой.

— Да фиг они это сделают без моей помощи, — жизнерадостно объявила я. — Так что зря они покрыли все мраком загадочной тайны.

Мама на сей раз мое нахальное утверждение пропустила мимо ушей.

— Тебя разыскивала Эльвира, — сообщила она.

— О господи! Неужели она вернулась из своих Арабских Эмиратов ни с чем? — простонала я. Эльвира клятвенно заверяла меня, что она едет туда с одной-единственной целью — заполучить в мужья какого-нибудь шейха. Если ей не удалось этого сделать, мне придется терпеть ее стенания и плачи, а это — не для слабонервных, честное слово!

— Понятия не имею, с чем она явилась, — пожала мама плечами. — Сюда она пока не заходила. Обещала забежать завтра.

О бог мой! Какая тоска! Все интересное откладывается на завтра!

— Похоже, сегодня мне остается только одно — заснуть, — вздохнула я. — Может, хоть в снах что-то занимательное покажут?

* * *

Ничего особенно интересного я во сне не увидела. Так, смурь какая-то приснилась. Я будто моталась по городу и искала подарок для Эльвиры. Увы, ничего похожего на шейха мне не попалось, и я купила ей зачем-то набор акварельных красок. Потом явилась Эльвира собственной персоной, и я вручила ей подарок. Она тут же начала рисовать этими красками портрет шейха, и я почувствовала себя полной тупицей. Так что со снами у меня в эту ночь ничего путного не вышло.

Проснулась я довольно поздно — за окнами уже вовсю светило весеннее солнышко, и вчерашняя погода с туманом и слякотью казалась тоже сном.

— И весь прошедший день, если разобраться, был похож на какой-то кретинский сон, — проворчала я, потягиваясь. С удовольствием отметив, что сегодняшний день обещает быть лучше — хотя бы погода прекрасная, я вышла на кухню и остолбенела. Прямо напротив мамы с чашкой кофе в руке сидел мой босс.

«Та-а-ак, — подумала я. — Кажется, и солнце не в состоянии меня спасти! Похоже, вчерашний кошмар продолжается».

— Привет! — весело улыбнулся мне Ларчик.

— Доброе утро, — хмуро приветствовала я его. — А что ты тут, собственно, делаешь? Боишься, что не приду на работу?

— Саша, ты опять? Разве мы вчера не закончили этот спор?

— Нет, — покачала я головой, отрицая факт окончания своей борьбы за независимость. — Мы его только начали. И ты должен все-таки учесть и мое мнение!

Он стерпел мое хамство и терпеливо ждал, пока я умоюсь, почищу зубы, оденусь, позавтракаю и сделаю еще массу полезных и не очень полезных дел. Причем не надо вам говорить, что я копалась как можно дольше, искренне надеясь, что его терпение все-таки лопнет.

Но — нет! Сегодня он был ангельски терпелив. Поэтому и мне пришлось «смирить гордыню».

Тем более что мое сопротивление было просто безнадежно!

* * *

Долго обижаться я не умею. Не то чтобы я такая добросердечная, а просто мне становится ужасно скучно. Тем более что Ларчик вел себя как ангел, спустившийся с небес. Он варил мне кофе и выполнял все мои прихоти. Даже раздобыл пакетик круассанов — а где он сумел их найти, одному господу известно!

Однако, довольно благосклонно приняв его дары, я не удержалась и мрачно пропела:

— Утекай — в подворотне нас ждет маньяк…

Вот тут-то его терпение лопнуло!

Он сверкнул своими очами в мою сторону, хмыкнул, прошелся по комнате и наклонился надо мной, глядя прямо в мои глаза, исполненные, как вы и сами догадываетесь, детской чистоты и невинности.

— Послушай, Саша! — прошипел он. — Если ты думаешь, что мы с Ванцовым — пара законченных идиотов, которые подняли панику просто так, то…

— О нет, сэр! — пролепетала я. — Как можно! Вы доблестные рыцари, и образование ваше превосходно. Кто лучше вас умеет владеть мечом и боевым томагавком? Поэтому я нисколько не сомневаюсь в ваших достоинствах, как умственных, так и физических!

Хотя на самом деле я думала, что они и есть пара идиотов.

— Так вот, — поморщившись, продолжал Лариков. — Чтобы у тебя не оставалось сомнений в нашей правоте, я могу показать тебе несколько фотографий. Но я этого делать не хочу. Чтобы ты жила спокойно и не шарахалась от каждой тени. Пойми, глупая ты девочка, что положение очень серьезно!

— А может быть, мне просто перекраситься? — лениво произнесла я, накручивая на пальчик локон. — Например, в сиреневый цвет… Юная Нина Хаген! Слушай, Ларчик, я тебе буду нравиться в таком прикиде?

— Сашка! — закричал он гневно.

— Ну, Андрей! Не могу я спокойно слушать этот бред по поводу грозящих мне опасностей! — закричала я в ответ. — Я же все-таки не девочка из закрытого пансиона! Неужели ты думаешь, что мне не справиться с каким-то там психом? Да и с чего вы так уверены, что он обратит на меня свое внимание? Может быть, его все-таки интересует сексапильный материальчик?

— Знаешь, я устал тебя убеждать, — сдержанно сказал мой босс. — Тебе придется все-таки поступать так, как этого хотим мы.

Возразить я не успела. В нашу дверь, как всегда, не вовремя позвонили.

Обычно дверь открываю я, но на сей раз Ларчик меня опередил.

Я лениво откинулась на спинку кресла, проворчав:

— Ну, что ж… Во всем, однако, есть свои плюсы. Буду вести себя как царица Савская, раз пошла такая музычка! Босс будет бегать по городу, высунув язык на плечо, открывать двери, как швейцар, а я, значит, перевоплощаюсь в Ниро Вульфа! Где мои орхидеи, в таком случае? Надо будет потребовать от Ларикова орхидеи!

Потребовать я их не успела, увы!

Мой босс вернулся в комнату с молодой дамой. А при посторонних я не могла вести себя неприлично. Иначе…

Иначе мама наверняка подвергла бы меня такому остракизму, что мало не показалось бы!

* * *

Вошедшую девицу я в свете своей новой роли окинула снисходительным взглядом. Получилось у меня это, видимо, неплохо, поскольку она стушевалась и покраснела.

— Добрый день, — пробормотала она, пытаясь справиться с охватившим ее волнением.

— Здравствуйте, — с ярко выраженным чувством собственного достоинства кивнула я.

— Я… вчера звонила.

Девушка, кстати, была очень хорошенькая. Я бы даже назвала ее «прелестной», поскольку это слово как нельзя больше подходило к ее внешности.

Самыми привлекательными в ее личике были глаза. Такие по-детски наивные и распахнутые, как у куклы. Да в ней вообще было нечто кукольное, но это ее нисколько не портило, наоборот! Вообще-то я терпеть не могу этот тип — маленькая Барби. Но гостья скорее напоминала фарфоровую куклу начала века. Даже одета была примерно так же — длинная клетчатая юбка, ботиночки со шнуровкой и черная куртка из замши с беленькой опушкой. Ее головку с роскошными русыми кудрями украшала шляпка, такая же, как куртка, а на плече болталась маленькая сумочка.

Ресницы у нее были такие длиннющие, что мне показалось, что ей их просто тяжело носить. Я сразу начала испытывать комплекс неполноценности рядом с этой красоткой. Когда видишь перед собой сногсшибательную топ-модель, ты понимаешь, что она — плод усилий кучи косметологов и визажистов, и если они потрудятся так же усиленно и над тобой, может, получится даже лучше. Так что при лицезрении топ-модели особых комплексов не возникает. А вот когда ты видишь перед собой шедевр природы, становится немного не по себе.

Но я отвлекаюсь. Проще, наверное, коротко сообщить, что у нашей гостьи были огромные фиалковые глаза, обрамленные длинными ресницами, стройная фигурка, маленькие ручки и ножки, и вся она была воплощением изящества.

Поэтому Лариков навечно потерял дар речи.

— Я вчера звонила, и вы позволили мне прийти, — снова повторила девушка, и я отметила, что даже волнение и смущение ей к лицу.

Босс стоял, как столб, не спуская восхищенных глаз с девушки. Она окончательно растерялась и посмотрела на меня умоляющим взглядом.

— Я… — снова начала она.

— Андрей, — тихо, но вполне угрожающе произнесла я.

Он вздрогнул. Уставившись на меня недоумевающим взглядом, он быстро прочел в моих глазах: «Во-первых, перестань пялиться на девушку, как сексуальный маньяк, а во-вторых, кажется…»

— Тебе не кажется, что нас надо представить друг другу? — елейным голоском произнесла я.

— Да, конечно, — очнулся немедленно этот остолоп. — Это Александра. А это…

Он обернулся к девушке.

— Меня зовут Ритой, — улыбнулась она.

— Очень приятно, только не стойте так, теребя ремешок сумки! — попросила я. — Вот стул, который не упадет, вот стол, и скоро господин Лариков изобразит нам кофе, дабы было легче беседовать. Ах да… Вот еще пепельница и сигареты, если вы курите.

— Я не курю, — покачала она головой. — И еще я не пью кофе. Лучше простой воды. Если честно, я ужасно волнуюсь! Я никогда еще не обращалась за помощью к детективам и совсем не знаю, что сказать и как себя вести!

Выпалив все это, она села и выдохнула с облегчением.

— Я думаю, никакой особой формы поведения с детективами еще не придумали, — сообщила я. — Или до нас еще не дошло это новшество? Могу вам помочь только перечислением табу. То есть что нельзя делать с детективами. Их нельзя бить по голове, поскольку у них это слабое место, нельзя ломать им ноги, поскольку тогда детектив не может бегать по городу с высунутым языком за вашим неверным супругом, и, самое главное, — никогда, вы слышите, никогда не выходите за детектива замуж! Потому что он тут же начнет вас в чем-нибудь подозревать!

Последняя фраза предназначалась для моего босса, который явно начал вынашивать коварные матримониальные планы относительно прелестницы Риты.

Он мгновенно все понял, хмыкнул и удалился на некоторое время, чтобы вернуться с кофе и стаканом воды для Риты.

— Теперь, когда вы знаете, как надо себя с нами вести, поскольку Александра Сергеевна изложила вам это так четко и ясно, — со сладенькой улыбкой сказал Ларчик, — можно перейти к вашей проблеме.

Она глотнула воды и тихо спросила:

— А вы не будете смеяться?

— О, мы тут все время только и делаем, что смеемся над клиентами! — сказала я. — Просто умираем от смеха! Особенно этим страдает Андрей Петрович. Он как начнет смеяться, так не может остановиться! Приходится хлопать его по спине и отпаивать водой… Вообще, Рита, я бы на вашем месте была с ним осторожна.

— Почему? — удивилась она.

— Видите того мужчину на стене?

Я показала на «монстрилу».

— Да, — с ужасом оглядела Рита эту физиономию.

— Это мой жених, — сообщила я. — Лариков решил так наказать меня за неповиновение. Выдаст замуж за этого типа — и моя жизнь превратится в кошмар! Он даже вывесил его здесь специально для моего устрашения! Ну, ладно. Не будем о грустном. Давайте-ка лучше поговорим о том, что заставило вас к нам прийти.

— Я где-то видела этого человека, — вдруг сказала Рита, продолжая рассматривать моего «жениха». — Или мне кажется? Наверное, просто показалось. У него типичное лицо. А моя проблема…

Она вздохнула.

— В общем-то, она не моя. Но, наверное, надо все по порядку рассказать, да?

— Желательно, — согласились мы.

Кстати, даже мой сеанс остроумия Лариков не комментировал. Интересно, получится у меня его разозлить и оставить меня в покое, или он теперь до конца моих дней будет меня конвоировать?

* * *

— Ладно. Значит, по порядку…

Она задумчиво посмотрела в окно. Потом повертела в руках стакан и совсем тихонечко попросила:

— Только вы все-таки не смейтесь, хорошо?

— Да не будем мы смеяться, — заверила я ее. — Мы вовремя сдержим приступы хохота.

Она фыркнула.

— Тогда я постараюсь все рассказать попонятнее. Хотя как эту идиотскую ситуацию изложить понятнее… Настолько это все по-кретински выглядит!

Она почему-то рассерженно посмотрела на нашего «монстрилу», как будто именно он виноват в ее глупом положении.

— Я работаю в театре, — сообщила она нам без всякого перехода. — Театр у нас довольно необычный, но выбирать особо было не из чего. Вот и приходится работать именно там.

— То есть вам ваша работа не нравится?

— Нравится, — пожала она плечами. — Правда, немного странно там все трактуется. Как-то шиворот-навыворот. Вот сейчас у нас «Чайка», так наш Донатовский почему-то преподносит Чехова, как Сартра. Просто экзистенциалист какой-то, а не Антон Палыч! Повсюду запах смерти и извращений! Ну, да оставим это! Иногда мне кажется, что то, что сейчас происходит с Лизой, — результат ее плодотворного общения с Донатовским. Она зациклилась на некой таинственной проблеме.

— Постойте, кто у нас Донатовский? И кто такая Лиза? Надеюсь, что Германа и старушек-графинь у нас не появится?

— Донатовский — наш режиссер. Лиза — моя подруга. Собственно, я к вам из-за нее и пришла. А старушки у нас только билетики отрывают и программки продают. Может быть, среди них и есть графини, но это не бросается в глаза…

Она нервно теребила в пальцах платок и кусала губы.

— Боже, как стыдно! — вдруг прошептала она. — Но другого выхода у меня просто нет! Послушайте, это правда, что вы можете следить за людьми?

Глава 3

Мы с Ларчиком переглянулись. Нас этот вопрос немного позабавил, но я больше не рискнула вставлять в разговор неуместные шутки.

— То есть как это — следить? — спросил осторожно Лариков.

— Я очень много читала про частных детективов, — произнесла смущенная «куколка». — Понимаете, мне нужно, чтобы вы немного последили за Лизой.

— Та-ак… — протянул Ларчик. Я предпочитала по-прежнему молчать.

— Вы не бойтесь, я вам заплачу! — горячо заверила нас Рита. — У меня есть деньги, и я думаю, чтобы понять, что там происходит, много времени не потребуется!

— А почему вдруг вам пришло в голову следить за вашей подругой? — спросил Ларчик.

Она молчала.

— Понимаете, Рита, это ведь очень странно выглядит. Вы приходите к нам и предлагаете этакую работу…

— Я сейчас попробую вам все объяснить… Только, бога ради, не думайте, что я в чем-то ее подозреваю, — нет! Лиза очень славный человечек. По крайней мере, была таковой до…

Она снова замялась.

— До того, как? — спросил Лариков.

— До того, как ее зомбировали, — едва слышно проговорила Рита. — Только вы не думайте, что я говорю в буквальном смысле, хотя это очень похоже на вудуизм. Лиза осталась Лизой, и в то же время в ней произошла какая-то внутренняя перемена. Как будто в нее подселили еще кого-то, и теперь она только и занята тем, что пытается примирить себя прежнюю с настоящей.

— Рита, — наконец подала я голос. — А вам не кажется, что мы вам тут не помощники? Может быть, по проблемам психики все-таки логичнее было бы обратиться к психоаналитику?

— Дело не в психике, — упрямо заявила Рита. — И психоаналитик тут не сможет ничем помочь… Понимаете, мне кажется…

Она снова замолчала, долго разглядывала узор на моей чашке, а потом вдруг отчаянно выпалила:

— Мне кажется, что они замыслили убийство или еще какое-то преступление! А остановить я это не могу, потому что пока у меня только одни предположения! Пожалуйста, помогите мне! Я так устала от всей этой дребедени, что вряд ли смогу вам описать свое состояние!

И она так безнадежно посмотрела на нас с Ларчиком, что мы только плечами пожали.

— Для начала все-таки расскажите, в чем вы подозреваете вашу подругу, — вздохнул Ларчик. — А уж потом мы с Александрой Сергеевной будем думать…

* * *

— Наш театр существует недавно, — начала свой рассказ Рита. — То есть сначала он был непрофессиональным. Поэтому большинство актеров у нас люди без специального образования. Фактически только четверо имеют театральную школу за плечами — сам Донатовский, Лиза, я и Федор. Наверное, поэтому у нас не всегда все получается согласно театральным канонам, но это ведь сейчас в моде… Так вот, мы с Лизой были знакомы еще с училища. Поэтому я так обеспокоена переменами, происшедшими с ней. Остальные этого как-то не замечают. Даже Федор… Он считает, что я просто сошла с ума, но это не так!

— А как он называется, ваш театр?

— «Анаконда», — едва слышно выговорила Рита.

— О боже! — произнесла я.

— Вам это название кажется странным, да?

— Нет, что вы… Сейчас как только театры не называют! Да хоть «Моргом», хоть «Коброй», хоть «Анакондой». Можно еще «Калигулой», например. Или «Синей Бородой». Наверное, в этом проявляется отражение всеобщего безумия…

— Наверное, — с легким вздохом согласилась Рита. — Но наш театр совсем не отражение. Он воплощение безумия… Но я об этом уже, кажется, говорила? Ладно, начнем все-таки по порядку… Значит, в один прекрасный день мы с Лизой пришли в этот самый театр, потому что нам некуда было больше идти. Из города ни она, ни я уезжать не хотели, играть в ТЮЗе зайчиков тоже желания не было, а чтобы попасть в Драму, надо так извернуться, но на сие мы просто были не способны! Да мы и в то, что нас в эту «Анаконду» возьмут, слабо верили… Правда, человек, который нам посоветовал попытать там счастья, сказал, что в ней так много платят, как нигде, и этот фактор, что греха таить, был решающим в выборе…

— А кто вам посоветовал туда идти? — спросила я.

— Лизина сестра, — ответила Рита.

— Она тоже актриса?

— В некотором роде… Да, наверное, ее можно так назвать.

— Почему? Уточните, пожалуйста!

— Видите ли, — покраснела Рита. — Валера работает в пип-шоу.

— В чем? — не поняла я.

— В стриптизе, — еще тише сказала Рита. — Так что я не знаю, считается ли это актерской работой или нет. Наверное, все-таки да. Потому что это ведь тоже искусство!

— И что самое примечательное, доступное далеко не каждой женщине, — не удержавшись, проворчала я.

Она снова не уловила моей иронии или сделала вид, что не уловила?

— Да, именно Валера нас туда и устроила! Потому что у нее с Донатовским были довольно близкие отношения, вот так мы там и оказались.

— А что же она сама? — поинтересовалась я. — Если у нее с господином Донатовским были такие чудесные отношения, почему она работала стриптизершей, а не подалась в эту вашу «Анаконду»?

— Не знаю, — пожала она плечами, несколько растерявшись. — Я никогда об этом не думала… Может быть, потому, что у нее никогда не было особенного актерского таланта? Она любит музыку, танец… Да нет, ей просто было бы скучно в «Анаконде»!

— То есть, как я поняла, вы с самого начала благодаря этой Валерии оказались в привилегированном положении?

— Пожалуй, это можно отнести только к Лизе, — сказала Рита. — Но, я думаю, дело было не в Валере. Дело было в отношении к ней Донатовского.

— То есть между ними близкие отношения?

— Как? — не поняла меня Рита.

— Ну, они любовники, или…

— Нет, что вы! У Донатовского совершенно другое отношение к Лизе! Если сама она и хочет подобных отношений с Константином Геннадьевичем, то он слишком занят театром! Он помешан на театре, понимаете? И к тому же для него самое страшное — это банальность и пошлость!

Ох, кажется, он меня заинтриговал, этот тип! Назвать театр змеиным именем и не любить банальность — это, конечно, качества интересного человека!

И я сразу представила себе этакого самодовольного типа, вальяжного, как большой диван, и высокомерного, как напольная ваза!

Терпеть не могу такой тип людей!

Наверняка у него похотливый взгляд, очки и белое кашне! И черная шляпища с полями, как у сомбреро…

— Сначала все было нормально. Мы тогда ставили «В ожидании Годо». Вы, наверное, не знаете этой пьесы?

Я сделала глубокий вдох.

Ну, почему все эти богемные дамочки всегда почитают меня за идиотку?

— Мне больше нравится «Лысая певица», — улыбнулась я. — А если говорить серьезно, я вообще не люблю ни Беккета, ни Ионеско. Может быть, это кому-то нравится, я не спорю, поскольку это полный кретинизм — спорить о вкусах, но мне как-то понятнее Стоппард. Но я человек не типичный, — например, мне ужасно не понравился «Гамлет» в постановке Питера Штайна! Весь мир кричал в порыве восторга, а я, что называется, скептически молчала. Может быть, я ужасно старомодна?

Она окинула меня удивленным взглядом.

— Нет, — покачала она головой. — Я бы этого не сказала… Вы, наверное, любите больше Шекспира, да?

— Больше кого? Шекспира можно просто любить и признать, что он — больше всех, — произнесла я. — Ну, да не будем тревожить покой великих теней. Вернемся к вашим «баранам». Что такое произошло с вашей подругой и вызвало у вас такую тревогу, что вы пришли сюда?

— Она… Ладно, сейчас я вам лучше покажу две фотографии…

Она полезла в сумочку и достала два фотоснимка.

— Вот, видите, — сказала Рита, выкладывая их перед нами на стол. — Только я потом скажу вам, сколько времени прошло между первым снимком и вторым, ладно?

Я присвистнула.

На первом снимке совсем молоденькая, хорошенькая девушка с рыжими кудряшками смотрела таким ясным, детским и смеющимся взором, что при взгляде на второй у меня все внутри похолодело. Потому что на нем была та же самая особа, только… Как бы это сказать?

Она будто постарела лет на двадцать. Черты лица заострились, волосы теперь стали прямыми и темными, а в глазах была пустота и такая беспросветная грусть, что я невольно охнула.

— Боже!

— Вы поняли? — тихо спросила Рита. — А разница между снимками — ровно полгода. Полгода, представляете?

* * *

Конечно, можно предположить, что эта девочка смертельно больна. Можно подумать, что у нее патологически не сложилась личная жизнь.

Наконец, можно заподозрить ее в злоупотреблении алкоголем и наркотиками.

— Она не баловалась шприцем? — поинтересовалась я.

— Нет, — покачала головой Рита. — Я про это не знаю. Может быть, но мне все-таки кажется, что нет.

Та-а-к…

— А каких-то крупных неприятностей у нее не было?

— Да что вы! Лиза — самая талантливая в театре! К тому же она, как и Донатовский, предана театру так, что все остальное для нее ничего не значит!

— А болезни? Может быть, она была чем-то больна?

— Нет, это я могу сказать вам наверняка! Потому что моя мама делала полное обследование Лизы у себя в клинике… Моя мама — врач.

— А вы не пытались поговорить с ней откровенно?

— Пыталась, — развела она руками. — Может быть, вам это лучше удастся? О боже! Ну, почему мы говорим о Лизе, как будто ее вообще уже нет?!

А и правда…

— Так что вы от нас хотите?

— Последите за ней незаметно, — попросила она. — Понимаете, я уверена, что она вляпалась в какую-то темную историю, про которую просто предпочитает не говорить… И я боюсь за нее.

— Рита, и все-таки я не могу понять, почему вы так относитесь к своей подруге? Даже готовы выложить круглую сумму… Вы что, так ее любите?

— У меня просто одна-единственная подруга, — произнесла Рита. — Одна. Которая всегда была рядом со мной. У меня, например, никогда не было сестры. И…

Она опять замолчала, но потом решительно посмотрела мне в глаза, перевела взгляд на Ларикова и сказала:

— Она спасла мне когда-то жизнь. Бросилась вытаскивать меня из воды, плавая не намного лучше, чем я. Я не могу этого забыть… У нее никого нет, кроме меня. Валера… В принципе, Валера уже давно живет своей жизнью. Ее никогда особенно не занимали Лизины проблемы. Родители? Вы бы их видели! Их волнует только телевизор и личная жизнь соседей. Так что, получается, Лиза нужна только мне. И я заплачу вам любые деньги, если вы мне поможете.

Я не могла понять, как мне следует относиться к этой странной девушке.

Переглянувшись с Лариковым, я поняла, что он точно так же находится в недоумении, как и я.

«Что будем делать?» — спросила я его взглядом. Он пожал плечами.

Рита посмотрела на нас и истолковала жест Ларчика по-своему.

— Ладно, простите меня за то, что вас побеспокоила…

Она поднялась и направилась к двери.

— Постойте, — остановила я ее. — Мы… Давайте так — мы подумаем, а потом я вам перезвоню. Хорошо? Или вы мне. Вечером. Пойдет?

Она посмотрела на меня с такой щенячей благодарностью, что я могла бы дать ответ уже сейчас, — в конце концов, может быть, куда лучше следить за молоденькой актрисой, чем за чьей-то-там любовницей?

— Спасибо, — пролепетала Рита и чмокнула меня в щеку.

— А я-то думала, что младше меня в этом детсаду детишек нет, — проворчала я, провожая взглядом ее хрупкую фигурку.

Глава 4

— Ну, и что ты по этому поводу думаешь, Андрей? — поинтересовалась я спустя некоторое время.

Он пожал плечами.

— Глубокомысленный жест, — рассмеялась я. — Ситуация странная, тебе не кажется?

— Кажется, — согласился он. — Но вот в чем дело, Саша… По крайней мере, в этом ведь нет ничего предосудительного.

— Как это нет? — возмутилась я. — Ты веришь этой хорошенькой девице, что она только обеспокоена состоянием подруги и не замышляет ничего дурного? Например, эти самые Лиза — Рита — Донатовский составляют банальный любовный треугольник, и Рита решила воспользоваться нашими услугами, чтобы доказать Лизину порочность, например. Мы следим, делаем фотографии, а потом Рита выкладывает их перед господином Донатовским…

— Ерунда, — фыркнул Лариков. — Насколько мне известно, театральную братию удивить чем-то трудно. Они к пороку привыкшие…

— В любом правиле бывают исключения, — парировала я. — Не то чтобы я заступаюсь за Донатовского — я его совсем не знаю, просто объясняю тебе, почему мне вся эта ситуация кажется ненормальной и подозрительной…

— Наше дело маленькое, — ответил босс. — Помочь клиенту и порадоваться, что дело, в общем-то, не особенно связано с риском. К тому же, судя по ее виду, она вряд ли располагает большими средствами, и вся наша работа — занятие на день, не больше. Зато будут деньги.

— Ты циник, — возмутилась я. — А если наша очаровательная Рита — чудовище?

— О господи! — возвел глаза к небесам Ларчик. — Сашка, ты, ей-богу, потрясаешь своей склонностью все драматизировать-романтизировать! Давай-ка успокоимся и вспомним старенькую пословицу — утро вечера мудренее! В конце концов, начнем работать, и все немного прояснится!

— Я хочу сразу попросить тебя об одной вещи, — сказала я. — Если я, предположим, обнаружу, что Рита ведет грязную игру, то верну ей деньги и не стану в этом участвовать.

— Александра!

— Ларчик! Я не могу идти против своих убеждений!

— Тогда ты никогда не сможешь вырасти в приличного детектива, — развел он руками. — Я сто раз говорил тебе, что большинство сыщиков — беспринципны…

— Я просто останусь в меньшинстве, — улыбнулась я ему. — Тем более что ты-то тоже пребываешь в том же самом меньшинстве!

Он рассмеялся.

— У тебя это получилось немного двусмысленно…

— Каждый судит по себе, — парировала я.

— Не хами начальству.

— Знаешь, ничего не могу с собой иногда поделать! — вздохнула я. — Огорчает такая черта моего характера несказанно, но… Увы! Нахамить начальству так приятно…

— Так как поступим с нашими барышнями?

— Андрей, я могу взять их на себя. Но ты же сам меня не выпускаешь на улицу в связи с осадным положением!

— Можно работать вдвоем, — предложил он.

— А не много ли чести одной красавице с фиалковыми глазами? — хмыкнула я. — Как бы у нее не началась мания величия… Проблема выеденного яйца не стоит. И насколько мне известно, вы сейчас с Ванцовым заняты более важными делами…

— Ладно, придумаем что-нибудь, — сказал он. — В конце концов, Ванцов сам может управиться…

— Кстати, как там дела?

— Глухо, — развел он руками. — Столько народу подняли на ноги, а паренек наш будто в тумане тает. Девицы пропадают, потом находятся — лучше бы и не находились! Тот фоторобот, который чудом удалось составить по показаниям одной, — нет, Сашка, ты только подумай! Всего одной свидетельницы! Да и той не знаешь, как верить, потому что это пьяная бомжовка! Кошмар, честное слово! Так что пока не случится чуда и мы все-таки общими усилиями эту сволочь не обнаружим, тебе придется терпеть мое постоянное присутствие!

Я вздохнула. Меня это, в общем-то, не очень беспокоило, его присутствие, если честно. Спокойнее было — вот только я чувствовала себя маленькой и беззащитной, и меня это немножко раздражало.

Хотя, если вы думаете, что я совершенно не боюсь маньяков, вы ошибаетесь!

Еще как боюсь…

* * *

Вечера, которые удается провести дома так, чтобы не заявиться в одиннадцать ночи, еле стоя на ногах от усталости и с единственным желанием — доползти до кровати и рухнуть, у меня бывают редко. Может, поэтому и воспринимаются как праздники. Можно с шести до одиннадцати предаваться своим делам: читать, смотреть фильмы или просто блаженно валяться на кровати, изучая потолок и ни о чем не думая!

Мамы дома не было. Я сварила кофе, даже радуясь, что никто не будет считать, какую чашку по счету я выпиваю.

Потом включила магнитофон. Пенс подарил мне «Ночи Блэкмора». Совершенно потрясающая музыка — баллады четырнадцатого века, с акустической гитарой и хрупким женским вокалом.

Я закрыла глаза и предавалась любимому занятию — то бишь «мечтаниям бесплодным».

Уж не знаю, какой кретин придумал, что мечты — занятие для бездельников. Ну, конечно, вот сейчас займусь общественно полезным трудом на радость обществу, которому, может быть, просто не хватает фантазии?

Или всех все в жизни устраивает?

Меня вот не устраивает то, что я родилась не в своем веке. Мой век — четырнадцатый. И уж раз так получилось, что я оказалась в двадцать первом, могу я хотя бы помечтать о «своем времени»?

В общем, я представляла себя рыжеволосой ирландочкой, ожидающей рыцаря (нетрудно догадаться, кто был моим рыцарем, но для недогадливых поясню, что это был Пенс). Только в данный момент Пенс рыскал по свету в поисках Грааля, а я, бедняжка, томилась в одиночестве.

Томилась я красиво, как и подобает прекрасной и юной ирландке, предварительно перевоплотив в воображении моего попугая в диковинную колибри. Попугай с этим соглашаться не собирался и громко орал, иногда перекрывая музыку.

Но в самый прекрасный момент, когда вот-вот мой рыцарь должен был явиться на пороге, в дверь позвонили.

Мама без ключей не ходила, поэтому это мог быть только мой «рыцарь» в современном своем обличье.

Открыв дверь, я со вздохом поняла, как ошиблась.

Эльвира влетела, как ветер.

— Сашка, детка, я вернулась! В этих Эмиратах такая буза… Конечно, поэтому я и не польстилась на шейхов и магнатов… Они попросту свели бы меня с ума. Представь себе, все жирнющие, а губы, как силиконовые! Просто ужас, а не мужики… Ой, кофе!

— Сначала сними шапку, а потом получишь кофе, — сказала я.

— Вот уж и нетушки, — хитро улыбнулась моя подруга. — Под шапочкой у нас «сюрпрайз», я хочу сполна насладиться эффектом!

Она тут же переключилась на Пафнутия, бросившись к нему.

— Пафничка красивый! Эльвира так скучала по Пафни! — сюсюкала она со сразу подобревшим попугаем. Теперь он перестал орать и внимательно слушал комплименты, удовлетворенно наклонив головку.

Потом она, слава богу, успокоилась. И, окинув меня торжественным взором, сказала:

— Ну, вот, Данич! Смотри и падай со стула в немом восхищении!

С этими словами она стянула с себя шапку. И я в самом деле застыла с открытым ртом.

Вместо ее смоляных кудрей… О ноу!

Теперь по спине Эльвиры струился водопад рыжих кудрей!

* * *

Вот теперь я поняла, что испытывали Лариков с Ванцовым!

Впору было немедленно перекрашивать эту глупышку назад, в черный цвет…

Или начать ходить уж всем вместе, как на демонстрации.

— О боже, — выдохнула я. — Зачем ты это сделала?

Она недоуменно вытаращилась на меня и сказала:

— Потому что нормальная женщина в момент депрессии должна быстренько менять свою внешность. Я прочла это в женском журнале.

— Вот уж нашла, где искать советы! — фыркнула я.

— А где мне их искать? — поинтересовалась моя подруга, которая, сама того не ведая, только что распростилась со спокойной жизнью, превратившись в потенциальную жертву маньяка. — У твоего Вийона, что ли?

— Элька, твой поступок был самым несвоевременным, — сказала я. — Давай перекрасимся!

— Вот уж никогда не думала, что ты такая занудная вредина, — фыркнула Эльвира. — Значит, только тебе можно быть рыжей, а остальным нет?

— В свете последних уголовных хроник вообще никому нежелательно быть таковыми, — вздохнула я. — Ты что, не смотришь телевизор?

— Вот уж чего я там не смотрю, так это новости, рекламу и уголовную хронику, — сообщила мне Эльвира. — Потому что в рекламе все с глупыми глазами, а в новостях и этой твоей хронике — со страшными. Правда, последнее время они и в рекламе пытаются испугать насмерть… Как в этой жуткой порнухе про дозиметры! Такой загробный голос — вы не знаете, в какой квартире живете, вы не знаете, какие фрукты вы едите… Купите наш дозиметр, чтобы все это знать! А куда я денусь из своей радиоактивной квартиры? Мне что, веселее, что ли, станет жить, когда я все узнаю?

— Умножающий знание умножает скорбь, — вздохнув, согласилась я.

— Так что я не знаю, почему нормальной женщине нельзя перекраситься в рыжий цвет и почему я должна узнать об этом из криминальной хроники… Это что, теперь преследуется законом?

— Да нет, — сказала я.

— Тогда объясняй! А то ты сказала «а», а остальное я должна додумывать собственными силами. У меня после поисков удачной партии их совсем не осталось!

— А если ты напугаешься?

— Я?!

Она даже подпрыгнула от возмущения.

— Данич, ты меня за несколько мгновений нашего общения уже умудрилась столько раз обидеть, что я тебя, кажется, сейчас стукну по твоей чересчур умной башке! Как же тебе не стыдно, кикимора ты болотная?

— Предположим, тебе просто не идет рыжий цвет, — наврала я.

Рыжие волосы шли Эльвире куда больше, чем мне.

— Сейчас прольется чья-то кровь, — мрачно и многообещающе ухмыльнулась Эльвира. — Сдается мне, это будет именно твоя кровь, детка…

Пропустив угрозу мимо ушей, я задумалась, как бы ей преподнести всю эту смурь под удобоваримым соусом. Чтобы она не напугалась до смерти, но и не хмыкнула пренебрежительно.

Зная свою подругу, я могла ожидать как первой реакции, так и второй.

— Ну, ладно, слушай, если тебе так это интересно, — вздохнула я.

— Да это мне неинтересно, просто аргументируй свое негативное отношение к моему новому цвету волос! Может, ты боишься, что теперь Пенс прельстится моей красотой?

— Господи, Элька! При чем тут вообще Пенс?! Дело не в Пенсе.

Я вздохнула, оглядев ее с сожалением.

— Дело в этом чертовом маньяке, — решительно выпалила я.

* * *

— Боже ты мой! — сказала Эльвира, закатывая глаза, когда я описала ей все зверства и кошмары. — Знаешь, Сашка, чего вам всем отчаянно не хватает?

— Кому вам?

— Тем, кто связан с преступными элементами. Вам не хватает свободы дыхания. Вы погрязли в мутной луже и ни о чем другом просто думать не в состоянии. Она встала. Гордо тряхнула своими волосами и сообщила:

— Могу тебе сказать, что теперь-то я уж точно и не подумаю перекрашиваться…

— Элька! — вскричала я. — Ты что, не поняла ничего?

— Почему же? Поняла! Но ни один маниакальный придурок не смеет меня запугивать! Я делаю то, что хочу, я живу так, как хочу, а на этого урода… Сашка, прекрати смотреть на меня такими нудными глазами! Тебе-то уж это точно не идет! Пошло бы твоему Ларикову или Ванцову, но не тебе!

— Ты просто не видела фотографии, — вздохнула я.

— Может быть, — кивнула она. — Но за меня ты можешь не беспокоиться, я справлюсь…

Дверь хлопнула.

— Тихо, это мама! — сказала я.

— О чем это вы тут секретничаете? — поинтересовалась мама, возникая на пороге. Из-за ее спины выросла фигура Пенса. Что-то мой рыцарь так сегодня запоздал?

Он поставил тяжеленные сумки и, подойдя, чмокнул нас с Эльвирой по очереди в щеки.

— Тебе идет, — бросил он Эльвире.

— Так о чем тут шли тайные беседы? — не отставала мама.

— Да так, — поморщилась Эльвира. — О маньяках разных там… О чем еще могут говорить молоденькие девицы?

* * *

Вечер пролетел незаметно. Так было жалко ложиться спать, потому что ведь не знаешь, когда тебе еще улыбнется такое счастье — свободный вечерок!

Однако время уже неумолимо близилось к ночи.

— Сережка, проводишь Эльвиру? — попросила я.

Эльвира едва заметно усмехнулась.

— Мы же договорились, Данич!

— А что такого? — возмутилась мама. — Саша права, нечего разгуливать одной по ночам!

— Кстати, я завтра свободен, — сказал мой покорный друг. — Так что, если я тебе буду нужен…

Я задумалась.

— Знаешь, Сережка, пожалуй, да… Все, правда, зависит от Ларикова. Но есть одно дело, и мне не обойтись там без твоей помощи.

— Могла бы меня взять с собой, — пробормотала Эльвира. — Вредная ты, Данич!

— Ага, — кивнула я. — Вот вдвоем мы с тобой точно привлечем внимание этого дурацкого маньяка!

— И поймаем его, — меланхолично протянула Эльвира.

— Скорее он нас, — скептически усмехнулась я.

— Так завтра я прихожу к тебе с утра? — уточнил Пенс.

— Давай, — кивнула я.

Они ушли, мы остались с мамой одни.

— До чего у нас с тобой мало времени для общения! — сказала я.

— Поэтому нам и бывает хорошо, — философски заметила мама, разливая чай.

И в этот момент, конечно, начал трезвонить вредный до безобразия телефон.

— Ну почему он всегда вторгается в нашу жизнь? — простонала я.

Подняв трубку, я услышала голос Ларикова:

— Сашенька?

— Ну, конечно, — ответила я. — Кто тут еще может быть?

— Сашенька, только что звонила Рита.

— Она одумалась?

— Нет, Саша. Все куда серьезнее. Лиза найдена убитой. Так что…

О черт!

Договаривать было уже не нужно.

Вот так всегда — безобидное на первый взгляд дело оказывается сундуком с потайным дном!

Глава 5

Утро выдалось хмурым. Как будто ему передалось мое отвратительное настроение, и оно выключило солнце и напустило тумана.

— Без кофе не обойтись, — проворчала я.

Единственное желание, которое появляется в этакую смурь, — снова заснуть и уж не просыпаться, пока небесная канцелярия не соблаговолит наладить погоду.

Конечно, так бы я и сделала, ей-богу, с огромным удовольствием. Вот только позвоню Ларикову, скажу, что смертельно заболела. Да и звонить-то не нужно — я вчера забыла ему сказать, что сегодня меня собирается охранять Пенс, а из этого вытекает, что скоро он тут объявится. Можно вообще не подниматься с кровати, старательно изображая недомогание.

Интересно, а почему повышенная сонливость не считается болезнью? В конце концов, могла ведь меня укусить муха цеце.

В дверь позвонили. Мама прокричала в коридоре свое радостное «иду», а я загадала — если это Пенс, то я встану. И день сегодня получится хорошим. А если это Лариков, тогда все равно удачи не дождаться, и я старательно кашляю, чихаю и произвожу впечатление больной девочки.

— Сашенька, мальчики пришли!

О черт!

— Оба? — спросила я.

— Оба. И Сережа, и Андрей. Ты поднимаешься?

Да уж… Нестыковочка… Про то, что они придут вдвоем, я и не подумала.

— А кто из них вошел первым? — сделала я последнюю попытку предугадать свою сегодняшнюю судьбу.

— Саша, я не помню. Что ты за глупые вопросы задаешь? Вставай, ленивица, а то оба кавалера убегут!

«Да хоть бы и убежали, — подумала я. — Я бы еще немного поспала!»

— Ладно, — пообещала я. — Сейчас выйду.

Мама исчезла.

Поднявшись с кровати, я удивленно отметила, что мир не так уж и плох, как показалось вначале. Поскольку из кухни доносился такой кофейный аромат, что сомнений не оставалось — за дело взялся Андрюшенька, а кофе у него получался отменный!

Поэтому все остальные движения мои были быстрыми и энергичными. И уже через пять минут я стояла перед ними свежая и умытая, весело улыбаясь.

Спать мне больше совершенно не хотелось.

— Привет, — сказала я, садясь за столик. — Ларчик, радость моя! Может быть, нам надо подумать о кафе? Такое ма-аленькое, уютное кафе, где подают кофе с круассанами. Ты будешь варить кофе, а я буду приветливо улыбаться нашим посетителям. И никаких преступлений, никакой беготни…

— Если только не вздумают нас ограбить, — хмыкнул Лариков.

Мама выставила передо мной ежедневную порцию апельсинового сока.

После него жизнь стала еще легче и приятнее.

— А я-то хотела выпросить сегодня у тебя выходной, — призналась я Ларикову.

— Да, может быть, так и получится, — ответил босс. — Потому как дело-то наше обломалось.

— То есть как? — вскинула я на него удивленные глаза.

— Понимаешь, Саш, я тебе вчера не сказал. Но по всем приметам Лиза стала тоже жертвой этого маниакального урода. Так что…

Он развел руками.

— Считай, что сегодняшний выходной у тебя в кармане!

* * *

Что-то не появилось у меня в душе ликования…

— Подожди-ка, — сказала я. — Нас отодвинули, что ли? Наша Рита отказалась от услуг?

— Нет! Рита как раз ужасно огорчена, но что мы можем поделать? Почерк-то один к одному — а это дело прокуратуры.

— Ну, мы не помешали бы, — не унималась я. — Ларчик! Вспомни ты, наконец, что Рита как раз заметила в Лизином поведении очень сильную перемену!

— Ну, и что?

— Как это что? А если она вдруг узнала, что кто-то из ее знакомых и есть наш загадочный «потрошитель»?

— Сашка! Тебя опять понесло, да? Разухабистые фантазии и странные идеи начали выплескиваться из твоей головы?

— Андрей! А сколько раз в моих фантазиях оказывалось зерно истины?

— Это было элементарной случайностью. Так называемое совпадение…

О бог мой!

Я вздохнула.

— Не верю я в случайности, Ларчик!

— Это твоя проблема…

— Но мы же все-таки должны помочь следствию! Или как?

— Или как, — отрезал Лариков. — Пользуйся выходным и не отвлекай меня от глобального дела. Пенс, ты за эту девицу отвечаешь головой!

Он поднялся.

— Ладно, мне пора. В офисе меня не будет, ключи я забираю. Развлекайтесь тут по мере сил. Я позвоню…

С этими словами он очень невежливо, на мой взгляд, удалился.

— А Ларчик просто открывался, да не про нашу честь, — пробурчала я. — Вот мерзопакостный типус мне попался в боссы!

— Сашка, да что с тобой? — удивился Пенс. — Ты же только и делала, что мечтала отдохнуть! Наконец сбылась твоя мечта! Отдыхай… Я притащил тебе «Джо Блэка»! Ты же мечтала его посмотреть… Вот и посмотрим сегодня.

— И ты считаешь, что я смогу сконцентрировать свое внимание на этом самом Джо Блэке в то время, когда меня просто разрывает на части любопытство? — вскричала я. — А я думала, ты меня неплохо знаешь, Пенс!

— Хорошо, что ты предлагаешь? Мы же все равно его не можем удовлетворить, твое любопытство!

— Зато частично его сможет удовлетворить Рита, — мрачно объявила я. — Поэтому собирайся, Пенс. Раз уж у нас с тобой выходной, мы будем культурно развлекаться.

— И куда мы пойдем? — приуныл Пенс. — «Я поведу тебя в музей — сказала мне сестра». Так, что ли?

— В музей? Нет, это потом, — разбила я его надежды. — Первым делом мы пойдем в театр. Только сначала назначим там встречу одной маленькой симпатичной девице!

* * *

Вы не думайте, что Пенс так быстро согласился на предложенную мной авантюру!

Нет, он довольно честно взывал к моему здравому смыслу, рассказывал мне страсти-мордасти про маньяков, причем я искренне удивилась, откуда у него такие обширные познания. Куда больше, правда, меня удивила его словоохотливость, поскольку Пенс-то, насколько я его знала, а я знала его очень неплохо, был человеком молчаливым. Потом он описал ужасные картины кар, которым нас подвергнет пара «Ванцов — Лариков» за непослушание, но я все старательно пропустила мимо ушей.

Я преспокойно оделась и стояла в дверях, ожидая, когда он наконец перестанет разглагольствовать.

— Пошли, — бросила я ему. — Времени-то у нас в обрез.

— Я тебя не смог убедить, — горько констатировал он.

— Не смог, — подтвердила я. — Но ты очень старался. Поверь, я передам этим двум сатрапам, как ты стремился меня удержать от рискованных поступков! Они зачтут твое рвение и не покарают тебя так страшно, как меня! А теперь пошли. Рита нас уже ждет. И, кстати, она очень была рада моему звонку. Потому что ее, представь, одолевают точно те же сомнения, что и меня.

Он понял, что сопротивление бесполезно.

— Ладно, — махнул он рукой. — Пошли. Не могу же я бросить тебя без всякой защиты…

— Еще одно слово про «защиту», — сурово заявила я, — и я запущу в тебя графином! Слов нет, как мне надоели твои «устрашиловки»!

* * *

Доказать я пока ничего не могла — сама еще не знала, насколько права. Я не настолько еще вникла в ситуацию. Но мое «алтер эго» очень настойчиво говорило, что тут что-то не так.

Да и «первое эго» с этим соглашалось, хотя обычно они у меня только и делают, что спорят друг с другом.

— Ну, предположим, что это и, правда, маньяк, — говорило одно «эго» другому. — Хотя, если подумать как следует…

— Ага, — усмехалось второе. — Маньяк, как же. Ты веришь в такие простенькие совпадения?

— Ну а почему бы и нет?

— Тогда у нас получается опять же одна странность, — отвечало неунимающееся второе. — Почему эта самая Лиза так изменилась? Если призадуматься, изменилась-то она как раз в то время, когда наш маньяк начал нестандартно развлекаться на улицах! То есть опять получается, что она была с ним знакома? И даже пребывала в неплохих отношениях, иначе бы просто-напросто сдала его?

— Или очень сильно боялась.

Два моих «я» снова пришли, что называется, к консенсусу, что история получается темная и загадочная.

Так что пока мы шли к кафе, где нас должна была поджидать Рита, Пенс пребывал в осуждающем молчании, а я — в глубокой задумчивости.

* * *

Рита сидела в самом дальнем уголке кафе. Она была настолько погружена в собственные печальные мысли, что не сразу нас заметила.

— Добрый день, — сказала я, подходя к ней.

Хотя Рита вряд ли склонна была считать сегодняшний день добрым, она тем не менее сумела выдавить из себя приветливую улыбку.

— Здравствуйте, — кивнула она нам. — Я не ожидала, что вы захотите со мной обо всем этом говорить. Знаете, я так поняла, что они хотят свалить происшедшее на этого типа…

— И вы не верите в то, что это дело его рук.

— Не верю, — развела она руками. — Абсолютно.

— Но почему?

— Если бы не было гнетущей Лизу тайны, я бы поверила, — сказала она. — Но сейчас мне кажется, что все подстроено… Нет, Александра Сергеевна!

— Называйте меня Сашей, — попросила я. — Все-таки я еще не успела сформироваться в зрелую даму.

Она улыбнулась.

— Хорошо, Саша. Я поняла, что вы также хотите разобраться в этом, как и я?

— Еще не знаю, — честно призналась я. — Но меня точно так же одолевают сомнения в том, что происшедшее с вашей подругой — трагическая случайность. Правда, я допускаю вероятность знакомства Лизы с нашим «потрошителем»…

— Нет! — воскликнула она. — Этого не могло быть! Я знаю почти всех ее знакомых! И она… Неужели вы думаете, что Лиза могла бы иметь какие-то отношения с такой ужасной личностью? И я повторяю вам — у нас были общие друзья!

— Тем лучше, — сказала я. — Потому что мне тоже хотелось бы с ними познакомиться.

— Вы думаете, что это сделал кто-то из них?

— Если мы с вами отметаем вероятность того, что Лизина смерть — случайность, приходится думать именно так. Разве что у нее был некий знакомец, о котором вы все-таки не знали.

— Но тогда этого человека должен был все равно кто-то видеть с Лизой хотя бы однажды, — предположила Рита. — Он же не человек-невидимка, в самом деле!

— Вот именно, — кивнула я. — Но сначала расскажите мне о Лизе подробнее.

— Я попробую, — сказала она тихо. — Но раньше я думала, что знаю ее очень хорошо, а теперь…

Она махнула рукой.

— Теперь мне кажется, что я не знаю ее совсем. Как будто я была знакома с другим человеком… Или у нее было раздвоение личности. Так что, может быть, мне стоит познакомить вас с ее сестрой?

— С Валерой нам, конечно, придется познакомиться, — согласилась я. — И не спорю, что она может знать о Лизе больше, чем вы. Но это потом.

— Хорошо. Итак, Лиза… Господи, как подумаю, что ее больше нет!

Она передернулась.

— Это ужасно, Саша! Такой конец… Вам рассказал Андрей Петрович? Ее нашли в парке, руки связаны за спиной, во рту — кляп из ее же белья. Наша Лиза…

Она сжала губы, чтобы не расплакаться.

— Если бы я пришла к вам раньше, Саша, может быть, ничего этого не случилось. Поэтому я чувствую свою вину перед ней. Тем более что мне все последнее время казалось, что она должна погибнуть. Что они хотят ее убить…

— Рита, вы уже второй раз говорите «они хотят убить…». Кого вы подразумеваете под «они»?

— Всех, — подняла она на меня глаза. — И никого. Я не могу вам объяснить, почему у меня рождается эта фраза.

— У Лизы были конкретные враги?

— Да, — едва слышно проговорила она. — Были. И много. И самой первой в этом черном списке, пожалуй, займет место Валера.

* * *

— Постойте, Рита! Как это — Валера?! Это же ее сестра!

— Давайте я вам расскажу о Лизе с самого начала. То есть с того момента, как я с ними познакомилась. Потому что иначе вы не сможете понять их отношений. К тому же, когда я говорю, что Валера возглавляла список Лизиных врагов, это совсем не означает, что именно она убила ее! Наоборот, в ком я уверена на сто процентов, так это в ней! Просто их отношения были неровными. Валера ведь очень нервная особа, и она постоянно самоутверждается. Правда, у них есть общие враги. Но об этом — потом. Сначала все-таки Лиза…

Она задумалась, достала сигарету. Повертела ее в руках и засунула обратно в пачку.

— Мы поступили в театральное все вместе. Я, Лиза и Валера. Лиза и Валера — двойняшки, но они ужасно разные! Лиза — женственная, хрупкая, а Валера… Не зря же ее никто не называет Лерой. Она была резкая, угловатая и начисто лишена сексуальной привлекательности…

— ?!

— Ну, да… Все так и было. Но на третьем курсе что-то с ней произошло. Валера очень изменилась. Мы с Лизой подозревали, что она просто влюбилась, но скрывает предмет своей страсти, и мы оказались правы. Потому что однажды мы их видели. Он показался нам очень красивым мужчиной, но… Весь этот роман был обречен на полное Валерино фиаско. Он был в возрасте, и у него была семья. Банальная история. К тому же очень скоро он просто уехал из Тарасова. И Валерочка осталась одна… Правда, она уже обрела эту свою «женственность», которая теперь стала агрессивной. Мне даже некоторое время казалось, что она просто держит себя в руках, стараясь не показать, как сильно сломала ее жизнь. Но мужчин она теперь ненавидела. А Лиза жила в другом мире, у нее была масса поклонников, каждые полгода кто-то в нее страстно влюблялся, — в общем, нормальная, обычная жизнь хорошенькой девушки. Сама же она никого и ничего не любила — только театр. Нет, не буду вас обманывать — ей нравилось, что в нее влюбляются, она и сама периодически испытывала это, по ее выражению, «щенячье чувство», но серьезных отношений у нее ни с кем не возникало.

— А Донатовский?

— Да вы что, Саша? — округлила глаза Рита. — Никогда! Донатовский такой же «помешанный». Кроме того, он любит свою жену, и Лиза была для него не больше, чем талантливая актриса. Впрочем, в его устах это был лучший комплимент. Талантливая актриса… Про Лизины «романы» я вам не смогу ничего рассказать — увы… Лиза скрывала их так же тщательно, как и Валера. Я знаю, о чем вы сейчас подумали. Нет, в последнее время Лиза ни с кем не была.

— А когда она так изменилась?

— Около полугода назад. Что тогда произошло, лучше спросить у Валеры. В тот вечер они были вместе. Ходили к родителям.

Она задумалась снова, стараясь припомнить тот день в деталях.

— Кстати, именно их родители и были «общими врагами», — сказала она. — Так что сначала я отнесла перемены, происшедшие с Лизой, именно на их счет. Но потом оказалось, что дело совсем не в этом. То есть в тот вечер они все там действительно перессорились, но это у них происходило постоянно. Родители ругаются с девочками, потом ругаются между собой, потом девочки собачатся… Милая семейка! Так что к делу это не относится. Но именно в тот вечер отношения между Валерой и Лизой дали трещину, которой уже не суждено быть склеенной… Но вот о причинах ссоры я не знаю. Опять же лучше поговорить с Валерой. Мне она ничего не скажет — я для нее всю жизнь только глупенькая пустышка, на которую не стоит обращать внимания.

— Я непременно это сделаю, — пообещала я. — Если вы мне поможете, Рита.

— Конечно, — кивнула она. — Я устрою вам это знакомство.

— И не только с Валерой.

— Да, я поняла.

* * *

Мы долго разговаривали. Не могу сказать, что наша пространная беседа пролила свет на происшедшее с Лизой, но все-таки я сумела кое-что понять.

Как в игрушечном калейдоскопе, разноцветные стекляшки вертятся перед глазами, а потом из них образуется картинка. Сейчас «стекляшки» еще хаотично двигались перед моим мысленным взором, но я все больше и больше погружалась в это их «броуновское движение», испытывая интерес, что же за «цветочек» из этого получится?

История была загадочной, не оставила меня равнодушной.

Судите сами — очень спокойная, веселая, радостная девушка двадцати двух лет от роду, идет на встречу с родственниками (пусть даже они там и собачатся, по Ритиному выражению!), и вдруг ее жизнь резко меняется! Она становится угрюмой, замкнутой, постоянно чего-то боится, перестает общаться с подругами и, как сказала Рита, производит впечатление «человека одержимого манией преследования»! Никто ничего не знает, хотя все видят, что с Лизой что-то не так. Более того, именно в тот вечер они насмерть поругались с сестрой, с которой, как я поняла, до этого их связывали достаточно близкие отношения. Если принять во внимание род занятий Валеры и предположить, что ссора произошла именно по этому поводу, то почему раньше это не беспокоило Лизу? Сама Валера тоже не объясняла, что случилось. А спустя некоторое время Лизу находят в парке задушенной! И в связи с тем, что у девушки были рыжеватые волосы, все радостно списывают это на маньяка!

— А вот мне все-таки кажется, что он тут ни при чем, — пробормотала я, глядя, как за окном все больше и больше сгущается туман. — Так что мне ужасно хочется поговорить с Валерой. И как можно скорее!

Глава 6

Мы шли по улице, растворяясь в тумане, и, когда наконец Рита остановилась и сказала: «Это здесь», — я не могла понять, какое отношение к театру имеет этот выплывавший из тумана бункер, куда более похожий на овощной склад или…

Ну да. На склеп.

— О-о, — высказала я вслух свое удивление.

— У Донатовского немного странное видение жизни. И такого ее проявления, как театр, — вздохнула Рита. — Но, если вы войдете внутрь, может быть, ваши ощущения изменятся…

Она потянула на себя тяжелую дверь, вполне достойную «театра-гробницы», и мы вошли.

Старушек с программками, непременный атрибут любого нормального театра, здесь заменил крутолобый амбал, который немедленно отреагировал на наше появление тяжелым и недовольно-вопросительным взглядом.

«Какого черта», — говорил этот взор.

— Вова, мы к Донатовскому, — сразу объяснила Рита, немного съежившись.

Похоже, громоздкий Вова был тут одной из самых уважаемых личностей!

— А это кто? — подозрительно посмотрел он на Пенса и меня. Наверное, мы не казались ему достойными доверия. Оно, конечно, и правильно…

— Это мои знакомые, — терпеливо пояснила Рита. — Может быть, мне удастся устроить их к нам.

Он осмотрел нас с Пенсом, и в его взгляде было нетрудно определить скепсис — поэтому в том, что нам тут «не обломится» и звездами данного театра мы не станем, сомнений не возникало. Однако, видно, он решил, что чашу позора нам нужно испить до дна, и великодушным жестом указал на ведущий в глубь здания коридор.

— Проходите.

Мы двинулись в указанном направлении.

«Чем дальше в театр, тем становится мрачнее», — отметила я про себя, с любопытством разглядывая стены, окрашенные в адское сочетание красного и черного, от чего сразу становилось ясно — ничего хорошего в будущем нам не дождаться.

Наконец Рита остановилась перед еще одной тяжеленной дверью, украшенной, как вы и сами догадались, теми же любимыми режиссером Донатовским цветами, и робко постучала.

— Войдите, — раздался веселый голос, и Рита толкнула дверь, впуская нас в «святая святых» великого маэстро.

Сам маэстро сидел за столом и напряженно писал что-то на листе бумаги. Правда, вид у него был виноватый, будто он до этого ковырял пальцем в своем носу.

Но к нашему приходу он постарался создать имидж трудолюбивого человека, углубленного в творчество.

— Рита? — вопросительно посмотрел он на нас.

— Костя, познакомься. Это Александра и Сергей. Они…

Она оглянулась на нас, ища поддержки.

— Мы детективы, — решилась я на откровенность, наблюдая за его реакцией.

* * *

Кстати, о Донатовском…

Он совершенно не соответствовал созданному мной образу. Более того, я была вынуждена в данном случае признать, что «действительность намного пошлее и банальнее воображаемого мной типажа».

Мне он показался «свидетелем Иеговы», честное слово. Я даже перепугалась, что он тут же начнет шпарить наизусть Библию.

Наверное, они просто не могли найти себе применения, наши бывшие комсомольцы, которых он чем-то напоминал. Кто-то из них рванул в секту «иеговистов», а этот парень решил обрести душевный уют в театре. Простой театр показался ему скучным. Вот он и нагромоздил в бункере эти кошмарные фантазии и, увы, посчитал, что все это — ново и здорово.

Роста он был маленького, начинающуюся лысину старательно прикрывал жидкими прядями, так что сразу и навечно выпал из сферы моих женских интересов. Кроме того, его взгляд был исполнен надменности и в то же время какой-то наивной глупости. Руки… А вот руки были самым отвратительным в его облике! Мало того, что они были несоразмерно большими, с толстенькими колбасками-пальцами, так он их еще все время потирал, невольно привлекая к ним внимание!

Одет же он был, как вы, наверное, уже догадались, в черный пиджак, красную рубашку и черный галстук.

«Что у него за дикая мания к трауру?» — подумала я, с любопытством разглядывая сию неприятную личность.

Он, в свою очередь, смотрел на нас с не меньшим интересом.

— Де-тек-тивы? — переспросил он и неприятно хохотнул. — Такая юная девица?

Эта фраза была сказана так пренебрежительно, что я почувствовала слабый укол обиды. Кажется, мне предлагается сразу стать его врагом? Хотелось бы знать, к чему бы это?

* * *

— Так, — кивнул он, смирившись с тем, что я все-таки детектив. — Надо думать, ваше посещение вызвано гибелью нашей актрисы… Ну, что ж. Мы в трауре, но… Я отвечу на ваши вопросы. Хотя вам самим не кажется, что несколько неуместно врываться к скорбящим об утрате людям?

— Если бы Елизавета Андреевна скончалась не насильственной смертью, никто бы вас не побеспокоил, — холодно парировала я его выпад. — Но в связи с тем, что это не так, вам придется смириться не только с нашим интересом к обстоятельствам дела, боюсь, вас побеспокоит и прокуратура.

— Уже побеспокоила, — усмехнулся он. — С самого утра. Кстати, кто является вашим нанимателем? Или это… — он многозначительно посмотрел на Риту, — конфиденциально?

— Нет, но я не обязана отвечать вам на подобный вопрос.

Чертов тип меня раздражал!

— Я могу сказать вам то же самое.

— Можете, — согласилась я. — Но это не в ваших интересах…

— Позвольте вам заметить, что мои интересы мне более известны, чем вам.

Похоже, я слишком поддалась своим эмоциям и теперь пожинала плоды — беседа не получалась!

— Это я попросила Александру Сергеевну заняться расследованием обстоятельств Лизиной смерти, Костя, — произнесла Рита.

— Ты?!

Он удивленно вскинул брови.

— Но почему?!

— Костя, я не думаю, что Лиза стала жертвой маньяка! И ты знаешь это не хуже меня.

— Ошибаешься, Рита! Вряд ли мне хорошо известно, кто убил нашу Лизу!

— Но это был не маньяк! Потому что…

Она сделала глубокий выдох и с отчаянной решимостью выпалила:

— Потому что ты, Костя, первый сказал мне, что с Лизой что-то страшное происходит! Ты первый это заметил! Значит, черт тебя побери, ты лучше всех это знал! Ведь именно ты разговаривал с ней куда откровеннее и чаще нас всех! Может быть, тебе стоит прекратить ломать эту комедию?

* * *

В комнате воцарилось молчание. Оно было тяжелым, как туман, царящий на улицах Тарасова.

Донатовский, прищурившись, изучал Ритино лицо, причем оба напоминали Удава и Кролика. Рита, однако, его тяжелый, гипнотизирующий взгляд встретила с достойным восхищения мужеством. Храбро ответив на него, она даже позволила себе дерзкую улыбку.

— Ну, хорошо, — кивнул Донатовский. — Мы поговорим. Раз вы так этого хотите, я пойду вам навстречу, хотя, признаюсь, не люблю сыщиков ни в каком виде. Ни доблестных представителей милиции, ни тем более такую мелкую шушеру, выросшую на плесени нуворишей, как вы. Пройдемте в зал. Там — воздух, которым дышу я, которым дышит Рита и дышала Лиза. Мне будет легче вспомнить подробности наших с ней разговоров, а вам легче понять нас. Потому что мне кажется, что вы, Александра Сергеевна с вашим молчаливым другом, не понимаете, что имеете дело с совершенно особым типом людей, анализировать поступки которых вам, уж извините, не под силу.

Я смолчала, проглотив обиду.

— Мы слишком тонкая и воздушная субстанция, — продолжал он свой сеанс публичного самолюбования. — Наши мысли и чувства отличаются от мыслей и чувств нормального среднего человека. Вы — нормальны, мы — паранормальны…

«Господи, надо же так упиваться собственным бредом», — с тоской подумала я, но прерывать паранормальную личность не стала, памятуя о том, что еще несколько мгновений назад своевольностью чуть не нарушила наше «взаимопроникновение».

В конце концов, в нашей работе нужны зачастую и терпение, и безграничное смирение. Но, господи, где этому учиться? Не в монастырь же идти, в самом деле…

* * *

Мы шли по узкому коридору, пробуждающему в моем воображении картины средневековья. Причем лишенного романтической лакировки, действительно мрачного, действительно инквизиторского, действительно — ужасающего.

Меня так и подмывало поинтересоваться у нашего провожатого, не воображает ли он себя «паранормальным» воплощением Савонаролы.

Наконец мы оказались в небольшом зале, стены которого были окрашены в любимый режиссером красный цвет. Портьеры на окнах ужасали чернотой мрачнее ночи. Сама сцена располагалась посередине и была отделена от зрителя лишь невысоким бортиком.

— Ну, вот и пришли, — горделиво воскликнул Донатовский.

Пройдя в центр сцены, он застыл, заложив руки за лацканы пиджака и слегка наклонившись вперед, отчего его фигура тут же приобрела фарсовое сходство с памятником вождю пролетариата.

Может, отсюда у него и такая незыблемая страсть к красному?

Оглянувшись на Пенса, я обнаружила, что мой невозмутимый Сереженька с трудом сдерживает смех.

Интересно, надо будет потом узнать, что его так рассмешило. Меня все это напрягает, ужасает и отвращает, а Пенс собирается «закатиться, как шарик в уголок»!

Все-таки мужская психология — величайшая загадка для моего слаборазвитого ума!

— Итак, Лиза. Да, действительно, последнее время с ней трудно было работать. Она все воспринимала слишком… Я бы сказал: близко к сердцу. Правда, за счет этого иногда выигрывал образ, но не всегда. Поймите, например, что в случае с Ниной в начале спектакля горечь во взгляде неуместна. Я постоянно пытался вернуть ее к жизни. Но…

Он круто развернулся на высоких каблуках, — кстати, ненавижу я у мужчин маленького роста эти каблуки! Какая-то трусливая расписка в собственной неполноценности! Мне кажется, даже свои физические изъяны надо воспринимать и преподносить с чувством собственного достоинства.

— Но бороться с Лизиным сплином у меня не хватало времени. Честно говоря, я считаю, что отнесся к этому чересчур всерьез. Похоже, ее просто мучил незатейливо-незадачливый роман. Тем паче что в один прекрасный день я увидел ее в обществе весьма импозантного мужчины… Тут недалеко есть маленькое кафе, которое любят посещать актеры. Именно там я их как-то раз и застал. Похоже, они разговаривали о чем-то неприятном для Лизы, потому что она сидела мрачная и не смотрела на него. Проще говоря, наша Елизавета Андреевна «ковыряла взглядом стол» и явно была расположена к истерике. Я сел поодаль, поскольку не видел особого смысла в своем присутствии при беседе. Говорили они так тихо, что, ей-богу, сообщить вам, о чем шла речь, я бы не смог, даже если бы у меня вдруг и появилось бы такое странное желание. А вот чем закончилась это рандеву, я могу описать.

Он задумался и вдруг протянул руку к Рите.

— Сигарету, пожалуйста!

Рита, к моему удивлению, тут же протянула ему сигарету.

Первой моей мыслью было, что Донатовский так разволновался, что непременно захотел закурить. Собственно, так оно и было — он чиркнул спичкой, затянулся, но тут же потушил сигарету.

Я вдруг осознала, что в этот момент его рука с толстыми пальцами, описавшая полукруг, выглядит почти как женская с длинными и нежными пальчиками.

Как это у него получилось — не понимаю! Но я даже глазами захлопала, чтобы вернуться в реальность — потому что это показалось мне просто магией — как выразилась бы моя мамочка, «морок, да и только!»…

Действо тем временем продолжалось. На губах Донатовского появилась легкая полуулыбка с оттенком горечи, и он отвернулся в сторону, досадливо поморщившись.

Потом он посмотрел на невидимого собеседника с ненавистью, легко хлопнул ресницами, тоже как-то идеально по-женски, и сказал:

— Значит, мне не на что рассчитывать?

После этого он швырнул окурок и прошептал:

— Будьте вы прокляты!

Я сидела, оглоушенная, так как только что видела Лизу, и никаких сомнений в этом у меня не возникло.

Донатовский же, как заправский медиум, уже наблюдал за моей реакцией с легкой насмешкой.

— После чего она ушла, как блоковская Незнакомка. Загадочно дыша духами и туманами и все такое… Меня она не соизволила даже заметить, будто меня не было в том пространстве, которое они занимали. Я даже почувствовал себя стариком Мерлином, провалившимся в четвертое измерение. Да к тому же я был чертовски занят ее кавалером, поскольку мне он показался весьма достойным внимания.

— Почему? — спросила я.

— А мой Тригорин… Я же должен с кого-то списывать жесты, взгляды, улыбки. Он крайне соответствовал, на мой взгляд, образу. Я даже пожалел, что отсутствует Федька, которому надо все это намотать на ус. Этот балбес чертовски красив, не спорю, но лоска ему не хватает. Вместо аристократа всегда появляется нувориш, не более… Так что я чуть не вскрикнул от обиды, что Федьки нет, дабы я показал бы ему, как надо вести себя настоящему джентльмену, а не разбогатевшему выходцу из трущоб… Кстати, Саша, знаете, как тот же Чехов характеризовал наших купцов? Дай бог памяти… Ах, вот. «Все они только случайно разбогатевшие обитатели трущоб». Впрочем, за точность цитаты не ручаюсь. Так и мой Федор примерно таков… Ну, ладно. Я отвлекся. Личность этого мужчины была столь примечательна, что я, затаив дыхание, боялся спугнуть момент. Он был настолько аристократичен, что это сквозило в жестах, и в обертонах голоса, и в улыбке. Сколько я мог его наблюдать? Одно мгновение, не больше… Я был обязан это мгновение ухватить! Посему я впился взглядом в этого типа. Он, к сожалению, отреагировал неадекватно на мой интерес. Злобно зыркнул на меня глазами и вышел вон, что-то ворча себе под нос, тут же разрушив первое впечатление, как если бы Венера Милосская вдруг грязно выругалась и сплюнула сквозь зубы, мгновенно превратясь в рыбную торговку. Так что войти вглубь я не успел.

— Как это вглубь?

— Де-точ-ка, я же вам сказал, мы люди паранормальные. Я говорю о нашем умении входить в «малый круг»… Впрочем, о чем это я? Вы же никогда не сталкивались с учением Константина Сергеевича! Малый круг — это «внутреннее я» героя. Знаете, что это развивает? При желании по-настоящему талантливый человек может легко войти в глубь интересующей его личности. Такой телепатический экскурс, когда есть возможность уловить внутреннее «дао» человека.

— Какая жалость, что вы не успели этого сделать! — искренне воскликнула я.

— Да мне хватило и его внешности, — махнул он рукой. — Мне даже думается, что он был внешне воплощенным. То есть внутри он был точно таким же, как внешне. «Лондонский денди», у которого все разложено по полочкам, и он так утомился от этого занятия, что ему смертельно хочется спать. То есть я неправильно выразился. Ему хочется заснуть «смертельным сном». Так лучше и вернее…

Ого! Я начинала смотреть на Донатовского с интересом.

Судя по всему, этот человек мог дать мне куда больше, чем я на то рассчитывала!

* * *

Он увлекся. Он говорил, показывал, и я поняла, что этот человек, если с него снять эту «шелуху» псевдоноваторства, как это ни странно, гениален!

Он полностью погружался в образ: меняясь сам, он превращался в изображаемого.

Очень скоро я прекрасно знала, как выглядел собеседник Лизы, более того — я могла определить, что сей индивидуум наверняка относится к преуспевающим гражданам нашего общества.

И лишь одно оставалось покрытым мраком тайны — что связывало его с Лизой? Адюльтер, который она с наивностью восприняла как большое чувство?

Наша беседа с Донатовским подходила к концу. Он начинал нервно поглядывать на часы.

— Простите, — наконец решился он. — Дело в том, что на сегодня у меня назначена одна небольшая встреча. Так как это рандеву с дамой, я не считаю себя вправе опаздывать. Поэтому…

Он замер, ожидая нашей реакции.

— Да, конечно. Последний вопрос…

— Я слушаю, — кивнул он с готовностью.

— Вчерашний вечер… Вы ничего странного не заметили?

— В смысле? — удивленно вскинул он брови.

— Лиза никуда не спешила? Была ли она спокойной или, наоборот, — взвинченной? Вообще, в ней ничего не изменилось?

— Знаете, я ничего особенного не заметил… Разве что, напротив, если меня и удивило вчера что-то в Лизе, так это ее спокойствие. Нет. И она не только никуда не спешила, но, как мне показалось, ушла из театра одной из последних.

Больше он говорить был не намерен. Снова стал напряженным и деловито взглянул на часы.

Ну, что ж…

Я протянула ему нашу «визитку».

— Если вы что-то узнаете, позвоните. Хорошо?

Он кивнул.

— Хотя не могу вам этого обещать, — не удержался он от насмешливой улыбки. — Я все-таки не люблю сыщиков.

Глава 7

Из «бункерного театра» мы вышли в загробном молчании. Если этакая молчаливость свойственна Сережке, то мое нежелание разговаривать удивило меня саму.

Более того, отчего-то и мои мысли обрели мрачную окраску, будто я только что побывала в пристанище вампиров.

Еще этот ужасный туман! Сейчас он, казалось, засасывает в себя, как огромный троглодит, и более того — сам проникает в меня, превращаясь в туманную инстанцию.

Мы шли по улице, держась за руки, и наконец я поняла, что молчание становится невыносимым.

Мои мысли сбивались, и я никак не могла понять, «катит» Донатовский на подозреваемого или его надо из черного списка вычеркнуть с некоторым сожалением?

По каким-то деталям я вполне могла заподозрить его в убийстве. Тем более что иногда его «паранормальные» глаза зажигались лихорадочным огнем, и тогда я легко представляла его в образе маньяка. Если бы… Если бы с такой же потрясающей легкостью он не становился в одно мгновение совершенно иным!

Что там ни думай, а Донатовский — тип весьма загадочный. Чего стоят его рассуждения о смерти, которыми он порадовал меня в конце нашей беседы!

«Смерть, смерть — вот что является основой любого творчества!» — увлеченно тараторил Донатовский, не обращая внимания на то, что Пенс уже пытается выбраться на свободу.

Словно опасаясь, что мы освободимся раньше, чем он выскажет нам наболевшее, Донатовский занял такую позицию, при которой без его воли наше освобождение становилось невозможным, — то есть, попросту говоря, встал между нами и вожделенной дверью.

«Посмотрите сами, молодые люди, что движет любым поэтом, любым драматургом? Все то же. О нет, не надо говорить мне о любви! Любовь ничего не значит, если она не связана со Смертью! Много бы интереса было у вас к Ромео и Джульетте, если бы они остались живы? Только Смерть и вызывает к себе вечный интерес, завершая бессмысленную картину человеческого существования! Только она придает этому хаотичному явлению хотя бы какой-то завершенный смысл! Поэтому нам становятся понятны гении только после того, как всемогущая Смерть поставит в их метаниях точку, и мы наконец догадаемся, что они хотели нам сказать!»

— Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их всех слились в одну, — вдохновенно процитировал он, все-таки выпуская нас. Его интерес к такому явлению, как смерть, был безусловен. Вот только что это было? Маниакальная страсть, вполне способная вылиться в извращенные формы, или простой юношеский, задержавшийся в сознании экзистенциализм?

Почему он, только что спешащий на встречу, вдруг начисто забыл о ней? Ему хотелось выговориться? Или убедить нас в чем-то?

Странная личность — этот человечек с горящими глазами… И понять его трудно, что-то в нем есть и отталкивающее, и в то же время возбуждающее жгучий интерес.

— А вот черт его и разберет, — пробормотала я, всматриваясь в туман, чтобы хотя бы определиться, где мы находимся.

Такого густого тумана я, сколько живу, — не помню! Видимость была настолько минимальной, что если ты возымел глупость задуматься и внезапно очнулся, определить, где находишься, можно было только с огромным трудом. Поскольку все предметы растворялись в серой пелене уже через несколько шагов.

— Просто ежики мы с тобой какие-то, — проворчала я. — Где мы хотя бы?

— На углу Волжской, — ответил Пенс.

Я призадумалась. Искушение было велико.

Недалеко отсюда находился высотный дом, и там, в одной из квартир улучшенной планировки, жила родная сестра Елизаветы Андреевны Ракитиной — Валерия Андреевна.

То бишь та, которую Рита внесла в черный список первой.

Та, которая могла знать о респектабельном джентльмене, встретившемся в кафе Донатовскому, немного больше.

Я остановилась. С одной стороны, если я не явлюсь пред очи моего босса, он начнет волноваться, и они совместно с Ванцовым устроят невесть что! Но с другой…

— Почему бы мне не попробовать, — привела я, на мой взгляд, весьма убедительный довод. — Как ты думаешь, Пенс?

По его взгляду я быстро определила, что он ничего не думает. То есть мыслительные процессы в его лохматой башке, безусловно, происходят, но они совершенно не касаются проблемы, занимающей мое воображение. Своим вопросом я достаточно нахально вырвала его из размышлений то ли о последних гонках или о еще более животрепещущей проблеме — где достать столь любимый моим другом «Beos». Он вздрогнул и вылупился на меня с таким удивлением, будто я вообще явилась невесть из какого измерения и меня тут быть не должно. Осознав, что я тут и с этим надо смириться, Пенс трагически вздохнул и заморгал глазами.

— Ты о чем? — рискнул поинтересоваться он.

— О Валере, — пояснила я. — Она ведь живет недалеко отсюда. Может, стоит к ней наведаться?

Пенс посмотрел на часы.

— Четыре часа, — сказал он. — Вряд ли она сейчас дома…

— Принимая во внимание род ее занятий, она именно сейчас должна быть дома, — сказала я. — Более того, она обязана быть дома! Или ты не думаешь, что она скорбит по поводу постигшей ее утраты?

И тут Пенс сказал фразу, которая вертелась и у меня на кончике языка.

— Знаешь, Сашка, у меня создалось такое впечатление, что пока я не видел скорбящих.

«А Рита?» — хотелось спросить мне, но, подумав, поняла — Рита тоже почему-то не особенно скорбит!

— В конце концов, мы пока знаем не все Лизино окружение, — сказала я. — Пойдем. Попробуем познакомиться с ее сестрой.

* * *

Для того чтобы побыстрее добраться до Валериного дома от театра, надо было пройти парком…

Стоп.

Я остановилась.

Тем самым парком, где убили Лизу. То есть получалось, что именно к Валере она и шла.

— Пенс, как ты думаешь, могла она идти после спектакля к своей сестре?

— Почему ты так решила?

Я огляделась. Парк был обычным, старинным, с аллеями, украшенными бюстами с отбитыми носами.

Скорее всего даже ночью он не оставался совершенно безлюдным, но Лиза пошла не по аллее. Почему она, прекрасно зная о том, что такие прогулки опасны, потащилась через детские площадки?

Ночью это, пожалуй, самое безлюдное место… Какого же черта она забрела туда, где вообще и днем-то с огнем никого не сыщешь, не говоря о ночи!

— И ничуть не ближе к выходу из парка, — сказала я задумчиво. — Так что мне совсем непонятно, как она там оказалась…

Решительно развернувшись, я быстро направилась именно туда.

— Сашка, я не успеваю за крутыми скачками твоих мыслей из стороны в сторону! — возмутился Пенс. — То мы собираемся посетить Валеру, то тебя несет в противоположную сторону, к контейнерам с мусором!

— Вот и я не могу ее понять, — проворчала я. — Почему она туда решила отправиться? Ведь не приволокли же ее туда силой!

— Могли напугать, — предположил Пенс.

— Ага, и по этой причине она побежала в самое безлюдное место? Логичнее было бы вырулить прямиком на проспект! По крайней мере там, если очень постараться, можно обнаружить ментов и пожаловаться им на преследование! Памятуя их безграничную запуганность нашим таинственным «душителем», они на все сто процентов не остались бы равнодушны к ее просьбе! А наша Лиза почему-то «гребет» к мусорке, как если бы она твердо решила для себя, что лучшего выхода, чем убийство, ей не светит! То есть получается, что она там назначила кому-то встречу?

— Почему ты думаешь, что она там назначила встречу?

— А что еще она тут забыла? Пошла собирать майонезные баночки, что ли? Может быть, мы имеем дело и с очень необычной дамой, я не спорю, но не до такой же степени! Ну-ка скажи — если бы тебе кто-то назначил встречу в таком жутком месте, в каком случае ты бы на нее отправился?

— Я бы вообще не отправился. Особенно ночью, — признался Пенс. — Если «кому-то» приспичило со мной поговорить о важном деле, пусть выберет место поприятнее, чем ночная мусорка! Даже если это часть парка. Это же все-таки далеко не лучшая его часть, согласись!

— А если он пообещал там ей объясниться в любви? — смело предположила я.

— У мусоросборника? — удивился Пенс. — Он что, панк? Нормальные люди вообще-то вряд ли захотят объясняться в любви в таком непрезентабельном месте.

— Ладно, — отмахнулась я. — Мог быть еще один вариант. Она шла к своей сестрице и вдруг увидела некую таинственную личность, которую мы обозначим «Х», с которой как раз была связана ее депрессия. Она его или ее видит и решает выследить. Предположим, она что-то такое подозревает. Скажем, что это маньяк. Давай так — мы ставим следственный эксперимент. Ты будешь этим таинственным маньяком, а я Лизой.

— Сашка, я не хочу.

— Чего ты не хочешь? — удивилась я.

— Быть этим твоим Х. Давай ты лучше пригласишь Донатовского. Он талантливый, а у меня никаких актерских данных! Я не справлюсь, честное слово! Бери с собой Донатовского, и разыгрывайте тут ваши «эксперименты»!

— Да я не могу, потому что он запросто может оказаться этим самым Х! Как ты не понимаешь?! Он же может войти в образ и задушить меня нечаянно! Тебе меня что, совсем не жалко?

Пенс долго смотрел на меня, как будто решал, жалко ему или нет. Потом решил, наверное, что все-таки ему будет меня недоставать, и махнул рукой.

Я уже обрадовалась, но не тут-то было!

— Все равно, — заупрямился он. — Пойдем к этой Валере, а потом уже будем думать! Может быть, она хоть немного прольет свет на эти туманные обстоятельства?

Спорить с Пенсом — занятие бессмысленное. Даже ради меня он не пойдет на уступки, особенно, если ему в голову втемяшится, будто он будет по-идиотски выглядеть. А это ему до ужаса не нравится.

Я с тоской осмотрела парк, поняла, что мой «эксперимент», увы, не состоится, и смирилась.

Как-то я сегодня часто смиряюсь, интересно — ведет ли это к самосовершенствованию?

* * *

Мысли мои все время вертелись вокруг Донатовского. Почему-то пришла на ум реплика из «Чайки».

«Однако он же не выбрал какую-нибудь обыкновенную пьесу, а заставил нас прослушать этот декадентский бред».

Почему наш Донатовский выдернул из пьесы этот устрашающий монолог Нины? Ну, про людей, зверей и куропаток, которые взяли да повымерли?

Может, ему это ближе, чем лаконичная ясность и простота?

«Ну, естественно, ближе, Саша, — ласково заметил мой внутренний голос. — Но ты найдешь массу людей, так же увлеченно выписывающих и повторяющих «словесные кренделя», исполненные, по их мнению, высочайшего смысла, но никто из них не бегает по мусоркам за девушками! Просто сидят себе спокойно и сходят с ума в одиночку! Так что оставь Донатовского на время в покое и сосредоточься, например, на грядущей встрече с Валерой».

Тем более что мы вышли из парка, и из тумана уже выплывал угол высотного здания, в которое, собственно, мы так стремились.

— Как ты думаешь, нам тут хоть немножечко повезет? — спросила я у Пенса, втайне надеясь, что в нем проснется Дельфийский оракул.

Он лишь пожал плечами, сильно при этом меня разочаровывая.

— Хотя бы честно, — приуныла я, открывая дверь в подъезд. — Но я бы предпочла нечестную поддержку…

* * *

Валера обитала на пятом этаже. Вот чего терпеть не могу, так это лифты! Мало того, что, пока тащишься в нем, он воет и дребезжит, как старая несмазанная телега, готовая вот-вот развалиться, так он еще и зависнуть норовит, как какой-нибудь «Windows»!

Перед остановкой он взвыл, как сирена, крякнул и нехотя притормозил. Дверь со стоном открылась.

— Кадавр, — не удержалась я, когда отошла от этого «чудовища» на безопасное расстояние. — Даже рычит, как ужасное, голодное чудовище с одним глазом!

Пенс засмеялся.

— Неуместно, — сухо молвила я. — Все равно обратно пойдем пешком. Между прочим, весьма полезно для стройности ног и профилактики варикозного расширения вен.

Я огляделась и присвистнула.

— Да, неплохо устраиваются в нашей стране мастерицы стриптиза!

— Пип-шоу, — поправил меня Пенс.

— Да хоть поп-шоу, — хмуро отозвалась я, рассматривая с некоторой завистью красивую плиточку, которой были выложены здешние стены. Правда, на стенках моего подъезда содержалась масса полезной информации про «Х-материалы», «Земляничные поляны навсегда», «Металлику» и «Таню-дуру», а тут было совсем нечего почерпнуть для развития ума и фантазии, кроме собственного отражения в чистеньких плиточках, но я уже достаточно развила свой интеллект, не правда ли?

— И как они умудряются поддерживать тут такую чистоту? — проворчала я, подходя к двери с номером «85».

Нажав на кнопку звонка, я стала ждать ответных действий со стороны невидимой обитательницы квартиры.

Никто мне навстречу с радостными объятиями почему-то не спешил.

Я снова нажала на звонок.

— Бесполезно, — сказал пессимистично настроенный Пенс. Наверное, на него все-таки повлияли декадентские настроения господина Донатовского. — Ее нет дома, я же тебе говорил.

По моим понятиям сдаваться было еще рано. Я с новой силой нажала на звонок.

— Сашка, — взмолился Пенс. — Пойдем, а? Ну, хочешь, я все-таки наступлю себе на горло и поучаствую в твоем «следственном эксперименте»?

Я окинула его презрительным взором. Вот чего, на мой взгляд, совершенно не хватает мужчинам, так это терпения.

И тут мое терпение было все-таки вознаграждено!

За дверью раздалось шлепанье босых ног, и женский голос поинтересовался:

— Кто там?

— Простите, нам нужна Валерия Ракитина, — бодро ответила я, сама удивляясь, почему мой голос стал таким «пионерским».

За дверью немного помолчали и осторожно спросили:

— А вы кто?

— Мы из частного сыскного агентства, — выпалила я. Сделала я это зря, поскольку женский голос тут же нагло мне соврал, что Валерии дома нет.

«Какая ложь», — мысленно возмутилась я, нимало не сомневаясь, что только что имела честь беседовать именно с Валерией.

Кровь тут же прилила к моим щекам, и я испытала такую обиду, что справиться с ней мне было трудно. Но я справилась.

— Валера, нам нужна ваша помощь, — взмолилась я.

Дверь приоткрылась.

Теперь в образовавшуюся щелочку мы имели возможность полюбоваться звездой стриптиза. Вернее, ее носом и опухшими от слез глазами.

— Я не могу вам ничем помочь. Даже если бы и захотела, — произнесла она. — К тому же все, что знала, я уже рассказала этому рыжему менту. Оставьте меня в покое, а? В конце концов, погибла моя сестра. И мне не хочется об этом говорить, ей-богу!

— Вы не хотите найти ее убийц?

— Вы все равно ничего не сможете, — произнесла она едва слышно, одними губами. — А перемывать косточки моей сестре я не расположена.

С этими словами она захлопнула дверь.

— Та-ак, — протянула я. — Вламываться не будем?

Кажется, я его сегодня измучила своим нетривиальным подходом к делу! Он посмотрел на меня с таким испуганным и несчастным видом, что я тут же ответила:

— Ладно, не будем…

Пенс с облегчением вздохнул.

— Но есть смысл за ней последить.

— Зачем? — удивился Пенс.

— Она знает куда больше, чем рассказала, — сурово ответила я.

— А не проще поговорить с Ванцовым? — спросил меня Пенс.

— Нет, не проще, — отрезала я. — Ванцов становится ужасно вредным, когда я, по его мнению, начинаю своевольничать. Как и наш милый Андрей. Это же менты, а менты все довольно самолюбивые ребята.

— Как и ты.

— Я не самолюбивая! — возмутилась я. — Просто меня вся эта история ужасно заинтересовала. Как ты этого не понимаешь?

— Понимаю, — с готовностью кивнул Пенс. — Но все-таки почему бы нам не зайти к Ларикову? У него могут оказаться новые сведения о твоей Лизе Ракитиной. А последить за Валерой мы всегда успеем. И потом, — может быть, у нее сегодня такое настроение, а завтра она сама к тебе примчится, чтобы ты помогла найти убийцу ее сестры! Ты же сама любишь говорить, что сыщику необходимо прежде всего терпение!

Я задумалась. В конце концов…

— И потом, как мы будем следить за твоей Валерой в этаком туманище?

Последний довод был самым убедительным. Мне пришлось согласиться с ним, и я вздохнула.

— Ладно. Пошли к Ларикову. А то он, наверное, поднял на ноги Интерпол, пытаясь найти меня уже где-нибудь на Гаити! Они же с Ванцовым психи, им все время кажется, что за мной бегает толпа маньяков! Того и гляди, засунут меня в бочку с краской, чтобы перекрасить в негритянку!

Глава 8

Знаете ли вы, в чем прелесть любой непогоды, включая туман?

Вы почти целый день, продрогший и печальный, расхаживаете по городу, распространяя вокруг себя, как огни святого Эльма, мрачные мысли и безысходность, и только одна мысль греет вас на протяжении всей прогулки — где-то есть небольшая, уютная квартира. Там свистит чайник, из кухни уже доносится приятный запах кофе, а на кресле, поджидая вас, приютился теплый плед.

Миновав еще парочку темных и туманных улочек, мы оказались наконец-то прямо перед домом Ларикова, и я облегченно вздохнула.

— Пенс, иногда ты потрясаешь меня мудростью, — сообщила я. — Иногда твои идеи не лишены здравого смысла! Хотя следственный эксперимент нам все равно проводить придется, просто будем надеяться, что завтрашний день будет ясным и теплым.

Открыв дверь, мы вошли, и тут же встретились с суровой реальностью в образе разгневанного Ларикова.

Он стоял, загораживая проход в комнату, и смотрел на нас исподлобья.

— Ну-с? — спросил он, гневно раздувая ноздри. — Можно поинтересоваться, что все это значит?

— Что? — я постаралась, чтобы мой ответ прозвучал гордо и спокойно.

— Как это что?!

— Да, мне интересно, что ты имеешь в виду, — пояснила я, стаскивая с ног промокшие ботинки. — И, кстати, есть ли у нас горячий напиток? Кофе, глинтвейн, чай?

— Найдется, — хмуро кивнул Ларчик. — Но только после того, как ты мне объяснишь, где вы мотались.

— Культурные развлечения, друг мой, как мне внушала мама, являются неотъемлемой частью выходного дня интеллектуально развитой личности, — произнесла я. — А ты скучал без нас?

— Тебе же было сказано: не разгуливай по городу! — прошипел он.

— Я же не одна разгуливала, а с Пенсом! — возмутилась я. — Или мне теперь не выходить из дома вообще, пока вы не поймаете этого вашего любителя рыжеволосых женщин? А если вы его вообще не сможете поймать? Если он будет терроризировать Тарасов, пока я не состарюсь и не поседею? Может, мне лучше покраситься в серо-буро-малиновый цвет?

Кажется, он сдался и признал мою правоту.

Что-то пробурчав, он удалился на кухню, и очень скоро мои мечты стали явью — всегда говорила, что надо мечтать о малом! — поскольку я устроилась в кресле под пледом, а передо мной дымился кофе и на фарфоровом блюдечке ожидали тосты с брусничным джемом.

Теперь, когда мое маленькое счастье состоялось, я могла приступить к интересующей меня теме.

— Ванцов, кстати, не звонил? — деланно-равнодушным тоном спросила я.

— Звонил, — кивнул Ларчик.

— Ну, и как? Удалось выйти на след этого Страшилы?

Я бросила неодобрительный взгляд на «настенного урода». Надо ж было так испортить мою жизнь своим существованием! Теперь я даже прогуляться одна не могу — только с вооруженным до зубов отрядом!

— Ничего, — пожал плечами Ларчик. — Как всегда. Но с Лизой, похоже, тот же случай… По крайней мере, какой-то старикан, выгуливающий там своего мопса, видел как раз этого типа.

* * *

Вот уж поворот так поворот!

Я этого абсолютно не ожидала…

У меня уже было выстроилась теория — ну, хорошо, хорошо! Еще не выстроилась… Но уже близка к выстраиванию!

Можно, конечно, продолжать упорствовать, даже если я пребываю в заблуждении. Тем более что именно так я и поступлю! Ведь это мог быть подслеповатый старикан?

— Может, он плохо видел, твой старикан? — произнесла я последнюю мысль вслух.

— А ты, стало быть, в таком случае плохо слышишь, — усмехнулся Ларчик.

— Не вижу логической связи, — отпарировала я.

— Тише, — заметил из угла Пенс. — Ребята, последнее время вы только и делаете, что изображаете из себя врагов. Я от этого уже утомился.

— Тогда объясни своей подруге, что незачем вешать на неизвестного преступления, совершенные маньяком! Плюс к этому, вразуми ее еще и относительно того, что совсем небезопасно в данный исторический момент шляться по улицам!

— Ничего себе историк! — возмутилась я. — Конечно, иногда нашу историю делают маньяки, не спорю, но не этот же!

Мы были близки к настоящей схватке! Ларчик набычился, а я вся раскраснелась, и в моих глазах сверкал радостный блеск, как у Орлеанской девственницы перед схваткой.

И все-таки я взяла себя в руки и, переведя дух, сказав себе магическую формулу: «Саша, этот человек недостоин такого пыла», — спросила:

— А кто давал показания первым?

— Не знаю. У Ванцова спроси, — ответил Лариков, тоже присмиревший.

Не удивлюсь, если и он сказал себе, что «Саша недостойна этакого возмущения!»

— Ладно, — вполне миролюбиво спросила я. — Тем более Ванцов мне так и так нужен. Потому как чертова Валера ничего нам с Пенсом не сказала, отправив нас за информацией именно к нему.

* * *

— Что?! — взревел Лариков. — Значит, ты, презрев мои запреты, занималась подпольным расследованием?

Ничего себе… Значит, «подпольщица Саша», да?

Прямо какие-то «вихри враждебные» получаются!

— Почему подпольным? Меня совершенно открыто, официально попросили о помощи. Могу отослать тебя к Рите, которая, собственно, и является в данный момент моим клиентом. Так что давай не будем сотрясать воздух воплями возмущения и обзывать меня нехорошими словами!

— Саша, когда в деле появляется некий господин, называемый «маньяком», частным детективам надо отойти в сторону! Маньяками, к твоему сведению, могут заниматься только государственные органы! Тебе перечислить, что входит в нашу работу?

— Ах, надо отойти в сторону? — возмутилась я. — Тогда какого черта ты-то не отходишь в сторону? Отойди! Но, как я поняла, ты помогаешь Ванцову и никуда не собираешься отходить! Это первое. А второе… Вы меня еще не убедили, что Елизавета Ракитина — жертва маньяка! И не убедите! Хоть целые лекции мне прочтите, я в это не поверю никогда! По одной простой причине…

— По какой еще причине, Саша? Его видели, ты это понимаешь? Или просто не желаешь понимать? Но деться-то некуда… Ви-де-ли!!!

— Да плевать мне, что там видели твои глухослепые стариканы! Может, у них просто фантазия сработала? Вы этого монстрилу повсюду расклеили, вот им и мерещится! Ты сам поставь себя на Лизино место! Ты вышел из театра, время близится к полуночи. Предположим, тебе, чтобы попасть в нужное место, надо пройти парком. Место, согласись, для ночных прогулок в гордом одиночестве никак не подходящее, а тут еще тебя преследует «наш друг душитель». Неужели ты побежишь в самое безлюдное место? Даже если ты очень перепуган. И относительно старикана этого — я бы рванула прямо к нему! Мне было бы наплевать, что он старый и не сможет отстоять мою жизнь и честь! Потому что он все-таки человек, и у него есть собака! Пусть даже простенький мопс, но и мопсы кусают за пятку! А Лиза почему-то тащится на помойку, минуя старика с собакой! Так что, если принимать априори вашу с Ванцовым версию, у нас получается, что Лиза просто мечтала стать жертвой маньяка! И делала для этого в тот вечер все возможное! «Ах, какая удача, — думала она согласно вашей версии. — Надо только завести его поглубже и подальше, чтобы никто не помешал нашему сеансу садомазохизма!».

Я закончила свой монолог, признав, что он излишне горяч. Но зато он достиг цели. Лариков сидел, смотрел на меня, прищурившись, и думал.

— А ведь она права, — сказал он Пенсу.

Почему Пенсу? При чем тут он?

Все-таки мужчины, как дети. Не могут сказать прямо в глаза женщине, что она умнее их!

— Значит, у нас получается…

— У нас получается на сей момент три версии. Первая — ваша. Вторая — что в деле действительно замешан маньяк, и Елизавета Ракитина знала, кто это, была с ним достаточно близка и пыталась его остановить. И третья версия — что это вообще не имеет никакого отношения к маниакальным страстям! К последней версии я склоняюсь больше, поскольку она ближе к здравому смыслу!

— А результаты твоих наблюдений?

— Все катят на подозреваемых, — развела я руками. — Даже Рита. Я, правда, еще не видела родителей Лизы и некого Федора. Еще есть загадочный господин, который фигурирует в двух рассказах — у меня в воображении он почему-то слился в одно лицо, но это могут быть два человека. Один — тот, с которым был роман у Валеры. Второй — тот, которого Донатовский видел в кафе с Лизой. Так что, образно говоря, у нас есть целая колода карт, и каждая тянет в той или иной мере на джокера. И пока у меня голова идет кругом. Выбор слишком велик! Возможные убийцы, что называется, представлены в столь широком ассортименте, что глаза разбегаются и не знаешь, кого выбрать!

— А если попробовать по порядку? — попросил Лариков.

— Хорошо, — кивнула я. — Начнем с Риты.

— Ну, это несерьезно.

— Почему? — удивилась я.

— Она сама попросила нас о помощи.

— А сколько в частной детективной практике случаев, когда тебя просит вмешаться сам убийца, чтобы на него не падали подозрения? И с какого перепугу она к нам обратилась — причем ровно за день до самого убийства? Тебя это не удивляет? На встрече с Донатовским я перехватила пару ее взглядов на него. Она влюблена, Лариков, как кошка! А Донатовский, как я тоже поняла, млел от Лизы! Театр — арена больших страстей, и актеры резко отличаются от нормальных людей! То есть, говоря словами Донатовского, они — паранормальны. Страсти гипертрофированы — так что вполне вероятно, что это могла быть Рита, если бы… Если бы наша Ракитина не была задушена. На то, чтобы задушить человека, нужна сила. Вряд ли Рита была сильнее Лизы. И тем не менее я не могу отвести от нее подозрения до конца — поскольку вероятность того, что она могла нанять кого-то, тоже есть.

— Принял, — кивнул Лариков. — Давай второго.

— Второй у нас даже на маньяка покатит, — усмехнулась я. — Поскольку основой всех интересов Донатовского является Ее Величество Смерть.

* * *

Спектакль заканчивался.

— Уведите отсюда Ирину Николаевну… Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…

Донатовскому показалось, что Игорь произнес это слишком тихо.

Слишком наигранно.

Впрочем, Рита тоже смотрелась куда хуже, чем Лиза.

Лиза… Ах, Лизочка.

Сегодняшний спектакль — дань ее памяти, и все играли старательно. Чересчур старательно.

Сегодня дыхание смерти ощущалось настолько сильно, что каждый из актеров выглядел потерявшимся ребенком.

Занавес. Свет в зале.

Донатовский вдруг поймал себя на том, что уже давно смотрит на это лицо, возникшее из мрака. В первом ряду… Человек сидит и улыбается странной улыбкой, похожий на пришельца из закулисного мира смерти. И у этого типа такой вид, будто уж ему-то известно куда больше, чем господину Донатовскому!

Стоп…

Донатовский прищурился.

«Я его знаю, — сказал он себе. — Черт побери, я его знаю. Я его видел. Где?»

От напряжения ему казалось, что голова напоминает снаряд, готовый вот-вот взорваться. Чем дольше он смотрел на типа, тем яснее становилась мысль-воспоминание.

Он прикрыл глаза. Почему-то он был уверен, что обязательно надо вспомнить этого человека. Где он его видел? С кем?

Рита?

Нет.

Лиза. Лиза. Лиза.

Он вскочил.

Теперь он впился глазами в это улыбающееся лицо. Теперь обладатель оного казался ему действительно посланцем Аида.

— Вот тебе и Лакримоза… Выход в последнем акте, и конь Блед уже нетерпеливо стучит копытом… Как я сразу этого не вспомнил?

Беспомощно оглянувшись, он увидел Федора. Тот стоял, прислонившись к стене, и смотрел на него.

Теперь он все вспомнил!

Последняя репетиция с Лизой. «Ну, на колеснице, — говорит Тригорин Нине. — Агамемнон я, что ли?»

Далее следовал Нинин монолог: — «За такое счастье, как быть писательницей или артисткой…».

Но Лиза сказала не это!

— «Вот приближается мой могучий противник, дьявол. Я вижу его страшные, багровые глаза…» — произнес Донатовский. — Она сказала именно это. Мой могучий противник. Дьявол. Чудовище?

Нет, ты все придумываешь. Ты, как всегда, накручиваешь себя…

Та ссора и ее звонкий голос — ты дьявол! Ты чудовище!

Господи, но вот же — перед ним чудовище. И оно смотрит на него, улыбается… Ведь что-то он должен сделать, иначе чудовище останется на свободе! Оно продолжит свое дело.

Он нащупал в кармане картонный квадратик визитки.

«Я должен ей позвонить, — подумал он. — И в то же время я должен узнать, кто этот человек».

— Костя…

Он обернулся. Рита стояла, протягивая ему букет фиалок.

— Поздравляю с премьерой! Жалко, что с нами нет Лизы.

— Рита, кто этот человек? Ты его знаешь?

Дыхание мешало ему говорить. Казалось, легкие подступили прямо к горлу, распухшие и тяжелые, будто он только что наглотался тумана.

— Ты о ком?

— «Вот приближается мой могучий соперник», — начал Донатовский и прервался.

Он обернулся снова к залу и замер.

Его не было!

— Кос-тя…

Повернувшись к ней, он попытался сказать что-то, но губы не слушались.

— Что с тобой? Да что это с тобой, Костя? Какой могучий соперник?

Встревоженное лицо Риты плавало в тумане. Он прошептал:

— О господи! Рита…

Потом опять обернулся, пытаясь найти странную фигуру, а еще больше — нащупать ускользающую нить.

Только там, в толпе уходящих, он увидел его спину и бросился вслед, еще плохо понимая, что он, собственно, хочет сделать.

* * *

— Цвета в театре — траурные. Чехов, которого он ставит, экзистенциален не хуже Сартра! Знаешь, у меня вообще такое впечатление, что вся жизнь господина Донатовского — «in memorium». Флаг Смерти гордо развевается на этом кораблике, но не в качестве «веселого роджера», а как придание смысла жизни. Может быть, это просто результат патологического страха перед неведомой Вечностью, а может, и бредово-маниакальная страсть? Я бы не стала снимать его с нашей «доски почета»! Хотя временами у меня возникало подозрение, что это лишь игра. Кстати, он уникальный актер! Что, как ты понимаешь, с одной стороны, меня восхищает, а с другой — напрягает. Не разыгрывает ли сей муж предо мной определенный спектакль, зная куда больше, чем хочет показать? Опять же, судя по Лизиному поведению, она хорошо знала своего убийцу, доверяла ему, а Донатовский подходит под эти характеристики, как никто другой!

— Хорошо, я принял и Донатовского. Насколько я знаю, ты посетила сестрицу?

— Сестрица со мной разговаривать отказалась. Попросту захлопнула перед моим носом дверь. Сослалась на Ванцова. Посему мои подозрения на ее счет еще туманны, как погода. Я хочу узнать сначала, что она наговорила нашему Лешеньке. А уж потом я буду ее классифицировать. Хотя мне она показалась изрядно напуганной и агрессивной. Опять же возникает логичное предположение, что такое может произойти с каждым из нас, когда погибает близкий человек. Поэтому, Андрей, я не могу ничего о ней сказать в данный момент. Я бы тоже не пожелала вести задушевные беседы с кем бы то ни было в этаком плачевном состоянии!

— И все-таки я бы за ней последил, — резюмировал Лариков.

— Я тоже думаю, что нужно это сделать. Скорее всего она, как и Лиза, знает нашего «душителя». Соответственно, входит в группу риска.

* * *

Сначала Донатовский даже не ощущал холода.

Вообще он не сразу сообразил, что вылетел из театра без пальто. Ему было не до этого.

Фигура удалялась.

Донатовский ускорил шаг.

Какая-то девица шарахнулась от него в сторону и еще какое-то время оглядывалась с испугом. Впрочем, его это не занимало.

Его занимал человек, спокойно идущий по улице.

«Господи, что я делаю? Какой бред… Я же ничего не знаю об этом человеке. Я не знаю…»

Тем не менее он бежал за ним.

Мужчина оглянулся, недоуменно посмотрел на Донатовского и совершенно спокойно вошел в кафе.

«Замечательно, — обрадовался режиссер. — Может быть, он и ни при чем… Но я должен это проверить!»

Он подошел к таксофону и набрал номер.

— Простите, — услышал он за своей спиной.

Успев нажать на «отбой», Донатовский почувствовал, как по спине стекают капели холодного, липкого пота. «Господи, — подумал он, — до чего противно бояться…»

Он медленно обернулся и встретился взглядом с…

— О боже! — вырвалось у него.

Резкий удар заставил его согнуться. Он с удивлением посмотрел вниз и увидел огромное багровое пятно, растекающееся по свитеру.

Теперь, несмотря на холод, ему было жарко.

Он удивленно поднял глаза и прошептал:

— Вы меня убили?

В глазах было так темно, что Донатовский понял — он остался один.

Наедине с собственной смертью.

* * *

— Кто звонил?

Я пожала плечами, вешая трубку.

— Наверное, ошиблись.

Лариков посмотрел на часы и присвистнул.

— Да, детишки, кажется, мы увлеклись нашими «страшилками» не на шутку! Собирайтесь-ка по домам, а то Александринина матушка подвергнет меня…

— Остракизму, — договорила я за него. — Ладно, Пенс, пойдем. Время в самом деле позднее.

— Значит, завтра ты посещаешь родителей. Раз уж ты напрямую связываешь перемены, произошедшие с Лизой, и тот вечер… Хотя я не уверен, что они что-то могут знать. Ты ведь сама понимаешь, что старикам говорится далеко не о всех «погремушках»!

— Но они могут это почувствовать, — возразила я. — Не надо их недооценивать!

— Ты сама только что обзывала их «глухослепыми»! — рассмеялся мой босс. — Все, идите! Спокойной ночи!

— Да уж, дай бог, чтобы она действительно была спокойной! — пробурчала я, когда мы вышли из дома на улицу.

Туман все еще властвовал над городом.

Глава 9

— И потом, я никак не могу понять, куда я задевала маленькие ножницы? Представь себе, Саша, что-то все-таки не так в моем организме! Я не отдаю себе отчета, мне все еще кажется, что я юная девочка, а мой подлый организм уже решил все за меня, и я постарела! Я слушала мамины жизненные наблюдения вполуха.

— Сашка, мне кажется, тебе надо взять отпуск! Ты выглядешь усталой!

— Угу, — кивнула я. — Кто бы мне его дал, этот отпуск? Я бы уж, ничтоже сумняшеся, взяла!

Я сидела в кресле и смотрела на экран. Хорошо, что «Привычку жениться» я смотрела уже в пятьдесят какой-то там раз, а то вовеки бы не сообразила, что там к чему. Почему-то Вики Андерсон ассоциировалась у меня в сознании упорно с Валерой Ракитиной. Хотя, конечно, сходства у Валеры с Ким Бессинджер не было совсем никакого. Но так уж угодно было моему шальному воображению, и бороться с ним никакого резона я не видела. Раз уж Лиза Ракитина является эпицентром моего «мыслетрясения», — значит, не надо с этим бороться.

— Эльвира не объявлялась? — спросила я.

— Нет, — покачала мама головой. — Вообще-то, может быть, она и появлялась, но меня почти весь вечер не было дома.

— Опять девичник с романсами?

— Какие романсы, когда все уже такие старухи, — всплеснула она руками. — Просто посидели и обсудили, у кого что болит…

— Да уж, девочки, вы точно сдаете свои «суперпозишн»! — вздохнула я.

— А что ты нам прикажешь делать? — развела мама руками. — Возраст, ма шер, обязывает!

— Да ни к чему он не обязывает! В Америке пятидесятилетние матроны спокойно разгуливают в шортах, и ничего! Это у нас куда ни плюнь, большой плакат «Нельзя!!!», с ориентацией на возраст!

— А зачем плеваться? — поинтересовалась мама. — Ты ж не верблюд!

— Не верблюд, — согласилась я. — Хотя иногда так и подмывает побыть им.

— Ты, похоже, близка к депрессии, раз у тебя появились такие неадекватные мысли. Что-нибудь не так?

— Все так, — сказала я, помешивая чай. — Это только моя работа. Иногда я думаю, что умру от рака мозга, так я много и напряженно думаю. И ведь что самое противное, что это совершенно зря! Потому что все потом выходит совсем не так, как мне думалось, а вовсе наоборот! Вот у Пафнутия все просто — одна мысль «Паша красивый!».

— Не решай за беднягу попугая, — возразила мама. — Это его высказанная мысль. А сколько невысказанных? Может, он в данный момент думает о смысле своего существования? Бедная птица! Ее свобода ограничена прутьями клетки, и вряд ли Пафнутий думает только о том, когда заявится его хозяйка и покормит его «Триллом»!

— У меня невысказанных мыслей все-таки больше.

— Но и словарный запас больше, поэтому ты куда чаще освобождаешь свою хорошенькую головку от мысленного мусора. Лучше расскажи, что у тебя там. Освободи голову!

— Да ничего, — пожала я плечами. — Очередная жертва, потрясающая нелепость. Молоденькая девица, актриса, говорят, неплохая… Слушай, что заставляет человека убивать?

— Ты меня об этом спрашиваешь? — удивилась мама. — Я вообще-то никого никогда не убивала. Откуда мне это знать?

— Но ты же учитель литературы! Почти психолог!

— Почитай «Преступление и наказание», — посоветовала тут же мама.

— Неактуально, — поморщилась я. — Там ненормальная ситуация.

— Почему? — спросила она немного обиженно. — Раскольникова можно вполне сравнить с маньяком. Он ходит и убивает старушек.

— Все равно не проходит. Достоевский в этом вопросе не может быть авторитетом. Он не был убийцей.

— Ну, моя дорогая! На тебя не угодишь! Тогда найди мемуары Джека Потрошителя!

— Он их не написал…

— Какая незадача! — иронично заметила мама. — Он просто не мог подумать, что его порывы и стремления окажутся интересными для моей дочери!

* * *

Рита стояла на коленях, и, казалось, весь мир вокруг нее стал похож на кляксу, расплывающуюся в школьной тетради. То есть он расплывался перед глазами и распадался, а она все смотрела на этот ужасный нож и не могла понять, что случилось с Костей.

Она попыталась взяться за рукоятку и тут же ощутила, что пальцы стали горячими и липкими.

Отдернув руку, она испуганно оглянулась.

Из тумана вокруг нее выплывали какие-то испуганные лица. Ее о чем-то спрашивали, но она не понимала, о чем. Кто-то кричал, ужасно пугая ее. Крик этот словно взрывал ее изнутри, но кричала не она. Рита просто не могла бы так закричать, даже если бы попыталась — потому что застыла.

— Помогите… — прошептала Рита, снова пытаясь выдернуть этот нож. Если она его выдернет, может быть, наваждение исчезнет?

Может быть, это вообще ей только снится?

Кто-то дотронулся до ее плеча.

Она дернулась, как от удара кнутом. Прикосновение было мягким, но ей оно показалось резким и болезненным.

Она обернулась.

Лицо, которое сейчас маячило прямо перед ее глазами, она видела первый раз.

— Поднимайтесь, — мягко сказал человек, склонившийся над ней. — Почему вы это сделали?

— Что?

Рита не могла понять, о чем он ее спрашивает.

Где-то совсем близко завыла сирена «Скорой помощи».

— Да не трогай ее пока! — сказал второй туманный голос. Почему они так странно разговаривают?

— И впрямь, Василий! Девка в шоке, ты не видишь?

— Еще бы не в шоке! — сказал, усмехаясь, тот, что навис над Ритой. — После такого-то!

Рита не могла понять, о чем они говорят. Костя лежал на холодной земле, без пальто, и это их почему-то не волновало.

— Заберите девицу отсюда! — скомандовала высокая женщина в белом халате. — Вы не видите, что она мешает?

Кто-то резко поднял Риту с земли и оттащил в сторону.

Она хотела вырваться, но поняла — у нее на это нет сил. Как будто все свои силы она истратила на попытку вытащить из Костиного живота этот ужасный нож?!

* * *

За окном было темно. «Ну и жизнь, — подумала я, с тоской смотря на улицу. — То туман, то темень».

Просто мрак какой-то…

Мой монстр притаился там, во мраке.

Хотя пока…

Я вздохнула.

— Пока ты — лишь «подземных снов пустое порожденье»… Не облеченный еще в телесную оболочку, похожий на призрак, неуловимый и загадочный. Может быть, тебе это нравится. Скорее всего ты балдеешь от собственной неуязвимости… А твоя неуязвимость в том, что ты невидимка! Ничего, ничего. Не так уж много времени у тебя осталось. Ведь, как только ты будешь реален в моем восприятии, ты станешь уязвимым!

Поскольку в тот момент, когда я, несмотря на мою бестолковость сейчас, тебя вычислю, ты превратишься в человека.

— Ну, конечно, — тут же объявилось мое «алтер эго». — Дело за малым — найти его. Это так просто… Возьми да нарисуй… Еще одного невнятного «монстрилу». «Точка, точка, запятая — минус, рожица кривая, палка, палка, огуречик — вот и вышел человечек…» Больше у тебя, радость моя, ничего нет. Немного предположений, масса заблуждений и целый ворох ненужных эмоций.

— Завтра будет яснее, — возразила я. — Завтра все мои «палки и огуречики» оформятся в более реальные очертания…

— Завтра? — расхохотался мой внутренний голос. — А если завтра окажется — поздно?!

— Вот мрачные мыслишки оставь при себе, — отмахнулась я. — Иначе я ни до чего не додумаюсь вовеки!

Правда, додуматься мне ни до чего и не удалось.

Усталость оказалась сильнее жажды соображать и после недолгой битвы одержала победу.

Я закрыла глаза, твердо решив еще немного подумать, но — увы!

Мир реальный мгновенно уступил место ирреальному. Я заснула.

* * *

Сон мой был сумбурным.

Почему-то я разгуливала по парку с огромным мопсом — то есть это был действительно мопс, гигантский, ростом с боксера. Вокруг меня точно с такими же мопсами разгуливал сонм стариков и старушек, и все они как будто чего-то ожидали. Во всяком случае, вид у них был загадочный.

Я сначала недоумевала, наблюдая за их ужимками и подмигиваниями, но потом все-таки рискнула поинтересоваться у одной старушенции, чего все ждут.

— А ничего, — расхохоталась она и, лихо свистнув, взлетела вверх. Причем мопс служил ей воздушным шаром.

Наконец в самом конце аллеи появилась женская фигура, и при более пристальном внимании я с ужасом поняла, что передо мной Эльвира!

Эльвира бежала, поминутно оглядываясь, и ее уже рыжие волосы развевались по ветру.

На лице ее был написан такой ужас, что я и сама насмерть перепугалась.

Мои стариканы тут же попрятались по кустам, причем один из них, довольно мерзкий толстяк с отвисшей нижней губой, пробегая мимо, подмигнул мне и прошептал:

— Сейчас начнется самое интересное!

— Что — интересное? — спросила я, оглядываясь, но его уже и след простыл!

Я снова посмотрела на Эльвиру. Она бежала в сторону мусорных ящиков.

— Элька! — закричала я. — Нельзя! Туда нельзя!

Но она меня не слышала.

Две морщинистые руки тут же зажали мне рот, и голос толстяка прошипел прямо в мое ухо, обдавая его мелкими брызгами слюны:

— Не лишай нас удовольствия!

Я попыталась вырваться, но он оказался на удивление сильным.

В это время где-то раздался вой милицейской сирены.

Как не вовремя, подумала я, ведь еще мгновение, и я увидела бы нашего душителя!

* * *

Как не вовремя, — простонала я, просыпаясь от назойливого телефонного звонка.

Подняв трубку, я пробормотала:

— Алло…

— Сашка?

— Ну, конечно.

Я посмотрела на часы.

— Лариков, ты обалдел, что ли? — заорала я. — Время еще пять утра… Тебя осенила мысль, достойная моего внимания настолько, что надо будить меня ни свет ни заря? Я вообще имею право на сон?

— Сашка, случилась беда, — проговорил Лариков.

Я подпрыгнула на кровати.

Первой мыслью было, что беда приключилась с Эльвирой. В конце концов, мой гадкий сон запросто мог оказаться вещим.

Только не с Эльвирой! Пожалуйста, господи!

Я уже видела Эльвиру, такую беззащитную. Ее догнал проклятый монстр.

— Беда? — пересохшими губами переспросила я. — С кем?

— Ну, как тебе сказать…

Он замялся.

О господи, все-таки с Эльвирой… Иначе как понять странные лариковские экивоки?

— Ларчик, — взмолилась я. — Перестань меня мучить. С кем беда? С Эльвирой?

— При чем тут Эльвира? — удивился Лариков. — Нет, не с ней. Она вообще к этому не имеет отношения.

— Слава богу, — выдохнула я. — Но с кем тогда?

— Почему ты подумала об Эльвире?

— Господи, Андрей, просто мне сон страшный приснился. Я потом расскажу. Так что там такое случилось?

— Только что позвонил Ванцов. Ты только не волнуйся, малышка, ладно?

— Ларчик, если ты немедленно не начнешь говорить вразумительно, я тебя при встрече поколочу, — предупредила я, начиная терять терпение.

— Донатовский убит, и Рита арестована. Похоже, его убила именно она, Сашенька!

— Что?!

Рита — убийца? Это не укладывалось в моей голове!

Рита? Донатовского?!

Да не может этого быть!

— Почему? — спросила я. — Почему вы в этом уверены?

— Она была там. В невменяемом состоянии. Вся в крови, склонилась над Донатовским и пыталась вытащить из него нож.

— О боже, — выдохнула я. — Нет…

— Сашка, я тебя понимаю, но обстоятельства доказывают, что ты была права.

— Да в чем?! В чем я была права?

— Ты же сама говорила, что Рита вызывает подозрения!

— Ларчик, милый, я не знаю, что там произошло, но только я бы не стала так уж верить в Ритину вину!

— А факты?

— Я все понимаю, Андрей… Ладно, я сейчас выезжаю. Через полчаса постараюсь быть у тебя…

— Не спеши, — сказал Ларчик. — Теперь уже спешить не обязательно…

«Еще как обязательно, — подумала я. — Именно сейчас от меня зависит судьба человека. Поэтому сейчас я потороплюсь, чтобы меня в очередной раз не оставили в дураках…»

* * *

Утренний Тарасов был похож на полусонного ребенка. Капризно потягиваясь, он не хотел вставать, и только редкие прохожие встречались на его девственно-чистых улицах.

Рита сидела, обхватив колени руками. Ее сейчас ничто не трогало — она вообще отсутствовала в реальном мире. Сначала ей просто хотелось куда-то убежать. Неизвестно куда — да и не важно, хоть в смерть…

Происходящее было кошмаром, и почему-то ей вспомнились слова матери, сказанные давным-давно, еще в далеком детстве: «Рита, если снится кошмар, надо прочитать молитву и проснуться».

Может быть, именно так и надо поступить?

Просто прочесть молитву — и все окажется неправдой? Эти голые, серые стены исчезнут. Она проснется в своей кровати и испугается, потому что опять проспала репетицию! Мир обретет правильную форму, а все страшное и непонятное растает, как дым. Останется только запах утреннего кофе и свежих булочек, такой чудесный, такой мирный, такой желанный — особенно сейчас!

Она закрыла глаза, и ее губы зашептали знакомые с детства слова:

— Живый в помощи Вышнего в крове бога Небесного водворится…

В полумраке сознания вдруг появилось чье-то странно знакомое лицо. Оно было расплывчатым, как весь мир теперь, но Рита почему-то ужасно боялась узнать его. Нет, узнать было необходимо — потому что она почти стопроцентно была уверена, что если узнает эту улыбку, то многое поймет.

Например, она поймет, кто это все сделал.

О только не это!

Воспоминание о Константине ударило сильнее даже, чем Рита ожидала.

«Константин Гаврилович застрелился…» — вспомнила она слова из «Чайки». Последние слова.

— Это невыносимо, — простонала она и со всего размаху ударила кулачком по ледяной стене. — Я никак не могу вспомнить. Я же просто боюсь, боюсь, боюсь!!!

* * *

Я мчалась по утреннему Тарасову. Скорость я развила реактивную и искренне радовалась тому, что на улицах мало людей, а то бы невесть чем кончились для них столкновения с этаким болидом!

Господи, да я даже не думала о том, что совершенно не выспалась, а день наверняка задастся тяжелый!

Если можно охарактеризовать мое состояние словами, то определение «лихорадочно-возбужденное» подошло бы, как нельзя кстати.

— Ох, встретился бы мне этот тип, своими руками бы придушила! — пробормотала я.

Мир был таким прекрасным в этой снежной чистоте, что те, кто вторгался в его спокойное великолепие с собственными мелкими страстишками, с убийствами и прочими воплощениями своих болезненных умов, казались мне личными врагами.

Верила ли я, что это сделала Рита?

— Сейчас, — криво усмехнулась я. — Уж больно простое решение.

Хотя, с другой стороны…

Нет, сначала я пообщаюсь со всеми участниками этой грандиозной драмы!

Теперь я уже не сомневалась, что все поезда, все корабли кружат в одном волшебном круге! Две жертвы из одной компании — не слишком ли это даже для самого интеллектуального на свете маньяка?

И стоит ли на этот раз поверить в случайность?

— Да еще и сам Донатовский… Уж рыжим-то он точно не был!

Я взбежала по ступенькам и нажала на звонок.

Мой рабочий день начался.

Глава 10

Мой рабочий день начался со скандала.

То есть по большому счету это было нельзя так назвать. Потому что сначала я все-таки выпила кофе, потом мы с Лариковым делали вид, что происходящее нас мало занимает, — просто вот Александре Сергеевне сегодня ужасно захотелось прийти на работу пораньше. Мы пили кофе в молчании, при этом каждый боялся грядущей ссоры и в то же время знал, что она, увы, неизбежна.

Начала ее я. Поскольку именно мне принадлежал первый вопрос, нарушивший псевдоидиллию:

— Что там произошло?

— Ночью обнаружили Донатовского с ножом в животе. Рядом с ним была Рита, которая…

— Вся была в крови и пыталась завершить начатое, — кивнула я нетерпеливо. — Это я уже слышала. Кто вызвал милицию?

— Какой-то старик.

— Выгуливающий собачку, — усмехнулась я. — И собачка, что самое интересное, наверняка была мопсом…

— Сашка, не надо, хорошо? А то от твоей иронии уже тошно!

— Я же и говорю, — передернула я плечиком. — Ментам по жизни не хватает иронии и жалости. Это мешает им «зрить в корень»!

— Зато у тебя сплошная ирония и жалость, — съерничал Лариков. — Старик, кстати, действительно выгуливал собаку. Но эрдель-терьера.

— Просто какое-то сборище пожилых кинологов, — кивнула я. — Добровольные помощники милиции… Тебя это не напрягает? Вы их имена и фамилии-то на всякий пожарный случай записываете?

— А что? — напрягся Лариков.

— Да так, ничего… Просто интересно, не зовут ли их Павликами Морозовыми случайно. И Зоями Космодемьянскими…

— Нет, вот так их не зовут. И вообще мне недоступен твой ход мыслей.

— Конечно, недоступен, — кивнула я. — Вы засунете бедную Риту в психушку и повесите на нее деяния этого красавчика, так?

Я показала на «монстрилу».

Ох, ты дождешься — пообещала я монстриле. Нарисую кружки на твоей физиономии и буду играть в «дартс»!

— Ты хочешь сказать, что нам это выгодно?

— Я хочу сказать, что есть презумпция невиновности. И нечего сразу обвинять человека в преступлении!

— Сашка, я вообще-то не Ванцов, — тихо напомнил мне Ларчик. — И к ментуре никакого отношения не имею. Я, в общем-то, частник проклятый, как и ты. Так почему ты на меня вот так с ходу набросилась?

— Не знаю, — честно призналась я. — Ванцова-то сейчас нет. Вот он появится — тогда не волнуйся! Я уж не премину накинуться на него. Так что прости, я и в самом деле сейчас срываюсь на тебе…

— Ничего, можешь еще разок, — сказал он. — Честно говоря, мне и самому не нравится эта история с Ритой.

— А чему тут нравиться? Девочка шла из театра и увидела своего возлюбленного в луже крови… У нее скоро крышу сорвет от жизненных сюрпризов, а ее еще и в психушку норовят засунуть! Вряд ли такая житейская коллизия способна понравиться нормальному человеку!

Допив кофе, я начала одеваться.

— Ты куда? — поинтересовался Лариков.

— Сначала к Ванцову. Потом — к родителям Валеры и Лизы. Кстати, о Валере… Ванцов тебе ничего не говорил?

— Нет, — ответил Ларчик. — Она сказала ему, что уже давно жизнь сестры была под покровом тайны. Вроде бы Лиза не хотела рассказать ей о своей жизни, а та и не настаивала. Поскольку они с Лизой, хоть и двойняшки, очень разные. По ее мнению, Лиза вообще была со странностями и, как бы помягче выразиться… В общем, Валера считала Лизу ужасной ханжой.

— Плохо… Слушай, возьми ее на себя, а? Ты обаятельный, может быть, у тебя получится?

— Я подумаю, — пообещал он. — Если что, звони.

— Не премину, — поклялась я.

Хотя в свете последних событий лучше бы не звонить из таксофонов…

Таксофонов.

— Андрей, — обернулась я уже с порога. — Он был убит в таксофоне, ведь так?

— Да, — кивнул он.

— И время было около двенадцати?

— Да.

— Значит, это он мог нам звонить, — выпалила я. — То есть он кого-то узнал. Понимаешь, Андрей? Рита тут совершенно ни при чем!

— Как это?

— Его убил тот человек, которого он видел с Лизой в кафе! Он его узнал и побежал нам звонить, потому что вспомнил еще что-то, связанное с этим человеком! Знаешь, как бывает — видишь человека, и вдруг само собой припоминается нечто давно забытое, но ужасно важное…

— Сашка! — устало проговорил Ларчик. — Тебя опять понесло на крыльях фантазии неведомо куда?

— Ладно, — проворчала я. — Мои фантазии, кстати, иногда оказываются удивительно жизненными. Если ты потрудишься припомнить, иногда мы выигрывали дела только благодаря моим таким «презренным» фантазиям!

С этими словами я вышла на улицу.

В конце концов, время покажет, насколько глупы или верны мои так называемые «фантазии»!

* * *

На улице все еще царила унылая беспросветность. Нет, туман закончил свое победное шествие, но постарался все-таки испортить погоду, оставив после себя теплую, мерзопакостную слякоть и серое небо. Это самое небо нависло, казалось, прямо над головой, в такой опасной близости, что, казалось, вот-вот обрушится и придавит.

— Как-то все складывается по-глупому, — пробормотала я. — Если повнимательнее посмотреть, то ужасно глупо! Да что такого, черт побери, должны были сотворить Елизавета Ракитина и Донатовский, чтобы у кого-то возникло желание избавить от них человечество? Или что такое они могли знать, пребывая в маленьком, полуподвальном театрике? Может, там было видно, как в соседнем овощном магазине покупателям героин в огурцы подкладывают? Или этот странный «джентльмен» из кафе на самом деле — дон Вито Корлеоне какой-нибудь захолустный? Ну не за знание же системы Станиславского их преследовали!

Можно было придумать целый ворох версий, но безумию превосходящих одна другую, и споткнуться о самую незначительную, самую глупую, самую иррациональную — именно такая нередко, к моему удивлению, оказывалась верной!

— Никогда на свете мне не понять психологию преступлений, — посетовала я, рассматривая меланхолично и отстраненно сидящую напротив меня на лавочке в ожидании автобуса пожилую леди.

Дама отчего-то недоуменно вытаращилась на меня и испуганно отсела подальше.

Ах да… Всему виной моя дурацкая привычка обсуждать свои проблемы вслух — сообразила я. Понятная реакция… Стоит юная девица и рассуждает о психологии преступника.

Мне даже захотелось извиниться, но подошел автобус.

Забравшись в него, я увидела через оконное стекло все ту же пожилую леди. Вспомнив, что старики предпочитают ездить на общественном транспорте, я вздохнула. Их жизнь, увы, строго регламентирована. От и до… Попробуй прожить на триста рублей в месяц!

Вот они и прогуливаются по паркам с мопсами — такими же древними, как их хозяева…

«А все-таки интересно было бы пообщаться с кем-нибудь из наших свидетелей, — подумалось мне. — Надо узнать у Ванцева их фамилии… Тем более что эти старички могут оказаться и сами убийцами».

Да запросто!

Может, они таким вот нехитрым способом за нравственную чистоту борются!

Впрочем, мне сейчас предстоит выклянчить у Ванцова так много, что…

— Еще одна просьба погоды существенно не изменит, — прошептала я, смотря на серый, замученный непогодой Тарасов. На окнах появились дождевые капли. «Ненавижу зимний дождь, — подумала я. — В этом есть такая же глупая ненормальность, как в нелогичных преступлениях».

* * *

Есть несколько заведений, которые я ненавижу посещать. Насчет самого первого вы, безусловно, сразу догадались — это зубоврачебный кабинет. Второе, — наверное, загс. Я там еще ни разу не была и не пойду скорее всего. Уж больно мне не нравится, когда какая-то тетушка с красной лентой милостиво позволит мне поцеловаться с Пенсом! Уж я сама буду решать, когда мне с ним целоваться!

А третье заведение, которое я глубоко и навечно ненавижу, это прокуратура. Не то чтобы я не любила так сильно Лешку Ванцова — да нет, я его очень люблю, но не в родных его пенатах! А уж церберов, всю дорогу встающих на моем пути к Лешке, вообще трудно перенести!

Поэтому, когда я подошла к устрашающе серому зданию и увидела на крыльце его долговязую фигуру, сердце мое запрыгало от радости в груди, как мячик!

Он стоял, разговаривая с каким-то толстым дядькой, в одной руке у которого болтался мобильник, а другой он жестикулировал перед Лешкиным носом, пытаясь донести до него смысл своих запутанных речей.

— Мне наплевать, — отрезал непонимающий Ванцов. — Если этот твой парень напортачил, почему я должен помогать ему отмазаться?

— А он сколько разов помогал? — гундосил мужик. — Ты, в конце концов, должен понимать, что мы без Варяга как без рук!

— Слушай, подойди сам к Кравченко, а?

Лешка заметил меня и, так как его явно тяготил разговор с «опером», помахал мне рукой.

Я подошла к нему и остановилась рядом.

— Сашка, что случилось?

Лешкино лицо стало озабоченным.

— Это ты меня спрашиваешь, что случилось? — сердито фыркнула я.

Любопытный «опер» зашевелил ушами, делая при этом вид, что ему нисколько неинтересно, о чем мы будем разговаривать.

— Горбухин, иди к Кравченко, — попросил сладко-ехидным голоском Ванцов. — Мне сейчас не до тебя. Видишь — ко мне девушка пришла.

— Значит, вот ты какой, Ванцов? — проныл этот противный Горбухин. — Девушка к нему пришла… А ты девушками в нерабочее время не можешь заниматься?

— Горбухин, — очень тихо произнес Ванцов. — Еще одно слово — и я поставлю вопрос о твоем пребывании в этом здании. Ты понял?

Горбухин сразу поник и, кивнув, отправился в означенное здание.

— Ну? По какому поводу мы так злобствуем? — спросил, нахмурившись, Лешка.

— По поводу Риты, — сказала я.

— Ага, — кивнул Лешка. — Нужно быть идиотом, чтобы не догадаться об этом сразу. Слушай, Сашенька, у меня мало времени на перекус, и если ты согласишься, я приглашаю тебя вон в ту забегаловку…

Он жестом показал на «Бургер ройял».

— Там и поговорим.

— Ладно, только я сама за себя плачу, — проворчала я.

— Что, всерьез одолели феминистские настроения? — пошутил Лешка.

— Нет, просто наш разговор может выйти за рамки, и я не хочу быть тебе обязанной за какой-то там вонючий «фишбургер», — откровенно призналась я.

— Как пожелаете, мэм, — слегка склонил он голову в шутливом полупоклоне. — Хотя можно взять свежий «фишбургер». А совсем не вонючий и просроченный…

Он сохранял серьезную мину, но глаза у него смеялись.

— Интересно, настанет ли такой святой момент, когда вы с Лариковым начнете относиться ко мне серьезно? — вздохнула я.

— Как только ты станешь скучной, — пообещал Ванцов. — Только — тебе это надо?!

* * *

— Ну-с? — начал он разговор, после того, как засунул в себя четвертый гамбургер. — Так что тебя интересует?

— Рита, — напомнила я.

— Ах да… Ри-та. Значит, слушай, детка. Твоя Рита сидела прямо над трупом только что убиенного гражданина Донатовского и пыталась вытащить нож из раны. Соответственно, ее милые, маленькие ручки были обагрены кровью и лицо, я бы сказал, было угрюмым и мрачно-сосредоточенным.

— Интересно, какое у тебя было бы лицо, если б ты нашел этакое? — хмыкнула я.

— А можно пока не перебивать? — поморщился Ванцов. — На наши вопросы твоя Риточка ничего вразумительного не ответила. Более того, она произвела впечатление человека, не вполне отвечающего за свои поступки. Выжать из нее, почему ей взбрело в голову так поступить с гражданином Донатовским, нам не удалось. Хотя есть предположение, что сей муж попросту отверг ее любовь, сфокусировав чувства на некой Елизавете Ракитиной.

— И что? Мало ли в кого я там влюблюсь, я же не бегу его убивать?

— Но ты и не ложишься каждую весну на лечение, — развел он руками. — Видишь ли, Сашенька, Рита очень известный на Алтынке человечек… И, знаешь, как она угодила туда в первый раз?

— Наверное, кого-нибудь зарезала, — брякнула я.

Шутка получилась неудачной.

— Почти, — кивнул Ванцов. — Она пыталась убить своего возлюбленного, а потом покончить с собой. Так что, Сашенька, миленькая ты моя, все улики против нашей с тобой девочки Риты! И ничего ты поделать с этим не можешь, ведь так?

— Разве что найти настоящего убийцу, — вздохнула я.

— И доказать его вину и Ритину непричастность, — согласился Ванцов. — Но это нонсенс. Потому как я сам вынужден поверить реальным фактам. Не спорю, девочка очень милая, но… Против фактов прут только полные кретины, а?

— Вот одну такую особь ты как раз видишь перед собой, — улыбнулась я ему. — Я хотела тебя попросить об одной услуге…

— Внемлю, ангелочек.

— Адреса свидетелей. Ну, тех стариканов с мопсами…

— Да не жалко, — он полез в записную книжку. — Есть где и чем писать?

— Спрашиваешь!

Я достала свой маленький «органайзер» и, раскрыв его, выжидательно уставилась на Ванцова.

— Фиксируй, — кивнул он. — «Лаврентьев Иван Демидович. Вольская, шестьдесят пять, квартира три. Миронова Валентина Сергеевна. Равнинная, дом пять, квартира один. Сельянинов Андрей Валерианович. Танкистов, восемь, квартира триста шестьдесят». Только не бей их сапогами, памятуя о преклонном возрасте!

— Не буду, — пообещала я, пряча в сумку блокнот и поднимаясь со стула. — Большое гран мерси.

Я чмокнула его в щеку.

— Это взятка? — поинтересовался он, лукаво улыбнувшись.

— Ну, в общем, да… Чтобы ты помягче относился к моей клиентке!

— Я женщин не избиваю, — заверил меня он. — Кстати, о женщинах… Ты все-таки не разгуливай со своими рыжими кудрями одна без Ларька и Пенса.

— Как? — удивилась я. — Вы же поймали Риту! Она скорее всего и есть наш маньяк!

— Фи, Данич! — поморщился он. — Ты могла бы иногда обходиться без подколок?

— Тогда это была не я, мон шер, — усмехнулась я и послала ему на прощание воздушный поцелуй.

* * *

По счастливому стечению обстоятельств все эти стариканы жили вблизи друг от друга. Там же находился и дом родителей Лизы.

Так что мотаться по городу из одного конца в другой мне не придется!

Более того, тут же недалеко располагался дом Валеры, а еще за несколько кварталов — то ночное кафе, где она устраивала свои «пип-, поп-шоу».

Зловещий парк находился прямо посередине. Если бы рядом со мной был сейчас Пенс, можно было бы все-таки провести «следственный эксперимент», но, увы, сегодня он развлекался починкой компьютера на работе, и отвлечь его от столь увлекательного занятия я уж точно не смогла бы!

Поэтому следственный эксперимент придется отложить, скажем, на вечер. К тому же вечером ситуация будет более правдоподобной!

Немного подумав, я все-таки решила начать с «родительского» дома.

Благо, что он как раз высился передо мной. Такой напыщенный и немного самонадеянный, как все «высотки» на свете. И такой же безлико-банальный…

Я и сама не знала, что я там найду.

Может, хотя бы узнаю, почему с Лизой произошла такая разительная перемена?

Или кто тот загадочный мужчина, одетый как «лондонский денди»? Имеет ли он ко всему этому отношение?

А может быть, мне расскажут, чего боится Валерия Ракитина, или…

Я грустно вздохнула. Этот вариант тоже был реальным, и, вероятно, куда реальнее всех остальных!

То есть что мне не расскажут ни-че-го!

Но попытаться-то надо? Так что я направилась прямо туда, сама еще не ведая, что в тот момент, когда меня посетило это решение, я вступила на путь, ведущий к разгадке.

Глава 11

Они жили на восьмом этаже, и мне пришлось воспользоваться лифтом.

Итак, я поднялась, позвонила в дверь и стала ждать. Раздались шаги, достаточно быстрые и легкие для особ преклонного возраста, а потом меня очень долго изучали в дверной глазок. Наконец, решив, что я вряд ли представляю опасность для окружающих, дверь открыли, и передо мной возникла высокая женщина лет пятидесяти с гаком. Спина у нее была такая прямая, что я тут же осознала собственную сутулость. Голову, украшенную высокой прической, именуемой в народе «банкой», она держала гордо и царственно, как истинная королева. Взгляд был спокойным и прямым и все-таки не лишенным надменности, что, безусловно, играло против нее.

— Добрый день, — приветливо и обаятельно «чизнула» я.

— Здравствуйте, — с легким оттенком удивления протянула она, рассматривая меня с легким недоумением. — Вам кого?

— Меня зовут Александра Данич, — представилась я. — Я от Алексея Ванцова… Его помощник. Хотелось бы уточнить кое-какие детали…

Я не сомневалась, что она немедленно начнет звонить Лешке, и знала, что он меня не выдаст.

Но, как это ни странно, она мне поверила. И даже не стала спрашивать у меня «ксиву». С неожиданной для меня доверчивостью, которую я охарактеризовала бы как «равнодушную», она шире распахнула дверь и с легким вздохом изрекла:

— Проходите…

— Спасибо, — поблагодарила я ее, проходя внутрь квартиры.

Она вошла следом и опять же царственным жестом указала мне на стул.

— Присаживайтесь, Александра… Простите, я привыкла называть людей по имени-отчеству. — Сергеевна, — тут же подсказала я.

— Спасибо. Меня зовут Мария Валерьевна. Но, впрочем, вы это, наверное, и без меня знаете?

Я кивнула.

— Так что за детали вас интересуют?

— Ваши дочери, — сказала я.

— У меня осталась одна дочь, — совершенно спокойно сообщила «гранд-дама». — Вас интересует именно она?

— Нет, — покачала я головой. — Как раз куда больше мне хотелось бы узнать о Елизавете.

— А я и говорю о Елизавете, — мягко улыбнулась женщина. — Видите ли, Александра Сергеевна, к Валерии я уже пять лет не могу относиться как к своей дочери. Поэтому я и подразумевала Лизу. Хотя, должна признаться, и она начала меня последнее время расстраивать…

Она тяжело вздохнула.

— Да и не только меня. Знаете, Александра Сергеевна… Впрочем, о чем это я? Ах да… Лиза. Что вас интересует?

— Говорят, что последние дни Лиза очень изменилась, — бросилась я «в омут головой». — Вы были близки с ней?

— Конечно, — кивнула она. — Моя девочка была со мной всегда откровенна. Как же иначе?

— Тогда, может быть, она называла вам причину, по которой она так переменилась?

— Да она же не переменилась нисколько! — мягко сказала Мария Валерьевна. — Лизонька была такой же, как обычно, смею вас заверить! Это все бредовые фантазии господина Донатовского, не так ли? Ах, этот Донатовский! Мне кажется, если бы он был скромнее, ничего с Лизой не случилось бы!

— Но он тут при чем? — удивилась я.

— А эти выходы на сцену в неглиже? — презрительно фыркнула она. — Детка, вы всерьез думаете, что это было так необходимо для юной особы? Тем более что у Лизы был такой представительный жених…

— Жених? — подскочила я.

— Ну, да… Александр Иванович Мальчевский. Как, вы ничего о нем не знали? Как же так? Разве я не упоминала о нем? Да быть того не может! Очень интересный человек, замечательный… Ай, как плохо работает у нас прокуратура! Да и как ей работать хорошо, если там работают такие молоденькие девицы?

Последнее замечание я мужественно пропустила мимо ушей.

— Вы… не подскажете мне, как его найти?

— Да, конечно, — кивнула она. — Хотя я не могу понять, зачем он вам. Он совершенно непричастен к случившейся трагедии, уж поверьте мне! Он ведь человек занятой, беспокоить его, право, не стоит. Но так и быть, дам вам его координаты… Хотя пообещайте мне, что не будете чрезмерно настойчивой!

По ее взгляду было нетрудно догадаться, что Мария Валерьевна ужасно не любит, когда ей перечат.

И я не стала, хотя, как вы знаете, больше всего на свете люблю именно «перечить» таким, как она, дамам…

* * *

— Какая ссора?

Мария Валерьевна при моем вопросе о том происшествии еще больше выпрямила спину, и ее глаза округлились, став похожими на совиные.

Если к этому прибавить еще ее длинноватый нос, который слегка загибался книзу, сходство получалось идеальное.

— Понимаете, Рита…

— Ах, ну понятно! — качнула она своей «банкой». — Это всего лишь Маргаритины измышления! Если бы вы знали нашу семью, вы бы поняли, как заблуждается эта девочка! У нас, дорогая, в семье существует неписаный закон — никогда, даже в минуты праведного гнева, мы не повышаем голос! О какой же тогда ссоре может быть речь?

— Ссоры иногда… — начала я и осеклась.

Спорить с Марией Валерьевной было так же бессмысленно, как пытаться расшевелить статую. Она просто не хотела знать моего мнения, всем своим видом показывая, что мои попытки обречены на провал.

Так что замечание о том, что нередко ссоры происходят без повышения тона, я проглотила. Если я начну, не приведи господи, опровергать незыблемые традиции, в которых якобы существовала эта женщина, я ничего хорошего не добьюсь!

— Хорошо, — кивнула я с неожиданной для себя готовностью. — Пусть это была не ссора… Может быть, кто-то, сам того не подозревая, обидел Елизавету? Ведь должно было произойти нечто, отчего она вдруг за один вечер из веселой и жизнерадостной девушки превратилась в существо с потухшими глазами!

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — холодно отрезала «железная леди». — Моя дочь никогда не была «существом с потухшими глазами»! Не стоит так ее оскорблять.

— Я не оскорбляю ее, — возразила я. — Я просто пытаюсь понять, что произошло в этом долбаном парке. Почему Лиза пошла в самое безлюдное место? Почему она часто плакала, почему она останавливалась во время репетиций и подолгу смотрела в одну точку! Я просто хочу попытаться найти того человека, который виделся с ней в кафе в последний день ее жизни! Если ее кто-то обидел, то почему?

— Обидеть ее могла только ее сестра, — вполголоса произнесла Мария Валерьевна. — А что до того мужчины… Кто вам о нем сказал?

— Рита говорила. И Донатовский!

— Сплетники, — поморщилась, как от зубной боли, Мария Валерьевна. — Я ничего не знаю ни о каком мужчине! Единственный мужчина, который мог находиться рядом с моей дочерью, был Александр Иванович Мальчевский.

— Что ж, все дороги ведут к Мальчевскому, — сказала я.

Честно говоря, за тот час, который я провела в обществе матери Лизы и Валерии, я ужасно устала. Трудно говорить с человеком, который не слышит ничего, кроме «гласа общественных устоев и моральных ценностей»!

Потому что мне показалось, что и себя Мария Валерьевна уже давно не слышит.

Только свод правил, написанных, по ее мнению, для всех… Его ей и слушать было не нужно — он просто навечно поселился в ее сознании.

Посему конец нашего общения меня несказанно обрадовал. Довольно искренне поблагодарив ее за «неоценимую» помощь, я попрощалась.

Выйдя во двор, я вздохнула с таким облегчением, как будто минимум сотню лет не дышала свежим воздухом, заточенная в казематы!

Кажется, я занимала слишком много места, потому что тут же ощутила легкий толчок.

— Простите, — пробормотал невысокий толстячок с добродушной и немного грустной улыбкой. — Я, кажется, вас толкнул?

— Да ничего, — сказала я.

Толстячок вошел в подъезд. А я, еще немного постояв, направилась по данным мне Ванцовым адресам.

* * *

«Саша, что ты все-таки надеешься найти?»

Мой внутренний голос заставил меня остановиться.

Уф…

Я присела на скамейку. По иронии судьбы, я находилась сейчас в злополучном парке.

Достав сигарету, я закурила.

— А бог его знает, — пробормотала я. — Иногда и сам не угадаешь, на что наткнешься…

Да, можно было и не ходить к старичкам. Они же все сказали Ванцову, не так ли?

«Видели — не видели, ни за что обидели»…

Почему-то припомнилась эта строчка из старой-старой песенки.

А вдруг все-таки они о чем-то не сказали?

Могли. Запросто могли…

Старческая память — как девичья.

Докурив, я бросила окурок и пошла по аллее. Возле большого дуба, росшего у поворота, ведущего к тому самому месту, где погибла Лиза, я остановилась.

Пока я невольно шла ее дорогой. А вон и собака, правда, на сей раз великолепный далматинец, с юной и хорошенькой хозяйкой.

Чувствовала я себя отвратительно. Я вообще не люблю ощущать себя дурехой, а уж сейчас…

Сейчас от меня зависела судьба Риты. И надо пошевеливаться, моя дорогая, надо двигаться быстрее!

* * *

«Номер первый», а именно Лаврентьев Иван Демидович проживал в непосредственной близости от парка. Жил он в «малосемейке» — то бишь в высотке, которая скрывала в своих недрах «гарлем».

Лифт там крякал с такой силой, что, пока я добралась до нужного мне четвертого этажа, я покрылась крупными каплями пота от ужаса.

Выбравшись из пасти этого «чудовища», я была готова вознести господу целую серию благодарственных молитв за чудесное спасение моей жизни.

Набравшись храбрости, я нажала на кнопку звонка и стала ждать. Тут же раздался такой оглушительный собачий визг, что мои сомнения, будто я могла ошибиться адресом, мгновенно развеялись, как утренний туман.

— Заткнись, зараза такая… — проворчал из-за двери скрипучий голос.

За дверью раздались шаркающие шажки, и она приоткрылась.

Теперь в щелочку меня разглядывал пристально голубой, старческий глаз, обрамленный жидкими, седыми ресницами.

— Вы хто? — поинтересовался Иван Демидович голосом с таким сильным придыханием, что я немедленно заподозрила у него астму.

При этом он подмигнул мне своим ослепительным глазом. Получилось у него это немножко загадочно и развратно одновременно. Поэтому я растерялась и, отчего-то покраснев, пробормотала:

— Я Саша. Из… В общем, я детектив.

— Из милиции? — снова сурово вопросил старик.

— Нет, — почему-то честно призналась я. Кажется, ему вообще было нельзя врать. — Я частница…

— Ах, вона что… И чего тебе, частница, надо?

— Поговорить с вами, — я уже прекрасно понимала, что разговор у нас вряд ли получится.

— О чем это?

— О той девушке. Которую преследовал маньяк. Помните? Меня отправил к вам Ванцов.

— Я все ему сказал, — нахмурился старик. — Больше не знаю ничего.

С этими словами он закрыл дверь. Прямо перед моим носом!

Нет, положительно, мне везет!

— Подождите! — взмолилась я. — Пожалуйста, подождите…

В сердцах стукнув по двери кулаком, я была вынуждена посмотреть фактам в лицо и признать, что и на сей раз потерпела фиаско!

* * *

Ну и ладно — решила я. У меня есть еще пара стариканов… И этот Мальчевский… Может быть, хотя бы он прольет свет на эти туманные делишки?

— И к кому такая красавица приходила?

Я подняла глаза и увидела круглолицую женщину лет пятидесяти. Вид у нее был какой-то заспанный. Она несла мусорное ведро, правда, полное.

Я подумала, можно ли считать встречу с полным мусорным ведром доброй приметой, и пришла к выводу, что в свете нашей жизни, пожалуй, вполне.

— Невеста, что ли, чья?

— Ага, — не выдержала я. — Лаврентьева. Ивана Демидовича…

— Неужели внучка? — всплеснула руками женщина. — Ай, как Ваньке Кривому повезло! Этакая раскрасавица!

У женщины был такой хриплый голос, что она запросто могла бы стать звездой эстрады. Плюс к этому внешне она вполне подходила под широко распространенный образ «буфетчицы с вокзала».

— Почему Кривому?

— А ему на зоне-то глаз повыбили, аль не знаешь?

Та-ак…

Я живо заинтересовалась Кривым Ванькой. А старикашка-то у нас, выходит, с богатым жизненным опытом?

— Нет. Так он был в тюрьме?

— А как же…

После столь многозначительного вступления моя собеседница примолкла и тоскливо посмотрела на мою сумочку. Этот взгляд я поняла сразу, мгновенно — «позолоти ручку, красотуля, много правды узнаешь»…

Мне казенных денег не жалко, поэтому я с легким сердцем всучила ей полтинник.

— Просящему дай, — загадочно ухмыльнулась женщина. — А ты ведь ему не племяшка и не внучка… Из ментуры ты, да?

Ну что тут поделаешь? Против правды не попрешь!

Я кивнула.

— Так я и знала, что деньги его шальные, — пригорюнилась женщина. — За старое взялся, вот холера!

— Какие деньги?

— А он у нас деньгами разжился. То собаке кости на помойке собирал, а тут вдруг гордый идет, в авоське бутылка водки и большой пакет такой этого… «Пенягри».

— «Педигри», — машинально поправила я, хотя какая разница?

— Я к нему с приветом подошла, а он из-под бровищ своим единственным глазом как зыркнет и говорит — а ну пошла, куда шла! Но ты не думай, я на него не в обиде!

— И когда у него завелись денежки? — невинно поинтересовалась я, делая вид, что куда больше в данный момент меня занимает парочка жирных голубков, усевшихся на телевизионную антенну.

Женщина нервно облизнула губы и оглянулась.

— Страшно говорить-то…

— Почему? — удивилась я.

Она пожала плечами, снова скосив глаза на сумочку.

Ох, кажется, мой босс упрекнет меня за расточительность! Но делать-то было нечего…

Я вложила в протянутую потную ладонь еще полтинник.

— А в тот день, как в парке девку мертвую нашли, — сделала страшные глаза моя словоохотливая собеседница. — Может, он ее и порешил?

Я так не думала. Сил бы у старикана на это явно не хватило…

Но идея, которая вдруг возникла в моей голове, была чудовищной и неправдоподобной не менее, чем мысли о том, что старичок с уголовным прошлым мог оказаться искомым «душителем».

И все-таки эту идею надо было проверить. И я, наскоро попрощавшись с женщиной и пожелав ей доброго здравия, побежала по двум оставшимся адресам.

* * *

— Да ты что?!

Лариков вылупился на меня, как баран.

Я перевела дыхание и повторила все сначала. Несмотря на то, что ужасно устала, была голодной, как волк, и мои ноги отчаянно гудели.

Все ж таки два часа беготни по подъездам и разговоров с соседями…

— Послушай, — не выдержала я. — Может быть, ты хотя бы позволишь мне выпить чаю?

— Ох, Сашечка, прости… Ты меня просто оглоушила этими новостями.

Он исчез и вскоре вернулся с подносом.

Откусив кусочек тепленького тоста, я почувствовала себя лучше и на сей раз уже более спокойно и вразумительно произнесла:

— Короче, Ларчик, это не простые тебе стариканы! Это бандиты какие-то!

— Ну, не совсем, — покачал головой Ларчик.

— Мало того, что на поверку добрейший старичок с мопсом Иван Демидович оказался Ванькой Кривым, так и Миронова — забулдыга!

— Но ты с ней говорила?

— Как я это сделаю? — спросила я, поедая третий тост. — Она меня не дождалась. Только вчера отъехала в сторону деревни Большие Вяземки, получив невесть откуда кругленькую сумму. Собачку ее прикармливает добросердечная соседка, которая мне все это и поведала. Откуда свалились на нищенствующую Миронову деньги — бог ведает! И, кроме бога, это знает еще некто.

— А Сельянинов?

— С Сельяниновым разговаривать совсем невозможно.

— Почему?

— Он пьян, — объяснила я. — Трезветь явно не собирается и вообще заявил мне, что, пока у него водятся деньжата, он от такого пьяного удовольствия не откажется!

— То есть что ты всем этим хочешь сказать?

— Да ничего я не хочу сказать, — улыбнулась я. — Кстати, деньги у Сельянинова завелись опять же неизвестно откуда, и очень недавно… И прогуливать ему некого — у него вообще никогда не было собаки. Самое прикольное знаешь в чем?

— В чем?

— Несколько дней назад Сельянинов сам предложил одной весьма симпатичной старушке прогулять ее собаку! Правда, прелесть? Старушка эта как раз ногами в тот вечерок маялась, так что Сельянинов, хоть и поразил ее внезапной любовью к животным, которая раньше ему совсем не была свойственна, оказался кстати!

— Ты думаешь, что всех их некто подкупил?

— Бог мой, а я-то думала, что одна такая догадливая! — воскликнула я. — Ларчик, ну конечно! Но, если ты думаешь, что наша жизнь заметно упростилась, ты заблуждаешься! Ничего подобного! Все сложности только начинаются…

— Да в чем? Мы просто прижмем их к ногтю, они расскажут нам, кто им, собственно, платил, а этот человек и есть убийца!

— Во-первых, они тебе ничего не расскажут! Поскольку очень боятся… А во-вторых… Ладно, пока у нас есть еще трое. То есть Валера, Мальчевский и Федор. Где бы, правда, этого Федора найти?

В дверь позвонили.

— Да и не надо его искать особенно, — сказал Лариков, поднимаясь. — Я так думаю, он на нашем пороге… Дело в том, что я ему позвонил, как только ты ушла.

— И ты мне ничего не сказал? — возмутилась я.

— Ну, не только же тебе удивлять сюрпризами… — бросил он на ходу.

Какие же все-таки вредные и самолюбивые существа эти мужчины!

Глава 12

— Экий красавец! — чуть не вырвалось у меня, когда Лариков вернулся в сопровождении этого самого загадочного Федора.

Но, слава богу, я сдержалась. Правда, по своей милой привычке я покраснела, ну да это еще можно пережить.

Федор был потрясающим красавцем! Мало того, что он был высок и строен, так еще и обладал золотистыми волосами и такими ангельскими голубыми глазами, что я тут же вспомнила красавчика Бреда Питта.

— Здравствуйте, — слегка прищурившись, улыбнулся он. — Вы — Саша. Я угадал?

Я хотела сказать ему, что особого ума не надо это понять, кто тут, кроме меня, еще может быть, но язык явно не собирался мне повиноваться. Поэтому я ограничилась вежливой улыбкой.

— А я Федор. Вам про меня наверняка Рита говорила?

Он смотрел на меня, а я как последняя идиотка дошкольного возраста старательно прятала глаза.

— Говорила, — охрипшим от эмоций голосом сказала я.

Лариков, конечно, наслаждался моментом. Подняв на него глаза, я имела несчастье в этом убедиться — его губы слегка раздвинула такая издевательская улыбочка, что я сразу рассердилась.

— Это я пригласил Федора к нам, — поведал довольный собой Лариков. — Времени у него мало, так что давай-ка быстренько организуем кофе и поговорим. Ладно?

— Конечно, — пожала я плечами.

В другое время я бы охотно отправила бы Ларикова самого варить кофе, но не сейчас.

Находиться рядом с этим красавчиком и не краснеть при этом совершенно по-кретински было выше моих сил! Поэтому я удалилась на кухню.

Кофе я варила долго, приводя заодно себя в порядок. Наконец мое психическое состояние пришло в норму настолько, что я могла оставаться равнодушной даже к Аполлону, если бы тому вздумалось заявиться к нам ни с того ни с сего.

Федор стоял и с искренним любопытством разглядывал нашего «монстрилу».

— И вы всерьез думаете, что он так выглядит, этот душитель? — задумчиво спросил он Ларчика.

— Ну, в общем-то… — замешкался мой босс. — Наверное, да.

— Почему? — удивился Федор. — Вы считаете, что тот, кто совершает уродливые поступки, просто обязан быть уродлив внешне? А если он очень красив?

— Как вы? — вконец осмелев, поинтересовалась я с долей ехидства.

— Может быть, куда красивее, — сказал совершенно спокойно гость. — Ладно, что вас там интересовало? Рита? Елизавета, царствие ей небесное? Или наш сумасшедший режиссер Донатовский?

— Все вместе, — кивнула я. — Да еще нам бы ужасно повезло, если бы вы были знакомы с Валерией Ракитиной и Александром Мальчевским.

— Лера? — удивился он. — Конечно, я знаю и Леру Ракитину. Да и Сашу Мальчевского, — представьте, тоже… Кстати, давайте сразу договоримся, что в этот бред, будто Донатовского и Лизу убила наша Риточка, я не верю и не поверю никогда! Даже в том случае, если мне об этом доверительно расскажет сама Рита!

— А мы, кстати, и не думали, что это сделала она. Вы ее хорошо знаете?

— Настолько, насколько возможно знать другого человека, — сказал он.

— Откуда?

— Мы учились с Ритой в одной школе, — объяснил он. — Она разве вам не говорила?

— Нет, — призналась я.

— Так что я знаю о Рите почти все.

— Тогда, может быть, именно вы прольете свет на одну загадку… Кто тот человек, из-за которого Рита оказалась в психиатрической лечебнице?

Он некоторое время молчал, стуча ложечкой по краю чашки.

— Наверное, да, — тихо сказал он. — Этот человек был…

Он поднял глаза и посмотрел на меня.

— Знаете, но этим человеком был я!

* * *

Я от неожиданности чуть не поперхнулась кофе.

— Как это вы?

— Ну, хорошо, я попробую вам это объяснить…

Он стянул через голову свитер и начал расстегивать пуговицы на рубашке.

— Вот видите? — продемонстрировал он нам огромный, багровый шрам. — Это Ритина работа… Ей казалось, что то приключение, которое у нас… Как бы помягче выразиться? Не приключение, а как бы маленькая любовь…

— А что, она такая бывает? — поинтересовалась я не без ехидства. Что-то он перестал мне нравиться, этот красавчик!

— В таком возрасте, как у нас, она бывает именно маленькой. Потому что следом появляется большая, и ты ничего не можешь с собой поделать! Так и со мной произошло. Я встретил женщину, которая перевернула мою жизнь. И рядом с ней Рита казалась просто маленькой девочкой со смешными иллюзиями… Вот тогда она и совершила эту дикую глупость… Собственно, мы все были виноваты. Потому что если бы мы тогда закрыли дверь изнутри… Но у Риты был ключ, и она застала нас вместе с…

Он замолчал. Какое-то время он молча смотрел на наш светильник, уж и не знаю, что он в нем нашел. А потом, решившись, сказал:

— Наверное, я вас немного удивлю второй раз. Дело в том, что та женщина потом стала Ритиной лучшей подругой и даже спасла ей жизнь… Собственно, Рита и познакомила нас на театральной вечеринке. Я ведь учился не здесь, а в ГИТИСе…

— Вы говорите о…

Я не могла поверить своей догадке!

— Я говорю о Лизе Ракитиной, — очень тихо произнес Федор. — Поверьте, я очень не хотел рассказывать вам об этом! Но…

Да уж. Теперь в Ритину невиновность буду верить только я. Если она уже покушалась на Лизину жизнь, то кто поверит в то, что на сей раз она ни при чем?

Я посмотрела прямо в глаза этого красавчика Федора.

Он спокойно встретил мой взгляд, но я тем не менее заметила странное удовольствие от моей реакции.

Как будто он хотел, чтобы я поверила в Ритину виновность! И даже не я, — думаю, такая дурочка с переулочка, как я, мало занимала его воображение.

Куда больше он хотел бы убедить в этом Ларикова!

* * *

— Теперь о самой Лизе. Я полагаю, она вас интересует не меньше Риты?

Лариков кивнул. А мне была протянута пустая чашка, и этот самодовольный красавчик попросил:

— Вы не плеснете еще кофейку?

«С радостью и прямо в твою мордашку», — подумала я.

А черт его знает, почему меня так раздражал этот парень! Ну, предположим, что на индюка напыщенного он был похож изрядно. Но ведь сие еще не повод, милая Александра Сергеевна! Может быть, это у него вообще следствие комплекса неполноценности? Многие люди напускают на себя преувеличенно-важный вид, чтобы защититься!

Но тут было что-то другое! Вроде бы он не говорил ничего плохого о людях, наоборот — пытался убедить нас в том, что очень к ним расположен, а я улавливала в его голосе иное к ним отношение…

— Лиза была необыкновенным человеком, — продолжал он, бросив мне «спасибо» за новую порцию кофе. — Вся соткана из противоречий. Сегодня ей хотелось быть ангелом — она им была. А на следующий день с невиданной пластикой перевоплощалась в демона… И все это она делала искренне, на все сто процентов! Она была идеальной актрисой, понимаете? Конечно, не для нашего провинциального театра! И не для Донатовского, мир его праху… Не хочу говорить плохо о покойных, но он был бездарен! Все его идеи напоминали хорошо отобранный и тщательно выжатый бред других режиссеров, начиная от Стрелера и кончая Штайном! То, что он делал с Лизой, было отвратительно! Но она его любила! Любила, представьте себе, так нежно, что мы все только злились!

— Почему? — встряла я.

— Что почему? — не понял моего вопроса Федор.

— Почему вы злились? Ведь любовь — это глубоко личная проблема каждого человека! И касается только двоих, при чем здесь коллектив?

— Милая девушка, — едва заметно поморщившись, произнес снисходительно Федор. — За кулисами нет места тайным личным отношениям! Там все на виду, как на ладони… В театре обычно прекрасно осведомлены, кто с кем спит и кто с кем, простите, бодрствует! Вы, кстати, знаете о том, что Рита была влюблена в Донатовского? И у нее вновь отняли возлюбленного, и сделала это снова Лиза… Рита была в ауте! А потом произошла эта ссора между ними. Я оказался ее свидетелем. Лиза попросила ее не вмешиваться, а Рита заявила, что она никогда не отдаст ей Донатовского!

— То есть она впрямую назвала имя Донатовского? — переспросила я.

— Нет, так откровенно это не прозвучало! Она сказала: «Я не отдам тебе этого человека!» Но, как вы понимаете, не стоило особого труда догадаться, о ком шла речь! А потом она попыталась снова покончить с собой… Мы были на островах, и Рита сидела мрачная, затем вдруг вскочила и пошла к воде. «Ты куда?» — спросила Лиза. «Я вас всех ненавижу», — сообщила Рита. «И меня?» — удивилась Лиза. «Тебя я ненавижу больше всех», — рассмеялась Рита и поплыла… Потом был кошмар. Лиза плавала лучше нас всех, поэтому она бросилась за ней, вытащила из воды, а потом долго плакала. И твердила: «Что я могу поделать? Что?» Да, чуть не забыл… Затем у них состоялся еще один разговор, но я не был его свидетелем. После него девочки стали не разлей вода! Такие нежные взаимоотношения, что все диву давались! Кстати, в тот вечер они вышли из театра вдвоем…

— В какой?

— В последний Лизин вечер, — ответил он, невинно и честно глядя прямо в глаза Ларикова. — Я сам видел, как они вышли. Лиза была чем-то озабочена, а Рита говорила ей, что волноваться еще рано. И, мол, если Лиза хочет, она пойдет туда с ней!

Мы с Ларчиком переглянулись.

Ничего себе новости!

— А если поподробнее? — попросил Лариков. — Это же очень важно!

— Подробнее? Я был бы рад вам помочь, но последнее, что я видел, это их удаляющиеся спины. Одно могу сказать — обе очень спешили!

Вокруг моей Риты сужалось кольцо! Черт побери…

Я почти с ненавистью смотрела на этого красавчика. Теперь мне трудно будет всех убедить в Ритиной невиновности, поскольку я и сама, кажется, начинаю в ней сомневаться!

— Хорошо, — перевела я разговор на другую тему. Правда, у меня были подозрения, что Федор и тут умело сведет все к «виновности» Риты. — Это мы поняли. А Мальчевский? Кто он? Какое ко всей этой истории имеет отношение? И имеет ли вообще?

— Ни-ка-ко-го, — пожал плечами Федор. — Саша Мальчевский, насколько я знаю, куда больше отношение имеет к Валере, сестрице Лизы. Вы с ней знакомы?

— Совсем мало!

— Удивительно, как у Марии Валерьевны получилась такая доченька, — рассмеялся Федор. — Если вы видели «маман» наших девочек, вы без труда поймете, о чем я веду речь.

— Примерно представляю.

— Так вот, Валера — необузданная девица. А Мальчевский — он в нее по уши влюблен. Хотя парень он более чем спокойный. Кстати, ночной клуб, где подвизается наша «мамзель», принадлежит ему. Так что у них нечто в роде провинциального любовного романа, и они собираются пожениться… Никакого отношения к случившемуся ни тот, ни другой не имеют. Я бы скорее заподозрил Риту, чем Мальчевского.

— Почему?

— Он тепел. Он не способен на убийство… Знаете, как в «Откровении Иоанна»? «О был бы ты холоден или горяч, но ты тепел»… Вот и Мальчевский именно такой. Для убийства-то нужна страсть, а тут этого нет. Гладенький он слишком, спокойный и расслабленный. У него все расписано на сто лет вперед, и вряд ли в его планах есть убийства.

— Но мне казалось, что владелец ночного клуба должен быть сам подвержен страстям?

— Только не наш Сашенька! Даже к Валере он относится «в русле» своего кредо. То есть всегда прежде всего сохраняет невозмутимость и покой. Вы его никогда не сможете понять, если не поймете его жажду покоя…

— Тогда у него более чем странный выбор подруги жизни. Вряд ли Валерия Ракитина являет собой воплощение домашнего уюта и покоя!

— О сразу видно, что вы не знакомы с нашими девочками! — хихикнул он. — Как раз Валера и есть дитя «истеблишмента»! В отличие…

Он задумчиво посмотрел на часы.

— О черт! — воскликнул он. — Мне пора!

— Вы не договорили. В отличие от — кого?

— От Елизаветы Ракитиной, — улыбнулся он мне снисходительно. — Впрочем, попробуйте поговорить сами и с Валерой, и с Мальчевским. Хотя — поверьте мне — они к этой истории никакого отношения не имеют!

* * *

— Ну, и что ты обо всем этом думаешь? — спросила я, проводив нашего «красавчика».

Честное слово, подумала я, рассматривая израненного моими выстрелами «монстрилу», с куда большим удовольствием я палила бы в рожу Федора! Надо будет попросить у него фотографию…

Лариков пожал плечами.

— То есть ты, как всегда, ничего не думаешь? Может быть, ты согласен, что это — дело Ритиных хрупких пальчиков?

— Саш, не срывай на мне злость, — попросил Лариков. — Я просто обдумываю все услышанное. Поскольку, сам того не ведая, этот «нарцисс» подарил нам очень много информации к размышлению. Что там у нас получилось со стариками?

— Кто-то платил им за показания, — сказала я. — Потом, конечно, им следовало или исчезнуть, или молчать… Кстати, этот «кто-то» был очень щедрым.

— Та-ак… То бишь деньги у него имеются!

— Я тоже, кстати, заплатила за информацию, — не упустила я случая напомнить о трате казенных денежек.

— Ну, куда ж от этого деться! Не все граждане у нас отличаются сознательностью! Так вот, что я, Сашенька, думаю… Придется сегодня нам с тобой поближе познакомиться с искусством стриптиза…

— О нет! — возвела я очи к небесам. — Мама мне не разрешает смотреть стриптиз!

— Ты уже даже по английским меркам достигла совершеннолетия, — сообщил Ларчик.

— Нет, — возразила я. — Мне дозревать еще полмесяца! Двадцать четыре мне стукнет лишь пятнадцатого марта.

— Ну, и ладно. Это уже не в счет. В общем, нам с тобой надо сходить на «пип-шоу». Но это еще не все…

— Как? Ты еще не все мне сообщил? Ты что, собираешься окунуться в пучину разврата на полную катушку? Я маме пожалуюсь.

— Жалуйся. Но тебе предстоит обольстить Мальчевского!

— Что? — заорала я. — Как же я это сделаю? Сам обольщай Мальчевского!

— Мне тоже предстоит кое-кого обольстить, — самонадеянно сообщил мой босс. — Валерочку Ракитину. Поскольку мне кажется, что именно там зарыт ключик от сундучка с «жизнью Кащея».

— А как? Нас с тобой уже полгорода знает!

— А на что у нас твоя Эльвира? Она же визажистка!

— Ладно, — согласилась я. — Позову сейчас Эльвиру, она нам уменьшит рост, нарастит плечи и грудь! Твою жирафью фигуру за километры видно!

— Все равно можно что-то придумать, — заупрямился мой босс.

— Кстати, получается нестыковка! — вспомнила я. — Этот красавчик заявил, что у Мальчевского был роман с Валерой! Так?

Он кивнул.

— А Мария Валерьевна говорила о том, что Мальчевский хотел жениться на Лизе!

— Может быть, просто Мария Валерьевна этого хотела?

— Да, но… Это могло послужить мотивом для убийства!

— Сашка, ну сколько тебе раз повторять, что мотив для убийства — это еще не убийство? Нет, я не спорю… Может, ты опять окажешься права. Но для того чтобы в этом увериться или, наоборот, убедиться в обратном, нам нужно познакомиться с этой загадочной парой! Кстати, как ты думаешь, я подхожу на роль коварного обольстителя?

Я уже собралась гомерически расхохотаться прямо ему в лицо, поскольку, по моему убеждению, он вряд ли был способен коварно обольстить кого бы то ни было, даже ангела, настолько простодушным и открытым было его лицо, но тут зазвонил телефон.

Я сняла трубку и услышала голос Ванцова.

— Лешка, что случилось? — застыла я на месте от нехорошего предчувствия. Уж больно напряженным голосом он произнес: «Алло, Саша»… Так безнадежно и устало.

— Саша, не волнуйся…

Та-ак… Предчувствия, как говорится, ее не обманули…

О боже! До чего я ненавижу эту манеру загробным голосом просить человека не волноваться! После этакой «понурой» просьбы вполне уместно немедленно хлопнуться в обморок.

Естественно, я сразу начала волноваться!

— Что-то с Ритой? — спросила я.

— Ну, в общем, да, — сказал Ванцов так трагично, что я сразу поняла — все действительно ужасно. Может быть, Рита вообще не выдержала последнего удара и покончила с собой.

— Господи, — выдохнула я. — Она жива? С ней все в порядке?

— Жива, но… В общем, Саша, Рита только что подписала признание. Так что получается, что и Донатовского, и Елизавету Ракитину убила именно она!

Глава 13

Разговаривать с Ритой было бесполезно.

Я потратила битых два часа совершенно впустую, пытаясь ее хоть немного вразумить.

Она сидела, смотрела в одну точку и только покачивалась на стуле взад-вперед, как маятник Фуко. И от этого, братцы мои, мне стало жутко.

Если вам приходилось смотреть в глаза безумца, вы прекрасно поймете мое состояние — Ритины глаза были совершенно лишены мысли. Как будто кто-то высосал из нее жизнь и оставил раскачиваться на этом дурацком стуле до второго пришествия.

Кстати, признание она написала совершенно потрясающее.

«Я убила Лизу и Костю».

Вот так. Большими, округлыми буквами, как школьница. Без каких-либо откровений. Как она это сделала, почему — все это Рита опустила. На вопрос о деталях совершенного ею преступления она, взглянув на следователя невинными фиалковыми глазами, спросила: «Зачем?». Ванцов попытался пробиться к ее сознанию, пространно объясняя, зачем следствию нужны детали, Рита его вежливо выслушала и махнула рукой. Робко улыбнулась и произнесла:

— Извините, но я не помню…

Со мной она поначалу вообще говорить не хотела, задав тот же сакраментальный вопрос: «А зачем?» Но я все-таки прорвалась к ней и тут же поняла, что я самая большая идиотка на свете. Естественно, пальму первенства я отдала самой героине трагедии, поскольку Рита явно претендовала на это звание куда больше меня.

Потом ее увели.

Она шла, а на ее губах сияла улыбка. Такая, знаете ли, покорная и спокойная. Как будто восходила на Голгофу ради неведомой нам идеи.

Вот эту самую идею мне хотелось понять, и как можно скорее.

А пока я стояла, смотрела ей вслед и дрожащими пальцами разминала сигарету.

Когда на мое плечо легла рука, я дернулась.

— Саша…

— Ты веришь, что убила она? — спросила я Лешку, неожиданно охрипнув.

— Успокойся, нет.

— Вот и я тоже в это не верю…

— Саша, ради бога, перестань так дрожать.

Я хотела заверить его в том, что не дрожу и дрожать не собираюсь, но с удивлением обнаружила, что мои пальцы действительно ведут себя по-кретински.

— Успокойся, — снова попробовал привести меня в норму Ванцов.

— Лешка, почему она все это сделала? Почему?

— Может быть, ей не хочется жить? — предположил он.

— Ерунда, — затрясла я головой. — Она за кого-то боится. И считает, что этот человек и совершил все преступления! Но ведь она же была влюблена в Донатовского! Тогда — кто это может быть?

Лешка пожал плечами.

— Саш, мы разберемся! Обязательно! Ты мне веришь?

— Мне очень хочется верить в то, что мы разберемся! Но такой запутанной истории в моей практики не было, — сердито сказала я ему. — И как нам из нее выпутать эту сумасшедшую дуреху — ума не приложу!

* * *

«Она за кого-то боится»…

За окнами автобуса мелькали равнодушные дома и такие же равнодушные люди.

Водитель отрывался по полной программе, врубив на полную мощность разухабистый «блатняк». В конце концов он приедет домой и завалится перед телевизором.

Я тоже, в конце концов, заявлюсь домой и включу Баха, чтобы не озвереть окончательно. Потому что в последнее время я чувствую, что это состояние не за горами. Например, сейчас мне ужасно хотелось встать и выключить эту мутотень. Заодно напомнить этому самому водиле, что раз я плачу за проезд четыре рубля, может, не надо включать в стоимость обслуживания культурную программу, о которой я не просила? А если я не люблю Михаила Круга? Ну, вот такая я попалась недоразвитая!

«Остыньте, мадемуазель!» — посоветовал мой внутренний голос.

И на сей раз он был совершенно прав, этот зануда… Злость порождает горячность, а до чего хорошего додумаешься в горячечном бреду? Только до бреда…

Я закрыла глаза. В темноте сначала сновали цветные кружочки. Кажется, экстрасенсы называют их «сигнатюрами». Эти сигнатюры все прыгали перед глазами, ужасно меня раздражая, пока я к ним не привыкла.

А потом я все-таки сосредоточилась. То есть до меня уже не долетали откровения «лесоповальных» певцов. И как будто я вообще уже не ехала в этом автобусе, а сидела в саду, теплом, летнем саду. И чей-то мягкий голос говорил мне: «Вот мы с тобой почти ссоримся из-за него, а он теперь где-нибудь в гостиной или в саду смеется над нами… стремится доказать, что он гений».

Так ясно он прозвучал, что я почти готова поклясться, что узнала его, это был голос самого Донатовского. Я дернулась, будто проснулась, и открыла глаза, озаренная догадкой — вернее сказать: не догадкой, а каким-то слабеньким ее подобием.

Смеется. Он смеется над нами.

Может, вы не верите в то, что наше подсознание иногда работает круче сознания, но у меня уже была куча поводов убедиться в этом.

Я встала и вышла из автобуса.

Мне надо было срочно обсудить эту идею с Лариковым. Кто знает, может, мы сможем вдвоем докопаться до сути?

* * *

Влетев в квартиру, я отмахнулась от Ларчика, который попытался сочувственно спросить, как дела у Риты.

— Сущий отврат, — бросила я на ходу. Меня волновал сейчас куда больше его книжный шкаф. А именно — одна книжка.

Нашла я ее сравнительно быстро и тут же уткнулась в нее, не обращая внимания на вопросительно-недоуменные взгляды моего босса.

Увидев, какая книга вызвала во мне интерес, Ларчик хмыкнул и включил Ника Кейва.

— Спасибо, — буркнула я. — Ник Кейв как нельзя кстати. Особенно хорош после слащавого «блатняка»!

— Ты внезапно склонилась к «маниакальной» идее? — поинтересовался босс.

— Не знаю, — честно ответила я. — Пока еще не знаю… Ларчик, что можно сделать, если подозреваешь человека, но никаких улик против него нет?

— Надо подсунуть ему «свинью»…

— Нет, не то. «Жучок» не поможет. Как взять его за жабры, если жабры эти… Как бы выразиться поточнее? Имеют неясные очертания. Не важно, впрочем. Ты меня понял.

— Ага, — кивнул Ларчик. — Понял… Значит, надо постараться взять его с поличным.

Я кивнула.

«Если ты убивал часто, то в итоге это хочется делать всегда, — прочитала я откровения в книжке. — Желание убивать всегда скрываемо, и оно всегда слаще. Слаще любви к женщине».

Бог ты мой, ну и пакость!

Тем не менее полезно, знаете ли!

Я посмотрела на «монстрилу».

Ну да, конечно, — приплюснутый нос, маленькие, глубоко посаженные глаза, кустистые брови, низкий, нависший над глазами лоб… Непременный зверский оскал.

Тот, кто лепил этого урода, явно находился в плену собственных представлений о маньяках.

— Не хватает редкой бороды, и получился бы типичный человек-животное Ломброзо, — проговорила я. — А если все наоборот, Андрей?

— О чем это ты?

— Понимаешь, Ларчик, я тебе сейчас все расскажу, а ты подумаешь, что из этого — бред, а что не лишено здравого смысла! И тогда, дружочек, мы подумаем, как нам поступить! Ладно?

Как будто у него был другой выход!

* * *

Я увлеклась. Но, надо отдать должное Ларикову, все мои «фантазии» он на сей раз выслушал внимательно, стоически перенося мои попытки сыграть все в лицах. Конечно, я заразилась этими способностями от Донатовского и теперь пыталась сделать то же самое.

— То есть ты предполагаешь, что это он?

— Да вот как-то все сходится, — развела я руками. — Посмотри, Ларчик! Первые жертвы — со следами насилия, так?

— Саша, а если эти преступления совершенно не связаны между собой?

— А если связаны? Мы же должны отработать все версии!

— Ну, ладно… Отрабатывай.

— А теперь Лиза. Она просто задушена! Что из этого следует? Первое — если это маньяк, почему он этого не сделал?

— А если это не маньяк?

— Мы договорились, Ларчик! Сейчас у нас версия маньяка! Предположим, Лиза узнала о ком-то из очень близких ей людей, что этот человек — и есть наш искомый маньяк!

— Только не улетай в фантазиях чересчур далеко, ладно?

— Я и не смогу, если ты будешь без конца меня одергивать, — огрызнулась я. — Как я тебе объясню, что думаю, если моя фантазия будет валяться на земле, будто раненая птица? И ранил ее, между прочим, именно ты!

Кажется, изысканность и художественная образность моей фразы на него подействовала.

Он опять замолчал.

— Ну, так вот. Я могу, конечно, предположить, что она еще что-то узнала. Но ведь Лизу было трудно назвать девочкой, оторванной от реальности? Чисто психологический момент — если бы ты, предположим, узнал, что я тайком торгую наркотой, ты стал бы впадать в депрессию?

— Нет, — покачал головой Ларчик. — Я бы закатил тебе хорошую трепку, устроил скандал, и в депрессию впала бы ты…

Я задумалась. Версия о наркоте, не проходила. Потому что человек, которого Лиза предположительно обвинила в этом, вряд ли ее за это задушил бы.

Так что, как ни крути, а этот человек занимался чем-то, куда более ужасным, чем наркотики. И…

— А если она узнала, что он киллер? — предположил Ларчик.

— Тоже фигня, — поморщилась я. — Киллер не станет душить. Но человек, убивший Лизу и Донатовского, — он привык убивать. Более того, ему это нравилось. Именно в такие моменты он ощущал свою значимость. А теперь подумай, чью характеристику я тебе выдала?

Он посмотрел на «монстрилу».

— Вот именно, — кивнула я. — Для Лизы это открытие было кошмаром. Знаешь, почему? Потому что именно этого человека, а совсем не Донатовского, Лиза очень любила. И не только Лиза… Если ты сейчас сходишь и посмотришь на Риту, ты без особого труда убедишься, что она находится точно в таком же состоянии… Она раздавлена. Правда, которую она узнала, для нее так тяжела, что ей легче умереть, чем жить с ней. Она привыкла относиться к этому человеку жертвенно, влюбленно, восхищенно — как угодно. Что испытывает женщина, узнавшая, что ее Сказочный Принц всего лишь дешевый маньяк? Убийца несчастных рыженьких девушек? Жалкий шизоид с манией величия? Что она должна испытывать после того, как он убил ее подругу и Донатовского?

Кстати, Донатовский скорее всего понял, кто он. Но его ошибка была в том, что он каким-то образом показал, что это понял. Вспомни, я ведь тебе рассказывала, что у него была незаурядная актерская пластичность. Он, сам того не ведая, перевоплощался мгновенно, и я думаю, убийца в тот момент находился неподалеку и без особого труда узнал в образе себя. Иначе я не могу найти объяснения тому факту, что он заманил Донатовского, чтобы нанести смертельный удар. Тот был встревожен настолько, что бросился за ним без пальто. И это могло напугать убийцу. Одно могу тебе сказать — сейчас он встревожен и озлоблен. Как загнанный зверь, который чует беду. И он очень опасен, Ларчик! Зверь в отчаянии еще более страшен.

— Так кто же это? — нетерпеливо спросил Ларчик.

— Милый, если бы я знала на сто процентов, — развела я руками. — У меня пока три кандидата. И я еще не выбрала, кто из них наиболее достоин. Это я узнаю, пообщавшись с господином Мальчевским и Валерией Ракитиной. И нам, боюсь, не справиться без Эльвириной помощи… Как, однако, кстати она выкрасила свои кудри в рыжий цвет!

* * *

Я набрала номер Эльвиры. Она на сей раз оказалась дома.

— Элька, ты нам нужна.

На другом конце провода хмыкнули, потом недовольный Эльвирин голос изрек:

— Ты же вроде как велела мне сидеть дома, пока краска не сойдет на фиг!

— Ты нам нужна именно рыжая, — деловито сообщила я. — Потому что я не прохожу — меня знают. Кстати, ты нас загримируешь с Ларчиком?

— Под кого? — лениво спросила Элька. — Ларикова под Дракулу, а тебя под Сивиллу?

— Хоть под Кикимору, — разрешила я ей. — Надо сделать так, чтобы нас никто не узнал.

— Сходите тогда в пластическую хирургию, — посоветовала Эльвира.

— Элька!

— Саш, да я не смогу сделать вас полностью неузнаваемыми! Вы что, от милиции решили спрятаться?

— Ну хотя бы чтобы нас узнали не сразу! — взмолилась я. — Я сейчас позвоню Пенсу, он зайдет за тобой, и вы придете к нам…

— Ах, ты мне выдаешь Пенса? — обрадовалась Элька. — Это меняет дело!

— Только во временное пользование, — тут же сказала я.

— Да разве от тебя чего хорошего навечно дождешься, Данич, — вздохнула Эльвира. — Ладно, согласна и на временное…

Она положила трубку, а я позвонила Пенсу. Он подумал и сказал, что сможет отпроситься с работы, так как у них в конторе вырубили свет и он все равно ничего не может сделать — без света нельзя же сбросить в Москву данные по продажам! Поэтому он зайдет за Эльвирой.

Его готовность зайти за моей подругой меня несколько покоробила, но я решила не предаваться глупому отчаянию — сейчас дело прежде всего.

— Так что ты хочешь сделать? — поинтересовался босс. — Я так и не смог понять, что ты задумала… Может, все-таки объяснишь?

— Сейчас, — кивнула я, — объясню… Только налью себе допинга, то есть кофе…

— А может, не стоит? Ты и так, как в лихорадке…

— Надо, — отрезала я. — У меня всегда в стрессовых ситуациях организм жаждет кофе.

Я сбегала за кофе, закурила и уже приготовилась изложить ему свой грандиозный план по поимке маньяка-убийцы, как в нашу дверь позвонили.

— О боже! — вздохнула я. — Может, не открывать? Вряд ли это Эльвира с Пенсом, они так быстро не летают, а клиенты нам сейчас с тобой ни к чему.

— Клиенты всегда к чему, — назидательно заявил Лариков, и я пошла открывать дверь, а открыв, застыла, в изумлении вытаращившись на пришедшего.

— Здравствуйте, — робко сказал маленький толстяк. Я вспомнила его почти сразу. Он встретился мне, когда я выходила из дома Ракитиных.

— Здравствуйте, — недоуменно ответила я. — Вы к кому?

— К Андрею Петровичу, — покраснев от смущения, сказал робкий толстячок. — Я — отец Лизы и Валерии Ракитиных…

* * *

Вот это поворот!

— Проходите, — пригласила я его в комнату.

— Вы удивлены, конечно, — смущенно сказал наш неожиданный гость. — Я понимаю. И еще я бы хотел вас попросить, чтобы о моем визите не узнала жена.

Он посмотрел на меня таким детским, умоляющим взглядом, что я почувствовала приступ жалости.

— Мария Валерьевна очень прогневается, если узнает о том, что я вас посетил. Понимаете, она считает, что сор из избы не выносят…

— Знакомьтесь, это Андрей Петрович. А это…

— Андрей Юрьевич, — наклонил голову толстячок. — Ракитин.

Настала пора удивиться моему боссу.

— Очень приятно, — озадаченно пробормотал он, посмотрев при этом на меня.

— Кофе будете? — спросила я. — Или чай?

— Да нет, спасибо. У меня очень мало времени. Я сказал супруге, что иду в магазин. Я не могу задержаться ни на минуту. Но если я вам это не расскажу, может, потом всю жизнь буду кусать локти, испытывая чувство вины…

Он посмотрел на меня и смущенно улыбнулся.

— Поэтому вы уж не обижайтесь, но я быстренько все скажу и уйду. Я ведь искал вас уже давно! Пришлось в театр заходить, где Лизонька работала… Хорошо, что ваш адрес у их охранника записан! Маша вам ведь про ссору между девочками ничего не рассказала?

— Нет.

— Вот ведь она какая! Я ей говорю — да как же так, если от этого успех расследования зависит? А она — не хочу Лизину память грязью обливать! И другим не позволю!

— Подождите, — взмолился Лариков. — Какая ссора?

— Да та, после которой девочки совсем друг с другом общаться перестали. Я же нечаянно услышал. Они сначала мирно беседовали. Потом вдруг Лиза говорит: «Лера, нам нужно поговорить с тобой наедине». А Лерочка ей дерзко отвечает: «Я знаю, о ком ты хочешь говорить. Не буду! Меня ваши домыслы и сплетни нисколько не интересуют! Про меня в вашей луже тоже много грязного плетут!» Лиза какое-то время молчала, а потом тихо так сказала: «Он чудовище, Лерка! И то, что между вами происходит…» — «Ты просто ревнуешь! — крикнула Лера. — Ты просто ревнуешь, Лиза! Зачем ты говоришь про него такие ужасные вещи?» — «Я не ревную, — ответила Лиза. — Твоя личная жизнь неприкосновенна, ради бога. Но я тоже имею право. Пойти в милицию, например». — «У тебя нет доказательств!» — «Есть». Мне неприятно об этом говорить, но Лера сказала, что она все ему расскажет. А Лиза только усмехнулась и грустно ответила: «Что ж, возможно, тогда у тебя появится повод увериться в моей правоте!»

Вот так это было. И самое страшное, если мои догадки верны, они говорили о Лерочкином возлюбленном. Я теперь очень боюсь за нее. Она ведь после Лизиной гибели сама не своя, и… Она мне сказала: «Папа, я помню о Лизе. Он мне заплатит за все сполна».

— Да кто он?

— Лерочкин возлюбленный, — почти шепотом сказал Ракитин. — Я, конечно, не знаю точно, но, думаю, это Мальчевский!

* * *

Значит, все сходится на загадочном Мальчевском.

Можно просто пойти и взять его за жабры!

— В голове не укладывается, — сказал Лариков, когда наш гость ушел. — Получается, что это — весьма богатый и респектабельный молодой человек! Слушай, чего ему не хватало в жизни?

Я молчала и думала.

О чем?

А вот этого я пока не скажу! Во-первых, потому что до конца не уверена в своей правоте, а во-вторых… Ларчик наверняка усомнился бы в том, что я права, точно так же, как пока и сама я!

Через полчаса в дом ворвалась Эльвира в сопровождении покорного и молчаливого Пенса.

— Так что я там с вами должна сделать? — поинтересовалась она. — Ларчика укоротить, а Сашку обрить налысо? Ну, что ж… Если вы не будете сопротивляться, особого труда это мне не составит! И куда мы потом отправимся?

— Смотреть стриптиз, — мрачно объявила я.

— Ну, наконец-то! — обрадовалась Эльвира. — А то, если честно, ты всегда тащишь меня в какие-то скучные, заплесневелые места! Стриптиз-то я никогда и не видела! Мы идем на мужской стриптиз?

— Нет, на женский, — отрезала я.

— Как? — возмутилась Эльвира. — Что нам-то с тобой делать на женском стриптизе? Если тебя он интересует так, что даже не жаль заплатить, я его тебе сама устрою! Нет, Данич, я не хочу на женский!

— Мы идем по делу, — сказала я сурово. — И у тебя тоже есть задача…

— У меня? — обрадовалась Эльвира. — Класс! Надеюсь, мне отведена значительная роль?

— Главная, — кивнула я. — Самая главная роль, радость моя, у тебя!

«И самая опасная», — прибавила я про себя. У нас с тобой, детка, роли очень опасные.

* * *

Эльвира колдовала над нами около часа. В результате ее титанических усилий из дома вышли: высокий молодой человек с усами, очень представительный, с немного презрительной улыбкой, загадочность его облику придавали очки с затемненными стеклами. Сей красавец вел под руку молодую, самоуверенную нуворишку, с длинной гривой рыжих волос, струящихся по спине. Третьим в компании был высокий блондин, видом своим напоминавший красавчиков из Голливуда. И последней в этой компании была опять же рыженькая девочка, невесть как затесавшаяся в группу «золотой молодежи», поскольку она была скромной, обычной девочкой с растерянным взглядом. На ней были короткая клетчатая юбка и куртка из замши. Волосы заплетены в две косы, а глаза этой очаровательной особы сияли детской невинностью и чистотой. Совершенно непонятно было, что в ней нашел белокурый красавец, который явно души не чаял в своей подружке.

Они сели в «Вольво» и покатили по направлению к ночному клубу.

Где же еще и развлечься юным представителям «новой элиты», как не в ночном клубе господина Мальчевского?

Глава 14

В зале царила непринужденная обстановка и отвратительно пахло.

Я всегда подозревала, что в ночном клубе пахнет именно так — винные пары, пот и табак, перемешавшись, создают атмосферу хлева.

Но несмотря на это, если, как выражается Ванцов, «придышаться», место было даже симпатичное.

Вопреки моим ожиданиям, дам-с тут было полно. Конечно, поменьше, чем представителей «сильного пола», но в целом их количество меня удивило.

Сначала все напоминало простое кафе. Мы сидели, потягивая пиво, и вполголоса беседовали. Я при этом рассматривала зал с нескромным любопытством, пытаясь определить, «ху из ху», но в целом так ничего не выяснила.

Через полчаса по залу метеором пролетел молодой человек с бородкой, который тут же бросил на наш столик равнодушный взгляд. Но тем не менее этот взгляд все-таки зацепил нас с Эльвирой. В его глазах на одну секунду вспыхнул огонек явного интереса, но он тут же усилием воли его погасил.

Я же сразу застыла в безграничном изумлении, так как его физиономия показалась мне ужасно знакомой — вот только где и когда я «имела счастье видеть вас»?

Он, впрочем, тоже оглянулся, и в его глазах мелькнуло схожее выражение — как будто он силился узнать, угадать: когда мы встречались? Где?

— Александр Егорыч! Добрый вечер! — раздался хрипловатый голос, и он остановился, уставившись на наши спины.

Потом, коротко кивнув, направился туда. Проходя мимо нашего столика, снова посмотрел на нас, переводя глаза с роскошной рыжей шевелюры на две толстенькие косы.

— Добрый вечер, Сашенька! — проникновенно сказала за нашей спиной женщина с хриплым голосом. — Вот, в кои-то веки выбралась… Кто сегодня танцует?

Прозвучало у нее это так же, как если бы она спрашивала про балет. Я с любопытством оглянулась.

Она сидела совершенно одна за маленьким столиком в полумраке. Пожилая дама в бриллиантах. Впрочем, на этом аристократизм ее кончался. Она была чрезвычайно дородна, и ее гордый, орлиный нос не придавал лицу ни красоты, ни благородства.

— Елена Эльдаровна, рад вас видеть…

Он поцеловал ей руку, продолжая искоса наблюдать за нами.

Кажется, мы ему понравились, удовлетворенно отметила я.

— Сегодня у нас на сцене — наша Валерия, — сообщил он даме, продолжая при этом изучать то меня, то Эльвиру.

— Как? — удивилась дама. — Но я слышала, что Валерочку постигла утрата… Какое горе, Саша!

Он помрачнел и насупился. Его красивое лицо изобразило скорбь.

— Да, Лиза… Знаете, так жаль! Но Лера переносит утрату очень мужественно.

— Ну и слава богу, — кивнула дама. — Надеюсь, у девочки все наладится.

Он кивнул.

— А правда ли, что вы… — она шутливо погрозила пальчиком. — Вроде бы собираетесь? И когда?

Он шутливо прижал палец к губам.

— Умолкаю, умолкаю, — прошептала дама тоном заговорщицы. — Ну, ступайте, голубчик! Не смею вас задерживать.

Проходя мимо нас снова, он как будто случайно задел меня.

— Простите, — произнес он, обаятельно улыбаясь.

— Ничего, можете еще разок, — ответила я, старательно пряча глаза.

Теперь я вспомнила — белый «Рено». Наш разговор — и выброшенная визитка. Я напрочь забыла эту фамилию, но сейчас все вспомнила.

Вот уж поистине судьбоносная встреча!

Да уж, для «душителя» он был просто неприлично обаятелен!

И вдруг я увидела совершенно неожиданную тут личность.

Я впилась глазами в эту фигуру, боясь вздохнуть. Отползла, насколько это возможно, в тень, чтобы — не приведи господь! — он меня не заметил,

Он шел по залу почти так же уверенно, как Мальчевский. В изысканном белом костюме, щедро даря направо и налево несколько высокомерные улыбки.

Меня он, казалось, не заметил. Но отчего-то на одну минуту приостановился, заставив меня почти спрятаться под стол. Его взгляд сейчас был направлен на наш столик. Он нервно облизнул губы, в его глазах зажегся лихорадочный блеск. Справившись с собой, он снова придал лицу надменный вид и продолжил восхождение на сцену.

После этого вальяжно развалился в кресле и закурил сигару. Приблизив микрофон к губам, произнес с легким придыханием:

— Добрый вечер, дамы и господа! Мы начинаем наше шоу, искренне надеясь, что наши девушки смогут подарить вам незабываемые минуты наслаждения!

Потом последовал ряд двусмысленных намеков и изысканных непристойностей — надо отдать ему должное: получилось у него сие вполне профессионально.

Потом он взмахнул рукой и торжественно провозгласил:

— Валерия!

Зал погрузился в полумрак.

* * *

В темноте я почувствовала себя немного свободнее. Во всяком случае, теперь Федор меня не сразу узнает.

Но каков?

И я-то какая кретинка!

Боже мой, ну как я могла?

«Но ведь никто тебе об этом не говорил, — постарался успокоить меня внутренний голос. — А сама бы ты как догадалась?»

В это время я почувствовала на себе пристальный взгляд. Посмотрела в глубь зала, туда, где располагалась стойка бара. В полумраке очень трудно было различить черты лица. Опасливо взглянув на просцениум, я убедилась, что Федор все еще там. «Значит, это не он», — с облегчением подумала я. Но, когда мои глаза привыкли к темноте и в фигуре, прислонившейся к стойке, я узнала Мальчевского, то почувствовала, как мое сердце начало барахтаться в груди, будто насмерть перепуганная рыбка.

— Ну, пора, — сказала я вполголоса. — Идем на «вы»…

В это время тишину взорвали первые аккорды, и в мерцающем сиянии на сцене появилась Валерия.

Она так потрясающе двигалась, что даже я затаила дыхание, а взглянув на «сопровождающие нас» лица, сразу приуныла.

Идти на подвиг в то время, как мой родной Пенс и мой родной босс с таким восхищением наблюдают за посторонней женщиной, было невыносимо трудно!

Но я все же решилась.

— Я пошла, — вполголоса сообщила им, все еще надеясь увидеть хоть капельку интереса к своей персоне.

В этот момент Валерия потянула застежку своего «бикини».

— А? — спросил, не отрываясь, Лариков.

— Я пошла, — с горечью повторила я.

— Ага, — кивнул Ларчик. — Будь осторожна…

* * *

Проходя мимо Мальчевского, я споткнулась и чуть не упала. Естественно, мне пришлось ухватиться за его локоть.

— Извините, — пробормотала я с робкой улыбкой.

— Ничего, — тут же отреагировал он, глядя на меня ласково и снисходительно. — Это даже приятно…

Он меня явно не узнал… Или — не показывал виду?

Я старательно покраснела, благо, что мне никогда не составляло это большого труда.

— Что будете пить? — поинтересовался Мальчевский.

Меня так и подмывало хриплым басом воскликнуть: «Виски!» — но я удержалась. В конце концов, созданный Эльвирой образ никак этому не соответствовал. Да и сама я предпочитаю обходиться без спиртных напитков. Поэтому, изобразив окончательное смущение, я прошептала:

— Кока-колу.

Он рассмеялся и обратился к бармену:

— Сделай этой барышне «хайболл», за счет заведения. И не забудь про кока-колу!

Бармен улыбнулся и кивнул.

— Кстати, что в нашем заведении делает такая невинная девица?

— Я не…

Ух! Вовремя я прикусила язычок! А то уже собралась гордо заявить: «Я не невинная!»

— Я не одна, — договорила я поспешно. — Я с братом и друзьями.

— А мама знает? — лукаво спросил он.

— Конечно, нет. Но у меня сегодня день рождения.

— Боже ты мой! Хорошо, что вы сказали! Кстати, как вас зовут?

— Александра, — изобразила я робкий и вежливый книксен.

— Совпадение, — рассмеялся он. — Меня тоже зовут Александр, и у меня, представьте, тоже сегодня день рождения! Давайте отметим это вместе!

Он поднял свой «хайболл».

— Прозит, — подмигнул он мне.

Я улыбнулась ему в ответ.

Краем глаза я наблюдала за действиями Эльвиры.

Она встала, бросила взгляд в нашу сторону и лениво направилась к сцене.

Там она остановилась и, облокотившись на рампу, задумчиво уставилась на Федора.

От зеленой подсветки ее лицо выглядело как у голодной вампиреллы.

— Кажется, ваши кавалеры рискуют остаться без дам, — заметил Мальчевский. — Ваша подружка увлеклась нашим Теодором. Не советую ей усердствовать. У Феди есть невеста. И она в непосредственной близости от него…

Я посмотрела на Мальчевского.

Он улыбался, и на один миг мне показалось, что своей все понимающей улыбкой он хочет показать, что ему известно о нас куда больше, чем мне бы этого хотелось.

Мне стало немного не по себе.

— Вы имеете в виду Валерию? — удивленно приподняла я брови. — Но ведь…

— Знаю, о чем вы дальше скажете. Ну и что? Может быть, они друг друга стоят?

— Может быть, — согласилась я.

Федор смотрел теперь на Эльвиру во все глаза.

— Кстати, — заметила я, — моя подружка его тем не менее, похоже, заинтересовала.

— Конечно, — кивнул Мальчевский. — Федор не может пройти мимо рыженькой девушки. Кажется, с этим связана трогательная и романтическая история из его молодости.

— Расскажите, — попросила я. — Ужасно люблю романтические истории!

— А если я подумаю, что вас тоже интересует наш красавчик? — грустно усмехнулся он. — Честно говоря, я бы посоветовал вам держаться от него подальше. Он мне кажется не лучшим обществом для юных фемин!

— А вы? Подходящее ли вы общество?

— Я начинаю ревновать, — сказал он. — По крайней мере, я могу поручиться, что не буду вас соблазнять. А историю Федора я не знаю. Кажется, в свое время его девушка покончила с собой.

— Боже! — передернулась я. — Какой ужас!

— Знаете, что самое интересное? Он настолько ее любил, что очень долго не мог простить ей самоубийства… Так говорит Валера.

Федор теперь тихо беседовал о чем-то с Эльвирой. Он наклонился к ней очень близко. На какое-то мгновение он оторвался от разговора, чтобы сообщить нам бесценные сведения о том, что до конца вечера остается сорок пять минут, и снова вернулся к Эльвире.

Ларчик с Пенсом делали вид, что ничего их не занимает, кроме стриптиза, а может быть, так оно и было?

По крайней мере, никакой скорби по поводу утраты подруг на их лицах не было, равно как и интереса к нам я тоже не заметила.

Даже обидно!

И та и другая, можно сказать, рискуют жизнью, так как весьма еще трудно определить, «кто из ху» является искомым маньяком, а их явно интересует только Валерия!

— Хотите удрать отсюда? — неожиданно предложил мне Мальчевский.

Я испуганно обернулась. И увидела, что Эльвира возвращается к нашему столику. На лице Федора не отражалось никаких эмоций.

Значит…

Я посмотрела на Мальчевского.

Неужели это все-таки он?

— Мне надо предупредить друзей, — сказала я.

— Тогда это будет уже неинтересно, — сказал Мальчевский, наклонясь ко мне. — Понимаешь, крошка? Тогда мы с тобой не сможем насладиться обществом друг друга сполна… А мы ведь оба этого хотим, верно?

* * *

— А теперь для любящих сильные ощущения, — зловеще прошептал Федор. — Слабонервных просим удалиться из зала. То, что начнется сейчас, может выдержать не каждый…

Он сделал паузу. Зал затаил дыхание.

— То, что вы увидите сейчас, нельзя назвать «пип-шоу». Это страшно. Это пахнет кровью. Но это… (новая пауза.) Это настоящее. Наш танец называется «Чудовище».

Он эффектно взмахнул рукой, и тут же сцена окрасилась любимым сочетанием цветов покойного Донатовского.

По первым аккордам я сразу узнала Ника Кейва и едва заметно поморщилась. Если уж здешние шоумены претендуют на оригинальность, то какого черта они вдруг допускают такой банальный ход?

Но потом я не могла оторвать глаз от сцены.

Валерия вышла, совершенно одетая, — знаете, как она была одета?

На ней была клетчатая юбка и замшевая куртка с беленькой меховой оторочкой. Ее волосы… Да нет, не волосы! Огненно-рыжий парик, заплетенный в две толстые косы… Крик чуть было не сорвался с моих губ. Она очень спокойно присела на скамеечку. Где-то в самой глубине появилась тень мужчины. Он стоял и курил сигарету. Обычный мужской силуэт, но что-то мне стало от этого спектакля не по себе!

— Вы очень хотите увидеть его лицо, Саша? — услышала я голос Мальчевского, доносящийся издалека. — А знаете, вот все они, — он картинным жестом обвел зал, — все они, представьте, тоже этого хотят! Сейчас по их членам бежит сладкая дрожь. А некоторые, извините, что не щажу ваши ушки, испытывают куда больше эмоций, чем когда наша Валерия обнажается. Насилие, деточка моя, возбуждает! Вам очень противно? Я — режиссер не хуже Донатовского, а?

Я кивнула.

— Я так и знал, что вот вам будет противно. У вас слишком приятная мордашка. Поэтому я хотел вас отсюда увести, пока эта мерзость не началась. Может быть, получилось грубо, но вы меня извините, ради бога! По-хорошему, я бы просто надрал уши вашему брату за то, что он вообще сюда вас привел.

— Кто придумал этот ужасный номер? — спросила я.

Он удивленно посмотрел на меня, а потом тихо рассмеялся.

— А вас это очень интересует?

— Да, — кивнула я. — Вы даже не можете представить себе, как…

Фигура на сцене, все еще в затемнении, начинала приближаться к Валере.

— Господи! — прошептала я, чувствуя, как по спине бежит страх, впиваясь в кожу противными коготками. — Да остановите же это…

— Что с вами? — удивился он. — Я не могу. Просто, если вам неприятно и страшно, давайте выйдем из зала!

— Но ведь он же ее убьет! — прошептала я, не отрываясь от этой фигуры в длинном пальто, с белым шарфом. Шляпа была надвинута на самые глаза.

— Это только танец, Сашенька, успокойтесь…

Он взял меня за руку.

— Танец смерти, — проговорила я. — Да остановите же это. Я очень вас прошу. Кто это все придумал?

— А как вы думаете? — спросил он, и в глубине его глаз я прочла ответ, от которого, честно говоря, мурашки забегали по моей коже с удвоенной силой.

Ведь тот, кто придумал этот танец смерти, и был тем, кого я искала!

Тот, кто это придумал, и был — убийцей…

* * *

Его руки уже лежали на Валериной шее.

Я схватила Мальчевского за руку.

— Между прочим, мне больно, — сказал он.

— Простите, — буркнула я, обнаружив, что впилась в его ладонь ногтями.

Что-то надо было делать!

Эльвира тем временем пошла к выходу. Ее лицо в темноте казалось неестественно бледным. Я без труда догадалась, что мою бедную подругу страшное зрелище довело до приступа тошноты. Меня тоже подташнивало, и перед глазами снова начали скакать чертовы «сигнатюры» — первый признак надвигающегося обморока.

Руки отпустили горло Валеры. Человек в пальто встал и пошел вслед за Эльвирой.

— Нет, — вырвалось у меня.

— Саша, куда вы?

Ларчик и Пенс двинулись следом за фигурой в пальто.

— Да что с вами, Саша!

Я вырвалась из рук Мальчевского и пробормотала:

— Это придумал Федор, ведь так?

— Нет, что вы! — растянул Мальчевский губы в улыбке. — Нет, он бы не смог. Не так умен…

— Но ведь играть-то он это может?

— Есть актеры и режиссер, — рассмеялся он. — И спектакль ничего не значит — только сцена. Только актеры… Весь мир — театр.

— Где один человек соглашается на роль насильника…

— Никто другой не согласился, — сказал Мальчевский. — Никто не осудит актера за его желание сыграть главную роль хотя бы в одноактной пьесе…

— Вызовите милицию, — бросила я Мальчевскому. — Пожалуйста, быстрее!

Я побежала вдоль столов, не обращая внимания на выкрики и ворчание увлеченных действием зрителей.

Накинув на плечи куртку, я выскочила из этого «Морте-кабаре».

На улице было пусто и холодно.

Я осмотрелась.

Ни-ко-го…

Я не могла понять, куда они подевались!

Наконец услышала тихий вскрик из подворотни. Рука машинально опустилась в карман. Черт возьми, там лежал только мой игрушечный пистолет! Надо же было все так перепутать!

Однако я не имела времени на страх, поэтому рванулась в подворотню.

Там никого не было! За женский всхлип я приняла мяуканье бездомного кота, который сидел, вперив влюбленный взор в сторону освещенного окна. Видимо, там жила красавица кошка…

От досады я махнула рукой. Похоже, я рванула не туда. Да и вообще, с чего я взяла, что Эльвира выскочила на улицу? Она могла броситься в дамскую комнату, если уж на то пошло! Это я, когда мне плохо, стараюсь вырваться на воздух, а Эльвира может делать все по-другому.

Тихие шаги заставили меня обернуться.

— Ну-с, моя девочка, — услышала я вкрадчивый голос. — Вот мы и остались одни! И теперь нам с вами никто не помешает продолжить нашу приятную беседу!

* * *

Я стояла, и мне ужасно хотелось разреветься от страха и бессилия. Мой игрушечный револьвер был направлен прямо в его «респектабельный» живот, но какой был толк от этой великолепной игрушки?

Разве что попробовать ударить этого гада по лбу!

— Я закричу, — предупредила я.

Он улыбнулся. Он продолжал идти, все ближе и ближе подходя ко мне, и, судя по его улыбочке, вряд ли наше сближение окажется для меня безболезненным!

— Хотите услышать историю о рыжей девушке, — спросил он. — Знаете, она поступила очень глупо, оставив меня. Ей не нравилось, как я с ней обращаюсь. Поэтому эта дуреха выбросилась из окна… А мне так плохо без нее!

Я не могла определить, был ли звук, вырвавшийся из его горла, рыданием или, наоборот, смехом, но от него мои ноги стали ватными!

— Я выстрелю, — сказала я.

— Удивляюсь, почему ты не сделала этого до сих пор, — рассмеялся он. — У меня есть точно такой же пистолетик. Он стреляет, это верно, но такими смешными присосками вместо пуль. Не думаю, что я боюсь этого…

Теперь, когда он подошел ко мне достаточно близко, я видела его глаза.

Они были… как бы это поточнее выразиться? Не пустыми, нет! Наоборот. И совсем не безумными. Просто у меня создалось ощущение, будто в этих глазах собралось такое количество омерзительной гнили, что ею начинает пахнуть вокруг.

Ну вот, тоскливо подумала я, эти два придурка сейчас бегают за Федором, а я торчу тут в обществе маньяка, и мне это совсем не в кайф!

Он был уже очень близко.

— А номер придумал я, — сказал он, дыша мне в лицо. — Только костюм переменил, потому что… Мне хотелось, чтобы ты начала испытывать ужас немного пораньше… Мне хотелось придать моменту нашего счастья мистическую красоту!

Я со страха вцепилась в револьвер и нажала на спуск.

«Он же не настоящий», — удивленно подумала я, услышав выстрел и увидев, как Мальчевский с обиженным лицом валится на колени. Как это у меня получилось?

Перед моими глазами теперь уже просто бесновались сигнатюры, и я поняла, что сейчас упаду прямо на Мальчевского. Но меня кто-то подхватил, и я вежливо сказала:

— Спасибо…

* * *

Я плавала в ночном небе, растворяясь среди звезд, и еще бы охотно там порастворялась, если бы кто-то не выругался.

Еще мне что-то совали в нос, какую-то вонючую гадость. Я открыла глаза.

Комната, в которой я находилась, вся пропахла дорогими духами. А ругался Ванцов. Я поморщилась.

Лучше бы я не приходила в себя подольше, честное слово!

— Ну, ладно, весь этот детсад, — орал Ванцов, — но ты о чем думал?

Лариков молчал.

— Устроили тут, как всегда, спектакль с эффектными выходами! Я лишу вас на хрен лицензии, понял? Хорошо, что Валерия Андреевна сообразила, побежала за ними!

— Тише, — сказал женский голос. Наверное, это была Валера. — Она, кажется, пришла в себя!

— Где он? — спросила я.

Получилось у меня нечто странное. Губы и десны распухли, и вместо нормального «где он» получилось «ы у». Но меня, как ни странно, поняли.

— Увезли твоего «ухажера», — облегченно выдохнул Лариков, гладя меня по волосам. — Теперь он долго отдыхать будет от своих любовных приключений…

Я осмотрелась.

Они были тут все. Пенс сидел белый как мел, сцепив руки на коленях. Эльвира в своем разбитном наряде прислонилась к стене. Рядом с ней стоял Федор. А Валера сидела на полу, держа меня за руку.

— Бедная девочка, — произнесла она. — Такое пережить…

— Не надо было думать на меня, — вставил Федор. — Я же прекрасно видел, что она охотится за мной. Подругу свою зачем-то подослала и партизанила по темным углам…

Я недоуменно посмотрела на Ванцова.

— Почему ты молчал? Тебе было так трудно набрать номер и сказать мне, что вы уже все знаете?

— Мы хотели довести его, — сказал он, стыдливо потупившись. — Я просто тебе не хотел говорить, но Рита многое нам рассказала. То, о чем она догадалась тогда.

— Дьявол приближается ко мне, — кивнул Федор. — Я просто не сразу сообразил, что в тот вечер, когда был убит Донатовский, Мальчевский сидел в первом ряду. И Костя видел именно его. Эта странная фраза относилась именно к Мальчевскому. А насчет этой сценки…

— Мы не видели другого выхода, — закончила за него Валера. — Подставлять кого-то под удар нам не хотелось! Вот мы и придумали этот номер. И тут появилась ты. Воплощение его порочных мыслей.

— Я?! — возмутилась я. — Отчего это я стала воплощением порочных мыслей?

— Ну, я не так выразилась. Просто ты тот тип, который не давал ему покоя.

— А зачем тогда ты рванул за Эльвирой? — подозрительно посмотрела я на Федора.

— А как я должен был поступить, видя, что ты сидишь с Мальчевским, про которого нам с Валерой уже давно все стало ясно? Я знал, что она твоя подруга. Вот и побежал за ней, чтобы она оттащила тебя от него! Тем более что на меня у тебя могла случиться неадекватная реакция!

Я подумала и невольно фыркнула.

А потом уже никак не могла остановиться. Знаете, как это бывает, когда перенервничаешь? Смеешься неизвестно над чем и никак не можешь остановиться. А потом подступают слезы…

— Ты сам так себя вел, — сказала я.

— Как?

А правда, почему я думала, что это он?

— Но ведь Рита тоже сначала так думала, — сказала я. — Поэтому и пыталась взять на себя вину…

— Но потом-то ей, слава богу, ума хватило все передумать! — сердито сказал Федор. — Теперь она преспокойно сидит дома, а не в кутузке! Неужели вы не могли понять, например, что я не могу даже подкупить свидетелей? Ну, ладно, может быть, у меня физиономия, как у маньяка, но уж свидетелей-то я на свою актерскую зарплату вряд ли смогу купить! Если бы у меня были излишки средств, я бы не озвучивал всю эту пакость!

— Значит, Лиза говорила все-таки о Мальчевском?

— Да, — кивнула Валера. — О нем. Она узнала о его странностях случайно. И пыталась его остановить. Поняв, что это невозможно, сказала мне. Но я тогда ее не поняла. Мы даже поссорились! Я ведь собиралась за него замуж. И… Он был такой респектабельный мужчина! Как я могла поверить своей сестре, что он — садист и извращенец?

Я вспомнила Мальчевского и вздохнула.

«Вот приближается мой могучий противник, дьявол, — вспомнила я. — Я вижу его глаза…»

Разве ты распознаешь Чудовище, пока не посмотришь в его налитые кровью глаза?

Особенно когда оно — воплощение респектабельности!

Ночь кровавой луны

Глава 1

С Игорем Воронцовым я встретилась у дверей ванцовского кабинета. Я собиралась туда войти, а Игоря выводили под конвоем.

Первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я его увидела, что Ванцов зачем-то арестовал Даймона Хилла. Настолько этот парень был похож на моего и Пенсова любимца, известного гонщика «Формулы».

На одно мгновение наши глаза встретились, и я сразу же отвела взгляд, потому что видеть такую боль, поверьте, было непереносимо. Кстати, говорят, боль — как заразная болезнь — очень легко передается. Может быть, по этой причине люди не любят встречаться с человеческим горем, а тут оно хлестало через край, выплескиваясь из этих добрых и умных глаз.

Я не оговорилась, у него были именно такие глаза. Вот представьте себе, человека выводят из кабинета следователя, то бишь передо мной — преступник, но его глаза были глазами очень хорошего человека.

Я потом обернулась и долго смотрела ему вслед. Как будто предчувствовала, что эта случайная встреча должна изменить ход моей жизни. И тот миг, когда Пенс попросил меня сходить к Лешке Ванцову, чтобы тот помог ему с техосмотром, был запрограммирован богом.

Только не подумайте, что я такая самоуверенная, просто иногда бог сталкивает меня с некоторыми людьми. Наверное, чтобы я все-таки чему-то научилась в этой жизни. Ведь нельзя же постичь ее премудрости, не общаясь с другими представителями рода человеческого!

Игорь не обратил на меня особого внимания, разве что посмотрел чуть дольше, чем на плафон, да слегка улыбнулся. Обманывать себя смысла не было, но мне почему-то показалось, что в это мгновение что-то произошло и с ним, и со мной. Мне даже почудилось, что ему хочется что-то сказать, а мне хотелось это услышать. Но — одно мгновение, и все стало на свои места.

Его увели. Я вздохнула и постучала в дверь кабинета.

— Войдите, — раздался Лешкин голос.

Увидев меня на пороге, Лешка моментально убрал хмурь из глаз и широко улыбнулся.

— Сашка, солнышко, я рад тебя видеть…

Он тут же протянул мне листок с координатами некого Анатолия Ивашкина, к которому надлежало пойти Пенсу.

— Надеюсь, все пройдет нормально. Значит, открываете сезон мотогонок?

— Да, — кивнула я. — Жутко как надоела зима.

— Не тебе одной, — согласился со мной Лешка. — А как у вас с частным сыском? Много жен вернули под конвоем?

Воспоминание о человеке в коридоре было связано со словом «конвой». Я помрачнела.

— Что? — сразу заметил Ванцов. — Работа мешает радостно воспринимать объективную реальность?

— Да нет, — отмахнулась я. — Работа, Лешка, упорно изображает из себя волка. То есть я практически маюсь бездельем, поскольку к нам за целый месяц никто толком не обратился… Я даже начала скучать.

— Счастливица, — вздохнул он. — Мне это не грозит. Сама видишь, сколько навалено на столе… И это еще не все. Хочешь кофе?

Я кивнула.

Он громко заорал:

— Людмила!

Из соседней комнаты выплыла полненькая дамочка бальзаковского возраста и со скромной улыбкой остановилась перед нахалом Лешей.

— Кофе сделай, — скомандовал тот.

К моему удивлению, она с покорностью «младшей жены в гареме» отправилась выполнять приказ.

— Как ты обращаешься с секретарем? — возмутилась я.

— Это не секретарь, — поморщился он. — Это мои следователи. Две тетки, от которых проку никакого. Пусть хоть кофе варят!

Да уж, посмотрела я на Ванцова. Сказал бы спасибо, что не я работаю в твоем отделе… Как пить дать, кофе варил бы именно ты!

Когда она вернулась, он протянул ей папку и сказал:

— Это отнеси. Введешь данные в компьютер.

— По Воронцову? — спросила она.

Он кивнул.

Она жалостливо вздохнула.

— Людмила! — строго сказал Ванцов. — Если ты собираешься рыдать над судьбами убийц и их жертв, тебе тут нечего делать.

— Ну, не все такие железобетонные, как ты, — неожиданно огрызнулась Людмила, забирая папку. — Кому-то надо и проявлять немного понимания…

Он проводил ее таким огнедышащим взором, что я перепугалась за ее дальнейшую судьбу.

— А кто это Воронцов? — поинтересовалась я.

— Убийца, — лаконично ответил он.

— И почему она его жалеет?

— Да потому что это не «дело», а сплошной женский роман! — сердито воскликнул Ванцов. — Одни сплошные «сюси-пуси» и горькие рыдания! Если я тебе расскажу, ты будешь давиться слезами и не сможешь выпить кофе толком! Прямо находка для слабонервных баб этот Воронцов! Еще и красив, еще и обаятелен! И вот ведь какая незадача — убийца! Только про это вспоминают намного позже. Когда вдоволь налюбуются его обаятельной рожей!

— И чего он такого сделал, что ты его невзлюбил с такой силой? — деланно-равнодушно спросила я.

На самом деле я уже догадалась, что речь идет о том парне, которого я встретила в коридоре. То, что он оказался убийцей, повергло меня в шок — его глаза были ДРУГИМИ.

Не знаю, как вам это объяснить, но за время моей работы я имела возможность много раз смотреть в глаза «убийц» и могу без особого труда охарактеризовать категории оных. Предположим, бывали убийцы по призванию. У этих смерть жила в глазах, немного разбавленная ложью. Можно было обмануться на какое-то время, но потом это все равно обнаруживалось. Были другие убийцы. Эти даже не трудились скрыть свое «эго». Или просто не могли этого скрыть? Конечно, были и случайные убийцы, но у этих в глубине глаз плескались горечь и страх, а у Воронцова этого не было. Только…

Я вспомнила строчки из «Баллады Редингской тюрьмы» Оскара Уайльда:

Но боль, какой не видел свет,

Плыла, как мгла, из глаз…

— Что ты сказала?

— Ничего, — покачала я головой. — Кого он убил?

— Да жену, — сказал Ванцов. — Такая вот банальная история. Он убил свою жену.

— «Даймон Хилл»? — вырвалось у меня.

Ванцов окинул меня неодобрительным взглядом с ног до головы.

— Та-ак… Ты его видела, да? И тоже пленилась его обликом?

— Нет, я просто подумала, что он чертовски похож на Даймона, — пробормотала я, пытаясь оправдаться.

— Да не на Даймона он похож! Он на Демона похож, ваш Воронцов!

И чего это он так разозлился?

Я пожала плечами и сухо сказала:

— Не могу понять, чего ты так разорался? Если я сказала, что этот тип похож на гонщика «Формулы», это еще не означает, что я собираюсь выступать на суде в качестве адвоката. Я если и захотела бы, то не смогла! Замуж за него я тоже пока не собираюсь, хоть он и вдовец. Меня Пенс не отпустит.

— А если бы отпустил, начала бы млеть, как мои «барышни»! — с сарказмом сообщил Ванцов.

— Может, и начала бы, — не выдержала я. — А вот ты, между прочим, должен хранить объективность! А вместо этого заранее возненавидел подследственного! Тоже мне, опер мирового масштаба! Может быть, его жена была такая стерва, что ее просто необходимо было убить?

— В том-то и дело, — развел руками Ванцов. — В том-то и дело, что его женой была Маша Тумановская…

— Что? — вскрикнула я. — О боже…

Я прикрыла глаза. Теперь я его понимала, Ванцова. Очень хорошо.

Но…

Но боль, какой не видел свет…

Эта боль, струящаяся из его глаз, — куда от нее скрыться?

* * *

Машу Тумановскую в Тарасове знали многие. Мало того, что она была одним из лучших в городе психологов-практиков, мало того, что она стояла у истоков «Помощи женщинам и детям», так и сама Машина личность обладала притягательностью — той самой «харизмой», о которой много пишут, но мало знают, что это.

Ее стройная, словно летящая фигурка, вызывала мысль о «херувимах и серафимах». Ее улыбка была такой обаятельной и открытой, что нельзя было не улыбнуться в ответ.

Маша производила на всех впечатление человека счастливого и уверенного в том, что счастье — норма жизни. Более того, она пыталась поделиться своим мироощущением с остальными, всегда готовая протянуть руку помощи.

Служба, которую она «зубами выгрызла» у наших властей, была призвана защитить «слабых» от насилия. Говорят, что она так горела идеей «помощи», что встала на колени перед крупным чиновником. Это был первый и последний раз, когда она встала на колени. И добилась тогда своего.

А потом появился приют для «жертв домашнего насилия» — небольшой домик, огороженный высоким забором. Чтобы туда не проникли «враги», объясняла она. Так спокойнее…

Скольким людям она помогла? Скольких женщин и детей она защитила?

На ее похоронах были в основном женщины и дети. Мне говорили, их было очень много. И все плакали…

Потому что Маша была их защитницей, верой и надеждой… Она заставляла их поверить в то, что они — люди. Она учила их защищаться.

И не сумела защитить себя.

* * *

— Послушай, Лешка, но ведь она была счастлива в личной жизни? — не выдержала я. — Ты уверен, что именно он ее убил?

По его взгляду нетрудно было догадаться, что он думает.

— Прости, — произнесла я. — Просто я-то слышала, что они были очень дружной парой. И прекрасно понимали друг друга…

— Уверен, — отрезал Лешка. — Есть такая вещь, как улики, милая моя. А улики все указывают на него, как стрелочки.

— Но какой смысл? — продолжала недоумевать я. — Он же любил ее!

— А вот в этом следствие разберется, — сказал немного важно и напыщенно Ванцов. — Кстати, следствие просит некоторых особ не совать свой любопытный носик в чужие дела!

— Я и не собиралась, — честно ответила я. — Просто не могу понять, зачем ему это было нужно! Он убил ее из ревности?

— Если бы так, я бы понял, но… В том-то и дело, что она была убита хладнокровно и жестоко. Так что ваш драгоценный красавец просто заурядный сукин сын, и я не собираюсь обсуждать с тобой степень его вины. Для меня он — урод, убивший Машу Тумановскую, самую светлую личность, которую я когда-либо знал, и оставивший сиротами собственную дочь и собственного сына.

Он выразительно посмотрел мне в глаза.

«Все, прием по личным вопросам закончен, можешь двигать отсюда, — прочла я в его глазах. — У меня сегодня масса дел».

Ну и ладно…

Я поднялась.

Уже на пороге остановилась и сказала:

— Спасибо за помощь, кстати.

— Не стоит.

— Если будет нужна моя помощь, обращайся!

— Не надо таких прозрачных намеков, — поморщился Ванцов. — Я и так понял, что ты уже загорелась этим делом. По глазам твоим, Сашенька, читать можно. Только это совсем не романтичная история. Грязная и подлая. Так что вряд ли мне понадобится помощь такой славненькой, чистой и юной барышни, склонной к сантиментам!

— Я могу обидеться, — предупредила я.

— Будет довольно глупо с твоей стороны, — рассмеялся он. — Просто есть такие сферы, в которые юным барышням лучше не лезть. Ладно, передай привет Ларьку!

— Передам, — кивнула я, закрывая за собой дверь.

* * *

Коридор был пуст.

Он тянулся, как самая печальная жизнь, уводя во мрак небытия.

О боже! Стены, задрожав,

Распались на куски,

И небо пламенным венцом

Сдавило мне виски.

И сгинула моя тоска

В тени его тоски.

Я закрыла глаза и представила себя на его месте.

Это меня уводили в черную проплешину горечи, от которой все равно некуда деться.

Итак, он идет по коридору. Руки за спиной, а голова опущена. Он не хочет больше видеть этот мир, потому что прекрасно знает, что отныне мир превратился для него в ад. Даже если он сам создал вокруг себя ад, это ничего не меняет. Ад будет окружать его, и дьяволы будут усмехаться зловещими ухмылками вслед.

Он идет по коридору, и я тоже кажусь ему монстром из тяжелых снов Гойи.

Дойдя до конца коридора, он внезапно оборачивается, и я ловлю на себе его взгляд.

Губы шепчут какие-то слова, которых я не могу расслышать, но могу прочесть по губам. Одно движение губ, как округлый шарик. «По»… Второй, как мякоть. «Мо»… И третий, как легкая улыбка, на одно мгновение раздвинувшая губы, оставившая глаза печальными. «Ги»…

— Помоги…

Это только плод моей фантазии. Я открываю глаза, коридор пуст.

Никто не просил меня о помощи. Лариков сейчас не преминул бы рассмеяться и произнести сакраментальную фразу о «крыльях безудержной Сашиной Фэнтэзи»…

Но я возвращаюсь, открываю дверь и оглоушиваю несчастного, застывшего с бутербродом в руках Ванцова вопросом:

— А что говорит сам убийца? Как Воронцов объясняет свои действия?

* * *

Ванцов героическим усилием воли удержался от искушения запустить недоеденный бутерброд в мою нахальную физиономию и процедил сквозь зубы:

— Я предполагал, что ты не уймешься…

— Что он говорил сам? — пропустила я его ворчание мимо ушей.

— Ничего он не говорил и не говорит, — взревел Ванцов. — И не собирается говорить. Сидит себе, молчит и кивает, как китайский болван! А если ты не отстанешь от меня, я не смогу сдержаться, и эта ветчина окажется на твоей прелестной мордашке!

— Не надо, — попросила я его. — Ветчину жалко… Почему он все-таки молчит?

— А вот и не знаю, — развел руками Ванцов. — Наверное, понимает, что мне нельзя доверять. Наверное, ему стало стыдно за содеянное. Или он онемел! Какая мне разница, если все улики против него? Даже топор он держал в руках, между прочим… Тогда к чему мне его откровения? Настанет миг — заговорит, как миленький!

Я не стала уточнять, как говорят «миленькие».

Топор…

Маша Тумановская была зарублена топором.

— Невозможно представить его с топором, — покачала я головой.

— Сашка, еще одно слово, и я «запущу в вас графином»!

— Все, Ванцов, исчезаю! — сказала я. — И все-таки ты бы еще кого-нибудь поискал, а? Не вяжется Воронцов с топором, понимаешь?

— Сейчас с топором буду вязаться я, — угрожающе сдвинул брови Ванцов. — Вас наняли, детектив Данич?

— Нет, — честно призналась я.

— Тогда уматывайте с глаз моих, — мрачно изрек Ванцов.

— А если меня наймут? — поинтересовалась я. — Ты поделишься со мной материалами дела?

— Если тебя наймут, я намекну, что у тебя нет лицензии. И отстраню тебя от дела.

— Даже как помощницу Ларикова, у которого лицензия есть?

— Вот с Лариковым-то я и буду разговаривать! — рявкнул он.

— Ты просто какой-то злобный женоненавистник, — сокрушенно вздохнула я. — А с виду такой приятный малый!

— Как и ваш прекрасный Воронцов, — проворчал он.

— Так, все-таки, как ты сам-то считаешь? Тебе верится, что это он убил Машу?

Он долго молчал, сосредоточенно разглядывая трещины на потолке.

— Ремонт надо делать, — выдохнул он спустя несколько минут.

— Я, кажется, задала тебе вопрос. Не можешь набраться мужества ответить честно?

Он сверкнул на меня глазами.

— Знаешь, Данич, на тебе плохо отражается общение с Лариковым! Когда мы познакомились, ты была такой милой и вежливой девочкой, а теперь… Теперь, прости уж, хамство стало твоей неотъемлемой чертой!

— Ну, это появилось во мне после знакомства с тобой, — парировала я. — И Лариков тут ни при чем. Так как с простым ответом на простой вопрос?

— Ну, хорошо, — наконец решительно изрек он. — Я в недоумении. Ты удовлетворена?

— Вполне, — кивнула я, закрывая дверь.

* * *

На улице пахло весной.

Снег под солнечными лучами превращался в лужи, и, хотя весны, как таковой, еще не было, в груди уже поселилось щенячье чувство радости.

«То, что с кем-то сейчас происходят несчастья, дико и несправедливо, — рассудила я, наблюдая за стайкой девиц школьного возраста, всем своим видом демонстрирующих беззаботное счастье. — Но, в принципе, Ванцов прав. Мне это дело никто не поручал и поручать не собирается. Поэтому надо забыть этого человека. Просто выкинуть из головы. Тем более что он все-таки…»

«А если он не виновен?»

Я не могла отделаться от этой мысли.

Если он не виновен…

— В конце концов, Лешка ведь неплохой оперативник, — пыталась успокоиться я. — Ну, не станет он вешать на человека вину только для отчетности! И совсем он не дурак. Так что не бери в голову чужие проблемы, Данич! Своих тебе, что ли, не хватает?

И все-таки, все-таки, все-таки…

Я понял, как был легок шаг, шаг жертвы.

И каким гнетущим страхом он гоним,

какой тоской томим:

Ведь он любимую убил, и казнь вершат над ним…

Строчки вылетели, как птицы, и я застыла на месте, задумчиво разглядывая трамвай с надписью «Чай «Липтон».

Мне не было дела ни до этого желтого трамвая, ни до чая «Липтон». Мой взгляд вряд ли можно было назвать спокойным и осмысленным, тем более что женщина, идущая мне навстречу, посмотрела на меня с явным беспокойством.

Может, ей не понравились строчки стихотворения? Или то, что я вдруг вздумала заняться мелодекламацией прямо на улице?

Впрочем, мне и до этой женщины не было дела…

Моя голова была занята Игорем Воронцовым и Машей Тумановской. Поэтому я быстрыми шагами направилась к дому Андрея Ларикова, где располагался наш офис.

Глава 2

— Андрей!

Я еще стягивала ботинки, черт, как иногда мешает шнуровка!

— Андрюшенька!

Он вышел и с недоумением наблюдал мои попытки скинуть с себя эти «накрепко зашнурованные кандалы».

— Тебе помочь? — поинтересовался он. — Вообще-то умные люди сначала расшнуровывают ботинки…

— Я никак не могу причислить себя к разряду умных людей, — проворчала я. — Напротив, вся моя жизнь заставляет меня убедиться в обратном… Уф, наконец-то!

Освободившись от ботинок, я почувствовала себя ужасно усталой.

— Так вот, мне нужна твоя помощь! Понимаешь, Андрюшенька, мне очень нужно, чтобы нас с тобой наняли на работу!

— Не скрою, мне бы тоже этого хотелось, — сердито кивнул он. — Но я не знаю, как этого добиться от людей, которые либо не нуждаются в наших услугах, либо не спешат в этом признаться! Ты хочешь, чтобы я начал приставать к прохожим?

— Нет, — я затрясла головой с такой интенсивностью, что сама испугалась. Вдруг да оторвется? — Мне надо узнать адрес. Только адрес! Там нуждаются в нашей помощи! Очень-очень нуждаются, Андрей!

— Позвони в справочную, — посоветовал мой босс, иронически посмеиваясь.

— Не пойдет, — отмахнулась я. — Мне позарез нужна Людмила!

— Какая Людмила? — удивленно приподнял брови Лариков.

— Следователь у Ванцова.

— Так, — протянул Лариков. — Я понял. Ты же была у рыжего. Как я сразу не сообразил! И твердо решила отбить у него кусочек хлеба, да, моя радость? Нет уж, милочка, не дождешься! Я не встану на пути у Ванцова, потому что он, как танк — не отпрыгнешь вовремя, раздавит! Найди себе другое развлечение!

— Андрей! — взмолилась я. — Они же его засудят! А он не виновен!

— О боже! Ужель господь наконец-то внял моим молитвам и решил избавить нас от Ванцова? — воскликнул Лариков. — Не буду я ему помогать! Пусть судят себе на здоровье, давно пора! По крайней мере, моя жизнь станет чуть спокойнее. Одним нахальным типом среди знакомых меньше…

— Да не Ванцова, — поморщилась я. — Совсем другого человека! Андрюша, позвони этой Людмиле. Она мне очень нужна! Договорись с ней о встрече — и все. Больше от тебя ничего не потребуется! Я все беру на себя.

— Нет, — строго сказал Ларчик. — Сначала скажи, кто так ранил твое жалостливое сердце, что ты растаяла, как сосулька на весеннем солнце, и готова сразиться с этим драконообразным Ванцовым? Признавайся!

Я не спешила с признаниями. Опыт всей моей жизни показывал, что признания не всегда полезны. Иногда куда правильнее затаить истинные чувства.

— Ну-с? — грозно сдвинул он брови. — Колись. Все равно придется. Кто разбудил в твоем сердце чувство пламенной справедливости, доселе мирно дремавшее?

— Воронцов, — тихо сказала я. — Игорь Воронцов.

* * *

Он очень долго смотрел на меня, жалостливо так, как на смертельно больного человека. Потом открыл было рот, но ничего не сказал, только махнул рукой.

— Что, ты тоже считаешь, что Воронцов убил Тумановскую, да? — спросила я.

— Улики есть улики, — пробормотал он. — Против лома нет приема. Если человек сидит на полу перед трупом своей жены и сжимает в руках топор, которым только что раскроил ей череп, и при этом никто из него не может вытянуть ни слова, что ты еще будешь думать?

— От противного, — ответила я.

— То есть?

— То есть я подумаю, что, например, он пришел и застал эту ужасную картину. Топор лежал рядом. Дальше потрясение. Шок. Он не хочет говорить. Есть еще чувство подсознательной вины, — предположим, он считает, что, если бы он находился дома, его жена была бы жива. Поэтому он взял это преступление на себя. Мало ли, почему человек молчит?

— Он не производит впечатление человека, который находится в шоковом состоянии.

— Ты что, Лариков, новый Эрих Фромм? Как ты можешь определить психическое состояние человека?

— А его не я определял. Это заключение судебного психиатра. У Воронцова все в порядке с психикой.

— Просто он молчит, — кивнула я.

— Не надо иронизировать!

— Я не иронизирую. Мне непонятна позиция этого судебного психиатра. Человек только что пережил состояние аффекта…

— Не было никакого аффекта!

— Тогда мы имеем дело с гнусным чудовищем, хладнокровно убившим собственную и — что немаловажно! — любимую жену и не испытавшим при этом никаких потрясений и изменений в психике? Прости, мне Воронцов совсем не показался чудовищем. А глаза у него больные. Хотя я не психиатр. Может, я чего не понимаю, но у меня создалось впечатление, что он просто больше не хочет жить. Этот человек несчастен. И нуждается в помощи.

— Саш, я понимаю тебя. Воронцов обаятелен. Воронцов красив…

— Да пошел бы ты, Лариков! — заорала я. — При чем тут это? Я что, напоминаю вам всем девицу, которая спит и видит нового кавалера? У меня на Сережку-то времени и сил не хватает, а вы все сходите с ума, считая мое желание вмешаться и чем-то помочь элементарными «бабскими» чувствами!

— Не надо так размахивать руками, — попросил Лариков. — Ты сразу становишься похожей на ветряную мельницу!

— А вы с Ванцовым похожи на…

Я задумалась о том, на кого они похожи.

— На двух занудных стариканов. Из «Маппет-шоу», — наконец решила я. — Тебе так трудно попросить Люду о встрече?

— Нет, нетрудно. Просто я не желаю влезать в это дело и тебе не советую.

— Я выслушала твой совет, но у меня есть право соображать самой, — кивнула я. — Звони.

Он вздохнул и посмотрел на меня с такой тоской, что мое сердце дрогнуло, но я сцепила зубы.

Встретив в моих глазах только холод, он набрал номер и попросил Люду к телефону.

Потом протянул мне трубку.

— Пожалуйста, детектив Данич!

— Спасибо, детектив Лариков, — растянула я губы в «американском чизе».

Что ж, моя «карта» пока говорила мне, что я должна попытаться выяснить, что произошло с Машей Тумановской. Ведь я загадала, если Лариков дозвонится до Люды с первого раза, — значит, наша с Воронцовым встреча действительно судьбоносна.

Он дозвонился. С первого раза.

Мало того, ему несказанно повезло. Ванцова в кабинете не оказалось, и трубку сразу взяла Людмила.

* * *

Он передал трубку мне.

— Знаешь, Данич, договаривайся сама.

Я кивнула. Мужчинам ведь зачастую недостает душевной тонкости, разве нет?

— Люда? Это Александра Данич. Я сегодня заходила к Ванцову.

Она молчала, потом нерешительно произнесла:

— Да, я вас вспомнила.

— Люда, мне очень нужно с вами поговорить. Когда мы сможем увидеться?

— Надо полагать, что наша встреча должна остаться тайной для Ванцова, — догадалась Люда.

— Да, — сказала я. — Собственно, меня интересует Воронцов.

Она замялась.

— Люда, вы же не верите в его виновность!

— Я… не знаю. Может быть, я просто не хочу верить? — очень тихо произнесла она.

— Давайте встретимся, — попросила я. — Может быть, мы…

— Мы ничего не сможем сделать, Саша. Я о вас слышала, честное слово! Ванцов считает вас детективом от бога, но, я боюсь, даже вы ничем тут не поможете. Если бы Игорь Александрович хоть что-то сказал, а он молчит. Честное слово, Ванцов очень хочет ему помочь и злится от бессилия…

— Люда, давайте все-таки встретимся и обо всем поговорим.

Она помолчала немного, обдумывая мое предложение, потом решительно сказала:

— Хорошо. Договорились, через час. Давайте ваши координаты, я подъеду.

Ну, конечно, мы же не можем разговаривать при «шпионах». Я бросила взгляд на босса. Тот мое сомнение быстро понял и замахал руками.

— Не волнуйся, радость моя, я как раз собирался отбыть отсюда. Так что болтайте спокойно. Я даже не буду ставить «жучки». И вообще я не настолько симпатизирую Лешке, чтобы шпионить в его пользу! Хоть и считаю твой интерес к Воронцову довольно глупым, но признаю, что ты девочка большая, сама во всем разберешься.

Послав ему воздушный поцелуй, я продиктовала адрес и повесила трубку.

— Тебя, конечно, не интересует мое мнение, — начал он спустя некоторое время, кашлянув, дабы привлечь к своей персоне мое внимание, — но я его все-таки выскажу. Мне кажется, что ты загоняешься!

Я с интересом посмотрела на него. Ах, я загоняюсь?

— И куда это я, как ты изволил выразиться, загоняюсь?

— Вот это и вопрос — куда тебя занесет, — развел он руками. — Может быть, тебе стоит сначала все-таки подумать?

— Я подумаю, — вздохнув, согласилась я. — Непременно. Как только, так сразу. Я буду много и напряженно думать, а о результате этого непосильного процесса сообщу тебе почтой. Лет через двадцать.

— Все-таки ты еще дерзкий подросток, — печально констатировал он. — Очень хочется видеть тебя повзрослевшей и поумневшей, но я реалист. Я понимаю, что пока это невозможно. А жаль…

— Иногда, когда я смотрю на скучных взрослых типа вас с Ванцовым, я начинаю понимать Питера Пэна, — улыбнулась я. — Тоже не хочется взрослеть.

— То есть ты хочешь доказать недоказуемое и гордишься этим своим стремлением, — кивнул он с довольным видом.

— Нет, я просто хочу понять этого человека. Эта история возбудила во мне интерес…

— Сашенька, — возвел он очи к небесам.

— Меня там нет. Я здесь сижу, — рассмеялась я.

— Сашенька, а почему же тебя она не заинтересовала в тот момент, когда сам факт этого убийства потряс весь город?

«Потому что я не видела его глаз», — хотелось ответить мне, но я прикусила язык, предчувствуя гнусные инсинуации по поводу моего нездорового увлечения этим красавцем Воронцовым.

Я просто тихо процитировала Уайльда.

Любимых убивают все — за радость и позор,

За слишком сильную любовь, за равнодушный взор,

Все убивают — но не всем выносят приговор…

— Сашенька, я все понимаю. Но ты пытаешься весь мир населить поэзией, а в нем этого нет. Дай тебе волю — ты начнешь одухотворять стол, пытаясь придать ему человеческие черты. Перед тобой убийца, а ты вкладываешь в его уста «Балладу Редингской тюрьмы», которую он, возможно, и не читал никогда. Он же спортсмен, Сашка! Мастер спорта по стрельбе…

— Ага! И почему тогда он предпочел топор?

— Не знаю, спроси у него. Да неужели бы он не смог оправдаться, если бы захотел? Он предпочитает молчать…

— Аутизм, — пожала я плечами. — Или просто он хочет страданий.

— А дети? Для них он тоже хочет страданий?

— О детях я не подумала, — призналась я.

Как это я, в самом деле? Да ведь есть кому меня нанять!

Я сразу оживилась.

— Они маленькие, — прочел мои мысли Лариков. — У них нет денег.

— Хватит рубля, — отмахнулась я.

— Сначала просто посмотри в их глаза, ладно? Может, после этого ты перестанешь жалеть убийцу их матери…

— Знаешь, в чем проблема? — тихо сказала я. — Я его как раз не жалею. Это вы все его настолько жалеете, что пытаетесь взвалить все на невинного человека — лишь бы убийце Маши Тумановской спокойно жилось! А я вот как раз и не хочу, чтобы это случилось…

— Ладно, с тобой бессмысленно разговаривать, — махнул он рукой. — Пока ты сама не убедишься в вине Воронцова, наши доводы так и будут казаться тебе недостаточно убедительными…

— А я еще ни одного веского не слышала. Наоборот. Почему мастер спорта по стрельбе, и — заметь! — обладатель стрелкового оружия, вдруг использует топор? Тем более что состояние аффекта вы все отметаете… Ежели убийство было таким хладнокровным, не проще ли было все обдумать заранее? Например, использовать глушитель? Дождаться, когда дома не будет соседей. Самому их куда-нибудь вызвать по телефону, наконец!

— Зачем же ему так откровенно действовать? Выстрел сразу указал бы на него. А топор…

— Он хотел скрыться? Или нет?

— Са-ша…

— Я уже лет сто, как ношу это имя! Черт вас всех побери, Лариков! Человек хочет скрыться и садится на пол, ожидая милицию! А если он так делает, значит, он не собирался смываться! Вы сговорились, что ли, демонстрировать столь очевидную тупость?

Он открыл рот, чтобы мне возразить, но остановился и махнул рукой.

— Ладно. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, так это называется…

— Называй это как тебе заблагорассудится, — пробурчала я.

— Тебе бы чуточку здравого смысла… — грустно усмехнулся он. — Жизнь совсем не дивный сад, Александра Сергеевна! Зачастую жизнь — мусорная куча.

— Это потому, что люди сами превращают ее в мусорную кучу, — отрезала я. — И вообще — как посмотреть! Может быть, она все-таки дивный сад, просто вы видите только помойку? Сквозь закопченные стекла вашего сознания?

* * *

Дверь хлопнула. Лариков ушел, оставив меня наедине с собственными сомнениями.

А что, если он прав? Стала бы я так живо интересоваться судьбой этого Воронцова, если бы он, скажем, был похож не на Даймона Хилла, а на Расторгуева?

— Но он похож на Хилла, — сообщила я своему задумчивому отражению. — Его глаза, кстати, привлекли меня совсем не красотой, а выражением. Я не могла не откликнуться на этот призыв боли!

— Ага, конечно, — растянуло губы в язвительной улыбке мое собственное наглое отражение. — А ежели бы это были глаза человека, черты лица которого не отвечали бы твоим возвышенным требованиям?

Уф, какое же оно наглое-то! Так и хотелось запустить в него графином!

— И вообще ты уверена, что, если он действительно не виновен, тебе удастся доказать это? Путь-то один — надо найти истинного преступника!

— Что я и собираюсь сделать…

— Ах, какая умненькая девочка! «Ищут пожарники, ищет милиция»… Ничего найти не могут. И тут является она — Сашенька Данич! Этакая маленькая героиня!

— Нечего издеваться, — буркнула я. — Над собой я издеваться не позволю даже самой себе!

Кажется, я собираюсь поссориться сама с собой, как это ни парадоксально звучит!

Но в это время в дверь позвонили.

Я впустила в комнату донельзя смущенную и растерянную Люду.

— Я так рада, что вы этим заинтересовались, Саша! — произнесла она после того, как я растопила возникшую было неловкость чашечкой кофе. — Потому что я…

Она собралась с силами и, глядя мне в глаза, выпалила:

— Я не верю, что Игорь мог это сделать! Поэтому я и пришла, хотя Ванцов, возможно, после этого меня уволит!

— Ничего, — успокоила я ее. — Лариков меня тоже скорее всего уволит, и мы организуем с вами женское частное сыскное агентство!

Она рассмеялась.

— Неплохая идея!

— Если женщину начинают задвигать в угол, в ней просыпается зверь феминизма, — сообщила я. — Так что мы с вами будем отстаивать собственные убеждения, несмотря ни на что.

Она была со мной полностью согласна.

— Так что вас интересует об Игоре? — спросила она.

— Все, — сказала я. — Абсолютно все, что вам известно! От начала и до конца!

Глава 3

— Он не мог ее убить, — начала она. — Не знаю, как вам объяснить, почему я в этом уверена. Просто достаточно посмотреть человеку в глаза и увидеть, что он не убийца. Но Ванцов считает все это женскими сантиментами. Если Игорь чего-то и добился своим молчанием — только того, что его возненавидели. Ванцов, может быть, раньше и был склонен к сомнениям в его вине, но в молчании Игоря он усматривает теперь холодное презрение. А улики… Все против него, Саша! Как назло. Соседка — вы бы ее видели, такая стерва! О, она в подробностях рассказала о скандалах, которые постоянно происходили в семье Воронцовых! О том, что дверь хлопнула, а потом раздался ужасный крик и еще один, а перед этим Игорь отвез детей к своим родителям, поэтому дома были только они вдвоем с женой. Дверь же хлопнула только один раз перед тем, как она услышала этот ужасный женский крик!

— А других свидетелей не было?

— Квартира расположена в старом доме. Там на лестничной площадке только две двери. Напротив друг друга. Всего три этажа, — как назло, все происходило в рабочее время. Дома оказалась только эта Аббасова и еще старушка на первом этаже. Та полуслепа и абсолютно глуха. Толку от нее никакого.

— Та-ак… Ее опрашивали?

— Пытались. Без толку. Улыбается, как блаженная, и кивает головой. Ее спросишь: он хороший человек? Кивает и улыбается. Он плохой? Точно такая же реакция… По-моему, у нее уже старческий маразм.

— А какие отношения были у Аббасовой с семьей Воронцовых?

— Она сказала, что Воронцов ее презирал. С Машей же они иногда пили кофе. Про Воронцова она наговорила такую кучу гадостей, что я начала невольно испытывать к нему симпатию. А Маша, по ее словам, была слабым и никчемным существом, которое не могло бы и шагу сделать, если бы ее постоянно не наставляла эта Аббасова.

— А мне поговорить с ними можно?

— Знаете, Саша, я вам дам их адреса, но постарайтесь все-таки встретиться с родителями Игоря перед этим. Вам надо сначала быть «подхваченной», понимаете? Надо, чтобы вас наняли. Иначе неприятностей не оберетесь. И еще, если свидетели не говорят чего-то представителям уголовного розыска, они вряд ли начнут откровенничать с вами, вы уж меня извините…

— Значит, у вас сложилось впечатление, что эта Аббасова врет? Или о чем-то недоговаривает?

— Я бы сказала не так. Она просто сама верит в бред, который несет. Мне показалось, что она относится к тому типу людей, которые свято верят в свою непогрешимость. Но — я ей не верю. Мне показалось, что все она представляет в несколько преувеличенном виде. Сгущает краски, понимаете?

— Одно и то же в данной ситуации… Что еще вы можете сказать? Ведь я так поняла, что не только его глаза — еще нечто странное заставило вас усомниться в его вине? Или я не права?

Она не решалась ответить на мой вопрос сразу. Это было видно по робким движениям пальцев, теребящих краешек салфетки, по легкому движению губ…

— Это разглашение тайны, Саша. Меня за это по головке не погладят, — тихо сказала она.

Я не имела права настаивать.

— Хорошо, — кивнула я головой. — Попробую докопаться сама. Вы и так мне помогали.

— Я помогаю не вам, — она покачала головой. — Я пытаюсь помочь Игорю и Машиным детям. Мой вам совет — попытайтесь поговорить с родителями Маши. И ищите ответ в приюте для женщин и детей. Мне кажется, что именно там кроется разгадка этого преступления.

— А Ванцов? Он что, не разговаривал с ними?

— Разговаривал. Нет, не надо так уж очернять Лешеньку! Он пытается докопаться до правды, честное слово! И точно так же, как и мы, не уверен в виновности Воронцова! Но вы сами увидите, что там творятся странные вещи! У меня сложилось четкое ощущение, что все, кто мог бы помочь, играют в некую игру — то ли боятся кого-то конкретного, то ли просто привыкли к страху и боятся всех сразу… То ли они просто-напросто растеряны и ошарашены настолько, что действительно ничего не могут вспомнить! Но мне показалось, что они хотят спрятаться от реальности. И им все равно, что происходит с неким Игорем Воронцовым, потому что, если решили, что он виновен, значит, так тому и быть!

Я ее поняла. Если бы все люди охотно делились наблюдениями и умозаключениями, наша работа была бы такой замечательно легкой, но отчего-то делятся своими дурацкими наблюдениями зачастую те, кто вряд ли заслуживает доверия. Ими движут самые разные причины, но в целом их показания оказываются только палками в колесе! Или человек хочет привлечь к себе внимание и врет напропалую уверенно, выдавая желаемое за действительное. Или он сводит счеты с обвиняемыми, и тогда вообще тяжело продраться к правде сквозь нагромождения лжи…

А те, кто может сказать правду, молчат.

— Я принесла вам вырезки из газет, — сказала Люда. — Может быть, вам что-то пригодится. Я сама собирала их. Честно говоря, пыталась я провести собственное расследование, но, видимо, нет у меня таланта к самостоятельным действиям! Если вам будет нужна моя помощь…

— Да, наверное, будет нужна, — кивнула я.

— Возьмите, — протянула она мне бумажный квадратик. — Это мой домашний телефон. Я буду рада оказаться вам полезной, Саша!

* * *

Проводив ее, я начала просматривать вырезки из газет. Их было много — от крошечных сообщений, из которых можно было выяснить только картину преступления в весьма общих чертах, до больших материалов на целую страницу, в которых рассказывалось все о Маше, об Игоре, о том, что могло быть причиной убийства… В основном, все они повторяли друг друга с весьма маленькими вариациями, и я в конце концов выделила три статьи, достаточно большие и представляющие совершенно различные точки зрения.

Первая была написана женщиной. Я прочла ее подробнейшее исследование мелких деталей Машиной жизни и выяснила для себя много интересного. Например, оказалось, что Маша Тумановская «уделяла настолько много внимания своему служению», что на личную жизнь у нее почти не оставалось времени. Автор статьи восхищалась этим, а у меня возник вопрос — кто же тогда занимался детьми? Насколько я успела узнать из этой же статьи, старшей девочке было четырнадцать лет, то есть у нее был «опасный» переходный возраст. А мальчишке было семь, значит, кто-то должен был заниматься детьми?

Из этой же статьи я вынесла, что детьми Маше заниматься было вовсе не обязательно, поскольку их никто не обижал.

— А невнимание? — пробурчала я. — Оно тоже ведь обижает…

Мое неодобрение относилось не к покойной Тумановской, а к автору статьи. Впрочем, я выписала ее имя и координаты газеты, в которой был напечатан этот материал. Это была некая «Любовь Тихомирова».

Вторая статья была вырезана из «Тарасовского криминала». Там было тоже тщательно и подробно описано преступление де-факто, поэтому я отложила ее в сторону, дабы вчитаться на досуге поподробнее — сейчас у меня не было времени.

Статья была полезна еще и тем, что в ней задавался тот же вопрос, который не давал покоя и мне: почему мастер спорта по стрельбе воспользовался чуждым видом оружия, тем более что никуда не собирался убегать с места преступления? И — о чудо! — там же дотошный автор подробно описал соседку, Ольгу Владимировну Аббасову, которая, как оказалось, была не в ладах с законом, так как задерживалась за хранение наркотиков. Кроме того, на ее квартире вечно происходили пьянки и дебоши. Там была еще целая масса полезных мне сведений, и я даже подумала, что скорее всего автор знает много больше, чем написал, поэтому я внесла его в мой список.

Третья статья изобиловала возмущенными криками. Я бы ее выкинула, не задумываясь, но в ней говорилось, что у Маши Тумановской, оказывается, была масса врагов. И имена двоих из них приводились — причем, увидев их, я присвистнула.

— Я бы поостереглась иметь таких врагов, — пробормотала я, вписывая в свой «талмуд» Анну Воронкову, работника «Убежища», как она назвала приют, и по совместительству журналистку газеты «Женский мир».

Судя по тому, что имя Анны я встречала в других статьях непосредственно рядом с Машиным, я поняла, что именно она может оказаться бесценным свидетелем.

А возможно, и моим клиентом… Поскольку Анна тоже не верила в то, что Игорь Воронцов был убийцей.

* * *

Время пролетело незаметно. Взглянув на часы, я подпрыгнула.

У меня оставалось мало времени, если я хотела сегодня встретиться с Воронцовыми. А жили они — не ближний свет!

Улица Тополиная располагалась возле леса, где-то в районе Первой Дачной, и в темноте разгуливать там мне совсем не хотелось.

Поэтому я быстро написала Ларикову эпистолу, в которой уведомляла его, что вряд ли появлюсь сегодня в офисе — от Тополиной куда ближе до моего дома, чем до нашего «офиса», — но я обязательно позвоню вечером, если, конечно, мой дражайший босс вознамерится провести сегодняшний вечер в родных стенах.

После этого я быстро оделась и вылетела на улицу.

«Какая все-таки жалость, что еще не начался байкерский сезон», — вздохнула я, глядя на остановку трамвая, заполненную людьми. Судя по их количеству, трамвая не было давно. Если бы был байк…

Но пока еще не сошел до конца снег. И ноги скользили и оказывались нередко мокрыми, потому что под ними была уже весенняя сырость.

«Ладно, — подумала я. — В конце концов, если трамвая давно не было, есть вероятность, что скоро он придет!»

* * *

Я поднималась в гору все выше и выше, и уныние местного пейзажа начало влиять на мое настроение. Мне теперь казалось, что все вокруг меня правы — я действительно лезу в абсолютно не мое дело, и с чего я вообще взяла, что справлюсь с этакой проблемой?

Словно в подтверждение моих слов из-за покосившихся ворот очередного шедевра архитектуры «частного сектора» — домишки, перекосившегося, будто миниатюрная «пизанская башня», — затявкала собака, ей тут же ответила вторая, потом третья, и я почувствовала себя осмеянной целым собачьим коллективом!

Но возвращаться мне не хотелось — не зря же я почти доползла до самого верха этой нескончаемой горы?

Теперь я уже видела женский монастырь, а значит, где-то рядом должен был располагаться дом родителей Воронцова.

Я остановилась, чтобы осмотреться. Из монастырского храма донесся колокольный звон, и в пустынной дотоле местности появились человеческие фигурки.

Остановив маленькую старушку, бредущую на службу, я спросила у нее, где находится Тополиная, дом пятнадцать.

Она подняла на меня глаза и с нескрываемым любопытством поинтересовалась:

— А вы не к Полине?

— К какой? — не поняла я.

— К Полине Воронцовой. Вы к ней, что ли?

— Да, — кивнула я.

— У ней беда, — поделилась со мной словоохотливая старушка, покачав головой, и снова повторила:

— Така беда… Сын ее жену вроде убил, не слыхали?

— Слыхала, — вздохнула я. — Но ведь это еще не доказано?

— Дак уже в тюрьме парень-то, — запричитала старуха. — А Машка его еще та курва была, еще та…

Она вдруг развернулась, не договорив, и пошла снова к храму.

— Постойте! — окликнула я ее. — А где их дом-то?

— Да вон он, — махнула она рукой. — Ты возле него стоишь.

С этими словами она торопливо засеменила своей дорогой.

Я проводила ее недоуменным взглядом и пожала плечами: за несколько минут общения старушка успела не только указать мне дом, но и поделилась своим отношением к бедной Маше Тумановской. Так что… Нечестно обвинять бабушку в невнимании к моей персоне!

Я направилась к домику, калитка, скрипнув, впустила меня в печальный двор.

Подойдя к двери, я постучала.

Сначала мне никто не ответил — домик казался всеми покинутым, но я не собиралась сдаваться и постучала снова.

На сей раз в доме где-то в глубине раздались шаги и зажегся свет. А потом мужской голос поинтересовался:

— Кто там?

И я первый раз не сразу сообразила, как мне следует представиться!

* * *

Нет, честное слово, я настолько растерялась, что мне даже не пришло в голову соврать, представиться, например, корреспондентом, или изобразить подругу Маши, или, наоборот, представиться знакомой Игоря!

Он снова спросил, кто я.

— Простите, что я вас беспокою, — выпалила я. — Я частный детектив. Александра Сергеевна Данич. Мне очень нужно с вами поговорить. Откройте, пожалуйста!

Человек за дверью задумался, можно ли мне доверять настолько, чтобы впустить в дом, но, видимо, любопытство пересилило, и дверь приоткрылась.

Убедившись, что я одна и без оружия, он открыл дверь шире, и теперь я могла его видеть.

— Здравствуйте, Александр Евгеньевич, — сказала я.

Сомнений в том, что передо мной стоит отец Игоря, у меня не возникло. Они были похожи как две капли воды, только у Воронцова-старшего не было бороды, а густые волосы уже давно поседели. Но глаза были такими же, точь-в-точь, — с легким прищуром, глубокие и карие, с легким оттенком зеленого, едва уловимого, лишь изредка вспыхивающего где-то в самой глубине.

Надо же быть до такой степени похожими!

* * *

— Ну-с, и чем я могу служить? — поинтересовался он, рассматривая меня с любопытством. — Такой юной девушке-детективу с пушкинским именем?

Я чувствовала себя полным «чайником»!

Что же мне ему сказать?

«Понимаете, я хочу спасти вашего сына»?

— Понимаете, — сказала я вслух, бросаясь в омут головой. — Я… Я хочу помочь вашему сыну!

— Игорю? — спросил он.

Я кивнула.

— Чем?

— Как чем?

— Чем вы ему можете помочь?

Я молчала, смотря в пол. Под его насмешливым взглядом я снова почувствовала себя ученицей старших классов. «Данич, вам не кажется, что иногда люди совершенно не желают, чтобы вы совали свой любопытный нос в их дела?»

— Деточка, — мягко произнес отец Игоря, дотрагиваясь до моего плеча. — Я благодарен вам за участие в судьбе моего сына… Поверьте, очень благодарен. Но… Вы же знаете, обстоятельства таковы, что все усилия обречены на провал. Вы хотите найти смягчающие вину обстоятельства? Я не думаю, что убийство имеет оправдание. Я, может быть, покажусь вам жестоким, но Игорю надо расплатиться за совершенное деяние. Какой бы ни была Мария, он не имел права так поступать… Бог запретил нам убивать, а Игорь нарушил эту заповедь. Так что давайте позволим ему пострадать за совершенное зло. Иначе его жизнь будет адом.

— Она и так ад, — буркнула я.

— Значит, так надо.

— Вы не правы, — покачала я головой. — Я надеялась найти в вашем лице союзника. Я думала, что вы, как и я, не верите в его вину!

— Но он убил ее, деточка! И ничего с этим поделать нельзя…

— Я так не считаю…

Ох, до чего мне хотелось сейчас расплакаться!

Хотя, если разобраться, «что мне Гекуба?»

А вот поди ж ты, к глазам подступают слезы, и я чувствую себя одинокой воительницей, чьи усилия заранее обрекают на провал даже те, в чьем лице я надеялась если не обрести союзников, то хотя бы увидеть немного сочувствия!

Впрочем, в глазах Воронцова-старшего оно было, это несомненно. Он сочувствовал мне как маленькой идиотке, увидевшей на одну минуту его сына и влюбившейся в него.

Собственно, об этом он меня и спросил:

Не влюбилась ли я в его сына?

— Нет, — ответила я. — Я просто ненавижу несправедливость.

— Ну, хорошо, — кивнул он. — Проходите в комнату. Я постараюсь вам объяснить, почему я уверен в вине сына. Но ради всего святого, не смотрите на меня как на врага! Я меньше всего на свете желаю Игорю беды. И искренне хотел бы, чтобы все в его судьбе изменилось. Но мой сын уже совершил то, что совершил. А я достаточно разумный человек, чтобы не отвергать объективную реальность!

Глава 4

— Значит, вы ненавидите несправедливость… — сказал он, когда мы вошли в комнату, заставленную книгами. — Смею вас заверить, я отношусь к этому же типу людей.

Я взглядом пробежала по корешкам книг. Хозяин комнаты явно был увлечен философией. Но что меня немного удивило — так это то, что наряду с Брянчаниновым и Лосским мирно соседствовали Блаватская и Андреев («Врага надо знать в лицо», — сказал Воронцов, заметив мое удивление), а на отдельной полке стояли тома Антисфена, Диогена, Кратета и другой «кинической братии».

Похоже, отец Игоря всерьез увлекался «киниками».

— Я могу печалиться о судьбе моего сына, хотя, на мой взгляд, он поступил подобно Эзопу. Знаете, как он погиб?

Я кивнула.

— «Где здесь пропасть для свободных людей?» — процитировала я. — Вы считаете, что Игорь тоже выбрал эту самую «пропасть»?

— Именно так, — кивнул он. — Хотя, очевидно, я наделяю своего сына не свойственной ему силой характера. Может быть, он просто не выдержал той бездны лицемерной жестокости, в которой последнее время его вынуждали жить. Его — и его детей. Понять его можно, потому что…

Он встал и, не договорив, спросил:

— Вы будете чай с травами?

— Только, если можно, без них, — попросила я. — Травы расслабляют. Сразу хочется спать, а сон для меня пока — непозволительная роскошь…

— А как же с рецептом Грина? — улыбнулся он. — «Красивые девушки должны много есть и много спать»?

— Тогда они потолстеют, — рассмеялась я.

— В вашем возрасте хороший сон — необходимость.

— Пока я работаю, ночь — единственное время, когда я могу все разложить по полочкам, — призналась я. — За день моя голова поглощает столько информации, что на это действо у нее просто не хватает времени и сил. А ночью, когда я не обременяю ее новыми данными, она вполне может заняться ее переработкой.

— Зачем вы выбрали такую профессию?

— Я ее не выбирала, — пожала я плечами. — Она меня выбрала сама. Я собиралась работать переводчицей. С французского. Но судьба распорядилась иначе! Теперь один мой знакомый следователь утверждает, что талант детектива у меня от бога, хотя я ему не очень-то верю. Самой себе я кажусь довольно бестолковой особой. Но он утверждает, что у меня очень сильно развита интуиция.

— И сейчас, надо думать, она вас решила обмануть?

— Почему?

— Вам она подсказывает, что мой сын не убивал Марию. Она вас обманывает, — тихо и мягко повторил он.

— Я видела его. Я видела его глаза…

— И боль в них, — кивнул он. — Я сейчас вас разочарую. Эта боль в его глазах уже давно. Так же, как и нежелание говорить ни с кем, кроме Сашки.

— Сашки? — переспросила я. — Его сына?

— Нет, дочери, — сказал он, улыбаясь. — Мою внучку зовут так же, как и вас. Александрой. Мальчика — Павликом. Игорь и Маша назвали их в нашу честь. Маша… Она ведь нас очень любила. И мы любили ее. А в том, что с ней произошло, тоже виновен Игорь. Он слишком буквально понял совет Диогена «учить свою возлюбленную тому, что знает и чувствует сам». Иногда свобода, живущая в тебе, оказывается непосильной ношей для близкого тебе человека. Так получилось и здесь — Машина душа не смогла справиться с чувствами, которые подарил ей Игорь. Она сломалась, потому что… Впрочем, если вы познакомитесь с ее родителями, поймете, о чем я сейчас пытаюсь вам сказать. Если птицу всю жизнь держали в клетке, она погибает на воле. Она не знает, как себя вести. Это случилось с Машиной душой. Она сломалась. Она не выдержала и сломалась, точно так же, как ветка ломается под поцелуем ветра. Игорь был этим ветром, ибо мой сын умел оставаться свободным в любых условиях! И этому же пытался научить всех — Машу и детей.

— Почему вы говорите о нем в прошедшем времени? — спросила я.

— Потому что человек, опустившийся до убийства, для меня перестает существовать, — сурово ответил он. — Я предпочитаю думать теперь о своем сыне, как об умершем…

* * *

Его приговор был вынесен — я понимала, что мои попытки заставить его усомниться в вине собственного сына обречены на провал, и все-таки его суровость вызвала во мне протест.

Все уже было решено за Игоря.

А я не хотела с этим смириться. Человек, возлюбивший свободу, был таким же, как и я. Я не могу вам объяснить, как я определяла своих «братьев по разуму». Но там, в глубине глаз этих людей, жила готовность даже на Голгофе крикнуть вместо ожидаемого «Пощады!» — «Свобода!». Это внутреннее чувство, не имеющее ничего общего с анархией, которую наше «большинство» путает с истинной свободой, им недоступно. Это не укладывается в их голове. Это слишком сложное чувство. А разница-то очевидна — за анархию убивают, а за свободу предпочитают умереть.

Игорь сейчас предпочел смерть. А я не могла с этим смириться. И вот он вам, ответ: «Почему Саша Данич не могла представить себе Игоря в роли убийцы». Свободный человек никогда не станет убивать. Он предпочтет погибнуть, это да. Но убийство — это из «другой оперы».

Я сейчас готова была взорваться, глядя в эти спокойные, улыбчивые глаза, так похожие на глаза Игоря. Я очень хотела крикнуть, что же Игорю делать, если ему не верите даже вы?! Как ему жить с этим?!

Но я сдержала себя.

Да и он вдруг прижал палец к губам.

— Давайте не будем больше говорить об этом.

Во дворе скрипнула калитка. Раздались шаги. Дверь открылась.

На пороге стояла высокая темноволосая женщина, с такими же больными глазами, как у Игоря. За руку она держала маленького мальчика, а рядом с ней стояла девочка-подросток — высокая, худенькая, с серьезным взглядом больших серых глаз.

— Знакомьтесь, это Александра Сергеевна, — представил меня Воронцов.

— Очень приятно, — произнесла женщина. — Я Полина Аркадьевна. А это мои внуки. Саша и Павлик.

Я смотрела на мою тезку. В ее глазах, между прочим, плескалось такое же море свободы. Жажда свободы. Готовность умереть за свободу.

Она была такой же, как мы, а может быть, еще сильнее, чем мы с ее отцом.

И в первый раз за этот долгий день я испытала чувство, близкое к радости. Потому что в ее глазах я прочла ту же уверенность в невиновности отца, что была у меня. Такую же — не допускающую никаких сомнений!

* * *

Полина Аркадьевна смотрела на меня, ожидая каких-то объяснений моему вторжению в их мир.

— Сашенька — детектив, — пришел мне на помощь Воронцов.

Полина Аркадьевна удивленно приподняла брови и переспросила:

— Детектив? А почему вы нами заинтересовались?

— Игорь, — напомнил Воронцов.

— Ах, вот оно что. Но ведь…

Она беспомощно оглянулась на детей и коротко приказала:

— Саша, уведи отсюда Павлика.

Девочка кивнула, хотя по ее глазам я поняла, что ей не хочется уходить.

Но тем не менее она покорилась бабушкиному приказу.

— Мы говорим мальчику, что отец уехал, — пояснила Полина Аркадьевна. — Не надо ему всего знать. Вырастет — Саша все ему объяснит. А пока… Зачем его травмировать? Вы меня понимаете?

— Да, — кивнула я.

— Так чему мы обязаны вашим визитом?

— Саша хочет выпить море, — объяснил Воронцов. — Она решила побыть Ксанфом — сделать невозможное!

— Это не так уж невозможно, — возразила я.

— То есть? — переспросила Полина Аркадьевна. — Я не могу понять вас. Пожалуйста, Александр, перестань умничать! И объясни мне все по-человечески.

— Саша не верит, что наш сын убил Машу.

— Как это? — недоуменно прищурилась женщина. — Как же можно не верить очевидному?

— Иногда очевидное совсем не является правдой, — упрямо возразила я.

— Впрочем, я не настаиваю, — махнула рукой женщина. — Верьте и дальше. Вы дружите с моим сыном, да?

— Нет. Я его видела один раз. У кабинета следователя Ванцова.

— О боже! И вы узнали о нем так много, что не верите в его виновность, в то время как мы, зная его куда лучше вас, в нее верим? Чего вы в таком случае хотите от нас?

— Наймите меня, — попросила я. — Понимаете, я не имею права заниматься этим делом, если мне никто не предоставит соответствующих полномочий. Таковы несовершенства нашей работы. Когда мы работаем, должно наличествовать юридическое лицо, которое нас ими наделило. Сами по себе мы не должны соваться в дела милиции. Все, что мне сейчас от вас может быть нужно, — чтобы вы стали моими клиентами. Тогда я буду иметь право заниматься этим делом.

— Понятно, — кивнула женщина, и ее губы сжались. — То есть вы хотите, чтобы мы вам платили, так?

— Нет! — вырвалось у меня.

— Напрасно вы решили, что можете поживиться за наш счет! У нас нет денег. И потом, что вы собираетесь изменить? Если мой сын не виновен, как вы утверждаете, это сможет доказать и следствие! А наживаться на чужом горе…

— Да выслушайте же меня! — я стукнула кулаком по колену. Мои нервы начали сдавать. — Я не собираюсь брать с вас деньги! Мне не нужны ваши деньги, понимаете? Только маленькая справка, что вы обратились в частное агентство «ЛМ» для выяснения обстоятельств трагической гибели Марии Тумановской. Это ведь естественно — вы хотите доказать непричастность вашего сына к убийству! А деньги… Они сейчас меня совершенно не интересуют!

— Значит, начнут интересовать потом, — она была неумолима. — И я не собираюсь платить за то, что вы не сможете сделать.

— Почему?!

— Потому что это глупо — пытаться опровергнуть очевидное. Мой сын виновен. И вы с этим ничего поделать не сможете. Как бы нам всем не хотелось обратного…

Ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки. Быстро развернулась и вышла прочь из комнаты.

— Я же вам говорил, — тихо произнес Воронцов. — Мы не верим в невиновность Игоря.

— Да почему?

Господи, какая дикая ситуация! Собственные родители не желают поверить в невиновность своего ребенка!

— Потому что он хотел ее убить, — спокойно ответил Воронцов. — Он хотел и сделал это. Что еще я могу сказать? Больше ничего.

Он всем своим видом показывал, что мое дальнейшее присутствие не обязательно.

И все-таки я не хотела так просто сдаваться.

Я протянула ему визитку.

— Тем не менее я очень прошу вас подумать, — попросила я. — И если все-таки вы поймете, что вам и Игорю нужна моя помощь, позвоните. Я буду ждать.

С этими словами я развернулась и, наскоро одевшись, вышла прочь из этого странного дома, где мне не хотели верить.

Впрочем, что мне!

Там не хотели верить даже собственному сыну…

* * *

Я чувствовала себя злой, вымотанной и уставшей. Погруженная в собственное бессилие, я даже не заметила, как добралась до дома. Как будто я проделала безумно тяжелую работу, просто камни перетаскала с одного места на другое — и труд оказался сизифов!

— Сашка, ты выглядишь, как сжатый пряник! — озабоченно сказала мама. — Сережа, ты взгляни на нее только!

Пенс вышел с кухни и, внимательно изучив мою скорбную физиономию, согласился с мамой:

— Да уж, Алекс, твое лицо напоминает похоронную фотографию! Что-нибудь случилось?

— Да так, — отмахнулась я. — Неприятности на работе… Сама виновата. Лезу вечно не в свои дела. Вот и получаю по физиономии, от чего она краше не становится!

Я прошла в свою комнату. Если честно, мне сейчас никого не хотелось видеть. Бывает иногда такое острое желание отшельничества — особенно, когда тебе плохо.

Собственно, почему мне так плохо?

— «Что тебе Гекуба»? — напомнила я себе, глядя в окно.

Если никто не хочет твоей помощи, отойди в тень. А то вон чего дождалась — тебя уже сравнивают с Ксанфом, предлагая «выпить море». «Но его можно выпить, если остановить все реки!»

А тебе это, надо думать, по силам, а?

Дверь скрипнула.

— Саша…

Я обернулась.

На пороге стоял Пенс и смотрел на меня, как собака, которой ужасно хочется помочь хозяину, но она…

Нет, это кретинское сравнение!

— Все в порядке, Сережка! — сказала я, выдавливая улыбку. — Все в абсолютном порядке. Даже начинает подташнивать от стерильности и чистоты…

— Что случилось?

— Да ничего особенного. Просто мне предложили выпить море, и я теперь напряженно думаю, можно ли это сделать. Ты вот как считаешь?

— Честно? — спросил он.

— Естественно, как же иначе?

— Думаю, ты бы смогла, — сказал он с лукавой улыбкой. — Или сумела бы заставить всех поверить, что ты это сделала. Не потому, что ты такая гениальная. А потому, что твое упрямство стало притчей во языцех. Так что ты наверняка можешь добиться своего. Даже «выпить море».

Может быть, я наивная дурочка, но мне в тот момент стало намного легче.

Я обняла моего лучшего в мире Пенса за шею и уткнулась носом в его плечо.

— Ну, вот, — рассмеялся он. — Оказывается, моя куртка может иногда послужить хорошим вместилищем слез…

— Да я и не плачу, — сердито сказала я. — Я думаю.

— Вот и хорошо. Пусть лучше будет вместилищем мысли.

Я фыркнула. А потом мы вместе не могли сдержать хохот. И я немного успокоилась и подумала: завтра все наверняка будет лучше, чем сегодня. Поэтому я обо всех делах подумаю, пожалуй, именно завтра.

Как Скарлетт.

Глава 5

С утра мне думать о вчерашних неприятностях тоже совсем не хотелось.

Да и, в конце концов, если никто не хочет, чтобы я ввязывалась в это явно безнадежное предприятие, чего с ума сходить? Мне тоже все равно, если подумать хорошенько. Почему я должна так напрягаться-то?

Вот такие трезвые мысли посетили меня, и веселее мне от этого, честно признаюсь, совсем не стало. Даже наоборот. Почему-то в душе царило уныние, да и погода за окном сегодня соответствовала повышенной тоскливости, поскольку радостное солнце сменилось пасмурным небом.

— Доброе утро, — сказала, появившись на кухне, мама. — Как настроение? Улучшилось?

— Наверное, — передернула я плечом. — Главное — закончилась внутренняя истерика. Сегодня моя душа присмирела, хотя и поверглась в уныние.

— Это с ее стороны довольно глупо, — назидательно молвила мама. — Поскольку уныние — страшный грех.

— Постараюсь исправиться, — выдавила я улыбку.

— Может быть, все-таки поделишься со мной своими житейскими трудностями? — предложила мама.

— Ты, как и все остальные, будешь считать меня полной идиоткой.

— А я надеялась, что отличаюсь индивидуальностью, — развела мама руками. — Но раз моя собственная дочь считает, что я не способна иметь собственное мнение…

— Ну, хорошо. Я встретила одного человека.

— Бедный Пенс!

— Да это совершенно из другой оперы, и Пенс тут ни при чем! Это просто мужчина…

— Они все просто мужчины.

— Вот видишь, ма, — возмутилась я. — Ты претендовала на ярко выраженную индивидуальность, а сама уподобляешься всем! Потому что все абсолютно так и решили, что я просто-напросто влюбилась в этого Воронцова! А я не думала в него влюбляться, просто с ним творится явная несправедливость, с которой мне очень трудно мириться! Все, представляешь, абсолютно все считают, что он убийца! А я, как последняя дуреха, хотела доказать обратное!

— Ну, так за чем дело стало?

— За маленьким нюансом, — развела я руками. — Я же проклятая частница. Соответственно, чтобы всем этим заниматься, надо, чтобы кто-то уполномочил меня на это. Обычно для этого есть клиент. Ты вроде как нанят им, и какие-то двери перед тобой открываются. Не все, конечно, но в большинстве случаев ты всегда можешь сказать рассерженному представителю милиции — скузи, но меня нанял Иванов-Петров-Сидоров, и обращайтесь прямо к нему, я просто выполняю мою работу.

— Так. Я это поняла. Ну и в чем дело?

— В клиенте, — развела я руками. — Пока меня никто не спешит нанять. И, если они этого сегодня не сделают, Лариков, которому почему-то тоже не нравится моя заинтересованность господином Воронцовым, придумает для меня какую-то меркантильную пакость — отправит или выслеживать жену босса мафии, или разыскивать какого-нибудь Бабицкого в Чечне. Все, что угодно, только подальше от родных пенат с господином Воронцовым. Но я больше не буду об этом, потому что слишком портится настроение.

— В Чечню он тебя не отправит, — усомнилась в лариковском зверстве мама. — Он к тебе очень даже хорошо относится. А клиенты… Ну, значит, не судьба. Ты можешь так относиться к делу?

— Могу, но не хочу. Я еще попробую сегодня кого-нибудь переубедить. Хотя не знаю, что из этого выйдет, но вдруг? А уж если и сегодня выйдет полный абзац, тогда уж придется ехать туда, куда босс пошлет!

* * *

Так как ничего хорошего я от моего Ларикова сегодня не ждала, я и на работу не спешила. То, что довольно долго пришлось ждать автобуса, меня не расстроило. Я преспокойно слопала в ожидании оного мороженое, потом внимательно изучила с совершенно неизвестными целями содержимое аптекарского ларька. Когда через двадцать минут все-таки появился этот пропавший автобус, я спокойно влезла в его переполненное и душное чрево, где помимо меня успешно трамбовалась еще куча народа, и ко мне немедленно вернулось плохое настроение с его идиотскими предчувствиями и кислым привкусом неудач.

По мере приближения к дому Ларикова настроение падало все ниже, ниже, и, если уж говорить откровенно, мне совсем не хотелось вылезать из автобуса, когда он остановился.

Я вышла на свежий воздух и тут же подумала, что в отличие от меня Игорь Воронцов не сможет вот так же наслаждаться свободой. И вообще так получается, что он по неведомым причинам от меня зависит.

— Зависеть-то он зависит, да только пока у меня ничего путного не выходит!

«Но сегодня только второй день, — напомнил мне голос разума. — И ты не знаешь, что он тебе готовит».

— Да, скорее всего ничего хорошего, — отмахнулась я, входя в подъезд и поднимаясь по лестнице. — Скорее всего сегодня меня ждет неслабая куча обломов. Как и вчера…

Голос разума предпочел осторожно промолчать, понимая, что небезопасно в этой ситуации что-то вякать.

Когда я открыла дверь, то облегченно вздохнула — первый облом не заставил себя ждать!

Это был Ванцов, который уже проник к нам и сидел, развалясь в кресле…

* * *

Итак, Ванцов сидел, развалясь в кресле, и курил. Лариков внимательно смотрел на него — по их виду я тут же поняла, что они вели разговор долгий, нелицеприятный и касающийся моего чрезмерного любопытства.

Я справилась с желанием немедленно испариться в пространстве и мужественно шагнула навстречу жизненным трудностям.

— Привет, — бросила я, стаскивая куртку. — Надо же, какие люди к нам заходят без охраны!

— Привет, Сашенька, — приторно-ласковым голосом, явно не предвещающим никаких послаблений, сказал Ванцов. — Я по делу.

— Надо думать, — кивнула я. — Только не надо на меня орать и махать руками. Я все поняла, осознала и ухожу в строго очерченное подполье.

— Да о чем ты?

Он вытаращился на меня с таким недоумением, что на секунду я поверила, что он действительно не собирается ругать меня за «самодеятельность».

— О Воронцове, — тихо напомнила я ему.

— О боже! — закатил он глаза. — Сашка, ты вконец обалдела со своим «Даймоном Хиллом»! Андрей, ты можешь ей объяснить, что, когда человек ничего не предпринимает для оправдания, даже я ничем не могу ему помочь?

— Ага, значит, и у тебя вина Воронцова вызывает сомнения? — обрадовалась я.

— Саша, мы опять будем говорить впустую, — отмахнулся Ванцов. — Я ничего не могу поделать с человеком, который молчит! Что мне, бить его, что ли? Он молчит, как партизан, и на лице его не отражается никаких эмоций. Я даже психолога вызывал — никакого результата! Она посмотрела и сказала — не аутизм! Он прекрасно отдает себе отчет в поступках, у него прекрасная реакция, просто он не желает говорить, понимаешь? И я пришел к тебе как раз просить об одной услуге, а вместо этого ты мне тут устраиваешь совершенно непонятный скандал!

Он замолчал. По его учащенному дыханию и покрасневшим щекам я без особого труда заключила, что Ванцов разозлился не на шутку.

— Не обижайся, — попросила я.

— Да забыл уже, — отмахнулся он.

— А что за дело?

— Ты говорила, что в тот момент, когда вы с Воронцовым встретились, у тебя возникло ощущение, что вы близки к контакту?

— Нет. Я просто сказала, что он… как бы это сказать? Он мне понятен.

— Я хотел бы, чтобы ты попробовала с ним поговорить. Мне кажется, у тебя это получится. Он должен заговорить.

— Заговорить он может, — кивнула я. — Но он все равно будет настаивать на собственной вине.

— Почему?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Может быть, его просто загнали в угол. Я могу рассказать тебе, как я вчера искала клиента. Для этого я пошла к его самым близким людям. К родителям. Ты общался с ними?

— Да, — кивнул он.

— Тогда я ничего нового не скажу. Они уверены в его вине. Более того, они хотят, чтобы он оставался в тюрьме. Мне они показались совершенно нормальными людьми.

— А дети? Ты с детьми разговаривала?

— Мне не позволено было этого сделать. Их увели. Не могу сказать, что впечатление от нашей встречи было замечательным, мне показалось, что я отсидела в погребе и потом очень обрадовалась, выйдя на свет.

— А от кого конкретно исходило это ощущение?

— Не могу определить.

— У меня было точно такое же ощущение.

— Поэтому я вряд ли смогу пробить стену молчания Игоря, Лешка! По крайней мере, пока мне не удастся найти клиента, потому что, надеюсь, этот клиент окажется человеком, верящим в Игоря. И любящим его. А уж потом… После этого останется только найти подлинного виновника. И разобраться со всей этой жуткой историей. Но мне нужна твоя помощь.

— Просто так ничего не дается, — пошутил Лешка.

— Я поняла. Я обещаю тебе поговорить с Воронцовым, но после того, как появятся первые результаты. Не сейчас.

— Почему не сейчас?

— Потому что… Хорошо, я постараюсь тебе объяснить еще проще. Пока он не хочет, чтобы ему помогали. Ему надо понять, что есть на свете кто-то, кто его любит. Тогда — и только тогда он поможет мне вытащить его. Он будет говорить. А пока ему все равно, что с ним происходит и что еще произойдет. И он не скажет ни слова.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я сужу по себе. Я поставила себя мысленно в аналогичную ситуацию и поняла — я вела бы себя так же. Поэтому дай мне немного времени, ладно? И расскажи, что там произошло.

— Да рассказывать нечего, — сказал Ванцов. — С виду все против него. Бригада приехала по вызову, все в крови, а он сидит над трупом жены и смотрит на нее с такой нежностью, что плакать хочется. Топор этот чертов прямо у него в руках. Соседка, которая нас вызвала, громко верещит, как сломанное радио. Голос у нее противный, на нервы действует. А еще больше на нервы действует его молчание. «Почему ты это сделал?» — орет соседка. А он только глаза на нее поднял, еле заметно усмехнулся и ничего не сказал. Отпечатки пальцев везде его. Что можно было еще подумать?

— Что он пришел домой и открыл дверь, — начала говорить я. — И увидел кровь. Много крови. А на полу лежит его жена с раскроенным черепом… Он подходит к ней и еще не до конца, но уже начинает понимать, что произошла беда. Ему все равно, что вы там делаете рядом с ним, потому что сейчас перед его глазами, как в кино, пробегает вся жизнь. Он видит, как она бежит ему навстречу, еще совсем юная, он видит их любовь. Все недомолвки исчезают — остается только Беда. И он отдается ей, потому что для него это выход — иногда, чтобы перенести одну Беду, человеку требуется другая. Поэтому он и молчит. Взять на себя вину он не может. Не имеет права. А молчать может.

— Но разве ему не хочется найти виновного? Ведь Воронцов-то знает, что преступление совершил не он, если мы придерживаемся версии его непричастности!

— А он не может считать себя непричастным. Потому что…

Я задумалась, поймет ли это Ванцов?

Любимых убивают все, но не кричат о том.

Издевкой, лестью, злом, добром,

бесстыдством и стыдом.

Трус — поцелуем похитрей,

смельчак — простым ножом…

— прочитала я тихо.

— Саша, давай без Вийона на этот раз, — взмолился из своего угла доселе молчащий Лариков.

— Это не Вийон, — покачала я головой. — Это Оскар Уайльд.

— Да один черт, при чем тут он-то?

— При том, что подсознательно Воронцов считает себя убийцей, — развела я руками. — И справиться с этим вы не сможете, пока сами не поймете эти строчки. Знаете, чего вам не хватает, ребята? Лирики в душе.

— Так твоей на двадцать пять человек хватит, — рассмеялся Лариков.

— Постой, — попросил Лешка. — Но если так, выходит, что он ее мог убить? Так? Если следовать логике этого твоего стихотворения?

— Мог, — кивнула я. — «Простым ножом». Да, мог. Но все-таки он этого не делал. Во всяком случае, мне так кажется.

Или — тебе этого просто очень хочется, Александра?

* * *

Да, мне этого хочется.

Я же признаюсь в этом. Я не хочу верить в черное, — может быть, потому что моя жизнь связана исключительно с мрачными явлениями. Может быть, именно поэтому я хочу видеть светлое даже там, где, на первый взгляд, этого нет!

Это просто мой инстинкт самосохранения. Способ сохранить свою душу, поскольку, несмотря на то что большинство почитает душу ненужным придатком, вроде аппендикса, я придерживаюсь другого мнения. Мне она нужна.

Чем дольше я занимаюсь моей работой, тем я становлюсь ближе «к небесам». Тем больше мне хочется видеть в людях хорошее и светлое.

Ну да. Мне хочется найти оправдание.

Но ведь это нормально, правда?

— Но пока я ничего не могу сделать, ничего не могу доказать. Потому что любой, к кому я приду, поинтересуется, почему я вообще этим занимаюсь, какое мое дело, — и этот человек окажется прав. Более того, я буду бессильной и беспомощной…

— Ну, хочешь, я сам тебя найму, — предложил Ванцов.

— Нет, — покачала я головой. — Не хочу. Я не могу тебе объяснить, но я жду только одного человека. Я так загадала. Если он придет, у меня все получится. И, если на этом пороге появится именно тот, кого я жду, нам будет о чем разговаривать с Игорем Воронцовым, потому что у него появится, для кого жить. Потому что один человек не верит в его виновность, но боится в этом признаться.

— И о ком ты говоришь?

Я молчала. Я ждала. Минуты растягивались, как резина, и я уже начинала терять терпение.

Ушел Леша Ванцов. Мы остались вдвоем с Лариковым. Я всерьез запсиховала, потому что никто не пришел.

— Ну и ладно, — сказала я. — В конце концов, у меня сегодня масса дел. И вполне возможно, кто-то из людей, которых я намереваюсь посетить, окажется моим «клиентом».

— Ты все еще упорствуешь в своем заблуждении?

— Как видишь, мне почти удалось перетянуть на свою сторону Ванцова, — улыбнулась я.

— Но не меня, — отмахнулся Ларчик. — Если ты сможешь мне доказать, что господин Воронцов не имеет никакого отношения к убийству Тумановской, я удивлюсь. Я даже соглашусь на любое пари, потому что в данной ситуации твои попытки выглядят, прости, жалкими, смешными и нелепыми.

Я уже открыла рот, чтобы разразиться возмущенной речью, но не успела.

В нашу дверь позвонили. Звонок был робкий и неуверенный, как будто тот, кто звонил, боялся собственного поступка.

Я вскочила, и бросилась открывать.

Йес!

Там стоял именно тот человек, которого я ждала. От радости я чуть не запрыгала, но сдержалась.

Ведь я была старше. Поэтому я позволила себе только улыбнуться.

— Я тебя ждала, — сказала я. — Проходи, Александра!

* * *

Она нерешительно ступила за порог, и по ее глазам можно было представить, что за бурю сомнений она сейчас переживает.

— Я не совсем уверена, правильно ли я поступаю, — призналась сама.

— Знаешь, я тоже бываю часто в этом не уверена, — улыбнулась я. — Но ведь кто не рискует, тот не пьет шампанское? Так что проходи. Правда, не могу обещать тебе шампанское…

— Я его и не пью, — серьезно ответила девочка.

— А кофе?

— Нет. Если можно, дайте мне простой воды. Хорошо?

Я кивнула. Пройдя в кухню, я очень выразительно посмотрела на Ларчика.

Он понял мой взгляд и начал объяснять, что ему надо уйти.

— Только скажи мне, это тот человек? Которого ты ждала?

— Да, — кивнула я, наблюдая, как вода наполняет стакан. Если бы все было вот таким же прозрачным и чистым, насколько бы проще жилось?

— То есть теперь у нас появился клиент?

— Выходит так. Но пока мне лучше пообщаться с этой девочкой наедине, ладно?

— Ухожу, — кивнул мой все понимающий босс.

* * *

Когда я вернулась с водой, она уже сидела на стуле напряженно выпрямившись. Ее взгляд был серьезным и тревожным, выдавая ее состояние, а руки были сложены на коленях, как у примерной школьницы.

— Вы действительно не верите, что отец ее убил? — очень тихо спросила Александра.

— Скажем так, я в этом сомневаюсь, — сказала я. — Понимаешь, я не знаю всей ситуации, правда? Поэтому пока я могу только в чем-то усомниться. А уж потом, когда я поближе со всем познакомлюсь, узнаю о вас побольше, тогда мы будем говорить о вере и неверии.

— Когда вы со всем познакомитесь, вы будете верить в его вину, — сказала она и поднялась. — Спасибо вам за воду.

— Постой! Ты что, тоже веришь в его вину?

— Не знаю, — честно ответила девочка. — Если бы я знала, я бы к вам не пришла. Мне действительно хочется узнать правду. Для этого надо нанять вас, да?

— Наверное, да…

Моя самоуверенность явно терпела поражение под взглядом этих серых глаз.

— Я не уверена, что смогу раскопать истину, поскольку иногда это невозможно, но я тебе обещаю, что, чего бы это ни стоило, я буду стараться это сделать, — прибавила я.

— Я вас нанимаю, — кивнула она, поверив мне. — Если бы вы сейчас начали бодрым голосом говорить: о, все будет тип-топ, я докажу невиновность твоего отца, и мы запоем веселые песни — я развернулась бы и ушла. Но вы честный человек. Поэтому я хочу, чтобы вы постарались найти того, кто убил мою мать.

Она немного помолчала и вдруг очень по-детски взмахнула длинными своими ресницами, посмотрела на меня и тихонечко попросила:

— Пожалуйста, помогите нам…

Глава 6

Несмотря на то, что Саша была высокой и длинноногой девочкой, я бы не дала ей четырнадцати лет. Настолько в ней сохранялись еще черты ребенка, как будто она не спешила расти. «Еще один Питер Пэн», — подумала я, глядя в эти умненькие, но еще такие чистые и детские серые глаза. Она не пользовалась косметикой, как большинство ее сверстниц, и не старалась казаться старше. Ей это было ни к чему — зачем? Она и так производила впечатление умной не по годам.

— Для того чтобы я тебе помогла, нам надо договориться об одной вещи, — сказала я.

В ее глазах мелькнул страх.

— Деньги? — почти шепотом спросила она. — У меня их мало. То есть почти нет. Но я достану…

О боже! Современные дети уже успели привыкнуть к могуществу этих «презренных бумажек»!

— Я говорю не о деньгах, — сказала я. — Не могу заверить тебя, что без них моя жизнь прекрасна и удивительна. Но давай все материальные вопросы решать потом. Сейчас меня куда больше волнует другая проблема — проблема нашей взаимной честности и твоей откровенности. Даже если тебе будет больно и неприятно говорить.

— Я согласна, — серьезно сказала Саша.

— Даже в том случае, если это будет касаться человека, который тебе дорог. Ты меня понимаешь? Иногда мы любим кого-то сильно, но, предположим, этот кто-то совершал в своей жизни нелицеприятные поступки… Нам не хочется о них вспоминать, и это естественно.

— Я поняла вас. Вы говорите о моей матери, — кивнула девочка.

Я удивленно посмотрела на нее.

— Но я говорила не о ней! Если это будет касаться твоего папы…

— О, вы просто его совсем не знаете! — горячо запротестовала Саша. — Мой папа несовместим с этими вашими нелицеприятными поступками. Конечно, он далеко не ангел, и у него, как у любого нормального человека, полным-полно недостатков, но они просто ерунда по сравнению с его достоинствами!

Ого, какая горячая защита!

Девочка явно была влюблена в своего отца и скорее бы согласилась с недостатками матери, но не отца… На ее щеках расцвели алые розы гнева, а губы подрагивали, будто детская обида коснулась их, заставив трепетать.

Я мягко дотронулась до ее руки.

— Саша, я хотела бы все-таки, чтобы ты ничего не скрывала и тогда, когда это будет касаться отца.

— Конечно, я не буду скрывать. Но если мой папа убил маму, я вообще ничего не понимаю в этой жизни! Может быть, поэтому я и пришла к вам. Потому что все пытаются убедить нас с Павликом в том, что он ее убил. У деда такой принцип — пережить горе можно только тогда, когда ты полностью в него окунешься. Он ставит превыше всего честность перед самим собой. Хотя я, например, знаю, что он и сам в это не верит, просто хочет нам показать, что… Ну, вот. Я запуталась. Эти взрослые иногда создают такую ужасную путаницу в голове. Но об этом потом, хорошо? Может быть, пока я буду рассказывать, я подберу определение для позиции моего деда…

Я могла бы поспорить с Воронцовым-старшим, надо ли открывать перед детьми все внутренние механизмы трагедии, но, в конце концов, это его дело. Может, он прав. Может быть, он хочет вырастить людей, готовых к жизни. Готовых быть сильнее и выше обстоятельств.

— Ну, что ж… Приступим, — сказала я.

* * *

Это сказать просто: «Приступим»… А с чего начинать? Если тебе важно понять, что же произошло в такой странной и такой обаятельной семье?

— Они правда друг друга очень любили, — вдруг помогла мне сама девочка. — С детства. Они учились вместе, представляете? Папа рассказывал, что он пришел в школу, увидел маму и сразу понял, что именно она должна стать его женой. А ему было только семь лет. Просто мама уже тогда была необыкновенной девочкой. А самое смешное, что она тоже сразу выделила папу. Или она просто так сказала? Сейчас мне уже трудно это понять. Но они с трудом дождались окончания школы, а потом сразу поженились, родилась я. Знаете, я должна быть красивой, если это была любовь. Говорят, дети любви всегда красивые. А я… Павлик куда меня лучше. Значит, они и потом друг друга любили, верно?

— Наверное.

— Потом они учились. У них был какой-то собственный подход к жизни — надо было все делать только самим. Поэтому меня не скинули на руки дедушки и бабушки, хотя они и не имели ничего против… Дедушка и бабушка ведь очень любили маму. Они всю жизнь мечтали о девочке, и поэтому мама росла в их доме. И они так к ней и относились, как к своей. Тем более что мамин отец… Он был таким грубым. Мама рассказывала, что именно поэтому она и занялась проблемой насилия над слабыми. Говорят, мой дедушка даже подрался с ее отцом.

— Подожди, — приостановила я ее рассказ. — Но ведь Маша росла в хорошей семье?

— Нет, это потом появился Володя. Он славный. А сначала был дедушка, тот еще фрукт. Он пил и был очень агрессивным. Но потом умер. Ходили даже сплетни, что он не сам умер, но, я думаю, это не так. Его просто бог покарал. Потому что моя бабушка — мамина мама — очень хорошая. И она много страдала. Но вы с ней сами познакомитесь, потому что она знает о моей маме намного больше. Ну так вот. О чем я говорила? Ах да… Мама и папа…

Она задержалась на минуту, чтобы загнать внутрь появившееся в голосе горе.

— Мне кажется, что все это страшный сон. Я проснусь — и все будет как прежде, — произнесла она очень тихо. — Если уж мама не может вернуться, то хотя бы пусть вернется папа.

* * *

Фраза была сказана так устало и так просто, что у меня по коже пробежали мурашки.

Я поспешно отвернулась, потому что сейчас мне не хотелось опять испытать то чувство…

Но боль, какой не видел свет,

плыла, как мгла из глаз.

— Наверное, я вам сказала все об их взаимоотношениях. Потом мама увлеклась работой, и наши веселые походы в театр, наши лыжные прогулки прекратились. То есть сначала прекратились. Папа ждал, когда она освободится. Он как будто заснул или очень сильно удивился. Потому что мы все привыкли быть вместе, и вдруг мама куда-то начала уходить. Я тогда на нее даже обиделась. Мне было только десять лет, когда появился этот Центр. Честное слово, я даже не хотела с ней разговаривать! Потому что она отдавала чужим детям то тепло, которое обещала отдавать нам троим, — и я перестала с ней разговаривать. Каждое воскресенье она исчезала. А папа… Он немного подождал, и все возобновилось. Однажды мы с ним разговорились… Он первый начал этот разговор. Я что-то резко ответила маме, а потом и вовсе не выдержала и разоралась. Что мы для нее ничего не значим, что она все время где-то шляется, а папу и нас она просто не любит… Мерзко я себя вела, правда?

Я ничего не ответила.

— Да вы не бойтесь сказать мне правду! Тем более что я и сама это понимаю. Мама даже не пробовала защититься. Она стояла, опустив голову, как будто пыталась вжать ее в плечи… У меня два раза было вот такое чувство омерзения к себе — когда я однажды разозлилась на Павлика и треснула его, а потом под рукой ощутила детскую спину, такую хрупкую, что ее этой моей ладонищей запросто перешибить можно было… И он еще так беззащитно закрыл голову руками, знаете, и мне потом было страшно, потому что я-то была большая. И с мамой тогда так же вышло. Как будто я снова ударила ребенка…

Она, кажется, теперь уже не замечала своих слез, которые вырвались на волю.

— Она стояла и просто смотрела в пол, даже не предпринимая никаких попыток защититься. А я не могла остановиться. Я кричала, что она нечестный человек, что она наверняка просто нас не любит больше.

«Может быть, у тебя вообще есть любовник?» — крикнула я.

И тогда она подняла на меня глаза, собираясь что-то сказать, но только махнула рукой. И ушла… Как будто просто не хотела со мной говорить. Мы провели целый час в молчании, а потом пришел папа и сразу все понял. Он ворвался в комнату, больно дернул меня за руку и вывел на улицу. Там он сел на лавку, закурил и тихо сказал: «Если ты взглянешь на небо, ты увидишь там много звезд. Знаешь, когда я был маленьким, я верил, что звезды загораются, когда умирает святой человек, и надо всю свою жизнь посвятить тому, чтобы, когда ты умер, превратился бы в звезду. Это очень трудно. Потому что оставаться человеком вообще нелегко. Ты ведь не знаешь, какие сюрпризы преподнесет тебе фортуна». Потом он молчал и курил какое-то время. Я тоже молчала, потому что мне нечего было сказать, кроме каких-то там глупостей, которыми была напичкана моя голова. Обиды, они ведь ничего, кроме глупых мыслей, не рождают.

«Прости, что я сделал тебе больно. Я хотел, чтобы ты просто поняла, как это, когда кто-то, кого ты любишь, делает тебе больно! Чтобы ты испытала примерно такое же чувство, которое испытала твоя мама. И поверь мне — нам с тобой надо очень много трудиться, чтобы превратиться в звезды, а мама… Она родилась звездой. Она обязательно будет там, потому что она, в отличие от нас, умеет любить совсем чужих людей. И поэтому мы не имеем права ей мешать. Нам этого не понять, так хотя бы, Сашка, давай не будем мешать ей!»

То, что она рассказывала сейчас, заставляло меня вспомнить глаза Игоря.

Но боль, какой не видел свет…

Она продолжала:

— Я вошла в дом и попросила прощения. Мама кивнула головой и погладила меня по плечу. Какое-то время мы были счастливы. А потом с ней что-то произошло. Она стала такая странная. Резкая, что ли? Иногда она кричала, кричала, кричала — и часто такие ужасные слова. А потом еще начала приходить эта Оля, соседка, и она с ней о чем-то очень подолгу разговаривала, кажется, они гадали на картах… Или на кофейной гуще? Папа тоже изменился. Нет, он не кричал. Знаете, она его однажды ударила. И он замолчал… Потому что она его об этом попросила. Я нечаянно это услышала. Она сказала ему: «Лучше замолчи, потому что твои уста полны грязи!» И он сказал: «Как скажешь, любимая». И странно так усмехнулся. Но после этого он не говорил больше с ней. И с нами говорил очень редко. Мы еще существовали, но… Мне кажется, мир померк в его глазах. Он ведь жил этой любовью, что ему было делать без нее? Я не знаю, почему они так поругались тогда. Мне не хочется вам врать, потому что мои предположения могут оказаться ложью. Но… Что бы там ни произошло, папа ее не убивал! Хотя однажды она ему сказала: «Лучше бы ты меня просто убил… Так тяжело, что жить не хочется». И, знаете, что он ей ответил? «Как бы ни было нам тяжко, это наша с тобой вина. Мы ведь с тобой оба убийцы? Убили нашу любовь, но дети никуда не делись… Поэтому они за наши грехи отвечать не должны». — «Что же тогда нам делать?» — «Мы разведемся, но позже. Когда Павлик в состоянии будет это понять и простить».

— Значит, твои родители…

— Собирались расстаться. Так было бы лучше для всех. Они же не могли долго разыгрывать этот спектакль! Да и получалось у них плохо! Но к тому моменту, когда я услышала их разговор, я была уже занята собственными проблемами. Меня мало это занимало. Я видела, что они оба страдают, что иногда мама поднимает глаза и очень долго смотрит на отца, как бы прося его о чем-то. Но он не соглашается и нарочно делает вид, что не замечает ее взгляда. Они старались не встречаться. Жили в одной квартире и как будто там дежурили посменно — мама днем, а папа ночью. Но перед маминой гибелью что-то произошло. Я это знаю точно, что-то изменилось. Как будто они оба вернулись! Понимаете? Жалко, что я ничего особенно не знаю — мои дела мне казались более интересными!

— Это понятно, и не стоит себя за это сильно корить, — сказала я. — Тебе казалось, что жизнь принадлежит в первую очередь тебе, а остальные — только второстепенные актеры в пьесе…

— Вы это знаете?

— Я была в твоем возрасте и так же думала, — кивнула я. — Это обычное чувство человека, открывающего взрослый мир. Сам себе кажешься куда значительнее, чем это есть на самом деле.

— Но сейчас мне хочется все-все изменить, — тихо сказала девочка. — Потому что я так мало была с ними обоими! Может быть, мне удалось бы что-нибудь исправить?

Она ждала моего ответа, как ждут смертного приговора.

Я покачала головой:

— Нет… Я думала об этом. Знаешь, мы очень часто ругались с моим отцом. А потом он заболел. Просто простудился… Только его простуда не проходила, и в конце концов началась пневмония, а потом у него нашли рак. Его отправили на операцию, но вышло не так, как хотелось нам с мамой. Он умер. Сначала мне очень хотелось все исправить. Казалось, что я в состоянии это сделать! Я представляла, как бы я к нему хорошо относилась, если бы он вернулся. Ну, я бы не спорила с ним по поводу и без повода, не отстаивала свою правоту — она ведь ничего не значит по сравнению с любовью, смертью и жизнью… Знаешь, я очень хотела все изменить, и мне его до сих пор не хватает… Наверное, это навсегда. Но только чтобы мы с ним сделали, если бы господь дал ему снова жизнь и он вернулся? Нет, конечно, сначала мы бы с ним так радовались встрече, что никто из нас и не подумал бы ругаться! Но потом…

— Вы бы начали ссориться, — кивнула она.

— Конечно, — кивнула я. — Мы привыкли бы и снова начали спорить. Хотя, может быть, это и есть не ценимое нами счастье?

Мои разногласия с папой были куда проще, чем у Саши с ее матерью.

* * *

Больше я ничего не смогла из нее вытянуть.

Нет, мы еще долго разговаривали. Она вспоминала какие-то свои детские праздники, связанные с Машей и Игорем, она смеялась и плакала, и мы с ней к концу второго часа нашего общения стали ближе, чем сестры. Мы ведь обе знали, какой вкус у горя. Мы обе с ней это знали — горечь утраты еще отравляла нам вкус жизни, и понять друг друга нам было просто.

Но вот что касалось тайн…

Тех тайн, которые отравляли жизнь ее родителей, Саша просто-напросто не знала. Она очень старалась приоткрыть завесу, но у нее это получалось плохо. Слишком еще незамутненно-чистым был ее взгляд на вещи, и многое она попросту отвергала, боясь принять, особенно связанное с матерью. Да я и не настаивала.

Зачем?

— Саша, а у твоих родителей были близкие друзья?

— Да. Сначала. У мамы была подруга. Аня Воронкова. Они вместе работали. Но потом что-то между ними произошло. Аня перестала к нам приходить. И появилась эта ужасная Оля.

— Ну, почему она ужасная? Может быть, ничего?

— Вы сами с ней познакомитесь. И поймете, почему я так говорю.

— А Аня?

— Нет, Аня — очень хороший человек! — запротестовала девочка. — Аня… Она крепче мамы. Так дед говорил. Он говорил это потому, что Аня сама пережила насилие. И ей проще различать цвета зла. А у мамы было слишком много хорошего в жизни, чтобы она умела четко видеть. Дед… Как жалко, что он не хочет с вами говорить! Он знает больше меня, но у него четкая граница. Он не может говорить об усопших плохо, понимаете? Сейчас вы услышите от него только хорошее о маме. А когда она была жива, он разговаривал с ней однажды очень резко. Хуже, чем папа. Хуже, чем я. Но она на него не обиделась. Она вообще на него никогда не обижалась. Она говорила, что дед обладает странной способностью — он прав даже тогда, когда прав не очень.

— Как это? — не поняла я.

— То есть если событие еще не произошло, но дед уже сказал, что кто-то это сделает, так и будет. Как будто он видит тебя насквозь.

— Но сейчас он верит в виновность твоего отца!

— Нет, — покачала она головой. — Он не верит. Он просто так защищает нас с Павликом. Потому что…

Она замолчала и стала разглядывать заоконное пространство.

— Почему, Саша? — напомнила я ей о своем существовании.

— Мне кажется, он боится кого-то или чего-то, — тихо произнесла она. — Один раз он тащил нас с Павликом по улице так быстро и все время оглядывался. Как будто нас кто-то преследовал… Он ночью запирает дверь на несколько засовов, а потом подпирает табуреткой. Я догадываюсь, кого он боится.

— И кого?

— Настоящего убийцу мамы, — прошептала девочка. — Поэтому они с папой и не хотят говорить правду. Они просто боятся за нас. Папа… Он не может говорить неправду, поэтому молчит. А дед — он умеет врать. Он же писатель. Но мне кажется, он ждет. Он тоже хочет отомстить.

— Подожди, — остановила я ее. — Как отомстить?

— Убить того, кто виноват. Он…

Она снова замолчала, оглянувшись, как будто боялась, что в нашем офисе у стен имеются уши. И, наклонившись ко мне близко, прошептала едва-едва:

— Однажды он молился, а я подслушала. Нечаянно, правда-правда! Он просил бога простить ему то, что он должен совершить. Он сказал, что иного выхода он не видит. «Если ты не хочешь смерти Каина, допуская ему радоваться, не отмечая его чело печатью, я найду его сам» — вот что дед сказал. И он очень часто стал уходить из дому.

Так. Час от часу не легче!

Как бы жажда справедливости не привела нашего Воронцова-старшего в соседнюю камеру с сыном…

— Вы поможете нам?

— Да, — сказала я. — Думаю, что теперь я смогу вам помочь. Только ты тоже должна кое-что сделать.

— Конечно, — легко согласилась она.

— Пожалуйста, последи за дедушкой, — попросила я. — А то ведь сама понимаешь, во что могут вляпаться такие романтизированные личности!

Глава 7

— Ну и как, было общение плодотворным? — поинтересовался Лариков, когда вернулся. В его глазах сквозила явно снисходительная усмешка.

«Ну да, конечно», — подумала я. Чем бы дитя ни тешилось — так у них это называется? Ох, как меня иногда достает их великодушное снисхождение!

Но я удержалась от обличительных речей, поскольку на мужское самовыражение всегда можно ответить спокойным и величественным равнодушием — мол-де, мы-то себе цену знаем! И как часто оказывается права именно женщина с ее «логикой», а не мужчина с его сильно развитым эгоцентризмом.

К тому же у меня все-таки наличествовали проблемы, которые решить я могла только с помощью этого высокомерного и самовлюбленного представителя иного пола.

Саша ушла, оставив меня наедине с собственным недоумением. Многое в этой истории было непонятным настолько, что у меня просто крыша ехала. Самым странным было молчание Воронцова.

Вот уж кого я никак не могла понять!

Пусть произошло несчастье, твоя жена убита — но ведь остались дети! Разве ему не хочется вернуться к ним, найти убийцу, в конце концов, просто доказать свою непричастность, разве это честно, вешать на детские хрупкие плечи столько несчастий?

— Как ты думаешь, Лариков, — поинтересовалась я. — Человек, который сравнивает свою жену со звездой, может потом эту самую жену убить?

— Да может, Сашенька. В том-то и беда, что у меня еще во время работы в прокуратуре таких случаев было немереное количество! Сначала он носит ее на руках, осыпает розами ее путь, а потом…

— Но не топором!

— Да и топором тоже.

— Но не Воронцов!

— Саша, — устало вздохнул Лариков. — Как ты думаешь, Ванцов — полный идиот? Или все-таки ты находишь у него проблески ума?

— Ванцов не идиот, — угрюмо сказала я. — Просто он в плену ментовского конформизма.

— Ну, не настолько, чтобы не опросить массу свидетелей.

— А он допрашивал вот этих двух людей?

Я ткнула пальцем в фамилии Машиных врагов. Собственно, врагов-то было трое, но одна фамилия…

Ладно, об этом позже. Пока меня вполне устраивали Саввин и Багдасаров. Что один, что другой — еще те голубчики!

— У них, малыш, было алиби, — глядя на меня с нескрываемой жалостью, произнес Ларчик. — И смею тебя заверить, Леша с радостью бы повесил на них это дело, кабы мог. Да не может. Поскольку он честный мент. И даже пошел тебе навстречу с этими вашими «доверительными беседами». Хотя я бы не допустил этого. Черт знает, чем закончатся эти «междусобойчики»!

— Да скорее всего нарушением обета молчания у подозреваемого, — хмыкнула я. — Или ты напрочь отказываешься верить в мои способности?

— Слишком верю, — рассмеялся он. — Сашка, я все-таки вижу по твоей мордашке, что тебе до смерти нужен мой совет, так?

— Ну… В общем, да. Но не совет все бросить.

— Я понимаю и не собираюсь тебе этого советовать. Наоборот, обязуюсь помогать по мере сил, поскольку мне самому интересно, что у тебя получится.

— С чего бы ты начал? С доверительного разговора? Или ты сначала постарался бы встретиться с этими людьми?

— Сначала я бы собрал как можно больше сведений о них, потом я бы разложил все по полочкам, а уж затем уделил бы внимание главному герою происшествия. Но без сантиментов. Только анализ фактов, только холодные рассуждения, и никаких Вийонов и Уайльдов! Никаких эмоций, понимаешь, Саша? Потому что сейчас они тебе помешают во всем разобраться. Симпатичный и обаятельный Воронцов может все-таки оказаться убийцей, как бы тебе ни хотелось обратного. Поэтому его я бы отодвинул на потом. Чтобы обаяние не мешало тебе, не давило на сознание. Чтобы ты не сравнивала подсознательно малосимпатичную Аббасову и уж совсем несимпатичного Саввина с Воронцовым,

— Я поняла, Учитель, — кивнула я, сложив ладони на уровне груди. — Думаю, что я воспользуюсь вашим бесценным советом!

* * *

Найти Аню Воронкову было делом нехитрым — достаточно набрать телефон доверия Службы помощи.

Ответили мне сразу.

— Добрый день, — услышала я мягкий и певучий голосок. — Служба помощи.

— Анну Андреевну, пожалуйста, — попросила я.

— Одну минуточку.

В трубке что-то щелкнуло, и потом женский хрипловатый голос ответил:

— Воронкова.

— Анна Андреевна? Простите, что вас беспокою. Это детектив Данич. Я звоню вам по поводу Игоря Александровича Воронцова…

На другом конце провода воцарилось молчание.

— Игоря? — переспросила она. — Я все сказала вашему следователю.

— Видите ли, Анна Андреевна, я частный детектив. Поэтому то, что вы рассказывали Ванцову, мне неизвестно.

— Частный? И на кого вы работаете?

— На Александру Игоревну Воронцову, — сказала я.

— На Сашеньку… Что ж, тогда подходите. Поговорим. Вы нас найдете? Дело в том, что я не могу уйти сейчас с работы…

— Это меня вполне устроит, — заверила ее я, поскольку ничего лучше и придумать было нельзя. Посмотреть на ту самую службу, где Мария Тумановская проводила так много времени, было большой удачей, на которую я и рассчитывать-то не могла!

Договорившись с Анной Воронковой, что через полтора часа она будет ждать меня у входа в здание, я повесила трубку и начала собираться.

— Ну и как? Удача не замедлила себя ждать? — лукаво поинтересовался Лариков.

— Вот только давай обойдемся без насмешек, — попросила я. — Ты же сам говорил, что немного самостоятельности мне не помешает…

— Ах, ну конечно, — иронически рассмеялся он. — «Орленок учится летать»… Нет, что ты, я искренне желаю тебе удачи, вот только не очень верю в обоснованность твоих умозаключений.

— А у меня их пока нет, — развела я руками. — Подходите попозже, может, завезут…

Послав ему воздушный поцелуй, я вылетела за порог.

Воздух все более наполнялся весной, и от этого мое настроение, невзирая ни на какие обстоятельства, улучшилось.

— В конце-то концов, мы прорвемся, — пообещала я невидимому Воронцову. — Так что не надо раньше времени вешать нос!

* * *

Ехать пришлось буквально к черту на рога.

Сначала я долго тряслась в трамвае, потом так же долго тащилась в троллейбусе, и когда вокруг наконец-то появилось энное количество серых и мрачных домов, свидетельствующих, что я — в Пионерском, то, облегченно вздохнув, я погрузилась еще в один автобус и проехала пять остановок.

Вот теперь первая часть моих мытарств, кажется, закончилась.

Аня Воронкова на фоне серого здания с высоким забором казалась настолько ярким пятном, что я сразу ее выделила.

Она стояла в накинутой на плечи белой шубке из искусственного меха и курила напряженно всматриваясь в прохожих, явно поджидая меня.

— Анна Андреевна? — позвала я ее.

Она обернулась.

На ее красивом личике расцвела улыбка.

— Здравствуйте, — кивнула она. — Вы тот самый грозный детектив?

— Насчет грозности у меня явно недобор, — развела я руками.

— И слава богу! — рассмеялась Аня.

— Меня зовут Александрой, — сообщила я.

— Пойдемте, Александра, — она легко взбежала по ступенькам на таким высоченных шпильках, что я застыла в немом восхищении.

Двигаться с такой пластикой и без каблуков-то у меня вовеки не получилось бы, а на этаких шпилечках я бы уже давно пропахала носом асфальт!

* * *

— Вот мой кабинет, — она открыла дверь. — Здесь нам никто не помешает, я надеюсь. Как я понимаю, разговор-то у нас получится долгий? И конфиденциальный… Значит, Сашка решила нанять вас? Уф! Я до последнего времени думала, что она не сомневается в виновности отца!

— Нет, что вы, — заверила я ее. — Мне, наоборот, показалось, что Саша в это не верит.

— Слава богу, — сказала она и протянула мне пачку сигарет «Уинстон». — Курите?

— Спасибо, — поблагодарила я, вытаскивая сигарету из пачки.

— Когда куришь, легче говорить, — призналась она, затягиваясь. — Значит, так. Я с самого начала вам скажу одну вещь, которую говорила и Ванцову. В то, что это сделал Игорь, я не верю, не верила и никогда не поверю. Даже если мне представят все улики, даже если приведут ряд неоспоримых доказательств его вины — я не поверю. Он этого сделать не мог!

— Ну и ладно, — кивнула я. — Я не буду вам возражать. Я как раз собираюсь доказать его невиновность.

— Поэтому я и согласилась на встречу с вами, — проговорила она. — Прежде всего потому, что вы в какой-то степени моя надежда на восстановление справедливости. И мне очень хочется, чтобы у вас это получилось.

— Тогда давайте договоримся, что вы будете откровенны.

— А вам со мной вообще в этом плане повезло, — засмеялась она. — Откровенность — это в некотором роде моя болезнь. Ужасно люблю лепить правду-матку, даже зная о последствиях оной глупости! Так приступим к нашему разговору или запустим еще парочку-троечку «подводных камешков», помогающих определить, какие мы с вами?

Я посмотрела на нее. Она была теперь совершенно серьезной.

Мой ответ не надо было произносить вслух, она поняла его и так.

— Саша, — тихо сказала она. — Надеюсь, вы понимаете, что у вас есть только один путь доказать невиновность Игоря Александровича? Найти настоящего убийцу…

Я улыбнулась в ответ.

— Именно это я и намереваюсь сделать.

Она посмотрела на меня с интересом, собираясь что-то сказать, ее губы шевельнулись, но беззвучно. Видимо, она передумала и только, глядя мне в глаза, сказала:

— Это может быть опасным предприятием — то, что вы задумали.

— Ну, к этому мне не привыкать. Не думаю, что это так уж опасно!

— Очень опасно, Саша, — развела она руками. — Может быть, вы сами догадываетесь, почему сейчас Игорь молчит? Почему он, вместо того чтобы раз и навсегда покончить с этими инсинуациями и объяснить происшедшее, предпочитает молчать?

— Психологическая реакция, — ляпнула я и тут же устыдилась собственной наглости.

Все-таки из нас двоих психологическое образование-то у моей собеседницы!

— Я могу ошибаться, — сказала Аня. — Ошибаться могут все люди, но мне все-таки кажется, что это не так. Он боится за своих детей, поэтому молчит. А из этого вытекает одно — он знает или догадывается, кто стоит за этим убийством. И не хочет с этой личностью связываться!

— Вы говорите о Саввине и Багдасарове?

— Я не знаю, Сашенька, честное слово! Может быть, это Саввин. Может быть, Багдасаров. А может, и Борис Берман. Все трое, в разной степени, и вправду были Машиными врагами. Саввин всерьез не мог понять, что проститутки, которых избили его ребята, тоже люди, а Берман… Этот тип вообще темная лошадка. Саввин — просто дебильный бандит, превратившийся волей «экономических реформаций» в крупного бизнесмена, а вот Берман…

Я вытаращилась на нее в немом изумлении.

Нет, я не думала о Бермане! На меня и в первый раз, когда я увидела его фамилию среди врагов Маши Тумановской, как лавина обрушилась. Впрочем, может быть, у них были просто разногласия?

Во всяком случае, я не относилась серьезно к нему, как к возможному убийце или организатору убийства. Хотя люди, знакомые с ним, говорили мне, что сейчас он очень изменился. Говорят же, что власть и деньги портят людей. Но в моей памяти Борис Евгеньевич все-таки оставался человеком добрым и порядочным — и представить мне его другим было трудно, да и не очень-то хотелось.

И вот теперь — новый сюрприз!

— Его имя вообще для меня явилось полной неожиданностью, — призналась я. — Я никак не могла ожидать, что он окажется врагом Тумановской.

— И тем не менее оказался, — вздохнула она. — Более того, ее очень яростным врагом. Впрочем, вы ничему не будете удивляться, если узнаете одну вещь — главный врач…

Она замолчала внезапно и достала еще одну сигарету.

— Саша, эти данные до сих пор считаются непроверенными. Машу обвиняли в клевете. Все те, кто обратился к нам за помощью, потом отказались от собственных показаний. И тем не менее — я думаю, что это дело его рук.

— В чем Маша обвиняла Бориса Бермана? — спросила я, уже догадываясь об ответе.

Нет, этого…

Я прекрасно его помнила. Детский кардиологический центр. Мой отец ведь был его хорошим знакомым!

Борис Евгеньевич был очень интеллигентным, по крайней мере, пока не стал одним из самых влиятельных и богатых людей в городе.

— Саша, вы уже догадались?

— Нет, — постаралась я защититься от догадки.

— Что ж, тогда я вам скажу… Маша обвинила Бориса Евгеньевича Бермана в педофильше!

Ну, вот — слово произнесено и, как бы мне ни хотелось обратного, может быть правдой.

Я прикрыла глаза.

— Нет…

— Да, Саша! К нам обращались четыре девочки и два мальчика. Все шестеро были его пациентами. У всех на теле были синяки и следы насилия!

— Но он не мог!

— Саша, вы хотите найти убийцу Марии?

Она смотрела на меня внимательно, и в глубине ее глаз уже появились первые ростки презрения.

— Что ж, значит, вы тоже не можете поверить в то, что респектабельность и положение в обществе неплохо совмещаются с пороками?

— В это я верю. Но в то, что Борис Евгеньевич…

— Ладно, — смягчилась она. — Давайте начнем сначала. Может быть, тогда нам будет легче понять друг друга. С самого начала, как я познакомилась с Машей Тумановской… А уж потом, когда наша история дойдет до появления господина Бермана, мы с вами подумаем, может ли этот человек быть убийцей. Потому что пока мне кажется, что мы говорим о разных людях, Сашенька!

Глава 8

— Впрочем, все люди противоречивы… Кстати, Марии это касается в полной мере. Она была крайне противоречивой натурой. Иногда я совершенно не могла понять, чего она хочет от жизни. И кто она на самом деле — ангел? Или демон? Порой она была похожа на святую Терезу, а иногда в ней просыпался… Ох, как бы это выразить? Не дьявол, нет. Скорее маленький испорченный ребенок, который ужасно хочет натворить побольше мелких пакостей, и прежде всего — самому себе. Вы, кстати, в курсе, что она в последнее время вдруг сдружилась со своей более чем странной соседкой?

— Да, — кивнула я.

— Сейчас я вам кое-что покажу, чтобы вы поняли, как я отношусь к этой дружбе.

Она поднялась и подошла к журнальному столику в углу, где лежала кипа газет. Порывшись в них, она сказала:

— Ага, вот она…

Положив передо мной газету объявлений, она ткнула своим наманикюренным пальчиком в одно из объявлений.

— Видите?

Я всмотрелась в маленькие белые буквы на черном фоне и прочла:

«Православная целительница Ольга. Привороты, снятие кармы, исправление жизненного пути. Эгильот».

— А что такое эгильот? — поинтересовалась я. — Похоже на «гильотину». Голову, что ли, отрубают?

— Понятия не имею, что это такое, — пожала плечами Аня. — Кажется, какой-то магический приворот.

— А какого черта тогда она прикинулась православной? — поинтересовалась я.

— Это уж вы у нее спросите, — устало отмахнулась Аня. — Тут таких, видите, сколько? Целая страница, и одна физиономия безумнее другой. Поэтому мне как-то странно было, что наша Мария вдруг начала дружить с одной из «паноптикума». Тем более что я-то эту дамочку уже встречала на своем жизненном пути, и мне показалось, что из нее плещет какая-то смурная гадость… Но вы детектив, и я не имею права влиять на вашу объективность. Думаю, вы с ней сами должны встретиться. Она же единственный свидетель?

— Говорят, — согласилась я. — На слепую и глухую бабульку трудно рассчитывать?

— Так вот, когда мы с Машей познакомились, она была очень славная. Ясная какая-то и очень добрая. Работа у нас тут не из легких, — сами понимаете, плюс еще и постоянные угрозы… Нам угрожают все, кому не лень. Иногда у меня вообще создается ощущение, что мы просто располагаем к угрозам. Маша держалась стойко. Буду честной — иногда мне хотелось отсюда уйти. Когда один папаша, у которого наш адвокат пытался отсудить родительские права, встретил меня вечером и поставил несколько хороших синяков, я чуть не ушла с работы. А Маша совершенно спокойно сказала: ну, вот, Анька, теперь у нас точно есть возможность добиться желаемого результата! То есть она ничего страшного не видела в том, что ей угрожали. Что ее гораздо чаще, чем меня, встречали в темном подъезде. Что однажды ей пришлось одной держать оборону этого вот здания. Кстати, она всегда выигрывала, представляете? Только с Берманом ей это не удалось. И с этими двумя — Саввиным и Багдасаровым…

Она снова потянулась к сигарете и, закурив, посмотрела в окно, где яркое синее солнце пыталось доказать нам, что в этой жизни нет места никакому мраку.

Нет места, например, «эгильотам» госпожи Аббасовой. И нет места топору, обрушившемуся на Машину светлую голову.

И «боли, которой не видел свет», которая плывет из глаз Игоря Воронцова.

Но солнце, увы, ошибалось. Все это было — и оставлять это так я не хотела.

* * *

— Знаете, как странно все получилось? Сначала мы как бы пребывали в эйфории — вот, смотрите, мы победили! Мы построили этот дом, мы выстояли перед криками и воплями — «проклятые феминистки!». Нашими противницами зачастую оказывались сами женщины — парадокс заключался в том, что даже те, которые к нам обращались за помощью, нередко потом забирали свои заявления, потому что это для них нормально! Это мы с Машкой были ненормальными, а муж… «Бьет, — значит, любит». «Насилует? Что вы, нет! Просто так получилось — я и сама не знаю, зачем к вам прибежала ночью, в изодранном платье, босая, с синяками!» Дети… Это самое страшное. Наша жизнь превращалась в какое-то безумное сражение с ветряными мельницами, но мы держались. Может быть, по этой причине нам и удалось одержать первую победу.

— По делу Саввина?

— Именно, — улыбнулась Аня. — Саввин был первой ласточкой в череде наших побед. Эти две девицы… Представляете, обе совсем молоденькие. Обе — представительницы той профессии, где привыкаешь к унижению. И обе заявились к нам с горящими от гнева глазами. Не потому, что их ужасно избили, нет — как они нам объяснили, к «этой срани им не привыкать, но эти козлы унизили их достоинство». Представляете, две такие вот воительницы? Они дали все показания, несмотря на то, что тут же автоматически лишались работы. Мы выиграли дело, и обе девочки остались у нас. Что им было еще делать?

— Они у вас работают?

— Да.

— А я с ними могу поговорить?

— Конечно. Если вы считаете это необходимым…

— Наверное, да. Я пока ничего не знаю о роли господина Саввина…

— Ни Лиля, ни Люда его не видят.

— И попыток отомстить девочкам не было?

— Почему? Были, естественно. И неоднократно. Но потом это прекратилось. И вот уже год девочки живут спокойно. Если, конечно, жизнь в наших стенах можно назвать спокойной…

— Маши не было с ними в те моменты, когда на них совершались нападения?

— Нет, — покачала она головой. — У нас неплохая охрана. Обычно наше вмешательство не требуется. Да и девочки сами уже давно прошли курс тренировок по самообороне.

— У вас и это есть? — удивилась я.

— Конечно, — слегка улыбнулась она. — У нас очень хороший тренер. Я вас потом познакомлю. Думаю, вам понравится наша Бася. Она, конечно, грубоватая барышня, но вполне симпатичная. Так на чем мы остановились? Ах да. На первых победах, с которых, как это ни странно, начались и поражения. Потому что Маша начала меняться, и далеко не в лучшую сторону…

* * *

Конечно, существует поговорка — о мертвых либо ничего, либо только хорошее. Я и сама придерживаюсь такого мнения, но если это не касается расследования.

И я могла понять, почему по прелестному Аниному лицу сейчас пробежала тень, а лоб прорезала уродливая морщина.

— Я не знаю, имею ли право это говорить… — призналась она наконец. — Может быть, это только мое субъективное мнение?

— Давайте попробуем, — сказала я. — Если мы не будем нарушать некоторых табу, нам вовеки не добраться до истины. Вам ведь этого хочется?

— О да, — выдохнула она. — Мне очень этого хочется!

— Тогда давайте говорить все. Маша вас поймет.

— Мы были с ней в последнее время если не в ссоре, то в весьма прохладных отношениях, — тихо сказала Аня. — Может быть, поэтому Маше и понадобилась новая подруга, которую она нашла в лице этой жуткой Оли? Ведь должен же быть рядом кто-то, кому можно доверить свои самые сокровенные секреты! А я не хотела с ней разговаривать, она стала для меня персоной нон грата! Ну, ладно… Я начинаю горячиться, а горячность — плохой советчик…

— Из-за чего вы поругались?

— Я бы не называла это так. Просто Маша вдруг превратилась в Нарцисса, потерявшего невинность. Как я когда-то очень давно прочитала в одной книжке». Нарцисс плакал, глядя на свое отражение». — «О чем ты плачешь?» — спросил его друг. «Я плачу потому, что мое лицо изменилось». — «Ты постарел?». — «Нет. Я потерял невинность. Я так долго смотрел на себя в воде, что лишился своей невинности». Так вот, лицо Маши тоже изменилось, и она плакала глубоко в душе, пытаясь вернуться, но у нее не хватало сил. Невинность ведь уже была потеряна ею раз и навсегда.

— Постойте, — попросила я, боясь поверить своим ушам. — Вы хотите сказать, что она что-то сделала плохое?

— Очень плохое, — кивнула в знак согласия Аня. — Она фактически предала нас всех. И в первую очередь саму себя…

— Что же она сделала?

— Хорошо, я расскажу вам и это. Ради Игоря! Ему ведь это может помочь, правда?

— Я не знаю, что вы мне расскажете, но будем надеяться…

— Она изменила ему, — хрипло сказала Аня. — Вот видите, вы удивлены. Вы расстроены! Я молчала, прекрасно понимая, что это может стать причиной для еще более глубоких подозрений! Как же — Игорь, выступающий отныне в роли обманутого мужа, просто первый кандидат в убийцы! Но он не стал бы ее убивать. Он скорее убил бы…

Она опять замолчала.

— Кто был ее любовник?

— Не знаю, — покачала она головой. — Честное слово, я не знаю этого.

— Как же вы поняли, что у Маши кто-то есть?

— Маленькие детали, — махнула она рукой. — Загадочная улыбка. Просьба соврать мужу, что она будет у подруги, то есть у меня. Или у Баси. В общем, лабиринты лжи и счастливо-виноватое лицо. Она была счастлива и несчастна — именно так ощущает себя женщина в тот момент, когда она изменяет. Но дело даже не в этом. Конечно, мы были ошарашены. Ведь тут все очень любят Игоря. Дело в том, что однажды Бася видела Машу в тот момент, когда она переодевалась. Ее тело… Она была вся в синяках, понимаете? И не просто в синяках, а в таких, которые чаще бывают от извращенного секса.

— Как это? — честно не поняла я.

— Господи, я и забыла, что вы еще совсем юная! Есть такая вещь, называется «садомазохизм», понимаете?

Я кивнула.

— Тот, кто заменил в ее сердце Игоря, явно был садистом, — тихо сказала Аня. — И Маша нам ничего не говорила. Это она-то — женщина, защищающая других от насилия! Тем самым она как бы становилась его проповедницей, проводницей в жизнь… И это было страшно.

Видите ли, — продолжала она после некоторой паузы. — У нас тут свой мир. Своя философия. Насилие для нас неприемлемо. И то, что произошло с Машей, было как гром среди ясного неба. Хуже всего стало после того, когда я решила с ней поговорить… Если до этого у меня еще сохранялись какие-то глупые иллюзии насчет Маши, то после разговора они растаяли. Как дым. Фьюить — и нету моей умной и храброй подруги!

Она горько рассмеялась.

— Вообще ужасно весело, не правда ли? Ты до хрипа уверяешь какую-нибудь совсем темную тетку с окраины, что, если ее бьют, это совсем не означает любовь, а наоборот, что она непременно должна справиться с этим, потому что наше рабство лежит в глубине души, наша кретинская покорность взращена этим обществом, где мужчине позволено все, а женщине… О, женщине тоже, но только в одном случае — если эта женщина куртизанка для богатых!

И вот в это время моя умненькая Маша, оказывается, живет в точно таком же «темном лесу» и вполне этим довольна! Более того, ради «неизвестного садиста» она решает оставить своего нормального мужа! У вас это в голове укладывается? Меня всю трясло. И я не выдержала. Я пошла ва-банк. То есть попыталась откровенно поговорить с ней. Только ничего у меня хорошего не вышло… Ни-че-го.

* * *

— Наша беседа напоминала странную игру в какие-то попытки забраться в тайные уголки ее сознания, с моей стороны, а с Машиной стороны — попытки убежать. Сначала мы обе с этим успешно справлялись. Я вела свою партию, пытаясь раскрутить ее на откровенность, она пряталась за милой, ни к чему не обязывающей улыбкой. Наконец я не выдержала первая. «Маша, что с тобой происходит? Тебе плохо?» Она вытаращилась на меня, а потом вдруг начала смеяться. Честно говоря, мне даже на одну минуту стало страшно от этакого смеха. Я испугалась, что у нее сейчас случится истерика. Но она успокоилась и сказала: «А тебе не кажется, что ты пытаешься применить ко мне свои филистерские понятия о жизни? У меня своя дорога, своя индивидуальность… Я все равно не имею возможности жить так, как мне того хочется, вынужденная подчиниться обывательским законам. Поэтому, если можно, оставьте меня все в покое. Скоро я стану прежней, но сейчас мне хочется испытать кое-что на себе. Потому что, ты же знаешь, я люблю ставить опыты!»

После этого она вышла из комнаты. Какое-то время мы не разговаривали — ничего, кроме вежливых улыбок и приветствий, как будто не было десяти лет нашей дружбы… Я встречалась и с Игорем, потому что однажды мне пришла в голову мысль — а не он ли это делает? Но одного взгляда на него было достаточно, чтобы все понять. Он выглядел бесконечно уставшим и грустным. Мне даже стало стыдно, что я так про него подумала. А потом произошло вот что.

Она снова достала сигарету из пачки, по-моему, уже шестую подряд. Ее пальцы нервно вздрагивали.

— Наша последняя встреча с Машей. Она сидела на окне и курила. Я уже хотела пройти мимо — последнее время я избегала ее. Но она вдруг вытянула руку — вот так, преграждая мне путь. Я остановилась. Она продолжала курить и смотреть в окно. Я ждала. Наконец она сказала, не поворачиваясь: «Что бы со мной ни случилось, не спеши меня обвинять. Просто у меня такая карма, понимаешь?» Я подумала по своей наивности, что она хочет поговорить со мной наконец-то откровенно и села напротив нее. «Машка, — сказала я. — Что с тобой происходит? Ну, расскажи ты мне, может быть, мы что-то придумаем». — «Да ничего, — пожала она плечами. — В том-то и дело, что и в этом нет смысла. Все бессмысленно»… У нее было в тот момент такое печальное лицо, что как раз тогда я и вспомнила про Нарцисса. Как будто она устала жить. И плакала, потому что утратила невинность и свет…

Аня набрала в легкие побольше воздуха, как перед прыжком в воду, и выпалила:

— Я думаю вот что. У Маши были какие-то тайны, и эти тайны ее убили. Понимаете?

— Да, я понимаю, — согласилась я. — Но почему вы не рассказали всего этого Ванцову?

— Из-за Игоря, — просто ответила она. — Подумайте сами, что подумал бы этот Ванцов, расскажи я ему про синяки, про странные Машины слова… Он обязательно связал бы все с Игорем. А я хочу, чтобы он оказался на свободе. Он не виновен.

Несмотря на то, что Аня обогатила меня целой кучей новых сведений, я все еще чувствовала себя «ежиком в тумане». Полученные сведения, еще не усвоенные моим сознанием, образовывали в голове такой винегрет, что моя бедная головушка разболелась.

— Можно ли мне поговорить с вашей Басей? — спросила я.

— Конечно, — кивнула она. — Я сейчас выясню, на месте ли она, и мы к ней подойдем. Хотя, кажется, она знает ничуть не больше меня…

Аня встала и вышла из кабинета, оставив меня одну.

Я достала сигарету, и мои мысли начали приходить в порядок — хотя до идеального было еще очень далеко, но все-таки…

Сейчас мне казалось, что я уже ближе к разгадке. Если откинуть месть, как мотив, и вычеркнуть из списка имевших алиби, в истинность которого я не верила, Саввина и Багдасарова, то остается неведомый садист любовник.

Наличие последнего в Машиной жизни меня просто ошарашило. Нет, конечно же, я прекрасно знала, что существуют извращенцы, и даже очень интеллигентные люди иногда подвержены самым неожиданным страстям! Но Маша?!

Было отчего прийти в полное недоумение. Или я чего-то не успела понять в этой идиотской жизни? Или, как любит говорить Пенс: «Сексуальная революция в нашей стране дошла до абсурда»?

Но Маша…

Я привыкла уже к созданному образу чистой и смелой женщины, «далекой звезды» Игоря Воронцова, и принять новый образ — женщины с несколько извращенными наклонностями — мне было очень тяжело.

Дверь стукнула, вошла Аня.

— Саша, — позвала она меня. — Бася нас ждет. Пойдем?

Глава 9

Мы шли по длинному и узкому коридору, когда Аня вдруг повернулась ко мне и спросила:

— Хотите посмотреть на наших детей?

— Да, конечно, — согласилась я.

Она открыла одну из дверей, и мы оказались в небольшой, но достаточно уютной комнате.

На кровати лежала девочка с журналом в руках. На звук открываемой двери она сразу же отреагировала, сев и вытаращившись на нас.

— Здрасьте, Анна Андреевна! — широко улыбнулась она.

Что-то в ее чертах было отвратительно порочное, вызывающее — губы, которые она складывала трубочкой, или подмалеванная родинка на щеке? Причем она оставалась ребенком, и от этого становилось еще гаже.

— И почему же ты не в школе? — поинтересовалась Аня.

— А у меня горло очень болит, — немедленно захрипела девица.

— На твоем месте я бы все-таки туда пошла, Поля! Опять потом неприятностей не оберешься…

Поля вздохнула.

— Я пойду, честное слово!

— А мне кажется, что ты просто ленишься.

Мы вышли, и Аня сказала мне:

— Видите, Саша? Вот эта девочка — жертва педофилов. Работала на улице, и теперь с ней очень трудно. Вы не заметили, какой журнал она читала?

— «Пентхауз».

— Наши средства скудны, мы не можем давать им такие деньги… Порнушные журналы дорогие, значит, Полина опять зарабатывает «древним ремеслом». Как их от этого отучить — ума не приложу! Но я вам показала это не затем, чтобы поделиться с вами нашими сложностями. Просто то поле, в котором они существовали и привыкли существовать, они принесли сюда с собой. И мы тоже вынуждены в нем существовать, понимаете? Нет ничего удивительного в том, что кто-то оказывается слабее и не может этому противостоять, заражаясь пороком. Я, пока не пришла сюда работать, свято верила, что чистота сильнее. Но не зря же медики говорят, что куда заразительнее микробы, то есть грязь! Видимо, у Маши был слабый иммунитет… Вот она и потеряла невинность!

Мы вошли в спортивный зал.

Высокая светловолосая девушка с короткой стрижкой, улыбаясь, направилась к нам.

— Василиса, — представилась она, протягивая руку. — Можно просто Бася.

* * *

— Вы занимаетесь Машиным убийством? — спросила Бася, когда Анна оставила нас одних.

— Да.

— Странно, что Аня решила вас привести ко мне. Я ничего не знаю.

— А Машины синяки?

— Ну… Это да. Но после этого мы ведь с ней и не общались. Хотя она вытащила меня из ужасной истории в свое время, и я была ей очень благодарна. Знаете эту историю с Саввиным?

Я удивленно посмотрела на нее.

Ни капли косметики. Очень чистое и решительное личико. Единственное, что я не могла не отметить, — Бася была моложе меня лет на пять, но при этом начисто была лишена каких бы то ни было детских черт. Она была очень взрослой.

— Ну, да, — тихо рассмеялась она. — Я была как раз одной из героинь этой кретинской истории. Просто поняла, что могу быть полезна тут, и осталась. Но только Машу не Саввин убил, уж поверьте… Он большой урод, я не спорю, но такой жуткий трус! Может, из-за угла он бы выстрелил, это да. Но подойти к своей жертве, видеть ее глаза… Да этот гад в штаны бы наложил и удрал!

— Бася, когда вы заметили, что с Машей происходит что-то странное?

— Где-то около года назад. Сначала в ее глазах. Понимаете, там появилась безысходность.

— Но Анна говорит, что Маша была счастлива!

— Это не так, — покачала она головой. — Человек не может быть счастлив, открыв в себе монстра. Я говорю о человеке, в котором еще сохранился хотя бы процент нормальности. Нет, она не была счастливой. Она была покорна своей новой судьбе. Это наиболее верное определение ее состояния. А потом эти синяки… Я-то знаю, как они выглядят. И тогда мы с ней поругались. Она просила меня не соваться в чужие дела. А я не сдержалась и послала ее. Сказала, что она самое большое разочарование в моей жизни. Вы видели ее мужа?

— Да.

— Я в него была влюблена. Дело даже не в красоте этой чертовой, бог бы с ней. Дело в выражении его лица — казалось, внутри него живет рыцарь Ланселот. А она этого рыцаря унижает, потому что он ее любит, а если любимая унижает себя, то и тебя тоже!

— Вы уверены, что это не он убил?

— Господи, да вы что? Как вы можете думать, что это он? Ни-ког-да!

— И она не называла, хотя бы нечаянно, имени своего возлюбленного?

— Может, если бы мы не отнеслись к этому так негативно, она и сказала бы. Но, увы! Я ничем вам тут помочь не могу.

— Но с кем-то ведь у Маши сохранялись доверительные отношения?

— С тремя людьми, — немного подумав, сказала Бася. — С самим Игорем. С матерью. И с этой гюрзой Олей. Соседкой. Вот та может знать, кто он и откуда. Не удивлюсь, если она его ей и поставила!

В зале появились девочки.

— О, вот и мои малышки прибыли! — сказала Бася. — Полина, опять школу прогуливаешь?

Уже знакомая мне Поля посмотрела на Басю с такой любовью, что я удивилась, и сказала:

— Мне уже Анна Андреевна выговор сделала. Можешь не трудиться.

— Нет уж, я потружусь, если ты и дальше собираешься шалавой оставаться, — гневно сказала Бася, и я снова удивилась тому, что на ее явные грубости девочки отвечали нежными улыбками, и Басю они обожали, в то время как утонченная Аня их только пугала.

— Видите, — развела Бася руками. — Я вам больше ничем помочь не могу. Как бы эти паразитки тут стрип-клуб не организовали!

— Я понимаю, — кивнула я.

— Может так случиться, что вам потребуется моя помощь, — вдруг серьезно изрекла Бася. — Особенно если вы захотите прогуляться к Багдасарову и Саввину. Те еще фрукты! Вы без меня туда не ходите, ладно? Давайте-ка я вам сегодня вечером позвоню, и мы обо всем договоримся!

В Басе была такая внутренняя сила и уверенность в себе, что я невольно согласилась. Или от того, что она очень мне понравилась? В отличие от Полины, у Баси было чувство собственного достоинства, и она не выглядела, как бывшая проститутка. Наоборот — я бы скорее подумала, что эта девушка учится в каком-нибудь университете и даже, что она — «синий чулок».

Я протянула ей свою визитку.

— Я позвоню, — пообещала Бася. — А то вы больно хрупкая девчонка для такой работы! Вам наверняка будет нужна помощь при общении с этими уродами…

* * *

Весь обратный путь я проделала в глубоком раздумье, может, поэтому и не заметила, как добралась до центра.

Теперь у меня по плану была мадам Аббасова.

Я прекрасно понимала, что разговор с ней будет куда более трудным, чем с Аней и Басей, и в то же время надеялась, что он окажется небесполезным.

Впрочем, перед встречей я забежала в наш «офис».

Лариков, по счастью, был на месте — сидел в кресле, вытянув свои длиннющие ноги, пил кофе и что-то читал.

— Привет, — бросила я. — Я тоже хочу кофе.

— Бери, — кивнул он.

— Холодный, — сказала я, отпивая глоток.

— Догадываюсь. Я был у Ванцова.

Я подпрыгнула.

— Как? Он что-то узнал? Игорь начал говорить?

— Прямо вот сейчас, — фыркнул Лариков. — И не собирается! Наоборот. Замкнулся в себе окончательно и бесповоротно!

— А зачем же Ванцов тогда тебя вызывал?

— Спрашивал о тебе, — сообщил Ларчик. — Как твои успехи.

— А ты?

— Я ему преспокойно ответил, что у тебя нет успехов. Ты бултыхаешься бессмысленно и беспомощно, не в состоянии даже определить курс корабля!

— Сейчас получишь, — мрачно пообещала я.

— Прости, не знал, что надо было сказать, что ты уже на пути к убийце, осталось полшага. Кстати, как у тебя дела?

— Не очень, — призналась я. — Но что-то смутное начинает вырисовываться. Так тебя выдернул Ванцов из уютного кресла специально, чтобы узнать, как у меня дела?

— Сомневаешься?

— О, йес! Еще как сомневаюсь!

— Ну, хорошо. Я признаюсь тебе, чего хотел твой рыжий друг. Он хотел… Он хотел… Чего же он хотел?

— Лариков! — взревела я. — Ты что, решил надо мной издеваться, да?

— Нет, что ты, — посмотрел он невинными глазами. — Просто забыл, чего он хотел. Ах, вот чего. Он узнал, что ты хорошо знакома с Берманом. Да?

— Да, — кивнула я. — Он был другом моего отца.

— Вот. Он спрашивал меня, не могу ли я тактично и нежно попросить тебя об одной услуге.

— Ну? Проси.

— Прошу. Тактично и нежно. Пожалуйста, милая Сашенька, не могла бы ты пообщаться с этим самым Берманом? Поскольку обижать старикана нам, как ты сама понимаешь, не хочется!

— Но Ванцов не должен подозревать Бермана! — возмутилась я. — Это вообще какой-то кошмарный поклеп! Я его хорошо знаю!

— А он его охотно перестанет подозревать, после того, как одна очаровательная особа узнает, кто из его подчиненных может оказаться тем козлом, который развлекался с юными пациентами. Понимаешь меня, детка?

— Понимаю, — кивнула я. — Этот человек запросто может оказаться и убийцей Маши.

— Ну, конечно, моя радость! Какая же ты умненькая девочка!

— Вся в тебя, — буркнула я, посмотрев на часы. — Прости, мне пора. А то скоро начнет темнеть, и я не успею сделать еще парочку дел, запланированных на сегодня. О, чуть не забыла, кстати…

Он без особого труда понял мой взгляд.

— На какие нужды? — поинтересовался он.

— На эгильот, — честно призналась я.

Он завороженно уставился на меня, потом не выдержал и поинтересовался:

— Прости, Сашенька, а что это такое?

— Приворот, — обогатила я его голову новыми познаниями.

— А-а, — понимающе протянул он. Потом какое-то время молчал. — И кого ты собираешься «эгильотировать»? — наконец нарушил он затянувшуюся паузу.

— Тебя, — улыбнулась я. — Кого же еще?

— Нет уж, — взмолился он. — Лучше займись привораживанием Ванцова, если тебе Пенса не хватает.

— Это хорошая идея, — согласилась я. — Знаешь, я бы даже сказала, чертовски хорошая! Ванцов вдруг начинает мучиться, мучиться, сходить по мне с ума…

— Ну, это он и так успешно делает без всяких эгильотов, — фыркнул Лариков. — Он в буквальном смысле сходит с ума каждый раз после общения с тобой. Ладно, бери… Сколько этот твой эгильот стоит?

— Я делаю это первый раз, мон шер, откуда мне знать?

— Надеюсь, трех сотен тебе хватит?

— Не будь жмотом, а? Черные дела всегда очень дорогие!

— Нет уж. Кладу сверх сотню на мороженое — и исчезай! Только не вздумай кормить это исчадие ада без излишней на то необходимости!

— Посмотрю по обстоятельствам, — пообещала я.

* * *

Я себя достаточно гадко чувствовала. Сами посудите — человек сидит в тюрьме и целиком зависит от меня, а детектив Данич еще совершенно ничего не знает!

Действительно, Ларчик прав — бултыхаюсь, бултыхаюсь, и никакого толка!

Может быть, я и в самом деле глупейшая особа и к тому же абсолютный тормоз?

Вот с такими крайне негативными мыслями я и шла по улице, ведущей к небольшому дому барачного типа, старому и явно уже готовому под снос. Единственный его плюс заключался в том, что располагался этот старый дом в центре Тарасова, и никто поэтому отсюда выезжать не спешил.

Мне предстояла встреча с загадочной «эгильоткой» Аббасовой, и от этого мне стало совсем не по себе.

Когда я остановилась перед самим домом, мне показалось, что от него повеяло злом. Не надо все-таки забывать, что в этом доме было совершено жестокое убийство.

Я остановилась и закрыла глаза.

То, что Маша знала этого человека, было понятно. Именно по этой причине она преспокойно открывала ему дверь. Она не ожидала того, что последует потом.

Нет, скорее наоборот.

Она рада, что он пришел. Ванцов говорил, что на ней был весьма двусмысленный пеньюар. То есть — получается, что это и был наш загадочный любовник?

Или я опять понеслась на крыльях фантазии, которую приводит в движение таинственный образ, пока еще растворенный во мраке неведения?

Маша. Цветок, потерявший невинность от слишком долгого созерцания собственной красоты.

Маша, однажды решившая заглянуть в свою душу и обнаружившая там бездну.

Маша, которая была смертельно напугана этим — настолько, что не смогла этого победить.

Почему девочки, отравленные пороком, любят Басю, которая фактически является одной из них, а Анну просто боятся? Может быть, они точно так же относились и к Маше?

«Здесь легко заразиться»…

Бася не заразится — она переболела пороком, как желтухой. У нее иммунитет. И поэтому она спокойно общается с девчонками.

Я толкнула дверь и вошла в подъезд. Поднявшись по скрипучим ступенькам на третий этаж, остановилась.

Две двери располагались друг против друга.

Одна хранила загадку Машиной смерти. Другая — напротив — тоже хранила загадку Машиной смерти, но там было нечто другое.

Там жила особа, никогда не обремененная невинностью.

Я решительно нажала на круглую кнопку звонка.

В конце концов, должна же я попытаться вытянуть из этой дамы хоть крупицу правды?

Глава 10

Итак, я нажала на кнопку звонка. Для особы, зарабатывающей на жизнь весьма странными «эгильотами», звонок прозвучал как-то примитивно, без наворотов, простая трель — такая же, как у большинства.

Потом я услышала шарканье тапочек, и женский голос спросил:

— Кто?

— Простите, я по объявлению, — смущенно пролепетала я.

— А-а, — понимающе протянули за дверью. — Минутку обожди, детка, ладно?

Скорее всего она снимает халат в цветочек и облачается в таинственную черную мантию — решила я. Ну, а как же? Должна же быть произведена психическая атака на мой мозг.

Я приготовилась трепетать от ужаса, но в этот момент дверь открылась, и на пороге появилась дама средних лет, с тяжелой косой и хищными маленькими глазками. Осмотрев меня пристально, она решила, что я вполне подхожу на роль «жертвы темных сил», и, придав своему взору надлежащую случаю проницательность, кивнула головой.

— Сглаженная ты, девочка. Черный ореол над твоей головой вижу. Пришла освободиться?

Ну, вот тебе! Зачем же так сразу-то?

Я испытала невольное беспокойство и даже оглянулась, пытаясь увидеть отблески «черного ореола».

Конечно, я ничего не увидела, поскольку была лишена парапсихологических способностей, о чем вовсе не жалела.

Женщина тем временем взяла мою руку в свою пухлую и потную ладонь и посмотрела на меня с нежностью аллигатора.

— Пройди, деточка. Придумаем, как нам эту беду преодолеть. Только не бойся меня, не надо. Я вообще-то если и боялась, то только одного — как бы она не разозлилась и не ударила меня тяжелым предметом по голове, благо таковых у нее в комнате было огромное количество.

А кто их, этих магов, знает? Может быть, они неуравновешенные? Начнешь ей перечить, а она тебя по башке вон тем подсвечником и бабахнет.

Поэтому я с кротостью и покорностью жертвенного агнца зашла в комнату и села в предложенное кресло, от которого жутко пахло нафталином и еще чем-то отвратительным. Судя по этому запаху, незадолго перед нашим с ней свиданием дама морила клопов. Мысль о клопах, засевших в кресле, заставила меня невольно поежиться, и это движение не укрылось от маленьких проницательных глазок хозяйки.

— Со страхом расстанься, — зловеще усмехнувшись, провещала «гильотинщица». — Ничего страшного во мне нет. Добра тебе хочу.

Она деловито уселась напротив меня, продолжая буравить меня взглядом, в котором преобладал чисто меркантильный интерес — то бишь сколько можно с меня слупить за мою глупость?

Я застенчиво вперила взгляд в пол и пошуршала бумажками в кармане.

Она понимающе усмехнулась.

— Деньги мне твои не нужны, — ошарашила она меня. — Деньги нужны святому Трифону. Чтобы он тебя от сглазу освободил.

Я о святом Трифоне читала и задумалась, зачем ему вдруг понадобились деньги? Насколько я знала, святой никогда денег не брал, был бессребреником и добрые свои дела вершил безвозмездно. Конечно, со дня его мученической кончины прошло так много времени, что он мог измениться, но я все-таки сомневалась, что он сейчас отчаянно нуждается в деньгах. Правда, вслух своих сомнений я все-таки не высказала.

— Ну? — спросила хозяйка. — Рассказывай, что за хвори тебя мучают.

— Любовь, — пробормотала я, понимая, что это — единственная наличествующая у меня хворь. Как назло, в момент посещения этой целительницы я не могла пожаловаться даже на насморк.

— Безответная? — мгновенно заинтересовалась моя собеседница.

— Безответная, — еле слышно прошептала я, прикидывая в уме, кого же все-таки мне стоит пронзить стрелой в самое сердце. Тратить деньги за любовь Пенса — глупо, он и так ко мне вполне нормально относится. Мой дражайший босс вообще не шел в расчет — незачем осложнять отношения вспыхнувшим чувством! Ванцов? Ну, уж нет! Он тоже рыжий, как и я, и два таких вредных существа должны стоять на приличном расстоянии друг от друга.

— Фотография у тебя есть? — деловито спросила меня вещая дама.

Я смутилась и полезла в бумажник.

Первое, что я обнаружила там, был маленький снимок Даймона Хилла.

«Перст судьбы», — обрадовалась я. А ну как этот эгильот сработает, и сюда, в наш скромный Тарасов, на своем болиде, как прекрасный рыцарь, примчится Даймон Хилл, заключит меня в объятия и скажет: «О, моя Александра! Как долго я искал тебя!»

— Хороший парень, — одобрила мой выбор колдунья Аббасова. — Только лицо у него на кого-то похоже… Не пойму, на кого. Как зовут?

И вот тут-то я и сказала:

— Его? Его зовут Игорь.

* * *

Напрасно я вглядывалась в ее лицо — никаких эмоций на нем не отразилось.

Или наша «православная целительница» умела великолепно владеть собой, или она не нашла разительного сходства с Игорем Воронцовым.

— Очень хочешь быть с ним вместе? — поинтересовалась она, продолжая изучать светлый лик Даймона Хилла.

— Очень, — кивнула я.

— Парень, конечно, красивый, только вот… Уж больно имя у него нехорошее!

— Как это? — удивилась я. — Вроде бы имя как имя…

— Карма, — подняла она вверх палец.

Ее лицо стало торжественным. Размазанные и неопределенные до этого момента черты вдруг стали острыми, как будто она только что произнесла некий свой «символ веры».

— Карма… — шепотом повторила она. «Просто у меня такая карма, понимаешь?» — вспомнилось мне.

— Что вы этим хотите сказать? — округлила я глаза, старательно сохраняя в них выражение наивной глупости. — Его ожидает что-то ужасное?

— Или тех, кто рядом с ним.

Она приблизила фотоснимок к глазам и всплеснула руками:

— Да не он ли тебя, милая ты моя, сглаживает? Вон какие у него глаза! Как орлиные…

Представив себе, как меня «сглаживает» Даймон Хилл со своими «орлиными глазами», я с трудом удержалась от смешка.

— Не может быть! — искренне ужаснулась я, в душе извинившись перед ни в чем не повинном автогонщиком. — У него и времени-то нет на это.

— А он этого и сам не знает, просто такой у него крест — приносить близким несчастье! Особенно той, которая его возлюбила. То есть тебе. Спрячься от этой любви, девочка! Не принесет она тебе счастья!

— А может быть, все-таки попробуем? — робко предложила я, не спеша отказаться от своего светлого будущего с Хиллом.

Она тяжело вздохнула и подошла к картине, изображающей святого Трифона.

Задумчиво посмотрела на него, пошевелила губами и протянула свою пухлую ладонь:

— Давай триста рублей. Раз ты этого хочешь, мы с Трифоном противиться твоему желанию не станем. Но ты нас уж потом не ругай!

* * *

Она зажгла три свечи и что-то забормотала. Над фотографией несчастного, совершенно не повинного ни в каких прегрешениях Даймона в это время творились загадочные пасы руками. Я даже начала побаиваться, что чудесный, невесть где раздобытый Пенсом фотоснимок придет в негодность от постоянного соприкосновения с ее потными ладонями.

Несколько раз она оглянулась на меня, и я отметила, что взгляд у нее точно нехороший — с злыми льдинками в глубине. «Вдруг она и впрямь какая-нибудь ведьма», — подумала я. Вот сижу тут, рискую собственной душой, и даже, что немаловажно, здоровьем, и все это — чтобы выяснить ее истинное отношение к соседям.

Впрочем, о том, что она не любила Игоря, я догадалась без особого труда. Именно поэтому она и настаивала, что имя это нехорошее и является носителем зла.

Но почему?

Какая черная кошка между ними пробежала?

И насколько сильной могла быть ее ненависть, если допустить мысль о том, что она нарочно сваливала вину именно на него?

Или она и в самом деле почитала его злодеем?

— Вот так, моя милая, — наконец прекратила она свои колдовские извращения. — Он будет так в тебя влюблен, что и сама рада не будешь…

— Ну, почему же? — возразила я. — Кажется, я этого и хотела.

— У меня был знакомый с таким же взором, — сказала она. — Не хочу тебя пугать, но…

Она замолчала и вдруг спросила:

— Может, кофейку выпьешь со мной? А то одной скучно.

Я кивнула.

Надо же, оказывается, специалистки по магии бывают одиноки настолько, что им не с кем поговорить по душам?

Очевидно, она действительно дорожила дружбой с Машей, а все вокруг этого не понимали, видя перед собой только странную женщину, зарабатывающую себе на жизнь столь странным способом, как эгильот?

* * *

Нет, она не вызывала у меня симпатии.

Но, когда я согласилась выпить с ней кофе, она так обрадовалась, что я испытала к ней жалость.

Знаете, такое вот неприятное чувство с маленьким оттенком гадливости — она по-прежнему мне не нравилась, и в то же время я сочувствовала ее одиночеству.

Может быть, за мой сеанс милосердия святой Трифон выдаст мне поощрение в виде ее откровенности?

Она разлила кофе по неожиданно изящным чашечкам, на которых были изображены пастух и пастушка. Этакая идиллическая пастораль, странная в столь мрачном месте. Я скорее ожидала увидеть тут чашки с пентаграммами! Впрочем, откуда мне знать, к чему склонны современные ведьмы? Я общалась с представительницей этой профессии первый раз в своей жизни. Раньше как-то господь миловал!

— Как тебя зовут? — поинтересовалась она, с едва заметным подобострастием заглядывая в мои глаза.

— Александрой, — сказала я.

— Надо же, второе совпадение… — задумчиво произнесла она.

Тем не менее даже это не заставило ее отнестись ко мне с подозрением, а я почувствовала легкий укол стыда, что обманываю такую простодушную и наивную до глупости женщину!

Впрочем, сколько народа она обманула своими дурацкими «эгильотами» и «кармами»?

Конечно, они и сами были рады обманываться, и все же!

— У этой моей подруги, про которую я тебе рассказывала, дочку тоже так звали. Александрой. А ее Марией… Только вот убил ее муж. Из ревности убил. Карма…

— Да что вы говорите! — воскликнула я. — Как это убил?

— Карма, — многозначительно повторила Ольга. — Топором убил. Маша моя ведь жить с ним больше не хотела. Другой у нее был, понимаешь? Другой… Кто— не могу тебе сказать, даже и знала бы — не сказала. Маша скрывала это ото всех. Даже от меня. Одно она сказала — он сильный и порочный.

Последнее утверждение меня очень заинтересовало.

— Мой Игорь тоже сильный и порочный, — похвасталась я, задумавшись, грешу ли я против истины и присущи ли Хиллу придуманные мною качества?

Про Пенса и говорить не стоит — сила-то у него есть, а вот насчет порока я не уверена. Надо будет понаблюдать получше, может, удастся обнаружить в нем порок?

Хотя вряд ли. Если он не обнаружился за двадцать лет тесного общения, то теперь точно не обнаружится! И сил тратить на это не стоит…

— Вот всех вас на таких и тянет, — довольно кивнула моя собеседница. — Сами хрупкие, женственные, а хотите рядом с собой тигра видеть… Я ей на него гадала. Только вот на присушку она не согласилась. Хотела все прекратить, да без этого не могла. По картам вышло, что у него и жена есть, и дети, а Машу он вдалеке от себя держит, потому что между ними лежал бубновый король. И можешь не верить, а перед самой Машиной гибелью я ей выложила пикового туза с девяткой. Смерть… Хочешь, тебе погадаю?

Я поспешно затрясла головой. Сами понимаете — после этакой рекламы, кто согласится на сеанс «карточных откровений»?

— Ну, как хочешь, — слегка обиженно поджала она губы.

— Да у меня больше денег нет, — соврала я, невольно притыривая сотню.

С мелкими угрызениями совести я успешно справилась — жизнь, господа, такая штука, что нельзя позволять себе их. К тому же Лариков выдал деньги мне на мороженое, быстренько нашла я себе оправдание.

— Да, без денег ничего не узнаешь, — печально согласилась Оля.

— Вы очень переживали ее гибель? — осторожно спросила я.

— Как свою. Или как своей сестры. Маша… Она меня понимала. Остальные меня боятся. Говорят, зло несу, и что я ведьма. Они и сейчас считают, что это я на Машу беду накликала. А я ни при чем. Я сама бы Машу оживила, так плохо без нее! Она ведь красавица была, умница…

Она вытерла уголки глаз кончиком носового платка.

— А вот Игорю ее я беду нашлю, это уж как пить дать, — неожиданно визгливо прокричала она. — Не будет он жить на этой земле!

— Но ведь вы же говорили, что Маша сама была виновата! — вступилась я за Игоря. — Ведь у нее был любовник, я вас правильно поняла?

— Это дело было совсем другое. Тут болезнь была.

Оч-чень интересно!

— Она же могла справиться со своей «болезнью»!

— Мария не могла! Она ведь страстной натурой была! Если страсть сильная, кто же справится? А там было именно так… Потому что я это знаю — сама видела, как на моих глазах человек изменялся!

— Да бросьте вы, — подбросила я «дровишек в огонь». — Не верю, что человек может измениться под влиянием страстей. Или в нем сидел дьявол, но скрытый, тогда все это похоже на лицемерие, или…

— Не говори о том, чего не знаешь! — вскипела моя собеседница. — В человеке все есть. И дьявол тоже… Просто он иногда дремлет, а потом приходит какой-то бес и этого дьявола пробуждает к жизни.

— Но ведь все-таки — человек о нем подозревает?

— Человек иногда ничего не знает. Или он подавляет свои черные инстинкты, но потом они оказываются сильнее его! А у Маши страсть была сильная… И ее это погубило. Я ведь ей говорила, что надо янтарь носить — он бы приглушил ее болезнь, но она только рассмеялась, помню, и сказала мне — ничего уже не исправишь. И сама уже будто бы без этого не сможет… Что тут сделаешь? Ведь это я ее подтолкнула к познанию темной стороны себя! Я!

— Как это?

— Мы с ней разговаривали как-то раз. О том, что человек, чтобы ему понять себя лучше, должен окунуться в самое темное. До черноты. Должен пройти через все мытарства. Тогда она меня спрашивает: а если, скажем, человек сильно виноват? Как ему справиться с этим чувством? Попросить прощения, говорю. А я не могу, ответила она. Переступить через себя не могу. Знаю, что виноват не тот, кого я обвиняла, а вот признать себя побежденной не в состоянии. Тогда я ей сказала — окунись в боль. Это искупит. Все искупит. И она тогда задумалась, а потом… Потом она у меня вдруг спросила — а боль может понравиться? Задумчиво так спросила. Я ей сказала, что боль нормальному человеку не понравится. Тут она рассмеялась и говорит — надо попробовать…

Сразу же испугавшись своего откровения, Ольга замолчала, настороженно взглянув на меня.

Я сделала вид, что ничего не поняла, но больше к этой теме она не вернулась.

Она пришла в себя и начала говорить на другие темы, которые касались ее странной работы, рассказала мне про травы, очень долго объясняла, что такое карма и как ее можно исправить, — в общем, плела всевозможную чушь, мало меня интересующую.

Я вытерпела эту пытку довольно мужественно, но через час посмотрела на часы и весьма натурально вскрикнула:

— О, господи! Я заговорилась! Мне пора!

Обратившись к ней, я сказала с воодушевлением:

— Так приятно было пообщаться с вами! Я даже не заметила, как пролетело время!

Мы вышли на лестничную площадку.

Она замерла, не сводя глаз с двери напротив.

— До сих пор не могу спокойно на эту дверь смотреть, — призналась она. — Страшно. Сразу вспоминается, как я Машин крик услышала. И дверь хлопнула…

Она судорожно вздохнула, пытаясь прогнать наваждение.

— А потом я туда рванулась, да уже поздно. Она лежит, вся в крови, а над ней склонился он. И топор в руке держит! Вот такая история. И никуда не убежишь — всю жизнь будешь на эту дверь смотреть и видеть этот ужас.

Махнув рукой, она выдавила улыбку и спросила:

— Может быть, еще зайдешь как-нибудь? Расскажешь, как у тебя дела?

— Зайду, — пообещала я. — А хотите, я оставлю вам свой телефон?

— Оставь, — кивнула она. — Но ты лучше сама позвони.

Мы обменялись телефонами. Правда, я все-таки дала ей свой рабочий, предупредив об этом.

На прощание она меня поцеловала, крепко прижав к большой своей груди.

Я не протестовала. Хорошие отношения прежде всего, не так ли?

Тем более что я действительно собиралась посетить ее еще разок.

Выйдя во двор, я невольно обернулась.

Дом производил действительно жуткое впечатление, может быть, из-за зловещей ауры, витающей над ним, а может, просто из-за того, что серые стены с разводами вековой грязи напоминали стены разрушенного временем и житейскими бурями замка?

В окне первого этажа я заметила силуэт, и сначала он меня напугал.

Да, Сашенька, сказала я себе. Посещение места преступления, равно как и визиты к гадалкам, весьма расшатывают нервы. И неизвестно, что их расшатывает больше.

Абрис в окне расплывался, но мне казалось, что я нахожусь под прицелом пристальных глаз, видящих даже мое внутреннее «я». Я отшатнулась, пытаясь инстинктивно спрятаться, скрыться, но странный взгляд не отпускал меня. Жуткое это ощущение было таким пугающим, но все-таки я сделала несколько шагов вперед.

Теперь я отчетливо видела старческое лицо. Взгляд, так напугавший меня, принадлежал человеку слабовидящему.

Сомнений не было — это была та самая старушка, которую при расследовании не брали в расчет по причине ее подслеповатости и глухоты.

Она смотрела прямо на меня и в то же время мимо меня, и мне отчего-то стало еще страшнее.

«Господи, какой странный вид у этого дома!» — подумала я, направляясь к автобусу.

Немудрено, что тут произошли такие странные и страшные события…

Глава 11

Когда я пришла домой, то чувствовала себя бесконечно уставшей. Мама смотрела «Игры патриотов» по телевизору, а я сидела в углу и созерцала пространство.

Все-таки — что же там такое произошло? Теперь история Маши Тумановской приобретала совершенно иные очертания — да и Машин облик тоже. Я пыталась мысленно воссоздать ее образ — и он получался не такой, как раньше. Теперь Машины спокойные глаза стали растерянными, как у ребенка, потерявшегося в темном лесу и ожидающего помощи. Да и вся она из уверенной в себе, счастливой, веселой женщины превратилась в человека, запертого в замкнутом пространстве и при этом страдающего клаустрофобией.

Кто был ее загадочный и такой нетривиальный любовник?

То, что она поддалась пороку, меня не удивляло — это как болезнь. Пока ее не замечаешь, она вроде бы и не особенно мешает тебе жить, но стоит организму подать болевой сигнал, как ты теряешься, тебя побеждает страх. Болезнь вступает в свои права с готовностью тирана.

Порок — та же самая болезнь. Сражаться с ним могут только очень сильные личности. А Маша, судя по тому, что я о ней узнала, таковой не была.

— Сашка, что это с тобой? — не выдержала мама. — Ты сегодня молчаливая и загадочная, как египетская пирамида! Сложности, да?

— Увы, ма. Сложности — постоянные мои спутницы. Но, как сказала бы моя новая знакомая, у меня такая карма.

— Дурацкое слово, — поморщилась мама. — Вспомни анекдот о «Титанике».

— Напомни.

— Тонет «Титаник». Оставшиеся в живых плавают на льдинах и слушают какого-то гуру, который объясняет им, что у них такая карма — погибнуть в ледяной воде. С неба спускается Ангел. «Я пришел вам помочь», — говорит он. А ему отвечают: «У нас такая карма, не надо нас спасать!»

— Ужасно весело, — кисло сказала я. — Ты его сама придумала?

— Ну, может быть. Просто слово «карма» рождает в человеке полное нежелание выбраться из невыносимых жизненных обстоятельств. Нет, они кричат, что надо изменить карму, но… Эта их чертова карма всего лишь победная песня бессилия!

Победная песня бессилия?

Я оживилась.

— Слушай, мамочка, а ведь ты только что ответила мне на вопрос — именно так! Именно бессилие заставило ее связаться с негодяем! И подвигнула ее на это, как мне кажется, именно наша «гильотинщица»!

— Выражайся все-таки доступнее для моего понимания, — поморщилась мама. — А то ты иногда начинаешь лепить совершенно непонятные фразы, и тогда у меня возникает подозрение, что кто-то из нас глуповат!

Я рассказала ей и про Машу Тумановскую, и про маленькую Александру, про странную «гильотинщицу» Олю Аббасову, про загадочного любителя садистского секса, который так был дорог Машиному сердцу… И про Игоря.

— Прямо какой-то Фрейд, — покачала головой мама. — Сочинение для психиатра. Если все обстоит именно так, как ты мне только что рассказала, тебе не кажется, что эта твоя Маша просто мечтала, чтобы ее убили?

* * *

Вот это у меня мама!

— То есть как?

— Предположим, она больше не могла воспринимать себя полноценной личностью, а сил к сопротивлению у нее не было. Ее засасывало все глубже и глубже. Саша, это же все из области литературы! Глубокие переживания и полное бессилие! Человек стоит и смотрит, как его душа распадается, а поделать с этим ничего не может! И тогда он кончает с собой…

— Не проходит. Она же не сама себя ударила по голове!

— Ты не дала мне договорить. Он может покончить с собой, а может поступить и по-другому… Сделав того человека, который убил ее душу, убийцей ее тела! Он всю жизнь будет обречен нести на себе Каинову печать.

— Мама, ты наделяешь преступника своими чертами! Это ты мучилась бы всю жизнь, послужив причиной чьей-то смерти, а в большинстве своем убийства совершаются спокойно, и убивший при этом даже малейших терзаний души не испытывает! Ты общалась с убийцами?

— Не доводилось, к счастью!

— А мне — доводилось… И то, что я узнала, повергло меня в шок. У них начисто отсутствует чувствительность, ма! Они смотрят на меня и не могут понять, о чем я их спрашиваю! Они не испытывают никаких чувств, кроме одного — этот человек мне мешает. В принципе, самое страшное в человеческой жизни — рождение вот такого существа.

— Не все же они такие!

— Да почти все, — отмахнулась я. — Среди убийц нет хороших людей и быть не может! Они могут быть несчастными, могут быть по-своему обаятельными, в них могут просыпаться человеческие чувства, но в целом — это монстры! Особенно, когда убийство совершается так, как Машино! Потому что перед тобой беззащитное существо, которое не может сопротивляться!

— И все-таки, мне кажется, этот человек сейчас переживает адовы муки, — задумчиво произнесла мама. — Хотя бы потому, что, как бы странно ни выглядели их отношения, он ее любил.

— Ага, ну конечно! Любимых убивают все, и так далее! — иронично хмыкнула я.

— А если бы ее убил все-таки Игорь? — тихо спросила мама.

Я уже приготовилась ей ответить, что Игорь этого не делал, но осеклась.

Да, возможно, к Игорю у меня было бы совершенно другое отношение. И неизвестно еще, какое отношение у меня будет к тому, кто это сделал, когда его лицо обретет черты.

— Ну, вот видишь… Поэтому есть такая хорошая заповедь — не судите. Да не судимы будете.

Телефон зазвонил, мама сняла трубку и протянула ее мне:

— Тебя. Ванцов. И слава богу — я хоть фильм досмотрю…

* * *

Я забрала телефон на кухню и теперь в тишине, не нарушаемой выстрелами ирландских террористов, спросила:

— Лешка? Что-то случилось?

— Да нет. Тебе Лариков передал мою просьбу?

— Да, — сказала я. — Завтра попробую.

— Завтра? — удивленно и немного, как мне показалось, огорченно протянул Ванцов.

— А что?

— Завтра я хотел, чтобы ты пообщалась с Воронцовым. Попыталась разговорить его. Сможешь подойти к десяти утра?

— Конечно, — согласилась я. — Правда, не могу тебе никак обещать, что у меня что-нибудь получится.

— Попробуй, — сказал Лешка. — Вдруг и выйдет. А то я уже устал. Понимаешь, Сашка, мне его уже ударить охота. Сидит и смотрит в окно. Ты ему вопрос — он молчит. Не выдержал, заорал — вам что, наплевать на собственных детей?!

— И что он?

— А ничего. Посмотрел на меня, усмехнулся и продолжил созерцание голубей на соседней крыше.

— А что говорит ваш психолог?

— Господи, Сашка! Ты видела нашу кобылицу степную? Она теперь у нас на карме помешанная.

— На чем? — переспросила я, не веря собственным ушам.

— На кар-ме, — повторил Ванцов. — Какая-то хрень из репертуара некоего Лазарева. Не читала?

— Я такое не читаю, — ответила я. — Я все больше стихи читаю. Сам знаешь.

— И слава богу! А то у меня последнее время такое ощущение, что у всех крыша съезжает. Хоть ты останешься нормальной.

У меня тоже создалось ощущение, что все помешались на карме.

— Кстати, я пообщалась тут с Аббасовой, — вспомнила я.

— Ну и как? Она напичкала тебя бесценными сведениями?

— Ага, — рассмеялась я. — Как раз о карме. И эгильоте.

— Очень полезно для здоровья, — насмешливо сообщил Ванцов. — И для следствия.

— Это как посмотреть, — ответила я. — Если учесть, что в последнее время, как говорят девочки из Центра помощи, Тумановская была весьма обременена мыслями о карме, то для следствия эти сведения не так уж бесполезны. Кстати, сделаешь мне доброе дело?

— Какое?

— Дашь посмотреть протоколы допросов Саввина и Багдасарова?

— Не имею права.

— Послушайте, Ванцов, бросьте трепаться! Если уж на то пошло, ты и меня не должен допускать к допросу подозреваемого, а тем не менее…

— Ладно, хитрюга, я подумаю. Слушай, кстати, ты рыжая, потому что хитрая, или наоборот — хитрая, потому что рыжая?

— А ты? — холодно парировала я.

Он расхохотался.

— Ладно, до завтра, — сказала я и повесила трубку.

Что ж, завтра так завтра.

Я не очень-то верила, что Воронцов начнет изливать передо мной душу, мгновенно расслабившись под магическим воздействием моего очарования. Но — это был шанс. И я должна попытаться.

Если он заговорит, возможно, мои дальнейшие усилия будут не нужны, и все будет хорошо.

* * *

Я налила себе чай, добавив туда несколько листочков мяты, чтобы заснуть сегодня. После таких дней, как этот, я подолгу не засыпала, а ведь завтрашний день вряд ли окажется легче!

На кухне было тихо, спокойно, лишь изредка из комнаты, где стоял телевизор, доносились выстрелы. Ирландская революционная армия воевала с Харрисоном Фордом. Харрисон Форд воевал с ИРА. Все нормально. Как сказала бы Оля Аббасова, у каждого своя карма…

Фу. Опять эта карма. Наверное, это какой-то особенный вид психического расстройства — заразный.

Откуда-то за кармой следом выплыли Багдасаров и Саввин. И я застыла с чашкой в руке. Потом я ее и вовсе опустила на стол и пододвинула к себе телефон. Мысль, которая, выражаясь высоким «штилем», молнией озарила мое сознание, была такой простой, что только это объясняло, как же она раньше не посетила меня. Конечно, конечно — как можно-с! Такая примитивная, такая простенькая — и такую сложную, такую умную меня!

Ванцов был еще на месте, по счастливому стечению обстоятельств. Правда, меня это удивило.

— Слушай, — спросила я. — Ты что там, ночевать собираешься, на работе?

— Мы ж не частники, — парировал он. — Мы люди подневольные…

— Ладно, — отмахнулась я. — Я еще тоже не помышляю о сне, нечего прикалываться!

— Что за мысль тебя посетила? Почему ты решила мне позвонить в глухую и беспросветную ночь?

— Мне нужно встретиться с Саввиным и Багдасаровым.

На другом конце провода воцарилось молчание. Было слышно, как Лешка судорожно вздохнул.

— Та-а-ак… — протянул он. — А маленькая девочка знает, кто они такие?

— Да знает, — подтвердила я. — Один сутенер, другой бандит с мировым именем. Но мне-то это неинтересно! Мне надо на них посмотреть. И задать им один вопрос.

— Какой?

— Я же не тебе его задавать собираюсь!

— Может, сначала ты все-таки его на мне отрепетируешь? — осторожно сказал Лешка. — Или на своем Ларикове. Ты знаешь, у меня есть слабое подозрение, что с нами разговаривать проще… И безопасней!

— Насчет опасности — ты будешь рядом со мной, — заявила я. — А насчет вопроса — пожалуйста! Только не падай со стула, ладно?

— Постараюсь, — с сомнением в голосе ответил Лешка. — Учитывая твою способность опрокидывать людей со стульев вопросами, обещать этого я тебе никак не могу!

— В каких отношениях ты был с Марией Тумановской? — спросила я.

Он долго молчал и потом честно сказал:

— Ни в каких. Я ее вообще плохо знал. Скажем так — она была мне симпатична. А почему тебе это пришло в голову?

— Потому что, моя радость, Маша Тумановская была убита своим странноватым любовником. И сейчас у меня родилось подозрение, что этим самым любовником может оказаться кто-то из нашей парочки. Или Саввин, или Багдасаров! Все ведь началось после того, как она столкнулась с ними, не так ли?

— Да с таким же успехом им может оказаться и твой драгоценный Берман, — рассмеялся Ванцов. — Почему ты его отметаешь?

— Оставь в покое бедного старика! — рассвирепела я. — На него и так возвели кучу поклепов…

— Ну, это твое личное к нему отношение!

— Он приличный человек, Ванцов! И я не знаю, почему вдруг Маше пришло в голову обвинять его в таких мерзких деяниях!

— Вот завтра и выясни.

— Вот и выясню, — пообещала я. — Только помни — за это ты обещал мне Багдасарова и Саввина.

— Принесу их головы на блюде прямо в ваш офис, — ответил он. — Теперь все, начальник? Можно пойти по кроватям?

— Иди, — милостиво разрешила я. — Спокойной ночи!

— А кстати, почему ты думаешь, что они тебе так запросто ответят?

— Не думаю. Просто есть надежда вытянуть из них хоть немного правды по крупицам.

— Что ж, давай попробуем. Но учти — вряд ли эти личности приятны в общении!

— Я и не думаю, — ответила я честно. — Даже склонна считать их довольно мерзкими и скользкими. Но куда ты от этого денешься? Если надо, — значит, надо!

Он помолчал и сказал потом:

— Иногда ты меня удивляешь. Откуда в тебе, такой юной филологине, столько от сыскаря? Может, тебе все-таки перейти к нам?

— Кем? — рассмеялась я. — Переводчиком, что ли? И к тому же, прости уж меня, но у вас мало платят!

* * *

Ночь была совсем неспокойная.

Сначала я долго не могла заснуть. На улице поднялся ветер, который завывал, как голодный волк. Я ворочалась с боку на бок, пытаясь расслабиться, но ничего у меня не выходило.

За окном — вой ветра. Идиотская музыка по приемнику, потому что по неизвестным причинам отключили «Серебряный дождь», и теперь на меня безжалостно обрушилась попса. Выключишь приемник — слушай вой ветра, включишь приемник — извольте откушать какую-нибудь новую «шедевру» Кати, или Фени, или Алладины, или еще кого-то там невнятного. И не знаешь, что лучше.

Просто какая-то «ночь Кровавой Луны»!

Выход я нашла. Порылась в шкафчике с кассетами и вставила одну в магнитофон.

Включив кассету с «Блекморс найт», я облегченно вздохнула. Теперь я могла спокойно отдаться музыке, не слышать зловещих завываний весенней ночи и отплывать вдаль — туда, где нет ни извращенцев с садистскими наклонностями, ни убийц, которым глубоко наплевать, что они делают…

Я засыпала.

И, слава богу, засыпала без снов, потому что все они наверняка оказались бы в такую ночь кошмарами.

Уж, это точно, честное слово!

Глава 12

Утром я проснулась рано почему-то с весьма неожиданным чувством радостного ожидания.

Вообще я чрезвычайно странно устроена — вокруг «бушуют ураганы злые», а Саша вдруг ни с того ни с сего начинает улыбаться и выражать буйную радость по поводу собственного бытия!

Может быть, это у меня такой инстинкт самосохранения?

Солнце светило вовсю, больше не собираясь обманывать нас, — а вот и я, заявляло солнце. Я тут вам, ребятишки, принесло весну, хотите уж вы того или нет!

А мы-то как раз по ней очень соскучились, так что весьма хотели. Это вот летом ты меня ужасно раздражаешь, поскольку я не знаю, куда спрятаться от жары. А весной ты очень даже милое!

Нажав на кнопку магнитофона, я вскочила с кровати и проделала несколько танцевальных па, искренне радуясь, что меня в данный момент не видит преподавательница классического танца. Поскольку с тех пор, как я ему обучалась, прошло без малого десять лет, и мои движения стали неуклюжими, да и фигурка была совсем не как у балерины. Однако меня никто же не видел, а себе я весьма нравилась.

Вот такой сегодня выдался денек с утра — он мне нравился, себе я тоже нравилась, и хотелось верить, что это радужное настроение я сохраню, несмотря ни на какие чрезвычайные обстоятельства!

А все-таки интересно, почему на моих губах сияет такая бессмысленно-радостная улыбка?

Я посмотрела на фотографию Даймона Хилла, и губы невольно дрогнули, пытаясь оставить мою улыбку в пространстве, заполнить его ею.

— Ну, конечно, — усмехнулась я. — Сегодня ты просто его увидишь, да? Маленькая, ты опять решила влюбиться?

Можно было посмеяться над собственным идиотизмом, но факт при этом все равно оставался фактом — сегодня я собиралась на своеобразное свидание, и даже не так важно, где оно будет происходить — в мрачном ванцовском кабинете или в светлом замковом зале, украшенном канделябрами и рыцарскими доспехами.

Куда важнее, что оно просто будет!

В зеркале я сейчас была похожа на юную ирландскую принцессу, несмотря на то что была одета в черные джинсы и куртку.

Но ведь в нашей сказке все наоборот, не так ли?

Прекрасный рыцарь заточен в замке с драконами, и только я могу его выручить.

Даже если роль дракона исполняет один из моих лучших друзей!

Таковы обстоятельства, моя маленькая Александрина!

Я фыркнула, представив себе рыжего Лешку в роли огнедышащего дракона.

Да уж, хорош дракон!

Однако время поджимало, и насладиться сполна фэнтэзийным моментом мне было, к сожалению, совершенно некогда.

Поэтому я сказала своему отражению:

— Вот такое у нас impression du matin… Что ж, совсем и неплохое это самое «утреннее впечатление».

На улице было тихо и спокойно, утро еще только начиналось.

Где-то в отдалении пела птица, проснувшаяся от запаха весны.

Я вдохнула легкий и теплый воздух и шагнула в автобус.

Романтическая дымка понемногу улетучивалась под напором примитивной реальности.

* * *

Как вы сами без труда догадались, в этой «примитивной реальности» меня ожидал мой босс.

Увы! Я была обязана появиться пред его очами прежде, чем смогу лицезреть предмет своих романтичных чувств!

И тщетно я воссоздавала перед глазами прекрасный лик Игоря Воронцова, окончательно слившегося с Даймоном Хиллом, — никуда мне было не деться от улыбающейся физиономии Андрея Петровича, хоть сдохни на месте!

— Доброе утро, маленькая! — приветствовал он меня с какой-то непонятной и необузданной радостью. — Хорошо, что я так вовремя подгадал с кофе…

Он, представьте себе, порхал по комнате! Я от удивления даже забыла про собственное настроение и только наблюдала за тем, как мой босс, что-то мурлыкая себе под нос, радостно носится по комнате, как будто на него подействовала весна…

Ах, ну да, конечно! Весна…

Вот и объяснение. Если уж даже «пень в весенний день березкой стройной стать мечтает», то чего ждать от Ларикова?

Размышлять о том, чем, собственно, означенный пень отличается от моего босса и кто из них выигрывает от сравнения, у меня времени особого не было.

— Я не успею выпить кофе, — охладила я его романтический пыл. — Меня в десять утра Ванцов ждет.

Лариков застыл и грустно-грустно посмотрел на меня.

— Зачем? — поинтересовался он.

— Чтобы я попыталась разговорить Воронцова.

— А-а…

Он явно был этим недоволен. Или — тут что-то другое?

— Ладно, — сказала я. — В принципе, если быстро действовать, я вполне успею выпить кофе. Зря, что ли, ты его варил?

Он кивнул. Но сделал это все равно как-то грустно и печально — вылитый ослик Иа в день своего рождения!

— Сашка, — вдруг произнес он. — Можно поинтересоваться, почему ты занимаешься этим делом? Ведь тебе никто ничего не заплатит! Ты же не думаешь, что маленькая Александра платежеспособна?

— Просто я, — передернула я плечом, — не могу смириться с несправедливостью! Если могу им помочь, то…

— Им? Или — ему?

Сейчас он просто сверлил меня взглядом!

Та-ак…

Вот уж чего мне только не хватало, так это ослепленного страстью босса!

— Ларчик, что это с тобой? — настороженно поинтересовалась я. — Мне вообще-то даже Пенс таких сцен не закатывает! Ты решил испортить наши чудесные деловые отношения? У тебя что, от весны сдвиг по фазе случился? «Куда ты плывешь, моя крыша?» Я не собираюсь сходить с ума по господину Воронцову. Я даже не вынашиваю матримониальные планы по его поводу, если он выйдет из тюрьмы! А деньги — ты прав, в данный момент они меня совершенно не волнуют, потому что я просто упрямая, как осел, и хочу доказать вам всем, что улики — это еще не все! Если ты сердцем понимаешь, что человек не способен на убийство, почему бы не доказать это? Кому будет плохо, если я найду убийцу, кроме него самого? А я его, представь себе, почти нащупала — осталось не так уж много усилий с моей стороны!

Я встала. Он продолжал молчать, уставившись в пол.

Его будто подменили.

— В конце концов я хочу доказать вам троим, что тоже чего-то стою!

— Да мы и так это знаем, — сказал Андрей. — И ничего нам доказывать не надо. Просто, похоже, ты опять ввязываешься в жуткую историю — у тебя, ей-богу, дар какой-то идиотский вляпываться в «ужастики», Саша! И я хотел бы тебя удержать, а не могу!

— Что у тебя за настроение! — воскликнула я. — Откуда? Тебе приснился вещий кошмар, что ли?

— Нет, — покачал он головой. — Просто вчера очень поздно сюда звонили. И довольно противный голос — такой, знаешь ли, если зажать нос прищепкой — сказал: «Если вы хотите видеть вашу Сашеньку живой и невредимой, скажите, чтобы перестала соваться в чужие дела, а то ей будет о-очень больно и очень неприятно»…

Я остановилась на пороге.

— Ты все точно передал?

— Слово к слову, — вздохнул он.

— Черт! Кто бы это мог быть? — подумала вслух я.

— Вот уж риторический у тебя вопрос получился! — развел он руками. — Я этого не знаю, Сашка! Знал бы, — наверное, было бы легче!

— Послушай, Андрей, ведь это даже здорово, что этот «некто» позвонил… Кстати, голос был мужской или женский?

— Среднеполый.

— Если предположить, что это был убийца или человек, который оного знает и ценит, есть два нюанса, позволяющих нам сузить круг подозреваемых, — задумчиво сказала я. — Потому что этот человек знал мое имя, знал, где я работаю, но, например, он знает только мой рабочий телефон — то есть твой. А вот домой мне никто не звонил. А таких людей не так уж много, милый! И…

Я подошла к нему и чмокнула в щеку.

— Не надо смотреть на меня трагически. Я иду в родную прокуратуру и, между прочим, собираюсь оттуда вернуться. Так что наша встреча мной, как последняя, не запланирована!

Послав ему воздушный поцелуй, я заспешила к остановке.

Времени у меня было в обрез, и даже подумать над внезапно возникшей проблемой, увы, было некогда!

* * *

В принципе, мой рабочий телефон был только у четверых.

Воронцов-старший вряд ли будет звонить, зажимая нос прищепкой. Александра уж совсем не проходит, кроме того, они оба знали мой домашний телефон.

Далее следовала Аня. Она знала только мой рабочий телефон, это верно, но она у меня никак не ассоциировалась с убийством.

И вряд ли истинный убийца стал бы так горячо настаивать, что Игорь не виновен! Наоборот…

Так что Аня у нас вроде бы тоже отпадает.

Остаются Бася и Аббасова.

Вторая не знала, кто я такая, наивно принимая меня за влюбленную дамочку. Телефон у нее был мой рабочий, это верно — но ведь она-то думала, что это домашний… Так что вряд ли ей пришло в голову зажимать нос прищепками и устрашать меня. Может быть, это и в ее стиле, но только если допустить мысль, что наша «гильотинщица» прикинулась глупее, чем она есть на самом деле, или обладает реальными способностями экстрасенса, во что мне верится с трудом.

Не тянет она на экстрасенса, хоть тресни!

А если она экстрасенс, значит, Игорь Воронцов сейчас в меня сразу влюбится! Только увидит — и сразу упадет со стула прямо в мои объятия!

Впрочем, привораживала-то я не его, а Даймона Хилла. Вполне возможно, что сейчас несчастный Хилл мечется на своем болиде, а в мыслях у него непонятно откуда взявшийся образ рыжекудрой прелестницы, и он, несчастный парень, не знает, где ему меня отыскать!

Вот положеньице-то!

Я фыркнула.

Нет, а впредь надо быть осторожнее, милая Александра! Не стоит «эгильотничать» с иностранцами, которые о тебе слыхом не слыхивали.

Итак, остается у нас только…

Бася?!

Я даже вздрогнула от этой мысли.

В самом деле, она ведь просила мой телефон, якобы хотела мне помочь, и не позвонила!

Я дала ей как раз рабочий, если мне не изменяет память.

Черт побери!

— Московская, — объявила кондукторша.

Мне пора было выходить.

«Ладно, — решила я. — Додумаю потом. Сейчас мне надо сфокусировать внимание на Игоре Александровиче Воронцове».

* * *

Он не обманул моих ожиданий.

Единственное, что меня не то чтобы раздражало в нем, а немного напрягало — он совершенно не реагировал на мое появление.

Так, скользнул по мне безразличным взглядом, и все!

Я вошла в Ванцовский кабинет тихо, как мышка. Людмила сидела, неизвестно, что записывая, — очевидно, бесконечные попытки Ванцова заставить Игоря говорить.

— Привет, — сказал мне Ванцов.

— Привет, — ответила я, не сводя глаз с предполагаемого убийцы. Он не обратил никакого внимания на мой явный интерес. Мало ли кто тут ходит и мной интересуется — говорил его безразличный взгляд.

— Вот это Александра Сергеевна, — представил меня Ванцов.

Игорь вяло кивнул головой.

— Знаете, почему она здесь?

Он пожал плечами.

Минимум реакции!

Можно понять беднягу Лешку с его раздражением!

— Александра Сергеевна — частный детектив. Ее наняла ваша дочь, Игорь Александрович! Потому что она, представьте себе, не верит, что это сделали вы! Я не стану обсуждать тот факт, что она не верит и нам — это ее дело. И ее право… Но девочка могла бы не трудиться. Могла бы не тратить деньги из копилки, если бы вы соизволили наконец-то открыть рот и поведать нам, что произошло в вашей квартире вечером, четырнадцатого февраля двухтысячного года?

«Вот уж и впрямь — какой ужас! — подумала я. — Убийство-то произошло в день Святого Валентина. Ничего себе — день любви, топором по голове! Впрочем, если это исходило от ее странного любовника, того и следовало ожидать!»

Кажется, Игорю, в самом деле, было на все наплевать. Он никак не отреагировал на ванцовскую горячую речь.

Может быть, у него, действительно аутизм?

— Ну, ладно, — сказал Ванцов, поднимаясь. — Надеюсь, Александре Сергеевне повезет больше, чем мне. Я оставляю вас вдвоем. Помните, что я вам сказал. Ваша дочь ждет. И очень вас любит…

— Не пойму, правда, за что, — пробормотал он едва слышно, проходя мимо меня. — Женские сердца — загадка…

— Я пропустила твой прикол мимо ушей, Ванцов, — так же тихо произнесла я. — Хорошо, что ты сообразил не добавить про «злую любовь к козлу»…

— Я вежливый! — осклабился он. — Удачи тебе, крошка!

* * *

— Вы можете называть меня Саша, — начала я, сев на ванцовский стул.

Ха!

Похоже, он не собирался меня даже замечать. С таким же успехом я могла попросить меня как-нибудь называть вон тот шкаф. Или компьютер.

Ну что ж…

Будем играть в «крокодила», раз у нас такое настроение.

В глаза его я смотреть не решалась. Я помнила — «боль, какой не видел свет, плыла, как мгла из глаз».

— Вы можете продолжать молчать. Я знаю, есть люди, которые упиваются своим страданием, — сказала я компьютеру. — Это ничего, что где-то есть родители, которые не верят в твою виновность, но смирились. Это ничего, что есть двое детей, очень славных, кстати, и эти дети ждут своего отца, раз уж судьба отняла у них мать. Продолжайте. Вам ведь так нравится ваше и их страдание! Можно продолжать. Детям мало, что у них так ужасно погибла мать. Они еще должны — жить с сознанием, что их отец — убийца матери. Наверное, так и надо оставить. Пусть. Это только в религии дети не отвечают за грехи родителей — в жизни им положено отвечать, и они это будут делать долго — пока все не забудут о случившемся! Молчите и дальше. Вас ведь явно не волнует, что ваша дочь теперь не знает, как ей жить?

Он вздрогнул.

«О боже, — вздохнула я про себя. — Не Саша Данич, а маркиз де Сад какой-то! Но что я могу поделать, если этот тип не оставляет мне другого выхода?!»

Только не надо смотреть ему в глаза, Саша, чтобы твое сердце не погрузилось в жалость, тогда все — пиши пропало!

— Вам рассказать, что происходит с девочками, у которых вот так поворачивается жизнь? Вы так уверены в своих родителях? Но Саша их не слушает, между прочим! У вашей девочки свое мнение, о да — она очень умная, очень мужественная, но поверьте — не настолько, чтобы справиться с горем, которое вы обрушиваете на ее плечи! Ей вас не понять. Она будет обижена на весь человеческий род. И бог знает, что она натворит, если вас не будет с ней рядом!

Он смотрел теперь на меня, и его губы — черт возьми! — подрагивали, как будто он хотел меня остановить, но еще не решался.

Я невольно подняла глаза — наши взгляды встретились.

Рук не ломал он, как иной глупец себя ведет,

когда отчаянье убьет надежды слабый всход, —

он тихим воздухом дышал, глядел на небосвод…—

прошептала я. — Пожалуйста, скажите, кто ее убил?

Он покачал головой и прикрыл глаза.

Я развела руками.

— Я хотела вам помочь, но это, похоже, невозможно! Вы продолжаете сопротивляться. Простите меня. Может быть, то, что я говорила, жестоко. Не хотите говорить — не надо. Это действительно ваше дело! Но не кажется ли вам, что ваше молчание — всего лишь роль в чьей-то дьявольской пьеске? Вы молчите, а там, в мире без решеток, над вами потешается тот, кто и так превратил жизнь в «сад цветущего зла»? Вы предлагаете оставить наш мир, мир наших детей извращенцам? Ваше молчание — не героизм. Ваше молчание — это обычная трусость! Вы просто боитесь, сидите себе тут и склоняете голову перед обычной тварью, из тех, которым даже добрый господь отказал в праве на существование, подвергнув разрушению Содом и Гоморру! Вы что, твердо вознамерились предоставить этим людям превратить весь мир в Содом? Не надо так на меня смотреть — я знаю, что ваша жена стала жертвой именно этих людей! Но вы можете продолжать, если вам так угодно, но знайте — вы не заслуживаете ничего, кроме презрения!

«Ну, Александрина, — устало подумала я. — Тебе пора подумать о карьере баптистского проповедника! Как это ты заворачиваешь-то!»

Да, но смогу ли я пронять его своими «огненными речами»? Похоже, нет… Он продолжает сидеть, смотря в пол, только губы едва заметно подрагивают.

Ну и черт с тобой, Игорь Воронцов! Я устала от тебя.

Я поднялась.

— Подождите, — хрипло сказал он. — Я… Я действительно просто не знаю, кто это мог сделать!

Глава 13

От неожиданности я чуть было сама не потеряла дар речи.

Надо же, оказывается, он все-таки может говорить!

— Слава богу, — проворчала я. — Чего-то хотя бы от вас удалось добиться! Правда, я совершенно не могу понять мотивов вашего молчания. Почему вы не говорили?

— Я не видел в этом смысла, — пожал он плечами.

— В чем, — переспросила я, — не видели смысла? Вы не видели смысла в том, чтобы сообщить следствию какие-то важные сведения? Вы не видели смысла в поимке истинного виновника?

— Да бросьте, — отмахнулся он. — Наша милиция еще никого не находила.

— Ну, если все играют в аутизм, что ж удивляться? — развела я руками. — Или всем ментам надо срочно переквалифицироваться в экстрасенсы? Смею вот вас заверить, что, если бы вы потрудились открыть рот, Ванцов уже давно бы нашел того, кто убил вашу жену. Он хороший оперативник, уж мне-то вы можете поверить! Нет худших врагов, чем частные сыщики и работники милиции! Если я его хвалю, значит, так оно и есть.

— Поймите, я ничего не видел! Я пришел, а она лежит на полу. Все. Чем я могу помочь? Я не дурак, прекрасно понимаю, что все улики против меня. К тому же — я ведь был косвенно виновен в происшедшем…

— Как это?

— Я нанес ей первый удар, — тихо сказал он. — Да, я ее… ударил. Она собиралась от меня уйти к какому-то странному типу, утверждая, что любит-то она меня, но в ней сидит какая-то другая женщина, она даже имя называла, и пока эта ее внутренняя женщина не соединится с мужчиной, вокруг нее все будут умирать. Понимаете, какой идиотский бред? Я спросил, кто ей все это наплел, не тот ли, кто оставляет на ее теле кровоподтеки? Она сразу замкнулась в себе и начала собираться. Я попытался ее удержать, но она на меня не обращала внимания. Я разозлился. И… Понимаете, я до сих пор не могу понять, почему я ее ударил! А она улыбнулась. Так спокойно и даже с непонятным оттенком счастья. Знаете, это было для меня как удар ниже пояса. Она дотронулась до своей щеки и поцеловала ладонь. «Спасибо», — прошептала она, и я просто не смог этого понять. Я был в бешенстве — моих детей воспитывает извращенка? Я вылетел на улицу, не закрыв дверь. Долго бродил, пытаясь придумать, что же мне делать. Что? Зашел в какое-то маленькое бистро, выпил чашку кофе, моя голова прояснилась, и я все хорошо обдумал. Есть же психиатрия, наконец. Ее наверняка можно вылечить. Поэтому я летел обратно — как на крыльях. Я был почти счастлив, мысленно решив все наши проблемы.

Он остановился.

— Дайте сигарету, — вдруг попросил Воронцов. — Оказывается, разговаривать трудно. После столь долгого молчания слова даются с неимоверным трудом…

Я протянула ему сигарету.

— Я поднялся. Дверь… Она была открыта. Я решил, что она меня ждет. Толкнул дверь, вошел, и…

Его руки дрожали. Но он собрался и продолжил:

— Она лежала на полу, вся в этой кошмарной ржавчине — то есть мне так показалось — и улыбалась. Так странно, как будто успокоилась… Из раны на голове сочилась кровь. Она… Она была мертва, и я опешил. Рядом валялся топор — черт его знает, откуда он взялся. Потом я понял — из кладовки. У меня было такое ощущение, что она сама протянула его убийце. Господи, это невозможно! Я до сих пор не могу, как ни стараюсь! А тогда я вообще ничего не соображал. Просто поднял его с пола и опустился рядом с ней на колени. Так меня и застали. Было глупо утверждать, что я этого не делал, — потому что все выглядело как раз наоборот. Кроме того, первое время я был в оцепенении — мне не хотелось говорить. Мне не хотелось двигаться. Мне казалось, что весь мир обрушился на меня, и справиться с этим мне было не по силам… Поэтому я молчал. Вот и вся история, собственно… Не думаю, что вы много узнали.

— Отчего же, — покачала я головой. — Например, я узнала, что ваша соседка не обманывала, — дверь была открыта, и поэтому слышать она действительно могла только вас… А это исключает ее злой умысел.

— Вы говорите об Ольге? — спросил он.

— Да, о ней.

— Ольга… Кстати, а что говорит она? Она знает, кто был этот мужчина?

— Нет, — покачала я головой.

— Но все началось тогда, когда она сблизилась с моей женой! Я думал, что с этим типом ее познакомила именно Ольга. Вы ей верите?

— Не знаю, — призналась я. — Мне пока еще очень трудно принимать все на веру. Я анализирую.

— И мне вы тоже не верите?

Он смотрел на меня и ждал, что я отвечу.

Честное слово, лучше бы он был противным! Омерзительным или хотя бы просто никаким — как расплывчатое пятно, у которого нет определенных черт…

Я промолчала. Не скажу же я «Даймону Хиллу», что пока я не имею права верить и ему?

* * *

Все вертелось вокруг Маши. Ее личности, такой странной и загадочной, что она и сама могла бы представлять интерес для другой криминальной истории.

Я пока могла только предполагать, что с ней произошло. Скорее всего она действительно «заразилась». Или в ней, действительно, постоянно существовал другой человек, спрятанный так тщательно, что никто и не мог бы подозревать в светловолосой женщине с мягкой улыбкой странную и темную особу, обреченную находить радость в том, что она — «жертва»?

Стоп.

Жертва. Она — жертва…

Человек становится жертвой иногда в тот момент, когда ему не дает покоя вина. То есть он сам хочет себя за что-то наказать, но не может. И тогда ему нужен «бич божий».

Если Маша чувствовала себя виноватой?

В чем?

Ах, если бы она вела дневник, и мне бы так подвезло, что я его обнаружила! Но это — мечты, мечты…

Пока не пойму Машу, я не смогу определить направление, в котором, как говорилось в одном фильме, нужно «пошуршать травой, чтобы спугнуть гадюк».

— Сашка, спасибо.

Я обернулась. Ванцов стоял за моей спиной и смущенно улыбался.

— Не за что, — отмахнулась я. — Кроме того, «спасибом» сыт не будешь. Ты мне кое-что обещал…

— Помню, — кивнул он. — Хотя ты, между прочим, только осложнила мою работу. Был готовый убийца, пусть молчаливый и загадочный. А теперь?

— Не хочешь произнести в ответ любезность, — понимающе улыбнулась я. — Ну нет, миленький! К тому же я ведь обещала тебе помочь найти настоящего убийцу, разве нет?

— Обещала, — вздохнул Ванцов. — Но, я думаю, может, с тебя хватит?

— Это уж мне решать, когда мне хватит.

— Кстати, что ты думаешь по его поводу?

Он кивнул головой на дверь, за которой еще был Воронцов.

— Пока он мне не очень понятен, — призналась я. — Впрочем, они все представляют пока для меня загадку… Слушай, Лешенька, ты можешь организовать мне посещение воронцовской квартиры?

— Могу, если со мною вместе…

— Это я предполагала, — рассмеялась я. — Ты никогда не упустишь шанса побыть в моем обществе…

— Ну, конечно, потому что ты слишком непредсказуема, — с серьезной физиономией сказал Ванцов. — Бог знает, что ты способна натворить в чужой-то квартире…

— Тогда пошли, — предложила я. — Времени у нас, миленький, не так чтобы очень много!

— Ох, как ты хочешь быстро добиться результата! — покачал он головой. — Но вот в чем беда, я, в отличие от тебя, — человек подневольный. Поэтому давай так, мы с тобой разбегаемся на два часа, а потом встречаемся возле их дома. Хорошо?

Я прикинула, что можно успеть сделать за два часа.

— Через два с половиной, — поправила я. — Знаешь, Ванцов, частники тоже обременены заботами! Поэтому, если уж ты посылаешь меня подальше, я займусь делами, на которые мне нужны именно два с половиной часа! И еще… Сделай мне ксиву. Очень надо познакомиться с парой непристойных типов, а без ксивы это невозможно…

— Понял, — кивнул он. — Сделаю. И разбегаемся на означенное тобой время, маленькая!

Я гневно сверкнула глазами.

Вот чего я терпеть не могу, так это когда Ванцов или Лариков называют меня «маленькой»! Почему-то, когда меня так называет Пенс, я не злюсь. А вот они…

Но я постаралась скрыть свое праведное возмущение. Потом выскажусь по полной программе — когда «маленькая» покажет этим «большим», кто чего стоит!

* * *

Бар «Арлекин» пребывал в тишине и покое. Я вошла и остановилась перед стойкой.

Толстый бармен, явно скучая, окинул меня презрительным взглядом.

— Привет, — улыбнулась я ему.

— Привет, — кивнул он с легкой снисходительностью. — Что желаем?

— Желаем господина Саввина увидеть, — сообщила я. — И побыстрее.

— Какого Саввина?

Бедняга, начисто лишенный актерских данных, от усердия даже покраснел, и все-таки получалось у него хуже некуда!

Догадаться, что тебе врут в лицо, не так уж сложно, особенно если человек так восхитительно, так ослепительно туп.

Я вздохнула и показала ему «ксиву».

Он прочел уведомление о том, что пред ним представитель полиции нравов, и затряс головой.

— Простите, не знаю я, кто такой ваш Саввин.

— Видите ли, так получилось, что господин Саввин мне очень и очень нужен. А из весьма надежных источников я знаю, что он любит находиться именно в вашем баре.

— Вас дезинформировали.

Бог ты мой, он знает такие сложные слова? А по лицу не скажешь!

Я положила поверх «ксивы» сторублевую купюру. Похоже, на этом деле мне предстоит капитально разориться!

Белокурый «купидон» по ту сторону стойки скосил на бумажку глаза и снова опасливо оглянулся. Некоторое время он размышлял, стоит ли ему продавать за такие мелкие деньги боевого товарища, и по его лицу я поняла — он твердо вознамерился повысить цену.

Что ж, обедня стоит свеч. Я прикинула в уме, сколько могу еще отдать на чужую бедность, и выложила рядом еще одну купюру. Теперь искушение было велико. Парень относился к типу людей, чье счастье заключено именно в деньгах, и начал потихоньку ерзать. Чтобы уж наверняка затронуть глубокие струны его меркантильной души, я выложила еще одну купюру, и крепость пала! Сначала он подумывал еще поломаться, дабы повысить расценки, но я не собиралась вводить Ларикова в разорение окончательно и бесповоротно. Уловив алчность в его взоре, я неторопливо начала сгребать свои деньги, но он меня остановил.

— Погоди. Сейчас. Только…

И, наклонившись ко мне, он прошипел:

— Я тебе ничего не говорил. Поняла?

— Я не идиотка.

— Если ты считаешь, что встретиться с Саввиным безопасно и приятно, то как раз идиотка и есть, — обнаглел этот парень. — Ладно, слушай сюда… Сейчас он спит во-он там. Видишь эту дверь? Зайдешь, только учти — он нервный. Особенно со сна. Особенно с бабами.

— Я не баба, — успокоила я его. И двинулась к указанной двери, на которой была гостеприимная надпись «Посторонним вход воспрещен».

* * *

Саввин оказался маленьким и тщедушным. Он лежал на спине, сложив руки на груди, как покойник, и его буденновские усы, совершенно не соответствующие маленькому личику с востреньким носиком, казались приклеенными. Он улыбался во сне.

Я оказалась жестокой. Подойдя к нему поближе, я наклонилась и резко хлопнула прямо у него перед носом в ладоши.

Он дернулся, все еще сопротивляясь необходимости расстаться с безмятежным сном, и вскочил, удивленно вытаращившись на меня. Его правая рука полезла в карман, но, увидев перед собой «бабу», он успокоился. Выругавшись нехорошо и пошло, он выдохнул с шумом и спросил:

— Какого хрена?

— Ты мне нужен, — сообщила я и сунула ему под нос свою «фальшивую ксиву».

— Ой, е-мое, — простонал он. — Я тебе чего, сутенер?

— Не мне, — успокоила я его. — Коли придет нужда выйти на панель, я постараюсь найти себе другого сутенера, милый. Меня интересует одна дама. Вроде бы ты был с ней в конфликте, а недавно ее, представь себе, нашли убитой… Так что поднапряги память, дружок. Что ты делал четырнадцатого февраля?

— Писал «валентинки», — по-хамски осклабился недоносок. — И все тебе. Ты их не получала?

— Ай-ай-ай, — погрозила я ему пальцем. — Мне кажется, ты не понимаешь своего положения, нехороший мальчик! Пока с тобой разговариваю я, но спустя некоторое время тут появятся совсем другие люди, понял? Так что лучше бы ты говорил со мной интеллигентно и откровенно. У тебя был конфликт с Тумановской? После того как ты и какие-то кретины избили проституток?

— Как бы не было у меня ни с кем конфликта из-за тебя! — прошипел он.

— Конфликт, моя беспредельная радость, у тебя может быть только со мной, — холодно отрезала я. — Я росла в Шао-лине. Умение отшибать у мужиков яйца я постигла еще в младенчестве. Так что давай-ка поговорим о твоем друге Багдасарове, о Марии Тумановской…

— О ком? — переспросил он меня. — О Багдасарове? Это кто? Я националист.

— Только когда тебя никто не видит, — рассмеялась я. — Деньги тебе в основном идут из багдасаровского кармана. Ну? Или ты сейчас мне все рассказываешь про странные ваши отношения, местами напоминающие гомосексуальные, или…

Я выразительно полезла в карман. Взятый напрокат «мобильник» послушно заверещал.

— Ладно тебе, — уже дружелюбно просипел Саввин. — Багдасаров никакую Тумановскую не знает. Ты не там землю носом роешь, детка!

— А ты?

— Я? Я знаю, что была тут какая-то шлюха из «феминисток». Сначала пыталась пыхтеть, а потом сама начала вечерами тут бывать… С каким-то хлыщом из «новых русских». По крайней мере, у него рожа такая была. Как с картины Репина «Приплыли»…

Он хихикнул неожиданным резким фальцетом и продолжал:

— А потом я узнал, что вроде бы этот хрен моржовый — врач. Прикидываешь? Я этого врача тут часто видел. Что называется, врач-»гинеколог»… Только к нему девочки идти отказывались. За какие угодно деньги — ни в какую… поэтому они очень удивились, когда он сюда начал с этой барынькой таскаться и отдельный номер снимать… Так что это не я твою Тумановскую шлепнул. И не Багдасаров. Ищи в другом болоте…

Я была вынуждена ему поверить. Более того, неужели, черт возьми, все сходится на моем Бермане?

Если добрая Маша Тумановская вдруг в один момент превратилась в отпадную стерву, я не могу отмести возможность подобной же метаморфозы с моим дядей Борей!

— Он был пожилым, этот ваш доктор? — спросила я.

— Нет, не особенно, — ответил гадкий тип. — Довольно молод.

Еще интереснее! Но хоть от сердца отлегло.

— Ладно, живи пока, — разрешила я Саввину.

— А еще чего прикажешь? — нагло осведомился этот урод.

— Привет Багдасарову, — вздохнула я и вышла, хлопнув дверью.

Все пути вели к дяде Боре. Как в Рим.

Искомый преступник тусовался где-то рядом с ним и был куда омерзительнее господина Саввина с его «наклеенными» усами.

* * *

Слава богу, мой добрый дядя Боря оказался на месте!

Пока я ехала до Пятницкой, на которой была расположена больница, то проигрывала в уме массу вариаций — мне абсолютно не хотелось повторять вслух обвинения, высказанные по адресу Бермана, но иначе я понятия не имела, как мне заговорить с ним о Маше Тумановской.

Этого человека я знала с детства — можно сказать, что он меня носил на руках. Кстати, никогда не проявляя при этом тех наклонностей, в которых позднее его обвиняли.

Может быть, я была не очень симпатичным ребенком? Или вызывала у взрослых только чувство гадливости и омерзения?

Нет. Судя по свидетельствам очевидцев, которой является моя мама, а она, уж поверьте, человек не просто беспристрастный, а и вовсе куда более склонна отрицать даже мои достоинства. Так вот, когда она вспоминает, как меня принесли кормить первый раз, словно огонек зажегся, вот такая я была хорошенькая!

Это не приступ хвастовства, поверьте — я весьма иронично отношусь к своей внешности, просто я была хорошенькой в детстве — этакая пампушка с рыжими длинными кудряшками. Но Борис Евгеньевич не проявлял ко мне никакого специфического интереса, несмотря на то, что в момент нашего первого знакомства был куда бодрее и моложе, чем теперь.

Что же такое произошло?

Не было ли это нападение на бедного старикана личной местью кого-то из девушек?

Я поднялась на третий этаж, как сюда добирается бедняга Берман — трудно даже представить!

Из дверей его кабинета вышла молоденькая врачиха. Налетев на меня, она остановилась и, придав взгляду соответствующую ее стерильному халатику строгость, спросила:

— Вы к кому?

— К Берману, — ответила я. — По глубоко личному вопросу.

В принципе, можно было и не объясняться.

Она посторонилась, пропуская меня в кабинет.

Он был не один.

В кабинете, кроме него, находился мужчина лет тридцати. Он с легким интересом взглянул на меня, и я отметила про себя, что он красив. Просто чертовски. Правда, в отличие от Игоря, ему явно недоставало мужественности, но такой тип имеет бешеную популярность у домохозяек. Я таковой не являлась, поэтому в ответ на его игривый взгляд вздернула подбородок, показывая всем своим видом, что моя свобода — превыше всего, крепости не сдаются.

Дядя Боря удивленно вытаращился на меня своими совиными глазами и протянул:

— Сашенька, солнышко мое! Какими судьбами? Бог ты мой, деточка, как же я рад тебя видеть! Ты стала совсем большая. Как мама?

— Мама прекрасно, — сказала я. — Вас часто вспоминает. Вы-то как поживаете?

— Весь в работе. Кстати, познакомься — это Валерий Андреевич. Мой коллега и очень хороший кардиолог. Кстати, — он понизил голос, его глаза стали обеспокоенными. — Ты пришла не потому, что у тебя нелады со здоровьем, девочка?

— Нет, — покачала я головой. — Я по другому делу.

— Слава богу, — облегченно выдохнул он. — Присаживайся.

Валерий Андреевич сидел на месте, явно не собираясь уходить.

Я оглянулась на него.

Он растянул губы в легкой, насмешливой улыбке. Его глаза были печальными и холодными.

Кажется, он пытался при этом меня обольстить, но как-то странно. Как бы подавляя меня.

Вернее, испытывая на прочность.

— Вообще-то разговор у меня личный. И секретный. Может быть, пойдем выпьем по чашечке кофе? Я угощаю…

— Ну уж нет! — возмутился, поднимаясь, дядя Боря. — Если мы отправляемся в кафе, милая барышня, угощать вас все-таки буду я. И не надо ваших феминистических жестов — с недавнего времени я их что-то недолюбливаю!

* * *

Он был так счастлив, покупая мне мороженое, что я чувствовала себя ужасно гадко. Старик был очень рад меня видеть. Он действительно соскучился, и я была для него к тому же весточкой из прошлого, живым свидетельством его молодости, дочерью его лучшего друга…

И вот именно мне надо было напомнить ему о тех самых неприятностях, которые причинили ему «феминистки».

— Какое будешь вино? — подмигнул он мне. — Ну, не надо так краснеть, малышка, ты ведь уже совершеннолетняя! Или я ошибаюсь?

— Нет, просто я на работе, — вздохнула я. — И к тому же стараюсь вообще не пить вино. Это мой принцип.

— Понял, — многозначительно улыбнулся он. — Значит, новое поколение выбирает пепси, и никаких гвоздей?

— Не пепси. Минералку, — засмеялась я.

— Ты так следишь за своим здоровьем? — испуганно спросил он.

— Вовсе нет, — разочаровала я его. — Просто я постоянно порчу свой организм кофе и сигаретами, значит, надо запретить себе то, что не очень нравится!

— Ладно, берем минералку, — подмигнул он мне. — Поскольку я тоже врежу здоровью сигаретами и кофе. А где ты, кстати, работаешь? Переводишь своего французского бродяжку?

— О нет, — покачала я головой. — На французском бродяжке много не заработаешь… Приходится жить в условиях дефолта, поэтому я изображаю из себя детектива…

Он вытаращился на меня в таком изумлении, что я даже испугалась за него. А ну как он от удивления упадет в обморок?

— Де-тек-тивом? Ты пишешь их?

— Нет, — ответила я. — Я работаю детективом. Сыщицей.

— О боже, — пробормотал он. — Вот уж не ожидал… Что ж, пути господни неисповедимы… Значит, ты ко мне пришла по делу. И это связано с твоей новой работой?

— Да, — призналась я.

— Та-ак…

Его настроение явно ухудшилось.

— И что тебя интересует? Чем я могу тебе помочь?

— Не что, а кто. Некая Мария Тумановская, дядя Боря. Вы были с ней знакомы?

Он кивнул.

— Так я и думал, — печально произнес он. — Значит, слухи о моих «грехах» дошли и до тебя… Могу сразу тебе сказать, что это все неправда и никогда правдой быть не могло!

— Я знаю, — мягко дотронулась я до его немного подрагивающей руки. — Просто так получилось, что Машу Тумановскую убили. И я как раз занимаюсь поиском того, кто это сделал. А для этого мне нужно ее понять. И узнать круг ее знакомых, потому что убийца, несомненно, был с ней в близких отношениях! Вы ведь ее знали, да?

— И не с лучшей стороны!

— Так и расскажите мне, с какой стороны вы ее знали! Потому что так вы поможете не только мне, но и себе…

Он подумал, глядя своими огромными и печальными глазами в глубь полутемного кафе, и кивнул.

— Ну, хорошо… Хотя сразу оговорюсь, что я знаю про нее совсем не так много. И, повторюсь, то, что я о ней знаю, может быть неприятным и неожиданным для тебя. Но раз ты считаешь, что иначе ты не поймешь, кто ее убил, я расскажу тебе все.

* * *

Он задумался на какое-то мгновение.

— Согласись, не очень-то приятно вспоминать о человеке, который доставил тебе столько неприятностей, сколько ты за всю жизнь не получал! Но — дело было так. Однажды она буквально ворвалась ко мне в кабинет вместе со своей подругой… Имя у нее было какое-то дурацкое. Вася?

— Бася, — подсказала я.

— Ну, да, именно Бася. Обе они были похожи на налетчиц, если честно. Или террористок. Собственно, я так был ошарашен, что не мог и слова сказать. Вели они себя, Саша, прямо скажу, просто ужасно. Бася эта мне вообще показалась какой-то уличной девицей, а сама Мария, признаюсь, до того момента производила на меня впечатление вполне спокойной и милой женщины. Они требовали от меня «объяснений». Каких — поинтересовался я. Что я должен вам объяснять? «Почему ваш пациент Костя Криволапин находится в таком плачевном состоянии?» Маша сказала, что «она не могла этого ожидать от меня!» Я, вспомнив этого Костю — довольно испорченный парень, к слову сказать, — рассмеялся и сказал, что он чувствовал себя нормально, когда от нас выписался. И вообще никаких проблем с сердцем у него нет — не знаю, зачем мамаша засовывала его в мой центр.

«Я спрашиваю вас не об этом, — сдерживая бешенство, сказала Мария. — Он был привезен к нам в жутком состоянии, со следами насилия, и как вы все это объясните?» Я сказал, что никак не могу этого объяснить. Я его выписал из больницы, и что с ним произошло в тот вечер, я не могу знать. И вот тут она мне заявила, что парень во всем, оказывается, обвинил меня! И его мамаша это обвинение подтвердила! Якобы она сама была свидетельницей происшедшего! Честное слово, Саша, я и вспоминать не хочу, что потом началось… Мне пришлось пройти все круги ада, прежде чем я смог полностью доказать мою непричастность. И до сих пор в моем возрасте я вздрагиваю от направленного на меня взгляда, как будто некто выжег на моем лбу клеймо «педофил»!

— И она не пыталась потом извиниться?

— Нет, она приходила. Наверное, она пыталась это сделать, но я не хотел ее видеть. Мне были не нужны ее извинения. Просто в ее возрасте пора уже научиться разбираться в людях! Я лечу детей и лечил точно так же этого мальчика! Что произошло с ним — я не знаю. Он действительно снял обвинения, но не сказал, кто это с ним сделал. Я вообще подозреваю, что это сделала его мать! Могу дать тебе их адрес, если хочешь. А вообще… Думаю, куда лучше о Маше тебе мог бы рассказать не я.

— А кто?

— Она была очень дружна с Валерием, — сказал он. — Или мне так казалось? Несколько раз я заставал их вместе. Он что-то ей говорил на ухо, а она, представь себе, краснела, как маленькая девочка… Валерий у нас, к слову сказать, обольститель.

Последние сведения обожгли мое сознание.

Та-ак…

— Сначала я все-таки пообщаюсь с этим мальчиком, — решила я. — А потом встречусь с Валерием. Только одна просьба… Он не должен знать, кем я работаю, хорошо? Я просто ваша знакомая и не более того…

— Ты его подозреваешь? — возмутился Берман. — Саша, я могу поручиться за этого человека! Он великолепный врач и порядочный человек, можешь мне поверить!

— Но слаб по женской части, — кивнула я.

— У каждого из нас есть слабости.

— Вот я и хотела бы выяснить, какие слабости у вашего супер-пупер порядочного Валерия, — пробормотала я еле слышно. — Не те ли, от которых на теле возникают страшные синяки?

Глава 14

Криволапиных я нашла довольно быстро — благо что дом, в котором проживало это странное семейство, находился неподалеку от кардиоцентра.

До встречи с Ванцовым у меня оставалось чуть больше часа.

Значит, у нас с тобой мало времени, любезнейшая Сашенька, — сказала я себе. Надо спешить.

Жили эти самые Криволапины на пятом этаже, лифта в доме не было, и я взбежала по ступенькам с быстротой молнии.

Нажав на кнопку звонка, я стала ждать.

Получалось, что Машины смятения чувств начались по времени именно тогда, когда на сцене появился этот мальчик вместе с Валерием.

Прямо вытекало, что Валерий…

— Кто там? — спросил из-за двери мальчишеский голос.

— Я от Валерия Андреевича, — ляпнула я и тут же испугалась вылетевших наспех слов.

А ну как парень не откроет?

Впрочем, куда вероятнее он не открыл бы, узнав, что я частный детектив. А скрываться под маской милиции было чревато последствиями.

— А-а, — неожиданно протянул парень и открыл дверь.

Так, значит, с Валерием Андреевичем у него добрые отношения? Или еще какие?

Вылупившись на меня с откровенным недоумением, он спросил:

— И что он от меня хочет-то? Вы же женщина.

Новое откровение!

Похоже, отношения у этого дуэта деловые?

— А какое, собственно, это имеет значение, моя радость? — улыбнулась я, входя в квартиру. — Да, я принадлежу к женскому полу. Это должно нам как-то помешать?

Он отодвинулся, растерянно моргая.

— Вы чего? — шепотом спросил он. — Вас разве Валерий Андреевич не предупредил?

Кстати, он был очень хорошеньким, этот парнишка! Его лицо портил только один недостаток — тот же, что и у Полины.

Порочность.

И мое смутное подозрение о том, какого рода были отношения у Валерия Андреевича с этим тринадцатилетним пацанчиком, становилось все сильнее по мере того, как я продвигалась дальше в комнату.

Парень был всего лишь «маленькой проституткой» для геев. И, что меня совершенно потрясло — совсем не сутенер Багдасаров с таким же фривольным господином Саввиным были работодателями этого растленного малолетки!

* * *

— Чего вам надо? — испуганно верещал парень. — Я сейчас в милицию позвоню!

— Звони, — рассмеялась я. — Телефончик дать? Знаешь, по «02» бестолково… Лучше давай-ка сразу наберем номер, который я тебе дам. Там возьмет трубку или лейтенант Ванцов, или следователь Назарова. Разницы нет, потому что оба они меня прекрасно знают и охотно подтвердят тебе, что Александра Сергеевна Данич является сотрудником полиции нравов, мой милый…

— Ой, — выговорил он тихо. — Я-то к этому какое имею отношение?

Теперь его голос стал плаксивым. Ну, да, подумала я, наверное, именно вот таким голосочком он жаловался на беднягу дядю Борю… «Мама, мама, что я буду делать?» При этом его глазенки оставались холодными и наглыми. Господи, кто же успел так над ним поработать? Это уже не ребенок, это готовый монстр!

— Никакого, — успокоила я «бедное дитя». — Ты просто парочку раз участвовал в шантаже. Первый-то раз у вас ничего не вышло, да, мой маленький? А второй?

— Какой шантаж? Что вы пришли в чужой дом и чушь какую-то порете?

— Это моя профессия, — развела я руками. — У каждого своя. Да? У тебя, например, профессия довольно грязная, ты не находишь? Или это твое детское «хобби»?

— Я все маме расскажу, — пригрозил он мне.

— А мама, кстати, в курсе, чем зарабатывает ее милый сынишка? — поинтересовалась я. — А то ведь я ей тоже буду вынуждена многое порассказать… Ты что, думаешь, я сама догадалась, да? Или все-таки Валерий Андреевич мне кое-что рассказал о твоих странных увлечениях?

— Это у него такие! — заорал парень. — Я никого наручниками к кроватям не приковываю и хлыстом не бью!

Он и сам понял, что ляпнул лишнее. И испугался.

Вжавшись в стену, он буравил меня вдруг помельчавшими глазами. По идее он должен был вызывать у меня жалость, но я почему-то испытывала чувство гадливости.

Теперь он был похож на хорька. В его сморщенном личике не было ничего детского, а из глаз сочилась ненависть, затопляющая собой пространство и мешающая возникновению нормальных человеческих чувств.

Почему-то я вспомнила Александру. Мысленно поставив ее рядом с этим «компрачикосом», я не смогла сдержать вздоха.

Это — ее ровесник. Им жить в одном времени. Ей, не желающей взрослеть, и ему — уже состарившемуся.

— Значит, так, — сообщила я. — Сейчас мы с тобой поедем в одно местечко, моя радость, и, если не хочешь нарваться на неприятности, ты расскажешь мне и одному моему хорошему знакомому, что за хренью вы тут себя развлекали. Понял меня? И назовешь имена детей, которые принимали участие в странных игрищах Валерия Андреевича. Ты меня понял?

— Нет! — заорал он.

— Слушай, ты что, плохо соображаешь? Я тебе сказала, что ты будешь делать. Или… Или я буду вынуждена дождаться прихода твоей маменьки и показать ей кое-какие фотографии…

Он скушал мое вранье про фотографии. Смертельно побледнев, он кивнул. Видимо, маменьки своей он опасался куда больше, чем милиции!

* * *

Мы опаздывали. Прекрасно зная, что Ванцов терпеть не может опозданий, я предпочла потратиться на «мотор», чем терпеть его занудные разглагольствования «по поводу».

Мой «арестант» все время напряженно молчал, созерцая пейзажи за окном. Наверное, обдумывал свое будущее. Надеюсь, что после определенной промывки мозгов оно у него будет нормальным.

Когда мы выходили из машины перед домом Маши Тумановской, он испугался.

Он даже попытался вжаться в сиденье и только смотрел округлившимися от ужаса глазами на этот дом.

— Куда это вы меня привезли? — прошептал он. — Мы же хотели в милицию…

— А ты туда уже сильно захотел? — рассмеялась я. — Нет, дружочек! Сначала мы поговорим в одной симпатичной квартирке… Ты любишь смотреть сериал «Боишься ли ты темноты»?

Он понял, что сопротивляться мне бесполезно, и вылез из машины.

Ванцов стоял у подъезда. Увидев нас вдвоем, он опешил.

— Это еще кто? — спросил он, неодобрительно разглядывая моего спутника.

— Это важный свидетель, — пояснила я. — Поговорим о нем потом. И я попробую все тебе объяснить, но сначала нам надо найти одну вещь… Думаю, она должна быть где-то в квартире. Просто вы ее не нашли.

Мы шагнули в подъезд. Я продолжала крепко держать маленького извращенца за руку. Да он почему-то и перестал пытаться бежать. Наверное, все-таки понял, что это совершенно бесполезный труд!

* * *

Ступеньки поскрипывали под тяжестью наших шагов. «Как и в тот день», — подумала я, невольно оглядываясь на моего спутника. Он выглядел бледным и насмерть перепуганным.

— Ты тут был?

Он вздрогнул от моего вопроса, произнесенного почти шепотом.

— Нет, — поспешно затряс он головой. — Я тут не был.

«Слишком ты поспешно замотал башкой, — отметила я про себя. — Или и в самом деле боишься?»

— Тогда почему ты так нервничаешь?

— А кто вас знает, — проворчал он. — Может, вы извращенцы. Может, вы меня тащите в притон…

— Ох, вот уж про это не надо, — попросила я насмешливо. — Сдается мне, ты и сам нас способен затащить в какой угодно притон, и при этом удивлены будем мы, а не ты.

— Вы, тетенька, все выдумываете!

— А фотографии? — напомнила я. — Ты на них не производишь впечатления человека, недовольного жизнью!

Ванцов открыл дверь и жестом пригласил нас внутрь:

— Прошу!

Мы вошли. Парень окончательно растерялся, теперь он пытался сделать вид, что здесь в первый раз, но по его глазам я без особенного труда догадалась, что это не так.

— Поставь чайник, — попросила я его.

Он уверенно шагнул в сторону кухни. «Ну, вот, что и требовалось доказать…»

Поймав мой взгляд, он приостановился и спросил капризным голосом:

— А где тут кухня?

— А я подумала было, что ты знаешь об этом лучше меня… Я-то тут, в отличие от тебя, нахожусь впервые…

Ванцов взглядом показал на кухню. Чтобы туда попасть, надо было пройти по коридору, мимо того самого места, где была убита Маша.

Я не сводила с него глаз.

Проходя мимо зеркала, около которого Игорь нашел труп своей жены, мальчишка вздрогнул и втянул голову в плечи. Опасливо обойдя это место, он облегченно вздохнул и пошел дальше.

— Зачем ты его притащила? — спросил Ванцов.

— Чтобы было кому ставить чайник, — усмехнулась я. — Всему свое время, да? Я думаю, сюда придется пригласить еще несколько человек. Чтобы понять все это до конца… Но сначала я попытаюсь найти это.

— Да что?

— Ванцов, как ты думаешь, женщина, которая мучается внутренними противоречиями, должна кому-то поверять то, что ее мучает? Вернее, скорее не кому-то, а чему-то?

— Ага, — догадался Ванцов. — Ты говоришь о дневнике?

— Конечно, дорогой. Именно о нем-то я и веду тут речь!

Он усмехнулся. О, эту улыбочку я прекрасно научилась уже понимать! «Чем бы дитя ни тешилось»…

— И что ты там собираешься найти?

— Ванцов, — не выдержала я, — в кухне сейчас находится маленький мальчик с порочными наклонностями. И мне думается, если ты поднапряжешься, то узнаешь от него много интересного про то, как «тешатся» современные детишки! Так что займись этим парнишкой сам, а? Ты же понимаешь, что моя невинность может сильно пострадать от его откровений! А я пока займусь поисками «смысла». Пойдет?

— И при чем тут этот парень?

— При том, что тешился он в обществе одного типа, которого я подозреваю в убийстве Марии Тумановской, — спокойно ответила я.

Больше мне говорить ничего не потребовалось. Ванцов вскочил и рванул на кухню, наконец-то предоставив мне самостоятельность.

* * *

Ну и задача у тебя, Саша!

Я осмотрелась. Комната была обычной, разве что картины на стенах отличали ее от большинства других комнат.

Моя задача была трудной. Было бы глупо думать, что ванцовские «орлы» не обыскали тут каждый уголок, просмотрев все до мельчайших подробностей, но…

Ну, ладно. Не стану я впадать в отчаяние, тем более что во мне проснулась Диана-охотница.

Пробежав беглым взглядом по полкам с книгами, я махнула рукой. Тут все было тщательно проверено, о чем свидетельствовал некоторый беспорядок — том из собрания сочинений Чехова почему-то торчал в обществе красненьких книжиц Вальтера Скотта, а Сэлинджера эти вандалы вообще забросили наверх, к женским романам.

На всякий случай я просмотрела книги, но, как и ожидалось, никакого дневника там не было.

В прикроватной тумбочке притаилась осиротевшая косметика, в основном «Орифлейм», и мне стало ужасно грустно, потому что теперь эта косметика была никому не нужна. Интересно, почему люди так устроены? Они мужественно держатся до тех пор, пока перед их глазами не появится какая-нибудь трогательная мелочь, способная довести их до отчаяния!

Дневника там тоже не было.

Может быть, ты просто ошиблась, Саша? И нет никакого дневника. Или его нашел преступник и уничтожил, как улику.

Я села в кресло и задумалась.

Кресло было почему-то жестким ближе к основанию.

Резать картины я не буду, это уж точно. Придется оставить надежду и согласиться с тем раздражающим меня заверением, что я дитя. Похоже, мы немного проигрываем.

Если я не найду хоть какое-то подтверждение моим безумным догадкам, мы проиграем, как «Аргентина — Ямайка — 5:0!».

Сидеть было совершенно неудобно. Я поерзала в кресле, думая, что же у них там такое, вроде дощечки.

И тут я нащупала нечто вроде кармана. То есть это не было карманом — нет! Это был своеобразный тайник.

Я засунула руку в прорезь и достала черную тетрадь.

Еще не веря в удачу, дрожащими руками открыла первую страницу:

«Неужели я докатилась до такого состояния, что, как юная барышня из девятнадцатого века, поверяю свои мысли бумаге? — прочла я. — Но мое состояние, увы, далеко от чистой незамутненности девушки на выданье… Увы, Маша, увы! Ты необыкновенно распутный и мерзкий человек. Сказать же обо всем этом я могу только этой тетради и, если мой муж когда-нибудь прочтет эти строки, пусть он заранее простит меня за то, что я не сразу решилась освободить его от себя. Все-таки я его очень любила… Но страсти на то и страсти, чтобы уничтожать душу. Итак, закончим это предисловие и вспомним, как все началось. Глупо врать самой себе, что началось все с Валерия Андреевича Михаличева. Я всегда была «двуликим Янусом». Двуликой Машенькой… Великая лицемерка? Нет. Просто иногда в человеческой душе живут двое. Один — чернее черного, а другой — белый и пушистый. Моего черного черта разбудил мой дорогой папа, мир его праху… Или не мир? Не знаю. Сейчас я все склонна простить, потому что сама нуждаюсь в прощении — да и моя история банальна, потом я узнала, что таких историй — много. Я была всего лишь изнасилована родным отцом. Но разница с другими… Она все же есть. Девятилетней Маше это понравилось. Вот ведь дело в чем, а? Девочка-отличница… А эта девочка-отличница, белокурый ангелок, спустя несколько лет пытается соблазнить отчима. И при этом чисто и нежно любит своего жениха, одноклассника Игоря… Игорь вообще для меня всю жизнь — вне конкурса. О, я так ревновала его, так любила, и в то же время… Мне нравилось, когда я унижала себя, потому что одновременно я унижала и его, и этот путь был единственным. Иначе Игоря унизить было никак нельзя. Но я забегаю вперед. Некоторое время черта мне удавалось в себе побеждать добрыми деяниями. Я растворяла его в подвигах, которые творила специально — меня считали ангелом, пришедшим на землю с небес, а я на самом-то деле была чертом, который пытается всего лишь стать человеком… Надо сказать, мне это удавалось. Мои порочные фантазии отравляли мое бедное сознание, но мне удавалось не выпускать их наружу. До тех пор, пока ты не появился, Валерий! То есть не сразу — сначала я парила в небесах, испытывая непередаваемое счастье от того, что он каждый вечер появляется у нас, приносит мне цветы и провожает почти до самого дома. Я чувствовала себя совсем юной или просто человеком, у которого есть тайна… Сейчас-то я понимаю, что меня привлекал еще и глубоко спрятанный на дне глаз огонек порока, который иногда вспыхивал, заставляя меня всматриваться в лицо Валерия внимательнее — а не родственная ли это душа? Как в детской песенке: «У меня есть тайна цвета апельсина». И у тебя есть такая же тайна? А потом состоялось наше первое интимное рандеву, во время которого я узнала о себе довольно странные и неприятные вещи. Еще более странные и более неприятные, чем знала с детства… Но мне надо перевести дух и собраться с силами!»

— Мне тоже, — сказала я, доставая сигарету.

Получалось, что я нашла не просто дневник.

Я нашла исповедь Маши Тумановской и даже не знала, имею ли я право читать это откровение дальше. Все-таки это предназначалось не для моих глаз!

Тем не менее я продолжила чтение, иногда поднимая глаза на часы, поскольку времени у меня было мало, и прислушиваясь к разговору, который шел на кухне между Ванцовым и Костей.

Чем дальше я погружалась в мир Маши Тумановской, тем он казался мне мрачнее и страшнее и тем невероятнее становилась правда.

Ее фантазии были изысканны и в то же время жестоки. С каждой страницей она все глубже и глубже погружала меня в свой странный, причудливый мир, и с каждой страницей она сама низвергалась туда, в эту бездну, где царили графы Дракулы и маркизы де Сады…

Хороший психоаналитик наверняка разобрался бы с ее проблемой, но, к сожалению, ее психоаналитиком был Валерий Андреевич… Человек, который использовал ее детские страхи, ее фантазии, а потом и чувство вины перед Берманом.

Мне казалось, что прошло очень много времени, пока я пробиралась через эти мрачные дебри нездоровой психики.

Но, когда я закрыла тетрадь и посмотрела на часы, как ни странно, прошло всего-то полчаса, так немного там было написано. Мне показалось, что этого не может быть и что только что незаметно мимо меня проскользнула целая вечность.

Или целая жизнь, исполненная страданий, такая короткая, что поместилась на двадцати мелкоисписанных страничках?

* * *

Когда я появилась на кухне, они представляли собой почти идиллическую картину.

— Славный мент Ванцов перевоспитывает беспризорника, — сказала я.

— Так оно, в принципе, и есть, — кивнул Ванцов. — И что ты там выяснила?

— Почти все, — сказала я. — Только вот не знаю, как мне сплести тонкие сети улик вокруг этого гада. Поскольку его можно арестовать за растление малолетних, но как сбацать обвинение в убийстве Тумановской?

— А дневник?

— Что дневник? Знаешь, Ванцов, Маша не написала, кто ее убил. В общем-то, можно прогуляться в соседнюю квартиру, устроить там музыкально-спиритуальный утренник, вызвать дух Маши и попросить, чтобы он накарябал имя убийцы… Ох, плохая шутка получилась, наверное. Я устала, Ванцов! Мне еще никогда не приходилось купаться в целом море сексуального изврата!

— Что, так мрачно?

— Маркиз де Сад был бы в восторге, — скривилась я. — Дарю тебе дневник, равно как и этого недоразвитого крошку…

— А Валерий?

— А с Валерием я попытаюсь что-нибудь придумать… Оставишь меня в этой квартире?

Он напрягся.

— Сашка, что ты придумала?

— Да не буду я ничего делать сверхъестественного, успокойся!

— Нет уж, сначала ты позвонишь Ларикову и, когда он сюда приедет, мы оставим вас наедине!

— Ванцов, отвези мальчишку! Он тут будет мешать…

— Сам доедет. А потом я его…

— Ванцов! — заорала я. — Все менты такие тупые или только ты? Ты на его рожу посмотри, ты не понимаешь, что, если ты его не отконвоируешь, он немедленно бросится звонить своему «лучшему другу»? И тогда пиши пропало — все мои творческие задумки будут обречены на полный провал!

Он бросил взгляд на юного поганца. Тот сразу загундосил:

— Да ничего я не сделаю! Я домой поеду!

— Поедешь с Ванцовым, — кивнула я. — А уж куда он тебя повезет — это его дело. Ты мне сейчас ответишь только на один вопрос. Ты был уже в этой квартире?

Он помолчал и неуверенно покачал головой:

— Не-а…

— А если подумать?

— Ну, был, — пробормотал он.

— Один? Или с…

— Конечно, с ним! Чего мне тут надо?

— И что вы тут делали?

Он странно взглянул на меня и мерзко хихикнул.

— Вы сами сказали, что вы невинная…

— Ничего, моя невинность потерпит, — сурово сказала я. — Терпела же она тебя так долго. Пока даже тошнит только чуть-чуть! Что вы тут делали?

— Сексом занимались.

— Втроем?

Он опять рассмеялся стыдливо.

— Ах, ты мой птенчик застенчивый! — скептично усмехнулась я. — Просто бедный невинный ребенок! Да не заливайся тут краской! Что здесь происходило?

— Он ее кнутом бил, — выпалил «испорченный Нарцисс». — И меня заставлял. А она плакала… И еще… Ему надо было.

— Что надо? Сказал «а», говори «б»…

— Фотки сделать. А нужны были фотки ее со мной, чтобы потом… Ну, кое-что заставить ее сделать.

— Слушай, сейчас я тебя кнутом бить начну! — не выдержала я. — Что ты «кое-что» да кое-как! Говори по-русски, дружочек, мы еще пока не в Таиланде!

— Вы слышали, что она мне сейчас сказала? — обрадовался невыносимый ребенок. — Она меня бить собирается! Она у вас кем работает?

— Саша, перестань, — укоризненно произнес Ванцов.

— Я перестану, когда он начнет вести себя по-человечески! А работаю я гувернанткой, милый мальчик! Учу вот таких поганцев хорошим манерам! Так что лучше сам говори, чего хотел твой старший друг от Маши Тумановской!

— Заставить ее наехать на Бермана еще раз, — наконец соизволил он произнести более-менее вразумительное предложение. — Потому что он хотел на его место!

— Лучше попроси, чтобы Воронцова привезли сюда! Можешь это сделать?

— Наверное, — кивнул в знак согласия Лешка. — Зачем, надо думать, ты не объяснишь?

— Следственный эксперимент, солнышко! — хитренько улыбнулась я.

Мысли же мои были заняты сейчас Валерием. Как бы мне хотелось, чтобы убийцей был именно он!

Ох, и гад же этот Валерий Андреевич!

— Ну, вот и доказательства, — пробормотала я. — Теперь можно приступить к небольшому спектаклю… И посмотрим, кто из нас умненький да хитренький, Валерий Андреевич!

Глава 15

Что ты ни говори, а доказательств мало!

Меня ведь интересует его причастность к убийству Тумановской, не так ли?

А пока у нас только догадки и свободные фантазии, и на этом далеко не уедешь.

Мне нужно было заманить его сюда, в эту квартиру, но как? Каким образом?

Решение пришло мгновенно, стоило только мне вспомнить о нашей «гильотинщице».

Шантаж — «гильотинщица»…

Попытаться можно.

Я рванула к соседней двери.

— Ты куда? — поинтересовался Ванцов.

— Сейчас, — отмахнулась я. — В мою светлую голову пришла неожиданная идея!

Я прекрасно знала, что рискую. В конце концов, кто-то мне звонил. Кто-то пытался отбить у меня охоту совать нос в это дело?

Если допустить, что этим загадочным человеком был тот, кто напрямую связан с Валерием, так как он сам в ту пору обо мне еще ничего не знал, получается, что это запросто могла оказаться и «православная целительница» — ей этакая роль вполне подходила!

А другого выхода у нас нет, я не могла не признать очевидный факт. Вряд ли он приедет, если это рандеву назначу ему я.

И решительно нажала на звонок.

* * *

Ольга сразу открыла мне дверь.

— Вы?! — удивилась она. — Что-то не так я сделала с вашим другом?

— Нет, Оля, все так…

Я начала объяснять ей ситуацию, извинившись, что обманула ее.

Она совершенно спокойно восприняла полученную информацию и спросила:

— А что я могу сделать? Я так поняла, что вам нужна моя помощь?

— Да, — кивнула я. — Мне надо, чтобы вы позвонили Валерию…

— Кому? — переспросила она. — Напишите мне телефон и адрес на бумажке, ладно?

Если она разыгрывала передо мной неведение, то делала это просто гениально.

Я записала ей телефон, имя, отчество, отдала и снова начала объяснять, что от нее требуется, но она отмахнулась:

— Я поняла. Только ответьте честно на один вопрос… Это не опасно?

* * *

Вот в этот момент я поняла, что она тут ни при чем!

И тогда получается, что у Валерия был совсем другой сообщник!

Кто же?

Ольга набрала номер, попросила к телефону Валерия Андреевича и совершенно спокойным голосом сообщила ему:

— Мне нужно увидеться с вами по одному щекотливому вопросу… Дело в том, что я видела, как один мужчина приходил к одной женщине… Ах, вас это не интересует?.. Подождите минуточку, я все-таки надеюсь, что вы сразу заинтересуетесь, если узнаете, о ком идет речь! Эту женщину буквально через несколько мгновений после вашего ухода нашли мертвой. Поэтому… Да, я вас буду ждать. В ее квартире. Там и поговорим!

Она повесила трубку.

— Все?

Я кивнула:

— Спасибо, Оля, и все-таки попробуйте еще разок вспомнить, не видели ли вы еще кого-то в тот день?

Она покачала головой.

— Нет, я же не пялюсь целыми днями в окно, как бабка Слонимцева! Я бы сказала, если бы что увидела…

Я еще раз поблагодарила ее, и уже на выходе она поинтересовалась с легкой обидой:

— А этого парня… Его нет, что ли?

Я вспомнила об Игоре.

— Есть, — улыбнулась я. — Так что будем ждать…

Я хотела уже выговорить слово «результата», но внезапно остановилась. Черт!

Быть этого не может!

— Оля, можно, я позвоню еще разок? — попросила я.

Она кивнула.

Я набрала номер Приюта для обездоленных.

— Бася, мне срочно нужна твоя помощь. Приезжай как можно скорее в квартиру Маши Тумановской, — выпалила я и повесила трубку.

Теперь мне надо было только ждать.

Этих самых результатов!

* * *

Первый «результат» не замедлил явиться.

К собственному удивлению, я обнаружила, что Ванцов по-прежнему сидит в квартире, но мальчишки там уже не было.

— Лешка, ты его отпустил? — возмущенно спросила я. — Да как ты мог?

— Ничего с ним не случится, — сказал он. — Я его с твоим Лариковым домой отправил. Мне тут полезнее находиться!

Значит, за то время, пока я моталась по подъезду, он вызвал Ларчика да еще и успел отправить его с порочным ребенком?

Я уставилась в окно.

— Да не волнуйся, я думаю, этот мальчуган не успеет развратить твоего дорогого босса за столь короткое время!

— Мог бы обойтись без шуток, — проворчала я.

Из оконного проема был виден двор, и где-то прямо под нами глухая и полуслепая старушка торчала в окне безмолвным свидетелем-призраком, похожая на хэллоуинскую тыкву.

Выудить у нее, кого же она в тот день «видела», не было никакой возможности, как это ни печально!

Ладно, и так справимся…

Я увидела, как возле арки остановилась машина и из нее вылез Валерий Андреевич собственной персоной. — Прячься, — приказала я Ванцову, — явился наш первый гость!

* * *

— Что все это… — начал, нахмурив брови, Валерий Андреевич, но осекся. — Вы? — изумленно произнес он. — Ну, знаете! Так вот какие игры вы ведете вместе с Берманом!

— Не надо об играх, — поморщилась я. — Игры ведете вы. Именно вам ведь принадлежала идея шантажа Тумановской, не так ли? Именно вы с вашим прелестным юным амантом пытались развлекаться так, что и чертям в аду тошно было! Не надо говорить неправду, это бесполезно!

— Да что вы несете? — все еще пытался сопротивляться он.

Я достала дневник Маши, открыла его и прочла:

— «Валерий похож днем на застенчивого бедолагу, а ночью становится монстром. Может быть, именно это меня привлекает? Не знаю. Сегодняшняя ночь была странной и страшной. Он спросил меня с нехорошей улыбкой, как я отношусь к новому в сексе. Я сказала, что нормально. После этого он достал наручники… Что было дальше, я не смогу описать. Когда Игорь вечером увидел мои ссадины, он спросил: «Что это?» Мне пришлось врать с три короба, но он, кажется, понял, что я вру. Весь день я думала, что мне надо расстаться с Валерием, но потом поняла — это за то, что я сделала с Берманом. Я должна расплатиться за свои грехи сполна! За мои пороки, которые делают жизнь окружающих невыносимой. Но я уже не в состоянии справиться с собой. Оказывается, если ты все глубже и глубже погружаешься в свое «темное Я», оно приобретает над тобой все большую власть… Я стала непохожей на себя. Зачем я мучаю Игоря? Зачем я устроила эту ужасную сцену Б.?»

Он молчал. Потом произнес:

— Да, я был ее любовником. Но я ее не убивал! Так что вы зря использовали методы шантажа… Сейчас ведь никого не удивишь нетрадиционным сексом? Или двое взрослых людей не имеют на это право? Она ведь сама этого хотела, разве нет?

— А секс с ребенком? — тихо спросила я. — Костя ведь несовершеннолетний!

— Он все врет, — горячо сказал Валерий Андреевич. — Вы его видели? Он испорчен! Он лгун!

— Я ему передам. А следствие разберется, — кивнула я и посмотрела в окно.

Бася шла по двору быстро, почти бежала. Но вдруг она остановилась и почти с благоговейным ужасом уставилась на окно внизу.

Та-ак…

Она стояла и смотрела, и я без труда догадалась, кого она там видит.

Застывшее лицо, пристальный взгляд слепых глаз.

Бабка Слонимцева ни черта не видит, но на Басю ее лицо явно навеяло воспоминания.

— Я ее не убивал и предоставлю вам все доказательства… Я вообще сюда не приходил, к вашему сведению! У меня алиби, — продолжал жужжать мне в ухо этот невыносимый тип.

Бася стояла, закрыв глаза, потом, справившись с нахлынувшим на нее тоскливым ужасом, пошла дальше.

«Господи, — подумала я. — Не может этого быть…»

— Я не убивал ее, поверьте же мне наконец!

Она стояла на пороге и смотрела на меня.

— Как в тот раз, — задумчиво произнесла она, рассматривая комнату. — Дверь снова открыта… Да не мельтешите вы так от страха, Валерий Андреевич! Того и гляди свои штанишки испачкаете!

Она остановилась и протянула вперед руки:

— Где там наручники, Саша? Марию Тумановскую убила… я.

* * *

— Что?!

Она обернулась.

Я и сама удивилась, увидев на пороге Ларикова с Игорем Воронцовым.

— Нет, — сказал Игорь. — Нет, Бася…

Она смотрела на него и улыбалась.

— Прости, что я не сказала об этом сразу. Я боялась. Знаешь, милый, так страшно признаться — куда страшнее, чем сделать. Но я ведь все равно не смогу так дальше жить, правда? Я обязательно бы пришла — да я сейчас шла сюда, чтобы обо всем рассказать!

— Бася, — прошептал он. — Бася, зачем?

Она смотрела на него так, что мне захотелось плакать.

Потом, вздохнув, перевела на меня взгляд и сказала:

— Пожалуйста, Саша, уведите меня отсюда…

— Я хотела бы услышать, что произошло, — сказала я.

Она кивнула и опять повторила

— Уведите меня, пожалуйста… Или его.

Я подняла глаза на Игоря. Он встал.

— Я… выйду покурить? — неуверенно спросил он.

— Конечно, — улыбнулась ему я.

Он ушел, и я снова вернулась взглядом к Басе.

— Я не могла этого сказать при нем, — сообщила она, теребя краешек своего свитера.

— Я поняла. Ты его любишь? Именно поэтому ты это и сделала?

— Именно поэтому, — послушно произнесла она, как девочка-первоклассница. — Иногда просто нет другого выхода… Конечно, я понимаю, вы на меня сейчас смотрите и видите чудовище, урода, который поднял топор… Но я не умею стрелять, и другого оружия не было. А мне надо было ее остановить! Она уже разрушила свою жизнь, и теперь она собиралась сделать то же самое с ним! Она была таким сложным человеком, что окружающим было просто опасно находиться с ней рядом! Вы не поймете этого, Саша! Вы очень ясный человечек, и у вас нет раздвоения личности! Боже, как все это…

Она подняла глаза к потолку, как будто молилась, хотя на самом деле она просто загоняла внутрь слезы.

— Бася, я…

— Что вы, Саша, можете понять! Вы не знаете, что такое унижение! Постоянное, разрушающее тебя унижение, которое иногда ты не в состоянии перенести! Моя мать была дешевой проституткой с вокзала, бомжихой, понимаете? Это было сопровождение на всю жизнь — мое унижение. А потом появились они — Аня и Маша, но в первую-то очередь именно Маша! Она меня заставила поверить в то, что я человек, такой же, как все, и черт побери весь этот мир. Я имею право точно так же улыбаться, как сотни других девочек моего возраста. А еще она сказала — настанет момент, и ты встретишь своего Прекрасного Принца… Тогда мы сидели с ней и пили чай, у нее дома. И в этот момент появился он. Игорь… Понимаете, я не хочу сказать, что он Прекрасный Принц. Может быть, вы его таковым и не считаете, но вы общались с другими мужчинами. А я общалась с жирными, похотливыми уродами. Когда он вошел, я поняла, что стала счастливой… Такое было чувство, что я просто уселась на облаке, и мне хорошо. Он ничего особенного не сказал, только слегка улыбнулся, поцеловал Машу, провел по ее волосам ладонью, — о, как мне хотелось, чтобы он так же дотронулся до моих волос! И, пока он оставался в комнате, я все продолжала тусоваться на этом своем небе, и мне было так хорошо, как никогда еще не было!

— Вы потом встречались?

— Да. Встречались, — кивнула она. — Сначала случайно. Просто я шла по каким-то своим делам, а он навстречу с розой в руке. Я думаю, он эту розу нес Маше. Но подарил мне. Знаете, он так смешно сказал — та барышня, которую я встречу первой, получит эту раскрасавицу… А после мы пошли есть мороженое. Он относился ко мне, как к ребенку, и мне это даже нравилось. Ко мне ведь никто до этого не относился, как к ребенку! Потом мы еще гуляли по парку, смотрели на деревья в золоте… Это он так сказал. В золоте осени… Еще он как-то раз водил меня на концерт. Не помню, что там играли, кажется, Баха? Я плохо разбираюсь в музыке. И я именно там поняла — если ему понадобится моя жизнь, я отдам ее, не задумываясь! Не потому, что он красивый, нет! Я любила бы его даже, если бы он стал инвалидом! Честное слово! Дело было не в этом. Я не знаю, как вам объяснить…

— Дело было в любви, — сказала я. — И объяснять мне ничего не надо! Когда это поняла Маша? — Этой зимой, — сказала тихо Бася. — Она поняла это именно тогда.

— Она устроила тебе сцену?

— Хуже, — прошептала Бася. — Она смеялась надо мной. И над ним! Говорила, что мы двое недоразвитых детей. Что она прекрасно знает, что мы жить уже не можем друг без друга. И еще она мне угрожала. Сказала, что у нее остались фотографии, ну, те… Где я еще в компании Саввина, понимаете? Она действительно собиралась отдать Игорю их. Я спросила ее — зачем? Ты ведь его не любишь… Она рассмеялась и заметила, что у нее, видите ли, это еще в разряде непонятого. То есть будто она еще не до конца все для себя решила. И в любом случае… Я же вам сказала, что в последнее время Маша была не одна. Было как бы две Маши. Одна вполне нормальная, спокойная и добродушная, а вторая… Злобная? Нет… Скорее обиженная на весь мир за собственные грехи и желающая погрузить всех в бездну. Так вот, она сказала, что в любом случае Игорь принадлежит ей, а собственность есть собственность! Она выразилась это именно так — моя собственность. А я не могла этого допустить — не из-за себя, из-за него! Хватит и порочной жены, так еще я тут окажусь ничуть не лучше! У него бы разбилось сердце! Я не знаю, откуда взялся топор. Может быть, она сама его достала — не знаю, правда, зачем. Да мало ли? Но я очень хорошо помню, что совершенно хладнокровно подумала — топор. Это выход. Это все решит.

— Боже… — прошептала я.

— Я это сделала, и… Я ничего не чувствовала, кроме облегчения, Саша! Ни-че-го… И мне показалось, что она тоже не чувствовала ничего, кроме облегчения…

* * *

— Вот такая история, ма, — сказала я. — Все так грустно… И Бася. Она совсем не показалась мне плохим человеком. И все-таки она убийца! Ма, неужели зло в этом мире может проникать повсюду? Все так запутано, и нам кажется, что мы творим добро, защищая кого-то молчанием, а на деле творим зло! Впрочем, он ведь не виноват, правда, мам? Он действительно никак не мог подумать на Басю! Поэтому и молчал, боясь, что потеряет еще и детей, хотя, как ни странно, опасность-то исходила совсем не от бандитов…

Она ничего мне не ответила. Только подошла и прижала мою голову к своему плечу.

— Ох, Сашка, ушла бы ты с этой работы! Не для тебя все это…

Я уже хотела ответить ей, что она не права. Что это моя работа, и я на своем месте.

Но в дверь позвонили.

Я открыла дверь. На пороге стоял Пенс, в одной руке у него был маленький букет подснежников, а в другой — мотоциклетная каска.

— Пенс, — счастливо выдохнула я. — Ты хочешь сказать, что сезон начался?

— Вообще-то я хотел сказать, что я тебя, кажется, люблю, — сказал Пенс, протягивая мне цветы. — Но сезон действительно начинается.

— Йеху, — прошептала я. — Здорово, Пенс!

— Первое или второе?

— Все и сразу, — счастливо зажмурилась я.

Если, кстати, к нему присмотреться, то в его чертах есть что-то похожее на Даймона Хилла. Так — выходит, что «гильотинщица» Оля постаралась на славу!

Content

Светлана Алешина
Неотразимое чудовище (сборник)

Неотразимое чудовище

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Ночь кровавой луны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15