Вячеслав Шацилло

ПОСЛЕДНЯЯ ВОЙНА ЦАРСКОЙ РОССИИ

Введение

«Великая» — так до сентября 1939 года называли во всем мире Первую мировую войну. И для этого были весьма серьезные основания. Война 1914-1918 годов имела невиданные доселе катастрофические последствия для всего человечества, особенно для Европы. Более десяти миллионов солдат и офицеров из воевавших держав так и не вернулось домой с поля боя, еще двадцать миллионов были ранены, отравлены газами и покалечены, мощная артиллерия стерла с лица земли некогда цветущие города и села, разрушила целые страны. За годы войны погибло около семи миллионов ни в чем не виноватых мирных жителей.

В последние десятилетия в нашей стране возрождается интерес к Первой мировой войне. Думается, что это связано с тем, что в начале нового тысячелетия и историки, и простые граждане обращают свои взоры к анализу событий, которые сыграли главную роль в веке минувшем, определили вектор его развития и судьбу. И, несомненно, что одним из ключевых таких событий является Первая мировая война.

Первая мировая война была событием столь огромного масштаба, что в ней переплелись самые разнообразные факторы исторического развития человечества — социальные, политические, духовные, экономические и прочие. Жестокие братоубийственные социальные конфликты потрясли многие державы — участницы противоборствующих коалиций, после окончания войны канули в Лету четыре некогда могучих империи: Российская, Германская, Австро-Венгерская и Османская. Теперь уже никто не сомневается, что именно Первая мировая война породила революцию 1917 года в России, которая затем перекинулась и на другие страны.

Казалось, такое впредь никогда и нигде не сможет повториться, что это была последняя война в истории человечества.

Война 1914-1918 годов была Первой в истории в полном смысле этого слова мировой. 38 государств, расположенных на всех континентах планеты, с населением свыше 1,5 млрд. человек приняло участие в этой кровавой бойне. Из них 4 воевали на стороне австро-германского блока, а 34 страны на стороне Антанты. В ходе этой войны, которая длилась 4 года 3 месяца и 10 дней, боевые действия велись на огромной территории от холодных арктических и антарктических широт до тихоокеанских тропиков и Южной Африки, от Китая и до Фолклендских островов.

Именно в годы Первой мировой войны в ходе военных действий появились и были использованы на практике новые виды средств массового уничтожения — танки, авиация, химическое оружие.

Война оказала огромное воздействие на духовное настроение и мироощущение миллионов и миллионов европейцев. Из-под пера великих писателей по следам этих трагических событий вышел целый ряд прекрасных высокохудожественных произведений, в которых описывались все ужасы уничтожения человека человеком. Широкое распространение в отношении участников боевых действий получил термин «потерянное поколение».

Подписание в 1919 году Версальского мирного договора положило начало формированию нового миропорядка — миропорядка, который должен был навсегда положить конец возникновению новых военных конфликтов подобного масштаба. Многие люди в те дни искренне верили, что так оно и будет, но с ними был не согласен лишь герой Великой войны главнокомандующий силами Антанты французский маршал Фердинанд Фош, громогласно сказавший о Версальском договоре: «Это не мир. Это перемирие на двадцать лет».

Тогда никто не поверил словам маршала, все восприняли их как неудачную шутку прославленного вояки. Мир вспомнил о них ровно через 20 лет в сентябре 1939 года, когда началась следующая — Вторая мировая война, затмившая по своему масштабу предыдущую. С тех пор об эпитете «Великая»» в отношении Первой мировой войны уже никто и не упоминал.

Сотворенная на руинах старой Европы Версальская система была изначально обречена на крах, ибо она зиждилась на заведомо обреченной идее создать на континенте прочную систему международной безопасности при полном игнорировании жизненных интересов двух крупнейших держав — России и Германии. И это тоже один из главных уроков Первой мировой войны.

Единственной страной, в которой долгие годы существовало особое мнение по поводу происхождения и характера Первой мировой войны, была Советская Россия. Здесь эту войну считали не Великой, а империалистической. Советские историки долго писали о том, что война 1914-1918 годов была вызвана не стремлением Германской империи завоевать «место под солнцем»» и вновь переделить весь мир, теперь уже в свою пользу, не желанием престарелого австро-венгерского монарха насильно поставить под скипетр своей империи всех южных и западных славян и полностью вытеснить из Балканского полуострова Россию, а тайными замыслами мировой буржуазии закабалить трудящихся всех стран мира. Долгие годы в нашей стране Первая мировая война представляла интерес лишь как предтеча Октябрьской революции и гражданской войны, а поэтому в нашем сознании она оставалась, и даже отчасти остается по сей день, в некоторой степени «неизвестной».

Но именно по России Первая мировая война ударила всего больнее, именно наша страна оказалась самым «слабым звеном» в Европе. Россия, пусть с трудом, но пережив самый тяжелый период войны, первой вступила на путь социальной революции, первой подписала сепаратный мир с Германией, лишившись огромной части своей исконной территории и перестав существовать тем самым в качестве полноценной независимой державы. Случилось это в марте 1918 года, за несколько месяцев до окончания войны, когда исход ее был фактически предрешен в пользу Антанты. У правящего в стране царского режима не оказалось даже незначительного запаса прочности.

Между тем роль России в Первой мировой войне огромна. Восточный фронт играл важнейшую роль в 1914-1917 годах, именно наши солдаты спасли Париж в 1914 году, когда под его стенами стояли германские войска, а немецкая артиллерия методично обстреливала французскую столицу. Тогда, в августе, русская армия по слезной просьбе союзников начала преждевременное, а потому и плохо подготовленное наступление в Восточной Пруссии. А два года спустя, в 1916 году, после мольбы итальянцев, терпящих в Альпах одно поражение за другим, наша армия кинулась в знаменитый Брусиловский прорыв, опять спасая своих незадачливых союзников. Когда же в 1917 году пришла пора Антанте платить по векселям, в Лондоне и Париже умыли руки, и Россия так и не получила столь необходимой ей военной, экономической и политической помощи.

Наша страна сделала все от себя зависящее, чтобы нанести смертельный удар по германскому милитаризму и не дать распространиться тевтонскому порядку на весь мир. Такие военачальники, как генералы А.А. Брусилов, М.В. Алексеев, Л.Г. Корнилов, адмиралы Н.О. Эссен, А.В. Колчак, и многие другие внесли немалый вклад в развитие теории и практики военного искусства, тысячи русских солдат и офицеров в ходе войны показали высочайшие образцы героизма и патриотизма. Пусть и через 100 лет, но мы должны помнить о защитниках нашей родины в войне 1914-1918 годов и отдать им должное.

Крах старой Европы

Итоги и последствия франко-прусской войны — Союз трех императоров и его распад — Создание Тройственного союза — Русско-французское сближение — Образование Антанты — Русско-английский договор 1907 года — Ситуация на Балканах — Июльский кризис 1914 года

Всемирная катастрофа, пронесшаяся кровавым смерчем по всей Европе в 1914-1918 годах, имеет глубокие исторические корни, которые уходят в последнюю треть XIX века. Происхождение Первой мировой войны, ее причины, итоги и последствия нельзя правильно понять, если не обратить пристального внимания на политические события, которые происходили на континенте после окончания франко-прусской войны 1870-1871 годов.

Исторические и экономические процессы, происходившие в центре Европы в XIX веке, свидетельствовали о том, что вместо конгломерата многочисленных германских государств здесь рано или поздно должна была появиться единая немецкая держава. Этому процессу всеми силами противилась Франция, которая предпочитала видеть к востоку от своих восточных границ слабые, полузависимые от нее католические земли Южной Германии, а не единое немецкое государство с центром в Берлине. Чтобы не допустить подобного развития событий, Париж 19 июля 1870 года начал войну против Пруссии.

Франко-прусская война по своему характеру и сути с первых же дней превратилась во франко-германскую. Произошло это после того, как к Берлину присоединились все остальные немецкие государства. Итог этой войны был крайне унизителен для Франции: ее войска терпели одно поражение за другим, пока окончательно не были разгромлены в битве при Седане 2 сентября 1870 года. Унизительность поражения французов была усугублена пленением их императора Наполеона III, революцией 4 сентября в Париже и провозглашением республики.

Дабы еще больше подчеркнуть свое военное и моральное превосходство над противником, 18 января 1871 года в резиденции французских королей в Версале в торжественной обстановке было провозглашено создание Германской империи — Второго рейха, а прусский король Вильгельм I был объявлен германским императором. Так на карте Европы пала одна империя и вместо нее появилась другая.

Итоги франко-прусской войны окончательно были зафиксированы 10 мая 1871 года во Франкфурте-на-Майне, где между теперь Германией и Францией был подписан мирный договор. По его условиям, Франция не только признавала факт объединения германских земель под эгидой Пруссии, но и была вынуждена отдать новорожденной империи две свои провинции — Эльзас и Лотарингию. Помимо этого Париж был вынужден заплатить победителям и немалую денежную контрибуцию.

В ходе франко-прусской войны Пруссия была фактически поддержана в Санкт-Петербурге: здесь французам не забыли их недавнего участия в Крымской войне против России. Таким образом, в войне один на один против Пруссии Париж сполна расплатился за поддержку Османской империи в ее притязаниях против нашей страны и за Севастополь. Именно после 1871 года к французским политикам, каких бы политических взглядов они ни придерживались, постепенно начало приходить ясное осознание, что без помощи России в любой последующей войне против Германии Франция будет неизбежно разгромлена[1].

Франкфуртский мир положил конец военным действиям между двумя соседними странами, но никак не решил всех проблем, стоящих перед ними. Более того, пропасть между Берлином и Парижем стала все более и более углубляться. Вражда эта, однако, стала развиваться в условиях абсолютно новой геополитической ситуации в Европе: теперь в центре континента появилась созданная канцлером О. Бисмарком «железом и кровью» огромная империя, чьи просторы простирались от берегов Немана на севере до Альпийских гор на юге, от Силезии на востоке и до Лотарингии на западе.

1871 год стал во многих отношениях переломным в развитии межгосударственных отношений в Европе. Возвышение Берлина и унижение Парижа, казалось, подвели черту и под нескончаемой чередой локальных европейских конфликтов в собственно Старом Свете, где вплоть до 1914 года царил мир. (Исключение здесь составляют Балканы, но о них особый разговор.) Это было вполне объяснимо: прежде чем начать борьбу за утерянные Эльзас и Лотарингию, Франции нужно было время, чтобы «зализать» раны и найти новых союзников в борьбе против Второго рейха. Творца же немецкой внешней политики Бисмарка, наоборот, преследовал «кошмар коалиций», и он пытался сделать все возможное, чтобы не допустить сближения Санкт-Петербурга и Парижа, сохранив тем самым завоеванное.

Крайне опасаясь войны на два фронта, Бисмарк поначалу целенаправленно стремился улучшить отношения с Россией. По его инициативе в 1873 году между двумя странами была заключена секретная военная конвенция, в соответствии с которой в случае нападения на одну из них любой другой европейской державы Берлин и Санкт-Петербург брали на себя обязательство немедленно направить на помощь союзнику 200-тысячную армию. К этому соглашению предполагалось привлечь и Австро-Венгрию. А последовавшее вскоре подписание между Веной и Санкт-Петербургом консультативной конвенции и присоединение к ней Берлина привели к созданию Союза трех императоров — союза, опиравшегося на принцип монархической солидарности[2].

В то же время в отношении Франции политика Бисмарка носила достаточно провокационный характер. В германской прессе в 1875 году была развернута шумная пропагандистская кампания, направленная против «реваншистской» Франции. В воздухе опять запахло войной, но т.н. «военная тревога» того года не привела к новой войне между Германией и Францией, ибо на стороне последней выступили Россия и Великобритания, не желавшие новой войны между Францией и Германией с предсказуемым концом[3].

Дружба трех императоров — российского, германского и австро-венгерского — зиждилась главным образом на идеологических принципах и быстро стала трещать по швам. Первой ее проверкой на прочность стала русско-турецкая война 1877-1878 годов. Не обостряя явно отношений с Россией, Бисмарк именно нашу страну считал наиболее сильным и опасным соперником Германии, а потому, чтобы ослабить ее позиции в центре и на западе Европы, подталкивал Александра II к более активной политике на Ближнем Востоке — регионе, в котором в те времена у немцев еще не было ясных и четко выраженных стратегических интересов. Именно в этом контексте следует рассматривать ставшие знаменитыми слова канцлера, произнесенные им на заседании рейхстага в 1876 году: «Весь восточный вопрос не стоит костей одного-единственного померанского гренадера».

Однако последующие события показали, что «железный канцлер» лукавил. Победа русского оружия в войне с Турцией 1877-1878 годов привела к повышению авторитета России на Балканах и в Европе в целом. Такой ход событий напугал ряд правителей европейских держав, в том числе и Германии. Они потребовали пересмотра условий Сан-Стефанского мирного договора между Россией и Османской империей, договора, весьма благоприятного для нашей страны и славянских государств, освобожденных ею от многовекового османского ига.

На Берлинском конгрессе, созванном для этой цели в 1878 году, председательствовал Бисмарк. Канцлер объявил себя тогда «честным маклером», но играл он исключительно в пользу Австро-Венгрии — главного конкурента России на Балканах. В итоге Россия в Берлине была лишена значительной части плодов своей победы — на болгарский престол был посажен выходец из немецкой династии Кобургов, а Австро-Венгрия, не приняв никакого участия в войне против турок, получила право на оккупацию Боснии и Герцеговины.

Таким образом, Союз трех императоров де-факто перестал существовать — острая борьба между Россией и Австро-Венгрией за влияние на славянские балканские народы перевесила принципы «монархической солидарности» — краеугольного камня временного союза между династиями Романовых, Габсбургов и Гогенцоллернов.

Двуличное, недружественное поведение немцев во время Берлинского конгресса привело к резкому охлаждению русско-германских отношений. Прямым следствием этого стала шумная антинемецкая кампания, поднятая славянофилами в российской прессе. Мотив о коварстве Бисмарка, столь странным образом отплатившего России за ее поддержку Пруссии в войне против Франции, был подхвачен и официальными правительственными кругами. С ответными обвинениями в неблагодарности в германских проправительственных газетах выступил и сам канцлер. Так в прессе двух стран началась ожесточенная и нашумевшая на всю Европу «газетная война».

Другим источником охлаждения отношений между Берлином и Санкт-Петербургом к концу 70-х годов XIX века стали экономические проблемы. Германия в те годы продолжала оставаться одним из важнейших экономических партнеров России. Однако противоречия между двумя странами в торговой сфере характеризовались как конкуренцией русского и прусского сырья и хлеба на германском продовольственном рынке, так и не менее острой борьбой между быстро растущими русской и германской промышленностью на необъятном внутреннем рынке Российской империи. Между двумя странами началась настоящая таможенная война. Застрельщиком этой войны выступила Германия, которая первой под давлением прусских помещиков ввела почти полный запрет на ввоз из России мяса. Затем были введены драконовские пошлины на хлеб, что очень больно ударило по отечественному сельскому хозяйству — в те годы Германия поглощала почти 30% русского экспорта. Принимая запретительные пошлины в отношении российской сельскохозяйственной продукции, германское правительство одновременно требовало от российского существенно снизить пошлины на высокотехнологичную германскую промышленную продукцию. Уступи здесь Санкт-Петербург, и на амбициозных проектах модернизации страны, переживающей пореформенный промышленный бум, можно было бы поставить крест.

После Берлинского конгресса, хотя и не желая полного разрыва с Россией, Бисмарк принял решение сделать Австро-Венгрию главным союзником Германии. Канцлеру удалось убедить Вильгельма I, который до последнего отказывался совершить «предательский поступок» в отношении России, в том, что союз с династией Габсбургов следует сделать краеугольным камнем германской внешней политики. После этого в Вене начались секретные переговоры между Германией и Австро-Венгрией о заключении союза между двумя странами.

Германо-австрийский секретный союзный договор был подписан в Вене 7 октября 1879 года и был своим острием направлен именно против России. Первая его статья четко гласила: «В случае, если бы одна из обеих империй, вопреки ожиданию и искреннему желанию обеих высоких договаривающихся сторон, подверглась нападению со стороны России, то обе высокие договаривающиеся стороны обязаны выступить на помощь друг другу со всею совокупностью военных сил своих империй и соответственно с этим не заключать мира иначе, как только сообща и по обоюдному согласию»[4]. Согласно второй статье договора, если одна из сторон подвергнется нападению какой-либо третьей державы, но не России, второй партнер будет соблюдать благожелательный нейтралитет.

По мнению отечественных историков, «австро-германский договор стал становым хребтом возглавляемого Германией агрессивного милитаристского блока. Австро-германский союз оказался источником неисчислимых международных осложнений и послужил впоследствии одним из главных дипломатических орудий развязывания первой империалистической войны в 1914 г.»[5].

Не подлежит сомнению, что заключение германо-австрийского договора стало рубежом в развитии внешней политики Берлина на рубеже XIX-XX веков. Он оказался самым долговечным из всех договоров, заключенных Бисмарком, а созданный им союз был инициатором развязывания Первой мировой войны.

Вскоре после заключения договора, поставив перед собой цель добиться изоляции Франции, «железный канцлер» удачно воспользовался конфликтом между Парижем и Римом из-за Туниса и смог привлечь на свою сторону Италию. В итоге 20 мая 1882 года в Вене был подписан договор о Тройственном союзе между Германией, Австро-Венгрией и Италией. Статья 2 договора об образовании Тройственного союза гласила: «В случае, если Италия без прямого вызова с ее стороны подверглась бы нападению Франции по какому бы то ни было поводу, обе другие договаривающиеся стороны обязаны подать атакованной стороне помощь и содействие всеми своими силами. Такая же обязанность ляжет на Италию в случае не вызванного прямо нападения Франции на Германию». При этом стороны должны были быть и готовы к войне против России, о чем был сделан намек в статье 3: «Если бы одна или две из высоких договаривающихся сторон, без прямого с их стороны вызова, подверглись нападению и были бы вовлечены в войну с двумя или несколькими великими державами, не участвующими в настоящем договоре, то casus foederis одновременно представится для всех высоких договаривающихся сторон»[6].

Пакт о создании Тройственного союза был заключен сроком на пять лет, но в последующие годы он периодически продлевался и продолжал существовать в неизменном виде вплоть до начала Первой мировой войны, когда Италия отказалась рассматривать в качестве casus foederis, т.е. повода для вступления в войну, неспровоцированную агрессию Австро-Венгрии против Сербии.

Так был создан первый в Европе крупный военно-политический союз, в скором времени приведший к разделению континента на два враждебных блока.

Обострение противоречий между Россией и Австро-Венгрией на Балканах и резкое охлаждение отношений между Санкт-Петербургом и Берлином сделали, как уже отмечалось выше, невозможным продление Союза трех императоров, который обеспечивал нейтралитет России в случае возможной войны между Германией и Францией. В этих условиях у Бисмарка, больше всего на свете продолжавшего бояться войны Германии на два фронта, а поэтому и окончательного разрыва с Российской империей, возникла идея заключения так называемого «Перестраховочного договора». Так канцлер решил, опираясь на союз с Австро-Венгрией и Италией, направленный против Франции и России, «перестраховаться» путем заключения с Россией особого соглашения и тем самым предотвратить ее сближение с Францией. С другой стороны, и для России в тот момент, когда весьма обострились ее отношения с Великобританией, подобное соглашение становилось выгодным[7].

В результате 18 июня 1887 года в Берлине был подписан секретный русско-германский договор, который получил неофициальное название «Перестраховочный». По этому трактату обе стороны обязались сохранять благожелательный нейтралитет в случае войны одной из них с третьей державой. Это обязательство не относилось к войне против Австро-Венгрии или Франции, «если бы таковая возникла вследствие нападения на одну из последних держав одной из высоких договаривающихся сторон». Германия признавала «исторически приобретенные» права России на Балканском полуострове. Обе стороны обязались не допускать в этом регионе территориальных изменений без предварительной договоренности между собой и противодействовать любой попытке нарушить сложившееся там статус-кво. Договор признавал «европейское значение и взаимную обязательность» принципа закрытия Черноморских проливов для военных судов всех наций. Если бы Турция отступила от данного принципа, то Германия и Россия обязывались заявить ей о том, что они рассматривают ее как находящуюся в состоянии войны с той из держав, подписавших договор, которой действиями Турции был бы нанесен ущерб. Здесь явно имелась в виду Россия. В таком случае Турция лишалась преимуществ территориальной неприкосновенности, которую обеспечивали ей решения Берлинского конгресса 1878 года.

«Перестраховочный» договор имел и секретный протокол, по которому Германия обязалась соблюдать благожелательный нейтралитет и оказывать моральную поддержку России, если бы та была вынуждена «принять на себя защиту входа в Черное море» в целях ограждения своих интересов. Кроме того, Германия обязалась не давать согласия на восстановление на болгарском троне принца Баттенбергского. Характерно, что Бисмарк предлагал спрятать этот протокол «под двойное дно», т.е. хранить в особой тайне. Договор был заключен сроком на три года.

Заключив «Перестраховочный» договор, Бисмарк все же не добился свой цели, которая состояла в обеспечении безусловного нейтралитета России в случае возможной войны Германии с Францией. Да и сам этот трактат оказался весьма недолговечным. После ухода Бисмарка в отставку правительство Германии из опасения, что «Перестраховочный» договор может затруднить намечавшееся определенными кругами сближение Германии с Великобританией и дальнейшее укрепление союза с Австро-Венгрией, отказалось от его возобновления.

Тем временем в конце 80-х годов противоречия между недавними союзниками по Союзу трех императоров продолжали ухудшаться, в том числе и в области экономики. Чтобы подорвать русский государственный кредит, на германский фондовый рынок, согласно официальному заявлению германской стороны, «ввиду явно неустойчивого состояния русских финансов» было выброшено большое количество российских ценных бумаг, повышены пошлины на русский хлеб, ввозимый в Германию. Из Германии начала осуществляться массовая высылка сезонных рабочих, прибывших из русской Польши. Делалось все это в оскорбительной форме и демонстративно, буквально за несколько дней до прибытия в Берлин императора Александра III. Эти и другие меры давления на Россию с целью помешать ее сближению с Францией возымели обратный эффект: русские бумаги были вполне успешно проданы во Франции, где также было размещено и несколько российских займов.

Однако Бисмарк, запугивая и демонстративно унижая Россию, продолжал оставаться твердо убежденным в том, что война с этой великой державой противоречит коренным интересам рейха, и решительно выступал против воинственных планов германского генерального штаба. «Даже самый благоприятный исход войны не приведет к разложению основной силы России, которая зиждится на миллионах собственно русских… Эти последние даже если их расчленить международными трактатами, так же быстро вновь соединятся друг с другом, как частицы разрезанного кусочка ртути», — писал Бисмарк в 1888 году за два года до своей отставки.

После отставки Бисмарка в марте 1890 года в недрах немецкой дипломатии начал формироваться «новый курс» в европейской политике. Если «железный канцлер», как уже отмечалось, был убежденным приверженцем предотвращения непосильной для его страны войны на два фронта путем дипломатической изоляции Франции и подготовки локальной войны против нее при одновременном сохранении корректных отношений с Россией, то новый немецкий канцлер Л. фон Каприви счел задачу предотвращения войны на два фронта невыполнимой для германской внешней политики. Теперь германское внешнеполитическое ведомство стало исходить из предпосылки о неизбежности войны против Франции и России на два фронта. Исходя из этой доктрины, германское руководство поставило перед своими дипломатами задачу создать под эгидой Берлина такую группировку европейских держав, которая по своей мощи превзошла бы объединенные силы России и Франции.

Ключ к решению этой стратегической задачи находился в руках Лондона. Присоединение Британской империи к одной из коалиций существенно бы изменило геополитический расклад сил в Европе. Объективной предпосылкой для германо-английского сближения, казалось, могли послужить проблемы между давними соперниками — Российской и Британской империями на Балканском полуострове, в Персии, Афганистане и в некоторых других частях света. Этим попытались воспользоваться в Берлине. Воплощением политики Каприви на сближение с Туманным Альбионом стал договор между Германией и Англией, заключенный летом 1890 года. По нему Германия пошла на значительные территориальные уступки Лондону и передала ему ряд важных территорий в Африке, в том числе и в верховьях Нила, а в обмен Лондон передавал Берлину стратегически важный остров Гельголанд — ключ к воротам Северного моря, а также некоторые другие территории. Одновременно в Берлине демонстративно отказались возобновить договор о «перестраховке» с Россией.

Политика эта потерпела полный крах. Англичане в категорической форме отвергли все попытки втянуть их в Тройственный союз, а в 1894 году и сам Каприви был отправлен в отставку.

1 марта 1881 года после злодейского убийства Александра II российским императором стал Александр III. Для его внешней политики было характерно отчетливо выраженное стремление действовать как можно более осторожно, избегая любых внешних конфликтов. Это был единственный за всю многовековую историю России император, при котором страна не вела ни одной войны. Не случайно в народе Александр III получил прозвище «царь-миротворец».

Александр III в первые месяцы своего правления недвусмысленно демонстрировал готовность России к сближению с Германией и Австро-Венгрией, эти консервативные монархии он считал идеологически близкими династии Романовых. Именно Александр III в 1881 году подписал новый договор о Союзе трех императоров, продленный в 1884 году. Однако в 1882 году этот союз практически потерял свое значение из-за создания Тройственного союза в составе Германии, Австро-Венгрии и Италии. России здесь места не оказалось. Это заставляло российского императора, вопреки его личным симпатиям и идеологическим предпочтениям, задумываться о возможности сближения самодержавной России с республиканской Францией.

Этот процесс переосмысления основ внешней политики России был ускорен помимо указанных причин и тем, что во второй половине 80-х годов XIX века произошло новое резкое обострение франко-германских отношений, что, в свою очередь, заставило Францию искать пути к сближению с Россией. Со своей стороны и российское правительство понимало опасность чрезмерного усиления Германии и оказало Франции дипломатическую поддержку, когда в 1887 году в отношениях Франции и Германии произошло новое резкое обострение, вызванное так называемым «инцидентом Шнебеле».

Суть его такова: 21 апреля германские власти арестовали французского таможенного чиновника, эльзасца по происхождению, Шнебеле и обвинили его в «государственной измене», хотя Шнебеле был французским гражданином. Это была чистейшей воды провокация со стороны Германии с целью прощупать позицию России в отношении Франции. Французская печать начала в связи с этим массированную антигерманскую кампанию, пресса в Германии ответила той же монетой. Однако правящие круги Франции тогда к открытой войне готовы не были. В Париже и Берлине начались интенсивные дипломатические переговоры в целях разрешения инцидента, при этом Россия довольно недвусмысленно осудила действия Германии. В самый разгар конфликта французское правительство обратилось с призывом о помощи к нашей стране. В ответ на эту просьбу Россия не предоставила Бисмарку гарантий нейтралитета в случае нападения Германии на Францию и тем самым заставила его отступить. Именно это во многом и способствовало мирному разрешению конфликта: уже 30 апреля Шнебеле был освобожден, а вся ответственность за инцидент была переложена на местные германские власти.

Отношения между Россией и Германией еще более ухудшились после смерти Вильгельма I. Вступивший на престол новый германский кайзер Вильгельм II не разделял мнения своего отца и Бисмарка о необходимости сохранения договора с Россией. В германских военных кругах окончательно созрела мысль о необходимости скорейшей превентивной войны против России, пока она еще больше не нарастила свой военный потенциал. Прусская националистическая пресса стала открыто призывать к завоеванию Прибалтики, русской Польши, Украины и других наших территорий. Наконец, в 1890 году Германия окончательно отказалась от продления договора «перестраховки» с Россией.

Возобновление в 1891 году Тройственного союза и слухи, пусть и беспочвенные, о присоединении к нему Великобритании создали основу для заключения русско-французского политического соглашения. Российская дипломатия справедливо усматривала в отказе Германии возобновить договор о «перестраховке» намерение не только укрепить австро-германо-итальянский союз, но и привлечь к нему Англию.

Вот почему в конце 1880-х годов Российская империя встала на путь сближения с Францией, тем более что предпосылки для союза двух держав уже существовали. Французский капитал занимал все более прочные позиции в финансовой и промышленной сфере России, явно обозначились контуры военного сотрудничества между Парижем и Санкт-Петербургом, а тесные культурные связи между двумя странами существовали века. Теперь же обе страны приобрели и общие политические интересы в смысле противодействия общему агрессивному врагу — Германской империи. Что же касается общественного мнения России, то оно было давно настроено в пользу союза с Францией.

Идейный противник республиканской формы правления, Александр III довольно долго колебался, прежде чем кардинально изменить внешнеполитические приоритеты страны, но под влиянием профранцузских настроений в обществе и части правящих кругов, а также ввиду новой международной ситуации согласился на заключение русско-французского союза. Это соглашение было заключено 27 августа 1891 года в Париже в форме обмена письмами министров иностранных дел Франции и России. Согласно положениям этого соглашения, стороны условились консультироваться по всем вопросам, которые могут «угрожать всеобщему миру», а в случае, если одно из этих государств окажется под угрозой нападения, договориться о принятии совместных мер.

Чуть позднее Франция предложила расширить соглашение 1891 года, дополнив его четкими военными обязательствами. Таким образом, 17 августа 1892 года представители русского и французского генеральных штабов генерал-адъютант Н.Н. Обручев и дивизионный генерал Р. Буадерф подписали военную конвенцию.

Конвенция эта состояла из следующих положений, которые гласили:

«1. Если Франция подвергнется нападению со стороны Германии или Италии, поддержанной Германией, Россия употребит все войска, какими она может располагать для нападения на Германию. Если Россия подвергнется нападению Германии или Австрии, поддержанной Германией, Франция употребит все войска, какими может располагать для нападения на Германию.

2. В случае мобилизации войск Тройственного союза или одной из входящих в него держав, Франция и Россия немедленно, по получении известия об этом, не ожидая никакого предварительного соглашения, мобилизуют немедленно и одновременно все свои силы и двинут их как можно ближе к своим границам.

3. Действующие армии, которые должны быть употреблены против Германии, будут со стороны России — от 700 000 до 800 000 человек. Эти войска будут полностью и со всей быстротой введены в дело, так чтобы Германии пришлось сражаться сразу и на востоке и на западе.

4. Генеральные штабы обеих стран будут все время сноситься друг с другом, чтобы подготовить и облегчить проведение предусмотренных выше мер. Они будут сообщать друг другу в мирное время все данные относительно армий Тройственного союза, которые известны им или будут им известны. Пути и способы сношения во время войны будут изучены и предусмотрены заранее.

5. Ни Франция, ни Россия не заключат сепаратного мира.

6. Настоящая конвенция будет иметь силу в течение того же срока, что и Тройственный союз.

7. Все перечисленные выше пункты будут сохраняться в строжайшем секрете»[8].

Таким образом был заключен второй в Европе военно-политический союз, который окончательно разделил континент на два враждебных блока. Союз этот имел громадное значение для России, он выводил ее из международной изоляции, теперь у нашей страны появился серьезный и авторитетный союзник. Причем союзник, который мог помочь разрешить России не только военные, но и финансово-экономические проблемы. В отличие от германо-австро-итальянского, русско-французский союз имел сугубо оборонительный характер и имел силу только в течение того же срока, что и Тройственный союз. По сути, он был вынужденным ответом на недружественные действия Берлина и его союзников. И хотя раскол Европы на два враждебных блока был наиболее зримым предвестником грядущей войны, именно благодаря русско-французскому союзу континент смог два десятилетия прожить в относительном спокойствии.

Говоря о международной ситуации и о противоречиях между крупнейшими европейскими державами накануне Первой мировой войны, следует подчеркнуть, что они вовсе не ограничивались проблемами Старого Света. Последняя треть XIX века отмечена таким важным явлением, оказавшим огромное влияние на развитие международной ситуации, как колониальная экспансия крупнейших государств.

Ранее под классическое определение колонии подпадали лишь Алжир и Индия, в других же местах в Азии и Африке европейцы ограничивались созданием опорных пунктов на побережье, которые скорее выполняли функцию факторий, обеспечивающих товарообмен между метрополией и местными жителями. Однако экономический кризис 1877 года резко обострил конкуренцию между развитыми промышленными странами в сфере мировой торговли, а это побуждало европейцев искать новые рынки сбыта. Раньше всего к такому умозаключению пришли во Франции и Англии. В Лондоне к тому же поняли, сколь велико значение собственных сырьевых ресурсов во время гражданской войны в США в 1861-1865 годах, когда Британия фактически оказалась отрезанной от южных штатов, долгие десятилетия снабжавших бывшую метрополию хлопком.

К 90-м годам XIX века мир оказался окончательно поделен между «старыми» европейскими державами, первыми вступившими на путь активной колониальной экспансии, — Англией, Францией, Португалией, Голландией, Бельгией, Испанией. Что касается других крупных держав, то Россия была занята освоением своих бескрайних просторов в Сибири, а американцы покоряли Дикий Запад. Не у дел осталась лишь Германия, однако долго такая ситуация существовать не могла.

После создания Германской империи на берегах Рейна и Шпрее начался экономический бум. За несколько десятилетий германский экспорт увеличился во много раз. Соответственно активизировалась и германская колониальная экспансия. В 1883-1885 годах Германии удалось захватить несколько колоний на юго-западе Африки — в Того, Дагомее, но передел мира к этому времени уже приближался к своему завершению, «свободных» земель оставалось все меньше и меньше, да и особой ценности они не представляли. Недовольные таким положением дел, немцы открыто стали говорить о необходимости «справедливого» передела только что поделенного мира. Все это представляло смертельную опасность для Лондона как крупнейшей колониальной державы.

Существовал и еще один аспект, который в конце XIX — начале XX века резко обострил англо-германские отношения, — это обостряющееся не по дням, а по часам соперничество двух держав на море.

В столицах крупнейших государств мира заговорили о необходимости обладания сильным флотом в конце XIX века, после того как в 1890 году вышла в свет книга американского контр-адмирала А. Мэхэна «Влияние морской силы на историю». В ней впервые прозвучала мысль о том, что современное государство не может достичь поставленных перед ним историей целей, если не будет иметь превосходства на море. Согласно новой теории, военно-морскому флоту принадлежала решающая роль в любой войне, а завоевание господства на море рассматривалось как единственная цель, достижение которой означало не только победу над противником, но и мировое лидерство. Из этого делался и практический вывод: дабы не допустить разрыва связей по линии метрополия — колонии, нужны большие линейные корабли. Чуть позднее эту точку зрения, казалось, подтвердил и опыт ведения боевых действий на море. Например, потерпев поражение в битве при Цусиме и потеряв там практически весь флот, Россия проиграла и всю войну с Японией. То же самое можно сказать и об испано-американской войне 1898 года, в ходе которой американцы имели подавляющее преимущество на море.

В соответствии с теорией «морской силы» в качестве официальной доктрины английский парламент в 1889 году принял закон, по которому флот этой страны должен был превосходить по своей мощи флоты двух других наиболее сильных стран. Так началась новая фаза гонки вооружений на море и подготовки к очередному переделу мира.

Ответ Германии, которая в последней четверти XIX века начала громогласно заявлять о своем желании стать еще одной колониальной державой, не заставил себя долго ждать. В марте 1898 года по инициативе «отца германского флота» адмирала А. фон Тирпица Берлин принял «Закон о флоте», который предусматривал строительство целой серии мощных современных боевых судов, в том числе 11 эскадренных броненосцев. С регулярной периодичностью в 1900, 1906, 1908 и 1912 годах судостроительные программы рейха пересматривались в сторону увеличения, и по последнему закону численность германского флота предполагалось усилить до 41 линейного корабля и 20 броненосных крейсеров, не считая легких крейсеров и миноносцев[9].

Англичане ответили на этот вызов своей программой и поставили цель иметь на 60% больше линейных кораблей, чем у кайзера, а в 1909 году было решено на каждый немецкий линкор отвечать двумя британскими[10]. Не отставали от Лондона и Берлина и другие страны. К началу XX столетия увлечение маринизмом в Европе и Америке приняло такой характер, что гонка морских вооружений, по сути, не столько обеспечивала обороноспособность страны, сколько поддерживала национальный престиж. Особенно это хорошо видно на примере такой сухопутной страны, как Россия, которая с 1907 по 1914 год на 173,9% увеличила свои расходы на строительство флота[11].

Еще более обострила гонку вооружений на море революция в судостроении, которая началась после спуска на воду в 1907 году в Англии первого линкора нового типа — «Дредноута». Новый корабль по своему вооружению и тактико-техническим данным настолько превосходил предшествующие суда, что теперь все линейные корабли стали делиться на два типа — дредноуты и додредноуты, а сила флотов стала измеряться наличием в них кораблей нового поколения, ибо додредноуты в бою с ними были заведомо обречены на поражение. Тем самым фактически с этого года гонка вооружений на море началась с новой точки отсчета, и многие страны, главным образом Германия, посчитали, что у них появился уникальный шанс догнать долгое время находившуюся в отрыве Британию и поколебать ее многовековое безраздельное господство на просторах Мирового океана.

События, происходившие за многие десятки тысяч километров от европейских столиц, также самым непосредственным образом сказывались на изменении расклада сил в Старом Свете. Так, в 1904 году на Дальнем Востоке разразилась русско-японская война. Это была борьба двух стран за экономическое и политическое преобладание в Китае и Корее. Однако за спиной России и Японии стояли другие великие державы. Недовольные все более и более активной политикой России на Дальнем Востоке, Японию поддержали американское и английское правительства. Именно банки этих стран финансировали все военные приготовления Страны восходящего солнца[12]. А на борьбу с Токио русского царя подталкивали немцы, втайне надеявшиеся, что Россия завязнет в Тихоокеанском регионе и еще долгое время будет отстранена от европейских дел. К тому же отношения между Берлином и Лондоном на Дальнем Востоке были крайне непростыми[13].

Русско-японская война изменила расклад сил не только на Дальнем Востоке, но и в Европе. Поняв, что на восстановление ближайшего союзника после его унизительных поражений на сопках Маньчжурии и Цусиме потребуется достаточно долгое время, в Париже начали более интенсивно искать сближения с Лондоном. Итогом подобного хода развития событий стало подписание 8 апреля 1904 года договора о Сердечном согласии (Антанте) между Францией и Великобританией.

Договор этот состоял из двух частей — предназначенной для публикации и секретной. К примеру, в открытой декларации Франция отказывалась от любого противодействия Англии в Египте, а в ответ Англия предоставляла Франции свободу рук в Марокко. В секретной же части предусматривалась возможность ликвидации власти марокканского султана и самого этого государства. Кроме того, здесь решались и другие споры по колониальным вопросам между двумя странами.

Создание англо-французского Согласия наносило серьезнейший удар по интересам Германской империи, это было кардинальным сдвигом во всей расстановке сил на международной арене. Достаточно сказать, что теперь Лондон получил возможность вывести из Средиземного моря около 160 своих военных кораблей и перебросить их в район Северного моря — интересы британской короны на южном фланге теперь надежно защищали французы.

После оформления англо-французского союза творцы немецкой внешней политики поняли, что допустили непростительную ошибку, придерживаясь антирусской тактики. Неудачный ход событий для Санкт-Петербурга во время войны с Японией подвел немцев к мысли о возможности восстановить двусторонние дружеские отношения между двумя странами. Так, 15 октября 1904 года под давлением Берлина Австро-Венгрия заключила с Россией договор о «лояльном и абсолютном нейтралитете» в случае «неспровоцированной войны» со стороны третьей державы, а сама Германия заявила, что в пику Лондону будет снабжать углем российский флот, направляющийся из Балтики на Тихий океан. Более того, кайзер сообщил царю о готовности заключить с Россией союзный договор.

Руководство Российской империи, однако, не было готово к резкой перемене союзнической ориентации. Разрыв франко-русского союза означал не только ссору с Парижем, но и углубление конфликта с Англией и неизбежно поставил бы Россию на место младшего партнера Германской империи, зависящего от Берлина и в экономическом, и политическом отношениях.

После подписания соглашения о создании Антанты немцы решили «попробовать на прочность» крепость нового союза. В Берлине не могли спокойно смотреть, с какой бесцеремонностью французы устанавливают свое полное господство в Марокко, и стали подстрекать султана выступить против засилья Парижа. Более того, в недрах имперского министерства иностранных дел созрела идея начать настоящую войну против Франции. Внешнеполитическая ситуация, казалось, способствовала этому — Россия окончательно завязла на Дальнем Востоке, а англичане еще полностью не модернизировали свой флот и к тому же обладали немногочисленной добровольческой сухопутной армией.

Следуя своей задумке, кайзер публично призвал Англию и Францию отказаться от сделки в отношении Марокко, созвать по этому поводу международную конференцию при посредничестве американского президента Т. Рузвельта, а в случае отказа Парижа пойти на уступки прямо пригрозил ему войной.

Более того, почти одновременно с этими событиями на личной встрече Николая II и кайзера, проходившей 23-24 июля в финляндских шхерах близ острова Бьерке, последнему удалось убедить царя подписать русско-немецкий союзный договор. Свидание это было настолько секретным, что на нем не присутствовала даже свита кайзера Вильгельму. В балтийских шхерах Вильгельм взывал к духу Фридриха-Вильгельма III и других прусских августейших особ — друзей династии Романовых. Эта игра на нежных струнах души Николая принесла несомненные плоды, и договор о союзе двух держав был подписан.

В Бьеркском договоре имелось два очень важных пункта: во-первых, в случае если одно из государств подвергнется нападению европейской державы, второе обязывалось прийти ему на помощь всеми своими морскими и сухопутными силами, а во-вторых, Россия давала обещание привлечь к русско-германскому союзу Францию[14]. Вступи сей документ в силу, и в Европе под эгидой германского рейха был бы создан континентальный блок для борьбы против Англии, к которому неизбежно была бы вынуждена присоединиться и Франция. В Берлине очень надеялись, что англичане в период марокканского кризиса бросят своих новоиспеченных союзников и Антанте придет конец — отсюда и эскалация марокканского конфликта.

Грандиозные планы немцев потерпели полный крах: Бьеркский договор по возвращении царя на родину под давлением премьер-министра С.Ю. Витте и министра иностранных дел В.Н. Ламздорфа был дезавуирован российской стороной, русско-японская война закончилась подписанием Портсмутского мира, а англичане в период марокканского кризиса проявили себя как надежные союзники, полностью поддержав французов[15]. Созванная по инициативе кайзера международная Альхесирасская конференция по Марокко окончилась полным провалом для Германии и наглядно продемонстрировала всему миру глубокую дипломатическую изоляцию, в которой оказался Берлин.

Обидное поражение в русско-японской войне, в которой Токио поддержал Лондон, заставило и царскую дипломатию, и военную элиту задуматься о бесперспективности дальнейшей конфронтации с «владычицей морей»[16]. Исправить положение было непросто — уж слишком много проблем накопилось к началу XX века в русско-английских отношениях: здесь и Афганистан, и Персия, и Китай, и Средняя Азия, и Балканы, и Ближний Восток. Однако резкое обострение англо-германских отношений, безудержная гонка вооружений на море, начатая Берлином, заставили и британские правящие круги все чаще и чаще задумываться о необходимости нормализовать отношения с русскими. Тем более что дальневосточные проблемы между Россией и Англией были притуплены победой японского оружия и разгромом российского флота, а на Ближнем Востоке у обеих держав появился общий враг в лице Германской империи. На сближение с Англией Российскую империю подталкивал и целый ряд экономических факторов.

Первые свидетельства о намечаемом русско-английском сближении относятся к Альхесирасской конференции, а уже на следующий год Лондон заявил о своем желании вместе с Францией поучаствовать в предоставлении России крупного финансового займа. Двусторонние контакты еще больше оживились после назначения на должность министра иностранных дел сэра Э. Грея, который сразу высказался о своем стремлении немедленно решить все проблемы в русско-английских отношениях, о чем и уведомил своего коллегу в Санкт-Петербурге графа Ламздорфа. Ответным знаком из России стало назначение на пост министра иностранных дел сторонника сближения с Англией А.П. Извольского.

Русско-британские переговоры интенсифицировались с мая 1906 года. На них ревизии был подвергнут весь комплекс двусторонних отношений — раздел сфер влияния в Персии, Афганистане, Юго-Западном Тибете, режим мореплавания в черноморских проливах, обсуждались и многие другие проблемы, представлявшие взаимный интерес. Итогом этих консультаций стало подписание 31 августа 1907 года двустороннего соглашения, регламентировавшего разграничение сфер влияния Англии и России в Персии, Афганистане и Тибете[17]. Так были заложены основы согласия между Россией, Англией и Францией.

В итоге Европейский континент окончательно оказался расколот между Антантой — Россией, Францией и Англией — и блоком Центральных держав в составе Германской, Австро-Венгерской империй и Италии. Каждая из великих держав сделала свой выбор. Старая «добрая» Европа, Европа XIX века, окончательно перестала существовать. Человечество вступило в смутную эпоху глобальных конфликтов и мировых войн.

В системе европейских международных отношений начала XX века особое место занимали Балканы. Кто-то из видных политических деятелей образно назвал этот полуостров «пороховым погребом» Европы, и последующие события полностью подтвердили верность этого эпитета. Интересы слишком многих государств в чрезвычайно острой форме столкнулись в этой части континента, причем соперничество между великими державами здесь накладывалось на весьма непростые и запутанные отношения между самими балканскими государствами и народами, их населяющими.

В конце XIX века соперникам удалось урегулировать некоторые сложные противоречия на Балканах, да и то, как показали последующие события, ненадолго. Так, в мае 1897 года между Россией и Австро-Венгрией было достигнуто секретное соглашение о сохранении статус-кво на Балканском полуострове, которое было оформлено в виде обмена письмами между министрами иностранных дел Австро-Венгрии А. Голуховским и России М.Н. Муравьевым. Обе стороны, согласно этим договоренностям, давали обязательство поддерживать на Балканах статус-кво, а в случае невозможности его сохранения предполагалось заключить позднее специальное соглашение, которое, однако, не должно было касаться вопроса о Константинополе, Босфоре и Дарданеллах с прилегающими территориями.

Однако при заключении этого соглашения выявились и существенные противоречия между договаривающимися сторонами. Голдовский, намечая основы будущего соглашения, например, прямо потребовал узаконить присоединение территории уже оккупированных после Берлинского конгресса австрийцами Боснии и Герцеговины, а также Нови-Пазарского санджака к Австро-Венгерской империи. Между Яниной на юге и озером Скутари австро-венгерское правительство предлагало создать формально суверенное, но фактически находящееся от него в вассальной зависимости княжество Албания. Российский министр Муравьев в ответной ноте отклонил эти предложения, отметив, что «аннексия этих провинций подняла бы более широкую проблему, которая потребует специального рассмотрения». Подчеркнул министр и преждевременность постановки вопроса о статусе Албании, поскольку, по мнению российской стороны, он должен решаться самими балканскими странами. Таким образом, реальное значение этого двустороннего соглашения свелось лишь к формальному закреплению статус-кво на Балканах[18].

Но, что характерно, непомерные амбиции Вены на Балканах самым активным образом подогревались в Берлине. Более того, именно на Балканах немцы еще раз попытались испытать на прочность недавно созданную Антанту.

Потепление в русско-английских отношениях самым удручающим образом было воспринято в официальном Берлине. Особенно кайзера раздражала та подчеркнуто дружеская и сердечная атмосфера, в которой проходила встреча в Ревеле в июле 1908 года русского и английского государей Николая II и Эдуарда VII.[19] Именно после этой встречи Вильгельмом было сделано ставшее широко известным заявление, что если «они» захотят «нас» окружить, то Германия будет обороняться до конца.

Более того, в высших европейских сферах стали ходить упорные слухи о том, что на тайных совещаниях в Ревеле между министром иностранных дел России Извольским и английским монархом достигнута договоренность о совместном вмешательстве в турецкие события — это было время, когда Османскую империю сотрясала младотурецкая революция. Так вот, именно на почве балканских дел и решил на сей раз оценить глубину русско-английского сближения, а тем самым и прочность самой Антанты немецкий кайзер. Сами немцы, однако, не хотели становиться зачинщиками нового европейского конфликта и на роль провокаторов определили своих ближайших союзников — австрийцев.

Поводом для очередной перекройки политической карты Европы стала младотурецкая революция. Сначала болгарский царь Фердинанд Кобургский по договоренности с Австро-Венгрией 5 октября 1908 года провозгласил полную свою независимость, а еще через два дня австро-венгерский монарх в одностороннем порядке заявил о распространении суверенитета своей империи на Боснию и Герцеговину. Россия дала согласие на аннексию, но обусловила его указанием на европейский характер этого вопроса, т.е. потребовала передачи проблемы аннексии Боснии и Герцеговины на международное обсуждение и заявила о необходимости компенсации для целого ряда государств. Однако, получив свое, Вена и не подумала выполнять данные ею России обязательства. Более того, там начали готовить планы уничтожения своего злейшего врага и исторического союзника России — Сербии, планируя разделить эту страну между Австро-Венгрией, Болгарией и Румынией.

Австрийского кайзера в его планах активно поддержал и кайзер немецкий. 29 марта 1909 года в Австро-Венгрии была объявлена мобилизация пяти корпусов. В воздухе запахло войной. В этих условиях еще полностью не оправившаяся после поражения в войне с Японией Россия не стала обострять отношения с Австро-Венгрией и стоявшей тенью за ее спиной Германией, признала аннексию Боснии и Герцеговины и отказалась от требований созыва международной конференции.

Боснийский кризис до крайности ухудшил отношения между Санкт-Петербургом, с одной стороны, и Берлином и Веной — с другой. Именно после него призрак военной опасности постоянно стал витать над Старым Светом. Не успевал разрешиться один дипломатический скандал, как тут же возникал другой и третий. Однако задумка Вильгельма — показать России, кто хозяин в Европе и что ей не приходится ожидать поддержки от новых союзников, полностью провалилась. В Санкт-Петербурге сделали прямо противоположный вывод и стали еще более интенсивно укреплять военные и политические связи с Антантой. Действия Вильгельма не оставляли России выбора. Вернее, выбор был: или безусловно подчиниться воли Германии, причем без всякой надежды на компенсацию, или же, напротив, еще больше укрепить союз с Лондоном и Парижем. В России выбрали второе.

Как бы то ни было, несмотря на то, что в результате аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины России пришлось подчиниться ультимативным требованиям немцев и австрийцев, Вильгельму так и не удалось внести раскол в ряды Антанты.

Авантюра с аннексией Боснии и Герцеговины была призвана внести раскол в ряды Антанты, но в результате безответственных действий Вены стал трещать сам Тройственный союз. Расширяющаяся экспансия Австро-Венгрии на Балканах привела к тому, что наметилась стратегическая переориентация позиций Италии на европейской арене. Аннексия Боснии и Герцеговины вызвала резкое недовольство Рима, чем не преминула воспользоваться российская дипломатия.

В октябре 1909 года состоялся визит императора Николая II в Италию. Во время этого визита был сделан важный шаг на пути сближения Италии и России. 24 октября в местечке Раккониджи около Турина было заключено секретное итало-российское соглашение, по которому обе стороны обязывались стремиться к сохранению статус-кво на Балканах, а в государствах региона поддерживаться т.н. «принципа национальности», что было направлено против политики Вены. Правда, в соглашении содержалась и оговорка, что совместные действия России и Италии против политики других держав будут носить исключительно дипломатический характер. Стороны договорились также не заключать никаких соглашений по Балканам с третьей державой без участия другой стороны. Были также взаимно признаны сферы интересов друг друга: Италия заявила, что будет относиться благожелательно к интересам России в вопросе о Черноморских проливах, а Россия — к интересам Италии в Киренаике и Триполитании. Соглашение в Раккониджи стало одним из важнейших шагов отхода Рима от Тройственного союза, но в то же время оно подтолкнуло Италию к дальнейшей колониальной экспансии в Северной Африке.

Договорившись с великими державами на признание своих претензий на две оставшиеся у Турции африканские провинции — Триполитанию и Киренаику, 28 сентября 1911 года Италия предъявила Константинополю жесткий ультиматум с требованием в течение 24 часов дать согласие на оккупацию этих территорий своими войсками. Турецкое правительство ответило довольно примирительной нотой, явно выказывая стремление решить проблему мирным путем. Однако на следующий день, 29 сентября, Италия объявила туркам войну, а 5 ноября правительство этой страны опубликовало декрет об аннексии Триполитании и Киренаики.

Война в Северной Африке продлилась несколько месяцев и получила название «Триполитанской». Успех в ней сопутствовал более современной и хорошо технически вооруженной, по сравнению с османской, итальянской армии. В июле 1912 года в швейцарской Лозанне начались мирные переговоры между противоборствующими сторонами, и 15 октября был подписан секретный прелиминарный мирный трактат, по которому султан опубликовал особый фирман о даровании населению Триполи и Киренаики полной автономии. А еще через три дня был подписан и сам мирный договор, по которому военные действия между сторонами прекращались, а Турция обязывалась вывести все свои войска из Триполитании и Киренаики. Фактически Лозаннский договор превратил Триполитанию и Киренаику в итальянскую колонию, которой было дано новое название — Ливия. Так одна агрессия потянула за собой и другую.

Итало-турецкая война послужила стимулом для объединения ряда балканских государств в союз против Константинополя. Утром 9 октября 1912 года боевые действия против турок начала маленькая Черногория, а неделю спустя войну Турции объявили Сербия, Болгария и Греция. В этой войне турецкие войска потерпели быстрое и сокрушительное поражение. Уже в начале ноября болгарская армия стояла у стен древней византийской столицы, а 3 декабря было подписано перемирие. И хотя в феврале 1913 года боевые действия вновь возобновились, поражение Османской империи было безусловным. Согласно Лондонскому договору, почти вся территория Европейской Турции переходила к союзникам, и таким образом для балканских стран окончательно закончилось многовековое османское иго.

Разгром османской армии объеденными силами славянских государств и Греции нанес жестокий удар по интересам центральных держав. Стремясь расколоть блок балканских государств, Австро-Венгрия сделала все, чтобы посеять раздор в стане победителей. Сделать это было не так уж и трудно — между балканскими странами постоянно вспыхивали споры по поводу проблем, связанных с разделом «наследства» поверженной Османской империи. Вене и Берлину довольно быстро удалось привлечь на свою сторону русофобский режим болгарского царя Фердинанда из немецкой династии Кобургов. Несмотря на все попытки российской дипломатии уладить конфликт на Балканах, ее усилия сохранить единство славянских государств оказались тщетными. Польстившись на обещания Австро-Венгрии предоставить Софии финансовые кредиты и обширные территории за счет ее соседей, болгары 29 июня 1913 года вероломно напали на Сербию и Грецию. Так началась братоубийственная Вторая балканская война, которая окончательно положила конец мифу о солидарности славянских народов.

Болгарский режим рассчитывал на то, что Германия и Австро-Венгрия сумеют убедить Румынию сохранить нейтралитет в этом конфликте. Однако румыны пришли на помощь сербам и грекам и 10 июля ввели свои войска в Южную Добруджу. Сложившейся ситуацией воспользовалась Турция, которая присоединилась к своим недавним противникам и отбила у Болгарии Андрианополь. В этих условиях Австро-Венгрия отказалась предоставить какую-либо помощь еще недавно столь активно подстрекаемым ею болгарам, разгром которых в этой ситуации стал неизбежен. В поддержку Болгарии выступила лишь Россия, предложившая великим державам «провести против Турции военно-морскую демонстрацию»[20]. Но было уже поздно. 10 августа 1913 года в Бухаресте между балканскими государствами был подписан мир, по которому Болгария потеряла не только недавно завоеванные у Турции территории, но и часть своих исконных земель.

Вторая балканская война имела очень важные геополитические последствия. В регионе теперь сложилась новая политических расстановка сил, и вместо единого союза православных государств под эгидой России фактически образовались две группировки: Сербия, Греция и Румыния — с одной стороны, Болгария и Турция — с другой. Такая ситуация была крайне выгодна центральным державам.

После Второй балканской войны дипломатическая борьба двух главных противоборствующих в Европе группировок только обострилась: одни пытались примирить со своими христианскими соседями Болгарию и тем самым восстановить прежний блок Балканских государств, другие, наоборот, желали к болгаро-турецкой коалиции присоединить еще и Румынию. Если к этому прибавить проблему черноморских проливов, обладание которыми было исконной мечтой царского правительства, то неудивительно, что «пороховой погреб» Европы, каким считались Балканы, летом 1914 года все-таки взорвался и к ноябрю 1918 года под своими обломками похоронил четыре империи.

28 июня 1914 года в боснийском городе Сараево, столице Боснии и Герцеговины, сербским националистом Г. Принципом были убиты наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц-Фердинанд и его жена герцогиня София Гутенберг. Визит этой высочайшей особы в Боснию, где все еще не угасало народное возмущение недавней аннексией этой провинции Австро-Венгрией, пришелся на Видов день, один из самых траурных в истории южных славян — именно 28 августа 1389 года в битве на Косовом поле турки нанесли поражение сербским войскам и страна на долгие века утратила свою независимость. Само сербское правительство, хотя и догадывалось о заговоре, но не одобряло его, ибо страна была истощена двумя Балканскими войнами.

После семи выстрелов, потрясших Балканы, мир замер в ожидании шагов, какие решится принять в ответ венский и берлинский двор — воспользуются ли там убийством наследника престола, чтобы развязать войну против Сербии, или в очередной раз пронесет? Все европейские династии, все правительства и президенты Европы выразили престарелому австро-венгерскому монарху Францу Иосифу искренние соболезнования, в храмах всех стран были отслужены панихиды за упокой душ невинно убиенных супругов.

Австро-венгерский император за свою долгую жизнь перенес немало жестоких ударов судьбы: его брата Максимилиана, мексиканского императора, расстреляли повстанцы, единственный сын Рудольф покончил жизнь самоубийством вместе со своей возлюбленной Марией Вечерой при до сих пор не выясненных обстоятельствах, любимую его жену Елизавету сразила пуля убийцы. Что же касается отношений Франца Иосифа с его племянником Францем-Фердинандом, то всем было хорошо известно, что они были неприязненными: наследник женился на славянке — чешке, при дворе София всячески третировалась, брак наследника был признан морганатическим, а потому все дети Франца-Фердинанда были лишены права на венский престол, что, конечно, его крайне уязвляло. Похороны наследника и его жены прошли почему-то ночью и весьма скромно, дипломатический корпус на похороны приглашен не был. Это дало британской авторитетной газете «Таймс» полное основание ехидно заметить, что эрцгерцога похоронили «как собаку»[21]. Все это, казалось, давало основание европейским политикам надеяться на то, что больших политических последствий после сараевского убийства не последует. Но они просчитались.

После убийства Франца-Фердинанда в австрийской и германской прессе начала набирать обороты невиданная по своим масштабам антисербская и антирусская истерия. Обывателей убеждали в том, что нити заговора против Вены ведут в Белград, а оттуда в Санкт-Петербург. Все громче и громче раздавались голоса с требованием немедленно покончить с Сербией как «политическим фактором на Балканах».

Среди историков и политиков одно время шли многословные дискуссии о том, какая страна несет основную ответственность за развязывание невиданной доселе кровавой мировой бойни. Между тем достаточное количество документов на эту тему было опубликовано еще в 20-х годах, в том числе письмо министра иностранных дел Германии Г. фон Ягова немецкому послу в Лондоне князю К.М. Лихновскому. Подобно тому, как рассуждал глава германского внешнеполитического ведомства в июле 1914 года сразу же после убийства Франца-Фердинанда, в Берлине думали многие: «В основном Россия сейчас к войне не готова. Франция и Англия тоже не хотят сейчас войны. Через несколько лет, по всем компетентным предположениям, Россия уже будет боеспособна. Тогда она задавит нас своим количеством солдат; ее Балтийский флот и стратегические железные дороги уже будут построены. Наша же группа между тем все более слабеет. В России это хорошо знают и поэтому, безусловно, хотят еще на несколько лет покоя»[22]. Исходя из такой оценки геополитической ситуации, в Берлине решили, что настало время действовать.

Агрессивные настроения получили широкое распространение и в Вене. Вот что писал, например, начальник генерального штаба австро-венгерской армии К. фон Гетцендорф: «Два принципа были в резком конфликте друг с другом: либо сохранение Австро-Венгрии как конгломерата национальностей, который должен выступать в виде единого целого перед внешним миром и видеть свое общее благо под властью одного государя, или же рост отдельных независимых национальных государств, притязающих на свои этнические территории Австро-Венгрии и таким путем вызывающих разрушение монархии. Конфликт между двумя этими принципами, нараставший давно, достиг высшей стадии вследствие поведения Сербии. Его разрешения нельзя было откладывать»[23].

Тем не менее необходимо отметить, что хотя существовавшая в Австро-Венгрии влиятельная группа политических и военных деятелей действительно стремилась к войне, но к войне локальной, региональной — против Сербии, в самом крайнем случае против России, но никак против Франции и Британии, с которыми австрийцам делить, собственно, было нечего. Да и Сербия, чье поведение определялось полной уверенностью в поддержке со стороны Российской империи, к мировой войне также не стремилась.

После событий в Сараево в Вене две недели колебались по поводу мер, которые следует предпринять в дальнейшем. Все прекрасно понимали, что война против Сербии может вылиться в войну против России. Наиболее последовательно против решительных действий выступал влиятельный венгерский премьер-министр граф И. Тисса. 1 июля 1914 года он докладывал Францу Иосифу: «…я имел возможность поговорить с графом Берхтольдом (министр иностранных дел Австро-Венгрии. — В.Ш.) и узнал о его намерении использовать сараевское преступление как предлог для того, чтобы рассчитаться с Сербией. Я не скрыл от графа Берхтольда, что это, по моему мнению, было бы роковой ошибкой. Во-первых, мы до сих пор не имеем никаких оснований, по которым мы могли бы считать Сербию ответственной, и вызвать войну с государством, несмотря на удовлетворительные заявления его правительства. Мы оказались бы в самом невыгодном положении, предстали бы перед всем миром в роли нарушителей мира и начали бы большую войну в самых невыгодных условиях»[24].

В обстановке сомнений и нерешительности в Вене было решено запросить мнение главного союзника.

5 июля Вильгельм в своем дворце в Потсдаме принял австрийского посла Л. Сегени и на встрече с ним без обиняков заявил: «С выступлением против Сербии не мешкать!» Тут же был одобрен конкретный план расправы с Белградом. Расчет немцев был все тот же: если Россия не вступится за сербов, то в войне один на один Австро-Венгрия их разгромит, что пойдет на пользу центральным державам, а если же Россия заступится за своего исторического союзника, то разразится большая война в выгодных для Берлина условиях. Вот что сообщал в Вену об этой встрече сам Сегени: «Сначала он (Вильгельм. — В.Ш.) меня заверил в том, что ожидает с нашей стороны серьезного выступления против Сербии. По мнению императора Вильгельма, нельзя мешкать с этим выступлением. Позиция России будет во всяком случае враждебной, но он к этому готовился в течение ряда лет, и если дело дойдет до войны между Австро-Венгрией и Россией, то можем не сомневаться в том, что Германия выполнит свой союзный долг и будет стоять на нашей стороне…»[25].

На этой же встрече было решено выставить сербской стороне заведомо неприемлемый для нее ультиматум, отказ от выполнения которого послужил бы причиной вторжения австрийских войск в Сербию. Через два дня после Потсдамской беседы, 7 июля, состоялось заседание австро-венгерского Совета министров. Принимая во внимание позицию Берлина, «все присутствующие, однако, за исключением королевского венгерского председателя совета министров, придерживаются мнения, что чисто дипломатический успех, даже в том случае, если бы он закончился блестящим унижением Сербии, не имел бы ценности и поэтому нужно предъявить к Сербии настолько далеко идущие требования, чтобы можно было предвидеть их отклонение и тем самым радикальное разрешение вопроса путем военного вмешательства»[26].

Все это неопровержимо свидетельствует о том, что именно немцы сделали первый и решающий шаг к мировой войне, бесцеремонно подталкивая своих младших партнеров по коалиции к крайним мерам.

В то же время у союзников России по Антанте поначалу убийство наследника австрийского престола особой тревоги не вызвало. В Россию 20 июля на броненосце «Франс» прибыли с государственным визитом президент Франции Р. Пуанкаре и председатель совета министров Р. Вивиани, которые подтвердили свои союзнические обязательства в случае войны России с Германией. Именно поэтому уже готовый австрийский ультиматум Сербии решено было не вручать правительству Н. Пашича до тех пор, пока французская делегация не отбудет на родину, — таким образом, союзники лишались возможности быстро проконсультироваться по этому вопросу.

Ультиматум Австрии был вручен сербскому правительству только после того, как Кронштадт покинул французский президент, — 23 июля. Для ответа Белграду был дан срок в 48 часов. Ультиматум начинался со слов о попустительстве сербского правительства антиавстрийскому движению в Боснии и Герцеговине и обвинений официального Белграда в организации террористических актов, а далее следовали 10 конкретных требований.

Они гласили: «Не допускать никаких публикаций, возбуждающих ненависть и презрение к монархии (австро-венгерской. — В.Ш.) и проникнутых общей тенденцией, направленной против ее территориальной неприкосновенности.

Немедленно закрыть общество, называемое «Народная Одбрана», конфисковать все средства пропаганды этого общества и принять те же меры против других обществ и учреждений в Сербии, занимавшихся пропагандой против австро-венгерской монархии. Королевское (сербское. — В.Ш.) правительство примет необходимые меры, чтобы воспрепятствовать образованию вновь таких обществ.

Незамедлительно исключить из действующих в Сербии программ учебных заведений, как в отношении личного состава учащихся, так и в отношении способов обучения, все то, что служит или могло бы служить распространению пропаганды против Австро-Венгрии.

Удалить с военной и административной службы вообще всех офицеров и должностных лиц, виновных по отношению к австро-венгерской монархии, имена которых австро-венгерское правительство оставляет за собою право сообщить сербскому правительству вместе с указанием совершенных ими деяний.

Допустить сотрудничество в Сербии австро-венгерских органов в деле подавления революционного движения, направленного против территориальной неприкосновенности монархии.

Провести судебное расследование против участников заговора 15 июня, находящихся на сербской территории, причем лица, командированные австро-венгерским правительством, примут участие в розысках, вызываемых этим расследованием».

Помимо того, австрийцы потребовали срочно арестовать коменданта В. Танкосича и М. Цыгановича — сербских государственных чиновников, скомпрометированных результатами сараевского расследования; принять действительные меры к воспрепятствованию оказания содействия сербскими властями в незаконной торговле оружием и взрывчатыми веществами через границу и уволить, подвергнув суровому наказанию, чинов пограничной службы в Шабаце и Ложнице, виновных в том, что оказали содействие руководителям сараевского покушения, облегчив им переезд через границу; дать австро-венгерскому правительству объяснение по поводу заявлений высших сербских чинов как в Сербии, так и за границей, которые, несмотря на занимаемое ими официальное положение, позволили себе после покушения 15 июня высказаться во враждебном по отношению к австро-венгерской монархии тоне и без замедления уведомить австро-венгерское правительство об осуществлении указанных в предыдущих пунктах мер.

Срок на выполнение ультиматума австро-венгерское правительство предоставило до 18 час. 12 (25) июля[27].

Этот документ фактически являлся провокацией, особенно в той его части, в которой требовалось предоставить австрийским властям право провести следствие по делу об убийстве наследника австрийского престола на территории Сербии. Нота специально была составлена таким образом, чтобы ни одно уважающее себя независимое государство не могло ее принять.

После получения ультиматума сербское правительство обратилось за помощью к России. «Нам дают 48-часовой срок для принятия всего, в противном случае австро-венгерская миссия выедет из Белграда, — сообщал 24 июля Николаю II сербский регент королевич Александр. — Мы готовы принять те требования, которые совместимы с [далее в документе пропуск. — В.Ш.] солидного государства, а также и те, кои Ваше Величество, по ознакомлении с ними, посоветует нам принять… Мы не можем защититься. Посему молим Ваше Величество оказать нам помощь возможно скорее»[28].

Когда 24 июля телеграмма о событиях на Балканах легла на стол российского министра иностранных дел С.Д. Сазонова, тот воскликнул в сердцах: «Это европейская война!» В тот же день состоялось заседание Совета министров, на котором сербам предлагалось в ответе на австрийскую ноту проявить умеренность. Во втором пункте этого постановления даже говорилось: «Одобрить предположение министра иностранных дел посоветовать сербскому правительству на случай, если положение Сербии таково, что она собственными силами не сможет защищаться против возможного вооруженного наступления Австро-Венгрии, не противодействовать вооруженному вторжению на сербскую территорию, если таковое вторжение последует, и заявить, что Сербия уступает силе и вручает свою судьбу решению великих держав»[29]. Одновременно министр встретился с германским послом Ф. Пурталесом в надежде побудить Берлин миротворчески воздействовать на австрийцев.

Следует обратить пристальное внимание на ту политику, какую вел официальный Лондон в самый разгар июльского кризиса. Сразу же после убийства наследника австрийского престола глава британской дипломатии сэр Грей выразил Вене глубокие сожаления, а затем на долгое время замолчал. Лишь 6 июля на встрече с германским послом в Лондоне Грей намекнул, что Англия не допустит уничтожения Франции. О России не было сказано ни слова. Еще через три дня Грей заявил все тому же послу князю Лихновскому, что Англия не связана какими-либо союзными обязательствами ни с Россией, ни с Францией и сохраняет свободу рук. При этом он излучал оптимизм. Интересно, что и австрийскому послу в Лондоне Грей говорил об ущербе мировой торговле, который может нанести война между четырьмя великими европейскими державами — Австро-Венгрией, Германией, Россией и Францией. О вероятном участии пятой великой державы — Англии — ни слова. Посол Австро-Венгрии в Берлине Сегени передавал в Вену: «…германское правительство считает, что имеются верные признаки того, что Англия не приняла бы сейчас участия в войне, возникшей ради какой-либо балканской страны, даже если бы дошло до войны с Россией и даже, может быть, с Францией».

Таким образом, у Берлина сложилось стойкое убеждение, что Лондон не будет вмешиваться в балканский конфликт, и это только придавало агрессивности и самонадеянности кайзеру[30].

В назначенный срок сербы подготовили ответ на австрийский ультиматум. Ответная нота была составлена в крайне примирительных и дипломатичных тонах. Из десяти пунктов требований Вены было принято девять, сербы отказались только допустить, чтобы следствие по убийству Франца-Фердинанда вели австрийские чиновники — это было бы расценено всем миром как отказ Сербии от собственного суверенитета. Да и отказ этот был выражен в весьма примирительных выражениях: «Королевское правительство должно признаться, что оно не отдает себе ясного отчета в смысле и значении просьбы императорского и королевского правительства о том, чтобы Сербия обязалась допустить на своей территории сотрудничество органов императорского и королевского правительства, но заявляет, что оно допустит сотрудничество, соответствующее нормам международного права и уголовного судопроизводства, равно как добрососедским отношениям между обоими государствами»[31].

Однако тем не менее австрийский посланник в Белграде барон В. Гизль, убедившись, что сербы не принимают один из пунктов ультиматума, затребовал свои паспорта и немедленно покинул Белград.

С тех пор события начали развиваться по нарастающей. В ответ на объявление Австро-Венгрией войны Сербии 28 июля и обстрела Белграда Россия объявила мобилизацию в приграничных с Австро-Венгрией районах.

На следующий день англичане открыли карты, заявив Лихновскому, что Англия будет оставаться безучастной только до тех пор, пока конфликт будет ограничен Австро-Венгрией и Россией, если же в него окажется втянута и Франция, то Лондон долго оставаться в стороне не намерен. Это заявление произвело в Берлине шок, а кайзер был просто взбешен. Вместо войны только против России и Франции немцам теперь предстояло воевать и против Англии, полностью господствовавшей на море и имевшей за счет обширных колоний значительные людские и сырьевые ресурсы. Вдобавок к этому, воевать на стороне центральных держав отказалась и участница Тройственного союза Италия, объявив, что в данном случае речь не идет об агрессии против Австро-Венгрии какой-либо державы, а поэтому она отказывается выполнять свои обязательства по Тройственному союзу.

30 июля император Николай II подписал указ о всеобщей мобилизации в России. Германия потребовала от России прекратить мобилизацию. Поражает цинизм и двуличие, с каким главный подстрекатель войны Вильгельм обращался к русскому царю и требовал прекратить принятия вполне обоснованных со стороны России оборонительных мер. «В ответ на твое обращение к моей дружбе и на твою просьбу о содействии я приступил к посредническим действиям между твоим и австро-венгерским правительствами. В то время как эти действия еще продолжались, твои войска были мобилизованы против Австро-Венгрии, моей союзницы, благодаря чему, как я уже тебе указал, мое посредничество почти потеряло реальное значение. Тем не менее я продолжал действовать; сейчас я получил достоверные известия о серьезных военных приготовлениях на моей восточной границе. Ответственность за безопасность моей империи вынуждает меня принять предупредительные меры защиты. В моих усилиях сохранить всеобщий мир я дошел до крайних пределов. Ответственность за бедствие, угрожающее всему цивилизованному миру, падет не на меня. В настоящий момент все еще в твоей власти предотвратить его. Никто не угрожает могуществу и чести России, и она свободно может выждать результатов моего посредничества. Моя дружба к тебе и твоему государству, завещанная мне дедом на смертном одре, всегда была для меня священна, и я не раз честно поддерживал Россию в моменты серьезных для нее затруднений, в особенности во время последней войны. Европейский мир все еще может быть сохранен тобой, если Россия согласится приостановить военные мероприятия, угрожающие Германии и Австро-Венгрии», — телеграфировал Вильгельм Николаю 31 июля.

1 августа в семь часов вечера посол Германской империи в Санкт-Петербурге граф Пурталес пришел в особняк министерства иностранных дел на Певческом мосту в последний раз. И он, и министр Сазонов заметно нервничали. Посол трижды повторил свой вопрос: прекратит ли Россия всеобщую мобилизацию, и трижды из уст министра услышал категорическое: «Нет». И тогда немец вручил ноту с объявлением войны.

Она гласила: «Императорское правительство старалось с начала кризиса привести его к мирному разрешению. Идя навстречу пожеланию, выраженному Его Величеством Императором Всероссийским, Его Величество Император Германский в согласии с Англией прилагал старания к осуществлению роли посредника между венским и петербургским кабинетами, когда Россия, не дожидаясь их результата, приступила к мобилизации всей совокупности своих сухопутных и морских сил. Вследствие этой угрожающей меры, не вызванной никакими военными приготовлениями Германии, Германская империя оказалась перед серьезной и непосредственной опасностью. Если бы императорское правительство не приняло мер к предотвращению этой опасности, оно подорвало бы безопасность и самое существование Германии. Германское правительство, поэтому, нашло себя вынужденным обратиться к правительству Его Величества Императора Всероссийского, настаивая на прекращении помянутых военных мер. Ввиду того, что Россия отказалась удовлетворить это пожелание и выказала этим отказом, что ее выступление направлено против Германии, я имею честь, по приказанию моего правительства, сообщить Вашему Превосходительству нижеследующее: Его Величество Император мой Августейший Повелитель от имени Империи, принимая вызов, считает себя в состоянии войны с Россией»[32].

Интересно отметить, что эта нота была составлена в Берлине в двух вариантах, более жестком и более мягком. Пурталес, испытывая нервное перенапряжение и замешательство, вручил оба. На глазах посла показались слезы, они скатились по его сморщенным щекам и бороде. Ведь он принадлежал к потомственной аристократии, тесно связанной с аристократией российской. Смутное предчувствие, что война между династиями Романовых и Гогенцоллернов не кончится добром по крайней мере для одной из них, его мучительно тревожило. Подойдя к окну, посол разрыдался; потом, взяв себя в руки, обнял Сазонова и вышел из кабинета.

Вызывает удивление то, с какой поспешностью Берлин объявил войну Российской империи. Это произошло вопреки планам военных, которые в качестве первоочередной задачи предусматривали разгром Франции на Западном фронте, и отсрочка от вступления в войну России, таким образом, им была только на руку. Сей ход, думается, диктовался особенностью внутриполитической ситуации в Германии: немецким политикам было куда выгодней заявить своим согражданам, что в Европе началась война против варварского царского самодержавия за торжество идеалов свободы и демократии, а не затеян новый передел мира в интересах Второго рейха.

В тот же самый день 1 августа 1914 года, используя совершенно надуманный предлог о провокациях со стороны французских пограничников и мнимых налетах французской авиации на спящих бюргеров, немецкий канцлер составил текст объявления войны Франции. Нота была вручена французской стороне под вечер 3 августа, вслед за этим немецкие войска начали наступление на Париж через территорию нейтральных Бельгии и Люксембурга.

После этого немцам необходимо было объяснить всему миру, почему они столь вероломно напали на Бельгию, чей нейтралитет давно был признан всеми ведущими европейскими державами, в том числе и самой Германией. Для начала канцлер Т. Бетман-Гольвег публично назвал международный договор о нейтралитете Бельгии «клочком бумаги», а затем официальные лица Германии заявили о якобы готовящемся в эту страну вторжении французской армии и ультимативно потребовали пропустить в Бельгию для отражения «агрессии» немецкие войска. На размышление бельгийским властям давались сутки.

Бельгийцы не подчинились диктату вероломного соседа и обратились за помощью к главам Антанты. «Королевское правительство твердо решило оказать сопротивление всеми средствами, имеющимися в его распоряжении, — уведомил посланников Великобритании, Франции и России министр иностранных дел Бельгии А. Давиньон. — Бельгия обращается к Англии, Франции и России, чтобы они совместно, как державы-покровительницы, защитили ее территорию. Должно согласовать и объединить действия, дабы воспротивиться насильственным мерам, принятым Германией против Бельгии, и в то же время гарантировать сохранение в будущем независимости и целости Бельгии. Бельгия счастлива заявить, что она обязуется защищать укрепления»[33].

Только самым последним 4 августа 1914 года под предлогом защиты нейтралитета маленьких и беззащитных Бельгии и Люксембурга на стороне своих союзников по Антанте выступил Лондон вместе со всеми своими доминионами — Канадой, Индией, Австралией, Южноафриканским союзом. Так война приняла подлинно мировой характер.

В последнее время российские историки и политики, обращаясь к далеким временам 1914 года, в качестве иллюстрации недальновидности внешней политики России, сделавшей ставку на союз с демократическими Францией и Англией, приводят мысли, высказанные видным российским государственным деятелем П.Н. Дурново. В своей «Записке» в феврале 1914 года этот сторонник русско-немецкого союза пророчески предвидел негативные последствия участия России в войне против Германии.

«…После войны (русско-японской. — В.Ш.) наша дипломатия совершила крутой поворот и определенно стала на путь сближения с Англией. В орбиту английской политики была втянута Франция, образовалась группа держав тройственного согласия, с преобладающим в ней влиянием Англии, и столкновение с группирующимися вокруг Германии державами сделалось рано или поздно неизбежным…

Сколько-нибудь внимательно вдумываясь и присматриваясь к происшедшим после Портсмутского договора событиям, трудно уловить какие-либо реальные выгоды, полученные нами в результате сближения с Англией, — пишет Дурново и в качестве примера приводит ситуацию на Дальнем и Ближнем Востоке, а также на Балканах.

…Итак, англо-русское сближение ничего реально-полезного для нас до сего времени не принесло. В будущем оно неизбежно сулит нам вооруженное столкновение с Германией…

При таких условиях борьба с Германией представляет для нас огромные трудности и потребует неисчислимых жертв. Война не застанет противника врасплох, и степень его готовности, вероятно, превзойдет самые преувеличенные наши ожидания. Не следует думать, чтобы эта готовность проистекала из стремления самой Германии к войне. Война ей не нужна….

Главная тяжесть войны, несомненно, выпадет на нашу долю, так как Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна, а Франция, бедная людским материалом, при тех колоссальных потерях, которыми будет сопровождаться война при современных условиях военной техники, вероятно, будет придерживаться строго оборонительной тактики. Роль тарана, пробивающего самую толщу немецкой обороны, достанется нам, а между тем сколько факторов будет против нас и сколько на них нам придется потратить и сил, и внимания.

Готовы ли мы к столь упорной борьбе, которою, несомненно, окажется будущая война европейских народов? На этот вопрос приходится, не обинуясь, ответить отрицательно…

Жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются и дают полное основание для мирного сожительства этих двух государств…

Не следует упускать из вида, что Россия и Германия являются представительницами консервативного начала в цивилизованном мире, противоположного началу демократическому, воплощаемому Англией и, в несравненно меньшей степени, Францией…

С этой точки зрения борьба между Германией и Россией, независимо от ее исхода, глубоко нежелательна для обеих сторон, как, несомненно, сводящаяся к ослаблению мирового консервативного начала, единственным надежным оплотом которого являются названные две великие державы. Более того, нельзя не предвидеть, что, при исключительных условиях надвигающейся общеевропейской войны, таковая, опять-таки независимо от ее исхода, представит смертельную опасность и для России, и для Германии. По глубокому убеждению… в побежденной стране неминуемо разразится социальная революция, которая, силою вещей, перекинется и в страну-победительницу…

Особенно благоприятную почву для социальных потрясений представляет, конечно, Россия, где народные массы, несомненно, исповедуют принципы бессознательного социализма…

Россия, несомненно, будет ввергнута в анархию, пережитую ею в приснопамятный период смуты 1905-1906 годов. Война с Германией создаст исключительно благоприятные условия для такой агитации…

Как это ни странно может показаться на первый взгляд… но и Германии в случае поражения предстоит пережить не меньшие социальные потрясения. Слишком уж тяжело отразится на населении неудачная война, чтобы последствия ее не вызывали на поверхность глубоко скрытые сейчас разрушительные стремления…

Совокупность всего вышеизложенного не может не приводить к заключению, что сближение с Англией никаких благ нам не сулит, и английская ориентация нашей дипломатии по своему существу глубоко ошибочна. С Англией нам не по пути, она должна быть предоставлена своей судьбе, и ссориться из-за нее с Германией нам не приходится.

Тройственное согласие — комбинация искусственная, не имеющая под собой почвы интересов, и будущее принадлежит не ей, а несравненно более жизненному тесному сближению России, Германии, примиренной с последнею Франции и связанной с Россией строго оборонительным союзом Японии. Такая лишенная всякой агрессивности по отношению к прочим государствам политическая комбинация на долгие годы обеспечит мирное сожительство культурных наций, которому угрожают не воинственные замыслы Германии, как силится доказать английская дипломатия, а лишь вполне естественное стремление Англии во что бы то ни стало удержать ускользающее от нее господство над морями. В этом направлении, а не в бесплодных исканиях почвы для противоречащего самым своим существом нашим государственным видам и целям соглашения с Англией, и должны быть сосредоточены все усилия нашей дипломатии…» — завершает свою записку Дурново[34].

Отдавая должное несомненному дару предвидения автора, трудно согласиться с его основным выводом. Документы, обнаруженные в немецких архивах в последнее десятилетие учеными из различных стран, в том числе и автором этих строк, неопровержимо свидетельствуют о том, что накануне 1914 года германское руководство в качестве основной своей цели поставило внешнеполитическую экспансию на Восток, которая предусматривала отторжение от Российской империи огромнейших территорий в Прибалтике, Польше, Украине и Белоруссии, Кавказе, навязывание России кабального торгового договора. Это, собственно, и было подтверждено в Брест-Литовске в марте 1918 года, даже тогда, когда судьба самой Германии висела на волоске и она стояла на краю бездонной пропасти. В Берлине никто и никогда не тешил себя консервативными и монархическими иллюзиями, здесь руководствовались исключительно понятиями национального интереса, пусть и ложно понятого. Нашей стране была уготована даже не участь младшего партнера, а аграрно-сырьевого придатка Второго рейха, призванного обслуживать все возрастающие потребности германских бюргеров. Союз Германии и России был возможен только на условиях фактического отказа последней от своего суверенитета.

В 1914 году у России уже не было поля для маневра. В случае нейтралитета в грядущей европейской войне страна в лучшем случае превратилась бы в сателлита Германии, распрощавшись с ролью великой державы. В худшем случае после неизбежного военного разгрома Франции наступила бы очередь России. Национальная экономика страны, в которой огромное место принадлежало французскому, бельгийскому, британскому капиталу, просто перестала бы существовать.

Ставка на Антанту давала, пусть и призрачную, возможность России сохранить себя в качестве одного из основных игроков на международной арене. И трудно предсказать, как бы сложилась судьба страны, если бы не события октября 1917 года. Всего лишь несколько месяцев нужно было продержаться России, чтобы выйти из войны триумфальной победительницей. В том, что получилось иначе, наших союзников винить нельзя. Судьба Российской империи была решена не на полях сражений, не за столом переговоров, а в собственном тылу, на улицах бунтующего Петрограда.

Батальоны вступают в бой

Военные планы противников накануне Первой мировой войны — «Блицкриг» Шлиффена — Стратегический план Австро-Венгрии — Русский ответ Шлиффену — Планы союзников по Антанте — Военные действия в 1914 году на Западном фронте — Пограничное сражение — Марнская битва — «Бег к морю» — Сражение во Фландрии — Восточный фронт в 1914 году — Восточно-Прусская операция — Наступление Юго-Западного фронта в Карпатах — Сражения в Польше — Война на периферийных фронтах — Бои за Белград — Взятие Циндао — Российская армия на Кавказском фронте — Война на океанских просторах

Рано утром 2 августа 1914 года войска немецкого рейхсвера, еще не закончив своей мобилизации, вторглись в пределы Великого герцогства Люксембург, нейтралитет которого обеспечивался целой серией международных правовых договоров. В ночь на 4 августа германские войска начали операцию по захвату Бельгии — королевства, «вечный» нейтралитет которого также гарантировали все великие европейские державы, в том числе и Пруссия.

Именно так началось осуществление немцами своего плана ведения военных действий, который получил название «плана Шлиффена». Впервые план стратегического развертывания германской армии и замысел ведения войны Альфреда фон Шлиффена был сформулирован самим начальником имперского генштаба в 1905 года, а затем он подвергался частичным изменениям.

Основной идеей плана Шлиффена, который в своей основе зиждился на необходимости ведения Германией войны на два фронта — против России на востоке и против Франции на западе, — было «массирование возможно больших сил на французском фронте с целью быстрого уничтожения французских армий и выставление первоначально против России только необходимых для совместного участия с австрийцами войск»»[35].

План Шлиффена в своей сути основывался на замысле гигантского решающего сражения, в котором армия противника подлежала уничтожению одним мощным ударом, — т.е. молниеносной войны, или «блицкрига»[36]. Всего на начальном этапе войны против Франции предполагалось использовать 85% всех сухопутных сил рейха. Сооруженная французами после франко-прусской войны мощная 200-км укрепленная линия на границе двух стран Верден — Туль — Эпиналь — Бельфор заставила Шлиффена в последнем варианте плана искать оперативного решения в обходе ее с севера через Бельгию. Главная масса германских сил в составе 23 полевых и 12,5 резервного корпусов и 8 кавалерийских дивизий с исходной линии развертывания Крефельд — Мец должна была выйти на линию Дюнкерк — Верден. Южнее для обеспечения левого фланга в Лотарингии, кроме гарнизонов Меца и Страсбурга, развертывалось 3,5 полевого и 1,5 резервного корпуса и 3 кавалерийские дивизии. Левее их на верхнем Рейне — 3,5 ландверной бригады и в верхнем Эльзасе 1 ландверная бригада. Опорным пунктом для прикрытия левого фланга должна была служить крепость Мец, которая была значительно расширена, укреплена и укомплектована крупным гарнизоном с большим количеством тяжелой артиллерии.

Эти германские силы должны были наступать тремя большими группами, из которых важнейшее оперативное значение приобретала правофланговая группа. Она состояла из 8 армейских корпусов и 5 кавалерийских дивизий и наступала уступами в направлении на Брюссель — Намюр. Девятый корпус должен был позже примкнуть к левому флангу этой группы после ее перехода через реку Маас. Наступление этой группы должно было вестись форсированным маршем, дабы пройти между Антверпеном и Намюром раньше столкновения с французской армией. За корпусами правой группы уступом справа наступали 7 резервных корпусов, которые предназначались для окружения Антверпена и для обеспечения маневра справа, т.е. отражения возможной контратаки со стороны британской и бельгийской армий. С той же целью предполагалась перебросить еще 2 полевых корпуса по железной дороге из Лотарингии.

Средняя группа обходной массы состояла из 6 полевых корпусов и 1 резервной дивизии за правым флангом группы и направлялась на участок река Маас — Намюр — Мезьер. Южная группа из 8 полевых корпусов и 2 кавалерийских дивизий — на участок Маас — Мезьер-Верден. 5 резервных корпусов, опираясь на крепость Мец, прикрывали левый фланг германского маневра со стороны французов, которые могли угрожать с линии Туль — Верден. Сзади, за средней и южной группами, по обоим берегам Мааса следовали 10 и 6 ландверных бригад.

Германским штабом предполагалось, что как только средняя группа переправится через реку Маас, на левом берегу в общей сложности развернется 15-17 полевых корпусов, которым будет поставлена задача обойти левый фланг французов. Когда рейхсверу удастся проникнуть через линию бельгийских и северных французских крепостей и преодолеть Арденны, положение германцев, по мнению Шлиффена, станет выгоднее положения французов, если последние перейдут в контрнаступление. Если же французы, отказавшись от контрудара, будут искать решения в обороне, то они займут расположение позади реки, уперев левый фланг в Парижский укрепленный лагерь. В таком случае предполагалось, что германские армии будут атаковать по всему фронту. Окончательный удар Шлиффен предполагал нанести, обойдя Париж западнее и южнее. «Необходимо обязательно стремиться ударом в левый фланг французов оттеснить их в восточном направлении на их крепости на реку Мозель, за горный хребет Юры, к границе Швейцарии, где французская армия должна быть окончательно уничтожена. Самое существенное условие для достижения германцами такого результата операций заключается в образовании сильного правого крыла, посредством которого германцы должны были наносить французам удар; и непрерывным преследованием (тем же мощным крылом) все время их добивать», — говорилось в немецком плане[37].

Шлиффен рассчитывал, что сосредоточения главных германских сил на правом крыле можно было достичь только за счет левого фланга всего германского развертывания на французском фронте. Этому флангу в составе 3 полевых и 1 резервного корпусов и 3 кавалерийских дивизий предстояло выдержать борьбу с превосходящими силами французов, которые предполагалось притянуть на себя в возможно большем количестве посредством энергичного наступления на Нанси при поддержке со стороны гарнизона крепости Мец. Задача левого германского крыла сводилась к стремлению как можно меньшими германскими силами сковать здесь возможно более крупные силы французской армии. Только при таких обстоятельствах реально было рассчитывать на успешное выполнение правым крылом поставленной задачи, а в решительном сражении на левом берегу Мозеля должны были принять участие 25 германских полевых корпусов[38].

Одним словом, основная суть плана Шлиффена состояла в решении атаковать Францию не через франко-германскую границу, вдоль которой были расположены хорошо укрепленные крепости, а нарушив нейтралитет Бельгии, Люксембурга, если потребуется, то и Голландии, обойдя тем самым французские войска справа и выйдя им в тыл. Движение немецких армий должно было уподобиться закрывающейся двери: их слабый левый фланг стоял на месте, а чем ближе к правому флангу, тем количество корпусов увеличивалось, а двигаться они были должны быстрее.

Автор блицкрига ушел в отставку в 1906 году, за 8 лет до начала войны. «Не ослабляйте моего правого фланга!» — успел прошептать генерал-фельдмаршал окружавшим его на смертном одре особо доверенным офицерам генерального штаба. Преемником Шлиффена был назначен Г.И. Мольтке-младший, племянник фельдмаршала Г.К. Мольтке — триумфатора франко-прусской войны.

В течение этих 8 лет германский план операций, сохранив основную идею плана Шлиффена, подвергся ряду небольших изменений. Например, Мольтке после русско-японской войны признал необходимым учесть быстрое восстановление русских сил и их мобилизационных возможностей, а поэтому в Восточной Пруссии Мольтке решил развернуть 3 полевых корпуса и 1 резервный. На французском фронте, опасаясь наступления французов, он постепенно стал усиливать левое крыло германского развертывания, и к началу 1914 года оно состояло уже из 8 корпусов.

Что же касается Восточного фронта против России, то там еще со времени принятия в 1905 году шлиффеновского плана задача германских войск носила характер стратегической обороны. Только 15% сухопутных сил Германии предполагалось разместить против России на первом этапе войны. Сосредоточиваемые в Восточной Пруссии войска образовали 8-ю армию, которая должна была задерживать вторжение русских сил и замедлить их наступление к Нижней Висле до переброски главных сил германцев с Западного фронта после поражения французов. Начало такой переброски намечалось через 6 недель от начала операций на западе.

До тех пор пока французы не будут окончательно разбиты, главная тяжесть борьбы с русскими войсками на Восточном фронте выпадала на австро-венгерские вооруженные силы. При этом, по соглашению 1909 года между Мольтке и начальником австро-венгерского генерального штаба генералом Конрадом Гетцендорфом, Германия выставляла сразу же после начала войны против России 12-14 полевых и резервных дивизий в Восточной Пруссии и отдельный ландверный корпус в Силезии. 8-я германская армия сначала должна была развернуться для прикрытия границы, а затем выполнить задачу обороны Восточной Пруссии, согласовав свои действия с австро-венгерской армией. Что же касается ландверного корпуса в Силезии, то он должен был примкнуть к левому флангу австро-венгерской армии, оставаясь в подчинении командующего 8-й армией.

Верховным главнокомандующим германской армии был кайзер Вильгельм II, однако фактически операциями руководил начальник генерального штаба.

Главной особенностью плана Шлиффена, как уже отмечалось, была его скоротечность. Германский генеральный штаб исходил из того, что для затяжной войны Германия не имела ни достаточно материальных средств, ни людских ресурсов. Шесть недель давали берлинские стратеги на разгром французской и русских армий, а сам кайзер громогласно пообещал нации 1 августа, что «немецкий солдат вернется с победой домой раньше, чем опадут листья с деревьев».

План Шлиффена хранился за семью печатями в строжайшем секрете, о нем знали лишь несколько самых надежных и проверенных офицеров. Но русской разведке все равно удалось вычислить планы противника.

Русский генштаб был прекрасно осведомлен и о стратегических планах ближайшей союзницы Германии Австро-Венгрии. За 15 месяцев до начала войны блистательный светский лев, начальник австро-венгерской контрразведки, полковник генштаба А. Редль выдал нашим людям тщательно разработанные в Вене планы военных операций, вплоть до оперативных схем развертывания сил на сербском фронте и карт укреплений и крепостей в Галиции. Уличенный в измене, Редль покончил с собой, но кардинально переделать все свои стратегические планы у австрийцев времени уже не было.

В соответствии с положениями генерального штаба Австро-Венгрии основными вероятными противниками двуединой монархии считались Россия, Сербия и Черногория. Что же касается Италии и Румынии, то позиция по этим странам была под вопросом. Планы действий разрабатывались и на случай войны с каждым из противников в отдельности, и на случай одновременной войны с несколькими противниками на нескольких фронтах.

После заключения в 1879 году союзного договора с Германией план войны Австро-Венгрии стал разрабатываться под сильным влиянием немцев и с теснейшими контактами со стратегами из германского генерального штаба. Армиям Австро-Венгрии в планах германского генерального штаба предназначалась очень важная роль: они должны были сковывать крупные силы русской армии и прикрывать тыл германских главных сил до тех пор, пока Германия будет вести войну против Франции. Таким образом, в начале войны основная задача борьбы против России возлагалась на Австро-Венгрию.

Под нажимом Германии все мероприятия австрийского генерального штаба направлялись главным образом к подготовке на случай военных действий с Россией. Мольтке усиленно побуждал своего коллегу из Вены Конрада к решительному наступлению против России с первых же дней войны. По соглашению между Конрадом и Мольтке в 1909 году Австро-Венгрия должна была принять на себя главный удар русских до того, как Германия одержит победу над Францией и перебросит свои силы на восток. Германское командование подталкивало австрийцев к наступлению на север между Бугом и Вислой, так как этим устранялась опасность вторжения русских в богатую промышленную область Германии — Силезию. Таким образом, в целом австро-венгерский план войны служил интересам Германии.

Окончательная версия плана войны, с которым без существенных изменений Австро-Венгрия вступила в войну, начала разрабатываться с 1909 года. Поэтому плану сухопутные силы Австро-Венгрии в составе 1100 батальонов (до 1,5 миллиона человек) распределялись на три большие группы. Наиболее сильная группа — «эшелон А» — предназначалась для действий против России и включала больше половины австрийской армии — 28,5 пехотной и 10 кавалерийских дивизий, 21 бригаду ландштурма и запасную, которые объединялись в четыре армии (1, 2, 3 и 4-я). В случае войны «эшелон А» перебрасывался прямым сообщением в Галицию до 19-го дня мобилизации. Его развертывание намечалось на линии рек Сана и Днестр, далее вдоль границы на северо-запад до Вислы, а небольшая группа в несколько бригад сосредотачивалась у Кракова[39].

Вторая группа носила название «Минимальная балканская группа» и предназначалась исключительно для развертывания против южных славянских государств — Сербии и Черногории. Она включала в свой состав 8 пехотных дивизий и 7 ландштурменных и запасных бригад. Ее сосредоточение намечалось на 12-й день мобилизации на широком фронте, а характер действия предполагался оборонительный.

И наконец, третья группа австро-венгерских войск («эшелон Б») — включала 12 пехотных и кавалерийскую дивизии и 6 ландштурменных и запасных бригад. Назначение этой группы было двоякое: при войне только против Сербии эта группа усиливалась двумя кавалерийскими дивизиями из «эшелона А» и направлялась на юго-восточные границы Австро-Венгрии одновременно с «Минимальной балканской группой». Ее сосредоточение предполагалось на 16-й день мобилизации в районах по течению рек Савы и Дуная, по обе стороны Белграда, по левому берегу реки Дрины до впадения ее в Саву, и в Боснии между Сараево и сербской границей. При этом войскам ставилась стратегическая задача — ударом с севера и запада обойти сербскую армию и возможно скорее разгромить Сербию, чтобы развязать себе руки против могущего появиться нового противника. Если же Россия также включалась в войну, то «эшелон Б» предназначался для отправки в Галицию. Его перевозка начиналась на 18-й день мобилизации, вслед за «эшелоном А».

Таким образом, при варианте «Б» (война только на Балканах) против Сербии и Черногории предназначались 20 пехотных и 3 кавалерийские дивизии, ряд ландштурменных и запасных частей (13 бригад). При варианте «Б», т.е. в случае войны также и против России, для южного фронта предназначалось только 8 пехотных дивизий с небольшими второочередными формированиями, а против России направлялось 40,5 пехотные и 11 кавалерийских дивизий.

Генштабом Австро-Венгрии предусматривался и еще один вариант — когда Россия вступала в войну уже после того, как войска будут развернуты против Сербии. В этом случае потребовалось бы «эшелон Б» немедленно перебросить с Нижней Савы на Днестр. В предвидении такого случая развертывание «Минимальной балканской группы» и «эшелона Б» у сербских границ предполагалось независимо друг от друга с тем, чтобы вывод и переброска «эшелона Б» в Галицию не нарушили плана оборонительных действий балканской группы австро-венгерских войск.

В отношении собственно России стратегический замысел действий австро-венгров заключался в том, чтобы частью сил — левым крылом — наступать на север, а затем повернуть на восток и совместно с правым крылом австро-венгерской группировки разбить сосредоточенные у Проскурова русские силы, отбросить главные силы русских к Черному морю или к Киеву, прервав их сообщения с севером через Полесье. При этом противник рассчитывал на наступление немцев из Восточной Пруссии, обещанное Мольтке в письме к Конраду от 19 мая 1909 года[40].

Таким образом, Австро-Венгрия дробила свои силы и ставила их под угрозу поражения по частям. Надо также отметить, что достаточно слабое экономическое положение государства, недостаток финансовых средств самым непосредственным образом негативно сказывались на военно-техническом состоянии австро-венгерской армии, ее вооружении.

Следует особо подчеркнуть, что австро-венгерская армия представляла собой довольно сложное многонациональное образование: на 25% она состояла из австрийцев, на 23% из венгров, 17% составляли чехи и словаки, 11% сербы, хорваты и словенцы, 8% поляки, столько же украинцы, 7% румыны и 1% итальянцы. Всего австро-венгерские войска на 48% состояли из австрийцев и венгров и на 52% из славян, которые, хотя и считали себя патриотами, были недовольны своим положением в монархии Габсбургов и не хотели войны ни с Сербией, ни, тем более, с Россией[41]. При этом 75% офицерского и унтер-офицерского корпуса были австрийского происхождения. Для того чтобы их понимали подчиненные, был даже придуман особый военный язык, состоящий из восьмидесяти слов, который обязаны были понимать солдаты всех национальностей. В некоторых частях, например словацких, состоявших из бедных крестьян, намеревавшихся переселиться в Америку, единственным взаимоприемлемым языком общения был английский, а в ряде случаев общепонятным языком для всех военнослужащих становился русский[42].

Союзными Германии австро-венгерскими войсками руководил начальник генерального штаба генерал Конрад фон Гетцендорф, хотя формально главнокомандующим считался эрцгерцог Фридрих.

Как же вознамеривались противостоять генштабам стран Центральных держав союзники по Антанте, чем они готовились ответить Шлиффену, Мольтке и Конраду?

Русские штабисты начали разрабатывать план войны со своими предполагаемыми противниками еще с конца позапрошлого столетия. После объединения Германии на западных границах России появился сильный противник. В связи с серьезными геополитическими изменениями в Европе мероприятия по обороне и укреплению западных границ империи стали приобретать для русского правительства особо важное значение. Уже в 1873 году военный министр генерал Д.А. Милютин разработал проект действий России на европейском театре против возможной коалиции[43].

Планомерную подготовку России к грядущей войне начал начальник главного штаба генерал Обручев. Именно он представил в 1880 году свои соображения о планах ведения войны с Германией и Австро-Венгрией. Настоятельная необходимость разработки таких соображений была вызвана тем, что наиболее вероятные противники России — Германия и Австро-Венгрия, после заключения между собой в 1879 году военно-политического союза, значительно повысили боевую подготовку своих армий, а также сократили время развертывания благодаря ускоренному развитию железнодорожной сети. Позднее в связи с увеличением численности русской армии и происходившими изменениями в дислокации войск, а также ввиду развития железнодорожного сообщения планы войны российским генштабом пересматривались в 1883, 1887 и 1890 годах.

Четырнадцатое по счету мобилизационное расписание 1890 года предусматривало уже два варианта действий. Один вариант на тот случай, если Германия свой главный удар направит против России, а второй — если главный удар Германия нанесет по Франции. В последнем случае Россия планировала начать свои действия первым делом против Австро-Венгрии.

Новый план войны в России был разработан и принят к исполнению в 1900 году. От других он отличался тем, что в нем впервые предполагалось создание некоей промежуточной инстанции управления войсками на театре военных действий — командований фронтами. Теперь все армии на западных рубежах России в случае войны объединялись в две группы — Северный фронт против Германии и Южный фронт соответственно против Австро-Венгрии.

И наконец, в конце 1913 года российский генштаб приступил к составлению двадцатого мобилизационного расписания. Но это мобилизационное расписание к началу войны еще не было окончательно доработано и весьма в незначительной степени отразилось на мобилизационных способностях русской армии в августе 1914 года. В действительности русские армии развертывались по мобилизационному расписанию № 19 от 1910 года. Правда, в мае 1912 года оно было несколько исправлено.

План развертывания российской армии разрабатывался в двух вариантах. Если бы Германия направила свои главные силы совместно с Австро-Венгрией против России, то русская армия должна была развертываться по варианту «Г», согласно которому большая часть русских сил направлялась против Германии. На случай, если бы Германия направила свои главные силы на Западный фронт против Франции, имелся вариант «А», по которому русский генеральный штаб планировал главный удар направить против Австро-Венгрии, сосредоточив основную массу войск к югу от Полесья. На этом направлении конечной целью являлось овладение Веной и Будапештом. Однако при этом считалось необходимым первоначально уничтожить австрийские силы, развернутые в Галиции. Для этого войска с фронта Ивангород — Ковель направлялись на Краков, в обход Карпат с запада. Подобные действия были нацелены на то, чтобы отрезать удобные пути для отхода австрийских войск.

Одновременно с этими действиями русская армия должна была начать наступление и против Германии сразу после 15-го дня мобилизации, сосредоточив 800 тыс. человек, чтобы привлечь на себя германские силы с Западного фронта. Таким образом, в предстоящей войне действия русской армии намечались в двух направлениях — против Австро-Венгрии и против Германии[44].

Незадолго до войны в 1914 году для развертывания русских армий был принят вариант «А». По этому варианту против Германии на рубеже Шавли — Ковно — реки Неман, Нарев и Западный Буг развертывался Северо-Западный фронт в составе 1-й и 2-й армий. Против Австро-Венгрии на линии Ивангород — Люблин — Холм — Дубно — Проскуров развертывался Юго-Западный фронт в составе 3-й, 4-й, 5-й и 8-й армий. Русские армии имели общую задачу перейти в наступление с целью дальнейшего перенесения войны в пределы Германии и Австро-Венгрии[45].

Кроме развертывания сил на указанных двух фронтах предусматривалось и формирование еще двух армий: 6-й армии для обеспечения столицы Санкт-Петербурга и для наблюдения за Балтийским морем и побережьем, а также 7-й армии — для прикрытия со стороны Румынии, наблюдения за побережьем Черного моря и содействия черноморскому флоту при обороне нашего побережья.

Наши военные были прекрасно осведомлены о напряженных отношениях между Россией и Османской империей, известно было и о германской ориентации Константинополя, его большой финансовой и военно-технической зависимости от Германии. В связи с этим наши штабисты стали разрабатывать также и план на случай войны с Турцией.

Для действий против Турции предназначались войска Кавказского военного округа, которые в военное время сводились в три корпуса. Планом предусматривалось три варианта: 1) война России только с Турцией, 2) Турция с самого начала войны выступает совместно с враждебной России коалицией, 3) в начале войны Турция остается нейтральной, а затем нападает на Россию в Закавказье. В последнем случае предусматривалась еще до выступления Турции переброска с Кавказа двух корпусов на европейский театр, а на Кавказ перебрасывался из Туркестана 2-й Туркестанский корпус. Кавказской армии ставилась задача прикрывать как можно дольше свою границу, а в случае невозможности удержаться при значительном превосходстве турок — постепенно отходить на линию Главного Кавказского хребта и удерживать на крайнем левом фланге Баку, а в центре — Военно-Грузинскую дорогу, как главный путь для связи центра России с Закавказьем.

Верховным главнокомандующим нашей армии 20 июля (2 августа) был назначен Великий князь Николай Николаевич. Русский генеральный штаб возглавлял генерал Н.Н. Янушкевич.

Свои собственные планы ведения грядущей войны имели и союзники Российской империи по «Сердечному Согласию».

Французский генеральный штаб, например, приступил к разработке плана сосредоточения армии на случай войны с Германией уже в 1872 году, т.е. сразу же после поражения в войне против Пруссии. Не имея средств для создания крупных вооруженных сил, достаточных для успешной борьбы с более сильной германской армией, французское правительство решило обеспечить свою безопасность возведением мощных укреплений вдоль восточной границы страны. Первые работы по укреплению границы начались в 1874 году. Эта система укреплений на франко-германской границе в дальнейшем оказывала существенное влияние на разработку не только французских, но и германских планов войны.

В Париже была разработана также и соответствующая программа мероприятий по развитию железнодорожной сети страны, чтобы сделать ее более приспособленной для использования в военное время.

В течение следующих сорока лет, вплоть до самой войны, во Франции было разработано 17 вариантов планов войны и ряд поправок к ним. Уже в 4-м и 5-м планах, которые рассматривались Высшим советом в мае 1878 года, предусматривались два варианта сосредоточения. Оба эти варианта учитывали возможность нарушения нейтралитета соседних с Францией Бельгии и Люксембурга.

Франко-русский союз коренным образом изменил не только международное положение Франции как европейской державы, но и геостратегическую ситуацию в Старом Свете в целом. Россия теперь стала представлять для Парижа реальную силу, которая способна была стать решающим фактором в обеспечении победы над Германией. Точка зрения французского генерального штаба на роль России в будущей войне была сформулирована на совещании начальников русского и французского генеральных штабов в феврале 1901 года в Петербурге. Россия должна была «отвлечь с французского фронта часть германской армии, достаточную для того, чтобы предоставить французской армии наиболее шансов успеха в решительном бою начала кампании, которого можно ожидать начиная с 14-го дня»[46].

Это существенно влияло на разработку французских планов. Дальнейшее изменение международной обстановки, наращивание военной мощи Германии и усиление самой Франции требовали последующих изменений плана, и в 1913 году начальник французского генерального штаба Ж. Жоффр представил один за другим два новых его варианта. Началась разработка 17-го плана, исходя из оценки международной обстановки и возможной враждебной группировки держав. 17-й план был введен в действие 15 апреля 1914 года[47].

В соответствии с этим планом и развертывалась французская армия в Первую мировую войну. Для действий против Германии на фронте от Бельфора до Ирсона намечалось развернуть пять армий. На южном крыле между Тулем и Бельфором сосредоточивались две армии: 1-я в районе Эпиналь и 2-я в районе Туля. Эти армии должны были наступать на восток южнее Туля между лесистыми и холмистыми массивами Вогезов и реки Мозель. Северное крыло составляли 5-я армия и один кавалерийский корпус. Эти силы должны были развернуться на фронте Монмеди — Мезьер и имели задачу наступать на Бельгийский Люксембург в случае, если германцы будут наступать через Бельгию. Если же Германия не нарушит нейтралитета Бельгии, то 5-я армия должна была наступать на Диденгофен (Тионвиль) и Люксембург. Для связи северной и южной группировок в районе Вердена развертывалась 3-я армия.

Особенностью французского плана стало то, что одна армия — 4-я располагалась в глубине, в районе Сен-Дизье — Бар-ле-Дюк, во второй линии, и фактически составляла резерв. Она имела задачу действовать севернее или южнее 3-й армии, в зависимости от обстановки. Кроме того, в распоряжении французского главнокомандующего имелись еще две группы резервных дивизий по три дивизии в каждой группе, располагавшиеся уступом за флангами общего фронта в окрестностях Везуля и в районе Ирсона.

План № 17 предусматривал с самого начала войны наступательный образ действий. Главнокомандующий французских армий, который в мирное время был начальником генерального штаба, имел намерение, «собрав все силы, двинуть тех в наступление против германских армий». Стратегический замысел, изложенный в оперативной части плана, предусматривал осуществление «двух главных операций, развивающихся одна правее — в районе между лесными массивами Вогезов и рекой Мозель, ниже Туля, другая левее — к северу от линии Верден-Мец».

Исследователи полагают, что французский план войны, на первый взгляд проникнутый наступательным духом, таил в себе пассивно-выжидательные действия. Это видно из задач 4-й и 5-й армий, действия которых всецело зависели от поведения противника. Такое двойственное внутреннее содержание плана объясняется тем, что в Париже до сих пор не был изжит страх перед германской армией, от которой французская армия потерпела жестокое поражение в войне 1870-1871 годов. Это приводило к тому, что французское командование главный удар предполагало нанести в зависимости от обстановки лишь после того, как в первых столкновениях с противником определится характер его действий. Таким образом, действия французской армии с первых же дней ставились в зависимость от характера действий противника. Из этого следует, что французский план отличался нерешительностью и пассивностью и отдавал инициативу в руки германских войск.

Более того, возможность вторжения германских войск через Бельгию французами явно недооценивалась, считалось, что основной удар следует ожидать со стороны Меца в Лотарингии. Французское командование рассчитывало, что если такое вторжение и состоится, то оно может быть приостановлено силами бельгийской армии и ударом левого крыла французских войск в северном направлении. Парижские стратеги также ошибочно полагали, что по политическим и моральным соображениям Германия будет держать крупные силы в Эльзасе.

Разрабатывая планы отражения агрессии со стороны Германии, Франция возлагала особые надежды на помощь России. Союз с Россией значительно укреплял положение Франции в военном отношении. Расчет на выигрыш войны французами во многом строился на активных действиях русской армии, которая предварительно должна была обескровить германскую армию на восточном театре и тем самым создать выгодные условия для дальнейших действий французских войск на западе.

После создания Антанты с весны 1905 года завязались сношения по плану совместных военных действий между английским и французским генеральными штабами, а с 1911 года уже велись переговоры о высадке английских экспедиционных войск во Франции и сосредоточении их в районе Мобеж — Ирсон. Французский генеральный штаб на основании этого соглашения включил в план № 17 предложение о развертывании английских войск на левом фланге французских армий под названием «армейской группы W».

Переговоры о совместных операциях английской и бельгийской армий начались в 1906 году.

В 1911 году в Англии был образован специальный мобилизационный совет из представителей армии, флота и ряда министерств, который выработал единый мобилизационный план, обязательный для всех государственных и общественных учреждений, и календарный план, охватывающий все необходимые подготовительные мероприятия для перехода от состояния мира к войне. План предусматривал подготовительный период к мобилизации, когда лишь возникла угроза войны, и, собственно, мобилизацию. Для действий на континенте предназначались английские силы — 6 пехотных, 1 кавалерийская дивизии и 1 кавалерийская бригада. Общая численность этих войск составляла 123,7 тыс. человек, а вместе с тылами и этапными частями — до 160 тыс. человек. Эти силы предполагалось полностью подготовить на 13-й день мобилизации.

И все же конкретный план оперативного использования экспедиционных английских войск разработан так и не был. Было лишь признано, что согласование военных операций английской армии с операциями французской армии будет обеспечено директивами, исходящими от французского главнокомандующего и адресованными главнокомандующему британской армией. Поэтому лишь только с прибытием английских войск в район сосредоточения на левый фланг французских армий и после первых боевых неудач англичан в ходе войны стало постепенно налаживаться взаимодействие английской и французской армий в операциях.

Становится очевидным, таким образом, что английский генеральный штаб решил не связывать себя конкретными обязательствами на случай войны с Германией. Английские стратеги исходили из того, что в предстоящей войне им не придется проявлять серьезных усилий. Британские генералы полагали, что исход войны определится в несколько месяцев. Верные своей традиционной политике, они не собирались воевать собственными силами, а предпочитали, чтобы за них это делали союзники — Франция и Россия, на которых они рассчитывали переложить главную тяжесть войны.

Что же касается бельгийского командования, то оно при составлении плана войны исходило из неизбежности нарушения нейтралитета Бельгии в случае столкновения между Германией и Францией. Поэтому главные усилия бельгийских вооруженных сил направлялись на то, чтобы оказать сопротивление германским силам и удержаться до тех пор, пока не подоспеют на помощь французские или английские войска. Для этого главная группировка бельгийской армии занимала рубеж Диест — Тирлемон — Намюр, прикрывая направление на Брюссель и Антверпен. Одновременно намечалось частью сил оборонять переправы через реку Маас, опираясь на крепости Льеж, Намюр и Гюи. На случай, если бы до получения помощи союзников наступление германцев остановить не удалось, следовало отходить к Антверпену и там укрыться, угрожая тылу и флангу германской армии в надежде, что наступление крупных англо-французских сил остановит германское вторжение и освободит бельгийскую армию в Антверпене[48]. Бельгийские армии находились под командованием короля Альберта.

Разрабатывались стратегические планы и балканскими государствами. Так, операционный план сербской армии при войне с Австро-Венгрией, разработанный в 1908 году, предусматривал два варианта — в случае войны один на один против австро-венгерской армии или в союзе с Россией[49]. Сербская армия (12 пехотных, 1 кавалерийская дивизии и 2 отдельных отряда) развертывалась с целью обороны до выяснения общей политической и военной обстановки. Предполагалось, что район развертывания будет прикрывать течение рек Савы и Дуная со стороны главного удара австрийцев, ожидавшегося с севера. На этом направлении развертывалась на 100-километровом фронте 1-я сербская армия с задачей обороняться по реке Дунаю. В районе Белграда развертывалась 2-я армия. Она составляла маневренную группу. Далее на юго-запад развертывалась 3-я армия, также составляла маневренную группу в районе Вальево, что в 70 км юго-западнее Белграда. 4-я армия была призвана прикрыть с запада долину Верхней Моравы и обеспечить связь с Черногорией. Сербскими армиями командовал воевода Р. Путника.

Показательно, что, несмотря на твердо сложившиеся коалиции, у союзников не было четкого и единого плана совместных действий. Имелись лишь соглашения о том, что в случае войны союзники выступят на помощь друг другу. У стран Антанты это выразилось в виде французско-русской военной конвенции. Союзный договор между Германией и Австро-Венгрией также предусматривал взаимную поддержку на случай войны. Но вооруженные силы каждой страны действовали самостоятельно, общего командования как у Антанты, так и у Тройственного союза не было.

Характерным для планов войны до 1914 года было и то, что они не предусматривали согласованных действий сухопутных сил и военно-морских флотов. Лишь в планах России имелись некоторые предположения о взаимодействии Балтийского военно-морского флота с сухопутными войсками. Не были также четко отработаны вопросы взаимодействия вооруженных сил коалиций на разных театрах войны. Кроме того, генеральные штабы всех стран противоборствующих коалиций предполагали завершить войну в короткие сроки и поэтому рассчитывали, что накопленных в мирное время запасов вооружения, военного снаряжения и боеприпасов будет вполне достаточно для ведения войны и пополнения убыли. Эти планы не предусматривали мобилизации промышленности страны для производства вооружения и военного снаряжения.

К моменту начала первых боевых операций живые силы германской коалиции существенно уступали Антанте — 3568 тыс. солдат и офицеров против 6179 тыс. Однако германские стратеги рассчитывали подавить противника своей огневой мощью — немцы обладали 2244 тяжелыми пушками и гаубицами, не считая крепостной артиллерии, против 1013 орудий у Антанты. Имели немцы превосходство перед своими противниками и в других видах высокотехнологичного вооружения.

По характеру решаемых задач и достигнутым военно-политическим результатам события Первой мировой войны военными историками традиционно делятся на пять кампаний по соответствующим годам. Каждая из этих кампаний включала несколько операций, проведенных на самых различных театрах военных действий.

Первые выстрелы Первой мировой войны прозвучали 2 августа 1914 года, после того, как германский рейхсвер перешел границу Германской империи в районе Трира и вторгся на территорию суверенного государства — Великого герцогства Люксембург, нейтралитет которого был гарантирован международными договорами[50]. Целью этого вероломного акта было как можно скорее захватить люксембургские железные дороги, важные для Германии в стратегическом отношении. Город Люксембург — столица герцогства — был захвачен германцами уже утром 2 августа. При этом немецкие дипломаты лицемерно заявляли, что Германия вынуждена ввести свои войска в Люксембург для предупреждения якобы подготавливаемого захвата его французами[51]. В действительности захват Люксембурга уже давно предусматривался планами развертывания германских вооруженных сил и был разработан до деталей.

В ночь на 4 августа германские части без объявления войны перешли бельгийскую границу и двинулись к крепости Льеж, находившейся в 30 км от границы. Крепость эта прикрывала переправы через реку Маас. Захват Льежа, как и захват Люксембурга, был задуман германским генеральным штабом задолго до войны. Для этого предназначались шесть усиленных бригад и один пехотный полк, постоянно расквартированные вблизи бельгийской границы, и три кавалерийские дивизии — всего 25 тыс. штыков, 8 тыс. сабель и 124 орудия[52].

К вечеру 5 августа передовые германские части подошли к линии фортов Льежа, а сам захват крепости намечено было осуществить в ночь с 5 на 6 августа внезапной атакой. Темная ночь и разразившаяся гроза с ливнем, казалось, благоприятствовали германцам. Однако расчет германского командования на внезапность не оправдался. Первые атаки были отбиты, и лишь на одном направлении германцы подошли к городу, где им удалось захватить старый форт Шартрез.

Чтобы ускорить захват фортов Льежа, командующий 2-й германской армией генерал К. Бюлов выделил три армейских корпуса и довел численность своих войск до 100 тыс. человек, но они подошли к Льежу лишь 12 августа, а после полудня по фортам Льежа открыла огонь тяжелая артиллерия 380 и 420-мм калибра. Под артиллерийским огнем невиданной ранее силы к 16 августа пали все форты Льежа, тем самым дорога германским армиям в Бельгию была открыта. За свой первый «успех» немцы расплатились жизнями 25 тыс. человек, потерянными под стенами крепости.

Ко времени падения Льежа 1-я и 2-я германские армии подошли к Маасу и переправились через него, уже не встречая сопротивления. Так началось непосредственное осуществление плана Шлиффена, предусматривающего наступление главными силами на Францию через Бельгию и Люксембург. При этом 1-я армия нацелилась на Брюссель и прикрывала правый фланг всего германского фронта, а 2-я наступала правым крылом на Вавр, а левым — севернее Намюра. Немецкое командование поставило в качестве основной задачу 1-й и 2-й армиям отрезать бельгийскую армию от Антверпена, а затем продолжить наступление на фронте Брюссель — Намюр.

Направление на Брюссель прикрывала бельгийская армия, занимая рубеж протяжением в 30 км. Вооруженные силы этого небольшого государства состояли из трех пехотных дивизий, расположенных в районе от Жордуаня до Тирлемона, кавалерийской дивизии севернее у Диеста и Гелена. Еще две дивизии располагались западнее — на реке Диль, а 4-я бельгийская пехотная дивизия оставалась пока в Намюре.

К ночи 18 августа бельгийская армия, лишенная помощи со стороны своих союзников, под натиском врага отошла за реку Диль. К этому времени в Антверпен уже переехало бельгийское правительство и король Альберт. Через два дня 20 августа бельгийская армия тоже подошла к Антверпену[53].

20 августа немцы, со своей стороны, основными силами заняли столицу Бельгии Брюссель и вышли на линию фронта Брюссель — Намюр — Динан, готовясь вступить в сражение с французскими силами.

Ослабленная тяжелыми боями с превосходящими силами противника бельгийская армия уже и не могла оказать решительного противодействия противнику, но бельгийский народ не смирился с оккупацией и мужественно восстал против захватчиков. И чем больше углублялись германские войска в глубь бельгийской территории, тем сильнее стали проявляться партизанские действия, выражавшиеся в вооруженных нападениях на мелкие части немецких войск, их разъезды, обозы и тыловые учреждения.

Нарушение бельгийского нейтралитета германской армией французский генеральный штаб считал вполне вероятным, а поэтому в разрабатываемых планах развертывания всегда учитывал и такую возможность. Однако имелось опасение, что германское командование ложными сведениями попытается спровоцировать Францию на нарушение нейтралитета Бельгии и французский военный министр «строжайше и самым категорическим образом» запретил всем французским войскам переходить бельгийскую границу и всем летчикам летать над бельгийской территорией[54]. Только после того как 4 августа во Франции были получены официальные сведения о вторжении германских войск в Бельгию, и бельгийское правительство выразило согласие взаимодействовать с французскими войсками, французское командование 5 августа отдало приказ «проникнуть в Бельгию, чтобы уточнить приблизительный контур противника и задержать его колонны,.. Французским самолетам также было разрешено летать над бельгийской территорией[55].

В то время как французское командование вырабатывало решение, а германские армии бомбардировали Льеж и продвигались к Брюсселю, французские войска еще в ходе сосредоточения в начале августа развернули бои на южном крыле западноевропейского фронта.

В Париже посчитали, что необходимо сделать так, чтобы сапог французского солдата как можно скорее вступил на земли Эльзаса и Лотарингии, отторгнутые Германией от Франции в 1871 году. Это бы, несомненно, произвело в стране большой моральный эффект и подняло бы дух французских войск перед началом решительных сражений.

Именно для осуществления этих целей первоначально предназначались части прикрытия, а по мере сосредоточения и более значительные силы. В результате боев французские войска к исходу 8 августа захватили Мюльгаузен и немецкие части вынуждены были отойти за Рейн. Однако прибывшие подкрепления противника

9 августа неожиданно для французов перешли в наступление и отбросили их войска на исходные рубежи к границе.

14 августа началось наступление французов более крупными силами в направлении на Саарбург. С утра 15 августа французы предприняли новое наступление более крупными силами, образовав для этого специальную Эльзасскую армию. Но так как к этому времени уже ясно определились намерения германского командования нанести главный удар на Париж через Бельгию, то целью новой операции французов в Верхнем Эльзасе было приковать к этому району как можно большее количество германских войск и не позволить перебрасывать юс на усиление северного германского крыла. В этой операции французская армия наступала достаточно медленно и лишь к 18-20 августа заняла Саарбург, Шато-Салоп и другие селения. 19 августа на правом фланге Эльзасской армии французам также вновь удалось занять район Мюльгаузена.

В дальнейшем основные события войны происходили на франко-бельгийской границе, куда к 20 августа подошла главная группировка германских сил и французские армии левого крыла. 1-я германская армия вышла на линию Вольфертгем — западнее Брюсселя — Ватерлоо; 2-я германская армия — юго-восточнее 1-й до Намюра; 3-я армия подошла к реке Маас на участке Намюр — Динан: 4-я германская армия вышла на рубеж Бастонь — Аттер; 5-я армия достигла линии Эталь — Лонгви-Арсвейлер.

Им противостояли 3, 4 и 5-я французские армии. Что касается английской армии, то она закончила свое сосредоточение южнее Мобежа и должна была выдвинуться к Монсу.

Правый фланг всей главной группировки англо-французских войск прикрывала Лотарингская армия под командованием генерала Ж.-М. Монури, образованная к 21 августа в составе семи резервных дивизий. Она располагалась восточнее Вердена, в районе Маасских высот.

Силы противников, таким образом, были равные, а в первых сражениях войны англичане и французы имели даже превосходство в 5 корпусов, поскольку 5 германских резервных корпусов находились на удалении в 1-2 перехода от главных сил. Как бы то ни было, к 20 августа силы противников полностью были развернуты для решения главных задач войны.

20 августа германское главное командование поставило задачу 1-й и 2-й своим армиям продолжить наступление западнее Намюра, а 3-й армии — на участке Намюр — Живе, т.е. на выполнение основной стратегической цели — охвата и разгрома всех французских сил.

В тот же день и французские армии получили оперативную директиву. В ней ставилась задача 3-й армии наступать в общем направлении на Арлон, а 4-й армии — наступать в общем направлении на Невшато. Для 5-й французской и английской армий основной целью действий указывалась северная группировка противника. По замыслу французского командования главная роль в предстоящей операции возлагалась на 3-ю и 4-ю армии. 1-я и 2-я армии имели задачу своими действиями отвлечь на себя силы противника южнее Меца, которые могли бы угрожать флангам 3-й и 4-й армий. На 5-ю и английскую армии возлагалось обеспечение главного удара слева.

Таким образом, с обеих сторон была задумана стратегическая наступательная операция, целью которой являлся разгром главных сил противника. В исторической литературе эта операция получила название «Пограничное сражение».

Выполняя решения своего командования, войска противников двигались навстречу друг другу, в результате чего в период с 21 по 25 августа произошли крупные армейские встречные сражения в двух оперативных районах — в Арденнах и в междуречье Самбры и Мааса.

В сражениях в районе Лонгви, которые начались 22 августа между частями 3-й французской и 5-й германской армий, французы потерпели поражение и их 3-я армия начала 25 августа отход на Монмеди. Бои на реке Семуа между 4-й французской и 4-й германской армиями также начались 22 августа. И здесь, несмотря на превосходство, 4-я французская армия потерпела поражение и, понеся большие потери, отошла за Маас.

21 августа начались бои и в нижнем течении Самбры от Намюра до Шарлеруа. Здесь части 2-й германской армии захватили ряд переправ на Самбре и 22 августа форсировали ее. Французская 5-я армия перешла в наступление, но вскоре была вынуждена отойти. На следующий день части 3-й германской армии захватили на Маасе некоторые переправы южнее Намюра и переправились на левый берег Мааса. Это создало серьезную угрозу тылу сражавшейся на Самбре 5-й французской армии, и она начала отход.

23 августа на левом крыле фронта между частями английской и 1-й германской армий произошли бои у Монса. Закончив сосредоточение в районе Мобежа, английская армия в соответствии с директивой французского командования от 21 августа начала наступление и к утру 23 августа вышла к каналу на участке Моне — Кон-де. 23 августа германские войска тоже подошли к этому рубежу, заняв Моне. 24 августа британцы под натиском сил превосходящего их противника начали отход и к 25 августа отошли на линию Камбре — Де-Като.

25 августа в ходе пограничного сражения германские войска овладели бельгийской крепостью Намюр, которая защищала несколько важных железнодорожных линий. Сама крепость имела 9 фортов, которые были удалены от города на 3-6 км. Длина фортового пояса составляла почти 40 км, а гарнизон крепости насчитывал почти 40 тыс. человек.

Кроме того, 20 августа на страсбургом и саарбургском направлениях немцы перешли в наступление силами 6-й и 7-й армий и к 28 августа отбросили французов на исходные позиции. К концу августа, в связи со сложившейся для французов тяжелой обстановкой на бельгийской границе, французы оставили район Мюльгаузена. Эльзасская армия была расформирована, и ее части переброшены на другие участки фронта. В дальнейшем военные действия на южном крыле французско-германского фронта были местного характера и не оказывали существенного влияния на общий ход борьбы.

25 августа пограничное сражение закончилось. С этого времени французское командование начало осуществлять стратегическое отступление всей своей северной группировки, чтобы с нового рубежа возобновить наступление.

После окончания пограничного сражения стратегическая обстановка на французско-германском фронте резко изменилась. Французские армии на всем фронте северо-западнее Вердена вынуждены были отойти, чтобы собраться с силами. «Пограничное сражение кончилось неудачей», — отмечал Жоффр[56].

Поражение французских армий и их отступление создали непосредственную угрозу Парижу. Теперь немцы отстояли от французской столицы всего лишь чуть более чем на 50 км. Оборону города возглавил С. Галлиени. 2 сентября французское правительство и все зарубежные посольства во Франции покинули Париж и перебрались в Бордо.

Необходимо отметить, что в то время как французское командование сделало для себя из пограничного сражения поучительные стратегические и тактические выводы, германское командование переоценило свои успехи. В ставке кайзера считали, что французская армия уже разгромлена и осталось лишь окружить ее остатки. Считая, что цели войны на Западе достигнуты, германское командование решило приступить к переброске войск на Восток, как это и предусматривалось планом Шлиффена[57]. К этому немцев побуждало также и сложившееся положение в Восточной Пруссии, где у Гумбиннена русские нанесли серьезное поражение 8-й германской армии и добились крупных успехов.

27 августа в победном угаре германское командование отдало директиву своим войскам преследовать французские силы и начать дальнейшее наступление в юго-западном направлении. 1-я германская армия получила задачу наступать западнее Уазы и Парижа на нижнюю Сену, 2-я армия — на Париж, 3-я армия — на Шато-Тьерри, 4-я — через Реймс на Эперне, 5-я армия — на линию Шалон-Сюр-Марн — Витри-ле-Франсуа, ей же поставлена задача окружить Верден, 6-я армия также получила задачу наступать в направлении на Невшато.

Замысел германского командования заключался в том, чтобы охватить оба фланга французской армии и таким путем уничтожить ее. При этом предусматривалось, что, если французы окажут упорное сопротивление на реках Эне и Марне, то направление общего наступления германских армий будет изменено с юго-западного на южное.

В трудных условиях отхода после поражения в пограничном сражении французское командование возлагало большие надежды на своего союзника — Россию, на действия русской армии. Так, Жоффр 27 августа говорил военному министру А. Мильерану: «Слава богу, мы имеем благоприятные известия от русских в Восточной Пруссии. Можно надеяться, что благодаря этому немцы будут вынуждены отправить войска отсюда на Восток. Тогда мы сможем вздохнуть»[58]. Надежды французского командующего оправдались, наша армия честно и самоотверженно выполнила свой союзнический долг. В результате активных действий русских армий немцы уже 26 августа отправили на русский фронт два армейских корпуса и кавалерийскую дивизию.

В период отступления после поражения в пограничном сражении между английским и французским командованием происходили серьезные трения по поводу организации взаимодействия. Английские войска поспешно отходили, а все попытки Жоффра побудить англичан хотя бы к кратковременной стабилизации фронта не всегда были успешны даже при посредничестве правительства.

Наконец, 31 августа английское правительство приняло решение, обязывающее английское главное командование координировать свои действия с генералом Жоффром. В такой обстановке Жоффр принял 1 сентября новое решение: пределом отступления французский главнокомандующий посчитал рубеж реки Сены восточнее Парижа — реку Об — Витри-ле-Франсуа — Бар-ле-Дюк.

4 сентября 1-я и 2-я германские армии дошли южнее Марны до Монмирая. На следующий день они готовились наконец-то осуществить свой заветный план общего окружения всех французских армий. Но обстановка коренным образом изменилась. Французы собрались с силами и сами готовились нанести германским армиям сокрушающий удар, имея в районе северо-восточнее Парижа крупные силы, нацеленные во фланг и тыл главной германской группировки.

Оценивая итоги боевых действий на территории Франции в период с 21 августа по 4 сентября, следует сказать, что наступление германцев было сопряжено со значительными трудностями. Пять германских армий наступали в полосе свыше 230 км от Брюсселя до Меца. При этом 1-й и 2-й правофланговым германским армиям пришлось до Марны преодолеть с боями 200-220 км. Немецким силам в этих сражениях противостояли три французские и одна английская армии. Сопротивление союзников и ожесточенные бои в ряде пунктов потребовали от рейхсвера 16 суток для выхода на Марну. Средний темп продвижения германских войск правого крыла не превышал 13 км в сутки, а для 3, 4 и 5-й германских армий и того меньше. Таким образом, победного шествия по поверженной стране у кайзера не получилось. План Шлиффена начал давать сбой.

Ряд эффективных организационных мероприятий, осуществленных французским главным командованием, его усилия по объединению действий подчиненных армий, мужественное сопротивление французских войск принесли свои плоды. Перегруппировка французских сил была закончена. Они остановились и заняли извилистую линию фронта: Верден — Ревиньи — Витри-ле-Франсуа — севернее Фер-Шампенуаз — Сезанн — Куртакон — Париж. Французские армии занимали выгодное охватывающее положение по отношению к противнику, и командование решило, что момент для перехода в наступление назрел.

4 сентября вечером Жоффр отдал приказ о переходе в наступление, начало которого было назначено на 6 сентября. Главный удар наносили армии левого крыла — 5-я, английская и 6-я. Армии центра — 4-я и 9-я — должны были сковывать противника, причем 9-я армия в выполнении этой задачи играла главную роль, а 3-я армия имела задачу наступать из района севернее Вар-ле-Дюк на запад во фланг германских сил.

Командование рейхсвера, обеспокоенное перебросками французских сил на запад, отдало 4 сентября приказы 1-й и 2-й армиям развернуться фронтом на юго-запад от реки Уазы западнее Шато-Тьерри до Сены и активно обороняться. 3, 4 и 5-я армии, со своей стороны, получили задачу продолжить наступление в южном и юго-восточном направлениях и совместно с 6-й армией окружить французские силы южнее Вердена.

Французское контрнаступление началось рано утром 6 сентября 1914 года. Накануне сражения на западном крыле фронта французам удалось создать двойное превосходство в силах, что сулило им успех в предстоящем наступлении. Чтобы приободрить французские войска и поднять их моральный дух, Жоффр издал в тот день короткий приказ-обращение, который был зачитан войскам перед наступлением: «В момент, когда завязывается сражение, от которого зависит спасение страны, необходимо напомнить всем, что нельзя больше оглядываться назад; все усилия должны быть направлены на то, чтобы атаковать и отбросить неприятеля; часть, которая не может больше двигаться вперед, должна будет, чего бы это ни стоило, сохранить захваченное пространство и скорее дать убить себя на месте, чем отступить. При настоящих обстоятельствах не может быть терпима никакая слабость»[59].

Первые столкновения между противниками произошли в полосе 6-й армии. Несмотря на упорное сопротивление и контратаки германцев, французские войска в районе западнее Урк продвигались вперед. Наступление же 5-й французской армии шло медленно и осторожно. Немцы в ее полосе наступления укрепились и имели непрерывную линию окопов, им удалось задержать продвижение 5-й армии, а некоторые ее части были даже отброшены в исходное положение германскими контратаками. На других участках фронта также происходили упорные бои, однако успех французских сил в этот день был незначителен, а в ряде мест германцы даже несколько потеснили французские части.

Совместно с французами перешла в наступление и английская армия, которая занимала полосу между 6-й и 5-й французскими армиями. Хотя движение английских войск и происходило беспрепятственно, но они шли далеко не так быстро, как этого требовала обстановка. Это позволило германцам перебросить значительные силы 1-й армии в район реки Урк против 6-й французской армии.

На следующий день сражение продолжалось, однако обстановка на фронте значительно изменилась. Против 6-й французской армии немцы развернули три своих корпуса и, начав в середине дня наступление, имели незначительный успех. Для усиления здесь своих войск французское командование спешно перевозило одну дивизию частью по железной дороге, а частью на автомобилях[60]. Это было первое в истории использование автомобильного транспорта для маневра.

После вынужденной переброски корпусов 1-й германской армии на реку Урк правый фланг 2-й германской армии оказался открытым, вследствие чего командующий армией Бюлов отвел свои правофланговые части на север к Монмираю и северо-западнее, еще более увеличив разрыв между 1-й и 2-й армиями. На других участках фронта положение существенно не изменилось.

Что касается действий 5-й французской и английской армий, то они медленно двигались за отходящими германскими войсками. К вечеру этого дня фланги 5-й французской, английской и 6-й французской армий сомкнулись, и установился непрерывный фронт трех армий левого крыла союзных сил.

Бои под Парижем продолжились и 8 сентября. Английская армия подошла к Марне, а 5-я французская армия вышла на линию Монмирая, не встречая сколько-нибудь ощутимого сопротивления противника. Ее две дивизии зашли в тыл правого фланга 2-й германской армии севернее и западнее Монмирая, что заставило Бюлова снова отвести свой правый фланг, увеличив разрыв между 1-й и 2-й германскими армиями еще на 15 км. К ночи с 8 на 9 сентября английская армия и основные силы 5-й французской армии вклинились между 2-й и 1-й германскими армиями. Немецкая армия оказалась зажатой с юга.

9 сентября вынужденный отвод левого крыла 1-й и правого крыла 2-й германских армий привел к роковой развязке сражения на реке Марне, принесшей неожиданный успех союзным войскам. В этот день командующие 1, 2 и 3-й германскими армиями приняли решение об отступлении. Германское верховное командование в 17 час. 30 мин. 10 сентября своим приказом санкционировало уже осуществляемое отступление его армий. 4-я и 5-я германские армии 11 сентября были также отведены в северном направлении.

Так произошло важное событие — германские армии отступили от Парижа. В истории это событие получило название «Чудо на Марне».

Столь спешное отступление германцев оказалось для союзников неожиданным. О нем они узнали лишь в ночь с 9 на 10 сентября из перехваченных радиограмм противника. Только вечером 10 сентября было отдано распоряжение всем французским армиям начать преследование отступающего врага. Германские армии отходили почти без помех со стороны французов и англичан, что позволило им 12 и 13 сентября закрепиться: 1-й армии на высотах на правом берегу реки Эны от Нампселя до Вайи и к северу от Суассона; 2-й армии на высотах по северному берегу Веля и восточнее Реймса. 3-я армия заняла позиции восточнее Реймса. Еще дальше на восток находились 4-я и 5-я армии. Между 1-й и 2-й армиями все еще оставался промежуток в 40 км, прикрытый слабыми силами. Именно туда и поспешили с севера соединения вновь сформированной 7-й армии.

13 и 14 сентября продвигавшиеся вслед за германскими войсками французские части снова вошли в соприкосновение с противником на всем фронте от Уазы до Вердена. Французское командование, решившее, что германские войска будут продолжать отход и дальше на север до бельгийской границы, поставило своим армиям задачу продолжить наступление и охватить правый фланг немцев силами 6-й армии. Однако наступление союзников в составе английской и 6-й и 5-й французских армий было остановлено германцами, уже укрепившимися на командных высотах правого берега Эны. В течение 13 и 14 сентября к полю боя подошли два германских корпуса 7-й армии, которые заполнили разрыв между 1-й и 2-й германскими армиями.

15 сентября французское командование убедилось, что немцы не намерены дальше отходить, и поэтому Жоффр решил прекратить наступательные действия, приказав закрепляться на отвоеванных рубежах. С этого дня союзники на всем фронте от Уазы до швейцарской границы перешли к оборонительным действиям и прочно закрепились на тех позициях, которые им удалось захватить к вечеру того дня.

Битва на Марне 5-12 сентября была крупной наступательной операцией союзников стратегического масштаба. В этой операции с обеих сторон участвовали главные силы противников в составе пяти германских и шести армий союзников, общей численностью около 2 млн. человек и более 6600 орудий. Операция проводилась в полосе шириной до 180 км и продолжалась 8 дней. За время операции войска союзников продвинулись на 60 км. Кардинальное изменение стратегической обстановки стало возможно благодаря тесному взаимодействию войск союзников. Все действия войск подчинялись единому замыслу с тем, чтобы остановить противника, самим перейти в наступление и разгромить вражеские силы.

Немецкое же верховное руководство, ослепленное первоначальными успехами своих войск, не управляло армиями, предоставив их командующим действовать по своему усмотрению. Связь Мольтке с армиями была налажена слабо, а меры для немедленного налаживания связи между главной штаб-квартирой, находившейся в Люксембурге, и штабами армий не были приняты. 14 сентября Мольтке под предлогом болезни был отстранен от должности начальника генерального штаба и на его место назначен военный министр генерал-лейтенант Э. Фалькенгайн.

Марнская битва стала переломным моментом в ходе всей Первой мировой войны. В этой операции окончательно рухнули планы войны кайзеровской Германии провести быстрый «блицкриг».

Такой исход Марнского сражения в значительной степени определился активными действиями русских армий в Восточной Пруссии, о чем пойдет речь ниже. Именно в результате внезапного русского наступления германское командование сняло с французского фронта два корпуса и одну кавалерийскую дивизию и спешно перебросило их на Восток, значительно ослабив тем самым свои силы на направлении главного удара — Париже. Таким образом, две крупнейшие операции кампании 1914 года — Марнское сражение и Восточно-Прусская операция — стали наглядным примером эффективного стратегического взаимодействия союзников, сражавшихся с общим врагом на разных театрах военных действий.

Некоторая стабилизация фронта под Парижем не означала, что стороны лишались возможности маневра на других фронтах, охвата и окружения войск неприятеля. На западном театре военных действии еще имелись свободные пространства, например, западнее реки Уазы, где пока отсутствовали крупные силы противостоящих сторон. В этих условиях германскому командованию необходимо было перебрасывать войска на этот фланг как можно быстрее противника.

Командование французской армии, со своей стороны, тоже предпринимало необходимые меры для использования столь благоприятной обстановки. В последующие дни и недели стороны стремились охватить открытый фланг противника, начав перебрасывать с разных участков все новые и новые силы к своим открытым флангам западнее Уазы и далее на северо-запад[61]. Главной задачей здесь было достичь первыми берега моря. Все эти действия вошли в историю как «бег к морю».

Во время сражения главных сил противников на реке Эне первые крупные части были брошены обеими сторонами на западный берег Уазы. 11 сентября туда со стороны французов был выдвинут кавалерийский корпус, а 12 сентября в район Амьена направлены две дивизии. К Туроту подходил переброшенный из Лотарингии армейский корпус. Со стороны германцев у Нуайона к 15 сентября сосредоточились кавалерийская дивизия и резервный корпус. На следующий день, 16 сентября, на обоих берегах Уазы в районе Нуайона начались упорные бои между войсками, брошенными на открытые фланги, но они закончились безрезультатно.

Чтобы придать более активную форму своим действиям на фланге, германское главное командование 15 сентября приняло решение перебросить большую часть своей 6-й армии из Лотарингии в район Мобежа с задачей наступать севернее Соммы и охватить левый фланг французских войск, сосредоточенных между Уазой и Соммой. Французское же командование 18 сентября приступило к формированию новой 2-й армии в составе четырех корпусов к северо-западу от Нуайона. На эту армию возлагалась задача обойти правый фланг германцев. 21 сентября части этой армии начали наступление западнее Уазы. Но дорогу французам на этом направлении уже на следующий день преградили силы более чем полутора германских корпусов, переброшенных сюда с других участков.

С конца сентября боевые действия перенеслись на берега реки Скарп. Сюда, в район Арраса и до Ланса, 29 и 30 сентября подошли войска вновь сформированной 10-й французской армии. С северо-востока развертывание 10-й армии прикрыл кавалерийский корпус. С германской стороны в этом районе действовала лишь одна конница — два кавалерийских корпуса, но за ними в Камбре были сосредоточены гвардейский и армейский корпуса. Между этими силами противников с 1 октября постепенно начали завязываться боевые столкновения.

Обнаружив перед фронтом своих наступающих частей у Арраса новые силы противника, германское командование направило свою конницу севернее. Она 3 октября вышла в район Ланса, тесня французов, а другие кавалерийские дивизии 6 октября сосредоточились восточнее Лилля.

В весьма непростой обстановке, которая к этому времени сложилась на фронте 2-й и 10-й французских армий, Жоффр пришел к решению объединить командование всеми французскими войсками, расположенными к северу от Уазы. Кроме того, поскольку английская армия перебрасывалась во Фландрию, требовалось кому-то координировать действия союзников. Эта задача возлагается на генерала Ф. Фоша. Так на западноевропейском театре было положено начало новой системе организации — созданию группы армий. Сам Фош получил звание помощника главнокомандующего и с 5 октября приступил к исполнению новых обязанностей.

В последующие дни попытки выигрыша фланга противоборствующими армиями перенеслись на берега реки Лис. Новые силы с обеих сторон были направлены сюда 6 октября: две кавалерийские дивизии французов были высажены у Эра и Армантьера, а германская кавалерия 7 октября продвинулась еще севернее — к Ипру. 10 октября на участок Бетюн — Эр прибыл снятый с Эны английский пехотный корпус, а к 19 октября здесь сосредоточилась вся английская армия. Но и германцы подвезли к Лиллю армейский корпус. Крупные массы войск, развернувшиеся с обеих сторон на берегах Лиса, привели к равновесию сил, вследствие чего бои приняли малоподвижный характер.

В крайне запутанной военной ситуации начальник немецкого генштаба Фалькенгайн 8 октября решился на перегруппировку своей 4-й армии на участок от Остенде на побережье Па-де-Кале до Мэнен. У него возникла идея захватить северное французское побережье, а с этим и господство и над всем Ла-Маншем, что неизбежно создало бы угрозу английским сообщениям. В германской ставке даже всерьез надеялись, что это могло бы привести к выходу Англии из войны. Союзники же, понимая значение портов, готовы были приложить максимум усилий для их защиты.

Сражение на реке Лис закончилось безрезультатно. Обе стороны в течение 30 дней, с 16 сентября по 15 октября, предпринимали отчаянные попытки охватить открытый фланг противника, перебрасывая к нему все новые и новые значительные силы. Однако противникам не удалось осуществить своих замыслов: войска сталкивались в новых районах, останавливались и закреплялись. Так постепенно позиционный фронт продвигался к северу. Результатом этих действий явилось лишь то, что фронт все больше и больше удлинялся и, наконец, противники уткнулись в побережье Северного моря, удлинив западный фронт на 170-180 км. Так закончился «бег к морю».

Однако необходимо заметить, что в это же время немецкие войска предприняли решительные действия по овладению Антверпеном, который имел большое значение для союзников, потому что давал им господство на побережье Бельгии, что было важно для надежной связи с Англией. Антверпен представлял также постоянную угрозу для тыловых сообщений германцев.

Для штурма Антверпена предназначались силы общим числом до 50 тыс. человек, составившие армейскую группу, и 177 тяжелых орудий, в том числе 300- и 420-мм мортиры. 28 сентября началась бомбардировка фортов крепости из тяжелых орудий[62]. В ночь с 6 на 7 октября гарнизон крепости начал отходить, и 8 октября последние бельгийские войска покинули Антверпен, а бельгийское правительство уехало в Гавр. 10 октября крепость была сдана. Бельгийская армия была переброшена на реку Изер и заняла оставшийся еще свободным участок местности от Ипра до моря. Таким образом, на западноевропейском театре войны к середине октября образовался сплошной фронт от швейцарской границы до берега Северного моря у Ньюпора.

Установившееся к середине октября равновесие сил на берегах Лиса не позволило больше рассчитывать на успех операции по охвату фланга неприятеля в этом районе. Пространство от реки до побережья оказалось заполненным войсками, а берег моря явился естественным рубежом, положившим предел стремлениям противников обойти взаимно фланг друг друга.

Но теперь германское командование разработало новые стратегические замыслы по захвату французских портов на берегу Па-де-Кале. Этот план был задуман главным образом как удар против Англии, поскольку захват портов серьезно нарушил бы сообщения английской армии и мог оказать решающее влияние на дальнейшее участие этой страны в войне. Само собой, захват побережья обеспечил бы немцам и более эффективное использование подводных лодок и военно-воздушных сил.

С целью осуществления подобного плана германское командование уже в первой половине октября сосредоточило западнее Брюсселя крупные силы новой 4-й армии под командованием герцога Вюртембергского. О решительных намерениях немцев свидетельствует то, что в состав 4-й армии были включены четыре свежих, только что сформированных корпуса.

Командование союзников по Антанте с приближением боевых действий к побережью, со своей стороны, также не упускало из виду возможности захвата французских портов неприятелем. Поэтому внимание Лондона и Парижа было направлено и на задачу непосредственной обороны подступов к морскому берегу, расположенным на нем гаваням. Особенно важным это казалось английскому командующему Дж. Френчу.

Теперь армии противников готовились к новым решительным сражениям на полях Фландрии, но уже с другими оперативными задачами. Здесь со стороны союзников от Ла-Бассе до Ипра в полосе шириной 34-35 км занимала фронт английская армия; от Ипра до Диксмюда (18-20 км) действовали французские две территориальные и четыре кавалерийские дивизии. Сюда же перевозилось еще несколько французских пехотных дивизий. Правый берег Изера от Диксмюда до моря на участке протяжением 15-17 км занимала бельгийская армия общей численностью 48 тыс. человек. Бельгийскому командованию была также подчинена французская морская бригада численностью 6 тыс. человек.

Немцы, со своей стороны, направили во Фландрию новую 4-ю армию. Ее наступление в полосе шириной 35 км прикрывали войска германского резервного корпуса. Кроме того, на берегу Лиса находилась правофланговая группа корпусов 6-й германской армии.

Первые сведения о крупных германских силах, появившихся скрытно перед фронтом союзных армий, были получены французским командованием лишь 18 октября, а бельгийская армия в этот день вела уже серьезные бои с частями германского резервного корпуса. Французские же и английские войска почувствовали наступление 4-й германской армии лишь 19 октября, когда почти по всему фронту от берега моря до реки Лис завязались авангардные бои. К вечеру германцы отбросили войска союзников и заняли ряд населенных пунктов.

Сражение во Фландрии протекало на двух операционных направлениях, из которых главный удар германцы наносили у Ипра против англичан, а вспомогательный — на реке Изер против бельгийской армии. К началу боев во Фландрии силы противников были почти равны по численности, но на стороне германцев было преимущество в том, что они в составе своей группировки имели четыре свежих корпуса, а это составляло половину всех их сил. Союзные же войска были утомлены и обессилены предыдущими боями. Кроме того, их слабой стороной являлось отсутствие единого командования.

Главные силы германской группировки во Фландрии вступили в бой с утра 20 октября. В этот день наибольший успех германцы одержали в центре на участке фронта от Диксмюда до Ипра. Германские резервные корпуса потеснили здесь французские кавалерийские дивизии и заняли ряд населенных пунктов. В полосе английской армии наступление германцев не увенчалось успехом; только на одном участке им удалось переправиться на левый берег Лиса. На самом же левом крыле наступавшие немцы вообще не смогли продвинуться. Так же безуспешно было их наступление на правом крыле сражения от Ньюпора до Диксмюда.

Но наступление на Изере принесло германцам ощутимый успех. 22 октября им удалось форсировать реку и закрепиться на ее левом берегу. Вторжение крупных неприятельских сил через Изер вызвало у бельгийского командования намерение отвести всю свою армию к западу. Фонту стоило немалых усилий убедить бельгийского короля в необходимости продолжать сопротивление, обещая ему помощь французских войск.

В те дни на бельгийском участке фронта произошло важное событие. Не имея достаточно сил для обороны, но не желая покидать последний клочок родной земли, бельгийское командование 25 октября решило затопить низменный левый берег Изера морскими водами, открыв шлюзы во время прилива. На следующий день бельгийские войска были отведены за железнодорожную насыпь, что тянулась вдоль реки, а с утра 28 октября вода мощным потоком хлынула с моря. К 31 октября наводнение распространилось до северных окрестностей Диксмюда на протяжении 12 км, образовав разлив до 5 км ширины и 1,2 м глубины. Вода заливала германские траншеи и вынудила германцев покинуть позиции на левом берегу и отойти за реку. В ночь на 31 октября германские части ушли с левого берега Изера.

После затопления низменной территории боевые действия на Изере прекратились и усилия противников были перенесены в район Ипр, который имел важное оперативное значение. Это было наиболее удобное направление для операций с целью захвата французских портов Дюнкерка и Кале. Для действий в этом районе германским командованием было решено создать особую группу под командованием генерала М. фон Фабека между флангами 4-й и 6-й армий для решительного наступления юго-восточнее Ипра с целью прорвать здесь неприятельский фронт. Чтобы сковать силы союзников, атаки производили и на других участках фронта.

В ходе упорного четырехдневного наступления немцы на разных участках постепенно пробивались все ближе и ближе к Ипру. Но у союзников за эти дни подходили новые силы и закрывали германские прорывы, а кое-где и восстанавливали контратаками утраченные позиции. Одновременно то на одном, то на другой отрезке Ипрского участка фронта началось строительство сильных укрепленных позиций. Это свидетельствовало о том, что здесь постепенно война принимала характер позиционной.

Последние два дня боев показали, что наступательный порыв германских войск заметно ослабел, началось истощение живой силы, что требовало пополнения свежими частями. Так назрела необходимость перерыва в боевых действиях, и 3 ноября командование приняло решение усилить группу Фабека новыми частями, прибытие которых намечалось к 10 ноября.

10 ноября предназначенные для новой попытки прорыва неприятельских позиций к востоку и юго-востоку от Ипра германские войска образовали две ударные группы. По замыслу германского командования одновременно с наступлением ударной группировки должны были атаковать и остальные соединения 4-й армии. Однако в действительности наступательные действия немцами осуществлялись несогласованно, задуманная операция провалилась.

К ночи с 11 на 12 ноября обе стороны пришли к заключению, что дальнейшая борьба во Фландрии уже не может дать им желательного результата, и было принято решение о переходе к обороне. Распоряжения о прекращении боевых действий и закреплении на своих позициях французское командование отдало 15-го, а германское — 17 ноября. После этого немцы с 20 ноября начали переброску 6-й армии на русский фронт, где в это время проводилась Лодзинская операция.

Фландрское сражение, которое велось 25 дней, несмотря на огромные жертвы, закончилось для германцев безрезультатно, хотя активная роль все время принадлежала им. Союзные же армии фактически оборонялись, но они остановили наступление врага, не допустили его продвижения по морскому берегу.

Битва во Фландрии стала последним сражением на западноевропейском театре в маневренных условиях. С этого времени здесь прекращаются маневренные действия и повсеместно устанавливается позиционный фронт. В результате трех с половиной месяцев напряженной борьбы, в ходе которой успехи попеременно сменялись неудачами, противники оказались стоящими перед укрепленными позициями друг друга на огромном фронте протяженностью 700 км, имея фланги, прикрытые естественными препятствиями или территорией нейтрального государства — Голландии. Все надежды на достижение скорой победы окончательно были потеряны. Так на Западном фронте начался позиционный период войны.

Первая военная кампания Первой мировой войны на русском фронте открылась Восточно-Прусской операцией. Необходимость ее проведения нашим командованием мотивировалась стремлением «поддержать французов ввиду готовящегося против них главного удара немцев». План операции был определен Ставкой и изложен в письме начальника штаба верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевича на имя командующего Северо-Западным фронтом Я.Г. Жилинского от 28 июля (10 августа) 1914 года. Свое окончательное оформление он получил в директивах главнокомандующего армий Северо-Западного фронта от 31 июля (13 августа) 1914 года[63].

Операция русских войск в Восточной Пруссии имеет свою интересную предысторию. 13 июля 1912 года в Париже состоялось совещание начальников генеральных штабов русской и французской армий. Они созывались каждый год то во Франции, то в России. Перед приближением войны союзники пытались согласовать свои военные планы. Исходя из предположения, что немцы будут действовать поочередно сначала против Франции, а затем против России, французский представитель генерал Жоффр настоял на том, что план союзников должен состоять в атаке на Германию одновременно с двух сторон. На том же совещании была одобрена точка зрения российского генерального штаба, изложенная его тогдашним начальником генералом Жилинским, согласно которой «российский Генеральный штаб все-таки решил сконцентрировать против Германии военные соединения численностью по меньшей мере в 800 000 человек и дать почувствовать наступательные действия своих армий тотчас после 15-го дня мобилизации».

После начала войны, верное своим союзническим обязательствам, русское командование приступило к разработке плана операции по захвату Восточной Пруссии. Войскам ставилась задача нанести поражение противнику и овладеть Восточной Пруссией с целью создания выгодного плацдарма для дальнейшего наступления в глубь Германии. 1-й армии под командованием генерала П.К. Ренненкампфа предписывалось наступать в обход Мазурских озер с севера и отрезать немцев от Кенигсберга. 2-й армии под командованием генерала А.В. Самсонова предстояло вести наступление в обход этих озер с запада, не допуская отвода германских дивизий за Вислу[64]. Общая идея операции заключалась в охвате немецкой группировки с обоих флангов.

Но обстановка, сложившаяся на западноевропейском театре в самом начале войны, внесла коррективы в план русского командования. Пройдя через Бельгию, немецкие войска вышли к северной, незащищенной границе Франции и без труда перешли ее, одержав победу над союзными армиями в пограничном сражении.

К началу сентября противник вышел на реку Марна между Парижем и Верденом. Германское вторжение стало принимать угрожающий характер, и в этих условиях французское правительство запросило помощь у России. Идя навстречу пожеланиям союзника, попавшего в беду, верховное главнокомандование России решило ускорить переход к активным военным действиям в Восточной Пруссии.

Соотношение сил к началу операции было благоприятно для русской армии. Северо-Западному фронту, в составе которого было 17,5 пехотные и 8,5 кавалерийские дивизии, 1104 орудия, 54 самолета, противостояла германская армия, насчитывавшая 15 пехотных и 1 кавалерийскую дивизию, 1044 орудия (правда, более мощные), 56 самолетов, 2 дирижабля.

Запланированная операция началась наступлением 1-й армии, соединения которой 17 августа вступили на территорию Восточной Пруссии. В первом же бою близ города Сталупена противник был наголову разбит и оставил свои позиции, его войска отступили к реке Ангерапп.

Немцы бросили все имеющиеся у них резервные силы против наступавшей 1-й русской армии. 20 августа в районе Гумбиннена состоялось одно из крупнейших сражений Первой мировой войны. Сражение это протекало с переменным успехом: сначала перевес был на стороне немцев, но затем русские войска, проявив воинскую выучку, наголову разбили противника. В плен было взято более 1000 человек, захвачены десятки орудий и пулеметов, треть пехотинцев была убита или ранена.

Теперь обстановка позволяла русскому командованию нанести крупное поражение противнику, полностью разгромить его 8-ю армию и очистить от неприятеля всю Восточную Пруссию. Однако вместо того, чтобы организовать преследование разбитых и в панике отступавших после поражения германских войск, генерал Ренненкампф бездействовал. Он лично распорядился, чтобы в течение двух суток армия отдыхала и приводила себя в порядок. Благоприятнейший момент был упущен.

Лишь 23 августа части 1-й армии, не встречая никакого сопротивления, медленно продвинулись на запад.

Весьма успешно развивалось и начавшееся 20 августа наступление 2-й армии под командованием генерала Самсонова. В тяжелейших условиях — бездорожье, жара — русские солдаты за трое суток преодолели 80 км и перешли государственную границу империи. Но, продвигаясь в глубь Восточной Пруссии, командующий армией потребовал изменить направление наступления в сторону северо-запада — Алленштейна, чтобы воспрепятствовать отводу германских войск за Вислу. После некоторого колебания командование фронта дало на это согласие.

Решение командования о наступлении 2-й армии к Висле, а не на соединение с частями 1-й армии было неверным и не отвечало истинному положению дел. Все расчеты строились на том, что немцы окончательно разгромлены и в беспорядке отступают к Кенигсбергу. По существу операция считалась уже законченной, и даже предполагалось в ближайшее время перебросить войска из Восточной Пруссии на другое направление. На самом деле обстановка была совершенно иной.

Командующий немецкой 8-й армией генерал М. Притвиц и на самом деле уже хотел оставить Восточную Пруссию, однако, внимательно изучив обстановку и убедившись в пассивности Ренненкампфа, изменил ранее намеченный план отступления за Вислу. Во время операции царские генералы всю оперативную информацию передавали по радио открытым текстом, и она стала легкой добычей штаба германской армии. В результате Притвиц принял решение двинуть основную часть своих войск против 2-й армии генерала Самсонова. План этот был одобрен в Берлине, и, хотя Притвиц и его начальник штаба Вальдерзее были сняты с занимаемых постов за нерешительность и заменены генералами П. Гинденбургом и Э. Людендорфом, 26 августа германские части атаковали авангард 2-й армии.

Наши солдаты и офицеры оборонялись мужественно, казалось, все попытки германцев потеснить их обречены, но на следующий день после начала наступления немцы передали по радио от имени командира русского первого корпуса ложный приказ оставить позиции. В итоге к концу 27 августа положение 2-й армии резко ухудшилось.

Два дня русским войскам пришлось вести тяжелые оборонительные бои. Планы окружения двух корпусов были сорваны, но решающими стали действия командира 1-й армии Ренненкампфа, части которого отстояли от расположения 2-й армии не более чем на 100 км. Приди Ренненкампф на помощь своему соседу — и наступление немцев неизбежно заглохло бы. Однако Ренненкампф проявил преступную нерешительность, бросил в трудную минуту на произвол судьбы целую армию.

Характерно, что незадолго до войны с участием Николая II проходила своеобразная периодическая «переаттестация» командующих дивизиями, корпусами и армиями, которые должны были вступить в должность после объявления мобилизации и повести свои войска к победе. Когда речь зашла о генерале Ренненкампфе, то его кандидатура вызвала возражение и военного министра, и начальника генерального штаба. Однако на их прошении о снятии с занимаемой должности Ренненкампфа царь собственноручно написал: «Не орел, но проявил твердость в 1905 году». Николай посчитал, что политическая благонадежность генерала, наглядно проявленная им во время кровавого подавления революции 1905 года в Забайкалье, куда более важна, чем его профессиональные качества.

29 августа немцы замкнули окружение двух русских корпусов и еще одной дивизии 2-й армии. Всего в районе Калусинского леса было окружено 30 тыс. человек и 200 орудий. В ночь на 30 августа, не снеся позора, покончил с собой генерал Самсонов. Принявший на себя командование армией генерал Н.А. Клюев не использовал всех возможностей для спасения окруженных войск и отдал приказ о сдаче в плен. Лишь некоторые офицеры отвергли этот приказ и вывели вверенные им войска из окружения.

Завершив окружение частей 2-й армии, немцы решили, оставив против нее заслон, приступить к разгрому 1-й армии. Наступление началось 6 сентября. Несмотря на то что наши войска располагали вполне достаточными силами, командующие Северо-Западным фронтом Жилинский и 1-й армией Ренненкампф не выполнили своего долга. К исходу 9 сентября противник прорвал слабую оборону русских войск в районе Мазурских озер, поставив тем самым под удар левый фланг 1-й армии.

Разрозненные действия царских генералов крайне отрицательно отразились на так удачно начавшейся Восточно-Прусской операции. Отход 1-й армии начался в ночь на 10 сентября. От окончательного разгрома ее спасла лишь нерешительность немецкого командования, опасавшегося контрудара русских, которого, впрочем, так и не последовало.

13 сентября командование Северо-Западного фронта отдало приказ, по которому 1-й армии предписывалось отойти за Неман, а 2-й — за Нарев. Восточно-Прусская операция завершилась. Она обернулась для русской армии потерями в 245 тыс. человек, в том числе 135 тыс. пленными.

Но тем не менее, если рассматривать итоги Восточно-Прусской операции в целом, то необходимо отметить бесплодность стратегических усилий немецкого верховного командования. Ему не удалось разгромить русские армии, они были лишь вытеснены к государственной границе. Устойчивость Северо-Западного фронта не была нарушена, и по-прежнему оставалась угроза его вторжения в Восточную Пруссию.

В то же время действия русской армии, наоборот, имели огромное стратегическое значение. Верное своим союзническим обязательствам, русское командование пришло на помощь попавшей в беду Франции и начало не совсем подготовленное наступление. Вторжение в Восточную Пруссию вынудило германское командование перебросить из Франции под Кенигсберг два армейских корпуса и одну кавалерийскую дивизию, что серьезно ослабило их ударную группировку на западе и стало одной из причин поражения немцев в битве на Марне. План немцев молниеносного разгрома одного противника за другим был сорван. Вместо него кайзеровская Германия встала перед необходимостью вести затяжную войну на два фронта, а ее мог выиграть не тот, кто нападал первым и делал ставку на «блицкриг», а тот, у кого было больше потенциальных людских и материальных средств, необходимых для длительной войны «на истощение». Не дав разгромить своего союзника, верховное командование русской армии сорвало хваленый «план Шлиффена», чем направило ход мировой войны совсем не в то русло, на которое рассчитывали немецкие милитаристы.

Стратегическое значение Восточно-Прусской операции состоит и в том, что своими активными действиями армии Северо-Западного фронта сковали немецкие войска и не дали им возможности оказать помощь австро-венгерским дивизиям, что позволило нанести крупное поражение войскам Австро-Венгрии в Галицийском сражении.

Важно подчеркнуть и другое: в ходе Восточно-прусской операции русские войска показали, что они по уровню своей подготовки ни в чем не уступают германским. Ряд тяжелых поражений немцев подтверждает это. Вместе с тем первое сражение мировой войны показало и некомпетентность высшего русского командования, не сумевшего должным образом использовать свои войска и реализовать полученные возможности. Некомпетентность стала закономерным итогом выдвижения руководящих военных кадров не столько по их профессиональным качествам, сколько из их близости к царскому двору и политической благонадежности.

Но тогда, в августе 1914 года, война только начиналась. И русским войскам еще не раз приходилось показывать свою стойкость, героизм, мужество и верность союзническому долгу.

Активные боевые действия войск Юго-Западного фронта начались также преждевременно и тоже в связи с обращением союзников о помощи. 1 (14) августа 1914 года Янушкевич телеграфировал начальнику фронта Н.И. Иванову о том, что Франция просила «поддержать ее наступлением не только армиями Северо-Западного фронта, но и Юго-Западного»[65]. В связи с этим было решено, не дожидаясь полного сосредоточения и развертывания своих армий, атаковать австро-венгерские войска в Галиции, нанести им поражение и не дать им отойти на юг за Днестр и на запад к Кракову. 4-я и 5-я армии должны были наступать из района Люблина и Холма на Перемышль и Львов, а 3-я и 8-я армии — из района Ровно и Проскурова на Львов и Галич. Русское командование намеревалось осуществить грандиозный охватывающий маневр с целью окружения основных сил австро-венгерской армии.

Столь же амбициозные цели ставило перед собой и австро-венгерское командование: оно предполагало нанести главный удар силами 1-й и 4-й армий между Вислой и Бугом в северном направлении, чтобы разгромить 4-ю и 5-ю армии русских у Люблина и Холма и выйти в тылы войск Юго-Западного фронта. Подразумевалось, что одновременно с ударом 1-й и 4-й армий на север германские войска разовьют наступление на Седлец, о чем еще до войны австрийцы договорились с Мольтке. 3-я армия прикрывала район Львова.

Сложившаяся в районе Юго-Западного фронта военно-стратегическая ситуация привела к Галицийской битве, развернувшейся между Днестром и Вислой. Ее главнейшими событиями были: Люблин-Холмская операция, Галич-Львовская операция и Городокское сражение.

7 (20) августа 1-я австро-венгерская армия генерала В. Данкля двинулась с рубежа реки Сан в северо-восточном направлении. Русское командование, получив сведения о появлении неприятельских разъездов, 10 (23) августа направило к юго-западу от Люблина 4-ю армию А.Е. Зальца с задачей разбить противника на участке Закликов — Янов — Фрамполь и затем наступать к Перемышлю. Эти события привели к ожесточенному встречному сражению, которое разыгралось 10-11 (23-24) августа в районе южнее Красника.

События при Краснике позволили врагу создать угрозу охвата армии Зальца с флангов. После двухдневных тяжелых боев русские отошли и 12 (25) августа сосредоточились на позициях в 20-45 км юго-западнее и южнее Люблина. Австро-венгерское же командование, ободренное первыми успехами своих войск, 11 (24) августа дало 1-й и 4-й армиям директиву о продолжении наступления в северном направлении с целью нанести решительное поражение силам противника, находящимся между Вислой и Холмом.

Русское командование внимательно следило за ходом событий у Красника. Анализ боевых действий дал возможность уточнить развертывание австро-венгерских армий, и чтобы исправить положение, Ставка приняла ряд мер по усилению правого крыла Юго-Западного фронта, куда были направлены крупные резервы. Тогда же престарелый Зальц был заменен генералом А.Е. Эвертом. Все это позволило в короткий срок обеспечить устойчивость 4-й русской армии.

10 (23(августа была отдана директива глагнокомандующего Юго-Западного фронта оказать помощь 4-й армии путем решительных действий со стороны 5-й армии, наступавшей на люблинском направлении[66]. В соответствии с этой директивой 4-я армия должна была перейти к обороне, а 5-й армии ставилась задача нанести удар во фланг и тыл австро-венгерских войск, атакующих 4-ю армию. 3-й армии надлежало выдвинуть главные силы севернее Львова и наступать на Жолкиев, и, наконец, 8-я армия получила задачу выйти на рубеж Львов — Миколаев.

С 13 (26) августа на широком фронте, простиравшемся дугою от Вислы западнее Красника до Днестра южнее Бучача, закипели ожесточенные сражения: 1-я австро-венгерская армия стремилась развить наступление на люблинском направлении и осуществить двойной охват 4-й армии русских. Но попытки неприятеля выйти в тыл войск Эверта с запада успеха не имели.

Два дня прошли в ожесточенных атаках с обеих сторон, но внезапным ударом во фланг со стороны группы Иосифа Фердинанда русские части были оттеснены к северу. 5-я армия оказалась в тяжелом положении: ее центр обнажился, создалась угроза окружения. Командующий армией П.А. Плеве неоднократно обращался за содействием к 4-й и 3-й армиям, но Эверт, ссылаясь на тяжелое положение своих войск, упорно отказывался помочь соседу. Что касается командующего 3-й армией Н.В. Рузского, то он намеревался двинуть свои войска на северо-запад только после взятия Львова. Лишь под влиянием категорических требований фронтового командования он 17 (30) августа направил в район Мосты — Вельки части 21-го корпуса.

Теперь командование 4-й австро-венгерской армии направило свои усилия на окружение южной группы корпусов 5-й армии. Контрнаступление русских было отражено австрийцами, и они перерезали пути отхода 5-й армии в северном направлении. Операция 1-й и 4-й армий противника, казалось, приближалась к успешному концу, а полный разгром трех русских корпусов становился неизбежным.

Однако и положение австро-венгерских войск было не менее сложным. Упорное сражение, начавшееся на 45-километровом пространстве от Комарова до истоков реки Гучвы, привело к большим людским потерям. В то же время с каждым днем увеличивался опасный 60-километровый разрыв между левым флангом 3-й и правым флангом 4-й армий. Образовался также разрыв между 4-й и 1-й армиями в районе Красностава. В случае дальнейшего продвижения 4-я австро-венгерская армия подставляла себя под фланговые удары как с севера, из района Красностава, так и с юго-востока, из района Каменки-Струмиловой. Каждый из этих фланговых ударов мог не только ликвидировать все успехи 4-й австро-венгерской армии, но привести к полной катастрофе. Такое оперативное положение было следствием ошибочного стратегического плана, основанного на эксцентрическом наступлении всех австро-венгерских армий.

Особенно напряженная обстановка складывалась на восточном участке австро-венгерского фронта, где вторгшиеся в Галицию 3-я и 8-я русские армии развивали победоносное наступление, а действующие между Днестром и Верхним Бугом войска 3-й армии противника понесли тяжелое поражение. Не помогла даже помощь войск, прибывающих с Сербского фронта.

Не обращая внимания на угрозу тылам, командование 4-й австро-венгерской армии стремилось уничтожить полуокруженные южные корпуса 5-й русской армии Плеве, а затем выдвинуть как можно дальше на север свое правое крыло. Штаб 4-й армии жил верой в близкую победу. Но вечером 19 (31) августа наша 5-я армия стала медленно отходить на линию Красностав — Владимир-Волынский. Когда войска Иосифа Фердинанда на рассвете начали атаку русских позиций, они нашли их пустыми.

Таким образом закончилась Люблин-Холмская операция 4-й и 5-й русских армий против 1-й и 4-й армий австро-венгров. Общим итогом операции стало то, что противник так и не сумел выполнить свой план — окружения 5-й армии не произошло. Истощив свои силы в кровопролитных боях, войска противника исчерпали свои наступательные возможности. Срыв замыслов австро-венгерского командования был во многом предопределен стойкостью и мужеством русских солдат и офицеров, а Ставка и фронтовое командование правильно оценили обстановку.

Пока армии правого крыла Юго-Западного фронта проводили Люблин-Холмскую операцию, на южном крыле фронта войска 3-й и 8-й армий осуществляли Галич-Львовскую операцию. Наступление 3-й армии, начавшееся 6 (19) августа, развивалось почти беспрепятственно, слабые части войск прикрытия противника поспешно отходили, а боевые столкновения были редкими. За шесть дней армия продвинулась на 90-100 км, а ее корпуса нацелились для сильного лобового удара на Львов.

8-й армия под командованием А.А. Брусилова начала наступление 5 (18) августа, т.е. на день раньше 3-й армии. Здесь противник также не оказал серьезного сопротивления — русским приходилось иметь дело не с его главными силами, а с передовыми частями. Наступавшая на левом фланге 8-я армия за три дня достигла линии государственной границы на реке Збруч и 7 (20) августа перешла ее. Продолжая наступление, она 10 (23) августа преодолела реку Серет, которую австро-венгерское командование решило не оборонять, а затем Стрыпу. За восемь дней марта 8-я армия прошла 130-150 км и развернулась на фронте в 45 км.

Австрийское командование не предполагало, что русские могут столь быстро сосредоточить крупную группировку на левом крыле Юго-Западного фронта и начать большое наступление, считалось, что для обороны Восточной Галиции вполне достаточно сил. Первое время продвижение войск Рузского и Брусилова не тревожило военное руководство Австро-Венгрии — оно даже сочло возможным в самый разгар Люблин-Холмской операции ослабить 3-ю армию, выделив из ее состава группу Иосифа Фердинанда, которая была послана на помощь 4-й армии М. Ауффенберга. Получив, однако, уточненные данные о группировке русских, наступавшей на львовском и галичском направлениях, Конрад изменил это решение.

Таким образом, соотношение сил в Карпатах было не в пользу противника. На Львов русские вели наступление 12 дивизиями против 7,5 австрийских. Неприятель не смог достичь превосходства и на направлении главного удара, который наносился из района Злочева вдоль железной дороги Львов — Броды. Здесь на участке 35-40 км австро-венгры сосредоточили 6,5 пехотной и 1 кавалерийскую дивизии против 9 пехотных и 3 кавалерийских наших дивизий. Попытка австрийского командования остановить вторжение русских в Галицию контрударом также окончилась неудачей. На всем 60-километровом фронте от Каменки-Струмиловой до Дунаюва вражеские войска были разбиты. Они понесли чувствительные потери и отходили в большом беспорядке.

Австро-венгерское командование стремилось во что бы то ни стало удержать Львов и выдвинуло сюда свежие силы, переброшенные с сербского фронта, которые образовали новую, 2-ю армию. В течение трех дней на реке Гнилая Липа шли ожесточенные бои, в ходе которых соединения армии Брусилова разгромили австрийский корпус, действовавший на стыке 8-й и 3-й армий русских, и создали угрозу охвата всей неприятельской группировки, располагавшейся южнее Львова. Одновременно была отбита атака противника в районе Галича. Наши войска захватили много пленных, в том числе одного генерала, три знамени, свыше 70 орудий. Только под Галичем было убито до 5 тыс. австрийских солдат и офицеров.

18 августа после боев на Гнилой Липе разбитый противник, бросая ружья, орудия, зарядные ящики, повозки и другое имущество, в полном беспорядке отошел по всему фронту в направлении на Львов — Миколаев — Галич[67]. Теперь задача 8-й армии заключалась в том, чтобы совместно с войсками 3-й армии овладеть Львовом.

Удача сопутствовала и войскам 3-й армии: 20 августа (2 сентября) противник оказался обращен в беспорядочное бегство и был занят район Жолкиева, что создало угрозу охвата левого фланга австрийской армии.

Сражение за столицу Восточной Галиции приближалось к закономерной развязке. Австро-венгерскому командованию стало ясно, что удерживать Львов не было смысла, поскольку продвижение 3-й и 8-й армий русских создавало угрозу тылам их 3-й армии. Оно решило оставить город, куда 21 августа (3 сентября) вступили подразделения 8-й армии. «Сегодня, 21 августа, в 11 часов утра, — доносил Брусилов, — разъезды 12-й кавдивизии вошли в оставленный неприятелем город Львов; встречены жителями очень приветливо».

22 августа нашии войска овладели Галичем, а в ночь с 23 на 24 августа захватили Миколаев. На этом завершилась Галич-Львовская операция, которая, как и Люблин-Холмская операция, была значительным событием Галицийской битвы. В ходе ее 3-я и 8-я русские армии нанесли поражение 3-й и 2-й австро-венгерским армиям, заняли крупные украинские города Львов и Галич. Исход операции был предопределен победами русских войск в сражениях на реках Золотая Липа и Гнилая Липа.

Несмотря на эти знаменательные победы, обстановка на русском фронте к началу сентября 1914 года оставалась весьма сложной. В Восточной Пруссии 2-я русская армия под ударом войск противника отступала за реку Нарев. Армии правого крыла Юго-Западного фронта — 4-я и 5-я — вели кровопролитные бои, срывая попытки австро-венгров прорваться на севере в междуречье Вислы и Буга. И только армиям левого крыла этого фронта удалось добиться крупных успехов. Обстановка требовала от русского командования принятия новых стратегических решений.

Особое беспокойство русской Ставки вызывала возможность германского наступления из Восточной Пруссии на Седлец. В соответствии с указаниями Ставки штаб Юго-Западного фронта приступил к разработке плана новой операции. 21 августа (3 сентября) генерал Иванов дал директиву о переходе в общее наступление с целью отбросить противника к Висле и Сану. На правом фланге фронта была образована 9-я армия под командованием П.А. Лечицкого. К началу операции соотношение сил на северном крыле фронта изменилось в пользу русских. Против 15,5 пехотной и 4 кавалерийских австро-венгерских дивизий русским удалось собрать 26,5 пехотной и 9,5 кавалерийской дивизий.

9, 4 и 5-я армии в соответствии с планом нашего командования должны были наступать в юго-западном направлении на Нижний Сан, а 3-я армия получила приказ нанести удар на северо-запад во фланг и тыл 1-й и 4-й армий противника. Против 3-й и 2-й австро-венгерских армий командование фронтом оставляло 8-ю армию Брусилова. Основная идея операции сводилась к концентрическим действиям 9, 4, 5-й и 3-й русских армий против северной группы австро-венгерских войск.[68] Предполагалось совместными действиями четырех русских армии окружить в треугольнике между Вислой и Саном две неприятельские армии.

Что же касается австрийцев, то Конрад замышлял грандиозное сражение в районе западнее Львова, которое должно было явиться последним актом кампании и привести к разгрому 3-й и 8-й русских армий и возвращению Восточной Галиции. Однако его план не отвечал реальному положению вещей на театре военных действий и не имел никаких шансов на успех. Ход событий наглядно это подтвердил.

В конце августа — начале сентября важные события произошли севернее и западнее Львова. С 22 августа (4 сентября) войска 9-й и 4-й русских армий вели атаки сильно укрепленной позиции противника между Вислой и верховьями реки Пор. Задачей 8-й армии было овладеть Городокской позицией. Упорные бои развернулись на всем фронте, но особого напряжения они достигли 9 сентября.

Кровопролитные бои одновременно происходили и в районе Рава-Русская, где левофланговые корпуса 5-й и правофланговые корпуса 3-й русских армий не только отбили все атаки противника, но и теснили 4-ю армию Ауффенберга, охватывая ее с двух сторон. Особенно опасным было наступление с севера войск Плеве. 27 августа (9 сентября) они заняли Томашов, поставив под угрозу тылы 4-й армии, после чего перед австрийцами встал вопрос о прекращении боев в районе Рава-Русская — Львов и переходе к обороне на всем фронте. Тем не менее, начальник австро-венгерского генерального штаба Ф. Конрад фон Гетцендорф решил еще раз испытать счастье. Вечером 27 августа (9 сентября) им был отдан приказ о концентрическом наступлении 2-й, 3-й и главных сил 4-й армии на русские войска, находившиеся под Львовом.

Австро-венгры перешли в наступление 28 августа (10 сентября). Однако действия в районе Равы-Русской не только не дали желаемых результатов 4-й армии, но, наоборот, серьезно ухудшили ее положение: русские части прорвали оборону группы Иосифа Фердинанда, прикрывавшей тыл армии. Одновременно эта группа была охвачена с фланга кавалерийским корпусом.

29 августа (11 сентября) Конраду стало ясно, что его план концентрического наступления на Львов не удался, а после полудня он получил известия о движении двух корпусов армии Плеве на юг. Угроза окружения 4-й армии и отсутствие реальных результатов от наступления 2-й и 3-й австро-венгерской армий заставила Конрада прекратить боевые действия и отвести все армии за реку Сан. Отход был начат в ночь на 30 августа (12 сентября) и закончен 2 (15) сентября.

Командование же Юго-Западного фронта решило продолжать наступление, а войскам была поставлена задача форсировать Сан и организовать преследование противника. Одновременно планировалось блокировать крепость Перемышль.

События развивались по этому плану. 9-я, 4-я и 5-я армии приступили к преодолению Сана; 3-я армия начала окружение Перемышля, а 8-я армия прикрывала блокаду этой крепости и пути на Львов с юга. Но неожиданно перед войсками фронта возникли трудности: после обильных дождей поднялась вода в Сане, а мосты были снесены. Переправа главных сил замедлилась, в результате австро-венграм удалось оторваться от русских. После арьергардных боев они к 9 (22) сентября отошли к реке Бислоке, а к 13 (26) сентября — рекам Дунаец и Бялы. Так закончилась битва за Галицию.

Это сражение стало одной из крупнейших стратегических операций Первой мировой войны, оно длилось с 5 (18) августа по 13 (26) сентября 1914 года. В его ходе боевые действия развернулись на фронте 400 км. Со стороны русских в них участвовали пять армий и Днестровский отряд. Противник имел четыре армии и ландверный корпус.

В итоге русского наступления австро-венгерские войска понесли серьезное поражение: их потери составили около 400 тыс. человек, включая 100 тыс. пленных.

Русские потеряли 230 тыс. человек. Победа была достигнута объединенными усилиями всех армий Юго-Западного фронта. Но австро-венгерским армиям удалось все же избежать полного разгрома. Причиной этого были нерешительные действия руководства Юго-Западным фронтом, которое не сумело организовать энергичного преследования, и дело ограничилось вытеснением противника из Галиции. Неприятель отвел остатки разбитых войск за линию рек Дунайца и Бялы и стал готовиться к реваншу.

Очищение Галиции поставило русское командование перед необходимостью определить очередную стратегическую задачу. В штабе Юго-Западного фронта замыслили по завершении переправы главных сил через Сан двинуть их затем в северо-западном направлении, перевести на левый берег Вислы и, развернув на рубеже реки Нида, действовать смотря по обстановке: атаковать или на Краков или на Бреславль[69]. Ставка не возражала против такого решения и поддерживала идею вторжения в пределы Верхней Силезии.

Но успех наступления Юго-Западного фронта, как и выполнение задачи по вторжению в Силезию, во многом зависел от действий Северо-Западного фронта. Вскоре выяснилось, что состояние этого фронта оставляет желать лучшего. Пока представители высшего военного руководства России делали различные предположения относительно способа дальнейших действий, положение на фронте быстро менялось не в их пользу.

С завершением Восточно-Прусской операции наступил момент, когда, по мнению германского командования, можно было оказать помощь австро-венграм: поражение в Галицийской битве поставило Австро-Венгрию на грань катастрофы, а русские армии уже угрожали захватить Западную Галицию, Краков и Верхнюю Силезию — важный промышленный район. Вена постоянно просила о поддержке. Командование 8-й германской армии считало наиболее целесообразным осуществить обещанный австро-венграм еще до войны удар на Седлец.

Однако немецкое верховное командование имело другую точку зрения. Считалось, что Наревская операция не приведет к желаемым результатам. Было решено согласиться с просьбой австро-венгров и перебросить из Восточной Пруссии в район Краков — Ченстохов — Калиш основные соединения 8-й армии, на базе которых сформировать новую, 9-ю армию. Во главе ее поставили Гинденбурга. Намечалось силами этой армии совместно с 1-й австро-венгерской армией предпринять наступление на Средней Висле с целью выйти во фланг и тыл войск Юго-Западного фронта. На 8-ю армию, командование которой перешло к генералу Р. Шуберту, возлагалась задача обеспечить оборону Восточной Пруссии от возможного нового вторжения русских. Перевозка боевых соединений из Восточной Пруссии в Верхнюю Силезию была произведена в период с 4 (17) по 15 (28) сентября.

Внимательный анализ Ставкой донесений штабов армий и фронтов позволил ей сделать вывод о том, что в районе Калиш — Ченстохов — Краков происходит сосредоточение крупных германо-австрийских сил. Русское командование, своевременно обнаружив переброску немецких войск из Восточной Пруссии и раскрыв замысел германского командования, должно было решить вопрос о способе противодействия намерениям врага. Ставка считала наиболее целесообразным прикрыть район Средней Вислы, перегруппировав туда главные силы Юго-Западного и часть сил Северо-Западного фронтов, — эта мера позволила бы не только отразить удар противника, но и создать условия для перехода в контрнаступление.

Чтобы принять окончательное решение, было запрошено мнение главнокомандующих фронтами. Они по-разному отнеслись к предположениям Ставки. В своем ответе, посланном 11 (24) сентября, новый командующий Северо-Западным фронтом генерал Рузский высказал мысль о нецелесообразности привлечения его войск к действиям против германо-австрийских сил на Средней Висле. По его мнению, было бы выгоднее для обеспечения тыла Юго-Западного фронта ограничиться направлением в район Люблин — Ивангород одной 4-й армии, которая должна была воспрепятствовать переправе противника через Вислу на участке Ивангород — Сандомир. Фактически Рузский отказывался от совместных действий с Юго-Западным фронтом на Средней Висле и предлагал начать самостоятельную операцию с целью овладения Восточной Пруссией.

Иной была позиция командующего Юго-Западным фронтом Иванова: он выразил свое полное согласие с Янушкевичем.

В конечном итоге Ставка отдала предпочтение соображениям Иванова о проведении силами двух фронтов крупной стратегической операции на берлинском направлении. 15 (28) сентября ею была отдана директива о подготовке наступления. «Общей задачей армий обоих фронтов, — говорилось в директиве, — Верховный главнокомандующий ставит деятельно готовиться к переходу в наступление возможно большими силами от Средней Вислы в направлении к Верхнему Одеру для глубокого вторжения в Германию». Армиям Юго-Западного фронта надлежало перебросить на левый берег Вислы для движения к Верхнему Одеру не менее десяти корпусов, развивая активные действия в Галиции в направлении на Краков и за Карпаты. Армиям Северо-Западного фронта главнейшей задачей ставилось обеспечение правого фланга и тыла общей операции в направлении на Силезию и непосредственное содействие этой операции наступлением возможно больших сил от Варшавы по левому берегу Вислы.

В дополнение директивы Ставки Иванов 19 сентября (2 октября) издал свою директиву, в которой конкретизировал задачи армий и порядок управления ими. Из подчиненных ему войск были образованы три группы: главные силы, Галицийская группа и Принаревская группа. Их состав был следующим: главные силы — 2, 4, 9-я и 5-я армии и конный корпус; Галицийская группа — 3-я, 8-я и Блокадная армии; Принаревская группа — гарнизон крепости Новогеоргиевск, одна кавалерийская дивизия и армейский корпус. Главные силы находились в непосредственном подчинении Иванова. Руководство Галицийской группой было возложено на командующего 8-й армией Брусилова, а Принаревской группой — на коменданта Новогеоргиевской крепости Н.П. Бобыря[70].

Русским основным силам надлежало развернуться на правом берегу Вислы, от Яблонны до Сандомира, но особую роль призвана была играть 2-я армия. Ее намечалось направить на левый фланг противника, развертывание которого предполагалось на рубеже Лодзь — Кельцы. Войскам главных сил указывался рубеж, который им предстояло достигнуть: от Лодзи, на Опочпо — Скаржисно — Сандомир. Галицийской группе предстояло действовать против германо-австрийских войск на правом берегу Вислы, осуществлять блокаду Перемышля, прикрывать Львов и левый фланг Юго-Западного фронта. Задача Принаревской группы состояла в удержании района Варшава — Яблонна — Новогеоргиевск — Зегрж.

9 (22) сентября генералу Эверту было приказано прекратить переправу своих войск через Сан и с 11 (24) сентября начать выдвижение к Ивангороду. Перемещая армию Эверта к Ивангороду, Иванов ставил перед ней задачу в случае удара немцев с северо-запада от Млавы на Нижний Нарев обеспечить правый фланг и тыл Юго-Западного фронта и оказать содействие в удержании Варшавы.

Вскоре армия Эверта начала марш. Ее два корпуса сосредоточились в новом районе 17 (30) сентября и приступили к возведению переправ у Казимерпса и Нова-Александрии. Одновременно еще один корпус прибыл в Люблин. Вечером того же дня началась перевозка пехоты по железной дороге в Ивангород. Остальные части с 18 сентября (1 октября) направились туда своим ходом. В последнюю очередь из войск Юго-Западного фронта на Среднюю Вислу перебрасывалась 5-я армия. Ее войскам было приказано скорее перейти в район Люблина, начав движение с 20 сентября (3 октября).

Одновременно с перегруппировкой армий Юго-Западного фронта осуществлялось перемещение на Среднюю Вислу и частей Северо-Западного фронта: директивой от 18(29) сентября Рузскому предписывалось направить в район Варшавы 2-ю армию. Перевозка корпусов, однако, затянулась. К погрузке 2-го армейского корпуса приступили только 23 сентября (6 октября), а сосредоточение всех боевых частей его в районе Гарволин удалось завершить лишь вечером 28 сентября (11 октября).

Ситуация на левом берегу Вислы складывалась крайне неблагоприятно для наших войск — 9-я немецкая армия, начав наступление 15 (28) сентября, продвигалась вперед, а Гинденбург намеревался произвести фланговый удар по 9-й русской армии.

21-23 сентября (4-6 октября) начались боевые действия на фронте от Ивангорода до Сандомира. Немцы оттеснили русские авангарды на правый берег реки, но разгром 9-й армии не осуществился, поскольку переправа этой армии через Вислу не последовала. Наступавшие южнее австрийские войска 26 сентября (9 октября) вышли к Сану, но и их все попытки форсировать реку были отбиты русскими.

В этой обстановке германское командование приняло новое решение: главные силы 9-й армии были повернуты на север, чтобы с ходу овладеть Варшавой. С этой целью была образована ударная группа в составе трех наиболее сильных корпусов. Командование ею возложили на генерала А. Макензена. Остальные войска армии Гинденбурга имели задачу вести атаки на рубеже Вислы от Ивангорода до Сандомира, прикрывая наступление на варшавском направлении с востока. 26 сентября (9 октября) группа Макензена форсированным маршем устремилась к Варшаве. Противник рассчитывал на внезапность и быстроту действий[71].

27 сентября (10 октября) на Средней Висле завязались ожесточенные сражения между 9-й германской армией и войсками 2, 5 и 4-й русских армий, но и события в районе Ивангорода также развивались весьма напряженно. В ночь на 27 сентября (10 октября) 4-я армия переправилась за Вислу. Противник развернулся у левобережных укреплений крепости и обрушился на русских мощным огнем своей многочисленной артиллерии. Весь день шли упорные бои.

Упорные сражения под Варшавой и Ивангородом продолжались и в последующие дни. Русские войска стойко отбивали натиск противника. Тем временем в штабе фронта царило уныние. Неудача с переходом армий за Вислу произвела на Иванова удручающее впечатление. Человек необычайно впечатлительный, он впал в отчаяние. Иванов не справлялся с возложенной на него задачей по руководству столь огромной массой войск, сосредоточенных на Средней Висле, и Ставка решила разделить управление этими войсками между обоими главнокомандующими. 30 сентября (13 октября) была отдана соответствующая директива. Она ставила «ближайшей и главнейшей целью поражение войск неприятеля, наступающего по левому берегу Вислы, с нанесением сильного удара против его левого фланга»[72].

Ответственность за подготовку и выполнение такого удара возлагалась на главнокомандующего войсками Северо-Западного фронта генерала Рузского. С 1 (14) октября в его подчинение переходили Принаревская группа с крепостью Новогеоргиевск, 2-я и 5-я армии и конный корпус. В задачу Рузского входило также немедленное принятие мер к удержанию широкого района на левом берегу Вислы до окончательного сбора всех сил и удержание Галиции своими левофланговыми армиями.

Ставка придавала большое значение предстоящему наступлению. Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич считал, что «на берегах Вислы будет решена участь первого периода кампании, а может быть, всей войны».

Русское наступление началось неодновременно. Первой 5 (18) октября перешла в атаку 2-я армия, а позднее и 5-я армия начала переправу через Вислу. На направлении действий войск Северо-Западного фронта бои приняли ожесточенный характер. Противник произвел ряд контратак, но они не имели успеха. Вскоре его сопротивление было сломлено. 7 (20) октября германские войска начали отступление. Обе армии фронта перешли к преследованию быстро отступавшего неприятеля.

11 (24) октября развернулись ожесточенные бои под Ивангородом. Здесь русским удалось неожиданно для австрийцев перебросить на левый берег Вислы 4-ю и 9-ю армии, которые и атаковали 1-ю армию генерала Данкля с обоих флангов. Боевые действия, носившие характер встречных столкновений, приняли крайне ожесточенный и кровопролитный характер. Особенно трудными были условия наступления 4-й армии, действовавшей с Козеницкого плацдарма. Войскам пришлось наступать в лесистой местности, что затрудняло их продвижение и нередко приводило к потере управления ими со стороны командования. Несмотря на это, они с честью преодолели все трудности и вместе с частями 9-й армии, переправившимися через Вислу у Ивангорода и Ново-Александрии, разгромили австрийцев и принудили их поспешно отступать на юг.

С целью обеспечения отхода своих войск от Средней Вислы австро-германское командование начало наступление против 3-й русской армии на реке Сан. Для оказания ей помощи генерал Иванов предложил 9-ю, а с ней и 4-ю армии направить во фланг австро-венгерским силам в Галиции. Русская Ставка, которая на всем протяжении операции не сумела организовать четкого взаимодействия фронтов, согласилась с этим предложением. Но поворот двух армий в южном направлении привел к большой растяжке фронта 2-й и 5-й армий, что вынудило их прекратить преследование разбитых немцев. Теперь уже не 4-я армия должна была сообразовать свое наступление с 5-й, а наоборот, и уже не Юго-Западному фронту следовало равняться по Северо-Западному, а Северо-Западный должен был согласовывать наступление своих армий с 4-й и 9-й армиями. Таким образом, вместо первоначального плана глубокого вторжения в Германию получилось вторжение в Австро-Венгрию.

Таким образом закончилась Варшавско-Ивангородс-кая операция русских войск. В ней принимала участие примерно половина всех русских сил, действовавших против Германии и Австро-Венгрии. Она завершилась крупной победой русского оружия, развеяв этим легенду о непобедимости германской армии. Однако русское командование не проявило должной твердости руководства войсками и позволило противнику увлечь себя на путь разрешения второстепенных задач. Это дало возможность германцам избежать окончательного разгрома и приступить к выработке нового плана, выполнение которого привело к Лодзинской операции.

После поражения австро-германских армий в Варшавско-Ивангородской операции русская Ставка приступила к выработке плана дальнейших действий. Намечалось продолжать наступление с целью глубокого вторжения в пределы Германии. К участию в новой операции привлекались четыре армии: 2-я и 5-я Северо-Западного, 4-я и 9-я Юго-Западного фронтов. С севера операция обеспечивалась наступлением 10-й и 1-й армий в Восточной Пруссии, а с юга — наступлением 3-й и 8-й армий к Карпатам. 11-я армия продолжала блокаду Перемышля[73]. Наступление на русском фронте в значительной мере отвечало интересам союзников, войска которых в это время отражали германское мощное наступление у Ипра.

В начале ноября перед германским верховным командованием стояла дилемма: продолжать ли добиваться победы на Западе или перенести центр тяжести операций на Восток против России. 26 октября (8 ноября) новый глава германского верховного главнокомандования генерал Э. Фалькенгайн в своей главной квартире в Мезьере обсуждал план переброски крупных германских сил на Восток. Но сражение на Ипре, где немцы не добились ожидаемых успехов, не позволило провести в то время это решение в жизнь, поэтому Гинденбургу было предложено начать операцию, которая мыслилась как глубокий удар во фланг и тыл русским армиям, действующим на левом берегу Вислы.

Главная сила немцев — 9-я армия под командованием Макензена — с этой целью скрытно была переброшена в район Торна. Туда же направлялись прибывающие подкрепления с Западного фронта из 8-й армии. Германские войска, предназначенные для проведения операции, были развернуты в двух группах. Главную из них составляла 9-я армия, а вспомогательную — четыре неполных корпуса («Грауденц», «Познань», «Бреславль», «Торн»). 9-й армии ставилась задача нанести удар из района Торна на Кутно в обход Лодзи с востока.

Командование русской армии начало операцию с планом, ни в коей мере уже не отвечавшим обстановке: одиннадцать корпусов должны были наступать растянутым фронтом к границам Силезии и Познани. В то же время над их правым флангом зависала мощная группировка противника, угрожавшая русским частям. Между тем войска находились в трудном положении, остро чувствовался недостаток в боеприпасах, продовольствии, обмундировании, фураже, переправочных средств было мало, а восстановление железных и грунтовых дорог, разрушенных германцами при своем отходе, проходило крайне медленно.

29 октября (11 ноября) 9-я армия, сосредоточенная в районе Торна, перешла в наступление, имея задачей «сбить в кучу» 2-ю армию, а затем разгромить и остальные армии русского фронта. Первым препятствием на пути германского наступления были расположенные отдельно от остальных русских сил 5-й Сибирский и 2-й армейский корпуса, поэтому вся операция 9-й германской армии расчленялась на этапы: первый — уничтожение 5-го Сибирского корпуса, второй — уничтожение 2-го корпуса и третий — окружение всей 2-й армии.

Ближе к вечеру 29 октября (11 ноября) передовые германские части вошли в соприкосновение с охранением 5-го Сибирского корпуса, расположенного у Влоцлавска. Боевые действия начались с утра 30 октября (12 ноября), продолжались они целый день и носили крайне ожесточенный характер. Все попытки врага окружить и уничтожить 5-й Сибирский корпус окончились неудачей. Отсутствие четкой согласованности в действиях германских соединений и большие потери, понесенные ими в боях, дали возможность русскому командованию в ночь на 31 октября (13 ноября) отвести корпус и ликвидировать угрозу его окружения.

Тем не менее 1 (14) ноября Макензен продолжил наступление на юг с задачей выйти на рубеж реки Бзуры, где Гинденбург намечал развертывание всей армии для удара по тылам 2-й русской армии. Боевые действия, развернувшиеся между реками Вислой и Нep, получили общее название «сражение при Кутно». Основной удар германцев был направлен против 2-го армейского корпуса, прикрывавшего правый фланг 2-й русской армии[74].

Бои обе стороны вели с большим упорством. Несмотря на то что противник имел тройное превосходство в силах, 2-й корпус 1 (14) ноября удержал свои позиции, нанеся крупные потери германцам.

Дальнейшие события на фронте вызвали у Рузского ошибочное представление, что немцы «идут на Лович и Варшаву», и он не принял необходимых мер к переходу 1-й армии в наступление для оказания помощи 2-й армии. Это позволило противнику развивать свое наступление в обход фланга и тыла 2-й русской армии.

3 (16) ноября Рузский после переговоров со Ставкой, наконец, уяснил себе тяжелое положение русских войск между Вислой и Вартой. Директива, отданная войскам, предусматривала поворот фронта 2-й и 5-й армий на север, с тем чтобы 5 (18) ноября начать контрманевр против 9-й германской армии. 1-я армия получила задачу переходом в наступление оттянуть на себя возможно больше германских сил. С целью обеспечения левого фланга 1-й армии части, находившиеся в Варшаве и Новогеоргиевске, перебрасывались по железной дороге в Лович. В соответствии с изменившейся обстановкой 4-я армия распоряжением Ставки была передана Юго-Западному фронту для совместного наступления с 9-й армией на Ченстохов, чтобы сделать невозможной дальнейшую переброску оттуда войск противника[75].

К этому времени войска противника, наступая на юг через Брезины, создали угрозу окружения 2-й русской армии. С утра 6 (19) ноября боевые действия развернулись на всем фронте. Немцам даже удалось прервать телеграфную связь штаба Северо-Западного фронта со 2-й и 5-й армиями, и они надеялись на двойной охват русских войск, оборонявших Лодзь. Однако подход частей 5-й армии к левому флангу 2-й армии решительно изменил обстановку в пользу русских. Войска левого крыла 5-й армии отбили наступление немцев и сильным контрударом отбросили их на запад. В центре после упорных боев, несмотря на двойное превосходство германцев в артиллерии, три русских корпуса задержали наступление трех германских корпусов. Таким образом, к исходу 6(19) ноября мы имели успех на левом фланге и прочное положение в центре. Только против правого фланга 2-й русской армии обходящая группа германских войск под командованием Р. Шеффера продолжала двигаться на юг, в стык между 1-й и 2-й армиями.

Особенно ожесточенный характер боевые действия приняли 7 (20) и 8 (21) ноября. Германцы отчаянно пытались окружить русские армии. Гинденбург надеялся, что нервы русского командования не выдержат и оно отдаст приказ об отступлении. Но 8 (21) ноября находившийся на левом фланге 5-й армии 19-й армейский корпус не только отразил все атаки, а и сам вместе с подошедшей на помощь дивизией стал теснить врага. Германский корпус после ожесточенного боя был отброшен на северный берег Нep, положение группы Шеффера стало критическим. Только крайне осторожные действия русских не привели в этот день обходящие германские силы к катастрофе.

В итоге боевых действий 9 (22) ноября группа Шеффера оказалась в отчаянном положении и к вечеру, наконец, получила приказ начать отступление. В свою очередь, и генерал Рузский расценил обстановку как неблагоприятную для себя и отдал директиву об отступлении всех трех армий на линию Илов — Лович — Скерневице — Томашов. Только под нажимом сверху и из-за резкого протеста командующих армиями директива была отменена.

Во второй половине дня 9 (22) ноября на фронте 2-й и 5-й армий положение стабилизировалось. На флангах русские войска даже несколько потеснили германцев.

Шеффер же решил с боем прорваться из русского окружения. 12 (25) ноября группе Шеффера удалось прорвать кольцо окружения и выйти в промежуток между 17-м и 20-м корпусами. Кризис для германцев миновал, но и окружение русских армий не удалось. «Крупная оперативная цель, — писал Людендорф в своих воспоминаниях, — уничтожить русских в излучине Вислы не была достигнута…»[76]

В целом подводя итоги Лодзинской операции, следует отметить, что стратегический план русской Ставки — глубокое вторжение в пределы Германии — исходил из общего плана Антанты. Но, сосредоточив крупные силы на левом берегу Вислы, русское командование своевременно не сумело обнаружить переброску главных сил германцев в район Торна, которая существенно изменила всю оперативно-стратегическую обстановку. Разведка своевременно донесла о маневре германцев в сторону Торна, но отсутствие твердого руководства Ставки фронтами привело к тому, что генерал Рузский и его штаб продолжали упорно держаться старого плана. Это привело к дезорганизации всего фронта и обеспечило первоначальный успех германцев.

Только после поражения двух изолированных русских корпусов генерал Рузский и штаб его фронта, наконец, уяснили обстановку и стали принимать меры для ликвидации угрозы окружения 2-й армии. Поворот фронта 2-й армии, наступление 5-й армии и частей 1-й армии обеспечили перелом в ходе лодзинских боев в пользу русских. Обходящая германская группа генерала Шеффера сама попала в окружение, и лишь ошибки в управлении русскими войсками, разделенными на ряд отрядов, действовавших вне оперативной связи между собой, позволили германцам, отбросив слабый заслон, пробиться на север и выйти из кольца окружения.

Если же в целом оценивать итоги кампании 1914 года на Восточном фронте, то следует подчеркнуть, что основным ее итогом стал крах пресловутого блицкрига — краеугольного камня плана Шлиффена. Немцы и на Востоке, и на Западе завязли всерьез и надолго. Случилось то, чего больше всего боялись германские штабисты, — Германский рейх теперь был вынужден вести войну на истощение, шансы выиграть которую у Берлина были минимальны.

Западный и Восточный были главными фронтами Первой мировой — именно на них были сосредоточены основные людские и материальные силы противников, именно на севере Франции и на западе Российской империи решалась судьба будущей Европы. Тем не менее кровавые сражения между Антантой и противостоящей ей коалицией во главе с Германией происходили в самых различных уголках мира.

И первые боевые действия в 1914 году, собственно, начались 28 июля после того, как австро-венгерские войска предприняли артиллерийскую бомбардировку столицы Сербии — Белграда. Городу тогда был нанесен значительный ущерб, сербское правительство даже было вынуждено покинуть Белград и перебраться в Ниш, а верховное командование — в Крагуевац.

12 августа началось непосредственное вторжение австро-венгерских войск на территорию Сербии, однако сербские армии заставили противника через неделю начать отход на всех участках фронта. Тем самым своими действиями сербы оказали помощь российскому союзнику, поскольку австрийцы были вынуждены приковать значительные силы к балканскому театру и задержать их переброску в Галицию.

Войска габсбургской империи, перегруппировав свои силы, 7 сентября перешли в новое наступление в Сербии, и в ноябре 1914 года им удалось захватить Белград. К этому времени, однако, сербская армия успела получить помощь из России и Франции оружием, боеприпасами и продовольствием, что позволило командованию этой страны 3 декабря начать контрнаступление и 15 декабря освободить столицу.

В течение кампании 1914 года Австро-Венгрия потеряла на сербском фронте 7600 офицеров и 274 тыс. солдат[77]. Однако победа досталась сербам тяжелой ценой — их армия потеряла в боях 132 тыс. человек, а численность оставшихся в строю не превышала скромной цифры в 100 тыс. штыков и сабель. Как бы то ни было, но, встретив упорное сопротивление в Сербии, Центральные державы до осени 1915 года отказались от активных военных операций на Балканах.

К началу войны Германия в попытках стать великой колониальной державой прибрала к своим рукам некоторые территории в Азии и Африке и даже Океании, однако сразу же после начала войны все германские владения вне Европы были поставлены под удар. Желание завладеть германской колонией в Китае (область Цзяочжоу на Шаньдунском полуострове с морской крепостью Циндао) и островами на Тихом океане подтолкнуло Японию немедленно вступить в войну на стороне Антанты. Уже в ночь с 7 на 8 августа 1914 года японский кабинет министров принял такое решение, одобренное микадо Иосихито.

Еще через неделю — 15 августа Япония предъявила Германии ультиматум с требованием отозвать все германские корабли из японских и китайских вод или их немедленно разоружить. Арендуемую у Китая область Цзяочжоу предлагалось передать японским властям без всяких условий и компенсаций. Берлин оставил ультиматум без ответа, отозвав своего посланника из Токио. 23 августа Токио обнародовал императорский манифест об объявлении войны Германии и присоединении к Антанте.

Через несколько дней японская армия и флот начали операцию по захвату Цзяочжоу и военно-морской базы Циндао, гарнизон которой насчитывал около 5 тыс. человек, имевших 120 пулеметов, 25 минометов и около 200 орудий, включая корабельную артиллерию. Кроме того, на приколе в Циндао стояли устаревший австро-венгерский крейсер «Кениген Элизабет» и корабли имперского германского флота — две канонерские лодки и два эскадренных миноносца.

Вооруженные силы японского экспедиционного корпуса имели подавляющее превосходство над противником и насчитывали свыше 30 тыс. человек, 40 пулеметов и 144 орудия. Для переброски морского десанта с Японских островов на материк было зафрахтовано 50 транспортов, которые осуществляли беспрепятственную связь с Японскими островами. С моря десант прикрывал 2-й флот в составе 39 боевых кораблей. Помогали японскому десанту и военные силы Великобритании — батальон уэльских пограничников и полбатальона сикхского пехотного полка — всего 1,5 тыс. человек. Кроме того, в состав японских военно-морских сил вошли британские линейный корабль «Триумф» и эскадренный миноносец «Уск»[78].

Осада германской морской крепости началась 28 сентября, а в ночь на 7 ноября японцам удалось захватить форт на высоте «Принц Генрих» в центре крепостной оборонительной линии. В тот же день немецкий гарнизон капитулировал, поскольку боеприпасы были израсходованы. Потери германских войск составили около 800 человек, японских войск — 1800-2000 человек. Части экспедиционного корпуса взяли в плен 202 офицеров и 4470 солдат противника, а также захватили 30 пулеметов, 40 автомашин и артиллерию крепости.

После капитуляции гарнизона Циндао японцы захватили принадлежавшую германским компаниям железную дорогу Циндао — Цзинань и стали фактическими обладателями всей провинции Шаньдун, а японский флот завладел ранее принадлежавшими Германии тихоокеанскими Марианскими, Каролинскими и Маршалловыми островами. Характерно, что после этих событий Япония никакого участия в Первой мировой войне не принимала.

Осенью 1914 года в войну на стороне Центральных держав вступила Турция. Ее Верховным главнокомандующим 5 ноября был провозглашен султан Мехмед V Решад, однако фактически турецкой армией руководили военный министр Энвер и его ближайшие помощники — начальник штаба Главного командования германский полковник Ф. фон Шеллендорф и также военный адъютант султана германский генерал-фельдмаршал К. фон дер Гольц.

Вооруженные силы Турции были сведены в четыре армии: 1-я и 2-я армии развертывались в Малой Азии, имея задачей защиту Черноморских проливов и столицы, 3-я армия дислоцировалась в Западной Армении и предназначалась для действий против России, а 4-я армия была развернута на восточном побережье Средиземного моря для защиты Палестины и Сирии. Позже Стамбул сформировал еще две полевые армии: 5-ю для защиты Стамбула, Проливов и Черноморского побережья и 6-ю в Месопотамии. Всего Османская империя имела возможность поставить под ружье 1 млн. 300 тыс. человек, но к началу военных действий численность султанской армии достигала 780 тыс. человек, включая военные формирования кочевых курдских племен[79].

План военных действий султанской армии разработал Энвер-паша при участии германских специалистов. Он предусматривал ведение боевых действий на двух фронтах: на Кавказе против России и в Египте против Великобритании. На эти цели Берлин предоставил Стамбулу заем в 100 млрд. франков.

Однако основным противником турецкой армии стала российская Кавказская армия. Энвер-паша предполагал проведение более активных операций именно на Кавказском театре военных действий. В Стамбуле правильно рассчитали, что Россия, вступив в войну против Германии и Австро-Венгрии, не сможет бросить на Кавказ сколько-нибудь значительные подкрепления. Для верховного командования России Кавказский фронт в сложившейся военно-политической ситуации, естественно, не мог являться приоритетным, и Генеральный штаб решил ограничиться здесь ведением активной обороны, которая на горном театре военных действий не могла потребовать больших затрат.

Османская империя вступила в войну против России без ее официального объявления. 30 октября германские крейсеры «Гебен» и «Бреслау» под командованием немецкого адмирала В. Сушона, сменив на корме германский флаг на турецкий, обстреляли главную базу русского Черноморского флота Севастополь, а также Феодосию и Новороссийск. Но серьезных результатов эта операция не дала.

Со своей стороны, в ночь на 2 ноября после объявления Россией войны русская Кавказская армия перешла государственную границу. В тот же день турецкие войска начали наступление в направлении города-крепости Карса и вторглись в Батумскую область, надеясь получить вооруженную поддержку со стороны мусульман-аджарцев. Одновременно турки начали захват части иранского Азербайджана, чтобы оттуда выйти во фланг русской армии.

С началом войны Кавказский фронт протянулся на 720 км от Черного моря до озера Урмия в иранском Азербайджане. Противостоящая русским 3-я османская армия, состояла из трех армейских корпусов, одной кавалерийской и четырех с половиной курдских конных дивизий, а также частей жандармерии с 244 орудиями[80].

Русской Кавказской армией командовал царский наместник на Кавказе престарелый граф И.И. Воронцов-Дашков, но фактически ею руководил начальник ее штаба и будущий главнокомандующий Кавказского фронта генерал от инфантерии Н.Н. Юденич. Армия включала в себя два корпуса, одну пехотную и две казачьи дивизии, две бригады и другие части — всего свыше 170 тыс. человек: 153 пехотных батальона, 175 казачьих сотен, 12 саперных рот, 350 орудий и 5 батальонов крепостной артиллерии.

Ставка поставила перед Кавказской армией задачу не допустить появления турецких войск в Закавказье, а при необходимости главное внимание обратить на оборону важнейшего промышленного центра — Баку и транспортных артерий, ведущих на Северный Кавказ: железной дороги Баку — Владикавказ и Военно-Грузинской дороги Тифлис — Владикавказ.

Такие задачи Кавказская армия получила на случай самого неблагоприятного исхода военного столкновения с Турцией. Для выполнения задач, поставленных на начальный период войны, русским войскам надлежало войти в Западную Армению, разбить передовые группировки противника и после этого вести активную оборону на занятых приграничных рубежах.

С начала войны обе стороны стремились захватить в свои руки стратегическую инициативу, которая могла в дальнейшем предопределить весь ход войны на Кавказе. Начались ожесточенные встречные бои на главном — эрзурумском — направлении. Овладение Эрзурумом позволяло русским войскам нанести удар в направлении Анатолии — центральной части Турции, где было довольно много дорог и можно было использовать крупные силы пехоты и кавалерии.

Войска Османской империи, наступая от Эрзурума, попытались фланговым ударом захватить железнодорожную станцию Сарыкамыш — главную тыловую базу российской армии. Так началась Сарыкамышская операция, которая продолжалась с 22 декабря 1914 года по 7 января 1915 года. Турки, уверенные в победе и шедшие налегке, по пути в заснеженных горах потеряли большое число людей обмороженными и замерзшими, но все же вышли к Сарыкамышу. Однако российское командование пошло на риск, сняв с фронта большое число войск и перебросив их в тыл, к конечной железнодорожной станции Сарыкамыш. Атаки турецкой пехоты с заснеженных гор оказались безуспешными. Контрудары российских войск были удачными, и атакующих турок постиг полный разгром.

Сарыкамышская операция окончилась жестоким поражением 3-й турецкой армии, которая оказалась фактически уничтоженной — к началу января 1915 года в ней насчитывалось всего 12,4 тыс. человек. Армия потеряла 90 тыс. человек и свыше 60 орудий и до самого конца войны она так и не смогла восстановить свою боеготовность[81]. Но большие потери понесла и русская Кавказская армия, лишившись более 20 тыс. человек убитыми, ранеными и обмороженными. Особенно ощутимыми оказались потери в командном составе.

Что же касается союзниц России по Антанте, то Великобритания в 1914 году на ближневосточном театре войны только разворачивала боевые действия против Турции, а в Месопотамии англичане оккупировали порт Басру и город Эль-Курна. Турки, в свою очередь, захватили пустынный Синайский полуостров и начали продвижение к Суэцкому каналу, угрожая вторжением в Египет.

Безоговорочный успех союзников имели боевые действия в Африке против германских колоний — Того, Камеруна, Восточной Африки и Юго-Западной Африки. В большинстве случаев после незначительного сопротивления немцы складывали оружие.

Война 1914-1918 годов названа мировой в том числе и потому, что она велась в самых отдаленных точках земного шара, и не только на суше, но и на просторах Мирового океана. Это стало возможным благодаря наличию у противостоявших коалиций мощного военно-морского флота.

В мировых столицах заговорили о необходимости обладания сильным флотом в конце XIX века, после издания в 1890 году книги американского контр-адмирала А. Мэхэна «Влияние морской силы на историю». Тогда впервые прозвучала мысль о том, что современное государство не может достигнуть исторических целей, если не будет иметь превосходства на море, которое можно завоевать только в генеральном сражении линейных флотов. Согласно новой теории, военно-морскому флоту принадлежала решающая роль в любой войне, а завоевание господства на море рассматривалось как единственная цель, достижение которой означало не только победу над противником, но и приобретение мирового лидерства. Из этого делался практический вывод: дабы не допустить разрыва связей по линии метрополия — колонии, нужны большие линейные, т.е. артиллерийские корабли. Чуть позднее эту точку зрения подтвердил и опыт ведения боевых действий на море. Например, потерпев поражение при Цусиме в 1905 году и потеряв там практически весь флот, Россия проиграла и войну с Японией в целом. То же самое можно сказать об испано-американской войне 1898 года, в ходе которой американцы имели подавляющее преимущество на море.

Позднее идеи Мэхэна развил британский вице-адмирал Ф. Коломб. Увлечение маринизмом с тех пор приняло повальный характер. Теория «морской силы», этих адмиралов стала чрезвычайно популярной и в кабинетах руководителей многих стран, ранее мало задумывавшихся о необходимости для их стран господства на море. Столь резко возросшей популярности во многом способствовали объективные обстоятельства. Одним из них была усиливающаяся зависимость экономики развитых стран от внешней торговли. Однако рост интереса к военно-морскому флоту имел не только экономический, но и политический подтекст. Гонка морских вооружений была, по сути, призвана не столько обеспечить обороноспособность страны, сколько поддержать национальный престиж. Особенно это хорошо видно на примере такой в промышленном отношении не самой развитой страны, как Россия, которая с 1907 по 1914 год на 173,9% увеличила свои расходы на строительство флота[82].

Большим поклонником флота был и германский кайзер Вильгельм II. Германия приложила титанические усилия, чтобы в начале XX века сократить преимущество «владычицы морей» Великобритании в военно-морских силах. Однако к 1914 году достигнуть паритета с Лондоном Берлину так и не удалось. Накануне Первой мировой войны англичане располагали 20 дредноутами, причем еще 12 находилось в постройке, 9 линейными крейсерами (в постройке был 1), 40 линкорами додредноутного типа, 98 эскадренными миноносцами, в то время как Германия имела 14 дредноутов (5 строилось), 4 линейных крейсера (строилось 3), 20 старых линкоров и 97 эскадренных миноносцев. ВМС России, Франции, Италии, Австро-Венгрии и Японии значительно уступали силам этих двух стран[83]. В целом же соотношение численных составов флотов противоборствующих группировок было явно в пользу Антанты.

Война на море развивалась в соответствии с намеченными противоборствующими сторонами планами. Англичане установили дальнюю блокаду побережья рейха на акватории от Южной Норвегии до Северной Франции и 5 ноября объявили все Северное море зоной боевых действий. Наиболее значительным событием тех дней стало сражение британского и немецкого флотов у острова Гельголанд 28 августа 1914 года. В этом бою немцы потеряли три легких крейсера «Кельн», «Майнц» и «Ариадна», 1 эскадренный миноносец и 1 тральщик, а также 1093 человека личного состава[84]. Англичане понесли меньшие потери: 32 моряка погибшими и 55 ранеными. Поражение у Гельголанда озадачило высшее командование Германии, и кайзер 4 сентября запретил впредь до особого распоряжения выход крупным кораблям, включая легкие крейсеры, за пределы бухты у базы в Вильгельмсхафене. Фактически имперскому флоту отводилась теперь весьма скромная задача охраны побережья рейха. Так впервые наглядно проявила себя порочность идеи морского командования рейха о том, что битва на море будет решена в ходе генерального сражения немецкого и британского линейных флотов.

Не наблюдалось в 1914 году крупных морских сражений как на Балтийском, так и Черных морях. На Балтике основные силы нашего флота развернулись в устье Финского залива в ожидании попытки прорыва немцев к Петрограду. Но немецкий флот не имел подобного намерения, более того, он сам ожидал наступательных действий русских на Балтике и готовился здесь к обороне. Активность немцев ограничилась лишь постановкой минных заграждений в районе Либавы и у входа в Финский залив. Еще больше охладила пыл немцев неудача нападения 13 (26) августа 1914 года на русский дозор двух легких немецких крейсеров «Аугсбург» и «Магдебург» под прикрытием трех эскадренных миноносцев.

В течение августа 1914 года главные силы русского флота держались сосредоточенно на минно-артиллерийской позиции в ожидании боя с германским флотом в случае прорыва его в восточную часть Финского залива, и одновременно велась разведка. В первый день войны неприятель не показывался у входа в Финский залив. Только с маяка Дагерорт на острове Даго (Хийумаа) видели на горизонте какие-то подозрительные дымы. 2 августа 1914 г. в 19 час. перед Либавой (Лиепаей) появились два германских крейсера: «Аугсбург» и «Магдебург» получили задание поставить минное заграждение и обстрелять город. После постановки мин «Аугсбург» и «Магдебург» обстреляли порт и районы, прилегающие к вокзалу, а затем ушли.

25 августа 1914 года «Аугсбург» и «Магдебург» и группа немецких эсминцев вновь вышли в море. Когда после полудня опустился туман, командующий немецким соединением, используя плохую видимость, решил пройти мимо русских дозоров. Ближе к вечеру видимость еще более ухудшилась, и «Магдебург» в 21 час. потерял визуальный контакт с «Аугсбургом». Вскоре флагман приказал изменить курс. Однако на «Магдебурге» радиограмму расшифровывали целых 18 минут. В результате крейсер изменил курс несвоевременно и на полном ходу налетел на камни у острова Оденсхольм. В 0 час. 37 мин. корабль содрогнулся от сильного удара. Попытки сняться с камней с помощью другого эсминца успехом не увенчались.

Командование русского флота узнало о происходящем в 2 час. от сигнального поста на острове Оденсхольм. Первоначально было сообщено о появлении у побережья корабля, странных шумах и выкриках на немецком языке. Было ясно, что на одном из германских кораблей случилось происшествие, но что это за корабль, оставалось неясным. Командующий русским флотом адмирал Н.О. Эссен незамедлительно начал действовать. Из Ревеля (Таллин) на место происшествия спешно вышли два миноносца службы связи, из базы Ханко вышел дивизион эсминцев, а из Балтийского порта (Палдиски) — крейсера «Богатырь» и «Паллада». Над местом аварии все еще висел туман, затруднявший действия обеих сторон.

Командир «Магдебурга» капитан 2-го ранга Хабенихт прекрасно понимал, что снять крейсер с камней невозможно, и принял решение перевести экипаж на эсминец, а корабль взорвать. Вскоре на месте событий появились «Богатырь» и «Паллада», которые сразу открыли огонь по «Магдебургу». В немецкий эсминец попал снаряд. Некоторые моряки, снятые с судна, были убиты. Командир корабля, поняв, что положение безнадежно, приказал взорвать носовые погреба, после чего корабль сдался. Потери немцев составили 15 убитых, столько же раненых. 75 человек пропали без вести, а 55 во главе с командиром попали в русский плен.

Но, кроме потери нового крейсера и части экипажа, произошло гораздо худшее для германского флота событие. При обследовании «Магдебурга» и дна рядом с ним русские моряки обнаружили среди многих документов два экземпляра секретной кодовой книги. Один был передан британскому Адмиралтейству, второй использовался командованием русского флота. Впоследствии британцы с умом распорядились полученными от своих российских братьев по оружию сведениями. Ложными сообщениями англичане неоднократно вводили в заблуждение немецких капитанов. Более того, при помощи этих кодов они смогли в 1917 году расшифровать содержание пресловутой «депеши Циммермана» с предложением немцев мексиканцам начать войну против США, что стало одной из причин последовавшего вскоре присоединения Вашингтона к Антанте.

Документы, извлеченные с крейсера «Магдебург», представляли собой большую ценность и для нашего флота. Их изучение позволило командованию русским Балтийским флотом сделать ряд выводов, имевших важное значение для последующего хода операций на Балтийском море. Во-первых, русскому командованию стал известен состав германского флота, выделенного для операций на Балтийском море. Он оказался значительно слабее, чем предполагало русское командование, готовясь к войне с Германией. Во-вторых, русскому командованию стала известна оперативная обстановка на Балтийском море, в частности, места выставленных немцами минных заграждений. В-третьих, получив сигнальную книгу германского флота и радиокод, с помощью которого немцы зашифровывали свои радиограммы, русские могли сравнительно легко расшифровывать их и таким путем получать ценную разведывательную информацию о противнике. «Магдебург» стал первым немецким легким крейсером, погибшим в Первую мировую войну.

После гибели «Магдебурга» германское командование вообще временно прекратило активные боевые действия на Балтике.

На Черном море война для наших моряков началась с вероломного нападения германо-турецких военно-морских сил. 16 (29) октября они обстреляли Одессу, Севастополь, Феодосию и Новороссийск.

В нападении на Одессу приняли участие два турецких эскадренных миноносца «Гайрет» и «Муавенет», которые, воспользовавшись внезапностью, потопили канонерскую лодку «Донец» и нанесли ущерб портовым сооружениям.

Набег на Севастополь возглавил немецкий линейный крейсер «Гебен» в сопровождении двух эскадренных миноносцев, а Феодосия подверглась обстрелу турецкого легкого крейсера «Гамидие».

Нападение германо-турецких сил на российские порты принесло весьма впечатляющие результаты. Наш Черноморский флот потерял заградитель «Прут» и канонерскую лодку «Донец», а эсминец «Лейтенант Пущин» получил достаточно серьезные повреждения. Кроме того, неприятелем были потоплены 8 коммерческих судов суммарной грузовместимостью более 7 тыс. брутто тонн. Имелись жертвы как среди моряков, так и гражданского населения[85].

Если же в целом оценить боевые действия в акваториях Черного и Балтийского морей, то следует признать, что с обеих сторон они носили оборонительный характер, и никто не смог добиться главной цели — изменить соотношение сил на театре военно-морских действий в свою пользу. Стало совершенно очевидно, что судьба войны на Восточном фронте будет решаться не в пучине морских волн, а на полях сражений.

Тем не менее вскоре после начала войны в ходе морских сражений произошло событие, которое еще больше поставило под сомнение все разработанные ранее схемы и теории борьбы за моря: 22 сентября командир немецкой подводной лодки «U-9» О. Веддиген за полчаса потопил три английских крейсера: «Абукир», «Хог» и «Кресси». «Три торпедных выстрела прозвучали на весь мир. В Англии они пробудили серьезную озабоченность, даже замешательство, а в Германии вызвали чрезмерные надежды: в подводной лодке стали видеть оружие, которому суждено было разбить британскую тиранию на море», — писал видный немецкий политик К. Гельферих[86].

Столь впечатляющий успех действий подводных лодок в первые же дни войны оказался полной неожиданностью для немцев. К 1914 году Германия обладала лишь 20 субмаринами, в то время как Великобритания — 47, Франция — 35 и 23 действующие подводные лодки имела Россия. Этого было недостаточно для ведения эффективной подводной войны.

Строительство подводных лодок еще с конца XIX века включалось в военно-морские программы всех крупнейших государств, хотя они были новым видом оружия, и мало кто догадывался об их истинной силе и эффективности. Немного знали о действенности подлодок и в Берлине, а потому у Германии не было четких идей относительно их использования. Подводные лодки считались крайне ненадежным и опасным для экипажа видом оружия. Их чадящие дизельные двигатели, по мнению командования, не позволяли отплывать дальше нескольких миль от берега, и предназначались субмарины только для защиты побережья от прорвавшихся военных судов противника или установки минных заграждений. Аккумуляторные батареи были небольшой емкости и требовали периодической и довольно частой подзарядки на поверхности. Кроме того, они выбрасывали в замкнутое пространство субмарины огромное число вредных для здоровья человека химических примесей, что часто приводило к отравлениям моряков. Согласно немецким служебным инструкциям, даже одна ночевка на борту субмарины считалась опасной для жизни и здоровья экипажа. Не был совершенным и эффективным также основной вид вооружения подводных лодок — торпеды, к тому же их можно было взять на борт весьма ограниченное количество.

Это привело немецкое военно-морское командование накануне Первой мировой войны к выводу о том, что субмарины являются лишь второстепенным, вспомогательным видом вооружения и главное внимание надо уделить строительству надводного флота. Позднее, оправдываясь в своей близорукости и в том, что он не увидел большого будущего нового вида оружия, гросс-адмирал Тирпиц писал в воспоминаниях: «Я отказывался бросать деньги на подлодки, пока они плавали только в прибрежных водах и потому не могли принести нам никакой пользы… Вопрос о применении подводных лодок можно было разрешить на практике лишь после появления этого вида оружия»[87]. Первый конкретный план участия немецких подводных лодок в войне на море только в начале октября 1914 года представил командир имперского подводного флота корветт-капитан X. Бауэр[88]. Однако тогда он был отклонен шефом адмиралтейства адмиралом Г. фон Полем. Тот опасался обвинений со стороны нейтральных государств в нарушении международного права на море. Однако все важнейшие события в войне на морских просторах были еще впереди.

Так закончилась первая военная кампания Первой мировой войны.

1915 год: Россия держит оборону

Штабисты меняют планы — Кризис боевого снабжения в странах Антанты и Центральное держав — Зимние операции в Восточной Пруссии и Карпатах — Горлицкое сражение — Операции в Польше и Прибалтике — Свенцянский прорыв — Положение на Западном фронте в 1915 году — Сражения на Ипре, в Шампани и Артуа — Дарданелльская операция — Итальянский фронт в Альпах — Разгром Сербии — Алашкертская операция на Кавказе — Военные действия на море

Крах стратегии молниеносной войны немецкого генштаба — блицкрига — имел куда более важные последствия для Германии и ее союзников, чем для стран Антанты. В те годы над Британской империей по-прежнему не заходило солнце, ее колонии были богаты и многолюдны, а флот его величества, как и раньше, господствовал на бескрайних просторах Мирового океана. Великой колониальной державой продолжала оставаться и Франция. Неисчерпаемые людские, сырьевые и продовольственные ресурсы имела и бескрайняя Россия. Находящиеся в блокаде Центральные державы, напротив, были практически лишены возможности вести внешнюю торговлю, продовольственные запасы Германии были ограниченны и не рассчитаны на продолжительную и упорную войну на два фронта, не хватало Берлину и важнейших стратегических материалов. Поэтому, осознав, что победы на два фронта в войне на истощение им никогда не одержать, немцы решили разбить противника по частям.

В начале 1915 года в столицах европейских держав стали подводить итоги военной кампании 1914 года. Великобритания и Франция, логично полагая, что победа над Германской империей и ее сателлитами возможна лишь при условии достижения абсолютного превосходства над ней, все внимание в наступающем году решили обратить на наращивание собственного военно-экономического потенциала. Именно поэтому в Лондоне и Париже решили перейти к стратегической обороне, предполагая активно действовать только в Восточном Средиземноморье.

По-иному предполагали действовать во второй год войны в России. Там Ставка Верховного главнокомандующего запланировала на 1915 год ведение широких наступательных операций. Первоначальный план, разработанный генерал-квартирмейстером Ставки генералом Ю.Н. Даниловым, предусматривал ведение наступления на северо-западном направлении в сторону Восточной Пруссии с последующим перенесением удара на Берлин, а на юго-западном направлении планировалась оборона[89].

Подобный план кампании 1915 года вызвал серьезные разногласия в высшем командовании российской действующей армии. Данилова поддержал главнокомандующий Северо-Западного фронта генерал Рузский, который опасался восточнопрусской группировки германских войск, нависавшей над дислоцированными в Польше российскими армиями. Но с резкими возражениями против предложенного плана выступили главнокомандующий Юго-Западного фронта генерал Иванов и его начальник штаба генерал М.В. Алексеев. Они полагали, что в интересах России следует прежде всего разгромить куда более слабую и раздираемую внутренними противоречиями Австро-Венгрию. По их мнению, путь на Берлин лежал не через Восточную Пруссию и Кенигсберг, а через венгерскую равнину и Вену.

К глубокому сожалению, Ставка Верховного главнокомандующего не проявила твердости в своем решении. Был найден компромиссный и, как часто бывает, самый худший вариант: решено было готовить одновременный удар и по Восточной Пруссии, и против Австро-Венгрии. Между тем, такое одновременное наступление по двум расходящимся направлениям ни в коей мере не соответствовало реальным возможностям российской армии. На такое наступление у России не было ни сил, ни средств[90].

В отличие от Антанты Центральным державам перспектива затягивания войны не сулила никаких выгод. Однако в отношении направления главного удара и способа скорейшего окончания войны в Берлине единогласия не было. По мнению Фалькенгайна, окончательную победу следовало искать не на Востоке, а на Западе Европы. Условия для этого, по его мнению, в 1915 году были самые благоприятные: Великобритания еще не развернула полностью свои силы, а Франция сильно ослабла в первый год войны. Однако командование группы немецких армий на Востоке в лице генералов Гинденбурга и Людендорфа и австро-венгерское командование в лице Конрада настойчиво требовали первоочередного разгрома России. Скорейшая ликвидация Восточного фронта должна была, по их прогнозам, заставить Париж и Лондон пойти на подписание мира, выгодного для Берлина и Вены[91].

Веские основания для первоочередного удара по Российской империи у германского высшего военного командования действительно имелись. На Восточном фронте еще были возможности для ведения маневренной войны, а потому не требовалось прорывать хорошо подготовленную в инженерном отношении позиционную оборону противника. К тому же сильный удар по России предотвращал вторжение русских армий в Восточную Пруссию и Австро-Венгрию, ее армии находились в 1,5 раза ближе к Берлину, чем французские войска, и создавали реальную угрозу выхода на венгерскую равнину и разгрома Австро-Венгрии.

Германо-австрийский план кампании в окончательной форме был согласован и принят в январе 1915 года. Он предусматривал на Западе активную оборону всего 700-километрового фронта, а на Востоке планировался разгром российской армии и отбрасывание ее как можно дальше в глубь страны. Здесь было решено нанести два мощных удара по сходившимся направлениям с конечной целью окружения значительной части российских войск в «польском котле» и последующего их уничтожения. Успех такой наступательной операции, по оценкам Берлина и Вены, заставил бы Россию капитулировать и подписать сепаратный мир. Соответственно, после победы на Востоке освободившиеся силы Германии и Австро-Венгрии могли быть переброшены на Запад для разгрома французских и британских войск.

1914 год поставил перед воюющими державами новые сложные проблемы. Реальная перспектива затяжной войны выдвинула перед правительствами и генеральными штабами как Антанты, так и Центральных держав такую сложную задачу, как обеспечение действующих армий и новых формирований материально-техническими средствами борьбы.

Небывалые по длительности и напряжению сражения миллионных армий на фронтах протяженностью в тысячи километров потребовали огромного расхода снарядов, винтовок, орудий. Жизнь опрокинула все расчеты мирного времени на размеры военных запасов и сроки их расходования. Россия, например, планировала иметь годовой запас 76-мм снарядов на орудие 1000 штук, а выяснилось, что его можно было израсходовать в течение 16 дней[92]. Франция в битве на Марне ежедневно расходовала 240 тыс. снарядов при расчетной норме мирного времени всего 13 тыс., ей мобилизационных запасов снарядов к 75-мм орудиям хватило до сентября, а запаса винтовок — до ноября 1914 года[93]. В России запас винтовок был исчерпан за два-три месяца войны, а патронов и снарядов — к середине декабря 1914 года.

Штабисты большинства государств фактически не предприняли каких-либо реальных мер к мобилизации промышленности. Поэтому при с каждым днем возраставших расходах в боеприпасах и вооружении и слабом их воспроизводстве к концу 1914 года наметился кризис боевого снабжения, который в той или иной мере охватил все воюющие страны. Так, Франция уже с сентября

1914 года стала испытывать нехватку снарядов, ее промышленность могла удовлетворить лишь 1/15 потребности армии в 75-мм снарядах. В ноябре страна стала ощущать перебои в снабжении винтовками и орудиями. К февралю 1915 года во французской армии не хватало 700 тыс. винтовок и до 1500 75-мм орудий.

Английская армия также переживала снарядный голод. В начале 1915 года на одно орудие британской армии приходилось в день всего от 4 до 10 снарядов — в 6-7 раз меньше предварительных расчетных норм.

Австро-Венгрия и Германия ощущали острую нехватку винтовок, иногда даже пополнения посылались на фронт безоружными. Оружие из тыловых частей стали передавать в действующие войска, а взамен поступали русские и французские трофейные винтовки.

И все же самый острый кризис боевого снабжения имел место в России с ее более отсталой по сравнению с противниками военно-технической базой. В начале 1915 года необходимо было выпускать в месяц 200 тыс. винтовок, 2 тыс. пулеметов, 400 орудий, 200 млн. патронов и 1,5 млн. снарядов. Русская же промышленность ежемесячно давала 30-32 тыс. винтовок, 216 пулеметов, 115-120 орудий, 50 млн. патронов и 403 тыс. снарядов, удовлетворяя, таким образом, потребности армии в среднем на 15-30%. Такое положение весьма неблагоприятно отражалось на боевых действиях войск. Вынужденные меры в виде перевооружения тыловых частей армии и флота устаревшими берданками и австрийским трофейным оружием, что позволило освободить для действующих частей 500 тыс. винтовок, не могли существенно изменить положение.

Для эффективной ликвидации кризиса боевого снабжения требовалась срочная перестройка всего народного хозяйства на военный лад и такая организация военного производства, которая бы удовлетворяла все увеличивающиеся потребности армий в материальных средствах борьбы.

Первой к мобилизации промышленности для обеспечения нужд войны в августе 1914 года приступила Германия, затем Франция — в сентябре, Англия — в октябре 1914 года. Россия в полном объеме начала решать эту задачу лишь с 1915 года.

Обладая наиболее развитой военной индустрией, Германия еще в мирное время предусмотрела ряд мероприятий на случай войны: заготовку сырья и фабрикатов, льготы по призыву квалифицированных рабочих в армию, частичное привлечение гражданской промышленности к военному производству и т.д. Вследствие этого мобилизацию народного хозяйства Германия произвела быстрее других стран. К концу 1914 года свыше 7500 крупных предприятий металлургической, машиностроительной, автомобильной, химической и других отраслей промышленности были переведены на выпуск продукции военного назначения. Например, для производства артиллерийского оружия было использовано 182 завода, а детали к винтовкам изготовлялись на 150 частных заводах. Быстрая перестройка промышленности позволила Германии с начала 1915 года производить ежемесячно 100 тыс. винтовок, 800 пулеметов, 2900 орудийных стволов и до 7,5 млн. снарядов, что обеспечивало в основном потребности армии в этих видах оружия и боеприпасах.

Столь же быстро поставили на военные рельсы свою промышленность и такие развитые в техническом отношении страны, как Франция и Англия. К весне 1915 года во Франции уже работало на войну 25 тыс. различных заводов, фабрик и мастерских, что дало возможность увеличить к середине года в сравнении с августом 1914 года производство винтовок в 31 раз, 75-мм орудий — в 11 раз, снарядов — в 14 раз. Англия подняла с сентября 1914 по апрель 1915 года производство снарядов в 20 раз, ручных гранат — в 40 раз, а патронов — в 80 раз. К снабжению армии были привлечены доминионы и колонии: Канада, Австралия, Новая Зеландия и др. Только Канада ежемесячно производила для Англии в 1915 году до 1,5 млн. различных снарядов. И все же и Англия, и Франция вынуждены были в начале новой кампании сделать крупные заказы боеприпасов и оружия в Америке.

В России процесс мобилизации промышленности затянулся до августа 1915 года. Десятки и сотни средних и мелких частных предприятий в спешном порядке приспосабливались к производству военной продукции. Так, Сормовский машиностроительный завод налаживал производство орудий, Коломенский и Брянский металлургические заводы — снарядов. Иваново-Вознесенская и Никольская Саввы Морозова хлопчатобумажные фабрики занимались обточкой снарядов и изготовлением ручных гранат. Строились новые оружейные, пороховой и патронный казенные заводы. Заново налаживалось производство «траншейной артиллерии» (37-мм орудий), бомбометов и минометов, в которых выявилась большая потребность[94].

И все же производство военной продукции росло относительно медленно. В сравнении с началом войны к августу 1915 года выпуск винтовок, пулеметов, орудий и снарядов увеличился примерно в 2-2,5 раза, а патронов — в 1,5 раза. Надежды на получение военных заказов из-за границы не оправдались. В 1915 году поступило всего 260 тыс. винтовок, 150 млн. патронов, 1,19 млн. снарядов и 397 орудий, что составляло в винтовках и патронах — 8%, в снарядах — 13% выполнения заказов, а в орудиях и того меньше. Союзники не проявляли особого рвения к тому, чтобы ускорить реализацию заказов. Ставя собственные интересы на первый план, они под различными предлогами оставляли просьбы русского правительства ускорить выполнение военных заказов без особого внимания и усиленно накапливали запасы оружия и снарядов[95].

Несмотря на крайне сложную ситуацию с вооружением, тем не менее первыми в 1915 году начали наступательные операции именно русские части. В начале года командование Северо-Западного фронта попыталось на своем правом фланге улучшить позиционное положение, но вытеснить немцев из лесного района севернее Инстербурга не удалось.

Здесь российское командование допустило серьезную ошибку, сказавшуюся и на дальнейших событиях. В ходе боев было обнаружено появление новых немецких частей, но такому многозначительному факту в штабе Рузского не придали значения. Не были обнаружены сосредоточение и развертывание на правом фланге русского фронта новой 10-й германской армии генерала Г. фон Эйхгорна.

После начала сражения в Мазурии — Августовской операции именно этой армии сопутствовал наибольший успех. Немцы перешли в наступление 7 февраля и сумели продвинуться вперед, но натолкнулись на стойкость 20-го российского корпуса, сражавшегося в лесах близ Августова. Его полки и дивизии, израсходовав весь запас патронов и снарядов, выходили из окружения в штыковых атаках. Хотя русские к 21 февраля и отошли на новый рубеж обороны, задачи 8-я и 10-я германские армии не выполнили[96].

Стойко держался и гарнизон российской крепости Осовец, расположенной на левом берегу реки Бобр.

Здесь находилось около пехотной дивизии, 24 полевых и 69 крепостных орудий. Осовец обеспечивал 50-километровый разрыв между 10-й и 12-й российскими армиями, прикрывая одновременно важный железнодорожный узел Белосток. Отразив все атаки противника, гарнизон оставил крепость только в августе 1915 года по приказу командования. Фактически Августовская операция стала точной копией Лодзинской операции с ее двойным охватом, причем главный удар немцы наносили на наиболее слабом участке фронта противника.

Ответом российского командования на германскую активность стало проведение Праснышской наступательной операции силами 1, 12 и 10-й армий в феврале-марте 1915 года. В ходе ее германским войскам пришлось отойти к границам Восточной Пруссии и занять оборону на заранее подготовленных позициях. Общим итогом двух зимних операций на северном участке Восточного фронта стало то, что немцам не удалось охватить российские армии с севера. Но не был выполнен и план русской Ставки по овладению Восточной Пруссией. Тем не менее активные действия наших войск вынудили противника перебросить на Восточный фронт крупные соединения с Западного, что существенно облегчило положение союзников, дало им возможность более эффективно подготовиться к отражению атак германских войск.

Важные события происходили в начале зимы 1915 года и в полосе Юго-Западного фронта, где российское командование готовило новый прорыв вражеской обороны в Карпатах силами 8-й армии. Неприятель, в свою очередь, для предстоящего наступления перебрасывал сюда войска с сербского фронта и с левого берега Вислы — всего около 90 тыс. человек. Таким образом, в полосе от Самбора до румынской границы против двух российских корпусов было сосредоточено до семи с половиной австро-германских.

В январе и феврале в заснеженных Карпатах шли ожесточенные кровопролитные бои, в ходе которых армии генерала Брусилова пришлось очистить предгорья Карпат и отойти к Пруту и Днестру. Вновь сформированная 9-я российская армия пришла на помощь 8-й, и тем самым наступавший неприятель был остановлен.

В стратегическом отношении утрата части ранее захваченной территории в Прикарпатье для русских компенсировалась занятием сильной австро-венгерской крепости Перемышль. 22 марта ее 120-тысячный гарнизон, предварительно разрушив часть крепостных укреплений, сдался. Это стало крупной победой российского оружия. Теперь терялся смысл вражеского наступления в Карпатах с целью деблокады Перемышля. Вскоре боевые действия в Прикарпатье стали фронтальными. Таким образом, во время зимних боев в Карпатах российская Ставка разгадала замысел неприятельского командования и сумела расстроить его планы.

Капитуляция Перемышля и сдача ряда важных перевалов в Карпатах всерьез обеспокоили военное командование Центральных держав — создавалась угроза выхода российских войск на Венгерскую равнину. После этого события было принято решение перебросить с Западного фронта на восток новые германские дивизии и провести большую наступательную операцию. Она вошла в историю как Горлицкая. Удар, по замыслу германского командования, должен был наноситься между Вислой и Карпатами мощной группировкой преимущественно немецких войск с задачей не только отбросить русских от Карпат, но и сокрушить российскую армию[97].

Противник самым тщательным образом подготовился к операции по прорыву фронта: для удара на главном направлении в предгорье Карпат в районе города Горлице с Западного фронта были сняты четыре корпуса. Их объединили в 11-ю армию под командованием генерала Макензена. В ударную группировку были включены также австро-венгерские части: корпус и дивизия. На участке прорыва шириной в 35 км Центральные державы сосредоточили: штыков и сабель — 126 тыс., орудий легких — 457, орудий тяжелых — 159, пулеметов — 260, минометов — 96. Русские имели здесь 60 тыс. человек, 141 легкое полевое орудие, всего 4 тяжелых орудия, 100 пулеметов, минометов не было совсем. Таким образом, наступавшие германско-австрийские войска обеспечили себе превосходство в живой силе в два с лишним раза, в легкой артиллерии — более чем в 3 раза, в тяжелой артиллерии крупных калибров — в 40 раз, в пулеметах — в 2,5 раза. Именно на превосходство в артиллерии крупных калибров делалась главная ставка в предстоящем «взломе» русского фронта.

Вражеское наступление началось 2 мая 1915 года, а главный удар у Горлице пришелся на позиции 10-го армейского корпуса под командованием генерал-лейтенанта Н.И. Протопопова. Полки его вели бой без общего управления, поскольку огонь тяжелой немецкой артиллерии нарушил телефонную связь. Уже через час после начала атаки в российских пехотных батальонах первого эшелона оборонительной линии осталось не более четверти солдат, которые отчаянно и стойко защищали свои разрушенные окопы. Даже попав в окружение, российские пехотинцы смело вступали в рукопашные схватки, штыками пробиваясь к однополчанам. В битве при Горлице стороны с самого начала несли тяжелые потери в живой силе.

По инициативе командиров российских артиллерийских батарей на прямую наводку выдвигались так называемые «кинжальные взводы». Их орудийные расчеты до последней возможности расстреливали в упор атакующую пехоту противника, а затем, испортив орудия, отходили. Остатки пехотных полков, получив поддержку дивизионных и корпусных резервов, беспрерывно контратаковали вклинившиеся в линию обороны неприятельские группировки.

Огромное огневое превосходство наступающего противника обрекало российские войска на чрезвычайно большие потери. Уже в начале Горлицкой операции в российских фронтовых частях стал сказываться недостаток винтовочных патронов и снарядов для полевой артиллерии. На все запросы главнокомандующий фронта Иванов отвечал: «Ваши требования по размерам неосуществимы».

Горлицкая операция длилась 52 дня, но она стала одной из самых крупных оборонительных операций Первой мировой войны. Ввиду явного превосходства в силе и средствах успех ее оказался на стороне противника. 22 июня австро-германские войска вступили во Львов. После оставления Галиции стратегическое положение российских армий, действовавших севернее, т.е. в Польше, серьезно ухудшилось — теперь противник нависал над ними с трех сторон.

Тем не менее следует подчеркнуть, что в стратегическом отношении германо-австрийское командование задачу не выполнило. Восточный фронт прорван не был, а произошло его «продавливание». Юго-Западный фронт русских не был разгромлен, как планировалось, а лишь совершил стратегический отход. Людендорф признавал в своих мемуарах: «Фронтальное оттеснение русских в Галиции, как оно бы ни было для них чувствительно, не имело решающего значения для войны… К тому же при этих фронтальных боях наши потери являлись немаловажными»[98].

На Восточном фронте к лету 1915 года российские армии по-прежнему действовали в составе двух фронтов: Северо-Западного в составе восьми армий под командованием Алексеева, сменившего 30 марта на этом посту Рузского, и Юго-Западного в составе всего трех армий под командованием Иванова. Противник был также объединен в два фронта: германский Восточный с главнокомандующим генерал-фельдмаршалом Гинденбургом, в который входили пять армий и армейская группа, и австро-венгерский Галицийский. Его главнокомандующим был фельдмаршал эрцгерцог Фридрих, и состоял он из шести армий.

Приглядевшись на карту военных действий Восточного фронта лета 1915 года, можно увидеть, что он представлял из себя дугу. Размер выпуклости фронта в полосе ее хорды от Осовца до Сокаля составлял 300 км, а в глубину, от Брест-Литовска до левого фланга 2-й армии — 200 км. Именно здесь и находилась главная группировка российских армий.

Напрашивалась мысль о том, что «польский мешок» неплохое место для следующей атаки немцев. К тому же верховное командование Центральных держав торопилось с разгромом России: соотношение сил на французском фронте все более очевидно стало складываться явно не в пользу Германии. Поэтому было решено окружить российскую группировку в Польше и нанести ей полное поражение. Общее командование операцией было возложено на генерал-фельдмаршала Макензена.

В июле-августе 1915 года в Польше и в Прибалтике разгорелись оборонительные бои российских армий. Однако первые наступательные операции германских и австро-венгерских войск показали, что о разгроме противостоявших им российских соединений речь идти не могла: если они и отходили, то в полном боевом порядке, нанося сильные контрудары. Однако неприятельское наступление в междуречье Вислы и Буга, а также на берегах Нарева упорно продолжалось, а угроза захвата района Варшавы и левобережья Вислы не исчезала.

В сложной в стратегическом отношении ситуации российская Ставка провела в Седлеце 5 июля совещание с командованием Северо-Западного фронта. Было решено спрямить фронт и отвести армии на линию Ломжа — Верхний Нарев — Брест-Литовск — Ковель. Решение Ставки в той ситуации было единственно верным и полностью отвечало сложившейся стратегической обстановке[99].

Отвод армий Северо-Западного фронта сопровождался наступлением противника. Между противоборствующими сторонами произошло несколько сражений: Грубешовское, Холмское, Красноставское, Люблинское. Удача была вновь на стороне рейхсвера. Нашим войскам пришлось взорвать укрепления мощной в фортификационном отношении Ивангородской крепости, которая на протяжении многих лет сооружалась специально на случай войны России с Германией. 5 августа немецкие войска вступили в Варшаву.

Выполняя решение Ставки, российские армии отступили на линию выпрямления Восточного фронта и закрепились на ней. «Стратегические Канны» на Восточном фронте Берлин и Вена опять так и не осуществили, хотя стороны и понесли большие потери. Замысел окружения русских армий в «польском мешке» на левобережье Вислы окончился для германского командования неудачей.

И хотя осуществление Наревского удара, который русское командование не сумело отразить, было успехом германских войск, но и в результате его в Риго-Шавельской операции (14 июля — 20 августа 1915 года) командующий немецкой Неманской армией генерал О. фон Белов не смог получить оперативный простор для развертывания дальнейшего наступления. Здесь удачно действовала вновь сформированная 5-я российская армия под командованием генерала Плеве, которая прочно удерживала оборонительный рубеж на Западной Двине у Двинска.

Со стратегической точки зрения выход российских войск из «польского мешка» имел в ходе Первой мировой войны принципиальное значение. Армии, находившиеся в Польше, постоянно ожидали сильных неприятельских ударов на окружение из Восточной Пруссии и Галиции. С точки зрения общего хода противоборства сторон, когда закончился маневренный начальный период войны, было важно найти такой оборонительный рубеж, который можно было удержать возможно меньшим количеством сил[100].

Оккупация германскими и австро-венгерскими войсками Польши, Галиции, Литвы и Курляндии не привела к разгрому российских армий и к выходу России из войны путем заключения сепаратного мира. Анализ обстановки, сложившейся на Восточном фронте к осени 1915 года, убедил высшее военное командование Германии и Австро-Венгрии в том, что новые крупные наступательные операции здесь вряд ли возможны. Уже осенью кампания на восточноевропейском театре военных действий фактически считалась законченной для обеих сторон.

И все же с политической и геостратегической точки зрения военные успехи стран Центрального блока на Восточном фронте оказали негативное воздействие на международное общественное мнение. Улучшилось внутреннее и внешнее положение главного союзника Германии — казалось, уже агонизирующей Австро-Венгрии: она даже вернула себе Галицию.

После отхода российских армий на новую выпрямленную линию Восточного фронта 16 августа в Волковыске состоялось совещание российского главнокомандования. Его проводил Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич. На этом совещании были приняты важные решения о плане дальнейших действий: Северо-Западный фронт, огромный по протяженности, сложности решаемых задач и значительного числа армий и корпусов, был разделен на два фронта: Северный и Западный. Командовать ими назначались соответственно генералы Рузский и Алексеев.

Главной задачей Северного фронта стало прикрытие путей к Петрограду из Восточной Пруссии и со стороны Балтики. Вместе с тем войска Северного фронта должны были «стремиться к тому, чтобы при первой возможности перейти в решительное наступление с целью оттеснить противника насколько возможно к западу и лишить его выгодного исходного положения для развития операций в обход правого фланга общего нашего стратегического фронта».

Основной задачей соседнего Западного фронта являлось прикрытие путей врага на Москву. Армиям фронта надлежало прочно удерживать в своих руках линию обороны от Верхнего Нарева до Брест-Литовска включительно.

Самое негативное воздействие на положение на фронте в 1915 году оказала обстановка в российской политической элите и среди высшего военного командования России. Вследствие дворцовых интриг бывший Главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич был высочайшим указом отстранен от должности. В вину Великому князю надуманно ставилось неумение обеспечить твердое стратегическое управление вооруженными силами Российской империи. Он получил назначение императорским наместником на Кавказе и главнокомандующим Кавказской армии. Функции Верховного главнокомандующего 23 августа возложил на себя император Николай II, который имел воинское звание полковника и не был способен осуществлять военно-стратегическую линию России в мировой войне.

В ходе этого конфликта подавляющее большинство членов российского правительства, высшего армейского командования и общественных кругов выступили категорически против такого решения монарха, пытаясь убедить его оставить во главе армии Николая Николаевича. Однако мнение Распутина и царицы Александры Федоровны для государя всея Руси значило больше доводов кадровых военных.

Из-за постоянных переездов Николая II из Могилева, куда была переведена Ставка, в Петроград, а также недостаточного знания вопросов руководства войной и стратегического планирования фактическое командование вооруженными силами было сосредоточено в руках начальника штаба Ставки генерала Алексеева. Прежняя должность Алексеева главнокомандующего Западного фронта была передана генералу Эверту. При этом император, хотя и получал каждый день обстоятельные доклады о ходе военных действий, крайне редко вмешивался в решения своего начальника штаба.

Завершающей крупной операцией 1915 года на Восточном фронте стал Свенцянский прорыв немецких войск, осуществленный с 9 по 19 сентября.

От внимания немецких генералов не ускользнуло то обстоятельство, что стык между новыми фронтами русских — Северным и Западным — прикрывался только двумя кавалерийскими отрядами, высланными от соседних армий этих фронтов. Германское командование решило незамедлительно прорвать фронт в этом месте и осуществить глубокий прорыв в направлении на Минск. Удар в стык двух фронтов наносил германский кавалерийский корпус, усиленный двумя отдельными дивизиями кавалерии и пехотой. Конные заслоны русских были отброшены к флангам их армий, и противник с боем взял железнодорожную станцию Ново-Свенцяны, а 18 сентября вступил в Вильно. Принятыми мерами продвижение 8-й и 10-й германских армий было остановлено, и российские войска отбросили немцев к озерам Свирь и Нарочь. Потеряв значительную территорию, российское командование все же с трудом стабилизировало фронт на линии Западная Двина — Двинск — Вилейка-Барановичи-Пинск.

Последнюю атаку на Юго-Западном фронте наши войска предприняли в декабре. Операция эта была проведена по просьбе союзников с целью отвлечь внимание австро-германцев от Сербии, армия которой вела неравные бои с врагом. Но эта акция российской 7-й армии закончилась неудачей — ее наступление на самом южном участке фронта не получило поддержки соседней 8-й армии. Случилось это по вине командования Юго-Западного фронта, не решившегося на нанесение удара войсками двух армий сразу. К тому же в русских войсках опять-таки самым негативным образом сказалась серьезная нехватка артиллерии и боеприпасов.

Подводя итоги действиям русской армии в ходе кампании 1915 года, следует подчеркнуть, что в целом события этого года на Восточном фронте знаменовали собой крушение плана Центральных держав на вывод России из войны. Успехи, одержанные армиями Германии и Австро-Венгрии в ряде операций, мало изменили общее стратегическое положение обеих коалиций. При этом одной из причин неудач российской армии в этой кампании было то, что ей пришлось вести борьбу с противником, не получая адекватной помощи от союзников по Антанте. Но это обеспечило Великобритании и Франции необходимое время для накопления военных сил и материальных средств.

Военные действия на западноевропейском театре в 1915 году в отличие от бурных событий на Восточном фронте носили совсем иной характер. Там образовался позиционный Западный фронт от побережья бельгийской Фландрии до границы со Швейцарией. Борьба противников приняла здесь характер действий за улучшение оборонительных позиций. На первый план воевавшие стороны выдвинули оборону. Здесь началась затяжная траншейная война.

Французский главнокомандующий Жоффр в инструкциях союзным войскам требовал создания такой прочной позиционной обороны, которая могла бы отразить новые удары противника и вместе с тем обеспечить союзникам возможность перехода к наступательным действиям.

Подобную задачу своим армиям ставило и немецкое командование. Фалькенгайн требовал «укрепления позиций настолько, чтобы их можно было, если потребуется, удерживать долгое время даже небольшими силами против наступления в несколько раз превосходящих сил»[101].Теперь вместо одной линии окопов, как это было в 1914 году, стали появляться две, а то и три. За первой линией обороны в 1-1,5 км воюющие стороны возводили новые оборонительные линии. Траншеи располагались всего в 100-150 метрах друг от друга, а окопы соединялись между собой разветвленной системой ходов сообщений. Под землей строились надежные укрытия для людей. Перед позициями устанавливались густые полосы проволочных заграждений. Построение такой линии обороны на Западном фронте повлекло за собой поиск новых форм прорыва сплошной обороны противника. У воевавших сторон появились новые инструкции для войск, в которых рекомендовались планомерные и методические действия. Теперь прорыв вражеской позиционной обороны, хорошо укрепленной в инженерном отношении, стал невозможен без сильной артиллерийской подготовки из орудий крупных калибров.

В начале февраля 1915 года Германия держала на Западном фронте семь армий и три армейские группы войск в составе 26 пехотных корпусов. В них насчитывалось 94,5 дивизии. Германское высшее командование весной сумело заметно улучшить управление своими силами на западе, отказавшись от промежуточных инстанций в системе командования армиями и армейскими группами. Общая численность немецких войск на Западном фронте достигала 1,9 млн. человек, 4000 легких и 1695 тяжелых артиллерийских орудий.

Вооруженные силы союзников по Антанте включали девять французских армий и одну группу войск — Лотарингскую — всего 73 пехотные и 10 кавалерийских дивизий. Англичане имели на материке две армии. В каждой из них было по три армейских и по одному кавалерийскому корпусу. Бельгийская армия состояла из шести дивизий, но пополнение ее резервистами исключалось, поскольку почти вся территория страны оказалась оккупированной немцами. Всего на Западном фронте в 111 дивизиях союзников насчитывалось 2,65 млн. человек, более 4000 легких и до 1600 тяжелых орудий. Антанта имела преимущество в силах и в инженерном оборудовании оборонительных позиций на северном участке Западного фронта. На остальных его участках соотношение сил и средств Антанты и Германии было примерно равным.

Оперативный план германского командования на западе в 1915 году сводился к прочному удержанию захваченных территорий Бельгии и Франции, но при этом предусматривалось проведение контрударов и небольших наступательных операций. По инициативе Фалькенгайна на западе был создан сильный резерв из 12 дивизий, а для широкого маневра этими резервными войсками в тылу каждой немецкой армии в полной готовности на ближайших железнодорожных станциях стояли дежурные поезда.

Накапливая силы и материальные средства, союзники во второй военной кампании провели несколько частных наступательных операций, которые должны были усилить линию их фронта перед будущими широкомасштабными наступательными действиями. Военное командование и кабинет министров Великобритании вообще отрицали возможность прорыва германской обороны до полного накопления необходимых резервов и материальных средств ведения войны.

На весну 1915 года союзники запланировали нанесение по германскому выступу двух сильных ударов: в Шампани силами 4-й французской армии удар наносился у Сен-Миеля; в Артуа — силами 10-й французской и 1-й британской армий у Арраса. Одновременно производились отвлекающие частные наступательные операции, по своим целям носившие местный характер. По сути, это были испытания новых методов прорыва сплошной позиционной обороны неприятеля и поиск новых форм наступления.

В операции в Артуа в марте, например, со стороны немцев участвовало 140 тыс. человек, со стороны союзников — около 250 тыс. человек. Прорыв германских укрепленных полевых позиций проводился на узком участке от 7 до 12 км. Пехотные дивизии союзников тоже наступали на небольшом фронте: всего в 1-1,5 км, имея здесь почти двойное превосходство над оборонявшимся противником. Артиллерийская подготовка прорыва неприятельской позиции длилась до 6 суток, причем для ее проведения союзным командованием привлекалось до 70 орудий на километр фронта. Напомним, что в военной кампании 1914 года плотность артиллерии на Западном фронте составляла 15-20 орудий на километр фронта[102].

Крайне медленно, по 3-4 км в сутки, продвигались вперед в ходе этой операции войска союзников. Окопы, захваченные французами днем, в ходе ночных контратак отбивались немцами. Германское командование успешно применяло свои подвижные резервы. Таким образом, наступательные операции не принесли союзникам ожидаемого успеха.

Это заставило их провести с 20 по 23 марта совещание в Шантийи на уровне военных министров и главнокомандующих французской и британской армий, где решался вопрос о реорганизации союзного командования на Западном фронте и устранении явных разногласий. Но этот злободневный вопрос в Шантийи так и не был позитивно решен — стороны согласились только на более тесную координацию своих военных усилий. Более того, представитель российского командования на совещание приглашен не был.

Германское имперское командование ответило на наступательные операции Антанты в Артуа и в Шампани атакой у Ипра. Впервые за всю историю человечества это наступление велось с применением нового боевого средства — химических отравляющих веществ в виде удушливого газа хлора. Немецкое военное руководство отводило этой операции важное место в плане активной обороны своего Западного фронта и готовилось к ней тщательно и скрытно, что ему вполне удалось.

Немцы и ранее использовали средства химического нападения в виде огнеметов и химических снарядов, но в ограниченных размерах. В Ипрской наступательной операции они впервые применили химическую газобаллонную атаку. Для нее был выбран изгиб в немецкой обороне севернее Ипра, на стыке 2-й британской армии и 20-го французского корпуса. Равнинная местность и северо-западные ветры в этом районе благоприятствовали проведению газовой атаки.

В течение нескольких суток специально созданные для этого подразделения специалистов-химиков в ночное время на фронте в 6 км установили 150 газобаллонных батарей — 6 тыс. баллонов с хлором. 22 апреля в 17 час. с попутным ветром на позиции 5-го британского армейского корпуса начался пуск удушливого газа. За пять минут было выпущено 180 тыс. кг хлора. Желтовато-зеленое облако высотой в человеческий рост двинулось на британские позиции, стало с каждым дуновением ветра проникать в окопы и укрытия для людей. За облаком хлора в сомкнутом строю, с марлевыми повязками на лицах, следовали солдаты и офицеры частей 26-го германского корпуса.

Очевидцы первой в истории войн газовой атаки так описывают ее: «Сначала удивление, потом ужас и, наконец, паника охватила войска, когда первые облака дыма окутали всю местность и заставили людей, задыхаясь, биться в агонии. Те, кто мог двигаться, бежали, пытаясь, большей частью напрасно, обогнать облако хлора, которое неумолимо преследовало их»[103].

Английская «Таймс» так рассказывала о последствиях отравления хлором: «Лица, руки людей были глянцевого серо-черного цвета, рты открыты, глаза покрыты свинцовой глазурью, все вокруг металось, кружилось, борясь за жизнь. Зрелище было пугающим, все эти ужасные почерневшие лица, стенавшие и молящие о помощи… Воздействие газа заключается в заполнении легких водянистой слизистой жидкостью, которая постепенно заполняет все легкие, из-за этого происходит удушение, вследствие чего люди умирали в течение 1 или 2 дней».

Оставленные британцами окопы и артиллерийские позиции без выстрелов занимались немцами. В этой атаке от хлора пострадало 15 тыс. человек, из них 5 тыс. умерло.

Результатом газовой атаки стало то, что полоса шириной в 10 км и в глубину 7 км оказалась практически необороняемой. Воспользовавшись этим, немцы беспрепятственно вышли севернее Ипра к Изерскому каналу. Однако первая газовая атака оказалась плохо подготовленной, поскольку немецкое командование не имело здесь резервов, чтобы развить тактический успех. Командование союзников подтянуло к образовавшемуся разрыву шириной в три с половиной километра британский кавалерийский корпус и четыре пехотные дивизии. Угроза прорыва фронта немцами была тем самым ликвидирована.

Несомненный успех первого применения химического оружия стимулировал его дальнейшее активное применение воюющими сторонами. В том же 1915 году 31 мая на Восточном фронте немцы применили против русских войск еще более высокотоксичное отравляющее вещество под названием «фосген» (полный хлоран-гидрид угольной кислоты). В ходе этой атаки погибло 9 тыс. человек. В дальнейшем обе противоборствующие стороны не раз прибегали к применению нового вида оружия массового поражения.

После неудачных наступательных операций союзников в Артуа и в Шампани у высшего военного командования Германии уже не возникало серьезных опасений за устойчивость своего позиционного фронта на западе, и оно стало смелее перебрасывать значительные силы оттуда на восток. А наличие густой и протяженной сети железных дорог позволяло делать это довольно быстро. Уже к маю 1915 года на русский фронт было переброшено 90 пехотных и 54 кавалерийских полка.

Российское военное командование обратило внимание правительств Великобритании и Франции на этот факт и просило активизировать боевые действия на Западном фронте. Однако эта просьба осталась без ответа. Именно по этому поводу английский премьер Ллойд Джордж написал свое знаменитое признание: «История предъявит счет военному командованию Франции и Англии, которое в своем эгоистическом упрямстве обрекло своих русских товарищей по оружию на гибель, так как Англия и Франция так легко могли спасти русских и таким образом помогли бы лучше всего и себе. Английские и французские генералы не научились понимать того, что победа над немцами в Польше оказала бы большую поддержку Франции и Бельгии, чем незначительное продвижение французов в Шампани или даже захват холма во Фландрии»[104].

Подытоживая итоги военной кампании 1915 года на Западном и Восточном фронтах, следует отметить, что Центральным державам хотя и сопутствовал успех на востоке, который в тот год был основным фронтом (здесь действовало 116 пехотных и 24 кавалерийские дивизии германо-австрийцев, а на западе — 90 немецких), вывести из войны Россию так и не удалось. Перед Берлином и Веной стояла реальная перспектива продолжения войны на два фронта.

Не выполнили свои стратегические планы и союзники по Антанте. Более того, кампания 1915 года выявила явную несогласованность действий высшего военно-политического руководства Антанты.

В 1915 году война активно велась и на периферийных фронтах. На протяжении всего этого года англичане и французы вели военные действия в Дарданелльском проливе, планируя форсировать Дарданеллы и нанести последующий удар по столице Османской империи — Стамбулу. Операция началась, как и было задумано, 19 февраля с обстрела союзным флотом внешних фортов Дарданелл, а генеральная атака была назначена на 18 марта. К успеху, однако, она не привела. Из 16 крупных кораблей, участвовавших в прорыве, 3 были уничтожены и еще 3 надолго вышли из строя. В то же время турецкие форты были разрушены незначительно. В ходе операции англо-французский флот допустил ряд серьезных тактических ошибок, в результате которых так и не смог выполнить поставленных перед ним задач: плохо велась корректировка огня, к борьбе против полевой артиллерии союзники вообще не были подготовлены, недооценили они и минную опасность в проливе — тральщики не справились со своей задачей[105].

Несмотря на серьезные неудачи, союзники приступили ко второй фазе операции. Теперь планировалась высадка десанта на Галлиполийский полуостров с последующим захватом укреплений противника, что обеспечило бы проход флота в Мраморное море. Утром 25 апреля французские, английские, австралийские и новозеландские части морской пехоты и греческий добровольческий легион — всего 18 тыс. штыков — высадились на полуострове. Начались тяжелые кровопролитные бои, которые усугубились потерей двух британских линкоров. В июле 1915 года союзное командование решило десантировать на полуостров еще несколько дивизий, однако желаемого результата и решительного перелома событий в свою пользу Антанте добиться так и не удалось. Союзники окончательно завязли в Дарданеллах.

После вступления в войну на стороне Антанты Италии образовался новый фронт — Итальянский, проходивший по границе с Австро-Венгрией в Альпах. Высшее военное командование Центрального блока решило применить здесь оборонительный вариант, поскольку основная масса австро-венгерской и германской армий увязла на Восточном фронте. Австро-Венгрия отправила на итальянский фронт 20 дивизий и 155 батарей. Эти войска были сведены в одну армию и две группы — Каринтийскую и Тирольскую. Германия выделила сюда альпийский корпус, состоявший из одной дивизии, и тяжелую артиллерию.

В свою очередь, Италия развернула в Альпах четыре армии в составе 12 корпусов из 35 дивизий, в которых насчитывалось до 870 тыс. солдат, 1500 легких и 200 тяжелых орудий.[106] Итальянская армия уступала противнику в боевой подготовке и в техническом оснащении. Формально ее возглавлял король Виктор Эммануил III, но фактически главнокомандующим был начальник Генерального штаба генерал Л. Кадорна, который не имел опыта командования войсками и не пользовался среди них авторитетом.

Первыми перешли в наступление в ночь на 24 мая 1915 года итальянцы. Они начали его сразу же после объявления войны Австро-Венгрии, полностью не завершив сосредоточения и развертывания войск на границе. Бои развернулись одновременно на реке Изонцо, в Карнийских и Кадорских Альпах, в Трентино. За месяц боев итальянцам удалось только ценой больших потерь захватить плацдарм через Изонцо и важную высоту Монте-Неро.

В конце июня, развернув на фронте в 90 км 19 дивизий и 1200 орудий, они предприняли новое наступление против австрийских войск в районе реки Изонцо. Силы противника составляли 13 дивизий при 700 орудиях. Однако полуторного превосходства итальянцев оказалось недостаточно для прорыва обороны австрийцев.

В середине июля итальянцы продолжили наступление на Изонцо. Теперь в сражении участвовали до 250 тыс. солдат, действовавших против 78 тыс. австрийцев. Однако и трехкратное превосходство в силах не позволило им прорвать оборону противника. Наступление было организовано плохо, отсутствовала должная артиллерийская подготовка. Атакующие понесли большие потери в живой силе.

Осенью 1915 года итальянская армия предприняла третье и четвертое наступления в районе Изонцо. Но, как и первые два, эти сражения не достигли поставленной цели — прорыва позиционной обороны австрийцев. Атаки проводились разрозненно, при слабой поддержке артиллерии, испытывавшей недостаток в боеприпасах. Сказывался и недостаточный уровень профессиональной подготовки командных кадров. Упорные атаки на Изонцо стоили итальянцам огромных потерь: за шесть месяцев войны они составили до 280 тыс. человек, армия лишилась своих лучших кадров, и теперь ее основу составляли вчерашние резервисты, что не могло не сказаться на боеспособности.

Справедливости ради надо отметить, что в 1915 году новый итальянский фронт оказал немалую помощь Антанте, приковав к себе 25 австро-венгерских дивизий, переброшенных из Сербии и Галиции. Итальянское наступление было единственной реальной помощью российским войскам, которая проявилась в снятии с русского фронта первоначально двух, а потом в течение всего летнего периода кампании еще 8-10 австрийских дивизий[107].

Вступление Болгарии в войну на стороне Центральных держав превратило Тройственный союз в Четверной и изменило стратегическую обстановку на Балканах. Граница Болгарии находилась всего в 80 км от линии железной дороги Белград — Салоники, связывавшей Сербию с Антантой. Упорное сопротивление сербов в 1914 году вынудило Вену обратиться за помощью к своему старшему союзнику. Началась подготовка нового наступления на Белград. Операцию против Сербии австро-германское командование планировало в виде концентрического удара с севера, северо-востока и востока, к ее участию привлекались 10 немецких, 8 австро-венгерских и 11 болгарских дивизий, насчитывавших в общей сложности свыше 500 тыс. человек. Непосредственное командование наступлением осуществлял германский генерал-фельдмаршал Макензен.

Сербская армия насчитывала 12 плохо вооруженных дивизий численностью 250 тыс. человек при 678 орудиях, в том числе 240 тяжелых. При этом войска сербской армии были равномерно развернуты на 650-километровом фронте: против Болгарии располагалась Тимокская группа, столицу обороняла Белградская, а район рек Савы и Дрины — Савская. С Савской группой взаимодействовала черногорская армия численностью в 50 тыс. человек при 135 орудиях. Остальные силы черногорцев прикрывали албанскую границу. При этом единое командование сербской и черногорской армиями отсутствовало. Фактически главное командование осуществлял начальник штаба Верховного главнокомандующего Сербии воевода Р. Путник, а номинально армией руководил принц-регент Александр. Во главе армии Черногории стоял ее король Николай I Негош.

Антанта слишком поздно оказала помощь Сербии и Черногории. Только 5 октября, получив разрешение греческого правительства, союзники стали высаживать в Салониках англо-французский экспедиционный корпус — 20 тыс. человек. Немного позже, в конце ноября, после провала Дарданелльской операции командование союзников приняло решение эвакуировать остатки своих частей с Галлипольского полуострова в Салоники. Эвакуация закончилась 9 февраля 1916 года, а на следующий день Австро-Венгрия и Германия начали наступление против Сербии. Еще через восемь дней к ним присоединилась Болгария. Россия не могла оказать помощь Сербии, поскольку нейтральная Румыния отказалась пропустить ее войска через свою территорию.

Атака против Сербии была тщательно и всесторонне подготовлена. Начиная с мая 1915 года саперы разведывали места переправ через Дунай и Саву, воздушная разведка вскрывала оборону сербов, расширялась дорожная сеть, оборудовались командно-наблюдательные пункты, подтягивались переправочные средства и подвозились боеприпасы. Войска выдвигались на рубеж развертывания лишь накануне наступления, а почтово-телеграфная связь войск с населением запрещалась. Этими мерами противник сумел обеспечить внезапность переправ западнее и восточнее Белграда, располагая здесь тройным превосходством в силах и средствах — на один километр фронта в районе Белграда сербы имели только полбатальона и полтора орудия. Одновременно с мощной артиллерийской бомбардировкой Белграда, которая стоила жизни 5 тыс. горожан, войска Макензена начали наступательную операцию по захвату сербской столицы[108].

Воины Сербии мужественно отстаивали свои позиции, противник продвигался вперед по одному-полтора километра в сутки. Но 15-го числа в наступление перешла 300-тысячная болгарская армия, которая перерезала телеграфную и железнодорожную связь сербов с союзным экспедиционным корпусом в Салониках. После этого австро-германские и болгарские войска перешли в наступление по всему фронту, а сербская армия, опасаясь окружения, стала отходить с тяжелыми боями в направлении Адриатики.

В конце ноября сербы ускорили отход в Албанию, нанеся болгарам сильный контрудар близ Ферижовича и тем самым избежав угрозы окружения. Начала отступление и черногорская армия. Сербские войска и огромное число беженцев в условиях зимы двинулись по горным дорогам к морю, неся на себе оружие, боеприпасы, раненых и больных. Полевая артиллерия и обозы были брошены или уничтожены еще в начале многотрудного пути. Потери сербской армии во время отхода к Адриатике достигли 55 тыс. бойцов. Оставшиеся войска численностью до 150 тыс. человек вышли к Адриатическому побережью Албании. Оттуда в начале января 1916 года они были эвакуированы союзниками на греческий остров Корфу и на французскую военно-морскую базу Бизерта в Тунисе[109].

Весьма активные военные действия в кампанию 1915 года велись и на Кавказском фронте, где Сарыкамышская операция создала благоприятные условия для дальнейших наступательных действий российской Кавказской армии. К началу апреля 1915 года она имела 111 пехотных батальонов, 212 сотен конницы и 364 орудия. Армейский резерв состоял из 28 батальонов, 36 сотен конницы и 64 орудий, располагавшихся в районе КарсаиАлександрополя[110].

На Кавказе в течение мая-июня российские войска провели наступление в районе озера Ван. Затем последовала Алашкертская операция (9 июля — 3 августа). В ней турки попытались взять реванш за Сарыкамыш, но безуспешно. Попытки перехода российских войск в наступление на сарыкамышском и ольтинском направлениях также не имели успеха из-за недостатков боеприпасов.

Кроме того, во избежание вовлечения Ирана в войну против Антанты Россия ввела на территорию Персии экспедиционный корпус генерала Н.Н. Баратова, который там разоружил прогерманские и протурецкие вооруженные племенные формирования.

Сначала Баратов в Персии действовал совместно с англичанами, но затем британское командование, не желая усиления российского влияния в Иране, отказалось от совместных действий. Опасаясь появления русских в Месопотамии, оно высадило там экспедиционный корпус генерала Дж. Никсона. Его войска двумя колоннами вдоль Тигра и Евфрата повели наступление на Багдад, но продвижение велось медленно, и турецкое командование, подтянув резервы, нанесло своей группировкой войск «Ирак» сильный удар англичанам, которые вынуждены были отступить.

На сирийско-палестинском фронте 20-тысячный турецкий корпус в феврале 1915 года предпринял попытку форсировать Суэцкий канал во время песчаной бури близ Исмаилии. Британским войскам при огневой поддержке флота удалось предотвратить эту попытку. После этого турки больше не пытались перенести боевые действия против англичан в Северную Африку, где ранее они надеялись на поддержку местного мусульманского населения[111].

Таким образом, итогом кампании 1915 года стали успехи войск Четверного союза на европейских фронтах и в Месопотамии. Рамки войны с вступлением в нее Италии и Болгарии расширились, но это не изменило стратегическую обстановку в Европе. Основная борьба по-прежнему велась на двух важнейших фронтах — Западном и Восточном, где были сосредоточены главные силы противоборствующих сторон.

Все решающие сражения Первой мировой были еще впереди.

В 1915 году противники активно продолжали вести военные действия не только на суше, но и на море.

К началу этого года англичанам удалось практически полностью ликвидировать все немецкие крейсеры, находившиеся в водах Мирового океана: в декабре 1914 года была уничтожена в бою у Фолклендских островов эскадра адмирала М. Шпее — самое большое соединение немцев в зарубежных водах. Еще раньше были потоплены крейсеры «Карлсруэ», «Кайзер Вильгельм дер Гроссе», «Эмден» и другие, действовавшие в одиночку на просторах Атлантического океана. Последним на Мадагаскаре в августе 1915 года оказался захвачен англичанами крейсер «Кенигсберг», который, впрочем, был с октября 1914 года заперт в устье одной из рек на острове. Последующие появления в Мировом океане немецких крейсеров носили эпизодический характер. Они были, по сути, пропагандистскими авантюристическими операциями, которые не могли нанести ощутимого ущерба морской торговле стран Антанты.

После сражения при Гельголанде и перехода немецкого надводного флота к пассивно-выжидательной тактике в Лондоне решили перенести основной упор на организацию торговой блокады побережья рейха с целью прервать поставку туда стратегического сырья и продовольствия из-за океана. Еще до войны британское адмиралтейство рассматривало блокаду как важнейшее условие победы.

Первоначально было решено перекрыть Северное море между Шетландскими островами и Скандинавией и там досматривать все суда нейтральных стран на предмет доставки контрабандных грузов в страны Центрального блока. А с 29 октября 1914 года контрабандой стало фактически считаться все, в чем был заинтересован рейх — нефть, каучук, медь и прочие виды стратегического сырья, продовольствие. Со 2 сентября, понимая, что он не может справиться с контролем над обширной зоной между Британией и Скандинавией, Лондон объявил все Северное море зоной военных действий. Судам нейтральных стран предлагалось следовать через Ла-Манш и Дуврский пролив, где в южных портах Англии их тщательно обыскивали. Более того, 1 марта 1915 года премьер-министр Великобритании Г. Асквит объявил о решении полностью перекрыть морскую торговлю Германии. Еще через десять дней был принят «акт о репрессалиях», по которому ни одно нейтральное судно не имело права заходить в германские порты либо покидать их.

Сделав ставку на блицкриг, немцы явно недооценили возможных последствий экономической блокады для своей страны. Они не подготовили никаких эффективных мер против действий британского флота. В стране не были разработаны планы мобилизации сельского хозяйства и промышленности на случай войны, не имелось стратегических резервов. Все это создавало предпосылки для успеха блокады Центральных держав. В 1915году, когда центр тяжести военных действий переместился на Восточный фронт, сложились еще более благоприятные условия для усиления блокады Германии.

Британское командование сделало теперь упор на сокращение перевозок из нейтральных стран в рейх. В Берлине решили ответить на это усилением подводной войны. В результате жесткой политики Великобритании с конца января 1915 года расстановка сил в военной верхушке Германии стала меняться в пользу сторонников решительных действий. В Берлине также сочли, что в данных обстоятельствах целесообразней войну на море превратить, прежде всего, в борьбу против торговых, а не военных судов противника. Важным фактором в перемене позиции адмиралтейства стало мнение о том, что нараставшие с каждым днем поставки зерна из Аргентины в Англию существенно укрепляли жизнеспособность последней. При этом реакция нейтралов уже не принималась в расчет. Более того, по мнению высокопоставленных немецких флотских офицеров, решительные действия Германии непременно должны были оттолкнуть их от попыток любой торговли с Лондоном[112].

В декларации кайзера Вильгельма от 4 февраля 1915 года, в свою очередь, все воды вокруг Британских островов объявлялись зоной войны, где через две недели будут уничтожаться все вражеские торговые суда без гарантий спасения их экипажей и пассажиров. Официально подводная война объявлялась направленной исключительно против судов Антанты, а потому и получила название «ограниченной». В связи с тем, что британские суда часто использовали флаги других государств, нейтральные страны были предупреждены об опасности плавания в этих водах. Вильгельм, впрочем, заявил о готовности снять блокаду сразу же после того, как это сделает в отношении Германии Лондон.

Решение о начале «ограниченной»» подводной войны базировалось на неверной информации, представленной канцлеру относительно реакции на этот шаг немцев со стороны нейтральных стран, прежде всего США. По этим данным выходило, что сильного противодействия с их стороны опасаться не следует, осложнений между Берлином и Вашингтоном не будет, а на уступки можно пойти после того, как план вступит в силу[113].

Американцы на действия Берлина прореагировали весьма бурно. Уже 12 февраля, т.е. до начала блокады, посол в Берлине Дж. Джерард передал имперскому министру иностранных дел Г. фон Ягову ноту своего правительства. В ней создавшаяся ситуация была оценена как «прискорбная». Там же было подчеркнуто, что «правительство Соединенных Штатов будет вынуждено призвать имперское германское правительство к строгой ответственности за подобные акты своих военно-морских властей и предпримет любые необходимые шаги для защиты жизни американцев, их собственности и обеспечения американским гражданам полного удовлетворения их признанных прав на морях».

С этих пор проблема способов и методов ведения подводной войны приняла для немцев скорее политический, а не военный характер. Еще через неделю об опасности резкого ухудшения отношений с США из-за объявленной Берлином подводной войны предупредил посол Германии в Вашингтоне граф И. Берншторф. В Берлине стало очевидным, что жесткие меры имеют шанс спровоцировать разрыв с государствами, еще сохранявшими нейтралитет. Но решили не отступать.

Противоречия между Белым домом и Берлином в связи с отношением к подводной войне обрели новый ракурс с 28 марта 1915 года, когда немцами был потоплен британский пароход «Фалаба», на борту которого находился один американский гражданин. Этот случай было решено свести к единичному инциденту и оставить без последствий.

Однако в начале мая 1915 года произошло событие, значительно обострившее американо-германские отношения и впервые за время войны поставившее в реальную плоскость вопрос о присоединении Соединенных Штатов к Антанте. 7 мая немецкой подводной лодкой было потоплено британское пассажирское судно «Лузитания». Погибло почти 1200 человек, 115 из которых были американскими подданными. Потопление «Лузитании» вызвало бурю негодования в Соединенных Штатах. Практически все средства массовой информации развернули мощную антигерманскую кампанию[114]. «Дело «Лузитании» вызвало здесь, бесспорно, неслыханное возбуждение и развязало чрезвычайно враждебные Германии настроения. Это возбуждение распространяется не только на биржевые круги, которые вследствие этого случая понесли материальные потери, но особенно на большую часть публики», — сообщал немецкий консул в Нью-Йорке.

Май 1915 года был крайне неблагоприятным временем для конфликта Германии с нейтральными странами. Вступление Италии в войну на стороне Антанты заставило Берлин и Вену уделять особое внимание ситуации на Балканах с тем, чтобы заполучить в союзники Болгарию и предотвратить присоединение к Антанте Румынии. В условиях вступления в войну США и то, и другое сделать было практически невозможно. К началу августа под давлением аргументов противников жесткой линии и поддерживающего их канцлера Т. Бетман-Гольвега Вильгельм все больше стал склоняться в пользу временного прекращения подводной войны и переговоров с Америкой о «свободе морей».

Точку в этой затянувшейся дискуссии поставил случай с британским пассажирским пароходом «Арабик», на борту которого находилось трое американцев. Он был потоплен немецкой торпедой 19 августа. Эта подводная атака произошла в нарушение приказа кайзера командирам субмарин от 6 июня, запрещавшего торпедировать пассажирские суда. Однако приказ этот был секретным, и в Вашингтоне о нем не знали. Реакция там была крайне негативной. «В первые 48 часов после получения сообщения о случае с «Арабиком» настроения здесь такие же плохие, как и в день гибели «Лузитании». Я чувствую, что вновь нахожусь во враждебной стране», — сообщал Берншторф.

Уже 26 августа, еще до возвращения на базу подводной лодки U-24, отправившей на дно «Арабик», в замке Плес состоялось совещание ведущих политических, военных и морских лидеров Германии. На этом совещании рейхсканцлер посчитал необходимым дать указание командирам подлодок ни в коем случае не топить пассажирских пароходов, не предупредив их и не дав команде и пассажирам возможности спастись. Канцлер Бетман-Гольвег также предложил попросить Соединенные Штаты оказать воздействие на Британию в смысле возвращения ее к принципам Лондонской декларации 1909 года, запрещавшей морскую блокаду военных противников. Против такой позиции активно выступило военно-морское лобби — А. Тирпиц и начальник морского Генштаба Г. Бахман. Тем не менее Вильгельм стал на сторону более осторожного канцлера, и подводная война с того момента была значительно ослаблена.

В 1915 году военно-морским стратегам и политикам противоборствовавших стран окончательно стало очевидным, что борьба за моря теперь в большей степени определяется тем, что происходит в глубине океанской пучины, а не на ее поверхности. Все операции того года надводных флотов Антанты и Центральных держав носили локальный характер, не говоря уже о том, что они никогда не были предметом ожесточенных дипломатических дискуссий в столицах европейских и американских государств.

24 января 1915 года в Северном море у Доггер-банки произошло первое сражение, в котором с обеих сторон участвовали линейные крейсеры. Используя свое превосходство в силе, англичане смогли потопить броненосный крейсер противника «Блюхер,,, но большего добиться им не удалось. Этот бой выявил превосходство немецких крейсеров в бронировании и живучести, а моряки имперского флота показали более высокую, чем англичане, тактическую и огневую подготовку. Тем не менее, учитывая гибель «Блюхера», Вильгельм посчитал, что его флот еще не готов к генеральному сражению, и вновь запретил крупным судам выходить без его особого распоряжения больше, чем на 100 миль из Гельголандской бухты[115].

На других морских театрах военные действия в 1915 году носили локальный характер. На Балтике наиболее примечательным событием стал бой российских и немецких кораблей у острова Готланд 2 июля. Успех здесь сопутствовал россиянам. Стычки между флотами двух стран происходили и в Рижском заливе. Балтийский флот России в кампанию 1915 года выполнил поставленные перед ним задачи. Немцы не были допущены в Финский и Ботнический заливы, а в Рижском заливе им так и не удалось установить свое господство. Надо отметить, что боевые действия на Балтике с российской стороны велись очень осторожно, с большой оглядкой на позицию Швеции, т. к. многие политики в Санкт-Петербурге опасались вовлечения Стокгольма в войну на стороне Германии в случае слишком активных действий флота[116].

В Черном море российские моряки, не понеся никаких потерь, потопили 1 легкий турецкий крейсер, 3 эскадренных миноносца, 4 канонерские лодки, 1 минный заградитель. На минах подорвались немецкие крейсеры «Бреслау» и «Берк»[117].

Моряки стран-противниц продолжали готовиться к решающим баталиям.

На переломе

Антанта усиливает мощь — Планы сторон на 1916 год — Верденская «мясорубка» — Битва на Сомме — Брусиловский прорыв — Эрзурумская операция на Кавказе — Ютландский бой

Полтора года мировой бойни к началу 1916 года не дали сколько-нибудь существенного стратегического преимущества ни одной из противоборствовавших коалиций, хотя положение стран Центрального блока после завоевания Польши, возвращения Галиции и разгрома Сербии несколько улучшилось. Самый опасный для Центральных держав Восточный фронт теперь был отодвинут от границ Германской империи на 200-300 км. Вся борьба, однако, была еще впереди, и противники, собрав силы, стали готовиться к новой военной кампании. При этом неиспользованных людских и материальных ресурсов у Антанты было больше.

В начале 1916 года в Великобритании в полной мере стал действовать закон о всеобщей воинской повинности, что позволило заметно увеличить численность сухопутных сил страны. В декабре 1915 года из 70 британских дивизий во Франции находились 34, уже к апрелю следующего года их число увеличилось до 47, а в конце июня — до 54. В декабре 1915 года главнокомандующим британских войск во Франции вместо фельдмаршала Дж. Френча был назначен генерал Д. Хейг — сторонник более решительных действий против Второго рейха.

Центральным державам численно увеличить количество своих граждан под ружьем было сложнее, поэтому они решили повернуть колесо фортуны в свою сторону не числом дивизий, а качеством вооружения. В соответствии с этим Германия и Австро-Венгрия в условиях полной блокады со стороны союзников развернули мощное военное производство, что позволило им в короткие сроки в полтора-два раза увеличить выпуск вооружений. К началу 1916 года, например, производство винтовок, самолетов и снарядов увеличилось в Германии в полтора раза, а пулеметов и орудий — в 3,5 раза[118]. Кроме того, по добыче угля, выплавке чугуна и стали только одна Германия по-прежнему превосходила Францию и Россию, вместе взятые. Надо не забывать и о том, что сапог германского солдата в начале 1916 года по-прежнему топтал землю самых развитых в индустриальном отношении северо-восточных французских департаментов, где до начала войны размещалось 75% производственных мощностей страны по добыче каменного угля, 84% выплавке чугуна, 63% стали и 60% по обработке металла[119].

Франции и Англии также удалось заметно увеличить собственное военное производство, чему во многом способствовала передышка, которую Лондон и Париж получили в 1915 году благодаря России, которая в тот год приняла на себя основной удар противника. Англия и Франция с успехом сумели также и мобилизовать экономические и людские возможности своих огромных колоний и доминионов, прежде всего Индии, Канады, Австралии, Новой Зеландии. Благодаря эффективным и разносторонним мерам Антанта сумела ликвидировать отставание от Четверного союза в производстве вооружения и боеприпасов, в особенности орудий крупных калибров и пулеметов.

За 1915 год Франция увеличила производство винтовок в полтора раза, орудий — в 5,8 раза, а патронов — более чем в 50 раз. За это же время Великобритания увеличила производство пулеметов в 5 раз, а самолетов — более чем в 10 раз[120]. В этих странах появились новые отрасли военной промышленности — по производству боевых химических отравляющих веществ и средств противохимической защиты. К концу 1916 года заводы Франции производили до 6 тыс. химических снарядов в сутки; французская армия была полностью обеспечена противогазами. В Англии началось серийное производство нового и очень грозного вида оружия — танков, против которых в те годы не существовало эффективных способов борьбы.

Сумела увеличить собственное военное производство и выйти из кризиса со снабжением армии и Россия. В нашей стране успешно выполнялась разработанная в конце 1915 года Главным артиллерийским управлением чрезвычайная программа строительства 37 новых военных заводов, из которых две трети предполагалось ввести в строй в 1916 году. К концу 1915 года России удалось ослабить кризис в деле снабжения фронта винтовками, пулеметами, легкими орудиями и боеприпасами к ним. В январе 1916 года производство винтовок в стране выросло в 3 раза, различных типов орудий — в 4-8, а боеприпасов различных видов — от 2,5 до 5 раз[121]. Несмотря на эти несомненные успехи, Россия к началу 1916 года продолжала отставать от Германии в производстве многих современных технических средств ведения войны, прежде всего тяжелой артиллерии и самолетов.

Военное производство за 1915 год в странах Центрального блока и Антанты составило соответственно: винтовок — 2055 и 2153 тыс. единиц, пулеметов — 10,5 тыс. и 16,3 тыс., орудийных стволов — 5585 и 6706 единиц, самолетов — 4838 и 9957 штук[122]. Подобное соотношение сложилось и в производстве боеприпасов. Одним словом, преимущество военной промышленности и стратегических ресурсов стран Антанты становилось все более и более очевидным.

Эти же тенденции ярко прослеживаются и в отношении мобилизационных возможностей противоборствующих сторон. Великобритания, например, привлекла в свою действующую армию призывные контингенты собственных колоний и доминионов, сумев тем самым увеличить за 1915 год численность армии на 1 млн. 200 тыс. человек. Франция, также набрав новые африканские дивизии, увеличила число своих штыков на 1,1 млн., а Россия за счет более эффективного использования собственных мобилизационных возможностей дополнительно получила 1,4 млн. новобранцев.

В начале 1916 года общая численность армий стран Антанты достигла 18 млн. человек, а численность армий стран Четверного союза составила 9 млн. человек. Количество дивизий у Антанты было 365 (136 дала Россия, 99 — Франция, 80 — Великобритания), Центральные державы располагали 286 дивизиями (из них немецких было 159, австро-венгерских — 63)[123].

При этом необходимо отметить, что если в начальный период войны в германских и французских пехотных дивизиях было только по 24 пулемета, то через полтора года боевых действий их число резко увеличилось. Теперь германская дивизия имела на вооружении 54 станковых и 108 ручных пулеметов, 36 орудий; французская дивизия — 72 станковых и 216 ручных пулеметов, 36 орудий. Так за очень короткий срок огневая мощь пехоты резко возросла.

Усиление военной мощи вооруженных сил Антанты непосредственным образом сказалось и на стратегических планах союзников. Военно-политическое руководство Великобритании и Франции решило в связи с этим в 1916 году перейти к активным боевым действиям на Западном фронте. На межсоюзнической конференции в Шантийи в декабре 1915 года общее наступление стран Антанты намечалось на лето следующего года. На новой конференции в Шантийи, проходившей в марте 1916 года, были определены и окончательные сроки общего наступления.

Совместный стратегический план Антанты исходил из того, что целей войны следовало добиваться только на трех главных фронтах: Восточном, Западном и Итальянском. В утвержденном на конференции в Шантийи плане рекомендовалось штабам союзных армий при подготовке военных действий исходить из необходимости оказывать друг другу поддержку в пределах возможного, не позволяя тем самым противнику перебрасывать резервы с одного фронта на другой.

На межсоюзнической конференции глава российской делегации генерал Жилинский высказал от имени нашей Ставки предложение, чтобы главный удар по центральной коалиции нанести не во Франции, а на Балканах — по наиболее слабым ее звеньям — Австро-Венгрии и Болгарии — силами трех союзных армий: русским Юго-Западным фронтом в Карпатах, англо-французским экспедиционным корпусом в Салониках и итальянцами из района Изонцо в общем направлении на Будапешт. Тем самым обеспечивалось «постепенное сжимание и окружение Германии»[124]. Одновременно предлагалась организация совместных наступательных операций российских войск на Кавказском фронте и британских сил против Турции в виде концентрического удара на город Мосул в северной Месопотамии. Однако союзники отклонили российские предложения, исходя из первостепенной важности для них французского фронта[125].

Начало общего наступления стран Антанты предполагалось провести в июле, что отдавало Четверному союзу инициативу в наступательных действиях в начале года. Генерал Алексеев, например, безуспешно предлагал перенести начало общего наступления на весну 1916 года. Он писал Жилинскому: «Полагаю, план наступления в июле останется навсегда неосуществимым, ибо противник разрушит его, упредив атакою».

Что же касается Германии и ее союзниц, то в их планах главный удар теперь намечался не на Восточном, а на Западном фронте. Начальник германского генштаба полагал, что 1915 год показал, что у России еще достаточно резервов, ее армия вполне боеспособна, и, исходя из этого, он посчитал, что дальнейшее наступление на Украине и в направлении на Петроград не сулило каких-либо весомых результатов. Серьезное увеличение вооруженных сил Франции и, прежде всего, Великобритании, которую Фалькенгайн по-прежнему считал главным противником, заставило его спланировать сильный удар на Западном фронте. По его мнению, достаточно было нанести Франции сильный удар в каком-либо пункте, чтобы вывести ее из войны.

Германским войскам, таким образом, предстояло наступление на верденский укрепленный район, имевший четыре мощнейшие оборонительные позиции. Верден имел очень важное политическое и оперативно-тактическое значение для Франции — он был опорой восточного крыла французского фронта и плацдармом для возможного наступления французской армии с целью ликвидации германского выступа, нависшего над Парижем. Потеря Вердена не только неизбежно привела бы к нарушению целостности всей французской обороны, но и открыла бы рейхсверу ворота в тыл центральной группы французских войск и путь к Парижу.

Самой сильной в инженерном отношении в верденском укрепрайоне являлась первая позиция, состоявшая из отдельных центров сопротивления, рассчитанных на пехотный батальон. Она имела три линии обороны: передовую, линию поддержек и линию полевых укреплений — редюитов[126]. Передовая линия прикрывалась проволочными заграждениями шириной от 10 до 40 м.

Вторая и третья позиции обороны французов не были полностью оборудованы. Четвертая позиция представляла собой два пояса фортов и долговременных промежуточных укреплений крепости Верден, удаленных друг от друга на 2-3 км. Наиболее сильным из фортов внешнего пояса был Дуомон, из фортов второй линии — Сувиль. Внешний обвод верденского укрепленного района составлял 45 км. Его обороняли три французских армейских корпуса при 632 орудиях, из них 244 тяжелых. Резерв состоял из трех пехотных дивизий. Поблизости находились три армейских корпуса — резерв Верховного командования Франции, которые могли быть в считаные часы переброшены под Верден.

На верденском направлении немцы развернули на огневых позициях 1204 орудия и 202 миномета. Основная масса орудий и все минометы были сконцентрированы на направлении главного удара. На участке корпусов ударной группы находились позиции 850 орудий, из них 493 тяжелых. Кроме того, здесь должны были действовать 29 сверхтяжелых орудий калибром 380 и 420 мм. В среднем на километр линии прорыва плотность артиллерии составляла 63 орудия и 15 минометов, а в полосе наступления 18-го немецкого корпуса — 140 орудий.

Немецкое верховное командование к началу Верденской операции сумело достичь большого превосходства над французами в силах и особенно в огневых средствах. Так, на направлении главного удара немцы превосходили противника по числу дивизий в 4 раза, в артиллерии — более чем в 4 раза. С учетом минометов превосходство в артиллерии увеличивалось до пяти с половиной раз. Намного больше у немцев было и тяжелой артиллерии.

Начать операцию первоначально планировалось 12 февраля, но из-за плохой погоды она откладывалась со дня на день вплоть до 21-го. К этому времени французское командование уже располагало достоверными сведениями о готовящемся наступлении и силах немцев. Эти сведения попадали к французам через перебежчиков и военнопленных, но помогла союзникам и агентурная разведка России.[127] В истинности полученной информации не приходилось сомневаться, что позволило французскому командованию значительно усилить войска верденского укрепрайона, перебросив сюда дополнительно 6 пехотных дивизий и 6 артиллерийских полков.

Немецкие войска начали артиллерийскую подготовку атаки в 8 час. 12 мин. 21 февраля 1916 года и продолжали ее почти 9 часов. Укрепления разрушались огнем тяжелой артиллерии, батарейные позиции обстреливались химическими снарядами, железнодорожные станции бомбардировались с самолетов. Таким образом, оборона первой позиции была нарушена, а управление французскими войсками парализовано.

В 16 час. 45 мин. немецкая пехота поднялась в атаку. Однако после первого дня наступления, когда была взята первая линия французских траншей, продвижение противника существенно замедлилось. Французы цеплялись за каждый участок местности, стойко обороняли каждое укрепление, оказавшееся не разрушенным артиллерийским огнем. Однако, когда резервы французов иссякли, немцы добились крупного тактического успеха, овладев фортом Дуомон, а затем и Веврской долиной.

В этих условиях Жоффр потребовал от оборонявшихся остановить наступление противника под Верденом, задержать его любой ценой. Командующий обороной Вердена генерал Ф. Петен и его штаб установили французским войскам «единую позицию сопротивления». Форты бесперебойно обеспечивались полными гарнизонами, продовольствием и боеприпасами. Гарнизону разрешалось оставлять форт только в случае его полного окружения неприятелем. Кроме того, была проведена и соответствующая перегруппировка войск.

Большой заслугой французского командования во время проведения Верденской операции явилась организация умелой переброски резервов по шоссе Бар-ле-Дюк — Верден, поскольку немцы прервали железнодорожное сообщение с крепостью. Эту трассу длиной в 65 км французы назвали «священным путем». Ее круглосуточно обслуживали 300 офицеров, 8500 солдат, 3900 автомашин, сведенных в 175 автомобильных взводов. Пропускная способность шоссе была доведена до четырех автомашин в минуту, что соответствовало ежесуточному обороту транспортных средств, эквивалентных 15 парам железнодорожных составов[128]. По «священному пути» французскому командованию удалось перебросить 190 тыс. бойцов, 23 тыс. т боеприпасов и 2500 т различных военных материалов. Благодаря этому обстановка под Верденом стала меняться не в пользу немцев. В итоге уже ко 2 марта численность французских войск под Верденом увеличилась в два раза, а германских — только на 10%.[129]

Первоначально прорвавшись вперед на 5-8 км, немецкие ударные корпуса понесли большие потери и постепенно утрачивали необходимую для дальнейшего наступления боеспособность. Тогда Фалькенгайн, оценив сложившуюся ситуацию, перенес главный удар на левый берег реки Маас. Стороны засыпали друг друга сотнями тысяч снарядов, бросая в бой все новые и новые резервные дивизии. Но наступление на Верден не принесло немцам запланированного успеха. Французы после ряда контратак с большими потерями вышли к своей третьей оборонительной линии.

Осознав бесперспективность надежд на победу и принимая во внимание вступление Румынии в войну на стороне Антанты, германское командование 2 сентября 1916 года прекратило свое наступление. Французы же предпринимали под Верденом наступательные действия в октябре и в декабре и сумели шаг за шагом почти полностью восстановить первоначальное положение своих войск.

Высшие чины рейхсвера за провал наступления под Верденом поплатились своими постами. 29 августа был снят со своей должности Фалькенгайн. Руководство войной теперь перешло к новому начальнику генерального штаба Гинденбургу и его правой руке первому генерал-квартирмейстеру генерального штаба Людендорфу.

Сражение за Верден вошло в историю под названием «верденской мясорубки». Эта была самая крупная и продолжительная операция Первой мировой войны и стоила она воюющим сторонам огромных жертв — до 1 млн. человек. За 10 месяцев тяжелых боев немцы потеряли до 600 тыс. человек, французы — 350 тыс. Через «верденскую мясорубку» прошло 69 французских и 50 немецких дивизий. Некоторые из этих дивизий за время боев под Верденом потеряли до 70% и более личного состава.

Борьба за Верден потребовала огромных материальных расходов, прежде всего боеприпасов. Сражение стало своеобразным состязанием сторон в силе артиллерийского огня. Только французы с 25 февраля по 15 июня 1916 года израсходовали до 14,5 млн. снарядов, из них до 2 млн. снарядов тяжелой и сверхтяжелой артиллерии[130].

В конечном итоге под Верденом потерпел крушение германский стратегический план кампании 1916 года. Немцы понесли поражение, не выполнив ни одну из поставленных задач. Им не удалось захватить крепость Верден и обескровить французскую армию, а также предотвратить переход союзников в наступление на берегах реки Соммы. Главной причиной поражения Германии в «верденской мясорубке» стало превосходство союзников в силах и средствах и действенная помощь, оказанная союзникам по Антанте со стороны России.

Второй крупнейшей операцией на Западном фронте в период кампании 1916 года стала наступательная операция англо-французских армий на Сомме. Она длилась с 1 июля по 18 ноября, и в ней участвовали три французские и две британские армии: всего 64 дивизии. Главный удар наносился на фронте в 45 км группировкой из 39 дивизий при поддержке 1700 тяжелых орудий и 200 самолетов. Основные усилия возлагались на французские войска, поскольку боеспособность британцев оставалась еще низкой. Наступавшим союзникам в сражении на Сомме приходилось прорывать позиционную оборону, которая укреплялась немцами на протяжении почти двух лет[131].

Мощная артиллерийская подготовка наступательной операции союзниками велась в течение семи дней. Французы в полосе прорыва имели подавляющее превосходство в пехоте: 3,8 против 1. Только в полосе наступления 6-й французской армии было выпущено 2,5 млн. снарядов, или до 900 кг металла на один погонный метр. Немецкие позиции периодически обстреливались химическими снарядами. Огонь артиллерийских батарей корректировался с воздуха летчиками-наблюдателями, что заметно повышало эффективность стрельбы.

Непрерывный артиллерийский огонь союзников деморализовал оборонявшуюся немецкую пехоту, и сразу же после начала наступления французы и англичане сумели захватить первую и вторую линию неприятельской обороны. И хотя первая из них оказалась почти полностью разрушенной, англичане не смогли поддержать французов: их войска за сутки продвинулись вперед всего на 2-3 км.

Вскоре стороны начали подтягивать к берегам Соммы все новые и новые резервы, стремясь перехватить инициативу в свои руки. В августе со стороны англичан и французов в сражении участвовала уже 51 дивизия, со стороны немцев — лишь 31. Превосходство в воздухе также оставалось за авиацией союзников, которые довели численность самолетов до 500.[132]

Главнейшим событием битвы на Сомме стало проведение 15 сентября англичанами первой в истории танковой атаки. Правда, из 49 танков на исходное положение в тот день вышли только 32 машины, а в самой атаке участвовали только 18 танков. Остальные или застряли в грязи, или остановились в дороге из-за поломки моторов. Английские танки были несовершенны: их скорость едва достигала 3,7 км в час, запас хода был 19 км, горючего хватало только на 6 часов, танки имели плохой обзор, температура в них порой достигала + 70º.[133] Тем не менее при поддержке танков английская пехота за пять часов продвинулась вперед на 4-5 км.

Невиданные доселе танки произвели на германскую пехоту огромное психологическое воздействие. Стальные чудовища с ревом, лязгая гусеницами, утюжили окопы, рвали колючую проволоку, давили пулеметные гнезда, из пулеметов и пушек расстреливали противника. Германская пехота бросала оборонительные позиции и убегала, пряталась в укрытиях или сдавалась в плен. Английские войска, наступавшие за танками, без особых потерь захватывали оставленные окопы, брошенные пулеметы и орудия. Один из танков вынудил сдаться в плен до 300 германских солдат, при поддержке другого без выстрела была взята деревня Флер. Но атака батареи у Гедекур закончилась для экипажа трагически. Раздавив одно орудие, танк был подбит другим и загорелся. Из восьми человек экипажа сумели выбраться и спастись только двое. Всего за день боя было повреждено 10 танков.

Однако, несмотря на огромный психологический эффект, произведенный танками, англичане не сумели прорвать оборону противника. Причиной этого явилось их ограниченное использование на весьма широком фронте. Введя всего 18 танков на 10-километровом участке, англичане добились тактического, но не оперативного результата, повторив ошибку немцев с применением отравляющих веществ в 1915 году.

В битве при Сомме с обеих сторон участвовали 150 дивизий, до 10 тыс. орудий, 1000 самолетов. Однако запланированное наступление французских и британских армий не принесло им успехов. Позиционный фронт германцев союзники не преодолели. Ценой огромных потерь им удалось отвоевать лишь территорию в 240 кв. км. На фронте в 35 км союзные армии продвинулись вперед до 10 км.

Отмечая итоги военной кампании 1916 года на Западном фронте, следует подчеркнуть, что, хотя сторонам так и не удалось в ходе ее достичь решающих успехов, она показала, что стратегическая инициатива уже полностью перешла на сторону Антанты. Сражения под Верденом и на Сомме стали предвестником скорого крушения еще недавно, казалось, непобедимой германской военной машины.

Военно-стратегическая ситуация в 1916 году непросто складывалась и на Восточном фронте, где активные боевые действия начались с проведения Нарочской операции. Необходимость в ней была вызвана тяжелым положением французов под Верденом. На проведении этой операции настаивал Жоффр, который просил начальника штаба российской Ставки генерала Алексеева безотлагательно начать подготовку наступления с целью в очередной раз оттянуть с Западного фронта как можно больше германских сил[134].

Наступательная операция российских войск у озера Нарочь, проведенная с 18 по 29 марта, успеха не имела — в очередной раз самым негативным образом здесь сказалась спешка в подготовке, недостаток боеприпасов и тяжелой артиллерии. Тем не менее свою стратегическую задачу российская армия с честью выполнила: для отражения ее наступления Фалькенгайн спешно перебросил с Западного фронта четыре полнокровных дивизии, после чего немецкие атаки под Верденом были временно прекращены. Впоследствии Жоффр высоко оценил союзническую помощь, оказанную Россией Франции в ходе боев за Верден.

В начале 1916 года Россия держала против Центральных держав три фронта: Северный, Западный и Юго-Западный. На всех трех фронтах числилось 1732 тыс. штыков и сабель против 1061 тыс. у неприятеля — т.е. общий перевес русских выражался в 671 тыс. штыков и сабель. Наибольшим он был севернее Полесья на фронте против германских войск, наименьшим — южнее Полесья.

4 апреля Алексеев представил Николаю II доклад, в котором предлагал провести силами Северного и Западного фронтов решительное наступление, отводя при этом Юго-Западному фронту оборонительные задачи. Через десять дней план предстоящей операции был обсужден в Ставке в Могилеве. В итоге этого обсуждения было решено нанести главный удар войсками Западного фронта, а армиям Северного и Юго-Западного фронтов надлежало произвести вспомогательные удары.

В директиве от 24 апреля указывалось подготовку к операции закончить в начале мая. Генералы А.Н. Куропаткин и Эверт, руководившие соответственно Северо-Западным и Западным фронтами, изыскивали любой предлог, чтобы облегчить задачи своим фронтам, отодвинуть сроки начала активных действий, ссылались на слабость своих сил. А командующий Юго-Западным фронтом Брусилов, которому предлагали держаться оборонительной тактики, вдруг заявил, что он готов с имеющимися силами перейти в наступление одновременно с Эвертом и Куропаткиным!

Для генералов, смотревших на войну как на способ делать карьеру, поведение Брусилова было совершенно непонятным. В перерыве совещания Куропаткин сказал Брусилову: «Вы только что назначены командующим, и вам притом выпадает счастье в наступление не переходить, а следовательно, и не рисковать вашей боевой репутацией, которая теперь стоит высоко. Что вам за охота подвергаться крупным неприятностям, может быть, смене с должности и потере того военного ореола, который вам удалось заслужить до настоящего времени? Я бы на вашем месте всеми силами открещивался от каких бы то ни было наступательных операций, которые при настоящем положении дела могут вам лишь сломать шею, а личной пользы вам не принесут».

Брусилов с достоинством ответил: «Я о своей личной пользе не мечтаю и решительно ничего для себя не ищу, нисколько не обижусь, если меня за негодностью отчислят, но считаю долгом совести и чести действовать на пользу России». Куропаткин отошел, пожимая плечами и с удивлением глядя на беспокойного чудака.

Так началась подготовка предстоящего наступления, в ходе которого у командующего армиями Юго-Западного фронта генерала Брусилова созрел оригинальный замысел предстоявшей операции.

Командующим фронтом Алексей Алексеевич стал, действительно, совсем недавно — 17 марта он как командир 8-й армии получил весьма неожиданную для него телеграмму — Ставка сообщала, что он назначается командующим Юго-Западным фронтом вместо генерала Иванова, не проявившего в предыдущих сражениях достаточной смекалки, опыта и энергии. Брусилов был уже не молод — ему шел 63-й год, а потому своему назначению он удивился. Это был уже опытный военный, полвека отдавший русской армии и 15 лет ходивший в генеральском чине. Он блестяще проявил себя в ходе наступательных и оборонительных боев 1914-1915 годов, тем не менее ему было прекрасно известно, что царь недолюбливал его за «солдатскую прямоту». Не был близок Брусилов и к царскому двору, не боролся беспощадно он, как Ренненкампф, с «врагом внутренним», а потому и не надеялся на повышение.

Брусилов понимал, что в условиях ведения противником активной воздушной разведки скрыть сосредоточение крупных войсковых группировок войск и большого числа артиллерии на намеченном участке прорыва невозможно. Получив такие данные аэроразведки, неприятель мог моментально подтянуть к угрожаемому участку фронта дополнительные силы и артиллерию для отражения удара неприятеля. Учитывая эти обстоятельства, командующий Юго-Западным фронтом приказал в каждой армии и в некоторых корпусах выбрать по одному участку прорыва и немедленно приступить на них к земляным работам по сближению с противником. В результате подготовка атаки должна была начаться сразу в 20-30 местах. Враг тем самым лишался возможности определить направление главного удара и уже не мог собрать достаточные силы в местах ожидаемого прорыва фронта.

Основная задача в предстоящем наступлении отводилась 8-й армии, соседней с Западным фронтом, но генерал Брусилов решил атаковать неприятеля всем своим фронтом и взять инициативу на себя. Войскам Юго-Западного фронта предстояло прорывать хорошо укрепленные позиции австро-венгерских армий, которые усиленно строились на протяжении девяти месяцев. Их оборона состояла из двух-трех позиций, а каждая из них имела две-три линии окопов, усиленных проволочными заграждениями, фугасами, бетонированными бойницами, стальными щитами. Противник имел хорошее вооружение для ведения позиционной обороны: большое число пулеметов, траншейных нугаек, бомбометов, минометов, боевых припасов. Без помощи танков прорвать такую оборону было крайне сложным делом. Учитывая все это, генерал Брусилов приказал вести атаку волнами цепей пехотинцев, которые следовали друг за другом на расстоянии в 150-200 шагов. Наступающей пехоте предполагалось оказать мощную артиллерийскую поддержку, для чего в атакующие батальоны выделялись наблюдатели от артиллерийских батарей.

Наступление на Восточном фронте готовилось в строжайшей тайне, однако всю намеченную программу подготовки к нему так и не удалось претворить в жизнь. Австрийское наступление в Трентино против Италии, просьба союзного командования ускорить проведение наступления вынудили Ставку изменить сроки проведения операции. Король Италии Виктор Эммануил III обратился с личной телеграммой к Николаю II, прося помощи наступлением войсками Юго-Западного фронта. И в который уже раз Россия пошла навстречу своим союзникам по оружию.

Утро 4 июня мощной артиллерийской канонадой возвестило о начале наступления Юго-Западного фронта, в состав фронта входило 643,5 тыс. штыков, 71 тыс. сабель, 2,2 тыс. орудий[135]. Австро-венгерские войска, атакованные по всему фронту, не выдержали удара русских. Наибольший успех был достигнут на направлении действий 8-й армии под командованием генерала А.М. Каледина. Здесь был взят важный в стратегическом отношении город Луцк, неприятель оказался разгромленным на ковельском и владимиро-волынском направлениях. Позиции австро-венгерских войск оказались прорванными на фронте в 70-80 км и в глубину на 25-35 км.

Уже за первые три дня наступления армии Юго-Западного фронта добились больших успехов, но 8 июня Брусилов отдал директиву с требованием еще более усилить наступательные действия на флангах ударных группировок. С Северного фронта прибыл 5-й сибирский корпус, который подкрепил наступавшие войска. Паническое бегство противника продолжалось. Только за три дня в плен сдалось более 100 тыс. австро-венгерских солдат и офицеров, было взято много трофеев.

Противник отступал по всей линии фронта. Его командование так и не смогло воспользоваться имевшимися резервами — наша армия наступала по всем направлениям.

Однако успех начавшегося наступления таил в себе угрозу и для Юго-Западного фронта, поскольку его не поддержал в назначенные сроки Западный фронт. Его командующий генерал Эверт после неудачной атаки в направлении Барановичей начал оттягивать сроки общего наступления фронта. В такой сложной ситуации 16 июня Ставка решила перенести нанесение главного удара на Юго-Западный фронт, войскам предписывалось взять важный железнодорожный узел Ковель. Против такого решения Ставки выступил Брусилов. В телеграмме Алексееву он указывал, что выдвижение на Ковель правого фланга 8-й армии приведет к разрыву между линиями Западного и Юго-Западного фронтов, чем может воспользоваться противник.

Германское и австро-венгерское командование в первые дни не придавало особого значения наступлению русского Юго-Западного фронта. Оно считало его демонстративным и думало, что к серьезным последствиям наступательный порыв противника не приведет. Однако прорыв российских войск в район Луцка изменил такое мнение: возникла угроза потери Ковельского железнодорожного узла.

8 июня в Берлине прошло совещание начальников генеральных штабов Центральных держав. На нем было принято решение о срочном сосредоточении близ Ковеля ударной группировки с целью вырвать инициативу у русских, нанести им сильный контрудар, но решение это оказалось уже запоздалым.

И все же под Ковель из Франции немцы быстро перебросили армейский корпус, а австрийцы с Итальянского фронта — две пехотные дивизии, а также воинские соединения и отдельные части с различных участков восточноевропейского театра. Но и такими экстренными мерами исправить положение противнику не удалось.

16 июня австрийцы и немцы нанесли сильный контрудар в направлении Луцка. Однако войска 8-й армии и правого фланга 11-й армии под командованием генерала В.В. Сахарова во встречных боях успешно отразили его. И в это же самое время на южном участке Юго-Западного фронта был достигнут ощутимый успех. Левофланговая 9-я армия генерал П.А. Лечицкого нанесла поражение противостоявшей ей 7-й австро-венгерской армии, форсировала Прут и 18 июня овладела Черновцами, и российские передовые части вышли на берега реки Серет.

25 июня на Юго-Западном фронте наступило временное затишье. Брусилов решил провести перегруппировку своих сил на Волыни и нанести удар 3-й и 8-й армиями на Ковель. В связи с этим он приказал приостановить все наступательные операции, за исключением 9-й армии, двигавшейся на Станислав и Галич. К этому времени фронт взял около 200 тыс. пленных, 219 орудий, 196 минометов и 644 пулемета; общие потери противника превысили 400 тыс. человек.

Это решение Брусилова обусловливалось тем, что наступление российских войск к концу июня начало постепенно выдыхаться. После дождей дороги стали труднопроходимыми, пехота была утомлена постоянными марш-бросками, артиллерия отстала, сказывалась и нехватка боеприпасов. Фронтовые резервы были израсходованы, и командующий фронтом уже не мог усиливать те армии и корпуса, которые имели хорошие шансы на развитие достигнутого успеха. К тому же неприятель, оправившийся после сильного удара, стал оказывать все более сильное сопротивление, проводя контратакующие действия. Было еще одно немаловажное обстоятельство: командующие Северным и Западным фронтами генералы Куропаткин и Эверт воспротивились переброске подчиненных им дивизий и артиллерии в помощь успешно наступавшему Брусилову. Они полагали, что это ослабит их фронты и лишит возможности самим проводить наступательные операции.

28 июля войска Юго-Западного фронта возобновили наступление. И опять позиции противника были прорваны во многих местах, а австро-венгерские части начали новое беспорядочное отступление. Однако форсировать с ходу реку Стоход близ Ковеля нашим не удалось — отступавший противник сумел уничтожить все переправы через нее. К тому же командующий фронтом уже не располагал резервами для развития успеха и не надеялся их получить ни от Ставки, ни с других фронтов. Между тем, характеризуя обстановку тех дней, Людендорф писал: «…это был один из наисильнейших кризисов на Восточном фронте. Надежды на то, что австро-венгерские войска удержат неукрепленную линию Стохода, было мало. Протекали очень тревожные дни. Мы отдавали все, что могли, и знали, что если противник нас атакует, то нам неоткуда ждать помощи»[136].

Чувствуя себя на пороге успеха, Брусилов, однако, понимал, что рассчитывать на активные действия Западного и Северного фронтов он не может. Созданная новая Особая армия (13-я по счету, но такого номера Николай II давать ей не стал) смогла добиться в наступлении только частичных успехов, хотя основу ее составляли войска российской гвардии. Один же фронт достигнуть ощутимых стратегических результатов просто не мог. Чтобы ликвидировать Брусиловский прорыв, германское и австро-венгерское командование сняли с Западного и Итальянского фронтов в общей сложности 30,5 пехотной и 3,5 кавалерийской дивизий. Это серьезно облегчило положение французов под Верденом и итальянцев вТрентино.

Во время второго этапа наступления российские войска заняли города Галич, Броды, Станислав. К середине сентября наступление войск Юго-Западного фронта завершилось. Оно вошло в мировую военную историю как Брусиловский прорыв и имело большое моральное и военно-политическое значение, которое выразилось в крупном поражении армий Австро-Венгрии в Галиции и Буковине.

В ходе Брусиловского наступления противник потерял убитыми, ранеными и пленными до 1,5 млн. человек. Только пленными австро-венгерские войска потеряли свыше 400 тыс. человек. Трофеями русских стали 581 орудие, 1795 пулеметов, 448 бомбометов и минометов. Потери российских войск в ходе наступления составили около 500 тыс. человек. Сам же Брусилов так оценил итоги операции Юго-Западного фронта: «По сравнению с надеждами, возлагавшимися на этот фронт весной 1916 года, его наступление превзошло все ожидания. Он выполнил данную ему задачу — спасти Италию от разгрома и выхода ее из войны, а, кроме того, облегчил положение французов и англичан на их фронте, заставил Румынию стать на нашу сторону и расстроил все планы и предположения австро-германцев на этот год»[137].

Операция 1916 года на Юго-Западном фронте оказалась незавершенной. Она могла быть более результативной, поддержи его усилия другие русские фронты. Но фронт Брусилова не поддержала ни наша Ставка, ни англо-французское командование на Западном фронте, что было наглядным примером некоординированности действий союзников по Антанте — первые орудийные выстрелы на Сомме прозвучали тогда, когда наступление Юго-Западного фронта прекратилось.

Брусиловский прорыв имел и еще одно важное политическое последствие: он положил конец колебаниям нейтральной Румынии, и 17 августа 1916 года она подписала политическую и военную конвенции со странами Антанты. 27 августа Румыния объявила войну Австро-Венгрии. В ответ войну Бухаресту объявили Германия, Турция и Болгария, что повлекло за собой далеко не однозначные последствия.

Вооруженные силы Румынии состояли из четырех армий — 23 пехотные и 2 кавалерийские дивизии — общей численностью около 600 тыс. человек. В причерноморской Добрудже располагался российский 47-й корпус генерала А.М. Зайончковского. Больше половины румынских дивизий имели устаревшую артиллерию, а командный состав значительно уступал противнику по своей подготовке.

Румынские войска начали наступление в Трансильвании против австрийцев и венгров 28 августа. Оно развивалось крайне медленно и успеха не имело. Более того, странам Четверного союза удалось нанести румынам тяжелый ответный удар. В наступление перешла Дунайская армия под командованием Макензена, состоявшая из немецких, болгарских и турецких соединений. Румынские войска были наголову разгромлены сначала на Дунае у города Туртукая, затем в Трансильвании. Бухарест защищала группировка под командованием генерала К. Презана, потерявшего из 120 тыс. своих бойцов около 90 тыс. человек, из них 65 тыс. пленными. 6 декабря неприятельские войска заняли румынскую столицу.

Генерал Алексеев, при всей своей сдержанной оценке боевого потенциала нового союзника, подобного не ожидал. А у румын к концу года осталось под знаменами едва 70 тыс. солдат и офицеров, чуть больше десятой части имевшегося в августе состава. Российской армии пришлось брать на себя новый фронт. Одноколейная железная дорога, связывавшая Кишинев с румынскими Яссами, не успевала пропускать воинские эшелоны. Многие полки высаживались в чистом поле и маршем, по снегу и грязи, шли навстречу неприятелю.

Созданная в сентябре 1916 года русско-румынская Добруджанская армия повела тяжелые бои в Добрудже, отступая к устью Дуная. В результате четырехмесячных боев почти вся Румыния была занята войсками Четверного союза. В их руки попал значительный источник продовольствия, сырья и нефти. Потери румын превысили 200 тыс. человек. Новый фронт на востоке, получивший название Румынского, стабилизировался на линии устье Дуная — Брэила — Фокшань — Окна — Дорна — Ватра, проходя несколько западнее российской государственной границы.

Вступление румын в войну на стороне Антанты дорого обошлось России. Ставка Верховного главнокомандующего была вынуждена отправить уже в скором времени на Румынский фронт всю 9-ю армию и управления 4-й и 6-й армий, объединивших 35 пехотных и 11 кавалерийских дивизий. Главнокомандующим Румынского фронта номинально считался король Фердинанд I. Фактически руководство войсками было сосредоточено в руках его помощников — русских генералов В.В. Сахарова и сменившего его в апреле 1917 года Д.Г. Щербачева. Теперь Восточный фронт увеличился почти на 500 км и простирался от Балтийского до Черного моря.

С падением Румынии закончилась кампания 1916 года на Западном и Восточном фронтах Первой мировой войны. В ходе этой кампании ни одной из воюющих сторон вновь не удалось достичь поставленных стратегических целей: Германия не смогла разгромить Францию, а Австро-Венгрия Италию. Несогласованные действия Антанты также не позволили ей нанести решающее поражение Четверному союзу. Тем не менее, в 1916 году перевес был, несомненно, на стороне Антанты: союзники добились превосходства над противником и по численности вооруженных сил, и по количеству вооружения.

Видный российский историк, сам участник войны А.М. Зайончковский не без основания полагал, что «1916 г. был годом перелома, подорвавшим в корне военную мощь Центральных держав… Это был год, определивший победу Антанты в будущем»[138].

В 1916 году ситуация на периферийных фронтах оставалась более или менее стабильной. Например, на Салоникском фронте в тот год крупных наступательных операций практически не велось. Здесь численность союзных войск постоянно наращивалась и, наконец, достигла 300 тыс. человек. Под командованием французского генерала М. Саррайля находились шесть сербских, пять британских, четыре французские, одна итальянская пехотные дивизии, одна российская пехотная бригада, одна сербская кавалерийская дивизия. Эта союзная армия начала наступление на болгарские позиции осенью 1916 года, и 19 ноября сербы овладели городом Битоль, но дальнейшее продвижение Салоникского фронта было приостановлено. С августа по конец ноября союзники понесли здесь большие потери: около 47 тыс. убитыми и ранеными. В конце года воевавшие стороны стали закрепляться на занимаемых горных позициях.

Турецкое командование в кампании 1916 года не имело четкого плана проведения операций. Провал Дарданелльской операции Антанты и последующая переброска ее войск на Салоникский фронт высвободили значительные турецкие силы, сконцентрированные на Галлипольском полуострове. Российское командование ожидало, что большая их часть будет переброшена на Кавказ для усиления 3-й турецкой армии, поэтому было решено упредить турок и разбить их 3-ю армию до подхода из зоны Проливов подкреплений.

Таким образом в самом конце 1915 года началась Эрзурумская операция, которая завершилась 16 февраля следующего, 1916 года. Она проводилась в зимних условиях, а посему наученное горьким опытом командование приняло все меры для обеспечения войск теплой одеждой: каждый боец получил короткий полушубок, стеганные на вате шаровары, теплые портянки и пару валенок, папаху с отворачивающимся назатыльником, варежки и шинель. Поскольку наступать предстояло в безлесной местности, каждый солдат нес с собой два полена. Внезапность сосредоточенного удара в ходе Эрзурумской операции была достигнута за счет оперативной маскировки и дезинформации турок.

В начале операции наступавшие российские войска штурмом овладели крепостью Эрзурум, захватив при этом около 300 орудий и 8 тыс. пленных. В Эрзурумской операции российская Кавказская армия лишилась 10% личного состава, а турецкая 3-я армия потеряла более половины своего состава и почти всю артиллерию. Турки были полностью разгромлены.

В те же дни российское командование провело еще одну наступательную операцию — Трапезундскую — силами Приморского отряда и отряда кораблей Черноморского флота. 18 апреля российские войска овладели Трапезундом, после чего наступление было прекращено.

Победоносные удары российских войск в 1916 году отвлекли на Кавказский фронт значительные турецкие резервы, что существенно облегчило положение англичан у Суэца и в Месопотамии. К началу 1917 года против российской Кавказской армии действовали до 29 турецких пехотных дивизий — 54% всех сухопутных войск Османской империи. По числу солдат и офицеров 2-я и 3-я турецкие армии, действовавшие на Кавказе, превосходили 1, 4, 5 и 6-ю вместе взятые, которые сражались против союзников России.

Обстановка же в Месопотамии складывалась не в пользу англичан, которым очень дорого обошелся отказ от совместных действий с корпусом Баратова в наступлении на Багдад. 29 апреля 1916 г. 10-тысячный отряд Таунсхенда, блокированный турками в Кут-эль-Амаре, капитулировал[139]. Престижу Британии на Ближнем Востоке был нанесен серьезный урон. Кавалерийскому корпусу Баратова не удалось оказать помощь союзникам — ему приходилось действовать на фронте в 650 км, имея в своем составе всего 17,5 тыс. сабель и штыков. После падения Кут-эль-Амары англичане боевых действий в Месопотамии не вели, вплоть до начала зимы они занимались реорганизацией своих сил.

В начале 1916 года затягивание войны все более и более беспокоило германских стратегов. В Берлине стали думать и о том, как активизировать борьбу на море. Это вдохновило сторонников беспощадной подводной войны. К этому времени ситуация на европейских фронтах изменилась. Немцы готовили решающее генеральное наступление под Верденом, а это диктовало необходимость эффективно перерезать коммуникации союзников со своими заокеанскими поставщиками вооружения и связи Британии с континентом. Фалькенгайн и новый руководитель адмиралтейства гросс-адмирал Г. Гольцендорф в конце осени 1915 года начали пересматривать свое в недалеком прошлом негативное отношение к беспощадной подводной войне. Фалькен-гайн полагал, что в условиях затягивания войны и угрозы полного экономического истощения Германии курс на дипломатическое маневрирование и заигрывание с Америкой не оправдывает себя. Тяжелая экономическая ситуация и возможность проявления массового недовольства, по его мнению, не оставляли немцам другого выхода, кроме достижения военной победы в 1916 году при использовании всех возможных средств. Еще 27 октября 1915 года Гольцендорф рекомендовал как можно быстрее возобновить подводную войну на прежних условиях.

Противоборство между различными группировками в Берлине по поводу возобновления подводной войны в начале 1916 года было крайне острым и привело к большим кадровым изменениям. Как бы то ни было, правительство Германии 11 февраля официально заявило о начале с 1 марта 1916 года так называемой «обостренной» подводной войны, при которой командирам немецких субмарин давался приказ без предупреждения торпедировать только вооруженные торговые суда Антанты. Эта не была «неограниченная», «беспощадная» подводная война, за которую ратовали крайние милитаристы, но и она могла привести к далеко идущим последствиям. 4 марта было решено отложить начало неограниченной подводной войны до 1 апреля, а оставшееся до этого дня время активно использовать для убеждения в правомерности подобного шага союзников и нейтралов[140].

Пока в берлинских верхах шли дискуссии, на море произошло событие, которого и следовало ожидать. «Обостренная» подводная война рано или поздно обязательно должна была привести к новому американо-германскому конфликту. 24 марта 1916 г. французский пассажирский пароход «Сассекс» был без предупреждения атакован в Ла-Манше немецкой подводной лодкой UB-29. И хотя судно не было потоплено, в инциденте погибли и были ранены 80 человек, в том числе несколько американцев. Реакция Белого дома была крайне резкой. Ближайшие советники президента США В. Вильсона — полковник Э. Хауз и государственный секретарь Р. Лансинг — требовали самого решительного ультиматума в отношении Германии. Еще больше ситуацию усугубила нота Берлина от 10 апреля, в которой вопреки фактам отрицалось, что «Сассекс» был атакован немецкой субмариной. После этого президент В. Вильсон направил в Берлин жесткий ультиматум с требованием немедленно прекратить атаки на торговые и пассажирские суда, возвратившись к правилам ведения «крейсерской войны» и под водой.

Некоторые весьма влиятельные лица в Берлине опасались обострения споров с США по поводу подводной войны. 24 апреля 1916 года в имперской канцелярии состоялось совещание по этой проблеме. Большинство его участников, в их числе и сам канцлер, статс-секретарь по иностранным делам Г. фон Ягов, его заместитель А. Циммерман, министр внутренних дел К. Гельферих, морской министр Э. фон Капелле — преемник на этом посту Тирпица, пришли к выводу об абсолютной необходимости уступок США. Двусмысленную позицию занял лишь начальник морского Генерального штаба Гольцендорф. Совещание пришло к выводу о целесообразности уступок Соединенным Штатам и ведении впредь подводной войны по правилам крейсерской. Подобной точки зрения на события к этому времени стал придерживаться и кайзер.

В этот же день Гольцендорф отдал приказ морякам в Вильгельмсхафене прекратить все военные действия против торговых судов вокруг Британских островов и впредь вести операции по правилам крейсерской войны. В свою очередь, командование подводного флота отказалось от ведения крейсерской войны, сославшись на большой риск для субмарин.

Адмирал Тирпиц вспоминал: «Нота по поводу «Сассекса» явилась поворотным пунктом в ходе войны, она знаменует собой начало нашей капитуляции. Весь мир увидел, что Америка сломила нас. Со времени этого решения мы пошли назад». И он был не одинок в своих суждениях.

В начале лета 1916 года произошли события, еще более усилившие значение подводных лодок в борьбе на море. В результате Ютландского боя в конце мая — начале июня 1916 года оказались окончательно дискредитированы все прежние стратегические идеи войны на море. То была единственная генеральная битва флотов Великобритании и Германии на протяжении войны.

Во время Ютландского сражения со всей очевидностью обнаружились ограниченность и нежизнеспособность как стратегии «генерального сражения» британского адмиралтейства, так и теории «уравнивания сил», проповедуемой кайзеровскими адмиралами. Англичане потеряли 14 судов общим тоннажем 113 570 т, при этом 6097 человек были убиты, 510 ранены и 177 взяты в плен. Немцы потеряли 11 судов общим тоннажем 60 250 т при 2551 убитом и 507 раненых[141]. Таким образом, «по очкам» победа вроде бы досталась немцам, однако это было лишь видимостью. В реальной же жизни крупнейшая битва на море за всю историю человечества так и не решила ни одной из поставленных задач как для одних, так и для других: британский флот не был разгромлен, и расстановка сил на море кардинальным образом не изменилась. С другой стороны, немцам также удалось сохранить главные силы флота и не допустить его уничтожения, каковое неизбежно сказалось бы и на действиях подводного флота рейха.

После Ютландского боя в Берлине было окончательно осознано, что германскому флоту не хватит сил разгромить англичан в следующем генеральном сражении и тем самым внести коренной перелом в ходе борьбы на море. Они вновь обратили свои взоры к подводному флоту.

9 июня Гольцендорф уведомил канцлера о том, что после Ютландского боя многое прояснилось. Поэтому он попросит аудиенции у кайзера, с тем чтобы убедить того возобновить с 1 июля 1916 года в ограниченных формах подводную войну. Канцлер отнесся к этому известию негативно. Наступление русских войск в Галиции, опасность вступления в войну Румынии, отрицательное отношение к подводной войне со стороны нейтралов, прежде всего США, Нидерландов и Швеции, — все это могло в случае возобновления акций немецких субмарин привести к нежелательным для Германии последствиям.

В июне 1916 года крайним милитаристам так и не удалось столкнуть Германию в пропасть — было решено подождать окончания президентских выборов в США и вполне вероятного тогда начала американо-мексиканской войны. Именно эта грядущая война должна была, по замыслу немцев, отвлечь внимание Белого дома от европейских дел.

Но 29 августа в военной верхушке Германии произошли серьезные перестановки, что непосредственно сказалось и на отношении к подводной войне. Фалькенгайн на посту начальника Генштаба был заменен Гинденбургом в тесной связке с Людендорфом. Для последнего была специально создана должность первого генерал-квартирмейстера. Возникновение так называемого Третьего Верховного командования (3-е ОХЛ), решающее слово в котором все чаще принадлежало именно Людендорфу, означало, по сути, установление в Германии своего рода военно-диктаторского режима, сосредоточение в руках ОХЛ не только военных, но и политических, экономических и дипломатических рычагов и решений. Этот новый центр власти со временем решительно потеснил не только имперское правительство, но и самого Вильгельма II с его окружением.

С приходом тандема Гинденбурга и Людендорфа к руководству армией связывались надежды и «верхов», и значительной части германского общества на переход от «бухгалтерски расчетливого» стиля войны к «тотальной войне» (терминологическое нововведение Людендорфа). Оба военачальника являлись сторонниками победы любой ценой. И хотя они детально не разбирались в специфике военных действий на море, но активно поддерживали и здесь самые решительные действия[142]. Людендорф, например, полагал, что «неограниченная подводная война является последним средством закончить войну победоносно, не затягивая ее до бесконечности. Если подводная война в такой форме могла стать решающей, — а флот надеялся на это, — то она при нашем военном положении становилась долгом по отношению к германскому народу»[143].

Гинденбург и Людендорф дали толчок к возобновлению дискуссии о подводной войне, когда 31 августа на совещании в Плесе заявили о необходимости возврата к ней. И вновь их оппонентами стали те в правящих кругах Берлина, кто хотел добиться заключения мира при помощи сепаратных переговоров с Антантой при посредничестве США. Возобновление подводной войны ставило крест на всех попытках достижения сепаратного мира с Лондоном. Тем не менее в начале осени 1916 года в германском адмиралтействе и в командовании океанического флота началась интенсивная разработка новых планов возобновления беспощадной подводной войны. По существу, однако, ни Гольцендорф, ни командующий флотом адмирал Р. Шеер и его помощники не предложили никаких новых идей. При полном игнорировании опасности вступления в войну на стороне Антанты Соединенных Штатов они требовали скорейшего возобновления акций субмарин в самых жестких формах.

Тревожные сообщения из-за океана никоим образом не оказали влияния на мышление германских военных стратегов. Опьяненный успехами в Румынии, Гинденбург 8 декабря представил меморандум. В одном из его разделов говорилось, что немецкие войска в Румынии будут продвигаться лишь до реки Сирет, а затем перебросятся на Запад для ведения войны против Дании и Нидерландов. Одновременно с этим в январе 1917 года он обещал возобновить неограниченную подводную войну. Таким образом, впервые из уст военных прозвучала конкретная дата интенсификации войны на море.

Высокопоставленные германские военно-морские стратеги полагали, что внезапное объявление неограниченной подводной войны полностью прервет связи США с Европой, потому и угрозу вступления американцев в войну следовало воспринимать серьезно. 24 декабря Гинденбург полностью солидаризировался с точкой зрения шефа адмиралтейства. Канцлер же, как и прежде, возражал против требований генералов и адмиралов. Он сколько мог оттягивал этот роковой шаг и все еще искал выхода в дипломатической сфере, возлагая надежды прежде всего на Вильсона. Но аргументы Бетман-Гольвега в условиях категорического отказа Антанты пойти на какие-либо переговоры о мире с Берлином звучали все менее убедительно. Во многих кругах в Берлине восторжествовала другая точка зрения: войну можно выиграть только при коренном повороте в свою пользу, введя в дело все доступные средства. Не случайно вопрос о подводной войне столь остро встал после Брусиловского прорыва и боев за Верден, показавших, что и на Востоке, и на Западе Антанта имеет достаточные резервы для окончательного перелома хода военных действий в свою пользу. Указанная тенденция проявилась 29 декабря во время совещания в Плесе политического руководства и 3-го ОХЛ. Хотя там не прозвучало никаких официальных заявлений относительно способов ведения войны на море, по сути, оно знаменовало поворотный пункт в этой дискуссии.

Последний раз вопрос о подводной войне обсуждался на заседании коронного совета 9 января 1917 года. Рейхсканцлер капитулировал перед членами ОХЛ. Окончательно было одобрено роковое для Германии решение о начале с 1 февраля неограниченной беспощадной подводной войны. Берншторф в Вашингтоне безуспешно пытался убедить американское правительство понять ситуацию, которая вынудила Германию использовать «грубые методы войны» и не доводить дело до полного разрыва. 3 февраля Лансинг передал ему ноту о разрыве дипломатических отношений между двумя странами.

События, связанные с подводной войной, являются одним из наиболее ярких свидетельств недальновидности и порочности германской внешней политики, сделавшей ставку исключительно на силу. Краеугольным камнем этой политики была уверенность, что новый вид оружия может поставить Британию на колени за пять месяцев. Но эта решительность ни на чем не основывалась. Тирпиц явно кривил душой в декабре 1924 года, отвечая на упреки бывшего немецкого канцлера Бюлова в недостаточном внимании к подводному флоту Германии. Адмирал утверждал, что якобы «именно вопрос о подводных лодках был приведен нами с чрезвычайными усилиями в действие таким образом, что уже к началу войны, что касается подводных лодок, мы были сильнее, чем все флоты мира, вместе взятые»[144].

Год обманутых надежд

Антанта в предвкушении близкой победы — Митавская операция — Июньское наступление — Рижская операция — Апрельское наступление на Западном фронте — Операция у Камбре — Битва за Капоретто — На Салоникском фронте — Бои на Кавказе и Ближнем Востоке — Моонзундская операция

1917 год воюющие коалиции встретили с разным настроением. Особо унылым оно было в стане Центральных держав. Морская блокада привела к резкому спаду производства вооружения и предметов военного снабжения в Германии, до минимума сократились возможности подвоза продовольствия и стратегического сырья. Более того, в 1916 году страну постиг жестокий неурожай, в стране начался голод. Пытаясь хоть как-то справиться с тяжелой ситуацией, Германия первой из воюющих стран ввела карточную систему на продовольственные товары. По установленным нормам население могло получить в сутки: хлеба — 270 г, мяса — 35 г, жиров — 12,7 г, картофеля — 400 г. Зима 1916-1917 годов в народе получила название «брюквенной», потому что все основные продукты питания: молоко, масло, жиры, хлеб — были заменены брюквой. Это в некоторых городах привело к акциям протеста[145].

Полностью Берлин исчерпал и мобилизационные ресурсы, в войска были призваны все способные носить ружье. Это привело к падению морального духа среди солдат и офицеров рейхсвера. Сам Людендорф с болью в сердце признавал, что положение страны к началу 1917 года было «почти безысходным».

Еще хуже ситуация обстояла в Австро-Венгрии, которая практически находилась в состоянии полураспада, а порядок в армии держался только на германских штыках. В стране было полностью исчерпано сырье, людские ресурсы, все слои населения многонациональной империи охватило тупое отчаяние. Аналогичная ситуация складывалась и в других двух странах Четверного союза — Болгарии и Турции. Было ясно, что противник находится в смертельной агонии.

Стремясь в последней попытке собрать всю свою волю и силу в кулак, осенью 1916 года немцы приняли «программу Гинденбурга», согласно которой военное производство в Германии должно было увеличиться в 2, а по некоторым видам вооружения в 3-3,5 раза, была проведена всеобщая обязательная трудовая повинность для всех граждан в возрасте от 16 до 60 лет. Но, несмотря на все предпринятые меры, достичь уровня, в полной мере удовлетворявшего потребности германской армии, так и не удалось.

Сложная ситуация оставалась и в странах Антанты. Там тоже ощущался недостаток всего необходимого, хотя и не в такой мере, как у Центральных держав. Тем не менее после того, как в январе 1917 года самая промышленно развитая держава в мире США сначала разорвала дипломатические отношения с Германией, а затем в апреле присоединилась к Антанте, в распоряжении союзников оказались неисчерпаемые сырьевые и людские ресурсы. В пользу Антанты складывалась и расстановка сил на полях сражений — она имела к началу 1917 года 425 дивизий против 331 у противника, а общая численность вооруженных сил была 27 млн. штыков против 10 млн. у Центральных держав[146].

Для разработки планов ведения войны в новом году, в ноябре 1916 года во французской главной штаб-квартире в Шантильи по установившейся традиции собрались представители союзных армий. После недолгих консультаций в Шантильи были приняты решения, которые сводились к следующему: 1) союзные армии должны подготовить к весне 1917 года совместные и согласованные операции, которые имели бы целью придать кампании этого года решающий характер; 2) чтобы воспрепятствовать противнику вернуть себе инициативу, в течение зимы должны продолжаться уже начатые наступательные операции в том размере, который допускается климатическими условиями отдельных фронтов; 3) к первой половине февраля должны быть подготовлены совместные наступательные действия теми силами и средствами, которыми к тому времени будут располагать союзные армии; 4) если обстоятельства позволят, то общие наступательные операции с наиболее полным использованием тех средств, которые каждая армия будет иметь возможность ввести в дело, будут начаты на всех фронтах, как только окажется возможность их согласовать[147].

В январе-феврале 1917 года была проведена очередная встреча представителей союзных армий. На этот раз она состоялась в Петрограде. Участники конференции ставили своей задачей уточнить те решения, которые они приняли в Шантильи, — прежде всего ими была подтверждена выраженная ранее непоколебимая уверенность довести войну до победного конца именно в предстоящую кампанию. В постановлении конференции говорилось: «Кампания 1917 года должна вестись с наивысшим напряжением и с применением всех наличных средств, дабы создать такое положение, при котором решающий успех союзников был бы вне всякого сомнения».

На встрече в российской столице также был обсужден и вопрос о сроке начала общих операций. Особое место в работе конференции заняли вопросы, связанные с оказанием России помощи оружием и военными материалами. Русские представители накануне произвели тщательный подсчет всего боевого имущества, которое находилось на фронте и на складах. Ставка просила союзников удовлетворить потребности русской армии в важнейших предметах боевого снабжения, однако союзники направляли свои усилия главным образом к сокращению заявок русских[148].

Куда более пессимистично смотрели на будущее в Берлине. Общее положение страны и ее союзниц не позволяло думать о проведении серьезных наступательных операций. Там не оставалось ничего другого, кроме как перейти на всех фронтах к стратегической обороне и уповать на господа бога.

В полном соответствии с разработанными вместе с союзниками планами, в конце 1916 — начале 1917 года русское командование решило провести в районе Риги наступательную операцию, получившую название Митавской. Операция носила частный характер. Выполнение операции было возложено на 12-ю армию Северного фронта под командованием генерала Р.Д. Радко-Дмитриева. Ей противостояла 8-я германская армия. У немцев насчитывалось 99 батальонов при 567 орудиях (из них 275 тяжелых), а у русских — 184 батальона при 886 орудиях (из них 245 тяжелых). Такое соотношение в силах и средствах позволяло русскому командованию добиться известных оперативных результатов.

Выбранный русским командованием для проведения Митавской операции район представлял собой лесисто-болотистую местность с песчаными дюнами. Высокий уровень грунтовых вод не позволял оборудовать развитую систему траншей. Германская оборона передовой позиции опиралась на сильные узлы сопротивления, созданные на дюнах. Каждый из них состоял из блокгаузов, защищенных засеками и завалами из оплетенных проволокой деревьев. В промежутках между дюнами были сооружены окопы из бревен, укладываемых на поверхность земли. Окопы прикрывались тремя рядами колючей проволоки в 4-6 кольев. В глубине располагалась еще не достроенная вторая полоса обороны противника. Германское командование считало возможным обойтись на этом участке фронта сравнительно небольшими силами.

Генерал Радко-Дмитриев решил воспользоваться слабостью обороны 8-й германской армии и нанести удар на широком фронте. Цель операции состояла в том, чтобы прорвать германские позиции и отбросить противника за реки Эккау и Аа. В дальнейшем предполагалось овладеть Митавой и перерезать железную дорогу Митава-Крейцбург.

О грядущей операции знал строго ограниченный круг лиц. Кроме того, чтобы ввести в заблуждение противника, была имитирована переброска 6-го Сибирского корпуса в Румынию. В результате этих мероприятий германское командование оказалось введенным в заблуждение относительно намерений русских.

Силы 12-й армии были сведены в три оперативные группы: Одингскую, Бабитскую и Олайскую. Главный удар наносила Бабитская группа. В ночь на 23 декабря 1916 года (5 января 1917 года) внезапно, без артиллерийской подготовки, русские войска атаковали противника. В первые же часы на участке Бабитской группы обозначился успех. Ее части прорвали фронт противника в двух местах и к исходу дня заняли район Скудр — Граббе. Атаки же Одингской и Олайской групп оказались безуспешными, отсеченные сильным огнем противника, они вынуждены были отойти на исходное положение. На остальном фронте 12-й армии велись бои местного значения.

Тактический прорыв, осуществленный Бабитской группой, не был, однако, развит в оперативный, а элемент внезапности был утерян. Дальнейшие боевые действия вылились в затяжную и кровопролитную борьбу за овладение отдельными пунктами. 29 декабря 1916 года (11 января 1917 года) по приказу Радко-Дмитриева наступление было прекращено. Войска получили приказ «прочно утвердиться на занятых новых позициях».

Атака на Митаву оказалась полной неожиданностью для германской главной квартиры. Резервов у немцев на этом участке не оказалось. Предоставлялась реальная возможность, развивая наступление, выйти к железной дороге Крейцбург — Митава и, угрожая флангу и тылу якобштадтской и двинской группировок противника, заставить его оттянуть свой фронт от Западной Двины. Но этого не было сделано. В результате наступление свелось только к некоторому улучшению расположения русских войск.

В конечном итоге Митавская операция оказалась безрезультатной, а намеченная цель достигнута так и не была. Причиной этого явился ряд серьезных упущений русского командования при ее подготовке и ведении. Сосредоточив все свое внимание на подготовке к прорыву неприятельской обороны, оно не продумало мероприятий по его развитию. В ходе операции вскрылось и истинное состояние российской армии. Давно назревавшее среди солдатских масс недовольство войной вылилось в открытые революционные выступления. Наиболее широкий размах они получили в сибирских частях, считавшихся самыми дисциплинированными и боеспособными. Генерал Рузский отмечал, что «Рига и Двинск — несчастье Северного фронта, особенно Рига. Это два распропагандированных гнезда»[149]. Это подтверждал и генерал Брусилов, главнокомандующий Юго-Западным фронтом. Армия не хотела больше воевать. Мало кто из многих миллионов простых русских солдат понимал, за какие «идеалы» они годами должны гнить в окопах, кого и от кого они должны защищать. Не понимали, за что воюет их страна, и простые граждане России. Больше страдать и голодать за «Проливы» никто не хотел. «Запас прочности» Российской империи, в отличие от Германской, оказался низким.

Таким образом впервые столь очевидно политический фактор вмешался в события Первой мировой войны.

В этой книге мы оставим за скобками сами революционные события февраля и октября 1917 года в России, лишь кратко остановимся на том, как они отразились на состоянии российской армии и положении на фронте.

Особенно важную роль в этом смысле сыграл приказ № 1 от 1 (14) марта 1917 года, изданный Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов по гарнизону Петроградского военного округа. Он предписывал во всех воинских частях немедленно выбрать комитеты из представителей от нижних чинов, а также избрать, где это еще не было сделано, по одному представителю от рот в Совет рабочих депутатов. В политическом отношении воинская часть подчинялась Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам. Распоряжения, исходившие от Государственной думы, подлежали исполнению только в том случае, если они не противоречили приказам и постановлениям Совета рабочих и солдатских депутатов. Смертная казнь за дезертирство и невыполнение приказа теперь также отменялась.

Приказ № 1 оказал огромное революционизирующее влияние на солдат действующей армии и тыловых воинских формирований, способствовал прогрессирующей деморализации армии и неуклонному падению дисциплины в войсках. Именно после этого приказа начался неконтролируемый развал некогда могучей российской армии, развал, который привел к подписанию в марте 1918 года унизительного Брестского мира, по которому Российское государство теряло огромную часть своей территории.

Именно в этот период в русской армии получило широкое распространение такое позорное явление, как массовая сдача в плен. К концу 1917 года в немецком или австро-венгерском плену оказалось огромное количество русских солдат и офицеров — почти 2,5 млн. человек. (Французов сдалось в плен чуть более 500 тыс. человек, англичан — 107 тыс. Даже из разношерстной австро-венгерской армии к концу 1918 года в плен к противнику попало 2,2 млн. человек.) Несмотря на крайне тяжелые условия содержания, наши солдаты предпочитали сдаваться врагу, а не защищать с оружием в руках чуждые им интересы правящих кругов страны[150].

Однако в феврале 1917 года Россия из войны не вышла и вопрос об организации крупного наступления на русском фронте, предусмотренного общим планом союзников, встал со всей остротой перед Временным правительством и верховным главнокомандованием уже в первые дни после революции.

К сожалению, западные союзники России, требуя от нашей стороны перехода в наступление в соответствии с общим планом действий, поступили крайне неразумно и не пытались понять всей сложности внутриполитической ситуации в России, сориентироваться в ней. Впрочем, со своей чисто эгоистической точки зрения они, может, и были правы — Гинденбург готовил решающее наступление на Западе, и европейским стратегам казались хорошими все средства, которые позволили перебросить немецкие дивизии с Запада на Восток. Военные и политики в Париже и Лондоне были куда менее сентиментальными по сравнению с их русскими коллегами и руководствовались в своих действиях исключительно конкретными интересами собственных стран и народов, а не абстрактными принципами союзнической солидарности. Благородные действия русских в ходе подготовки и осуществления Восточно-Прусской операции и Брусиловского прорыва были ими забыты прежде, чем остыли дула наших артиллерийских орудий.

9 (22) и 12 (25) марта главнокомандующий Алексеев представил военному министру два доклада, в которых изложил тяжелое положение армии и высказал мысль о невозможности в ближайшее время вести наступательные действия, предусмотренные решениями конференций в Шантильи и Петрограде. «Мы приняли на этих конференциях известные обязательства, — писал он, — и теперь дело сводится к тому, чтобы с меньшей потерей нашего достоинства перед союзниками или отсрочить принятые обязательства, или совсем уклониться от исполнения их… Сила обстоятельств приводит нас к выводу, что в ближайшие 4 месяца наши армии должны бы сидеть спокойно, не предпринимая решительной, широкого масштаба операции…»[151].

Через несколько дней, 18 (31) марта, в Ставке было проведено совещание представителей центральных управлений Военного министерства. Его участники пришли к выводу, что русская армия не сможет начать наступление в намеченный срок, т.е. во второй половине апреля. Отмечался упадок дисциплины в войсках, расстройство железнодорожного транспорта и связанные с этим нарушения снабжения армии всем необходимым, нехватка продовольствия, невозможность отправки на фронт пополнений в ближайшее время вследствие неблагонадежности запасных частей. Было высказано веское мнение об отказе от весеннего наступления и переходе к обороне.

Чтобы более досконально разобраться в сложившейся ситуации, Ставка решила запросить главнокомандующих фронтами. Мнения по этому вопросу разделились. Главнокомандующие Западным и Юго-Западным фронтами были сторонниками скорейшего перехода в наступление, т.к., по их мнению, чем быстрее войска будут втянуты в боевую работу, «тем они скорее отвлекутся от политических увлечений».

В ответе главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта Брусилова говорилось: «… На военном совете всех командиров фронта под моим председательством единогласно решено: 1) армии желают и могут наступать, 2) наступление вполне возможно. Это наша обязанность перед союзниками, перед Россией и перед всем миром».

Только главнокомандующий Северным фронтом Рузский считал необходимым «отказаться в ближайшие месяцы от выполнения наступательных операций и сосредоточить все усилия на подготовке к упорной обороне»[152].

Под влиянием соображений большинства главнокомандующих фронтами это особое мнение было проигнорировано, пересмотрел свои взгляды и Алексеев. 30 марта (12 апреля) он подписал директиву № 2647 о подготовке наступления на русском фронте. Направления главных ударов назначались: для Юго-Западного фронта — Галиция, для Западного фронта — на Вильно и для Северного фронта, если обстоятельства позволят ему перейти в наступление, — на Митаву. Кавказскому фронту ставилась задача удерживать свое положение. Черноморский флот должен был быть готовым оказать полное содействие возможным операциям румынского фронта на Нижнем Дунае и в Добрудже, а Балтийский флот — скорее восстановить свою боеспособность.

Принимая в марте решение о переходе в наступление на русском фронте, Ставка еще руководствовалась стратегическими соображениями. Но в апреле — мае положение круто изменилось. На первое место стали выдвигаться мотивы политического порядка, задачи борьбы с нараставшим в стране революционным движением. Об этом красноречиво говорят материалы совещания главнокомандующих фронтами, которое состоялось 1 (14) мая в Ставке верховного главнокомандующего. На нем было подробно обсуждено положение в армии. Командующие пришли к выводу о необходимости перехода в наступление на русском фронте, видя в этом единственное средство «спасения армии и России», восстановления пошатнувшегося авторитета у союзников.

Вскоре началась усиленная подготовка к новому наступлению. 16 (29) июня артиллерия Юго-Западного фронта открыла огонь по позициям австро-венгерских войск. 18июня (1 июля) в атаку были брошены 11-я и 7-я армии. Большой успех выпал на долю войск 8-й русской армии, которая 23 июня (6 июля) прорвала оборону противника южнее Станислава. 27 июня (10 июля) она заняла Галич, 28 июня (11 июля) — Калуш. Ставка и штаб Юго-Западного фронта предприняли попытку использовать успех 8-й армии за счет ее усиления 7-й армией. Однако достаточно боеспособных частей для продолжения наступления не было. Из-за отказов войск выходить на позиции перегруппировка задерживалась. 6 (19) июля германское командование нанесло контрудар. Русские войска почти не оказывали противнику сопротивления. Они массами снимались с позиций и уходили в тыл. Отход прекратился 15 (28) июля на линии Броды — Збараж — Гржималов — Кимполунг.

10 (23) июля на Северном фронте перешла в наступление 5-я армия. Заняв первую линию окопов противника, солдаты отказались продвигаться дальше и вернулись на исходные позиции.

Не лучше обстояло дело на Западном фронте, где 9 (22) июля развернула боевые действия 10-я армия. После исключительно эффективной артиллерийской подготовки ее войска двинулись в атаку, прошли церемониальным маршем две-три линии окопов противника, побывали на его батареях, принесли прицелы с орудий противника и… вернулись в свои окопы.

Начатое 7 (20) июля на фокшанском направлении наступление Румынского фронта, силами 4-й и 6-й русских, 1-й и 2-й румынских армий, тоже поначалу протекало успешно. Однако уже 12 (25) июля ввиду неблагоприятной обстановки на Юго-Западном фронте оно было прекращено по приказу Керенского. В свою очередь, 24 июля (6 августа) армии фельдмаршала Макензена контратаковали русские и румынские войска. Ожесточенные бои, стоившие германцам 47 тыс. убитыми и ранеными, закончились 30 июля (13 августа) их незначительным продвижением[153].

Июньское наступление русской армии потерпело закономерную неудачу.

Говоря об итогах последнего наступления русской армии в ходе Первой мировой войны, необходимо подчеркнуть, что после 4 (17) июля политическое положение в России переменилось коренным образом. Окончилось двоевластие, а вся полнота власти перешла в руки Временного правительства.

18 (31) июля 1917 года Брусилов, не согласившийся с некоторыми указаниями правительства, был освобожден от должности верховного главнокомандующего и отозван в Петроград. На его место был назначен генерал Л.Г. Корнилов.

После провала июньского наступления на фронте начался взрыв возмущения, население многомиллионной империи охватила непреодолимая жажда мира. Началось массовое бегство солдат с полей сражений.

Летом 1917 года в районе Риги оборонялась 12-я армия Северного фронта. Численность войск фронта достигала 161 тыс. солдат и офицеров при 1149 орудиях. Этих сил было вполне достаточно для успешного ведения оборонительной операции, тем более что подготовка германского наступления не являлась секретом для русского командования. Тем не менее для отражения наступления противника ничего существенного сделано не было.

Нашему командованию было известно заранее не только место, но и время немецкой атаки. Идея проведения операции с целью овладения Ригой — важным политическим и административным центром Прибалтики — уже давно созревала у германского командования. «Мы уже в 1915 и 1916 гг., — признавался Гинденбург, — строили планы о том, как мы прорвем эту позицию». Выбор направления удара у Риги диктовался не столько военными, сколько политическими соображениями. По мнению Гинденбурга, наступление на этом участке Восточного фронта вызвало бы «в России большое беспокойство за участь Петербурга…»[154].

Главная роль в проведении Рижской наступательной операции отводилась 8-й германской армии. Прорыв русского фронта предполагалось осуществить на узком участке севернее Икскюль с форсированием Западной Двины. В дальнейшем планировалось, прорвав оборону на восточном берегу, развивать наступление в направлении Икскюль — Реденпойс — Хинценберг с задачей окружить и уничтожить в районе Риги основные силы 12-й русской армии. Наступлению предшествовала тщательная предварительная подготовка, причем в первые часы артподготовки стрельба должна была вестись химическими снарядами.

Оборонительные позиции русской армии на участке германского наступления состояли из двух укрепленных полос. Первая полоса пролегала вдоль берега Западной Двины, а вторая — по реке Малый Егель на удалении 3-4 км от первой. В тылу, по реке Большой Егель, подготавливалась третья оборонительная полоса.

В 4 час. утра 19 августа (1 сентября) германская артиллерия открыла массированный огонь химическими снарядами по русским оборонительным позициям в районе Икскюля. В 6 час. началась стрельба по первой укрепленной полосе. Ураганный огонь германской артиллерии дал свои результаты: оборона наших войск была расстроена, а русские батареи подавлены. В 9 час. началась атака германцев. Русские полки оказывали достаточно упорное сопротивление и неоднократно переходили в контратаки, но сбросить противника в реку им не удалось.

Во второй день наступления германцы неожиданно атаковали 6-й Сибирский корпус и вынудили его отойти на тыловую позицию, где продвижение немцев было приостановлено. Наступление противника встретило стойкое сопротивление латышских полков. В упорных боях в районе Рекетынь на реке Малый Егель, где пролегала вторая русская оборонительная позиция, немцы были остановлены латышской стрелковой бригадой. Стойкость латышских стрелков позволила избежать окружения. Следует особо подчеркнуть, что наиболее боеспособными частями в ходе этой операции проявили себя латышские соединения. Именно благодаря мужеству латышских стрелков была фактически спасена 12-я армия, бойцы которой смогли выйти из города без значительных потерь[155]. Замысел германского командования окружить и уничтожить 12-ю армию потерпел крах. Ригу еще можно было удержать, но русское командование, не исчерпав полностью всех своих возможностей, приказало оставить рубеж обороны по реке Малый Егель и отходить на третью позицию. Во исполнение директивы Корнилова командующий 12-й армией отдал приказ об отступлении к Вендену. В ночь на 21 августа (3 сентября) русские войска оставили Ригу и Усть-Двинск. 24 августа (6 сентября) соединения 12-й армии достигли Венденской позиции и здесь закрепились.

Таким образом, Рижская операция 1917 года окончилась неудачей русских войск. Потери 12-й армии составили 25 тыс. человек, из них до 15 тыс. пленными и пропавшими без вести. Противник захватил 273 орудия, 256 пулеметов, 185 бомбометов, 48 минометов и много другого военного имущества. Хотя потери русских войск и были значительны, но гораздо меньше, чем того ожидали немцы. Замысел германского командования по окружению и уничтожению основных сил 12-й армии был сорван. Главную роль в этом сыграла стойкость русских войск в оборонительных боях. Немалое значение имело то обстоятельство, что русское командование было заранее хорошо осведомлено о намерениях противника и сумело провести необходимую подготовку к отражению наступления. Как бы то ни было, но в стратегическом отношении наступление у Риги не оказало существенного влияния на ход войны, единственным его результатом было распыление германских сил.

После завершения Рижской операции в последней попытке прекратить прогрессирующий развал русской армии и сохранить государственность нашей страны

25 августа 1917 года главком генерал Корнилов двинул войска на Петроград, потребовав отставки Временного правительства. Став главнокомандующим, Корнилов расстрелял сотню дезертиров и выставил их трупы по обочинам дорог с надписью: «Я был расстрелян, потому что бежал от врага и стал предателем Родины». Он немедленно потребовал восстановления смертной казни для солдат в тылу, чистки офицерского корпуса, восстановления исключительного права офицеров производить повышения и понижения, интеграции комиссаров Временного правительства в офицерский корпус, запрета в армии пьянства, азартных игр, любых митингов и большевистской агитации.

Временное правительство игнорировало все требования Ставки, и тогда Корнилов решился на отчаянный шаг. Но было уже поздно: войска, верные главкому, были распропагандированы большевиками. Мятеж захлебнулся. С этих пор русскую армию ничего уже спасти больше не могло. Она потерпела сокрушительное поражение, и не на полях сражений, а в собственном тылу. Октябрьский переворот лишь поставил точку в этом мучительном процессе.

Согласно решениям Петроградской конференции 1917 года велась и подготовка наступления войск Антанты на Западном фронте. Для перехода в наступление определялся в срок с 1 апреля до 1 мая, причем последняя дата признавалась предельной всеми союзниками при условии, что «метеорологические условия не создадут непреодолимых обстоятельств». План наступления был составлен в соответствии с указаниями нового главнокомандующего французскими армиями генерала Нивеля. Он намечал отвлекающими атаками английских и французских армий на участках Аррас — Бапом и между Соммой и Уазой сковать германские силы, а на реке Эне между Реймсом и Суассоном осуществить прорыв германского фронта. При развитии прорыва предусматривалось окружить германские войска, находящиеся в нуайонском выступе. Замкнуть кольцо окружения предполагалось в районе Сен-Кантен — Гиз.

Немецкое командование сознавало возможность перехода Антанты весной 1917 года в наступление, но, не имея сил для отражения наступления, а также учитывая трудность удержания разрушенных артиллерией позиций на Сомме, сочло за лучшее отвести свои войска на заранее подготовленную и хорошо укрепленную позицию Зигфрида, строительство которой началось еще в сентябре 1916 года. Позиция, проходя по линии Аррас — Сен-Кантен — Ла-Фер на Эну, срезала нуайонский выступ и выпрямляла фронт германской обороны, что давало возможность высвободившимися войсками усилить важный центральный участок фронта и пополнить его резервы.

Приказ об отходе германских войск на позицию Зигфрида был отдан Вильгельмом II 4 февраля. Отход имел кодовое название «Альберих» по имени хитрого гнома из «Саги о Нибелунгах». С 9 февраля 1917 года начали осуществляться мероприятия, предусмотренные планом: из района ухода германских войск предварительно вывозили произведения искусства, сокровища; большая часть работоспособного населения эвакуировалась; местность опустошалась, сжигались мосты, деревни и сады, портились железные дороги[156]. После основательного опустошения района германская армия 16 марта начала отход на позицию Зигфрида. Авиация германцев прикрывала отход, не давая противнику наблюдать за передвижениями войск.

Сама линия Зигфрида представляла собой весьма солидную оборонительную систему, и располагалась она на удобной местности, изобилующей многочисленными высотами. На высотах были оборудованы хорошие наблюдательные пункты, прикрытые небольшими речками. Долины речек были удобны для организации перекрестного огня. Германцы создали оборону глубиной до 15 км. Впереди главной полосы обороны находилась позиция охранения, прикрытая прочной сетью проволочного заграждения. Между ней и главной полосой на пространстве глубиной около 1 км были устроены многочисленные гнезда сопротивления — пулеметные точки, обнесенные колючей проволокой. Главная полоса обороны состояла из двух-трех линий траншей, отстоящих друг от друга на расстоянии 200-300 м. На траншеях были оборудованы долговременные огневые точки и бетонированные блиндажи для укрытия живой силы. Многочисленные крытые ходы сообщения гарантировали безопасность движения из одной траншеи в другую. Перед каждой линией траншей во всю длину были установлены проволочные заграждения шириной до 30 м. За главной полосой находилась промежуточная вторая полоса, состоящая также из двух-трех линий траншей, местами усиленных проволочными заграждениями. Позади нее располагалась тыловая третья полоса, в некоторых местах еще не законченная. Для усиления обороны германцы использовали несколько неразрушенных французских фортов, занятых ими еще в 1914 году и превращенных в мощные узлы сопротивления[157].

Запланированный отход германской армии на эти позиции оставил перед союзниками полосу разрушенного, труднопроходимого для техники пространства, он лишил их также возможности нанести удар с флангов по германским армиям, бывшим ранее в нуайонском выступе.

К апрелю 1917 года на Западном фронте войска обеих воюющих сторон располагались следующим образом. От Ипра до Руа оборонялись 5 английских армий, которые насчитывали 62 пехотные дивизии. Во французских армиях насчитывалось 109 пехотных и 7 кавалерийских дивизий. Таким образом, союзники имели 179 пехотных дивизий, общая численность которых определялась в 4,5 млн. человек. Со стороны Центральных держав силы исчислялись в 151,5 пехотной дивизии, а общая численность войск определялась в 2,7 млн. человек.

Союзники превосходили врага и в техническом оснащении войск: на вооружении французской армии в апреле 1917 года было 6623 орудия легкой артиллерии, 4151 орудие большой и 333 орудия особой мощности; английская армия имела 3150 орудий легкой артиллерии, 2500 большой и особой мощности; армия Бельгии — 400 орудий легкой артиллерии и 150 орудий большой и особой мощности; португальские дивизии — 36 орудий легкой артиллерии. Германская армия располагала 6185 орудиями легкой артиллерии, 4820 орудиями большой и особой мощности.

С отходом германцев на позицию Зигфрида обстановка на фронте изменилась. Намеченный союзниками план окружения противника в нуайонском выступе был нарушен, что вызвало перегруппировку англо-французских войск и перемену плана операции. По новому плану главный удар наносился на 40-километровом участке между Суассоном и Реймсом в направлении на Ирсон силами вновь образованной резервной группы армий. Планировались две как бы параллельные операции. Взаимодействие между двумя наступающими группировками по охвату противника, оборонявшегося на позиции Зигфрида, могло быть осуществлено только после выполнения первого этапа операций — прорыва главной полосы обороны противника.

Выбор Нивелем участка прорыва на главном направлении был не особенно удачен: помимо очень сильных германских укреплений, местность представляла собой три ряда плоскогорий, расположенных параллельно один за другим, между которыми находились болота и долины. Французское командование понимало трудность осуществления прорыва на намеченном участке фронта. Однако генерал Нивель, делая ставку на неожиданность наступления, решил прорвать германскую оборону в ее наиболее укрепленных пунктах. При успешном развитии операции он рассчитывал легко сокрушить и остальные, по его мнению, наиболее «уязвимые пункты». Уверенность Нивеля базировалась на привлечении к операции огромных сил и средств.

Ставка Нивеля на достижение внезапности не оправдалась. Германскому командованию удалось добыть сведения о направлении главного удара союзников. 4 апреля был взят в плен французский унтер-офицер, имевший при себе приказ, раскрывающий план операции. Поэтому вспомогательный удар англичан не мог отвлечь внимание германцев от направления главного удара.

Операция началась 9 апреля в 5 час. 30 мин. с нанесения вспомогательного удара, проводимого англичанами у Арраса на 20-километровом фронте южнее Живанши. Всего в операции у Арраса со стороны англичан участвовало около 30 пехотных и 3 кавалерийские дивизий, 60 танков[158].

Наступление английской пехоты поддерживалось мощнейшим огневым валом. Попытки германцев контратаковать успеха не имели. В первый день наступления англичанам удалось овладеть первой оборонительной позицией, вклиниться в немецкую оборону и продвинуться до артиллерийских позиций на всем 20-километровом фронте, но развить успех они не смогли. Остановка наступления произошла из-за нарушения взаимодействия пехоты с артиллерией и танками. Артиллерия не поспевала за пехотой по изрытой воронками от снарядов местности. Пехота, оказавшись без поддержки артиллерии, становилась жертвой немецких пулеметов. Успех сопутствовал только канадским дивизиям, которые, умело взаимодействуя с артиллерией, 12 апреля захватили район Вимми.

В ходе операции танки и пехота, не имея опыта совместных действий, не оказали друг другу достаточной поддержки. 9 апреля, например, английские танки завязли у хребтов Вимми и оказались беспомощными на вязком грунте. Однако необходимо отметить успех трех экипажей английских танков из шести, действовавших у деревни Монши 11 апреля. Эти три танка, несмотря на то, что остальные потерпели аварию, заняли деревню без предварительной артиллерийской подготовки. Таким образом, впервые на практике был сделан шаг к прорыву обороны противника новым видом оружия — танками.

Затем обстановка на поле боя для англичан осложнилась начавшейся непогодой — дождями, метелями, наступившим резким похолоданием. Британцы, медленно продвигаясь вперед, несли огромные потери. Не решило дела и наступление 4-й английской и 3-й французской армий в районе Сен-Кантена и Эрмиса. Бои приняли затяжной характер, а германские войска контратаками сдерживали натиск англичан.

Артиллерийская подготовка, проведенная с 7 по 12 апреля на направлении главного удара, предшествовала и наступлению основных сил французских армий. Однако ненастная погода помешала авиации корректировать огонь артиллерии. Слаборазвитая сеть наблюдательных пунктов ограничивала возможность эффективного использования артиллерии. Это привело к тому, что артиллерийская подготовка не дала положительных результатов. Поэтому атаку германских позиций отложили до 16 апреля.

В 6 час. утра 16 апреля французская пехота 5-й и 6-й армий при поддержке огневого вала, двигавшегося со скоростью 100 м в 3 мин., пошла в атаку. Германские войска оставили первую позицию и отошли в зону недосягаемости артиллерийского огня, поставив впереди себя пулеметные огневые точки с расчетами в бетонных колпаках, и французы попали под огонь неподавленных пулеметов и артиллерии. Тем не менее пехота 5-й французской армии, неся огромные потери, мужественно продолжала атаку. 6-я армия оказалась в аналогичной ситуации — сенегальская дивизия, попав под пулеметный огонь, откатилась в тыл.

После этого французы ввели в бой танки модели «Шнейдер». Они были предназначены для атаки тыловой третьей полосы германской обороны. 128 танков были сведены в два отряда: один отряд в составе 80 танков начинал свое продвижение к позициям германцев от Краона, другой отряд в составе 48 танков — западнее Краона.

Чтобы увеличить запас хода, снаружи на машинах дополнительно поместили бидоны с горючим. Но отряд в 80 машин был встречен германской артиллерией, и бидоны с горючим взрывались и превращали танки в двигающиеся факелы. 39 машин было уничтожено, командир отряда убит. Подобная участь постигла и второй отряд, обнаруженный германской авиацией. Германская артиллерия остановила его продвижение. Из 128 танков с поля боя вернулось не более десяти.

Получив информацию об огромных потерях, французское правительство вынуждено было прекратить операцию. В итоге в «бойне Нивеля» французы потеряли только убитыми и ранеными 180 тыс. человек, англичане — 160 тыс. Потери германской армии составили 163 тыс. человек, из них 29 тыс. пленными[159].

Надежды Нивеля на прорыв германского фронта не оправдались. Союзникам не удалось организовать взаимодействие двух своих наступательных группировок. Несмотря на первоначальный успех английских армий на направлении вспомогательного удара, поставивший в критическое положение противника 9-12 апреля у Арраса, германское командование, будучи осведомленным о замысле операции, с большим напряжением сдержало натиск англичан имеющимися в том районе силами.

Прямым следствием неудачной апрельской операции было смещение генерала Нивеля со своего поста и его замена Петэном.

Важно подчеркнуть, что по договоренности с французским правительством Россия в 1916 году направила на Западный фронт свои войска в составе 1-й и 3-й бригад. Русские солдаты зарекомендовали себя умелыми воинами, попытки германцев сломить их морально-боевой дух не удались. Частые атаки германской пехоты на позиции, занятые русскими, пресекались решительными штыковыми контратаками. Русские бригады участвовали в апрельском наступлении 1917 года и проявили большое мужество. Французский военный министр П. Пенлеве отмечал, что русские «храбро рубились под Бримоном». При штурме этого форта погибло 70% русских солдат. Всего в апрельской операции потери составили 5183 человека из 20 тыс. русских солдат, находившихся во Франции.

После провала апрельского наступления союзники больше не предпринимали совместных крупных операций на Западном фронте. Английское командование решило действовать самостоятельно, поскольку генерал Петэн 2 июня ответил Хейгу, что ввиду плохого морального состояния французской армии она не сможет предпринять атак до конца июля.

Чтобы поднять дух своей армии, в августе 1917 года французское командование решило предпринять локальную операцию под Верденом. Цель ее состояла в том, чтобы отобрать у германцев ряд высот и тем лишить их удобных наблюдательных пунктов, с которых хорошо просматривались французские позиции. Для наступления был избран участок шириной 17 км (по 8-9 км по обоим берегам Маас). Проведение операции возлагалось на 2-ю армию под командованием А.-М.-Л. Гильома. Общий состав армии был 14 пехотных дивизий, а каждый корпус выдвигал по две дивизии. Армия имела 948 пушек 75-мм калибра, 1318 орудий тяжелых калибров, 66 орудий артиллерии большой мощности и 247 орудий траншейной артиллерии, а всего 2579 орудий, или 1 орудие на 6,6 м фронта ((51 орудие на 1 км фронта)) Германцы на этом участке фронта имели армейский корпус из 6 пехотных дивизий и еще один резервный корпус из 6 дивизий, поддерживаемых 1100 орудиями разных калибров[160].

Во время сражения французская артиллерия с 13 по 20 августа провела интенсивную артиллерийскую подготовку и разрушила немецкие позиции, подавив артиллерию германцев. Сразу по ее окончании пехота атаковала позиции противника. Операция развивалась успешно и в результате французы возвратили себе пространство, отнятое немцами в 1916 году, взяли в плен 10 тыс. вражеских солдат, 30 орудий и 250 пулеметов. В дальнейшем тесное взаимодействие пехоты и артиллерии помогло успешно отражать контратаки германцев и добиться успеха. Следует также отметить, что впервые в ходе войны под Верденом были введены в бой американские войска.

.Другой более или менее значимой операцией союзников на Западном фронте в ходе кампании 1917 года стало сражение при Камбре. Операция у Камбре была тщательно продумана английским командованием. Она, по их замыслу, должна была облегчить положение итальянцев, разгромленных под Капоретто. Англичане, рассчитывая на успех, хотели сгладить тяжелое впечатление от неудачных боев во Фландрии и заодно еще раз проверить в деле танки. Для этого впервые был создан танковый корпус под командованием генерала X. Элли-са. Используя старые укрепления, имитирующие германскую позицию Зигфрида, английская пехота за восемь дней до наступления у Камбре провела совместные учения с танками по специальной инструкции. Танки на глазах изумленной пехоты брали рвы шириной до 3 м и вертикальные препятствия высотой до 1,2 м, сметали проволочные заграждения, растаскивая их четырехлапными якорями.

Английская пехота поверила в танки и психологически настроилась к совместным действиям с ними в бою. Во время учений танкисты применяли танковую фашину (75 связок хвороста, скрепленных цепями), при помощи которой танк мог преодолевать широкие германские окопы. Фашины крепились наверху танка и при подходе к окопу сбрасывались в него. Оценив новшество по достоинству, английское командование заказало в октябре 1917 г. 400 танковых фашин.

К проведению операции привлекались 3-я английская армия генерала Дж. Бинга в составе 8 пехотных дивизий, 3 танковых бригад и 3 кавалерийские дивизий. Общая численность сил составила 72 тыс. штыков и 20 тыс. сабель. Техническая оснащенность войск была также на высоте: 1536 пулеметов, 1009 орудий, 378 боевых и 98 вспомогательных танков, 1000 самолетов[161].

Немцы имели 4 дивизии, которые насчитывали 36 тыс. штыков, 900 пулеметов, 224 орудия и 272 миномета, но их позиции были хорошо укреплены, а глубина обороны составляла 7-9 км.

В основу английского плана был положен принцип внезапного удара танками без предварительной многодневной артиллерийской подготовки — впервые танки должны были самостоятельно прорвать укрепленные позиции германцев. Участок прорыва был выбран англичанами между каналами Леско и Северным к юго-западу от Камбре шириной в 12 км. Местность имела равнинный характер, весьма удобный для продвижения танков.

Солдаты и офицеры противника не ожидали наступления под Камбре. Англичане сделали все, чтобы немцы ничего не знали об их приготовлениях: танки подвозились на железнодорожных платформах в вечернее время, со станции выгрузки они двигались собственным ходом на исходные позиции, которые находились за 1000 м от неприятельского переднего края. При помощи огня минометов и пулеметов маскировался шум танковых двигателей. Таким образом, внезапность была соблюдена, и враг, несмотря на показания двух пленных ирландцев, назвавших накануне дату атаки — 20 ноября, не подготовился к ней.

С утра 20 ноября под покровом тумана английские войска заняли свои места на исходных позициях. Впереди них, в 900-1000 м от германских сторожевых постов, в готовности стояли эшелоны танков, вытянувшихся в линию на фронте до 10 км. В 6 час. 10 мин. танки в сопровождении пехоты, построенной рядами, пошли на штурм позиции Зигфрида, а через 10 минут английская артиллерия открыла огонь. В 200 м впереди танков возникли взрывы, образовав огневой вал.

Внезапно появившиеся из тумана стальные колоссы весом в 28 т обрушились на германские окопы. При атаке танками англичане применили следующий боевой порядок: один танк шел впереди, за ним на дистанции 180-250 шагов следовали два танка с интервалом в 225-350 шагов. Все три танка имели фашины. Головной танк разворачивался вдоль неприятельского окопа и открывал огонь, второй танк подходил к окопу противника и сбрасывал фашину, по которой третий танк переходил окоп и, в свою очередь, сбрасывал фашину во второй окоп. Головной танк беспрепятственно проходил по фашинам два окопа и сбрасывал свою фашину в третий окоп. Пехота, которая шла за двумя танками второй линии по колее гусениц, разделялась на три группы. Первая группа была чистильщиками окопов, вторая блокировала окопы и третья была группой поддержки. Внезапная атака танков и пехоты произвела панику в рядах германских солдат. Одну за другой они теряли свои позиции и опорные пункты. 20 ноября к 11 час. 30 мин. англичане продвинулись на глубину 6-8 км, захватив первую и вторую линии позиции Зигфрида.

Только в первый день наступления англичане захватили около 8 тыс. германских солдат и офицеров пленными, 100 орудий и большое количество пулеметов. Их собственные потери были незначительными. Но для того чтобы привести в порядок свои войска, англичане приостановили наступление. Лишь в полдень 21 ноября они возобновили его. Боевые действия в этот день не принесли им большого успеха, и немцы начали приходить в себя. Тогда англичане спешно подтянули резервы, после чего их контратаки стали приносить плоды. 29 ноября германцы окончательно остановили продвижение английских войск.

Операция у Камбре не оказала какого-либо заметного влияния на ход войны. Не получила она и оперативного развития. Но со сражением у Камбре связано появление новых способов и форм ведения вооруженной борьбы, вызванных массированным применением танков. У Камбре зародилась и противотанковая оборона.

И все же самым главным итогом 1917 года стали социальные катаклизмы в России. Мировая война послужила своеобразным катализатором революционных процессов в нашей стране. Она явилась одной из причин падения монархии, способствовала дальнейшему развитию революционных событий, приведших к победе большевиков. Революция в России, отсутствие согласованных действий союзников сорвали стратегический план Антанты. Германии удалось отразить удары противников на суше.

События войны и русской революции были теснейшим образом переплетены. Кампания 1917 года проходила в драматической социально-политической обстановке. Именно в годы войны армия не только решала военные задачи, но подчас играла решающую роль в сложном и противоречивом политическом спектакле. От того, на чьей стороне окажутся солдатские массы, за кем пойдет многомиллионная армия, в значительной степени зависела судьба революции и, в конечном счете, самой России.

В основном в настроениях солдат на фронте преобладало стремление к миру, к скорейшему окончанию длительной и кровопролитной войны. Цели войны для большинства населения России, в том числе и миллионов солдат, продолжали оставаться совершенно непонятными и далекими. Пожалуй, впервые за годы Первой мировой войны верховное командование русской армии столкнулось с таким явлением, как массовые отказы солдат продолжать войну. В Ставку поступали тревожные сообщения с фронта о многочисленных выступлениях солдат против продолжения войны, проявившихся в массовых братаниях с противником, в отказе выполнять приказы командиров и в дезертирстве. Так, по подсчетам генерала Н.Н. Головина, число дезертиров из действующей армии с начала Февральской революции составило около 2 млн. человек. Среднее ежемесячное число зарегистрированных дезертиров с началом революции увеличилось на 400%![162]

После Октября 1917 года Россия фактически вышла из войны. 2 декабря Советская Россия подписала с германо-австрийским блоком соглашение о перемирии, а позднее приступила к мирным переговорам, закончившимся подписанием 3 марта 1918 года Брестского мира.

Серьезные бои в 1917 году продолжались и на третьем по важности европейском фронте Первой мировой войны — Итальянском.

Командование Италии в мае-октябре 1917 того года осуществило серию операций, вошедших в историю как 10-е и 11-е сражения на Изонцо. В ходе последнего разгорелось одно из самых кровопролитных сражений на австро-итальянском фронте за горное плато Байнзицца и Монте-Санто, после которого итальянцы оказались вблизи Триеста и стали угрожать вторжением непосредственно в Австро-Венгрию.

Германское и австро-венгерское командования, в свою очередь, начали подготовку к встречному наступлению с целью нанести поражение итальянской армии и вывести Италию из войны. Стратегический план кампании, вошедшей в историю под названием «битвы за Капоретто», заключался в нанесении массированного удара по небольшому участку плохо укрепленных позиций итальянских сил в среднем течении реки Изонцо, с тем чтобы прорваться в долину Венето, открывавшую путь к жизненно важным центрам Италии. Ударная группа состояла из 8 австрийских и 7 германских дивизий, вошедших в состав 15-й армии под командованием известного немецкого генерала О. фон Белова. Их действия должны были поддержать 10-я австрийская армия генерала А. Кробатина, дислоцированная в Каринтии, и 2-я Изонцская армия военной группировки генерала С. Бороевича.

В Италии недооценили масштабы готовившейся операции, грубо ошиблись в определении района наступательных действий — они полагали, что операции в районе Изонцо имеют целью демонстративный эффект в целях отвлечения внимания от действий в районе Трентино. В результате 24 октября 1917 года после длительного и интенсивного артиллерийского обстрела австрийские и германские штурмовые отряды ворвались в первую, а кое-где и во вторую линию обороны итальянских войск, прорвав линию фронта в 60-километровом участке в районе Плеццо — Тольмино.

Вопреки распоряжениям итальянского командующего Кадорны к моменту начала австро-германского наступления войска не были отведены на правый берег Изонцо. Прижатые к реке, они понесли тяжелые потери. 25-26 октября австро-германские силы очистили восточный берег Изонцо и вынудили итальянцев отступить к реке Тальяменто, открывавшей дорогу к равнине. Тем самым они овладели стратегической вершиной Монте Маджоре и впервые с начала военных действий перенесли их на территорию Италии. Началось паническое отступление итальянской армии. Фронт стабилизировался только много западнее, у реки Пьяве.

К началу ноября темпы австро-германского наступления замедлились — австрийская армия не располагала резервом для преследования противника. Для оказания помощи союзнику, оказавшемуся в чрезвычайной ситуации, до конца года в Италию прибыли пять британских и шесть французских дивизий, которые приняли участие в восстановлении линии фронта и в налаживании обороны. Благодаря чрезвычайным мерам, итальянским войскам удалось закрепиться на рубежах Пьяве и в районе горного массива Граппа между Пьяве и Бренто. Ценой жестких дисциплинарных мер и расстрела дезертиров и самовольно отступавших удалось восстановить боеспособность армий и произвести пополнение ослабленных потерями частей, сформировать силы резерва.

9 ноября 1917 года по настоянию союзников Кадорна был снят со своего поста. Его заменил в качестве главнокомандующего генерал А. Диац. Были приняты лихорадочные усилия для национального сплочения в условиях грозной опасности и мобилизации всех людских и материальных ресурсов во имя изменения сложившейся на фронте ситуации.

Потери Италии в ходе сражения за Капоретто составили 280 тыс. пленными, 11 тыс. убитыми, 429 тыс. ранеными, более 350 тыс. покинувшими воинские части. Было сдано противнику до 14 тыс. кв. км территории и сведены на нет результаты кровопролитных сражений 1915-1917 годов. Тем не менее необходимо подчеркнуть, что в отличие от вышедших из войны Черногории, России и Румынии, Италия до последнего дня войны выполняла свой союзнический долг и явилась основной державой, военные силы которой обеспечили на завершающем этапе войны разгром армии и капитуляцию Вены.

План кампании 1917 года на Балканах, намеченный Антантойвноябре1916годавШантийи, предусматривал решительное наступление для разгрома Болгарии при содействии российско-румынских армий. Однако неудачный для Антанты исход кампании 1916 года в Румынии привел к изменению задач Салоникского фронта.

Согласно новым инструкциям, войска союзников должны были организовать упорную оборону, сковать силы противника и создать базу для позднейших наступательных действий тогда, когда российско-румынские силы будут в состоянии наступать. Но и германское командование также решило перейти на балканском театре к обороне, улучшая свои позиции и тыловые пути сообщения[163].

24 апреля на Салоникском фронте началось наступление союзников, силы которых составляли 660 тыс. человек (240 тыс. англичан, 200 тыс. французов, 130 тыс. сербов, 50 тыс. итальянцев, 23 тыс. греков и 17 тыс. россиян). После трехдневной артподготовки, в ходе которой по противнику было выпущено более 100 тыс. снарядов, англичане перешли в наступление в районе Дойранского озера, но после болгарских контратак оставили занятые позиции, потеряв около 3 тыс. человек. Столь же безрезультатным было их второе наступление 8 мая. Французские, итальянские и российские войска вели наступление в долине реки Черна и, потеряв почти 4 тыс. человек, также не добились успеха. На участке фронта, занятом сербскими подразделениями, в основном дело ограничилось артиллерийской перестрелкой.

Только 23 мая в связи с общей неблагоприятной обстановкой на других фронтах операции на Салоникском фронте были приостановлены. За время боев союзники потеряли до 20 тыс. человек. Неудача наступления Антанты на Балканах объяснялась отчасти недостаточным снабжением войск техникой и особенно тяжелой артиллерией. Сковывала действия союзников и сложная внутриполитическая ситуация в Греции. Командующему фронтом Саррайлю приходилось отвлекать часть сил для оказания помощи сторонникам Антанты, выступавшим против прогерманского курса короля Константина.

После этих событий вплоть до самого конца 1917 года линия фронта на Балканах оставалась почти без изменений. Лишь в начале сентября французы осуществили удачную операцию в Албании, подготовленную в строжайшей секретности. 10 сентября они заняли Поградец. Наступление могло получить успешное развитие, но итальянцы, обеспокоенные успехами французских войск в зоне, которую они считали исключительно своей сферой политического влияния, настояли на прекращении операции. Тем временем немцы и болгары усилили этот участок фронта, и позднейшие атаки французов успеха не имели. В целом Салоникский фронт в кампании 1917 г. играл пассивную роль.

В 1917 году на Кавказском фронте также стояло позиционное затишье. На всех участках фронта от Черного моря до озера Ван происходили лишь бои местного значения. Подвоз продовольствия, фуража и дров был сильно затруднен. Войска обеих сторон голодали. За зиму произошел большой падеж лошадей. К началу 1917 года из рядов русской Кавказской армии убыло заболевшими и умершими от ран и болезней свыше 100 тыс. человек[164]. Такова была цена небывало снежной и суровой зимы в горах.

В результате активных санитарных мероприятий удалось вернуть в строй большинство солдат, заболевших тифом и цингой — никакие пополнения не компенсировали такую огромную убыль в людях. Более того, Кавказский фронт пополнялся преимущественно за счет призывников из Туркестанского военного округа, мобилизационные возможности которого были крайне ограниченны, поскольку местные народы Туркестана в армию не призывались. В силу этого русское командование на кампанию 1917 года спланировало наступательные действия лишь силами экспедиционного кавалерийского корпуса генерала Баратова с иранской территории в направлении на Мосул и Месопотамию для оказания помощи британцам, наступавшим на Багдад. На всех других участках Кавказского фронта планировалось только ведение активной обороны.

Британцы к началу года сконцентрировали на юге Месопотамии 48-тысячную армию, состоявшую из двух индийских корпусов, которой противостояла 6-я турецкая армия, державшая оборону по обеим берегам реки Тигр. Но эта армия была сильно ослаблена, поскольку один из ее корпусов находился в Иране, где действовал против корпуса Баратова в районе Хамадана.

В начале года британцы завязали бои у Кут-эль-Амары, которые продолжались 45 дней. Турки были выбиты с занимаемых позиций и отброшены к Багдаду, который англичане заняли 10 марта. Турецкие войска, испытывая большую нехватку боеприпасов, отходили с боями на север к Мосулу.

В свою очередь, в середине марта перешел в наступление экспедиционный корпус Баратова. Он овладел Хамаданом и вскоре занял весь район города Керман-шаха. Противостоявший ему 13-й турецкий корпус, оказывая сопротивление, отступил.

После занятия Ханекина высланная вперед кубанская казачья сотня вошла в непосредственную связь с британскими войсками. Со штабом британского главнокомандующего в Месопотамии генерал-лейтенанта Ф. Мода была установлена радиосвязь. Однако русскому кавалерийскому корпусу вскоре пришлось вновь отойти из низин приграничья в горы, т.к. непривычный для русского солдата тропический климат Месопотамии привел к повальным заболеваниям малярией. Некоторые полки и части корпуса стали походить на сплошные лазареты, а конница потеряла много лошадей.

В начале апреля российские и британские войска вышли к реке Дияла и приостановили преследование турецких сил. К тому времени преимущество союзников над неприятельскими 2, 3 и 6-й армиями, чей личный состав был деморализован постоянными поражениями, было велико. Эти армии насчитывали почти 100 тыс. человек при 356 пулеметах и 408 орудиях. Войска русского Кавказского фронта имели немногим более 200 тыс. человек, 1057 пулеметов, 591 орудие. Однако союзники имели растянутые коммуникации, которые приходилось охранять от неприятельской племенной иррегулярной конницы немалыми силами.

Достигнув рубежа реки Дияла, британское командование стало наращивать свои силы в Месопотамии для нового наступления. Пополнения прибывали, прежде всего, из Индии. В апреле 1917 года под командованием Мода насчитывались уже 1 английская и 4 индийские дивизии — более 60 тыс. человек при 205 орудиях. На охране тыла британской армии, помимо того, находилось около 18 тыс. человек при 39 орудиях.

В создавшихся условиях союзники решили, по предложению начальника британского Генерального штаба В. Робертсона, провести на ближневосточном театре военных действий совместную наступательную операцию. Однако атаку двух русских Кавказских кавалерийских корпусов на Мосул и Киркук на севере Месопотамии британцы не поддержали и не оказали никакого содействия. Российским войскам пришлось прекратить наступление в горных районах и вернуться на исходные уже обустроенные позиции.

Англичане начали наступление в Месопотамии на север от Багдада не в июне, как планировалось, а только в сентябре. К тому времени 6-я турецкая армия сильно поредела, лишившись многих курдских племенных вооруженных формирований. Под давлением британских войск она отступила в Мосульский вилайет. Войти в него британское командование без содействия российских войск не решилось. Ожидая контрнаступления турок, англичане вновь обратились к главнокомандующему Кавказским фронтом генералу Юденичу с предложением провести новую наступательную операцию, на сей раз совместную. После переговоров Мосульскую операцию отложили на весну 1918 года.

Ситуация в Палестине тоже не отличалась активностью. Подступы к ней прикрывались городом Газа. Весной англичане предприняли две безуспешные атаки на позиции турецких войск близ Газы, но, понеся существенные потери, отошли к зоне Суэцкого канала. После получения подкреплений они смогли возобновить активные действия только в октябре. К тому времени воюющие стороны смогли значительно увеличить свои силы на Палестинском фронте. Турки образовали здесь две небольшие по численности армии: около 50 тыс. штыков и сабель при 308 орудиях. Ими командовал немец Лиман фон Сандерс. Британские войска состояли из 7 пехотных дивизий и верблюжьего корпуса. В их состав входило 70-80 тыс. штыков, 15 тыс. сабель, 350 орудий. В британскую Палестинскую армию включились подразделения французов[165].

Не достигнув успеха в районе Газы, британский главнокомандующий в Египте и Палестине генерал Э. Алленби решил при подготовке нового наступления нанести главный удар у Беершебы. Наступление началось в ночь на 31 октября после сильной артиллерийской подготовки. Командование противника было обмануто ложным движением англичан на Газу, и 1 ноября турки вынуждены были оставить позиции у Беершебы. Британская конница по пустыне обошла левый фланг противника и перерезала ему дорогу на город Хеврон, а их верблюжий корпус лишил турок источников питьевой воды. Этот удар решил исход всей кампании: войну в пустыне турки полностью проиграли англичанам. 6 ноября британские войска прорвали турецкий фронт от берегов Средиземного моря до Мертвого моря.

После первого успеха англичане нанесли удар по Газе, которой и овладели 6 ноября, а 17 ноября британские войска заняли Яффу. Затем Алленби неожиданно для противника повернул свои войска на восток от прямой дороги в Сирию — на Иерусалим, который ему было приказано взять до Рождества Христова. Этот священный для христианского мира город был занят без боя 9 декабря. Выдвинувшись к Рафату и Иерихону, британцы на девять месяцев приостановили дальнейшее наступление. Утомленность войск, начавшиеся дожди и бездорожье заставили Алленби прекратить активные действия. Но дело было сделано — древняя земля Палестины теперь находилась в руках англичан.

Необходимо подчеркнуть, боевые действия на Ближнем Востоке не оказали слишком заметного влияния на общий ход Первой мировой войны, хотя союзникам и удалось в Месопотамии и Палестине продвинуться вперед к границам собственно Турции. Однако до поражения последней и ее выхода из войны было еще далеко.

Что же касается событий Первой мировой войны, связанных с войной на море в 1917 году, то действия надводных флотов противников в Черном, Средиземном и Балтийском морях с обеих сторон носили локальный и оборонительный характер. Единственным исключением была Моонзундская операция германского флота в середине октября 1917 года. В ходе ее германские моряки стремились захватить стратегически важные острова Эзель и Даго у входа в Рижский залив. Российские моряки, сознавая нависшую над Петроградом угрозу, упорно сопротивлялись, но ценой больших потерь немцы заняли острова. Затем, так и не сумев прорваться в Финский залив, они прекратили наступательные действия.

Война и дипломатия

Союзники делят призы — Японская и Османская империи вступают в войну — Италия присоединяется к Антанте — Болгары выбирают союзников — Румыния ставит условия — Американский нейтралитет и его особенности — Попытка сепаратных переговоров Германии — «Мирное» предложение Германии — Инициатива Вильсона

Война коренным образом изменила характер международных отношений во всем мире. Главными задачами стран Антанты и противоборствующей ей коалиции Центральных держав стало привлечение на свою сторону как можно большего числа союзников и укрепление собственных рядов.

Вскоре после начала войны — 5 сентября 1914 года представители России, Англии и Франции подписали соглашение, по которому союзники брали на себя обязательство в течение всей войны не заключать с противником сепаратный мир и не выходить из войны без взаимного согласия. Таким образом, Антанта превратилась в формальный военный союз.

Но острая дипломатическая борьба в стане Антанты, особенно в первые годы войны, не только не утихла, но и обострилась. Шла она по поводу «призов», которые должна была получить каждая из стран Согласия после успешного окончания военных действий.

Самый лакомый кусок для союзников представляла собой Османская империя, чьи владения в те годы простирались почти на весь арабский мир. Впервые вопрос о судьбе этой страны был поставлен на повестку дня сразу же после начала войны английским министром иностранных дел Э. Греем, который заявил, что в случае присоединения Турции к Германии она должна перестать существовать. Немного позже англичане, крайне заинтересованные в активизации русской армии на Восточном фронте, пообещали, что после победы над Германией судьба Константинополя и проливов будет решена в соответствии с интересами России.

Будущее Константинополя и других владений Турции стало одной из главных тем в межсоюзнических отношениях, особенно после того, как 25 февраля 1915 года британские и английские военные корабли обстреляли османские форты у входа в Дарданелльский пролив и приступили к осуществлению Дарданелльской операции. Полагая, что эта операция закончится для союзников быстрым успехом, в ее проведении изъявили желание принять участие греки, что вызвало крайне негативную реакцию в Санкт-Петербурге — здесь опасались, что Афины потребуют в качестве награды Константинополь[166]. В случае успеха задуманной операции проливы в любом случае переходили под контроль Англии и Франции, что заставило Россию потребовать от своих союзников официальных заверений в передаче ей после войны проливов и Константинополя. В ход пошли даже прямые угрозы со стороны российского министра иностранных дел Сазонова. Наиболее негативно относившимся к передаче Константинополя России французам он без обиняков заявил, что уйдет в отставку, а министром в таком случае вполне может стать человек, который с симпатией относится к идее восстановления Союза трех императоров[167].

Угрозы подействовали, и 12 марта 1915 года Лондон официальной нотой гарантировал передачу России города Константинополя с прилегающими территориями, которые включали в себя западное побережье Босфора и Мраморного моря, Галлипольский полуостров, Южную Фракию по линии Энос — Мидия и, кроме того, восточное побережье Босфора и Мраморного моря до Исмитского залива, все острова Мраморного моря, а также острова Имброс и Тенедос в Эгейском. Однако все это обусловливалось, во-первых, победой союзников по Антанте в войне, а во-вторых, компенсацией Англии и Франции за счет других территорий Азиатской Турции. Причем британцы в качестве основной платы потребовали присоединения к сфере английского влияния доселе нейтральной зоны Персии, что давало им возможность прибрать к рукам обширные нефтяные месторождения. 10 апреля к русско-английской сделке с большой неохотой присоединилась и Франция, которая также рассчитывала на арабские владения Османской империи — Сирию, Ливан и др.

Так называемые Босфорские соглашения были, безусловно, большой победой российской дипломатии, но уже в те годы думающие люди в стране не могли не задаться простым вопросом: а как, собственно, правительство огромной многонациональной империи, не успевавшее решить одну серьезную внутриполитическую проблему, как тут же возникала другая, собирается распорядиться отдаленной и слаборазвитой турецкой провинцией и что в Петрограде собираются делать с одним из центров мусульманства — Стамбулом. Сможет ли Россия «переварить» такой щедрый подарок? Впрочем, после провала Дарданелльской операции и тяжелых поражений России в ходе кампании 1915 года эти все вопросы стали носить скорее умозрительный характер.

Намного меньше споров между союзниками вызывала проблема территориальных изменений в Европе, которые должны будут произойти после окончания войны и разгрома коалиции Центральных держав. Так или иначе, но союзники сходились во мнении, что, после того как будет сокрушена германская военная машина, Франция возвратит себе утерянные Эльзас и Лотарингию, Дания — Шлезвиг и Гольштейн, Бельгия также получит компенсацию за счет Германии, а Австро-Венгрия превратится в триединую монархию. При этом под эгидой России будет создана целокупная Польша, и не подлежало сомнению, что Сербия получит Боснию и Герцеговину. Не исключалась возможность и других территориальных изменений на Балканах. Кроме того, союзники были едины в том, что Германия непременно должна будет лишиться всех своих заморских колоний.

Как впоследствии показали документы, обнаруженные в немецких архивах, планы Антанты по послевоенному переустройству мира были эталоном скромности по сравнению с аппетитами правителей второго рейха. В Берлине мечтали ни много ни мало о новом и коренном переделе всего мира: под немецкий контроль передаются все английские, французские и бельгийские колонии, Бельгия превращается в немецкий протекторат, Франция расплачивается частью побережья Ла-Манша, железорудным бассейном Бриэ, западными Вогезами, крепостями Бельфор и Верден. С России причитались Польша, прибалтийские губернии и «территории, расположенные к югу от них», Финляндия и даже Кавказ. Некоторые из этих земель должны были, по мнению немецких стратегов, войти в состав Великой Германии, а другие — стать «буферными» государствами, находящимися в полной зависимости от Берлина. Само собой, все страны — противницы рейха выплачивают немцам огромные репарации и контрибуцию, а Россия помимо всего прочего заключает с Германией торговый договор и становится фактически ее аграрным придатком[168]. Более «скромными» были планы Австро-Венгрии — они ограничивались установлением полного господства империи Габсбургов на Балканах и подавлением любых устремлений славянских народов к независимости.

В германских политических и финансовых кругах не существовало полного единства взглядов на «цели войны» — одни стремились к южным морям и колониям, другие вожделенно посматривали на восток Европейского континента. Но сути это не меняло.

Второй и главной целью дипломатии союзников по Антанте и Тройственному союзу сразу же после начала Первой мировой войны стало привлечение на свою сторону новых союзников. Это была сложная проблема, требовавшая немалых усилий.

Долго не заставила себя уговаривать только Япония, быстрее всех сумевшая сориентироваться в новой ситуации. Уже 15 августа Токио направил Берлину ультиматум, в котором потребовал себе Цзяочжоу — фактически немецкую колонию на территории Китая. На ответ немцам было дано восемь дней, но они проигнорировали требования японцев, и 23 августа 1914 года Япония объявила Германии войну, после чего быстро захватила все владения немцев в Китае. Вступив в войну, Страна восходящего солнца преследовала цель не разгромить второй рейх, а только укрепить свои колониальные позиции в Дальневосточном регионе. Тем не менее этот шаг Токио означал, что Россия может не волноваться за свои дальневосточные владения, и тем самым сплачивал внутренние ряды Антанты.

Сложнее обстояли дела с вовлечением в войну Турции. Борьба между Антантой и Центральными державами за влияние над этой страной не утихала ни на минуту. Собственно, Стамбулу не приходилось ожидать ничего хорошего ни от одной, ни от другой стороны. Если Россия, Англия и Франция страстно желали расчленить одряхлевшую Османскую империю и поделить между собой, то немцы стремились превратить ее в своего бесправного вассала. И все же в турецком правительстве преобладали германофилы, полагавшие, что Берлин поможет Турции решить ее территориальные проблемы, прежде всего за счет славянских соседей.

2 августа 1914 года между Германией и Турцией был подписан секретный договор, по которому в случае начала войны между Германией и Россией Турция обязалась выступить на стороне Берлина. В распоряжение германского генерального штаба, по сути, была передана турецкая армия, а в день подписания секретного договора в Османской империи была объявлена всеобщая мобилизация. Правда, публично турки поспешили заявить о нейтралитете, объяснив его полной неготовностью своей армии к ведению боевых действий.

Больше всех из стран Антанты на данном этапе не была заинтересована во вступлении в войну Турции Россия, которой тогда пришлось бы открывать новый фронт на Кавказе. Именно поэтому она предложила своим союзникам удовлетворить ряд требований стамбульского руководства — гарантировать Турции в случае сохранения ею нейтралитета и демобилизации армии территориальную неприкосновенность, возвратить остров Лемнос и отменить так называемый режим капитуляций. Характерно, что на это предложение российского министра иностранных дел Сазонова английская дипломатия в лице Грея ответила лишь согласием гарантировать территориальную неприкосновенность Турции только на период войны и отвергла все другие предложения.

Однако пока на берегах Босфора шло активное тайное дипломатическое зондирование, на фронтах в Европе потерпел крах немецкий план блицкрига. В новой стратегической ситуации как никогда возросла заинтересованность Германии в привлечении Турции на свою сторону.

На берегах Шпрее было принято решение действовать молниеносно и форсировать развитие событий. Под сильнейшим давлением немцев командующим турецкими военно-морскими силами был назначен германский контр-адмирал В. Сушон. Именно он 29 октября 1914 года отдал приказ офицерам и матросам двух самых современных немецких крейсеров «Гебен» и «Бреслау» сменить фуражки и бескозырки на фески, спустить на судах немецкий флаг и вывесить турецкий, а затем атаковать города на Черноморском побережье России — Севастополь, Одессу, Феодосию и Новороссийск.

Как справедливо отмечает российский историк Д.Ю. Козлов, «результаты чисто военного свойства не являлись для В. Сушона главными… Основной интерес командира Средиземноморской дивизии лежал в плоскости политической: вероломным нападением на российские порты В. Сушон намеревался спровоцировать войну между Османской империей и Россией вопреки воле значительной части турецкого политического истеблишмента»[169].

Это была чистейшая провокация, которая достигла своей цели. В тот же день российский посол в Константинополе М.Н. Гирс затребовал свои паспорта, а 2 ноября Россия объявила войну Турции. 5 и 6 ноября ее примеру последовали Англия и Франция. Так немецкая военщина поставила османское правительство перед свершившимся фактом и втянула турецкий народ в губительную для него авантюру, завершившуюся крахом Османской империи.

В 1915 году самой крупной европейской страной, еще не втянутой в мировой конфликт, оставалась Италия. С самого начала войны правительство этой страны стало прикидывать, на чьей стороне окажется победа и за счет каких союзников можно будет получить наиболее ценный приз.

Член Тройственного союза, Италия 3 августа 1914 года заявила, что война вызвана нападением Австро-Венгрии на Сербию, а Тройственный союз по своей сути исключительно оборонительный, поэтому Рим не считает себя с этого момента связанным какими-либо союзническими обязательствами и заявляет о своем нейтралитете. Возмущенный кайзер оставил на письме итальянского короля, извещавшего, что обстоятельства возникновения войны не подходят под формулировку casus foederis в тексте договора о Тройственном союзе, краткую пометку: «негодяй».

Собственно, итальянцы не могли не понимать, что в силу своего географического положения и безраздельного господства на Средиземном море англо-французского флота, а также экономической зависимости от стран Антанты их страна имела мало шансов на успех в войне с Лондоном и Парижем.

И все же итальянский министр иностранных дел маркиз А. ди Сан-Джулиано намекнул своим австрийским и немецким коллегам, что при определенных условиях Италия не против рассмотреть вопрос о том, каким способом она могла бы помочь недавним союзникам. На этом итальянское правительство тоже не остановилось и одновременно начало тайные переговоры с Антантой о той территориальной компенсации, которую смог бы получить Рим после вступления в войну на стороне союзников. Надо отметить, что последние на обещания не скупились, тем более что все притязания итальянцев распространялись на территории их врагов — Австро-Венгрии, Турции и на никому не интересную Албанию.

В Риме не стали довольствоваться этим двойным шантажом, и под шумок в октябре 1914 года оккупировали остров Сасено, расположенный у входа в Валонский залив на Адриатическом побережье Албании. В декабре того же года они оккупировали и саму Валону.

После битвы на Марне и краха немецкого плана блицкрига общественное мнение Италии стало все больше и больше склоняться в пользу Антанты. Однако требования, которые итальянцы предъявили Антанте — а они замахнулись на обширные земли в Средиземноморье и территории южных славян, — показались чрезмерными России и Франции. Характерно, что, как и в случае с Турцией, Петроград выступал против численного увеличения коалиции. На то у России были свои причины — во-первых, пришлось бы расплачиваться с Италией за ее лояльность Антанте южнославянскими территориями, а во-вторых, итальянский король требовал со стороны России гарантий в том, что она не ослабит свой нажим на галицийском направлении.

Лишь после того, как русское наступление в Карпатах было остановлено и под сильным давлением Англии российская дипломатия изменила свою позицию, 26 апреля 1915 года в Лондоне союзники подписали договор с Италией, по которому Рим обязался через месяц начать войну против Центральных держав. После этого в Италии начались многочисленные демонстрации шовинистов за вступление в войну, возглавляемые социалистом Б. Муссолини и поэтом-авангардистом Г. Д'Аннунцио. Напуганный размахом «народного движения», итальянский парламент предоставил правительству чрезвычайные полномочия. Ярый сторонник вступления Италии в войну на стороне Антанты премьер А. Саландра не преминул воспользоваться благоприятным внутриполитическим положением, и 23 мая 1915 года Итальянское королевство объявило войну Австро-Венгерской империи.

В то же самое время, когда шла борьба за привлечение на свою сторону Италии, между воюющими коалициями развернулась острая дипломатическая борьба за Балканы. К середине 1915 года, не считая отсталой Албании, в этом регионе осталось только две страны, не определившиеся со своими предпочтениями, — Болгария и Румыния. Причем особо важное значение для союзников приобретала позиция софийского руководства, в силу того, что по географическим и геополитическим причинам к 1915 году Болгария оказалась своеобразным ключом ко всему Балканскому полуострову[170]. К тому же из всех балканских стран Болгария обладала самой боеспособной армией. В случае вступления Болгарии в войну на стороне Центральных держав Сербия оказывалась в безвыходном положении, и, наоборот, присоединение Софии к Антанте отрезало от Европы Турцию, обеспечивало Сербии тыл и давало надежду на то, что примеру Болгарии последуют Греция и Румыния. Кульминация борьбы противников за Болгарию пришлась на лето 1915 года.

В Петрограде прекрасно понимали значение Болгарии и с первых же дней войны попытались привлечь ее на свою сторону. Российская дипломатия лелеяла надежду на восстановление славянского блока времен первой Балканской войны, но сделать это можно было только одним способом — уговорить соседей Болгарии Грецию и Сербию пойти ей на уступки и вернуть земли, захваченные в ходе второй Балканской войны.

Министр иностранных дел Сазонов уделил этому особое внимание, но задача оказалась практически невыполнимой — Греция вообще отказалась говорить на эту тему, а давление на нее привело к обратному эффекту — усилению позиций в стране германофилов. Сербы в принципе согласились передать своим соседям часть Македонии, но лишь после получения компенсации за счет балканских владений Австро-Венгрии. Проболгарская позиция российского министра вызвала разногласия и в стане союзников — Англия, которая высоко ценила свои тесные связи с Грецией, полностью поддержала Афины и активно противодействовала политике русского правительства.

Несколько более гибкой в отношении компенсаций Болгарии была политика Белграда. Не возражали сербы и против передачи Софии части европейской территории Турции. Но все эти обещания можно было выполнить только после окончания войны, а болгарское правительство В. Радославова требовало Македонию немедленно.

Берлину и Вене привлечь на свою сторону Болгарию было куда проще: во-первых, основные притязания Софии распространялись на их противника Сербию, потому болгарам была обещана не только вся Македония, но и часть исконно сербских земель. А в случае присоединения Румынии к Антанте болгарам была обещана еще и часть территории этой страны — причем не только Южная Добруджа, но и северная ее часть. Во-вторых, для болгарского царя Фердинанда из немецкой династии Кобургов не существовало проблемы выбора союзнической ориентации — он и душой и мыслями был на стороне Центральных держав[171].

На болгарского царя оказало существенное влияние и положение дел на фронтах — русские войска в 1915 году терпели одно поражение за другим и были вынуждены оставить Галицию, Польшу, Литву, часть Белоруссии, а Дарданелльская десантная экспедиция Англии и Франции окончилась неудачей. Осложнилось положение и Сербии, особенно после того, как на подмогу австрийским войскам были переброшены германские части. Жажда захвата чужих территорий для династии Кобургов оказалась сильнее страха перед Антантой, и 3 сентября было подписано болгаро-турецкое соглашение о союзе, а еще через несколько дней — 6 сентября — союзный договор с Германией и Австро-Венгрией. Так Тройственный союз превратился в Четверной, а Болгария ввязалась в самоубийственную войну против своих православных братьев.

Для минимизации последствий от вступления в войну Болгарии Англия и Франция решили перебросить с Галлиполийского полуострова свои войска под Салоники и открыть там новый фронт. Одновременно было оказано сильное воздействие на Грецию, с тем, чтобы она в соответствии с греко-сербским союзным договором от 1913 года пришла на помощь своим братьям по вере. Греки сначала вроде бы согласились, но, поняв, что союзники не смогут перебросить под Салоники достаточное количество войск, король Константин внезапно уволил проантантски настроенного премьера Э. Венизелоса и подтвердил сохранение Грецией нейтралитета.

В ночь на 14 октября Болгария напала на Сербию. Одновременно с севера на Белград начали наступление объединенные германо-австро-венгерские войска. Это был «путь Сербии на Голгофу», закончившийся эвакуацией остатков сербской армии на греческий остров Корфу[172].

Компенсацией за вступление в войну Болгарии на стороне Центральных держав стало присоединение 28 августа 1916 года к Антанте Румынии. Дипломатическая борьба между великими державами за Румынию развивалась приблизительно по тому же сценарию, что и в других балканских государствах: правительство в Бухаресте страстно торговалось из-за новых территорий, которые могло бы получить в том или ином случае, и очень боялось продешевить[173].

Румыния еще с 1883 года состояла в союзе с Германией и Австро-Венгрией, но к началу Первой мировой войны этот договор так и не наполнился практическим содержанием и потерял всякое реальное значение — обстановка в мире изменилась коренным образом, а характерной чертой румынской внешней политики всегда была ориентация на более сильного. К тому же румынское население в венгерской Трансильвании составляло большинство, а в Банате — весьма существенный процент. Борьба румынского населения Австро-Венгрии за равноправие встречала сочувствие в Румынском королевстве, а потому отношения между Бухарестом и Веной отнюдь не были безоблачными.

Ровно за день до начала войны — 31 июля немцы предложили румынам Бессарабию в качестве платы за участие в их коалиции. Приз, конечно, устраивал Бухарест, но лишь в случае, если Россия будет полностью разбита и вынуждена уступить некоторые земли Австро-Венгрии. В противном случае Бессарабию румынам никогда бы удержать не удалось. И хотя немцы как могли успокаивали румын: дескать, после войны Россия будет расчленена и великая Румыния будет граничить с вассальной самостийной Украиной, — в Бухаресте прекрасно понимали, что все предложения Берлина и Вены, пока не падут Париж и Лондон, вилами на воде писаны, и не польстились даже на Одессу[174]. По той же причине румыны не согласились на предложение России, которое она делала дважды, о передаче им Трансильвании. Таким образом, Коронный совет Румынии принял 3 августа 1914 года решение о «вооруженном выжидании».

«Выжидание» Румынии на первом этапе войны носило явно прогерманский характер: румынское правительство беспрепятственно пропускало через свою территорию военные грузы Центральных держав в Болгарию и Турцию, а в Берлин и Вену слало телеграммы с поддержкой, давая понять, что в будущем они вполне могут рассчитывать на присоединение Бухареста к Четверному союзу.

Просчитав все последствия вступления Румынии в войну на стороне Антанты, российский МИД и Генеральный штаб пришли к выводу, что лучше иметь Румынию нейтральной, чем союзной, — страна обладала протяженной и трудно обороняемой границей, 700 км из нее приходилось на Карпаты, 500 км протянулись по Дунаю, а затем 200 км — по открытой местности в Добрудже. Напрашивалась мысль о том, что враг в самом узком месте (150 км) мог разрезать страну надвое и тогда весь запад Румынии оказался бы в огромном котле[175]. Кроме того, русский генералитет весьма скептически относился к военным возможностям плохо вооруженной румынской армии, а подготовка офицерского состава вообще не выдерживала никакой критики. Нейтральная же Румыния фактически прикрывала российскую границу от Карпат до Черного моря и позволяла избежать непосредственного соприкосновения с болгарской армией.

Но торг союзников по Антанте с Румынией не прекращался — Англия и Франция были буквально заворожены цифрой в полмиллиона штыков, которые обещала поставить Румыния в случае удовлетворения ее претензий. Как уже отмечалось, сначала румыны потребовали в качестве платы за свой нейтралитет Бессарабию, но Россия категорически отказалась от подобной сделки, и союзники предложили Бухаресту лишь населенную румынами территорию Венгрии от Тисы и до Прута. События на фронтах вынудили самого последовательного противника присоединения Румынии к Антанте российского министра иностранных дел Сазонова изменить позицию. Поражения русской армии в Карпатах в 1915 году и сдача Варшавы свели на нет размышления о преимуществах нейтралитета Бухареста. России требовалась немедленная и конкретная помощь. 21 июля 1915 года Сазонов дал согласие на привлечение Румынии.

Нелегкие переговоры между Антантой и Румынией были застопорены в связи с поражением русских войск в кампании 1915 года, но шансы Антанты вновь поднялись после Вердена и Брусиловского прорыва. Эффект от победы русских войск в Карпатах в 1916 году в Бухаресте был огромен. После Брусиловского прорыва румынская верхушка окончательно поверила в неизбежность победы Антанты над странами Четверного союза, теперь румыны сами выступили инициаторами переговоров с Антантой.

17 августа 1916 года в Бухаресте в глубокой тайне были подписаны политическая и военные конвенции, документально оформившие присоединение Румынии к Антанте. В конечном итоге румынам были обещаны Трансильвания, большая часть Буковины и Банат. Румыния, в свою очередь, обещала союзникам не вести сепаратных переговоров, но при этом заявила, что объявит войну одной Австро-Венгрии, в призрачной надежде, что войны с Германией и Болгарией удастся избежать.

Этим надеждам осуществиться было не дано. После того как 27 августа 1916 года румынский посланник в Вене вручил декларации об объявлении своей страной войны империи Габсбургов, последовали ответные декларации со стороны Германии, Болгарии и Турции.

Как и предсказывали российские военные стратеги, дипломатическая победа Антанты, связанная с вступлением Румынии в войну, оказалась пирровой. Румынская армия ничего не смогла противопоставить своим противникам, позорно бежав с поля боя. В результате, чтобы спасти страну от неминуемого разгрома, в Румынию были введены русские войска, после чего Восточный фронт растянулся более чем на 500 км. Силы русской армии, и без того испытывавшей нехватку вооружения, с тех пор стали чрезмерно распылены.

К 1917 году вне войны, таким образом, оставалось одно большое государство, крупнейшая к этому времени в экономическом отношении держава мира — Соединенные Штаты Америки. В начале прошлого столетия вопросы мировой политики, в том числе и разгадывание ребусов европейской дипломатии, не очень волновали Белый дом, предпочитавший руководствоваться принципами изоляционизма. Краеугольным камнем внешней политики США продолжала оставаться так называемая доктрина Монро, суть которой сводилась в двух словах к лозунгу «Америка для американцев». Это означало, что американское правительство полностью отказывается от участия в решении каких-либо проблем за пределами своего континента, но сохраняет за собой как на севере Америки, так и на юге вплоть до мыса Горн решающую роль. Одновременно вмешательство в дела американских стран со стороны европейских держав рассматривалось как недружественный акт. Эта политика отказа от какого-либо вмешательства в европейские дела встречала полную поддержку со стороны подавляющего большинства американского населения.

Однако после 1912 года и прихода к власти президента В. Вильсона европейские проблемы начали играть все более важную роль в американской внешней политике. Чем острее становилась ситуация в Европе, тем больше правящие круги США стали задумываться о том, как бы усилить роль Соединенных Штатов в мировой политике.

Когда же за океаном стало очевидным, что в Европе вспыхнул пожар невиданной войны, Вильсон поспешил выступить с декларацией о нейтралитете, в которой призвал Соединенные Штаты быть «нейтральными на словах и на деле… беспристрастными в мыслях, так же как и в поступках, избегать поведения, которое может быть истолковано как поддержка одной стороны в ее борьбе против другой»[176]. Однако на самом деле политика американского президента не была столь однозначной.

На первых порах мировая война не задевала жизненных интересов Соединенных Штатов — в то время страна находилась, по сути, на периферии мировой политики и не имела серьезного влияния на Европу. С одной стороны, это, а также доминирующие в США пацифистские настроения исключали прямое вовлечение страны в мировой конфликт на первом его этапе. С другой стороны, к началу прошлого столетия США были связаны тесными экономическими, политическими и культурными узами с великими европейскими державами.

Драматические события в Европе требовали их осмысления в правящей верхушке США. После длительных раздумий и совещаний с политиками и военными Вильсон пришел к выводу, что в настоящий момент Белому дому не нужна решительная победа ни Германии, ни Антанты. В первом случае не только установилось бы господство Берлина во всей Европе, но американцы получили бы реального и очень сильного противника в странах Центральной и Южной Америки, регионе, особо чувствительном для США. Во втором случае, по мнению Вильсона, больше всех выиграла бы Франция, союз с которой никогда не входил в планы США, а также весьма вероятным оказалось бы установление господства самодержавной России над огромным евроазиатским пространством. Поэтому политика Вашингтона в начале мирового конфликта сводилась к тому, чтобы, открыто не поддерживая ни одну из воюющих сторон, в новых благоприятных для страны условиях как можно сильнее укрепить ее промышленный потенциал и извлечь максимум экономической выгоды, выйдя вместе с тем на ведущие роли в мировой политике[177].

Именно стремлением сыграть на противоречиях между великими европейскими державами для укрепления геополитического положения своей страны объяснялось желание Вашингтона исполнить в мировом конфликте роль «честного маклера», и в первые годы войны президент Вильсон начал активно предлагать себя в качестве посредника между враждующими сторонами. Согласись они воспользоваться посредничеством «честного маклера» Вильсона, и Соединенные Штаты моментально оказались бы в центре мировой политики и значительно укрепили бы свой авторитет и влияние. Так что Америкой двигало отнюдь не идеалистическое желание помирить враждующие стороны во имя идеалов гуманизма, скорее речь может идти о целенаправленной и продуманной политике.

В этих условиях в Берлине, не надеясь на сближение с Вашингтоном, вначале пытались сделать все возможное, чтобы не допустить тесного союза Америки с Антантой и превращения США в арсенал и амбар своих противников. Германия сама была необычайно заинтересована в поставках из Соединенных Штатов важных в условиях войны стратегических товаров — прежде всего продовольствия и хлопка. Вот почему в первые годы войны немцы пошли на большие уступки американцам в области ограничения подводной войны и признания миротворческой роли президента Вильсона. Однако такой политики они придерживались недолго.

К концу 1916 года, когда рухнули не только планы блицкрига, но и все попытки немецкого командования решить исход войны при помощи массированного наступления на Западном или Восточном фронте, немецкие стратеги пришли к авантюристическому выводу о возможности за несколько недель при помощи подводной войны поставить на колени Англию и тем самым в короткие сроки завершить военные действия в свою пользу. При этом мнение США, их экономический, военный и людской потенциал в расчет не брались.

К этому времени отношения Вашингтона с союзниками сложились таким образом, что их поражение ставило под угрозу не только экономические интересы США, но и их национальную безопасность. Ни при каких обстоятельствах в 1917 году Белый дом не мог допустить победы Германской империи, это означало бы неприемлемое для США стратегическое изменение баланса сил на международной арене в пользу Центральных держав. Облегчала положение американской администрации и неуклюжая самоуверенная политика рейха. Неограниченная подводная война, которая велась в нарушение ряда международных законов, предусматривающих защиту прав нейтральных государств, была прекрасным поводом для вступления Соединенных Штатов в войну на стороне Антанты. Свою роковую для немцев роль здесь сыграла также и печально известная «Депеша Циммермана», подкрепившая аргументы сторонников немедленного вступления США в войну[178].

К началу 1917 года настроение рядовых американцев вообще существенно изменилось. Попрание немцами нейтралитета Бельгии и Люксембурга, использование ими впервые в мировой практике химического оружия, жестокое потопление пассажирских судов, натравливание на США Мексики и создание разветвленной шпионской сети рейха в Соединенных Штатах — все это привело к тому, что антинемецкими настроениями вслед за правящей верхушкой прониклись и миллионы простых людей. Это также весьма облегчило Белому дому принятие решения о вступлении в войну на стороне Антанты.

На руку сторонникам решительных действий в США сыграли и события февраля 1917 года в России. Многим американским политическим деятелям, воспитанным на принципах Билля о правах, ранее было несподручно объяснять своим оппонентам, почему это вдруг демократической Америке необходимо как можно быстрее прийти на помощь самодержавной России. Теперь же, по словам Вильсона, «великий, великодушный русский народ присоединился во всем своем первозданном величии к силам, борющимся за свободу в мире, за справедливость и мир».

Свержение самодержавия в далекой от США России оказало огромное воздействие на американское общественное мнение и существенно облегчило американскому президенту принятие решения о вступлении в войну. Теперь в глазах американцев новая Россия перестала нести ответственность за национальную и репрессивную внутреннюю политику русского царя и встала в один ряд с демократическими государствами Западной Европы, в отличие от полудикой Османской империи, кайзеровской Германии и монархических Австро-Венгрии и Болгарии, подавлявших любое проявление свободомыслия и национального самосознания.

Окончательно с колебаниями в Белом доме было покончено в марте 1917 года после опубликования т. н. «Депеши Циммермана». Суть этого дела следующая: 16 января 1917 года министр иностранных дел Германии А. Циммерман направил немецкому посланнику в Мексике Экхардру ставшую потом знаменитую на весь мир инструкцию. В ней сообщалось: «Мы намерены 1 февраля объявить неограниченную подводную войну. Несмотря на это, будет сделана попытка сохранить нейтралитет Америки. В случае если нам это не удастся, мы предлагаем Мексике союз на следующих условиях: совместное ведение войны и совместное заключение мира. Широкая финансовая помощь и наше согласие на то, чтобы Мексика вернула себе путем завоевания территории в Техасе, Нью-Мексике и Аризоне…»

Но задолго до этих событий, в августе 1914 года, русские моряки сумели добыть сверхсекретные шифры и коды связи германского генштаба. Наши военные, не задумываясь, поделились своей находкой с британскими союзниками, которые смогли теперь контролировать связь немцев с Американскими континентом. Не стала для них секретом и депеша Циммермана.

После того как 1 марта 1917 года все ведущие американские газеты на первых полосах опубликовали инструкции министра иностранных дел в Германии, для широкого американского общественного мнения это оказалось полным шоком. Даже президент Вильсон, для себя уже решивший вступить в войну на стороне Антанты, поначалу отказался верить в подлинность документа. Лучшего подарка для соответствующей идеологической обработки миллионов американцев, убеждения их в существовании угрозы национальной безопасности Соединенных Штатов и необходимости подключения страны к антигерманской коалиции, лучшего повода для вступления в войну трудно было себе представить. По пацифистам и изоляционистам был нанесен удар такой силы, от которого они больше так и не смогли оправиться.

2 апреля 1917 года президент Вильсон произнес перед членами обеих палат конгресса речь, в которой была объявлена война Германии. Конгресс поддержал президента. Вашингтон впервые за свою историю вступил в большую европейскую политику.

Таким образом, объявление Соединенными Штатами войны Германии отнюдь не было случайным событием. Этот шаг был не чем иным, как закономерным итогом внутри- и внешнеполитического развития США и ознаменовал собой начало превращения далекой заокеанской державы в мирового лидера.

Не подлежит сомнению, что прямое подключение США к Антанте было одним из поворотных моментов в истории Первой мировой войны, во многом предрешившим ее исход. После апреля 1917 года стратегическое положение Берлина начало резко ухудшаться.

Вместе с тем положение на Европейском континенте оставалось столь запутанным, что никто не мог бы с уверенностью предсказать скорую победу какой-либо из противоборствующих сторон. Ситуация вроде бы благоприятствовала Германии; ее войска оккупировали всю Бельгию и значительную часть северных департаментов Франции, Польшу, Литву, часть Латвии и Белоруссии. Сербия и Румыния были разгромлены. Антанта же могла похвастаться только тем, что выстояла и сорвала планы блицкрига, втянув Второй рейх в затяжную войну на выживание. Но в конечном итоге именно этот фактор и сыграл для Берлина роковую роль.

По сравнению с Центральными державами Антанта обладала куда большими людскими, продовольственными, экономическими и финансовыми ресурсами — напомним, что в те годы над Британской империей не заходило солнце, ее территория занимала четвертую часть всей суши, а население подданных британской короны составляло огромную цифру в 419 млн. человек. Плечом к плечу с жителями Великобритании воевали канадцы, австралийцы, новозеландцы, индусы и многие другие народы империи. При полном доминировании на морях английского флота в Западную Европу шли бесконечные караваны судов с аргентинской пшеницей и бразильским мясом. Германия же, как неоднократно отмечалось выше, готовилась не к затяжной, а к молниеносной войне, поэтому не позаботилась о стратегических запасах сырья и продовольствия. А пополнить их было нечем — Центральные державы находились почти в абсолютной блокаде. Связь с внешним миром Берлин мог осуществлять только через нейтральные Голландию, Швецию и Данию, но англичане разрешили этим странам импортировать товары исключительно для их собственных нужд.

С 1915 года население Германии и Австро-Венгрии стало страдать от недоедания, а в 1916 году голод усилился. Благодаря врожденной самодисциплине немцев и высокой организаторской способности руководителей тыла, которые ввели карточную систему и взяли на строгий учет все средства, в 1916 году удалось избежать голодных бунтов, но эти меры лишь отсрочивали катастрофу, а никак не уничтожали ее причину.

Учитывая создавшуюся ситуацию и отсутствие резервов, в Берлине решили активизировать дипломатическую «войну» и расколоть коалицию своих противников, вырвав из рядов Антанты ее наиболее слабое звено-Россию.

Собственно, уже весной и летом 1915 года немцы начали дипломатическое зондирование по поводу возможного заключения сепаратного мира с Россией. Через датского и шведского королей в Петроград из Берлина были посланы ясные сигналы о готовности немцев пойти на мировую при самых благоприятных для России условиях. Инициатива подобных переговоров исходила от канцлера Т. Бетман-Гольвега. Однако российский император оказался верен слову, данному союзникам в сентябре 1914 года, и от ведения каких-либо переговоров с противником категорически отказался. Против переговоров с немцами решительно выступали и члены российского правительства, особенно министр иностранных дел Сазонов.

Сложнее дело обстояло в правящей верхушке Берлина. Еще в последних числах ноября 1914 года здесь развернулась довольно острая дискуссия по вопросу о целесообразности сепаратного мира с Россией.

Начальник германского генерального штаба Фалькенгайн, например, исходил из того мнения, что коль скоро разгромить Францию и осуществить план Шлиффена не удалось, а война на два фронта вступила в затяжную фазу, сепаратный мир с Россией самым благоприятным образом скажется на положении Германии. Его, как и Бисмарка, пугали безбрежная территория России и неисчислимые людские резервы страны. В этих условиях наилучшим решением вопроса для Германии была бы ликвидация протяженного от Балтийского моря до Карпатских гор Восточного фронта и последующая концентрация усилий на Западе[179]. «Россию разгромить невозможно — с ней можно только договориться» — такова была позиция начальника германского генерального штаба.

Есть сведения и о том, что начальник германского штаба был против разгрома России и по политическим соображениям. Он полагал, что второе после русско-японской войны поражение России неизбежно революционизирует страну, что закончится трагедией не только для нее одной. По мнению Фалькенгайна, русский бунт будет представлять сильную опасность для его страны и неизбежно перебросится на Германию[180].

Идею поиска компромисса с Россией поддерживал и министр иностранных дел Германии Ягов[181].

Твердым сторонником скорейшего замирения с Россией был и влиятельнейший морской министр А. Тирпиц. Главным соперником рейха он, безусловно, считал Англию: «политическим мозгом Антанты всегда был Лондон; он же становился все более и ее военным мозгом… В противоположность этому все наши победы над Россией следовало рассматривать как частичные поражения ее, которые должны были послужить к тому, чтобы высвободить наши силы и направить их против главного врага, ибо они делали возможным быстрое заключение сепаратного мира с царем. Никакое расчленение царской империи, которое имели в виду германские дипломаты и демократия, не могли нам помочь, если главный враг оставался для нас недосягаем». «Я не знаю, найдется ли в мировой истории пример большего ослепления, чем взаимное истребление русских и немцев ad majorem glorian англо-саксов», — позднее писал гросс-адмирал Тирпиц в своих воспоминаниях[182].

Несколько отличного мнения придерживался рейхсканцлер Бетман-Гольвег. Он поначалу весьма сдержанно относился к идее возможности заключения сепаратного мира с Россией, полагая, что она еще не готова к взаимопониманию с Германией. Тем не менее, он надеялся, что грядущие победы Гинденбурга и оккупация всей Польши германскими и австро-венгерскими войсками смогут в ближайшем будущем создать основу для «взаимопонимания» между двумя враждующими странами[183]. Например, информируя 24 ноября германское министерство иностранных дел о предложении, сделанном датским королем, канцлер присовокупил: «По моему мнению, ответ должен быть отсрочен до тех пор, пока не наступит решение на Востоке»[184].

Третьей позиции придерживался заместитель министра иностранных дел Германии государственный секретарь А. Циммерман. Впрочем некоторые историки полагают, что за его спиной стоял генерал Людендорф, а дипломат только озвучивал его точку зрения[185]. Государственный секретарь считал, что все немецкие противники, а особенно Англия и Россия, должны быть решительно повержены, в противном случае они будут продолжать представлять постоянную угрозу Второму рейху. Впрочем, он тоже полагал, что основной задачей германской политики является «вбить клин между нашими врагами» и вынудить противников к подписанию сепаратного мира, естественно, на германских условиях. При этом все предложения о заключении подобного мира должны исходить не от Германии, а от ее противников. Наименее опасным врагом Германии Циммерман считал Францию, которая была вынуждена вступить в войну «не по своей склонности». Война во Франции, по мнению заместителя министра иностранных дел, непопулярна и требует многих жертв. Франция вообще держится только благодаря массированной военной помощи Англии и надеждам на русский «паровой каток», который раздавит немцев. Вот почему она доросла до того, чтобы вести с немцами переговоры о мире.

Главными же врагами, по мнению Циммермана, для немцев остаются Англия и особенно — Россия. Соответственно, до тех пор, пока немцы самым решительным образом не рассчитаются с ними, для Второго рейха будет продолжать оставаться угроза для его существования. Исходя из этого, по отношению к Петрограду может быть только сугубо военное решение проблемы. Россия сначала должна быть «поставлена на колени», а затем немцы, используя свое военное преимущество, могут пойти и на кое-какие уступки по отношению к ней — такова была позиция Циммермана.

Кроме того, заключение сепаратного мира с Россией для Германии не может стоять на повестке дня также и исходя из ее союзнических отношений с Австро-Венгрией. По мнению дипломата, вообще «мировая война возникла из-за панславистских устремлений России». В принципе Циммерман допускал возможность заключения сепаратного мира с Россией, но только после того, как будет завоевана Польша, освобождена от русских Галиция и стабилизируется положение на Западном фронте. Но и даже в этом случае, если союзники по антиантантовской коалиции хотят, чтобы «Россия как покровительница славянства получила суровый урок и ее престиж не только среди славянских братьев, но и у всех балканских народов был скомпрометирован», необходимо еще и наголову разбить Сербию.

Более того, сепаратный мир с Россией для Германии нежелателен и в связи с ее отношениями с Турцией. «Турция вступила в войну на нашей стороне потому, что она по праву усматривала в России своего заклятого врага», — считал Циммерман. И, соответственно, замирение с Россией может самым негативным образом сказаться на крепости и монолитности Тройственного союза[186]. Воинственный Циммерман открыто высмеивал миролюбие своих непосредственных начальников. Как-то в сентябре 1914 г., беседуя с главным редактором влиятельной немецкой газеты «Берлинер тадеблат» Т. Вольфом, Циммерман со смехом заявил, что «…есть три меланхолика, которые быстро впадают в депрессию и выступают за примирение с Россией, — это Бетман, Ягов и Штурмм» (В. фон Штурм — помощник госсекретаря по иностранным делам. — В.Ш.)[187]

Таким образом, в конце 1914 г., когда в Берлине впервые в практическую плоскость встал вопрос о возможности начала сепаратных контактов с Россией, ни среди немецких военных, ни в германском правительстве не существовало и какого-либо подобия единства мнений. За начало переговоров был начальник генерального штаба Фалькенгайн и морской министр Тирпиц, но авторитетные генералы Гинденбург и Людендорф, наоборот, выступали за нанесение решительного поражения России и раскол Антанты при помощи вывода дипломатическим путем из войны Франции. Министр иностранных дел Германии Ягов был сторонников начала переговоров с Петроградом, а его заместитель Циммерман поддерживал точку зрения Людендорфа. Глава же кабинета канцлер Бетман-Гольвег занимал по этому поводу сдержанную, колеблющуюся позицию, но все же поддерживал при определенных условиях идею начала секретных переговоров с Россией.

При отсутствии единства в военной и политической верхушке Германии по такому деликатному вопросу последнее слово осталось за кайзером Вильгельмом II. На первых порах кайзер в этой ситуации встал на сторону начальника генерального штаба, и они оба выступили за скорейшее установление неформальных контактов с Петроградом. К тому же и австро-венгерское правительство, и венский двор также довольно однозначно выступили в поддержку этой идеи.

Очередная попытка немцев склонить Россию к заключению сепаратного мира и выходу из войны относится к лету 1916 года, на что были свои причины. Во-первых, брусиловское наступление показало Берлину, что у русских есть еще порох в пороховницах и говорить о разгроме России преждевременно, а во-вторых, в начале 1916 года в России сменилось правительство и во главе его стал Б.В. Штюрмер — остзейский немец, бесцветный политик, придерживавшийся правых взглядов и сторонник мира с Германией.

В Берлине заметили, что в стране заметно уменьшилось влияние тех сил, которые выступали за тесный военно-политический союз с Антантой, зато укрепились сторонники сепаратного соглашения с Германией. Прощупывание новых открывшихся возможностей берлинские стратеги начали летом 1916 года, причем сразу по двум каналам.

В июле 1916 года представитель Штюрмера И.И. Колышко прибыл в Стокгольм для бесед с представителем германского министерства иностранных дел Бокельманом — выразителем интересов промышленного магната Г. Стиннеса. Бокельман сообщил Колышко об условиях, на которых Германия согласна заключить мир с Россией. Эти условия были следующими: включение Курляндии и Эстляндии в немецкие балтийские провинции, присоединение Литвы к Восточной Пруссии, образование независимой и ориентированной на Германию Польши. При этом Россия должна навсегда отказаться от своего влияния на Балканах, хотя и не будет платить репарации.

Тогда же, в июле, и там же, в Стокгольме, произошла встреча немецкого финансиста Ф. Вартбурга с тогда еще товарищем председателя Государственной думы Протопоповым. На этой встрече также обсуждалась возможность заключения мира между Россией и Германией. Вернувшись в Петроград, Протопопов доложил о результатах своих бесед с Вартбургом некоторым членам Думы, а затем был вызван на доклад к Николаю II.

Другим признаком усиления в правительстве прогерманских сил стала отставка убежденного сторонника Антанты Сазонова. Его портфель по совместительству принял Штюрмер. Резко ухудшилось к этому времени и внутреннее положение в стране. Казалось, обстановка для заключения сепаратного мира стала особо благоприятной. Это прекрасно понимали в Берлине. «Россию охватывает усталость, и Германия должна постараться заключить с ней сепаратный мир», — писал в те дни кайзер Вильгельм[188].

Ответственные политики в Берлине в те дни уже были готовы пойти на достойное окончание войны, правда, не знали, как это сделать. Канцлер Бетман-Гольвег и его сторонники собирались вернуться к статусу ante belle (то есть к довоенному положению вещей) с небольшими вариациями — Польшу, по их мнению, надо было вернуть России, Бельгию — освободить и даже пойти на некоторые уступки французам в Лотарингии. Другие германские политики были менее «великодушны», но это уже не играло никакой роли. В Германии к этому времени правил бал тандем Гинденбург — Людендорф, не признававший никаких компромиссов[189].

Под их давлением этих генералов германское правительство 5 ноября 1916 года совместно с правительством Австро-Венгрии заявило о создании «независимой» Польши, включавшей исключительно земли, отвоеванные у российской короны. Это вызвало бурю гнева в России, в том числе и лично у Николая — немцы создали небывалый прецедент и пошли на передел границ, даже не сев за стол переговоров и не разбив своих противников. Если до этого какой-либо компромисс с Германией и был возможен, то теперь исчезла даже гипотетическая вероятность заключения сепаратного мира с немцами. В России резко активизировались сторонники продолжения войны до победного конца. 14 ноября лидер кадетов П.Н. Милюков в Думе обвинил Штюрмера в измене. (В своей ставшей знаменитой речи профессор восклицал после каждой фразы: «Что это? Глупость или измена?») Под давлением национально ориентированных кругов Николай был вынужден снять Штюрмера, на посту председателя Совета министров его заменил А.Ф. Трепов, а министром иностранных дел стал М.Н. Покровский.

Следует особо отметить, что мысли о возможности заключения с Германией сепаратного мира возникали не только в Петрограде, но и в столицах других держав Антанты. Так, лидер британской консервативной партии лорд Г. Ленсдаун, до этого долгие годы занимавший пост министра иностранных дел, выступил перед кабинетом с проектом достижения скорейшего соглашения с противниками. Однако пораженческие настроения на Британских островах были немедленно отвергнуты — там знали, за что воюют. Более того, в стране возникло подозрение, что либеральное правительство Асквита ведет войну не с полным напряжением сил, и в декабре 1916 года он был отправлен в отставку. Место Асквита занял стойкий приверженец войны до победного конца Д. Ллойд Джордж.

Между тем непростая ситуация была и в самой Германии. Вроде бы успех был на ее стороне — войска рейхсвера находились на территории противников, а в декабре 1916 года пал Бухарест. Однако блокада со стороны английского флота свое дело сделала, и в Германии наблюдалась острейшая нехватка самых необходимых для населения товаров, а нормы выдачи продовольствия с каждым месяцем урезались все больше и больше. В народе зрело недовольство, в армии вспыхивали бунты, которые, правда, беспощадно подавлялись. В этих непростых условиях германское правительство решило выступить перед всеми задействованными в конфликте странами с мирным предложением.

Этот шаг германской дипломатии преследовал две далеко идущие цели: в случае вполне вероятного отклонения союзниками по Антанте предложения Германии всем была бы продемонстрирована миролюбивая политика руководства рейха, страстно желающего закончить кровопролитную войну, кроме того, отказ союзников пойти на переговоры послужил бы веским оправданием неограниченной подводной войны, которую вот-вот готовились начать немецкие моряки. Другой же стратегической задачей германского мирного предложения в декабре 1916 года было внести раскол в стан Антанты и заключить сепаратное соглашение хотя бы с одним из воюющих государств.

12 декабря 1911 года кайзер Вильгельм заявил в рейхстаге о готовности Центральных держав начать переговоры с противником. Однако характерно, что, согласившись на переговоры, кайзер ни словом не обмолвился о том, на каких условиях его страна готова их вести. Кроме того, этот демарш был составлен в таких победоносных выражениях, что вряд ли Антанта после него пожелала бы сесть за стол переговоров. Кайзер, например, сказал: «Германия и ее союзники Австро-Венгрия, Болгария и Турция доказали в этой борьбе свою непреодолимую силу. Они одержали большие победы над союзниками, превосходящими их числом и военными материалами»[190].

«Мирные» предложения Германии союзники расценили как попытку внести раскол в их ряды и отклонили все ее положения. А что касается условий, на которых Берлин соглашался сесть за стол переговоров, то они были опубликованы 4 ноября 1919 года Парламентской следственной комиссией при Национальном собрании и вызвали шок у победителей. В декабре 1916 года немцы собирались потребовать присоединить к рейху Литву и Курляндию, образовать вассальную Польшу и аннексировать другие земли России, забрать у Бельгии Льеж и установить опеку над этим государством, отторгнуть от Франции районы Лонгви и Брие, присоединить значительную часть английских и французских колоний. Не меньшие аппетиты были и у германских союзников — Австро-Венгрии, Болгарии и Турции. Так что теперь совершенно очевидно, что «мирное» предложение Германии было, по сути, шумной пропагандистской акцией и лишь в последнюю очередь имело в виду переговоры по заключению справедливого мира.

Буквально через несколько дней после немецкого «мирного» предложения с миротворческим демаршем выступил американский президент Вильсон. Впрочем, он уже давно готовил свое обращение к воюющим сторонам и был крайне недоволен тем обстоятельством, что его опередили немцы.

Президент обратился к воюющим державам 18 декабря 1916 года. Мирная инициатива Вильсона, по сути, представляла собой ноту ко всем участникам войны с требованием определить и публично обозначить цели, которые они преследуют, с тем чтобы «стало возможным их непредвзято сравнить»[191].

Таким образом, перед Антантой лежали два предложения, которые требовали ответа, и он был дан незамедлительно. Немецкое предложение от 12 декабря союзники расценили как военную хитрость, вызванную временными успехами Центральных держав на фронтах. К этому времени в прессу просочились и некоторые предварительные условия, на которых Берлин был готов сесть за стол переговоров. Что же касается предложения Вильсона, то на него союзники отправили ответ 10 января 1917 года. Характерно, что к этому времени немцы в грубой форме уже отвергли все претензии Вашингтона на роль посредника, заявив, что в любом случае мир будет достигнут только путем переговоров между воюющими сторонами.

Ответ союзников заключался в следующем: Антанта потребовала восстановления независимости Бельгии, Сербии и Черногории и возмещения нанесенного им ущерба, эвакуации немцев со всех занятых ими территорий на условиях соответствующих репараций, изгнания турок из Европы, освобождения чехов, румын, итальянцев и южных славян от чужеземного господства.

Таким образом, в конце декабря — начале января 1917 года все противоборствующие стороны вновь провозгласили решимость бороться до победного конца. Результатом этих демаршей, кроме того, стало окончательное решение Соединенных Штатов вступить в войну на стороне Антанты — к этому времени не только отношения Вашингтона с союзниками стали очень тесными, но и немцы не проявили желания принять американское мирное посредничество.

Начало 1917 года ознаменовалось не только вступлением в альянс крупнейшей державы мира, но и Февральской революцией в России, крайне осложнившей ситуацию на Восточном фронте и поставившей под сомнение дальнейшую лояльность Петрограда как надежного союзника. В союзных столицах по-разному отнеслись к свержению самодержавия в России: американцы, как уже отмечалось, ликовали, французы хотели видеть в событиях февраля стремление русских вести войну более эффективно, а англичане надеялись на более рациональную систему государственного правления, способную мобилизовать ресурсы страны на общее для всех демократий дело победы.

Первые заявления нового министра иностранных дел Милюкова свидетельствовали о том, что Россия намерена выполнять все свои союзнические обязательства, а поэтому проблем с признанием нового правительства не возникло: 22 марта все союзные державы признали Временное правительство. События в России, казалось, были под контролем, их развитие не предвещало большой беды.

Между тем в стране царила разруха, под влиянием большевистской пропаганды продолжалось разложение русской армии, уже неспособной к каким-либо осмысленным действиям против врага. В этих условиях в военном и политическом руководстве Германии созрела мысль вновь попытаться заключить с ослабленной внутренними неурядицами Россией сепаратный мир. Помимо этого целью германской политики по отношению к России после февральских событий стало создание в стране обстановки всеобщего хаоса, для чего немецкие стратеги решили поддержать крайне радикальные революционные элементы. Именно с этой целью в апреле 1917 года в Берлине было принято решение переправить в Россию несколько групп большевиков, в одной из которых находился их вождь В.И. Ленин.

Германские политики попытались использовать в своих целях и более умеренных социалистов. Стремясь склонить меньшевиков и эсеров, составлявших в то время большинство в Петроградском совете, к заключению сепаратного мира, по прямому указанию кайзеровского генерального штаба лидер немецких социалистов Ф. Шейдеман принялся за подготовку в Стокгольме международной социалистической конференции. Проведение Стокгольмской конференции было сорвано лишь в результате жесткой политики правительств Англии и Франции по отношению к своим собственным социалистам[192].

Весной 1917 года и в столице союзницы Германии Вене началось интенсивное зондирование поисков мира — внутриполитическая ситуация в этой многонациональной монархии была ненамного лучше, чем в России, а после смерти в конце 1916 года престарелого Франца-Иосифа новый император Карл и его министр иностранных дел граф О. Чернин поняли окончательно, что единственный способ избежать в стране революции — это заключить мир. Летом 1917 года, действуя в интересах Габсбургов, устами папы мирное посредничество воюющим странам предложил Ватикан[193].

Неизвестно, как развивались бы события на дипломатическом фронте Европы дальше, если бы Людендорф не пришел к выводу, что в новых условиях рейху выгоднее не вести переговоры с Россией, а добить ее. Это, по мнению германского высшего генералитета, дало бы возможность колонизировать Россию, за короткое время выкачать из нее все ресурсы, а чуть позднее успешно закончить войну на Западе.

Мнение Людендорфа оказало решающее влияние на кайзера, и тот снял с поста канцлера сторонника компромисса Бетман-Гольвега, назначив его преемником Г. Михаэлиса — марионетку Людендорфа.

Собственно, Вильгельм и раньше не отрицал необходимости военного разгрома России. Еще 20 апреля на совещании в Бад-Кройцнахе он заявил: «Если ожидаемая дезинтеграция России не даст искомых результатов, их следует достичь с помощью оружия»[194]. Так закончилась еще одна попытка достичь спасительного мира.

Между тем внутренний кризис в России нарастал не по дням, а по часам. Его итогом стал захват в октябре 1917 года власти большевиками во главе с Лениным, которые в марте 1918 года заключили с немцами сепаратный мирный договор в Брест-Литовске. Таким образом, Россия вышла из войны, и Восточный фронт был ликвидирован.

Незадолго до подписания сепаратного мира в Бресте американский президент Вильсон выступил со своим планом прекращения кровопролития и послевоенного устройства мира — знаменитыми четырнадцатью пунктами. Это был своеобразный ответ на вызовы, брошенные Октябрьской революцией. В 1-м пункте американской программы мира содержалось осуждение тайной дипломатии, что было серьезным ударом не только по планам Центральных держав, но и Антанты. Столь смелое заявление со стороны США не было удивительным: сами американцы не участвовали ни в одном договоре, и Вильсон хотел в корне изменить характер международной дипломатии, чтобы повысить роль своей страны на мировой арене. Во 2-м пункте заявлялось о свободе морей, что шло вразрез с гегемонией Британии на море, а 3-й требовал снятия всех ограничений в международной торговле. Это объяснялось просто: флот Америки рос, самой промышленно развитой стране мира нечего было бояться конкурентов, а открытие рынков других стран сулило американцам невиданные дивиденды.

4-й и 5-й пункты программы Вильсона также вполне объяснимы с точки зрения американских интересов: в них говорилось о всеобщем разоружении и урегулировании всех колониальных споров. Колоний у США почти не было, а, имея в соседях Канаду и Мексику, Вашингтону было просто говорить о разоружении. В 6-м пункте, особенно важном для России, Вильсон потребовал полной эвакуации с ее территории иностранных войск и пригласил ее стать членом будущей международной организации. В остальных пунктах содержались требования свободного развития для народов, населявших Австро-Венгрию. В заключительном 14-м пункте Вильсон призвал к созданию некой международной организации, призванной решать все спорные вопросы мирным путем.

Программа Вильсона стала важным событием в международной дипломатии и получила широкий резонанс во всем мире. 14 пунктов напечатали даже большевистские «Известия». Ее, безусловно, можно расценить как шаг американцев навстречу России, что особенно было заметно на фоне заявлений лидеров Англии и Франции. Многие положения программы Вильсона по новому мироустройству впоследствии легли в основу Версальского мирного договора.

Тем не менее под нажимом Ленина Советская Россия подписала сепаратный мирный договор с Германией и ее союзницами. Условия этого договора для страны были катастрофичны — Россия потеряла 2 млн. кв. км своей территории, на которой проживала треть ее населения — 62 млн. человек. Ликование в Берлине по этому поводу было безмерным. Казалось, используя безграничные материальные ресурсы России, немцы вот-вот одержат победу и на Западе.

Но счастье длилось недолго — как часто бывает в истории, победителей погубила жадность. Для того чтобы контролировать обширные территории бывшей Российской империи от Финляндии до Закавказья, для охраны завоеванного, по самым скромным подсчетам, немцам требовалось не менее миллиона солдат. Это были те самые солдаты и офицеры, которые могли решить судьбу немецкого наступления на Западном фронте. Таким образом, Германия подавилась своей добычей.

Для Антанты в Брестском договоре был и еще один позитивный момент: видя, как поступают в Берлине с поверженным противником, народы Франции и Англии, не пожелав разделить судьбу русских, еще сильнее сплотили свои ряды в борьбе против общего противника. Сделали свои выводы и в Соединенных Штатах. После подписания Брестского мира президент Вильсон окончательно потерял надежду на победу демократической оппозиции в Германии и пришел к заключению, что Второму рейху может противостоять только грубая сила.

Начиная с весны 1918 года США стали играть все большую роль в военных усилиях Антанты, оказывать все более заметное влияние на ход военных действий. Из-за океана во Францию и Англию всевозрастающим потоком шли амуниция, продовольствие, сырье, а главное, свежие, не уставшие от четырехлетней окопной жизни, хорошо обмундированные солдаты и офицеры. И это в то время, когда в странах антиантантовской коалиции свирепствовал голод, а людские и материальные ресурсы находились на грани полного истощения.

Оправившись от немецких ударов весной 1918 года, 18 июля на участке фронта между реками Эн и Марна союзные войска перешли в наступление. 8 августа начался решительный штурм, и английские танки прорвали оборону рейхсвера. На следующий день в атаку пошли французы. Западный фронт начал рушиться.

13 августа в бельгийском курортном городке Спа собрались кайзер, канцлер, министр иностранных дел и генеральский тандем Гинденбург — Людендорф. Все находились в крайне подавленном состоянии. На следующий день к немцам присоединились их австрийские союзники во главе с императором Карлом. Ввиду создавшегося положения на фронте кайзер предложил начать через голландскую королеву переговоры с Антантой о заключении мира.

В ночь на 5 октября новый глава немецкого правительства принц Макс Баденский направил телеграмму с просьбой о перемирии на имя американского президента. Берлин соглашался начать переговоры на основе 14 пунктов Вильсона.

В свою очередь, союзники отказались вести сепаратные переговоры отдельно с Австро-Венгрией, чем ускорили ее развал. Армия бросала фронт, Чехословакия заявила о своей независимости, а Венгрия отделилась от Австрии и превратилась в самостоятельную республику. Так прекратила свое существование империя Габсбургов, а после того, как 30 октября запросила мира Турция, Германия оказалась одна. Положение Берлина стало безнадежным. Оно усугублялось и внутренними беспорядками в стране: 4 ноября восстали моряки в Киле, а на следующий день рабочие и матросы захватили власть в Любеке, Гамбурге и Бремене.

До краха Второго рейха оставались считаные часы.

Крах Второго рейха

Последнее наступление рейхсвера — «Вторая Марна» — «Черные дни» Германской империи — Сен-Миельская операция американской армии — Развал немецких вооруженных сил — Капитуляция союзников Германии — Крах неограниченной подводной войны

Ликвидация Восточного фронта и сепаратный Брестский мирный договор коренным образом изменили ситуацию на фронтах мировой войны. Отныне Германия, Австро-Венгрия и Турция, державшие ранее против России значительную часть своих вооруженных сил и техники, получили возможность использовать их на Западном и других фронтах. Оккупация, западных территорий Российской империи и Закавказья не требовала от немцев больших воинских контингентов и техники, а в оккупационных частях служили, как правило, солдаты старших призывов или в прошлом тяжелораненые.

В начале 1918 года союзники по Антанте, уже без России, имели 274 дивизии, Центральная коалиция могла выставить 275. Еще 86 дивизий немцев и их союзников находились на западных территориях России, а 9 — на Кавказе. Однако это равенство было кажущееся: мобилизационные возможности Антанты значительно превосходили возможности в этом плане Четверного союза: Франция и Великобритания стали активно призывать в свои вооруженные силы военнообязанных в колониях и доминионах.

Нельзя сбрасывать со счета и то, что к этому времени существенно увеличился поток американских войск и различных военно-стратегических грузов, прибывавших в Европу во все больших размерах. Если в конце декабря 1917 года численность американских солдат во Франции составила 180 тыс. человек, то в марте 1918 года превысила 320 тыс. Однако ввиду недостаточной подготовленности личного состава лишь одна дивизия США численностью в 27 тыс. человек находилась весной 1918 года на фронте, тем самым лишь символизируя участие своей страны в войне[195].

В январе 1918 года государства обеих коалиций встали перед проблемой скорейшего окончания войны. Но в особенно острой форме этот вопрос касался Германии и ее союзников — им все труднее было обеспечить фронт даже самым необходимым. Так, части рейхсвера фактически были поделены на три категории: из 244 дивизий 56 считались ударными, остальные — ограниченного действия или пригодными лишь для обороны. В резерве осталось всего 950 тыс. человек, способных встать под ружье. В тылу положение было еще более плачевным — все попытки эффективно наладить вывоз продовольствия и вооружения из России потерпели крах из-за хаоса в нашей стране. Тиски блокады все теснее сжимали горло бюргеров: в стране появились зловещие признаки голода. Пока США еще не успели перебросить в Европу основную часть своих войск, Людендорф настаивал на решительных наступательных действиях Германии на Западном фронте[196].

13 февраля 1918 года Гинденбург на совещании высшего военного и политического руководства Германии в Хомбурге разъяснил стратегические планы своего командования: «Нанесение решительного удара на Западе представляется самой огромной военной задачей». Он отдавал себе совершенно ясный отчет в том, что основная тяжесть военных действий в 1918 году ляжет на плечи самой Германии, поскольку все ее союзники исчерпали свои ресурсы. От них в новой военной кампании требовалось только одно — держать оборону на своих фронтах в Италии, на Балканах и Месопотамии до полной победы германской армии на Западном фронте. После капитуляции России и ликвидации Восточного фронта такая задача берлинским стратегам виделась вполне реальной[197].

Но и для высшего командования Антанты выход России из войны сделал самоочевидным, что на Западном фронте в самое ближайшее время развернется решительное германское наступление. В соответствии с этим непреложным фактом союзники строили свои стратегические планы на 1918 год.

Для более эффективного управления войсками Антанта произвела реорганизацию своего верховного командования. Первый шаг к его объединению был сделан еще на союзной конференции в Рапалло, близ Генуи, 6-7 ноября 1917 года, где было решено образовать Высший военный совет союзников. Членами его стали главы правительств и представители генеральных штабов Британии, Франции, Италии и США. В конце января 1918 года в Версале состоялось заседание этого совета, который принял план союзных действий на открывавшуюся военную кампанию. В основу его легли идеи, высказанные начальником Генштаба французской армии генералом Ф. Фошем, который полагал, что сильного германского наступления на Западном фронте надо ожидать уже в начале 1918 года, а потому союзникам первым делом следует подготовиться к надежной обороне.

Мощное германское наступление, как и следовало ожидать, началось на Западном фронте, где были сосредоточены 194 немецкие дивизии, объединенные в четыре группы армий под командованием кронпринца Руппрехта, кронпринца Вильгельма, генерала М. фон Гальвица и герцога Альбрехта. Общая численность немецких войск на Западном фронте составляла к началу наступления около 4 млн. человек. Они имели более 15 тыс. артиллерийских орудий, около 3 тыс. самолетов и 10 танков. Этим германским силам противостояли 176 пехотных и 10 кавалерийских дивизий стран Антанты, основу которых составляли французские войска. Силы союзников насчитывали около 5 млн. человек, около 16 тыс. артиллерийских орудий, свыше 3800 самолетов и более 800 танков[198].

Главный удар немецкое командование решило нанести между Краузилем и Ла-Фером силами трех армий — 17, 2 и 18-й, надеясь здесь прорвать неприятельскую позиционную оборону. К середине марта на фронте наступления шириной в 70 км были сосредоточены 62 германские дивизии и примерно 6 тыс. орудий. Войскам предстояло наступать тремя эшелонами.

Против немцев на участке от Краузиля до Ла-Фера оборонялись 3-я и 5-я британские армии, которые имели в своем составе 32 пехотные и 3 кавалерийские дивизии, 216 танков, около 3000 орудий и около 500 самолетов[199]. Таким образом, на участке прорыва германскому командованию огромными усилиями удалось создать почти двукратное превосходство в силах и средствах над англичанами.

Сражение началось в 4 час. 40 мин. утра 21 марта 1918 года. Внезапно, еще в полной темноте, немцы открыли беглый огонь по английским позициям всей мощью артиллерийских батарей и минометов. В самом начале огневого шквала оборонявшиеся британцы понесли большие потери. Ровно через пять часов, в 9 час. 40 мин. в тумане в атаку под прикрытием огневого вала двинулась немецкая пехота.

В первый день наступления немецкое командование не выполнило задачу осуществить прорыв передовой линии обороны и захват артиллерийских позиций англичан. 17-й и 2-й германским армиям удалось вклиниться в оборону противника лишь на 2-4 км, а 18-й армии — на 6-7 км. Наступавшим удалось захватить всего 138 английских орудий, а остальные были своевременно оттянуты на вторую позицию.

К концу третьего дня наступления успешнее всех продвигалась вперед 18-я германская армия, которая углубилась в английскую оборону на 20 км. Она полностью прорвала тактическую зону обороны 5-й британской армии и, продвигаясь вперед, форсировала реку Сомму и канал Кроза. Тем самым положение 5-й английской армии стало угрожающим. Тогда британский главнокомандующий фельдмаршал Д. Хейг забил тревогу, обратившись за помощью к союзникам. Французские дивизии, перебрасываемые к участку прорыва на автомобилях, стали с ходу вступать в сражение[200].

В ходе своего наступления немцы активно использовали и новые виды артиллерийского вооружения. 23 марта 1918 года в 7 час. 15 мин. утра весь Париж содрогнулся от мощнейшего взрыва на набережной Сены. Еще через 15 минут на улице Карла V произошел второй взрыв такой же невиданной силы. Парижане уже испытали на себе, что значит бомбардировка с аэростатов и дирижаблей, однако на сей раз случилось весьма необычное. Жители французской столицы находились в недоумении. Взрывы, тем не менее, продолжались весь день, а всего их было 21. В ходе этого обстрела 15 человек погибло и ранено — 36. На следующий день улицы Парижа опустели, а часть жителей в панике бросилась на вокзалы и устремилась спасаться в провинцию.

Специалисты сразу поняли, что город подвергся обстрелу из какой-то новой сверхмощной пушки. По прохождению снарядов к цели они определили направление, откуда ведется стрельба, и вскоре французские летчики обнаружили в лесу юго-западнее Лиона три немецкие железнодорожные установки. Они находились на расстоянии 125 км от Парижа глубоко в немецком тылу и были столь огромными, что единственной, способной хоть как-то им противостоять, оказалась морская пушка на железнодорожном транспортере. При этом в пределах досягаемости французов оказалась только одна немецкая установка. Французам удалось подвезти свой транспортер к немецким позициям со стороны холма, прикрывавшего от прямого наблюдения. А для того чтобы ввести в заблуждение немецкие звуковые пеленгаторы, на расстоянии нескольких сот метров от основной установки разместили еще две пушки меньшего калибра, которые начали стрельбу на несколько секунд раньше.

Корректировка огня осуществлялась с помощью аэропланов. К концу дня ближайшая немецкая установка была уничтожена, остальные не пострадали и продолжали обстрел Парижа. Всего немцы провели три серии этого обстрела: с 23 марта по 1 мая, с 27 мая по 11 июня и с 15 июля по 9 августа 1918 года. Не только парижские обыватели, но и все специалисты-артиллеристы были ошеломлены этими событиями.

Свои сверхдальнобойные пушки немцы изготавливали из 381-мм (15-дм) длиной 45 калибров (17,1 м). Ствол рассверливали и вставляли длинную внутреннюю трубу, выступавшую на 12,9 м. Таким образом, общая длина пушки составляла 30 м. Живучесть ствола при каждом калибре не превышала 50 выстрелов. После того как орудие делало 50 выстрелов, его снимали, отвозили на завод, рассверливали до следующего калибра и устанавливали снова на транспортер. Суммарная живучесть ствола составляла 150 выстрелов. Немцы изготовили три железнодорожных транспортера, способных нести такую пушку. Главная балка опиралась на четыре тележки. Стрельба производилась с бетонного основания, верхняя часть которого имела возможность вращаться.

Дистанция стрельбы 125 км открывала новые возможности железнодорожной артиллерии и многим не показалась предельной. Первая мировая война резко отличалась от всех предыдущих войн по своим масштабам — армии могли сражаться лишь при условии подвоза с тыла огромного количества боеприпасов, продовольствия и других ресурсов. Поэтому большое значение приобретал обстрел портов, железнодорожных узлов и промышленных центров. Дальнобойная артиллерия, по мнению некоторых специалистов, стала не только мощным средством наступления и обороны, но и должна была превратиться в оружие устрашения. Именно эту цель и преследовало германское командование, разрабатывая план бомбардировки Парижа. Хотя с экономической и военной точек зрения изготовление подобных сверхдальнобойных пушек крайне невыгодно.

26 марта немецкие войска, наступавшие в Пикардии, вынудили обескровленную 5-ю британскую армию отойти к побережью Северного моря, а 6-ю французскую — к Парижу. Таким образом, на стыке двух союзных армий образовался разрыв шириной в 15 км, открывавший прямую дорогу к Амьену, до которого оставалось всего 35 км. Именно в этот день Фошу поручили «координировать действия союзников на Западном фронте». Еще через некоторое время английское, французское и американское правительства доверили Фошу и общее руководство военными операциями.

Получив звание маршала Франции и став Верховным главнокомандующим стран Антанты, Фош стал проводить в жизнь свои стратегические идеи. Суть их заключалась в активном, контратакующем противодействии наступлению Германии на Западном фронте. Прежде всего началось претворение в жизнь тактики «измора» немецкой военной машины.

26 марта Фош приказал 5-й британской и 1-й французской армиям сконцентрироваться близ Амьена и усилил их своими резервами. Кроме того, британские дивизии южнее Соммы, понесшие большие потери в боях, были заменены французскими. Через два дня Людендорф был вынужден прекратить наступление севернее Соммы. Теперь все усилия немцы перенесли на юго-западное направление.

Однако темп наступления трех германских армий заметно снизился, а бои стали приобретать местное значение. Под вечер 5 апреля был отдан приказ о прекращении наступления по всему фронту. Тем не менее, немецкие армии «вдавили» фронт союзников на 60 км, хотя прорвать его так и не смогли. В этом сражении приняло участие 90 германских, 46 английских и 40 французских дивизий. Потери союзников составили 212 тыс. человек, а немецких войск — 240 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными.

Несмотря на неудачу, германское командование продолжило наступательную операцию в Пикардии крупным атакующим ударом во Фландрии 9-29 апреля 1918 года. Здесь удар вновь наносился силами 4-й и 6-й германских армий против англичан — их 2-й и 1-й армий. Однако во Фландрии повторилась та же картина, что и в Пикардии. Сначала германские войска ценой больших потерь потеснили англичан и в ходе сражения разбили две дивизии участника Антанты с марта 1916 года — Португалии. Но пришедшие на помощь французские резервы достаточно быстро восстановили линию обороны. Под ударами контратакующих союзников германское наступление слабело с каждым днем и, наконец, полностью приостановилось. Общие потери сторон составили почти 200 тыс. человек.

В конце мая немцами была проведена еще одна наступательная операция на реке Эне против 6-й французской армии. Наступавшим германским войскам вновь удалось добиться успехов в первые дни операции — атакующие немецкие войска вклинились в оборону французов на 20 км. Поначалу французская оборона и артиллерия оказались полностью надавленными шквалом артиллерийского огня и газами тысяч химических снарядов германцев.

Наступательная операция на реке Эне планировалась как вспомогательная. Ее задачей являлось отвлечение союзных резервов из Фландрии и Пикардии. Эта цель германским командованием была достигнута — на берега Эны к месту прорыва фронта были переброшены 10 пехотных и 3 кавалерийские дивизии 5-й французской армии[201].

Однако отвлекающая операция с ограниченными целями имела такой успех, что командование рейхсвера решило продолжить ее и поставило новую задачу — продвинуться как можно дальше в направлении Парижа.

28 мая завязались бои за город Суассон, который пал в ту же ночь. На участке между рекой Эной и Реймсом 6-я французская армия отступила с укрепленных позиций. Теперь позади нее остались только передовые линии укреплений столицы Франции. Немцы начали обстреливать город из дальнобойных орудий и подвергать его ночным налетам бомбардировщиков. За пять дней на Париж и его пригороды упало 47 бомб, которые большого материального ущерба не причинили, но вызвали панические настроения среди местного населения.

С целью закрыть прорыв и защитить столицу в район сражения из Северной группы союзных армий перебросили еще 10 пехотных дивизий, а из резервных сил — 4 пехотные дивизии и кавалерийский корпус[202]. Однако эти войска не смогли подойти одновременно. 30 мая германское командование попыталось расширить фронт наступления, но безуспешно. 5 июня оно было прекращено. До Парижа немцам оставалось пройти всего 70 км. Потери сторон вновь оказались значительными: у союзников 127 тыс. человек, у немцев — 98 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными.

Несмотря на ряд успехов в ходе наступательных операций, положение Германии на Западном фронте летом 1918 года стало ухудшаться. Ее военный потенциал с каждым днем неуклонно истощался. Рейхсвер спешно пополнялся выписанными из госпиталей и «салагами» призыва 1920 года. Но и этих пополнений не хватало. В этих условиях Австро-Венгрия перебросила на Западный фронт несколько своих пехотных дивизий, но их качество было плачевным: несколько сотен солдат 106-й австрийской дивизии прибыли во Францию босиком, у этой дивизии не было даже ни одного орудия. Но еще больше тревожило командование моральное состояние немецких и австро-венгерских войск, которое все более ухудшалось. Положение Антанты было несравненно лучше: начался непрерывный приток американских войск, военной техники, боеприпасов.

В последней попытке спасти ситуацию германское командование запланировало еще одну крупную наступательную операцию — на реке Марне. После этого оно собиралось нанести новый удар по британским войскам во Фландрии. К операции привлекались три армии из группы армий кронпринца Вильгельма — 7, 1 и 3-я, всего 48 пехотных дивизий. Наступление, назначенное на 15 июля, для поднятия морального духа войск было названо в приказах командования «сражением за мир»[203]. Ставка вновь была сделана на сильную артиллерийскую подготовку и внезапность удара атакующей пехоты. Однако воздушная разведка союзников смогла установить место готовящегося прорыва фронта, а попавший в плен немецкий офицер на допросе назвал точную дату готовящегося наступления — 15 июля.

Французы смогли хорошо подготовиться к ожидаемому наступлению противника. Основная масса войск с первой линии обороны была отведена в глубину, а в передовых окопах оставались только пулеметные расчеты и боевое охранение. Вся окружающая местность была заражена отравляющими веществами. Назад была оттянута и артиллерия, которая покинула передовые батарейные позиции. В итоге передовые позиции, на которые обрушивалась вся тяжесть артиллерийской подготовки, по существу оказались оставлены оборонявшимися французскими войсками.

В 4 час. 50 мин. немецкая пехота начала штурм французских передовых позиций. Однако немецкие войска встретили ожесточенное сопротивление французов. Наступление застопорилось. Только 7-й армии удалось продвинуться вперед на 6-8 км. Но и ее наступательный порыв быстро иссяк, поскольку авиация союзников воспрепятствовала переправе через реку Марну большей части артиллерии армии. Без артиллерийской поддержки успешно наступать немецкая пехота оказалась не в состоянии. За три дня боев немцы потеряли 50 тыс. человек, союзники немного больше. Германское командование было вынуждено отдать приказ о прекращении наступательной операции. В ночь на 21 июля 7-я немецкая армия отошла на северный берег Марны. Провал крупного наступления на Марне означал крах стратегического плана высшего командования Германии вывести войну из позиционного тупика и добиться если не победы, то хотя бы такого успеха, который позволил бы Берлину заключить с Антантой «почетный мир».

В то время как союзные армии отражали натиск немцев, маршал Фош готовился перейти в решительное наступление. Летом соотношение сил на Западном фронте окончательно переменилось в пользу союзников. К середине июля у них было 200 пехотных и 10 кавалерийских дивизий, 19 804 артиллерийских орудия (из них 8323 большой и особой мощности), 5400 самолетов и 1500 танков. Общая численность личного состава армий Антанты определялась в 3,6 млн. человек, почти половину из них составляли французские войска. Германия на Западном фронте имела 209 пехотных дивизий, 18 100 артиллерийских орудий (из них 7300 большой и особой мощности), 3000 самолетов и 3,3 млн. человек, танков у немцев почти не было, а их резервы были равны почти нулю[204].

В соответствии с планом Фоша было решено нанести удары в оба фаса Марнского выступа. Наступать предстояло 10, 6 и 5-й французским армиям. На участке прорыва в 50 км шириной маршалом было сосредоточено 25 пехотных и 3 кавалерийские дивизии, более 2 тыс. орудий и 500 танков.

«Вторая Марна» началась 18 июля в 4 час. 35 мин. с сильной артиллерийской подготовки. После этого французская пехота при поддержке танков пошла в атаку, следуя за огневым валом. Внезапность наступления оказалась полной, и немецкие войска, застигнутые врасплох, за утро отступили на 4-5 км. В 7 час. 50 мин. утра на поддержку 10-й французской армии, которая наносила главный удар, в воздух было поднято 400 самолетов, а тылы противника подвергнуты бомбардировке с воздуха[205].

Немецкий фронт на Марнском выступе был сотрясен мощным контрударом французских армий. 19 июля в наступление перешли 5-я и 9-я французские армии. 2 августа французы заняли Суассон, а еще через два дня контрнаступление Антанты на Марне победно завершилось. Таким образом, германская угроза Парижу была ликвидирована. Фронт отодвинулся от столицы Франции на 40 км. Потери союзников в этой операции составили 101 тыс. человек, а немцев — 60 тыс. человек.

Успех в сражении на Марне дал возможность командованию Антанты провести еще ряд наступательных операций против противника, чтобы ликвидировать в линии Западного фронта те выступы, которые противник захватил в начале 1918 года. Германское же командование пока еще не представляло всей серьезности своего положения и рассчитывало при первом же удобном случае снова перейти в наступление. Командующие группами армий даже получили соответствующую директиву.

Первой наступательной операцией союзников стала Амьенская. К ней привлекались 4-я британская, 1-я и 3-я французские армии под общим командованием британского фельдмаршала Хейга. Ударная группировка на участке прорыва состояла из 17 пехотных и 3 кавалерийских дивизий, 2684 артиллерийских орудий, 511 тяжелых и средних танков, 16 бронеавтомобилей и около 1000 самолетов. На Амьенском участке Западного фронта немцы сосредоточили 7 пехотных дивизий, 840 орудий и 106 самолетов. Союзники под Амьеном имели трехкратное превосходство в силах, подавляющее — в артиллерии и авиации и полное — в танках.

Именно тогда — 8 августа 1918 года и наступил «Черный день» Второго рейха. В 4 час. 20 мин. союзная артиллерия открыла невиданный по мощности огонь по неприятельской обороне. Под прикрытием огневого вала в атаку двинулись дивизии 4-й британской армии в сопровождении танковой армады, насчитывавшей 415 машин.

Это наступление стало полной неожиданностью для противника. Бесчисленные разрывы в тумане химических и дымовых снарядов накрыли поле битвы перед окопами оборонявшихся немцев. Из тумана и дыма неожиданно возникли огромные танки, которые вскоре продвинулись до линии дивизионных штабов. Телефонная связь между ними прервалась, германские пехотинцы в панике оставляли окопы. Система обороны германских войск оказалась в результате этого дезорганизованной уже в самом начале наступления британцев. Тем не менее союзное командование методично наращивало силу удара. К полудню атакующие достигли третьего рубежа обороны, продвинувшись на 11 км. За один день 8 августа немецкие войска потеряли 27 тыс. человек убитыми и пленными, около 400 орудий, а также большое количество различного военного имущества[206]. Амьенская операция завершилась 13 августа.

Именно Амьен окончательно закрепил стратегическую инициативу на Западном фронте за Антантой. День 8 августа 1918 года, по признанию Людендорфа — «самый черный день германской армии в истории мировой войны»[207].

Амьенская победа дала возможность Антанте провести более широкие наступательные операции и окончательно вытеснить противника на «линию Зигфрида». В июле численность американских войск во Франции превысила 1 млн. человек и продолжала расти, а 10 августа три американских корпуса под командованием генерала Дж. Першинга заняли выступ фронта к югу от Вердена.

12 сентября 1-я американская армия начала Сен-Миельскую операцию. На фронте наступления в 64 км американцы сосредоточили 17 пехотных дивизий, 2900 орудий, 273 танка и 1100 самолетов. Наступавшим противостояли 7 сильно потрепанных дивизий противника, причем одна из них была австро-венгерская, при 560 орудиях и 200 самолетах.

Победа в сражении вновь оказалась на стороне Антанты. За четыре дня боев немцы потеряли 16 тыс. человек пленными и более 400 орудий. Потери 1-й американской армии составили всего 7 тыс. человек. Сен-Миельская операция стала первой, в которой американские войска в мировой войне действовали самостоятельно.

В начавшемся вскоре генеральном наступлении союзников принимали участие две армии США численностью 1,2 млн. солдат и офицеров[208]. Военно-стратегическая обстановка на Западном фронте позволила союзному командованию перенести это запланированное наступление с 1919 на осень 1918 года. Уже тогда силы Антанты на западноевропейском театре военных действий имели подавляющее превосходство над противником: 211 пехотных и 10 кавалерийских дивизий против 190 германских пехотных дивизий. Германское же командование теперь думало только об обороне: шло строительство трех укрепленных позиций от берега Северного моря до реки Маас для усиления «линии Зигфрида», приводились в порядок пограничные крепости в Эльзасе и Лотарингии.

Маршал Фош решил нанести новый удар на огромном северном и центральном участке Западного фронта в 420 км, поставил задачу своим войскам вступить в Бельгию и освободить оккупированную французскую территорию. План Фоша предусматривал несколько мощных ударов по сходящимся направлениям, при этом особые надежды возлагались на наступление 1-й американской и 4-й французской армий на западном берегу реки Маас.

Наступление союзников началось утром 26 сентября после мощной артиллерийской подготовки. Оборонявшиеся германские войска, получив лишь небольшие подкрепления, оборонялись стойко, и наступавшие продвигались вперед только после организованного отхода немцев. Маас-Аргоннская операция длилась 18 дней и закончилась 13 октября. Союзники продвинулись всего на 5-12 км.

Тем временем Фош, прекрасно знавший об отсутствии у противника резервов, одновременно наступал в районе города Камбре силами 1-й и 3-й британских армий. Его атака началась 27 сентября после ночной бомбардировки германских позиций. Действия англичан оказались удачными — в первый же день они продвинулись вперед на 6 км. Вскоре британские войска форсировали реку Шельду и завязали бои за Камбре, который был ими быстро занят. Затем атаку начали с юга соседние 4-я британская и 1-я французская армии. К исходу дня 30 сентября «линия Зигфрида» была прорвана на 30 км в ширину и на 11 км в глубину.

28 сентября последовало наступление самой северной группировки союзников — Фландрской, левый фланг которой упирался в морское побережье. После перехода в наступление 1-й и 2-й британских армий в Арденнах и удара фландрской группировки союзников германские войска с 2 октября начали повсеместный отход с «линии Зигфрида». Во многих местах такой отход был дезорганизованным, поскольку командование в ходе отступления теряло управление войсками. 14 октября армии Антанты повели наступление уже по всему фронту от берега Северного моря до реки Маас, редко где встречая организованное сопротивление немцев. Линия фронта, которую удерживали немецкие войска, к концу октября фактически развалилась. Германская кайзеровская армия перестала существовать.

7 ноября 1918 года между германской делегацией под руководством М. Эрцбергера и союзным командованием в лице генерала Фоша в штабном вагоне на станции Ротонд в Компьенском лесу начались переговоры о перемирии. По условиям союзников, в течение 15 дней немцы обязывались очистить все оккупированные территории и передать победителям большую часть вооружения. Почти весь немецкий флот также передавался союзникам, а блокада Германии сохранялась. Германия должна была также отказаться от Брестского и Бухарестского договоров. Перед берлинским руководством ставились и другие условия, а на ответ давалось 72 часа.

Находясь в безвыходном положении, 11 ноября немцы приняли условия перемирия. В 11 часов дня 11-го числа 11-го месяца 1918 года в Компьенском лесу грянул 101 залп артиллерийского салюта. Это были последние выстрелы Первой мировой войны.

Так же печально для Берлина и его союзников в 1918 году развивались события и на других фронтах мировой войны, в первую очередь на Салоникском. Согласно декабрьским директивам Высшего военного совета Антанты от 1917 года, ее войска там должны были оставаться пассивными вплоть до мая 1918 года. Командующий фронтом генерал Гийома рассчитывал начать наступление не ранее осени. Но вскоре обстановка изменилась: в связи с подготовкой полномасштабного наступления на Западном фронте немцы перебросили туда из Македонии практически все свои боеспособные соединения и резервы. Таким образом, болгарская армия на Салоникском фронте была предоставлена собственным силам, и с конца 1917 года она стала быстро революционизироваться.

14 апреля генерал Гийома получил от Фоша предписание принять все возможные меры, чтобы сковать силы противника на Балканах и не допустить их переброску во Францию. В мае действия союзников оживились. После ожесточенных двухдневных боев 30 мая греческие войска, поддержанные французской артиллерией, овладели высотой Яребично, после чего 1700 болгарских солдат — основная масса находившихся здесь войск сдалась в плен. Этот успех поднял боевой дух греческой армии[209].

На Балканах ко второй половине 1918 года войска союзников занимали фронт протяженностью в 350 км и насчитывали 29 дивизий — всего 619 тыс. человек, 2069 артиллерийских орудий, 2682 пулемета, 200 самолетов и 47 эскадронов конницы. Общая численность войск Четверного союза на Салоникском фронте составляла около 600 тыс. человек. Причем состояли они из болгар, немцев было только 30 тыс. штыков. Они располагали 1850 орудиями, 2539 пулеметами, 80 самолетами и 26 эскадронами конницы[210]. Таким образом, войска Антанты имели незначительное превосходство в живой силе и подавляющее — в технике.

Но армии Четверного союза занимали укрепленные оборонительные позиции, захват которых требовал сосредоточения немалых сил и средств. Особенно надежно был укреплен центральный участок фронта против сербских войск, где находились высокие горы. Противник расположил в горах артиллерию и контролировал все подступы к ним. Болгаро-германское командование менее всего ожидало нападения на этом участке фронта. Между тем именно здесь и было выбрано направление главного удара по смелому плану начальника штаба сербского верховного командования воеводы Ж. Мишича.

Оборону болгар намечалось прорвать в районе восточнее реки Черны силами шести сербских и двух французских дивизий. Целью этих ударов было уничтожение 1-й и 11-й армий противника, после чего следовало развить успех в направлении Скопье — София.

Операция союзных войск началась 14 сентября в 8 час. утра артиллерийской подготовкой по всему фронту. В ходе ее была разрушена первая линия окопов противника, повреждены телефонные линии между болгарскими штабами и передним краем, уничтожены многие укрытия, наблюдательные пункты, открылись широкие проходы в заграждениях.

15 сентября в 5 час. 30 мин. две французские и одна сербская дивизии перешли в наступление в районе горного массива Ветерник. К вечеру оборона противника была прорвана на участке до 15 км. В последующие четыре дня стратегический прорыв фронта был завершен и к 20 сентября расширен до 45 км по фронту и на 40 км в глубину.

Во второй половине дня 22 сентября командующий немецкий генерал Ф. фон Шольц, вопреки сопротивлению болгарского царя Фердинанда, отдал приказ об отступлении болгаро-германских войск по всему фронту. Такое решение фон Шольца обусловило и отход австро-венгерских войск из Албании. Без всякого натиска со стороны итальянцев они отступили на север, за реку Шкумбини, надеясь сомкнуться с новой линией расположения болгаро-германских сил.

Задумавшееся как планомерное, отступление болгар быстро превратилось в паническое бегство. Они оставляли тысячи пленных, артиллерию, обозы. В такой обстановке среди отступавших солдат был брошен призыв: «На Софию! Смерть виновникам разгрома!» 24 сентября восставшие разгромили главную штаб-квартиру болгарской армии в Кюстендиле. К ним присоединялись новые и новые группы. Все они двигались из Восточной Македонии на Софию. 28 сентября передовые колонны восставших достигли села Владая (в 15 км от Софии), от которого восстание и получило свое название — Владайское. Болгарское правительство поспешило заключить 29 сентября перемирие, которое означало фактическую капитуляцию Болгарии[211]. На следующий день оно подавило солдатское восстание с помощью 217-й германской дивизии, срочно переброшенной из Крыма.

С выходом Софии из войны первейшей задачей союзников стал выход на Дунай у Белграда, и они начали наступление в этом направлении. 12 октября сербская армия заняла Ниш, а 1 ноября она вступила в Белград, пройдя за 45 дней с начала наступления 500 км. Одновременно часть войск 2-й сербской армии была направлена в Черногорию. Она успешно продвигалась на северо-запад, пользуясь поддержкой местного населения. Убедившись в бесполезности сопротивления, оккупационные власти почти без боя сдавали населенные пункты командованию сербских войск. 22 октября неприятель оставил черногорскую столицу Цетинье. К концу октября вся Черногория была освобождена.

Капитуляция болгар предрешила участь и еще одной союзницы Берлина — Турции. Теперь для Антанты открывался кратчайший путь на столицу Османской империи — Стамбул, гарнизон которого был недостаточен для обороны города. Турецкие вооруженные силы в 1918 году находились в крайне тяжелом положении, они голодали и не получали вещевого довольствия, испытывали острый недостаток в боеприпасах и вооружении. Часто вспыхивали эпидемии, которые уносили много солдатских жизней[212].

Больше всего войск турки сосредоточили на Месопотамском фронте, где действовала 6-я турецкая армия, войска которой прикрывали 500-километровую линию от Ханата-Макинского вилайета до берегов реки Евфрат. В Месопотамии в последний год войны туркам противостояла сильная группировка британских войск: шесть пехотных, одна кавалерийская дивизии. Их общая численность составляла 447 тыс. человек, в том числе 170 тыс. штыков. При этом гуркхи, составляющие большую часть британского воинства, славились своим мужеством и стойкостью.

Затишье на Месопотамском фронте продолжалось почти весь 1918 год, британское командование только в середине октября 1918 начало активную наступательную операцию в направлении на Мосул. Ослабленная массовым дезертирством и болезнями 6-я турецкая армия оказалась разгромленной в течение одной недели, потерпев сокрушительное поражение в сражении при Калат-Шерате. После этой победы британские войска вступили на территорию Мосульского вилайета и 31 октября, не встретив сопротивления, заняли Мосул.

На Сирийско-Палестинском фронте британские войска под командованием генерала Алленби в начале 1918 года представляли собой довольно сильную группировку, способную разгромить противостоявшие ей неприятельские войска. Однако операция была отложена из-за начала наступления немецких войск на Западном фронте. Часть британских сил из Палестины была в срочном порядке переброшена в Европу. К замыслу широкого наступления на Сирийско-Палестинском фронте вернулись только тогда, когда положение на Западном фронте стабилизировалось. В течение лета 1918 года войска Алленби получили значительное усиление из Индии и частично из Месопотамии (где стояло полное затишье) и составили 69 тыс. человек, в том числе 12 тыс. кавалеристов при 540 орудиях и 90 самолетах. Британцам противостояли три слабые турецкие армии — 4, 7 и 8-я под общим командованием Лимана фон Сандерса. Турки занимали линию фронта от побережья Средиземного моря до Мертвого моря.

Палестинская наступательная операция началась 19 сентября. В 4 час. 30 мин. английская артиллерия провела 15-минутную огневую подготовку, после чего пехота атаковала турецкие полевые позиции. К полудню турецкий фронт был прорван от берега моря в глубину на 40 км. 20 сентября кавалерийские части англичан достигли города Назарета, где захватили штаб армейской группировки Лимана фон Сандерса, бежавшего на север. Развивая наступление, войска Алленби 1 октября вступили в Дамаск, а 26 октября заняли другой крупный город Сирии — Алеппо (Халеб). Одновременно французская эскадра вошла в порт Бейрут.

В результате операции Палестина и Сирия были полностью заняты британскими войсками. Они захватили около 50 тыс. пленных и свыше 300 орудий. За 38 дней почти непрерывных боев войска генерала Алленби продвинулись вперед на 360 миль. Турецкие армии Сирийско-Палестинского фронта фактически прекратили свое существование. При огромных потерях турок англичане потеряли всего 853 человека убитыми и 4480 — ранеными. 31 октября все боевые действия на Сирийско-Палестинском фронте были прекращены.

На Итальянском фронте в начале 1918 года, учтя уроки поражения при Капоретго, итальянцы сумели создать глубокоэшелонированную оборону. Командующий войсками Италии генерал А. Диац оставил на переднем крае только небольшие силы и хорошо обеспечил фланги. Командованию Антанты было ясно, что наступательные операции Германии на Западном фронте незамедлительно повлекут за собой аналогичные действия ее союзника Австро-Венгрии. Поэтому Фош постоянно требовал от Италии активизации наступательных усилий. Однако Диац категорически отверг возможность наступления в первойполовине1918года. Он реально оценивал боевые возможности своих сил и не хотел рисковать исходом наступления, которому предстояло стать генеральным на Итальянском фронте за все время войны.

Первыми одновременно с началом германских операций в Пикардии и Фландрии начали наступление на Итальянском фронте австро-венгерские войска. Венское командование решило нанести два удара: один вдоль реки Бренты, другой — на реке Пьяве. Однако дата наступления — 15 июня — стала известна итальянской разведке.

Австрийцы имели на фронте большие силы: 60 дивизий, 7500 орудий, 580 самолетов. Им противостояла итальянская армия в составе 56 дивизий, в том числе 3 английские, 2 французские и 1 чехословацкая. Они имели 7043 полевых и 523 зенитных орудия. 2046 минометов, 676 самолетов и 4 дирижабля. В полосе предстоящего наступления располагались 44 итальянские дивизии[213].

Австро-венгерские войска перешли в наступление после кратковременной, но достаточно мощной артиллерийской подготовки. Рано утром 15 июня они предприняли атаку позиций противника от реки Астико до берега Адриатического моря. Но итальянская пехота смогла удержать фронт.

С провалом наступления австрийцев Диац приступил к подготовке своей атаки. Верховное командование Антанты настойчиво торопило его с началом этой операции. План предусматривал нанесение сильного удара в районе возвышенности Граппа между реками Брентой и Пьяве с целью раскола австрийского фронта, и последующий разгром австрийских войск на Пьяве.

Плохая погода и непрерывные дожди вынудили итальянское командование отложить начало наступательной операции до 24 октября, но в срок атакующие действия начала только 4-я армия. Одновременно английские и французские войска, входившие в состав итальянских армий, своими активными действиями сковали противостоящего противника, лишив тем самым эрцгерцога Иосифа Августа возможности перебросить подкрепления в район Граппа. В последующих событиях это обстоятельство сыграло большую роль.

27 октября итальянские войска начали общее наступление своими главными силами. Атакующим пришлось форсировать реку Пьяве, ширина которой в среднем составляла 250-300 м, а на отдельных участках — до 2000 м. Итальянские саперы с трудом смогли навести несколько понтонных мостов, и войска закрепились на нескольких плацдармах на противоположном берегу реки.

К этому времени австро-венгерские войска оказались на пороге подлинной катастрофы, хотя не только в силу итальянского наступления. Венгерские дивизии еще 25 октября отказались воевать и убыли на родину, поскольку Будапешту угрожали войска Антанты. Части, состоявшие из чехов и хорватов, также отказались повиноваться командованию. Бой вели только те дивизии, которые в своем большинстве состояли из австрийцев. Иосиф Август, исчерпав свои последние резервы и видя полный развал фронта, понял, что дальнейшее сопротивление невозможно. 28 октября австрийскому главнокомандующему не повиновалось уже 30 дивизий. Утром того же дня командование 6-й австро-венгерской армии отдало приказ отступать.

Утром 29 октября итальянские войска уже прочно обосновались на противоположном берегу Пьяве и перешли в общее наступление. Деморализованные армии Австро-Венгрии отступали по всему фронту — от швейцарской границы до морского побережья Адриатики, не оказывая практически никакого сопротивления. Австрийские солдаты тысячами сдавались в плен, оставляя без боя один за другим тирольские города.

К первым числам ноября итальянские войска взяли в плен 387 тыс. австрийцев и более 2300 орудий. Потери победителей составили только 38 тыс. человек убитыми и ранеными. Вслед за военным поражением Австро-Венгрии наступил ее полный развал. Так было покончено с последним союзником Второго рейха — Австро-Венгерской империей.

Столь же печально для Германии развивались и события, связанные с военными действиями на море. Ставка германского руководства на чудесные свойства нового вида оружия — субмарин полностью провалилась. Идея при помощи действий подводных лодок «поставить на колени» за два месяца Британию оказалась мертворожденной. Собственно, по-другому быть и не могло.

К началу 1915 года Германии удалось увеличить число подводных лодок до 27. Много это или мало? Определенный срок боевого дежурства на лодках требовал точно такого же срока для того, чтобы дойти до необходимого места, а затем возвратиться на базу. После этого точно такой же срок требовался на ремонт боевого судна и на его техническое обслуживание. Таким образом, на боевом дежурстве могла находиться максимум треть от состоящих в распоряжении рейха субмарин. Фактически в начале 1915 года эта цифра составляла не более 9 боевых единиц. Но даже при таком небольшом количестве эффективность субмарин была весьма существенной. В ноябре 1914 года англичане потеряли на море торговые суда общим водоизмещением в 8,8 тыс. т (включая потопленные немецкими крейсерами), в апреле 1915 года — 22,4 тыс. т. В августе 1915 года, т.е. в самый разгар объявленной кайзером подводной войны, потери одних только британских торговых судов достигли цифры в 148,4 тыс. т, но уже к октябрю они снизились почти в три раза.

Прекращение на время активных военных действий подводного флота рейха в августе 1915 года не означало потерю интереса Берлина к этому виду оружия. В Германии резко наращивали производство субмарин. К середине 1917 года титаническими усилиями рейху удалось наладить производство в среднем по 8 подводных лодок в месяц. Приобретали опыт военных действий и их командиры. Результат не замедлил сказаться: с осени 1916 года потери флота Антанты стали быстро возрастать. В сентябре 1916 года они составили 230,4 тыс. т. (из них только Британия потеряла судов общим водоизмещением 104,5 тыс. т.). К декабрю того же года цифры увеличились соответственно до 355,1 тыс. и 182,2 тыс. т. Таким образом, осенью 1916 года, когда рейх вел подводную войну в очень осторожных формах, все еще оглядываясь на реакцию Соединенных Штатов, Антанта потеряла больше судов, чем в разгар подводных действий немецкого флота летом 1915 года.

Как и обещала, Германия начала беспощадную подводную войну в феврале 1917 года. Война на море вступила в новую и последнюю стадию. Линейные корабли, на которые делали ставку в Лондоне и в Берлине и на строительство которых были потрачены огромные средства, в 1917-1918 годах окончательно оказались на приколе в своих базах и лишь изредка покидали их, не вступая в бой с противником. Последний раз линейный флот Германии вышел в море 23 апреля 1918 года. Одновременно продолжалось лихорадочное строительство подводных лодок. Только в декабре 1917 года в Германии были размещены заказы на постройку 120, а затем еще 250 субмарин, а производство торпед увеличилось с 25 до 375 в месяц[214]. Но спасти Второй рейх уже ничто не могло.

Первое время, казалось, подтвердило надежды немецкого генштаба о том, что Англия не сможет ничего противопоставить суровой блокаде и за считаные месяцы будет поставлена на колени. Уже в феврале 1917 года союзники потеряли 540 тыс. т. общего торгового тоннажа (одна лишь Великобритания утратила 313 тыс. т.). В апреле эти цифры достигли соответственно 881 тыс. и 545,2 тыс. т. Но развить успех немцам не удалось. Через месяц, в мае, трофеи Германии составляли лишь 596,6 тыс. т. (англичане потеряли 352,2 тыс. т.), но в сентябре 1917 года эти цифры составляли 351,7 тыс. и 196,2 тыс. т, а в первой половине 1918 года ежемесячные общие потери союзников лишь иногда едва превышали 300 тыс. т. И это в то время, когда необычайными темпами наращивалась транспортировка живой силы и вооружения из США в Европу. Таким образом, как и следовало ожидать, все угрозы немцев за считаные недели «поставить Англию на колени» оказались блефом.

Резкое сокращение потерь торгового и военного флота Антанты стало результатом серьезных комплексных мер, предпринятых союзниками в борьбе на море: это создание эффективного противолодочного оружия — глубинных мин и судов-ловушек, организация системы оповещения и наблюдения за передвижением субмарин и ряд других мер. Но особенно действенным оказалось внедрение системы охраняемых караванов на транспортных артериях, соединяющих Америку с Европой. За все время войны немцы потеряли 178 подлодок[215].

Необходимо отметить, что итоги битвы за моря в 1914-1918 годах непосредственным образом сказались и на стратегии противоборствовавших сторон во Второй мировой войне. Тогда окончательно было решено отказаться от использования крупных надводных кораблей, и война на море, по сути, превратилась в борьбу с торговыми судами противников. С 1939 по 1945 год не произошло ни одного более или менее крупного сражения между флотами противников, а самым эффективным боевым средством в еще большей степени проявили себя подводные лодки.

Брест и Версаль

Большевики молят о мире — Условия немцев — Начало переговоров — Немцы делят Россию — Договор с Центральной Радой — Демарш Троцкого — Последнее наступление Германии на Востоке — Брест-Литовский мирный договор и его положения — Позиция Антанты — Компьенское перемирие — Антанта ставит условия Берлину — На Парижской мирной конференции — Версальский мирный договор — Сен-Жерменский договор с Австрией — Договор в Нейи и Трианонский договор — Севрский договор с Турцией

Драматические события октября 1917 года в Петрограде коренным образом изменили ситуацию на Восточном фронте. Ленин и его сторонники взяли власть в свои руки не для того, чтобы продолжать изнурительную кровопролитную войну с теми, на чьи деньги они совсем недавно безбедно существовали в Швейцарии. Уже 8 ноября 1917 года II съезд Советов рабочих и крестьянских депутатов принял так называемый Декрет о мире, в котором предложил всем воюющим странам заключить мир без аннексий и контрибуций. Как и следовало ожидать, этот демагогический лозунг не был услышан ни в странах Антанты, ни в столицах Центрального блока.

Не получив ответа, новое российское правительство перешло к практическим шагам и потребовало 21 ноября от главнокомандующего армией генерала Н.Н. Духонина немедленно заключить перемирие с немцами. На следующий день аналогичное предложение было отправлено послам Антанты в Петрограде. Случилось то, чего больше всего опасались недавние союзники России. Однако никакого ответа ни от кого на эти предложения большевиков опять не последовало.

22 ноября 1917 года большевистское правительство своим приказом сместило с поста главнокомандующего Духонина, а на его место назначило прапорщика (!) Н.В. Крыленко. В тот же день солдатам и матросам бывшей русской армии было предложено взять дело мира в свои руки. 26 ноября новый главнокомандующий обратился к противнику с вопросом: согласно ли немецкое командование начать с ним переговоры о перемирии?

Ответ на этот вопрос для немцев был не таким простым, как могло показаться на первый взгляд.

Руководство Берлина в отношении России стояло перед альтернативой: с одной стороны, можно прорвать уже почти не существующую линию фронта, занять Петроград и одержать окончательную военную победу, с другой — заключить мирный договор с Россией на жестких немецких условиях. Главным недостатком первого варианта развития событий была необходимость задействования на Восточном фронте — огромных просторах России — довольно значительных сил, тогда как стало уже совершенно очевидно, что судьба Второго рейха решается на Западе[216].

В те дни, когда большевистское правительство молило о переговорах, Людендорф вызвал к себе командующего штабом Восточного фронта генерала М. Гофмана и задал ему один-единственный вопрос: можно ли иметь дело с новым русским правительством? Позднее Гофман вспоминал: «Я ответил утвердительно, так как Людендорфу необходимы были войска, и перемирие высвободило бы наши части с Восточного фронта. Я много думал, не лучше ли было бы германскому правительству и верховному главнокомандованию отклонить переговоры с большевистской властью. Дав большевикам возможность прекратить войну и этим удовлетворить охватившую весь русский народ жажду мира, мы помогли им удержать власть»»[217].

Согласившись на переговоры с Россией, Людендорф поставил перед министерством иностранных дел условия, на которых должны вестись эти переговоры, — сдача Россией Польши, Финляндии, Прибалтики, Молдавии, Восточной Галиции и Армении, а в дальнейшем заключение с Петроградом формального союза.

Союзники Берлина были готовы пойти и на менее жесткие условия. Раздираемые внутренними противоречиями австрийцы, по словам их министра иностранных дел О. Чернина, были готовы «удовлетворить Россию как можно скорее, а затем убедить Антанту в невозможности сокрушить нас и заключить мир, даже если придется от чего-то отказаться».[218]

1 декабря, после того как восставшими моряками был убит последний главнокомандующий русской армией Духонин, большевикам удалось захватить ставку в Могилеве. А за три дня до этого Людендорф дал согласие начать 2 декабря официальные мирные переговоры с Россией. Местом переговоров был назначен Брест-Литовск.

Германскую делегацию на переговорах возглавил государственный секретарь по иностранным делам Р. фон Кюльман, австрийцы послали в Брест-Литовск главу своего внешнеполитического ведомства Чернина, болгары — министра юстиции, а турки — главного визиря и министра иностранных дел. Членами делегаций Центральных держав были, как правило, военные и профессиональные дипломаты.

Делегация большевиков в Брест-Литовске по сравнению с ними представляла собой весьма любопытное зрелище. Возглавлял делегацию профессиональный революционер, выходец из богатой купеческой семьи, врач по профессии А.А. Иоффе. По словам военного эксперта делегации подполковника Д.Г. Фокке, этот человек с «характерным семическим лицом» имел «неприятный, довольно презрительный взгляд. Такой взгляд — у трусов по натуре, когда они чувствуют себя в безопасности и в удаче». При этом его длинные грязные волосы, поношенная шляпа и сальная нестриженая борода вызывали у собеседников чувство брезгливости.

Столь же колоритно, по описанию Фокке, выглядели и другие представители революционного российского народа. Л.М. Карахан представлял собой «типичного армянина, почти того карикатурного «восточного человека», который способен переходить от сонного лежебочества к крикливой, подвижной ажитации». О единственной женщине в делегации А.А. Биценко было известно только то, что она в 1905 года убила военного министра генерала В.В. Сахарова, за что и получила семнадцать лет каторги.

Направляясь в Брест, уже на подъезде к Варшавскому вокзалу в Петрограде, руководители делегации с ужасом вспомнили, что у них нет ни одного представителя трудового крестьянства. На их удачу, по улице как раз шел старик «в зипуне и с котомкой». Делегаты предложили подвезти «сиво-седого, с кирпичным загаром и глубокими старческими морщинами» крестьянина до вокзала, а по дороге уговорили сопротивлявшегося деда за командировочные представлять на переговорах с немцами интересы крестьянства. Не менее импозантно выглядели на брестских переговорах и представители России от рабочих, солдат и матросов[219].

На первом заседании глава советской делегации предложил сторонам положить в основу переговоров недавно принятый Декрет о мире и одновременно сделать перерыв сроком на десять дней для приезда представителей стран Антанты. Большевики свято верили, что за этот срок успеет свершиться мировая революция как в измученных войной Германии и Австро-Венгрии, так и в странах Антанты. Немцы, однако, в мировую революцию не верили, а потому Кюльман заявил, что, поскольку брестские переговоры являются сепаратными, а не всеобщими, Германия и ее союзники не связаны ни с кем никакими обязательствами и обладают полной свободой действий.

Наконец, 4 декабря советская делегация изложила свои условия: перемирие заключается сроком на 6 месяцев, при этом на всех фронтах прекращаются военные действия, немцы обязуются очистить Моонзундский архипелаг и Ригу и не перебрасывать свои войска на Западный фронт — рвать окончательно с недавними союзниками большевики пока не хотели[220]. При этом советская делегация постоянно подчеркивала, что речь может идти только о всеобщих, а не о сепаратных переговорах.

Немецкие представители поначалу были в страшном недоумении — по словам генерала Гофмана, такие условия могли ставить только победители, а не проигравшая сторона. Переброска войск на Запад продолжалась полным ходом, но под угрозой срыва переговоров 15 декабря между двумя сторонами все же была достигнута договоренность, согласно которой Россия и Центральный блок держав заключали перемирие сроком на 28 дней. В случае разрыва перемирия противники обязывались уведомить друг друга об этом за 7 дней. После подписания перемирия делегации возвратились домой для консультаций со своими правительствами.

Передышку, предоставленную для подготовки мирных переговоров, стороны использовали по-разному. Советское правительство, например, 22 декабря призвало народы всего мира объединиться в борьбе против империалистов за заключение демократического мира[221].

В Германии отнеслись к делу более ответственно. 18 декабря в ставке верховного главнокомандования под председательством кайзера Вильгельма состоялось совещание военного и политического руководства страны. Вопрос рассматривался практически один — какие территориальные требования необходимо предъявить новому руководству России. Как вспоминал позднее Людендорф, на совещании было решено добиваться присоединения к рейху Литвы и Курляндии и освобождения Россией территорий Эстляндии и Лифляндии[222].

Развал русской армии к этому времени уже принял неконтролируемый характер. После призыва к братанию 21 ноября вождь большевиков обратился к солдатам с новым лозунгом — немедленно выбирать уполномоченных для переговоров с неприятелем о перемирии[223].

Привлечение крестьян в «серых солдатских шинелях» к дипломатическим переговорам подорвало остатки дисциплины в армии. Она оказалась еще больше расколотой на противников переговоров, к которым принадлежало большинство офицеров и кадровых военных, и сторонников мира любой ценой из числа солдатской массы. Их психология была проста: «Я — вологодский (архангельский, уральский, сибирский). До нас немец не дойдет».

На следующий день после ленинского призыва Совнарком принял декрет о постепенном сокращении армии, согласно которому в бессрочный запас увольнялись все солдаты 1899 года призыва. Приказ тотчас разослали по радиотелефону во все штабы. Но составлен он был столь юридически неграмотно, отличался такой расплывчатостью и нечеткостью формулировок, что только взбудоражил солдатские массы. Ответственные за проведение демобилизации назначены не были, в результате из армии, и без того пораженной вирусом дезертирства, началось повальное бегство[224].

Вместе с этим ускоренными темпами стала осуществляться «демократизация» российской армии, когда в массовом порядке увольняли прошедших «огонь, воду и медные трубы» офицеров и генералов, а на их место назначали выдвиженцев из народа, единственной заслугой которых была лояльность новому режиму. Неуправляемость войск ускорила окончательный развал действующей армии. 27 ноября первым заключил перемирие с противником Северный фронт, затем Юго-Западный, Западный, Румынский и, наконец, последним — Кавказский.

В таких условиях и начался первый раунд переговоров в Брест-Литовске о заключении мира между Россией и Центральными державами. На этот раз советская делегация была усилена историком М.Н. Покровским, видным большевиком Л.Б. Каменевым, военными консультантами были контр-адмирал В. Альтфатер, А. Самойло, В. Липский, И. Цеплит. Германскую и австро-венгерскую делегации возглавили министры иностранных дел Кюльман и Чернин, болгарскую — министр юстиции Попов, а турецкую — председатель меджлиса Талаат-паша.

Конференцию в Брест-Литовске 22 декабря 1917 года открыл главнокомандующий Восточным фронтом принц Леопольд Баварский, место председателя занял Кюльман. Уже на одном из первых заседаний советская делегация предложила свою программу мира, которая состояла из шести пунктов.

В первом пункте говорилось о недопущении насильственного присоединения захваченных во время войны территорий, а войска, которые к данному моменту оккупировали эти территории, должны быть выведены оттуда в наикратчайшие сроки.

Во втором пункте призывалось восстановить в полном объеме самостоятельность тех народов, которые в ходе войны этой самостоятельности были лишены.

В третьем — национальным группам, не имевшим самостоятельности до войны, гарантировалась возможность решить на референдуме вопрос о принадлежности к какому-либо государству, причем этот референдум должен быть организован таким образом, чтобы обеспечить свободное голосование и эмигрантам, и беженцам.

По отношению к территориям, населенным несколькими национальностями, в четвертом пункте предлагалось обеспечить культурно-национальную, а при наличии возможностей — административную автономию.

В пятом пункте заявлялось об отказе от контрибуций, а в шестом — предлагалось решать все колониальные проблемы между государствами на основании 1, 2, 3-го и 4-го пунктов[225].

После того как все предложения советской делегации были объявлены, союзники по коалиции Центральных держав попросили перерыв на один день для их обсуждения. Заседания возобновились 25 декабря, и тогда же, к удивлению многих, Кюльман заявил, что «пункты русской декларации могут быть положены в основу переговоров о мире», и предложил установить мир без аннексий и контрибуций[226]. На самом деле согласие немцев на «демократический» мир не вызывает удивления, если повнимательней присмотреться к политической карте конца 1917 года.

По своей сути мир без аннексий и контрибуций означал признание правительствами и народами стран Антанты своего военного и политического поражения. Каких бы политических взглядов ни придерживался простой англичанин, француз, бельгиец или серб, этот «мир» для него означал лишь то, что опустошившие его родную землю немцы и австрийцы смогут безнаказанно вернуться в свои никогда не находившиеся под оккупацией и артобстрелами города и деревни. Поднимать из руин свое разрушенное хозяйство при таком раскладе народам Антанты придется на собственном горбу. Вот что означал для них мир без контрибуций. Мир без аннексий предполагал, что французам навсегда суждено расстаться с мыслью вернуть себе потерянные Эльзас и Лотарингию, а славянским народам — с идеей восстановить собственную государственность.

Собственно, и сами немцы, поддержав на словах эти лозунги, интерпретировали их очень своеобразно и весьма неожиданно для советской делегации. 26 декабря за чашкой чая генерал Гофман сказал, что Германия не может освободить Польшу, Литву и Курляндию, во-первых, потому, что там находится много предприятий, работающих на оборону рейха, а во-вторых, раз уж русские признают право народов на самоопределение вплоть до отделения, то им также следует признать самостоятельность Польши и прибалтийских народов и их право решать свою судьбу вместе с Германией. Для советской делегации заявление немцев прозвучало как гром среди ясного неба. «С Иоффе точно удар случился», — записал Гофман в дневнике[227]. Факт этот, на наш взгляд, достаточно ярко свидетельствует о степени реализма советского правительства.

Точки над «i» немцы поставили 18 января 1918 года, когда все тот же генерал Гофман во время переговоров положил на стол карту и попросил ознакомиться с ней российскую делегацию. Германия потребовала перенести границу России по линии восточнее Моонзундского архипелага и Риги, и далее западнее Двинска на Брест-Литовск. Россия, таким образом, теряла свыше 150 тыс. кв. км своей территории.

Ознакомившись с позицией союзников, советская делегация запросила перерыв для консультаций со своим правительством и отбыла в Петроград. Именно тогда среди партийного руководства и разыгрались драматические дебаты по поводу того, принимать или нет немецкие требования.

Так, левые коммунисты во главе с Н.И. Бухариным считали вообще недопустимыми накануне мировой революции какие-либо соглашения с капиталом, требовали немедленно прекратить переговоры и объявить международному империализму революционную войну по всем фронтам.

Против заключения мира выступал и нарком иностранных дел Л.Д. Троцкий. 8 января на совещании в ЦК РСДРП(б) он предложил не подписывать мир, развязывающий руки немецкой военщине, а вместо этого войну прекратить и войска демобилизовать[228]. Стремившийся заключить мир с немцами любой ценой Ленин в тот раз в ЦК остался в меньшинстве. Однако назначенному новому руководителю советской делегации Л.Д. Троцкому было поручено всеми силами затягивать переговоры, но в случае, если немцы предъявят ультиматум, немедленно принять его.

Даром время перерыва на переговорах не теряли и немцы. Именно тогда в умах германских стратегов окончательно утвердилась идея курса на дезинтеграцию России и поддержки сепаратистских националистических движений.

Этот курс, впрочем, никак нельзя было назвать новым. Еще в сентябре 1917 года в Литве в условиях немецкой оккупации возникло литовское националистическое движение Тариба, провозгласившее своей целью образование независимого государства. Тогда это немцев не могло особенно порадовать — Литва ими мыслилась исключительно под скипетром германского кайзера. 11 декабря Тариба заявила о восстановлении независимого Литовского государства, но почему-то со столицей в населенном преимущественно поляками Вильно. Этот односторонний акт, возможный исключительно в условиях немецкой оккупации, не был признан ни странами Антанты, ни Россией. Теперь немцам оставалось лишь посадить на литовский престол подобающего кандидата. Таковым оказался герцог Вильгельм фон Урах, один из представителей Вюртембергской династии. Ему даже придумали соответствующее имя — Миндаугас II, но тут наступил ноябрь 1918 год, и литовцам было сказано обойтись без короля.

Но самым лакомым куском для немцев, конечно, была Украина. В начале 1918 года внутреннее положение там отличалось крайней неустойчивостью. Центральная Рада — объединение разнородных партий националистического толка — еще 23 июня 1917 года объявила об автономии Украины в составе России. 24 января 1918 года, воспользовавшись хаосом в России, Центральная Рада провозгласила незалежность Украины, негласно согласившись на оккупацию своей страны немецкими и австрийскими войсками. Однако 8 февраля Киев был взят Красной Армией, в Харькове образовано советское правительство, а Центральная Рада бежала на Волынь.

Отъезд советской делегации в Петроград вызвал неоднозначную реакцию в стане Центральных держав. В Вене, например, очень опасались, что большевики больше не вернутся за стол переговоров. Скорейшего мира требовало измученное многолетней войной и голодом население не только Австро-Венгрии, но и Германии, где только в стачке на крупнейших берлинских заводах приняло участие более 400 тыс. рабочих. В этих условиях союзники срочно решили заключить мир с Украиной в лице представителей Центральной Рады.

Идея заключить мир с фиктивным правительством Германии и ее союзникам далась непросто. 21 февраля главы делегаций Германии и Австро-Венгрии выехали в Берлин, чтобы проконсультироваться по вопросу: а стоит ли вообще подписывать мир с Центральной Радой, чей суверенитет, по образному выражению Троцкого, ограничивался комнатой, занимаемой в Бресте. Да и в сам город делегаты самостийной Украины смогли пробраться, только заявив представителям Красной Армии, что они являются членами советской делегации. Как бы то ни было, решение по этому поводу было принято положительное.

27 февраля в Брест-Литовске представители Четверного союза и Центральной Рады подписали мирный договор. По нему до 31 июля того же года Украина обязывалась поставить Германии и Австро-Венгрии 1 млн. тонн хлеба, 400 млн. штук яиц, не менее 50 тыс. тонн мяса в живом виде, сахар, марганцевую руду и еще много чего. В ответ союзники обещали оказать Раде помощь в борьбе против большевиков.

Договор с Украиной оказался как нельзя более кстати для союзников по Центральной коалиции, особенно для Австро-Венгрии, где запасов продовольствия по самым «голодным» нормам оставалось только на месяц. Средства массовой информации немедленно распропагандировали этот, по словам Чернина, «хлебный» договор, что способствовало нормализации внутренней обстановки в стране. Вот как оценивал Брестский договор с Украиной известный немецкий историк Ф. Фишер: «Особенностью этого мира было то, что он был совершенно сознательно заключен с правительством, которое на момент подписания не обладало никакой властью в собственной стране. В результате все многочисленные преимущества, которыми немцы владели лишь на бумаге, могли быть реализованы лишь в случае завоевания страны и восстановления в Киеве правительства, с которым они подписали договор».[229]

Заключив договор с Украиной, в Берлине решили заговорить более жестким тоном и с Петроградом. В день подписания мира с Радой генерал Людендорф послал телеграмму Кюльману, в которой напомнил об обязательстве через сутки после подписания мира с Украиной прервать переговоры с российской делегацией. Предъявления советской делегации ультиматума о принятии германских условий мира от своего министра иностранных дел в приказном порядке потребовал и кайзер Вильгельм. Кюльман четко выполнил данные ему инструкции и предъявил российской делегации ультиматум с категорическим требованием принятия германских условий. Ответ на него большевикам предстояло дать не позднее 10 февраля.

Глава советской делегации Троцкий, как того требовали немцы, дал свой ответ, но он был довольно неожиданным и противоречил полученным от Ленина инструкциям. «Мы выходим из войны, но вынуждены отказаться от подписания мирного договора», — заявил Троцкий[230]. А в декларации, сделанной Троцким 10 февраля на заседании политической комиссии конференции, декларировалось: «Именем Совета Народных Комиссаров, правительство Российской Федеративной Республики настоящим доводит до сведения правительств и народов воюющих с нами союзных и центральных стран, что, отказываясь от подписания аннексионистского договора, Россия, со своей стороны, объявляет состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией прекращенным»[231]. Одновременно он отправил телеграмму главнокомандующему Крыленко с требованием немедленно издать по армии приказ о прекращении состояния войны с Германией и ее союзниками и о всеобщей демобилизации. Этот приказ был получен всеми фронтами 11 февраля.

В ответ на этот демарш германская сторона заявила о том, что неподписание Россией мирного договора автоматически влечет за собой прекращение перемирия, после чего Троцкий покинул Брест-Литовск.

13 февраля 1918 года верхушка Второго рейха собралась в небольшом курортном городке Бад-Хомбурге на западе Германии, чтобы оценить ситуацию, сложившуюся после срыва мирных переговоров. На совещании присутствовали Вильгельм, Кюльман, канцлер Г. Гертлинг, почти все высшее военное командование, в том числе, естественно, и Гинденбург с Людендорфом. Как вспоминал последний, на совещании было принято решение « нанести короткий, но сильный удар расположенным против нас русским войскам, который позволил бы нам при этом захватить большое количество военного снаряжения»[232]. 16 февраля генерал Гофман уведомил оставшегося в Бресте представителя советской делегации А.А. Самойло, что 18 февраля ровно в 12 час. пополудни Германия начинает наступление на всем протяжении Восточного фронта.

В указанное время 47 пехотных и 5 кавалерийских дивизий противника двинулись вперед. В кинофильмах и других художественных произведениях советского периода последующие события описываются как обрушившийся на нашу страну все сметающий на своем пути огненный тевтонский смерч. На самом деле события развивались совсем по другому сценарию. К февралю 1918 года совместные германо-австро-венгерские войска на Восточном фронте насчитывали не более 450 тыс. человек (осенью 1916 года — более 1,5 млн.), и состояли они в основном из солдат старших призывов — все наиболее боеспособные части давно уже были переброшены на Запад, где решалась судьба этой великой битвы народов.

Любопытные описания событий февраля 1918 года содержатся в дневниках генерала Гофмана: «Это самая комическая война, какую можно себе представить. Она ведется только на железной дороге и грузовиках. Сажают какую-нибудь сотню пехотинцев с пулеметами и с одной пушкой и отправляют до ближайшей станции. Берут станцию, большевиков арестовывают и продвигаются дальше». Он приводит ужасающие факты, когда один лейтенант и 6 солдат взяли в плен 600 казаков, без борьбы захватывались пушки, автомобили, локомотивы[233]. Да что пушки! Без борьбы, на основании только панических слухов сдавались большие города. Так, 18 февраля немецкий отряд менее чем в 100 штыков взял Двинск, где в ту пору находился штаб 5-й армии Северного фронта. 19 февраля был сдан Минск, 20-го — Полоцк, 21-го — Речица и Орша, 22-го — латвийские Вольмар и Венден и эстонские Валк и Гапсала. 24-го небольшой отряд немецких мотоциклистов заставил капитулировать огромный русский гарнизон в Пскове, 25-го большевики позорно оставили Борисов и Ревель. Только Нарва оборонялась до 4 марта. За 5 дней немецкие и австрийские войска продвинулись в глубь российской территории на 200-300 км. Это были одни из самых черных дней в многовековой истории России. Под угрозу было поставлено само ее историческое бытие.

Подобная картина наблюдалась и на Украине. Наступление немцев и австрийцев шло исключительно по железной дороге, а разрозненное сопротивление оккупантам оказывали лишь части Чехословацкого корпуса. 21 февраля немецкие войска вошли в Киев, где была восстановлена власть Центральной Рады.

Наступление немцев по всему фронту заставило Ленина предпринять решительные шаги, и в результате острой борьбы в руководстве ЦК большевистской партии ему удалось сломить сопротивление левых по вопросу о подписании договора с Германией. Утром 19 февраля в Берлин была послана телеграмма с согласием Советского правительства принять немецкие условия мира. Немцы, однако, наступления не прекратили и потребовали от российской стороны официального письменного уведомления. 21 февраля, в день взятия немцами Киева, Совнарком принял декрет-воззвание «Социалистическое отечество в опасности!». Началось спешное формирование Красной Армии для отпора вражескому наступлению. Но было поздно.

23 февраля советским правительством из Берлина были получены новые условия мира, значительно более жесткие, чем прежние. Новый ультиматум состоял из 10 пунктов. Если первые два повторяли требования от 9 февраля, то есть отвод войск за «линию Гофмана», то в других от России требовалось полностью очистить Лифляндию и Эстляндию, признать правительство Центральной Рады и вывести войска из Украины и Финляндии, а также вывести полностью войска из Турции и возвратить ей анатолийские провинции. Кроме того, русская армия должна быть полностью демобилизована, всем кораблям следовало вернуться в порты и разоружиться, а в Ледовитом океане до заключения мира устанавливалась немецкая блокада. На принятие этого ультиматума отводилось двое суток[234].

Ультиматум был обсужден на созванном в тот же день заседании ЦК. Ленин потребовал немедленно согласиться на условия немцев, а в противном случае пригрозил отставкой. За предложение лидера большевиков проголосовало 7 человек, 4 были против, еще 4 воздержалось. Вечером того же дня решение ЦК было поддержано и правительством большевиков — ВЦИК и СНК. Сообщение об этом было отправлено в Берлин 24 февраля, в ответ пришло требование подписать мир в течение трех дней с момента прибытия советской делегации в Брест-Литовск. В тот же день немцы приостановили свое наступление.

1 марта советcкая делегация возвратилась в Брест-Литовск. Министры иностранных дел противной стороны даже не стали ее дожидаться и уехали в Бухарест заключать мир с Румынией. По приезде глава делегации заявил, что Советская Россия дает свое согласие на условиях, которые «с оружием в руках продиктованы Германией российскому правительству», и отказался вступать в какие-либо дискуссии, чтобы не создавать видимость переговоров[235].

Брест-Литовский мирный договор был подписан 3 марта. Экстренно созванный 6-8 марта 1918 года VII съезд РКП(б) одобрил позицию Ленина в вопросе о заключении этого, по его образному выражению, «похабного», мира, а IV съезд Советов 15 марта договор ратифицировал.

Брестский договор состоял из нескольких документов: самого мирного договора между Россией, с одной стороны, и Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией — с другой, заключительного протокола к договору о таможенных пошлинах и тарифах на отдельные товары, русско-германского дополнительного договора к мирному договору, русско-австро-венгерского, русско-болгарского и русско-турецкого дополнительных договоров.

Брестский мирный договор состоял из 13 статей. В нем констатировалось прекращение состояния войны между Россией и союзниками по Центральной коалиции, но Россия теряла огромные территории — Украину, Польшу, Прибалтику и часть Белоруссии, всего около 1 млн. кв. км с населением более 50 млн. человек. На этой территории добывалось 90% угля, производилось 54% промышленной продукции России. Страна оказалась откинутой к допетровским временам.

Одновременно Россия выводила с указанных территорий все свои войска, а Германия, наоборот, их туда вводила и сохраняла за собой контроль над Моонзундским архипелагом и Рижским заливом. Кроме того, русские войска должны были покинуть Финляндию, Аландские острова близ Швеции, округа Карс, Ардаган и Батум передавались Турции. С линии Нарва — Псков — Миллерово — Ростов-на-Дону, на которой в день подписания договора находились немецкие войска, они должны были быть выведены только после подписания всеобщего договора. Сей договор восстанавливал крайне невыгодные для России таможенные тарифы 1904 года с Германией[236].

Более того, 27 августа 1918 года, когда даже германский генеральный штаб пришел к выводу, что поражение Второго рейха неминуемо, большевики согласились подписать с Берлином дополнительный договор, касающийся финансовых проблем. По нему Россия должна была уплатить Германии контрибуцию в различных формах в размере более 6 млрд. золотых марок.

Унизительный Брестский договор был аннулирован большевистским правительством лишь только после победы над Германией недавних наших союзников по Антанте — 13 ноября 1918 года[237].

Таким оказался «мир без аннексий и контрибуций», предложенный России Германией. После подписания Брестского мира в Берлине царила эйфория. Сам документ в рейхстаге был ратифицирован почти единогласно — против выступила только небольшая группка независимых социалистов. Шовинистическое безумие в стране подкрепил и Бухарестский договор от 7 мая 1918 года, по которому Румыния, признав свое поражение, теряла всю Добруджу и стратегические карпатские перевалы, что открывало путь для вторжения в страну венгерских войск в любое время года. Румыния обязывалась выплачивать бывшим противникам огромную контрибуцию и на 50 лет отдавала все свои природные богатства, включая «излишки» урожая, в распоряжение немцев[238].

А какова была позиция в отношении сепаратного договора России ее недавних союзников, какое он оказал воздействие на их политику?

19 марта та11 года в Лондоне премьер-министры иностранных дел стран Согласия выступили с совместной декларацией в связи с заключением Брест-Литовского мирного договора. «Для нас, правительств Согласия, суд, который будет произнесен свободными народами мира над этими действиями, никогда не вызовет сомнения. Зачем тратить время на заверения Германии, когда мы видим, что ни в один период истории ее завоеваний — ни в тот момент, когда она вторгалась в Силезию, ни когда она делила Польшу — она не проявляла такого цинизма при разрушении национальной независимости, не была беспощадным врагом прав человека и достоинства цивилизованных наций…

Таких мирных договоров, как эти, мы не будем и не можем признавать. Наши собственные цели совершенно иные. Мы боремся и думаем продолжать бороться, чтобы покончить раз навсегда с этой политикой грабежа и водворить на ее место мирное царство организованного правосудия»[239].

Характерно, что именно в те дни, когда в Берлине откупоривались бутылки с шампанским в честь победы германского оружия над Россией, многим наиболее дальновидным немецким государственным и политическим деятелям было совершенно очевидно, что дни рейха сочтены. Вроде бы дела шли неплохо: не говоря уже о востоке Европейского континента, немецкие войска находились на территории Бельгии и Франции. Правда, после присоединения Греции к Антанте несколько осложнилась ситуация на Балканах, но и там пока все выглядело благополучно. Однако судьба уже окончательно отвернулась от Центральных держав.

На грани агонии находилась Австро-Венгрия, ее новый кайзер Карл одолевал своего «старшего брата» мольбами о заключении скорейшего мира. Страну сотрясали не только забастовки рабочих и выступления национальных меньшинств, стала бунтовать даже армия. Ненамного лучше обстояли дела и в самой Германии — в стране свирепствовал голод и паек горожанина был рассчитан исходя из 1400 калорий в день, а солдата — из 2500 (американские солдаты получали по 4200 калорий, а британские — 3800). Все попытки Центральных держав облегчить свое продовольственное положение за счет ограбления Украины были сведены на нет царившим там хаосом и гражданской войной.

Парадоксально, но Брестский мир в том виде, в каком он был подписан, имел один позитивный момент для стран Антанты: гражданам их стран стало ясно, какая судьба будет им уготована в случае военной победы Берлина. Таким образом, в результате событий на Восточном фронте дух англичан и французов не только не был сломлен, но и существенно укрепился.

Но самым печальным для Германии и ее союзников стало все возрастающее участие в войне Соединенных Штатов Америки. Именно после Брестского мира американский президент окончательно потерял надежду на внутреннюю оппозицию в Германии и понял, что Берлину может успешно противостоять лишь грубая военная сила. С Германией договариваться стало просто не о чем, и в Америке началась подлинная мобилизация военных усилий[240]. В Европу не только возрастающим потоком потекли вооружение и амуниция, но и стали прибывать сытые, хорошо вооруженные и обученные солдаты и офицеры. К лету 1918 года на западноевропейский театр военных действий ежемесячно прибывали более 300 тыс. американцев.

Эта массированная американская помощь помогла союзникам быстро оправиться от июльского наступления немцев 1918 года и самим перейти в контратаку. Западный фронт затрещал по всем швам. Катастрофа Второго рейха стала неизбежной, и 14 августа кайзер решил через голландскую королеву запросить мира у союзников.

Напомним, что 27 августа большевики подписали с немцами дополнительный договор к Брестскому миру, по которому Россия попадала в абсолютную кабальную финансовую зависимость от Берлина. Большевики в тот день обязались заплатить Германии контрибуцию в различных формах на астрономическую сумму в 6 млрд. золотых марок.

Так немцы попытались с лихвой компенсировать свои затраты на осуществление у нас социалистической революции и развал Российской империи. Но, как часто бывает в истории, в конечном счете, эта политика обернулась бумерангом против самой Германии.

Чисто военная составляющая часть Первой мировой войны была завершена 11 ноября 1918 года с подписанием Компьенского перемирия сроком на 36 дней. В течение этого времени германские представители пять раз предлагали союзникам заключить хотя бы предварительный, прелиминарный мир, но Антанта на это не соглашалась. И дело здесь было не в официальном предлоге — отсутствии Вильсона, а в том, что победители не смогли еще договориться хотя бы об основных условиях всеобщего мира.

Собственно, это было неудивительно: после достижения общей цели пути союзников существенно расходились, слишком разные задачи они ставили перед собой. Да и вклад в общую победу был неравным: США, например, потеряли относительно немного солдат, а страна вышла из войны экономически окрепшей, в то время как французы потеряли миллионы своих сограждан, а некогда промышленно развитые северные французские департаменты были практически стерты с лица земли в ходе четырехлетней войны.

В связи с тем, что союзники долго не могли закончить предварительные консультации, Компьенское перемирие дважды продлевалось. Положение усугублялось и тем, что в самой Германии бушевала Ноябрьская революция, ввергшая страну в хаос.

К окончанию войны у победителей сложились более или менее конкретные требования, которые они были готовы предъявить побежденным. Больше всех и в людском, и в материальном отношении от немцев пострадали французы, соответственно именно их требования в отношении «бошей» были наиболее жесткими. Во главе республики стоял «тигр» Ж. Клемансо: целью жизни этого свидетеля разгрома французов пруссаками при Седане и активного участника событий Парижской коммуны было возвращение утерянных земель и полное уничтожение Германии как великой державы и конкурента Парижа в Европе. Клемансо полагал, что для ликвидации угрозы реванша со стороны восточного соседа необходимо, помимо возвращения французам Эльзаса и Лотарингии и передачи всего угольного района долины реки Саар, чтобы западная граница Германии проходила по естественному рубежу — Рейну. Рейнланд, Пфальц и другие немецкие земли по левому берегу Рейна должны быть отторгнуты от Германии и превращены в автономные и самостоятельные государства, связанные тесными узами с Парижем. Кроме того, Клемансо поставил перед французской дипломатией задачу превратить страны Восточной и Юго-Восточной Европы — Польшу, Чехословакию, Румынию и Югославию в своих союзников и одновременно в барьер между Германией и большевистской Россией. Самые серьезные планы французы имели и в отношении Ближнего Востока, ранее являвшегося составной частью сокрушенной Османской империи. Выполнение всех этих планов Клемансо превращало Францию в ведущее государство Европы.

Более мягкую позицию в отношении будущей Германии занимала Англия. Для Лондона главную угрозу представляли планы Берлина по превращению Германии в морскую державу, равную по мощи Британии и способную отобрать ее заокеанские колонии. После ноября 1918 года Германская империя как морская и колониальная держава перестала существовать: ее флот был переправлен на британскую военно-морскую базу Скапа-Флоу, а колонии рейха почти автоматически большей частью перешли под английское управление. Также под управление Лондона перешли самые лакомые куски Османской империи — Месопотамия, Аравия, Палестина. Свою задачу англичане, казалось, уже выполнили, поэтому сверхмощная Франция с ее интересами на Балканах и в других частях Европы им была уже не нужна — резкое усиление Франции за счет Германии и самоизоляция России коренным образом меняли расклад сил на континенте. Нейтрализовать Францию на Уайт-холле рассчитывали с помощью усиления Италии и активного противодействия влиянию Парижа на малые балканские страны. Из этой позиции и вытекало желание Англии сохранить Германию в качестве сухопутной военной державы и не допустить ее расчленения.

Собственный взгляд на будущее Европы существовал и у Соединенных Штатов. Первая мировая война крайне благоприятно отразилась на экономическом развитии страны. Из должника Европы Соединенные Штаты превратились в страну-кредитора, которой задолжали немалую по тем временам сумму в 10 млрд. долларов. США приняли непосредственное участие в войне только на последнем ее этапе, на их территории не велись военные действия, зато Вашингтон поставлял во все возрастающем количестве, главным образом странам Антанты, боеприпасы, вооружение, амуницию, важные стратегические товары и продовольствие. В результате такого развития событий роль США в мировой политике значительно возросла. Если до Первой мировой войны Соединенные Штаты были крупнейшей экономической державой с региональными интересами, то к 1918 году они превратились в великую державу без всяких скидок. Геополитические интересы Вашингтона простирались отныне не только на страны Американского континента, но и на Европу, Дальний и Ближний Восток. Решение важнейших международных проблем без участия Соединенных Штатов теперь становилось немыслимым.

На международной мирной конференции у главы американской делегации президента Вильсона была задача не допустить полного разгрома Германии и кардинального изменения расклада политических сил на континенте в пользу главного конкурента США на морских просторах — «владычицы морей» Британии, а также Франции, интересы которой отнюдь не во всем совпадали с интересами Белого дома. Кроме того, у США были и свои специфические интересы на Дальнем Востоке, где главной задачей американской дипломатии стало расторжение англо-японского союза[241]. По задумке американского президента, его страна должна была играть роль некоего балансира между великими державами, от позиции которого будет зависеть исход того или иного спора.

Первым успехом Вильсона в этом деле стало согласие всех воюющих держав начать переговоры о заключении всеобщего мира на основе 14 пунктов.

Парижская мирная конференция открылась 18 января 1919 года — именно в этот день в далеком 1871 году в Версале была провозглашена теперь бесславно канувшая в Лету Германская империя — Второй рейх. На конференцию съехалось более тысячи делегатов, представляющих на тот момент почти все независимые государства мира. Не была приглашена лишь находившаяся в состоянии хаоса Россия.

Все участники конференции были поделены на четыре категории. В первую входили воюющие державы, имеющие «интересы общего характера», — США, Великобритания, Франция, Италия и Япония. Представители этих стран должны были принимать участие во всех заседаниях и комиссиях. Ко второй группе были отнесены воюющие державы, «имеющие интересы частного характера», — Бельгия, Румыния, Сербия, Португалия, Китай, Никарагуа, Либерия, Гаити. Они получили приглашение принять участие только в тех заседаниях, которые непосредственно их касались. В третью категорию вошли страны, находившиеся в состоянии разрыва дипломатических отношений с блоком Центральных держав. К ним были отнесены Боливия, Перу, Уругвай и Эквадор. Делегаты этих стран также могли принять участие в заседаниях, если на них обсуждались вопросы, непосредственно их касающиеся. И, наконец, четвертую группу составляли нейтральные государства или страны, находившиеся в процессе образования. Их делегаты могли выступать устно или письменно только после того, как их пригласит это сделать одна из пяти главных держав, и только по вопросам, специально касающимся этих стран.

Представительство на конференции было распределено таким образом, чтобы у стран, имевших более высокую категорию, и делегатов было больше. США, Британская империя, Франция, Италия и Япония могли послать на конференцию по 5 полномочных представителей. Бельгия, Сербия и Бразилия — по 3, другие страны второй категории и британские доминионы — по 2, а все остальные получили право послать по одному своему представителю.

Но, несмотря на то, что регламент Парижской мирной конференции был продуман до мелочей, ее порядок часто нарушался, а некоторые совещания вообще велись без протокольных записей. К тому же разделение стран-участниц на категории предопределило и весь ход конференции — по сути, все самые важные проблемы решались в Совете десяти, в который входили главы правительств и министры иностранных дел пяти великих держав. От США — президент Вильсон и государственный секретарь Р. Лансинг (кстати, это была первая официальная зарубежная поездка американского президента за все время существования этой страны); от Франции — премьер-министр Клемансо и министр иностранных дел Лишон; от Британской империи — премьер-министр Ллойд Джордж и министр иностранных дел А. Бальфур; от Италии — В. Орландо и С. Сонино; Японию представляли Макино и Шинда.

Уже на первом заседании Парижской конференции стало очевидным, что между великими державами продолжают существовать серьезные противоречия по поводу послевоенного устройства мира. Так, открывая конференцию, президент Франции Р. Пуанкаре потребовал строго наказать виновников развязывания войны и предложил расчленить Германию. Союзники Парижа отказались поддержать его в этом вопросе, а президент Вильсон предложил начать конференцию с обсуждения проблем, связанных с оформлением новой международной организации — Лиги Наций. Это, в свою очередь, вызвало недовольство других членов Совета десяти, ибо, по их мнению, принятие устава Лиги Наций затруднило бы решение столь важных для них территориальных и финансовых проблем с побежденными.

Острые дискуссии шли четыре дня — Вильсон настаивал на том, чтобы устав Лиги Наций и мирный договор составляли единое целое, а европейцы требовали их разделить. Так столкнулись два подхода к решению международных проблем — «идеалистическое» стремление Вильсона создать новый, справедливый миропорядок при решающем значении вердикта мирового общественного мнения и жесткий «реализм» англичан и французов, мыслящих категориями возмездия и безопасности своих границ. Собственно, ни проблема германского реванша, ни размер репараций, ни территориальные границы новой Европы особенно и не интересовали американского президента. Его куда больше беспокоило совершенно очевидное развитие революционной ситуации в побежденных странах и тот вызов, который бросили всему миру большевики с их идеей принципиально нового миропорядка, идеей, которая, бесспорно, отвечала чаяниям определенной категории народных масс, доведенных до отчаяния лишениями, связанными с войной[242].

Лишь только 25 января союзники договорились передать вопрос о создании новой международной организации на рассмотрение специальной комиссии, которую возглавил сам американский президент.

Разрешив вопрос о Лиге Наций, участники конференции перешли к решению более важных для них проблем, в частности, колониальных. Все заинтересованные страны согласились с тем, что Германия должна быть лишена всех своих колоний, но по поводу того, каким образом разделить их между участниками Антанты, опять возникли разногласия. Каждая из стран представила свой список претензий. Так, Франция стремилась разделить Того и Камерун, Япония надеялась прибрать к рукам ранее принадлежавший Берлину Шаньдунский полуостров в Китае и ряд тихоокеанских островов, были свои планы по расширению колониальных владений за счет поверженных противников и у Италии.

Против такого хода развития событий опять выступил Вильсон. У Соединенных Штатов в те годы не было далеко идущих колониальных амбиций, а потому и делить они ничего не собирались. С другой стороны, лидерство в авторитетной международной организации и позиции крупнейшей в экономическом отношении державы дали бы возможность Вашингтону значительно усилить свой авторитет на международной арене. Вот почему Вильсон снова настоял на том, чтобы вопросы о германских колониях и разделе территории бывшей Османской империи были разрешены исключительно в рамках Лиги Наций.

Вопреки своим европейским коллегам Вильсон предложил осуществить опеку над бывшими германскими колониями и турецкой территорией, населенной арабами, «передовыми нациям», желающим в соответствии со своим историческим опытом или географическим положением взять на себя бремя этой ответственности. Подобная опека, по замыслу американского президента, могла бы осуществляться на основании особых мандатов, выданных Лигой Наций. Против идеи Вильсона выступили все участники Совета десяти, а английский премьер-министр выдвинул требование британских доминионов — считать территории, которые эти доминионы заняли в ходе Первой мировой войны, входящими в их состав.

Тут уже начали активно возражать американцы. Не вдохновила их и идея французов: в случае принятия принципа мандатов немедленно распределить их между странами. Заседания по колониальным вопросам проходили в крайне напряженной атмосфере, по кулуарам даже поползли слухи, что американский президент и его команда покидают Париж.

Угроза отъезда Вильсона и срыва мирной конференции не на шутку встревожила всех ее участников. Ллойд Джордж решил предложить компромисс: пусть устав Лиги Наций считается интегральной частью мирного договора, выработка отдельных положений устава ничего принципиально не изменит, а потому можно, не дожидаясь окончания работы над ним, приступить к распределению мандатов над подопечными территориями[243]. Но и после этого Вильсон не изменил своего мнения: если колонии будут уже поделены, то и сама Лига Наций останется лишь формальным инструментом, а для того, чтобы так не получилось, надо сначала утвердить ее устав. Для окончания работы своей комиссии Вильсон попросил десять дней, и англичанам пришлось уступить.

Пока победители спорили в Париже, 17 февраля 1919 года заканчивался срок перемирия с Германией. На берега Мозеля в Трир на переговоры выехал маршал Фош. Воспользовавшись своим положением главнокомандующего, он потребовал от немцев очистить Познань, всю Верхнюю Силезию и значительную часть Нижней Силезии. Эти требования вызвали негодование у немецкой стороны, а немецкий министр иностранных дел У. Брокдорф-Ранцау даже пригрозил своей отставкой. Положение спасли американцы, которые прибыли в Берлин и заявили, что вопрос о Верхней Силезии на мирной конференции не будет решен в пользу Польши. Поверив голословным обещаниям Вашингтона, немцы согласились выполнить требования Фоша.

Так между Германией и союзниками вновь было заключено новое кратковременное перемирие с условием обязательного уведомления о его разрыве за трое суток. Одновременно немцы соглашались прекратить все наступательные операции против поляков в районе Познани и в других местах.

Вильсон тем временем прикладывал массу усилий, чтобы к определенному сроку — 13 февраля — возглавляемая им комиссия смогла закончить разработку устава Лиги Наций. После длительных обсуждений за основу было решено принять совместный англо-американский проект, согласованный во время неформальных встреч «большой тройки». 14 февраля американский президент в торжественной обстановке представил на обсуждение проект устава первой международной организации. В тот же день пленарное заседание мирной конференции утвердило проект. А на следующий день Вильсон покинул Европу.

Одобрение устава Лиги Наций, на котором столь настойчиво настаивали американцы, сняло преграды для обсуждения собственно условий мирного договора. Наконец-то активно приступил к работе Совет десяти, хотя состав его к этому времени существенно изменился. Вслед за Вильсоном на родину отбыл Ллойд Джордж, затем уехал в Рим Орландо, а пораженный пулей анархиста Клемансо отлеживался в постели. Глав правительств заменили министры иностранных дел. По предложению англичанина лорда Бальфура обсуждение наиболее животрепещущего вопроса о границах и колониях Германии и возмещении ею убытков было решено завершить к середине марта.

Во время обсуждения этого вопроса между странами-победительницами разгорелась наиболее острая и упорная дипломатическая борьба. Япония, например, потребовала передачи ей немецких владений в Китае — Шаньдуне, чему, естественно, воспротивились сами китайцы. Последних поддержали американцы, опасавшиеся укрепления на Дальнем Востоке позиций Страны восходящего солнца.

В отношении будущих границ Германии в Европе Клемансо настоятельно требовал передвинуть их за Рейн, а на освободившихся территориях создать самостоятельное государство, лишенное права на воссоединение с Германией и полностью демилитаризованное. Против такого развития событий категорически возражали американцы.

К середине марта не были выработаны даже основные параметры мирного договора. Между тем в Европу возвратился Вильсон, который сразу же заявил, что приложит максимум усилий для того, чтобы мирный договор был принят на основе неразрывности устава Лиги Наций и самого договора. Правда, позиции американского президента были уже не столь крепки, как прежде, — в США возникли очень серьезные внутренние проблемы, после того как целый ряд консервативных американских сенаторов категорически выступили против вовлечения Соединенных Штатов в европейские дела. В стране все чаще стали раздаваться голоса о том, что своими действиями Вильсон нарушил святые для всех американцев принципы доктрины Монро[244].

В вопросе о границах Германии Вильсону удалось привлечь на свою сторону англичан, также опасавшихся чрезмерного усиления в Европе французского влияния. Отвергнув требование Клемансо о том, чтобы граница новой Германии проходила по Рейну, англичане и американцы предложили французам гарантировать ее восточные границы. Клемансо в ответ на это выступил с идеей создания Рейнской республики лишь на определенное время, но и это предложение было отвергнуто американцами. Вильсон полагал, и не без основания, что увеличение Франции за счет земель на левом берегу Рейна неизбежно создаст очаг международной напряженности, подобно Эльзасу и Лотарингии.

Противостояние между Францией и Соединенными Штатами на мирной конференции неожиданно усугубилось обострением взаимоотношений между Вашингтоном и Лондоном[245]. Яблоком раздора, как часто бывало в прошлом, стала все та же Турция. Британия потребовала, по мнению Вильсона, слишком много территорий в качестве компенсаций от Османской империи. И на этот раз американцев поддержал Клемансо, обиженный отсутствием надлежащей поддержки Лондона в вопросе о рейнских областях.

Итоги дискуссий между державами подвел Вильсон. «Мы разошлись по всем вопросам», — мрачно заявил он своему советнику Э. Хаузу[246]. О непримиримых разногласиях между участниками переговоров ходили столь упорные слухи, что их уже стало трудно скрывать, и они начали просачиваться в средства массовой информации. Чтобы избежать этого, по требованию Ллойд Джорджа Совет десяти был превращен в Совет четырех, и с тех пор все важнейшие вопросы рассматривались только главами правительств США, Великобритании, Франции и Италии. Япония была исключена из этого списка, потому что ее не представлял глава правительства. По сути, однако, и «четверка» давно превратилась в «тройку» — все вопросы решали Вильсон, Ллойд Джордж и Клемансо.

Между великими державами на Парижской мирной конференции возникли разногласия и по другим вопросам. Так, французская делегация потребовала ограничения немецкого военного производства и установления над ним строгого международного контроля, против чего выступили Англия и особенно США. Более того, Вильсон предлагал оставить Германии все имеющееся у нее вооружение.

Весьма острыми были и дискуссии по вопросу о репарациях, причитающихся с Германии и ее поверженных союзников. Только на восстановление своих северо-восточных департаментов, наиболее пострадавших от войны, французы потребовали 60 млрд. золотых марок, больше, чем все достояние Франции к 1917 году. Американцы и англичане, в свою очередь, полагали, что таким образом Клемансо «убьет курицу, приносящую золотые яйца» — ведь деньги с Германии можно будет получить только в том случае, если страна останется платежеспособной. Американские эксперты, например, считали возможным востребовать с Германии только 25 млрд. марок. Споры вызвал и вопрос о распределении репараций между союзниками. Ллойд Джордж предложил такую формулу: 50% — Франции, 30% — Англии, остальным странам — 20%. Клемансо же меньше чем на 56% для своей страны никак не соглашался, а для Англии определил сумму в 25% от репараций. В конце концов, главы делегаций ведущих стран решили не фиксировать суммы репараций, а поручили это сделать особой репарационной комиссии, которая должна будет не позже 1 мая 1921 года предъявить соответствующие требования Германии и ее союзникам.

Начало казаться, что переговорам никогда не наступит конец, они окончательно зашли в тупик. Но 14 апреля Клемансо сообщил американцам, что Франция, в случае передачи ей мандата на Саарскую область, готова согласиться с оккупацией англо-французскими войсками левого берега Рейна сроком на 15 лет в качестве гарантии выполнения Германией условий мирного договора и демилитаризацией рейнских провинций глубиной на 50 км по правому берегу Рейна. Тем самым снималось прежнее требование французов о западной границе Германии по Рейну. Вильсон согласился с предложениями французского премьера, и дело, казалось, сдвинулось с мертвой точки.

Разрешение спора о будущих границах Германии дало возможность 28 апреля на пленарном заседании конференции принять устав Лиги Наций. Учредителями этой международной организации стали страны, участвовавшие в борьбе против Германии, и вновь образованные государства — Польша, Чехословакия и другие. Вторую группу составили страны, получившие приглашение вступить в Лигу Наций немедленно, — Аргентина, Венесуэла, Дания, Испания, Колумбия, Нидерланды, Норвегия, Парагвай, Персия, Сальвадор, Чили, Швейцария, Швеция. Все они, кроме Швейцарии, вошли в Лигу Наций в ноябре-декабре 1920 года. Швейцария сделала ставку на строгий нейтралитет и вступать в какие-либо международные организации отказалась. К третьей группе относились все остальные государства. Они могли быть приняты в Лигу Наций только при согласии двух третей ее членов.

Руководящим органом Лиги Наций был ее Совет, состоявший из девяти членов — 5 постоянных (США, Франция, Великобритания, Италия, Япония) и 4 временных, которые сменялись раз в год.

Главной задачей Лиги Наций, собственно, ради чего она и создавалась, было принятие мер во избежание войны. Стороны согласились, что, если между какими-либо странами возникнет конфликт, он должен быть подвергнут разбирательству на третейском суде. Если же член Лиги Наций, несмотря на взятые на себя обязательства, все же попытается решать спорные вопросы вооруженным путем, все члены этой организации должны разорвать с ним торговые и финансовые отношения.

Что касается колониального вопроса, то мандаты было решено разделить на три категории. К первой были отнесены страны, достигшие относительных успехов в своем развитии, и мандат на них предполагался только до того момента, пока они не обретут экономическую и политическую способность руководить собой. Центральная Африка, отнесенная ко второй категории, управлялась на условиях запрещения работорговли, торговли оружием, алкоголем и сохранения религиозных верований народов подмандатных территорий. К третьей категории были отнесены колонии в Юго-Западной Африке и на Тихом океане, которые управлялись на основании законов государств, обладавших мандатом.

Однако на этом споры между державами в Париже не закончились и на конференции продолжали возникать конфликты, причем не только между представителями «большой тройки». В частности, непомерные требования в отношении Китая выдвинула Япония, а делегация Италии даже демонстративно покинула конференцию, обидевшись на то, что союзники отказались передать ей город Фиуме на Адриатике.

Разрабатывая планы создания нового миропорядка, победители совсем не обращали внимания на повергнутых недавних противников. Германские представители, например, были приглашены в Версаль только 25 августа. Правда, надо отметить, что немцы знали о разногласиях в стане Антанты и не раз пытались втихую сыграть на этих противоречиях.

Особенно большие надежды на берегах Шпрее возлагали на Соединенные Штаты — представители президента Вильсона часто посещали Берлин и советовали немецкому руководству подписать мирный договор, не выходящий за рамки 14 пунктов. В свою очередь, и сами немцы создали у себя несколько комиссий для подготовки собственного проекта мирного договора.

Наконец, 7 мая 1919 года немецкая делегация была вызвана в Версаль. «Час расплаты настал», — завидев своих смертельных врагов, заявил Клемансо. Такое начало не сулило ничего хорошего немцам и их союзникам. В тот же день германской делегации был передан проект мирного договора и на ответ давался срок в 15 дней. При этом союзники заявили, что никаких устных дискуссий они не допустят, а все замечания должны быть представлены исключительно в письменном виде. В свою очередь, глава немецкой делегации Брокдорф-Ранцау заявил, что его страна принимает 14 пунктов и признает несправедливость, совершенную немцами по отношению к Бельгии, но виновником войны Берлин себя не считает.

Условия мирного договора, изложенные союзниками, вызвали бурю негодования в Берлине. Совсем недавно растащившие на куски Россию, немцы очень обиделись, когда им предложили вернуть Эльзас и Лотарингию и передать полякам их исконные земли. А ведь, казалось, в Берлине совсем недавно очень пеклись о независимой Польше — независимой от России, но никак не от Германии. В Берлине бушевали демонстрации протеста против условий мирного договора, официальные представители слали в Париж телеграмму за телеграммой, чтобы смягчить условия капитуляции, но тщетно.

Попытки немцев сыграть на разногласиях в стане победителей успехом не увенчались. 16 июня Брокдорф-Ранцау был вручен окончательный текст мирного договора. Уступки немцам в нем были минимальны — французы отказались лишь от своих планов господства в Саарской области и согласились передать этот спорный регион под опеку Лиги Наций. Для управления областью были назначены пять верховных комиссаров. Еще немцы сумели добиться проведения плебисцита в Верхней Силезии, и на этом их успехи закончились. Делегация Германии возвратилась в Берлин, получив на обсуждение мирных условий одну неделю.

В берлинском правительстве по поводу ультиматума Антанты наметился серьезный раскол. Некоторые министры, в том числе и министр иностранных дел, категорически отказывались принять такие жесткие условия, другие, опасаясь внутриполитических осложнений, были готовы пойти на мир любой ценой. Правда, и те и другие были едины в одном — в том, что ни при каких условиях нельзя выполнять положения этого навязанного мира. В конце концов, все решило мнение Гинденбурга, когда на соответствующий запрос, поступивший из правительства, он ответил, что армия к сопротивлению не готова и будет разбита. Точка зрения Брокдорф-Ранцау была отвергнута, и он ушел в отставку.

23 июня Национальное собрание Германии приняло решение подписать мир без каких-либо оговорок, а еще через пять дней — 28 июня 1919 года — в Зеркальном зале Версальского дворца был подписан мирный договор, получивший название Версальского мира. Таким образом, формально под Первой мировой войной была подведена черта.

По условиям договора Германия возвращала Франции Эльзас и Лотарингию в границах 1870 года со всеми мостами через Рейн. В собственность Франции переходили угольные копи Саарского бассейна, а сама Саарская область передавалась на 15-летний срок под управление Лиги Наций. Статут этой международной межправительственной организации являлся составной частью Версальского мирного договора.

Войсками Антанты на 15 лет оккупировался левый берег Рейна, а 50-километровая зона к востоку от Рейна полностью демилитаризовалась.

К Бельгии после плебисцита отошли округа Эйпен и Мальмеди, к Дании — районы Шлезвиг-Гольштейна. Германия признавала независимость Чехословакии и Польши и в пользу первой отказывалась от Гульчинского района на юге Верхней Силезии, а в пользу Польши — от ряда районов Померании, Познани, части Западной и Восточной Пруссии. Город Данциг с областью переходил под управление Лиги Наций, которая должна была превратить его в вольный город. Таким образом, германская территория была разделена польским коридором.

Германия отказывалась в пользу союзников от всех своих колоний, в результате чего Англия и Франция поделили между собой Камерун и Того, а немецкие колонии в Юго-Западной Африке отошли Южно-Африканскому союзу. Владения Берлина на востоке Африки были поделены между Англией, Бельгией и Португалией. Австралия получила в наследство от Германской империи часть Новой Гвинеи, Новая Зеландия — архипелаг Самоа, а все немецкие тихоокеанские острова, лежащие к северу от экватора, стали японскими.

В целом Германия потеряла 1/8 часть территорий и 1/12 часть населения.

Кроме того, Германия полностью отказывалась от всех своих прав и преимуществ в Китае, Таиланде, Либерии, Марокко, Египте и соглашалась на протекторат Франции в Марокко, а Англии — в Египте. Она также соглашалась признать договоры, которые будут заключены союзниками с Турцией и Болгарией, и обязывалась отказаться от Брестского и Бухарестского договоров. За Россией признавалось право потребовать у Германии соответствующие репарации.

Всеобщая воинская повинность в Германии отменялась, а армия, состоящая целиком из добровольцев, не должна была превышать 100 тыс. человек, включая 4 тыс. офицеров. Генеральный штаб Германии распускался, подводный флот запрещался, а надводный был сведен к минимуму, необходимому для защиты прибрежных вод.

Версальский договор предусматривал выплату Германией репараций в течение 30 лет. К 1 мая 1921 года Германия обязана была выплатить союзникам 20 млрд. марок золотом, товарами, ценными бумагами и т.д., передать им все свои торговые суда водоизмещением более 1600 т, половину судов водоизмещением свыше 1000 т, четверть рыболовных судов и пятую часть речного флота. В течение 10 лет Германия обязывалась поставить Франции до 140 млн. т угля, Бельгии — 80 млн. т, Италии — 77 млн. т, а также передать победителям половину своего запаса красящих и химических веществ[247].

Однако подписанием Версальского мирного договора с Германией подведение итогов Первой мировой войны не закончилось. Покончив со своим главным врагом, победители приступили к союзникам Второго рейха. Версальский договор рассматривался как системообразующий, и именно по его образу и подобию были подписаны соответствующие договоры со странами — союзницами Германии.

10 сентября 1911 года был заключен Сен-Жерменский мирный договор с Австрией. Согласно этому договору, империя Габсбургов перестала существовать, а на ее обломках возникли новые независимые государства — Чехословакия, Югославия, Венгрия. Австрия передавала Италии Южный Тироль и часть других приальпийских территорий, а в Клагенфурте был проведен плебисцит, который закончился в пользу Австрии. Югославия получила часть Краины, Далмацию, Южную Штирию и Юго-Восточную Каринтию, а Чехословакия — Богемию, Моравию, две общины Нижней Австрии и часть Силезии, Буковина была передана Румынии. Армия Австрии не должна была превышать 30 тыс. человек, а торговый флот передавался победителям.[248]

27 ноября 1919 года в Нейи был подписан договор с другой союзницей Германии — Болгарией. За свое участие в войне Болгария лишилась переданной Греции Фракии и тем самым потеряла доступ к Эгейскому морю, вся Добруджа была закреплена за Румынией, а часть болгарской территории получила Югославия. Болгария лишалась всего флота и обязывалась выплатить контрибуцию в размере 2,5 млрд. золотых франков[249].

Договор победителей с Венгрией, раздираемой в это время гражданской войной, был подписан в Большом Трианонском дворце Версаля 4 июня 1920 года и получил название Трианонского. Это была фактическая копия Сен-Жерменского — в тексте зачастую даже путались прилагательные «венгерский» и «австрийский». Тем не менее, и Трианонский договор имел свою специфику, особенно в отношении территориальных изменений в Центральной Европе. Словакия и Прикарпатская Русь теперь переходили в состав Чехословакии, а к Югославии отошли Словения и Хорватия. Румыния получила за счет Венгрии Трансильванию и Банат, за исключением части, отошедшей к Югославии. Венгерская армия не должна была превышать 30 тыс. человек, страна лишалась выхода к морю, а над судоходством по Дунаю устанавливался контроль специально созданной Союзнической комиссии[250].

Договор с последней союзницей Германии — Турцией союзниками был подписан 10 августа 1920 года в пригороде Парижа Севре. Ко времени подписания договора большая часть бывшей Османской империи уже была оккупирована странами-победительницами. По Севрскому договору бывшие части империи — Палестина и Ирак передавались Великобритании, Сирия и Ливан — Франции, Турция также отказывалась от всех своих прав на Аравийский полуостров и Северную Африку, признавала английский протекторат над Египтом, аннексию Лондоном Кипра, передавала Италии Додеканесские острова (ныне Южные Спорады), а Греции — Галлиполийский полуостров. Зона черноморских проливов подлежала полной демилитаризации и передавалась под контроль специальной союзнической комиссии. Турция лишалась также своих исконных территорий в Малой Азии и Курдистане.

Условия Севрского мирного договора были столь неблагоприятны для турок, что это вызвало массовое недовольство в стране, даже султан не решился ратифицировать договор. В дальнейшем в результате победы турок в войне 1919-1922 годов с греками и кемалийской революции ситуация в Турции полностью вышла из-под контроля европейских стран. В 1922-1923 годах на Лозаннской конференции лидеру Турции Мустафе Кемалю Ататюрку удалось добиться отмены положений Севрского договора и заключить с победителями более благоприятное для его страны соглашение[251].

Указанные договора и составили основу послевоенной версальской системы мирового порядка. Ее творцы хотели установить длительный мир в Европе под эгидой США, Великобритании и Франции, но история показала, что сделать им это так и не удалось.

С одной стороны, тяжелые условия еще сильнее сплотили побежденных, вызвали у населения этих держав злобу и ненависть в отношении победителей. Не способствовала устойчивости новой системы международной безопасности и изоляция таких крупнейших европейских стран, как Россия и Германия. Без них было бессмысленно говорить о какой-либо стабильности на континенте.

С другой стороны, и серьезные, глубинные разногласия в стане победителей не позволили создать прочный заслон на пути немецкого реваншизма. Пытаясь извлечь сиюминутную выгоду, каждый из бывших союзников начал вести переговоры с Германией за спиной своих недавних друзей, часто натравливая их друг на друга. В конечном итоге с миром произошло то, чего так опасались в 1919 году лучшие европейские мыслители: не прошло и 20 лет после торжественного подписания Версальского договора, как человечество оказалось втянуто в кровавую пучину второй, еще более жестокой и разрушительной мировой войны.

Заключение

Через несколько лет мир отметит 100 лет с начала Первой мировой войны. Еще совсем недавно казалось, что она принадлежит далекому прошлому, представляет лишь академический интерес для профессиональных историков и ничего общего не имеет с проблемами современного мира. Но к 90-м годам прошлого века, после окончания «холодной войны», развала СССР и других многонациональных государств в Европе на континенте начался новый всплеск национализма и крайне обострились геополитические, национальные, социально-политические и общественные проблемы, которые своими корнями либо непосредственным образом уходят во времена Первой мировой войны, либо порождены ее итогами и особенностями. Самый наглядный тому пример — положение дел на Балканском полуострове.

Какие же уроки можно извлечь из события, определившего весь ход XX века, какие выводы можно сделать?

Главным виновником развязывания этой войны выступила Германская империя. В правящих кругах этой страны после 1871 года стал бурно развиваться своеобразный «комплекс неполноценности», выражавшийся в несогласии с тем, что бурно развивающийся в экономическом отношении Второй рейх не имеет в отличие от других крупных европейских держав обширных территорий и заморских колоний. Среди немцев утвердились настроения, что их недавно объединившаяся нация обделена, и они потребовали себе достойного «места под солнцем». Эти амбиции росли год от года и достигли своего апогея к 1914 году. Подготовка к войне в Берлине к этому году была закончена, и пока противники не завершили перевооружение своих армий и флотов, там решили прибегнуть к силе оружия. По вопросу о территориальных приобретениях и установления германской гегемонии в Европе в стране был достигнут почти полный консенсус: курс на развязывание мировой бойни за передел мира поддержали все ведущие политические силы — от консерваторов до социал-демократов.

Одним из главных движущих мотивов германского империализма стала неприкрытая русофобия. Россия стала главным «идейным» противником Германии, и с этим также были согласны все политические силы. Если для пангерманистов наша страна была местом, где великая германская раса имела возможность расширить свое «жизненное пространство» далеко на восток за счет вытеснения неполноценных славян, то социалисты всех мастей активно выступали за претворение в жизнь хорошо всем известных идей К. Маркса и Ф. Энгельса, а потому требовали немедленного уничтожения «азиатской» и варварской Российской империи, этакой «тюрьмы народов», страшной тенью нависшей над просвещенными народами Западной Европы и угрожавшей интересам немецкого пролетариата. К сожалению, и после своего поражения в 1918 году в Берлине так и не смогли сделать правильных выводов из этой идеологии национального и классового превосходства, но за это они заплатили очень высокую цену.

Актуальный интерес сегодня представляет собой и изучение других аспектов, связанных с итогами войны, в частности, опыта существования международных институтов, порожденных войной, результаты функционирования Версальской системы международной безопасности. Не секрет, что мир через 20 лет после окончания Первой мировой войны оказался втянутым в пучину еще более кровавой войны во многом из-за того, что, пусть и совсем несовершенная, Версальская система была подвергнута непродуманной ревизии, а деятельность первой международной организации — Лиги Наций оказалась неэффективной из-за неучастия в ее работе с самого начала таких стран, как США, Германия, Россия.

«Великая война» 1914-1918 годов не только принесла огромные жертвы и разрушения, но и стала катализатором невиданного доселе социального взрыва. Сначала Россию, затем Германию, Австрию, Венгрию, Турцию, многие другие страны потрясли мощнейшие катаклизмы — революции, братоубийственные гражданские войны. Исчезли династии Романовых, Гогенцоллернов, Габсбургов. Более того, при всех своих издержках Октябрьская революция 1917 года послужила многим колониальным народам примером для подражания в преодолении вековой отсталости, вызванной архаичной системой социальных отношений. Именно после Первой мировой войны начался необратимый подъем антиколониального движения в бывших владениях великих европейских держав, драматические события происходили и в крупнейшей стране мира — Китае.

Столь же важны были и геополитические изменения, произошедшие в ходе Первой мировой войны. Совсем недавно в политическом плане захолустье мира — Соединенные Штаты Америки — после 1918 года стали без всяких скидок державой с мировыми интересами, обладающей к тому же самой высокоразвитой экономикой в мире. Без учета мнения Вашингтона теперь не мог решаться ни один более или менее важный международный вопрос. Европейский же континент, на протяжении многих столетий сохранявший ведущие позиции в мировой политике и экономике, стал постепенно утрачивать свою доминирующую роль.

Огромное влияние Первая мировая война оказала и на развитие вооруженных сил. События на полях сражений показали, что сохранили свое прежнее значение такие традиционные рода войск, как пехота и артиллерия, повысилась роль инженерных войск и связи, но именно изобретение и внедрение большого числа огневых средств — пулеметов, минометов и проч. привело к падению значения кавалерии. Зато появились новые виды оружия — авиация, танки, в 1915 году возникли химические войска.

Обращая внимание на всемирно-историческое значение Первой мировой войны, многие историки полагают, что она непосредственно определила развитие мировой цивилизации в последующие десятилетия, стала своеобразным «прологом» всего XX века. Вот почему думается, что события 1914-1918 годов еще долгие годы будут привлекать пристальный интерес не только профессиональных ученых, но и простых людей во всем мире.

Хронология объявления войны

Данные по населению, призыву и потерям

1

Шнеерсон A.M. Франко-прусская война и Россия. Минск, 1976.

2

История Европы. Т. 5. М, 2000. С. 412.

3

Козенко Б.Д, Садовая Г.М. Происхождение Первой мировой войны. Научно-популярный очерк истории. Самара, 2005. С. 30.

4

Мировые войны XX века. Кн. 2. Первая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 7.

5

История дипломатии. Т. 2. М.,1963. С. 142.

6

Мировые войны XX века. Кн. 2. Первая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 9.

7

История Европы. Т. 5. М., 2000. С. 495.

8

Мировые войны XX века. Кн. 2. Первая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 13.

9

История Первой мировой войны 1914-1918. Т. 1Т М, 1975.

10

История военно-морского искусства. Т. 3. М„ 1953. С. 130.

11

Шацило К.Ф. Русский империализм и развитие флота накануне Первой мировой войны (1906-1914). М , 1968. С. 22.

12

Подробнее см. Сергеев Е.Ю. Политика Великобритании и Германии на Дальнем Востоке. 1897-1903. М, 1998.

13

Мировые войны XX века. Кн. 2. Первая мировая война. Документы и материалы. М, 2002. С. 16-17

14

Мировые войны XX века. Кн. 2. Первая мировая война. Документы и материалы. С. 18-19.

15

Игнатьев А.В. Внешняя политика России в 1907-1907 гг. М.,1986, с.97

16

Подобнее см, Сергеев Е.Ю. «Иная земля, иное небо... Запад и военная элита России 1900 — 1914. М, 2001.

17

Мировые войны XX века. Кн. 2. Первая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 19—24.

18

История Европы. Т. 5. М., 2000. С. 498.

19

Игнатьев А.В. Внешняя политика России 1907—1914. Тенденции. Люди. События. М., 2000. С. 70

20

История Европы. Т. 5. М., 2000. С. 602.

21

Мировые войны XX века. Кн. 1. Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 102.

22

История дипломатии. Т. 2. С. 776-777.

23

Цит. по: Полетика Н.Н. Возникновение мировой войны. М, 1935. С. 313.

24

Международные отношения 1870-1918 гг. Сборник документов. М., 1940. С. 258.

25

Мировые войны XX века. Кн. 2. Первая мировая война. Документы и материалы. М, 2002. С. 33.

26

Там же. С. 35

27

Текст ноты см.: Германская Белая книга о возникновении германо-русско-французской войны. Пг., 1915. С. 21—27.

28

Международные отношения в эпоху империализма. Документы 1878-1917 гг. М.-Л., 1934. Серия III. Т. V. С. 54-55.

29

Шацилло В.К. Первая мировая война 1914—1918. Факты. Документы. М., 2003. С. 56.

30

Мировые войны XX века. Кн. 2. Первая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 81-87

31

Синяя книга. Сербская дипломатическая переписка, относящаяся к войне 1914 г. Пг., 1915. С. 36—41.

32

Оранжевая книга (до войны). Сборник дипломатических документов. СПб., 1914. С. 60—61.

33

Серая книга. Сборник бельгийских дипломатических документов. СПб., 1915. С. 63.

34

Красная новь. 1922. №6.

35

Зайончковский А.М. Мировая война 1914—1918 гг. М., 1938. Т. 1. С. 62—63.

36

Туполев Б.М. План Шлиффена и Россия // Германия и Россия. События, образы, люди. Воронеж, 2000. Вып. 3. С. 38—42.

37

Зайончковский А.М. Указ. соч. Т. 1. С. 65.

38

Подробнее см. Der Schliffenplan. Kritik eines Mythos. Muenchen, 1956.

39

Мировые войны XX века. Кн. 1. Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 82.

40

История Первой мировой войны. Т. 1. М., 1975. С. 192—194.

41

Гуштин Д. Словенцы на службе австро-венгерской армии в войне против России (1914—1917) // Последняя война Российской империи. Россия, мир накануне, в ходе и после Первой мировой войны по документам российских и зарубежных архивов. М., 2006. С. 258.

42

Уткин А.И. Первая мировая война. М., 2001. С. 108.

43

Зайончковский А.М. Подготовка России к империалистической войне. Очерки военной подготовки и первоначальных планов войны. М., 1926. С. 31.

44

История Первой мировой войны. Т. 1. М., 1975. С. 196.

45

Шацилло К.Ф. Россия перед Первой мировой войной (Вооруженные силы царизма в 1905—1914 гг.). М., 1974. С. 86—87.

46

Валентинов Н. Военные соглашения России с иностранными государствами до войны // Военно-исторический сборник. Вып. 2. С. 104.

47

Мировые войны XX века. Кн. 1. Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 84.

48

История Первой мировой войны. Т. 1. М, 1975. С. 196.

49

Корсун Н.Г. Балканский фронт мировой войны 1914— 1918 гг. М., 1939. С. 17—18.

50

Ключников Ю.В., Сабанин А.С. Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. Ч. 1. М., 1925. С 195-196.

51

Желтая книга. Документы, относящиеся к великой европейской войне 1914 г. (Дипломатическая переписка Франции, предшествовавшая войне). Пг., 1915. С. 154.

52

Der Weltkrieg 1914 bis 1918. Bd. 1. S. 109.

53

Новицкий В.Ф. Мировая война 1914—1918 гг. Кампания 1914 г. в Бельгии и Франции. Т. 1. М., 1938. С. 136.

54

История Первой мировой войны 1914-1918. Т. 1 М, 1975.

55

Жоффр. 1914-1915. Подготовка войны и ведение операций.

56

Жоффр. 1914-1915. Подготовка войны и ведение операций. С. 18.

57

Der Weltkrieg 1914 bis 1918. Bd.l. S. 439-440.

58

История Первой мировой войны 1914-1918. Т. 1 М., 1975. С 281.

59

Жоффр. 1914-1915. Подготовка войны и ведение операций. М, 1923. С. 50.

60

Милковский А.И. Автомобильные перевозки по опыту Западного фронта империалистической войны 1914-1918 гг. М. 1934. С. 7—8.

61

Фош Ф. Воспоминания (война 1914—1918 гг.). М., 1939. С. 124.

62

История Первой мировой войны 1914-1918. Т. 1. М., 1975.

63

Восточно-Прусская операция. Сборник документов. М, 1939. С. 86.

64

Храмов Ф. Восточнопрусская операция 1914 г. М., 1940. С. 14.

65

История Первой мировой войны 1914-1918. М., 1975.

66

Белой А. Галицийская битва. М.-Л., 1929. С. 80-81.

67

Зайончковский А.М. Мировая война 1914-1918. М., 1938. Т. 1.С. 163.

68

Зайончковский А.М. Мировая война 1914-1918. С. 196.

69

Варшавско-Ивангородская операция. Сборник документов. М.( 1938. С. 31.

70

Варшавско-Ивангородская операция. Сборник документов. М., 1938. С. 51—54.

71

Зайончковский А.М. Указ. соч. Т. 1. С. 196. М., 1938. С. 51—54.

72

Варшавско-Ивангородская операция. Сборник документов. М., 1938. С. 308.

73

Лодзинская операция. Сборник документов. М.-Л., 1936.

74

История Первой мировой войны 1914-1918. М., 1975. С.378.

75

Лодзинская операция. Сборник документов. М.-Л., 1936. 380.

76

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914-1918 гг. М., 1923. Т. 1.С.90.

77

Писарев Ю.Л. Сербия и Черногория в Первой мировой войне. М., 1968. С. 41.

78

Исаков И. С. Операции японцев против Циндао в 1914 г. М.—Д., 1941. С. 49—50.

79

Шишов А.В. Кавказский фронт. С. 578.

80

Корсун Н.Г. Первая мировая война на Кавказском фронте: Оперативно-стратегический очерк. М., 1946. С. 5, 23.

81

Корсун Н.Г. Саракамышская операция на Кавказском фронте мировой войны в 1914-1915 гг. М, 1941. С. 132.

82

Шацилло К.Ф. Русский империализм и развитие флота накануне Первой мировой войны (1906—1914). М., 1968. С. 22.

83

Вильсон X. Морские операции в Первой мировой войне. М., 1935. С. 16.

84

Гроос О. Война на море 1914—1918. Пг., 1921. С. 216.

85

Козлов Д.Ю. «Странная война» в Черном море (август — октябрь 1914 года). М., 2009. С. 152.

86

Helferich К. Der Weltkrieg. В. 2. В., 1919. S. 300.

87

Тирпиц А. Воспоминания М, 1957. С. 168.

88

Bauer Н. Als Fuhrer der U-Boote im Weltkriege. Leipzig, 1943.

89

Стратегический очерк войны 1914-1918 гг. М., 1922. Ч. 3. С. 38-41.

90

Зайончковский А.М. Мировая война 1914-1918. М, 1938. Т. 1.С. 264—265.

91

Фалькенгайн Э. Верховное главнокомандование 1914—1916 гг. в его важнейших решениях. М., 1923. С. 60.

92

Лященко П.И. История народного хозяйства СССР. Т. 2. М, 1956. С. 618.

93

Ребуль Ж. Военное производство во Франции в 1914-1918 гг. М.-Л. 1926. С. 38.

94

Сидоров А.Л. Борьба с кризисом вооружения русской армии в 1915—1916 гг. // Исторический журнал. 1944. № 10—11. С. 43—45.

95

История Первой мировой войны 1914-1918 гг. Т. 2. М. 1975. С. 11.

96

Коленковский А.К. Зимняя операция в Восточной Пруссии в 1915 г. М.—Д., 1927. С. 36—46.

97

Мировые войны XX века. Кн. 1. Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 160.

98

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914-1918 гг. М., 1923. Т. 1.С. 118—119.

99

Ростунов И.М. Русский фронт Первой мировой войны. М., 1976. С. 255.

100

Мировые войны XX века. Кн. 1. Первая мировая война. Исторический очерк. М, 2002. С. 163.

101

История Первой мировой войны 1914-1918 гг. Т. 2. М., 1975. С. 52—53.

102

Вержховский Д.В., Ляхов В.Ф. Первая мировая война 1914— 1918. М. 1964. С. 132-133.

103

Фрайс А, Вест К. Химическая война. М., 1924. С. 21.

104

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. М. 1934. Т. 1-2. С. 317.

105

Коленковский А.К. Дарданелльская операция. М, 1938. С. 48-50.

106

Виллари А. Война на Итальянском фронте. М. 1936. С. 41-44

107

Мировые войны XX века. Кн.1. Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 170.

108

Корсун Н.Г. Балканский фронт мировой войны 1914— 1918 гг. М., 1939. С. 39—42.

109

Писарев Ю.Л. Сербия на Голгофе и политика великих держав. 1916 М., 1999. С. 12.

110

Корсун Н.Г. Алашкертская и Хамаданская операции на Кавказском фронте мировой войны в 1915 г. М, 1940. С. 13

111

Лазарев М.С. Крушение турецкого господства на Арабском Востоке (1914-1918) М., 1960. С 62

112

Birnbaun К. Peace Moves and U-Boat Warfare. A Study of Imperil Germany's Policy toward the United States. April 18, 1916-January 9, 1917. Stockholm, 1958. P. 24.

113

SpindlerA. Der Handelskrieg mit U-Booten. В., 1932. S. 83, 145.

114

Mockelmann J. Deutsch-amerikanische Beziehungen in Krise. Studien zur amerikanischen Politik im Ersten Weltkrieg. Frankfurt- am-Main, 1967. S. 16—17.

115

История Первой мировой войны 1914-1918. Т. 2. М, 1975. С. 100.

116

Подробнее см.: Новикова И.Н. «Между молотом и наковальней». Швеция в германо-российском противостоянии на Балтике в годы Первой мировой войны. Санкт-Петербург, 2006.

117

Флот в Первой мировой войне Т. 1. М. 1964. С. 404.

118

Шаталин Г.И. Военная экономика в Первую мировую войну. М, 1956. С. 91-92.

119

История Первой мировой войны 1914-1918. Т. 2. М, 1975. с. 139

120

Мировая война в цифрах. М.—Д., 1934. С. 40—41.

121

Мировые войны XX века. Кн. 1. Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 175.

122

Маниковский А.Л. Боевое снабжение русской армии в мировую войну 1914—1918 гг. М., 1937. С. 404

123

Мировая война в цифрах. М.-Л., 1934. С. 13-14.

124

Валентинов Н. Сношения с союзниками по военным вопросам во время войны 1914—1918 гг. М., 1920. Ч. 1. С. 94.

125

Павлов А.Ю. Скованные одной целью. Стратегическое взаимодействие России и ее союзников в годы Первой мировой войны 1914—1917 гг. Санкт-Петербург, 2008. С. 133.

126

Попов В.Т. Бои за Верден. М„ 1939. С. 7.

127

Пуанкаре Р. На службе Франции. М.-Л., 1936. Кн. 2. С. 2242 240.

128

Кузнецов Б.И. Кампания 1916 г. на фронтах Первой мировой войны. М., 1941. С. 41.

129

Петен Ф. Оборона Вердена. М., 1937. С. 38.

130

История Первой мировой войны 1914-1918. Т. 2. М., 1915. с.163

131

Мировые войны XX века. К.1. Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 180.

132

Зайончковский А.М. Мировая война 1914—1918. Т. 2. М., 1938. с.72

133

Фуллер Дж. Танки в великой войне 1914-1918 гг. М, 1923. С. 42-43.

134

Наступление Юго-Западного фронта в мае—июне 1916 г. Сборник документов мировой империалистической войны на русском фронте (1914—1917). М., 1940. С. 56.

135

Залесский КЛ. Первая мировая война. Правители и военачальники. М., 2000. С. 82.

136

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914-1918 гг. М., 1923. Т. 2. С. 82.

137

Брусилов А.А. Мои воспоминания. М, 1963. С. 248.

138

Зайончковский А.М. Мировая война 1914-1918. М, Т. 2. 1938. с.101

139

Лудшувейт Е.Ф. Турция в годы Первой мировой войны. М., 1966. С. 90.

140

Эггерт З.К. Борьба классов и партий в Германии в годы Первой мировой войны (август 1914 — октябрь 1919). М, 1957. с.312

141

Флот в Первой мировой войне. Т. 1. М., 1964. С. 404.

142

Jonas М. The United States and Germany: A Diplomatic History. Ithaka — L. 1984. P. 118.

143

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914-1918 гг. Т. 2. М., 1924. С. 249.

144

Михельсен А. Подводная война 1914-1917. М.-Л., 1940. С. 105—105.

145

Садовая Г.М. Германия: от кайзеровской империи к демократической республике (1914-1922 гг.) Самара, 2008 С. 98

146

Мировая война в цифрах. М.-Л., 1934. С. 13-14.

147

История Первой мировой войны 1914-1918. М., 1975. Т. 2. с.288

148

Емец В.А. Петроградская конференция 1917 г. и Франция // Исторические записки 1969. Т. 83. С. 33.

149

Разложение армии в 1917 г. М.-Л., 1935. М. 7

150

Подробнее на эту тему см.: Сергеев Е.Ю. Русские военнопленные в Германии и Австро-Венгрии в годы Первой мировой войны // Новая и новейшая история. 1996. № 4. С. 65—78; см. также: Микшич Д. Русские военнопленные Первой мировой войны в Хорватии (по документам Хорватского государственного архива) // Последняя война Российской империи. Россия, мир накануне, в ходе и после Первой мировой войны по документам российских и зарубежных архивов. М., 2006. С. 263—265.

151

История Первой мировой войны 1914-1918. Т.2. М. 1975. с.309

152

Зайончковский A.M. Стратегический очерк войны 1914— 1918. М, 1923. Ч.7. С. 130.

153

Виноградов В.Н. Румыния в годы Первой мировой войны. М., 1969. С. 216—217.

154

Гинденбург П. Воспоминания. Пг., 1922. С. 51.

155

Екабсон Э. Латыши в российской армии во время Первой мировой войны // Последняя война Российской империи. Россия, мир накануне, в ходе и после Первой мировой войны по документам Российских и зарубежных архивов. М., 2006. С. 224.

156

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914-1918 гг. М., 1924. Т. 2. С. 6.

157

Смирнов П.С. Прорыв укрепленной полосы. М, 1941. С. 91.

158

История Первой мировой войны 1914-1918. Т. 2. М., 1975. с.335

159

Мировые войны XX века. Кн. 1. Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 207.

160

DerWeltkrieg 1914 bis 1918. Bd. 13. S. 104.

161

Оберюхтин В. Операция под Камбре в 1917 г. М„ 1936. С. 38.

162

Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне. Париж, 1939. Т. 2. С. 191.

163

Мировые войны XX века. Кн. 1. Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 274.

164

Корсун Н.Г. Первая мировая война на Кавказском фронте: Оперативно-стратегический очерк. М., 1946. С. 5.

165

1 Готовцев А.И. Важнейшие операции на ближневосточном театре в 1914—1918 гг. М., 1941. С. 90.

166

История дипломатии. Т. 3. М, 1965. С. 17.

167

Уткин А.И. Забытая трагедия: Россия в Первой мировой войне. Смоленск, 2000. С. 127.

168

Fischer F. Griff nach der Weltmacht. Dusseldorf, 1962. S. 107- 115, 149—162.

169

Козлов Д.Ю. «Странная война» в Черном море (август — октябрь 1914 года). М.( 2009. С. 153.

170

Шкундип Г.Д. Болгарская дилемма в дипломатической стратегии Антанты (октябрь 1915) // Первая мировая война. Пролог XX века. М. 1998. С. 166—182.

171

Шкундин Г.Д. Разделяй и властвуй! Вопрос о сепаратном мире с Болгарией в политике держав Антанты (октябрь 1915 — март 1916 г.). София, 2007. С. 15

172

Писарев Ю.Л. Сербия на Голгофе и политика великих держав. 1916 г. М., 1993. С 14.

173

Виноградов В.Н. К оценке дипломатии Ионела Брэтиану // Первая мировая война. Дискуссионные проблемы истории. М, 1994. С. 84-102.

174

Нотович Ф.И. Дипломатическая борьба в годы Первой мировой войны. Т. 1. М., 1947. С. 245.

175

Подробнее см.: Виноградов В.Н. Румыния в Первой мировой войне. М 1969.

176

Papers relating to the Foreign Relations of the United States, 1914. Wash., 1915, P. 552.

177

Уткин А.И. Дипломатия Вудро Вильсона. М., 1989. С. 44-45.

178

Шацилло В.К. Первая мировая война. Факты и документы. М., 2003. С. 242.

179

Евдокимова Н.И Между Востоком и Западом. Проблемы сепаратного мира и маневры дипломатии австро-германского блока в 1914—1917 гг. Д., 1985. С. 48—49.

180

Новикова И.Н. «Между молотом и наковальней». Швеция в германо-российском противостоянии на Балтике в годы Первой мировой войны. С.-Петербург, 2006. С. 272.

181

Писарев Ю.Л. Первая мировая война и проблема сепаратного мира // Новая и новейшая история. 1985. N° 6. С. 51.

182

Тирпиц А. Воспоминания. М., 1957. С. 270, 306.

183

Politisches Archiv des Auswartigen Amts. (далее Politisches Archiv...). Der Weltkrieg №2. Vermittlungsaktionen. R20447. Бетман-Гольвег — в МИД. 25.11.1914; см. также L'Allemange et les problemes de la paix pendant la premiere guerre mondiale. Documents extraits des archives de l'Office allemand des affaires etrangeres. T. 1. Paris, 1962. C. 25.

184

Politisches Archiv... Ibid. Бетман-Гольвег — в МИД. 24.11.1914.

185

Farrar L.L. Divide and Conquer. German efforts to conclude a separate peace. 1914—1918. N.Y., 1978. P. 8.

186

Politisches Archiv... Ibid. R20447. Нота Циммермана. 27.11.1914.

187

Новикова И.Н. Указ. соч. С. 271.

188

Fischer F. Germany's Aims in the First World War. N.Y., 1967. P. 244.

189

Hildebrand K. Das vergangene Reich. Deutsche Aussenpolitik von Bismark bis Hitler. Sttutgart, 1995. S. 350.

190

Hohlfeld J. Deutsche Reichsgeschichte in Dokumenten. 1849—1926. В. 2. В., 1927. S. 209.

191

Papers relating to the Foreign Relations of the United States, 1916. Wash., 1917, P. 98.

192

Ревякин А.В. Франция и «стокгольмская альтернатива»: внутриполитические факторы дипломатии в 1917 г. // Первая мировая война. Дискуссионные приемы истории. М., 1994. С. 215.

193

История дипломатии. Т. 2. С. 47.

194

Mayer F.J. Political Origins of the New Diplomacy. New Haven, 1959. P. 316-317.

195

Мировые войны XX века. Книга 1. Первая мировая война. Исторический очерк. М, 2002. С. 576-577.

196

Советско-германские отношения от переговоров в Брест-Литовске до подписания Рапалльского договора. Сборник документов. М.( 1968. Т. 1. С. 176—177.

197

История Первой мировой войны 1914-1918. Т. 2. М, 1975. с.409

198

Базаревский А. Мировая война 1914-1918. Кампания 1918 г. во Франции и Бельгии. Т 1. М.-Л.. 1927. С. 287.

199

Строков А.Л. История военного искусства. М, 1967. С. 591.

200

Куль Г., Дельбрюк Г. Крушение германских наступательных операций 1918 г. М., 1935. С. 130.

201

Турнэс Р. Фош и победа союзников 1918 г. М., 1938. С. 94.

202

Фош Ф. Воспоминания. Война 1914-1918 гг. М, 1939. С. 286.

203

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914-1918 гг. Т. 2. М, 1924. С. 203

204

Контрнаступление Антанты на Западном фронте в 1918 г. (18 июля — 7 августа). М., 1936. С. 24—26.

205

Варфоломеев Н.Е. Ударная армия: 1918 г. на Западном фронте мировой империалистической войны. М., 1933. С. 147.

206

Бозе Т. Катастрофа 8 августа 1918 г. М., 1936. С. 19, 260—261.

207

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914— 1918 гг. Т. 2. М., 1924. С. 237.

208

Саджент К.Х. Стратегия на Западном фронте (1914—1918). М., 1923. С. 71.

209

Мировые войны XX века. Книга 1. Первая мировая война. Исторический очерк. М, 2002. С. 592.

210

Писарев ЮЛ. Сербия и Черногория в Первой мировой войне. М., 1968. С. 303.

211

Шкундин Г.Д. Салоникское перемирие как пролог мирного договора с Болгарией // Версаль и новая Восточная Европа. М., 1996.С53-85.

212

Лудшувейт Е.Ф. Турция в годы Первой мировой войны. М., 1966. С. 287.

213

Виллари А. Война на Итальянском фронте 1915—1918. М. 1936. С. 165—166.

214

Вильсон X. Морские операции в Первой мировой войне. М., 1935. С. 213.

215

Александров А.П., Исаков И. С, Белли В.А. Операции подводных лодок. Л., 1933. Т. 1. С. 219.

216

Уткин А.И. Забытая трагедия: Россия в Первой мировой войне. Смоленск, 2000. С. 440.

217

Гофман М. Записки и дневники. 1914-1918. Д., 1929. С. 231.

218

Czemin О. In the World War. N.-Y., 1920. P. 242.

219

Архив русской революции. Т.ХХ. Берлин, 1930. С. 15-16.

220

История дипломатии. Т. 3. С. 68.

221

Документы внешней политики СССР. Т. 1. С. 58-59.

222

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914—1918 гг. М., 1924. Т. 2. С. 112.

223

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 35. С. 82.

224

Базанов С.Н. Демобилизация русской армии // Военноисторический журнал. 1998. № 2.

225

Мирные переговоры в Брест-Литовске. М., 1920. Т. 1. С. 8.

226

Там же. С. 9

227

Гофман М. Записки и дневники. 1914-1918. Д., 1929. С. 112.

228

Чубарьян А.О. Брестский мир. М., 1964. С. 129.

229

Fischer F. Griff nach Weltmacht. Die Kriegszielpolitik des kaiserlichen Deutschland. 1914—1918. Diisseldorf, 1967. S. 287.

230

Фельштинский Ю.Г. Крушение мировой революции. Брестский мир: октябрь 1917 — ноябрь 1918. М. 1992. С. 242-243.

231

Мировые войны XX века. Книга 2. Первая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 473.

232

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914—1918 гг. М., 1924. Т. 2. С. 132.

233

Гофман М. Записки и дневники. 1914—1918. Д., 1929. С. 240—241.

234

История дипломатии. Т.3.С.93.

235

Ксенофонтов И.Н. Мир, который хотели и ненавидели. М-1991. С. 351

236

Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1925. Ч. 2. С. 123-126.

237

Документы внешней политики СССР. М., 1957. Т. 1. С. 565-567.

238

Виноградов В.Н. Румыния в годы Первой мировой войны. М, 1969. С. 287

239

Мировые войны XX века. Книга 2. Первая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 477.

240

Уткин А.И. Забытая трагедия: Россия в Первой мировой войне. Смоленск, 2000. С. 500.

241

История дипломатии. Т.3.С.139.

242

Романов В.В. США на Парижской мирной конференции: вильсоновская концепция Лиги Наций и ее реализация / / Россия и мир после Первой мировой войны (к 90-летию окончания войны и подписания послевоенных соглашений). Чичеринские чтения. Тамбов, 2009. С. 102—111.

243

История дипломатии. Т. 3. С. 144.

244

Романов В.В. В поисках нового миропорядка: внешнеполитическая мысль США (1913—1921). М., — Тамбов. 2003. С. 428—462.

245

Сергеев Е.Ю. Политика Великобритании в период становления Версальско-Вашингтонской системы международных отношений. 1919—1922 гг. // Россия и мир после Первой мировой войны (к 90-летию окончания войны и подписания послевоенных соглашений). Чичеринские чтения. Тамбов, 2009. С. 88—95.

246

Архив полковника Хауза. Т. 4. С. 305.

247

Версальский мирный договор. М., 1925.

248

Сен-Жерменский мирный договор. М, 1925.

249

Мир в Нейи. М., 1926

250

Трианонский мирный договор. М., 1926.

251

Севрский мирный договор и акты, подписанные в Лозанне. М, 1927.

Content

Вячеслав Шацилло
ПОСЛЕДНЯЯ ВОЙНА ЦАРСКОЙ РОССИИ

Введение

Крах старой Европы

Батальоны вступают в бой

1915 год: Россия держит оборону

На переломе

Год обманутых надежд

Война и дипломатия

Крах Второго рейха

Брест и Версаль

Заключение

1