Майк Гейл

Ужин вдвоём

Обезьянке

Хочу сказать спасибо: маме, папе, Филу, Шейле, Энди, Джеки, Дженни, Филу П., Джейн Б.Э., Юану, Джорджине (тебе я уже говорил), Кэт, Никки, Мэту, Майку, Элту, Вику, Рут, Эндж, Джеймсу, Дейву, Мэзу, Лизе, Крису и Джону, Хелен, Артуру, Шарлотте, Джону, Надин, Роду, всем@Hodder, всем@Curtis Brown, всем@The Board, парню, с которым я в феврале 2001 года в Нью-Йорке в конференц-зале «Барнс энд Нобл» беседовал о своей предыдущей книге (извини, потерял твой электронный адрес), поблагодарить Дэвида Кидда за потрясающий альбом «Краткие мгновения», милую Натали из «Natmags» и, наконец, те газеты и журналы, где были впервые опубликованы некоторые из статей, включенных в эту книгу: «Космополитен», «Б-журнал», «Жизнь и все такое прочее», «Экспресс» и «Таймс». Выпивка за мной, ребята.

Пролог

…А все из-за того (по крайней мере, так она мне потом рассказывала), что Кейша, ее лучшая подруга, в тот день осталась после школы потренироваться в хоккей.

Вообще-то она терпеть не могла возвращаться из школы одна. Очень уж тоскливо шлепать домой в одиночку. Но в тот раз все было по-другому. Она даже не заметила, что Кейши нет рядом — и все из-за Брендана Кейси. Этот парень ей покоя не давал: она уже до того дошла, что начала его выслеживать — украдкой любовалась на него в столовой за завтраками, а по вторникам, после большой перемены, на уроках английского, когда класс Брендана играл в футбол, нарочно садилась у окна, чтобы, вытянув шею и как следует прищурившись, разглядеть на поле его силуэт.

А в этот день решила наконец с ним заговорить. Хорошенько все обдумала и разработала план — примерно такой: подойти к нему поближе, улыбнуться пошире и, замирая от ужаса и восторга, ждать, что разговор начнется как-нибудь сам собой — вроде того, как, если верить теории Большого взрыва, образовалась наша Вселенная. Прозвенел звонок, возвещая окончание уроков; она бросилась к входным дверям и замерла в ожидании.

Ей удалось проводить Брендана и его приятелей до ворот школы и остаться незамеченной. А это оказалось куда сложнее, чем она думала. Брендан и его друзья никогда никуда не спешили: всякий раз, как они останавливались, останавливаться приходилось и ей — приседать, делая вид, что развязался шнурок, или копаться в рюкзачке, или просто замирать, уставившись в пространство, словно в ожидании гласа свыше. Упорство ее было вознаграждено: парни наконец вышли из ворот и двинулись к автобусной остановке. Она пристроилась прямо за Бренданом — в нескольких шагах. Подумать только — прежде и мечтать не смела, что подойдет к нему так близко! Но, увы, как она ни улыбалась ему в спину, Брендан не обращал на нее никакого внимания.

Двухэтажный автобус 23-А растворил двери, и мирная очередь вмиг обернулась всеобщей свалкой. Ее оттеснили назад. Войдя наконец в автобус, она увидела, как Брендан и его приятели исчезают наверху. Бросилась за ними — но верхний этаж был уже набит до отказа, и несолоно хлебавши она побрела обратно.

Десять минут спустя двери отворились на ее остановке. К этому времени она готова была визжать от злости — хотя, разумеется, не визжала. Вылетела на улицу, твердо решив, что больше он от нее ни единого взгляда не дождется; но тут же представила, как Брендан, прижавшись носом к стеклу, ищет ее глазами, и решимость ее растаяла.

Обернулась. Разумеется, ничего подобного не увидела — и обозлилась еще сильнее, теперь уже на себя. Где ее гордость, где уважение к себе? Ну почему все люди как люди, одна она… такая?!

Накрапывал мелкий нудный дождик. Надо меняться, сказала она себе. Пора стать хозяйкой собственной жизни. И прежде всего изменить настроение, а для этого побаловать себя каким-нибудь приятным пустячком. Вытащила из кармана кошелек с котенком… Так, два фунта семьдесят пенсов. Не зная еще, чем бы этаким себя побаловать, зашла в газетную лавку на углу — и ноги сами понесли ее к стойке с журналами. Ага, вот что ей нужно!

Журнал, где поймут ее чувства.

Журнал, где ее поймут лучше, чем она сама себя понимает.

Журнал, где ей объяснят, что не так уж это ужасно — быть собой.

Она склонилась над полкой подростковых журналов. «Свежие хиты», «Штучка», «До 19», «Теле-еле», «Крутая девчонка», «Тинейджер»… От одних названий стало тепло на сердце — словно ее окружили верные друзья и наперебой молят излить им душу. Но выбирать надо тщательно — еще одного разочарования она не вынесет. По внешнему виду ничего не скажешь — со всех обложек сладко улыбаются юные красавицы и поп-звезды с потрясающими лицами и безупречной кожей. Да и содержание у них у всех одинаковое: мода, интервью со знаменитостями, письма читателей и советы, советы, советы. Как сделать макияж, как помириться с подругой, как привлечь внимание мальчика, в котором души не чаешь.

Немного подумав, она сделала свой выбор. «Крутая девчонка — журнал для энергичных девушек». Во-первых, на десять пенсов дешевле прочих. Во-вторых, у девчонки на обложке потрясающие пурпурные тени на веках — будем надеяться, в журнале объяснят, где такие можно купить. В-третьих, в «Крутой девчонке» всегда бывают вкладыши с переводными татушками: вообще-то из таких вещей она давно выросла, но иногда это прикольно. И наконец: здесь есть колонка читательских писем «Спросите Адама»!

Ее подружки вечно прикалывались над этими письмами. Смеялась и она, чтобы от них не отстать, хотя, по совести сказать, не понимала, что тут смешного. Чем она лучше тех девчонок, что ищут утешения у журнальных советчиков? Ей нравилось читать колонки писем: они помогали понять, что не одна она на свете такая… ненормальная. Что все эти тревоги и страхи, от которых у нее голова разрывается, очень легко утихомирить — стоит лишь спросить совета у какой-нибудь «дорогой Пэм», «подружки Энн», «доктора Мэллори», «Стивена» или «Адама»… Список можно продолжать до бесконечности, но «Адам», конечно, лучше всех!

Она сунула журнал под мышку и направилась к кассе. Кассир просканировал код, сканер бибикнул, она расплатилась и вышла на улицу.

Есть такая штука — теория хаоса. Эта теория утверждает, что какая-нибудь бабочка, хлопнувшая крылышками миллион лет назад, способна изменить ход мировой истории. Так вот, для меня (Дейв Хардинг, музыкальный журналист, женат, счастлив в браке) этот миг стал тем самым хлопком бабочкиных крыльев, от которого теория хаоса превратилась в самую настоящую практику.

Часть первая

Так сидели они рядышком, оба уже взрослые, но дети сердцем и душой, а на дворе стояло теплое, благодатное лето.

Ханс Кристиан Андерсен. Снежная королева

(Июль — август 2000 года)

Вот так так!

Время подходит к полудню. Я работаю. Звонит телефон.

— Дейв Хардинг, — говорю я в трубку. — Журнал «Громкий звук».

— Это я.

Иззи, моя жена. Звонит из офиса.

— Привет. Как жизнь молодая?

— Нормально. Ты что сейчас делаешь?

— Ничего такого, что не может подождать.

— А-а…

— А что?

Молчание.

— Что такое?

Молчание.

— Иззи, что случилось?

Молчание прерывается.

— Я, кажется, беременна, — говорит она и начинает всхлипывать в трубку.

Меня заело

— Беременна? — повторяю я.

— Кажется, да.

— Тебе так кажется?

— Я еще не проверялась… Хочу, чтобы ты был рядом. Но у меня задержка. Очень большая. Достаточно, чтобы заподозрить самое худшее.

— Почему же ты мне не сказала?

— Ну, знаешь… надеялась, что все обойдется, — отвечает она.

— Я тебя люблю, — говорю я.

— Но это же ужасно! — говорит она.

— Я тебя люблю, — отвечаю я.

— Это конец всему! — говорит она.

— Я тебя люблю, — отвечаю я.

— Что же нам теперь делать? — говорит она.

— Не знаю, — отвечаю я. — Но я тебя люблю.

Привет, малыш

Одни зачинают своего первенца под жарким солнцем Карибского пляжа. Другие — ветреной ночью на берегу озера Онтарио. Третьи — в собственной спальне, при свечах, под ненавязчивую мелодию Барри Уайта. А мы с Иззи? У нас это случилось на севере Лондона, в дождливую ночь со вторника на среду в прошлом июне. Мы пытаемся вспомнить, как же это было, и не можем удержаться от смеха — в тот день Иззи как раз заканчивала статью об угасании сексуального желания среди пар, которым больше тридцати, и мы легли в постель, чтобы опровергнуть выкладки ее коллеги.

Я, как и она, зарабатываю на жизнь публикациями в журналах и точно могу сказать: тому, что там пишут, верить не стоит. Журналисты вовсе не мудрецы, владеющие ответами на все животрепещущие вопросы. По окончании рабочего дня они становятся такими же людьми, как и все прочие. Приятные и неприятные сюрпризы, которыми так богата жизнь, точно так же застают нас врасплох (разница лишь в том, что на страницах журнала мы никогда этого не признаем). Короче говоря, сейчас мы ждем ребенка — и это для нас полная неожиданность.

Что же теперь делать?

Злюсь ли я на свою работу?

Ни капельки.

Ну, может, на Иззи?

Тоже нет.

Хотя бы на самого себя?

Ничего подобного.

Если не бояться шаблонных фраз, то я готов прыгать от радости.

Я в восторге.

Вне себя от счастья.

Лучшей новости для меня и быть не может.

Ошибка

Иззи рыдает в трубку, потому что не хочет детей… пока. Не то чтобы она вообще не любила детишек — у нас полно знакомых с детьми, и Иззи вечно воркует над их младенцами, ходит за компанию с мамашами в магазины «Ваш малыш» и вешает на холодильник фотографии симпатичных карапузов. Она и сама не против завести ребенка… только как-нибудь потом.

— Ну, может быть, года через два-три, — говорила она в двадцать восемь, когда забеременели первые наши знакомые.

— Я пока не готова, — говорила она в двадцать девять, когда это поветрие охватило всех вокруг: коллеги, подруги, кузины, соседки рожали одна за другой.

— Может быть, вообще не стоит? — говорила она в тридцать, узнав, что лучшая подруга ее детства беременна уже в четвертый раз.

Не стану лукавить: и на публике, и с глазу на глаз я ее поддерживал. «Не тот у нас образ жизни, — говорил я друзьям, когда заходила речь о детях. — Мы — и вдруг с ребенком? Вы что, издеваетесь?!» И мы с Иззи принимались наперебой прикалываться на тему своих скудных педагогических талантов. Постепенно у нас образовались излюбленные шутки, повторяемые вновь и вновь.

Она: Нет, детей нам иметь нельзя. Представляешь, что за родители из нас получатся?

Я: Вместо молочка станем поить нашего крошку «Будвайзером».

Она: Будем забывать младенца в автобусах.

Я: И в супермаркетах!

Она: Только представь: ребенок с нашими генами! Что за урод из него получится?

Я: От тебя он унаследует уши лопухами.

Она: А от тебя — ступни как у обезьяны.

Я: Нет, ты только подумай — лопоухий и с обезьяньими лапами! Бутылочку он будет хватать ногами…

Она: Еще не забывай, что мы оба близорукие. Значит, он будет не только лопоухий и с обезьяньими лапами, но еще и очкарик.

Я: Еще у тебя в детстве была астма. А у меня — аллергия на все на свете: пенициллин, пыльцу, кальмаров…

Она (глубоко вздохнув): Лопоухий очкастый астматик с обезьяньими лапами и аллергией на пенициллин, пыльцу и кальмаров?! Кошмар!

Я: Да, лучше уж совсем не жить, чем так… (Пауза.) Нам и вдвоем неплохо, верно?

Она: Да, нам и вдвоем неплохо.

Даже когда давление среды стало невыносимо и знакомые пары все мозги нам проели своей мантрой: «Ах, почему вы не заведете ребенка? Это придает жизни такой смысл… такие новые краски…» — я поддерживал Иззи. Потому что люблю ее. А она — меня. И хочу, чтобы она была счастлива, и неважно, что мы в жизни выберем. Но в глубине души я мечтал о детях. И не хотел ждать. По совести, если бы мы начали размножаться, едва познакомившись, и не останавливались, пока не поседеем и не утратим репродуктивные способности, ничего иного я бы и не желал. Но я держал свои желания при себе, чтобы на нее не давить. Рано или поздно, говорил я себе, она передумает — а пока надо набраться терпения. Я набрался терпения, и мы занимались всем, чем положено заниматься супружеской паре: обставляли кухню, красили стены, отдыхали в разных экзотических местах, — словом, изображали из себя образцовую современную семью, которой какие-то там дети на фиг не нужны. У нас, как в песне, было все — и прямо сейчас. Но, честное слово, я бы все это отдал за охапку вонючих пеленок и младенца в придачу.

Дети

— Какой возьмем? — спрашиваю я.

Четверть седьмого. Мы с Иззи стоим в огромном универмаге «Бутс» на Оксфорд-стрит и глазеем на длинный ряд коробочек, в которых я ровно ничего не смыслю. Как-то до сих пор не приходилось иметь дело с тестами на беременность. Я даже не знал, в каком отделе их искать. «Женская гигиена»? Рядом с шампунями? Или между замороженными сандвичами и холодильниками с кока-колой? По иронии судьбы, они оказались в одном ряду с контрацептивами, в отделе с саркастическим названием «Планирование семьи».

— Несколько месяцев назад, — говорит Иззи, разглядывая прилавок, — наш журнал проводил опрос читателей: какой тест лучше. Вот этот, — она указывает на темно-синюю коробочку, — и этот, — пастельно-зеленая упаковка на другом конце полки, — заняли первое место.

Я беру один и с ужасом смотрю на цену.

— Надеюсь, это опечатка?

Она смотрит мне через плечо.

— Да нет, милый. Они и вправду столько стоят.

— Везде?

— Везде.

— За такие деньги можно купить вполне приличный компакт-диск, — мрачно замечаю я.

— Ты бы, конечно, так и сделал, — улыбается Иззи. Улыбка у моей жены чудесная — от такой улыбки радуешься, что живешь на свете.

— А ты бы какой диск купил? — спрашивает она.

— «Tindersticks», «Простые удовольствия». Потрясающий альбом.

— По-моему, он у тебя уже есть.

— Верно, — отвечаю я. — Но такую вещь не жаль купить дважды.

Дома

По дороге домой (24-б, Кресвелл-Гарденз, Масвелл-хилл) мы болтаем обо всем и ни о чем: как дела на работе, что приготовить на ужин, чем заняться на выходных — обычная супружеская беседа. Но, добравшись до квартиры на втором этаже трехэтажного эдвардианского здания, бросаем прикидываться, что ничего не происходит.

Серый персидский кот, трехлетний эгоист по кличке Артур, извивается на полу и мяучит как безумный, требуя внимания, но мы решительным шагом проходим мимо и устремляемся в ванную. Иззи открывает коробочку и показывает мне полоску теста. Я смотрю на нее, словно загипнотизированный. Трудно поверить, что вся моя будущая жизнь зависит сейчас от этой вот пластиковой штуковинки.

— Ну вот, — говорит Иззи.

И смотрит на меня. А я — на нее. Несколько секунд спустя, собравшись с мыслями, я киваю.

— Ну давай, — говорю я. — Действуй.

Она не трогается с места.

— Что такое?

— Не могу же я писать у тебя на глазах. Подожди снаружи.

— Почему бы и нет? — пытаюсь я пошутить. — Вечно я пропускаю все самое интересное!

— Не беспокойся, ничего интересного ты не пропустишь, — отрезает она.

Я выхожу из ванной, и Иззи закрывает за мной дверь. Я прислоняюсь ухом к двери и слушаю, как моя жена писает на пластиковую полосочку. Подходит Артур. События в ванной его не занимают: он трется о мои ноги и громко мурлычет. Я присаживаюсь на корточки и чешу его за ухом. Он поднимает на меня свои чудные серые глазищи. Мы смотрим друг другу в глаза, кот и я. Где ему понять, что на самом деле я сейчас не здесь — я в ванной, с Иззи.

— Ну что, готово? — кричу я.

— Господи, Дейв, ты можешь секунду подождать? — вопит она в ответ. — Я еще с толчка не встала!

Наступает долгое молчание. Журчание сменяется легким «кап-кап-кап», затем слышится звук разматываемого рулона и шуршание туалетной бумаги. Наконец щелкает задвижка, и появляется Иззи с полосочкой в руке.

— Такую вещь мог изобрести только мужчина! — сообщает она. — Чтобы попасть по этой штуке, надо быть снайпером!

Я смеюсь: шутка очень в духе Иззи. Моя жена трудится в журнале, аудитория которого — сотни тысяч женщин самого разного возраста, положения, вкусов и убеждений. Ничто так не объединяет людей, как общий враг: в данном случае — «эти никчемные мужики». Без которых, как известно, жить нельзя, а с ними жить нельзя тем более. Но на самом деле Иззи в половые стереотипы не верит. Она верит в людей.

— И сколько теперь ждать? — спрашиваю я.

Она прекрасно знает, сколько ждать. И я знаю, что она знает. И она знает, что я знаю, что она… Но Иззи переворачивает коробочку и вчитывается в инструкцию на обратной стороне.

— Три минуты.

— Что ж, полминуты уже прошли — значит, осталось две с половиной.

Возразить Иззи не успевает — я беру у нее полосочку, аккуратно кладу ее на пол, хватаю жену за руку, тащу в спальню и захлопываю за собой дверь. Ровно две с половиной минуты мы стоим посреди комнаты, обнявшись и не сводя глаз с наручных часов. Когда истекает последняя секунда, Иззи кидается к дверям. Я бегу следом, но она успевает первой: когда я нагоняю ее, тест уже у нее в руках.

— Ну что? — напряжение сжимает мне горло, и я говорю с трудом.

— Я беременна, — тихо отвечает она. По лицу ее струятся слезы. — Ты скоро станешь папой.

Я обнимаю ее и прижимаю к себе.

— Не плачь. Все будет хорошо.

— Да я не поэтому… — отвечает она сквозь слезы. — Знаю, это глупо… но, кажется, я реву от счастья.

Читатели

На следующий день я сижу на работе — на четырнадцатом этаже Хэнсоновского здания в Холборне, где располагается «БДП Паблишинг», маленькая империя из семнадцати журналов, охватывающих почти все области человеческих интересов:

Интерьеры: «Ваша кухня», «Спальня и ванная» и «МетроДом».

Мода и стиль жизни: «Femme», «Девушка с изюминкой» и «Ярмарка тщеславия».

Дети: «Вы и Ваш малыш» и «Современная мать».

Компьютеры: «Игра», «Виртуальный мир» и «Интернет-экспресс».

Спорт: «Футбольное обозрение» и «Первый удар».

Кулинария: «Пальчики оближешь!» и «Все о еде».

Музыка: «Громкий звук».

Я работаю в «Громком звуке», «журнале для тех, кто живет музыкой». Всякий раз, увидев этот подзаголовок, я улыбаюсь: в самую точку! Наши читатели не просто любят музыку — они ею живут, ею питаются и дышат. Как и я. Или, быть может, вернее сказать: «Таким и я был когда-то». Нет, музыку я люблю по-прежнему, но все яснее понимаю, что музыкальная журналистика, как и ее блистательный двойник, профессия рок-звезды — занятия для молодых. Разумеется, немало музыкантов и в тридцать пять, и в сорок пять, и даже в пятьдесят пять продолжают выдавать на-гора альбомы; но что-то меня не тянет им уподобляться. Как и мои герои — Бакли, Хендрикс, Кобейн, Кертис, Шакур — я предпочел бы вспыхнуть ярко и сгореть дотла, оставив по себе долгую благодарную память. Я ведь не просто перевалил за тридцатилетний рубеж; я уже не воспринимаю многих видов музыки, которыми одаряет нас бесконечная эволюция рок-н-ролла. Прячу свое невежество за гневными возгласами: мол, новое поколение паразитирует на достижениях великих стариков… На самом деле все проще: все чаще и чаще я ловлю себя на ощущении, что давно уже не слышал ничего нового — и, скорее всего, и не услышу. Поганое чувство.

Вот вам пример. Уже месяца три на первых местах в чартах крутится сэмпл музыкальной темы из известного телефильма. Всякий раз, как я его слышу, мне хочется двинуть кулаком по приемнику. Раньше со мной такого не бывало: это чувство меня пугает, я не осмеливаюсь даже рассказать об этом никому в «Громком звуке», хоть и вижу, что многие мои коллеги испытывают то же самое. Быть может, из-за этого в последние несколько месяцев продажи «ГЗ» ползут вниз. Должно быть, мы и сами не понимаем, как безнадежно мы, со всеми своими коллекциями компакт-дисков и походами на концерты, далеки от своих читателей — мужской аудитории от пятнадцати до двадцати пяти лет. Возможно, музыка, от которой мне хочется двинуть кулаком по приемнику, на это и рассчитана. Быть может, основная ее задача — выводить из себя серьезных и преуспевающих музыкальных критиков тридцати с лишним лет от роду. Возможно, для молодых я перешел в разряд врагов. Когда-то я был бунтарем, в душе им и остался, только теперь «бунтарь» выплачивает ссуду за квартиру, держит дома музыкальную коллекцию из тысячи с лишним наименований и надеется дожить до пенсии. Возможно, будь мне пятнадцать лет, я бы на ура встречал композиции, от которых меня нынешнего тянет расколошматить приемник. И плевать мне было бы на то, что это тысячная копия с тысячной копии — для меня эта музыка звучала бы впервые. Я бы чувствовал, что она обращается ко мне, говорит о моей жизни. Ведь это единственное, зачем вообще стоит слушать музыку. Я еще помню, что это такое — когда музыка у тебя в голове, в душе и в сердце. Только теперь мне понятно, что музыка — еще не вся жизнь.

Помню, как в школе на большой перемене, оставшись один в опустевшем классе, я с трепетом разворачивал новый номер «Музыкального обозрения». Тогда я и мечтать не мог о том, что в один прекрасный день стану частью блистательного рок-н-ролльного мира. И вот, пожалуйста: сижу за столом, заваленным картонными почтовыми коробками. Внутри — компакт-диски, присланные на релиз, снаружи — моя фамилия. Агенты звукозаписывающих компаний угощают меня обедами, надеясь заслужить мою благосклонность. Мне случалось ездить в турне вместе с рок-группами, брать интервью у мировых знаменитостей. Чуть не весь мир исколесил я за редакционный счет. Фантастическая работа. Иной раз я спрашиваю себя, чем стал бы заниматься, если бы не это?

План «Б» (разумеется, когда-то он был планом «А»): сколотить собственную группу. По счастью, я вовремя понял, что звезды из меня не выйдет: петь я не способен в принципе, а по инструментальной части мои таланты простираются не дальше басовой партии в «Солнце твоей любви» Эрика Клэптона. План «В» (тоже в свое время был планом «А»): создать собственную фирму звукозаписи. Однако в хитросплетениях музыкального бизнеса я разбираюсь не лучше, чем пятилетний малыш в торговле игрушками, так что и эта затея была обречена на провал. Когда я сообразил, что ничего другого не остается, на первое место в списке вышел план «Г» — музыкальная журналистика.

Офис «Громкого звука» не слишком похож на обычное рабочее место. Из девятнадцати сотрудников — восемнадцать мужчин (единственное исключение — Крисси, секретарша нашего редактора, милая молоденькая девочка), по большей части страшных снобов, и все они держатся так, словно люто ненавидят друг друга. Церемонии у нас не в чести, разговоры на рабочем месте тоже — если, конечно, речь не идет о делах, о музыке или о том, как получше втоптать в грязь конкурентов и команды, которые они расхваливают.

Короче говоря, работа в «Громком звуке» сродни службе в десантных войсках: кого попало сюда не берут, и каждый должен уметь, если понадобится, убить врага голыми руками. Здесь царит дух сурового мужского братства. Как в тюрьме — только бритвенных лезвий в сандвичах недостает. Женщины этот дух на дух не выносят. Иззи — она работает в «Femme», на одиннадцатом этаже, — в первый раз зайдя к нам в гости, заявила, что атмосфера у нас в офисе холодная, жестокая и безжалостная. — Точно, — ответил я. — Только одного я не понял: почему ты так говоришь, словно это плохо?

Письмо

Сегодня мне трудно сосредоточиться на работе. Хочется объявить на весь офис, что я скоро стану отцом. Ведь именно так полагается себя вести новоиспеченным папашам. Считается, что молодой отец просто обязан раздуваться от гордости. «Я создал новую жизнь! — должен восклицать он. — Благодаря мне на земле станет одним человеком больше!» Я, разумеется, ничего подобного не восклицаю — главным образом потому, что моим сослуживцам это едва ли интересно. Вместо этого сижу за столом, уставившись в пространство, и грежу наяву. Первое Рождество. Первый день рождения. А вот малыш уже подрос, и мы с ним гоняем мяч в парке… Хорошо-то как! Не в силах удержаться, я открываю новый файл и пишу зародышу во чреве Иззи такое письмо:

11 июля 2000 г.

Привет, Зародыш!

Для начала позволь представиться: Дейв Хардинг, твой папа. Пишу музыкальные обозрения в журнале «Громкий звук». Когда немного подрастешь (хотя бы на пару недель), я проиграю тебе пару-тройку своих любимых альбомов. Каких — точно не скажу, зависит от настроения: но там непременно будет что-нибудь из «Rolling Stones», «Mos Def», «Public Enemy», «Radiohead», «Mazzy Star» и Ареты Франклин.

Там, где ты сейчас, тьма кромешная, и вокруг полно воды — но что-то ты все-таки слышишь, верно? Я уверен, что слышишь. Кстати, женщину, в которой ты живешь, зовут Иззи, она твоя мама. Мы с ней женаты три года (как раз две недели назад праздновали годовщину), а до этого еще три года прожили вместе. Мы очень счастливы вдвоем.

Но давай лучше поговорим о тебе. Сегодня утром я запустил в Интернете (когда выберешься наружу, объясню тебе, что это такое) поиск на слово «размножение» и, продравшись через заслон кошмарных порносайтов, добрался до веб-странички о тебе и твоих ровесниках. Какой же вы маленький народец, я тебе скажу! Вот в тебе сейчас, например, около миллиметра росту. Не знаю, знаком ли ты с метрической системой — в общем, это очень мало. Интересно, какой длины муравей? Точно не знаю, но мне кажется, ты еще меньше.

Ну, что еще тебе сказать? Твоя мама — заместитель редактора в глянцевом женском журнале «Femme». Работает она не покладая рук. Ей тридцать лет (мне тридцать один), она очень умная, красивая и сексуальная… Ладно-ладно, о сексуальности не буду, а то вдруг ты окажешься мальчиком! Не хватало еще своими руками привить тебе эдипов комплекс!

Зеркала у тебя там, наверное, нет, так что вряд ли ты знаешь, как выглядишь. Я тебе помогу — расскажу, как выглядим мы. Представь себе что-то среднее — это будешь ты. Итак, в маме твоей пять футов девять дюймов, а весит она немного больше десяти стоунов. Волосы у нее черные как смоль, глаза ореховые, носик маленький, аккуратный, щеки круглые, как у бурундука. Понимаю, что с современной массовой культурой ты еще не знаком: но с виду она — что-то между Минни Драйвер из «Круга друзей» и Джулианной Маргулис. Ладно, перейдем ко мне. Шесть футов два дюйма, четырнадцать стоунов веса (мускулы, малыш, одни только мускулы!), короткие черные волосы, темно-карие глаза, широкий нос и волевой (как я надеюсь) подбородок.

Мать Иззи родом из Южного Уэльса, а отец (он умер пару лет назад) из Польши. Мои родители приехали из Тринидада. Мы с Иззи оба родились в Англии. Так что ты у нас будешь (внимание, барабанная дробь!) англо-поляко-тринидадо-валлийцем! И кожа у тебя, вполне возможно, окажется цвета кофе с молоком.

Если бы я не умолил твою мамочку сменить после замужества фамилию, ты теперь носил бы гордое имя: Зародыш Левандовски-Хардинг. Или: Зародыш Хардинг-Левандовски. Согласись, длинновато.

Ладно, будем считать, что познакомились. Добро пожаловать в нашу семью.

Будь как дома.

Всего тебе наилучшего,

Дейв Хардинг (твой безмерно гордый отец).

Дальше

Иззи звонит мне с работы, чтобы поделиться хорошей новостью. Она только что была в нашей поликлинике, и врач подтвердил, что она беременна. Беременна уже шесть недель, если считать от последней менструации. От этой новости я совершенно съезжаю с катушек. Ни о чем не могу думать, кроме одного: скоро я стану отцом! Всю следующую неделю мы с Иззи только об этом думаем, только об этом и говорим.

Утром в понедельник, на работе

— Здравствуйте, журнал «Femme», у телефона Иззи Хардинг.

— Привет, это я, — отвечаю я.

— Что стряслось?

— Что значит «что стряслось»? Ничего не стряслось. Просто захотелось поболтать.

— Видишь ли, сейчас десять минут одиннадцатого, — говорит Иззи. — Еще не было случая, чтобы ты позвонил мне в такое время. Хотя, не скрою, иногда мне этого очень хотелось. А ты говорил: «Ну что ты, десять минут одиннадцатого — это слишком рано!»

— Это был я прежний. А я новый может звонить тебе на работу в любое время.

— Ну выкладывай! — бодро отзывается Иззи.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Уверена?

— Точно так же, как всегда. А ты?

Я смеюсь.

— Ну не я же… хм…

Я подозрительно оглядываюсь кругом и решаю не произносить заветного слова вслух. Пусть Иззи сама догадается.

— Слушай, на что это похоже? — вздыхает Иззи. — И недели не прошло, а мы уже на ушах стоим! К тому времени, когда… ну, когда это случится, мы друг друга с ума сведем. Давай заключим договор: некоторое время этой темы не касаемся. Вообще.

— Ладно. Только, пока договор еще не действует, хочу тебя кое о чем спросить.

— О чем же?

— Как назовем?

— Как назовем?!

— Ну да. Кто из певцов или киноактеров сейчас у тебя в фаворе?

— Дейв, пожалуйста, скажи, что шутишь!

— Не могу. Я серьезен, как никогда.

Она смеется.

— Если… ну, ты меня понимаешь… — продолжаю я, — пусть будет Леви. А если… ну, ты понимаешь — пусть будет Лоис.

Иззи хохочет так, что мне приходится отодвинуть трубку от уха.

— До меня, кажется, дошло, — говорит она наконец, все еще смеясь. — Леви — в честь твоих любимых джинсов, а Лоис — в честь подружки Супермена, правильно?

— Вот и неправильно, — отвечаю я, хотя она попала в самую точку. — Просто имена красивые.

— Ну ладно, — говорит она. — Неважно. — И, приглушив голос до степени конспиративного шепота: — Плод моего чрева имя Леви носить не будет — это я тебе гарантирую!

— Хорошо, какие будут предложения? — отвечаю я, не трудясь изображать святую невинность. Оба мы прекрасно понимаем, что не я один об этом думаю.

— Подожди секундочку, — отвечает она.

Я слышу, как кто-то спрашивает, скоро ли будет готова распечатка обложки.

— Вот и я, — говорит Иззи несколько секунд спустя. — Знаешь что?

— Что?

Голос ее звенит радостью:

— Я так же с ума схожу, как и ты. И самое странное: мне это ужасно нравится! Конечно, мы с тобой… ну, наверно, и в самом деле не стоит так переживать, но… понимаешь, Дейв, это ведь от нас не зависит, согласен?

— Согласен. Не думать об этом нельзя. А вот не болтать можно. Ладно, вернемся к вопросу об именах.

— Для начала, — говорит Иззи, — я перебрала и отбросила то, что первым пришло в голову. Те имена, которые мечтала носить сама, когда мне было лет десять, — знаешь, все эти Молли, Полли, Хлои, Поппи, Люси из слезливых девчоночьих книжек о частных школах. Стала перебирать другие — и вдруг обнаружила, что к любому имени можно подобрать какую-нибудь обидную дразнилку. Значит, «Джонни-макаронни», — тут она снова фыркает, — «Лиззи-слиззи» и «Росс-нос-не-дорос» отпадают. А потом поняла, что глупо выбирать имя по принципу «чтобы его нельзя было переделать»… Короче говоря, вот мой выбор: мальчик — Максвелл, девочка — Джасмин. Жду встречных предложений.

— Максвелл и Джасмин — хорошие имена, — говорю я. — Но и Леви с Лоис совсем недурны. А выбирать все-таки придется, если только…

— Что?..

— Если у нас не близнецы, — говорю я шепотом.

Вечером в четверг, на кухне

— Дейв, ты серьезно предложил не разговаривать о том, о чем мы решили больше не говорить? Пять минут девятого: мы на кухне. Один стол застелен субботним «Гардианом», и повсюду земля — Иззи высаживает в ящик на окне купленные сегодня гиацинты и фиалки. В раковине огромная куча компоста: как раз сейчас Иззи сует туда руки.

— Совершенно серьезно, — отвечаю я. — Так лучше. А то мы и вправду сбрендим.

— Значит, вообще об этом не говорить? Ни словечка?

— Вот именно.

— А если скажем хоть слово, наш договор рухнет и потеряет силу?

— То есть? Если кто-нибудь из нас спросит: «Не хочешь ли поговорить о нашем будущем малыше?» Да, тогда договор рухнет и потеряет силу.

— Но ты только что это сказал! — отвечает она и извлекает из раковины руки, покрытые густым слоем жирной плодородной грязи.

— Что сказал? — невинно интересуюсь я, будто и в самом деле ничего не понимаю.

— Слово, которое мы договорились не произносить. На тему, которую договорились не обсуждать.

— Вот черт, а ведь верно! — Молчание. — Ну, раз так… Не хочешь ли поговорить о нашем будущем малыше?

В пятницу после полудня, на рабочих местах, по телефону

— Леви, — говорю я.

— Максвелл, — отвечает Иззи. — Вторая попытка?

— Дейв, — говорю я.

— Ну ладно, — говорит она. — Теперь моя очередь. Болдуин.

— Слишком уж похоже на «болвана», — отвечаю я. — А для девочки?

— По-прежнему Джасмин, — говорит Иззи.

— А у меня — по-прежнему Лоис, — говорю я. — Вторая попытка?

— Адель, — говорит она.

— Иззи, — отвечаю я.

— Как мило с твоей стороны! — говорит она.

— А я вообще очень милый, — скромно отвечаю я.

В субботу утром, у моих родителей (Стритхем, южный Лондон)

— Мама, папа, — говорю я, — мы с Иззи хотим кое-что вам сообщить.

Мы с Иззи приехали к моим отцу и матери, чтобы поделиться с ними новостью.

— Мы… — Я бросаю взгляд на Иззи и сжимаю ее руку. — У нас будет ребенок.

— Поздравляю! Молодцы! — громогласно басит отец.

— Как чудесно! — восклицает мама. — Давным-давно я не слышала таких прекрасных новостей!

Все в комнате встают, принимаются пожимать руки, обниматься, целоваться и поздравлять друг друга. Моих родителей переполняет радость — и я счастлив, глядя на них. Они настаивают, чтобы мы остались на обед. Не успеваем мы согласиться, как мама уволакивает Иззи на кухню — будто бы помочь с готовкой, хотя я прекрасно понимаю, что к плите она Иззи и близко не подпустит. Я остаюсь с отцом в гостиной: мы смотрим телевизор и степенно обсуждаем события дня.

Днем в воскресенье, у матери Иззи (Оксфорд)

Время подходит к полудню: мы с Иззи в Оксфорде, у ее матери, топчемся на кухне. Поначалу мы рассчитывали, что Иззи позвонит матери в субботу и все расскажет по телефону: несколько раз она набирала номер — и клала трубку. Я спросил, в чем дело. «Хочу видеть ее лицо», — ответила она, и я сразу понял. Вот почему мы отправились в Оксфорд — якобы просто проезжали мимо и решили заскочить, — и она тоже уговорила нас остаться на обед. Иззи не знает, когда лучше преподнести матери эту новость, и просит меня не отходить от них, чтобы, когда настанет подходящий момент, быть рядом. Подходящий момент наступает, когда Иззи чистит картошку, а я торчу сзади с чайником в одной руке и замороженным цыпленком в другой и внимательно изучаю инструкцию. Мать Иззи, согнувшись в три погибели, заглядывает в духовку, где уже жарится второй цыпленок. И тут Иззи говорит:

— Мама, у меня новость. Я беременна.

И как вы думаете, что делает ее мать? Выпрямляется и начинает рыдать. И говорит сквозь слезы: «Твой отец… он бы так гордился…» Тут и у Иззи слезы проступают, а ее мать принимается рыдать еще сильнее и обнимает сперва Иззи, потом меня, а потом нас обоих сразу — так она счастлива.

Друзья

Итак, мои родители и мать Иззи уже все знают. А остальным пока говорить не стоит — разве что ближайшим друзьям, двум парам: Дженни с Тревором и Стелле с Ли. Честно говоря, я предпочел бы немного подождать. Но Иззи говорит: «К этим людям я пойду за помощью, если случится беда — так почему же не поделиться с ними радостью?» На это мне ответить нечего, но все же как-то неловко. Не всегда друзья радуются таким переменам. Особенно если вспомнить, что у наших друзей отношения далеки от идеальных, и о том, чтобы обзавестись потомством, у них даже речи не идет.

Две Пары

Тревору тридцать один, работает он в компьютерной компании, поставляющей программное обеспечение для финансовых корпораций. До Дженни он встречался с девушкой по имени Адалия, испанской студенткой, с которой познакомился в клубе в Хокстоне. За кратким и бурным романом последовал — иначе сказать не могу — самый мерзкий разрыв в истории. Дело осложнилось тем, что Адалия была беременна. Тревор согласился делать для ребенка (мальчика, которому она дала имя Тьяго) все, что может, но вернуться к ней отказался. Некоторое время все шло более или менее — пока Тревор не встретил Дженни. Тут выяснилось, что Адалия, видите ли, все еще его любит. И твердо вознамерилась отплатить ему за «измену» самым подлым способом: с помощью ребенка. Чего она только не вытворяла: назначала ему время, а сама уходила из дому вместе с сыном, жаловалась общим друзьям, что Тревор совсем не помогает ей с Тьяго, хотя в этом ни слова правды не было… И наконец нанесла последний удар: уехала в Испанию. Тревор готов был на все, предлагал даже к ней вернуться, но было уже поздно. Поначалу он чуть ли не каждую неделю мотался в Испанию и обратно, но Адалия ясно давала понять, что не хочет видеть его рядом с сыном. В конце концов Тревор принял нелегкое решение и прекратил эти поездки.

Дженни, его нынешняя девушка, — одна из лучших подруг Иззи. Познакомились они лет семь назад, когда Дженни недолгое время подвизалась в «Femme». Теперь ей тридцать один, а нынешняя ее работа служит на приятельских посиделках неисчерпаемым источником веселья: она редактирует «Крутую девчонку — журнал для энергичных девушек». Работу свою любит и воспринимает очень серьезно — в отличие от меня. Я всегда над ней подшучиваю, потому что, по совести сказать, не понимаю, что там вообще делать, разве что обедать с рекламодателями, обсуждать с коллегами новости телесериалов да расхваливать на страницах журнала достоинства какой-нибудь очередной «мальчиковой» поп-группы. Тревор и Дженни вместе уже полтора года, а месяцев восемь назад сняли вместе квартиру в Ледброук-Гроув. Оба они часто (но всегда — когда другой не слышит) признаются, что поторопились съезжаться: надо было сперва получше узнать друг друга. Что же до детей — не удивлюсь, если узнаю, что Тревор и Дженни пользуются тремя методами предохранения сразу.

Стелле Томас из второй пары тридцать три, работает она консультантом по набору персонала в крупные фирмы. Она постоянно чем-то недовольна и свою досаду на окружающий мир по большей части выплескивает на Ли, своего приятеля, с которым встречается уже больше года. Ему двадцать четыре — почти на десять лет ее моложе. Стелла завела с ним роман ради развлечения: захотелось попробовать, каково это — иметь молоденького «ручного» любовника. Но скоро она полюбила его всерьез, и разница в возрасте начала ее беспокоить. Ли мне нравится: открытый, беззаботный парень, которого ничто на свете не может вывести из себя. Жизнь для него — игра, и омрачить его безмятежную веселость способно лишь одно: если, сидя в пабе, он вдруг обнаруживает, что всем на пиво не хватает. Он ведет на кабельном ТВ музыкальную программу под названием «Горячая десятка», а все свободное время смолит «Мальборо лайт» с такими же юнцами, безмерно гордыми тем, что работают «на ящике». Что до детей — к размножению Стелла и Ли склонны не больше папы римского. А может, и меньше.

Разговор

Следующая суббота, девять вечера. Мы с Иззи сидим с друзьями за столом в гостиной, при свечах. Пустые блестящие упаковки из-под китайского фаст-фуда аккуратно сдвинуты в сторону. По столу разбросаны крохотные пластиковые тюбики из-под множества разноцветных соусов; кое-где на скатерти валяются побеги бамбука и зернышки жареного риса. Иззи стучит вилкой по бокалу, призывая к молчанию.

— У нас есть новость, — объявляет она. — Потрясающая новость.

Взгляд ее обращается ко мне, и я невольно расплываюсь в широчайшей улыбке.

— Право, даже не знаю, с чего начать, поэтому просто скажу… только имейте в виду, пока что это секрет, никому ни слова! Говорят, нельзя никому рассказывать, пока не станет заметно — ну, знаете, чтобы не сглазить, — но мы так счастливы, что просто не можем держать это в себе. Мы ждем ребенка!

— Поздравляю!!! — вопит Дженни.

У нашей подруги Дженни настоящий талант к поздравлениям: она визжит от счастья, сияет, как солнышко, и расцеловывает нас обоих, словно призеров в телеигре. Стелла к ней присоединяется: теперь они сияют, визжат, обнимаются и целуются вдвоем и, наконец, вскочив, уволакивают Иззи на кухню.

Позже, в постели, мы с Иззи обмениваемся впечатлениями. Я рассказываю о своем разговоре с Тревором и Ли, она — о своем со Стеллой и Дженни. Ее подруги были не столь откровенны, как мои друзья (Ли, к примеру, заявил напрямик: «Ну нет, дружище, это не для меня!»), но Иззи почувствовала, что и их это известие смутило и расстроило. Не то чтоб они не любили Иззи или не желали ей счастья — конечно нет; но видно было, что им не по себе. Мне кажется, продолжает Иззи, наша новость заставила их по-новому взглянуть на свои собственные семейные отношения. Дженни, по ее словам (странно, мне Тревор говорил совсем иное), ни разу еще не заговаривала с Тревором о детях. Она понимает: после того, что сотворила с ним Адалия, об этом и думать не стоит.

Стелла состроила мину этакой комической страдалицы. «Иззи, что ты наделала! — восклицала она. — Я уже слышу неумолимое тиканье биологических часов. Мне тридцать три, а встречаюсь я с двадцатичетырехлетним парнем. Пока он надумает продолжить свой род, у меня яичники пожелтеют и сморщатся!»

Конечно, она шутила, но, по мнению Иззи, лишь наполовину. С тех пор как она начала встречаться с Ли, Иззи и Дженни только и делают, что успокаивают ее страхи. Как добрые подруги, они не говорят правды — что их роман с Ли обречен с самого начала, — а вместо этого твердят, что противоположности сходятся, любовь все превозмогает и что в конце концов обязательно все будет хорошо.

Так или иначе, наше с Иззи объявление расстроило всех четверых и, кажется, осложнило их отношения друг с другом.

Мечты

Следующий вторник, вечер после работы. Весь день стояла жара, и сейчас еще тепло. Люди переоделись в рубашки с короткими рукавами, а пабы и бары, мимо которых я прохожу, полны изнывающих от жажды. Я иду пешком из Холборна в Ковент-Гарден, чтобы встретиться с Иззи: в кои-то веки мы собрались куда-то пойти вместе. Беременность не причина распускаться, говорим мы хором, хотя обоим нам больше всего хочется устроиться на диване перед телевизором, свернуться клубочком, тесно прижавшись друг к другу, и замереть на целую вечность. Итак, сегодня гуляем на полную катушку — пусть все видят, что мы еще мхом не поросли! Сперва встретимся со Стеллой и Ли в новом баре на Джеймс-стрит, перекусим и выпьем пивка, а потом, прихватив по дороге Тревора и Дженни, отправимся в «Асторию» на рок-концерт. Сам я пройду по списку приглашенных, а провести с собой пять человек труда не составит. После концерта, возможно, потусуемся с полчасика на вечеринке группы и отправимся домой.

Иззи звонит и говорит, что задерживается: у нее фотосъемка в студии в Кентиш-Тауне. Будет не раньше чем через полчаса. Я включаю стереоплеер (старый альбом Эллиота Смита) и неторопливым шагом иду вниз по Лонг-Эйкр, рассеянно оглядывая витрины.

На полпути останавливаюсь, обнаружив, что особенное внимание мое притягивает одна витрина. Та, что под вывеской: «Ваш малыш».

Воровато оглянувшись, толкаю дверь, вхожу… и оказываюсь на другой планете. Вдоль прилавков дефилируют женщины всех возрастов и положений: будущие мамаши, бывшие будущие мамаши, а также подруги и свекрови будущих и настоящих мамаш. Я здесь единственный мужчина, не считая тех, которых возят в колясках или носят в рюкзачках за спиной. Поймав в зеркале свое отражение, понимаю, что выгляжу тут инородным телом, однако это меня не смущает. Стереоплеер надежно отгораживает меня от мира: с ним я чувствую себя невидимкой и брожу по магазину для мам без всякого смущения.

Что-то притягивает меня к небесно-голубому комбинезончику, предназначенному, если верить этикетке, для ребенка от шести до восьми месяцев. Я берусь за вешалку, поднимаю комбинезон перед собой, подражая покупательницам, разглядываю его на свет — а воображение мое уже неоседланным жеребцом мчится по бездорожью. Я представляю в этом комбинезончике нашего нерожденного малыша. Пририсовываю оранжевую панамку с кроличьими ушами: мой сын с самого детства должен выделяться из толпы!

На соседней вешалке замечаю травянисто-зеленые штанишки — и все, я пропал. Прямо посреди магазина передо мной возникает мой будущий ребенок — как живой, с головы до пят.

Внешностью, решаю я, он будет в Иззи. У нее чудное лицо: милое, задумчивое — с таким лицом ребенок далеко пойдет. Уши и подбородок пусть будут мои, но, в общем, мне хочется, чтобы малыш больше походил на Иззи. А характером пусть уродится в обоих: пятьдесят на пятьдесят. От меня он получит аналитический ум, способность не дергаться в критических ситуациях и любовь к музыке. Иззи наделит его великодушием, умением вселять в людей уверенность… и, пожалуй, парой неврозов, чтобы малыш не возгордился. Любовь к печатному слову, чувство юмора и хороший вкус пусть унаследует от нас обоих. О том, что осталось, позаботятся разнообразные дедушки, бабушки, тети, дяди и прочая дальняя родня. Мысленно я добавляю к портрету своего ребенка еще щепотку неизвестности — на счастье. В этот миг, когда я стою посреди магазина с зелеными детскими штанишками в руках, мне кажется, что на свете нет ничего невозможного.

Десять минут спустя снова звонит телефон. Я думаю, это Иззи — хочет сказать, что она уже в такси и сейчас будет здесь. Нет. Это женщина из фотостудии в Кентиш-Тауне. «Иззи увезли на «скорой помощи», — говорит она. — Боли в животе. Скорее поезжайте в больницу». Я выхожу из магазина и бегу по улице.

Слова

В акушерское отделение Уиттингтонской больницы я попадаю почти в семь вечера. Называю свою фамилию, и медсестра просит меня присесть и подождать доктора. Я не сажусь: стою как вкопанный и не свожу глаз с двери, за которой скрылась медсестра. По дороге в больницу я нарочно воображал себе все самое худшее. Мне казалось: о чем долго думаешь, того не случится.

Медсестра возвращается с врачом. Он высокий и молодой, моложе меня. Это хорошо, думаю я: значит, не успел забыть, чему его учили. Я говорю себе, что этому человеку можно доверять. Что он меня не подведет. Доктор здоровается, жмет мне руку и отводит в сторонку. Сейчас, объясняет он, с Иззи все в порядке, но у нее произошел выкидыш. Еще он говорит, что на ранней стадии беременности выкидыши довольно часты, что они случаются по множеству разных причин, что это ничего не значит и некоторое время спустя нам с Иззи стоит попробовать еще раз. Я спрашиваю, можно ли увидеть Иззи. Нет, сейчас она ждет встречи с консультантом. Тут у него пищит пейджер, и врач извиняется: он нужен где-то еще. Благодарю за потраченное на меня время и смотрю ему вслед. Он надежный парень, говорю я себе. Он сделал все, что мог.

Я соображаю, что надо обзвонить всех, прежде всего родителей и мать Иззи, но не могу собраться с духом. Как я скажу им, что все эти волнения, вся радость, ожидания — все было попусту? Придуманные нами имена, надежды на будущее, любовь, переполнявшая наши сердца, — все полетело к чертям. Вот что угнетает сильнее всего: потеря возможностей. Миг — и все, о чем мы мечтали, навсегда для нас потеряно. И то, что жизнь продолжается и, возможно, у нас еще будут дети, меня не утешает. Что толку? Этого ребенка уже не будет.

Я меряю шагами приемный покой, ожидая новостей от Иззи. Покупаю в автомате чашку кофе — и оставляю его стыть на подоконнике. В соседнем автомате покупаю батончик «Марс», разворачиваю обертку и швыряю в мусорное ведро. Наконец я нахожу чем отвлечься: стенд с медицинскими брошюрками. Просматриваю дюжину буклетов в поисках того, что может мне помочь. Вот и он. Беру книжечку со стенда и, прислонившись к стене, начинаю читать.

Переваривая содержимое брошюрки, невольно задумываюсь о том, кто ее сочинил. Журналист, вроде нас с Иззи? Зарабатывает сочинением буклетов для больниц, как я — музыкальными обозрениями? Я пытаюсь представить, как он (или она) сидит за компьютером, обложившись справочниками по всем на свете болезням, переводит зубодробительные медицинские термины на человеческий язык. Думает ли он о тех, кто будет читать его писания? Или просто, зевая, перекатывает на экран все беды, что могут стрястись с человеческим телом — от «А» до «Я»? Прочтя все до конца, я сминаю брошюрку и швыряю в ближайший мусорный бачок, уже переполненный пустыми банками из-под колы и пластиковыми кофейными чашками. Из всего прочитанного в голове застревает одна фраза: тридцать процентов первых беременностей оканчиваются выкидышами.

Это случается с каждой третьей парой.

Я оглядываюсь. В приемном покое — около дюжины человек: выбираю из них троих. Молоденькая девушка с журналом. Немолодая женщина с загипсованной ногой. Смотрю вниз, на свои кроссовки: третий — это я.

Это ловушка: двое проскочили, третий попался. На сей раз не повезло мне. Но это несправедливо! — думаю я. Врач сказал: «Иногда такое случается». И все? Но почему именно со мной? Чем я провинился? Как ни смешно, до сих пор мне верилось, что хороших людей все беды обходят стороной.

Наконец меня впускают к Иззи. Выглядит она как обычно. В том же костюме, что надела сегодня утром. Утром, когда все еще было совсем иначе… На миг — только на миг — мне кажется, что все это сон. Что сейчас я проснусь, и жизнь пойдет как раньше.

— Я люблю тебя, — говорю я и крепко прижимаю ее к себе. — Все будет хорошо.

— Я мало его любила, — говорит Иззи. По лицу ее текут слезы. — Я мало его любила, поэтому он не захотел жить.

— Нет! («Почему она решила, что у нас был мальчик?» — мимолетно удивляюсь я.) Неправда, Иззи. Ты очень его любила. Любила так, что твоей любви хватило бы на нас обоих. И он об этом знал. Поверь мне, если он вообще мог хоть что-то знать, то об этом знал. Ты ни в чем не виновата, Иззи. И никто не виноват. Просто… иногда такое случается.

Прошлое

Новость распространяется, и друзья наперебой предлагают нам свою поддержку. Стелла и Ли звонят каждый день и спрашивают, как мы; Тревор и Дженни говорят, что готовы помочь всем, чем только могут. Да, все они — настоящие друзья.

Через несколько дней после того, как Иззи выписывают из больницы, мы решаем на несколько дней уехать из Лондона и отправляемся в Уэльс, в загородный домик матери Иззи. Должно быть, мы надеемся, сбежав из дому, оставить позади и свои проблемы. Все, чего мы хотим — сбросить эту тяжесть. Не выходит. Ни мне, ни ей не хватает духу заговорить о выкидыше. Ни она, ни я не решаемся напоминать друг другу об этом кошмаре. Но он не оставляет нас в покое: снова и снова мы прокручиваем в памяти те несколько часов, отчаянно желая изменить прошлое.

Время

Когда с тобой случается беда, кажется, что ты никогда уже не станешь прежним. Что все дни твои, до самой смерти, будут теперь окутаны унылым серым покрывалом. Порой кажется, что ты никогда уже больше не улыбнешься. Но однажды тебе становится чуточку легче, чем было вчера, а завтра — немножко легче, чем сегодня; в конце концов гнев и горечь проходят и катастрофа превращается в далекое воспоминание. Тебе становится… нормально. Не «отлично», даже не «хорошо» — но уже и не плохо. Нормально. Смеешься — и не чувствуешь себя подлецом. Улыбаешься — и не боишься разрыдаться.

Немного оправившись, мы с Иззи начинаем баловать себя так, как никогда прежде не баловали. Покупаем новую машину — белый «Мерседес 280-SL» 1964 года с откидным верхом, и в первые же выходные, откинув верх, отправляемся в Брайтон. Мы хотим почувствовать себя свободными. Снова молодыми. Выкидыш заставил нас ощутить себя совсем взрослыми, а это чувство нам обоим ненавистно. Машина возвращает нам молодость и право на беззаботность.

Решение

Пару недель спустя мы едем на новом «Мерседесе» в ресторан в Ледброук-Гроув, где собираемся встретиться с Тревором и Дженни. Идет дождь, и «дворники» с мерзким скрипом скребут по стеклу. Парень, продавший нам машину, установил в ней CD-плеер, и сейчас мы слушаем «Ни секунды в тоске» Рода Стюарта — самая подходящая дорожная музыка. Мы с Иззи тихонько подпеваем «Тебе идет» — оба мы считаем, что это одна из лучших песен на свете. Род как раз начинает повторять припев, как вдруг Иззи выключает звук. Я хочу спросить, в чем дело, но почему-то не спрашиваю.

— Дейв, — тихо говорит она, — я туг думала… Все говорят, после того, что произошло, я должна еще сильнее захотеть ребенка. Но я не хочу. Если честно… — Тут на глазах ее показываются слезы; она судорожно сглатывает и продолжает: — Не думаю, что смогу снова через все это пройти. Боюсь, не смогу. Понимаю, это звучит трусливо. Я и есть трусиха. Но… давай об этом забудем. По крайней мере, пока. В обозримом будущем. Я не могу… даже думать не могу о том, что это может повториться. Не надо, не говори — я знаю, что ты скажешь. В следующий раз наверняка все получится. Но для меня и один раз — уже слишком много.

Я торможу у тротуара и говорю ей, что все понимаю. Говорю, что тоже боюсь повторения. И еще говорю, что о детях нам лучше забыть. По крайней мере, в обозримом будущем.

Молчание

Это решение становится для Иззи поворотным пунктом. В этот миг она оставляет прошлое позади и возвращается к настоящему. Становится прежней Иззи. И скоро все становится как раньше.

Кроме меня.

Я понимаю ее страх; да и сам я далек от уверенности, что смогу встретить новое разочарование с гордо поднятой головой. Но одни и те же чувства приводят нас к разным выводам. Я по-прежнему хочу ребенка. Нет, не так: теперь я хочу ребенка больше всего на свете. Хочу стать отцом. Хочу так, как никогда в жизни ничего не хотел. Я прячу это желание от мира, и оно разъедает меня изнутри, оставляя за собой пустоту и саднящую боль. Но Иззи я ничего не говорю. И никому другому тоже. Пусть это будет моя тайна.

Часть вторая

Меня спрашивают: «Почему у вас все песни об отношениях?» Хм… а вы можете назвать более интересную тему? У человеческих отношений миллион вариаций, и о каждой из них можно написать песню.

Эйми Манн, певица и композитор

(Ноябрь — декабрь 2000 года)

Работа

Понедельник, утро, часов десять с небольшим. Я сажусь за рабочий стол и включаю компьютер: он приветствует меня мягким мелодичным гудением. Как и все добрые труженики, в ближайшие полчаса я работать не собираюсь, а комп включаю, только чтобы объявить миру: внимание, рабочий день начался, кто не спрятался, я не виноват! Сотрудники «Громкого звука» часто засиживаются в офисе допоздна, и редактор не поднимает шума, если кто-то из нас не начинает работу ровно в десять: с утра мы по большей части отсыпаемся после бурных ночей, принесенных в жертву любимому делу (концерты, шоу, околомузыкальные тусовки и т. д., и т. п.) Но я на таких мероприятиях давно уже не бывал. Что-то не тянет. Обычно, придя на работу, я первым делом завтракаю (кофе с поджаренной булочкой) и просматриваю утренние газеты. Но сегодня вышел новый номер «ГЗ», так что я пролистываю его — люблю перечитывать свои разделы. Слева от меня Билл Рид, редактор отдела тематических статей, задрав ноги на стол, слушает на офисном проигрывателе новый демо «Баста Раймз»; справа Джон Кэссиди, ведущий автор, просматривает утреннюю почту; напротив Марк Этвуд, заместитель редактора, ругается по телефону со своей девушкой. Худраздел в полном составе уткнулся в мониторы. Трое из отдела печати дожевывают бутерброды за своими столами в центре офиса. Остаток нашей команды, редактор отдела новостей Коул Кэмпбелл и начинающий автор Лайам Берк, ведут проникновенную беседу возле принтера. Не хватает лишь одного — Ника Рэндалла, нашего босса.

Я уже готов приняться за работу, как вдруг у стола появляется Крисси. В руках у нее — зеленоватый листок с логотипом журнала. В наше время деловые люди предпочитают общаться по электронной почте: я сам получаю в день десятки мейлов и обычно отправляю их в «корзину», не открывая, ибо речь в них идет о какой-нибудь ерунде, вроде рекламы канцелярских принадлежностей. Но старомодное бумажное приглашение к директору — это совсем другое дело. Его в корзину не выбросишь. Вместе с коллегами я отправляюсь в берлогу Ника, и под ложечкой у меня нехорошо посасывает. Кажется, я догадываюсь, что за новости нас ждут.

Уволен

Пришли новые цифры продаж «ГЗ» — и цифры эти ужасны. «Громкий звук» опустился на последнее место не только среди музыкальных журналов, но и вообще среди всех изданий «БДП Паблишинг». Такая статистика, говорит нам шеф, означает только одно: не сегодня завтра журнал прикроют.

Падение продаж — для меня не новость: уже скоро год, как Иззи уговаривает меня бежать с тонущего корабля, а я убеждаю ее, что в музыкальной индустрии такое случается сплошь и рядом. Если звезды рок-н-ролла обленились и за целый год не выпустили ни одного альбома, о котором стоит написать, неудивительно, что наш журнал не раскупается? До сегодняшнего дня я все-таки надеялся, что «Громкий звук» выберется из болота.

Закрытие журнала — в нашей отрасли дело обычное. Со мной это случалось столько раз, что я уж и счет потерял. Дайте-ка припомнить… Летом 1992 года я получил первую в жизни работу — внештатного корреспондента в «Старте», ежемесячном музыкальном журнале, закрывшемся после восьми выпусков. Твердо решив не писать ни о чем, кроме музыки, некоторое время я пробивался обозрениями в еженедельном «Музыкальном ревю», пока, наступив на горло собственной песне, не пристроился внештатником в два журнала, которых вы в моем резюме никогда не увидите: «ТВ-плюс» и «Карьера».

Наконец удалось в первый раз в жизни получить штатную должность — в новом музыкальном журнале «Компакт», просуществовавшем всего два месяца. Шесть месяцев спустя я — штатный журналист «Хай-фай», журнала о музыке и стиле жизни. Аудитория мужская, возраст — от шестнадцати до двадцати пяти. Срок, отпущенный судьбой, — два года. Следующий год — внештатные публикации для «Ниже нуля». Этот журнал отбросил копыта через год. Однако к тому времени я уже заработал себе имя и без труда устроился в «Громкий звук», где и провел последние пять лет — дольше, чем где-либо еще. Но теперь все кончено.

Новообретенный статус безработного не слишком меня смущает. Выходное пособие обещают довольно приличное, а новую работу, думаю я, найти будет не так уж сложно. Может быть, это указание свыше — пора менять амплуа? Музыкальный критик, которому перевалило за тридцать, обычно переходит во «взрослые» музыкальные журналы — но такой путь не для меня. Мне эта деятельность представляется чем-то вроде «концерта-воссоединения», из тех, что были так популярны в восьмидесятых — седые, лысые и обрюзгшие звезды прежних лет гордо маршируют по сцене, не понимая, в какую пародию на самих себя они превратились. Другой вариант — устроиться «рок-критиком» в какую-нибудь центральную газету и вести свою колонку с фотографией. Несколько журналистов, которыми я восхищался в юности, так и сделали. Я их не осуждаю, но для меня такое немыслимо. По-моему, это все равно что признать свое поражение. Какой смысл писать о музыке для читателей, которым на нее плевать? К чему распинаться перед людьми, для которых новый альбом модной группы — приятное, но необязательное дополнение к вечеринке? Нет, по мне — или молчать об этом вовсе, или говорить с людьми, которые чувствуют музыку так же, как я, у которых она в голове, в душе и в сердце, для которых она больше, чем жизнь и смерть.

Безработный

Девять вечера. Я сижу на кухне и пью из бутылки «Бекс», а Иззи готовит ужин. Большую часть дня мы с коллегами (теперь уже — бывшими коллегами) провели в «Орле» на Чаринг-Кросс-роуд, изливая друг другу свою досаду. Когда слух о том, что «Громкий звук» закрывают, просочился на одиннадцатый этаж, Иззи позвонила мне на мобильник. Выразила неудовольствие оттого, что я сразу ей не позвонил; затем мы обсудили разные варианты и вместе пришли к выводу, что дела не так уж плохи. Да, на нас висят выплаты ссуды за квартиру; но Иззи кое-что унаследовала от своего отца, и в ценных бумагах у нас лежит достаточно, чтобы не тревожиться о будущем. Нам и прежде случалось переживать нелегкие времена — выживем и теперь, подбадривает меня Иззи. Через неделю-другую обязательно подвернется какая-нибудь работенка. А пока она не подвернулась, придется перебиваться внештатными публикациями. Кстати, Иззи может мне кое-что предложить.

— Почему бы тебе не потрудиться на «Femme»? — спрашивает Иззи, сунув руки под кран. — По-моему, у тебя получится. Знаешь, какая-нибудь юмористическая мелочевка из серии «а что об этом думают мужчины?» Ты бы видел мужиков, которые пишут в нашу «мужскую колонку»: сомневаюсь, что хоть у одного из них за последние десять лет была хоть одна девушка — так кому какое дело, что они думают? А вот ты — совсем другой. Ты из тех парней, что слушают приличную музыку на приличном хай-фае и в приличных наушниках, потому что жена просит приглушить звук, пока смотрит по телику «Ребят из Ист-Энда». Таких, как ты, миллионы — и держу пари, у девяноста процентов наших читательниц любимые мужчины похожи на тебя. — Она смеется. — Правда, Дейв, у тебя все получится! Женщинам всегда чертовски любопытно, что на уме у мужчин! Вот мне, например, всегда хотелось узнать, что у тебя на уме.

Конечно, всякий труд почетен: но в глубине души я прощаю Иззи работу в женском журнале только потому, что и сама она женщина. Честно говоря, вообще не понимаю, как такое можно читать. Ненавижу гороскопы и советы врача. Терпеть не могу репортажи с подиумов и интервью с фотомоделями. От заголовков вроде «Как достичь многократного оргазма?» меня передергивает. Но особенно ненавистны мне бесконечные статьи про любовь, семью и прочие «отношения». Господи помилуй, о чем тут писать? Вот музыка — это я понимаю, это действительно важно; а бесконечные рассуждения о том, кто к кому и как относится… по-моему, это просто приманка, чтобы заставить дома моды и производителей косметики тратить миллионы фунтов на рекламу.

— Спасибо, конечно, — отвечаю я, — но не пойдет. Извини, Иззи. Я музыкальный критик. Мое дело писать о музыке, а не на ромашке гадать «любит-не-любит». Я не могу писать об «отношениях», для меня это слишком… — Я неопределенно верчу рукой в воздухе и умолкаю. Иззи откровенно потешается.

— Наверно, ты прав, — говорит она. — Ничего у тебя не выйдет. Склад ума не тот. Если тебя спросить, о чем думают мужчины, ты просто ответишь: «Ни о чем».

— Точно, — отвечаю я. — Ни о чем мы не думаем. Ну разве что о голых бабах — да и то изредка. У мужчин мышление визуальное: в девяти случаях из десяти мы думаем о том, что видим перед собой. Например, — тут я указываю на кустик юкки, что мирно зеленеет в горшке на телевизоре, — не пересчитать, сколько раз, выключая телевизор, я задумывался об этой штуковине: о чем она думает, если растения умеют думать, что с ней будет, если вытащить ее из горшка, откуда взялось слово «юкка» и почему оно так странно звучит, потом от юкки постепенно переходил к голым бабам… и так далее.

— Под «голыми бабами» ты имеешь в виду меня? — широко улыбаясь, осведомляется Иззи.

— Естественно. Но речь я веду, дорогая женушка, к тому, что не стоит искать у меня в голове какие-то задние мысли. Их там нет. Передних мыслей, впрочем, тоже. В лучшем случае — две-три мыслишки о юкке.

— Ты что, серьезно? Ты и вправду думаешь о юкке каждый раз, когда ее видишь?

— Вот именно.

— Нет бы подумать о чем-нибудь интересном — например, обо мне!

Я сокрушенно киваю.

— Ты прав, — говорит Иззи, выключая огонь под сковородкой, — такие мысли лучше держать при себе. Господи, какое счастье, что я родилась женщиной!

Она чмокает меня в щеку и начинает раскладывать пасту по тарелкам.

— Дейв!

— М-м?

— А сейчас ты о чем думаешь?

— Прямо сейчас?

Она кивает.

— О том, кто придумал пасту и как это у него вышло. Сразу — или, может, он сначала долго эксперименты проводил…

— Знаешь что? — улыбаясь во весь рот, говорит Иззи. — Иногда я тебя просто ненавижу!

— Догадываюсь! — отвечаю я.

На самом деле я вовсе не о пасте думаю. Мышление у мужчин визуальное, и я думаю о том, что вижу перед собой. Об Иззи. О том, как ее люблю. О том, какая она потрясающая женщина, чудная жена, какая из нее получилась бы замечательная мать.

Газеты

Субботнее утро, несколько недель спустя. На улице идет снег; в квартире холодно — опять взвинтили плату за отопление. Мы с Иззи в постели просматриваем утренние газеты: «Индепендент», «Гардиан», «Таймс», «Телеграф» и «Мейл» со всеми приложениями. Как и у большинства журнальных авторов, у нас выработалась привычка проводить воскресенья, уткнувшись носами в газеты: в понедельник придется разрабатывать концепцию очередного номера, начальство будет ждать от нас свежих идей, а собственные новые мысли, увы, приходят в голову крайне редко — так что по большей части мы воруем «свежие идеи» из воскресных газет. Беда в том, что у газетчиков тоже бывают совещания и тоже не бывает своих мыслей, так что им приходится воровать из журналов. Вот так и происходит круговорот идей в природе.

— Ты только посмотри! — восклицаю я, потрясая у Иззи перед носом газетной страницей, которую изучаю уже полчаса.

— На что смотреть-то?

Я указываю на пятую страницу рекламного приложения к «Таймс». Продается двухэтажный деревенский дом в Кумбрии. И фотография.

Странно: никогда прежде мы с Иззи не читали рекламные приложения. Обычно мы их сразу отправляем Артуру на подстилку.

— Взгляни, какой домик! — говорю я, указывая на снимок носом, ибо газету держу обеими руками. — И стоит совсем ненамного больше, чем мы заплатили за квартиру.

— Ну и?..

— Что, если продать квартиру и переехать туда?

Иззи вчитывается в объявление.

— Здесь написано, что дому требуется капитальный ремонт.

— Ну и что? Сделаем!

— Ты когда-нибудь что-нибудь ремонтировал своими руками?

— Надо же когда-то начинать! В самом деле, по-моему, нам пора изменить стиль жизни. Забыть о городской суете, стать ближе к природе…

— И для начала уехать из Лондона?

Я молча киваю.

— Поехали, — говорит Иззи.

— Правда?

— Нет, конечно! — сердито отвечает она. — Я пошутила.

— А я не шучу. В самом деле, почему бы нам не переехать в деревню?

— Зачем?

— А почему бы и нет?

— Да что мы там делать будем? — спрашивает Иззи и, перекатившись на бок, снова утыкается в свою газету.

— Все что захотим. Ты будешь писать роман, я — работать для разных журналов, или… ну мало ли что.

— А ты не заметил, что нам удается выплачивать ссуду в срок по одной-единственной причине — потому что мы работаем в Лондоне?

— Верно. Но еще мы тратим кучу денег, потому что живем в Лондоне, а жизнь здесь дороже. В деревне мы будем меньше зарабатывать и меньше тратить.

— Логично.

Она молчит и ждет продолжения. Но я тоже молчу.

— Ладно, — заключает Иззи. — Помечтали и хватит. Где же еще нам жить, как не в Лондоне, верно?

— Верно, — отвечаю я, не отрывая глаз от следующей фотографии. Елизаветинский особняк в Эйршире — и всего за каких-то полтора миллиона!

Мы долго молчим. Наконец Иззи вздыхает и поворачивается ко мне.

— Ты знаешь, что я тебя люблю?

— Знаю.

— И еще знаешь, что есть на свете такая неприятная штука — называется ссуда на квартиру?

— Первый раз слышу, — вздыхаю я.

— Ладно, объясняю на пальцах. Каждый месяц мы идем в банк и платим очередной взнос. Если хоть один раз пропустим, нас выгонят из дому. Как видишь, все очень просто. Одна загвоздка: чтобы платить, нужны деньги.

— Ты хочешь, чтобы я нашел работу?

— Какой сообразительный!

— Мне беспокоиться не о чем, — беззаботно отвечаю я. — Безработным я не останусь. Сама подумай, сколько у нас друзей-журналистов — не может же быть, чтобы ни в одном журнале какой-никакой работенки для меня не нашлось! — Я на секунду задумываюсь. — Знаешь что? Совершу-ка я, пожалуй, подвиг. Просто чтобы ты убедилась, как тебе повезло с мужем. — Я старательно ухмыляюсь и подмигиваю в надежде ее развеселить. — Сейчас сяду и напишу статью для «Femme». Несколько строк о мужчинах — трогательно и с юмором. В самом деле, не может же это быть настолько сложно!

— Это сложнее, чем ты думаешь, — мрачно предупреждает Иззи.

— О чем мне писать?

— О чем хочешь.

— И сколько я за это получу?

— Триста пятьдесят фунтов. Наша обычная ставка для начинающих авторов.

— Я меньше чем за четыреста не работаю!

— Триста пятьдесят и ни фунтом больше.

— Ладно. Но при одном условии…

— Каком еще условии?

— Разницу мой редактор мне выплатит в постели!

За работой

За статью я сажусь после обеда, пока Иззи дочитывает свои газеты. Поначалу я валяю дурака, и первые мои попытки просто ужасны: но затем берусь за дело всерьез, безжалостно перекраивая и переделывая написанное. Заканчиваю уже после обеда в понедельник и только тут замечаю, что статья получилась на четыреста слов длиннее, чем надо, — так я увлекся. Странно как-то делать такой материал для такой публики: словно задействуешь другое мозговое полушарие. Не надо подбирать изысканные литературные синонимы для слова «дерьмо», не нужно из кожи лезть, выискивая достоинства в музыке, от которой тебя в сон клонит… И это здорово. Честно говоря, давно я так не увлекался своей работой. К трем часам я сокращаю свое творение до положенных восьмисот слов, озаглавливаю его «Искусство говорить молча» и отправляю электронной почтой Иззи.

Первый блин

Кому: izzy.harding@bdp.co.uk

От кого: dave_atch01@hotmail.com

Тема: Статья для «Femme»

Привет, детка.

Ваттаче — обещанная статья. Честно говоря, малость заштамповано и стиль не совсем мой. Вообще-то я не поклонник половых стереотипов, но, думаю, для твоего журнала нужен этакий крутой мачо. Не принимай на свой счет: ты у меня почти никогда не говоришь без слов, а вот многие мои знакомые женщины только этим и занимаются.

Целую

Дейв X.

P. S. Как ты увидишь, я использовал для иллюстраций истории из жизни наших друзей. Сперва хотел поменять все имена, чтобы не страдали невинные, а потом решил: зачем? Так гораздо прикольнее…

ИСКУССТВО ГОВОРИТЬ МОЛЧА

Представьте себе сцену: мой приятель Тревор со своей девушкой стоит посреди магазина «Свечи в подарок», выбирает аксессуары для романтического ужина — и вдруг девушка устремляет на него Выразительный Взгляд.

— Что такое? — спрашивает он.

— Сам знаешь, — отвечает она.

— Что я знаю? — недоумевает он.

— А если бы любил меня, сразу бы понял! — отвечает она и вылетает из магазина, оставляя Тревора наедине с изумленным продавцом и с охапкой ароматических свечей в руках.

Несколько дней спустя, сидя в пивной, Тревор рассказывает друзьям эту историю. Все мы закатываем глаза и сочувственно киваем.

— Ну вот, — говорю я, — и ты, друг мой, испытал на себе страшнейшее женское оружие — Искусство говорить молча.

Искусство говорить молча (в дальнейшем ИГМ) с древних времен служило для мужской половины человечества неиссякаемым источником страха и трепета. Помню, как однажды в паб, где собирается обычно наша компания, влетела в слезах одна хорошая знакомая. Обменявшись взглядом с моей прекрасной половиной, она всхлипнула и скрылась в туалете.

— Что бы это значило? — обратился я к своей даме.

— Она рассорилась с Тони, поругалась с мамой, у любимой кошки запор, не хватает денег на чудное платье, которое она видела в «Кукай»… ах да, и еще она ненавидит свою работу.

— И все это ты поняла по одному взгляду? — воскликнул я.

— Естественно, — ответила она. — Что тут непонятного?

Хорошо, согласен, я малость преувеличиваю. Но совсем чуть-чуть.

В благих целях ИГМ прекрасно: но когда оно используется во имя Зла (то есть против меня) — о, страшнее просто не бывает!

Впервые я познакомился с ИГМ в школьные годы. Гуляю как-то раз по парку, думаю о своем — и вдруг появляется едва знакомая девчонка, останавливается поодаль и с полчаса стоит как вкопанная, не сводя с меня глаз, а затем исчезает. На следующий день в школе я с изумлением узнаю, что официально «гуляю» с Мелани Чиссок. Что произошло? ИГМ, вот что! Для Мелани получасовое стояние рядом с предметом ее мечтаний было равносильно признанию в любви; для меня же это означало все что угодно — что она заблудилась, ждет автобуса или просто задумалась о чем-то своем. Трудно иметь дело с телепатами.

За прошедшие с тех пор пятнадцать лет я, смею надеяться, поумнел и поднабрался опыта, однако в Искусстве говорить молча я по-прежнему невежествен, как младенец. Вот вам пример: не так давно я отправился вместе с женщиной своей мечты на вечеринку. Мы выпивали, болтали со знакомыми, полузнакомыми и совсем незнакомыми, немного потанцевали и часам к двум вернулись домой. По наивности своей, я полагал, что все прошло как нельзя лучше. Однако в такси на обратной дороге меня встретило ледяное молчание. После долгой и слезной мольбы мое преступление было мне открыто: оказывается, я позволил с собой заигрывать!

— Боже правый, кто там со мной заигрывал? — воскликнул я.

— Да та корова в идиотской кургузой юбчонке!

— Которая?!

— Как будто сам не знаешь! — возопила, моя любовь.

Любимая! И вы все, милые женщины! К вам обращаюсь я, дорогие мои! Пожалуйста, уясните и запомните одно: МУЖЧИНЫ ПРОСТЫ. Как пряники. Мы не умеем читать между строк, не воспринимаем выразительных взглядов, не понимаем тонких намеков: чтобы чего-то от нас добиться, надо выражаться четко и ясно, как в армии. Требовать от нас психологических прозрений жестоко и бессмысленно. Это все равно что сочинить для щенка инструкцию на семи страницах: «Почему нельзя гадить на ковер», а потом отлупить его, когда он все-таки нагадит. Щенок не понимает письменных инструкций, а мужчина — женских мыслей. Не просите нас угадать, о чем вы думаете — все равно сядем в лужу. Поймите, мы не специально вас злим — просто мерим вас по своей мерке. Мысли мужчины просты и понятны, да и, по совести сказать, не так уж их много — так что читать мысли друг друга нам легче легкого. Но с женщинами начинаются проблемы. «Встань на мое место!» — говорите вы. Легко сказать! Пробовали когда-нибудь ходить в шлепанцах, которые вам на несколько размеров малы? То-то!

Что же делать? Боюсь, ответ очевиден. И в тот вечер в пивной все мы согласились, что это единственный выход. Милые дамы, если вам что-то в нас не нравится, пожалуйста, сообщайте об этом прямо, четко и, главное, сразу. Как говорит мой друг Тревор: «Мужчины вообще-mo существа разумные. И обращенную к ним речь понимают. Если, конечно, это человеческая речь». Так что теперь вы знаете, что делать. Оставьте игры в угадайку для Рождества у бабушки, а передачу мыслей на расстоянии — для Ури Геллера и начните разговаривать со своим мужчиной как с нормальным человеком.

Успех

Иззи статья нравится. Так нравится, что она рассылает мое письмо всем коллегам, чтобы и они порадовались, как здорово пишет ее муж. И все с ней соглашаются: материал получился отличный, пойдет прямо в следующий номер. Я взлетаю до небес. Кажется, жизнь начала налаживаться! Вдохновленный своим успехом, на неделе я, выполняя свое обещание Иззи, обзваниваю всех друзей-журналистов и получаю целую кучу предложений: пара репортажей с концертов для центральных газет (соглашаюсь), пара тематических материалов для «Рок-сити», главного конкурента покойного «ГЗ» (отказываюсь из гордости) и бесконечные предложения писать для музыкальных веб-сайтов (тоже отказываюсь). Но ничто из этого не приводит меня в такой восторг, как статейка для «Femme». Все это так нудно, тоскливо, заезженно, что я с трудом заставляю себя сесть за работу и уже всерьез подумываю о смене профессии. Может быть, устроиться учителем английского в школу? Или вернуться в университет и получить-таки ученую степень? Все что угодно кажется мне привлекательнее дела, которому я отдал десять лет жизни.

Выбор

Пятница, восемь вечера. Вся наша компания стоит посреди видеопроката «Блокбастер» на Фортис-Грин-роуд. Пункт проката полон людьми, очень похожими на нас: пары и дружеские компании под тридцать или чуть за тридцать, вдруг обнаружившие, что сидеть дома и смотреть кино куда приятнее, чем ночь напролет мотаться по клубам. Мы выбираем уже полчаса и никак не можем прийти к согласию. Ли уже пересмотрел все, что здесь есть. Стелла и Дженни два раза видели «Гладиатора» и хотят посмотреть еще раз. Иззи голосует за «Идеальный шторм» — потому что фильм потрясающий, объясняет она всем и каждому, а вовсе не потому, что там Джордж Клуни бегает в мокрой футболке. Тревор, большой поклонник туповатых голливудских комедий, колеблется между «Американским пирогом» и «Все о Мэри»; но вообще-то, добавляет он, как все, так и я.

Только я ничего еще не выбрал. Мне не до этого. Я брожу вдоль полок, где выстроились кинопленки всех стран и эпох, и мысленно составляю список фильмов о младенцах. «Трое мужчин и младенец в люльке», «Воспитание Аризоны», «Посмотри, кто говорит», «Ребенок Розмари», «Девять месяцев»… Вот, кажется, и все.

Было бы смешно. Если бы не было так больно.

Ночью

Ночью, после «Гладиатора» и пиццы «Домино», я не могу уснуть. Смотрю в потолок и пытаюсь понять, почему же мне вдруг так приспичило обзавестись потомством. Может быть, включились биологические часы? Да, пожалуй, в этом есть резон. Но мне кажется, дело все-таки не в тиканье каких-то воображаемых часов, а в моих отношениях с Иззи. Знаете, любимый сюжет мыльных опер: женщина рожает, чтобы привязать к себе мужчину. Только на этот раз в роли «женщины» я. Самое обидное, что жаловаться-то мне не на что. Я люблю Иззи. И она меня любит. У нас все хорошо. Иногда ссоримся по мелочам — с кем не бывает? — но тут же миримся. Чего же мне не хватает? Быть может, дело в том, что семейная жизнь мне наскучила и хочется перемен? Я прислушиваюсь к себе: нет, ничего подобного. Я счастлив с Иззи, и никто, кроме нее, мне не нужен. Со стороны мы кажемся идеальной парой: умные, яркие, преуспевающие (по крайней мере, до недавнего времени я преуспевал); гармоничные отношения, налаженная семейная жизнь… Только вдруг понимаешь: все это ни хрена не стоит.

Нет, я не считаю, что жизнь без ребенка бессмысленна. Скорее, мне кажется, что ребенок придаст нашей жизни новый смысл, новый свет, новую причину вставать по утрам и улыбаться друг другу. Конечно, это не обязательно. Многие живут без этого дополнительного смысла — и прекрасно живут. Я и сам так жил еще совсем недавно. И вдруг что-то во мне перевернулось, и я превратился в полную свою противоположность: человека, которому ребенок нужен, как рыбе нужна вода. Никогда я не любил этого слова: «нужно». Не любил нуждаться — ни в чем и ни в ком. И Иззи меня привлекла своей силой и независимостью. Должно быть, в этом-то все и дело: шесть лет мы прожили вдвоем — а теперь я хочу стать с Иззи одним целым.

Молодежь

Вторник, утро. Я сижу на кухне с портативным компьютером на коленях, набрасываю заметку о концерте, на котором побывал вчера, и в это время звонит мобильник. Номер на экране мне незнаком.

— Алло!

— Привет, Дейв, это я. Дженни.

— Привет, Джен. Чем могу служить?

— Ты чем сейчас занят?

— Пишу заметку о концерте.

— Ну и как они тебе?

— Кто? Группа?

— Конечно, кто же еще! — смеется она.

— Нормально, — отвечаю я. — Скучновато малость.

— Ты и об этом напишешь?

Я смеюсь в ответ. Дженни заговаривает со мной о музыке в одном-единственном случае: если ей что-то от меня нужно.

— Ладно, переходи к делу, — говорю я. — Что там у тебя?

— Дейв, хочу попросить тебя об огромном одолжении!

— Выкладывай.

— Я только что прочла в журнале Иззи твою статью и подумала: а вдруг ты согласишься что-то похожее написать и для нас?

— О чем?

— Коротенькую такую заметочку, слов на четыреста. Тебе же не трудно. А деньги лишними не бывают, платим мы прилично… — В голосе ее слышатся нотки отчаяния. — Тема такая: как и о чем мальчики врут своим подружкам. Я знаю, ты не принимаешь всерьез мой журнал, всегда над ним смеешься, но…

— Согласен, — говорю я.

— Что?!

— Я сказал, согласен. Сейчас закончу статью — на это уйдет примерно полчаса — и возьмусь за твой заказ.

— Дейв, — говорит мне Дженни, — ты меня просто спасаешь!

Второй блин

Кому: jenny.ottaker@peterborough.publishing.co.uk

От кого: dave_atch01@hotmail.com

Тема: Статья о том, как врут подростки

Привет, Джен.

Вот тебе заметка о вранье. Ну как? По-моему, неплохо получилось. Я собой доволен. Бедные подростки — им и невдомек, что в мужском стане завелся ренегат, снабжающий их подружек секретной информацией! Кстати, не удержусь, чтобы не похвастаться: сейчас я иду обедать в кафе «Крокодил» — с гонорара от «Femme». Отмыль мне, когда прочтешь.

Всегда твой,

Дейв X.

СКАЗКА ЛОЖЬ, ДА В НЕЙ НАМЕК…

ПЯТЬ ФРАЗ, КОТОРЫМ НЕ СТОИТ ВЕРИТЬ

ОН ГОВОРИТ: «Пустяки, царапина!»

НА САМОМ ДЕЛЕ: Со стороны кажется, что у мужчин иммунитет к боли. Твой парень будет бледнеть, вращать глазами и скрипеть зубами, но ни за что не признается, что ему больно. Почему? Он знает, что делает. Восхищенная его мужеством, ты начинаешь хлопотать над ним, словно Флоренс Найтингейл нашего времени. Чем дольше он будет героически молчать, делая вид, что вот-вот вырубится от боли, тем больше ласки и утешения ему обеспечено!

ОН ГОВОРИТ: «Девушка, с которой я гулял раньше, меня бросила, и это было так обидно…»

НА САМОМ ДЕЛЕ: Иногда это вранье чистой воды, а иногда довольно близко к истине. Вполне возможно, что девушка и вправду его бросила — когда увидала, как он целуется с ее лучшей подругой. Охотно верю, что она в самом деле причинила ему боль: — когда тебя лупят по физиономии, ощущение не из приятных. Твой парень хочет перед тобой порисоваться, он знает, что девочки клюют на романтических героев с безутешностью во взоре и трагедией в загашнике. Будь с ним поосторожнее: если даже та девушка действительно его бросила, очень возможно, что в этом виноват он сам.

ОН ГОВОРИТ: «Да наплевать мне, как я выгляжу!»

НА САМОМ ДЕЛЕ: Ох, не верьте, девчата! Одевание за пять минут, взлохмаченные волосы, мятая футболка — все это в прошлом! Наше время стирает границы между полами, и парни теперь не отстают от своих подруг — часами выбирают, что надеть, приглаживают перышки перед зеркалом и, наконец явившись во всеоружии пред ясные девичьи очи, этак небрежно бросают: «Да вообще-то наплевать мне, как я выгляжу…»

ОН ГОВОРИТ: «Я тебе обязательно позвоню».

НА САМОМ ДЕЛЕ: Эта ложь — должно быть, самая старая из нашего списка. Изобретена она задолго до появления телефонов. Много-много столетий назад рыцарь, целуя на прощание ручку прекрасной даме, говорил: «О свет моих очей, я непременно пришлю тебе весточку с почтовым голубем!» После этого дама могла о нем забыть. Потому что эта фраза, с каким бы честным лицом и ясными глазами она ни произносилась, означает только одно: «Спасибо за компанию, но ВСТРЕЧАТЬСЯ С ТОБОЙ Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ». И сам парень об этом прекрасно знает, и ты знаешь, и он знает, что ты знаешь… Так что, если ваше свидание оканчивается этими словами, единственный достойный ответ: «Очень мило с твоей стороны, но, боюсь, я буду занята до самого конца жизни».

ОН ГОВОРИТ: «Дело не в тебе. Дело во мне».

НА САМОМ ДЕЛЕ: Это чистая правда. Дело не в тебе, а в нем. Он пялит глаза на твоих подруг. Его недостатки, которые прежде казались тебе забавными, начинают раздражать. Ты все яснее понимаешь, что на него нельзя положиться. Он прав: все, это — его вина, и сам он это знает. Однако использует классическую уловку: берет вину на себя, чтобы ты преисполнилась к нему сочувствием и принялась его разубеждать. Не поддавайся на его манипуляции и не пытайся его переделать. Просто ответь: «Ты прав, дело в тебе. И поэтому нам лучше расстаться».

Более…

Вернувшись после обеда домой, я обнаруживаю на автоответчике послание от Дженни. Перезваниваю, и секретарша соединяет меня с ней.

— Привет, Дейв, — говорит Дженни. — Слушай, я в восторге! Просто здорово!

— Что ж, спасибо, — говорю я. — Ты только из-за этого звонила? Я уж подумал, что-то не так.

— Да нет, все просто замечательно!

Но в голосе ее слышится неуверенность.

— Дженни, что еще стряслось?

Она вздыхает с явным облегчением.

— Понимаешь, Дейв… хочу попросить тебя еще об одном одолжении. Мне страшно неловко — ведь мы друзья, и не хочу, чтобы ты решил, будто я на тебя давлю, но если ты не поможешь, я окажусь в такой дыре…

— Ты уже на меня давишь, Джен.

— Понимаю, — со смехом отвечает она. — Что делать, ничего другого не остается. Ладно, просто объясню все как есть. Мне страшно не хватает рабочих рук, а сегодня к тому же выяснилось, что нам дают дополнительный бюджет на рекламу, и это значит, что следующие три номера должны выйти с бесплатными подарками, а это значит…

— Что все сроки сдвигаются вперед. Знаю. У нас в «Громком звуке» бывало так же, когда мы прилагали к очередному номеру бесплатный CD.

— Ну да. И на эти несколько недель мне не обойтись без помощника. Дейв, для тебя это отлично подойдет. В штат тебя зачислять не будем — значит, сможешь приходить и уходить когда вздумается, главное — работу выполняй в срок. А работа несложная: рассортировать рецензии на альбомы, взять пару-тройку интервью у знаменитостей, в крайнем случае, может быть, сочинить еще одну-две статейки вроде этой — ты все это и с закрытыми глазами сделаешь! — Помолчав, она спрашивает: — Ну, что скажешь?

Раздумываю я недолго. Дженни права: работа — не бей лежачего. Единственное, что меня останавливает (да-да, сам знаю, что я сноб!) — как-то, пардон, западло писать для тинейджеров. Было время, когда я хватался за любое дело, лишь бы платили, но это время давно позади. Если разнесется слух, что после закрытия «Громкого звука» я устроился в журнальчик для подростков, да еще и подрабатываю статейками в «Femme» — что обо мне люди подумают? В лучшем случае — что я сделался пофигистом. Перестал серьезно относиться к своей работе. А для музыкального критика недостаток серьезности — смертный грех. Но с другой стороны, я напоминаю себе, что всегда хотел писать о музыке для тех, кто ею живет. А кто воспринимает музыку живее и непосредственнее девочек-подростков? Быть может, думаю я, их энтузиазм вернет мне молодость. Быть может, я верну себе страсть к музыке и выйду из этого чистилища обновленным.

А может быть, меня ждет полный провал.

…или менее

— Дейв, я ничего не понимаю! — говорит Иззи, когда я звоню ей на работу и рассказываю, что согласился. — Девочки-подростки… Господи, да тебя в любом приличном музыкальном журнале с руками оторвут! А эту «Крутую девчонку» ты через неделю возненавидишь! Право, для тридцатилетнего мужчины хуже места не придумаешь! И что же ты будешь там делать? Ты ничего не смыслишь в подростковой музыке. Стоит тебе услышать по радио какой-нибудь последний хит — сразу начинаешь вопить, что у тебя от этой попсы уши вянут. А то, что тебе нравится… Знаешь, я вообще-то не совсем профан в роке, но о половине тех команд, которых ты расхваливал в «Громком звуке», просто никогда не слышала. Короче говоря: ты и подростки — две вещи несовместные!

Иззи права. Мои представления о современных тинейджерах ограничиваются случайными отрывками из субботних утренних телепередач. Иной раз звукозаписывающие компании по ошибке присылали в «Громкий звук» компакты с подростковой попсой, но я такие диски даже не распаковывал: просто складывал стопкой на столе, а когда стопка вырастала до потолка и грозила обвалиться, относил в лавчонку подержанных компактов в Сохо и обменивал на наличные.

— Ничего, справлюсь, — отвечаю я.

— Ладно, надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — покоряется она. — Но учти: коготок увяз — всей птичке пропасть. Мне шеф уже предлагает открыть в журнале регулярную рубрику — мужской взгляд на то, другое, третье… До сих пор я отвечала, что ты ни за что не поступишься принципами — а теперь мне и сказать нечего.

— Регулярная рубрика — это… насколько регулярная?

— Каждый месяц.

— Ну что ж, не так уж часто.

— А называться колонка будет «МММ — Мужчина моей мечты». И обязательно с фотографией — надо будет найти такую, где ты получше смотришься.

Я невольно крякаю.

— Мужчина Чьей-то там мечты? Это я, что ли? Ты шутишь или… или как?

— Считай, что это маленькая месть за твои размышления о юкке, — мурлыкает в трубку Иззи.

Добро пожаловать

На следующее утро, без пяти девять, я подхожу к стеклянным вращающимся дверям роскошного здания 112 по Тоттнем-Корт-роуд, где расположена штаб-квартира издательства «Питерборо». У дверей стоят и курят двое, с виду похожие на журналистов. Я вхожу и встаю в очередь за пропуском. Таких, как я, здесь много: из разговоров я понимаю, что все они — внештатники, не имеющие постоянных пропусков. Улучив момент, разглядываю журнальный стенд у стены. «Питерборо» — не такой медиа-монстр, как «БДП», но тоже выпускает несколько известных названий. Помимо «Крутой девчонки» вижу здесь «Stilissimo» (мода, для женщин), «Новая ты» (женское здоровье), «Колеса» (для автомобилистов), «Пылай, огонь!» (хеви-метал), «Метросаунд» (танцевальная музыка и соответствующий стиль жизни), «Гламур» (мода и стиль жизни, для обоих полов) и, наконец, «Наш сад» (комментарии не требуются).

Получив пропуск, поднимаюсь на лифте на третий этаж и прохожу недлинным коридором. Нужную мне дверь узнаю сразу: вся она обклеена стакерами с надписями типа «Вау!» или «Привет, парниша!», а посредине, на рекламном плакате «Пляжа», красуется Леонардо Ди Каприо. На груди у Лео размашисто начертано печатными буквами: «БОГ ЛЮБВИ». Мне становится не по себе.

Сделав глубокий вдох, открываю дверь и вхожу. Никто не поднимает на меня глаза; я не удивляюсь — в редакциях журналов вообще принято не обращать внимания на посетителей. Радуясь, что никто на меня не смотрит, осторожно озираюсь кругом. В офисе «Крутой девчонки» кипит жизнь: звонят телефоны, принтеры плюются бумагой, а где-то на заднем плане разливается соловьем очередная «мальчиковая» поп-команда. Оглядываясь кругом, я обнаруживаю две вещи: во-первых, я здесь единственный мужчина, а во-вторых — единственный человек старше двадцати пяти. Вся команда «Крутой девчонки», от авторов и художников до секретаря, выглядит словно компания школьниц: сложные прически, распущенные волосы до пояса, крашеные и мелированные пряди, солнечные очки на лбу, камуфляжные штаны, джинсы, джинсовые юбки, футболки с логотипами и слоганами, кроссовки разных известных фирм.

Чувствуя себя очень неловко, приближаюсь к девушке за ближайшим к двери столом. Она сосредоточенно уставилась в монитор. Как и остальным, на вид ей лет двадцать с небольшим — да нет, пожалуй, выглядит она еще моложе. На ней футболка с логотипом американской звукозаписывающей хип-хоп-фирмы «Рукус рекордс», длинная джинсовая юбка и бело-голубые кроссовки «Адидас». В правой ноздре я замечаю крошечную дырочку — должно быть, в студенческие годы девушка носила в носу колечко, а теперь сочла за благо его убрать. Тоненькая, хрупкая, с милым и нежным лицом, она — почти воплощение моего юношеского идеала. Но я уже не тот, что прежде, и теперь ее хрупкость и юная свежесть вызывают во мне скорее братские чувства, чем какие-либо иные.

— Я Дейв из музыкального журнала, — представляюсь я. — Дженни, ваш редактор, меня ждет. Девушка оборачивается и окидывает меня взглядом.

— Привет, Дейв из музыкального журнала, — отвечает она, насмешливо растягивая слова. — Меня зовут Фрэн Митчелл, я младший сотрудник. А Дженни, наш редактор… — она косится в сторону двери, — сегодня все утро занята.

Я невольно улыбаюсь. Похоже, здесь принято проверять новичков «на прочность».

— Если позволите, я ее здесь подожду, — говорю я.

Фрэн снимает с экрана приклеенную записку и отдает мне.

— Здесь сказано, чтобы я устраивался и чувствовал себя как дома, — объявляю я.

— Ну да, я так и думала. — Она указывает на пустующий стол рядом с собой. — Здесь у нас обитают внештатники. Садись, сейчас я тебе все покажу. В этот миг звонит телефон.

— Алло! — Фрэн слушает, кивает, затем, прикрыв рот рукой, обращается ко мне: — Извини, важный звонок. Подождешь? Я недолго.

— Конечно, конечно.

Я сажусь за стол, включаю компьютер — не с тем, чтобы немедленно приниматься за работу, а просто по привычке — и оглядываюсь вокруг себя. Обстановка в «Крутой девчонке» выглядит современнее, чем та, к которой я привык в «Громком звуке». Вся редакция сидит за новенькими «Макинтошами», светло-серые столы не исцарапаны, на ковре не видно кофейных пятен. Окна во всю стену заливают комнату потоком яркого дневного света. У другой стены возвышаются шкафы с книгами и журналами. Атмосфера непривычная — но мне нравится.

— Извини, — говорит Фрэн, положив трубку. — Я за этой историей три недели гонялась. Короче, представь: четырнадцатилетняя девчонка так втрескалась в одного телегероя, что ушла из дому и три недели прожила в палатке около его дома. А потом, не знаю уж каким путем, скорее всего незаконным, раздобыла его трусы и теперь хранит их как реликвию. Отличная статья получится!

— Э-э… ты думаешь?

— Наши читательницы это обожают. Им хочется знать, что они не одни такие. Ну, понимаешь, что есть на свете и другие ненормальные. Потому что, если хочешь писать для подростков, прежде всего запомни: они все ненормальные. Абсолютно. К концу каждого среднего дня каждый средний тинейджер дозревает до сумасшедшего дома. Я-то помню. Сама недавно такой была.

— Подростки, — царапаю я на обратной стороне записки, — все абсолютно ненормальные. — И подчеркиваю последние два слова.

— Думаешь, я прикалываюсь? — усмехается Фрэн.

— Увы, нет, — мрачно отвечаю я. — Это-то меня и пугает.

Жду

Жду я больше часа. Наконец появляется Дженни, бросает «Привет!» и снова исчезает, так и не сказав мне, что делать. Чтобы чем-то развлечься, принимаюсь за колонку для «Femme», но дело не идет. Никак не могу решить, о чем писать: о неотъемлемом праве мужчин не опускать за собой сиденье в туалете или о том, почему мужчина не может делать два дела сразу. Уже подумываю о том, чтобы дойти до ближайшей торговой палатки и купить пакетик чипсов, как вдруг Фрэн, которая последние полчаса колотила по клавиатуре, словно одержимая, отрывается от компьютера и спрашивает:

— Слушай, Дейв из музыкального журнала, а как ты вообще здесь оказался? Не скажу, что у нас плохо, но тебе такая работа явно не подходит.

— Это почему?

— Как будто сам не понимаешь! Я ведь тебя знаю. Ты музыкальный критик, и серьезный. Я читала твои статьи в «Громком звуке», когда училась — правда, только потому, что мой тогдашний приятель каждый месяц покупал «ГЗ» и прочитывал от корки до корки. Так что давай начистоту: как ты у нас оказался и что здесь делаешь?

— Мы с Дженни дружим. Она попросила меня помочь, и я согласился — все равно ничего лучше не предвидится.

— А как же «Громкий звук»? — Она испуганно расширяет глаза. — Тебя что, выгнали?

— Да нет, никаких роковых страстей. Просто он закрылся несколько недель назад.

— А-а. Не знала. Но я вообще музыкальных журналов не читаю с тех пор, как перестала гулять с рок-фанатами. И музыкальных критиков, честно говоря, не жалую. Не прими на свой счет, но, по-моему, зануды страшные. Для них чем музыка мрачнее и заумнее, тем лучше.

— Есть такой грех, — отвечаю я. — Правда, я в нашей редакции был далеко не самым мрачным занудой. Повезло тебе, что предупредила заранее — теперь я не стану надоедать тебе разговорами о своей музыкальной коллекции.

Наступает долгое молчание: Фрэн напряженно всматривается в монитор.

— Ты, значит, женат? — спрашивает она вдруг, покосившись на окольцованную левую руку, которой я как раз прикрываю рот.

— Три года уже, — отвечаю я. — А почему ты спрашиваешь?

— Да так. Редко приходится видеть женатых людей.

— Правда?

— Ага. Но ты все равно не похож на женатика.

— И как же, по-твоему, должен выглядеть «женатик»?

— Ну… постарше, посолиднее.

Она критически обозревает меня с ног до головы. На мне потертые джинсы, кроссовки «Найк» и древняя футболка с эмблемой «Beasty Boys» времен их турне с «Rollins Band».

— У тебя вид такой, словно живешь ты в какой-нибудь дешевой квартирке в Илинге с девушкой, которая давно поняла, что терпеть тебя не может.

— Что ж, лет десять назад я таким и был, — замечаю я, и она смеется в ответ.

— А ты? — задаю я вопрос, глядя на ее левую руку.

Кольца нет.

— Что я? Замужем? Нет. Хотя уже два года тусуюсь с одним и тем же парнем.

— Хороший парень? — спрашиваю я.

— Нормальный, — отвечает она.

Я не знаю, о чем еще спросить, но мне нравится болтать с Фрэн и прекращать разговор не хочется. Наконец я задаю самый банальный вопрос, какой только можно придумать:

— А как ты сюда попала?

— Как все, — пожав плечами, отвечает она. — Кончила колледж. Получила диплом по английскому. Вместе с двумя подружками приехала в Лондон. Решила, что хочу писать в журналах. Устроилась стажеркой в «Крутую девчонку», а когда Дейзи, — Фрэн кивает в сторону удивительно костлявой девицы в ярко-алом топе с длинными рукавами, — получила должность ведущего сотрудника, меня пересадили в ее кресло. Все как обычно. Но работа мне очень нравится. По-моему, лучше просто не бывает. Говорят, для детей писать легко: знаешь, я работала в так называемых взрослых журналах и, скажу тебе, ничего труднее и быть не может!

Я молчу, но на лице моем отражается недоверие.

— Вот скажи, — продолжает она, заметив, как я поднимаю брови, — случалось у вас в «Громком звуке», чтобы читатель заскучал и бросил статью на третьей строчке? Или прислал в редакцию возмущенное письмо на десяти страницах: «Как вы смеете плохо отзываться о такой-то поп-звезде?» Или бросил читать ваш журнал, потому что вы не проявили должного уважения к его любимой телепередаче?

— Да нет, — отвечаю я. — Наши читатели вообще публика довольно мирная.

— Вот именно, — подытоживает она. — А наши — самая требовательная аудитория на свете. Так что добро пожаловать на линию огня!

Я невольно улыбаюсь. После десяти лет трудов на ниве музыкальной критики как-то трудно свыкнуться с мыслью, что линия огня в журналистике пролегает на уровне подростковых журнальчиков.

На столе у меня звонит телефон. Я смотрю на него так, словно впервые вижу.

— Телефон, — говорит Фрэн.

— Знаю.

— Так сними трубку.

— Гм… я вообще-то не жду звонка…

Фрэн хихикает.

Я подношу трубку к уху и откашливаюсь:

— «Крутая девчонка», добрый день. Чем могу служить?

— Дейв, это ты?

Иззи!

— Ну да, — отвечаю я. — Первый звонок на новом месте. Тебе понравилось, как я ответил?

— Здорово, — отвечает Иззи. — Особенно «крутая девчонка» у тебя хорошо получилась. Солидно.

— Как дела, детка?

— Да все по-старому. Провела пару переговоров, одна фотосессия накрылась, но в общем все нормально. Но вообще-то речь не обо мне. Как тебе мир тинейджеров? Еще не возненавидел свою новую работу?

— Да, в общем, нет, — отвечаю я, опасливо поглядывая на Фрэн. Та в другом конце зала нетерпеливо барабанит пальцами по столу, дожидаясь, пока принтер напечатает ей готовую заметку. — Пока мне нравится.

— Вот и отлично. Я очень за тебя рада, хоть и проиграла пари.

— Какое пари?

— Мы с Дженни поспорили на горячий ужин, что к вечеру ты запросишься домой, — смеется она. — С кем-нибудь уже подружился?

— Да, в общем, не особенно… Понимаешь, тут ведь одни девушки.

— Как, парней вообще нет?

— Вообще.

— Ой, бедняжка, что же ты делать будешь? — издевается она. — С кем пить пиво и болтать о футболе? Кого будешь потрясать энциклопедическими знаниями истории рок-н-ролла?

— И не говори! Сижу и лью слезы по родной песочнице!

— Неужели даже Дженни не хочет с тобой играть?

— Она такая же, как ты, весь день бегает по каким-то переговорам! — канючу я тоном избалованного мальчишки.

Фрэн в другом конце офиса сердито дергает лист, застрявший в принтере. Я смотрю на нее и улыбаюсь. Мне все больше нравится эта девушка. Нравится, что ей удается рассмешить меня без слов.

— Знаешь, кажется, я поторопился. Один друг у меня уже есть.

— И кто это?

— Соседка по рабочему месту, — отвечаю я. — Ее зовут Фрэн. Только, боюсь, я ее обидел — дал понять, что не воспринимаю эту работу всерьез.

— Ты вообще любитель начинать дружбу с перепалки, — замечает Иззи. — Со мной этот номер прошел, но учти, некоторые девушки на такое обижаются. Так что будь с ней поласковее.

— Боже мой, — вздыхаю я, — словно по минному полю иду! Никогда еще не заводил дружбы с женщинами!

Это правда. До сих пор мне почти не случалось дружить с женщинами — если, конечно, не считать подруг Иззи или девушек моих друзей. По-моему, дружба между мужчиной и женщиной только усложняет жизнь. Правда, с одной женщиной я-таки подружился — и в результате она вышла за меня замуж.

— Ты уже решил, с кем пойдешь на обед? — спрашивает Иззи.

— Пока нет.

— Ох, бедняжка Дейв! — смеется Иззи. — Хочешь, возьму такси и приеду, чтобы ты не скучал в одиночестве?

— Не надо, Иззи. Со мной все будет в порядке. Честно.

Мы говорим о том о сем, и мне становится легче. Болтать с Иззи на рабочем месте — одно из немногих удовольствий, по которым я за время безработицы по-настоящему соскучился. Есть какое-то особое наслаждение в том, чтобы оторвать несколько минут от рабочего времени: когда спешить тебе некуда, все удовольствие пропадает. Поболтав еще минут пять, мы прощаемся, и я вешаю трубку.

Несколько секунд спустя звонит телефон на столе у Фрэн. Она снимает трубку, слушает, громко смеется, бросает что-то вроде: «Хорошо, обещаю» — и дает отбой.

— Это твоя жена, — объясняет она. — Заставила меня пообещать, что пригляжу за тобой в обеденный перерыв — чтобы тебе не было одиноко.

Ненаглядный

По дороге из офиса к местному водопою — винному бару под названием «У Хэмптона» — мы с Фрэн болтаем обо всем на свете, перескакивая с одной темы на другую. Она приглашает с нами еще нескольких девушек, но все они отказываются. Оказывается, в офисе «Stilissimo» идет распродажа косметической продукции, присланной в журнал на пробу. Толпиться в очереди за дешевой косметикой, конечно, куда интереснее, чем развлекать новичка. Так что за обедом мы сидим за столиком вдвоем. Только я и она. Меня это несколько смущает.

— Я должен извиниться за свою жену, — говорю я, когда в заключение обеда мы берем бутылочку пива и пакетик сушеных креветок на двоих. — Она иногда чересчур меня опекает.

— Не извиняйся, — отвечает Фрэн. — Я и не знала, что ты женат на Иззи Хардинг. Я от нее просто тащусь. Это ведь она несколько лет назад вела в «Femme» ту колонку, «Девушка в городе»?

— Ну да, — отвечаю я, прекрасно зная, каков будет следующий вопрос.

— Значит, ее парень, которого она в статьях называла «мой ненаглядный» — это был ты?

— Хотелось бы надеяться.

Фрэн в восторге всплескивает руками.

— Подумать только! Такое чувство, словно мы с тобой уже сто лет знакомы! Знаешь, я просто балдела от колонки Иззи. И в журналистику-то пошла потому, что хотела писать так же. Никогда не забуду, как она описывала, что ее бывший приятель вытворял в постели — я целую вечность хохотала и остановиться не могла! А какая она умная! У нее всегда такие точные и нестандартные замечания — и о мужчинах, и вообще обо всем…

— Непременно ей передам, — отвечаю я. — Иззи очень любит, когда ее хвалят. Только вот… право, даже не знаю, как сказать…

— Что такое?

— Да вот о той колонке… Видишь ли, этого «бывшего приятеля» она тоже рисовала с меня.

— Быть не может! — вопит Фрэн и захлебывается хохотом. — Слушай, а тебя не грузит, что она все твои постельные привычки расписала на всю страну?

— Да нет. Честно говоря, в этой колонке она половину просто выдумывает, а другую половину преувеличивает для комического эффекта. Если бы какая-нибудь «девушка в городе» попробовала и вправду вести такую насыщенную жизнь, через месяц слегла бы с переутомлением. Да и таких кошмарных приятелей, как Иззи там описывает, в природе не бывает. Нет, меня это не грузит. На этот счет я довольно толстокожий.

— Вот ответ настоящего крутого парня, — мечтательно вздыхает Фрэн. — Кажется, я понимаю, почему для Иззи ты «ненаглядный»!

— Тебе виднее, — скромничаю я.

— А еще ты, наверно, никогда не обсуждаешь личную жизнь?

— Свою не обсуждаю, но слушать о чужой могу. Если, конечно, собеседник не рыдает у меня на плече.

Фрэн смеется.

— Единственный мужчина в офисе — нелегко тебе придется! Мы ведь только и говорим, что о своих парнях. — Подумав немного, она добавляет: — Ну, и еще о средствах для волос.

Остаток обеда Фрэн, старательно изображая из себя «типичную девушку», говорит исключительно о своем приятеле Линдене. Они встречаются уже два года, но не живут вместе. Он чуть постарше ее, работает в магазине одежды в Кемдене. Мне нравится, как она о нем говорит — с гордостью и восхищением, хотя, на мой взгляд, восхищаться особенно нечем. Все ее рассказы сводятся к тому, какие у этого Линдена классные друзья, как они ходят в разные классные места и там классно оттягиваются. Есть у меня подозрение, что этого Линдена она себе завела не от большой любви, а просто чтобы не отставать от сослуживиц. Так или иначе Фрэн охотно говорит, а я охотно слушаю. Из нас получилась прекрасная пара.

Любовь

В последующие дни я на обед не хожу: перекусываю бутербродами на рабочем месте и сочиняю колонку для «Femme». Обе мои темы — о сиденье в туалете и о том, почему мужчина не может делать два дела сразу, — Иззи отвергла. Тогда я предлагаю написать о том, как беспомощен средний мужчина в домашних делах. Иззи смеется — эта тема ей хорошо знакома на практике — и соглашается. В пятницу к обеду я заканчиваю статью и отправляю ей по электронной почте.

Третий блин

Кому: izzy.harding@bdp.co.uk

От кого: dave_atch01@hotmail.com

Тема: Мой первый «мужской взгляд»

Привет, детка.

А вот и оно — первое послание от Мужчины твоей мечты.

Идея пришла мне в голову, когда вспомнилось, как у нас протекли батареи в ванной… Ну, сама помнишь, чем это кончилось. Кое-что я преувеличил, кое-что присочинил — и, согласись, получилось здорово!

Дейв XXX

МУЖЧИНА В ДОМЕ

В английском языке немало словосочетаний, которые у всякого нормального мужнины вызывают дрожь в коленках. Например: «Знаешь, я поняла: нам лучше разойтись». Или: «Сэр, это ваша машина?» Или: «Должен сообщить, что вы превысили свой кредит…» Но есть среди этих ужасных фраз одна поистине невыносимая, от которой волосы встают дыбом и хочется немедленно провалиться сквозь землю. Только моя жена владеет этим заклятием и использует его лишь тогда, когда на дом обрушивается катастрофа. Например, протекла батарея, образовав на кухонном полу озеро Уиндермир в миниатюре. Пока я роюсь в тумбочках в поисках коробки из-под печенья, где у меня хранятся инструменты, жена исчезает, затем возвращается с «Желтыми страницами» под мышкой и произносит слова, которые мне так ненавистны: «Знаешь, давай-ка лучше вызовем мастера».

Да-да, знаю: в наш век, когда Калвин Кляйн выпускает парфюм для обоих полов, последних сексистов показывают в музеях вместе с динозаврами, а просвещенные представители рода человеческого с легкостью меняются половыми ролями, беспокоиться мне не о чем. И тем не менее в предложении жены мне слышится угроза. Иной мужчина ворвется на мою территорию, начнет здесь хозяйничать, делать то, на что, как видно, не способен я сам… «Зачем нам мастер? — отвечаю я. — Что у меня у самого рук нет?»

Кроме того, в каждом мужчине живет пятилетний ребенок, которому любая возня с молотком и отверткой кажется захватывающим приключением. И этот ребенок ни за что не уступит самое интересное кому-то другому!

В те далекие времена, когда мы снимали квартиру, я даже лампочку ввернуть не мог, не устроив сперва туземных песен и плясок вокруг люстры. И в девяти случаях из десяти в конце концов приходилось идти на поклон к домовладельцу. Едва купив собственную квартиру, мы с женой составили список вещей, нуждающихся в срочной починке и переделке. И вдруг я сообразил, что домовладельца над нами теперь нет — а значит, должность мистера Золотые Руки ложится на мои плечи! Подумать только — в детстве я только смотрел, как папа сверлит, прибивает, привинчивает, а теперь смогу все это делать сам! От восторга я буквально не знал, за что приняться.

Расхожая мудрость полагает, что навыки обращения с молотком и отверткой хранятся у каждого мужчины в подсознании, где-то между сведениями о футболе и о размере груди Клаудии Шиффер, и передаются по наследству. Увы! Должно быть, кого-то из длинного ряда моих предков (по мужской линии) постиг генетический сбой. Я назубок помню, с кем и как играли ливерпульцы в восемьдесят седьмом году, с закрытыми глазами могу перечислить модели «мерседесов» и фамилии немецких топ-моделей, но В МОЛОТКАХ, ОТВЕРТКАХ, СВЕРЛАХ И ПРОЧИХ ПОДОБНЫХ ПРЕДМЕТАХ НЕ РАЗБИРАЮСЬ АБСОЛЮТНО!

Однако такие мелочи меня не останавливают. Миг — и я уже растягиваюсь возле протекающей батареи с какой-нибудь жуткого вида железякой в руке.

Моя жена, благослови ее Господь, изумительно терпелива: она не открывает «Желтых страниц», пока я не признаю поражение или же пока мои действия не станут опасны для жизни. Тогда, и только тогда я отправляюсь к телефону и зову на помощь. Повесив трубку, я начинаю чертыхаться и проклинать нашу систему образования. Диплом по английской литературе — это замечательно, но какой с него прок, когда батарея течет?

Перед мысленным взором моим разворачивается пленительная картина. В субботу утром (непременно в субботу — за работу в выходные платят вдвое больше) в доме у нас раздается звонок. Кто звонит? Разумеется, тот самый Мастер. На заднем плане слышатся всхлипывания его жены. «Только вы можете меня спасти! — восклицает он. — Скорее, пожалуйста, скорее объясните мне, что символизируют ведьмы в «Макбете»?!»

Увы, этой мечте не суждено сбыться. Является Мастер, мой вековечный враг. В отчаянной попытке самоутверждения я торчу у него за спиной и делаю вид, что все его манипуляции мне понятны. Вот, кажется, все позади — но нет, еще не кончены мои мучения: жена предлагает ему чашечку чая с печеньем. Мастер сообщает, что я своими трудами только хуже сделал, получает за десять минут работы целое состояние, а под конец с этакой иезуитской ухмылочкой добавляет: «Дело-то плевое, приятель, мог бы и сам справиться!»

Пожалуйста

Последний день работы в «Крутой девчонке». За две недели, проведенные здесь, я сделался другим человеком. Выучил имена всех до единого «Backstreet Boys». Услышав по радио сэмпл музыкальной темы из известного телефильма, больше не скрежещу зубами и не заношу кулак над ни в чем не повинным приемником: за эти четырнадцать дней мне пришлось прослушать и отрецензировать немало синглов, и теперь я знаю, что бывает музыка гораздо, гораздо хуже. В перипетии сериала «Бухта Доусона»[1] я погрузился так глубоко, что даже самому интересно, найдут ли Доусон и Джоуи путь друг к другу. Я словно переживаю вторую молодость, и это прекрасно: но все хорошо в меру, и торчать в «Крутой девчонке» всю жизнь я, разумеется, не собираюсь. Пять дней назад Гэри Робсон из «Селектора» — нечто среднее между «Роллинг стоун» и «Музыкальным обозрением» — предложил мне место заместителя редактора. Но я еще не ответил согласием: зарплата у них куда меньше, чем была у меня в «ГЗ», а продажи падают, и очень возможно, что к концу года «Селектор» постигнет судьба моего предыдущего пристанища.

Около полудня получаю мейл от Дженни: она просит зайти к ней поболтать. Очень вовремя. Я как раз организую фотосессию и интервью с популярной девчачьей группой. Девушки и фотограф никак не могут друг с другом состыковаться, у меня уже голова кругом идет, и разговор с Дженни станет для меня вожделенным глотком свежего воздуха.

Кабинет Дженни — настоящая пещера сокровищ для тинейджера. Одна стена полностью оклеена обложками номеров «Крутой девчонки» начиная с 1994 года. Вдоль соседней стены — книжные полки с американскими подростковыми и развлекательными журналами, а напротив письменного стола, боком к стене, стоит огромный шкаф, битком набитый всякими сокровищами. Чего тут только нет: футболки с портретами кумиров, свитера с логотипами популярных фирм, компакт-диски, подростковая косметика — словом, все, что только можно получить в подарок от рекламодателей.

— Удивительно, Джен, сколько у тебя тут всякого барахла, — замечаю я, присаживаясь и указывая на шкаф.

— Жалко выбрасывать, — отвечает она. — Немало подростков полжизни бы отдали, лишь бы заполучить что-нибудь подобное. Но Трев говорит, что у себя в доме «этой пакости» не потерпит. — Она смеется. — Приглядел себе что-нибудь? Выбирай!

— Возьму-ка, пожалуй, вот это. — И я достаю с полки, из-за журналов, толстенную книгу в яркой обложке — литературный пересказ «Бухты Доусона». — Будет что полистать в туалете. Так зачем я тебе понадобился?

— Помнишь, я уже просила тебя о паре одолжений? Так вот, хочу попросить еще об одном.

— Выкладывай.

— Ты, конечно, уже читал наш журнал и видел колонки добрых советов…

— Раздел «Откровенный разговор»? Четыре страницы жалоб на парней, прыщи, месячные и снова на парней? Конечно, видел.

— Будешь смеяться, но это самый популярный раздел в журнале.

— И?..

— Видишь ли, мне хотелось бы внести в него кое-какие изменения. Я собираюсь распрощаться с Адамом Картером, ведущим колонки «Спросите Адама».

— Как, не будет больше Адама? Я потрясен.

— Боюсь, он тем более не обрадуется. Но он мне с самого начала не нравился — слишком уж заискивает перед аудиторией.

— А как он вообще здесь оказался?

— Я унаследовала его от предыдущего редактора. И до сих пор руки не доходили его сменить. Но вчера за обедом я обсудила проблему с шефом, и оба мы согласились, что в «Откровенный разговор» пора вдохнуть новую жизнь. Нам нужен новый подход. Нечто молодое, свежее, энергичное — одним словом, это должен быть полный отпад.

Я невольно прыскаю. Редакция подросткового журнала — единственное место, где взрослые способны с совершенно серьезными лицами употреблять словечки вроде «полный отпад».

— И кто же, по-твоему, способен обеспечить «полный отпад»?

— Ты, — отвечает она, указывая на меня. — Ты идеально подходишь для этой работы. Молодой, красивый, крутой… Да наши девчонки без ума от тебя будут!

Я в ответ могу только захохотать. И хохочу, не в силах остановиться.

— Смеешься, значит, над моей бедой? — укоризненно качает головой Дженни. — Я не прошу тебя соглашаться сразу — просто подумай. Всякие «технические проблемы» — менструации, беременность и тому подобное, — конечно, останутся в ведении «доктора Лиз». А разговаривать с девочками за жизнь будешь ты. Да, еще я хочу расширить «Откровенный разговор» — отдать ему шесть страниц вместо четырех.

— Нет, Джен. Спасибо тебе огромное — но ты же знаешь, для меня это чисто временная работа. Пока ничего другого не подвернулось.

— Но тебе пока что ничего не подвернулось, верно?

— Честно говоря, нет. Мне предложили место в «Селекторе», но…

— Ты боишься, что он закроется, как и «Громкий звук».

— Откуда ты знаешь?

Вместо ответа она игриво подмигивает. Терпеть не могу эту ее привычку.

— Иззи тебе рассказала, — соображаю я.

— Ну, я ее просто спросила, какая сейчас у тебя ситуация… Послушай, Дейв: пожалуйста, возьмись за эту работу. Ведь не только я думаю, что у тебя все получится. Фрэн еще давным-давно на совещании говорила, что у тебя классно получается давать советы. Сказала, ты ей что-то подсказал насчет того, как обращаться с ее приятелем, и твой совет помог.

Это верно. В пятницу на прошлой неделе Фрэн явилась на работу в слезах. Они с Линденом крупно поругались, и он объявил, что не хочет больше ее видеть. Фрэн не знала, что делать. Звонить и извиняться? Но почему-то всегда получалось так, что обижал ее он, а просить прощения приходилось ей… Я предложил пари на десять фунтов, что, если она никуда звонить не будет, а вечером выберется с друзьями в город и повеселится как следует, то не позднее десяти вечера на ее автоответчике появится сообщение от Линдена — с извинениями. В половине девятого, когда мы с Иззи сидели перед телевизором, Фрэн позвонила мне на мобильник. Ее приятель Линден, который никогда в жизни никого ни о чем не просил, теперь едва ли не на коленях умолял ее с ним не рвать! До сих пор Фрэн в их отношениях была ведомой, но теперь почувствовала себя на коне. «Спасибо, Дейв, — кричала она в трубку, — не знаю, что бы я без тебя делала! Ты просто гений!»

— На твоем месте я бы не принимал всерьез мнения Фрэн. У нее еще ветер в голове гуляет.

— Послушай, Дейв, — вкрадчиво начинает Дженни, — неужели тебе не надоело писать о музыке? Превозносить до небес то одну, то другую группу только для того, чтобы месяц спустя втоптать ее в грязь? Зарплата у нас очень приличная, а работы не так уж много. Тебе даже не придется ходить каждый день в офис. Сможешь работать в двух местах сразу. Ну, что скажешь?

— О какой сумме мы говорим?

Она записывает на листке из блокнота несколько цифр и придвигает ко мне через стол.

— Неплохо, — говорю я, взглянув на листок. — Полагаю, ты учитываешь, что никакого психологического образования у меня нет.

— И не нужно. Мне нравится то, что ты пишешь для нас и для Иззи, а Фрэн от тебя просто в восторге. Главное, что когда-то ты был мальчиком-подростком и знаешь, что это такое. Это все, что нужно нашим читательницам — человек, который сможет им растолковать, что на уме у парней и почему они ведут себя так, а не иначе. Девочки не понимают, что движет мальчиками. Ты станешь для нашей аудитории кем-то вроде старшего брата, который растолковывает сестренкам сложности жизни.

— Дашь мне время на размышления?

— Не дам. Тина, моя заместительница, мечтает отдать это место своему приятелю: он работает на втором этаже, в том мужском журнале, у которого на обложках одни полуголые телезвезды. Я обещала дать ей ответ к концу дня. Дейв, пожалуйста, не отдавай наших девочек на растерзание этому типу! И меня тоже! Я этого не вынесу! Он просто кретин! Красивый, как картинка, сексуальный, как не знаю кто, но тем не менее редкостный кретин. Дейв, у тебя это получится в тысячу раз лучше! Ну, что скажешь? Я мысленно озираю свой жизненный путь за последние несколько месяцев. Потеря работы в «Громком звуке». Колонка в глянцевом женском журнале. Пара случайных заметок о рок-концертах для газет. Статья для подросткового журнальчика, а затем — временная работа в той же самой макулатуре для подростков… Кажется, это голос судьбы. Что пытается сказать мне судьба, я не знаю, но с изумлением слышу свой собственный голос, отвечающий Дженни: «Согласен».

— Фантастика! — восклицает Дженни. — Итак, ты официально принят на должность Дейва Хардинга, Доктора Разбитых Сердец.

— Доктора… чего-чего?

— Разбитых Сердец. Мы это название всей командой придумывали. Вот увидишь, у тебя все получится!

— А как же музыкальные обзоры, интервью со знаменитостями? Их-то кто делать будет?

— Хороший вопрос, — отвечает Дженни и подмигивает. — Я тут как раз подумала: может быть, пока не найдем постоянного автора, ты и этот раздел оставишь за собой?

Улыбка

— Поздравляю! — говорит Фрэн, когда я возвращаюсь на свое место.

— Это ты во всем виновата! — ворчу я.

Фрэн просто сияет от гордости.

— Из тебя выйдет классный консультант по любовным делам! Гораздо лучше, чем из Адама — ведь этот Адам, между нами, просто старый зануда. — Она хлопает меня по плечу. — Молодчина! Первым делом тебе надо сфотографироваться для колонки. Главное — пошире улыбаться.

— Это еще зачем?

— Зачем фотография? Раз уж хочешь стать для наших девочек лучшим другом, они должны знать, как ты выглядишь. — Она демонстрирует мне свой снимок с широкой озорной улыбкой. — Это я прошлым летом сфотографировалась. Выгляжу, как будто мне лет двенадцать, правда? — Она хихикает. — Конечно, над твоей физиономией придется поработать…

— Сдается мне, ты хочешь меня оскорбить?

— Что ты, что ты! Так всегда бывает. Дейзи рассказывала, когда Адама фотографировали для колонки, восемь катушек пленки отсняли, пока не получился кадр, где он не был похож на маньяка-убийцу. Хотели даже пустить с колонкой чей-нибудь чужой снимок, но Адам не согласился. Сказал, это разрушит его индивидуальность.

— Сколько трудов из-за одной фотографии!

— Да не волнуйся так. Главное, не вздумай корчить суровую физиономию. Крутых парней даже взрослые женщины побаиваются, а четырнадцатилетние девочки — тем более. Думаешь, почему девочки-подростки так тащатся от мальчиковых поп-групп? Потому что парни, которые там поют, не страшные. Щеки у них гладенькие, мордочки смазливые, — словом, выглядят они ровесниками своих фанаток. Так что не удивляйся, если фотограф тебя сильно омолодит.

— Признайся честно, тебе все это нравится?

— Еще как! — с восторгом отвечает Фрэн. — Сам подумай: суровый музыкальный критик, крутейший из крутых, спускается с заоблачных высот, чтобы поделиться крупицами своей мудрости с девчонками от тринадцати до шестнадцати! Ты в жизни видел что-нибудь смешнее? Лично я — ничего.

Доктор

— Доктор Разбитых Сердец! — повторяет Иззи, когда я звоню ей после обеда и сообщаю новости. — Не верю! Просто быть такого не может!

— Честное слово, — отвечаю я. — Это Дженни придумала. По ее мнению, назвать меня просто «Дорогой Дейв» — это не отпад. Или, может, отпад, но не полный.

— А «Доктор Разбитых Сердец» — это, значит, полный?

— Видимо, да.

— Снимаю шляпу перед Джен. Одного не понимаю — как ей удалось тебя уломать? Когда она поделилась своим планом со мной, я сказала, что ты ни за какие коврижки на это не пойдешь. Даже ради дружбы. И вот пожалуйста — заделался психотерапевтом для истеричных девиц! Знаешь, надо бы тебе почитать что-нибудь по популярной психологии. Хочешь, стащу с работы пару книжек Опры?

— Хм… ну может быть. Вообще-то я предполагаю действовать по наитию.

— Например?

— Там разберемся.

Иззи прыскает.

— Ладно, — говорит она, — сажусь на телефон и начинаю обзванивать всю нашу компанию. Такое событие надо отпраздновать. Не каждый день твой муж становится Доктором Разбитых Сердец!

Пицца

Мы вшестером — Тревор, Дженни, Стелла, Ли, Иззи и я — сидим в переполненной «Экспресс-пицце» в Сохо. Сидим уже минут пятнадцать, но так ничего и не заказали — вся наша компания с головой ушла в обсуждение моего нового места работы.

— Дейв, — говорит Тревор проникновенно, — ты сам-то понимаешь, что давать советы школьницам на страницах журнала для подростков — это не совсем то, чем должен заниматься нормальный взрослый мужик?

— Менее подходящего для тебя места я бы и специально придумать не смогла, — замечает Стелла, — даже если бы очень постаралась.

Все задумываются.

— Может быть, «Ежемесячник яхтсмена»? — предлагает Иззи. — Насколько мне известно, к морю Дейв никогда даже близко не подходил.

— Ну нет! — возражает ей Тревор. — Яхты входят в разряд вещей, которыми всякий мужик просто обязан интересоваться. А если и не интересуется, ему легко притвориться. Это все равно как гольф, или автомобили, или мотоциклы…

— И вообще любая техника — компьютеры, видеокамеры и так далее, — прибавляет Ли.

— Короче говоря, яхты — это тема для настоящего мужчины, — подводит итог Тревор.

— Да хватит вам! — говорит Дженни. — У Дейва все получится. Не сомневаюсь, советчик из него выйдет что надо! Помню, как он ходил к нам, когда мы со Стеллой и Иззи жили в Ист-Финчли: мы рассказывали ему о своей личной жизни, а у него всегда был наготове какой-нибудь хороший совет!

— Верно, — соглашается Стелла. — Вы замечали, с парнем подруги всегда ведешь себя, как со старшим братом — спрашиваешь совета и всякое такое?

Это верно. Только что-то не припомню, чтобы я раздавал советы направо и налево. Девочки по большей части говорили, я по большей части слушал. Ну, иногда вставишь что-нибудь, когда видишь, что от тебя ждут ответа… Честно говоря, я в этих беседах никакой психотерапевтической подоплеки не видел. Просто развлекал соседок своей девушки разговорами в ожидании, пока она оденется и выйдет.

— Вы о Дейве говорите, словно о каком-то гаремном евнухе! — возмущается Тревор. — И вообще, когда Дженни его спросила, стоит ли со мной встречаться, знаете, что он ответил? Что со мной надо быть поосторожнее! А еще друг называется!

— Трев, дружище, я имел в виду, что с тобой танцевать не стоит, все ноги ей отдавишь! — смеясь, поясняю я.

— Ладно, отставить препирательства, — командует Дженни. — Дейв, ты готов?

— К чему?

— К первому выходу на сцену!

Девичьи страдания

Предусмотрительная Дженни притащила с собой в ресторан целую кипу писем «Адаму». И теперь я, словно призер телевизионных игр, популярных в дни моей молодости, сую руку в сумку, шарю вслепую и выуживаю оттуда письмо.

Адрес «Крутой девчонки» надписан чернилами цвета серебристый металлик на пастельно-зеленом конвертике. Само письмо написано на желтом фигурном листочке в форме собаки. Я читаю его вслух:

Дорогой Адам!

Мне пятнадцать лет. У меня большая проблема, пожалуйста, подскажите, что делать. С самого начала четверти мне очень нравится один парень по имени Питер, и, по-моему, я ему тоже. Но дело в том, что этот Питер встречается с моей лучшей подругой Лиз. Он живет через два дома от меня и, когда мы идем из школы, сначала провожает домой ее, а потом меня. Он ужасно милый, и у меня это серьезно. Мне кажется, он чувствует то же самое, но я не уверена. Что мне делать? Что ему сказать? Стоит ли рисковать нашей дружбой с Лиз?

Ваша

фанатка Паффа Дэдди.

Бристоль.

— Твоя первая реакция? — интересуется Стелла.

— Изумление, — отвечаю я. — Почему она подписалась «фанатка Паффа Дэдди»?

— Потому что любит Паффа Дэдди! — отвечает Иззи, закатывая глаза.

— Э-э… и какое это имеет отношение к делу?

— Дейв, ты что-то сегодня туго соображаешь, — вздыхает Иззи. — Она подписалась «фанатка Паффа Дэдди», потому что не хочет, чтобы ее узнали. А если вообще не подписываться, то при публикации в конце письма поставят «Без подписи» — звучит не очень-то красиво. Что тут непонятного?

— Ладно, ладно, — бормочу я и снова уставляюсь в письмо. — Значит, она влюбилась в приятеля своей лучшей подруги. И теперь хочет знать, отвечает ли он ей взаимностью и что делать дальше.

— Отлично, — подбадривает меня Дженни. — Что ответишь?

— Ну что тут ответить? Ничего хорошего не отвечу. Не дело это — отбивать парня у подруги. Ничего, кроме неприятностей, из этого не выйдет.

— А еще?

— Еще… ну, может быть, этот парень вовсе в нее и не влюблен.

— Точно, — встревает Тревор. — Об этом обязательно надо написать. Тебе-то самому как показалось, влюблен он или нет?

— Трудно сказать.

— Мне кажется, он к ней просто по-дружески относится, — замечает Стелла.

— Нет, — твердо говорю я вдруг. — Он тоже в нее влюблен. Иначе не стал бы провожать ее домой. Я сам когда-то был подростком и хорошо помню: в этом возрасте ты готов скорее умереть, чем показаться друзьям рядом с девушкой, которая тебе не нравится. — В поисках поддержки я оглядываюсь на Тревора и Ли. — Я прав, или… или я прав?

Оба кивают, широко улыбаясь.

— Какая мелочность! — восклицает Иззи.

— А ты чего хочешь от пятнадцатилетних мальчишек? — отвечает Ли.

— Вот этого лучше не писать!

— Знаешь, мне это начинает нравиться. Давай-ка почитаем еще.

Я снова лезу в сумку: маленький белый конвертик, почерк детский, неустоявшийся, но, несомненно, мужской.

Уважаемый Адам!

Хочу спросить у Вас совета. Мне тринадцать лет, я мальчик и обычно не читаю девчачьи журналы, но Ваш случайно увидел у сестры, и мне понравилось. Дело вот в чем: мне очень нравится одна девочка из нашего класса, ее зовут Чармейн. И я ей тоже очень нравлюсь. Проблема в том, что у меня никогда еще не было девушки, а у нее уже три мальчика было. И я очень боюсь сделать какую-нибудь глупость, я ведь даже не целовался ни разу. Напишите, пожалуйста, как правильно целоваться. Куда девать руки? Я слышал, некоторые девчонки любят целоваться языком, а некоторые нет — как узнать, что любит Чармейн? Помогите мне, пожалуйста.

С уважением

болельщик «Манчестер юнайтед», Эссекс.

— Какой милый мальчик! — воркует Дженни. — Дай взглянуть!

Я отдаю ей письмо, и она внимательно в него вчитывается.

— Ну почему не все вы такие? — стонет она, бросая на Тревора полный упрека взгляд. — Почему на одного такого вот милого, вежливого, деликатного приходится девять настырных грубиянов?

— Ты о подростках или о мужчинах вообще? — уточняет Ли.

— Все вы такие! — вставляет Стелла. — У этого мальчугана всем вам стоило бы поучиться! Дейв, непременно опубликуй его письмо в первой же колонке. Представляю, сколько девчонок захочет дать ему совет насчет поцелуев — а может, и поучить на практике! Да что там, я сама бы не отказалась, будь я лет на десять моложе! Дейв, что ты ему ответишь?

— О поцелуях?

— О чем же еще!

— Честно говоря, не припомню, чтобы для меня это было проблемой.

— Быть такого не может! — убежденно говорит Иззи. — Каждый из нас когда-то целовался в первый раз. Ну-ка, припомни: когда, с кем?

Я мучительно задумываюсь. Все словно в тумане. День рождения… четырнадцать лет… все началось с игры в «бутылочку»… темная комната… чужой напористый язык со вкусом газировки и смородинного пирога…

— В четырнадцать лет с Амандой Реддингтон, — признаюсь я. — Толстуха в огромных очках. Врасплох меня застала.

— Она тебе нравилась? — интересуется Ли.

— Да, в общем, нет, — отвечаю я.

— Зачем же целовался? — спрашивает Дженни.

— Она предложила, — объясняю я. — Мне показалось, что неудобно отказываться.

— Что ты в то время знал о поцелуях? — возвращается к нашей теме Иззи.

— Ничего.

— И чему этот первый поцелуй тебя научил? — наседает Стелла.

— Не оставаться наедине с Амандой Реддингтон.

— Так что же ты посоветуешь этому бедолаге? — Иззи тыкает пальцем в письмо.

— Лучше всего целоваться, как в кино. Медленно приближаешь губы к ее губам. Глаза закрыты, голова слегка склонена набок, чтобы не стукнуться носами. Можно держать ее за руки. И ни в коем случае не совать язык куда не надо — по крайней мере, в первые десять минут. Разве только она сама покажет, что ей это приятно.

— А как насчет смазки? — спрашивает Стелла.

— Какой еще смазки?

— Дейв, я тоже когда-то была подростком, и собственный опыт мне подсказывает, что у парней обычно большие проблемы со смазкой. Губы у них или такие сухие, словно целуешься с наждачной бумагой, или такие слюнявые, что хочется сплюнуть. А самое ужасное — и, поверь, со мной такое случалось не раз, — когда они после поцелуя вытирают губы рукавом!

— Ой, гадость какая! — визжит Дженни.

— А мне всегда казалось, что это очень сексуально, — замечаю я. — Иззи, когда мы с ней только начали встречаться, этот жест просто обожала.

— Не верьте ему! — задыхаясь от смеха, вопит Иззи. — Все врет, все врет! Это не со мной было!

— Так что же, мне все это и написать? — спрашиваю я у Дженни.

— Естественно, — отвечает она. — Видишь, не так уж это легко, как ты думал. Давай прочтем еще одно письмо и будем ужинать, а то я умираю от голода!

Последнее на сегодня письмо заключено в плотный коричневый конверт, адресованный в Британскую газовую компанию. Прежний адрес зачеркнут, и поверх него толстым черным фломастером приписан адрес «Крутой девчонки». Я выкладываю письмо на стол, чтобы все полюбовались.

— Выглядит устрашающе, — замечает Иззи.

— Действительно, — соглашается Тревор.

Из конверта я извлекаю письмо, написанное на тетрадном листочке в клеточку.

Дорогой Адам!

Мне одиннадцать лет. Я люблю мальчиков. Я очень хочу в кого-нибудь влюбиться. Все мои подруги думают, что я помешалась на мальчиках. Напишите, что мне делать? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, помогите! Я В ОТЧАЯНИИ!

Отчаянная читательница «Крутой девчонки»

Лестер.

— Одиннадцать лет, — с видом знатока говорит Дженни. — Это все объясняет.

— То есть?

— Подросток мечтает поскорее стать взрослым, а человек лет одиннадцати-двенадцати — поскорее стать подростком. Девочка читает журнал и завидует: подростковые страдания по мальчикам кажутся ей безумно интересными и романтичными. Как говорится, если у тебя нет проблем, надо их выдумать!

В этот момент к нашему столу с решительным видом подходит официантка. Мы заказываем шесть бокалов пива. Когда пиво приносят, Дженни берет свой бокал, встает и объявляет на весь ресторан, что хочет выпить за грядущий успех «Дейва Хардинга, лучшего Доктора Разбитых Сердец на всей планете»!

Все встают и награждают меня аплодисментами.

Почта

— Кто тут у вас Дейв Хардинг? — интересуется курьер, словно не замечая, что в офисе, кроме меня, и мужчин-то нет.

Четыре часа следующего дня. Весь день я как на иголках — жду новых писем для «Адама». Мне не терпится взяться за работу: снова и снова я звоню в почтовый отдел — и снова и снова слышу, что почту принесут «минут через двадцать».

После пятого звонка Фрэн объясняет мне, что «минут двадцать» — для курьеров понятие растяжимое, оно может включать в себя и полчаса, и целый день, в зависимости от того, что показывают по переносному телевизору.

Курьер скидывает у моих ног три здоровенных полиэтиленовых мешка с почтой и удаляется, не сказав ни слова.

— Может, у него дома неприятности? — интересуюсь я, пока Фрэн помогает мне развязывать мешки. — Или я его чем-то обидел?

— Только тем, что заставил работать, — поморщившись, объясняет она. — Курьеры этого страшно не любят. Когда эти ребята курят на крыльце, милее людей не найти — но на рабочем месте и в рабочее время…

Фрэн долго борется с веревкой, перетягивающей мешок, и в конце концов, пока я безуспешно пытаюсь разыскать ножницы, просто перекусывает ее зубами.

— Вот и готово, — говорит она и садится на свое место, оставив меня наедине с сотнями страниц, полных любви, ненависти к себе, самоуничижения и самокопания.

Никогда бы не подумал, что у девочек-подростков такой сложный внутренний мир.

Часть третья

Я привык жить как Робинзон Крузо, — на необитаемом острове среди восьми миллионов лондонцев. Но однажды увидел след на песке — это была ты. Замечательная все-таки вещь ужин на двоих.

Бакстер, в фильме Билли Уайлдера «Квартира»

(Январь — февраль 2001 года)

Лифт

На улице льет как из ведра. Я стою в холле, дожидаясь лифта: одежда моя промокла насквозь, и кажется, словно от нее поднимаются клубы пара.

Мой дебютный номер «Крутой девчонки» уже две недели как лежит в магазинах. Я своим дебютом горжусь — если не считать фотографии над колонкой. Фото меня просто убило. Как и обещала Фрэн, журнальный фотограф изобразил меня этаким чуть постаревшим «сладеньким мальчиком» из модной поп-команды. Иззи, увидев эту фотку, целый день мне жить не давала. Я несколько раз жму на кнопку, и наконец один из лифтов начинает спуск. Рядом появляется Фрэн.

— С добрым утром! — бодро говорит она.

— Привет, — отвечаю я. — Что поделывала на выходных?

— В основном сидела дома и собачилась с Линденом.

— О чем?

— Обо всем.

— Ну а с чего началось-то?

Она вяло улыбается.

— Наверно, с того, что в пятницу вечером я вошла к нему в прихожую и открыла рот, чтобы сказать «здравствуй».

— Я тебе и раньше говорил, — замечаю я, — и могу еще раз повторить: этот твой Линден — никчемный тип, и ты попусту тратишь на него время.

— Знаю, — отвечает Фрэн, когда перед нами раскрываются двери лифта. — Но мне нравится. Может, он и никчемный, но такой сексуальный!

Я собираюсь ответить, как вдруг замечаю, что мы уже не одни. Слева от нас становятся две женщины, явно из «Stilissimo» — безупречные костюмы, безупречная прическа, безупречный макияж, а справа — молодой парень в куртке и джинсах, лицо которого кажется мне смутно знакомым. В следующий миг я его узнаю — и тут же понимаю, что и он меня узнал.

— Дейв Хардинг! — восклицает он, когда мы входим в лифт.

Я вежливо улыбаюсь. Да-да, вспомнил: этот парень с год назад работал в «Громком звуке» стажером, но в штат так и не попал. Мне хочется провалиться сквозь землю.

— Я так и подумал, что это ты, — сообщает он. — Как жизнь?

— Помаленьку, — коротко отвечаю я. — Ты-то как?

— Знаешь, прекрасно! Одна забота — как все успеть. Работаю ди-джеем в двух барах в Сохо, записываю альбомы с тремя андерграундными группами, а главное — работаю в «Метросаунде». Здесь, на последнем этаже. Вот, недавно начал большие статьи писать.

— Поздравляю, — отвечаю я тоном, не грешащим излишней искренностью. — Должно быть, очень приятно, когда ты настолько востребован.

— Слышал о том, что случилось с «Громким звуком», — говорит он. — Жаль, хороший был журнал — для своего времени.

— Спасибо, — отвечаю я, прекрасно понимая, что мне нанесли едва завуалированное оскорбление. Краем глаза замечаю, что Фрэн нетерпеливо ждет, когда же ее представят. — Это Фрэн, моя коллега, — неохотно сообщаю я. — Фрэн, это…

— Стив Джексон, — прерывает он меня и тут же поправляется: — Для друзей — Стиви Джи. Этим все сказано.

— Привет, — радостно говорит Фрэн. — А я вас уже здесь видела.

Он улыбается во весь рот:

— Я вас тоже заметил.

Я вздыхаю. Плевать мне, с кем флиртует Фрэн, но зачем она этим занимается на глазах у целой толпы посторонних?

— Вы где работаете? — спрашивает он у Фрэн.

— В «Крутой девчонке», — отвечает она. — Пишу.

— Забавно, наверно, работать в таком месте.

— Это уж точно! — отвечает она и лыбится, как идиотка.

— Дейв, а ты сейчас чем занимаешься?

— Да так, всем понемногу.

— Дейв у нас в «Крутой девчонке» дает девочкам полезные советы, — радостно сообщает Фрэн. — Про жизнь и про любовь!

Воцаряется долгое неловкое молчание.

Стиви Джи взирает на меня с изумлением.

— Ты что же, бросил музыку? — интересуется он.

— Не бросил, — отвечаю я. — Просто решил сделать перерыв.

— У Дейва здорово получается, — сообщает Фрэн, видимо желая исправить свою ошибку. — Скоро вся наша редакция начнет к нему ходить за консультациями!

Оба смеются: мне не остается ничего, кроме как к ним присоединиться. По счастью, мучения мои продлятся недолго — нам выходить на третьем этаже.

— Очень рад был с вами познакомиться, — галантно замечает Стиви Джи, когда мы с Фрэн выходим.

— Еще увидимся! — машет рукой Фрэн.

— Непременно, — отвечает он.

Двери начинают закрываться за нами, и в этот миг Стиви Джи бросает:

— Дейв, если тебе и вправду нужна работа, позвони мне как-нибудь на днях, поделись своими идеями. Я посмотрю, что смогу для тебя сделать.

Ответить я не успеваю — дверь закрывается.

— Какой лапочка! — воркует Фрэн. — Я давно уже мечтала с ним заговорить, только предлога не было! Ах, какой красавчик!

— Не знаю, что ты в нем нашла, — рявкаю я. — Ты слышала, что он сказал? Черт побери, этот тип был у нас стажером! Варил мне кофе, вскрывал для меня почту — а теперь говорит: «Позвони как-нибудь на днях, я посмотрю, что смогу сделать…» Вот сукин сын!

Но Фрэн мои страдания только забавляют: она подхватывает меня под руку и втаскивает в офис «Крутой девчонки».

Пачка

Полдень. Я на рабочем месте. Дженни с утра бегает по переговорам, а Фрэн отчалила на фотосъемку для конкурса красоты среди читательниц — превращать стайку девчонок в подобие их обожаемых поп-звезд. Работы мне хватит до вечера: рецензии на новые альбомы, телефонное интервью с лидером новой ирландской группы… Я решаю глотнуть свежего воздуха и пододвигаю к себе пачку писем, адресованных «Доктору Разбитых Сердец».

Работаю я всего две недели, но, если верить Фрэн, получил уже столько почты, сколько бедняге Адаму и не снилось. Взяв из стопки первый конверт, открываю и погружаюсь в мир девичьих страданий:

Дорогой Доктор Дейв!

Объясните, пожалуйста, почему, если есть две девушки, и у одной большая грудь, но ума не больше, чему промокашки, а у другой с мозгами все в порядке, но грудь маленькая, парень обязательно выбирает дуру с большими сиськами? Я вот почему спрашиваю: мне этот парень очень нравится, и я ясно вижу, что и сама ему нравлюсь, и вдруг он мне заявляет, что со мной хочет просто дружить, а гулять будет с одной девчонкой, у которой здоровенные сиськи и ухмылка, как у гиены.

Фанатка Джанет Джексон (14), Абердин.

Дорогой Доктор Разбитых Сердец!

Папа застал нас с моим другом, когда мы лежали на диване и целовались, и страшно разозлился. Все из-за того, что он не знал, что мы влюблены, и думал, мы просто дружим. А теперь он совсем взбесился: говорит, что «в обозримом будущем» я из дому не выйду, и даже запрещает говорить по телефону. И говорит, чтобы я не смела больше встречаться с этим парнем. Я не знаю, что делать, просто с ума схожу. Как ему объяснить, что мы ничего дурного не делаем?

В отчаянии

фанатка «Бухты Доусона» (16), Челтнем.

Уважаемый Доктор Дейв!

Когда мы вдвоем, мой приятель ужасно милый, но на людях ведет себя, словно я невидимка. Почти со мной не разговаривает, не хочет даже за руку держать! Все мои подруги возмущаются и говорят, что его давно пора бросить — но я-то знаю, что, когда мы одни, он совсем другой! Объясните, пожалуйста, почему он так себя ведет и что мне делать?

15, Ливерпуль.

Остальные письма я только пролистываю. Синие, красные, зеленые чернила, черные и цветные фломастеры. Одно даже написано светящимися чернилами на черной бумаге. Тематика самая разная — от безответной любви до техники избавления от надоедливого ухажера, от держания за руки до поцелуев взасос. Прочту-ка напоследок еще одно — и за работу. Я выбираю яркий желтый конвертик. В нем — две фотографии и три голубеньких листка, исписанных старательным почерком примерной ученицы.

Здравствуйте, Дейв.

Две недели назад я увидела в журнале Вашу колонку и сразу решила Вам написать. Точнее, написать Вам я мечтала еще тогда, когда совсем Вас не знала — сейчас объясню почему. Вас, наверно, это удивит, но мне кажется… нет, даже не кажется — я уверена, что в свое время Вы знали мою маму. Ее зовут Кейтлин О'Коннелл. Вы познакомились с ней 11 августа 1987 года в ночном клубе на острове Корфу, в местечке Беницы, и провели с ней ночь. Мама говорит, если бы все сложилось иначе (то есть если бы Вы тоже жили в Дублине или она в Лондоне), может быть, вы продолжали бы встречаться после каникул и у вас бы что-то получилось. А так Вы уехали на следующий день и уже никогда больше с ней не виделись.

Но Вы не знаете, что после этого мама забеременела и родила меня. Меня зовут Никола О'Коннелл, мне тринадцать лет (через четыре месяца будет четырнадцать). Если Вы посчитаете, то сами увидите, что Вы мой папа, а я Ваша дочь.

Когда я увидела Ваше фото в «Крутой девчонке», то просто глазам своим не поверила. Сначала подумала, что я свихнулась. Дело в том, что у мамы осталась Ваша фотография. Конечно, за эти годы Вы сильно изменились, но я Вас узнала — это не так уж сложно, когда каждый день, стоя перед зеркалом, пытаешься себе представить, что за человек твой отец и чем ты на него похожа.

Я еще никому про Вас не говорила, даже маме. И наверно, не скажу, потому что она расстроится. Но мне очень хотелось бы с Вами встретиться. Только один раз. Живем мы теперь в Лондоне, в Вуд-Грине, так что это легко устроить.

Прилагаю Вашу фотографию, которая осталась у мамы, и свою, снятую на Рождество. На обороте я написала номер своего мобильного телефона. Пожалуйста, позвоните мне, если сможете. Пожалуйста.

Искренне Ваша

Никола О'Коннелл.

P.S. Только, пожалуйста, не звоните днем, когда у меня уроки, потому что в школе нас заставляют мобильники выключать.

Шок

Перечитываю еще раз. И еще. Все то же. Оглядываюсь кругом, чтобы увериться, что не сплю. Лайза, менеджер по продажам, вставляет в офисный проигрыватель новый компакт. Дейзи, ведущий автор, громко говорит по телефону. Джессика, младший дизайнер, возится с принтером.

Все на своем месте, все заняты делом. Никто не хохочет и не тычет в меня пальцем, восклицая: «Ну что, поверил? Ловко мы тебя разыграли!» Это все по-настоящему.

Я рассматриваю марку на конверте. Отправлено из Лондона. Берусь за фотографии. На одной из них — несомненный восемнадцатилетний я. Если бы не этот снимок — не поверил бы ни на секунду.

Дело в том, что этой фотографии я никогда не видел.

Я снова смотрю на письмо. Письмо, где черным по голубому сказано, что я уже тринадцать лет как отец. Как это может быть? Еще не стихла боль от потери ребенка, так и не родившегося на свет, — и вдруг я узнаю, что все это время где-то на свете живет моя незнакомая дочь?

Ерунда какая-то.

Не бывает такого.

Это не со мной происходит, думаю я. Не со мной, а с тем, кто за это в ответе — тем Дейвом Хардингом, каким я был тринадцать лет назад…

Солнце

Корфу. Август 1987 года. Лето перед поступлением в университет. Весь год я вкалывал на складе продовольственного магазина, чтобы заработать денег на каникулы. В Грецию мы рванули вчетвером — Джейми Эрлз, Ник Смит, Эд Эллис и я. Школьные друзья. Этих каникул мы ждали весь год. Заранее купили путеводитель по острову с описанием всех баров и ночных клубов, чтобы даже в первый вечер не сидеть в отеле. Подружек у нас не было: Джейми, правда, встречался с одной девушкой, но за несколько недель до поездки с ней расстался, чтобы не выделяться из коллектива.

С отвагой четверых восемнадцатилетних мушкетеров, впервые оказавшихся в чужой стране, ничто не сравнится. Скоро у нас образовался постоянный распорядок дня. Просыпались мы около полудня, брели на «завтрак по-английски» в какое-нибудь придорожное кафе, затем устраивались на пляже, жарились на солнышке и глазели на девчонок. Часам к четырем пополудни шли в номер вздремнуть. В восемь ужинали (по большей части гамбургерами) и отправлялись в какой-нибудь бар или ночной клуб, каковых в Беницах было предостаточно. Раньше пяти утра мы в номер не возвращались.

Наш рейтинг у противоположного пола был невысок. Однако каждый вечер, войдя в очередной клуб, мы с регулярностью стойких оловянных солдатиков замирали в углу и принимались пожирать глазами девушек. Время от времени кто-нибудь из нас восклицал: «Смотри, смотри, вон та нам глазки строит!» — и строевым шагом отправлялся к ней — лишь для того, чтобы несколько минут (а то и секунд) спустя возвратиться с позором. Но мы не теряли бодрости, поскольку к такому привыкли: в конце концов, парни, которым девушки сами на шею вешаются, встречаются только в телесериалах.

Однако в последний наш вечер на Корфу случилось чудо. Нам повезло.

Все было именно так, как описано в письме. Мы тусовались в пляжном баре, когда вошла компания из четырех девушек и заказала выпивку. По одежде мы заподозрили в них соотечественниц, но Джейми, отправленный на разведку, выяснил, что они из Ирландии и только что прилетели на Корфу. Итак, в одном углу — четверо парней из южного Лондона, которым завтра на самолет, а в другом — четыре симпатичные ирландочки, мечтающие отпраздновать приезд. Мы, что называется, нашли друг друга. Немедленно завязался разговор: Джейми и Эд болтали с Кейтлин, Ник с Брендой, а я по мере сил своих развлекал Колин, которая мне сразу приглянулась, и ее скучающую подружку Сару-Джейн.

В науке ухаживания мы были не искушены и выпускали стрелы наугад: каждый выбрал девушку, которая была ему по душе, и с трепетом ждал от нее ответного сигнала. Как выяснилось, все до одного промазали. Саре-Джейн понравился Ник, Бренде — Эд, Колин — Джейми, а Кейтлин ни один из нас не приглянулся, так что я оказался четвертым лишним. Не прошло и получаса после «выяснения отношений», как Бренда с Эдом свалили в соседний бар, Колин с Джейми принялись целоваться, ничего и никого вокруг не замечая, а Ник и Сара-Джейн уединились в темном уголке бара, откуда слышался только смех и визг.

Постепенно бар наполнился народом: ди-джей начал запускать один за другим модные хиты, и парочки потянулись к танцполу. Весь мир танцевал и веселился — все, кроме меня и этой фантастически красивой девушки. Где-то с полчаса мы с Кейтлин молчали и глядели в сторону, в пол, в свои пустые бокалы — куда угодно, только не друг на друга. Наконец она пожала плечами, словно пришла к решению.

— Ладно, — произнесла она с певучим ирландским акцентом, который я готов был слушать всю ночь. — Я с тобой потанцую. Но больше ничего!

В мягком голосе ее чувствовалась решимость, немало меня смутившая, однако я храбро предложил ей руку и увлек за собой на танцпол.

Модные хиты скоро кончились, и ди-джей принялся ставить все подряд, лишь бы под это можно было подергаться: Мадонну, Майкла Джексона, даже «Аббу» и каких-то солнечных итальянцев. Кейтлин танцевала без устали. Я думал, «Абба» ее доконает (ибо выглядела она очень крутой и современной) — не тут-то было! Хотя всякому в баре было ясно, что танцует она со мной, несколько раз какие-то шустрые типчики пытались оттеснить меня от нее: но каждый раз легким движением, не прерывая танца, она возвращалась ко мне.

Часам к одиннадцати я окончательно понял, что на что-то надеяться глупо, и решил направить стопы к отелю, где ждали меня неупакованные чемоданы.

— Слушай, Кейтлин, я, пожалуй, пойду — сказал я. — Рад был познакомиться.

В первый раз за вечер она улыбнулась мне и ответила:

— Не уходи.

Ни объяснений.

Ни дополнений.

Просто «не уходи».

Я и не ушел.

А потом мы вышли из бара на пляж, сели на песок и стали смотреть, как подступает прилив. И тут, на пляже, Кейтлин словно другим человеком стала. Извинилась за то, что была со мной так неласкова. Объяснила, что вообще не хотела ехать в Грецию — ее подруги уговорили. «Так и знала, что с первого же дня они начнут гоняться за парнями, — сказала она. — А меня это не интересует». Я спросил, что же ее интересует, и она, не задумываясь, ответила: «Музыка». И назвала несколько групп, которые мне очень нравились. Я закивал и назвал несколько своих любимых команд. Первый экзамен мы прошли. Тогда я заговорил еще о нескольких группах — из тех, что большинству людей кажутся невыносимо мрачными и заумными, — и Кейтлин ответила тем же. Второй экзамен позади. Под конец я заговорил о таких группах, названия которых среднему человеку просто ничего не скажут. Кейтлин и здесь не сплоховала. Так мы прошли и третий экзамен. И все переменилось.

Замерзнув, мы отправились к ней в номер. Ни ее подруг, ни моих приятелей еще не было, хоть часы и показывали три часа ночи. Мы еще немного поговорили о музыке, а потом — как-то само собой вышло — начали рассказывать друг другу о себе. Ей оказалось семнадцать, жила она в местечке Саттон, на окраине Дублина. Еще сказала, что уже кончила школу и в октябре поступает в Дублинский университет — оказалось, ирландцы учатся на год меньше нас. Я рассказывал ей о лондонской жизни, причем, насколько помню, врал безбожно. Кейтлин слушала, открыв рот: у нее, сказала она, есть в Лондоне родственники, она давно мечтает провести лето у них, да все как-то не выходит.

Она приготовила кофе, и мы вышли на балкон с видом на бассейн. Вдруг Кейтлин достала фотоаппарат и объявила, что хочет меня снять. Я терпеть не могу фотографироваться: согласен, сказал я, но при одном условии — только вдвоем. Мы сели на кровать: одной рукой я обнял ее за талию, другую, с камерой, отвел так далеко, как только мог, и щелкнул. Стоит ли добавлять, что все это время мы хохотали, как безумные? Не помню, как мы начали целоваться. Только что просто разговаривали — и вдруг целуемся. Только совсем по-другому — без обычной спешки, происходящей не столько от любовного пыла, сколько от страха, что девушка передумает. Мы целовались так, словно вся ночь у нас впереди. В сущности, так оно и было.

На следующее утро мы проснулись со странным чувством: нам было хорошо друг с другом, и мы боялись каким-то неловким словом или движением нарушить эту гармонию. О прошлой ночи никто из нас не заговаривал. Кажется, оба мы чувствовали, что эта прекрасная ночь, полная страсти и нежности, утратит всю свою прелесть, если мы попытаемся обратить ее во что-то большее. Вот почему мы не стали обмениваться ни адресами, ни телефонами. Не заговорили даже о том, что, должно быть, прощаемся навсегда. Помню, как, садясь в такси, чтобы вернуться к себе в отель, я вдруг почувствовал себя очень взрослым. Словно наконец-то пересек черту, что отделяет мальчишку от мужчины.

Фото

В сущности, мне даже не нужно спрашивать, в самом ли деле девочка, написавшая письмо, — моя дочь. Тот случай с Кейтлин стал первым, когда я сыграл в репродуктивную рулетку, но не последним. Таких случаев (все — до встречи с Иззи) было немного, и были они нечастыми. Ночевка с девушкой, с которой я познакомился на вечеринке в Ливерпуле. Воссоединение с бывшей подругой в Глазго. Курортный роман в Ибице.

Я этим не горжусь.

Знаю, что вел себя очень глупо.

Но до сих пор это знание меня не останавливало.

Я всматриваюсь в снимок девочки, приславшей письмо. Тугие темно-каштановые кудряшки зачесаны назад и перетянуты голубой лентой. В ушах — крошечные золотые сережки. На ней расстегнутый синий топ с капюшоном, а под ним — легкая серая футболка. Кожа у нее чудесная — цвета кофе с молоком. Но еще чудеснее черты лица. Поначалу кажется — никакого сходства, но, всмотревшись, я угадываю в ней все больше знакомого: овал лица напоминает мою маму в молодости, а широкая открытая улыбка, обнажающая крупные зубы… боюсь в это поверить, но, кажется, улыбка у нее моя.

Что делать

Я приказываю себе успокоиться. Накидываю узду на беспорядочно скачущие мысли. Вопросы, опасения, угрызения совести — все это подождет, для начала разберемся с насущной и неотложной проблемой. Девочка хочет со мной встретиться. А я — чего я хочу? Скрупулезно взвешиваю все «за» и «против» — хоть знаю заранее, что в конце размышлений ответ будет таким же, как и в начале.

Да, хочу. Просто умираю от любопытства.

Нет, не хочу. Боюсь.

Больше всего я страшусь потерять Иззи. Шесть лет мы вместе, и порой кажется, что я изучил ее, как самого себя. Я могу предсказать ее реакцию на любую новость — кроме одной. Снова и снова я повторяю про себя все рациональные аргументы. Это случилось целую вечность назад. Я и не подозревал, что где-то у меня есть ребенок. Никто ничего мне не говорил. Иззи, детка, не могу же я изменить прошлое!

Но, несмотря на все рациональные соображения, несмотря на либеральные убеждения Иззи, на широту ее взглядов и благородство души, остается вероятность, что она не сможет с этим смириться. Возненавидит меня. Или даже не возненавидит, но просто не сможет больше со мной жить. Откуда мне знать? Может быть, раньше… но теперь, после выкидыша — просто не знаю.

И я говорю себе, что лучше молчать. Так разумнее. Так правильнее. Я должен защитить Иззи от правды, потому что эта правда может ее убить. Только в одном я не хочу себе признаваться — что отнимаю у нее право на выбор.

Но если я не могу поделиться ошеломляющей новостью с самым близким человеком на свете — кому же рассказать? Я перебираю в уме потенциальных наперсников и наперсниц, пока не остается одна — та, что пять дней в неделю сидит за соседним столом.

В самом деле

— А теперь, — говорит Фрэн, когда, окончив работу, мы устраиваемся в любимом «Хэмптоне» с кружками пива в потных лапах, — выкладывай, что стряслось.

— Ничего, — отвечаю я.

— Ну да, как же! С тех пор как я вернулась со съемки, ты сам на себя не похож. В чем дело, Доктор Разбитых Сердец?

Я молча смотрю на Фрэн, размышляя, можно ли ей доверять. И еще — не станет ли этот разговор предательством Иззи. Мы с Иззи никогда не обсуждали наши отношения с посторонними. Никогда. Можете не сомневаться, даже с подружками она обо мне не сплетничает. Это я знаю точно — Иззи как-то сама призналась, что, когда Стелла принимается перемывать косточки Ли, а Дженни — Тревору, ей становится чуточку одиноко. «Можешь и мне перемывать косточки, если хочешь», — ответил я тогда. «Не хочу», — коротко сказала Иззи. А потом добавила: «У нас с тобой не такие отношения». И это чистая правда: у нас с ней отношения действительно не такие. Если Иззи захочется на меня пожаловаться, она пожалуется одному-единственному человеку — мне самому. Если чего-то в моем поведении она не понимает, не будет искать разъяснений ни у матери, ни у подруг — спросит у меня. И я тоже.

По крайней мере, так было до сих пор. Но теперь меня охватывает отчаянное желание исповедаться постороннему. Фрэн не знает меня как облупленного. По крайней мере, знает не так хорошо, чтобы читать мои мысли. Она не разозлится, не расстроится; она будет смотреть на эту историю спокойным и отстраненным взглядом, не спрашивая, что все это значит лично для нее. Звучит, быть может, жестоко, но так оно и есть.

— Послушай, — начинаю я, — у меня серьезная проблема.

— Насколько серьезная?

— Для начала пообещай: никому ни звука. А никому — это и значит «никому», а не только общим знакомым. Сама знаешь, как бывает в нашем деле: проболтался кому-то одному — назавтра об этом знает все издательство.

— Ладно, ладно! Право, можно подумать, ты меня сплетницей считаешь! Нет, я, конечно, люблю поболтать, но, скажем, с Линдой Белл я и рядом не стою! Знаешь Линду Белл? Такая огненно-рыжая, завотделом внештатной корреспонденции: вот она…

— Фрэн!

— Извини. Ладно, выкладывай свою страшную тайну. Буду молчать, как могила. И за мои нервы не волнуйся — у меня их вообще нет.

— Сегодня утром на адрес Доктора Разбитых Сердец пришло одно письмо — совсем не такое, как прочие.

Я протягиваю письмо Фрэн и, пока она читает, не свожу глаз с ее лица.

— Просто не знаю, что сказать… то есть… ну… ты думаешь, это возможно?

— Может быть.

— А Иззи знает?

— Нет.

— Фотографии, детали — все совпадает?

— Да.

— А ее саму — эту девочку, то есть — ты еще не видел?

— Нет.

— И что же, ты с ней встретишься?

— Нет. — Помолчав, я поправляюсь: — Не знаю. Может быть. — Снова долго молчу. — А может быть, и нет.

— Что же ты теперь будешь делать?

— Не знаю. Думаешь, если бы знал, я бы здесь с тобой разговаривал? В том-то и вопрос: что делать? Позвонить этой девочке — или выбросить письмо и постараться обо всем забыть? Сказать ли Иззи? И если да, то когда? И как она это примет? Я хочу ей все рассказать, очень хочу, но… просто не могу. Уже тысячу раз я все это обдумывал и каждый раз приходил к одному: она должна знать правду. Но когда? Как?

— Знаешь… наверно, это не то, что ты хочешь услышать, но я бы все ей рассказала. И немедленно. Поверь, так будет лучше. Я сейчас говорю как женщина: если бы я узнала, что у Линдена есть ребенок, которого он от меня скрывает… ну, наверно, просто убила бы. Но с другой стороны, догадываюсь, как ты сейчас себя чувствуешь. И неудивительно! Такая новость кого угодно пришибет! А если, в довершение ко всему, над тобой висит вопрос, говорить Иззи или не говорить… — Она не заканчивает фразы. — Думаю, прямо сейчас ты все равно ничего не можешь сделать.

Фрэн вынимает из конверта фотографии.

— А она очень ничего, — замечает она про Кейтлин. Затем переводит взгляд на Николу: — А девочка — просто прелесть!

Я пожимаю плечами, не зная, воспринимать ли комплимент Николе как замаскированный комплимент себе. Наступает долгое неуютное молчание.

— Я еще никому не говорил, — признаюсь я наконец.

Фрэн улыбается.

— Видимо, я должна быть польщена. Странно: вообще-то специалист по разрешению проблем у нас ты.

— Не я, а Доктор Разбитых Сердец.

— Еще выпить хочешь? — спрашивает она, указывая на мою опустевшую бутылку.

Я киваю.

— Того же самого?

— Угу.

Она исчезает в направлении стойки и минуту спустя возвращается с широкой улыбкой.

— Слушай, совсем забыла спросить, — говорит она, ставя на стол еще две бутылки пива. — А ведь этот вопрос может все решить. Прости за банальность, ты на сто процентов уверен, что она твоя дочь?

— На девяносто девять и девять десятых. Слишком многое совпадает.

— Если она говорит правду.

— А с чего ей врать?

— Не знаю, — отвечает Фрэн. — Но фантазии у подростков бывают самые странные. Заберут что-нибудь в голову, и потом уже ничем оттуда не вышибешь. Это ты считаешь себя обычной рабочей лошадкой, а для читательниц «Крутой девчонки» ты — знаменитость. Они выкладывают деньги за журнал с твоей фотографией. Ты берешь интервью у музыкантов, портретами которых они обклеивают стены…

— Нет, она не из таких девчонок!

— Может, да, а может, и нет. Я ее не знаю, да и ты тоже. Что ты вообще знаешь? Что парень на фотке — ты, а девушка на фотке — та самая, с которой ты когда-то переспал. Вот и все факты, Дейв. Но ни то, ни другое не подтверждает на сто процентов, что эта девочка твоя дочь. Здесь могут быть миллионы разных вариантов. Мало ли чего на свете не случается?

— А как насчет еще одного факта — семейного сходства?

Фрэн снова вглядывается в фотографию.

— Дейв, это еще ничего не доказывает. Если бы все определялось семейным сходством, людям не приходилось бы доказывать свое отцовство в суде. Достаточно было бы посмотреть в зеркало.

— Но как тринадцатилетняя девочка могла сочинить такую историю?

— Может быть, сочиняла и не она, — отвечает Фрэн. — Может быть, она ни в чем не виновата. Что, если дело в матери? Представь: ты — семнадцатилетняя девушка. И забеременела от мужика, к которому и близко подходить не стоило, — может быть, он женат, или возлюбленный твоей лучшей подруги, или просто дурак набитый, или мало ли что еще. Все вокруг хотят знать, кто отец. Что делать? Самое простое — взять фотографию какого-то случайного парня из другой страны, от которого даже телефона не осталось, и всем говорить, что отец — он.

— Но я ведь не какой-то случайный парень! Мы с ней действительно переспали!

— Тем лучше. Правдоподобнее. Подруги поверят — они сами там были и все видели, родители поверят, потому что подруги все подтверждают, а настоящий отец будет только счастлив, что сорвался с крючка.

Я делаю большой глоток пива и смотрю на Фрэн во все глаза.

— Слушай, как тебе такое в голову пришло? Я бы за миллион лет не додумался!

— Плоды бурной юности. Толстенные книги с золотыми буквами на обложках, американские мини-сериалы и так далее. Всякая такая чушь у меня шла на ура.

— Значит, ты думаешь, она не моя дочь?

— Точно не скажу, но думаю, что это маловероятно. Так или иначе ты этого не знаешь и не узнаешь никогда, если только не решишься сделать генетический тест.

— Генетический тест? Господи боже! А как его вообще делают?

— Понятия не имею. Поищи в Интернете, там наверняка что-нибудь про это есть. А если и там нет, позвони в шоу Джерри Спрингера или Рики Лейка. Как я ни включу телевизор, они там обсуждают генетику.

— Спасибо за полезные сведения. — Я приканчиваю бутылку в несколько глотков и со стуком опускаю ее на стол. — Ладно, пойду, пожалуй.

— Прости, Дейв, — тихо говорит Фрэн. — Знаю, ты думаешь, что я веду себя несерьезно. Но, честно говоря, у меня от этой истории просто голова кругом. Не знаю, что сказать.

— Не извиняйся. Все нормально. До меня самого только сейчас начинает доходить, какая все это нелепость. Очень возможно, что девочка — не моя дочь. Что кто-то врет — то ли она, то ли ее мамаша. Что все это просто какая-то дикая цепь совпадений. Но ведь очень возможно и другое — что никто не врет, что нет никаких совпадений, что она и вправду моя дочь. И тогда…

Фрэн молча и серьезно глядит на меня. На миг мне чудится: она знает, что я хочу сказать. Нет, о выкидыше я ей никогда не рассказывал — и все же, мне кажется, она догадывается, как страстно я мечтаю стать отцом.

— И что тогда? — тихо спрашивает она.

— Ничего, — отвечаю я и тянусь за пальто. — Ничего.

Ответ

Не знаю, как теперь вести себя с Иззи. Поэтому, в лучших мужских традициях, стараюсь не попадаться ей на глаза. Когда она на кухне, я иду в гостиную. Когда входит в гостиную — откочевываю в спальню. Когда же она настигает меня в спальне, бегу в смежную комнату, которую мы превратили в кабинет — там хранится моя коллекция дисков и стоит музыкальная аппаратура. Здесь мне уютнее всего. Целую стену занимают полки ручной работы, а на них — тысячи компакт-дисков, виниловых альбомов и двенадцатидюймовых синглов. Все это великолепие сделал для меня столяр из Кроуч-Энда — по странному совпадению, оказалось, что несколько лет назад он играл в группе, у которой я брал интервью для «Громкого звука».

Под окном стоит просторный письменный стол, а на нем — мой ноутбук. Иногда Иззи сюда заглядывает, но обычно предпочитает работать на кухне, где больше света. На столе — лампа, факс и карликовая пальма: Иззи прикупила ее на прошлой неделе на какой-то барахолке в Кемден-Тауне и притащила в кабинет, заявив, что мне не помешает кислород. В углу — потертое кожаное кресло, унаследованное мною от бывшей девушки. На полу — груды журналов, в том числе «Femme» и «Громкий звук». Постеров на стенах нет — на мой взгляд, это для пацанов: но над столом висит белый учебный экран для записей, который я, повинуясь какому-то внезапному импульсу, купил как-то на Бродвее. Пишу я на нем довольно редко. Месяц назад составил список неотложных дел из двадцати пяти пунктов — пока что вычеркнуты только четыре. Взяв фломастер, я зачеркиваю пункт номер двадцать два: «Купить какое-нибудь комнатное растение» — и приписываю внизу пункт номер двадцать шесть: «Разобраться с тем, во что превратилась моя жизнь».

Достаю из сумки письмо Николы и задумываюсь, что же с ним делать. Мне стыдно уже за то, что притащил его домой: но рисковать, оставляя его на работе, я не могу, а повсюду носить с собой — тем более. Я даже подумываю от него избавиться — но сам чувствую, что этого делать не стоит. Остается только спрятать. Я озираю кабинет в поисках подходящего тайника, наконец подхожу к полкам и достаю один из двенадцатидюймовых синглов. Здесь три песни группы «Parachute Men» под общим заглавием «Разреши мне надеть твою куртку». Купил я этот сингл лет десять назад, услышав пару их песен в два часа ночи на инди-вечеринке в маленьком клубе в Кемден-Тауне. В то время я абсолютно точно знал, чего хочу от музыки: страсти, огня и женского вокала, как у Дебби Харри. Думаю, распродали они не больше двух-трех тысяч копий: но для меня этот сингл стоит больше, чем монозапись «Blonde On Blonde» или любой из множества семидюймовых японских синглов «Beatles», за которые люди вроде меня готовы душу продать. Если бы наш дом загорелся и мне разрешили спасти только три вещи, я бы вынес из огня вот что (и именно в таком порядке): Иззи, эту запись и Артура. Кота — последним, потому что иначе Иззи заставила бы меня забрать хай-фай. Я прячу письмо и снимки в запыленный конверт сингла и ставлю его на место.

Будь сегодня обычный день, я бы первым делом поставил какой-нибудь приятный компакт, надел наушники, устроился поудобнее в кожаном кресле и забыл бы обо всем минут на сорок. К окончанию альбома я, возможно, и не решил бы своих проблем, но, безусловно, снова ощутил бы себя в ладу с миром. Но сегодня я знаю: это бессмысленно. Ни у Скотта Уокера, ни у Лорин Хилл, ни у Марка Эйтцела, ни у Чака Ди, ни у Бет Ортон, ни у «GZA», ни у Бьорк, ни у д'Анджело, ни у Родди Фрейма, ни у любого другого из тысяч музыкантов, переполняющих мою коллекцию, я не найду ответов на свои вопросы. В первый раз в жизни музыке я предпочитаю тишину.

Взаперти

Тот же вечер, немного позже. На столе горит лампа, но верхний свет выключен. Я сижу в кресле, слушаю тишину. Иззи стучит, не получив ответа, входит и включает свет, заставляя меня поморщиться и заморгать.

— Извини, — говорит она.

— Ничего, — отвечаю я.

— Чем ты тут занимаешься?

— Да так, ничего особенного. Надо прослушать еще кучу дисков. — Я указываю на кейс, стоящий на полу. — Боюсь, придется всю ночь сидеть. Иззи кивает; но я вижу, что этого ей мало.

— Милый, что случилось? Ты за весь вечер ни слова не сказал. Такое впечатление, что ты меня избегаешь.

— Все нормально.

— А выглядишь ты так, как будто что-то стряслось.

— У меня все нормально.

Она выходит, не сказав больше ни слова. Я слышу звук шагов по паркету, слышу, как защелкивается дверь ванной и шумит вода — обычные звуки отхода ко сну. Наконец гаснет свет в холле, и в спальне хлопает дверь. И тогда я даю себе волю, и слезы, которые я сдерживал весь день, — слезы гнева, стыда и досады — свободно бегут по щекам. В этот миг я знаю: ничто не удержит меня от встречи с девочкой, написавшей письмо. Я достаю из тайника ее фотографию с номером телефона, достаю свой мобильник и набираю номер. Телефон у нее выключен: испустив вздох облегчения, я со слабой улыбкой вслушиваюсь в ее голос: «К сожалению, сейчас я не могу вам ответить, так что…» Как свойственно подросткам, говорит она куда больше, чем нужно, и куда дольше, чем следует. По контрасту с ней, я тщательно подбираю слова: «Привет, это Дейв из «Крутой девчонки». Ты мне писала. Думаю, нам надо поговорить. Я перезвоню».

Загладил

До своего рабочего места добираюсь ровно в десять. Накануне долго не мог уснуть — думал о девочке, и в результате проспал, хотя Иззи несколько раз пыталась меня растолкать, сурово напоминая, что я опоздаю, если не встану немедленно. О вчерашнем она не сказала ни слова, и от этого мне стало еще хуже. Я понимал, что должен извиниться, и поэтому, едва она ушла, позвонил ей на работу и оставил на автоответчике сообщение:

— Это я. О чем будет следующая колонка? Прости, что вел себя как свинья. Я тебя люблю. Поговорим позже.

На автоответчике в офисе меня уже ждет ответ Иззи:

— У женщин с телефоном вообще отношения сложные, но читательницам «Femme» любопытно было бы узнать, что думают их приятели о посланиях, которые женщины оставляют на автоответчике? Да, кстати, я тоже тебя люблю.

Карьера

Я сообщаю ей по мейлу, что готов начать работу над новой колонкой для «Femme». В ответ получаю: срочно позвони, у меня для тебя новость. Я набираю номер Иззи и жду. Она берет трубку почти сразу.

— Алло, журнал «Femme»…

— Это я.

— Угадай, что? — смеется она.

— Что?

— Кейра уходит. Ее отправляют в Австралию издавать там клон нашего журнала.

— А ты так счастлива, потому…

— Ты прекрасно понимаешь, почему я так счастлива!

Иззи всегда мечтала стать редактором женского журнала. С тех пор как я ее знаю, у нее это цель номер один.

— И ее место предлагают тебе?

— Не совсем. Пока что меня назначили исполняющей обязанности — до мая. Дейв, ты бы только меня видел! Я и глазом не моргнула! Меня, говорю, это не интересует, если только вы не собираетесь дать мне эту работу всерьез и надолго. Ты же их знаешь — сначала заставляют тебя батрачить за полставки, а потом удивляются, когда ты возмущаешься, что кресло редактора досталось кому-то другому!

— И что тебе ответили?

— Что мое имя — первое в списке. Дейв, они хотят дать мне место редактора! Все этого хотят! Даже Кейра хочет, чтобы ее сменила именно я! Вот увидишь, Дейв, я стану редактором!

— Моя жена — редактор журнала с огромным тиражом! Просто фантастика! Детка, я тобой горжусь.

— Я знала, что ты так скажешь!

— И прости за вчерашний вечер. Просто настроение было паршивое. Не обижайся.

— Дейв, я не умею на тебя обижаться. Я тебя люблю. А что случилось? Какие-то неприятности?

— Да нет. В общем, нет. Ничего особенного. Волноваться не о чем.

— А я волнуюсь.

— Не надо. К концу недели у тебя и без меня появится достаточно поводов для волнений. Слушай, теперь тебе, наверно, на переговоры придется надевать костюмы от лучших дизайнеров?

— Немножко «Прады» никому еще не мешало.

— А мне придется звонить твоей секретарше и договариваться об ужине?

— Очень может быть.

— А ты не будешь стыдиться своего бедного мужа — Доктора Разбитых Сердец?

— Ни за что!

Мы болтаем еще с полчаса: она вытягивает у меня обещание пойти выпить вместе с ней и девушками из «Femme», чтобы отпраздновать ее успех. Я не могу отказаться, хоть настроение у меня так себе. Потом мы вдруг вспоминаем, что обоим надо работать: ее ждет тысяча и одна деловая встреча, а меня — телефонное интервью со шведской поп-группой, три релиза для рецензии и куча сплетен из жизни поп-звезд, которые надо рассортировать и отредактировать.

Обед

Все утро я работал, как проклятый, и к часу дня почти со всеми делами разобрался. Интервью со шведами прошло без сучка без задоринки — главным образом потому, что оно совсем непохоже на то, что я привык делать в «Громком звуке». Никаких томительных биографических изысканий. Говорим только о самом важном — когда и с кем в первый раз поцеловались, какого размера трусики носят, а на закуску — кое-какие подробности о Швеции, которых наши читательницы, скорее всего, не знают.

— Пойду-ка перекушу, — говорю я Фрэн. — Не хочешь со мной?

— Хотела бы, да не могу, — отвечает она. — Уже пообещала Элли, что на обед пойду с ней.

Элли, удивительно привлекательная девушка шести футов росту, заведует в «Крутой девчонке» отделом моды и красоты.

— У нее деловой обед с представителями какой-то косметической фирмы, и ей нужна моральная поддержка. Мы пойдем в шикарный ресторан, послушаем, какую замечательную косметику нам предлагают рекламировать, покиваем с умным видом, а потом упьемся в стельку! — И, прыснув, добавляет: — Вот на какие жертвы приходится идти во имя любимого дела!

— Значит, жареного цыпленка, бутылочку «Снэпл» и пакетик чипсов в моей компании ты готова променять на пьянку в шикарном ресторане? — смеясь, спрашиваю я. — Что ж, ты об этом пожалеешь!

Фрэн роется в сумочке и протягивает мне бумажку в один фунт.

— Это еще зачем?

— Купишь «Снэпл» и на мою долю.

Прогулка

Выйдя на улицу, обнаруживаю, что идет дождь. Но все равно вытаскиваю плеер, надеваю наушники и включаю «Любовь убьет нас» в версии «SWANS». Сегодня с утра мне захотелось послушать ретро, и, порывшись у себя на полках, я нашел старый сборник, который слушал еще студентом. Я столько раз его слушал, что знаю наизусть. После Свана идет «Безумие» «Динозавра-младшего», а затем знаменитая композиция «Public Enemy» «Враг Общества № 1».

Я иду по Тоттнем-Корт-роуд к закусочной, где обычно покупаю себе сандвичи, и в голове у меня — блаженная пустота. На краткий миг я забываю всю суматоху последних дней. Не думаю больше ни о девочке, написавшей письмо, ни о ее матери, ни об Иззи, ни о том, что я отец, ни о подростках с их проблемами, ни даже о своей карьере. Просто слушаю музыку и наслаждаюсь мгновением. Не думаю ни о прошлом, ни о будущем — живу в настоящем. А потом в поле моего зрения появляется странно знакомая девочка в насквозь промокшей синей школьной форме; и я понимаю, что жизнь в настоящем — самообман.

Куда?

Мы стоим, уставившись друг на друга, словно громом пораженные. Сомнений нет: это та самая девочка. На ней черный плащик, синий форменный джемпер с треугольным вырезом, такая же юбка до колен и бело-голубой полосатый галстук. Кудряшки забраны назад, как на фотографии, на нежной смуглой коже — ни прыщика, на переносице проступают едва заметные веснушки. Темно-карие глаза, не мигая, смотрят на меня. В лице у нее еще заметно хрупкое очарование детства; хоть она и закусывает губу, отчего рот кажется кривоватым, чувствуется, что еще два или три года — и она разобьет немало мужских сердец. Вот о чем я думаю в те двадцать-тридцать секунд, что мы стоим и пялимся друг на друга посреди Тоттнем-Корт-роуд.

— Дейв Хардинг? — спрашивает она наконец. — Вы Дейв Хардинг?

Я молчу. Черт возьми, говорю я себе, я ведь этого не планировал. В ближайшие полчаса я рассчитывал спокойно дойти до закусочной, купить себе сандвич, вернуться в офис, пообедать и снова приняться за работу. Я не готов к этой встрече, потому что не успел все хорошенько обдумать.

— Извините, — говорит она, по-прежнему не отводя глаз. — Мне не следовало приходить, да? Вы ведь сейчас работаете. Надо было подождать, пока вы перезвоните, как обещали. Я просто никак не могла дождаться…

Кажется, она сейчас заплачет. Боже, только не это!

— Все в порядке, — мягко говорю я ей. — Честное слово. Не беспокойся. Я очень рад, что ты пришла… Никола… Никки… Никола… Ты какое имя предпочитаешь?

— Никола, — отвечает она. — Мама иногда называет меня Никки, но мне больше нравится Никола.

— Что ж, Никола, — говорю я, вдруг сообразив, что мы торчим посреди тротуара, — давай-ка для начала отойдем в сторонку. — Я указываю на подъезд какого-то магазина: у дверей, под козырьком, с десяток людей спасается от дождя. — Пойдем туда?

Никола кивает и идет следом. Мы пристраиваемся к толпе с краю и смотрим больше на дождь, чем друг на друга.

— У тебя сегодня свободный день? — спрашиваю я.

Она мотает головой.

— Прогуливаешь, значит?

Она кивает.

Я смеюсь, надеясь ее приободрить.

— Я в твоем возрасте тоже иногда прогуливал. Просто чтобы попробовать, каково это — сбежать с урока. А вообще-то учиться мне нравилось.

Она молчит.

— Как ты меня разыскала? — спрашиваю я.

Она снова закусывает губу.

— Посмотрела адрес редакции в журнале, — объясняет она, — увидела, что это на Тоттнем-Корт-роуд и пришла сюда, чтобы вас встретить. Я с половины одиннадцатого сидела вон там и вас ждала. — Она указывает на скамеечку на той стороне улицы, рядом с магазином, распродающим уцененные телевизоры и проигрыватели. — Я не хотела, чтобы у вас из-за меня были неприятности. Поэтому решила просто посидеть и подождать, пока вы пойдете на обед.

— А если бы я сегодня не пошел на обед?

Она пожимает плечами. К ее молчанию я присоединяю свое, и вместе мы смотрим, как проносятся мимо автомобили.

— Ну и положеньице! — натужно улыбаясь, замечаю я. — Ума не приложу, что же нам теперь делать?

Она снова жмет плечами.

— У меня предложение, — я стараюсь говорить как можно бодрее. — Ты есть хочешь? (Она мотает головой.) — А пить? (Снова мотает головой.) — Хорошо, тогда давай зайдем в «Макдональдс», или в «Бургер кинг», или куда-нибудь еще, просто чтобы спрятаться от дождя. Можешь не есть, если не хочешь, ну а если все же захочешь, я с удовольствием тебя накормлю.

— На Оксфорд-стрит есть «Макдональдс», — еле слышно сообщает она. — Мы с мамой туда иногда ходим.

— Вот и отлично. Пошли.

Я выхожу из-под козырька, оборачиваюсь — и вижу, что она не трогается с места.

— Что такое? — спрашиваю я.

Она долго молчит, и кажется, вот-вот зальется слезами или просто сбежит.

— Я не знаю, что говорить, — шепчет она наконец.

— О чем?

— Вообще. Обо всем.

Я ободряюще (хотелось бы надеяться) улыбаюсь.

— Понимаю. И не надо ничего говорить. Сколько нам идти до «Макдональдса» — минут пять? Полно времени! Так вот, эти пять минут мы помолчим и подумаем о том, какие вопросы хотим задать друг другу. И будем надеяться, что за пять минут список вопросов не вылетит у нас из головы.

— Хорошо, — говорит она и делает шаг мне навстречу.

«Макдональдс»

Добравшись до «Макдональдса», я спрашиваю, не передумала ли она насчет еды. Никола мотает головой. «Может, ты вегетарианка?» — говорю я, и в первый раз за все время она смеется. Я предлагаю заказать чай, кофе, еще что-нибудь из напитков — отказывается. Я киваю беззаботно и дружески (по крайней мере, очень на это надеюсь), чтобы показать ей, что это неважно. Не знаю, в самом ли деле она не голодна или просто стесняется, так что в дополнение к сандвичу с цыпленком заказываю «Биг Мак», картошку и клубничный коктейль, на случай, если она передумает.

Беру поднос из рук у парня за стойкой и оглядываюсь кругом, прикидывая, где бы сесть. Время обеденное, и в «Макдональдсе» яблоку некуда упасть — полно народу, в основном туристы, так что мы спускаемся по лестнице вниз и устраиваемся в уголке. Я ставлю поднос на столик и сажусь, Никола проскальзывает в угол напротив меня. И снова мы пялимся друг за друга, не зная, с чего начать разговор.

— Странно как-то все, да? — говорю я наконец, разворачивая свой сандвич.

Она кивает и смотрит на картошку. Кажется, все-таки хочет есть.

— Бери, если хочешь. Это все тебе, — улыбаюсь я. — Ты что, в самом деле думаешь, что я съем двойную порцию?

— Не знаю, — отвечает она.

В самом деле, откуда ей знать? Она никогда не ходила со мной в «Макдональдс». Честно говоря, я не припомню, когда сам в последний раз здесь был. «Макдональдс» я предложил по наитию, предположив, что подростку должно здесь нравиться. И, судя по тому, как умело Никола расправляется с обедом — картошку макает в кетчуп, а из «Биг Мака» аккуратно извлекает латук и соленые огурцы, — я сделал правильный выбор.

— Ну вот, — говорю я, когда от обеда остается всего ничего, — теперь уже легче. Мы с тобой — просто два человека, которые вместе обедают. Верно?

Она осторожно кивает.

— Представляю, как ты была потрясена, когда увидела меня в «Крутой девчонке».

— Еще бы! — широко распахнув глаза, отвечает она. — Это было… ну прямо как в кино!

Чтение

В школе у нее был трудный день, и она решила взбодриться чтением. Купила «Крутую девчонку» и спрятала в рюкзачок, чтобы после обеда почитать спокойно. Устроилась на кровати, подложив под грудь подушку, развернула журнал и погрузилась в чтение.

Обычно Никола сперва просматривала журнал с начала до конца, а затем читала более внимательно те статьи, что чем-то ее привлекли. Так было и на сей раз. Содержание, письма, страничка «светской хроники» — разных сплетен о знаменитостях, пара тематических статей) гороскопы, мода, красота… Добравшись до раздела «Откровенный разговор», она остановилась. Заголовок крупными яркими буквами гласил: «Откровенный разговор» меняет формат — теперь на две страницы больше!» Поискав рубрику «Спросите Адама», Никола обнаружила, что Адама заменил некий «Дейв, Доктор Разбитых Сердец». Она прочла мою колонку, а затем подняла глаза, чтоб взглянуть на фотографию вверху страницы.

Лицо показалось ей знакомым, но она не могла припомнить, где и когда меня видела. И вдруг что-то щелкнуло в мозгу. Вскочив, Никола бросилась в мамину комнату. Забравшись на стул, дотянулась до верхней полки гардероба и копалась в старых тряпках и коробках с обувью, пока не нашла то, что искала — фотоальбом. Вернувшись к себе, перелистала страницы и нашла фотографию молодого парня, обнимающего ее маму. Сравнила со снимком в журнале. Затем, открыв последнюю страницу, прочла список сотрудников и узнала, что «Доктор Разбитых Сердец» в жизни носит имя Дейв Хардинг. Вот так она меня нашла.

Слава

Она рассказывает, и я ее не прерываю. Увлеченная собственным повествованием, Никола выходит из скорлупки: глаза ее загораются, на лице появляется улыбка. Но вот она заканчивает свой рассказ и, словно опомнившись, «гаснет», снова закусывает губу, уходит обратно в свою скорлупу.

— Можно тебя кое о чем спросить? — говорю я.

Она кивает.

— Ты писала, что ничего не сказала маме. Можно узнать почему?

— Просто не сказала.

Кажется, более развернутого ответа я не получу — по крайней мере, пока.

— А вы сильно удивились, когда получили письмо?

— Спрашиваешь! Если бы не фотографии, я бы просто не поверил!

Она вдруг начинает ерзать на стуле.

— Мне от вас ничего не нужно, — говорит она. — Я не для того написала, чтобы что-то от вас получить.

— Что ты, я и не думал…

— Просто хочу, чтобы вы знали.

— Я знаю, — подбадриваю я ее. — Ты уже придумала, о чем хочешь меня спросить?

Она мотает головой.

— Ладно, тогда обойдемся без расспросов, — выручаю я ее. — Просто поболтаем, как обычные люди за обычным обедом в «Макдональдсе».

Она кивает. Чтобы сменить тему, я спрашиваю, какую музыку она любит.

— Всякую.

— Ну какую именно? Популярную, классику, дэт-метал, хардкор-рэп?

— Боюсь, я не совсем вас понимаю, — серьезно, по-взрослому отвечает она.

— Если честно, — говорю я, — я этого тоже не понимаю. По-моему, музыка и есть музыка. Но люди вроде меня всю жизнь тратят, чтобы изобретать все новые и новые названия: брит-поп, шу-гейзинг, хард-хаус, гаражный рок, драм-н-басс, джангл, новая волна новой волны, нью-соул, нью-метал, нью-акустик — и к чему все эти ярлыки? Только для того, чтобы, когда эта музыка надоест, сделать умное лицо и сказать: «Такой-то стиль устарел».

В глазах у Николы — недоумение. Она явно не понимает, о чем это я.

— Вообще-то мне, наверно, нравится популярная музыка, — говорит она. — Обычная. Какую по радио крутят. Песни, которым можно подпевать. — Она серьезно смотрит на меня. — А вы какую музыку любите?

— Да, честно говоря, тоже всякую. Кроме попсы — ее просто не выношу, танцевальной — тоже терпеть не могу, а также дэт-метала, хард-кор-рэпа и классики.

Она смеется. Улыбка у нее очень милая, и смех тоже.

— Что же тогда остается?

— Не знаю.

— Но ведь в «Крутой девчонке» вы пишете о поп-музыке? Как же пишете, если она вам не нравится?

— Вот так и пишу. Ужас, правда?

— В последнем номере есть ваше интервью с двумя моими любимыми группами. — И она называет две сладенькие мальчиковые команды, раскрученные в последний год. — Представляю, как это здорово — все время встречаться со знаменитостями! А какие они в жизни?

— Самые обычные, как ты и я. Даже, может, и похуже. Ничего особенного в них нет.

— А по-моему, есть, — отвечает она. — Я думаю, это лучшие группы в мире!

В словах ее слышится такое благоговение, что я на секунду теряю дар речи. Я не ошибся, говорю я себе, девочки-подростки и вправду живут и дышат музыкой.

— Может, ты и права, — отвечаю я. — Может, они и вправду самые лучшие.

— Вы раньше писали в журнале, который назывался «Громкий звук», правда?

— Правда. А ты откуда знаешь? Неужели читала?

— По Интернету. У нас в школе есть Интернет, на компьютерах в библиотеке. Я, когда писала доклад по географии, запустила поиск на ваше имя.

— И нашла сайт «Громкого звука»?

Она кивает.

— Я думал, его уже прикрыли.

— Там написано, что журнал закрылся, но все страницы и ссылки остались, — объясняет она. — Вы там писали о таких группах, о каких я никогда даже не слышала. Они хорошо играют?

— Некоторые — хорошо, но большинство — просто зануды.

— Поэтому вы и перешли в «Крутую девчонку»? Вам скучно стало?

— Ну да, вроде того. «Громкий звук» закрылся, и редактор «Крутой девчонки» — мы с ней дружим — предложила пока поработать у нее.

— А где вы учились давать советы? В университете?

— Э-э… честно говоря, нет.

— А где?

Я глубоко задумываюсь. Ответить «нигде не учился» — она будет разочарована. Не стоит отнимать у нее иллюзию, что я знаю, о чем пишу.

— Прошел специальные курсы. Но вообще-то, мне кажется, у меня к этому природный дар.

— А другие дети у вас есть?

Этот вопрос застает меня врасплох — но вопрос естественный, заслуживающий честного ответа. Тень давней печали накрывает мое сердце, но я прогоняю ее и отвечаю:

— Нет.

Может быть, она ждет, что я добавлю «кроме тебя»? Никола не похожа на человека, способного таить задние мысли… но, с другой стороны, я ведь совсем ее не знаю.

— Вы женаты? — спрашивает она.

— Женат.

— А вашу жену как зовут?

— Иззи.

— Она хорошенькая?

— Еще какая!

— И чем она занимается… то есть я хотела спросить, где работает?

— Слышала когда-нибудь о журнале «Femme»?

— Это такой глянцевый? «Для женщин, которые знают, чего хотят»? — цитирует она рекламный слоган с обложки. — Мама иногда его читает. — И, хихикнув, добавляет: — Хотя, по-моему, она не всегда знает, чего хочет.

— Ну так вот, Иззи там работает. Она заместитель главного редактора. И как раз сегодня узнала, что на следующей неделе, если повезет, ее назначат главным редактором.

— А платят ей много?

— Порядочно, — отвечаю я. — Но вообще-то жизнь у журналиста совсем не такая интересная, как кажется со стороны. По большей части мы просто сидим в офисе, долбим по клавиатуре и отвечаем на звонки.

— А она берет интервью у знаменитостей?

— Да, случается. — И я называю три фамилии, которые, по моим представлениям, способны впечатлить тринадцатилетнюю девочку.

— Ой, я их всех знаю! — на лице ее отражается благоговение. — Как же, наверно, здорово вот так запросто разговаривать с такими замечательными людьми! И какие они?

— Не знаю, — искренне отвечаю я. — Наверное, люди хорошие.

— А я вот ни с одной знаменитостью не знакома, — вздыхает она и, подумав, добавляет: — Кроме вас.

— Ну какая же я знаменитость?

— В журнале печатают вашу фотографию, — отвечает она. — Все девчонки в школе читают вашу колонку. Для меня вы — знаменитость.

— Что ж, — говорю я, — наверно, ты права.

До свидания

Остатки клубничного коктейля на донышке растаяли и превратились в неаппетитное розовое месиво, несколько оставшихся ломтиков картошки остыли и засохли, печально увядают на салфетке всеми покинутые салат и соленые огурцы. Пора идти. А я все не могу взять в толк, что же, собственно, произошло. Еще вчера я и не подозревал, что у меня есть дочь — а теперь она сидит напротив. И мы только что вместе пообедали в «Макдональдсе», словно на первом свидании. Все это так нереально, что слов не находишь. Хочется протянуть руку и потрогать ее, чтобы убедиться, что я не сплю.

— У вас, наверно, много работы? — говорит она, когда мы встаем. — Вам такую кучу писем присылают!

— Да, писем много, — отвечаю я, и мы сбрасываем остатки еды со своего подноса в мусорный бак.

Вместе мы поднимаемся наверх и выходим из ресторана на Оксфорд-стрит. Во чреве «Макдональдса» внимание мое было приковано лишь к одному человеку, а окружающего мира я не замечал вовсе, и теперь с удивлением оглядываюсь вокруг, не сразу понимая, отчего все так изменилось: дождя нет, ярко сияет голубое небо, а по улице деловым шагом спешат прохожие.

— А ты теперь куда? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Может быть, еще не поздно пойти в школу? — предлагаю я.

— Да нет, лучше не надо, — отвечает она, не сводя глаз со своих туфель. — Пойду в библиотеку, почитаю что-нибудь.

— У тебя деньги-то есть? Сможешь добраться до дома? — спрашиваю я.

— Да, спасибо. У меня проездной.

— Может быть, тебя проводить?

— Я на Оксфорд-стрит без мамы ездила тыщу раз, — с достоинством отвечает она. — Правда, обычно я езжу с подругами… но ничего, все будет в порядке.

— Послушай, хочешь, дам тебе денег на такси? Не хочу целый день сидеть и о тебе беспокоиться.

— Да ничего со мной не случится.

— Уверена?

— Уверена. — Она смотрит на часы. — Ладно, мне пора.

— Ну хорошо. Очень рад был с тобой встретиться. Правда. — Мне хочется пожать ей руку, но тут же я понимаю, что это было бы нелепо. — Знаешь, твоя мама может тобой гордиться.

Она чуть улыбается, не поднимая глаз.

— Я тоже очень рада была с вами познакомиться. И спасибо за «Макдональдс».

Ни она, ни я не двигаемся с места. Мимо с ревом катят автобусы, и гудки машин, застрявших в пробке, ведут меж собою жаркий спор.

— Ладно, я пойду, — говорит она и поворачивается.

Но не успевает отойти на несколько шагов, как я зову ее. Она тут же оборачивается, словно этого ждала.

— Мы не так уж долго побыли вместе, — говорю я ей, — может быть, нам стоит встретиться еще раз? Конечно, если ты не против.

— Правда?

— Конечно правда. Ну что скажешь?

— Даже не знаю, — отвечает она. — А что я маме скажу? Я не хочу врать, но…

— Думаю, тебе стоит все ей рассказать. Нехорошо держать это в секрете.

Она задумывается.

— Ладно, я ей расскажу. Только не сейчас. Хорошо?

— Как хочешь. Решай сама. Я просто хочу, чтобы с тобой все было в порядке.

— Хорошо.

— И вот еще что: не хочу, чтобы из-за меня ты прогуливала школу и бродила по городу одна. Давай в следующий раз созвонимся заранее, и я за тобой заеду. Договорились?

Она кивает.

— Хорошо. До свидания.

— До скорого свидания!

Она поворачивается и идет прочь, а я смотрю ей вслед, пока она не исчезает в вестибюле метро.

Ложь

Тот же день, после трех. В офис влетают Фрэн и Элли.

— Как обед? — спрашиваю я, когда Фрэн садится на свое место.

— Обед потрясающий, — отвечает она. — Лучше не бывает. Только, пожалуй, последнего бокала пить не стоило. Теперь все, что мне нужно — вздремнуть часик-другой! — смеется она. — А как твой сандвич?

— Ничего такого, о чем стоит рассказывать.

— Уже решил, что будешь делать? — тихо спрашивает она.

— Наверное, не буду ей звонить, — отвечаю я, мысленно спрашивая себя, почему не хочу рассказывать Фрэн о встрече с Николой. Должно быть, оттого, что эта встреча еще не стала для меня прошлым. Это настоящее, которым я не готов делиться. Сначала мне надо все обдумать. Решить, что же делать дальше.

Фрэн сочувственно улыбается, но не говорит ни слова.

— Так будет лучше, — продолжаю я, чувствуя себя скотиной. — Для всех лучше.

— Если хочешь поговорить… — предлагает она.

— Да нет, спасибо, — отвечаю я, хотя все во мне стонет от желания исповедаться. — Все хорошо. Со мной все будет в порядке.

Шоу

Семь вечера, я вхожу в «Джинсовый бар» на Сент-Мартинз-лейн. Прохожу мимо вышибалы в дверях и оглядываюсь в поисках Иззи. Бар полон посетителей, снимающих напряжение после рабочего дня: на заднем плане приглушенно звучит сладенькая танцевальная мелодия. Весь день я только и думал что о Николе — а теперь должен запрятать эти мысли в самый дальний уголок сознания, чтобы Иззи ничего не заподозрила. А вот и она — в окружении безупречно одетых коллег сидит за столом в дальнем углу. Я глубоко вздыхаю и говорю себе: «Успокойся. Расслабься. Обо всем забудь. Сейчас ты должен радоваться и веселиться».

— Дейв! — вопит Иззи.

Я улыбаюсь и машу рукой. Когда подхожу к столу, Иззи вскакивает и с восторженным визгом виснет у меня на шее. Пьяной ее еще не назовешь, но она уже явно навеселе.

— Как дела, ненаглядный мой? — воркует она, так всматриваясь мне в глаза, словно хочет пронзить взглядом насквозь.

Я смеюсь, чтобы скрыть нервозность.

— Спасибо, все нормально. А тебя о делах и спрашивать незачем, верно?

— О, обо мне можешь не беспокоиться! — улыбается она во весь рот. — Сегодня я не остановлюсь, пока не окажусь под столом!

И тащит меня знакомиться с «девочками».

— Внимание всем! — кричит она, пока я пожимаю руки ее подругам. — Все знают, что мой муж Дейв работает психологом-любителем в журнале «Крутая девчонка»?

Все за столом визжат, хохочут и хлопают в ладоши, в восторге от того, что оказались в одной компании с Доктором Разбитых Сердец. Я гвоздь программы. Следующие полчаса проходят в виде импровизированного вечера вопросов и ответов. Приятельницы Иззи одна за другой представляются (если мы еще не знакомы) и вываливают на меня такие подробности своей личной жизни, о которых я и понятия не имел.

— Я первая! — кричит кудрявая девушка лет двадцати пяти. Мне говорили, что она работает в «Femme» внештатно. — Привет, Дейв, меня зовут Дейвина, я дизайнер. — Мы пожимаем друг дружке руки. — Мой друг Ник — юрист. Он уезжает на полгода по контракту в Гонконг. Вопрос: как вы думаете, будет он там мне изменять?

Подружки Иззи принимаются стучать по столу и скандировать: «Доктор Дейв! Доктор Дейв!» — словно болельщицы на стадионе. Все очень веселятся, кроме меня. Я только вид делаю.

— Тише, пожалуйста! — восклицает Иззи. Она приняла на себя роль распорядительницы. — Послушаем, что скажет Доктор Дейв!

— Боюсь, доктору требуется дополнительная информация, — обращаюсь я к Дейвине.

— Например? — спрашивает она.

— Сколько времени вы вместе?

— Полтора года.

— И… гм… понимаю, что вопрос не совсем тактичный, но… э-э… он когда-нибудь прежде вам изменял?

— Только один раз, — потупившись, отвечает Дейвина. — На корпоративной вечеринке, целую вечность назад.

— А потом признался?

— Мне об этом рассказала подружка его друга.

— И вы его простили?

Она кивает.

— И с тех пор это не повторялось?

— Насколько я знаю, нет.

— Полагаете, такое могло быть?

— Ну… одно время ему все время звонила одна девица с его работы. Но что между ними было, я так и не знаю.

— Что скажете, Доктор? — подбадривает меня Иззи.

— Простите, Дейвина, но, по-моему, вам лучше пожелать Нику счастливого пути и с ним распрощаться. Такое впечатление, что с этим парнем связывать жизнь не стоит.

Аудитория разражается аплодисментами и приветственными воплями.

— Я следующая! — вопит рыжеволосая девушка слева от меня. Ее я знаю: это Бекка из дизайнерского отдела. С ней мы уже встречались. — Вот в чем моя проблема: я, кажется, влюбилась в одного дизайнера из соседней редакции.

— Это, случаем, не Джейк из «Виртуальной реальности»? — как бы про себя замечает Иззи.

— А ты откуда знаешь? — изумляется Бекка.

— Да об этом все знают! — ворчит Дейвина. Судя по всему, мой совет пришелся ей не по душе.

— Ну ладно, ладно, — бормочет пунцовая от смущения Бекка. — Да, это Джейк. — Наградив Иззи свирепым взглядом, она поворачивается ко мне: — Доктор Дейв, вот мой вопрос: как узнать, нравлюсь ли я ему, не давая понять, что он мне нравится? Я не хочу, чтобы он о чем-то догадался, если у него нет ко мне взаимности. Хотя, знаете, каждый раз, когда мы вместе оказываемся в лифте, он глаз с меня не сводит!

— А может, у тебя на подбородке пятно зубной пасты! — замечает блондинка с тугими кудряшками, мне еще не представленная.

Хохочут все, кроме Бекки.

— Почему ты не хочешь просто у него спросить? — интересуюсь я.

— Он подумает, что у меня совсем гордости нет, — серьезно объясняет она.

— Вот оно что! Да, такой подход к делу был последним криком моды году этак в пятьдесят четвертом!

Бекка хихикает.

— Просто… ну, это не для меня. Я мужчинам на шею не вешаюсь.

— А что ты потеряешь, если сделаешь первый шаг?

— Чувство собственного достоинства.

— А это чувство сможет согреть тебя холодной ночью? Или как следует повеселить в пятницу вечером?

Она молчит.

— Видимо, ответ — нет.

— Так каков же рецепт Доктора Разбитых Сердец? — снова встревает Иззи.

— В следующий раз, когда столкнешься с ним в лифте, начни разговор. Не признавайся в любви, не вешайся ему на шею — просто заговори с ним и, если увидишь, что ты ему не совсем противна, предложи вместе сходить на обед. Обеденный перерыв — это ведь не свидание! Если он скажет «да», ты выиграла. Если ответит, что очень занят — плюнь и переходи на другое пастбище. Следующая!

— У меня вопрос очень серьезный, — начинает давешняя блондинка. — Меня зовут Оливия, я редактор отдела искусства. Вот какой вопрос: есть один парень, с которым мы дружим еще с колледжа…

— Джереми? — уточняет роскошная рыжеволосая красотка по имени Милли, замредактора отдела моды. — Да вы с ним прекрасно друг другу подходите!

Оливия пожимает плечами.

— А я не уверена.

— Рассказывай! — подбадриваю ее я.

— Мы знаем друг друга с колледжа. Лучшие друзья, каждый день созваниваемся и так далее. Но ничего такого между нами не было до прошлой субботы, когда…

— А нам ничего не рассказала! — вопит Иззи. — Я тебя спросила, как прошли выходные, а ты ответила: «Нормально»! Тоже мне, подруга называется! По-твоему, переспать с лучшим другом — это нормально? Да это же новость для первой полосы!

— Да мы просто один раз поцеловались! — смущенно улыбается Оливия.

— И в чем же вопрос? — подаю голос я.

— Не знаю… Наверно, хочу знать, стоит ли нам с ним заводить роман.

— Ты в него влюблена?

— Он классный парень, все девчонки по нему с ума сходят, а я… не знаю. Не уверена.

— Звучит неутешительно, — замечает Бекка.

— Значит, ты сама не понимаешь, любишь его или нет?

Она подносит к губам бокал.

— Мне с ним хорошо. И он мне очень нравится как человек. В самом деле, он классный.

— А он что обо всем этом думает?

— Хочет, чтобы я стала его девушкой.

— Еще бы! — комментирует Милли. — Он же мужчина!

— И не боится разрушить вашу дружбу?

— Он говорит, если ничего не выйдет, мы сможем снова стать друзьями. Но я не уверена, что это получится.

Иззи поворачивается ко мне.

— Так что же скажет Доктор Разбитых Сердец? — театрально вопрошает она, хотя прекрасно знает, что я отвечу: ситуация у Оливии и Джереми та же, что была у нас с Иззи шесть с половиной лет назад.

— Все зависит от того, готова ли ты рискнуть, — отвечаю я, обращаясь к Оливии, но глядя в глаза Иззи. — Иные посоветовали бы тебе спустить все на тормозах и «остаться друзьями». Так проще. Так безопаснее. Ты права: если у вас ничего не выйдет, ты можешь потерять друга. Но если все получится, если ты не станешь торопиться, будешь терпелива и осторожна, то в награду получишь такое, о чем даже и не мечтала. Получишь не просто друга или возлюбленного, а человека, который никогда тебя не покинет, что бы ни случилось, будет на твоей стороне. Человека, с которым вы никогда не устанете смотреть друг другу в глаза. Свою вторую половину. Аудитория поднимается с мест и устраивает мне овацию.

Чувствуя необычайный душевный подъем, я заказываю напитки на всю компанию, а когда возвращаюсь, к «Доктору Разбитых Сердец» выстраивается целая очередь жаждущих совета и утешения. Нынешний вечер совсем не похож на обычные мои посиделки в компании Тревора, Ли и прочих приятелей-мужчин. Сегодня все по-другому. Оказавшись среди девушек, я как будто стал одной из них: со мной делятся задушевными тайнами, перемывают косточки приятелям — и, как ни странно, мне это нравится. На миг я даже забываю о том, как усложнилась моя собственная жизнь, и, в восторге от собственной проницательности, раздаю советы направо и налево. Кейти, ведущему автору «Femme», я объясняю, что в изменах своего Сола она отчасти виновата сама — ей не хватает острых ощущений, и приятель, бегающий за каждой юбкой, ее не столько угнетает, сколько развлекает. Джессику, менеджера доставки, предупреждаю, что, если уж она решила порвать с архитектором Джонатаном, это надо делать быстро и решительно — иначе до конца жизни от него не избавится. Наконец, внештатной сотруднице Дебби, которая полчаса жалуется на своего приятеля, говорю:

— Он не обращает на тебя внимания, почти с тобой не разговаривает, ты подозреваешь, что он встречается с кем-то еще, и вообще боишься, что ты уже его разлюбила. Так в чем дело? Почему ты — молодая, красивая, умная девушка — тратишь себя на какого-то мерзавца, который и минуты твоего времени не стоит?

Вторая овация за вечер.

Иззи обнимает меня и шепчет на ухо простые, но проникновенные слова:

— Доктор Дейв, я тебя люблю!

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я и целую ее в ответ.

В этот миг мне вспоминается Никола — тайна, тяжелым грузом давящая на сердце. Я уже готов все выложить Иззи, но вовремя овладеваю собой. Не могу. Нельзя. Это ее убьет.

Вот и все

Без четверти десять я выхожу из метро на станции Гудж-стрит и направляюсь к своему офису. Включаю мобильник. На экране — одно-единственное сообщение:

«Здравствуйте, Дейв. Это я, Никола О'Коннелл. Я… Да, сейчас без четверти десять. Я тут подумала… в общем… знаете, наверно, не стоит нам больше встречаться. Только не подумайте ничего такого. Вы мне очень понравились, правда-правда. Просто… просто… мне кажется, так будет лучше. Не стоило мне вам писать. И встречаться с вами не стоило. У вас своя жизнь. Простите, если я вас расстроила. Пожалуйста, простите меня. И прощайте».

Пустота

Я иду дальше по Тоттнем-Корт-роуд и думаю о том, что, вообще-то говоря, радоваться должен. Я помилован. Сорвался с крючка. Свободен. С Николой мы больше не встретимся, Иззи так ничего и не узнает, и постепенно жизнь моя вернется в нормальную колею. Но сам я понимаю, что никакой «нормальной колеи» уже быть не может. Потому что я не хочу быть свободным от Николы. И далеко не уверен, что она действительно этого хочет. Из послания ясно, что мое благополучие заботит ее куда сильнее, чем свое собственное — и от этого мне еще сильнее хочется увидеть ее снова.

Добравшись до офиса, я решаю позвонить ей и оставить сообщение. Однако достать мобильник не успеваю — в комнату влетает Фрэн.

— Ты только посмотри, что я откопала! — вопит она и размахивает у меня перед носом журналом.

Я узнаю старый номер «Femme». На глянцевой обложке известная телеведущая в обнимку со своим приятелем — известным музыкантом рекламирует новый кондиционер для волос.

— Вчера вечером я решила убраться у себя в спальне, — объясняет Фрэн. — Перебирала журналы, решала, какие выбросить, а какие оставить — и смотри-ка, что нашла! Никогда не догадаешься!

Она перелистывает журнал и, найдя нужную страницу, протягивает мне. Я читаю заголовок: «ЧУЖОЙ РЕБЕНОК». И пониже, мелкими буквами: «Однажды вы узнаёте, что у вашего партнера есть ребенок на стороне». Статья подписана Иззи. Сердце у меня пускается вскачь. Закрываю журнал, чтобы взглянуть на дату на обложке: январь 2000 года.

— Я не перечитывала, — говорит Фрэн, — и толком не помню, что там. Вообще-то для женского журнала тема довольно обыкновенная. Вроде «Как узнать, что ваш партнер вам изменяет?» или «Как получить оргазм длиной на всю ночь?» Просто совпадение удивительное, тебе не кажется? Основная часть статьи состоит из трех монологов — три женщины рассказывают, как обнаружили, что их партнеры прячут от них своих детей. Первая, совсем молоденькая девушка, узнала, что друг ее обманывает, только когда у ее дверей возникла женщина с младенцем. Вторая, постарше, случайно обнаружила, что у мужа, с которым она прожила два года, трое детей от трех разных женщин. Наконец, третья, сфотографированная с малышом на руках, уверяла, что отец ее ребенка — некая так и не названная по имени (и, разумеется, женатая) поп-знаменитость.

Куда больше меня интересует приложение к статье — «колонка фактов». Согласно статистике, в Англии и Уэльсе в 1998 году зарегистрировано 240 611 детей, родившихся вне брака. Из них 49 960 не имеют в свидетельстве о рождении имени отца — это означает, что отец неизвестен или, по крайней мере, в жизни семьи не участвует. Эксперт по семейному законодательству объясняет, что генетический тест на отцовство по закону может быть проведен только с согласия матери. Судя по его словам, мужчина, внезапно узнавший, что где-то у него есть ребенок, не имеет на этого ребенка никаких прав. Если он не может по-хорошему договориться с матерью, то должен отправить заявление в Совет защиты детей. Последует судебное слушание, где судьи решат вопрос, исходя, как сказано в статье, «из интересов ребенка».

Интересы ребенка… А какие у него интересы? Неужели в интересах Николы я должен прекратить с ней встречи, остаться в стороне? Может быть, пойти к ее матери и все объяснить? Или сначала нам с Николой стоит получше узнать друг друга? Что будет больше в ее интересах?

Я умираю от желания с кем-то поговорить. Снова выбираю Фрэн — больше-то, собственно, и некого. Но офис — не лучшее место для задушевных бесед, и я приглашаю ее перекусить вместе. Слава богу, соглашается. Понимаю, что это ужасный штамп, но не зря говорят: кто поделился своей проблемой с другом — уже наполовину ее решил.

Поговорили

Фрэн говорит, что «Хэмптон» ей надоел, и ведет меня в подвальный ресторанчик «Фрейд» на Ковент-Гарден. По дороге мы обсуждаем последние редакционные сплетни. Точнее, я слушаю, а Фрэн рассказывает, что Тина подумывает послать своего приятеля куда подальше, Элли затащила в постель какого-то актера из мыльной оперы, с которым познакомилась на фотосъемке, а Джина выходит замуж.

Мы спускаемся по ступенькам. Трое за стойкой, много парочек и несколько компаний. Мы заказываем кока-колу и оливки и садимся за столик недалеко от стойки.

— Итак? — спрашивает Фрэн. — Чему обязана?

— А что, чтобы пригласить тебя на обед, требуется особая причина?

— Дейв, не пудри мне мозги. У тебя что-то на уме. Выкладывай.

— Да с чего ты взяла? Кто сказал, что мне есть что выкладывать?

— Я говорю.

— Ладно, ладно. Признаюсь. Действительно, мне нужно с тобой поговорить. Только не сразу — сначала соберусь с мыслями. А ты пока расскажи про себя.

— А что рассказывать-то?

— Если помнишь, я Доктор Разбитых Сердец. Как у тебя с Линденом? Никаких проблем?

— Все нормально.

— Вот и хорошо.

— Он тут на днях предложил мне переехать к нему.

— Поздравляю!

— А я отказалась.

— Почему?

— По целой куче причин.

— Например?

Она вздыхает.

— Знаешь, если честно, не хочу об этом говорить.

Это совсем на нее не похоже!

— Фрэн, что стряслось? — спрашиваю я.

— Да все нормально.

— Уверена?

Она смеется.

— Не могу поверить, что ты — тот самый мрачный рокер из музыкального журнала, который пришел к нам работать два месяца назад.

— Нет, я просто…

— Дейв, все нормально, — твердо останавливает меня Фрэн. — Да, я знаю, что обычно все о себе рассказываю, но сегодня мне хочется помолчать. Так что давай перейдем к тебе. Что случилось? Это как-то связано с той девочкой и с письмом? Она снова тебе написала?

— Я с ней встретился, — признаюсь я.

— Но ты же говорил…

— Да, знаю. Прости. Видишь ли, я вроде тебя: могу болтать сколько угодно и о чем угодно, пока все это в теории, но когда увидел ее лицом к лицу, то… об этом я не мог рассказывать. Просто не мог.

— И больше никто об этом не знает?

— Ни души, кроме нее, меня и тебя.

— А когда ты с ней встретился?

— Вчера в перерыве.

— Ну надо же! А сказал, пойдешь сандвич купить! Правда-правда, если бы ты сказал… — тут она понижает голос до драматического шепота, — «Фрэн, я иду знакомиться со своей давно потерянной дочерью», я бы непременно запомнила! Ну и как все прошло? Какая она?

— Она прелесть. Когда мы с ней сидели за столом…

— Где сидели-то?

— В «Макдональдсе».

— А сказал, что идешь покупать сандвич!

— Я и хотел купить сандвич. Она ждала меня на улице.

— И ты повел ее в «Макдональдс»?! Давно потерянную дочь? Я, кажется, даже догадываюсь, в какой — в «Макдональдс» на Оксфорд-стрит?

Я киваю.

— Да, знаешь ты, как угодить девушке!

— Я не подумал… — мямлю я, совершенно уничтоженный.

— Ладно, неважно. Так как она тебе?

— Прелесть. Чудная девочка. Милая, умная, живая… Черт, я, кажется, уже и говорить начал как заботливый папаша.

Фрэн улыбается.

— Похожа на тебя?

— Не знаю. Вроде что-то общее есть, а с другой стороны — как тут разберешь? Правда, она сказала, что любит музыку. Помню, когда я был в ее возрасте…

— Девочка-подросток любит музыку? Удивительно! Сомнений нет, это она от тебя унаследовала!

— Согласен, твоя взяла.

Фрэн внимательно смотрит на меня.

— Дейв, почему ты так хочешь, чтобы она действительно оказалась твоей?

— Э-э… ты о чем?

— Большинство мужчин на твоем месте вертелись бы, как угри на сковородке, лишь бы доказать себе самим, что это чужой ребенок. А ты — наоборот. Почему?

— Потому что я не такой, как большинство.

— Все равно не понимаю.

— В июле Иззи забеременела.

— Ой! — Фрэн широко раскрывает глаза.

— А потом у нее случился выкидыш. И мы решили не думать о детях — по крайней мере, какое-то время. Но дело в том, что…

— Ты хочешь стать папой, — говорит Фрэн.

— Все не так просто, — отвечаю я. — Все сложнее. Это трудно объяснить…

Моя рука лежит на столе; Фрэн накрывает ее своей.

— Дейв, не надо ничего объяснять, — говорит она. — Если ты счастлив, что нашел Николу, то и я за тебя счастлива. Но… прости, что спускаю тебя с небес на землю, но, кроме меня, этого сделать некому.

— Ты о чем?

— Насколько я понимаю, с ее матерью ты еще не встречался.

— Нет.

— Значит, так и не знаешь, твоя дочь Никола или нет. А это хорошо бы знать наверняка. Не только для блага Николы, но и для твоего собственного.

Фрэн, разумеется, права. Я витаю в облаках. Может быть, это и остановило Николу — сознание полной неопределенности нашего положения?

— Видишь ли, — говорю я, — Никола позвонила сегодня утром и сказала, что не хочет больше со мной встречаться. Мне кажется… нет, я знаю, в чем дело: она боится осложнить мою жизнь. — Я делаю глоток кока-колы. — Как ты считаешь, что мне делать?

— Неужели сам еще не решил?

По лицу моему расплывается широкая улыбка.

— Честно говоря, уже решил.

— Так зачем же спрашиваешь? — отвечает Фрэн. — Делай то, что считаешь правильным.

Школьники

Зимний день, солнечный и ясный. Пять минут четвертого — конец уроков. Я подхожу к воротам Николиной школы в Вуд-Грин. На вид — самая обыкновенная школа, не лучше и не хуже той, в которую ходил я в тринадцать лет. Оглядываюсь кругом и вижу несколько машин: в них — мамы и папы, ожидающие своих чад. Одна или две пары примерно моего возраста. Странно подумать, что у меня теперь есть с этими людьми нечто общее.

Звенит звонок, и секунду спустя из школьных дверей вылетает толпа детишек и несется к воротам. В этой толпе я замечаю Николу гораздо раньше, чем она меня. Я окликаю ее: она оглядывается, но меня не видит. Снова зову ее, и она робко идет ко мне, пока я пытаюсь сообразить, подпадают ли мои действия под понятие «в интересах ребенка».

— Что случилось? — тревожно спрашивает она. — Я что-то сделала не так?

— Нет, что ты! Конечно нет. Просто я получил твое послание и теперь хочу с тобой поговорить.

Она кивает.

— Послушай, я понимаю, для тебя все это очень тяжело. И это естественно. Сама посуди: вдруг появляется какой-то чужой взрослый мужик, и ты думаешь, что он твой отец…

— Я знаю, что вы мой отец.

— Знаешь?

Она снова кивает.

— Откуда?

— Вы — тот мужчина на фотографии. И мама мне о вас рассказывала. А вчера я спросила ее, и она сказала такое, что я поняла: вы действительно мой папа.

— Что же она такое сказала?

— Я стала спрашивать ее о вас. Она к этому привыкла: я, когда была маленькая, все время спрашивала, кто мой папа и где он.

— И что же она сказала?

— Я спросила, узнает ли она вас сейчас, если встретит?

— А она?

— Сказала, что да. Она говорит, за четырнадцать лет вы должны очень измениться, но одно в вас наверняка осталось прежним. Глаза. Мама сказала, у вас были потрясающе красивые глаза. А у вас глаза и правда очень красивые, так что я поняла: это не ошибка, вы в самом деле мой папа!

Я едва удерживаюсь от смеха. А может, от слез.

— Но если ты точно знаешь, что я твой папа, почему же не хочешь больше со мной видеться?

— Я просто хотела на вас посмотреть. Вот и посмотрела. Вы очень хороший. Но я не хочу, чтобы у вас из-за меня были неприятности. У вас своя жизнь, и…

— То есть ты просто обо мне беспокоишься? Не надо, милая. За меня не волнуйся. Я очень хочу видеть тебя почаще — если, конечно, ты не против.

— Но у вас есть жена… нет, вы только так говорите, а на самом деле…

— Никола, я на самом деле хочу с тобой общаться дальше. Честное слово.

— А что ваша жена скажет, когда узнает?

— Наверное, примерно то же, что и твоя мама тебе.

— Вы правда этого хотите? — спрашивает она.

— Честное слово. А ты, Никола — ты точно этого хочешь? Догадываюсь, как тебе сейчас нелегко.

— Вам, наверно, тоже.

— Да, но мне тридцать один год. У взрослых вообще жизнь нелегкая.

— Как вы думаете, что сделать, чтобы нам было полегче? — спрашивает она. — В прошлый раз мы обедали в «Макдональдсе», но туда каждый день ходить нельзя, а то растолстеешь.

— Думаю, нам надо повести дело начистоту. Все рассказать — и Иззи, и твоей маме. Тогда нам сразу станет легче. Исчезнет эта секретность, мы перестанем прятаться, словно делаем что-то нехорошее… Терпеть не могу секретов. Да и тебе это вряд ли нравится.

— И что же, вы своей жене все-все расскажете?

— А ты расскажешь своей маме, — твердо отвечаю я.

— Да, но…

— Что?

— Если я расскажу маме, все сразу переменится. Я уже не смогу с вами встречаться, как сейчас. Она рассердится, начнет меня ругать — а я ведь не сделала ничего такого, чтобы за это ругать, правда?

— Нет, конечно нет.

— Но и врать я не хочу. Я обязательно все расскажу маме, а вы — вашей жене, но… давайте немножко подождем! Чтобы узнать друг друга получше.

— Сколько же ждать, как ты думаешь? День? Два дня? Неделю?

— Не знаю. А вы как считаете?

— Давай так. Пока оставим вопрос открытым. И скажем тогда, когда почувствуем, что пришло время. Договорились?

Она поднимает глаза и еле заметно кивает — видимо, это знак согласия.

— А теперь куда? — спрашиваю я.

Подумав, она сообщает, что хочет есть. Я тоже, говорю я. Тогда она предлагает угостить меня гамбургером. Мы идем в «Бургер кинг» на Вуд-Грин-Хай-роуд. Ресторан полон детишек в сопровождении мам и пап — соучеников Николы.

Никола говорит, что сегодня заплатит за обоих — так будет честно, потому что в прошлый раз я за нее платил. Очень мило с ее стороны. Особенно трогательно, когда ей не хватает пятидесяти пенсов, и мне приходится ее выручать. Для себя Никола заказывает «Хоппер», поджаренный в гриле, для меня — «Чикен Роял». Я спрашиваю, почему она не просит гамбургеры без овощей, если не любит салата, — она отвечает, что ей нравится вынимать овощи самой. Мы садимся в центре ресторана, Никола разворачивает свой бургер и принимается аккуратно извлекать из него салат, а я смотрю на нее краем глаза, чувствуя, как по лицу расплывается широкая улыбка.

Около часа мы болтаем о том о сем. Я многое узнаю о пристрастиях и антипатиях Николы: любит голубой цвет и не выносит оранжевого, обожает журналы, а к книгам равнодушна, всегда мечтала иметь лошадь, но пони побаивается — «у них морды какие-то хмурые». Рассказывает она и о своей маме — как та на другой год после рождения Николы вернулась в университет, получила диплом по музыке, потом с четырехлетней Николой переехала к тетке в Лондон, окончила педагогические курсы и теперь преподает музыку и драматическое искусство в школе Хайфилдс в Хекни.

Мне хочется спросить, не замужем ли ее мать. Но Никола не упоминает отчима — только маму да дедушку и бабушку в Дублине. Очевидно, Кейтлин одинока, думаю я с грустью. Неудивительно — работающей женщине с ребенком на руках нелегко устроить личную жизнь. В конце концов Никола случайно упоминает некоего Фрэнсиса, врача, который встречался с ее матерью до прошлого лета. Их роман продолжался года два, а потом однажды мать спросила Николу, что та скажет, если Фрэнсис больше не будет к ним ходить. Никола ответила, что будет по нему скучать. Тогда мать объяснила ей, что такое бывает: порой люди любят друг друга, но хотят совсем разного. Я спрашиваю, скучает ли Никола по Фрэнсису. «Иногда», — отвечает она. Я полагаю, что на этом разговор о Фрэнсисе окончен; но, подумав, она добавляет, словно оправдывается:

— Он меня на машине катал. А дома у него был синтезатор, и он иногда разрешал мне поиграть.

Концерт

Следующим вечером я отправляюсь в «Асторию» на концерт новой гитарной группы из Соединенных Штатов, о которой говорят, что это надежда рок-н-ролльного мира. Войдя, я вижу, как на сцену поднимается разогревающая команда и хочу подойти поближе, но вместо этого устремляюсь к буфету, чувствуя, что баночка пива мне сейчас интереснее любого рок-н-ролла. Заказываю себе «Холстен Пилс», вижу у стойки знакомую музыкальную журналистку Карен Гиббонс и беру пива и на ее долю. Карен пишет для «Селектора»; знакомы мы с середины девяностых. В те времена оба мы способны были говорить только о музыке. Однако сегодня тематика музыкальной беседы ограничена тем, что мы видим перед собой (Я: Слышала их последний альбом? Слов нет! Она: И не говори, надо ж было так опуститься!), а затем она спрашивает, правда ли, что я теперь даю советы подросткам в журнале «Крутая девчонка». Я подтверждаю этот слух, а в следующие четверть часа покорно выслушиваю историю о том, как она уже четыре месяца изменяет своему приятелю с ударником из одной малоизвестной команды.

И это не единственный случай. В последнее время за советами ко мне обращаются не только коллеги из «Крутой девчонки», но даже безупречные и высокомерные девицы из «Stilissimo». Странно: я остался тем же, что и был, однако слова мои приобрели удивительный вес. Неужели Карен и прочие жаждущие действительно верят, что я знаю о любви и человеческих отношениях что-то особенное, им недоступное? Неужели и вправду видят во мне непогрешимого оракула в любовных делах? Ах, если бы они только знали!

Не выходит

Понедельник, за обедом: Дженни

Половина второго. Мы с Дженни обедаем в «Вагамама» на Лексингтон-стрит. Первые полчаса говорим о делах журнальных, но в конце обеда она вдруг выдает:

— Знаешь, я думаю уйти от Тревора. — Таким спокойным, бесстрастным голосом. — Ничего у нас с ним не выходит.

— Вы с Тревором — прекрасная пара! — возражаю я. — Конечно, бывают у вас свои трения — но у кого их нет? Все мы… — я мучительно подыскиваю подходящие слова, — все мы не совершенны.

— Знаю, — отвечает Дженни. — Совершенства я и не ищу. Но у нас с Тревором не то что совершенства — просто нормальных отношений нет, понимаешь? Вот таких, как у вас с Иззи.

Я молчу. А что тут скажешь?

— Я вообще не уверена, что он меня любит, — добавляет она.

— Конечно любит!

— Нет. Я ему нравлюсь, ему со мной удобно, но я для него — не любимая женщина, а так… есть кто-то под боком, и хорошо.

Она поднимает на меня глаза, а затем, не дождавшись ответа, снова принимается за свои макароны.

Занят

Вторник, утром, по телефону: Ли

— Добрый день, это журнал «Крутая девчонка», у телефона Дейв Хардинг.

— Привет, дружище, это Ли.

— Как дела?

— Отлично. Только сейчас немножко занят. Вот, выдалась свободная минутка, решил звякнуть тебе.

Наступает долгое молчание — я пытаюсь припомнить, когда в последний раз общался с Ли по телефону. Он и домой-то нам почти никогда не звонит, а уж случаи, когда «звякал» мне в рабочее время, можно пересчитать по пальцам одной руки.

— Так что же? — поощряю я его.

— Да вот, хотел спросить…

— Да?

— Стелла Иззи ничего не говорила?

— О чем?

— Ну… как тебе сказать… О нас с ней. В последнее время она как-то странно себя ведет. Как будто все ее раздражает. Ну, знаешь, спорит без причины, придирается к каждому моему слову…

— По-моему, Стелла всегда такая.

Ли смеется, но каким-то вымученным смехом.

— Ну да, наверно. Но теперь еще хуже стало.

— Думаешь, она хочет с тобой порвать?

— Наверняка. И все из-за возраста…

— Разница в возрасте — еще не причина расходиться.

— Причина, — отвечает Ли. — И еще какая. Мы с самого начала знали, что из этого ничего не выйдет.

— Но ведь до сих пор держались!

— Ага, — со вздохом отвечает он. Наступает долгое молчание. На заднем плане слышится чей-то недовольный голос.

— Слушай, — полушепотом говорит Ли, — тут мой шеф рвет и мечет. Пойду-ка сделаю вид, что я и вправду очень занят. — И добавляет: — На выходных увидимся… наверно.

— Пока, — отвечаю я. — Увидимся на выходных!

Давно

Среда, вечер, по телефону: Стелла

— Привет, Дейв, это Стелла.

— Как жизнь?

— Да как обычно. Сам знаешь: отрабатываю каждый пенс из своей зарплаты. А как поживает наш Доктор Разбитых Сердец?

— Прекрасно, — отвечаю я. — Счастливо совмещает работу с развлечением. Кстати, на этой неделе пришло несколько писем — обхохочешься! Я принесу их домой и покажу на выходных… вы ведь у нас будете на выходные? — Помолчав, я добавляю: — Если тебе нужна Иззи, то она, кажется, в спортклубе. У нее сегодня йога. Думаю, вернется не слишком поздно. Я скажу ей, что ты звонила.

— Не беспокойся. Сама позвоню попозже.

Наступает долгое молчание.

— Дейв!

— Да?

— Да нет, ничего. — Снова долгая пауза. — Слушай, тебе Ли ничего не говорил?

— О чем?

— О нас с ним.

— А что?

Она тяжело вздыхает.

— Да просто в последнее время я веду себя с ним, как настоящая стерва. Вот и подумала: наверно, он что-нибудь тебе рассказывал…

— Да ты всегда так себя ведешь.

Стелла смеется.

— Послушай, Хардинг, я тебе все прощаю только потому, что ты муж моей лучшей подруги. Нет, в последние дни все не так, как раньше. Я действительно словно с цепи сорвалась.

— А почему?

— Сама не знаю. Может быть, хочу разрыва, но по своей трусости перекладываю решение на него.

— Что, настолько все плохо?

— Да, именно настолько. Ты не хуже меня знаешь, что мой роман с Ли был обречен с самого начала. Я ведь с ним связалась только для того, чтобы поскорее забыть о Патрике.

Мне вспоминается прежний приятель Стеллы.

— Знаешь, а ведь Патрик, сколько мне помнится, был очень неплох.

— Знаю. Мы два года прожили вместе.

— Что он поделывает? Я его не видел с тех пор, как вы разошлись. Странно: ведь раньше всюду ходили вчетвером, помнишь?

— Недавно столкнулась с ним на улице, — отвечает Стелла. — Он женился. Уже двое детишек. Живут в Кентиш-Тауне… А вы с ним хорошо ладили, верно? Любили одну и ту же музыку… Наверно, так всегда бывает, когда двое расходятся: вместе с любимым теряешь и друзей.

Перемены

Четверг, после работы, бар «Карета и лошади» в Сохо: пьяный Тревор

— Однажды один человек спросил меня, что такое любовь, — говорит Тревор. — Я долго думал — вопрос нелегкий — и в конце концов ответил: «Лицо». — «Что?» И я повторил: «Лицо. Любовь — это лицо, которое ты видишь изо дня в день. Просыпаешься — это лицо смотрит на тебя с соседней подушки. Завтракаешь — оно скрывается за пакетом кукурузных хлопьев. Уходя на работу, ты целуешь это лицо на прощание. Восемь часов спустя — снова целуешь, здороваясь. Лицо спрашивает, как прошел день, и ты рассказываешь этому лицу, как у тебя дела на работе. Ты готовишь, а лицо моет посуду. А потом ложишься в постель, желаешь этому лицу спокойной ночи, целуешь и надеешься, что и во сне увидишь все то же лицо. Когда все время видишь одно и то же лицо, ты просто вынужден его полюбить, сказал я… полюбить — или возненавидеть».

Автоответчик

Кому: izzy.harding@bdp.co.uk

От кого: dave_atch01@hotmail.com

Тема: Женщины и автоответчик

Привет, детка.

Что ж, кажется, я потихоньку втягиваюсь. Эта колонка тебе понравится: живо, весело, нравоучительно, а главное — все правда.

С любовью

Дейв XXX

P. S. Последний абзац не слишком пресный? Я над ним два часа мучился, но ничего лучше не придумал. Правь, как считаешь нужным.

ПОСЛЕ СИГНАЛА

В те времена, когда я жил один, огромную роль в моей жизни играл автоответчик. С его помощью я прятался от мамы, организовывал свою общественную жизнь, а также давал людям понять, какой я крутой парень (жаль, вы не слышали, какой текст я туда наговорил!) Ну и, разумеется, на автоответчик приходили сообщения от моих девушек. Обычно после сигнала дамы говорили нечто приятное — как, например, Нина (тип «Болтунья» — за одну минуту может наговорить на полкассеты) или Сэди (тип «Тараторка» — говорит, не утруждая себя согласованием падежей, и с такой пулеметной скоростью, словно крутит с ускорением учебную кассету по эсперанто).

Но были и исключения — женщины, не способные усвоить Четыре Правила обращения с автоответчиком. Они-то и были причиной тому, что, приходя домой и видя мигающую на телефоне красную лампочку, я нервно вздрагивал и нажимал на кнопку «Прослушать сообщение» с сильно бьющимся сердцем, потными ладонями и подступающей к горлу тошнотой. Что же эти дамы делали не так? Им никак не приходило на ум, что есть вещи, которые мужчине по автоответчику говорить НЕЛЬЗЯ. Например:

Тип: Доставала.

Сообщение 1: Привет, это Кэсси. Сейчас половина девятого. Позвони, когда придешь.

Сообщение 2: Привет, это снова Кэсси. Сейчас двадцать минут одиннадцатого. Э-э… в общем, когда придешь, позвони.

Сообщение 3: Уже без шести минут час! Где же ты? Я звонила тебе на мобильник, обзвонила всех твоих друзей, даже твою маму — куда ты пропал?

Сообщение 4: Половина второго. Знаю я, где ты пропадаешь — с той шлюхой из бухгалтерского отдела! Думаешь, я не видела, как ты пялился на ее ноги? Ну что ж, считай, что между нами все кончено!

В течение пяти часов Кэсси взвинтила себя, вбила себе в голову, что я ей изменяю (на самом деле я пил пиво с друзьями) и меня бросила, причем о ее решении мой автоответчик узнал раньше меня.

Кэсси не понимала, что для мужчины, особенно на ранней стадии отношений, независимость — это все. Первые двадцать лет жизни мужчина старался выбраться из-под маминой юбки, и самое страшное для него сейчас — полицейский надзор со стороны любимой девушки, следящей за каждым его шагом.

Мораль: Не изводите мужчину звонками, а дурные новости сообщайте лицом к лицу.

Тип: Охотница.

Сообщение: Привет, это Эми. На этой неделе я тебе уже три сообщения оставила, а ты так и не позвонил. Наверно, у тебя автоответчик сломался. Позвони мне. Пока.

Это четвертое за неделю сообщение получил несколько лет назад мой друг Тревор от девушки, с которой провел одну ночь, а затем всю неделю безуспешно пытался забыть об этом печальном опыте. На ее звонки он не отвечал и полагал, она поймет, что это означает: «Спасибо, но… продолжения не будет».

Итак, не обманывайте себя пустыми надеждами. Нет, у него не сломался автоответчик, не отключилось электричество, и собака не сожрала магнитофонную ленту. В боевой зоне под названием Любовь не бывает сломанных автоответчиков — только нарушенные обещания.

Мораль: Не заставляйте мужчину открытым текстом посылать вас ко всем чертям.

Тип: Молчунья.

Сообщение: Щелк! И короткие гудки…

Немногое может напугать мужчину сильнее, чем молчание после сигнала. Не для того мы ходим по магазинам и тщательно сравниваем модели и цены на них, чтобы потом не пользоваться своей покупкой! Раз мы покупаем автоответчик, значит, хотим услышать сообщение! Молчание после гудка наводит нас на самые страшные мысли: мы начинаем копаться в своей совести в поисках забытых грехов. Например, моего друга Ли в его студенческие годы такие вот молчаливые звонки преследовали несколько недель. Поначалу он думал, что это Карен, его бывшая девушка, решила напоследок его помучить. Потом вообразил, что это его нынешняя девушка Люси проверяет, не спутался ли он с ее подружкой Ким. А в результате оказалось, что это была его мама — она, видите ли, не желала иметь ничего общего «со всей этой новомодной техникой».

Мораль: Не заставляйте мужчину угадывать, кто ему звонил и зачем. Пожалейте его нервы.

Тип: Что на уме, то и на языке.

Сообщение: Привет, это Мелисса. Знаешь, что я сейчас себе представляю? Ты… я… ванна с ароматическими добавками… и те наручники с меховой подкладкой, что ты купил для меня!

Некоторые сообщения лучше делать лицом к лицу. И это — как раз из таких. Не то чтобы само по себе оно вызывало отрицательные эмоции. Отнюдь: но, чтобы насладиться таким посланием в полной мере, надо жить по-холостяцки или, на худой конец, с друзьями, которые не умрут от зависти, когда это услышат. Беда в том, что мой приятель Ли получил такое сообщение, когда еще жил дома, с родителями. И это был кошмар. «По понятным причинам я не стал объяснять Мелиссе, что живу с матерью, — рассказывает он. — Можешь себе представить, какой ужас я испытал, когда мама встретила меня на пороге и с какой-то странной улыбкой сообщила: «Знаешь, тебе звонила какая-то Мелисса — сразу видно, с фантазией девушка!»

Мораль: Сначала думай, потом говори.

Мы понимаем, как тяжело общаться с автоответчиком. Хочется сказать: «Привет, я та самая остроумная/сексуальная/интригующая дама, которую ты недавно видел живьем», а вместо этого выходит: «Помнишь ту остроумную/сексуальную/интригующую даму? Так вот, я ее сестра-близняшка: выгляжу так же, но двух слов связать не могу!» Все это мы понимаем, но, поверьте, это неважно. Главное — не нарушайте заветных Четырех Правил, а в остальном — будьте самими собой!

Вместе

Субботнее утро — неделю спустя после того, как мы с Николой ходили в «Бургер Кинг». Мной владеет восторг и одновременно страх, что все раскроется. Что бы я ни делал, в мыслях у меня — только Никола. Снова и снова я прокручиваю в голове всю эту историю. Наверняка есть какое-то простое решение. Наверняка! Осталось только его найти.

Мы с Николой часто перезваниваемся и очень хотим встретиться еще раз, но пока не получается. Однако сегодня нам повезло: Иззи вместе с Дженни и Стеллой с утра на весь день уезжают в Брайтон. Узнав об этом, я немедленно хватаюсь за телефон и договариваюсь о встрече. Мандраж, словно у подростка на первом свидании. Я даже покупаю для этого случая новые джинсы «Дизель», надеваю синий свитер, который подарила мне Иззи, и любимые белые кроссовки «Найк». Дети обожают спортивные шмотки с лейблами известных фирм: может быть, это мелочное тщеславие — но я хочу, чтобы Никола видела во мне крутого парня.

Мы договорились встретиться в двух улицах от ее дома: я сказал, что буду ждать ее в «Мерседесе» с откидным верхом. Увидев меня, она улыбается до ушей и машет рукой. Я выхожу из машины и опускаю верх — сегодня не самый теплый день в году, но все-таки и мороза нет.

— Классная машина! — говорит Никола. — Я и не думала, что вы такой крутой!

На ней джинсовая юбочка до колен, спортивная куртка «Адидас», застегнутая до подбородка, и потертые кроссовки. Выглядит она, словно молоденькая поп-звездочка, косящая под «девчонку с улицы». И держится теперь куда раскованнее, чем в прошлый раз.

— А маме ты что сказала? — спрашиваю я, когда она садится в машину.

— Что иду в драмкружок, а потом в библиотеку. — Она пристегивается ремнем безопасности. — Так что у нас есть часов пять. А вы что сказали Иззи?

— Ничего. Она на весь день уехала в Брайтон. Никола кивает, но молчит. Я ее понимаю: обоим нам тяжело и стыдно оттого, что приходится обманывать близких.

Повернувшись ко мне, она говорит:

— Знаете, я решила больше не переживать.

— Вот так, решила не переживать — и все? — уточняю я.

— А зачем? Одна трата времени. В конце концов, я ничего плохого не делаю. Вы мой папа. Я могу сколько угодно с вами общаться, если хочу. И хватит нервничать. Все, больше я переживать не буду.

Странно: в ней как будто уживаются две девочки, одна робкая, другая рассудительная и решительная. Наверно, так со многими бывает. Во мне, например, сейчас совмещаются аж четыре личности: «мрачный рокер», добрый советчик из подросткового журнала, муж, а теперь еще — и отец тринадцатилетней дочери.

— Договорились, — говорю я. — Больше ничего не стыдимся. И не переживаем. — Я поворачиваю ключ в зажигании, но вдруг останавливаюсь: — Только еще одно…

— Что?

— Ты уже придумала, что будем делать? Чего бы тебе хотелось?

— Не знаю, — отвечает она.

— Хочешь в кино?

Она пожимает плечами.

— Может быть, есть хочешь?

Мотает головой.

— А погулять в парке?

Опять пожимает плечами.

— Не стесняйся, — подбадриваю я ее. — Представь, что я волшебник и могу исполнить любое твое желание. Чего бы тебе хотелось — по-настоящему?

— Побывать у вас дома, — почти неслышно отвечает она.

— Зачем?

— Мне интересно, как вы живете.

Я задумываюсь о том, что повлечет за собой такое посещение. Во-первых, Николу могут заметить соседи сверху или снизу. Во-вторых, мне придется ее развлекать — а как развлекать подростка, если поблизости не подают гамбургеров, я просто не представляю. Ну и наконец, существует маловероятная, но ужасная опасность, что Иззи раньше времени вернется домой.

Но если Никола этого хочет — я выполню ее желание. Ее любопытство понятно: мне и самому не терпится узнать, как жила она все эти годы. Все тринадцать лет, что я пропустил. Хочу знать, какой она была, когда лежала в колыбели, когда делала первые шаги, как в первый раз пошла в школу, какие у нее подруги… Хочу знать все — но понимаю, что давить на нее не стоит. Я все узнаю — в свое время.

— Ты уверена, что именно этого хочешь? — спрашиваю я наконец.

— Если вы не возражаете. У вас с Иззи из-за этого неприятностей не будет?

— Нет, конечно, нет.

Я завожу машину, и мы едем к Масвелл-Хилл. По дороге я вставляю в проигрыватель диск «Ministry of Sound», позаимствованный из офиса «Крутой девчонки». Танцевальную музыку я по-прежнему терпеть не могу, но включаю на полную громкость — для Николы.

Дома

— Ух ты, здорово! — восклицает Никола, когда сорок пять минут спустя (помня, что она любит кататься на машине, я специально повез ее кружным путем) мы выходим возле моего дома.

— Да, недурно. Вот здесь я и живу.

Никола выходит из машины, помогает мне поднять верх и идет за мной в дом. Что буду делать, если встречу кого-нибудь из знакомых, я не знаю — и даже думать об этом не хочу. Чему быть, того не миновать.

— Пить хочешь? — спрашиваю я, когда мы входим.

— Пока нет, спасибо.

Из кухни появляется кот, тревожно оглядывает незнакомую гостью.

— Это Артур, — представляю я его.

Никола приседает и манит кота пальцами. Я вижу, что он и хотел бы к ней подойти, но робеет. Смотрит на меня с упреком, наконец, приняв решение, подходит к Николе и принимается тереться о ее коленки. Она осторожно гладит его по голове, и он с громким мурлыканьем обвивается вокруг ее ног. Одним другом у Николы стало больше.

— Любишь кошек?

— Ваш Артур просто замечательный! — отвечает она. — Какие у него глаза! А у нас кошки нет, потому что у мамы аллергия.

— Ну что ж, кажется, Артуру ты тоже понравилась. Тискай его на здоровье, не стесняйся — от нас с Иззи он такого внимания не получает. Я открываю дверь в гостиную. Никола входит; Артур идет за ней по пятам. Я включаю телевизор и нахожу какой-то подростковый канал, по которому бесконечно повторяют «Сабрину, девочку-волшебницу».

Никола даже не смотрит на экран: Артур раскинулся перед ней лапами вверх, и она увлеченно чешет ему животик.

Несколько секунд я молча смотрю на нее. Никола, кажется, счастлива — и я тоже. Затем выхожу на кухню, чтобы сварить себе чашку кофе.

И?

— Ну-с, чем теперь хочешь заняться? — Прошло полчаса: даже коту надоело находиться в центре внимания. — Можно посмотреть видео или DVD — у меня в основном боевики и еще несколько некоммерческих фильмов с субтитрами. Можно послушать музыку — довольно эклектичная коллекция, хотя твоей любимой «Ministry of Sound» в ней пока не значится. — Я указываю на телевизор. — Еще у нас есть кабельное телевидение, сорок с чем-то программ, так что…

Но Николу, кажется, ничто из перечисленного не интересует.

— Не интересно?

— Не-а.

— Чего же ты тогда хочешь?

— Знаете, я вот подумала по дороге сюда…

— И?

— Я бы хотела посмотреть ваши фотографии.

— Мои фотографии?

— Ну да. Чтобы узнать, что я пропустила.

— Ты уверена? То есть… а скучно тебе не станет? Знаешь, у меня еще есть игровая приставка и несколько очень хороших игр: «Ралли Колли Мак-Рея, вторая версия», «Теккен-3», «Дино-кризис-2»…

— Я бы хотела посмотреть фотографии. Если вы не против.

Так мы и делаем. Я собираю по дому все имеющиеся фотоальбомы, вытаскиваю из-под кровати сундучок со старыми снимками и тащу все это в гостиную. Сперва показываю Николе черно-белые снимки отца и матери, сделанные сразу после их приезда в Англию; затем себя — младенцем, школьником и студентом. Достаю свадебный альбом и рассказываю, какой красавицей была в тот день Иззи. На групповых фото показываю маму Иззи и объясняю, почему там нет ее отца. Никола много о ней расспрашивает, так что я раскапываю несколько снимков из далекого прошлого, когда мы с ней были просто друзьями и не подозревали, что остаток жизни проведем вместе.

Моя История

Мы с Иззи знаем друг друга с 1992 года. Познакомились уже после получения диплома, на годичных журналистских курсах при Кардиффском университете, и почти сразу подружились. Поначалу, правда, она показалась мне чересчур претенциозной: Иззи была помешана на стиле, и все — одежда, любимая музыка, любимые клубы — у нее непременно было стильным. Никола спрашивает, когда я переменил свое мнение; я отвечаю, что его и не менял — просто понял, что Иззи хороша именно такая, как есть.

Поначалу мы с ней спорили до хрипоты. «Я мужчина, — говорил я, — и всякие там психологические штучки-дрючки, всякие сопли в сахаре меня не интересуют. Хорошо вместе — вот и отлично. Вместе плохо — значит, лучше разойтись. Что толку склеивать разбитый союз, если можно заключить новый? Мне на работе проблем хватает, чтобы еще и придя домой начинать, как ты выражаешься, «работу над отношениями»!» В результате мои романы с женщинами редко длились дольше шести недель. За этот краткий промежуток мы успевали испытать безумную страсть (недели первая и вторая), уверить себя, что это любовь (третья, четвертая и пятая), затем разругаться (шестая) и выйти из игры.

Мое поведение приводило Иззи в ярость, а за отношение к женщинам она меня просто презирала. Особенно после того, как я начинал объяснять, почему расстался с очередной подружкой. Одна меня любила слишком сильно, другая — слишком слабо, у третьей в коллекции компактов обнаружились целых два альбома «Blur»… На самом же деле мне просто становилось с ними скучно.

В продолжение двух лет после университета мы регулярно встречались, чтобы пожаловаться друг другу на жизнь и залить горе пивком. Постепенно Иззи начала спрашивать у меня совета. Утомившись от исповедей, она — как я ни мечтал поговорить о музыке — переходила к тому, что в человеческих отношениях я не понимаю ничегошеньки, и ясно давала понять, что с женщинами я веду себя как свинья. Так было и вечером 14 июля 1995 года. Мы сидели в квартире в Ледброук-Гроув, которую Иззи снимала на троих с Дженни и Стеллой. Я в то время подрабатывал внештатно в «Ниже нуля», а Иззи только что получила место ведущего автора в «Femme». Я как раз порвал с красивой девушкой по имени Катрина из-за того, что она начала как-то чересчур уж серьезно ко мне относиться. Услышав об этом, Иззи сказала мне — до сих пор помню ее слова: «Чего ты боишься?» Ничего, ответил я. «Тогда почему ведешь себя как последний…» Закончить она не успела, потому что я ее поцеловал.

Вот так все и началось. За одним поцелуем — другой, потом третий, и с каждым поцелуем я все яснее понимал: дело не во мне и не в моих подружках, просто наконец-то я нашел женщину, которую искал всю жизнь.

Дни

После той субботы в наших с Николой отношениях кое-что переменилось. Мы перестали бояться друг друга. Теперь мы часто перезванивались — и не только договориться о встрече, но и просто поболтать. Часто она звонила мне даже тогда, когда сказать было нечего. Звонила, спрашивала, как прошел день, потом я спрашивал, как у нее прошел день, а минут через пять она говорила, что мама зовет пить чай, или еще что-нибудь в том же духе. Зачем она звонит? — спрашивал я себя. И понимал: в ее мире телефонные звонки нужны не для обмена информацией, а для поддержки отношений. Тому, кого любишь, ты звонишь, даже если нечего сказать, особенно если сказать нечего. Просто чтобы еще раз подтвердить, что он тебе небезразличен. Заботу о нашей расцветающей дружбе Никола взяла на себя. И не уставала подбадривать меня — взрослого человека, — снова и снова давая понять, что я ей нужен. Оба мы торопились узнать друг друга, словно чувствовали, что рано или поздно этой идиллии настанет конец. Весь следующий месяц мы встречались по разу в неделю.

Неделя первая

День: Вторник, после обеда.

Мое алиби: Встретил старого приятеля по колледжу, пошли вместе выпить пивка.

Ее алиби: Зашла после школы к подруге.

Место: Кинотеатр «Принц Чарльз» на Лестер-Сквер.

В «Принце Чарльзе» показывают некоммерческие фильмы, а также кино прошлых лет. Сейчас там сезон подростковых комедий, и мы с Николой идем на «Десять вещей, которые я в тебе ненавижу». Фильм нам обоим нравится, но по разным причинам: Николе — потому что он романтичный и очень хорош главный герой в исполнении Хита Леджера, мне — потому что он веселый и бессмысленный, как детская считалка.

Я говорю Николе, что сюжет фильма основан на шекспировском «Укрощении строптивой» и что я изучал эту пьесу в университете. Никола вежливо слушает, но, кажется, не верит. На лице у нее написано: «Как такой классный фильм может иметь какое-то отношение к этому зануде Шекспиру?» Я не спорю. Разобрав фильм по косточкам, мы переходим к тому, кто какое кино предпочитает. Любимые фильмы Николы — «Титаник», «Американский пирог», «Остин Пауэрс — шпион, который меня соблазнил», а теперь еще и «Десять вещей, которые я в тебе ненавижу». Мои — «Терминатор», «Ненависть», «Квартира», «Корабль» и «Ангелы с грязными лицами». Кажется, оба мы несколько разочарованы несовпадением вкусов: я обещаю Николе посмотреть «Американский пирог», а она говорит, что попросит маму взять в видеопрокате «Ангелы с грязными лицами».

Неделя вторая

День: Суббота, в середине дня.

Мое алиби: Не нужно, Иззи уехала на два дня в командировку в Милан, на показ мод.

Ее алиби: Драмкружок.

Место: Ресторан «Йо суши!» на Поланд-стрит в Сохо.

Я говорю Николе, что по горло сыт гамбургерами, и пора бы перейти к чему-нибудь более стильному. Едва мы входим в суши-бар, я вижу, что она потрясена до глубины души. Ей нравится и робот, разносящий напитки, и конвейер, на котором движутся блюда. Только само суши совсем не нравится. Я говорю, что сырую рыбу есть полезно, но она, кажется, не очень верит и, несмотря на мои уговоры, так и не может проглотить ни кусочка сырого тунца.

По счастью, помимо сырой рыбы здесь подают много других блюд. Никола берет себе с конвейера цыпленка, салат и банку колы, а потом спрашивает, не разочаровался ли я в ней оттого, что ей не понравилось суши. Я смеюсь и отвечаю, конечно нет. А вот кое-чем другим, добавляю я, ты меня и вправду разочаровала: посмотрел я вчера на DVD «Американский пирог» — такая дрянь! Она смеется и в ответ рассказывает, что в видеопрокате «Ангелов с грязными лицами» не нашлось — да оно и к лучшему, потому что мама ей сказала, что этот фильм черно-белый. При этом она вздергивает брови и закатывает глаза, словно говорит: «Ты представляешь — черно-белое кино! Разве такое бывает?»

Неделя третья

День: Пятница, после обеда.

Мое алиби: Не нужно — я просто пораньше ушел с работы.

Ее алиби: Она растянула запястье, упав с лестницы, и не пошла на физкультуру. Ничего страшного, говорит она, я бы все равно там сидела и ничего не делала.

Место: Южный берег Темзы, на скамеечке у реки.

Пойти сюда предложил я, потому что это одно из любимых моих мест: отсюда видно, как хорош Лондон. Ветер пробирает насквозь, но солнце светит ярко. Никола говорит, что бывала здесь с мамой — они покупали книжки в букинистической лавке. Тут мы и сидим целую вечность, разглядывая проходящих мимо людей. Никола узнает одну актрису из телесериала: она выгуливает собачку. Мы обсуждаем, хорошо ли быть актрисой, которую узнают на улицах, и решаем, что, наверно, приятного мало. Попозже покупаем несколько шоколадных батончиков и одну на двоих банку «Лилт». За едой я спрашиваю Николу, каково это — ничего не знать о родном отце. Она рассказывает, что, когда была поменьше, очень любила мечтать обо мне — как я вдруг приезжаю и начинаю с ними жить. Только в ее фантазиях у меня была самая обычная работа, как у отцов ее подруг. Я спрашиваю, что за человеком я был в ее мечтах; она отвечает, что не помнит.

Я прошу рассказать три вещи, которые о ней еще не знаю. Первое, что рассказывает Никола, что маленькой мама ее заворачивала в желтое одеяло. «А одеяло-то сохранилось?» — спрашиваю я. Она закатывает глаза и отвечает: «Конечно нет». Потом говорит со смехом, что порой воображает себя певицей из «Тор of the Pops». Дело житейское, говорю я, я тоже в свое время обожал воображать себя певцом. Спрашиваю, какую песню она больше всего любит петь, — в ответ она напевает несколько строчек из баллады Мэрайи Кейри, названия которой ни она, ни я не можем припомнить. Наконец, последнее, что она мне рассказывает — что ни разу еще как следует не целовалась с мальчиком, хотя подружкам говорит, что такое с ней уже было. Возможность-то была, и не одна, продолжает она, но почему-то никто из этих мальчиков ей не нравится. Подумав, добавляет, что в прошлом году на вечеринке поцеловалась с парой мальчиков — но это было не по-настоящему, то есть без языков, так что не считается. А по-настоящему она не целовалась еще никогда.

Неделя четвертая

День: Вторник.

Мое алиби: Провожу день в библиотеке, ищу информацию об университетских курсах.

Ее алиби: Школа закрыта — прорвало трубы. Никола сказала матери, что проведет день у подруги.

Место: У меня в машине — слушаем музыку и бесцельно колесим по северному Лондону.

Мы едем по Холлоуэй-роуд, когда Никола вдруг говорит, что ей нужен мой совет. О чем, спрашиваю я, и она отвечает: насчет мальчиков. На какой-то ужасный миг я уверяюсь, что сейчас она спросит о сексе, но, заметив, в моих глазах ужас, она смеется удивительно милым, открытым смехом. «Ты подумал, что я сейчас об этом спрошу, правда?» — еле выговаривает она. Я киваю: она важно объясняет, что мама с ней уже давно обо всем поговорила, да и в школе у них есть уроки полового воспитания. Потом говорит, что с этим думает повременить, пока не выйдет замуж. Довольно старомодная позиция, говорю я ей. Она пожимает плечами и рассказывает, что одна девочка из их класса, Петра Уилсон, сделала это на прошлой неделе с мальчиком, с которым познакомилась на вечеринке. Еще одна девочке, Софи Уокер, в этой четверти уже дважды приходилось пить таблетки «наутро после». А Кейти Шелл из девятого класса беременна — и мало того, что будущему папаше всего четырнадцать, так он еще и «такой урод, что я прямо не могу!» «Все ребята в школе так об этом говорят, словно это ничего не значит, — продолжает Никола. — И девочки некоторые тоже. Словно это просто так. Но ведь это не просто так, от этого бывают дети, значит, это очень важно! Зачем же они притворяются, что неважно? Просто глупо, по-моему». Я говорю, что это очень умно подмечено, и спрашиваю, не у Бритни ли Спирс она почерпнула эту мысль. Никола закатывает глаза и отвечает: нет, сама додумалась. А потом рассказывает о парне, который ей нравится, по имени Брендан Кейси, и как она за ним хвостом ходит. «Что мне сделать, чтобы ему понравиться?» — спрашивает она. А я отвечаю: «Просто будь собой». Еще она спрашивает, о чем он думает. Я говорю, что сам в его возрасте думал в основном о футболе и еще мечтал умереть молодым. «Неужели все мальчики об этом думаю?» — спрашивает она. «Не знаю», — говорю я. — По мне судить не стоит — я вообще был довольно мрачным ребенком».

Втихомолку

Исчезать незамеченным мне сейчас не сложно — новая должность отнимает у Иззи все силы. Она приходит с работы как выжатый лимон, и уходит, так и не отдохнув как следует. Я, как могу, стараюсь ее поддержать. И не позволяю себе мучаться совестью оттого, что ее обманываю. Надо сказать, до меня еще как-то не доходит, что знакомство с Николой неизбежно перевернет всю мою жизнь. И Никола счастлива, что может видеться со мной каждую неделю и ни о чем не тревожиться — хотя представляю, как тяжело ей скрывать такой огромный секрет от матери.

— Это слишком важно, чтобы об этом говорить, — сообщает она мне как-то по телефону. — Вот мне и приходится все держать в себе.

Никола пробуждает во мне новые чувства. Все, что она говорит, мне интересно. Я не перестаю поражаться ее красоте. Мне хочется защищать ее, сложить мир к ее ногам. В мыслях своих я примеряю к нам с Николой целлулоидные образы из кинофильмов: Райан с Татум О'Нил в «Бумажной луне», Жан Рено и Натали Портман в «Леоне» — мужчина и девочка-подросток ищут свой путь в жестоком мире приключенческого кино. Не знаю, где в этой схеме найти место для Иззи. Знаю одно: жизнь моя уже никогда не будет прежней.

Дом

В школе, где работает мама Николы, родительское собрание, и Кейтлин сказала Николе, что не вернется до девяти. Я-то знаю, чем это кончится: непременно она придет домой раньше срока, и мне придется прятаться на балконе или в шкафу. Но Никола умоляет меня прийти, и я не могу устоять. Мне очень хочется увидеть, где и как она живет. Познакомиться и с этой частью ее жизни.

В половине седьмого я поднимаюсь на крыльцо викторианского коттеджа, где живут они с мамой. Никола открывает мне дверь: на ней джинсы и топ с капюшоном, явно рассчитанный на взрослого. Я невольно улыбаюсь.

— Что такое? — настораживается она.

— Просто смотрю на твой топ. По-моему, он тебе малость великоват.

— Сейчас так модно, — отвечает она.

Все еще смеясь, я вхожу в холл и закрываю за собой дверь. Чувствую я себя незваным гостем.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спрашивает Никола.

— Да нет, спасибо.

— Я как раз пью чай, так что…

— Спасибо, не надо.

Она, кажется, сбита с толку. Я догадываюсь, что ей хочется изобразить хозяйку дома.

— А может, есть хочешь? — с надеждой спрашивает она.

— Хочу, — вру я. — А что у тебя есть?

— Могу сделать тосты с бобами, или тосты с яичницей, или еще тосты с сыром.

— Вижу, с тостером ты обращаться умеешь!

Она смеется.

— И еще печенье есть.

— Отлично. Буду благодарен за все, что предложишь.

— Мама в понедельник купила какое-то печенье, немецкое или бельгийское, в общем, какое-то заграничное — пальчики оближешь! Только мы его все уже съели, — вздыхает она. — Осталось одно «Аппетитное», а оно совсем не такое вкусное. Ты любишь «Аппетитное»?

— Отчего же нет? Люблю.

Никола задумчиво смотрит на меня.

— Только оно не шоколадное, а простое.

— И простое люблю.

Никола вздыхает с облегчением.

— Присаживайся, пожалуйста, в гостиной, — говорит она тоном радушной хозяйки, — через минуту ужин будет готов.

Слагаемые

Иду, как мне было сказано, в гостиную и оглядываюсь кругом. В углу — телевизор и видеомагнитофон, широкий диван у стены, два кресла. В двух альковах — книжные полки с сотнями книг, рядом пианино и скрипка в футляре. Стеклянная дверь в стене напротив ведет в крошечный садик. Я улыбаюсь, поймав себя на том, что продумываю путь к отступлению.

По всей комнате — фотографии Николы: на стенах, на каминной полке. Я внимательно их разглядываю. Вот Никола — младенец в детской кроватке, вот — кроха в ярко-голубом платьице; вот уже знакомая мне Никола с матерью и двумя пожилыми людьми — очевидно, дедушкой и бабушкой — в саду; а вот Никола на пляже с совком и ведерком — здесь ей, должно быть, лет шесть-семь. Наконец подхожу к парадной школьной фотографии: Никола девяти-десяти лет в школьной форме. Мне вспоминается, как она смотрела фотографии у меня дома. Теперь понимаю, что она чувствовала — словно приоткрылось окно в запретный мир, куда ей хода нет.

— Ужин готов, — объявляет Никола, входя в комнату.

Печенье она достала из упаковки и красиво разложила на тарелочке — одно это говорит о ней красноречивее всяких слов. А то, что я это заметил, красноречивее всего говорит обо мне. Я беру одно, а она ставит блюдце на столик рядом со своей чашкой чая.

— Вот так я живу, — объявляет она, обводя комнату гордым жестом. — Нравится?

— Да, здесь очень мило.

— Конечно, не так шикарно, как у тебя. То есть… я не хочу сказать, что у нас хуже, просто нет таких классных вещей и всякого такого. Но мне все равно тут нравится.

— Говорят, неважно, что ты имеешь, важно, что с этим делаешь. У вас здесь прекрасная обстановка.

— Мы с мамой прошлым летом делали ремонт. Я ей помогала выбрать цвет обоев. Вот этот называется «цветок апельсина». Правда, клеила мама одна, и еще мои дяди ей помогали. А я зато покрасила стены у себя в спальне.

— Правда?

— Ага. Хочешь посмотреть?

Она так горда собой, что мне не хватает духу ответить «нет», хоть я и соображаю, что из окна второго этажа прыгать в случае необходимости будет сложновато.

— Пошли, — говорю я. — Покажи мне свою комнату.

Она берет свой чай и печенье и ведет меня вверх по лестнице.

— Вот это моя комната, — говорит она, указав на дверь, всю обклеенную разноцветными стакерами и с большой цветной надписью «Комната Николы».

— Да неужто?

— Ага! — улыбается она.

Никола говорит, что покрасила стены в «васильковый» цвет, но, по совести сказать, никакой краски я не вижу — все заклеено постерами. Никола устраивает мне экскурсию по галерее своих любимых исполнителей. Здесь я вижу «N'Sync» (классно поют), «Steps» (классно танцуют), Робби Уильямса (за него она хочет выйти замуж), «Westlife» (двое парней оттуда ей очень нравятся), Мел Си и Джери Холливелл (дырку на обоях закрывают), Фреда Дерста из «Limp Bizkit» (эту группу обожает ее лучшая подруга Кейша, хотя самой Николе кажется, что играют они чересчур громко), «S Club 7» (у них классные песни), Курта Кобейна из «Nirvana» (однажды в выходной Никола встретила на улице Брендана Кейси в майке с рожей обкуренного Курта), Бритни Спирс (ее постер в магазине раздавали бесплатно) и Эминема (у Кейши есть его альбом, где он все время матерится, и Кейша считает, что это прикольно).

— Ну как, клевая у меня комната?

— Очень! Я и не подозревал, что у тебя столько постеров! Хочешь, принесу тебе еще из редакции — у нас их много!

Никола поджимает губы.

— Знаешь, я вообще-то что попало на стены не вешаю. Только то, что в моем вкусе. Экскурсия продолжается: я вижу ее любимые книги, любимые диски, любимую косметику и даже любимые мягкие игрушки — единственное в комнате, что напоминает, что передо мной, в сущности, еще ребенок. Каких-то два-три года назад эти игрушки были для нее дороже всего на свете — да и теперь, как я чувствую, она еще очень к ним привязана.

— Раньше у меня их было, наверно, несколько сотен, — рассказывает она, указывая на кучу игрушек, сложенных в угол возле проигрывателя. — А потом мы большую часть раздали знакомым, потому что я из них выросла.

— А что же осталось?

— А это мои любимые, — и она показывает их мне одну за другой. — Вот это — плюшевый медведь размером с четырехлетнего ребенка, — это Патрик. Мне его дедушка подарил — так давно, что даже не помню когда. Видишь, как у него нос вытерся. Это оттого, что у меня была привычка: перед тем как заснуть, я терла ему нос. Каждую ночь. И так много лет.

— А это — пушистая белая горилла с красной мордой и глазами-бусинками, — это Гарри. Смотри, что он умеет! — Никола наклоняет игрушку, и та начинает кивать головой и махать лапами. — Его мне мама подарила на день рождения, в десять лет: я тогда мечтала уехать в джунгли и хотела обезьянку.

— А это кто? — спрашиваю я, указывая на тигра — потертый, облезший, он явно знавал лучшие времена.

— А это, — говорит Никола, — мой самый-самый любимый зверь. Мне его подарили в восемь лет. И, знаешь, я назвала его Дейв.

— Дейв? — повторяю я.

— В честь тебя, — улыбается она. — Я всегда знала, что вы когда-нибудь встретитесь.

Целое

Несколько дней спустя по дороге с работы я сталкиваюсь на улице с Шоном, университетским приятелем Иззи, теперь живущим в Глазго. Прошлым летом, как раз перед тем как Иззи забеременела, Эми, жена Шона, родила дочку Эмбер. Шон приехал в Лондон по делам на один день и сейчас спешит на какую-то встречу. Он спрашивает, как Иззи, а я спрашиваю об Эми и Эмбер. У Эми все хорошо, заверяет он, а затем принимается расписывать, какая у него замечательная дочь: как она спит, как ест, как хватает бутылочку, как по всему видно, что из нее получится гениальный ребенок — и так далее, и тому подобное.

Я отчаянно завидую и так же отчаянно этого стыжусь. Не потому, что у него есть ребенок, а у меня нет — потому, что он хвастается своей дочерью, а я не могу в ответ похвалиться своей. Мне хочется рассказать этому, в сущности, чужому человеку, как я горжусь Николой: какая она хорошенькая, как любит искусство, как учится на одни пятерки, и ее учителя говорят, что этот год она вполне может окончить с золотым сертификатом. Но приходится молчать.

— Вам с Иззи непременно надо завести ребенка! — заключает он. — У вас начнется совсем другая жизнь!

Я выдавливаю из себя что-то вроде улыбки и говорю себе, что он не хочет меня задеть. Он все это говорит от чистого сердца. Однако его слова больно жалят сердце, и я демонстративно смотрю на часы, не желая больше с ним разговаривать. Прежде чем мы разойдемся каждый по своему пути, он берет с меня слово, что мы с Иззи обязательно как-нибудь приедем и проведем выходные с ним, Эми и Эмбер. Едва он скрывается за углом, я хватаюсь за мобильник и набираю номер Николы.

План

— Алло! — слышится бодрый голос Николы.

— Это я, — говорю я. — Ты где?

— Привет, Дейв, — отвечает она. — Я у себя в комнате, слушаю музыку. Как ты?

— У меня все хорошо. Правда. А ты?

— А я скучаю. Домашних заданий полно, а делать их не хочется. Я устала и спать хочу, но мама сказала, что проверит мою домашнюю работу. Может, пошутила, а может, и нет — с ней надо всегда быть начеку.

— Я просто подумал: чем ты хочешь заняться в следующий раз?

— Даже не знаю. Давай просто на машине покатаемся. Это мне, наверно, никогда не надоест.

— Зато мне надоест, — смеюсь я.

— Тогда давай так: покатаемся на машине и послушаем музыку, которую ты сам выберешь. Ты все время мне говоришь, что я обязательно должна послушать то-то и то-то — вот давай и начнем.

— Если помнишь, мы уже пробовали. Ты послушала мой любимый альбом группы «REM» «Автоматика для народа» и сказала, что большего занудства в жизни не слыхала.

— Но он действительно страшно нудный! — смеется Никола.

— Что ж, очень может быть… Знаешь, это неважно. У меня идея. Скоро твой день рождения: давай походим по магазинам.

Этот план я вынашивал всю неделю. Не хочется спрашивать, хватает ли им с матерью на жизнь, но ясно, что в деньгах они не купаются. Я очень хочу что-нибудь сделать для Николы. Что угодно.

— Нет, по магазинам не получится, — вздыхает она. — День рождения у меня только в мае, и потом, что я маме скажу?

— Ты права, но и то, и другое я уже обдумал. Давай сделаем так. Посмотрим на витрины, приглядим какую-нибудь вещь, которая тебе понравится, а ближе к делу вернемся и купим ее. Что ты об этом думаешь?

— По-моему, здорово. А ты как же?

— Что я?

— Я ведь тоже должна дарить тебе подарки. И на день рождения, и на Рождество, и на День Отца.

День Отца я до сих пор не отмечал. По-моему, этот праздник изобрели фабриканты открыток, чтобы повысить продажи. Вот День Матери — другое дело, такой день не осмелишься пропустить, а День Отца — просто жалкое подражание. И оправдание для отцов, которые мечтают хоть один день в году поваляться перед телевизором с чистой совестью. Но, слушая Николу, я вдруг начинаю верить, что День Отца — самый важный день в году.

— Милая, мне не нужны подарки, — отвечаю я. — Ты — мой лучший подарок.

— Раз уж ты мне что-то даришь, — непреклонно отвечает она, — то и я должна тебе что-то подарить. Пообещай, что примешь от меня подарок, иначе никуда не пойду.

Воображение

Мы с Николой встречаемся, как договорились, и едем на метро в Вест-Энд. Я сказал Дженни, что сегодня поработаю дома. Никола сказала маме, что проведет день у Кейши, а Кейшу попросила в случае чего ее прикрыть, объяснив, что тайно встречается с одним мальчиком. Какой сложной паутиной лжи мы оплетаем наши встречи!

В этот день я понимаю, чем живет и о чем мечтает подросток. Никола к своей задаче относится серьезно: заглядывает в магазины электроприборов, спортивных костюмов, мобильных телефонов и даже в продовольственные, пока наконец не обращается к своей заветной цели — магазинам одежды. Ее любимый — большой магазин возле Оксфордской площади. Здесь долго меряет юбки — на мой взгляд, совершенно одинаковые, но Никола объясняет, что в деталях они очень сильно различаются. Потом переходит к топикам, шляпкам, туфлям — и явно наслаждается самим процессом.

Пока она надевает одну вещь за другой, а затем с презрительной гримаской откладывает в сторону, я оглядываюсь вокруг. Мимо проходят девушки с кольцами в носах, девушки с пурпурными волосами, высокие девушки, низенькие девушки, девушки со скейтбордами, стильные девушки, не очень стильные и совсем не стильные, девушки в таких широченных джинсах, что я не понимаю, как они вообще передвигаются — словом, девушки всех видов и сортов, но одна черта у них общая: все они носят одежду, в которой выглядят старше. К некоторым приходится долго приглядываться, чтобы понять, что они, в сущности, еще дети. И Никола тянется туда же. Однажды она пришла на встречу в мешковатых штанах и обтягивающем топике и спросила, как она выглядит. Выглядела она лет на семнадцать, и от этого мне сделалось не по себе. Не хочу, чтобы она так быстро выросла. Я ведь едва успел узнать Николу-ребенка.

Вкус

Мне подарок выбрать куда легче. Я веду Николу в гипермаркет «Эйч-Эм-Ви» на Оксфорд-стрит, захожу в отдел популярной музыки, нахожу букву «М» и через несколько секунд показываю то, что мне нужно.

— Вэн Моррисон, «Звездные недели», — читает она надпись на обложке. — А кто это?

— Певец такой.

— Всего шесть фунтов девяносто девять пенсов, — замечает она. — И это все, что ты хочешь?

— Честно говоря, Вэна Моррисона я терпеть не могу, — признаюсь я. — Ничего личного, просто ненавижу даже землю, по которой он ходит, — не говоря уж о песнях, которые он поет. Никола смеется.

— Но Иззи — и это единственный ее порок — его обожает. По крайней мере, ранние вещи. Когда мы только познакомились, «Звездные недели» были у нее на кассете, и эту кассету она крутила беспрерывно. Я просто готов был на стенку лезть. А потом пленка то ли порвалась, то ли потерялась, а новую Иззи так и не купила, потому что, в отличие от меня, не слишком-то увлечена музыкой. Но время от времени она восклицает: «Ах, где же мои «Звездные недели»! Как мне их не хватает!» «Купи себе еще одну», — говорю я ей. Но она все время забывает, а я просто не могу.

— Почему не можешь?

— Ты будешь смеяться, но я физически не могу тратить деньги на музыку, которую ненавижу.

— Да ладно тебе, Дейв! — смеется Никола. — Даже ради Иззи не можешь?

— Даже ради Иззи. Однажды она попросила меня купить для ее мамы сборник хитов «Аббы». Что же ты думаешь? Не смог.

— Почему?

— Да потому что это «Абба»! Вот сборник хитов «Blondie» я бы ей подарил с радостью. Или полную коллекцию Ника Дрейка на пяти дисках. Или даже «Непорочное зачатие» Мадонны. Но «Аббу» — ни за что! Будь я проклят, если хоть одно пенни из моих тяжелым трудом заработанных капиталов уйдет в Швецию, на поживу Бенни и Бьорну! Вот так же и теперь. Если ты купишь «Звездные недели» на свои деньги, подаришь мне, а я подарю Иззи, то не буду чувствовать себя так, словно предал свои идеалы и помог деньгами злейшему врагу.

— Знаешь, ты иногда просто невыносимый! — говорит Никола, ущипнув меня за руку.

Какая обыденная сцена, думаю я: ворчун-отец поддразнивает дочку. Мы не привлекаем ничьего внимания; но, повернувшись к Николе, я вдруг замечаю у соседнего стенда ту, кого никак не ожидал здесь встретить. Иззи. Она стоит к нам спиной, всего в нескольких футах — достаточно руку протянуть. И в то же время — словно в другой галактике.

На мгновение я преисполняюсь надеждой. Сейчас она обернется и увидит меня. Потом посмотрит на Николу, снова на меня — и все поймет. Обман закончится. Правда выйдет на свет. И мне не придется искать в себе мужество, чтобы рассказать ей о Николе.

Но, разумеется, такого везения в жизни не бывает. Решение за мной. Все, что от меня требуется — заговорить: она узнает мой голос, обернется — и дело сделано. Все, что нужно — подать голос. Я стою, словно прирос к полу, и собираюсь с духом, чтобы сделать, что должен. Но духу мне не хватает. Обливаясь ледяным потом, я пригибаюсь за стендом и увлекаю за собой Николу.

— Что такое? — спрашивает она.

— Иззи, — шепчу я. — Иззи здесь. Уходи. Я тебе позвоню, обещаю.

Никола, не оглядываясь, бросается к выходу. Я гляжу ей вслед, и сердце у меня разрывается. Кажется, что я ее унизил. Предал. Отрекся от нее. Но ничего не поделаешь. Никола скрывается, и я мысленно готовлю себя к следующим испытаниям. Передо мной выбор: можно уйти из магазина, не оглядываясь, можно подойти к Иззи и объявиться. Убегать нечестно, думаю я. Это слишком легкий выход — а легкого выхода я не заслужил. Так что делаю глубокий вдох, выпрямляюсь и, словно ничего не случилось, продолжаю перебирать компакты. Через несколько секунд она меня окликает.

— Привет, детка, — говорю я, подняв глаза. — Ты что здесь делаешь?

Она подходит и целует меня в знак приветствия.

— Ищу подарок для Стеллы. Она что-то не в духе, и я хочу ее взбодрить. А ты как здесь оказался?

— Просто проходил мимо. Сама знаешь, не могу пропустить музыкальный магазин. И что же ты выбрала Стелле?

— Пока не знаю. Нужно что-нибудь такое, что бы ее отвлекло и подняло настроение. У нее на работе проблемы. Что посоветуешь?

— Подумать надо.

Иззи задумчиво кивает и смотрит на мои руки. Тут я соображаю, что все еще сжимаю в руке диск Моррисона.

— Что это я вижу перед собой? Неужели «Звездные недели»?

— Они самые.

— Ты же этот альбом терпеть не можешь! — недоверчиво восклицает Иззи. — Однажды ты сказал, что это «худший в мире образец псевдо-соул-фолк-блюз-рока», а в другой раз — что такая музыка твоим ушам противопоказана.

— Да ну? Так и сказал?

— Именно так. Сам небось прекрасно помнишь.

— Ну… гм… может же человек передумать? Ведь тебе он нравится, а ради тебя я готов поступиться принципами.

— Дейв, я тебя обожаю!

— Так что это тебе. Теперь давай решим, что подарить Стелле.

— А ты бы что предложил?

Я подвожу ее к дискам на букву «У» и показываю обложку «Маленьких черных цифр» Кэтрин Уильямс.

— Возьми вот это.

— Кэтрин Уильямс? Я про нее слышала. У нас редактор музыкального отдела ее просто обожала — но это было давным-давно. А что это вообще такое?

— Хороший женский вокал, акустическая гитара, медленные баллады о любви, измене и разлуке. Стандартная музыка, но добротная. Стелле понравится.

— Ладно, возьмем, — говорит Иззи.

Я несу диски к кассе, плачу за Моррисона и отдаю оба Иззи. Она целует меня в щеку.

— Когда дома будешь? — спрашивает она.

— Как обычно. А ты?

Она смотрит на часы.

— Постараюсь не слишком задерживаться. — Еще поцелуй. — Ладно, я побежала. — Сделав шаг, она останавливается и оборачивается ко мне. — Ах да, совсем забыла рассказать: у меня хорошая новость.

— Какая?

— Помнишь Адель? Адель и Дэмиена?

Как же, и Адель, и Дэмиена прекрасно помню. Старые университетские друзья Иззи. Не слишком близкие друзья — из тех, с которыми перезваниваешься раз в месяц и заканчиваешь разговор словами: «Надо бы как-нибудь встретиться». Последнее, что я о них слышал — Адель беременна.

— В прошлую субботу Адель родила, — сообщает Иззи. — Девочку. Восемь фунтов шесть унций. Назвали Мэделин Катриона Мейсон.

Я всматриваюсь в ее лицо, ища следы печали или тайной зависти. Много месяцев мы не говорили о выкидыше, словно этого и не было — и все же от разговора о ребенке Адели и Дэмиена мне делается как-то не по себе. Однако Иззи, кажется, ничего такого не чувствует.

— Как Адель? — спрашиваю я.

— Говорит, очень устала. Роды были долгие. Восемнадцать часов. Схватки начались рано утром, когда она еще в постели лежала: отошли воды, и сразу пошло-поехало… Говорит, когда она наконец родила, Дэмиен заплакал навзрыд.

— Неудивительно. Такое волнующее событие! Собственные слова поражают меня своей неожиданной уместностью. «Волнующее событие»? Я-то что об этом знаю?

— Они приглашают нас к себе, — добавляет Иззи. — Завтра после работы. Ты пойдешь?

— А ты?

Она кивает.

— Ладно, — говорю я тогда. — Пойдем вместе.

Мини

Дэмиен и Адель обитают в трехэтажном викторианском доме в Финсбери-Парке. Мы подходим к подъезду, нагруженные подарками: куча флакончиков с ароматическими веществами для Адели, бутылка бренди для Дэмиена и детский тренажер из Центра раннего развития для Мэделин. Я нажимаю кнопку звонка, и мы ждем. Несколько секунд спустя спускается Дэмиен.

Прежде, сколько мне помнится, он на людях иначе чем в костюме и при галстуке не появлялся: теперь он в джинсах, футболке, заляпанной чем-то вроде детской рвоты, и босиком. На подбородке, до сих пор всегда безупречно выбритом, щетина трехдневной давности. Он впускает нас в подъезд и по дороге рассказывает, сколько в последние дни недоспал.

— Сегодня ночью она просыпалась восемь раз… а прошлой ночью вообще не спала… а позапрошлой проспала всего три часа… а позапозапрошлой… — тут мы подходим к квартире, он открывает дверь и договаривает: — Так что я сейчас немножко не в себе. Даже не помню, какой сегодня день. — И, рассеянно почесав живот, добавляет: — А вы, ребята, вообще как живете?

— Прекрасно, — отвечает Иззи, входя в прихожую. — Меня повышают в должности.

— И у меня все хорошо, — добавляю я.

Дэмиен улыбается.

— Адель рассказывала, что ты бросил рок-журналистику и теперь пишешь в каком-то журнальчике для подростков. И как тебе там? Весело, должно быть?

— Ага. Не так легко, как кажется, но в самом деле весело. Но речь не о нас с Иззи: мы пришли на вас посмотреть. Как себя чувствуешь в роли отца? — Я пожимаю ему руку. — Поздравляю еще раз.

— Папаша из меня никудышный: в основном путаюсь у Адели под ногами. Садитесь, — он указывает на диван в гостиной, — сейчас принесу вам выпить. Адель скоро выйдет. Пытается привести себя в пристойный вид — это ее слова, не мои.

И он исчезает, оставив нас с Иззи осматриваться кругом. Не помню, когда я в последний раз был у Дэмиена и Адели дома, но, кажется, здесь многое переменилось. Стены комнаты, прежде желтые, теперь оклеены светло-зелеными обоями, старомодная газовая печь заменена открытым камином, в углу свалены кучей наполовину нераспечатанные подарки. Я замечаю несколько мягких игрушек и коробку с детской азбукой. На спинке стула висят ярко-зеленые детские штанишки: я сразу их узнаю — точно такие я разглядывал в магазине «Ваш малыш». Я подхожу к стулу, беру штаны и рассматриваю их на свет — точь-в-точь как тогда.

— Какие милые! — говорит Иззи. — Только, по-моему, для новорожденной великоваты.

— Верно, — отвечает Дэмиен, входя в комнату. — Это от моего брата Гарета. Ему всего девятнадцать, и, покупая подарок, он не догадался взглянуть на ярлычок. А там написано: «От двадцати четырех до двадцати шести месяцев». Ничего, будет носить, когда подрастет.

Все мы смотрим на штанишки, но только одному из нас приходится выбежать из комнаты, отговорившись необходимостью срочно посетить туалет. Из ванной комнаты я возвращаюсь уже почти спокойным.

Я

— Ну и как, нравится тебе быть отцом?

— Это потрясающе, — отвечает Дэмиен. — Точно так, как я и представлял. Удивительно: такая кроха — и перевернула всю мою жизнь!

— Да, не надейся, что легко отделаешься, — улыбаясь, подхватывает Иззи. — Быть отцом — это навсегда. Тебя еще много приключений ждет, тем более с девочкой. Не успеешь оглянуться, и она уже подросток: запирается у себя в комнате, включает музыку на весь дом и бегает за парнями.

— Против музыки я не возражаю, а вот парни… Адели я уже говорил: Мэдди не будет встречаться с мальчиками, по крайней мере, лет до двадцати. А лучше — до тридцати.

— Поскольку я единственная из присутствующих знаю, что значит быть девочкой-подростком, — авторитетно заявляет Иззи, — то вот что тебе скажу, дорогой мой Дэмиен: ни один отец на свете не в силах удержать дочь, когда дело доходит до мальчиков. Так что лучше тебе привыкнуть к этой мысли заранее. Мой отец поначалу тоже не жаловал Дейва, а со временем привык и в последние годы уже души в нем не чаял.

— Твой отец очень хорошо ко мне относился, пока ты не заявила, что переезжаешь ко мне, — со смехом поправляю я.

— Верно, — отвечает Иззи. — Даже предупреждал, что я собственными руками гублю все свои надежды. «Не надейся, что он когда-нибудь женится на тебе! — говорил он. — К чему покупать корову, когда и так пьешь молоко задаром?»

В это время в комнату входит Адель с младенцем на руках. Выглядит еще хуже Дэмиена: на ней футболка, бесформенная юбка до пола, шлепанцы и носки с Симпсонами. Такой я Адель еще не видывал: в последнюю нашу встречу (год назад мы вчетвером вместе ужинали) на ней было соблазнительное черное платье без рукавов от «Прада», и каждые пять минут она бегала в туалет поправить прическу.

Дэмиен берет у нее девочку, и мы с Иззи крепко обнимаем молодую мать. Мэдди на руках у Дэмиена ворочается и смешно кряхтит.

— Хочешь подержать? — спрашивает он.

Иззи кивает и осторожно берет малышку из его протянутых рук. Мне снова приходится выйти — говорю, что вдруг пить захотелось.

Разговор

Половина девятого: мы с Иззи едем по Северной линии домой. В последнем вагоне почти никого, кроме нас двоих. Большую часть пути Иззи молчит и смотрит во тьму за окнами или на проносящиеся мимо рекламные щиты, когда же мы обмениваемся краткими репликами, голоса наши теряются в ритмичном грохоте колес.

— Знаешь, что за день девятнадцатое марта?

— Нет, — отвечаю я.

— День, когда родился бы наш ребенок, — говорит она. В голосе ее не слышно горечи. — Я давно уже сосчитала все сроки.

— Не надо об этом думать.

— Знаю. — Она поворачивается ко мне. — А ты тоже об этом думаешь?

Я не отвожу взгляд.

— Да, конечно.

— Странно, мне казалось, что нет.

— Почему?

— Ты больше об этом не заговариваешь. Хотя нет, не в этом дело — я ведь тоже стараюсь об этом не говорить — но раньше я чувствовала, что тебе тяжело молчать, а теперь… Теперь нет. Как будто и не было этого.

— Хочешь об этом поговорить?

Она, не отрываясь, смотрит в пустоту за окном.

— Да нет… просто спросила. Скажи, ты еще хочешь детей?

Я киваю, спрашивая себя, куда заведет этот разговор.

— Я тоже, — говорит она. — Как ты думаешь, каково это — планировать ребенка?

— Хочешь попробовать?

Она мотает головой.

— Нет. Просто размышляю вслух. Интересно, что чувствуешь, когда занимаешься сексом не просто так, а с целью забеременеть? Какие при этом ощущения?

— Да, думаю, такие же, как обычно.

Она вдруг сжимает мне руку, затем отпускает.

— Откуда нам знать? Среди наших знакомых нет ни одного, кто бы завел ребенка сознательно.

— Знаешь, я тоже об этом думал.

— Странно, тебе не кажется? Почему люди больше не хотят иметь детей?

— Люди не перестают хотеть детей. И никогда не перестанут. Наверно, дело в том, с какими людьми мы общаемся. Наши знакомые по большей части живут в маленьких квартирках или активно делают карьеру, или личная жизнь у них неустоявшаяся…

— Да, наверно, ты прав. Все мы ждем какого-то подходящего времени… А знаешь, это ведь должно быть очень страшно.

— Что?

— Объявить миру, что хочешь ребенка. Постараться забеременеть. Знаешь, многие пары так и говорят: «Мы стараемся» — и все понимают, что они имеют в виду. Но ведь у того, кто старается, может ничего и не выйти, верно? А когда просто забываешь пить таблетки, неудача тебе не грозит. Странно, правда? Чуть не всю сознательную жизнь ты больше всего боишься беременности и молишься об одном — чтобы секс прошел без последствий. И вдруг понимаешь, что бояться нечего. Какое счастье! Не надо больше высчитывать дни, таскать в сумочке презервативы, пичкать себя всякой гормональной дрянью… Можешь любить свободно, не опасаясь никаких последствий. Думаю, большинство людей не хотят «стараться» именно потому, что боятся неудачи. Представь себе пару, которая больше всего на свете хочет ребенка: они стараются и стараются, и ничего не выходит, они проходят разные исследования, лечатся от бесплодия — для таких людей, наверное, ничего нет страшнее секса без последствий.

Она смотрит на меня, словно ждет ответа. Но мне вспоминается Никола и наша с ней недавняя беседа о сексе. «Все делают вид, как будто это ничего не значит — а ведь на самом деле это очень важно». Только сейчас я понимаю, насколько она права. Можно называть его «случайным», или «безопасным», или как угодно еще — но однажды он переворачивает вверх дном всю твою жизнь. Я смотрю на Иззи и отвечаю ей:

— Ты права. Секс без последствий может стать страшнее всего на свете.

— Так вот, — продолжает она, — я не представляю, что смогу пережить все эти мытарства. Как бы мне ни хотелось ребенка, но такого я просто не вынесу.

— Ты так говоришь, словно неудача неизбежна.

— Разве?

— Да.

— Я не это имела в виду. Просто хотела сказать, что пока не готова рисковать. А ты?

— Не знаю. Мне кажется, бывают случаи, когда узнать, готов ты или не готов, можно только одним способом — рискнуть.

— Ты считаешь меня трусихой?

— Нет, — отвечаю я. — Конечно нет.

— Не стесняйся. Говори, что думаешь.

— Я тебя никогда не стесняюсь. Нет, я не считаю тебя трусихой. После того, что с нами произошло, трудно оставаться спокойным.

— И все-таки я трусиха, — говорит она так тихо, что я едва различаю ее голос в шуме колес. А потом, не отводя взор от окна, спрашивает: — У тебя есть любовница?

— Что?

— Любовница. Очень простой вопрос, Дейв. Так есть или нет?

Меня словно вышвырнули из сна. Я резко поворачиваюсь к ней, тело напрягается от страха.

— Нет, конечно нет! — говорю я громче, чем нужно. Пара на соседнем сиденье поворачивается в нашу сторону, и я поспешно понижаю голос: — Не понимаю, как ты вообще можешь такое спрашивать!

Вранье, разумеется. Все я прекрасно понимаю. Тысячу раз я думал о том, что наши отношения с Николой напоминают адюльтер: та же ложь, те же встречи тайком. И главное — то, что я всем сердцем и душой люблю кого-то еще, кроме собственной жены. Иззи права, я ей изменяю — не в том смысле, какой обычно вкладывается в это слово, но, когда правда выйдет наружу, последствия будут столь же разрушительны.

Я вижу, как глаза Иззи набухают слезами. Слезы переливаются через край век и катятся по щекам.

— Прости меня, — говорит она. — Прости. Не следовало мне этого говорить.

— Нет, Иззи. Правильно сделала, что сказала, если ты и вправду так думаешь. Но ты должна знать: никогда, никогда я такого не сделаю.

— Знаю.

— Тогда зачем же спрашиваешь?

— Потому что что-то между нами не так. Что-то неладное творится, и уже долго… Не знаю. А может, у меня просто паранойя.

— Но почему? Ради бога, Иззи, откуда такие мысли? Я люблю тебя. Я никогда так с тобой не поступлю!

— Это я во всем виновата. Я все время работаю, а на тебя не обращаю внимания. Я тебя не заслужила, Дейв.

Вот сейчас. Сейчас надо обо всем ей рассказать. Другого такого случая не представится… И снова мне не хватает силы духа.

— Не говори так, детка. Никогда так не говори.

— Но почему? Это же так и есть. Теперь, когда на меня свалилось столько работы, мы теперь почти не видимся, и всякий раз, когда ты меня видишь, я или с ног валюсь, или зла на весь свет, или еще что-нибудь… Это не любовь.

— А что же?

— Не знаю. Но любовь нельзя бесконечно откладывать на потом. Любовь — это когда и принимаешь, и отдаешь. А у меня такое чувство, что я сейчас только получаю и ничего не отдаю взамен. Все черпаю и черпаю из твоей любви, как будто она бесконечна. Но что будет, если она кончится?

Я смотрю на нее, и на миг она напоминает мне Николу в первый день нашего знакомства: такая же потерянная, несчастная, отчаянно нуждающаяся в утешении.

Когда мы входим в дом, Иззи выглядит измученной, как никогда. Я предлагаю уехать куда-нибудь на выходные, но она отвечает, что не хочет больше убегать и прятаться. Лучше остаться дома. Ладно, говорю я, но эти выходные у нас будут особенными.

Мы выключаем телефон, оба мобильника, факс, телевизор и видео, задергиваем шторы и, отгородившись от всего мира, ложимся в постель. Эти два дня мы не выходим из квартиры: отсыпаемся, разговариваем обо всем на свете, обращаемся друг с другом нежно и бережно, словно Джон и Йоко в последние годы жизни. Мы не можем переделать мир: однако в понедельник, когда мы выходим на работу, мир вокруг нас кажется немного лучше.

Возраст

Кому: izzy.harding@bdp.co.uk

От кого: dave_atch01@hotmail.com

Тема: Колонка Настоящего Мужчины

Привет, Иззи.

Вот моя новая колонка. Если понадобится что-то исправить, дай мне знать.

Надеюсь, читая это, ты улыбнешься.

С любовью

Дейв XXX

P. S. Сегодня ужинаем вместе. Хочу накормить свою любимую женщину лазаньей в томатном соусе.

СТАРОСТЬ НЕ РАДОСТЬ

Долгое время считалось, что страх перед приближающейся старостью свойствен лишь обладательницам эстрогена. Женщины говорили о биологических часах, женщины проявляли чудеса изобретательности, когда заходила речь об их возрасте, женщины смертельно боялись остаться у разбитого корыта. Мужчины же, как доброе вино или хороший сыр, с годами только лучше становились. Считалось, чем мужчина старше, тем мужественнее. Стареющий мужчина похож на Шона Коннери в «Золотом пальце» — элегантный, собранный, уверенный в себе и неотразимо обаятельный. Женщины не могут перед ним устоять, мужчины помоложе его побаиваются, и все вокруг ему завидуют. До недавних пор все в это верили. Да что там — до недавних пор и сам я так думал. Но теперь, в тридцать один год, уже не так уверен в блистательности своих перспектив.

В чем же тут дело? Во множестве причин. Во-первых, предыдущее поколение, достигнув сорока, отвергло путь благородной старости в окружении деревьев и детишек, взращенных своими руками, и предпочло попусту тратить силы, цепляясь за уходящую молодость. Эти убежденные холостяки, разведенные бездетные живчики, порхающие от одной женщины к другой, ведут себя словно двадцатилетние. Это не только противоестественно, но и печально. Большинство немолодых мужчин, которых я знаю, имеют семью и дорожат ею. Страшно представить, что в один прекрасный день партнер может тебя покинуть — и тогда тебе только и останется, что воскрешать свою юность. Теперь нам мало найти мисс Совершенство — надо еще и удержать ее при себе. Иначе остаток жизни придется провести в кожаных штанах, за рулем спортивной машины и в обнимку с разбитными девицами, которые тебе в дочери годятся. Теоретически — почему бы и нет? Но на практике это выглядит отвратно.

Во-вторых, в наше время, когда женщины завели моду еженедельно посещать психоаналитиков, а также ходить на йогу и тай-ци, мужчины стараются не отставать от своих подруг. Женщинам хочется поплакаться в жилетку о сложностях своей жизни — а мы чем хуже? Или наша жизнь недостаточно сложна? И вот мы начинаем переживать. Переживаем о своем лишнем весе, переживаем о своей личной жизни, переживаем о том, что столько переживаем. А стареющие женщины тем временем наслаждаются жизнью. Специально для них создан термин «вторая молодость»: они порхают по вечеринкам и курортам, с легкостью необыкновенной начинают бракоразводные процессы и, в довершение всего, достигают пика сексуальности в тот самый момент, когда средний мужчина с этого пика медленно, но верно сползает.

Но больше всего старость пугает меня утратой возможностей. Страшно подумать, сколько радостей жизни уже стали для меня недоступны! Бегая трусцой со своим приятелем Ли, я теперь плетусь позади, хотя еще пару лет назад без труда его обгонял. Он малый неспортивный, зато ему всего двадцать пять. Я не могу больше веселиться всю ночь напролет (не так давно заснул в шикарном клубе, пока вокруг отплясывали девицы в меховых бюстгальтерах, а было всего десять минут первого). Не могу больше всю ночь напролет заниматься любовью. (Слава богу, мы с женой так устаем на работе, что эта проблема нас не особо волнует.)

Конечно, жизнь не прекращается оттого, что ты становишься старше. И пока еще я не собираюсь менять кроссовки «Эйр Макс» на пару шлепанцев. Но больше всего меня (как, подозреваю, и всех прочих мужчин) страшат перемены. Медленные, постепенные, но неотвратимые. Однако без перемен нет жизни. Можно сопротивляться им — и проиграть; можно принять их как должное — и продолжить путь. У старения, как у всего на свете, две стороны: часть меня страдает от необходимости расстаться с любимой парой «Найк», а другая часть тайно приветствует переход в страну Зрелости.

Часть четвертая

Элли Дэн: Странное это ощущение — боль, которая милосердно уводит нас за пределы наших чувств. Когда сердце разбито, все корабли сожжены, тогда уж все, все равно. Конец счастью и начало покоя.

Бернард Шоу. Дом, где разбиваются сердца[2]

(Март — июнь 2001 года)

Лучший

Мы с Николой возвращаемся в Вуд-Грин. Иззи думает, что я езжу по автомобильным магазинам — нашему «Мерседесу» надо сменить переднюю фару. Никола не столь даровита в изобретении алиби: у нее весенние каникулы, и она отпросилась у матери погулять с подругами по городу. Весь день мы бесцельно колесили по Лондону, потому что Николе так хотелось, а я счастлив делать все, что она захочет. Идет дождь, поэтому мы подняли верх и без помех наслаждаемся музыкой. Мы даже обнаружили в своих вкусах кое-что общее: Никола принесла альбом «Лекарство» группы «Basement Jaxx», который я никогда раньше не слушал, потому что не терплю танцевальной музыки — однако он оказался очень ничего, особенно заглавная песня.

За прошедший месяц жизнь у нас немного наладилась. Мы с Иззи стараемся как можно больше времени проводить вместе. Вот и сегодня, забросив Николу домой, я вернусь к себе, переоденусь и отправлюсь вместе с Иззи ужинать в город. Она заказала столик в новом ресторане на Найтсбридж, где, говорят, заказы делаются за три месяца вперед. Впервые Иззи использовала свое положение в журнале.

Мы останавливаемся у светофора, и вдруг Никола выключает проигрыватель на середине песни.

— Эй, я вообще-то слушал, — говорю я недоуменно.

— Извини, — говорит она. — Мне надо кое о чем спросить. Помнишь, я тебе рассказывала про мальчика из школы, который мне нравится?

— Брендана?

— Сегодня я иду на вечеринку. И он там будет. А я… в общем, сегодня я хочу с ним поцеловаться.

— Поцеловаться?

Она кивает.

— Только вот не знаю, нужна ли ему девушка. Вокруг него много девчонок крутится, но постоянной подружки у него нет.

Хм. Я бы предпочел, чтобы Никола и дальше мечтала о нем издалека. Знавал я в школе парней вроде этого Брендана. По совести сказать, и сам таким был.

— Ты уверена, что он настолько тебе нравится? — спрашиваю я.

— Да. Конечно!

— Тогда что значит «не знаю, нужна ли ему девушка»?

Она пожимает плечами.

— Ну я ведь правда не знаю.

— Ты же этого хочешь? Стать его девушкой?

— Ну да.

— А сама готова согласиться на какой-то случайный поцелуй?

— Потому что хочу с ним поцеловаться.

Красный огонь светофора сменяется зеленым, и я решаю попробовать иную тактику.

— Он вообще часто целуется с девочками, этот Брендан?

— Я говорю, у него от девчонок отбою нет. Он уже с целой кучей девчонок гулял, только недолго.

Это все, что мне нужно знать.

— Знаешь, — говорю я ей, — не думаю, что этот Брендан тебе подходит.

— Это еще почему?

— Ты заслуживаешь лучшего.

— Лучшего, чем что?

— Лучшего, чем случайные обжимания в углу с пятнадцатилетним охламоном, которому ты совершенно не нужна. Никола, ты самая красивая девочка в школе… то есть не знаю, но держу пари, что так и есть… и заслуживаешь самого лучшего!

— Не нужен мне никакой «лучший», — мрачно отвечает Никола. — Мне нужен Брендан. Никола надувается; я, как ни стыдно признаться, тоже. Смотрю только на дорогу, глубоко вздыхаю и наконец включаю «Радио 4», которое Никола терпеть не может. До обычного места прощания — в двух кварталах от ее дома — мы доезжаем молча.

— Ладно, я пошла, — говорит она, взяв свой рюкзачок и открывая дверь.

Мне вдруг становится стыдно.

— Никола, не уходи так!

— Как это «так»?

— Ты на меня злишься. Только за то, что я сказал что-то, с чем ты несогласна.

— Потому что мне Брендан нравится!

— Знаю, милая. Я просто говорю, что парни… ну, знаешь, они иногда ведут себя как сущие свиньи. Не все, разумеется, но некоторые… гм… одним словом, береги себя. И не доверяй им. Пойми, я все это говорю только потому, что хочу для тебя самого лучшего. Я горжусь тобой, маленькая… и мне с тобой хорошо. А это очень важно.

— Мне тоже с тобой хорошо… иногда, — ворчит Никола, не желая сдаваться.

— Так что, мир?

— Мир. — Она поднимает глаза. — Ладно, я правда лучше пойду. Вечером позвоню тебе и расскажу, как все прошло, ладно?

— Ладно.

— До свидания.

— Да, — отвечаю я. — До скорого свидания. Знаешь, я тебя люблю.

Последние слова вырываются как-то сами собой, и вдруг оказывается, что признаваться в любви Николе так же естественно, как и Иззи.

— Я тебя тоже люблю, — широко улыбается она и выпрыгивает из машины.

Я смотрю, как она бежит по тротуару и скрывается за углом, а в следующий миг звонит телефон.

Переживем

— Привет, Дейв, это я.

Иззи.

— Что такое?

— Плохие новости. Боюсь, поужинать в ресторане нам сегодня не удастся.

— Почему?

— У Стеллы большие неприятности. Она совсем расклеилась. Насколько я поняла, у них с Ли все кончено.

И Иззи рассказывает, что Стелла провела весь сегодняшний день в спорах с Ли о том, идти в кино или нет. Ли хотел пойти, а Стелла — остаться дома. В конце концов она сказала: «Почему бы тебе одному не сходить, если так хочется?» Он ответил, что так и сделает. Тогда Стелла предложила ему собирать вещички, если уж ему так не терпится от нее сбежать. Что Ли и исполнил немедленно. Теперь Стелла бьется в истерике, а Иззи спешит к ней на помощь.

— Прости, милый, — говорит Иззи. — Обещаю искупить свою вину.

— Да какая вина, о чем ты? — отвечаю я. — Все нормально. Кому как не сотруднику «Крутой девчонки» знать, как важны в нашей жизни утешения и добрые советы?

Она смеется.

— Дейв, ты можешь сходить куда-нибудь один. Хорошо провести время. Не хочу, чтобы из-за меня ты в четверг вечером тосковал дома.

— Не беспокойся, я тосковать не буду.

— А чем же займешься?

— Тем же, чем занимался, пока не встретил тебя.

— Это чем же? Есть консервы, пялиться в телевизор и шляться по клубам с кошмарными девицами?

— Не-а, — отвечаю я. — Буду слушать музыку. На полной громкости!

Что делать?

Уже почти полночь. Я сижу в гостиной и — никогда прежде на это не отваживался — проигрываю трек за треком любимые диски на громкости, вполне способной обеспокоить соседей. Вокруг меня разбросаны в беспорядке компакт-диски и пустые коробки; сам себе слушатель и сам себе безумный ди-джей, я готов слушать музыку всю ночь напролет. «Пятьдесят костюмов» группы «Animals That Swim» закончены; теперь я собираюсь поставить «Семь комнат печали» «Four Tops» — для контраста, а за этим альбомом — «Каждый день» Энджи Стоун и, может быть, «Щепку» от «Nirvana»… И в этот миг звонит телефон. Сначала я не хочу брать трубку: но, может быть, это Иззи.

— Это Дейв Хардинг?

Голос тонкий, девичий. Но не Никола.

— Кто это?

— Вы меня не знаете. Меня зовут Кейша, я подруга Николы…

Я вскакиваю.

— Что?! Она же должна быть с тобой на вечеринке! Где она? С ней что-то случилось? Наступает долгое молчание. На заднем плане слышится грохот музыки. К горлу у меня подступает тошнота.

— Н-не совсем…

— Что значит «не совсем»? Что-то случилось на вечеринке? Где она сейчас?

— Да нет. Мы и сейчас здесь. Дело в том…

— В чем? — рявкаю я, теряя терпение.

— Понимаете… Никола напилась. — Тут Кейша начинает всхлипывать. — Она очень много выпила, и теперь ее все время рвет, и она не хочет звонить своей маме, а я не могу звонить своей, потому что, если мама и папа узнают, что мы пили, они меня просто убьют… — Она уже плачет навзрыд. — И она попросила меня позвонить вам.

— Но с ней ничего плохого не случилось? Она в безопасности?

— Да нет, все н-н-нормально, — горько рыдая, отвечает Кейша.

— А почему она не хочет звонить маме?

Долгая пауза.

— Ее мама не знает, что она здесь. Я своей тоже не сказала. Никола соврала, что будет ночевать у меня, а я — что буду ночевать у нее, и если родители узнают, у нас будут большие неприятности.

— Скажи Николе, я сейчас приеду, — вздыхаю я.

— Мистер Хардинг, вы не расскажете нашим родителям?

Страх в ее голосе напоминает мне собственную юность, собственное мелкое вранье и ужас перед разоблачением. Мне становится ее жаль.

— Нет, — мягко отвечаю я. — Скажи мне адрес, и я все улажу.

Дав отбой, я оглядываюсь кругом. Вечеринка для одного окончена. Секунду поразмыслив, набираю номер Фрэн.

— Алло!

Мужской голос. Должно быть, это и есть легендарный Линден.

— Здравствуйте, можно попросить Фрэн?

— А кто это?

— Пожалуйста, скажите ей, что это Дейв с ее работы. У меня срочное дело.

В трубке слышится невнятное ворчание Линдена; через несколько секунд Фрэн берет трубку.

— Дейв, уже полночь, — говорит она. — Ты где?

— Дома. А ты где?

— У Линдена в Тафнелл-парке. Ну вот вы с ним и познакомились. Как он тебе? Настоящая свинья, правда?

— Послушай, у меня срочное дело. Нужна твоя помощь. — И я пересказываю ей историю Кейши. — Не могла бы ты поехать со мной и устроить девочек к себе? На одну ночь. Понимаю, это наглость с моей стороны, но…

— Прекрати, Дейв, — прерывает она. — Разумеется, я тебе помогу. И о ней не беспокойся, с ней все будет в порядке. Помню, как я в четырнадцать лет выпила стакан джина — ох, как меня рвало! С тех пор я к джину не прикасаюсь. Но, думаю, нам лучше поторопиться: как бы с ней чего не приключилось, пока она в таком состоянии. Вызови такси, забери меня из Тафнелл-парка, и мы все уладим.

— Подожди… а как же Линден?

— А что Линден?

— Ну, вы собирались провести ночь вместе, и тут появляюсь я…

В трубке я слышу ее смех.

— Что ж, он сам виноват, скотина этакая! И вообще, Линден — мой парень, а ты — друг. По-моему, дружба важнее.

Тук-тук

— Тут, что ли? — спрашивает таксист, подъезжая к дому 55 по Роухит-роуд.

Я выглядываю в окно. В саду перед домом тусуются подростки с сигаретами; от грохота музыки в такси дрожат стекла. Какая-то парочка самозабвенно целуется на крыльце.

— Тут, — отвечаю я, обменявшись взглядом с Фрэн.

— Каков наш план? — спрашивает она, когда мы выходим.

— Войти в дом, взять Николу в охапку и вынести оттуда. Вот мой план.

Фрэн хватает меня за руку.

— Погоди! Ты же злой, как черт!

И она права. Я и вправду зол, как черт. Зол, потому что и в голову не приходило, что Никола отправилась на эту проклятую вечеринку тайком от матери. Потому что она напилась. Потому что в первый раз мне приходится выполнять отцовские обязанности. Но прежде всего — потому что одна мысль о том, что с Николой может что-то случиться, вселяет в меня ужас, равного которому я никогда еще не испытывал.

— Ей еще и четырнадцати нет! — говорю я Фрэн. — В таком состоянии с ней может произойти все что угодно!

— Если ты сейчас начнешь на нее орать и читать нотации, потом сам об этом пожалеешь, — отвечает она. — Дейв, пожалуйста, подумай немного. Понимаю, ты очень встревожен; и, разумеется, она повела себя как дура. Но скажи мне, кому она позвонила, когда стряслась беда? — Она тыкает пальцем мне в грудь. — Тебе. Это твой шанс, Дейв. Не упусти его. Поверь Мне, кричать на нее не стоит. Она и так в ужасе оттого, что ты увидишь ее в таком состоянии. И, гарантирую, завтра утром она будет клясться, что к выпивке больше и пальцем не притронется.

— Что-то я не понял, кто здесь мастер добрых советов — я или ты?

— Ты, — улыбается Фрэн. — Просто сегодня я тебя замещаю.

Бесполезно

Заметив нас с Фрэн, подростки в саду бросают сигареты и скрываются в доме, видимо подозревая в нас хозяев дома, которые сейчас положат конец веселью и всех разгонят по домам. В холле мы спугиваем еще одну курящую компанию. Исключительно развлечения ради я сообщаю ребятам, что я полицейский и ищу Николу О'Коннел. И двух миллисекунд не проходит, как паренек по имени Девон, у которого я конфискую пачку «Бенсона и Хеджа», проводит меня к дверям ванной комнаты. Здесь, прислонившись к двери, стоит хорошенькая темноволосая девочка, и вид у нее чертовски расстроенный. На ней джинсы, асимметричный синий топик, в руке — мобильный телефон.

— Ты Кейша? — спрашиваю я.

Она кивает в ответ и спрашивает, не я ли — дядя Николы. Секунду или две я спрашиваю себя, что значит «дядя» — какой-то подростковый эвфемизм (интересно, эвфемизм для чего?), а затем соображаю, что даже в таком состоянии Николе хватило ума выдумать правдоподобную ложь о том, кем я ей прихожусь.

— Да, — отвечаю я.

Оба мы смотрим на дверь.

— Она там? — спрашиваю я.

Кейша печально кивает.

Я стучу.

— Никола, милая! Это я, Дейв. Можешь выходить. Теперь все будет хорошо.

Нет ответа.

Я смотрю на Фрэн; та пожимает плечами и смотрит на Кейшу.

— А что, собственно, она там делает? — спрашивает она.

— Плачет, — отвечает Кейша. — И еще ее все время тошнит.

— Она что, заперлась?

— Только когда вы приехали. Она сама попросила меня вам позвонить, но, когда увидела вас в окно, ей, наверно, стыдно стало. Она убежала сюда и заперлась.

— А сколько она выпила? — деловито интересуется Фрэн.

— Не знаю. По-моему, всего понемножку. Ей пиво не понравилось. Наверно, от пива ее и стало рвать. Знаете, она ведь никогда раньше не пила. И сегодня напилась только потому, что Эмили ушла с мальчиком, который ей нравится.

— Случайно не с Бренданом Кейси? — спрашиваю я.

Кейша кивает.

— А вы его знаете?

— Слыхал.

Как видно, насчет Брендана я оказался прав. Очень хочется догнать его и потолковать как мужчина с мужчиной… хотя, с другой стороны, что я ему скажу? «Ты посмел отвергнуть мою дочь, так что готовься к большим неприятностям»?

— Вы правда никому ничего не расскажете? — жалобно спрашивает Кейша. — Моя мама просто с ума сойдет, если узнает!

— Нет, не расскажу, — отвечаю я. — Мы с Фрэн просто позаботимся о том, чтобы эту ночь вы провели в спокойном месте и в безопасности. — Я снова смотрю на запертую дверь. — Знаете что? Вы с Фрэн идите на улицу, а я поболтаю с Николой.

— Скоро увидимся, — улыбается Фрэн и подталкивает Кейшу к дверям. — Удачи тебе, Дейв.

— Спасибо, — отвечаю я. — Возможно, она мне понадобится.

Убежище

— Никола, здесь больше никого нет, — обращаюсь я к двери. — Только ты и я. Может быть, поговорим?

Молчание.

— Понимаю, каково тебе сейчас: но, видишь ли, я за тебя беспокоюсь и хочу знать, все ли с тобой в порядке.

— Все в порядке, — отвечает наконец Никола дрожащим, едва слышным голосом.

— Вот и хорошо. Я рад. И… знаешь, я очень рад, что ты именно меня позвала на помощь.

Из-за двери слышатся всхлипы.

— Никола, милая! Я тебя расстроил?

— Нет, — всхлипывает она. — Я сама… сама во всем виновата!

— В чем ты виновата?

Молчание.

— Никола! Как ты там?

— Я просто дура! Зачем я тебе позвонила? Ты никогда, никогда больше не будешь мне доверять!

— Да что ты, милая? Вовсе нет, обещаю. Всем нам случалось делать глупости. Мне-то уж точно.

— Дейв, мне так плохо!

— Естественно, солнышко, ты слишком много выпила.

— Нет, я не об этом. Мне стыдно. Зачем я вызвала тебя сюда? Я все испортила! Теперь тебе пришлось все рассказать Иззи. Я видела вас в окно. Не хочу, чтобы она видела меня такой. У меня вся блузка в… в… в этом самом. Она, наверно, уже меня ненавидит!

В голосе ее слышится стыд и ужас, и я мгновенно забываю, что совсем недавно на нее сердился. Мне и в голову не приходило, что она примет Фрэн за Иззи!

— Милая, Иззи здесь нет, — мягко отвечаю я. — Со мной моя подруга и коллега Фрэн. Она работает в «Крутой девчонке». Ты, может быть, читала ее статьи в журнале.

— А где Иззи?

— Она сегодня ночует у подруги. Помнишь, я тебе рассказывал про наших друзей, Стеллу и Ли? Так вот, они разошлись. Стелла очень расстроена, и Иззи поехала к ней, чтобы за ней присмотреть. А я приехал сюда, чтобы присмотреть за тобой. Наступает долгое молчание; наконец дверь открывается, и появляется Никола. Вид у нее измученный — но, слава богу, с ней все в порядке! Забыв о пятнах рвоты на блузке, я обнимаю ее и крепко прижимаю к себе, и она рыдает у меня на груди. В этот миг я счастлив и горд как никогда.

Фрэн говорит, что постелет девочкам у себя в квартире на полу, а завтра утром они отправятся по домам. Через минуту мы уже садимся в такси и трогаемся в Брикстон, где живет Фрэн. Утомленная сегодняшними приключениями, Никола засыпает у меня на одном плече, а Кейша — на другом.

Утро

Без четверти десять на следующее утро я уже в редакции. Перед тем как идти на работу, я позвонил Фрэн — удостовериться, что с девочками все в порядке. Она заверила, что все прекрасно. На сегодня у меня намечена литобработка двух телефонных интервью с двумя совершенно одинаковыми мальчиковыми группами (ничего интересного они не сказали), подготовка «светской хроники», разбор почты и очередная колонка для «Femme» — так что скучать некогда. Я как раз сажусь за интервью, когда в офис влетает Дженни.

— Доброе утро, Дейв, — говорит она.

— Доброе утро, Джен.

Она подходит ко мне и присаживается на край стола.

— О Стелле и Ли ты, наверно, уже слышал?

— Слышал.

— И что об этом думаешь?

— Грустно, но что делать? Все мы понимали, что рано или поздно этим кончится. Стелла очень расстроена: Иззи сегодня ночевала у нее.

— Я, наверно, попозже ей позвоню. А с Ли ты еще не разговаривал?

— Нет.

— Почему? У мужчин не принято поддерживать друг друга?

— Ли мне нравится, но ты не хуже меня понимаешь, что больше мы его не увидим. Наша подруга — именно Стелла, а Ли был к ней дополнением. Так уж получается в жизни: когда пара распадается, продолжать дружбу можно только с одним — с тем, кого дольше знаешь. А Стеллу мы с тобой знаем гораздо дольше Ли, так что с ним лучше распрощаться.

Дженни вздыхает.

— Печально, но, наверное, ты прав. Что же мы станем делать, если вы с Иззи вдруг разойдетесь? Кто из вас возьмет опеку над старыми друзьями?

— Можешь не ломать себе голову, — твердо отвечаю я. — Мы с Иззи не разойдемся никогда.

Позже

В половине одиннадцатого появляется Фрэн. Сегодня она на полчаса опоздала.

— Знаю, — говорит она, заметив, что я искоса смотрю на часы. — Все это метро проклятое!

— Метро? — переспрашиваю я. — Да ладно тебе!

Фрэн смеется.

— Боюсь, Джен мне тоже не поверила, когда я позвонила ей и сказала, что буду позже. Но по крайней мере, у нее хватило такта не показать виду. Она ведь знает, что я засиживаюсь на работе допоздна… и терпеть не могу врать. В самом деле, метро обычно надолго не задерживается! Надо было мне изобрести что-нибудь поправдоподобнее.

— Когда же ты легла? Никола и ее подружка не очень тебе докучали?

— Что ты! Девчонки — просто прелесть. Я уже и забыла, как чудесен мир, когда тебе тринадцать. Все вокруг прекрасно и удивительно: и то, что я живу одна, без родителей, и даже доисторическая ванная… Удивительно милые девочки. Нет, они совсем мне не мешали.

— Они уже поехали домой?

— Когда я уходила, они смотрели телевизор. Кей, моя соседка, обещала за ними присмотреть — она сегодня не работает. Я оставила им деньги, которые ты мне дал, чтобы они взяли такси до Вуд-Грина, так что беспокоиться не о чем. Хочешь, я позвоню, проверю, как они там?

— Да нет, не беспокойся. Я сам попозже позвоню Николе. И еще раз спасибо, Фрэн. Ты не представляешь, как ты меня выручила.

— Не за что, — отвечает Фрэн. — Рада была помочь. А несколько секунд спустя у меня в кармане куртки звонит мобильник.

— Алло!

Короткая пауза, затем:

— Это Дейв Хардинг?

Женский голос с мягким, едва уловимым ирландским акцентом.

— Да, — отвечаю я, — кто это?

И тут же сам понимаю, какой это глупый вопрос.

— Это Кейтлин О'Коннелл, — отвечает женщина на другом конце провода. — Мать Николы. Думаю, нам с тобой о многом нужно поговорить.

Ты

После работы я выхожу из метро на станции «Вуд-Грин», чтобы встретиться с Кейтлин О'Коннелл — в первый раз за пятнадцать лет. Открываю калитку, поднимаюсь на крыльцо, звоню. Через несколько секунд за стеклянной дверью вырисовывается смутная фигура. Я затаиваю дыхание. Дверь открывается: передо мной — Кейтлин. Не гремит гром, не сверкает молния, хор ангелов не запевает торжественный гимн, и даже аплодисментов не слышится. Мы просто стоим и смотрим друг на друга, не понимая, как это возможно: мы ничего друг о друге не знаем, и все же существование Николы связало нас воедино непостижимой нитью. Ночь, проведенная вместе, — одна из многих тысяч ночей — соединила наши судьбы навечно. Я не знаю даже, как с ней поздороваться. Рукопожатие чересчур формально, поцелуй чересчур интимен, даже простое «привет» кажется нелепым. Ничто в путеводителях по человеческим отношениям не подготовило нас к такой встрече, и мы просто стоим, молча, с опасливым любопытством друг друга разглядывая. Вид Кейтлин во плоти отмыкает дверь в подсознание и пробуждает воспоминания, которые я считал давно потерянными. Кудрявые черные волосы ее собраны в хвост: на ней маленькие очки с овальными стеклами, губы чуть подкрашены. Лицо ее изменилось за пятнадцать лет, но в чем именно — сказать не берусь. На ней темно-синие джинсы, спортивная куртка на молнии, полосатые шерстяные носки. Туфель нет. Я спрашиваю себя, похожа ли она на маму тринадцатилетней девочки. Нет, совсем не похожа. Выглядит она скорее, как Иззи, Стелла и Дженни — еще способная дурачиться, как девчонка, но достаточно зрелая, чтобы понимать, когда без этого лучше обойтись. Инстинктивно я спрашиваю себя, привлекательна ли она, и немедленно себе отвечаю: да, очень. Только об этом думать не стоит.

— Входи, — говорит она.

Я киваю и улыбаюсь; она отступает, пропуская меня в дом. Я иду за ней. Посреди холла она спрашивает, не хочу ли я выпить. Я отвечаю: спасибо, не надо. Тогда она открывает левую дверь и ведет меня в гостиную в задней части дома. Телевизор выключен; в доме царит тишина. Я спрашиваю себя, где Никола; Кейтлин, словно прочтя мои мысли, показывает на потолок.

— Никола у себя, — объясняет она. — Думаю, лучше нам сначала все обсудить наедине.

Кейтлин предлагает мне присесть на диванчик, а сама садится в кресло напротив.

— Ну, — говорит она, — с чего начнем?

Розыск

Сегодня в девять утра Кейтлин решила сделать Николе сюрприз — отправиться вместе с ней в универмаг «Блюуотер-центр». Она позвонила родителям Кейши и, выяснив, что у них дома ни та, ни другая не появлялись, поняла, что ее обманули. Звонок родителям Эмили помог установить, что: а) Эмили сегодня тоже должна была «ночевать у Кейши»; б) но вернулась оттуда рано, потому что поссорилась с Николой. Родители Эмили допросили дочь как следует, и выяснилось, что все трое были на вечеринке. Кейтлин получила номер телефона дома, где проходила вечеринка, и, позвонив туда, наткнулась на миссис Феличио — мать юного Марио, накануне принимавшего гостей. Миссис Феличио была зла, как черт, и разговаривала не слишком любезно, ибо гости Марио разгромили весь дом. Однако она сказала, что на ночь никто не оставался. Тут Кейтлин всерьез забеспокоилась, даже позвонила в полицию — а через десять минут увидала, что Никола поднимается на крыльцо.

Поначалу Никола придерживалась задуманной версии; когда Кейтлин объяснила ей, что разговаривала с матерью Кейши, та признала, что была на вечеринке, но, боясь меня выдать, отказывалась объяснить, где провела ночь. Постепенно, однако, Кейтлин вытянула из нее всю историю. Никола рассказала, что ночевала в одной квартире в Брикстоне. Чьей квартире? Подруги. Какой еще подруги? Моей подруги Фрэн. А где были ее родители? Она живет одна. Откуда ты ее знаешь? От другого друга. И сколько лет этой Фрэн? Двадцать пять. Тут Кейтлин взорвалась. Она снова стала спрашивать, откуда Никола знает эту Фрэн, и тогда Никола, плача, призналась: «От папы».

Ее история

Кейтлин мне все это рассказывает, и по щекам ее текут слезы. Я чувствую себя последним из негодяев. Не могу поверить, что это из-за меня она так расстроена.

— Прости, — говорит она, вытирая слезы. — Такой ужасный день. Когда я поняла, что Никки пропала, была уверена, что случилось что-то ужасное! Удивительный день… пожалуй, второго такого у меня в жизни не было.

Она закусывает губу и улыбается кривоватой полуулыбкой — совсем как Никола.

— Знаешь, — продолжает она, — сегодня я проснулась у себя в постели и подумала: какой чудесный день, надо бы чем-нибудь порадовать Никки. Например, сходить в магазин, а потом, может быть, в кино. И хорошенько отдохнуть. И вот, здравствуйте… двенадцати часов не прошло, а передо мной сидишь ты… ее отец.

Вот я и получил ответ на вопрос, что все это время не давал мне покоя. Впрочем, не стоит лукавить: скажи она мне сейчас, что я не отец Николы, для меня ничего бы не изменилось.

— Послушай, — говорю я ей, — я знаю, что очень перед тобой виноват. Это все моя вина.

— Нет, — отвечает она, глядя мне в глаза. — Виноват не ты и не я. Виноваты мы оба. Мы создали эту путаницу, значит, мы оба за нее в ответе. Я киваю, хоть и не вполне с ней соглашаюсь.

— Это случилось через неделю после того, как мы вернулись с Корфу, — начинает она рассказ. — Месячные не пришли в срок. Я старалась об этом не думать, твердила себе, что у меня паранойя — ведь и переспали-то мы всего один раз! Но две недели спустя все-таки пришлось пойти в поликлинику и провериться. Помню, как я сидела в коридоре и ждала результатов теста, — помню так ясно, словно это было вчера. Всеми силами души я надеялась, что результат будет отрицательным. Говорила себе, что совершила страшную глупость, клялась, что никогда больше этой глупости не повторю — лишь бы все обошлось, лишь бы ко мне вернулось будущее… А потом вышел врач и сказал: «Результат положительный». Боже, как я ревела! Я была в ужасе. В панике. Думала только об одном: что сама загубила свою жизнь.

Я представляю себе, как семнадцатилетняя Кейтлин рыдает в больничном коридоре — и меня охватывает ужас, сострадание и тяжелая, всепоглощающая печаль. В школе я знал девочек, беременевших и в шестнадцать, и в пятнадцать лет — но о них никто особенно не задумывался, ибо от них все и ждали чего-то подобного. Никто не сомневался, что эти крутые, рано созревшие девицы не пропадут и сумеют за себя постоять. Потрясали нас те девочки, что походили на Кейтлин: когда по школе разносился слух, что такая-то беременна, никто не смеялся, ибо все понимали — на ее месте могла оказаться любая.

А дальше?

— Ты с самого начала хотела сохранить ребенка? — спрашиваю я.

(Мне вдруг вспоминается девушка из колледжа, которая сделала аборт, забеременев от своего дружка в семнадцать лет. Странно: я уже не помню, как ее зовут, не могу представить ее лица, вообще ничего о ней не помню, понятия не имею, что с ней стало дальше и где она сейчас, — но в памяти у меня она осталась как «девушка, сделавшая аборт».)

— Нет, — отвечает Кейтлин. — Но ни секунды не жалела, что все-таки это сделала.

— Разумеется! Никола — просто чудо. Ты можешь ею гордиться.

— Я и горжусь.

— Знаю, я вел себя не так, как должен себя вести взрослый, ответственный человек, — говорю я. — Николе всего тринадцать, по закону отвечаешь за нее ты, а я… Кто я такой? Никто, в сущности. Но, видишь ли, все так запуталось… одним словом, я только хочу сказать, что она ни в чем не виновата. — Я выдавливаю из себя смешок. — То есть я не о том говорю, что она соврала тебе и сбежала на вечеринку, а о том, что написала мне. Она ни в чем не виновата, Кейтлин. Она просто не хотела тебя огорчать. Это я во всем виноват. Мне следовало настоять, чтобы она сразу обо всем тебе рассказала, но… словом, я этого не сделал. Прости.

— Поначалу, когда Никола все мне рассказала, я разозлилась на тебя. Страшно разозлилась… и испугалась. Я ведь ничего о тебе не знала. Кто ты, чем занимаешься, что ты за человек. Никола могла попасть в беду… но, должно быть, я виновата в том, что она так доверчива.

— Почему?

— Она постоянно расспрашивала меня о тебе. Даже когда была совсем маленькой. А я хотела дать ей понять, что ты от нее не отрекался. И не живешь с нами только потому, что ничего не знаешь. Всегда старалась показать тебя в самом лучшем свете. Рассказывала ей, о чем ты мечтал, чего хотел добиться в жизни. Изображала тебя каким-то героем. Хотела, чтобы она тобой гордилась. Так что, думаю, это отчасти моя вина. И все же — как ужасно, что она столько времени мне лгала, скрывала такой огромный секрет! Я же ее мать, самый близкий человек! Она должна все мне рассказывать!

— Она боялась тебя огорчить, — повторяю я. — Боялась, ты решишь, что она мало тебя любит. Что тебя одной ей недостаточно. Подумай сама: ей и без того было нелегко, а, если бы она сразу все тебе рассказала, пришлось бы иметь дело еще и с твоими чувствами.

— И своей жене ты ничего не рассказал по той же причине? — резко спрашивает Кейтлин.

Я Молчу. Этот упрек я заслужил. Выглядит все это так, словно своей ложью я узаконивал ложь Николы, — и, пожалуй, так оно и есть.

Кейтлин немедленно извиняется.

— Прости, — говорит она. — Я не должна была этого говорить… но, боже мой, все так запуталось!

— Ты права, — отвечаю я. — Это одна из причин, по которой я ничего не сказал Иззи.

Вопросы

Кейтлин вдруг мягко смеется. Я смотрю на нее, ожидая объяснений, и она объясняет:

— Извини. Ты, наверно, думаешь, я с ума сошла. Мне просто вдруг захотелось спросить, как ты живешь. Ерунда какая-то, верно? Столько всего надо обсудить, а я веду себя так, словно случайно столкнулась с тобой на улице… ну хорошо: как ты живешь?

— Хороший вопрос, — говорю я. — Отвечаю: бывало и получше.

— Согласна. — Она глубоко вздыхает, словно старается расслабиться. — Никола мне все о тебе рассказала. В смысле, все важное. Не могу поверить, что ты работаешь в журнале для девочек! Она рассказала, что ты даешь советы девочкам в «Крутой девчонке», и я невольно рассмеялась.

— Понимаю, для взрослого человека работенка странная. Но на самом деле — работа как работа. Журналисту порой приходится зарабатывать на жизнь самыми удивительными способами.

— Ты же хотел играть в рок-группе?

— Да я вообще много чего хотел. А в результате стал музыкальным критиком. Прости… это ужасно, но не могу припомнить, кем ты хотела стать.

— Учительницей. Так и случилось. А ты давно женат?

— Три года. И перед этим еще три года прожили вместе.

— Поздравляю.

— А ты? Встречаешься с кем-нибудь?

Я спрашиваю скорее из вежливости, чем из желания услышать ответ. Ответ мне уже известен, но не спросить об этом, кажется мне, все равно что сказать открытым текстом: «Откуда тебе мужика-то взять?» А ведь это моя вина, что она не может найти себе мужчину. Кому нужна мать-одиночка с тринадцатилетней дочерью?

— Я одинока, — отвечает она, — но не по обстоятельствам, а потому, что сама этого хочу. Думаю, я всегда немножко боялась близости.

Она встает и берет в руки журнал, лежащий на уголке стола. Это «Крутая девчонка».

— Когда Никола сказала, что нашла тебя, я сначала просто не знала, что делать. Не верила, пока она не показала мне фотографию. Все это звучало совершенно невероятно — вся эта безумная история о том, что ты отвечаешь на письма в «Крутой девчонке» и она опознала тебя по снимку в журнале… Узнала человека, которого и видела-то только на старой фотографии — как это возможно? Да я бы тебя не узнала, встреться мы на улице! Мы ведь были вместе только одну ночь. Давным-давно.

Глаза наши на миг встречаются, и оба мы отводим взгляд. Наступает долгое неуютное молчание.

— Можно мне задать вопрос? — говорю я.

Она кивает.

— Ты когда-нибудь пыталась меня разыскать?

— Нет, — отвечает она. — Хотя могла бы. Я много об этом думала, изобретала самые разные способы. Можно было написать в отель, где ты останавливался, и связаться с турагентством, продавшим тебе билет. Я знала, в какой университет ты поступаешь и на какой факультет, так что могла написать туда. Могла бы просмотреть избирательные списки Стритхема и обзвонить всех Хардингов… Могла бы. Но ничего не сделала. Во время беременности мне было просто не до того. Потом, после рождения Николы — тоже. А там университет, потом курсы учителей… Бесконечный список оправданий. Но каждый день рождения Николы напоминал мне об одном: я так тебя и не нашла.

Решение

— Что же нам теперь делать?

— А чего ты хочешь? — спрашивает Кейтлин.

— Прошлое изменить мы не можем; но в будущем я хочу стать частью жизни Николы. Порой я даже не знаю, кто я ей и какую роль играю в ее жизни, но одно могу сказать точно: без нее мне не жить. Не знаю, что бы я делал без нее.

— Она тебя уже любит. Я поняла это по ее глазам, когда ей пришлось тебя «выдать»: в тот момент она думала только о тебе и страшно боялась вовлечь тебя в беду… Кстати, ей очень понравилась эта твоя сослуживица, у которой они ночевали. Похоже, им там было очень весело.

— Ты ее накажешь?

— За то, что она виделась с тобой тайком? Нет, конечно! А в том, что пошла на вечеринку тайком, она уже раскаивается. Вообще-то Никола хорошая девочка. Нет, думаю, лучше всего будет оставить прошлое позади и начать с чистого листа. Больше никакой лжи, никаких секретов.

Уже поздно, но мы с Кейтлин продолжаем беседу и все больше узнаем друг о друге. Разговор наш становится прямым и откровенным: Кейтлин рассказывает мне о своем последнем возлюбленном и о том, как поняла, что едва ли когда-нибудь найдет то, к чему стремится. Причина проста: «Сама я готова на компромиссы, но, когда дело касается Николы, меньше чем на самое лучшее не соглашусь». Я невольно задумываюсь: способен ли я на такие жертвы ради любви? Наконец Кейтлин говорит, что пора позвать Николу, и идет к ней в спальню, но застает Николу на нижней ступеньке лестницы. Она зовет дочь в гостиную и прямо при мне говорит ей, что мы все обсудили, обо всем переговорили, что теперь все будет хорошо. Меня невольно поражает мысль, что впервые мы трое — отец, мать и дочь — собрались в одной комнате. Кто мы друг другу? Семья? Наверное, все-таки нет. Но если не семья, то кто?

Этот вопрос сопровождает меня в метро по пути домой. Входя в дом, я по-прежнему не знаю ответа — знаю другое: для Иззи настало время узнать правду. Я должен все ей рассказать.

Не надо

Я слышу, как Иззи возится на кухне, но идти туда и с ней здороваться не спешу. Сначала отправляюсь к кабинет и ищу альбом, в конверте которого спрятал письмо Николы. Достаю фотографию, кладу в задний карман. Вхожу на кухню; Иззи загружает посуду в посудомойку.

— Привет! — говорит она, просияв широкой улыбкой, и, подойдя ко мне, крепко меня обнимает. — Я и не слышала, как ты вошел. Как ты, милый?

— Прекрасно. А ты?

— Ой, и не спрашивай!

Она прижимается губами к моим губам; я страстно отвечаю на поцелуй, целую ее снова и снова, превращая простое приветствие в страстную ласку. Быть может, это наш последний поцелуй, думается мне.

— Ух ты! — говорит она, высвобождаясь из моих объятий. — Что это с тобой сегодня? — И лукаво улыбается. — Что бы это ни было, мне понравилось. Нельзя ли еще немножко?

Она снова меня целует — но момент уже упущен, страсть погасла, осталось только чувство вины.

— Милый мой, что случилось?

— Лучше присядь. Мне надо кое-что тебе рассказать.

Она понимает, что я говорю серьезно, и улыбка ее гаснет. Покорно она садится на табуретку у раковины.

— Дейв, не тяни, пожалуйста. Ты же знаешь, мне ты можешь все сказать. Что-то с мамой, да? — На глазах у нее уже набухают слезы, переливаются через бортики век, катятся по щекам. — Мама… она… заболела?

— Нет.

— Тогда что? Твои родители? Они…

— Нет, — отвечаю я. — Никто не заболел. Все живы-здоровы.

— Что же тогда?

Я достаю из заднего кармана фотографию Николы и протягиваю ей.

— Ничего не понимаю, — говорит она. — Что это за девочка?

— Моя дочь.

Наступает молчание. Да и что тут скажешь? Иззи знает: это не розыгрыш. И притвориться, что чего-то не расслышала или не поняла, тоже не выйдет. Закрыты все пути к бегству.

— Ее зовут Никола, — продолжаю я. — Ей почти четырнадцать. Кейтлин, ее мать, я встретил в восемнадцать лет. Когда ездил на Корфу. Мы провели вместе одну ночь, и больше я ее не видел. Несколько месяцев назад, когда я начал вести страничку ответов на письма в «Крутой девчонке», мне пришло письмо. Вот от этой девочки. Несколько месяцев мы с ней встречались тайком, и ее мать ничего не знала. Но сегодня утром все выяснилось.

Осталось только добавить «Вот и сказке конец». Надо было умудриться — уместить всю эту историю в несколько торопливо сколоченных предложений. Я смотрю на Иззи и вижу, что она хочет заплакать, но не может. Потрясение высушило ее слезы. Знаю, надо рассказать все подробнее, объяснить все со своей точки зрения; не дожидаясь ее ответа, я начинаю рассказывать историю снова, с самого начала, и в голове у меня вертится один вопрос: «Почему, ну почему я, болван, сразу ничего ей не сказал?»

Люблю

Иззи слушает не прерывая. Когда становится ясно, что ничего больше она от меня не услышит, Иззи встает и берет со стола фотографию Николы.

— Три недели назад я перестала принимать таблетки, — говорит она.

— Что?

— Три недели назад я перестала принимать таблетки.

— Хочешь сказать, что ты беременна?

— Не знаю. Пока.

— Не понимаю. Почему ты мне не сказала? Почему не поговорила…

— Боялась принять решение. Звучит глупо, но так и было. Я хотела снова «случайно забеременеть». Боялась, что, если буду «стараться», у меня снова ничего не выйдет.

— Но почему… зачем ты сейчас об этом рассказываешь?

— Я ничего не чувствую, — говорит она, глядя в сторону. — Совсем ничего. Пустота какая-то.

— Иззи, пожалуйста! Я не хотел сделать тебе больно. Да, я вел себя глупо, безответственно, по-идиотски — но, клянусь, я не хотел причинить тебе боль!

— И значит, все в порядке? — резко отвечает она. — Ты не хотел причинить мне боль, значит, мне не должно быть больно — так? Так вот, мне плевать, хотел ты или не хотел. Мне важно, что получилось. Мало мне выкидыша — теперь я еще и узнаю, что у тебя ребенок от другой женщины и что все это время ты мне врал. И еще смеешь извиняться? «Ах, я не хотел»! Да как ты смеешь… как у тебя подлости хватает стоять тут передо мной и объяснять, чего ты хотел? Что за бессмыслица! Интересно, в чем еще ты меня обманывал? Когда говорил, что обещаешь любить и заботиться обо мне, пока смерть не разлучит нас — тоже врал? Когда клялся, что будешь со мной в горе и в радости — это тоже для того, чтобы меня не обидеть? Как ты мог, Дейв? Ты уничтожил меня, растоптал, а теперь говоришь: «Я не хотел»! Никогда не думала, что меня ждет такое… предательство.

Она выбегает из кухни, хватает плащ, сумку и мчится к дверям.

— Куда ты? Иззи, подожди! Останься! Останься! Нам надо поговорить! Иззи, я все объясню! — Я выбегаю за ней на площадку, хватаю за рукав. — Иззи, не уходи! Пожалуйста, не уходи!

Она смотрит на меня. Никогда еще я не видел у нее такого взгляда: боль в нем смешана с ненавистью.

— Не трогай меня! — словно выплевывает она. — Никогда больше не смей ко мне прикасаться!

Попусту

Понедельник, после обеда. Я на работе. Конечно, можно было бы остаться дома и слоняться по пустой квартире, не зная, чем себя занять. Можно было бы весь день проваляться в постели. Но я не вправе расклеиваться. У меня осталось одно право — держаться, работать и страдать молча. Что я и делаю.

От Иззи уже два дня ни слуху ни духу. Все выходные я прожил без нее. Звонил ей на мобильный — но он выключен. Звонил Дженни и Стелле — обе ничего не знают (по крайней мере, так говорят). Сегодня утром позвонил даже ей на работу — но секретарша сообщила, что сегодня Иззи работает дома.

Я не могу поговорить с Иззи по-настоящему, но мысленно веду с ней бесконечные споры. Снова и снова прошу прощения. Говорю, что прошлое изменить не в моих силах — но ведь у нас есть будущее, зачем же от него отказываться? И что может быть лучше, чем будущее с ребенком? Ее беременность кажется мне ответом на все вопросы. Однако я хочу знать точный ответ. Такой же, как сам даю читательницам «Крутой девчонки». Они пишут мне в надежде услышать не просто добрые советы или пустые слова ободрения, а тот единственный ответ, что сократит их бесчисленный выбор до одной-единственной возможности, что скажет им: да, именно так и никак иначе! Я выуживаю из сумки с почтой пригоршню писем, адресованных «Доктору Разбитых Сердец», и погружаюсь в чтение. Первое письмо в простом белом конверте: почерк мелкий, аккуратный, девичий.

Уважаемый Доктор Разбитых Сердец!

Я встречаюсь со своим другом уже два месяца. С ним очень хорошо: он милый, внимательный, веселый и все время покупает мне подарки. Одна беда — страшно ревнивый. Стоит кому-нибудь из мальчиков в классе не то что заговорить со мной, а просто посмотреть в мою сторону, и он словно с цепи срывается. Меня его ревность уже просто достала. Что мне делать?

15 лет, Инвернесс.

Достаю второе письмо — бледно-голубой конверт, серебристые чернила, неустоявшийся почерк подростка.

Дорогой Доктор Разбитых Сердец!

Месяц назад мой приятель изменил мне на вечеринке с одной девчонкой. Я была в отчаянии, но все равно продолжала с ним гулять, потому что думала, что его люблю. Однако на прошлой неделе я была в гостях и там, сама не знаю как, стала целоваться с лучшим другом моего приятеля. Теперь передо мной двойная проблема: признаться ли своему приятелю, что я ему изменила? Или бросить его и начать гулять с парнем, с которым я тогда поцеловалась? Он уже несколько раз мне звонил и предлагал стать его девушкой. Я совсем не знаю, что теперь делать. Как же мне быть?

Фанатка «Баффи, истребительницы вампиров»,

16 лет, Ноттингем.

Третье письмо. Кремовый конвертик, в уголке нарисована мышка с пучком травы в зубах. Почерк очень похож на предыдущий, только чернила зеленые.

Дорогой Доктор Разбитых Сердец!

Я, кажется, влюбилась в нашего нового учителя по математике. Он совсем молодой — лет двадцать пять, не больше — и только в этом году пришел к нам в школу. Не знаю, что это значит, но мне кажется, между нами возникла какая-то связь. На уроках я глаз от него не отрываю: порой мне удается перехватить его взгляд, и он не сразу отводит глаза. Как Вы думаете, есть ли хоть какой-нибудь шанс, что у нас с ним что-то выйдет?

Фанатка Джанет Джексон, 14 лет, Корнуолл.

Я сравниваю это письмо с предыдущим. Почерк одинаковый. Сравниваю марки на конвертах. Первое отослано из Кембриджа, хотя в подписи стоит Ноттингем, второе — тоже из Кембриджа, хотя в подписи значится Корнуолл. Фанатка «Баффи, истребительницы вампиров» (16 лет) и фанатка Джанет Джексон (14 лет) — судя по всему, одна и та же девочка. Она живет в Кембридже, любит Джанет Джексон и «Баффи», скучает и за неимением проблем их выдумывает, чтобы получить хоть толику внимания от незнакомца в журнале. Будь я в другом расположении духа, наверно, просто посмеялся бы; но сейчас это меня угнетает.

Что я здесь делаю? — думаю я. Попусту трачу время и талант журналиста. У читательниц «Крутой девчонки» нет настоящих проблем — а вот у меня есть. Я включаю компьютер и пишу Дженни служебную записку. Я ухожу, пишу я. Об уходе объявляю, как положено, за две недели. Потом пишу Фрэн — к счастью, ее нет на месте, она на каком-то профессиональном тренинге. Ее благодарю за все: надеюсь, когда-нибудь еще свидимся. Отправляю оба письма, выключаю компьютер, собираю личные вещи со стола в портфель и выхожу из офиса прочь.

Музыка

Я сажусь на скамейку на скверике, в центре парка Сохо. Погода не теплая, но для середины весны вполне приличная — достаточно, чтобы люди, которым нечем больше заняться, сидели в парке и, задрав голову, любовались сереньким небом. Я копаюсь в портфеле в поисках кассетного плеера. Когда я был помоложе, то слушал музыку при любой возможности — по дороге на работу и с работы, на работе и дома — в те нередкие вечера, когда Иззи ложилась спать, а я засиживался часов до четырех, ставя альбом за альбомом, завернувшись, словно гусеница в кокон, в мир, который мне понятен. И сейчас мне очень нужно это чувство. Я надеваю наушники, закрываю глаза, чтобы ничего вокруг не видеть, и нажимаю на кнопку «Р1ау». Но и в музыке нет спасения — каждая песня напоминает об Иззи: вот эту она любила, эту ненавидела, эту только терпела, от этой ей хотелось плакать, а этой — подпевать… Даже в музыке мне не скрыться от своей любви, и это наполняет меня каким-то горьким счастьем. Я растворяюсь в музыке, и мне кажется, что Иззи снова со мной.

Кассета

Номер один: «Massive Attack», «Ты в безопасности». Эту песню я слушал после того, как мы с Иззи в первый раз по-настоящему поругались.

Номер 2: «Pavement», «Оползень». Из тех времен, когда мы были «просто друзьями». Эту композицию я прокручивал Иззи при каждом удобном случае, стараясь ее убедить, что именно за «Pavement» — будущее рок-н-ролла.

Номер 3: Уильям Белл «Я забыл, что значит быть любимым». Соул шестидесятых, который я откопал в коллекции отца. А потом звонил Иззи в два часа ночи, чтобы поставить ей по телефону эту запись. В свое оправдание могу сказать, что был в стельку пьян.

Номер 4: Джефф Бакли «Все здесь желают тебя». Этой композицией, едва ее услыхав, я тоже побежал делиться с Иззи, уверенный, что она полюбит ее с первого аккорда. Так оно и случилось.

Номер 5: «Public Enemy», «Не верь рекламе». Эту композицию мы поставили на «повтор», когда красили стены в гостиной. Иззи сказала, что «Public Enemy» поможет нам работать быстрее.

Вся кассета — девяносто минут.

Если

Кассета кончается, и я решаю идти домой. Выйдя на Оксфорд-стрит, просматриваю автоответчик в поисках сообщений. Их три: первое — от Дженни, она заявляет, что не примет моей отставки, пока со мной не поговорит; еще два — от Фрэн, она спрашивает, где я и что стряслось. От Иззи — ни слова. Я набираю рабочий номер Фрэн.

— Добрый день, журнал «Крутая девчонка».

— Привет, Фрэн, это Дейв.

— Я получила твое письмо. Ты что, всерьез решил вот так вот взять и уйти?

— Не хотел поднимать шума, только и всего.

— Ты уверен, что к нам не вернешься? Я уже поговорила с Дженни, она надеется убедить тебя остаться. В самом деле, Дейв, тебе незачем уходить!

— Знаю, просто… наверно, это глупо. Но сегодня я получил два письма, явно от одной и той же девочки. И это… ну, выбило меня из колеи, что ли. Какого черта, подумал я? Что за фигней я тут занимаюсь?

— Дейв, дорогой, если ты думаешь, что это и вправду что-то значит, то, прости, ты идиот. Ты помогаешь людям, Дейв. Даешь этим несчастным девчонкам возможность выговориться. Излив тебе душу, они начинают чувствовать себя лучше. Сам подумай, разве это не здорово?

Я молчу.

— У меня такое чувство, что случилось что-то еще, — замечает Фрэн.

— Правильное чувство.

— То, что я думаю?

— Да.

— Откуда она узнала?

— Я рассказал.

— Понятно. А она…

Я не даю ей договорить:

— Ушла? Да.

— Но она вернется?

— Не знаю. С вечера пятницы я ее не видел.

— Тебе нельзя оставаться одному, — решительно заявляет Фрэн. — Я закончу через несколько минут. Надо сделать еще пару вещей, из-за которых меня Тина пилит всю неделю, а потом мы с тобой пойдем пообедаем и выпьем. Ответ «нет» не принимается. Встречаемся у дверей «Феникса» на Чаринг-Кросс-роуд через полчаса, договорились?

— Не надо. Собеседник из меня сейчас никакой.

— Неважно. Если не хочешь говорить, будем есть молча.

— Правда, Фрэн, не надо. Серьезно.

— Ну ладно… Когда же теперь увидимся?

— Не знаю. Не знаю, когда закончится вся эта история. Пока что я просто ни о чем думать не могу.

— Может быть, все-таки вернешься в «Крутую девчонку»?

— Не могу. Это не для меня. Лучше уж мне писать о музыке. — Я смеюсь. — Похоже, я не создан для мира человеческих отношений.

— Выходит, больше мы с тобой не увидимся?

— Увидимся, конечно. Только не знаю когда.

— А может, все-таки завалимся куда-нибудь? — просит Фрэн. — Самая маленькая вечеринка на свете: только ты, я и много-много спиртного. Я невольно улыбаюсь — и соглашаюсь.

— Встретимся после работы и куда-нибудь сходим, — говорю я.

Выключаю телефон, убираю его в сумку, иду дальше — и сталкиваюсь нос к носу с парой, идущей навстречу. Уже начинаю извиняться, как вдруг понимаю, что оба мне хорошо знакомы. Только воспринимать их как «пару» я не привык. Это Тревор и Стелла.

Случается

— Дейв, — торопливо говорит Стелла, — я сейчас все объясню. — Она косится на Тревора. — Мы сейчас все объясним.

— Понимаю, как это выглядит, — говорит Тревор, — но… мы вместе, Дейв. Уже довольно давно. И скоро все всё узнают.

— И как давно? — спрашиваю я.

— Давно, — отвечает Стелла. — Началось еще до того, как я рассталась с Ли, если ты об этом.

— Почему же ты так расстроилась, когда вы с Ли разошлись?

— Потому что все равно его любила, хотя и не хотела больше с ним жить.

— Ясно, — говорю я. — Кто-нибудь еще знает?

— Нет, — отвечает Стелла.

Наступает долгое молчание.

Тайная жизнь, думаю я. У всех свои секреты.

Даже у меня.

— Не обижайтесь, — говорю я, — но у меня это как-то в голове не укладывается. Даже не знаю… Мы уже столько лет дружим, и никогда мне даже на ум не приходило, что между вами что-то может быть!

— Для нас это тоже удивительно, — отвечает Стелла. — Просто в один прекрасный день у нас с Тревором словно что-то щелкнуло в мозгах — и все встало на место. Не могу поверить, что я раньше не понимала, какой он чудесный человек!

— Поначалу мне было очень совестно, — добавляет Тревор. — Честно говоря, совестно и до сих пор. Но что делать? Дженни мне не подходит, а я не подхожу ей, и на самом деле это было ясно с самого начала. По-настоящему мне давно следовало все ей объяснить и расстаться, но… не умею сообщать дурные новости. Конечно, рано или поздно придется все сказать, и скорее рано, чем поздно; но как-то все не могу выбрать подходящего момента.

— Я тебя понимаю, — говорит Стелла. — Когда правда выйдет наружу, будет больно всем, а Дженни особенно. А ведь она моя давняя подруга. Но что же делать? Мы не можем отказаться друг от друга.

— Такое чувство, словно мы наконец-то поняли, кто мы такие и чего хотим от жизни, — говорит Тревор. — Мы уже начали присматривать себе домик в пригороде — с садом и приличной школой неподалеку.

— Ты не…

— Нет, — отвечает Стелла. — Во всяком случае, пока нет. Но это входит в наши планы. Мы купим дом, возможно, поженимся и в следующем году родим ребенка.

— Не слишком ли скоро? — спрашиваю я. — К чему такая спешка?

— Нет, не слишком, — серьезно отвечает Стелла. — В том-то и дело. Я привыкла думать, что торопиться некуда, что времени еще навалом и я успею сделать все, что хочу. Но что толку во времени, если тратишь его на бессмыслицу?

В десятку

Утром по почте приходит несколько дисков из разных звукозаписывающих компаний. Обычно я просто складываю их стопкой в кабинете, чтобы послушать на досуге; но сегодня мне на работу не идти, так что решаю послушать прямо сейчас. К новым дискам я обычно отношусь без всякого пиетета — как все музыкальные критики, если только речь не идет об их любимых исполнителях. Обычно мы ведем себя, словно капризные монархи в окружении подобострастного двора: со скучающей миной вставляем очередной компакт в проигрыватель, слушаем минут пять, выносим вердикт: «Отстой!» и отправляем в мусорный ящик. Музыкальному журналисту иначе и нельзя: если начнешь слушать с начала до конца все, что тебе присылают, на еду и сон, не говоря уж о работе, времени не останется. Разумеется, не всякому альбому можно вынести приговор за пять минут — иные надо распробовать, и мне самому не раз случалось отправлять в «отстой» диски, которые потом становились мультиплатиновыми, а критика возносила их до небес. Что ж делать, такова жизнь. Однако по-настоящему захватывают меня минуты, когда ставишь на проигрыватель какой-то невыразительный с виду альбом совершенно неизвестной группы — и с первых же аккордов тебя захватывает, и ты понимаешь: вот оно! Так случается и сегодня утром. Я ставлю альбом под названием «Краткие мгновения» ирландского певца Дэвида Китта и слушаю, лежа в постели. Музыка очень простая, из тех, что записываются на квартирах: парень с акустической гитарой и пара-тройка простейших электронных прибамбасов — но звучит потрясающе. По известной журналистской привычке я начинаю подыскивать аналоги и решаю, что передо мной Ник Дрейк двадцать первого века. Я в восторге. Музыка поднимает мой дух, уносит в дальние дали. Этот альбом я слушаю до полудня. В полдень, на середине лучшей вещи — «Еще одна песня о любви» — раздается звонок в дверь. Я подбираю с пола джинсы и тенниску, натягиваю их на себя и мчусь к дверям. На пороге — Никола в школьной форме.

— Никола! — восклицаю я с удивлением.

— Привет, — говорит она.

— Ты что здесь делаешь? Ты же должна быть в школе!

— Хотела узнать, все ли у тебя в порядке. Я о тебе беспокоилась. Почему ты не звонил? Я тебе миллион сообщений оставила на автоответчике.

Это правда: она звонила все выходные, оставляла длинные взволнованные сообщения — а я так и не перезвонил.

— Прости, милая, — говорю я ей. — Я очень виноват. Видишь ли, тут кое-что стряслось такое, что у меня просто все из головы вылетело…

— Я так переживала! Думала, с тобой что-то случилось!

— Прости, детка. Мне следовало о тебе подумать…

— Ты что, моих сообщений не получал?

— Получал, но, честно говоря, совсем не до того было…

Никола надувает губки.

— Ты что же, не хотел со мной разговаривать?

— Я не специально, Никола. Честное слово. Просто… послушай, детка, у меня и вправду сейчас не все ладно, так что…

— А я тебе столько раз звонила!

— Знаю.

— Ты что, не хочешь больше меня видеть?

— Что ты, милая, конечно хочу.

— Тогда почему не позвонил? Я думала, у меня телефон сломался! Никогда еще такого не было, чтобы мы с тобой не разговаривали целых три дня!

Вообще-то это неправда. Но не суть. Никола права: я поступил непростительно. Мне следовало позвонить. Но, черт побери, от меня ушла жена, и последнее, что мне нужно, — чтобы в моем собственном доме тринадцатилетняя девчонка читала мне нотации! И я срываюсь. Срываю гнев на моей милой, прекрасной девочке.

— Какого черта тебе от меня надо? — рявкаю я. — Я уже извинился! Что еще?

Никола отшатывается; ужас в ее глазах приводит меня в чувство. Если я хотел ее обидеть, то своего добился. Секунду спустя она начинает часто-часто моргать; по щекам ее струятся слезы, но она не отводит от меня потрясенного взгляда, словно не в силах поверить, что ее папа способен так себя вести. Честно говоря, мне и самому не верится.

— Что я сделала не так? — спрашивает она сквозь слезы. — Я просто хотела с тобой поговорить!

— Прости меня, — говорю я. — Господи, милая, маленькая моя, прости меня!

— Что я сделала? — плача, повторяет она. Боль в ее голосе разрывает мне сердце. — Ты меня больше не любишь? Пожалуйста, скажи, что мне сделать, чтобы ты опять меня полюбил?

— Я люблю тебя, маленькая, — говорю я. — Прости. Как я могу тебя не любить? У меня никого, кроме тебя, не осталось.

И я обнимаю ее и прижимаю к себе так, словно никогда-никогда не отпущу.

К жизни

Мы долго разговариваем — отец и дочь. Обо всем. Мне тяжело с ней об этом говорить, но я хочу быть честным. Рассказываю о том, что Иззи ушла, о выкидыше, даже о том, что Иззи может быть беременна, хоть и боюсь, что Николу это еще сильнее расстроит. Но моя маленькая дочка оказывается вдруг очень взрослой. Она слушает внимательно, не прерывая, а потом говорит, чтобы я не огорчался. Что если она может чем-то помочь, пусть я только скажу, и она все сделает. И что все будет хорошо.

Как ни странно, я верю.

Никола уходит — ей пора в школу — а я иду в кабинет, включаю ноутбук, наклеиваю на лицо фальшивую улыбку и начинаю очередную колонку для «Femme». Два часа спустя колонка закончена. Восемьсот слов на тему: «А что думает об этом твой приятель?» Должно быть, читательницы видят какого-то рыцаря в сверкающих доспехах, идеального мужчину, которому неведома боль поражения.

Работа закончена, и мне становится легче. Самая нижняя точка падения позади, думаю я. Остался один путь — вверх.

Навсегда

Кому: izzy.harding@bdp.co.uk

От кого: dave_atch01@hotmail.com

Тема: Моя колонка

Здравствуй, Из.

Шоу должно продолжаться, верно?

Дейв XXX

О СВАДЬБАХ

Однажды Мадонну спросили, почему она не заговаривала с Шоном Пенном о свадьбе, если знала, что он сам об этом подумывает. «Прочесть мысли мужчины — одно дело, — ответила она, — а вот убедить его, что он и вправду так думает — совсем другое!» Этот ответ как нельзя лучше отражает общую закономерность: когда дело доходит до свадьбы, женщины знают все, мужчины — ничего. А ведь в этой игре знание — сила. Предложить руку и сердце? С этим у нас было плохо всегда. Часто случается, что мы вполне счастливы с любимой женщиной, однако мысль о свадьбе просто не приходит нам в голову. Ничего личного, девушки. Мы попросту плохо разбираемся в тонкостях человеческих отношений. Для нас есть рядом близкий человек — и ладно. Однако время идет, подруги делают нам все более толстые намеки, и мы наконец соображаем: в самом деле, пора бы. А в результате жених наслаждается свадьбой еще больше, чем невеста — хоть и ни за что в этом не признается. Помню, под конец знаменательного дня я сказал жене: «Знай я, что свадьба — это просто-напросто грандиозная пьянка, женился бы давным-давно!»

Подготовка свадьбы — дело чисто женское. Женщины, разумеется, стараются создать впечатление, что это задача для обоих. Но мы-то лучше знаем. Мой вклад в подготовку собственного бракосочетания ограничился предложением выкинуть что-нибудь эдакое — например, явиться под венец в футболках и джинсах. В ответ я получил от жены взгляд, в переводе на английский означающий: «Заткнись. А лучше всего — исчезни с глаз долой». А если серьезно — мужчине только позволь заняться собственной свадьбой, и в результате он явится не в ту церковь, обряженный во вчерашние боксерские трусы и майку «Манчестер юнайтед». Женщины так наслаждаются подготовкой свадьбы оттого, что мелочи для них важны не менее по-настоящему значимых вещей — а пожалуй, даже и более. А когда речь идет о свадьбе, мелочи — все. До сих пор самый ненавистный человек для моей жены (хуже даже фашистов и мужчин, не опускающих сиденье в туалете) — наш местный флорист. Почему? Да потому, что в день свадьбы, невзирая на строжайший наказ, он прислал нам букет невесты, перевязанный не кремовой, а белой лентой.

Разумеется, тщательной подготовки требует не только собственная свадьба. Перед посещением чужих свадеб тоже планы строятся не хуже, чем в армии перед решительным боем — особенно, когда доходит дело до подарков. Путем проб и ошибок мы с женой разработали идеальную систему: все подарки покупает она. Не сразу мы дошли до этой мысли: но в последний раз, когда я был послан за подарком, а явился из магазина с тремя компакт-дисками и новой компьютерной игрой, она поняла, что единственный выход — взять дело в свои руки. Теперь в магазин она ходит сама — и, кажется, делать покупки для других ей нравится не меньше, чем для себя самой. Во-первых, чтобы составить список возможных подарков, требуется обойти все магазины на пятьдесят миль вокруг. Во-вторых, каждый из предполагаемых подарков следует взять в руки, повертеть и рассмотреть со всех сторон (в контактных линзах зрение у моей жены 100-процентное, однако делать покупки она предпочитает с помощью осязания). В-третьих, надо сузить выбор с двухсот наименований до двух, в конце концов купить и то и другое, принести домой, а на следующий день навестить тот же магазин и приобрести что-нибудь еще.

В каком-то смысле отношение женщин к подаркам схоже с отношением мужчин к свадьбам. Со стороны кажется, что «все эти глупости» нас не интересуют; однако, рассеянно прохаживаясь вдоль прилавков жизни, рано или поздно мы выбираем свой лучший подарок — то есть, разумеется, вас.

Правила

Поздно вечером два дня спустя в квартиру входит Иззи. Вид у нее усталый и измученный. Мы молча проходим в гостиную, она садится на диван и начинает разговор словами:

— Я не беременна.

Некоторое время оба молчим; я чувствую, как по жилам растекается разочарование. Строго говоря, переживать не из-за чего — оба мы понимали, что это маловероятно. В наши просвещенные дни даже (бывший) музыкальный критик, любитель мрачной и заумной музыки, понимает: после многолетнего приема таблеток женскому организму, чтобы вернуться к норме, нужно, как минимум, месяца три. Три недели — срок нереальный.

— Как ты? — спрашиваю я ее.

— Не знаю… но, знаешь, может быть, это и к лучшему. Не лучшие у нас обстоятельства для того, чтобы заводить ребенка, верно?

Я не отвечаю — вместо этого задаю свой собственный вопрос.

— Где ты была?

— У мамы.

— Как она?

— Прекрасно. И мне с ней было хорошо. Она мне очень помогла.

— Ты вернешься домой?

Молчание. Затем она спрашивает:

— А ты этого хочешь?

— Я люблю тебя, — отвечаю я.

— В этом я и не сомневалась, — улыбается она одними уголками губ.

— Так ты вернешься домой?

— Ты не ответил на мой вопрос, — напоминает она.

— Разумеется, хочу, чтобы ты вернулась! — говорю я сердито. — Это же твой дом!

Снова долгое молчание. Я не выдерживаю:

— Так что же?

— Что? — переспрашивает она, словно мысли ее заняты чем-то иным.

— Ты вернешься домой или нет? — спрашиваю я в третий раз.

— Это от тебя зависит, — отвечает она. — Я очень старалась взглянуть на всю эту историю твоими глазами. Я все понимаю. Понимаю, ты не знал, как рассказать мне о Николе. Эта новость так тебя потрясла, что ты не мог мыслить здраво. — Она замолкает, словно потеряв нить. — Могу даже понять, почему ты и дальше молчал — хотел защитить меня от правды. Но мне не нужна защита, Дейв. Мне нужна честность. Сколько еще в твоей жизни тайн, о которых я не знаю?

— Больше ни одной.

— Верю. Но страх остается. И с этим страхом мне теперь придется жить.

— Понимаю.

— Понимаешь? Да неужто? — ответа она не ждет. — Как ты думаешь, что я почувствовала, когда поняла, что ты боялся мне об этом рассказать? Мы ведь клялись быть вместе в горе и в радости, оберегать и защищать друг друга. Что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне. Всегда! Что бы ты ни сделал, я не перестану тебя любить. Такая уж это штука — любовь. Господи, неужто ты и вправду воображал, что я повернусь к тебе спиной и скажу: «Знаешь, раз такое дело, я тебя больше не люблю»? Дейв, я люблю тебя без всяких условий. Мне сейчас очень больно — и все же я по-прежнему люблю тебя, люблю с такой силой, какой никогда в себе и не подозревала. Люблю, потому что ты — часть меня. И не могу разлюбить, как не могу разлюбить самое себя. Я знаю: ты хороший человек, несмотря на все, что случилось между нами. И не могу… не могу тебя бросить… Только еще одно… Наверное, это главное. Я пыталась примириться с Николой. Заставляла себя ее полюбить. Не получается. Она — твоя дочь. Часть тебя, человек из твоего прошлого. Я люблю тебя, Дейв, но, боюсь, в этом преодолеть себя не смогу. Такая прелестная девочка — но не наша, а только твоя… Я не могу помешать тебе с ней общаться. И не хочу мешать. Она — часть твоей жизни. Но я с ней знакомиться не стану. Просто не могу. И вернусь я при одном условии — если ты на это согласишься. Не надейся, я не передумаю. Так и будет.

Я говорю, что все понимаю, и в конце концов она позволяет себя обнять. Я прижимаю ее к себе крепко-крепко, снова и снова повторяя, как я перед ней виноват и как непременно все заглажу. А сам думаю: господи, что же это? Разве этого я хотел? Неужели этим все и кончится?

Дар

Несколько дней спустя от Дэмиена и Адели приходит приглашение на крестины малышки Мэдди. Я говорю Иззи, что идти необязательно, можно просто прислать подарок. Но она отвечает, что все-таки надо пойти. Что все будет нормально. И вот мы сидим на церковной скамье в Тоттеридже, где живут родители Адели.

Ровно в одиннадцать священник начинает короткую проповедь о любви, понимании и о том, как, любя друг друга, возрастать в познании. Советует Дэмиену и Адели воспитывать маленькую Мэдди в истине и добродетели, а затем просит всех приблизиться к крестильной купели. Гости встают со своих мест и окружают купель полукругом. Адель передает спящую Мэдди Дэмиену, тот — священнику, а священник просит крестных родителей выйти вперед, макает руку в купель и брызгает на головенку Мэдди водой. А потом все отправляются в паб на углу под названием «Крикетная бита». Мы с Иззи пытаемся пробраться к Дэмиену и Адели, чтобы с ними поболтать, но не удается: вокруг них сгрудилась толпа поздравляющих.

— Странно, правда? — говорит Иззи, когда мы оставляем свои попытки и встаем у стойки. — Кажется, прошло каких-то несколько дней — а все так переменилось… Похоже, чем старше мы становимся, тем быстрее летит время, — продолжает она. — Я привыкла бояться перемен; но теперь понимаю, что перемены бывают и к лучшему. Ты меняешься — значит, живешь, не стоишь на месте. Знаешь, я недавно думала о работе, о том, как любила свой журнал, когда только начинала, а теперь… теперь все это мне кажется и вполовину не таким важным, как быть с тобой.

Я беру ее за руку.

— Понимаю, о чем ты. То же чувствовал и я, когда закрылся «Громкий звук». Всю юность я мечтал о такой работе — и вдруг понял: есть в жизни кое-что поважнее.

Иззи задумчиво кивает.

— Оба мы живем в мире, где казаться — важнее, чем быть. Не сосчитать, сколько раз я покупала одежду не потому, что она мне нравилась, а только потому, что это сейчас последний писк моды, а я, как сотрудник модного журнала, должна быть на уровне.

— А сколько раз я клятвенно заверял читателей, что такая-то группа — вторые «Битлз» или «Роллинг Стоунз»! Хотя на самом деле их альбомы наводили на меня зевоту.

— Помнишь, когда мы еще просто дружили, ты вечно навязывал мне какую-то суперновейшую музыку, — говорит Иззи. — Десятками таскал мне демо-записи, будил по ночам звонками, чтобы дать послушать то-то и то-то, водил по каким-то жутким притонам, чтобы я услышала будущее рок-н-ролла.

— В то время я и сам так жил, — отвечаю я. — В каждой новой группе мне чудилась звезда, способная превзойти «Битлз». А теперь в каждой новой группе я вижу лишь компанию ребят, которые играют на гитарах и поют. В лучшем случае — неплохое пополнение для моей коллекции. Быть может, так оно и должно быть, но меня не оставляет ощущение, что я отстал от жизни.

— Понимаю, о чем ты. Я ведь тоже не вечно буду работать в «Femme». Настанет день — и, может быть, не такой уж далекий день, — когда из мира юных и красивых мне придется перейти в журнал для женщин постарше. Или в журнал об интерьерах и домашнем хозяйстве. Я вижу, как это происходит с некоторыми из моих коллег. Они по-прежнему прекрасно пишут, но их статьи становятся поверхностными: они больше не живут тем же, что и наши читатели. Понимаешь? Для читательниц «Femme» красивая жизнь — это шикарный ночной клуб, выпивка, классные парни, танцы до упаду; а нам с тобой ничего уже не надо, только ты, я, телевизор и диван. Пожалуй, еще год или два я смогу притворяться молодой: но в конце концов мне это надоест. Она отпивает из бокала.

— Знаешь, в последнее время я почему-то много думаю о папе. До сих пор я даже не старалась примириться с его смертью. Так было легче: рыдать, клясть судьбу, воображать, что ничего худшего со мной и случиться не могло. А недавно мне пришло в голову: я ведь совсем не так на это смотрю, как надо. У меня был лучший в мире папа. Его любовь сделала меня той, кто я есть. Чего же еще желать? Сколько людей на свете так и не испытали отцовской любви! У них куда больше права жаловаться на жизнь. Представь, что моего папы не было бы рядом, что я никогда бы не узнала, что это такое — когда отец рядом. Это была бы уже не я. Какая-то совсем другая Иззи, которую ты, быть может, никогда бы и не полюбил. Знаем, мы слишком любим жаловаться на жизнь — а иногда, я думаю, стоит принимать ее такой, как она есть, и благодарить Бога за то, что имеем. — И выдавливает из себя нервный смешок. — Проповедь окончена, аминь.

Время

В том, что касается работы, все довольно быстро устаканивается. Я берусь за внештатные публикации для «Музыкальной афиши» — не совсем то, чем хотелось бы заниматься, но за неимением лучшего сойдет и это. Иззи руководит журналом и не покладая рук готовится к предстоящему собеседованию. Если же говорить о наших отношениях — трудно вот так, в двух словах, определить, что происходит. Ясно одно: все не так, как надо. Иззи старательно делает вид, что никакой Николы на свете нет. Когда я говорю по телефону, она не спрашивает, с кем; когда ухожу из дому, не спрашивает, куда; когда возвращаюсь, не спрашивает, где я был. Словом, не задает обычных вопросов, потому что не хочет слышать ответ. Я пытаюсь поговорить с ней о Николе — она отказывается. Пытаюсь поговорить о том, что с нами происходит, но она и это обсуждать не хочет.

Выбор

Две недели спустя, пятница, вечер. Я иду на день рождения к Николе. Несколько недель я мучался вопросом, что подарить — хотелось выбрать такой подарок, чтобы он хоть отчасти возместил все тринадцать дней рождения, которые я пропустил. Вспомнив наш поход по магазинам несколько недель назад, я позвонил Кейтлин и выяснил Николин размер. Долго ходил по магазинам, выискивал вещи, хоть отдаленно напоминающие то, что она меряла в тот день, рассматривал со всех сторон, приценивался — и уходил, так ничего и не выбрав. Не хотелось делать подарок, за который она вежливо поблагодарит и засунет в самый дальний угол гардероба. Если уж дарить, думал я, так что-нибудь такое, чтобы она от восторга рот открыла. Чтобы почувствовала: я отлично ее изучил, поэтому и подарок получился правильный.

Мне пришло в голову просто дать ей денег — для подростка вариант идеальный — но, подумав, я понял: это совсем не то. Может быть, компакт-диск? Но с музыкой та же беда, что с одеждой: слишком многое зависит от личного вкуса, слишком легко дать промашку. Прочие варианты, вычеркнутые мною из списка, включали: новый мобильный телефон, тени для век, духи, машину (тут я понял, что чересчур разошелся), компьютерную игру, билеты на концерт, сувениры с автографами от кого-нибудь из модных исполнителей, у кого я брал интервью для «Крутой девчонки», и новую пару кроссовок. Под конец, пробежавшись еще раз по исчерканному списку, я выбираю два подарка и тщательно заворачиваю их в сверкающую синюю фольгу.

Здесь

— Дейв! — вопит Никола, открыв дверь.

— Привет, милая! — Я чмокаю ее в макушку, протягиваю свои два подарка, но бутылку вина, купленную по дороге, оставляю себе.

— Спасибо! — Она приподнимается на цыпочки и целует меня в щеку. — Мама говорит, прежде чем открывать подарки, надо дождаться, пока все придут. Моих двоюродных сестер еще нет — они вечно опаздывают, так что придется подождать.

— С ума сойти — целых четырнадцать лет! — театрально вздыхаю я.

— А я похожа на взрослую? — интересуется она. Прежде чем ответить, я окидываю ее внимательным взглядом. Судя по всему, Никола с ног до головы обрядилась в сегодняшние подарки: все на ней с иголочки новенькое — темно-синие расклешенные джинсы, босоножки на относительно высоких каблуках и облегающий черный топик со сверкающей надписью: «Принцесса Греза». Тугие кудряшки рассыпались по плечам, а «выходной» макияж сегодня не кажется наклеенным на детское личико. Да, Никола выглядит совсем взрослой. И очень, очень красивой.

— Да, — с широкой улыбкой отвечаю я. — Ты совсем взрослая. А теперь можно мне войти?

Сообразив, что загородила мне проход, Никола смеется.

— Конечно! — говорит она.

Она вводит меня в гостиную, где уже включен какой-то кошмарный сборник клубных ремиксов — ровно на такой громкости, чтобы подросткам было весело, а взрослым не приходилось кричать. Комната битком набита — здесь, наверно, человек тридцать. Никола спрашивает, не хочу ли я чего-нибудь выпить. Я отвечаю: спасибо, сам налью. Она говорит, что мама на кухне, готовит.

— Дейв! — восклицает Кейтлин, когда я вхожу на кухню.

Она как раз запихивает в духовку поднос с мясом. Еще одна женщина разворачивает фольгу, прикрывающую блюдо с бутербродами: она оборачивается на меня, затем снова смотрит на Кейтлин и улыбается.

— Рада снова тебя видеть, — говорит Кейтлин. — Как хорошо, что ты пришел!

Она закрывает духовку и, выпрямившись, вытирает руки бумажным полотенцем. Сейчас Кейтлин совсем не похожа на ту, что памятна мне по нашей прошлой встрече. Она сняла очки и распустила волосы, и черные ирландские кудри ее красивыми волнами обрамляют лицо. С удивлением я вижу на ней такие же расклешенные джинсы, босоножки на каблуках и черный топик «Принцесса Греза».

— Что такое? Кажется, у Николы появилась близняшка? — говорю я.

Кейтлин смеется.

— Ты про одежду? Да, девушки О'Коннелл любят пошутить! Мы с Николой иногда делаем вид, что мы не мама с дочерью, а сестры. Джинсы и туфли у меня уже были, а топик — немного запоздавший подарок на День матери. Хотя, по правде сказать, покупать его мне пришлось самой.

Я протягиваю ей бутылку вина.

— Спасибо, — говорит она. — Очень мило: честно говоря, наши запасы оставляют желать лучшего.

Подруга Кейтлин явно умирает от желания быть мне представленной. Что-то в ней кажется знакомым, но я никак не могу сообразить, что. Наконец, плюнув на хорошие манеры, она говорит:

— Я Колин, лучшая подруга Кейтлин и крестная Николы. — И протягивает руку. — Рада с вами познакомиться.

— Я Дейв, — отвечаю я, пожимая ей руку.

Кейтлин смеется.

— Колин своего не упустит, верно? Прошу прощения: Колин, это Дейв, Дейв, это Колин. Самое смешное, что вы уже встречались.

— Вы меня не помните? — улыбается Колин. — Я была на Корфу вместе с Кейтлин. А в тот вечер ушла с вашим приятелем Джейми.

Тут все становится на свои места.

— Ах да, конечно же! — говорю я. — Рад снова с тобой встретиться, Колин.

— С тех пор, как она услышала, что мы снова общаемся, просто умирала от желания с тобой поговорить, — сообщает Кейтлин.

— Почему?

Женщины обмениваются лукавыми взглядами.

— Скажем так, — давясь от смеха, начинает Кейтлин. — Колин питает тайную надежду, что ты не потерял контакта с Джейми и что он все еще одинок.

И тут обе они покатываются со смеху.

— То есть тебе нужен телефон Джейми Эрла? — уточняю я.

— Он такой душка! — в восторге восклицает Колин. — Помню, задница у него была, как созревший персик!

— Вообще-то я уже целую вечность с ним не виделся, — говорю я, когда мне удается справиться со смехом. — Последнее, что о нем слышал — что живет он в Борнемуте и работает в каком-то отеле. Но телефон его родителей у меня сохранился.

— Отлично! — восклицает Колин. — Миссия выполнена, так что пойду-ка посмотрю, у всех ли гостей есть что пить, а вас оставлю наедине.

И, подмигнув, она хватает две бутылки вина — красного и белого — и исчезает.

— Не обращай на нее внимания, — говорит Кейтлин, вытирая стол бумажным полотенцем. — Она расплевалась со своим приятелем — в пятый раз за пять лет — так что теперь у нее ветер в голове гуляет.

Я улыбаюсь, но молчу.

— Так что же, выбрал подарок Николе? — спрашивает она.

— В конце концов выбрал, — отвечаю я. — Ну и пришлось же мне поломать голову!

— Что бы ты ни подарил, ей понравится. Она не привередлива.

— Приятно слышать, что в случае чего она меня пожалеет.

— Я не это хотела сказать!

— Понимаю.

— Знаешь, она так тебя ждала! И наряд, и прическа, и косметика — все это для тебя.

— Для меня?

— Сегодня она мне сказала, что хочет выглядеть безупречно, потому что ты придешь. Я пыталась объяснить, что тебе это не так важно, но она ничего слушать не стала.

— Она и вправду прекрасно выглядит.

— Верно. У нас в гостях пара мальчишек из ее школы — они, бедняги, с нее глаз не сводят.

— А Брендана Кейси нет?

— Я так понимаю, она в нем разочаровалась.

Долгое молчание.

— Очень жаль, что твоя жена не смогла прийти.

— Мне тоже жаль, — говорю я. — Видишь ли, она сейчас исполняет обязанности редактора в журнале, работы выше крыши, так что… — Я умолкаю, ясно понимая, что Кейтлин мне не верит, и говорю правду: — Она не захотела прийти.

— Я так и подумала, — говорит Кейтлин. — Нелегко ей сейчас. Окажись я на ее месте, может быть, вела бы себя так же.

— А мне-то что делать? Не могу же я отречься от Николы! Она уже здесь, во мне, она часть меня… как и Иззи.

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь! Все гораздо сложнее, — отвечаю я и, глубоко вздохнув, рассказываю ей о выкидыше.

— Как грустно, — говорит Кейтлин, выслушав историю до конца. — Неудивительно, что она не хочет знакомиться с Николой.

— Но что же делать? Я не хочу, чтобы Иззи так к ней относилась. И не хочу, чтобы Никола считала себя виноватой. А ведь так и будет, если Иззи не передумает. Теперь, когда все открылось, Никола непременно начнет спрашивать себя, почему Иззи не хочет ее видеть?

— Послушай, не хочу навязываться, но… может быть, я могу что-то сделать? Все это ужасно, и невыносимо думать, что это моя вина. Если бы я позаботилась тебя разыскать! Тогда все обернулось бы совсем иначе. Видит бог, если я могу хоть что-то исправить, я все сделаю.

— Спасибо. Правда, Кейтлин, спасибо. Но, боюсь, ни ты, ни я ничего сделать не можем. Остается лишь ждать… ждать и надеяться, что Иззи примирится. Я всем сердцем надеюсь, что так и будет — но сам понимаю, что одной надежды мало.

В яблочко

Девять часов. Пришли все, кто должен был прийти, и Никола начала разворачивать подарки. Кейтлин знакомит меня с тремя своими братьями: Дэвидом (самый младший — ему девятнадцать, изучает юриспруденцию), Эйданом (двадцать пять, работает в Сити) и Полом (тридцать, компьютерщик), сестрой Элоиз (тридцать восемь, самая старшая, мать двух пятнадцатилетних кузин Николы) и целой толпой друзей. Все они рады меня видеть, и вечер проходит прекрасно — не хватает только Иззи. Ее отсутствие я ощущаю остро и болезненно, словно перебои в сердце — жестокое напоминание о том, что я должен выжить. Неправильно это — веселиться на дне рождения Николы без нее. Я чувствую себя предателем и решаю уйти пораньше.

— Боюсь, мне пора, — говорю я Кейтлин.

Мы стоим рядом и смотрим, как Никола разворачивает подарки. Кейтлин поднимает на меня грустный взгляд, но отговаривать не пытается, за что я ей благодарен: мне и без того страшно расстраивать Николу.

— Возьмешь с собой кусок пирога? — спрашивает она.

Я с улыбкой качаю головой.

— Только попрощаюсь с Николой и пойду.

Кейтлин хлопает Николу по плечу, что-то шепчет ей на ухо, и Никола объявляет всем, что сейчас вернется, потому что должна поговорить с папой. В первый раз я слышу, как она называет меня папой, и в голосе ее звучит такая гордость, словно она нежданно-негаданно стала обладательницей какой-нибудь сверхмодной фишки.

— Я твоих подарков еще не открывала, — говорит она. — Я их оставила напоследок.

Я смеюсь.

— Да ладно тебе, Никола, не так уж они хороши! Не слушая меня, Никола выкапывает из горы подарков на диване мои, зажимает их под мышкой и, подхватив меня под руку выводит в холл.

— И что мы тут делать будем? — спрашиваю я, когда она прикрывает за собой дверь.

— Немножко побудем вдвоем.

Она садится на ступеньки; я устраиваюсь рядом.

— Какой мне сначала открыть? — спрашивает она.

— Какой хочешь.

Она рассматривает сначала один сверток, потом другой.

— Открою тот, что побольше, — говорит она. — А что там? Можно догадаться?

— Не угадаешь. Сам не знаю, почему я это выбрал. На самом деле я почти уверен, что тебе не понравится.

Она пристально смотрит мне в глаза. А я — на нее.

— Что бы это ни было, мне понравится. Никола осторожно разворачивает обертку и извлекает двенадцатидюймовый сингл.

— Это пластинка! — восклицает она.

— Знаю.

Никола читает надпись на обложке.

— «Parachute Men», «Разреши мне надеть твою куртку». Хорошая группа?

— Это моя любимая пластинка. Самая любимая. Она снова внимательно ее разглядывает.

— Самая-самая? Из всей этой твоей коллекции? Самая лучшая?

— Я ведь не сказал «самая лучшая», — улыбаюсь я. — Я сказал «самая любимая». Эти песни напоминают мне, что музыка, если она по-настоящему хороша, может перевернуть мир.

— А эти «Parachute Men» — они знаменитые?

— Не особенно.

— Заработали кучу денег?

— Очень сомневаюсь.

Она задумывается.

— И все равно это твоя самая-самая любимая пластинка во всем мире?

Я киваю.

— А другая такая же у тебя есть?

— Нет. Это единственная.

И тут она начинает плакать.

— Что случилось, милая? — спрашиваю я.

— Ты подарил мне свою любимую пластинку! — всхлипывает она.

Пальцами я смахиваю с ее щек слезы, обнимаю ее и крепко прижимаю к себе.

— Да. Подарил, потому что хочу, чтобы теперь она была твоя.

— Нет-нет, я ее не возьму! Это же твоя любимая! И у тебя другой нет.

— Милая, пусть теперь она будет твоей. Она — моя любимая, и ты тоже. Я хочу, чтобы вы были вместе.

— Но у меня даже такого проигрывателя нет!

Тут она начинает смеяться: смеюсь и я, потому что мне в голову не пришло, что в наш век компакт-дисков у кого-то в доме может не быть радиолы.

— Я тебе обязательно подарю. На следующий день рождения.

— Знаешь, это лучший в мире подарок! Самый лучший! Я буду его беречь, обещаю!

— Верю, милая. Но хватит об этом: теперь открывай второй. — И я указываю на второй сверток у ее ног.

— А там что?

— Открой, — отвечаю я, — и увидишь.

Она взвешивает сверток на ладони.

— Он совсем легкий.

— Ага. Можно подумать, из бумаги сделан. Но разворачивай осторожно.

Словно зачарованный, я смотрю, как она аккуратно разворачивает сверток.

— Деньги! — восклицает она, расширив глаза от удивления.

— Сто сорок фунтов! — объявляю я. — По десять на каждый год. На самом деле я не хотел дарить тебе деньги. Выглядит это как-то… ну, ты понимаешь. А потом мне вспомнилось, как мы с тобой ходили по магазинам, и я подумал: сам я ничего тебе купить не смогу, обязательно выберу что-нибудь не то, а вот ты сделаешь правильный выбор — у тебя ведь есть вкус.

— Что бы ты ни выбрал, мне бы понравилось, — тихо отвечает она.

— Даже джинсы, выстиранные в кислоте, с пурпурными блестками?

Она смеется.

— Ага. Потому что ты их купил для меня. Конечно, я бы ни за что в них не вышла на улицу — зато надевала бы всякий раз, когда ты к нам приходишь.

— Очень мило с твоей стороны. Но ты точно не обиделась, что я подарил деньги?

— Конечно, нет!

— Только не трать все сразу, — предупреждаю я. — Отдай их маме на хранение и бери у нее понемножку. Если будешь ходить по улице со ста сорока фунтами в кармане, можешь угодить в какую-нибудь переделку.

— Ладно, ладно! — отвечает она. — Ой, сколько я теперь всего куплю! Например… что-нибудь для тебя. Подожди, вот будет у тебя день рождения — я тебе что-нибудь такое подарю!

Хирургия

Придя домой, застаю Иззи в гостиной. Она взяла работу на дом: вокруг разбросаны журнальные номера, папки, записки, исписанные листы, на краешке кофейного столика опасно балансирует ноутбук. Услышав мои шаги, она не поднимает головы и продолжает рыться в бумагах. Дает понять, что ей все равно, здесь я или нет — хотя это совсем не так. Хочет, чтобы мне стало еще паршивее.

— Как ты? — спрашиваю я. — На работе все хорошо?

Иззи бросает на меня короткий взгляд и снова отворачивается.

— Нормально, — отвечает она. — А у тебя как?

— Как обычно. Ничего особенного.

— Кто бы сомневался!

Эти три коротких слова говорят мне об очень многом. Как я ни стараюсь проявлять терпение и понимание, этого недостаточно. Иззи так и не примирилась с существованием Николы. И, похоже, не примирится никогда. Мысли о Николе грызут и точат ее изнутри — и я тому виной. Ее мучения на моей совести.

— Знаешь, может быть, мне лучше переехать, — тихо говорю я.

— Вот так-так! — фыркает она. — Значит, не придумал ничего лучше, как сбежать?

Слова ее, тон, выражение лица — все говорит мне, что Иззи жаждет затеять ссору.

— Бежать я не собираюсь, — спокойно отвечаю я. — Но судя по всему, если я не уйду, от нашего брака мало что останется.

Она набирает воздуху в грудь, словно хочет заговорить, но прикусывает губу и молчит. Я понимаю, что с ней происходит. Гнев ее испарился: теперь Иззи чувствует тоже, что и я — страх. Одним расставанием делу не поможешь: сколько бы мы ни прожили раздельно, наша проблема никуда не денется. Никола по-прежнему останется моей дочерью от другой женщины. И если Иззи не сможет с этим смириться — что же нас ждет?

Я пытаюсь представить, что мы расходимся навсегда. Три года семейной жизни, шесть лет, проведенных вместе, — все летит к черту. Мы клялись быть вместе, пока смерть не разлучит нас, а теперь остаемся вместе, пока хватает сил притворяться друг перед другом и перед самими собой.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — говорит она наконец.

— Знаю, — отвечаю я. — Я тоже не хочу. Но придется.

— Куда?

— Что «куда»?

— Куда ты пойдешь? Я не смогу жить спокойно, если не буду знать, где ты.

— Не знаю. Можно пожить немного у родителей, — предполагаю я.

— Не надо! — умоляет она. — Пожалуйста, не надо! Не стоит им знать, что с нами творится… во что мы превратили свою жизнь.

— Послушай, волноваться тебе не о чем. Поживу у кого-нибудь из друзей. Хотя бы у Фила Кларка. Фил Кларк — специалист по связям с общественностью, мой друг времен работы в «Громком звуке». Из тех друзей, с которыми можно несколько месяцев не общаться, а потом позвонить и спросить: «Старик, можно я сегодня у тебя переночую?» А он ответит: «О чем разговор!»

— Не выйдет, — слабо улыбнувшись, отвечает она. — Ты что, забыл? Он живет в Нью-Кроссе, а Нью-Кросс — район чертовски опасный.

Я улыбаюсь. В самом деле, чтобы успокоить Иззи, надо придумать что-нибудь получше.

— Может быть, тебе пожить у Дженни? — предлагает она. — Я позвоню ей и все улажу.

— А ей это будет удобно? Я хочу сказать… думаешь, она уже оправилась после разрыва с Тревором?

Иззи молчит. Я понимаю: она потрясена напоминанием о том, как легко рушатся семьи наших друзей, и тем, что наша может стать следующей.

— Есть еще Фрэн в Брикстоне, — говорю я. — Сейчас ей позвоню.

Иззи кивает: решено. Опасный риф пройден: мы вновь стали обычной любящей парой. Если не вспоминать о том, что я ухожу из дому, а жена мне помогает. Я звоню Фрэн, и она говорит, что для друзей ее дом всегда открыт. Я собираю сумку: шмотки на несколько дней, десяток компакт-дисков, — забрасываю ее на заднее сиденье машины, и тут Иззи начинает плакать.

— Это к лучшему, — говорю я ей.

— Знаю, — отвечает она. — Знаю, просто… Это так тяжело. Вот и все.

— Тебе нужно время.

— Оно нам обоим нужно. Но что, если ты решишь не возвращаться?

— Такого быть не может.

— Но все-таки…

— Не может и все, — твердо отвечаю я.

— И сколько тебя не будет?

— Не знаю.

— Я буду скучать, — говорит она.

— Послушай, — говорю я ей, — ведь есть телефон.

— Но мне нужно тебя видеть. Нам обоим нужно видеть друг друга… Вот так люди и расходятся, Дейв, вот так и становятся друг другу чужими. Все начинается с расставания. Пожалуйста, Дейв, я не хочу, чтобы это случилось с нами!

— Мы и встречаться будем. Например, вместе ужинать… или еще что-нибудь. И еще будем разговаривать. О том, что с нами происходит и как нам выбраться из этой ямы. Но ты же сама понимаешь: если мы и дальше будем жить вот так, то еще немного — и нас уже ничто не спасет.

— Значит, мы все-таки расходимся? — спрашивает она.

— Нет, — отвечаю я.

— А что же мы делаем? — спрашивает она.

— Не знаю, — отвечаю я. — Наверное, то единственное, что нам остается.

Ужины

В следующие несколько недель я встречаюсь с Николой каждую неделю, а порой и чаще. Мы с ней снова обходим все наши любимые рестораны — от «Макдональдса» и «Бургер Кинга» до «Пицца-Хат» и «Белла Паста». Порой ходим в кино, порой смотрим телевизор у нее дома. Но по-прежнему Никола больше всего любит сидеть на пассажирском сиденье моего «Мерседеса» с поднятым верхом и слушать музыку. С Иззи я тоже встречаюсь раз в неделю: мы ужинаем вместе и пытаемся решить, что же нам теперь делать.

Худо

Неделя первая: вторник, вечер, ресторан «Спига» на Уордор-стрит

Закуска

Восемь часов: Иззи приехала в ресторан прямо с работы. На ней широкие серые брюки, белая блузка с тремя расстегнутыми пуговками и джинсовый пиджак. Волосы зачесаны назад. Если в двух словах — выглядит потрясающе.

— Как ты? — осторожно спрашивает она.

— Нормально, — отвечаю я. — А ты?

— Бывало и получше.

— А выглядишь замечательно, — говорю я.

— Мне тебя не хватает, — говорит она.

— Мне тебя тоже.

Долгое молчание.

— Как ты устроился у Фрэн? — спрашивает она.

— Сплю на диване. Вполне удобный… для дивана, конечно.

— А как твоя «Музыкальная афиша»?

— Нормально, — отвечаю я, — но не думаю, что задержусь там надолго. У меня хорошая новость.

— Какая?

— Помнишь старину Ника, редактора «Громкого звука»? Так вот, он позвонил вчера и сказал, что снова работает в «БДП», разрабатывает концепцию нового журнала. Хочет со мной пообщаться на эту тему.

— Я несколько раз видела его в здании, но ничего не слышала об этом новом проекте. Поздравляю. И что это будет — опять музыкальный журнал?

— Не знаю, — пожимаю плечами я.

Горячее блюдо

Восемь тридцать три, а мы так и не сказали ни слова ни о своей разлуке, ни о Николе, ни о том, как же теперь быть. Оба мы боимся поднимать больные вопросы и потому болтаем обо всем на свете, только не о том, что разбросало нас по разным концам города.

— Завтра решится вопрос о моем назначении, — сообщает Иззи.

— И как ты оцениваешь свои шансы?

— Нормально, — тихо отвечает она. — Думаю, лучше меня им не найти. Единственное — недостаток опыта: но, с другой стороны, я уже пять номеров подготовила своими руками.

— Из тебя получится изумительный редактор. По крайней мере, мне так кажется.

— Спасибо, — улыбается она.

— Не сомневаюсь, ты получишь эту работу.

— Мне бы твою уверенность! Особенно когда вокруг постоянно слышишь шушуканья на эту тему. Последний слух — что на должность редактора пригласят кого-нибудь из дочерних компаний в США или в Австралии. Что ж, очень может быть. Как говорится, нет пророка в своем отечестве. Может быть, они считают, что я слишком погрязла в рутине, что человеку с другого конца света легче будет увидеть дело в перспективе? Дура я, дура: надо было сделать два-три номера, а потом уйти в отпуск — и посмотреть, как бы они без меня справились!

— Но ты этого не сделала. Потому что любишь свой журнал. Любовь — это ведь во всяком деле главное, правда?

— Не знаю, — отвечает она. — Честно, просто не знаю.

Десерт

Четверть десятого. Мы с Иззи давно покончили с ужином, поговорили о работе, о квартире, о выплате ссуды, о друзьях — о чем угодно, только не о нас самих.

— Не хотите ли заказать десерт? — спрашивает официантка.

Иззи качает головой.

— Мне не надо. А тебе, Дейв?

— Мне тоже, — отвечаю я.

— Кофе желаете? — не отстает официантка.

Мы оба отказываемся.

— Посчитайте, пожалуйста, — просит Иззи.

— Я заплачу, — говорю я, когда официантка отходит.

— Не надо, — отвечает Иззи. — В следующий раз заплатишь.

Официантка возвращается со счетом, и Иззи платит по своей кредитной карточке. Мы молча одеваемся и выходим на многолюдную, ярко освещенную Вардур-стрит. Вот и все, понимаю я. Еще несколько секунд — и разойдемся.

— Так и не поговорили, — замечаю я. — По крайней мере, о том, о чем собирались.

— Верно, — вздыхает она. — Не поговорили.

— Ну, может, в следующий раз?

— Может быть.

Она целует меня в губы, и я отвечаю на поцелуй.

— Я люблю тебя, — говорит она.

— И я тебя люблю.

И с этими словами мы поворачиваемся и уходим — каждый в свою сторону.

Лучше

Неделя вторая: четверг, вечер, «У Кеттнера» на Ромилли-стрит

Закуска

Я прихожу в половине восьмого. Иззи уже сидит за столиком: она привстает, чтобы меня поцеловать, затем мы оба садимся.

— Как живешь? — спрашивает Иззи. — Как твоя встреча с Ником Рэндаллом?

— Очень хорошо. Похоже, скоро мы с тобой снова будем работать в одном здании. С самого закрытия «Громкого звука» он пробивал новый журнал, и теперь, кажется, делу наконец-то дали ход. Первый номер выйдет месяца через два.

— О чем журнал-то?

— Угадай.

— Музыкальный?

— Нет, не музыкальный.

— Надеюсь, не подростковый? — смеется она.

— Нет.

— Неужели женский? — Она улыбается. — Не переживу, если собственный муж станет мне соперником.

— Вот и не угадала! — смеюсь я. — Мужской журнал, вроде «Джентльмена» или «Эсквайра». Несколько сот глянцевых страниц, интервью с моделями, кинозвездами, статьи об экстремальном спорте вперемешку с рекламой дорогих спортивных машин, средств для бритья и всяких-разных механических штучек.

— Фантастика! — восклицает Иззи. — У нас давно ходили слухи, что «БДП» хочет выйти на рынок мужских журналов, но как-то никто к этому не относился всерьез. Здорово! И что же ты будешь делать?

— Главным редактором станет Ник, а на место выпускающего редактора взяли какого-то парня, который раньше работал в мужских журналах и знает, как это делается. Так вот, мне предлагают место его заместителя. Оплата очень приличная, а «испытательный срок» для журнала — по крайней мере двенадцать месяцев.

— И как будет называться?

— «Высший класс».

— Дейв Хардинг, заместитель редактора журнала «Высший класс», — произносит Иззи нараспев. — Значит, с «разбитыми сердцами» покончено?

— Дженни умоляет меня оставить колонку за собой. Я поговорил на эту тему с Ником — он говорит, что препятствий не видит.

— Не хочешь бросать бедных девочек без помощи и совета?

— Я всегда был истинным рыцарем, — отвечаю я.

Горячее блюдо

Четверть девятого. Я собираюсь с силами, чтобы заговорить наконец о том, что вертится у меня на языке с самого начала ужина.

— Мне кажется, пора поговорить о Николе, — выдавливаю я из себя наконец.

— Верно, — отвечает Иззи. — С чего начнем?

— Не знаю. Как ты к ней относишься?

— Наверно, это прозвучит ужасно, но я хочу быть совершенно честна с тобой. Я хотела бы, чтобы ее не было на свете. Или чтобы ты никогда с ней не встретился. Чтобы у нас все шло как раньше.

— Это невозможно.

— Знаю. Но мне ведь от этого не легче, правда?

— Наверное, не легче, — отвечаю я.

— Знаешь, что самое странное? Если бы я с самого начала знала, что у тебя есть Никола — если бы ты сам об этом знал и сразу мне рассказал, — меня бы это не задело. Вообще. Что здесь такого? Мало ли людей женятся, когда у них уже есть дети?

— В чем же разница?

— Трудно объяснить. Дело и в том, что все это так неожиданно на меня свалилось, и в том, что ты мне врал. Но прежде всего, наверно, в выкидыше. Я так хотела подарить тебе сына или дочь — но у меня ничего не вышло. А теперь у тебя есть чудная дочка, только не от меня, а от другой женщины. И это очень больно.

Десерт

— Расскажи мне о Николе, — просит Иззи. — Расскажи, что ты к ней чувствуешь.

Половина десятого; мы едва притронулись к еде.

— Она чудесная, — отвечаю я. — Когда я думаю о ней, то не могу рассуждать обо всяких «если бы да кабы» — могу думать только о том, что есть. Что было бы, если бы Николы не было на свете? Не знаю. Она есть. Что было бы, если бы я никогда ее не встретил? Не знаю. Мы встретились. Я не могу изменить то, что случилось четырнадцать лет назад. Наверное, в совершенном мире вся эта история выглядела бы совсем по-другому. Но мы ведь не в совершенном мире живем.

— Кому ты об этом говоришь? — горько усмехается Иззи. — Я просыпаюсь утром — а тебя нет. Прихожу домой — в пустую квартиру, где нет тебя. Сижу одна в доме, который мы обустраивали и украшали вдвоем, и страшно, невыносимо тоскую оттого, что тебя нет рядом. Некому обнять меня, приласкать, сказать, что все будет хорошо. Я помню, что ты ушел из-за Николы, и это больно, ужасно больно, потому что — хоть я и знаю, что это не так, — не могу отделаться от ощущения, что я заставила тебя выбирать между нами, и ты выбрал ее.

— Иззи, это не так. Как я могу выбирать между вами? Она — часть меня, и ты тоже. Это все равно как… ну, не знаю… как выбирать между сердцем и легкими.

— Знаю, — отвечает она. — Но ты для меня — и сердце, и легкие. Ты для меня все. И мне больно оттого, что раньше и я была для тебя всем на свете.

— Десерта не желаете? — спрашивает официантка, подойдя к нашему столику.

— Мне не надо, спасибо, — отвечаю я. — А тебе, Иззи?

— Спасибо, не стоит.

— Счет, пожалуйста, — говорю я.

Иззи встает и надевает плащ.

— Если подождешь секундочку, — говорю я, — я оплачу счет, и мы пойдем вместе.

— Не надо.

— Почему?

— Слишком тяжело с тобой прощаться, — отвечает она и, резко повернувшись, выходит из ресторана.

Вперед

Неделя третья: гриль-бар «Атлантический» на Глассхаус-стрит

Закуска

Пятница, вечер, половина десятого. Сегодня мы встречаемся в баре. На мне черный костюм от Пола Смита — подарок Иззи к прошлому моему дню рождения. На Иззи голубое платье и туфли на «шпильках»: она так прекрасна, что и не описать. Как обычно, мы целуемся в знак приветствия и несколько минут болтаем ни о чем: я ловлю в зеркале наше отражение и пытаюсь понять, похожи ли мы на обычную пару. Мы привычно расспрашиваем друг друга о делах на работе. Иззи так и не знает, получит ли должность редактора, и уже начинает беспокоиться: в ее положении отсутствие новостей — дурная новость.

Я в ответ рассказываю, что первая неделя в «Высшем классе» прошла нормально. Что я все время ждал, что наткнусь на Иззи в холле или у лифта, но этого так и не случилось. Похоже, оба мы теперь приходим на работу раньше времени и засиживаемся допоздна. Рассказываю, каких трудов стоило мне вжиться в мир спортивных машин, дорогой техники, моды и, разумеется, красоток-фотомоделей. Еще рассказываю, что Фрэн наскучила работа в «Крутой девчонке», что она слышала о вакансии в «Fashionista» и хотела бы попробовать свои силы, а не выйдет — отправиться с университетскими друзьями в путешествие по свету.

Горячее блюдо

— Можно мне тебя спросить? — говорит Иззи.

Четверть одиннадцатого: ужин как раз подошел к середине.

— Конечно.

— В последние недели мы много говорили о Николе. Но ни ты, ни я ни словом не упоминали о ее матери, Кейтлин. Признаюсь честно, Дейв, я к ней ревную — и это одна из причин, почему мне так тяжело. Теперь ты связан с другой женщиной — живой, реальной, женщиной из настоящего, эта связь тебе Дорога, и… Дейв, я боюсь тебя потерять.

— Тебе нечего бояться. Ты никогда меня не потеряешь.

— Разумом я это понимаю, но чувства говорят другое. Я не уверена в себе, я боюсь. Что бы ты ни говорил, но вы трое — семья: папа, мама и дочка. А я кто? Я лишняя. Если теперь что-то произойдет между вами, это решит все проблемы. И ты сможешь всегда быть с Николой. Это ведь правда, Дейв.

Что мне ответить? Иззи рассуждает здраво, и я солгу, если скажу, что самому мне это не приходило в голову. Часть меня — та часть, что все эти месяцы училась любить Николу, — готова на все, чтобы подарить моей дочке счастье. Дать все, чего она была лишена, и прежде всего нормальную семью. В этом Иззи права. Если бы мы с Кейтлин снова сошлись, все стало бы куда проще. Но жизнь не всегда проста. Я не люблю Кейтлин: я люблю Иззи, и ничто на свете этого не изменит.

Десерт

— Дейв! — говорит Иззи в конце ужина, когда нам подают счет. — Понимаю, это странная просьба, но… помнишь фотографию Николы, которую ты мне тогда показывал?

Я киваю.

— Не мог бы ты в следующий раз принести ее с собой и отдать мне? Я бы хотела немножко подержать ее у себя, чтобы… ну… даже не знаю зачем — просто мне хочется еще раз ее увидеть.

— Конечно, принесу, — отвечаю я.

Иззи робко улыбается и говорит:

— Дейв, хочу, чтобы ты знал: я стараюсь. Стараюсь изо всех сил. Но мне слишком тяжело. Иногда кажется, что я никогда этого не преодолею.

Выход

Неделя четвертая: вторник, вечер, «У Берторелли» на Шарлотт-стрит

Закуска

Иззи приходит в половине восьмого. Столик был заказан на семь.

— Прости, что опоздала, — извиняется она. — Ты получил мои сообщения на автоответчик?

— Нет, не слышал сигнала. Что случилось? Что-то на работе?

Она машет рукой.

— Все как обычно: в последнюю минуту выясняется, что обложка никуда не годится, из рекламных постеров половина не готова, что мы уже выбиваемся из графика… Разумеется, все на мою голову. И надо же так случиться, чтобы именно сегодня!

— А как насчет твоего повышения? Так ничего и не слышно?

— Сегодня после совещания я разговаривала с директором отдела женских журналов. Она мне сказала, что все решится, самое позднее, в конце следующей недели. Так что недолго осталось ждать.

— Ты-то сама как думаешь — получишь это место?

— Не знаю. Еще месяц назад я в это верила твердо, но сейчас… Все в редакции считают, что я чертовски уверена в себе, но, Дейв, видел бы ты меня сегодня! Знал бы ты, как мне хотелось плюнуть и послать все к черту!

— Но ведь ты этого не сделала.

— Сегодня — не сделала. А завтра?

— И завтра не сделаешь. Ты любишь свою работу, Иззи. И, чтобы это доказать, я готов рискнуть своим кошельком. Хочешь, поспорим на пять сотен, что через неделю в это же время ты будешь уже редактором?

— Хотела бы я верить в себя так же, как ты в меня веришь!

— У меня хватит веры на нас обоих, — отвечаю я.

Горячее блюдо

За ужином мы разговариваем — немного о работе, но в основном о друзьях. Я рассказываю Иззи, что Фрэн прошла собеседование в «Высшем классе» и принята на должность штатного сотрудника. Под конец ужина снова заговариваем о Николе: я отдаю Иззи фотографию, и она долго, внимательно ее разглядывает.

— Как ты? — осторожно спрашиваю я.

— Я-то нормально… Послушай, а ты когда-нибудь сомневался, что Никола — твоя дочь?

— Сомневался. Поначалу.

— Если бы мне показали фотографию, я бы не усомнилась ни на секунду. Посмотри, как она на тебя похожа! И глаза, и улыбка — вылитый ты! Наступает долгое молчание: потом Иззи убирает фотографию к себе в сумочку, и до конца ужина мы уже не говорим ни о Николе, ни о наших проблемах.

Десерт

В первый раз мы заказываем десерт — одно крем-брюле на двоих. Во мне пробуждается надежда. Разумеется, путь будет долгим и нелегким — но впервые я чувствую, что выход есть. Я расплачиваюсь по счету, и вместе мы выходим из ресторана. Иззи говорит, что слишком устала, чтобы ехать на метро, и мы решаем дойти пешком до Чаринг-Кросс, а там поймать такси. Рука об руку идем мы по шумной и многолюдной Лестер-Сквер — совсем как в старые времена. Я не хочу ее отпускать.

— Ты сейчас домой? — спрашиваю я, когда мы подходим к тротуару, стараясь обратить на себя внимание проезжающих таксистов. — Может, зайдем куда-нибудь, выпьем? Или…

Я не договариваю — что значит мое «или», Иззи понимает без слов.

— Дейв, милый, — говорит она, — я этого хочу не меньше, чем ты. Но… прости. Не стоит. Дело ведь не в том, что нас с тобой влечет друг к другу, правда? И, если мы снова начнем спать вместе, это ничего не решит. Между нами трещина, и замазать ее мы не можем, как бы ни хотелось. Можем только залечить.

На другой стороне улицы я замечаю черное такси с зеленым огоньком и машу рукой. Водитель включает сигнал поворота и, развернувшись, подъезжает к нам.

— На Масвелл-Хилл, пожалуйста, — говорит Иззи. И потом, обернувшись ко мне: — Ты тоже на такси?

— На метро.

— О чем будет твоя следующая колонка? — спрашивает она, садясь в машину.

— Не знаю. Еще не думал. Может, написать что-нибудь про мужчину и его любимый автомобиль? — Иззи морщится, и я добавляю: — А у тебя есть какие-нибудь идеи?

— То, чего мы хотим, для нас закрыто, так что попробуем подобраться к делу с другой стороны…

— То есть?

— Восемьсот слов о том, что делает мужчину сексуальным.

Притяжение

Кому: izzy.harding@bdp.co.uk

От кого: dave_atch01@hotmail.com

Тема: Моя колонка

Здравствуй, Иззи.

Писал всю ночь не смыкая глаз.

Не скажу, что это такой уж классный заменитель секса — но, по крайней мере, прилично оплачивается…

Дейв XXX

ЧТО ДЕЛАЕТ МУЖЧИНУ СЕКСУАЛЬНЫМ

«Как, по-вашему, я сексуален?» — напрямик спросил в семидесятых Род Стюарт. По моему скромному мнению, мужчина — в особенности мужчина в облегающих штанах леопардовой расцветки — заранее знает ответ. Не странно ли: кем бы мы ни были, на кого бы ни были похожи, каждый из нас свято уверен, что выглядит сексуально. Причем всегда. Прямо с утра. Сползаем ли мы с дивана, нашаривая шлепанцы, или ковыряем во рту зубочисткой — мы неотразимы. Это не самообман и не мания величия — это благородная уверенность в себе, данная мужчинам от рождения. И, если вы немного подумаете, то поймете, что иначе и быть не может.

С начала времен и до наших дней известно, что мужчины охотятся на женщин, а женщины (время от времени) позволяют себя ловить. Но если знаешь, что в девяти случаях из десяти тебя ждет горькое разочарование, что, предложив сердце на тарелочке какой-нибудь Салли Бил (моя детсадовская любовь), услышишь от сей юной соблазнительницы лишь вульгарный и обидный хохот — что тебе остается? Одно: верить, что ты — ходячая секс-машина. Иначе просто не выживешь. До сего дня будешь (точнее, в данном случае, я буду) зализывать раны от несчастной любви двадцатипятилетней давности. Однако здесь кроется проблема: как бы ни были мы сами уверены в своей неотразимости, надо еще и убедить в этом прекрасную половину человечества. Иначе грош цена всем нашим фантазиям.

Я полагаю, например, что лучшее, что у меня есть, это глаза, плечи и улыбка. А когда спросил жену, какая часть тела у меня самая привлекательная, она, не задумываясь, ответила: «Предплечья». Господи помилуй! Над глазами, плечами (да и улыбкой, как ни стыдно признаться, тоже) я работал много и упорно — а вот собственных предплечий, можно сказать, в упор не замечал! Право, непостижимые существа эти женщины.

Пробовал я расспрашивать других женщин — и их ответы повергли меня в еще большее смятение. Моя подруга Стелла заявила, что в Расселе Кроу («Гладиатора», конечно, все видели) ее больше всего привлекают кончики пальцев. А другая подруга, Дженни, заявила, что у нее учащается пульс от запаха любимого мужчины (заметим — естественного запаха). Третья моя приятельница, Фрэн, и вовсе с приветом — судит о сексуальности мужчины по тому, как падает свет на его кожу в первый миг знакомства. Не меньше поражает и список знаменитостей, по которым женщины с ума сходят: наряду с Джорджем Клуни и Уиллом Смитом в нем значатся Дэнни Де Вито, Тони Блэр и Барт Симпсон. Все это, конечно, очень поэтично и (или) демократично, однако для мужчин, мечтающих повысить свою сексапильность, совершенно бесполезно.

Лично я, когда хочу ощутить себя неотразимым, бросаю думать о том, чего хотят женщины (все равно никогда в жизни не догадаюсь!), и одеваюсь так, как нравится мне самому: черные брюки, черная футболка и — внимание, крошки! — мои верные черные очки, подарок жены. И вот я неотразим. И скажу вам по секрету: самое сексуальное ощущение на свете — когда сам не понимаешь, что такого сексуального находит в тебе противоположный пол.

Чувства

Следующая неделя, четверг, обеденный перерыв — это означает, что я сижу с бутербродом на своем рабочем месте в «Высшем классе» и делаю следующую колонку «Доктора Разбитых Сердец». Просматривая письма, я размышляю о Стелле и Ли, о Дженни и Треворе, а под конец, разумеется, об Иззи и о себе. Все эти люди, думаю я, живут как впотьмах, мечутся, не понимая, чего хотят, мучаются и страдают — и никому из них я не в силах помочь. Даже себе. Точнее, себе — особенно. Юные читательницы «Крутой девчонки» — вот единственные, для кого я могу хоть что-то сделать. Я больше не вижу в своей работе повода для шуток. Я защитник этих девочек, их единственное прибежище в огромном и опасном мире. Какие бы странные, безумные или попросту дурацкие письма они ни писали, я внимательно прочту каждое. Пусть ответить смогу не всем — уже оттого, что они излили свои треволнения на бумаге, запечатали в конверт и отослали мне, им станет легче.

Уважаемый Доктор Дейв!

Я изменяю своему любимому с его лучшим другом. Мы встречались уже два месяца, и все у нас было хорошо, как вдруг на вечеринке, сама не знаю, как это случилось… В общем, я вдруг начала целоваться с его лучшим другом — и это было так здорово! С тех пор мы встречались еще три раза. Я их обоих люблю и не знаю, что делать дальше. Ужасно противно врать, но как быть, непонятно.

Фанатка Дженнифер Энистон, 14, Лондон.

Дорогая фанатка Дженнифер Энистон!

Ты сейчас в полной растерянности, и это понятно. Так всегда бывает — целую вечность ждешь автобуса, и вдруг один за другим приходят сразу два! Какой же у тебя выбор? Можно сесть на один, можно на другой, можно и вовсе пойти пешком. Только одного сделать нельзя — уехать сразу на двух автобусах. Во-первых, это невозможно физически, во-вторых, дороговато (ведь придется покупать два билета сразу!), а в-третьих, когда раскроется правда, оба парня не захотят больше тебя знать — и правильно сделают. Так что лучше тебе сделать выбор, и поскорее — иначе недалек тот миг, когда ты окажешься одна на обочине, и много, много времени пройдет, прежде чем какой-нибудь автобус снова направится в твою сторону.

Уважаемый Доктор Разбитых Сердец!

Я три недели гуляла с одним мальчиком, и он мне очень нравился, а потом он вдруг ко мне переменился. В школе он со мной не разговаривает, на звонки не отвечает, а своим друзьям говорит, что больше со мной не ходит. Почему он так себя ведет? Что я такого сделала?

Фанатка МТУ, 15, Инвернесс.

Дорогая фанатка MTV!

Не хочется приносить дурные вести — но, судя по всему, ты столкнулась с тем, что я бы назвал «разрыв не по-джентльменски». Твой парень не хочет больше с тобой встречаться. Почему — бог его знает. Но ему не хватает смелости сказать об этом прямо, и вот он ведет себя как последняя скотина в надежде, что ты «поймешь намек» и порвешь с ним первой. И, право, это лучшее, что ты можешь сделать. Забудь о нем: поверь, ты стоишь миллиона таких, как он. Ну, а если одного этого тебе мало, побалуй себя маленькой местью: распусти по школе слух, что изо рта у него воняет и целуется он отвратительно!

Уважаемый Доктор Дейв!

Я обычно не пишу в девчачьи журналы, где всякую муру печатают, но дело в том, что мне и вправду нужен совет. Уже два месяца я дружу с одной девушкой. Она для меня самый лучший человек, с ней мне хорошо, как ни с кем. В последнее время мы почти не расстаемся. Я очень хочу сказать ей, что ее люблю. Но что, если она меня не любит, а я ей просто нравлюсь? Вдруг она испугается и не захочет больше иметь со мной дела?

Фанат Playstation, 16, Ливерпуль.

Дорогой фанат Playstation!

Обычно я не отвечаю на письма, авторы которых с первых строк сообщают, что в моем журнале «печатают всякую муру». Но для тебя сделаю исключение. Ты задал непростой вопрос: когда наступает время произнести три коротких слова — «я тебя люблю». Любишь и скрываешь свои чувства — чувствуешь себя трусом. Признаешься в любви и не встречаешь ответа — чувствуешь себя дураком. У того и у другого есть свои положительные стороны: но в выборе между трусостью и глупостью я, пожалуй, предпочту глупость. Не бойся рискнуть — награда может быть такой, о какой ты и не мечтаешь.

Победа

После «не мечтаешь» я ставлю точку и задумываюсь о том, не слишком ли высоко заношусь — для подросткового-то журнала. И в этот миг звонит телефон.

— «Высший класс», у телефона Дейв Хардинг.

— Дейв, это я.

Иззи.

— Как ты? — спрашивает она.

— Все хорошо. А ты?

— Тоже нормально. У меня хорошая новость.

— Получила должность?

Иззи восторженно визжит в трубку.

— Ты разговариваешь с новым редактором журнала «Femme»! Мне всего полчаса назад сообщили.

— А ты уверена, что это не розыгрыш? Сама знаешь, журналисты — народ жестокий…

— Нет, это не розыгрыш. И за такие слова я бы тебя придушила, будь ты рядом!

— Иззи, я очень за тебя рад. Ты это заслужила.

— Дейв, мне так тебя недостает! Понимаю, что между нами трещина, понимаю, что за один вечер ее не залечить — но знал бы ты, как мне тебя недостает!

— Мне тебя тоже, детка.

— Чем ты занят сегодня вечером? Я только что заказала столик в «Бервике» на Бервик-стрит. Придешь?

— Конечно, приду. Вдвоем будем?

— Да нет, с девчонками с моей работы… не возражаешь?

— Нет, конечно.

— Уверен? — переспрашивает она. — Я слышу недовольство в голосе.

— Да нет, никакого недовольства. Просто…

— Просто что?

— Мы ведь договаривались сегодня поужинать вдвоем.

— Перенесем на завтра.

— Ну хорошо.

— Знаешь что? Почему бы тебе завтра не прийти домой? Я тебе сама приготовлю ужин. А сегодня давай забудем обо всем, что было между нами, и просто порадуемся жизни. Подумать только, — от восторга она снова начинает повизгивать, — я — редактор самого популярного женского журнала в стране! А сделаю из него лучший женский журнал в мире! Нет, это непременно надо отпраздновать!

Ее радость заражает и меня. В самом деле, думаю я, такое достижение надо отпраздновать. А наши проблемы подождут. Всего одну ночь.

Иллюзия

Конец рабочего дня, без двадцати пяти семь. Я выхожу из мужского туалета, переодевшись из гавайской рубашки, джинсов и кроссовок в черные брюки, черную тенниску и ботинки. Редакция «Высшего класса» уже опустела: сегодня в три часа утра первый номер отправлен в печать, и ради такого случая коллеги позволили себе разойтись пораньше — все, кроме меня и нашего нового рекрута, Фрэн Митчелл. Хоть как профессионал она на голову выше нашего младшего состава, пока что редактор поручает ей самую черную работу — и она безропотно вкалывает. Если «Высший класс» не кончит так же, как «Громкий звук», думаю я, то только благодаря Фрэн. Хорошо, что она здесь.

— Ух ты, какой крутой мачо — весь в черном! — лукаво улыбаясь, восклицает Фрэн. — Куда это так нарядился?

— Нарядился? Да брось, это старые тряпки. Просто надел первое, что подвернулось под руку. Может быть, малость странно одеваться для вечеринки с женой и ее сослуживицами, словно на похороны, но… сама понимаешь.

— А по-моему, это прекрасно. Знаешь ли ты, Дейв, что в такого, как ты, очень легко влюбиться? Поначалу кажешься таким крутым мрачным рокером — а потом выясняется, что ты умеешь и девчонкам добрые советы давать, и в журнале для женщин писать умно, ярко и трогательно. В тебе удивительно сочетаются мужественность и чувствительность. Ты из тех мужчин, что равно способны и заниматься с женщиной безумной, страстной, пещерной любовью, и говорить о «чувствах», на которые большинство мужчин просто плюет.

— Да ладно тебе, Фрэн! — протестую я. — Не хуже меня самого знаешь, что все это притворство. То, что я делаю для журналов — это не я. И в «Femme», и в «Крутой девчонке» я пишу то, что хотят прочесть читательницы — и не более того. Все это иллюзия.

— Но иллюзия, в которую хочется верить. Иллюзия, которая прекраснее повседневной реальности. — Тут она останавливается, понимая, что чересчур далеко занеслась, и широко улыбается. — Только не воображай, что я в тебя втюрилась. Лет пять назад — пожалуй, но теперь можешь и не мечтать, что я брошусь тебе на шею. Не будет такого. Ты любишь Иззи, верно? Только о ней и думаешь. Она — единственная во всей вселенной, кто может сделать тебя счастливым. А ты — ее.

— И что?

— И ничего. Хотелось бы мне знать, каково это — быть Иззи. Что чувствуешь, когда тебя так любят. Ты заботишься о ней, все время о ней говоришь, гордишься всеми ее успехами, а эта история с Николой показала, как ты страшишься ее потерять. Она для тебя значит все. Не просто потому, что вы муж и жена — а потому, что вы одно целое. — Она обрывает себя. — Что-то я разболталась… хотела только сказать, что, хоть я и люблю Линдена всем сердцем, но знаю: он никогда не будет смотреть на меня так, как ты смотришь на Иззи. Не потому, что он плохой человек, или я ему не нравлюсь. Просто вряд ли он понимает, что это такое — любовь. — Она смотрит на часы. — Ладно, я тебя совсем заболтала. Беги, а то опоздаешь.

— И то верно, — отвечаю я.

Мы говорим «до свидания» уборщице, вместе выходим из кабинета и ждем на площадке. Наконец приходит лифт: в нем — две журналистки из «Метродома» и редактор «Fashionista», поглощенные беседой. Мы с Фрэн молчим, вслушиваемся в обрывки болтовни о парикмахерах, парнях и прошлой серии «Элли Макбил» — и улыбаемся.

Вот и все

Как только я выхожу на Оксфорд-стрит, начинает накрапывать дождь. Я ускоряю шаг, на ходу стараясь привести себя в праздничное расположение духа. Сегодня вечер Иззи, думаю я. Не стоит портить ей праздник мрачной физиономией. Пусть порадуется — она это заслужила. Я готов даже, если потребуется, по просьбе ее коллег снова изобразить Доктора Разбитых Сердец. Лишь бы она была счастлива.

Войдя в ресторан, первым делом отыскиваю взглядом Иззи и ее подруг — но их не вижу. Зал, освещенный свечами на столиках, забит щебечущими парочками. Иззи никогда никуда не опаздывает, и я уже начинаю побаиваться, не ошибся ли временем и местом или, того хуже, не стряслось ли с ней чего. Подойдя к метрдотелю, говорю, что должен был встретиться здесь со своей женой, что столик заказан на семерых на фамилию Хардинг. Метрдотель долго скользит пальцем по книге заказов.

— Хардинг уже здесь, — говорит она наконец. — Только столик не на семерых, а на шестерых. Я в ужасе. Неужели все-таки ошибся временем? Иззи меня убьет.

— Вам показать столик?

Я покорно вздыхаю, и метрдотель ведет меня через весь зал к столику в дальнем углу. Теперь понятно, почему я не разглядел Иззи. Я искал взглядом большую компанию женщин — а Иззи не в большой компании. Но и не одна. Рядом с ней сидит Никола.

Иззи встает мне навстречу, обнимает меня и целует. И Никола тоже.

— Нам с Иззи столько всего надо тебе рассказать! — задыхаясь от восторга, выпаливает она.

— Ничего не понимаю! — ошарашенно бормочу я.

— Я решила, — говорит Иззи, глядя мне прямо в глаза, — что настало время со всем этим покончить. Я устала злиться, устала жалеть себя, устала скучать по тебе. И еще — очень хотела познакомиться с Николой. Так что я позвонила ей на прошлой неделе — если помнишь, на обороте фотографии был номер ее телефона — и встретилась с ней и с ее матерью. Мы прекрасно поладили, и я пригласила Николу поужинать с нами обоими. Она согласилась, и мы решили прийти заранее — прежде чем разговаривать с тобой, нам надо было многое обсудить друг с другом. Так что, дорогой, никакой корпоративной вечеринки не будет.

— Иззи такая замечательная! — восклицает Никола. — Ты представляешь, ей стоит позвонить в косметическую фирму — и ей тут же присылают бесплатную косметику, сколько захочет! — Но тут же краснеет и поправляет себя: — Нет-нет, Иззи не поэтому замечательная, а просто… просто потому что замечательная!

— Спасибо, Никола, — улыбается Иззи. — Бесплатный флакончик «Гуччи Энвай», считай, уже твой. — Она поворачивается ко мне. — Не понимаю, почему я раньше этого не сделала. Все оказалось так просто — достаточно встретиться лицом к лицу… Ведь Николу невозможно не любить. Просто невозможно. Дейв, ты должен гордиться своей дочерью.

— Я и горжусь, — отвечаю я. — Безмерно горжусь вами обеими.

И Иззи снова меня целует. А потом мы чинно рассаживаемся вокруг стола, официант приносит меню, открывает бутылку вина, и начинается наш самый первый ужин втроем.

Примечания

1

Американский телесериал.

2

Перевод С. Боброва и M. Богословской.

Content

Майк Гейл
Ужин вдвоём

Пролог

Часть первая

Вот так так!

Меня заело

Привет, малыш

Ошибка

Дети

Дома

Читатели

Письмо

Дальше

Друзья

Две Пары

Разговор

Мечты

Слова

Прошлое

Время

Решение

Молчание

Часть вторая

Работа

Уволен

Безработный

Газеты

За работой

Первый блин

Успех

Выбор

Ночью

Молодежь

Второй блин

Более…

…или менее

Добро пожаловать

Жду

Ненаглядный

Любовь

Третий блин

Пожалуйста

Улыбка

Доктор

Пицца

Девичьи страдания

Почта

Часть третья

Лифт

Пачка

Шок

Солнце

Фото

Что делать

В самом деле

Ответ

Взаперти

Загладил

Карьера

Обед

Прогулка

Куда?

«Макдональдс»

Чтение

Слава

До свидания

Ложь

Шоу

Вот и все

Пустота

Поговорили

Школьники

Концерт

Не выходит

Занят

Давно

Перемены

Автоответчик

Вместе

Дома

И?

Моя История

Дни

Втихомолку

Дом

Слагаемые

Целое

План

Воображение

Вкус

Мини

Я

Разговор

Возраст

Часть четвертая

Лучший

Переживем

Что делать?

Тук-тук

Бесполезно

Убежище

Утро

Позже

Ты

Розыск

Ее история

А дальше?

Вопросы

Решение

Не надо

Люблю

Попусту

Музыка

Кассета

Если

Случается

В десятку

К жизни

Навсегда

Правила

Дар

Время

Выбор

Здесь

В яблочко

Хирургия

Ужины

Худо

Лучше

Вперед

Выход

Притяжение

Чувства

Победа

Иллюзия

Вот и все

Примечания