Сказания и легенды

М. Я. Чиковани

Грузинские сказания и легенды

Произведения фольклора, собранные в настоящем сборнике, созданы в разные времена и в различные эпохи. Каждое из них занимает видное место в своем жанре и относится к классическим образцам грузинской устной словесности. Произведения эти — выражение народных чаяний и стремлений, моральных и эстетических идеалов.

Грузинский народ внес большой вклад в создание интереснейших фольклорных образов. Он бережно хранил их на протяжении веков, передавая от поколения к поколению. Даже создавая письменную историческую и художественную литературу, он не только никогда не отказывался от наследия устного творчества, но напротив, проявлял особое внимание и заботу к полным поэтического вдохновения творениям простых певцов и сказителей. В золотом фонде национальной культуры грузинского народа мы находим наряду с полуторатысячелетней письменной литературой как ранний, дохристианский языческий фольклор и мифологию, так и отразившие всю остроту социальных противоречий произведения фольклора средневековья и последующих эпох. В настоящем сборнике читатель найдет материалы, характерные как для древних, так и для новых эпох. Книга представляет собой некую историю художественного мышления народа, данную, однако, не в систематизированной форме, а по ступеням, в виде отдельных звеньев длинной цепи ее развития.

Грузинский народ, его многочисленные этнические единицы и племена создали богатый фольклор в разных областях творчества — в словесности, музыке, хореографии, изобразительном искусстве. Эти племена давно утвердили единое государственное бытие и язык. В условиях существования племен, генетически находящихся в близком родстве друг с другом, создание единого национального фольклора характеризует высшую ступень его развития. Но это не значит, что в общем фольклорном фонде имеются лишь те произведения, которые сложились после объединения этих групп. В национальной фольклорной сокровищнице сохранились почти все памятники, имевшие значение для характеристики художественного о мышления народа, способствовавшие отстаиванию его национальной целостности, изгнанию поработителей, защите свободы и права и мирный труд. Воплощение всех этих особенностей мы находим в произведениях фольклора, образцы которого представлены и в данной книге.

Сборник открывается эпическими сказаниями. На первом месте — героическое сказание о прикованном к Кавказскому хребту Амирани. Затем следуют такие произведения любовно-приключенческого эпоса, как «Этериани» и «Тариэлиани». К каждому из этих сюжетов мы находим в грузинской письменной литературе соответствующую версию. Фольклорному повествованию о силе Амирани, например, соответствует рыцарский роман Mocе Хонели (XII в.) «Амиран-Дареджаниани», а сказу о приключениях Тариэла — поэма «Витязь в тигровой шкуре» гениального Шота Руставели. Неувядаемую любовь Этери воспели поэт Важа Пшавела к своей поэме «Этери» и композитор Захарий Палиашвили — в опере «Абесалом и Этери».

Сказание об Амирани принадлежит к числу самых распространенных в мире сюжетов. В грузинском фольклоре оно занимает центральное место и существует во многих вариантах. В настоящее время мы располагаем более чем 150 вариантами этого сказания. Помимо грузинских, имеются и варианты, записанные на абхазском, черкесском, лакском, убыхском, осетинском, армянском и других языках. Первое чисто фольклорное предание зафиксировано в первом десятилетии XIX века (Т. Багратиони), а последнее написано летом 1962 года. На протяжении более чем ста пятидесяти лет были собраны все основные версии сюжета сказания об Амирани, прикованном к Кавказскому хребту. На основе их изучения к сравнения установлено, что сказание сложилось в колхско-иберийском мире среди людей, говорящих на грузинском языке. Хотя сказание создано три тысячи лет тому назад, но и по сей день оно привлекает к себе мастеров поэтического слова — как в фольклоре, так и в литературе и искусстве.

Амирани — сын неизвестного охотника и богини Дали, покровительницы зверей. Обладая исполинской силой, этот богочеловек борется с иноземными завоевателями, одолевает силы природы и дерзает вступить в единоборство с богом. Амирани — воплощение прогрессивных сил. С его именем связаны непримиримая борьба с тиранией, защита свободы. Прикованный Амирани — символ надежды. Ожидая его возвращения, народ в течение тысячелетий питал надежду, что герой, доставивший человечеству огонь, вскоре разобьет цепи, развеет орды завоевателей и даст людям хлеб без примеси крови, уничтожит на земле несправедливость и гнет, власть одних людей над другими. На протяжении веков в различных вариантах эпоса об Амирани воспроизводилась борьба различных социальных сил. На этой почве в эпосе образовались напластования, новые сюжетные эпизоды. С середины IV века, когда в Грузии христианство получило государственное признание и объявило борьбу не на жизнь, а на смерть ранней отраслевой мифологии и язычеству, народное эпическое сказание об Амирани подверглось переработке. В сюжетных функциях произошла смена персонажей, место старых божеств и героев заняли христианские персонажи. Если раньше функцию силы, приковавшей к скале героя, выполняло божество неба и туч Пиримзе, то после торжества новой религии эту функцию взял на себя крестный отец Амирани — Христос. Однако полная модернизация этого древнего сказания все же не удалась. Этим и объясняется тот факт, что до сегодняшнего дня в народе бытуют как христианизированные, так и более рано оформившиеся варианты и версии. Основные части эпоса об Амирани долгое время исполнялись в форме языческого культового хоровода и драмы.

Сказание об Амирани глубоко укоренилось в истории грузинской культуры. Мотивы его прослеживаются с давних времен в фольклоре и литературе, в изобразительном искусстве, музыке, в истории и топонимике. Сюжетные композиции из сказания украшают металлические изделия, найденные археологами на территории Грузии и относящиеся к концу второго и среднему периоду первого тысячелетия до н. э. Поэтическая часть этого эпоса основана на ритме развитого высокого и низкого шаири, который впоследствии, благодаря великому Руставели, становится основной поэтической формой в грузинской литературе XII века.

Эпос Амирани — значительное во многих отношениях явление и с точки зрения мировой фольклористики. Он стоит в одном ряду с такими выдающимися эпическими памятниками, как вавилонское сказание о Гильгамеше и греческий миф о Прометее. В период расцвета эпического творчества каждый народ создавал эпос, однако, к великому нашему прискорбию, многое из эпоса того времени не дошло до нас. Исторические бури смели много замечательных произведений фольклора.

Сказание об Амирани — творение народа, оно несет в себе глубоко философскую проблематику. В сюжетном отношении все приключения прикованных героев почти одинаковы в различных странах, будь они даже в различных частях земного шара, очень сильно отдаленных друг от друга. Но сходство не всегда является следствием взаимного влияния или генетического родства. Грузинское сказание имеет независимые параллели или двойники. По нашему мнению, в понятие двойника входят такие сюжеты и герои, которые обнаруживают значительную схожесть между собой, но не вытекают друг из друга и имеют в своих странах свои собственные предпосылки, свои собственные общественные и художественные устои.

Среди таких художественных двойников Амирани на этот раз следует назвать греческого Прометея, Тамбола — у индонезийских тораджей и Лакана Адиа — у филиппинских тагалогов. В каждом из этих случаев мы имеем дело с героем — заступником народа, совершившим благородный поступок ради человечества (похищение огня, борьба с поработителями) и наказанным верховным божеством или иноземными завоевателями, но ожидающим помощи со стороны сородичей.

Исследования для сравнения образов Амирани и Прометея ведутся давно. Одной из причин этого является то, что древние греки, стараясь объяснить происхождение своего титана, признавали, что он, возможно, был занесен с Кавказа. Ими признавалось и существование на Кавказе — в Колхиде — сказания, подобного мифу о Прометее. Греческие писатели не раз отмечали, что население Колхиды располагает таким же преданием, какое имеют греческие поэты о Прометее. Так, например, Филострат писал о Кавказской горе: «Об этой горе у варваров ходят те же предания, что и у эллинских поэтов, именно, что к ней был прикован Прометей за свое человеколюбие»[1] В 134 г. Фл. Ариану показали ту вершину, к которой, согласно традиционному преданию, был прикован Амирани-Прометей: «Нам показывали одну вершину Кавказа — имя вершины Стробил, на которой, как передают мифы, Прометей был прикован Гефестом по приказанию Зевса»[2] По свидетельству греков, древняя Колхида или Западная Грузия еще до нашего летосчисления была знакома с приключениями прикованного героя. В «Прикованном Прометее» Эсхила (V в. до н. э.) океаниды поют титану о том, что его участь горько оплакивают обитатели Колхиды[3]. По сведениям автора известного «Похода аргонавтов», Аполлония Родосского, жившего во второй половине III века (до н. э.), вполне возможно точно определить на Кавказском хребте то место, где был прикован богоборец Амирани-Прометей. Это — та часть Кавкасиони, которая ныне называется Сванетскими горами. Аполлоний Родосский говорит о существовании гор Амаранта (гор Амирани), откуда берет начало река Фазис (Риони)[4]. Таким образом, начиная с V в. до н. э. в продолжение семисот-восьмисот лет в греческой литературе в различной форме бытует приблизительно одна и та же версия: что у населяющих Колхиду варваров имеется такое же, как у греческих поэтов, предание о Прометее. Появляется теория кавказского происхождения мифа о Прометее, ревностным сторонником этой теории был великий географ Страбон.

Страбон (63 г. ст. э. — 23 г. н. э.) настоятельно утверждает, что миф о Прометее подвергся миграции из Колхиды в Индию, так как описатели походов Александра Македонского старались как можно грандиознее представить масштаб завоеванных земель и искусственно распространили его вплоть до Гиндукуша. В XV книге описания Индии читаем: «Эту сказку подтверждают и рассказами о Кавказе и Прометее; ибо и это предание перенесли сюда из Понта по ничтожному поводу…» В то же время Страбон хорошо знает, что Кавказские горы и связанные с ними сказания о прикованном герое находятся в Колхиде, на побережье Эвксинского понта, или Черного моря, а «ведь эллины называли Кавказом именно эти горы, отстающие от Индии более, чем на тридцать тысяч стадиев, и к ним приурочили миф о скованном Прометее»[5].

Античная традиция продолжала существовать и в Европе новых веков. Как Прометей, так и Амирани часто признавались реальными личностями и им приписывали черты героев, предпринявших первые шаги к цивилизации. В отношении Прометея характерны слова Э. Кенфлера, которые в найденной нами рукописи русского перевода, сделанного в 1724 году, читаются так: «Должна сия фабула, как и все другие, историческую истину ко основанию иметь, которая многими прибавками изукрашена». За таким искусственным «изукрашением» и художественной переработкой автор видит образованного кавказца, который вместе с огнем принес людям и астрономические знания: «Некоторые думают, что Прометей был особливо разумный человек и диковинных звезд смотритель, который жил на горе Кавказа. Он с великим прилежанием старался узнать течение планет и других звезд, и что он первый был, который Ассирии астрономическую науку сообщил и который особливо также приметил, что гром и молния под ним из облаков происходили и как огонь от солнечных лучей зажигался»[6].

В краткой вступительной статье мы, разумеется, не имеем возможности исчерпывающе показать воззрения античных и европейских ученых о грузино-греческих двойниках. Весьма существенно, например, заключение А. Эрмана о том, что связанный с Амирани обычай кузнецов — в страстной четверг, не произнеся ни слова, ударить молотом по наковальне — старее мифа о Прометее[7], или соображение В. Мангардта о возможной связи наказанного грузинского исполина с помещенным в Масискую пещеру демоническим Артаваздом и с прикованным азиатским Дахаком[8]. Очень интересные соображения об Амирани высказаны в трудах Гюбшмана, Преллера. Крона, Карста, Ольрика, Дира, Блайхштайнера, Ангольма, Едлички, Иштвановича, Тренчини-Валдапфеля, Ланга, Стивенсона, Мередит-Оуэнса и других европейцев. Большую лепту в амиранологию внесли ученые А. Веселовский, В. Миллер, Г. Потанин, А. Хаханашвили, а из советских исследователей Н. Я. Марр, И. А. Джавахишвили, К. С. Кекелидзе, Ш. И. Нуцубидзе, П. Ингороква, С. А, Джанашна, А. Барамидзе, Н. Нусинов, В. Абаев, Г. Меликишвили, К. Сихарулидзе, Е. Вирсаладзе, А. Глонти, Г. Калоев, В. Жирмунский, Е. Мелетинский, В. Евсеев, С. Каухчишвили, Д. Шенгелая, И. Шенгелия, А. Урушадзе и другие. В последнее время постепенно множатся штудии по амиранологии как у нас, так и за границей.

Довольно оживленные мифологические и фольклорные изыскания ведут английские грузинологи, о чем свидетельствует изданное в 1958 году в Лондоне произведение Мосе Хонели «Амиран-Дареджаниани» в переводе Р. Стивенсона, снабженное обширным вступительным очерком, объемистая рецензия Д. М. Ланга и Мередит-Оуэнса об этом переводе, носящая несколько полемический оттенок[9], а также достойная внимания статья Д. Ланга по поводу нашей монографии «Амираниани», напечатанная в журнале «Folklore» (London, Spring, 1962, Vol. 73).

В настоящее время образ прикованного Амирани, сложившийся в колхско-иберийском мире, представляет самую древнюю и в то же время самую актуальную проблему исторической фольклористики и мифологии. В разработке ее участвуют не только грузинологи или кавказоведы, но и исследователи античной культуры и ориенталисты. Помещенные в нашем сборнике записи помогут заинтересован ному читателю познакомиться с главными версиями сказания: восточногрузинской (Иберийской) и западногрузинской (Колхидской) версиями, между которыми имеются заметные и значительные расхождения как в содержании, так и в отношении художественной формы. Основная форма сказания об Амирани — проза со стихами, где первичное ядро прозаическое, а стихи возникли на почве традиции синкретического исполнения[10].

Любовно-трагические приключения Абесалома и Этери представляют собой новую ступень в развитии древнегрузинского эпоса. Если сказание об Амирани является образцом героического эпоса, то Этериани — это классический памятник любовного эпоса или народного романа. По насыщенности общечеловеческими гуманистическими идеями «Этериани» занимает в грузинской устной словесности второе место после «Амираниани». Этот роман, отображающий большую человеческую трагедию, всегда пользовался в Грузии огромной популярностью. Наряду с яркими картинами социальных взаимоотношений в нем с необычайным мастерством даны образы влюбленных юноши и девушки, принадлежащих к различным общественным кругам, а также образ демонического Мурмана. Для «Этериани» характерны напряженность сюжета, яркие высокохудожественные эпические образы и богатая поэтическая речь. В течение многих столетий грузин затаив дыхание слушал и глубоко переживал трагическую судьбу этих молодых людей. В чарующем повествовании немалая роль принадлежит и злым силам в лице Мурмана и мачехи. Сказание это — обширное социальное полотно, на котором характерными для народного эпоса красками нарисованы образы главы государства — царя, царевича Абесалома и царицы-матери, которой сын доверяет свои сокровенные душевные тайны; прекраснейшей Этери, наделенной высокими моральными качествами, а также мстительного и коварного Мурмана-визиря, назойливой мачехи, добрых родителей девушки Этери, сестер, беззаветно преданных своему брату; умной старухи, недобрых духов, сеющих вокруг зло, и других персонажей. Весь сюжет сказания динамичен и напряжен. Каждый герой, выточенный с античным совершенством, наделен безупречно достоверными внутренними и внешними чертами. Женщина или мужчина, независимо от того, являются ли они олицетворением добра или зла, заботятся ли о ближнем своем или влюблены в себя, — воспроизведены с исключительной полнотой. Трудно что-нибудь прибавить к краскам, которыми написаны юноша Абесалом, прекрасная Этери или демонический Мурман-визирь. Говоря об этом, мы имеем в виду не только те немногие варианты, которые помещены в настоящем сборнике, а полный свод сказаний, собранный фольклористами на протяжении более чем ста лет[11].

Многочисленные варианты дают нам полную возможность определить общественный строй и обрисовать эпоху, в которых сложилась поэма «Этериани». Правда, в фольклорных записях мы найдем мотивы, эпизоды, отразившие позднефеодальные и крепостнические взаимоотношения, но историческое изучение социальной среды произведения в целом дает возможность распознать, что в нем является древним и первоначальным, а что напластовано позже, в результате импровизации сказителей.

Рассмотрим в первую очередь взаимоотношения главных героев Абесалома — Этери и Абесалома — Мурмана. Более ярко здесь очерчена социальная среда, окружающая влюбленных. Абесалом стоит на самой вершине иерархической лестницы феодального общества: он — царевич, следовательно, принадлежит к самому высокому слою феодальной аристократии не только по своему положению, но и по образованию, воспитанию, знанию, этикету. На противоположном полюсе находится прекрасная Этери, дочь крестьянина, познавшая повседневный тяжелый труд. А какое положение занимает в обществе разрушитель чужого счастья Мурман, представляющий самый темный угол этого любовного треугольника? В сказаниях Мурман наделен разными эпитетами. В большинстве вариантов он — вассал Абесалома, его подчиненный, исполняющий желания царевича и неотлучно находящийся при нем. Но этот вассал в то же время не лишен вовсе независимости. Он имеет собственное владение феодального типа — крепость с башней, которую зовут Хрустальной и куда нелегко проникнуть.

Хрустальную башню охраняет усиленная стража. Когда Этери попала к Мурману, он водворил ее в башню и поставил охрану — девять деверей и свекра-драконоборцев. Мать свою он приставил к Этери в качестве прислужницы. В большой крепости, состоящей из целого комплекса помещений, заточил Мурман добытое коварным путем живое сокровище. Он дает почувствовать царевичу, что видеть красавицу можно только издали, идучи мимо крепости. Войти же в башню без разрешения ее владельца — Мурмана никто не имеет возможности. Эта широко распространенная сюжетная деталь свидетельствует о том, что и Мурман, являвшийся вассалом царя, в свою очередь, тоже имел своих вассалов и подчиненных. Такие взаимоотношения характерны для феодализма в определенной стадии его развития, которая в истории Грузии известна под названием «патронкмоба».

Таким образом, «Этериани» создана в эпоху «патронкмоба», которая, судя по историческим источникам, относится к X–XI вв.

В соответствии с многовековыми традициями, в «Этериани» народ создал разные типы героев с различными характерами, с которыми связаны определенные общественные идеалы и морально-эстетические концепции. Если носителем идеальной любви среди литературных героев древности мы называем Тариэла — главного героя «Витязя в тигровой шкуре», то в народном эпосе таким героем является Абесалом.

Абесалом-юноша прекрасной внешности, он наделен и богатым внутренним содержанием. Абесалом широко образован, знаком о военным искусством. Будучи воспитан в спартанском духе, он ненавидит негу и роскошь, обладает рыцарским характером. Царевич близок к народу, знаком с крестьянской долей. Он увлекается охотой и хорошо знает чарующую природу Грузии. Юноша Абесалом жаждет любви. Он ищет свою возлюбленную в хоромах и в избах, видит ее и во сне и наяву. Он признается Этери, что «не нашел никого, с кем мог бы заключить брак». Он не злоупотребляет своим высоким положением и думает о создании прочной семьи, где союз супругов будет основан на равноправии и искренней любви. В этом отношении Абесалом является олицетворением народного идеала, образцовым мужчиной, свободным от феодальной ограниченности и сословных предрассудков. Когда во время охоты он впервые увидел пастушку Этери и с первого взгляда полюбил ее, он сразу же завел разговор о прочной семье, обещал девушке сочетаться с ней законным браком. Видя недоверие девушки, Абесалом прибег к высшей для того времени моральной акции — клятве. Клятва — гарантия нерушимости слова, так расценивает ее народный сказитель, так думает сам Абесалом, таковой ее считает и Этери, Клятва Абесалома — это нерушимое слово рыцаря. В ней находят выражение духовная чистота и красота борца и героя.

Этери искренне поверила клятве и решила всем существом отдаться Абесалому, стать его супругой, верной ему до самой смерти.

Но счастье «подобных и достойных друг друга» оказалось недолгим. Наступил час роковых испытаний. Этери принуждена в первый же день бракосочетания покинуть царские хоромы и, следовательно, навсегда расстаться со своим возлюбленным. Вот тут-то и начинает открываться нам идеальная чистота крестьянки, ее кристаллическая честность и высокая нравственность. Несмотря на настойчивые просьбы Мурмана, Этери до конца сохраняет свою невинность и независимость.

Любовь Абесалома и Этери принимает трагический оборот из-за Мурмана. Продав дьяволу душу свою или душу собственной матери, он сумел разлучить венценосного юношу с непорочной девушкой. В образе Мурмана несомненно есть что-то общее с образом Мефистофеля Гете и Демоном Лермонтова. Мурман — личность, наделенная сильной волей. Узнав о том, что Абесалом и Этери похоронены вместе, он сразу же направляется на кладбище, роет себе могилу между могилами влюбленных и заживо хоронит себя в ней. Последний аккорд народного романа — самоубийство Этери над прахом Абесалома. Даже в последние минуты своего самообречения Этери не заботится о самой себе, не старается угодить собственной душе. Она хочет, чтобы на месте вечного упокоения влюбленных забил прохладный источник и чтобы погруженной в него золотой чашей проходящие мимо усталые люди могли зачерпнуть живительную влагу, окропить себя в жаркую погоду и помянуть добрым именем безвременно погибших влюбленных. И в самом деле произошло чудо, сбылось это желание. На могилах выросли также фиалка и роза, цветы тянутся друг к другу, но между ними поднялся терновый куст на могиле Мурмана и он не дает цветам возможности соединиться. И в этой балладно-трагической развязке народ-поэт до конца остается оптимистом. Вот финал одного из вариантов сказания, записанный в Кахетии: «Пришли пастухи и стали очевидцами страданий фиалки и розы. Дали об этом знать всей округе… Вышло довольно много народу и начали дергать терн. Выволокли Мурмана, порубили, четвертовали и бросили собакам. Могилы Абесалома и Этери остались свободными, с золотой ключевой водой, украшенные розами»[12]. При чтении «Этериани» на память невольно приходит история Тристана и Изольды! Ведь и там на могиле Тристана выросло вечнозеленое растение, клонящееся своей кроной к усыпальнице Изольды. Подобно Мурману, и король Марк попытался вырвать символическое растение на могиле влюбленных, но тщетно.

Так перекликается грузинский любовный эпос средневековья с европейским эпосом, возникшим приблизительно в ту же эпоху. Тут следует сказать и то, что грузинский народный роман имеет сходство с произведением Гургани, известным в мусульманском мире под названием «Вис о Рамин».

Темы любви и социальной борьбы часто переплетаются между собой, С течением времени стремление народа к уничтожению социального зла и к свободе находило все более яркое реалистическое отражение в творчестве исполнителей и импровизаторов. Эпический жанр и после средневековья продолжает жить и развиваться, только теперь рассеиваются мифологические и романтические туманы, на арену выступают конкретные исторические личности и о них складывается целый ряд народных поэм. Фольклор XIX века отличается множеством таких поэм, ибо в этом веке участились революционные протесты крестьян, их индивидуальные и коллективные выступления. Бежавшие от крепостного режима крестьяне укрываются в лесах. В официальных кругах они считаются «разбойниками» — «пиралами». На деле же эти герои являются борцами за свободу, они с оружием в руках защищают интересы трудящихся, подготовляют почву для революции. В грузинском фольклоре несравненной популярностью пользуется «Сказание об Арсене». Это воистину народная поэма, ставшая широко известной с сороковых годов XIX столетия. Арсен — реальное лицо. Это крестьянин из села Марабды, по фамилии Одзелашвили; был он крепостным Заала Бараташвили. Арсен был убит около 1840 г., а уже в 1845–46 гг. восхваляющие его стихи и песни слышались во всех уголках Грузии. Бродячие музыканты исполняли на народных праздниках песни об Арсене на виду у жандармерии. Стихи, посвященные Арсену, исполнялись на ствири-волынке. Вообще мествире-волынщики сыграли значительную роль как в создании поэмы, так и в ее устном распространении. Главная идея, которую народ связывал с боевым именем Арсена, была идея борьбы с крепостничеством и царизмом («у богатых отнимает, неимущих наделяет, не накажет бог его»). В сороковых и пятидесятых годах многие крепостные люди начали подражать Арсену. Официальные документы подтверждают, что даже после гибели героя знаменосцы свободы выступали под его именем и наводили ужас на распоясавшихся крепостников, ростовщиков, торгашей и царских чиновников-взяточников, грабивших трудящихся.

Арсен — воистину народный герой. Он избегает кровопролития, но, заступаясь за угнетенных, мужественно борется против князей и дворян, беспощадно уничтожая этих пиявок, присосавшихся к телу трудового народа. Начиная с 1872 года вышло до 60 массовых изданий этой поэмы. Весь тираж каждого издания расхватывался с молниеносной быстротой. Фольклорный образ Арсена Одзелашвили послужил прототипом для героев целого ряда произведений грузинской литературы и искусства. Достаточно сказать, что влияние песни об Арсене заметно в творчестве таких писателей шестидесятников, как Илья Чавчавадзе и Акакий Церетели. А Ал. Казбеги написал об Арсене драму.

В советское время этой же теме посвятил драму поэт Сандро Шаншиашвили, а писатель Михаил Джавахишвили написал большой роман «Арсен из Марабды». Был создан и кинофильм об Арсене, а со сцены грузинских театров не сходят спектакли об этом замечательном народном герое. Этой же социальной теме посвящена фольклорная повесть «Об убийстве Зумбатова». Эпический образ Арсена Одзелашвили напоминает русского Емельяна Пугачева, англичанина Робина Гуда и словацкого Яношика.

Видное место в грузинском устном творчестве занимают исторические сказания и легенды, в которых читатель легко распознает конкретную действительность, узнает об идеалах трудящихся масс и их вере в будущее. Часть этих легенд относится к основанию Тбилиси. Вышедший на охоту царь Вахтанг Горгасал случайно обнаружил в окрестностях Метехи горячие источники, в которые попали фазан и преследующий его царский сокол. Понравились царю окрестности горячих источников, и он решил построить здесь престольный, град, куда вскоре переместилась столица Грузии. Существует аналогичное предание и об известном чешском курорте Карловы Вары. Там король Карл погнался за оленем, и его любимая гончая бросилась в горячую речку.

С большой любовью и многообразием воспроизведены в грузинском народном творчестве образы царицы Тамар и Шота Руставели (XII век). Привлекательна сложившаяся в фольклоре биография Шота Руставели, о котором, к великому сожалению, вследствие исторических лихолетий, письменная литература сохранила очень мало сведений. Поэма Руставели «Витязь в тигровой шкуре» является несравненным памятником раннего ренессанса. Она оказала глубокое влияние как на самый фольклор, так и на искусство исполнителей. При этом надо иметь в виду, что в период, когда создавались первые значительные памятники светской литературы, авторы их, в порядке освоения художественного наследия, часто обращались к народному творчеству. Шота Руставели мастерски использовал все существовавшие до него интересные сюжеты, сказания, поговорки, афоризмы, стихотворные размеры. Вот почему его поэма-роман, пронизанная глубоко гуманистическими, рыцарскими и любовными мотивами, стала любимейшей книгой грузинского народа. Рукописи этой поэмы как драгоценное сокровище передавались из поколения в поколение и первыми значились в списках приданого.

Историко-патриотической тематике посвящены сказания о трехстах арагвинцах, предания о спасении сокровища, ответе Эристави и легенда о грузинке, погибшей при взятии иранскими завоевателями Тбилиси 11 сентября 1795 года.

Несметные полчища врагов зарились на Грузию. Кто только ни замышлял покорить эту страну, а то и вовсе стереть ее с лица земли. Римляне, персы, арабы, монголы, турки, сельджуки, горские племена Кавказа чуть ли не состязались друг с другом в том, чтобы разорить Грузию, опустошить ее, согнать с земли наших предков, пленить их и вывезти на невольничьи рынки. Но постоянные войны не сломили патриотов, не обессилили их десницы. Печаль и страх, следовавшие за пережитыми потрясениями, сменялись новой надеждой, что прикованный Амирани разобьет цепи и, став плечом к плечу с народом, поможет ему в справедливой борьбе. Все легенды и сказания грузинского народа пронизаны высоким патриотизмом и чувством благородного мужества. Примером этому может служить сказ о мужестве грузинки в тяжелую годину нашествия иранских полчищ. Разбойничьи орды Ага-Магомет-хана огнем и мечом завладели столицей Грузии. Царь Ираклий II с небольшим отрядом поспешил к крепости Ананури. В Нарикале путь врагу преградила грузинка мать с грудным ребенком на руках. Муж ее лежал на Крцанисском поле, сраженный вражеской саблей. Палачи убили грудного ребенка на глазах у матери, ее же полонили, сохранив женщине жизнь только из-за ее несравненной красоты. Ее отвели к шаху, который велел продать пленницу Джафар-бегу. Грузинка сказала Джафар-бегу, что она может обезвредить кинжал, который, якобы, сулит ему смерть. Джафар дал ей кинжал. Пленница неторопливо взяла его, поднесла к губам, будто произнося заклинание, а затем, приложив оружие острием к собственной груди, предложила полководцу-мусульманину убедиться в том, что кинжал стал безопасен. Джафар-бег ударил кулаком по рукоятке кинжала — и сраженная женщина упала к ногам завоевателя. Так грузинка сберегла свою честь, так избегла она гаремной неволи!

Сюжет этой легенды не нов. Его знает греческая агиография и литература нового мира. Достаточно вспомнить, что эту легенду мы находим в агиографическом памятнике «Мученичество девы Ефросии» (302 г.). Сочинение упоминается и в «Менологе» Василия II (976–1025). Перевод его на грузинский язык сделан Георгием Святогорцем, внесшим этот перевод в свой «Свинаксар» в 1042–44 гг. Существует также распространенная славянская редакция этого сочинения. Весьма схожий эпизод можно найти и в произведении Антиоха Стратига «Пленение Иерусалима», которое имело место в 614 году. Перевод с арабского на грузинский язык сделан в X веке. Этот сюжет имеется и в новой литературе: в Италии — в «Неистовом Роланде» Л. Ариосто (1474–1533), в Америке — в «Потерянном образе» Дж. Лондона (1876–1916), а в Грузии дан в виде эпизода в повести А. Церетели «Баши-Ачуки», Оно существует в греческой, арабской, грузинской, славянской, итальянской, американской литературе. Корни этого сюжета вряд ли были литературными, скорее тут мы имеем дело с устной традицией.

Заслуживают внимания предания этиологического характера, объясняющие появление лозы, вина, различных музыкальных инструментов. Всюду события переданы в реалистических красках и характеризуют с какой-либо стороны прошлое народа, его культурный и экономический быт.

Мировоззрение народа отражено в художественных образах, закреплено в мудрых изречениях, пословицах и поговорках. Краеугольным камнем мировоззрения масс является труд, которому посвящены замечательные образцы фольклора различных жанров. Землепашец верит, что пшеничное зерно раньше было величиной с сердцевину ореха («Пшеничное зерно»). Согласно сказанию об Амирани, зерно возникает из почвы, которая орошена человеческой кровью. Поэтому Амирани старается разбить цепи и освободиться, чтоб добыть человечеству хлеб без примеси крови и сделать пшеничное зерно величиной в орех.

В одной из народных повестей философия жизни сформулирована так: «Кто сделал дело, тот может есть». В этом смысл общественного труда, его облагораживающая природа.

В заключение необходимо коснуться также еще одной группы образцов народной прозы, которые по жанровым признакам не являются чистым сказанием. Здесь речь идет о поисках смысла жизни. Народный певец знает, что все существующее преходяще, что в мире нет ничего неизменного. Безмятежное счастье не досталось и соловью, который в саду услаждал всех своим пением, — змея разорила его гнездо. Но и она была наказана — ее убил садовник, косивший траву. Однако и садовник поплатился за убийство змеи — вскоре он предстал перед судом и избежал виселицы только благодаря тому, что открыто выразил суть жестокого закона жизни: «И тебе так просто не сойдет это, о царь!».

Борьбе со смертью, за продление жизни посвящены сказания «Как пришла на землю смерть» и «Земля возьмет свое». Смерть в них низведена с небес и путешествует по земле. Повстречавшись с бедняком, говорит ему: «Ты не бойся, я пришла не за тобой». Бедняк разговаривает со смертью лицом к лицу, садится на ее коня, намереваясь даже украсть его, чтобы поиздеваться над смертью. Другое дело, что обнаруживается его бессилие перед ней. Смерть уходит, а бедняк остается погруженным в свои мысли, думая о том, как взять верх над ней.

Народ-художник всеми силами старается добиться вечности для человека. Человек добивается бессмертия своими добрыми поступками. Но есть и другой путь, более длинный и драматичный, а иногда и трагичный. По представлению старых вавилонян, на этот путь первым встал Гильгамеш, но тщетно. К бессмертию стремился и юноша-грузин, который никого не просил о том, чтоб его создали, но раз уж он появился на свет, то хочет жить вечно и навсегда избегнуть смерти. Юноша начинает искать такую страну, где нет смерти, но, к сожалению, всюду — и в городах и в селах — он находит кладбища. Нигде не задерживаясь, юноша продолжает поиски желанной страны. По дороге с ним встречаются олень, ворон, кабан, они предлагают ему многолетие, но эти предложения не прельщают юношу, не меняют его устремлений. Его сумела остановить лишь прекрасная дева, чья идеальная красота и прелести подарили ему счастье на тысячу лет. Но в конце концов земля потребовала свое. Юноша вспоминает всех, кто остался вечным в его воображении, — отечество, родных, годы детства и отрочества. Красота несколько раз пыталась остановить человека, ставшего уже на путь смертных, но напрасно — закон жизни взял свое. Сюжет ищущего бессмертия, подобно Гильгамешу, юноши не ограничен лишь одной записью этого философского рассказа («Земля возьмет свое»). Ранняя запись этого интересного для международной фольклористики сюжета была обнаружена в Италии среди рукописей семидесятых годов XVII века в «Сборнике грузинских сказок». В связи с публикацией последней мы сумели разыскать более 20 вариантов этого сказания в грузинском фольклоре в результате изучения архивов XIX–XX веков и путем проведения полевой экспедиционной работы. Этот сюжет прочно вошел в современную фольклорную традицию (в 1961–62 гг. в различных уголках Грузии зафиксировано 8 вариантов). Благодаря переводам Тедо Разикашвили, Гатцука, де Бай и Карингтона варианты сюжета о приключениях ищущего бессмертия юноши еще в девяностых годах были обнародованы на русском, французском и английском языках, а его двойники встречаются в фольклоре как народов Азии, так и Европы.

Включенные в настоящий сборник материалы весьма разнообразны. Тексты их записаны в разное время. Такое издание грузинских сказаний и легенд не имеет большой истории; но если произведения данного сборника заинтересуют широкого читателя и помогут ему ближе познакомиться с грузинским народным творчеством, то составители сочтут свой труд оправданным.

Проф. М. ЧИКОВАНИ

Амирани

(Текст записан в Сванетии и опубликован Вольным Сваном (Нижарадзе) в газ. «Иверия», 1887, № 212; «Сванские сказки», 1893, Кутаиси, стр. 59–72)

В дремучем лесу, где деревья верхушками касались неба, громоздилась узкая, очень высокая скала. Поблизости жил охотник, который время от времени охотился в лесу. Однажды после долгих скитаний он подошел к подножию этой скалы. Ему послышалось, что оттуда несутся какие-то звуки, похожие на женский крик. Этот крик привлек внимание охотника, он поглядел на скалу, но не смог разглядеть ее вершины, настолько она была высока. Тогда он решил подняться на скалу, но это было невозможно. Охотник немедленно направился домой. У него была сварливая хромая жена. Он велел ей приготовить к утру еду на дорогу, а сам пошел к кузнецу, заказал ему изготовить полный мешок долот и один железный хведи. К утру жена приготовила еду на дорогу, а кузнец — мешок долот и хведи{1}. Захватив все это, охотник направился к скале. Подойдя к ее подножию, он принялся вбивать в скалу долота и, пользуясь ими как ступеньками, поднимался вверх все выше и выше. Наконец, когда все долота вышли и молот истерся, он достиг вершины скалы. Тут он нашел нечто вроде входа, через который проник в пещеру. В пещере лежала изумительная красавица Дали{2} с золотыми косами. С первого же взгляда она и охотник (которого звали Дарджелани) полюбили друг друга. Они обнялись и некоторое время пребывали в забытьи. В эту ночь охотник остался в пещере и лег с Дали. Хотя на словах она противилась этому, но не смогла устоять против любви. На следующее утро Дали предложила охотнику вернуться домой, но тот не согласился и остался у нее на вторую ночь. Теперь уже Дали более настойчиво стала советовать охотнику вернуться домой.

— Иди домой, — говорила Дали, — твоя жена — волшебница, и она привыкла каждый вечер дожидаться твоего возвращения, а если ты так сильно запоздаешь, она станет подозревать тебя, пойдет по твоему следу, доберется до нас и причинит нам какое-нибудь несчастье.

— Ну, что ты, — ответил охотник, — моя жена хромая, она и дома-то едва ковыляет, куда ей до нас добираться.

В эту ночь охотник опять остался у Дали.

Жена охотника и в самом деле была удивлена, что муж ее вот уже третью ночь не возвращается домой. Переждав два дня, на третий она приготовила себе еду на дорогу и отправилась по следам мужа, которые привели ее к подножию скалы. Поднявшись на ее вершину, она вошла в ту пещеру, где, лежа вместе, спали охотник и Дали. Жена охотника разыскала золотые ножницы Дали, отрезала ее золотые косы и, захватив их и ножницы с собой, вернулась домой. На следующее утро, когда охотник и Дали проснулись, Дали приподняла голову. Голова показалась ей что-то очень легкой; проведя рукой по волосам, она обнаружила, что ее коса исчезли. Бросилась искать ножницы, но их тоже не оказалось. Убитая горем, она повернулась к охотнику и сказала:

— Пусть мой грех падет на тебя, — ведь я же говорила, что твоя жена причинит нам несчастье. Теперь моя жизнь ничего не стоит. Возьми мой нож, рассеки мне чрево и вынь ребенка, ибо я беременна от тебя. Если дитя окажется мальчиком, нареки его именем Амирани, если девочкой — назови, как хочешь. Мой сын станет «чабуки»{3}. Оставшись в моем чреве положенное время, он мог бы соревноваться с самим богом, а теперь будет уступать ему, но все же выполни мой завет: когда извлечешь ребенка из моего чрева, сохраняй его три месяца в желудке телки, затем следующие три месяца — в желудке бугая, чтобы там, в тепле, получил он все то, чего ему не хватило во чреве матери. После этого уложи ребенка в люльку и поставь у родника Иамани{4}. Там пройдет тот, кто окрестит ребенка и скажет ему все, что необходимо будет знать моему сыну.

Удрученный горем охотник отказался вспороть чрева Дали, но она настояла на своем. Дрожащими руками он вскрыл ее чрево и извлек оттуда солнцеподобного мальчика. Охотник выполнил все заветы Дали, отнес ребенка в люльке к роднику Иамани и оставил там, а сам вернулся домой.

Мимо родника проходило много людей. Они смотрели на лежавшего в люльке мальчика и спрашивали его: «Кто твои родители? Кто твой крестный?». «Родителей не знаю, а крестный мой — ангел-повелитель», — отвечал ребенок. В это время мимо родника прошел ангел, который обратился к младенцу с тем же вопросом, как и другие прохожие. На вопрос, который ангел повторил трижды, мальчик дал тот же ответ. Тогда ангел назвал себя, окрестил ребенка и нарек его именем Амирани, а затем, вручив ему булат, сказал:

— Спрячь его в ноговицу и пользуйся им лишь в случае самой крайней необходимости.

Затем ангел благословил Амирани, сказал, что никто во всем мире не сможет одолеть его, и удалился.

К роднику подошли водоносы из дома Иамани и начали насмехаться над лежащим в люльке Амирани. Он обиделся, встал из люльки, стукнул водоносов друг о друга головами, расколотил их посуду и так отпустил домой насмешников. Вернувшись домой без воды и посуды, они рассказали Иамани о случившемся. Иамани рассердился, встал и сам отправился к роднику. Тут он нашел лежащего в люльке мальчика и обрадовался, — мол, он будет братом моим сыновьям Усипи и Бадри. Иамани забрал с собой люльку с мальчиком и отправился домой. Его жена тоже обрадовалась найденышу, считая, что мальчика можно приставить качать люльки ее сыновей Усипи и Бадри.

На следующее утро жена Иамани отправилась доить коров. Уложив своих сыновей в люльки, между ними она посадила Амирани и приказала ему хорошо их качать, чтобы дети не плакали. «Горе тебе, если ты плохо выполнишь поручение», — добавила она.

Когда мать покинула детей, рассерженный Амирани нашел в люльке Усипи шило, которым уколол сначала Усипи, а затем Бадри. Дети начали плакать. Мать рассердилась и крикнула Амирани: «Клянусь, если ты будешь плохо укачивать детей, я вернусь, и тебе несдобровать. Так поступать с моими детьми не осмелится даже сын Дали — Амирани», — добавила она.

Амирани чуть слышно пробормотал: «А разве я не сын Дали — Амирани?!». Услышав это, жена Иамани прекратила доить коров, обрадованная, бросилась к Амирани, расцеловала его, тотчас же выкупала в молоке и завернула в кусок «кантхи»{5}. С этого дня она лелеяла Амирани, как собственного сына. Иамани и его жена места себе не находили от радости, что бог послал их сыновьям такого брата.

Мальчики подросли и стали юношами-богатырями. Каждый день они выходили в поле и не пропускали без потасовки ни одного встречного, куда бы тот ни шел, — на восток или на запад. Избитые ими люди вблизи не осмеливались, но издали кричали им:

— Если вы богатыри и умеете держаться по-богатырски, не нас бейте, а лучше узнайте, что случилось с глазом вашего отца Иамани.

Впервые услышав это, юноши втроем бросились к жене Иамани и попросили ее рассказать, что случилось с глазом Иамани. Сначала мать не открывала сыновьям и Амирани правды насчет глаза Иамани и на первый их вопрос ответила так:

— Иамани когда-то болел оспой, и болезнь повредила ему глаз, а больше ничего с ним не случалось, клянусь вами.

Мать дважды дала такой ответ, а на третий раз, чтобы добиться от нее признания, Амирани, Усипи и Бадри прибегли к такой хитрости: возвратившись с поля, они сердито потребовали у жены Иамани испечь каждому по горячему хачапури{6}. Мать согласилась. Когда она положила хлебцы на угли, Амирани и Усипи выхватили из углей два горячих хачапури, приложили их к грудям жены Иамани и сказали: «Или расскажи нам всю правду, что случилось с глазом Иамани, или мы сожжем тебе груди». Жене Иамани ничего больше не оставалось, как рассказать правду:

— Один дэв{7} стал врагом Иамани, — начала она, — и обложил нас данью; когда родились Усипи и Бадри, дэв явился к нам и потребовал себе одного из них: «Если вы не пойдете на эту жертву, дайте мне правый глаз Иамани», — сказал он нам. Иамани не согласился отдать ни одного из сыновей и предпочел уступить дэву свой правый глаз.

Как только сыновья Иамани и Амирани услышали эту историю, они немедленно начали готовиться к борьбе с дэвом. Они попросили Иамани достать им железный лук и стрелы. Тот достал. Юноши стали пробовать лук. В руках Амирани лук не выдержал и сломался. Тогда Амирани достал кусок железа весом в десять ока{8}, понес его кузнецу и наказал выковать лук. На другой день юноши втроем отправились на борьбу с дэвом. Долго шли они, пока на далеком поле не встретили дэва, который владел большим яблоневым садом и пас стадо в тени яблонь. Увидев юношей, дэв крикнул:

— Тогда будете богатырями, если сможете сбить с моих яблонь хоть одно яблоко, а затем перебросить это яблоко на другую яблоню.

Усипи и Бадри долго старались, но не смогли сбить ни одного яблока. Тогда Амирани метнул стрелу из своего лука, сбил все яблоки с одной стороны яблони и забросил их на другую сторону. Дэв сказал тогда:

— Если вы богатыри, попробуйте, по вашему желанию, поднять хоть одну овцу из моего стада, а другую уложить наземь.

Усипи и Бадри не смогли сделать ни того, ни другого; Амирани же сначала поднял все стадо, а затем с такой силой швырнул овец на землю, что чуть не погубил все стадо. Дэв прогневался, забрал все стадо и вместе с Амирани загнал в свой дом. Закрыв двери изнутри, он оставил снаружи Усипи и Бадри. На ужин дэв сварил четырех овец, мясо которых поел сам, а обглоданные кости бросал за спину в угол, где была прикована железной цепью его сестра. Ложась спать, дэв сказал, что нынешней ночью он довольствуется этим ужином, а утром позавтракает Амирани.

Когда дэв уснул, Амирани подкрался к прикованной сестре дэва и попросил ее научить, как убить дэва. Она сказала:

— Моего брата может погубить лишь его же меч, хранимый им в масле. Меч настолько крепко сидит в этом масле, что один ты никак не сможешь вытащить его, но у моего брата есть «цемаши»{9}, который ты должен принести. Один его конец крепко привяжи к мечу, а за другой конец потянем мы оба и вытащим меч. Когда он будет в твоих руках, подойди к моему брату, но ни в коем случае не ударяй мечом, а лишь приложи его к шее брата, он сам перережет горло. — Вместе с тем сестра дэва потребовала у Амирани дать клятву именем Христа{10}, что, убив дэва, он освободит ее и не причинит никакого вреда. Амирани поклялся именем Христа, отыскал «цемаши», одним концом привязал его к мечу, а другой конец дал в руки сестре дэва. Они вместе стали тянуть «цемаши» и с большим трудом вытащили меч из масла, причем он так зазвенел, что дэв было проснулся, но снова уснул. Амирани поднес меч к дэву и приложил к его шее. Меч сам стал резать горло дэва. Дэв пришел в себя, лишь когда горло было уже наполовину перерезано; он начал метаться, но ничего не мог поделать. Так убил дэва Амирани. Сестра дэва попросила освободить ее, но вместо этого Амирани отрубил ей голову и таким образом нарушил клятву.

После этого все владения и все хозяйство дэва перешло в руки Амирани и его товарищей. Все то, что можно было забрать с собой, они взяли, остальное бросили и пошли своей дорогой. Шли долго и наконец вошли в сосновый бор. Тут возвышалась скала, на вершине которой сидел дэв и прял шерсть. Сосна служила ему веретеном, а мельничный жернов мотовилом. Оказывается, это был тот самый дэв, который взял правый глаз Иамани. Увидев Амирани с его товарищами, дэв закричал:

— Тут появились три какие-то мухи; лучше возвратитесь назад, иначе и мясо ваше съем и кости разгрызу.

Амирани ответил ему:

— Сначала попробуй, мерзкий, сделать это, а потом хвались!

Дэв рассердился, бросил пряжу и спустился к подножию скалы, чтобы сразиться с пришельцами. Долго метали стрелы. Амирани всаживал в дэва одну стрелу за себя да две — за Усипи и Бадри. Наконец обе стороны устали. Дэв приблизился к Амирани, раскрыл пасть и проглотил его. Не тронув Усипи и Бадри, дэв отправился домой. Когда он проходил по двору, Бадри догнал его и отрубил ему хвост. Лишь только дэв вошел в дом, у него разболелся живот.

— Горе мне, — говорит он своей матери, — у меня болит живот.

Подбежав к столбу, дэв начал тереться об него своим животом, думая, что этим хоть несколько утишит боль. Однако, так как у него был отрублен хвост, он не мог зацепиться за столб и грохнулся на землю. Заметив страдания сына, мать спросила, не видел ли он кого-либо сегодня. Дэв ответил, что видел трех мух, причем одну из них он даже проглотил.

— Горе мне, если ты проглотил сына Дали — Амирани! — вскрикнула мать дэва.

Усипи и Бадри, стоявшие у окна, слышали весь разговор матери с сыном и крикнули Амирани:

Амирани, под коленом в ноговице у тебя заложен кинжал.

В злом месте спишь ты, в огромном чреве дракона,

Вынь кинжал и ударь им дэва меж ребер несколько раз.

Услышал это Амирани и сказал себе: «Что может приключиться со мной хуже этого?». Извлек он свой кинжал и всадил в ребра дэву, а тот начал кричать:

— Только не убивай меня, а я выпущу тебя через рот или сзади, по твоему выбору.

Амирани сердито ответил:

— Мерзкий, чего же стоить будет моя жизнь, если ты меня выблюешь или выкинешь сзади!

— Тогда, — сказал дэв, — вытащи у меня кость в боку и вылезай оттуда.

Амирани вырезал у него весь бок и вылез, но без одного глаза.

— Немедленно сделай мне глаз, иначе убью тебя, — сказал Амирани.

Дэв ответил:

— Отрежь у меня частицу печени и частицу легкого и проведи ими по глазнице, тогда вырастет глаз лучше прежнего.

Амирани отрезал у дэва большой кусок печени, большой кусок легкого и провел ими по глазнице; и в самом деле, вырос у него глаз, вполне здоровый. Затем дэв попросил Амирани вставить обратно вырезанный им бок, но Амирани вставил ему в это место деревянное решето (если бы Амирами не сделал этого, мир мог бы погибнуть, ибо потому происходит затмение солнца, что дэв глотает его, и, не будь решета, которое солнне легко прожигает, оно не смогло бы вновь всходить на небосклоне, — так говорит народ).

Покончив с этим, Амирани потребовал у дэва глаз Иамани. Дэву не хотелось выполнять этого требования, но он не посмел отказаться; он указал на стоявший в доме столб и сказал, что в нем заключена коробочка, в ней — другая, а в последней хранится глаз Иамани. Амирани разыскал тот глаз и, оставив дэва, вместе со своими товарищами вернулся домой. Тут они вставили глаз Иамани и остались ненадолго отдохнуть.

Время шло. Захотелось Амирани показать свою удаль. Он попросил Иамани удержать дома Усипи и Бадри, так как в затруднительных случаях они, дескать, больше мешают, нежели помогают. Узнав об этом, Усипи и Бадри очень обеспокоились; они попросили Амирани захватить их с собой. «Без тебя жить мы не можем», — сказали они. Амирани согласился, и втроем они отправились свершать геройские дела.

Долго шли они и наконец встретили на поляне трех дэвов.

— Вы были бы замечательными героями, если бы кто-нибудь из вас смог добыть Кэту Натбиани{11}, дочь Кеклуца Кейсари{12}. Многие богатыри пытались жениться на ней, но никому еще не удалось этого добиться, — крикнули им дэвы.

Амирани спросил дэва, где находится этот кесарь и где живет его дочь Кэту. Дэвы указали царство Кеклуца и сказали, что его дочь находится в башне, которая цепями подвешена к небу.

Друзья оставили дэвов и отправились в царство Кеклуца. Пройдя часть пути, они подошли к широкому морю, через которое невозможно было перебраться. Тут они встретили одну женщину-дэва, и Амирани спросил ее, нет ли другого пути в царство Кеклуца. Она ответила, что другого пути нет, но, если они примут ее себе в товарищи, она проведет их через море. Амирани поклялся именем Христа. Женщина-дэв отрезала одну из своих кос и перекинула ее в виде моста через море. По этой косе прошли сначала Усипи и Бадри, затем Амирани, а последней должна была пройти она сама. Когда женщина-дэв достигла середины моря, Амирани ударил кинжалом по косе и перерезал ее; женщина-дэв упала в море. Так Амирани второй раз отступил от клятвы именем Христа.

Достигнув берега, друзья долго шли по суше. На поле они встретили человека, которого звали Андрероби{13}. Он был так громаден, что в арбу, на которой он лежал, было впряжено девять пар быков и буйволов. Несмотря на помощь еще множества людей, арба подвигалась с трудом. Андрероби заживо везли на кладбище, ибо после смерти уже было бы невозможно доставить его туда из-за неимоверной тяжести, и он остался бы непохороненным. Одна нога Андрероби сползла с арбы и волочилась по земле, оставляя на ней след, подобный следу тяжелого плуга. Весь сопровождающей его люд не в силах был уложить на арбу эту ногу. Увидев все это, Амирани подхватил ногу Андрероби тетивой своего лука и уложил ее на арбу. Андрероби удивился: кто оказался настолько силен, что так легко смог уложить его ногу на арбу? Народ указал на Амирани. Андрероби попросил Амирани протянуть ему руку, но Амирани побоялся, что такой сильный человек может сломать ему руку, и вместо руки подал плоский камень. Андрероби сжал камень настолько крепко, что из него потекла вода, а затем вновь попросил Амирани протянуть руку. Амирани исполнил эту просьбу, и Андрероби стал заклинать его именем Христа, чтобы он принял побратимом его сына и никогда ему не изменил. Амирани вновь поклялся Христом.

Народ повез Андрероби своим путем, а Амирани, захватив с собой его сына, продолжал свой путь. Шли долго, Амирани захотелось спать, и он прилег. Пока он спал, сын Андрероби голыми руками поймал двух оленей и тут же подвесил на ветвь дерева. Проснувшись, Амирани увидел оленей и спросил, как они были пойманы. Когда он узнал, что олени пойманы сыном Андрероби, он огорчился, подумав: «Он еще дитя и если уже теперь совершает такие дела, когда возмужает — одолеет и меня». Сказав так, Амирани замыслил убить сына Андрероби, что и привел в исполнение. Так Амирани трижды изменил клятве именем Христа. Оставив на месте убитого сына Андрероби, товарищи продолжали путь к кесарю Кеклуца. Долго шли они и наконец пришли к той башне, подвешенной к небу на цепях, в которой обитала дочь Кеклуца — Кэту. Амирани сказал Усипи:

— Подпрыгни, может быть, достанешь до цепей и обрубишь их саблей.

Усипи попробовал, но даже прикоснуться к цепи не смог. Так же неудачно попытался и Бадри. Наконец подпрыгнул сам Амирани, дотянулся до цепей, ударил своим кинжалом и порвал их; подвешенная к небу башня упала на землю. Все трое вошли в нее.

Амирани и Кэту с первого взгляда безумно полюбили друг друга. Как только отец Кэту — кесарь Кеклуца проведал об этом, он собрал войско со всего своего царства и в три ряда окружил ими башню. При виде обступивших башню войск Амирани опечалился и велел Усипи выйти и сразиться с ними. Усипи вышел, уничтожил первое кольцо войск вокруг башни и наконец прорвался к Кеклуца; последний дунул на Усипи и тотчас же удушил его. Тогда Амирани послал Бадри; этот тоже уничтожил второй ряд войск и прорвался к Кеклуца, который снова дунул и удушил также и Бадри. Опечалился Амирани. Теперь ему самому надо было идти в бой. Тогда Кэту дала ему совет: «У моего отца голова прикрыта жерновом, который сзади прикреплен к шее золотой жилой. Когда подойдешь к нему, чтобы схватиться, старайся как-нибудь перерезать эту жилу, тогда под тяжестью жернова наклонит он голову вперед и обнажится шея, ударь кинжалом в шею и немедленно отсеки ему голову. Коли не так, иначе никак не сможешь убить моего отца».

Амирани запомнил наставления Кэту. Он вышел к войскам, уничтожил третий ряд, уцелевший после боев с Усипи и Бадри, и наконец приблизился к Кеклуца. Кесарь дунул, и Амирани упал на колени, но быстро оправился и ловким ударом булата перерезал у Кеклуца золотую жилу. Под тяжестью жернова Кеклуца нагнулся вперед, и открылась его шея. Амирани вторично ударил кинжалом по шее и отсек ему голову. После этого он вошел в башню к Кэту и стал горевать, что Усипи и Бадри погибли, а без них он не может идти домой, ибо нечем будет утешить престарелых родителей, если не вернется ни один из их сыновей.

Кэту спросила Амирани, сможет ли он опознать их среди погибших. Амирани ответил утвердительно, сказав, что у Усипи между лопатками есть знак солнца, а у Бадри — луны.

Амирани и Кэту стали искать Усипи и Бадри среди убитых воинов и наконец кое-как нашли. Кэту вынула свой платок и обтерла им сначала Усипи, а затем Бадри. Оба они ожили. Обрадовался Амирани, что в жены ему досталась Кэту, что Усипи и Бадри возвратятся домой невредимыми. Захватив с собой все добро Кеклуца, они весело направились домой к Иамани, который также обрадовался, что Амирани и его сыновья вернулись невредимыми и с победой. Амирани сказал Иамани, что в дальнейшем наотрез отказывается брать с собой его сыновей, ибо они не в состоянии поддержать его в геройстве и удали. Амирани с тех пор один совершал богатырские подвиги, и не было на свете человека, который смог бы устоять против него. Одно время дело дошло до того, что на всей земле осталось лишь три дэва, три диких кабана и три дуба.

За свою жизнь Амирани много раз гневил бога, например, три раза нарушал клятву именем Христа. За такие проступки бог наказал его: надел на него огромную железную цепь и приковал к железному колу. Вместе с Амирани бог приковал и Курша{14}, которая уничтожила много туров, любимых богом.

В течение года Амирани и Курша каждый день натягивают железную цепь и постепенно расшатывают железный кол, так что под конец кажется, вот-вот вытащат его из земли, но в это время велением божьим прилетает птичка и садится на этот кол. Амирани замахивается на птичку железным молотком, но она успевает взлететь, и тяжелый удар молота обрушивается на кол, который вновь уходит глубоко в землю. Так повторяется каждый год.

Курша — это щенок, рожденный орлом, только с крыльями; согласно поверью сванов, в орлином выводке бывает один щенок. Как только он вылупится из яйца, орлица тотчас же подымает его на огромную высоту и с силой бросает на землю, чтоб никто из людей не мог завладеть этим щенком и вырастить его. Однако один охотник нашел сброшенного на землю щенка и вырастил. Он в два прыжка догоняет тура, считая постыдным совершать для этого третий прыжок. За уничтожение огромного количества туров бог приковал его вместе с Амирани.

О Курша в народе сохранилась песня, которая, между прочим, выражает горе ее хозяина-охотника, оплакивающего пропажу щенка:

Курша, моя Курша! Исчезла Курша, исчезла.

Среди ночи, ночи. Увы, вдруг случилось так.

Купец увел тебя, увел. Увы, вдруг случилось так.

Каджи{15} украли тебя, украли тебя! Уши и морда, Курша,

У тебя золотые. Глаза твои, Курша, глаза

На луну похожи, луну. Лай твой, Курша, лай

На гром похож небесный. Курша, твои лапы, лапы

С гумно величиною, с гумно. Прыжок твой, Курша, прыжок

С поле шириною, с поле. Еда для тебя, Курша, еда

Это лишь сдобный хлеб, сдобный. Увы, разве достойна тебя, достойна ли

Ячменная похлебка, похлебка! Питье для тебя, Курша, питье

Это сладкое вино, сладкое. Увы, разве достойна тебя, достойна

Мутная вода, мутная. Постель для тебя, Курша, постель

Это перина и пух, пух. Увы, разве достойна тебя, достойна

Листва кустарников! О Курша, моя Курша!

В гору ты — лев, лев, под гору ты — куропатка, куропатка,

На суше ты — палаванди{16}, палаванди, на море ты — корабль, корабль.

Курша моя, Курша! Оплакивал я Курша, оплакивал,

В траур облекся по Курша, в траур на целый год, целый год.

Сказание о Бадри, Усипи и Амирани

(Текст записан Т. Разикашвили, сказитель не отмечен. Был опубликован несколько раз: «Иверия», 1889, №№ 240, 241, 244 и др)

Сказ о Бадри и Усипи помнить будете всегда[13].

Расскажу об Амирани, если сказка вам по нраву…

Песнь, оставшаяся в народе.

Что могло быть лучше — был певчий дрозд да бог, к нам милостивый.

Жил один человек по имени Сулкалмахи{17}, имел он трех сыновей: старшего Бадри, среднего Усипи и младшего Амирани. Младший был крестником господа бога Христа. Дареджан{18}, жена Сулкалмахи, родила Амирани поздно, уже в старости. Она очень любила своего младшего сына, и поэтому его звали сыном Дареджаны. Сулкалмахи был стар и боялся, что после его смерти некому будет растить Амирани. Родители хотели, чтобы крестным Амирани был богатый человек, который мог бы взять к себе и воспитать мальчика, когда умрет Сулкалмахи. Они уже пригласили к себе богатого человека, но во время крестин в дом вошел Христос в бедной одежде и попросил Сулкалмахи дать ему крестить Амирани. Сулкалмахи не мог отказать и разрешил пришельцу крестить сына. Христос наделил Амирани: стремительностью, с какой летит вниз сброшенное с горы бревно; быстротой низвергающейся лавины; силой двенадцати пар быков и буйволов; неутомимостью волка; предсказал ему в детстве бедность, а в зрелом возрасте — приключения и битвы.

Прошло немного времени, и Сулкалмахи в самом деле умер. Его враги дэвы воспользовались этим, чтобы отомстить; они напали на осиротевший дом, предали его огню, разорили и развеяли по ветру. Напуганные дэвами братья бежали, навсегда покинув родную страну.

Бадри, Усипи, Амирани сиротами остались,

Напуганные дэвами, в Чабалхети{19} бежали.

Наконец умерла и Дареджан; сыновьям она завещала: «Дети мои, остерегайтесь дэвов». Но кто поручится, что в пути никогда не споткнешься о камень! Много невзгод испытали братья; днюя и ночуя под открытым небом, они мечтали о домашнем очаге.

Сироты мы собрались — Бадри, Усипи, Амирани,

Не знали тепла очага, в саманнике выросли.

Кто добро нам содеял, сиротам, тому мы в труде помогли,

Но кто зло нам содеял, сиротам, мы дома разорили у тех.

Мать Дареджан завещала нам: «Остерегайтеся дэвов,

Но уж если столкнетесь — в обиду себя не давайте!»

Нас трое, а дэвов три сотни столкнулось тогда в Чабалхети,

На шатры мы напали на балхские и начисто их разнесли.

Легко мы в бою устояли, укрывши себя за щитами.

Пить мы уселись вино и дэвов иных пригласили.

Кто пил вместе с нами, — мы братьями с теми расстались;

Кто пить не хотел, — разили того без пощады.

Какие ж то дэвы, — все под нашими мечами полегли!

Прошло время. Подрос Амирани; стал таким могучим, что земле тяжело было его носить. Усипи и Бадри были прекрасны.

Невелик человек Амирани, питья и еды ему надо немного:

Буйвол-бугай — на обед, а на ужин не хватает и трех…

Бадри похож на девицу-красу, что готова идти под венец;

Усипи — на хрустальную башню, кругом укрепленную;

Амирани — на черную тучу, ливнем пролиться готовую.

Однажды Амирани и его братья были на охоте. Обошли, охотясь, девять гор, ничего не убили, ни одной живой души не встретили. Перешли на десятую гору и продолжали охотиться. Внезапно выскочил огромный олень с ветвистыми рогами. Прижал сохатый рога к спине, только его и видели! Пустил стрелу Амирани и ранил его.

На охоту пошли Амирани и братья его,

Девять гор они прошли, а десятой была Алгетская.

На лугу след нашли копыт дьявольских,

Подняли в горах оленя, золотые были рога у него,

На горе неведомой башню узрели, сложенную из хрустальных камней;

Обошли ее вокруг, но дверей не нашли, чтоб войти.

Куда упал солнца луч, там ударил Амирани коленом своим.

Раскрылась там башня, и дверь появилась ее.

Льву подобный в той башне лежал, никто одолеть не мог его,

В головах у него привязан конь стоял; копытом рыл землю он…

Слева копье было прислонено, небеса разрывало острие его;

Справа меч лежал, алмазным было лезвие его;

В углу сверкало серебро и злато, Цамцумом накоплено оно.

Рядом мать сидела, горькими слезами сына оплакивала она,

У изголовья склонилась другая женщина, с морем смешались слезы ее.

Меж пальцев покойника письмо лежало, на бумаге написанное.

Прочли его; в нем: «Я — сын сестры Усипи,

Врагов разил, пока жил, не остался неотмщенным никто,

Умер я, и лишь Бакбак-дэву уношу в душе неутоленную месть

Кто убьет Бакбака, — будь копье мое на счастье тому;

Кто родителей моих упокоит, — пусть мои деньги на счастье тому;

Кто сестер моих замуж выдаст, — мое серебро и злато на счастье тому;

Кто обо мне позаботится, меня земле предаст, — пусть жена моя и конь на счастье ему!»

Прочитав письмо, Амирани сказал братьям:

— Этого Бакбак-дэва мы все равно убьем, поэтому возьмем себе эти богатства, женщину и коня, — ведь в завещании так и говорится.

Братья воспротивились, дескать, стыдно так поступать, что люди скажут:

Нет, Амирани, ради счастья братьев своих не пожелай ничего чужого,

Выходи и прикрой за собой двери храма сего,

Не то герои осудят нас, скажут, ограбили мы мертвеца!

Покойника убрали, похоронили, прикрыли двери башни и отправились искать Бакбак-дэва. Амирани жаждал схватки, — давно он не испытывал себя и поэтому рвался в бой. В пути им повстречался Бакбак-дэв, который, проведав, что Цамцуми умер, направлялся пожрать его. Амирани набросился на дэва:

— Куда идешь, зловонное создание, куда спешишь?

— Скончался племянник Усипи — Цамцуми, и я иду пожрать его труп, — ответил дэв.

Амирани и Бакбак-дэв разговор ведут враждебный,

Амирани схватился за меч, сердцем рвется в бой жестокий.

— Кто же позволит тебе пожрать христианина? — воскликнул Амирани. — Понапрасну тащишься туда.

— Не ты ли преградишь мне путь? — насмешливо спросил Бакбак-дэв.

Амирани ринулся на него, и начался жестокий бой. Одолел Амирани: бросил на землю дэва, сломал ему плечо, искалечил.

Амирани и дэв боролись; небо и земля гудели;

В битве жестокой срывались камни у них из-под ног и целые глыбы.

Один из братьев Амирани сказал:

Дэв и Амирани сразились, вся земля грохотала,

Наземь швырнул дэва Амирани, на землю каменистую,

Швырнул, сломал ему плечо, взреветь от боли заставил.

Дэв, испугавшись, стал реветь и заклинать Амирани его десницей, вооруженной мечом, покрывалом матери и золотым таклаи{20}, умоляя сохранить ему жизнь:

Не убивай меня, сын Дареджан, заклинаю десницей твоею с мечом,

Покрывалом матери и золотым таклаи,

За морем тебе деву укажу, по имени Камар,

Семь солнечных дней надо шить ее платье,

Семнадцать кувшинов воды и семь мер мыла — чтобы его постирать.

Отправиться к ней легко, но возвратиться трудно,

Сраженья ты любишь и много врагов повстречаешь в пути,

В провожатые тебе дам я юношу коварного.

Амирани хотел было оставить Бакбак-дэва в живых, но братья сказали, что это принесет ему несчастье, так как с дэвами нельзя идти на мировую. Бакбак-дэв был трехголовым. Амирани послушался братьев и, отрубив две головы, начал рубить третью, но Бакбак-дэв попросил:

— Я вижу, ты не исполняешь моей просьбы и убиваешь меня, но сделай для меня хоть одно: из моих голов выползут три червя, — не убивай их.

Амирани отрубил и третью голову. Действительно, из голов Бакбак-дэва выползли три червя. Усипи сказал Амирани:

— Раз ты избавился от одного несчастья, брат мой Амирани, избавься и от второго. Эти черви вылезли из головы дэва не к добру, — уничтожь и их.

— Ну, что ты говоришь, — ответил Амирани, — сам дэв не смог меня одолеть, так что же смогут поделать черви? Ел, не подавился, так облизывая губы, подавлюсь, что ли? Одну твою просьбу я исполнил, а теперь исполню одну просьбу дэва.

Так и не уничтожил червей Амирани, оставил их.

— Когда эти черви причинят тебе зло, пеняй на себя, — не моя будет в том вина, — сказал Усипи.

После смерти Бакбак-дэва Амирани обратился к указанному дэвом провожатому:

— А ну-ка, провожатый, покажи нам дорогу к Камар, да пошевеливайся.

Провожатый пошел вперед. Много дней и ночей шли они, а провожатый умышленно путал пути-дороги, ибо хотел погубить братьев. Усипи заподозрил провожатого в измене. Он всадил стрелу в один из придорожных пней, а на другой день провожатый вновь вывел братьев на ту же дорогу. Усипи, увидев свою стрелу, вонзенную в пень, вскипел от гнева и, указывая рукой на стрелу, спросил Амирани:

Ты не замечаешь, Амирани, недоброго знака?

В третий раз туда приходим, где стрелу всадил вчера я.

Амирани возмутился и крикнул провожатому:

Если ты не враг себе, провожатый, то перестань плутать,

Иначе схвачу тебя и, как доску для ларя, обстругаю.

Провожатый опять пошел впереди братьев и вывел их в чисто поле. Глянул Амирани и видит, что три червя, выползшие из головы Бакбак-дэва, превратились в драконов, один из них белый, другой красный, а третий черный. Ползут они по полю и поют.

Ползут по полю три червя и поют,

Прыгает веко у сына Дареджан, бой с ними предвещая.

Амирани сказал братьям:

— Ну, братья, ничего не поделаешь, — придется схватиться с этими драконами. Пусть белым займется Бадри, красным — Усипи, а черного я беру на себя.

— И белого тебе, и красного, и черного уступим, — ответил Усипи. — Ведь я же предупреждал тебя, что придется каяться; теперь сам исправляй тобою же испорченное дело, сам выпрями дорогу, которую искривил.

Ах, Усипи, Усипи, — сказал Амирани, —

Усипи, измена вечно таится в сердце твоем;

Мозг, которому в голове надлежит быть, у тебя — в башлык завернут.

— Хоть ты помоги мне, Бадри, — попросил Амирани. Но и Бадри отказался. Тогда Амирани сказал ему:

Ты не брат мне, Бадри, вид твой обманчив,

Садись кожи сшивай, ни на что иное ты не способен!

Амирани еще раз попросил Усипи помочь, но тот ответил:

— Ради твоей жены все мы, братья, гибнем!

Тогда Амирани обратился к своим доспехам и сказал:

— Мой меч и мои доспехи, поспешите мне на помощь! И Амирани вступил в жестокий бой с драконами. Убил белого, убил и красного дракона.

Убил белого и красного, и уже усталый схватился с черным.

Оглянулся Амирани и, увидев, что Бадри и Усипи ушли и уже переваливают через гору, крикнул:

Идущий прямо через гору, чтобы сократить свой путь,

Догони моих братьев Бадри и Усипи и скажи им:

Убил я белого дракона, убил и красного; пусть возвращаются назад.

Сам же Амирани, изнемогая от усталости, бился с черным драконом.

Черный дракон проглотил его, и устремился к Черному морю.

Черный дракон, проглотив Амирани, направился к своей матери. Увидев, что Амирани в беде, братья немедленно бросились к нему на помощь и догнали Карцецхли{21}. Усипи метнул стрелу и отсек ему хвост длиной в девять адли{22}. Однако у Карцецхли неистово болел не столько обрубок хвоста, сколько чрево, оттого, что он проглотил Амирани. Сын Дареджан рвал внутренности дракона, и тот ужасно корчился от боли. У Карцецхли был железный столб, и когда он глотал кого-нибудь, то, приходя домой, обвивался вокруг этого столба, терся об него, молол в желудке проглоченную жертву и потом уже переваривал ее. Теперь также, намереваясь искромсать Амирани, дракон обвился вокруг столба, однако хвост был отсечен стрелой Усипи, и дракону не за что было ухватиться. Тогда Карцецхли пожаловался матери, что в чреве у него сильные рези и его жжет огонь.

— Увы, мой сын, если ты проглотил кого-либо из сыновей Дареджан, не переваришь. Что это за человек, которого ты проглотил, как он выглядел? — забеспокоилась мать.

— Его глаза размером с сито, а один зуб — золотой, — ответил дракон.

— Это был Амирани, сын Дареджан! — воскликнула мать.

В кармане у Амирани лежал алмазный нож, но он забыл о нем. Наконец Усипи сказал Бадри:

— Брат мой, крикни ему, у тебя прекрасный голос, напомни ему о ноже:

Спустись, Бадри, и крикни ему прекрасным голосом твоим,

Напомни, что сыны Дареджановы носят в кармане нож,

Пусть вынет и взрежет этого черного дракона!

Так и вышло: Амирани вспомнил о ноже, вынул его, разпорол брюхо Карцецхли и вышел наружу, но борода и волосы на голове у него вылезли. Усипи взглянул на облысевшего Амираии, рассмеялся и стал издеваться:

Амирани родился, стал похож на молочного поросенка,

Борода и усы выпали, он наполнил ими мешок.

Амирани обиделся на слова Усипи и, рассерженный, ответил:

Амирани все тот же муж, каким был вчера, ветру подобный,

Хоть и плохо он одет, и плечи его не прикрыты,

Мужчина остается мужчиной и без бороды, что сходна со мхом,

А волос есть и у козла, волосянщику на потребу.

— Оказывается, ты не брат мне, а кровный враг, роющий мне яму, — сказал Амирани брату Усипи. — И враг бы так не поступил, как ты поступил со мной. Ты всегда изменяешь мне, вечно таишь в сердце измену и предательство. Я боролся с врагом, а ты не помог мне, бежал, покинул меня; враг проглотил меня, а ты не предался скорби; спасся я от врага, а ты теперь издеваешься надо мной. Не надо мне больше ни вашей братской дружбы, ни вражды; как говорится, «ни тела, ни дыхания не нужно твоего». Или я уйду от вас, или вы уходите от меня.

— Не обижайся, брат мой Амирани, на слова Усипи, не сердись. Ты же знаешь, какой он человек. О бороде же и усах не тужи, мы пойдем к Игри-батони, и он тебе сделает, какие ты захочешь. Однако Игри немного злой человек; поэтому, когда дойдешь до его дверей, позови его: «Игри-батоно», иначе он ничего для тебя не сделает, — поучал Бадри Амирани.

Амирани отправился и, дойдя до жилища Игри, громко крикнул сверху, через дымовое отверстие: «Игри, Игри, выходи!».

Игри выскочил с дубинкой в руках и заорал было: «Кто это притащился сюда и не желает величать меня „Игри-батони“!» — однако, разглядев, что пришел Амирани, прикусил язык.

— Что нужно, Амирани, для чего я тебе понадобился? Всегда готов тебе служить, — сказал Игри сыну Дареджан.

— Видишь, у меня выпали усы и борода. Может быть, ты мне их сделаешь? — спросил Амирани.

— Я — слуга царя, — ответил Игри, — и пока не принесешь его приказа, не могу сделать тебе усов и бороды.

Амирани отправился к царю за приказом, но царь не узнал облысевшего Амирани и прогнал его:

— Убирайся отсюда вон, откуда я знаю, кто ты такой и кому я должен дать приказ!

— Добром не дашь, силой возьму, — ответил Амирани; протянул руку и оторвал царю голову. Завернув ее в полу, отнес к Игри и выкатил ему под ноги: «Вот и приказ тебе! Приступай скорее к делу!».

Игри ничего больше не оставалось, как сделать для Амирани прекрасные усы и бороду и с тем отпустить его. Амирани вернулся к братьям.

Собравшись вместе, братья вновь отправились на поиски Камар. Они испытали тысячи приключений, выдержали тысячи боев и кровопролитий. Наконец братьям надоели бесконечные кровопролития и скитания вне дома, и они сказали: «Чего мы шатаемся, как звери, как животные? Даже у медведя есть своя берлога, а мы, сыновья Сулкалмахи, не имеем убежища. Добудем себе дом, поселимся в нем, возьмемся за семейные дела». (Усипи и Бадри были женаты, а Амирани все еще оставался холостым.) Усипи посоветовал Амирани: «Давай отправимся туда, где были вчера на свадьбе дэвов».

Отправимся, Амирани, туда, где ветер вчера гудел,

Где дэвы свадьбу справляли и песни лились.

Нас пригласили, мы вошли, Амирани голоден был.

Кучей напеченные кады{23} меж кеци{24} шипели,

Как внесли и нарезали, человечьи ноги и руки сыпаться стали из них.

В кувшинах поднесли нам вина, — в них лягушки и змеи шипели.

Не пивши, не евши, по горло мы сыты остались,

На Амирани в слезах мы взоры бросали.

Из постели малый ребенок отцу кричал:

«Ведь ты обещал, что позволишь мне Амирани убить

И Бадри хрящевые кости дашь за обедом погрызть,

А пояс и кинжал Усипи дашь мне носить!»

Дэва Амирани ударил его же сыном в лицо, кровь потекла рекой,

Кинжал всадил меж бровей, чтоб брызнула кровь.

Чтоб Амирани успокоить, дэвы стали смеяться:

«Амирани, из-за слов ребенка неужели ссориться хочешь?!»

Мать дэвов пряла, веретено и прялка гудели,

Но Амирани этого гудения точно не слышал.

Бадри был похож на листок, ветром унесенный в небо,

Взглянув на Усипи, таял он от одного вида ее…

— И вправду, этот асли{25} — подходящий для нас дом. Следуйте за мной, а я уж расправлюсь с этими дэвами, — сказал Амирани братьям.

Захватив с собой своих братьев, Амирани подошел к жилищу девяти братьев-дэвов. У этих девяти братьев-дэвов была огромная семья: бесчисленное множество женщин, детей и стариков. Целыми днями они не убирали со стола. Сами не работали и валялись без дела. Амирани подошел к дверям их жилища и начал прохаживаться взад и вперед, наблюдая за входом. Одна из женщин увидела прогуливавшегося перед дверями Амирани, пошла и сказала дэвам: «Сюда пришел какой-то человек, прогуливается перед дверями, и ему нипочем, что вы находитесь тут». Дэвы сказали друг другу: «Это может быть лишь сын Дареждан, никто другой не осмелился бы прийти сюда». Затем они позвали одну женщину и велели ей: «Выйди, пройдись перед ним и улыбнись; может быть, и он улыбнется. Если у него во рту блеснет золотой зуб, заходи в дом и сообщи нам, — надо будет приготовиться, ибо сын Дареджан не простой гость».

Женщина-дэв вышла и стала прогуливаться перед Амирани и улыбаться ему. Амирани сказал ей:

Что улыбаешься, женщина-дэв, чего сверкаешь белыми зубами?

Около меня ты ходишь, пытаясь в рот заглянуть,

Я — торговец по имени Тантре, потеряв осла, ищу его;

Сегодня потеряю, а завтра найду, так на роду мне написано.

Женщина вошла в дом и сообщила дэвам, что у того человека блестит во рту золотой зуб, а глаза — размером с сито; что утерял он ослов и ищет их. Не успела женщина договорить, как дэвы уже вооружились. Амирани ворвался в дом и сказал капиа{26}:

Добрый молодец бесстрашный, вину подобный, улыбающийся,

Не беда, что меч короток, — ступи шаг пошире.

С коротким мечом в руке Амирани бросился на дэвов к уничтожил всех. Дом наполнился до краев кровью убитых дэвов; потоки свернувшейся густой крови захлестнули Амирани, и он, конечно, утонул бы в крови, если б судьба его не хранила.

Амирани старался выбраться из озера крови перебитых им дэвов, но помощи не было ниоткуда. Он вспомнил Камар, жаль ему стало себя, и он сказал:

Я утомил десницу героя, разя врагов в боях.

Подол кольчуги износился, омываемый потоками крови…

Увы, моя Камар, я не успел насладиться твоими объятиями.

По счастью, вблизи от Амирани в крови еще барахтался один умирающий дэв. Амирани схватил его, швырнул и вышиб им дверь. Кровь с шумом, подобным раскатам грома, устремилась в образовавшееся отверстие и вырвалась наружу с силой упругого мяча. Когда кровь схлынула, Амирани отряхнулся, расправил плечи и вздохнул свободно. Затем он вышел.

Братья привели все в порядок, очистили и убрали дом и стали в нем жить. Однако не надолго успокоился Амирани, Ему постоянно мерещилась Камар, даже во сне ему снилась. Он попросил у Бадри его Тетрони{27}, чтобы отправиться за Камар; братьям наказал: если сделают одолжение и отправятся с ним, пусть подождут его по эту сторону моря, а сам он переплывет море и вернется с Камар.

Бадри, одолжи мне Тетрони, чтобы пробиться за море,

Переплыть его и вывезти оттуда женщину, ясную как солнце,

С ней вместе и виноград захватить, сладкий, как молоко матери.

Бадри одолжил Амирани своего Тетрони, и братья отправились, чтобы привезти Камар. Оставив братьев по эту сторону моря, Амирани вскочил на Тетрони, рассек море, выплыл на другом берегу и направил коня к жилищу Камар. Через некоторое время он подъехал к ее башне. Оказывается, родители Камар в это время пребывали на небе, а она одна сидела у окна и мыла посуду. Амирани подъехал к окну и крикнул:

— Спустись, Камар, поедем к нам.

— Подымись сюда и немного отдохни, а я тем временем перемою посуду, и потом уедем, — ответила она.

Амирани привязал коня внизу и поднялся к Камар. Она закончила мытье посуды и сказала ему:

— Поставь посуду на место, но осторожно, чтобы ничего не разбить.

Раскладывает Амирани посуду и видит, что одна миска, сколько раз ее ни ставишь вверх дном, все время переворачивается обратно. Рассердился Амирани, ударил ногой непокорную миску и разбил ее. Как только Амирани разбил глиняную миску, вся посуда подняла шум и гам, сдвинулась с места и потянулась на небо, к отцу Камар с известием:

— Камар похищена, спешите на помощь, скорее снаряжайте погоню!

Встревоженная Камар сказала Амирани:

— Не жди добра от той посуды, — мой отец пустится в погоню, и нам нелегко будет спастись от него, если тотчас же не уедем.

Амирани подсадил к себе на Тетрони Камар и помчался. Не успели они проехать немного, как поднялся сильнейший ветер и налетела гроза. Амирани взглянул на небо и сказал:

— В небе нет никаких признаков бури, а на земле происходит что-то непонятное…

Они уже проехали порядочное расстояние, когда полил сильный дождь. Амирани вновь посмотрел на небо и воскликнул:

— Чудны дела твои, господи, — только что я всматривался в небо, и оно не предвещало дождя, а теперь откуда он взялся?

— Этот ветер несет пыль, поднятую пешим войском моего отца, — ответила Камар, — а этот дождь — слезы моей матери, оплакивающей мое исчезновение. Торопись, Амирани, торопись!

Амирани, прославленный своею быстротой, скорее — скорей,

На горячих коней уже вскочили амбры, убри и арабы.

Догонят быстро нас и вступят в бой жестокий…

Амирани стал убеждать Камар, что спешить нечего:

Не торопись, Камар, от этого не сократится путь…

Я не фазан лесной, чтоб коршун смог меня словить;

Я и не заяц, чтобы гончими меня травить;

И не древесный лист я, чтобы ветром сдуть меня!

Придут, я встречу их, в руке имея мой горда-меч{28},

Усипи, Бадри со мною вместе, и будет третьим Амирани.

Со всех врагов ножом столовым сниму я головы начисто…

И войско твоего отца, ненасытное, в ночи

Один могу я встретить, один я справлюсь с ним!

Амирани переплыл через море с Камар. А с кораблей ее отца на берег сходили все новые и новые отряды преследователей: все побережье заполнилось ими. Амирани сказал Бадри:

— Оседлай, брат мой, твоего Тетрони и попробуй объехать вражье войско, посмотри, сколько на это потребуется времени.

Конь Бадри был таков, что за час пробегал расстояние, пройти которое можно не менее чем за год; суша и море равно были ему нипочем. Бадри встал, оседлал своего коня и поехал.

Начиная объезд, он воткнул в землю стрелу, чтобы за метить место. Воткнув стрелу, он пришпорил коня, а черти стрелу вытащили и отправились вслед за Бадри (все войско отца Камар состояло из каджей и чертей). Долго гнал Бадри своего коня, но так и не смог достигнуть того места, где он воткнул стрелу. Наконец он вернулся к Амирани и сказал, что напрасно трудился:

Ехал я девять дней и ночей, но объехать их не смог,

Все время в мыле был мой Тетрони ретивый,

А от плети моей и клочков не осталось.

Затем на коня сел Амирани и поехал осматривать войско. Воткнул в землю стрелу и припустил Тетрони. Подбежали черти и стали вытаскивать стрелу, воткнутую в землю сыном Дареджан, но не смогли вытащить. Амирани же мгновенно облетел войско и вернулся к братьям:

— Иди, Усипи, и начни бой, — сказал он, — а потом и мы подоспеем.

Пошел славный муж Усипи, высмотрел боевые пути и стал биться с врагом; наполовину истребил войско царя, но и сам мужественно сложил там свою голову. Убили Усипи. Сердце подсказало Амирани, что Усипи — в беде, и он сказал Бадри:

Иль ты иди, Бадри, иль я пойду, и наточи мне меч;

Пойду, но не вернусь, горе мне, горе и тебе!

У Амирани было правило — в бою он или побеждал или должен был погибнуть. «Лучше смерть со славой, чем с позором домой вернуться», — говаривал он. Беспокоясь о брате Усипи, Амирани еще раз повторил брату Бадри:

Иль ты иди, Бадри, иль я пойду, и коня мне оседлай,

Что-то я больше не слышу, как шлем звенит Усипи.

Теперь Бадри сел на коня и помчался мстить за кровь брата. Храбро сражался, но убили и его. Тогда Камар сказала Амирани: «Дай мне твои доспехи, и я пойду сражаться». Рассердился Амирани.

— Что ты говоришь! Пусть женщины занимаются своими делами, меч не твое дело, меч в моих руках, и я пойду биться. Ведь я же буду обесчещен, если ты пойдешь сражаться, а я останусь смотреть отсюда!

— Раз уж пойдешь ты, — сказала Камар, — смотри, не растеряйся, и прошу исполнить хоть эту мою просьбу: когда выйдешь на бой, меч уже не вкладывай в ножны и возвращайся ко мне с обнаженным мечом.

Амирани пошел сражаться и стал косить войско своего тестя; головы летели, как у баранов, все войско было истреблено, и наконец Амирани лицом к лицу встретился с тестем. Они бросились друг на друга. Начали биться мечами, прикрываясь щитами. На обоих были такие кольчуги, что мечами невозможно было разрубить кольчужные кольца. Когда меч Амирани обрушивался на шлем отца Камар, снопом сыпались искры, а когда меч тестя ударялся о кольчугу Амирани, железные кольца шипели, как змеи. Камар долго смотрела на тщетную битву Амирани с ее отцом. Она видела, что Амирани приходится тяжело и он не в силах сразить повелителя каджей. Дрогнуло сердце Камар, и она с презрением крикнула ему:

Амирани, недостойный матери сын, ты не знаешь боевых ухваток,

Не бей слона поверху, а бей снизу, по мякоти,

Когда порвутся жилы, противник рухнет наземь,

Коли подрублены подпоры, тогда и здание рушится…

Услышал слова женщины отец Камар, услышал слова измены отцу в поддержку мужа, возмутился сердцем и с упреком крикнул ей:

Смотрите на эту потаскушку, мужа предпочла отцу!

Мужей, как листьев на дереве, а где, несчастная, найдет отца другого?

И зачем тебя взрастила мать, зачем пела тебе колыбельную,

К чему кормила грудью, к чему качала твою колыбель?

— Лучше бы тебе вовсе не родиться на свет, лучше бы твоя мать родила и воспитала щенка вместо тебя — это было бы пристойнее, да к тому же собака была бы более предана, чем ты, — продолжал он. Камар ответила отцу:

Не растила меня мать, не пела мне колыбельную,

В заброшенном углу всегда сидела я, одна с мышами…

Не ласкала никогда, нет, и не баюкала меня мать,

Бросали меня забытую и лишь ножом мне грозили!

— Когда я исходила слезами, вы даже головы не поворачивали ко мне, и вы называете это воспитанием и уходом? — сказала она.

Амирани услышал ее слова, ударил повелителя каджей мечом по ногам и ранил его. Затем убил он своего тестя, уничтожил все его войско и, обрадованный, направился к своей жене. По пути повстречалась женщина, которая сказала ему:

Хотела бы я знать, татарин, куда идешь с мечом обнаженным,

Всех родичей жены ты истребил, кто тебя похвалит за это?

— Если ты настоящий человек, то вложил бы меч в ножны и пошел искать своих братьев, — добавила она.

Амирани вспомнил слова Усипи: «Из-за твоей жены мы все, братья, гибнем». Позабыл он тут и Камар, и самого себя, и свою победу. Лишь забота о братьях в его сердце осталась. «Пусть все ваши грехи падут на меня, если не найду вас живыми или мертвыми, — подумал Амирани. — Если вы живы, буду радоваться вместе с вами, а если вы погибли — я вырою себе могилу и умру рядом с вами». Сказав это себе, Амирани отправился искать братьев на поле, усеянном мертвыми телами. Необъятное поле сплошь было покрыто трупами. Воронье, ликуя, стаями летало над убитыми врагами; и хищники, и птицы небесные радовались, видя всеми оставленных мертвецов. Кровь текла ручьями. Амирани искал своих убитых братьев, но нелегко было найти их среди такого огромного количества мертвых. Наконец ему как-то удалось найти труп Усипи; поднял он его на руки и пошел искать тело Бадри. После долгих поисков Амирани наконец нашел и Бадри, тоже мертвого. Амирани уложил рядом убитых братьев, сам сел около них и воскликнул: «Не гневайтесь на меня, братья, я тоже иду за вами», и, желая умереть вместе с ними, вонзил себе в грудь свой короткий меч. Но меч не рассек груди, — Амирани не мог умереть, если не отрубить ему мизинца… Тогда сел Амирани около мертвых братьев и начал плакать:

— Даже смерти не удостоился я рядом с вами, бог смерти для меня пожалел.

Сидит Амирани, а кругом лежат сраженные насмерть каджи. Вдруг приподнялся один мертвый кадж и сказал другому: «Смотри, смотри, что я вижу! Амирани хотел руки на себя наложить и ударил себя мечом, но остался жив. Оказывается, он так глуп, что не знает, как с собой покончить. Пусть отрубит себе мизинец, и этого будет достаточно». Сказав это, мертвый кадж опустил голову на землю и умолк; вновь воцарилась тишина и смерть. Амирани слышал его слова и, выхватив меч, отрубил себе мизинец. Брызнула кровь, и Амирани прилег около братьев:

Камар, прильни ко мне и ты умри со мной,

Предпочти меня мертвого живому Сиарсамули{29}.

Едва успев произнести эти слова, Амирани умер.

Девять птиц быстрокрылых алгетскую рощу перелетели,

Потерявший брата и дядю Амирани лишил себя жизни.

Проливая слезы, прибежала Камар и стала оплакивать его, но кто мог помочь ее горю!.. Сидит и плачет Камар, и слезы ее сливаются с морем; от горя ее сохнут и опадают листья с деревьев, а Амирани лежит бездыханный. Вдруг из норки выбежал маленький мышонок и стал лизать кровь Амирани. Рассердилась Камар, сняла с ноги башмачок, ударила мышонка по голове и убила на месте. Тогда из норки выбежала мать убитого мышонка и начала бранить Камар: «Потаскушка ты, из-за тебя погиб твой отец, твой муж и девери лежат перед тобой мертвые, погибло столько войска, и тебе даже не стыдно. Может быть, ты думаешь, что и мне не жаль моего детеныша, как ты не пожалела отца и мужа с его братьями? Горе тебе, что ничем не можешь помочь своим умершим, а я вот скоро оживлю свое дитя». Сказав это, мышь куда-то побежала, повертелась туда-сюда, разыскала какую-то траву, принесла и натерла ею тело своего детеныша; мышонок ожил, и мать в шею погнала его домой. Тогда Камар тоже отправилась искать ту траву, нашла и принесла ее, натерла тело Амирани и оживила его. Амирани встал, протер глаза и сказал:

— О, как долго я спал.

— Ты спал бы и в самом деле долго, если бы не появилась мышь, — сказала Камар и объяснила ему, что произошло.

Потом оживили Усипи и Бадри, и все три брата вместе отправились домой…

Хорошо, когда братьев много, — им солнце светит ярко,

Никто ворваться к ним не посмеет, никто не отнимет женщину!

Шло время. Многое свершил Амирани: немало дэвов пало от его руки, иным он жизнь погубил — перебил домочадцев, разрушил большие семьи; многих драконов заставил распрощаться с жизнью. И стал он уже думать, что нет на свете равного ему по силе.

Однажды Амирани был в дороге. В ту пору умер враг его Амбри, и его тело везли на арбе, которую еле тащили двенадцать пар быков и буйволов.

Мать везла тело Амбри на двенадцати парах быков;

Одна его нога свесилась вниз и взрывала твердую землю.

Мать умершего увидела Амирани и узнала его; ей захотелось испытать врага своего сына, и она крикнула ему: «Сын Дареджан! Нога моего сына свесилась, волочится по земле и выглядит непристойно; подыми ее, прошу тебя, и вновь уложи на арбу!»

Тело Амбри мать тащит на нанятых быках,

Амирани плечи вывихнул, силясь его поднять.

Напрасно возился Амирани с ногой Амбри; даже сдвинуть ее и оторвать от земли не смог, а уж на арбу уложить и вовсе был не в силах.

Будь проклят тот мир, где ты амиранствовал:

На голову надевал шлем, а на тело кольчугу!

Не женское это дело — не то легко бы с тобой справилась:

Хлестнула б кончиком хлыста и на край неба отшвырнула!

Свидетель бог, мой Амирани, с Амбри равняться ты не мог;

Не мог равняться ни в еде, ни в питье, ни в схватке боевой;

Он мертвый одолел тебя живого, мог ли помериться ты с живым!

Коли на большее не способен, как мог ты с Амбри тягаться?

Коли ты таков, как мог с моим сыном враждовать?!

— И ты, сын Дареджан — Амирани, рассчитывая на свои силы, вызывал на бой Амбри; не имея силы, думал схватиться с ним? — продолжала мать Амбри.

Амирани стало стыдно, загрустил он; он бы предпочел, чтобы под ним разверзлась земля и поглотила его. Он стыдился и солнца и людей и считал себя погибшим. Подобного не случалось с Амирани! Сердце сжималось от боли, горе и печаль омрачали ему солнечный день, он проклинал жизнь и жаждал благородной смерти.

Амирани в горе на свет белый смотреть не хочет, ноги под себя поджав, сидит в темноте.

— Если так я ничтожен, чего ж под солнцем мне таскаться!

Засел Амирани в глубокую темную яму, стали для него одинаковы дни и ночи, и не видел он ни человека и ничего живого, — никого не подпускал к себе. Тогда бог прибавил Амирани силу трех рек в половодье, мощь и стремительность трех горных снежных обвалов.

Амирани, силу тебе прибавляя, мне нечего больше тебя жалеть,

Не удержать тебя по эту сторону моря, и за море ринешься ты!

— Знаю, что не используешь этой силы, как должно, — во зло используешь ее и еще больше опозоришься, — сказал Амирани бог.

Приумножив силы, Амирани вновь принялся показывать свою удаль, все чаще стал пускать в ход свою силу. Теперь уже никто не мог одолеть его. Возгордился Амирани, возомнил о себе и наконец сказал:

— Хотел бы я помериться с моим крестным, который прибавил мне силы, хочу проверить — что он за молодец.

Однажды с Амирани повстречался Христос; Амирани сказал ему:

— Крестный, ты дал мне такую силу, что никто на свете не может устоять против меня; будь что будет, — давай поборемся.

— Амирани, — ответил ему Христос, — ты же умный человек и неужели не знаешь, что нельзя бороться со своим крестным отцом?

— Нет, ты должен бороться со мной, — настаивал Амирани.

— Так хорошо же, — ответил Христос, — я воткну в землю палку, которую держу в руке, и если ты ее вытащишь из земли, будешь победителем.

— Идет! — согласился Амирани. — Но с этой палкой даже возиться не стоит.

Христос воткнул палку в землю. Подошел к ней Амирани, потянул и легко вытащил. Второй раз воткнул Христос палку в землю, и Амирани вновь легко вытащил ее.

— Эх, да что же ты играешь со мной! — сказал он Христу. — Если хочешь, поборемся, а если не хочешь, оставь меня!

Тогда Христос поднял свою палку, воткнул в землю и приказал ей прорасти так, чтобы корни ее опоясали весь мир и концами могли дотянуться до неба. Потом Христос повелел Амирани вытащить эту палку. Начал тянуть палку Амирани, но тщетно, — даже чуточку не сдвинул с места. Тогда проклял бог Амирани и приковал его к этой палке, а сверху обрушил на него покрытые снегом и льдами Гергети{30} и гору Казбек, чтобы Амирани больше не видел неба и земли, лишился света и радости. С тех пор Амирани прикован там. На пропитание бог посылает ему на день ковригу хлеба и меру вина, которые доставляет ему ворон. У Амирани есть одна Гошиа{31}, рожденная вороном; она день и ночь гложет и утончает обомшелую и проржавевшую цепь Амирани. Вот-вот, кажется, цепь готова прорваться; радостно вздрагивает сердце Амирани, появляется надежда на освобождение, но в это время, в великий четверг, проклятый кузнец ударяет молотом по наковальне, и готовая порваться цепь снова толстеет, становится страшной, отдаляет Амирани от жизни и смерти, превращается в границу света и тьмы, в ненадежный мостик между свободой и рабством. Там же, неподалеку, лежит и короткий меч Амирани, но он изъеден ржавчиной, засыпан землей и бесполезен для своего хозяина. Меч плачет по своему хозяину, а Амирани — по своему мечу.

Раз в год Гергетская гора раскрывает перед Амирани врата мрака, раз в год открывается герою выход на свет, но он избегает сияния дня: вид земли пробуждает в его сердце утихшие страсти и бередит сердечные раны…

На Гергетской горе окаменел один убитый гвелвешапи{32}, который был врагом Амирани. Узнав, что Амирани прикован, этот гвелвешапи пришел пожрать его, но Христос проклял гвелвешапи и превратил его в камень. С тех пор он так и лежит там, и некуда ему бежать от гнева господа бога; ни огонь, ни солнце не сжигают его, ни ветер, ни снежные обвалы не сталкивают его в бездну, ни небо, ни земля не приемлют его. На то место, где лежит окаменевший гвелвешапи, не падает снег, там не появляется лед; это место чернеет даже в то время, когда вся гора Гергети покрыта облаками и туманом. И дождь и ветерок равно избегают этого места. Горные туры и козлы не хотят укрываться в этих местах даже во время снежных буранов. Все живое бежит из этих мест… кругом царят проклятье, смерть и безмолвие.

Одному охотнику удалось увидеть прикованного Амирани. Оказывается, тот охотник охотился в окрестностях Гергети на туров; выстрелив в тура, он ранил его, но раненый тур убежал и укрылся в расщелине, не имевшей никаких выходов. Охотник ниоткуда не смог подойти, чтобы пристрелить добычу. Да если бы ему и удалось убить тура, он все равно не смог бы воспользоваться ни мясом его, ни шкурой. В хлопотах охотник не заметил, как зашло солнце и наступили сумерки. Он бросился в одну сторону, в другую, но уже не мог найти дороги, чтобы спуститься вниз. Приходилось заночевать там же, но две опасности угрожали ему: если двинется — обязательно полетит в бездну и разобьется насмерть, если останется на месте — умрет от холода. Долго раздумывал охотник и наконец решил идти, предпочитая гибель в дороге смерти от холода на месте. Он долго карабкался по скалам, вырубал в них ступени своим кинжалом, цеплялся за каждый выступ и наконец добрался до скалы, у которой решил отдохнуть. Вдруг он услышал страшные стоны и вздохи. Охотник испугался: сначала он решил, что встретился с чертями или каджами, и приготовился бежать, но бежать было некуда; затем он подумал, что, может быть, кого-нибудь увлекла за собой снежная лавина, или кто-нибудь разбился на льдах, или охотник погнался за турами и загнал их в тупик, а туры своими рогами пригвоздили его к скале. И он решил пойти и разузнать, кто там стонет и что с ним приключилось.

Охотник отправился в ту сторону, откуда слышались стоны, и вошел в пещеру. Там он увидел, что к скале цепями прикован огромный человек, подобный великану; борода и волосы у него на голове так отросли, что служат узнику постелью. Рядом с ним сидит собака Гошиа и гложет цепь. Охотник испугался и хотел бежать, но прикованный герой крикнул ему:

— Если ты христианин, не убегай, подойди ко мне, я прикован и не причиню тебе никакого вреда.

Охотник осмелел и подошел ближе. Герой тихо сказал ему:

— Я Амирани, не пугайся. Иди и принеси мне мой меч, который лежит там и плачет по мне, а затем я уж знаю, что делать.

Охотник подошел к мечу, понатужился изо всех сил, но не смог даже сдвинуть его с места. Увидя это, Амирани так застонал, что в горах загрохотали обвалы.

— Хоть настолько подтащи меч ко мне, чтобы я мог дотянуться до него рукой, — крикнул охотнику Амирани.

Охотник еще раз потянул меч, но безуспешно. Тогда Амирани приказал ему:

— Ложись на землю, схвати руками меч, а я возьму тебя за ноги и потяну, ты же потянешь меч, и, может быть, подтащим его. — Охотник лег на землю и ухватился руками за меч, а Амирани взял его за ноги. Потянул его Амирани, но охотник стал кричать, что он разрывается на части. Амирани выпустил из рук его ноги и сказал с сожалением:

— Иди и постарайся достать ремень и цепь для подвешивания котла и принеси их сюда так, чтобы никто не видел, а если кто-нибудь и увидит, ничего не говори и не оглядывайся назад.

Охотник вышел из пещеры. Уже рассветало. Он добрался до дома, взял ремень и цепь для подвешивания котла и отправился к Амирани. Это увидела жена его и погналась за ним:

— Слушай, для чего ты забираешь ремень и очажную цепь и куда ты их несешь?

Сначала охотник воздержался от ответа и не повернул головы к глупой жене, но когда она привязалась к нему, он повернулся и хорошенько поколотил ее, а затем отправился к Амирани. Он подошел к тому месту, где предполагал найти Амирани, но нигде не было видно больше ни пещеры, ни Амирани.

«Вот, если бы Амирани порвал свои цепи, он уж показал бы себя…»

Говорить надо такое, в чем нет ни капли лжи.

Должен бога помянуть герой, чтобы победить другого.

Звени, звени, моя пандури, вторь мне!

Ты выточена из можжевельника, а не из черешки,

Ведь ты подсказываешь мне стих, и вполовину ты в них повинна!

Сказание об Этери

(Сказитель не отмечен. Напечатано в сборнике грузинских легенд (см. Гульбат[14], «Сборник грузинских легенд», М., 1889 г.))

В бедной сакле сидел крестьянин Фарнаоз и качал плачущего младенца. Молодой отец плакал и над своей неловкостью, и над ребенком, и над горем, его поразившим так неожиданно, так внезапно. Давно ли во всей деревне не было четы счастливее и дружнее Фарнаоза и Этери, и как они радовались надежде иметь ребенка, как нетерпеливо ждали своего первенца, а теперь каждый крик маленькой дочери, которую он назвал Этери, вызывал перед его воображением образ другой Этери, красивой, цветущей здоровьем, с похорон которой он только что вернулся. Теперь сакля его казалась ему еще мрачнее, чем в день рождения маленькой Этери, когда стоны ее матери перешли в пред смертную агонию и он впервые сознал, что пришла минута расстаться с любимой женой. Через несколько дней он понял, что ему не выходить ребенка; расстаться же с ним, отдав его на воспитание кормилице, он ни за что не хотел И вот Фарнаоз переходит из сакли в саклю, из селения в селение, ища кормилицу, которая пошла бы жить к нему, но никто не шел к молодому вдовцу, и необходимость заставила его подумать о женитьбе.

Мысль взять другую жену так скоро после смерти любящей и любимой Этери, воспоминание о которой всюду его преследовало, возмущала его. Любовь к умершей жене и любовь к новорожденной дочери наполняли его сердце, но мало-помалу привязанность к живой Этери усиливалась и наконец вытеснила образ умершей матери. В его селении жила молодая и красивая крестьянка Мариам, при всякой встрече с ним заботливо его расспрашивающая о маленькой Этери.

«Чего же я жду? — подумал Фарнаоз. — Вот будет настоящая мать для моей бедной крошки», — и женился.

Но Мариам была столь же лукава и зла, сколько прекрасна. Под видом страстной любви к падчерице она скрывала полнейшее равнодушие, перешедшее в ненависть, когда у нее родился сын Темурхан.

Ежедневные ссоры между мужем и женой воцарились там, где при первой жене слышны были только слова любви и счастья. Добросердечный Фарнаоз кручинился о дочери и ежечасно проклинал свою непроницательность, а Мариам все более и более ожесточалась и наконец беспрерывный рядом огорчений свела Фарнаоза в могилу. Тогда бедная Этери осталась уже совсем беззащитною в ее власти. Желая извести ребенка, Мариам посылала ее пасти коров, давая ей один «кути»{33} (непропеченный маленький хлебец) к большой клубок пряжи с веретеном. Только пересучив всю эту пряжу в нитки, смела являться Этери за новым запасом кути. Семилетняя девочка беспрекословно исполняла жестокие приказания мачехи.

Напрасно злая мачеха прибавляла клубки и уменьшала кути. Скудное пропитание вполне насыщало юную труженицу. Она росла и расцветала в прекрасную, цветущую здоровьем и силой девицу. Так прошло пять лет. Ненависть мачехи не уменьшалась, а при виде дружбы Темурхана и Этери еще пуще возгоралась. Этери же все росла и хорошела, неуязвимая никакими ухищрениями. Почти в то же время у царя той страны родились сын и дочь, которую звали Марех. Она была почти одних лет с Этери, а брат ее Абесалом несколько старше. Такая же нежная дружба соединяла брата и сестру. Но царь, потеряв жену, не женился вторично, а поручил надзор за детьми одному знатному и богатому вельможе по имени Мурман. Многие находили весьма странным, что выбор царя пал на молодого и холостого человека, и так много и долго об этом рассуждали, что слухи эти дошли до царя.

«Мурман мой лучший друг, — сказал царь, — жены и детей у него нет, и, любя меня так искренне, он всем сердцем привяжется к моим детям, которых мои царские обязанности лишают моего пристального надзора».

Казалось, сама мудрость вещала устами царя. Мурман отказался от брака и совершенно отдался возложенным на него обязанностям. Когда Марех исполнилось двенадцать лет, отец ее почувствовал приближение смерти. Он позвал Абесалома и Мурмана. При всех вельможах, окружавших его смертный одр, благодарил он последнего и сказал сыну, что теперь роли их переменятся и что, приняв престол по смерти отца, Абесалом должен принять на свое царское попечение как сестру, так и верного слугу своего отца и своего воспитателя. Много дней Абесалом и Марех провели в слезах и рыданиях, наконец по совету Мурмана юный царь пошел искать развлечения на охоте и забрел в тот лес, куда от жары укрывалась ежедневно Этери со своим стадом.

Дело было к вечеру. Лес оканчивался долиной, которую с противоположной стороны окаймляли горы. Основания этих гор казались высеченными из сапфира, между тем как верхушки под лучами заходящего солнца горели нежно-розовым огнем, который ниже переходил в бледно-лиловый, сгущаясь постепенно в темно-фиолетовый и сливаясь наконец с густою синевою подножия. А над всем этим золотое небо сыпало искры и ослепляло своим великолепием. Абесалом залюбовался прелестным видом, который вскоре стал оживляться появлением красивых коров. Они выходили одна за другою из леса и ложились на сочной траве, располагаясь на ночлег. За ними появилась молодая девушка с большим клубком недосученных ниток. Она бросила изорванную бурку на плоский камень, видневшийся среди долины, и села на него.

Перекрестясь, она усердно принялась оканчивать работу. И юный царь, не замеченный ею, долго любовался на нее, и цветы, которыми изобиловала долина, издавали свое опьяняющее благоухание, и вечерняя роса бриллиантами висела на них, а угасающие лучи солнца серебром и золотом играли в каплях; царь все смотрел и пьянел от восторга. Окончив работу, Этери помолилась богу, завернулась в лохмотья бурки и легла спать на том камне, на котором за минуту перед тем работала и молилась. Рядом с камнем росло развесистое дерево, ветви которого составляли шатер над лежащею. Перед сном Этери проговорила:

«Боже, прикажи, чтобы этот лиственный кров, силою твоею, покрывал меня от всякого зла!».

И с этими словами она заснула. Царь осторожно при близился.

Пораженный ангельским выражением ее лица, он опустился на колени и долго не сводил с нее восхищенного взора, и любовь окончательно завладела его сердцем. Этери открыла глаза и быстро вскочила.

«Не бойся, красавица, — сказал царь. — Я не обижу тебя, я царь твой Абесалом и хочу сделать тебя царицею».

Этери опустила глаза, и яркий румянец вспыхнул на ее щеках.

— Прости меня, государь, — ответила она, — не мне учить тебя, но подумай о том, что ты могущественный царь, а я нищая крестьянка! Не гожусь я тебе в жены, а если ты смеешься надо мною, то пусть накажет тебя бог!

И с этими словами она быстро удалилась. Когда она достигла дома, мачеха уже спала, она тихонько пробралась к Темурхану и рассказала ему о всем случившемся.

Брат и сестра решили соединить свои усилия, чтобы убедить мачеху не посылать молодую девушку в стадо. Но мачеха не одобрила этого решения. Чем свет поднялась она и, увидев нитки ссученными, дала новый клубок пряхи и кути падчерице и приказала идти, по обыкновению, в стадо.

— Уволь меня сегодня, матушка, я нездорова, — сказала трепещущая Этери.

Как взрыв вулкана, полилась ядовитая речь Мариам. Напрасно Темурхан, разбуженный криком, старался успокоить мать. Никакие убеждения не действовали. Оскорбительные упреки, незаслуженные подозрения ядовитым потоком льются из разъяренных уст ее, и в то время, когда она уже поднимала руку на детей, внезапно является царь.

Смущенная Мариам скрывается, а царь, в присутствии Темурхана, повторяет свою просьбу и уверения.

Как песнь, звучат эти уверения и устах влюбленного юноши:

«Если с неба посыплются на меня огненные стрелы, сжигая меня, я не отрекусь от тебя, Этери!»

«Если во время сражения невидимою силой поднятая шашка моя опустится в ножны по рукоятку, оставив меня беззащитного, я не отрекусь от тебя, красавица!»

«Если на скачущем коне расстегнется подпруга и меня окружат враги, я не изменю тебе, девица!»

«Если море иссякнет и я буду погибать от жажды в безводном пространстве, я не забуду тебя, царица!»

«Если у меня истощится провиант во время долгого семилетнего странствования, я умру голодом, благословляя тебя, невеста!»

Этими словами он убеждает ее и, удаляясь, вручает ей свой охотничий нож в защиту от мачехи. Но последняя не успела еще опомниться от всего происшедшего, как явились жены и дочери вельмож с драгоценными венчальными одеждами, в которые собственноручно облекли Этери, и увезли с собою.

Кто опишет пышность брачного пира и бесчисленное множество дорогих подарков, полученных Этери от царя и приближенных: красивые рабыни, сильные негры, крошечные карлицы, арабские кони, заморские птички, драгоценные камни и редкие ткани сыпались к ее ногам. Мурман, как старший из вельмож, имел право поднести скатерть для царского стола и воспользовался этим правом, чтобы показать свое несметное богатство. Из чистого золота были ссучены нити, послужившие для ткани, а бахрома снизана из жемчуга и драгоценных камней. Царь, желая почтить своего воспитателя, посадил его во главе стола, так что он пришелся напротив царицы, дивная красота которой затмевала все окружающие ее сокровища. Едва взглянул на нее Мурман и вздрогнул. Под предлогом нездоровья поспешно оставил он брачный пир и, придя к матери своей, бросился на пол, стал кататься, метаться из угла в угол, произносить невнятные слова и стонать. Мать, испуганная столь необычайными действиями, думала сначала, что он лишился рассудка, но, разобрав из слов его, что он безнадежно влюблен в царицу, приказала ему идти на поиски за лекарством любви.

Как безумный, встал Мурман и пошел неведома куда. Скоро встретился с ним дьявол в виде странствующего врача. Он нес корзину, покрытую пестрой скатертью, и предлагал всякие лекарства прохожим. Мурман остановил его во просом, нет ли у него лекарства любви.

— Есть, — ответил лекарь, — но я не возьму за него никакой платы, кроме души твоей матери{34}.

Испуганный неожиданностью предложения, Мурман вернулся домой, где любящая мать не остановилась перед подобной жертвой для спасения своего детища, а сын, обезумевший от любви, злоупотребил ее привязанностью и великодушием и совершил постыдный торг. Дьявол вручил ему чашу проса.

«Осыпь этим Этери, и она будет твоею», — сказал он.

Долго искал Мурман удобного случая, но он все не представлялся. Наконец царица из своих рук пожелала накормить заморских птичек, распевавших в золотых клетках. Мурман поспешил поднести просо в дьявольской чаше и, как бы споткнувшись, осыпал им Этери, которая к вечеру с головы до ног покрылась вшами. Не зная, чему приписать столь внезапный недуг, Абесалом созвал всех знахарей своего царства, но никто не облегчил страданий царицы. Пышные посольства были отправлены в соседние царства с просьбой выслать лучших врачей. Отовсюду стали стекаться знаменитейшие знахари, но и их искусство оказалось бессильным. Глашатаи объявили по всем городам и весям, что царь не пожалеет никакой награды тому, кто исцелит царицу, но никто не откликнулся на призыв царский. А между тем злые насекомые источили нежную кожу Этери и покрыли тело ее ранами.

Истощалось терпение царя, он решился расстаться с супругою, но ему не хотелось оскорбить ее, он послал за своим воспитателем и просил его совета. Хитрый ученик дьявола уверил царя, что он не остановится ни перед какою жертвою для его спокойствия. Чтобы смягчить удар для любящего сердца Этери, он видит только одно средство — царь должен не просто удалить ее, а отдать в супруги Мурману.

«Быть может, ее женское самолюбие найдет некоторое утешение в том, что не все ею брезгуют!» — завершил воспитатель.

Царь согласился. Едва Этери переступила порог Мурмана, как вши исчезли и тело ее стало быстро заживать. Прошло две недели, в течение которых Абесалом тосковал непомерно, и наконец по совету знахарей решил прокатиться верхом.

Невольно направил он коня к дому Мурмана, где выздоровевшая Этери не осушала глаз. Услыхав топот его коня, она быстро выбежала к двери, и из уст ее вылилась чудная песнь, полная тоски, любви и укора. Абесалом вернулся печальнее, чем выехал. Пришел Мурман, царь не выдержал и спросил, как поживает Этери.

«Хотя не следует хвалиться своею женою, — ответил наглец, — но я скажу, что Этери гордо сидит в высокой башне. Талия ее тонка, как стебель нежной розы; плечи широки, как крылья лебединой матки; бедра ниспадают, как пышная шерсть диких коз; лоб широк, как светлая луна; брови дугообразны, как радуга; а виски так красивы, что заставляют биться самые нечувствительные сердца! На золотой самопрялке прядет она шелк-сырец.

Девять золовок робко ей прислуживают, свекровь покорно сидит за ее спиною и плетет ее длинные черные косы; девять деверей с алмазными глазами стерегут ее дверь, а свекор лежит на крыше, готовый сразиться с людьми, зверьми и драконами!»

Абесалом затосковал пуще прежнего, но, несмотря на все его могущество, ему и в голову не приходило нарушить свое царское слово и отнять любящую и любимую женщину. Ревность снедала его, он слег в постель, и жизнь его угасала. Придворные, под видом заботы о здоровье царском, а в сущности, чтобы угодить его страстям, собрали совет и решили, что одному из них следует отправиться на добычу живой воды для царя. Жребий искусно вынули на Мурмана. Извещенный об этом, Мурман провел всю ночь в напрасных стараниях склонить к себе сердце Этери, но она ни разу не улыбнулась Мурману и не переставала плакать об Абесаломе. На рассвете Мурман отправился в путь.

Надо было обойти горы Коджорские{35} и подняться на такую высоту, где витают орлы. А между тем сестра царя Марех и брат Этери Темурхан составили свой заговор. Тотчас по уходе Мурмана Марех явилась к Этери с приглашением вместе посетить Темурхана, чтобы полюбоваться на редкий атлас, полученный им из Индии. По дороге царевна убедила Этери зайти на минутку к Абесалому, чтобы исцелить его своим взглядом. Этери согласилась. Марех бросилась вперед, чтобы обрадовать умирающего. Но он уже услыхал шаги Этери и приказал привести своего лучшего коня с седлом и уздою, обсыпанными бриллиантами.

— Благодарю за приход, — сказал царь, — но теперь уже ничто не может спасти меня от могилы. Да будет воля господня! Возьми того коня, на котором ты видела меня в последний раз, на память обо мне!

— Не нужен мне ни конь, ни седло драгоценное! — ответила Этери. — Есть у меня твой подарок, который мне дороже и полезнее всего этого. Это — острый нож, подаренный мне тобою в доме мачехи; его вонжу я по рукоятку в свою левую грудь, чтобы умереть с тобою и разделить твою могилу!

Абесалом умер с счастливою улыбкою на устах, а Этери немедленно исполнила свое намерение, и их вместе погребли у проезжей дороги. На их могиле выросли роза и фиалка, утренняя и вечерняя роса освежала их, из могилы вытекал ручей чистой прозрачной воды, в котором плавала золотая чаша. Путники отдыхали у освежающего источника, утоляли свою жажду из золотой чаши, любовались на прекрасные цветы и наслаждались их благоуханием, каждый благословлял умерших и завидовал их участи.

Когда Мурман вернулся и узнал о случившемся, им овладело не раскаяние, а какое-то остервенение.

Он зарыл себя живым в землю возле могилы царской. На могиле самоубийцы вырос терн, из-под которого народились щенята, и в то время когда фиалка и роза наклонялись друг к другу для поцелуя, терн всеми силами тянулся к ним, чтобы разъединить их, злые щенята наполняли воздух зловонием и кусали путников, терн рвал их одежды, и проклятия сыпались на могилу ученика дьявола, отдавшего душу матери на мученье для удовлетворения своих страстей.

Этериани

Абесалом и Этери — бог свел подобных.

(Народная поэма, в основу которой положен сборный текст П. Умикашвили и П. Мирианашвили. Перевод поэмы, сделанный поэтом А. Кочетковым, опубликован в книге «Антология грузинской поэзии» (М., 1958 г.))

Муж с женой свой век бесплодный

Доживали без детей.

Говорит жена: «К гадалке

Собирайся поскорей!

Все, что скажет, что накажет,

Ты пойми-уразумей!

Принеси ты мне лекарство,

Пособи беде моей».

Поклонился муж гадалке.

Та, три яблока вручая,

Молвит: «Яблоков зачатья

Пусть поест она, страдая, —

Два — свой голод насыщая,

Третье — жажду утоляя.

Коль ребенок не родится,

Даром яблоки рвала я!»

Муж в пути проголодался, —

Свой у голода закон, —

Съел два яблока, и третье

Съел он, жаждой истомлен.

Вдруг зародыша-малютку

В голени почуял он{36}.

И полголени отсек он,

Окровавив горный склон.

Прилетел орел, что княжил

В отдаленной той пустыне.

Свежей крови человечьей,

Знать, не видел он доныне.

Он в гнездо унес добычу.

И на горной той вершине

Родилась в гнезде Этери —

Средь ветвей, где небо сине.

Стал орел ей нянькой верной.

Не щадя широких крыл,

С четырех концов вселенной

Корм отборный ей носил.

И росла в гнезде Этери,

Набираясь тайных сил, —

Так светла, что всю природу

Ясный лик ее затмил.

Жил Абесалом-царевич

В тех горах. Глухой долиной

Как-то ехал он с охоты,

Утомлен дорогой длинной.

Увидал гнездо, подумал:

Верно, выводок орлиный?

Чудо! Девичья головка

Там на шее лебединой.

Обезумев, стал царевич

День и ночь бродить кругом.

Вновь прекрасную увидев,

Крикнул ей Абесалом:

«Что красуешься, Этери,

В вышине своей зеленой?

Взять хочу тебя я в жены!

О, сойди на зов влюбленный!»

«Нет, — ответила Этери, —

Не гожусь тебе я в жены!

Ты велик и знатен родом,

Каждый бьет тебе поклоны,

У меня же, у сиротки,

Нет родимого угла.

Дочка голени отцовой,

В пыль я брошена была.

Здесь на дереве живу я

Под присмотром у орла.

Ты разлюбишь и покинешь,

Отойди, не делай зла».

Абесалом поклялся богом в вечной верности Этери.

С высоты огонь бросая,

Внемлет бог Абесалому:

«О Этери! Бог свидетель!

Коль отдам тебя другому,

Пусть доспех свой уроню я,

Внемля шуму боевому,

Пусть умру в степи безводной

По пути к родному дому!

Средь скитаний семилетних,

На исходе трудных лет

Пусть хурджин мой опустеет

И в глазах погаснет свет!

Пусть ружье, что подниму я

Злому недругу вослед,

Возвратит мне в сердце пулю,

Если правды в сердце нет!»

Тут доверилась Этери

Друга страшному заклятью.

К жениху она спустилась,

Вверив жизнь его объятью.

На коня с ним вместе села,

Всех затмив лицом и статью.

Дал он ей в знак обрученья

Нож с точеной рукоятью.

Мурмана к себе призвал он,

Лучшего из слуг своих,

Весть счастливую отправил

Он сестре своей Марих:

«Знай, Этери златокудрой

Я возлюбленный жених.

Сшив ей свадебное платье,

Жди, сестрица, нас двоих!»

Всяк склонялся пред невестой,

Пред лицом ее и станом.

Взяв перо свое, царевич

Всем князьям, купцам, крестьянам

Повелел сойтись на праздник:

Каждый будет гостем званым.

Мурман царские посланья

Развозил по дальним странам.

Вот пустыней скачет Мурман,

Вожделеньем обуян.

Он тоскует об Этери

Средь песков далеких стран:

«Как бы ею завладеть мне,

Хоть обманом? Пусть обман!

Чтоб достались мне в угоду

И лицо ее и стан!»

Вдруг ему навстречу дьявол.

Конь шарахнулся с испугу.

«Ты куда? Что нос повесил?

Все поведай мне, как другу!»

Мурман скорбь свою поведал.

«Окажу тебе услугу!

Сам отдаст тебе царевич

Новобрачную подругу.

Коль тебе открою средство,

Мне отдашься в вечный плен?»

«Лишь обнять бы мне Этери,

А потом хоть вечный тлен!»

«Раньше следует условье

Нам скрепить у адских стен».

Подписал условье Мурман,

Средство требует взамен.

Молвил дьявол: «Молодую

От престола провожая,

Просом ты ее осыплешь, —

Не заметит молодая.

В тот же миг ее облепит

Насекомых мерзких стая.

Сколько б девушка ни мылась,

От укусов чуть живая,

Знай, не справится Этери

С гнусной жалящей толпой.

Если ж ты к ней прикоснешься, —

Мигом сгинет адский рой».

Так сказав, вернулся дьявол

В лоно бездны огневой.

Мурман же, продавший душу,

Поспешил к себе домой.

Все свершил он, как заране

Злая воля начертала.

Горсткой проса он осыпал

Ткань святого покрывала.

В тот же миг на молодую

Стая мерзкая напала.

Как ни мылась там Этери,

Все больней язвили жала.

Обнял страх Абесалома.

Он Этери свел с крыльца,

Возгласил он: «Мы миджнуры{37},

Не достойные венца.

Веселитесь, злые силы,

Нам убившие сердца!

Отдаю свою Этери…

Пусть уходит из дворца!»

Мурман преклонил колена.

Так воскликнул он, ликуя:

«Я твой раб, слуга твой верный,

В дом изгнанницу возьму я».

Прикоснулся он к Этери —

Мигом сгинул мерзкий рой,

И в свой дом ее увел он

И нарек своей женой.

Жжет огнем Абесалома

Горький жар любви таимой.

Ищет с Мурманом он встречи,

Вечным пламенем гонимый.

Молвит: «Жизнью заклинаю!

Хорошо ль моей любимой?»

Тот: «Жену хвалить зазорно,

О царевич многочтимый!

Видел ты мой дом хрустальный,

Словно небо, он высок.

Там сидит моя Этери{38},

Свет зари струя со щек.

Чистый лоб, густые брови,

Убран золотом висок,

Нос точеный, зубы — жемчуг,

Рот — тюльпанный лепесток.

Рядом с ней свекровь. Золовки

Заплетают — девять разом —

Ей агатовые косы,

Теша слух певучим сказом.

Девять деверей у двери

Блещут, равные алмазам,

И, подобный гвелешапи,

Смотрит свекор зорким глазом».

Услышал это Абесалом и еще больше стал изнывать любви, и овладел им недуг.

Мурмана к себе призвал он.

Тот явился на призыв.

«Принеси воды бессмертной —

Может быть, останусь жив».

Сердце Мурманово сжалось,

Хоть и не был он труслив.

Дал он слово, на дорогу

Девять суток испросив.

Стал прощаться он с Этери:

«Пусть помедлит ночь глухая!

Дай к груди твоей хрустальной

Мне приникнуть, умирая!

Шлют меня к горе Алгетской,

В глушь невиданного края.

Метят в голову мне камнем,

Камень тот — скала седая.

Там проломят лоб мой львиный,

Вай ме! Горе мне, родная!»

Молвила Этери:

«Ты ко мне не прикасался,

Хоть живу в твоем дому.

Исцели Абесалома!

Как вернешься — обниму».

Мурман ей:

«Лишь не допускай дурного

Ты к порогу своему!

Что с луной он обнимался,

Примерещится ему».

И она в ответ:

«Шелк сменю я на отрепья,

Распрощусь с дворцом старинным.

За водою ключевою

Я пойду с ковшом, с кувшином,

От докучливого взора

Схоронюсь за ветхим тыном,

Речь не поведу ни с братом,

Ни с соседом, ни с единым!»

Утром, с матерью прощаясь,

Покидая замок свой,

В час разлуки неизбежной

Мурман восскорбел душой.

Он молил: «Храня Этери,

От врагов ее укрой, —

Чтоб ее не тронул ветер,

Не коснулся луч дневной!»

Близок час Абесалома, —

Гаснет он в разлуке с пери.

По селу Марих блуждает,

Слезы льет у каждой двери:

«Люди! Брат мой умирает.

Как спастись от злой потери?»

Говорят ей: «Верно, хочет

Брат твой свидеться с Этери.

Поскорей перо голубки

Отнеси ты к брату в дом,

Ворона крыло стальное,

Белый хлеб, кувшин с вином».

Принесла Марих подарки.

Поглядел Абесалом

И с одра своей болезни

Приподнялся он с трудом.

Взял перо, сказал: «Ты бело,

Но белей тебя Этери!»

Взял он хлеб, сказал: «Ты нежен,

Но нежней лицо Этери!»

Взял вино, сказал: «Ты ало,

Но алей уста Этери!»

«Ты черно, — крылу сказал он, —

Но черней глаза Этери!

Во дворец моей Этери

Ты ступай, Марих-звезда!

Ей про скорбь мою поведай,

Приведи ее сюда».

И пошла Марих к Этери.

Так упал на жизнь Этери

Грома божьего удар:

Ей недуг Абесалома

Был страшней небесных кар.

Убежала от свекрови

Под заветный свой чинар.

Там спала она, слезами

Утолив тревожный жар.

Подошла Марих, вскричала:

«Ты ли это в роще дальней?

Для чего ж тебя, Этери,

Я искала в княжьей спальной?

Вижу, пряжка расстегнулась

На груди твоей хрустальной.

Косы — волны золотые —

Стерегут твой сон печальный».

Не проснулась Этери, o снова окликнула ее Марих:

«О Этери! Весь твой замок

Исходила я одна.

Я заплакала над ложем,

Непорочным, как луна.

Быстро месяцы проходят,

Возвратилась к нам весна.

Встань! Идем! Спаси мне брата!

Коль умрет — твоя вина.

Я возьму лопату, заступ,

Щебень вымету с дороги,

Путь твой мрамором одену,

Праха не коснутся ноги.

Из прозрачных самоцветов

Возведу тебе чертоги,

Там цветистыми коврами

Застелю я все пороги,

Вставлю струганые доски

Меж узорных гладких плит,

Свод чинаров перед замком

В небо вскину я, как щит.

Обтяну его я шелком, —

Пусть и солнце не палит,

Обовью цветами землю, —

Пусть и ветер не пылит!»

Тихо молвила Этери:

«Лучше гибель, чем утрата,

Пусть же брат твой исцелится, —

Он, кто мне милее брата!»

И пошла с Марих Этери,

Страхом горестным объята,

Но к дворцу Абесалома

Не дойти ей до заката.

В этот час к Абесалому

Смерть ступила на порог.

Все же легкий шаг Этери

Не расслышать он не мог.

Приподнялся он и крикнул:

«Чую поступь милых ног!

Дверь и кровля зашатались,

Заглянул мне в сердце бог!

Меж ресницами своими

Развела ты сад прохладный.

О, хвалю тебя, Этери,

Что пришла ты в час мой страдный!

Но напрасно ты трудилась,

Суд свершился беспощадный:

Ухожу я в путь последний —

В час кончины безотрадной».

Вот Марих подходит к ложу:

«Братец! Слышишь ли меня?

Хочешь свидеться с Этери,

Не казнясь и не кляня?»

Отвечает он: «Пусть входит,

Если близко от меня.

За приход ее блаженный

Подарите ей коня!»

Так промолвила Этери:

«Ногу в стремя я не вдену.

Если некуда нам ехать,

Верный конь теряет цену».

Подошла к Абесалому,

Но, кляня ее измену,

Он спиной к ней повернулся

И глаза уставил в стену.

Ближе подошла, сказала:

«Юноша Абесалом!

Обернись ко мне, любимый!

Нет вины моей ни в чем».

Обернулся к ней царевич,

Вскрикнул, — жизнь погасла в нем.

Губы их слились впервые

В поцелуе гробовом.

«Вот клинок Абесалома,

Спутник верности постылой!

Жизнь мою над левой грудью —

Он пронзит с любовной силой.

Острие к себе направлю,

Рукоять — к тебе, мой милый!

Вместе мы умрем, любимый,

И сроднимся за могилой!

Нас землей, листвой засыплют,

Мир к умершим не суров.

В изголовье нашем роза

Встанет на рассветный зов,

Прилетать к нам будут птицы,

Гнезда вить, растить птенцов,

Будет мул глодать терновник,

Что обвил могильный кров.

Молодой родник студеный

Зазвенит над нашим кровом,

Будут страждущие черпать

Из него ковшом кленовым.

Пожелают нам прощенья,

Помянут нас добрым словом,

Скажут: умерли безгрешно,

Но воскреснут в мире новом!»

Услыхал и крикнул дьявол:

«Воскресенья не дано вам!»

* * *

Где Абесалом с Этери

Обрели свой вечный дом, —

Там могилу вырыл Мурман

И заснул последним сном.

Расцвели фиалки с розой —

Терн меж ними встал шипом:

Он не хочет, чтоб с Этери

Обнялся Абесалом.

Об отважных рыцарях Тариэле, Придоне и Автандиле

(Записал А. Сологашвили. Обработка Б. Корнеева. Сказание напечатано в книге «Народный сказ о витязе в тигровой шкуре», Тб., 1941 г.)

Жил на свете один простой человек. У него было три сына{39} — Тариэл, При дон и Автандил.

Когда пришло время старику помирать, он призвал своих сыновей и сказал каждому из них, как им следует жить без него и что они должны делать. Поделил он между ними и свое состояние, причем Тариэлу завещал коня и меч.

После смерти отца Тариэл поступил в школу, в которой воспитывалась тогда и дочь одного царя, по имени Нестан-Дареджан.

Тариэл и Нестан очень подружились. Они дали друг другу слово в верности и решили навсегда связать свою судьбу.

И вот, когда они кончили учение, Тариэл послал письмо отцу Нестан-Дареджан с просьбой выдать ее за него замуж. Царь был страшно возмущен этой просьбой.

— Никогда я не выдам свою дочь за простого человека, — сказал он.

Тогда Тариэл ответил ему:

— Если ты не согласен отдать мне Нестан по доброй воле, то я добьюсь своего силой.

Царь растерялся от такого заявления. Собрал он всех своих визирей и спросил их:

— Кто это такой живет в моем царстве, что грозит силой похитить мою дочь?

Визири ему ответили:

— Кто такой живет сейчас в твоем царстве, мы не знаем. Но прежде жил у нас могучий человек, которому ничего не стоило двинуть одну гору на другую. Возможно, что это кто-нибудь из его потомков. Будь осторожен, царь, береги свою дочь.

— Что ж мне теперь делать? — спросил царь визирей. Они ему сказали:

— Есть на свете каджетская страна, с которой ты не можешь получить ни дани, ни людей для своего войска и не знаешь, как обуздать этот народ. Пообещай Тариэлу свою Нестан, если он согласится идти на покорение каджей. Будь уверен, там он обязательно погибнет.

Царю понравилась такая мысль.

Он призвал к себе Тариэла и объявил ему:

— Поезжай к каджам{40}, покори их, получи с них дань, приведи мне десять пленников, и тогда я отдам тебе мою дочь.

— Не жить мне на свете, — ответил царю Тариэл, — если через три дня я не выполню твоего повеления.

Сел Тариэл на своего коня и отправился в поход.

Приехав к каджам, он вступил с ними в бой, многих убил, многих поискалечил и, взяв с собой десять пленников, пустился в обратный путь.

А в это время отец Нестан, будучи уверен, что Тариэл уже погиб, сватал дочь за царя Шарнауда.

Узнав об этом, Нестан сейчас же написала письмо Тариэлу, привязала к крылу голубя и сказала голубю: «Лети скорей к моему возлюбленному, где увидишь его, там и передай ему это письмо».

Голубь застал Тариэла в пути, на привале.

«Где б ты ни был, скачи, лети скорей ко мне, — писала Нестан своему возлюбленному, — не то меня выдадут замуж за Шарнауда».

Взбешенный коварством царя, Тариэл еще быстрей помчался в обратный путь.

Осадил он коня у дворцовых ворот, ворвался к царю и в возмущении бросил ему:

— Ты обманул меня! Ты желал моей гибели! Но вот я стою живой перед тобой. Десять пленников — непослушных каджей я доставил тебе.

Узнав о возвращении Тариэла, Нестан послала передать ему: «Тариэл, мой возлюбленный, я люблю тебя. Если нас разлучат, то жизни с Шарнаудол я предпочту смерть».

Разгневанный поступком царя, Тариэл ворвался к Шарнауду и убил своего соперника.

И тогда окончательно рассвирепел царь.

— Ни Шарнауду, ни тебе не видать Нестан! — воскликнул он. Затем он призвал мастеров и приказал им сколотить ковчег, да такой, чтоб недолго держался на воде, чтоб погибла в нем его дочь — непослушная царевна.

Мастера сколотили ковчег. Посадил в него царь свою дочь и вместе с нею трех змей — черную, красную и пятнистую — и приказал пустить ковчег по реке.

Долго плыл ковчег по реке, и наконец прибило его к берегу, на котором стояла крепость каджетская.

Девять дней и девять ночей искал Тариэл свою возлюбленную. Наконец устал, остановился, пустил своего черного коня тут же на луг пастись, а сам прилег отдохнуть.

В это время проходил по полю хромой молла.

— Здравствуй, человек, — обратился он к Тариэлу.

Но Тариэл не пожелал ответить на приветствие моллы.

Рассердился молла на гордого юношу и пошел жаловаться на него царю.

Царь вызвал лучших своих воинов Адама и Омана и приказал привести к себе человека, что лежал на лугу и обидел моллу.

Вместе с маллой воины пошли на тот луг, но Тариэл не подпустил их к себе. Когда же они подошли к нему и попытались его схватить, он расшвырял их, как мячи, — обоих убил. А молле сказал: «Сам стукни себя камнем по лбу. Так. А теперь убирайся отсюда и больше не попадайся мне на глаза».

Прибежал молла снова к царю и, запыхавшись, в страхе рассказывает ему:

— Клянусь тебе, царь, что с таким человеком никакое войско не совладает. Говорят, много стран, что лежат ниже, в Аравии, он уже покорил.

И тогда приказал царь всем, кто может оружием владеть, идти за ним, чтоб изловить дерзкого ослушника. Воинов своих он предупредил, что если не поймают его, то он всех их казнит.

Но и с таким большим войском не удалось царю пленить сказочного храбреца. Вскочил Тариэл на своего коня и орлом пронесся над головой царя. Сверху крикнул ему, что не вступает он в бой, потому что щадит крестьян и неповинный народ.

Опечаленный и разгневанный, возвратился царь из неудачного похода. А находившийся в его войске брат Тариэла, Автандил, рассказал о храбром юноше своей жене Тинатин.

— Уж не брат ли он твой, Тариэл? — спросила мужа Тинатин. — Пошел бы ты один к нему, умиротворил бы его.

— Так и быть, пойду я один, — сказал Автандил и отправился в путь-дорогу.

Догнал он на дороге Тариэла и крикнул ему:

— Черный витязь на черном коне, погляди-ка на меня, ты на брата моего Тариэла похож.

Тариэл ответил ему:

— Белый витязь на белом коне, не преследуй меня, если жизнь тебе дорога.

Стеганул он своего коня и поскакал дальше. Автандил же направился к своей тетке Асмат, которая жила в лесу.

Асмат, увидев Автандила, так крикнула от удивления, что голос ее услышал охотившийся в это время Тариэл. И он тоже поспешил к Асмат, чтоб узнать, что случилось с нею.

И вот здесь наконец встретились братья, узнали друг друга и крепко обнялись.

Поговорили они, пообедали и направились к третьему своему брату, Придону, владевшему лучшим табуном коней и уговорились всем вместе отправиться на поиски Нестан.

Ехали они, ехали, и приехали в Каджети.

Здесь они поселились у одной старухи, у которой были на выданье две дочери. Они спросили у старухи, не знает ли она, где здесь живет красавица по имени Нестан.

— Она находится у нашего царя, — сказала старуха.

— А не можешь ли ты нам рассказать что-нибудь о ней?

Тут одна из дочерей старухи сказала:

— Я принесу вам весть о ней прежде, чем бык успеет махнуть хвостом.

Вторая сказала:

— Я принесу перстень Нестан прежде, чем вы успеете осушить стаканы с вином.

И она пошла и вскоре вернулась с письмом от Нестан и ее перстнем.

Братья одарили ее деньгами, сели на коней и в полночь отправились освобождать Нестан.

Каджетская крепость, в которой жил каджетский царь, стояла на острове в море.

Подъехав к морскому берегу, братья стали обсуждать, как бы им перебраться на остров.

Обсудили и решили — забросить на остров канат с алмазным камнем на конце, чтоб он лучше там укрепился.

Потом по этому канату все трое перешли на остров, сломали железные ворота, перебили стражу и подошли к башне, где находилась в заточении Нестан. Но тут на них набросилось столько каджей, что они не успевали с ними расправляться. И чем больше они их убивали, тем все больше и больше их появлялось.

Оказывается, на потолке крепости сидела одна старуха, которая крутила жернов, и оттуда сыпались все новые полчища каджей.

Тогда Тариэл замахнулся мечом и убил старуху.

После этого они быстро расправились с каджами и вырвали из плена Нестан-Дареджан.

Автандил и Придон благословили Тариэла на женитьбу.

Две недели они праздновали свадьбу у Придона, две недели — у Автандила и, наконец, завершили свадебный пир в доме Тариэла.

Каихосро

(Записано Дж. Ногаидели в 1936 г. в Аджарии. Это — своеобразная версия сказания о «Витязе в тигровой шкуре». (См. «Сказки», Батуми, 1950 г.))

Некогда жил царь Каихосро. У него была дочь невиданной красоты. Эта красавица училась в школе. Звали красавицу Мелтон-Дареджан. Прислуживала ей Асмати.

В год раз Каихосро и Тариэл навещали Мелтон-Дареджан в городе.

Мелтон-Дареджан влюбилась в Тариэла. Написала она письмо Тариэлу, прося повидаться с ней.

Пошел Тариэл и повидал ее. Асмати устроила так, что Тариэл и Мелтон-Дареджан поговорили наедине.

Он дал бога порукой в том, что женится тальке на ней.

И Мелтон также поклялась, что только за Тариэла пойдет замуж.

Каихосро находился во вражде с одним царем, который, желая прекратить эту вражду, попросил для своего сына руку Мелтон-Дареджан. Когда посланник явился, Каихосро позвал Тариэла и сказал ему:

— Такой-то царь просит руки моей дочери. Как поступить, отдать ему дочь?

Отвечает Тариэл:

— Почему ты спрашиваешь меня? Поступай так, как подсказывает твой разум, кто может здесь указывать тебе?

Царь согласился отдать дочь за царевича и взял от посланника кольцо в знак помолвки.

Каихосро дал знать Мелтон-Дареджан о своем решении выдать ее замуж за сына такого-то царя.

Узнав об этом, Мелтон-Дареджан немедленно написала письмо Тариэлу — спешно явиться к ней.

Получив письмо, Тариэл сел на коня и помчался к Мелтон-Дареджан. Свиделись. Мелтон-Дареджан сердито обратилась к нему:

— Что ты сделал! Нет бога у тебя. Ты мне изменил и обманул, но как же ты решился изменить богу? Не с тобою ли посоветовался отец мой? Зачем ты разрешил ему выдать меня замуж за другого?

— Нельзя ли расстроить это дело? — спросил Тариэл.

Мелтон-Дареджан ответила, что жених собирается приехать в воскресенье вечером и надо так или иначе погубить его.

Встал Тариэл и ушел. Забрал с собой миску с солью и уздечку, будто ищет коня. Под этим предлогом думал встретить жениха с войском. При прощании Мелтон-Дареджан предупредила его, что жених будет отдыхать в красном шатре. Много ли, мало ли ходил Тариэл, наконец в чистом поле повстречал войско того царя. Воины сказали Тариэлу, что они идут к царю Каихосро и с ними едет жених.

Наступила ночь, и они раскинули шатры. Тариэл ходит по полю, будто ищет коня, а сам высматривает красный шатер.

Когда люди заснули, Тариэл подкрался и зарезал спящего жениха.

Убитый горем отец жениха упрекнул Каихосро:

— Желая прекратить вражду между нами, я решил породниться с тобою и послал к тебе своего сына. По твоему наущению его убили в дороге, теперь где скроешься от меня, смету с лица земли.

Каихосро, получив эту весть, немедленно призвал к себе Тариэла и сказал ему:

— Зачем не сказал мне прямо, что любишь мою дочь? Зачем подверг опасности мое царство?

Тариэл ответил:

— Убери свою дочь. Кто тебе сказал, что я хочу жениться на ней?

Каихосро в ту же минуту позвал палачей.

— Идите, зарежьте Мелтон-Дареджан, а окровавленный нож принесите мне.

Тариэл вскочил и побежал домой, а палачи направились к Дареджан, чтобы выполнить приказ царя.

Прибежали палачи, но, увидев красавицу, не зарезали ее, а, посадив в сундук, выбросили в море. Они так же хотели поступить и с Асмати, но подоспел Тариэл и спас ее.

Палачи зарезали курицу, вымазали в крови нож и рубаху и понесли Каихосро.

Тариэл, посадив Асмати к себе на коня, умчался.

Помутился разум у него от горя и пустился он на поиски своей Дареджан.

Идет, а сам не знает куда. Знает только Тариэл, что Дареджан жива.

Много ли ходил, мало ли ходил — очутился в чужом государстве. Тариэл и Асмати присели у моря. Моурави{41} того государства, увидев незнакомых людей, вздумал задержать их. Взял двух воинов и направился к ним.

Тариэл убил воинов, а моурави пощадил. Спасенный моурави рассказал своему царю, что какой-то юноша убил двух воинов, а его отпустил передать эту весть ему.

На другой день царь послал сто человек и велел им во что бы то ни стало поймать и доставить ему незнакомца. С ними вместе послал своего моурави — Ушкури. Придя на то место, увидели, что Тариэл все там же.

Тариэл перебил всех воинов, а моурави пощадил.

Вернулся Ушкури к царю и сказал:

— Всех перебил, только меня пощадил, чтобы было кому донести тебе о случившемся.

На другой день, посадив на коней четыреста человек, царь отправил их туда же, но Тариэла там не оказалось, он покинул это государство.

После долгих скитаний Тариэл очутился в одной безлюдной, дикой стране. В этой пустынной стране Тариэл нашел большой дом, принадлежащий девяти братьям-дэвам. Вечером, вернувшись домой, братья-дэвы застали у себя в доме Тариэла. Затеяли драку, причем Тариэл, перебив всех братьев-дэвов, завладел их домом. Асмати оставалась дома, а он ходил на охоту. Уходил утром и возвращался вечером.

Однажды, после охоты, пришлось ему переночевать в доме Придона, жившего на берегу моря.

Придон спросил:

— О чем горюешь? Расскажи про свою тоску-печаль…

Тариэл все рассказал. Придон в свою очередь сообщил ему:

— Была темная, непроглядная ночь. Вдруг со стороны моря показалась луна. Она постепенно приближалась… Но когда я подошел к берегу, светило повернуло обратно — это оказалась женщина. И вмиг красавица исчезла в морской дали. Вижу, ты в большом затруднении, подарю я тебе коня. Ветер-конь называется он. Только не знаю, справишься ли ты с этим конем!

Придон вывел коня. Тариэл поблагодарил его и сел на коня.

— А ну, — говорит Придон, — попробуй справиться с моим конем, взлети на небо и возвращайся обратно.

Сел Тариэл на коня. Понесся конь, как ветер. Взлетел ввысь, даже не коснувшись земли ногою.

Конь подумал: «Давай придавлю дерзкого седока к небу».

Почуяв беду, Тариэл залез коню под живот.

Не успел конь подумать о том, чтобы придавить его к земле, как Тариэл уже оказался на его спине. Не успеет конь в одну сторону броситься, как Тариэл окажется на другой стороне.

Сдался конь, видит — ловок Тариэл, и спустился к Придону. Говорит Придон Тариэлу:

— Теперь я вижу, что ты можешь ездить на моем коне. Поезжай искать свою красавицу.

Тариэл к вечеру вернулся к Асмати.

Тем временем Ушкури сказал своему царю, что он решил найти юношу, оказавшего им такое сопротивление и истребившего столько воинов. Царь разрешил.

Ушкури сел на коня и отправился. Много ли, мало ли ездил, но добрался до того дворца. Тариэл был на охоте. Встретила его Асмати и заговорила с ним. Ушкури сказал ей:

— Такой-де и такой человек проходил через наше царство, людей перебил, а сам исчез. Весь край я обошел, но тщетно, его и след простыл. Может быть, он здесь?..

— Да, он здесь, — сказала Асмати. — Но его сейчас нет дома. Три дня тому назад он ушел из дому и еще не возвращался. Возможно, он заблудился, скитаясь. Пойди поищи его, быть может, нападешь на его след. У него вороной Ветер-конь.

Ушкури пустился в поиски, нашел его и вместе с ним вернулся ввечеру домой.

Тариэл рассказал Ушкури про свое горе. Выслушав его. Ушкури обратился к нему со следующими словами:

— Не отходи от дома далеко. Скорбь тебя гнетет, и не можешь толком искать свою Дареджан. Я сам пойду искать ее. Не знаю, сколько понадобится времени на это, но, верь, без нее не возвращусь.

— Она жива, — молвил Тариэл. — Придон сам видел ее однажды ночью в открытом море, приняв за луну.

Много ли, мало ли ходил Ушкури, но прибыл в некий город, стоящий на берегу моря. Расположились купцы со своими товарищами у моря, но не решаются пуститься в плавание. Боятся они пиратов, которые грабят людей и топят корабли.

Ушкури говорит им:

— Дайте мне лодку и пустите меня вперед. Вы же следуйте за мной.

Отвязали лодку, посадили в нее Ушкури и пустили вперед.

Ушкури сопровождал только один лодочник, правивший лодкой. Доплыли до середины моря и видят — плывут пираты.

Ушкури, прыгнув к ним в лодку, перебил всех до одного. Удивляются купцы, поздравляют его. Через некоторое время достигли какого-то города, Ушкури простился с купцами и пошел один.

Ходит Ушкури, осматривает город. Потом нанял комнату, чтобы ночевать в ней, а днем продолжать поиски.

Ушкури был так пригож, что лучшего юношу в том городе нельзя было сыскать.

Управляла тем городом одна красавица. Понравился ей Ушкури, и вот зовет его к себе в гости, желая сделать его своим любовником.

Не очень-то обрадовался этому юноша, но все же обещал прийти. Ночью пришел к ней, поздоровался, присел.

— Если бы ты пожаловал ко мне завтра, а не сегодня, пожалуй, было бы лучше, — промолвила красавица.

— Почему? — спросил Ушкури.

— Так вышло… Но раз ты здесь, оставайся. Посмотрим, что будет дальше.

Тем временем в дом вошел какой-то мужчина. Окинув взором Ушкури, грозно обратился к красавице:

— Поплатишься за это! Собственное тело будешь рвать зубами.

Повернулся тот человек и пошел прочь. Ушкури спросил красавицу:

— Чем мы разгневали этого человека, зачем он угрожает тебе? Говори скорее, а не то здесь же прикончу тебя.

— Если обещаешь исполнить то, о чем я попрошу тебя, — ответила красавица, — скажу, в чем дело, в противном случае не скажу ничего.

— Исполню все, что ты прикажешь, — говорит Ушкури.

— В таком случае убей того человека.

Ушкури обещал ей это сделать.

— Скажи только, где я найду его. Сию же минуту отправлюсь и покончу с ним.

— А как узнать, вправду ли ты убил его?.. Он носит на среднем пальце правой руки кольцо. Принеси мне палец с кольцом, и я поверю, что ты исполнил мое желание.

Затем, показав из окна дом этого человека, красавица говорит:

— Если его не будет в нижних покоях, поднимись по лестнице в спальню.

Ушкури отправился, застал его в спальне, отрубил голову, отрезал палец, тело выбросил в море и вернулся к красавице.

— Ну, теперь сказывай, — обратился он к ней, — почему тот человек так сурово обошелся с тобою? Что было с ним у тебя?

Говорит женщина:

— Этим городом управляю я. Однажды в полночь в море показалась парусная лодка. Я вышла на берег взыскать пошлину с тех, кто причалит. В лодке оказалась невиданная красавица, спрятанная в сундуке: звали ее Мелтон-Дареджан. Три года жила она у меня. Спала на стружках — неприхотлива была.

Мой муж, чтобы вернуть расположение повздорившего с ним соседнего царя, послал ему в подарок эту красавицу.

Немного пробыв там, Мелтон-Дареджан украдкой опять вернулась к нам. Шесть месяцев скрывала я от мужа ее возвращение. Человек, которого ты убил, знал мою тайну. Он один мог выдать меня мужу, вот этим и угрожал мне он в тот памятный вечер. Когда скрываться у меня стало невозможно, Мелтон-Дареджан оделась нищенкой, села на осла и отправилась темной ночью куда глаза глядят…

— А не можешь ли ты сказать, в какую сторону направилась красавица?

— Приехав раз в соседний город, — отвечает женщина, — я слыхала, как у хлебной лавки приезжие чаны передавали друг другу, что в полночь каджи поймали какую-то красавицу, которая светила, как луна.

Говорит Ушкури:

— А нельзя ли как-нибудь отправиться в Каджетское царство и перекинуться несколькими словами с Мелтон-Дареджан?

— Я знаю одну фею. Спрошу ее.

Позвали фею. Женщина и говорит ей:

— В Каджетском царстве, в неприступной крепости томится в плену красавица Мелтон-Дареджан. Повидай ее и скажи, что пришел человек, который хочет ее освободить, пусть она сообщит, как это сделать.

Фея полетела. Повидала Мелтон-Дареджан и все рассказала ей. Красавица сняла кольцо и говорит фее:

— Передай кольцо моему возлюбленному Тариэлу и скажи, что освободить меня нет никакой возможности.

В ту ночь Ушкури остался у той женщины.

На другой день Ушкури, переплыв море, сошел на другой берег и направился к Тариэлу. Встретила его Асмати и, поздоровавшись, сообщила ему, что три дня не видать Тариэла, ушел и не возвращался домой.

Ушкури, не теряя времени, отправился в горы искать Тариала.

Поднялся Ушкури на высокую гору, посмотрел вниз, видит — стоит в поле конь, а возле коня что-то на земле чернеется.

Подошел к тому месту, видит, Тариэл убил двух зверей и сам лежит, как мертвый, тут же. Ушкури взмолился богу.

— Господи, если Тариэлу суждено ожить, я пущу стрелу в небо, пусть стрела эта пронзит какую-нибудь тварь, чтобы кровью этой твари я мог оживить моего друга.

Пустил стрелу. Пронзенная стрелою птица упала на землю. Исцелил Ушкури своего друга кровью этой птицы{42}. Тариэл рассказал своему другу о случившемся:

— Бродя по окрестности, увидел двух зверей. Они ласкались, обнимались и играли друг с дружкой. Я вспомнил свою возлюбленную красавицу — сердце заныло от тоски: эти звери так любовно играли, что я не пощадил и убил их. Затем я потерял сознание.

В свою очередь, Ушкури рассказал ему обо всем, что случилось с ним во время скитаний, и закончил следующими словами:

— Напал я на след Мелтон-Дареджан, — твоя возлюбленная в Каджетском царстве.

Тут Тариэл говорит ему:

— Три года живу я в этом доме и еще не знаю, что в нем хранится.

Нашли девять ключей. Открыли одну комнату, открыли другую, видят — груды золота и серебра. В девятой комнате нашли три набора рыцарских доспехов. Надев эти доспехи, Гариэл и Ушкури отправились в путь, а третий набор доспехов взяли для Придона, решив и его взять с собой для борьбы с каджами.

Завернули к Придону и сообщили ему, что Мелтон-Дареджан в плену у каджей и они отправляются туда освободить ее.

Когда они собрались в дорогу, Придон говорит Тариэлу:

— У тебя Ветер-конь, не обгоняй нас, отправимся вместе.

Тариэл не послушался, обещав подождать их в дороге он стрелою полетел вперед. Разметал крепость, перебил каджей, посадил Мелтон-Дареджан к себе на коня и поскакал навстречу Ушкури и Придону. Вернувшись в свое жилище, Тариэл всю ночь пировал.

Богатство Тариэл оставил Придону. Теперь все отправились к царю-властелину Ушкури и там устроили пиры и празднества.

Говорит Ушкури Тариэлу:

— Мое дело похоже на твое — я хочу жениться на красавице — дочери моего повелителя.

— Будь покоен, ты женишься на этой красавице, попирую на твоей свадьбе и после отправлюсь в родную страну.

Царь торжественно отпраздновал возвращение Ушкури Во время пиршества Тариэл обратился к царю:

— Великий государь! У меня к тебе просьба, пока не вы полнишь, не уйду отсюда.

— Приказывай, даю слово исполнить все, что попросишь.

— Отдай свою красавицу дочь за Ушкури. Сыграем свадьбу теперь же, погуляю на свадьбе и затем попрощаюсь с вами.

Царь согласился. Начался свадебный пир.

После праздничного пира Тариэл взял с собой Ушкури с его красавицей женой и направился к царю Каихосро. Видят, постарел царь от горя, сын умер, моурави пропал. Очень одряхлел сам, и даже все царство велел выкрасить в черный цвет в знак безысходного горя.

Увидев прибывших гостей, царь возрадовался. Немедленно приказал все перекрасить в белый цвет. Трон передал Тариэлу. Справили пышную свадьбу, соединили Мелтон-Дареджан с Тариэлом. Все царство ликовало, видя их счастье.

Турнир в честь Руставели

(Популярное грузинское сказание о царице Тамар и Руставели относится к XII–XIII вв. Перевод этого сказания, сделанный поэтом К. Д. Бальмонтом, был опубликован в различных изданиях поэмы, а впервые в книге Шота Руставели «Носящий барсовую шкуру», перевод К. Бальмонта (М., 1917 г.))

В царствование Тамар по случаю окончания Руставели дивной поэмы «Витязь в тигровой шкуре» был устроен на нынешнем Дидубийском поле турнир, на который собрались лучшие витязи Грузии, храбрейшие воины, наездники, музыканты, поэты.

Царица, окруженная блестящей свитой кавалеров и дам, сидела на возвышенном месте под богатым, вышитым золотыми звездами балдахином. Начались состязания в верховой езде, метании копий, в борьбе, в игре на разных инструментах. Руставели был героем дня, — не только потому, что турнир был устроен в честь его поэмы, но и потому, что он отличился в джигитовке, как лучший наездник, и в игре на тари, которой поразил всех, в особенности царицу и придворных дам.

Когда были розданы победителям назначенные награды, состоявшие из кинжалов и шашек в дорогих оправах, бархатных одежд и тому подобного, царица Тамар приказала вестникам объявить во всеуслышание, что последнюю, самую дорогую награду — золотой венец — получит тот, кто стрелой пронижет яблоко, которое она будет держать в своей собственной руке. Когда вестники объявили об этом, то в народе поднялся ропот, что царица не должна подвергать себя опасности, что неверно пущенная стрела может ранить или даже убить ее, и тогда народ будет повергнут в неописуемое горе. Женщины, однако, были другого мнения. Их разжигало любопытство, чем может окончиться предложенное царицей состязание, и потому они, со своей стороны, говорили: «Никто не смеет перечить царице: если она желает устроить это состязание, то на это ее непреклонная воля». Лучшие стрелки из лука, Ростом, Донике, Зураб, Амириндо, по совещании между собой, подошли к царице и, пав перед ней на колени, просили ее отменить это состязание, а если оно не будет отменено, то они заранее просят простить их за отказ участвовать в нем: «Рука никого из нас не дрогнет, если повелишь, государыня, кому-нибудь из нас лишить себя жизни; но кровь твоя, если она нечаянно будет пролита, падет проклятием на нас и на голову детей наших. Потому, государыня, умоляем тебя, — избавь и себя и нас от страшной опасности, от ужасного дерзания». Тамар, улыбаясь, отвечала: «Тут нет никакого дерзания, никакой опасности. При умении и желании задачу легко выполнить». Витязи по-прежнему молили ее отменить это состязание. Тогда выступил вперед Руставели и сказал:

«Возьми, государыня, в руку твою яблоко: я решаюсь пронзить его моей стрелой».

Все удивлялись смелости Руставели, и витязи просили его не делать опасного опыта. Руставели, не слушая их, глядел на царицу и на яблоко, которое царица, взяв указательным и большим пальцем, своей руки, подняла над своей головой. Неужели этот безумец, Руставели, будет стрелять в это яблоко? Ведь если он и попадет в яблоко, то стрела, пролетев дальше, может убить какую-нибудь даму из сидящих позади царицы. Но, неожиданно для всех, Руставели, взяв в руки стрелу и подойдя к царице, левой рукой придержал яблоко, а правой воткнул в него стрелу и пронзил его насквозь. Царица выпустила яблоко из рук, и Руставели высоко поднял его на стреле своей. Все тогда поняли, что царицей задана была загадка, которую Руставели умно и быстро разгадал.

— Победа Руставели, — вскричала царица, — он заслужил золотой венец. Я же говорила вам, мои добрые витязи, что в этом состязании нет ничего опасного. Вы упустили из виду, что я предлагала пронзить яблоко, а расстояние, с которого следовало это сделать, я не назначала. — Тут царица собственноручно надела на голову Руставели золотой венец и дозволила ему поцеловать свою руку{43}. Начались неописуемые в честь Руставели ликования. Весь народ пел ему прославления. Зурна неумолчно играла, певчие громко восхваляли его. Никогда и нигде победителя на турнирах так не чествовали, как в этот день Грузия чествовала великого Руставели.

Любимая книга

(Текст записан М. Чиковани, сказитель С. Гзиришвили, с. Уде («Мнагоби», 1937 г., № 12))

Как с любимой женщиной, так и с книгой «Витязь в тигровой шкуре», никак нельзя расстаться. В Грузии ни одна княжна не могла выйти замуж, если не знала наизусть всю поэму «Витязь в тигровой шкуре». Я нашел эту книгу в одной семье и научился грамоте, чтоб ее прочесть.

Раньше в списке приданого{44} первым значилось название книги бессмертного Шота Руставели.

Слово Шота

(Записал Н. Татишвили, сказитель С. Тотадзе, с. Чунчха («Руставели — школе», 1937))

Когда Тамар{45} возводили на царский трон, некоторые вельможи выражали сомнение: она женщина ведь и, кто знает, какой из нее выйдет царь?

Шота Руставели им возразил:

— «Дети львов{46} — самец и самка — одинаковы собой!»

Царица Тамар

(Текст записан в Месхети и хранится в коллекциях Института рукописей им. К. Кекелидзе Академии наук Груз. ССР. Опубликован в книге проф. К. Сихарулидзе «Грузинская народная историческая словесность», т, 1, 1961 г. (на груз. яз.))

Был один прославленный грузинский царь, и была у него прекрасная дочь, которую звали Тамар.

Заболела Тамар злым недугом. Отец потратил много денег, чтобы вылечить ее, но ничего не помогало. Видел царь, как с каждым днем хиреет его дочь, чахнет и становится все ужасней. Велел он прислуге убрать ее — бросить куда-нибудь подальше, чтоб больше не зреть ее отвратительное лицо.

Взяли слуги изъеденную язвами царевну Тамар и покатили с холма под откос, покрытый густой зеленой травой, ибо она была так обессилена, что вовсе не могла передвигаться.

Скатившись по мягкой мураве, она очутилась наконец в долине, но от прикосновения покрытого язвами голого тела к целебным травам она навсегда освободилась от злого недуга (рассказывают, что помог ей особенно табак).

Вскоре царевна Тамар стала такой же красивой и прелестной, какой была до болезни, и даже еще лучше. Красота царевны восхищала всех. Никто не сводил с нее глаз, так была прелестна она — благословенная!

Когда Тамар выздоровела, она пустилась в путь. Мало ли шла или много, она дошла до Ванских пещер, что высятся на противоположной стороне Вардзии — пещерного города{47}, — встретилась с одной женщиной и нашла у нее приют. Жили обе вместе.

Однажды журавли стаей летели в теплые страны. Вдруг Тамар недалеко от себя заметила упавшего журавля с перебитым крылом и переломанной ногой. Она подкралась к нему и схватила. Перевязав раны тряпкой, царевна вскоре вылечила журавля и приручила его. Журавль стал домашней птицей, привык и подружился с курами. Сильно полюбила и царевна своего журавля.

Когда в обратную дорогу пролетали журавли, прирученный царевной журавль последовал за ними и таким образом покинул Тамар. Сильно опечалилась царевна из-за исчезновения любимой птицы и плакала, проливая горькие слезы.

В следующем году, видя, как летят снова журавли в теплые страны, Тамар сказала:

— Ах, если бы и мой журавль был среди их!

Не успела она кончить фразу, как один журавль отделился от стаи. Царевна заметила, что птица держала в клюве две щепки — желтую и белую. Обе были очень красивы.

Журавль прилетел и сел над пещерой, где жила царевна, там сложил щепки, а сам улетел.

Прибежала Тамар, подобрала эти щепки и сказала:

— Они пригодятся мне на засечки! — и засекла белой щепкой надой своей коровы.

Молоко сразу превратилось в серебро. Вечером она засекла молоко желтой щепкой, и оно превратилось в золото.

После этого царевна стала засекать ими воду, превращая ее то в золото, то в серебро.

Когда Тамар накопила таким образом много золота и серебра, она села на царский трон. По всему миру распространилась слава о красоте царицы Тамар, и пошла молва об ее богатстве, которое она щедро раздавала беднякам.

Дошла весть о красоте царицы до персидского шаха. Пошел он войной с огромным войском, чтобы силой увезти ее, но Тамар разбила шаха. Победила она и второй раз, но третий раз шах одолел ее. Когда он вознамерился полонить Тамар, она растворилась в воздухе и стала незримой, — наша грузинка мать.

Крепость Горис-джвари

(Текст записал Ал. Глонти, сказитель В. Квицинадзе («Грузинские народные новеллы», 1956 г.). Легенду о крепости Горис-джвари впервые опубликовал поэт Иосиф Давиташвили в 1877 году (газ. «Дроеба», № 109))

Наголову разбила турок царица Тамар, обратив разгромленную вражескую армию в бегство далеко за Карс, и с победой возвращалась в Тбилиси. Миновав Боржомское ущелье, вместе со своим войском царица двинулась вниз по течению Мтквари — Куры и разбила лагерь на ее берегу, там, где сливается с ней река Лиахви. Перед тем их застал сильный дождь, и войскам пришлось шагать по грязи.

— Пусть воины в поле счистят грязь с ног! — приказала Тамар.

И вот, на берегу Лиахви, в поле, скучились войска и счистили грязь. От соскобленной грязи образовался целый холм.

Распогодилось. Но уровень Куры и Лиахви страшно поднялся, Тамар отдыхала в малой палатке на берегу Мтквари. Вдруг вспорхнул самый любимый ястреб царицы и, перелетев разлившуюся Мтквари, сел на вершине горы по той стороне реки. Опечалилась Тамар, вышла из палатки, созвала войска и приказала:

— Тому, кто переплывет половодную реку и доставит мне обратно моего любимого ястреба{48}, я готова исполнить все, что попросит.

Выдвинулся вперед один молодой воин и, отвесив скромный наклон перед царем царей, он бросился в самый бурлящий водоворот Мтквари. Рассекая грудью разъяренные волны реки, он вышел на другой берег, поднялся на вершину горы, поймал ястреба и, держа его в одной руке, бросился в Мтквари и, разрезая волны другой, понесся вплавь на другую сторону.

Царица Тамар забеспокоилась. Горе, если молодой воин будет просить руки ее самой. Не к лицу же царю не сдержать данное им слово! И она в душе взмолилась богу: о боже, если в самом деле он так думает, пусть тонет в воде.

Юноша еще раз взмахнул свободной рукой, но внезапно огромная волна ударила в голову, оглушила его и он пошел ко дну. Потонул юнец в водовороте, а ястреб снова улетел вдаль и сел на вершине горы.

Тамар вмиг послала водолазов. Они с трудом нашли утопленника и еле выволокли на другой берег. Доставить обратно его не удалось. Поймали наконец они и ястреба и доставили любимого Тамаре.

Царица была в глубоком горе. На той вершине, где сидел ястреб, она велела похоронить смельчака.

В следующем году на могиле юноши и на горе, образовавшейся от счищенной с ног воинов грязи, царица построила две крепости. Воздвигнутой на могиле молодого воина крепости Тамар дала название Корис-джвари — Ястребиный крест, а другой — Горис-цихе — Горийская крепость, только впоследствии Корис-джвари стала называться Горис-джвари.

Ответ Эристави

(Текст записан М. Алавидзе, сказитель Ш. Давиташвили («Лечхумская народная словесность», 1951 г.))

Турки вступили в Ксанское ущелье, а владетель Ксани — Эристави, укрепившись в своей высокой, господствовавшей над окрестностями крепости{49}, оказывал им яростное сопротивление.

Война принимала длительный характер. Турки осадили крепость и хотели взять ее измором. Народ, однако, не прекращал доставлять продукты питания осажденным.

Однажды турецкий паша подозвал к себе посыльного и велел отнести Эристави жареного ягненка и сказать:

— Знаю, тебе есть нечего. Посылаю ягненка, чтоб немного продержался, несчастный…

Был нерест — пора метания икры. Рыба устремилась к верховьям рек. В тот день, когда посланец паши доставил Эристави жареного ягненка, над крепостью пролетал орел, несший в когтях пойманного в реке лосося. Когда он поравнялся с башней, один из воинов грузин прицелился и, выстрелив, ранил орла. Орел выпустил из когтей добычу, и та упала в крепость.

Эристави обрадовался. Он подозвал посланца паши и, дав ему лосося, наказал сказать:

— Зря беспокоитесь, паша! Нехватки в продуктах и вине у нас, как видите, нет, — здесь вдоволь и живых лососей.

Турецкий паша снял осаду с крепости и вернулся восвояси.

Дождь

(Литературная обработка легенды была напечатана в книге Гульбат «Сборник грузинских легенд» (М., 1899). В предисловии к сборнику О. И. Грузинская писала: «Заметив с сожалением, что наши старинные легенды и предания утрачиваются из памяти народной, я решила собрать их и напечатать, хотя вполне сознаю несовершенство моего изложения». Ею собраны и обработаны более 25 легенд)

Во времена царя Георгия I, в XI веке{50}, жил знаменитый воевода Кэурс, из славной фамилии князей Орбелиани. Известно, что эти князья ведут род свой от императоров китайских и не раз вступали в родство с царями нашими, почему и положение их при грузинском дворе было исключительно приятное.

Надо прибавить к этому, что преданность и усердие князей Орбелиани вполне оправдывали эти отличия. Они из рода в род занимали должность начальника всех войск грузинских и удивляли мир своею храбростью.

Когда Георгий воевал с греками, Кэурс попал в плен, а так как это случилось во время битвы у деревни Ширимни, где погибло множество грузинских военачальников, в том числе спарапеты Рат и Зоват, братья Кэурса, то царь долгое время думал, что Кэурс убит вместе с ними. Только когда начались переговоры о мире, император Василий II предложил царю выменять Кэурса на четырнадцать крепостей, а именно: по одной в Тао, в Базиане, в Артане, в Кола, в Джавахете, в Шавшете и так далее, и сверх того просил в заложники сына Георгиева, трехлетнего царевича Баграта.

«Я так много обязан роду князей Орбелиани, что не пожалею за них и полцарства», — ответил царь.

При окончании переговоров решено было, что пребывание царевича, как заложника, в Константинополе продолжится лишь столько, сколько потребно будет времени для водворения греческого управления в вышепоименованных крепостях, и никак не долее трех лет.

Нашлись люди, которые осуждали царя за отдачу четырнадцати лучших крепостей впромен за одного человека, но народ чуть не разорвал их. Общая уверенность в воинских способностях князей Орбелиани была так неограничена, что многие открыто говорили: «Только бы вернулся Кэурс, а с ним мы не только вернем свои крепости, но, с божьей помощью, приобретем еще четырнадцать других». Ликованию по случаю его возвращения не было конца. Более же всех радовалась двенадцатилетняя дочь его Тамара.

Тяжелым горем лег на нее плен отца, в отсутствие которого она лишилась матери и брата. Увидев, что Тамара выехала к нему навстречу одна, в сопровождении старой мамушки и нескольких молодых прислужников, богатырь Кэурс, от взора которого бежали целые полчища, заплакал, как дитя.

Отец и дочь бросились в объятия друг друга и долго не могли расстаться.

Клики радости в народной толпе умолкли, все вспомнили добрую щедрую княгиню и красивого мальчика, всюду ее сопровождавшего, и невольно грусть омрачила общее ликование. Кэурс опомнился первый. Он обратился к встретившим его и пригласил их на свой двор разделить с ним трапезу.

«Тамара постарается своею приветливостью заменить вам мою княгиню, — сказал он. — Господь не без милости, в моей неволе он даровал мне сына взамен того, которого взял. Плиний, — обратился он к красивому юноше, стоявшему сзади его, — помоги сестре и мне угощать гостей».

Все взоры обратились на Плиния — высокого, стройного, с тонкими, правильными чертами лица. Чувствуя себя предметом общего любопытства, он покраснел и невольно опустил взоры, как стыдливые девы наши, и скромность эта сразу расположила всех в его пользу. Во время пиршества и Кэурс, и молодые люди обворожили всех своей любезностью.

Старый и всеми уважаемый вельможа Александр, которого за храбрость и воинские успехи прозвали Македонским, подсел к Кэурсу и начал так:

— Ты справедливо сказал, друг, что господь воздал тебе за потерю сына этим прекрасным юношей, привязанность и сыновняя почтительность которого к тебе всем нам видимы и располагают в его пользу, но мы бы желали знать, кто он и почему ты усыновил его.

«В моей неволе, — ответил Кэурс, — господь послал мне друга. Он был знатный сановник, любимец императора и не нуждался в дружбе пленника; тем не менее не проходило дня, чтоб он не посещал меня. Мы рассказывали один другому свои боевые воспоминания и скоро полюбили друг друга, как два брата. Когда пришло ко мне известие о смерти жены и сына, его дружественное сочувствие было единственным моим утешением. Он рассказал мне свою жизнь, и через него узнал я, что он лишился любимой подруги в день рождения Плиния, за жизнь которого в первые годы трепетал ежечасно. Мальчику теперь восемнадцать лет, и он здоров, но слабосилен и требует заботливого ухода. Перед отъездом моим сюда друг мой заболел и призвал меня к себе:

— Я умираю, — сказал он, — и благодарю бога, что это случилось до твоего отъезда, ибо тебе безбоязненно поручаю лучшее мое сокровище. Возьми Плиния вместо того сына, которого у тебя взял бог. Врачи находят, что для его здоровья необходим более жаркий климат, чем наш. Возьми его с собой и замени ему меня!

Я поклялся любить его и беречь как сына и надеюсь, что господь поможет мне исполнить мою клятву!» — заключил Кэурс.

— Ты удовлетворил мое любопытство, — сказал Александр, — теперь я предложу тебе другой вопрос, но для этого нам необходимо удалиться. Сердце мое также тоскует по сыне, который попал и число молодых людей, сопровождающих царевича в Грецию. Хотя разлука наша не продолжится более трех лет, но мне это время кажется вечностью.

С этими словами старики удалились, а когда вернулись, то в руках их были турьи рога, наполненные вином. С веселым видом обратились они к пирующим:

— Друзья, — сказал Александр, — поздравьте меня и помогите мне благодарить Кэурса, который отдает мне то, что имеет лучшего: я помолвил сына моего на его дочери!

Посыпались поздравления и пожелания, и ликование продолжалось до глубокой ночи.

Кэурс и Александр видались часто, последний всегда спешил сообщить всякое известие о сыне; между прочим узналось, что молодых людей, сопровождающих Баграта, учат всем европейским языкам и наукам.

Кэурс задумался:

«Моя дочь не знает ни европейских языков, ни тех искусств, которыми тамошние женщины привлекают молодых людей; не показалась бы она странна твоему сыну!»

— Позвольте мне сказать слово! — неожиданно раздался светлый, нежный голос Плиния.

Старики оглянулись на него, он стоял перед ними красный от волнения.

«Говори!» — сказали они в один голос.

— Покойный отец мой не жалел ничего для моего учения, меня учили всему, чему у нас учат. Наука давалась мне легко, и если вы позволите, я с радостью передам свои познанья сестре, которая и сама имеет страстную охоту учиться.

Разрешение было дано, и с тех пор молодые люди были неразлучны. Под руководством Плиния Тамара скоро усвоила греческий язык в совершенстве. Они вместе изучали поэтов, затверживая лучшие места наизусть. Чудный голос Тамары, казалось, еще улучшился, когда она научилась от Плиния подчинять его правилам музыки. Достали лиру и по целым часам распевали звучные стихи. Для молодых людей дни, недели, месяцы летели с необычайною быстротой, они были счастливы вполне и долго не понимали, как они дороги стали друг другу. Наконец это сознание пришло. Уверенные в любви к ним Кэурса, они безбоязненно сообщили ему о своем открытии.

Но Кэурс, раз дав слово Александру, не считал себя вправе изменять его. Уроки были прекращены, Плинию воспрещено видеться с Тамарой иначе как в присутствии отца. Счастье молодых людей внезапно превратилось в жгучее горе, которое втайне разделял и Кэурс, искренне их любивший.

Через несколько дней такого мучения Плиний не выдержал и нашел случай тайно увидеть Тамару. Слезно умолял он ее бежать с ним в Грецию и там пожениться, но никакие мольбы и слезы не могли убедить ее выйти из повиновения отца.

— Твоя жена настолько должна быть лучше других, насколько и ты сам прекраснее всех людей в мире, — говорила Тамара, — как же можно тебе жениться на беглянке. Нет, Плиний, подождем! Богу все возможно! Он все видит, все знает, все ценит в настоящую меру! Он знает, легко ли нам не видеться, и я уверена, что если мы ничего не сделаем такого, чтобы его прогневить, он сам найдет способ прекратить нашу разлуку, только ты не забывай меня и… не ищи случая видеть меня… тайно.

И утро и вечер, и день и ночь молила Тамара бога прекратить их разлуку.

Раз в сопровождении старой мамушки и молодых прислужников отправилась она на богомолье в какой-то отдаленный монастырь, где жил старец, великий постник, богомолец и подвижник.

Ему открыла Тамара свое горе, и старец повел ее в свой садик. Там, в присутствии всех, стал он над нею молиться. И вдруг нашла страшная туча, засверкала молния, послышались раскаты грома, один другого продолжительней и сильнее. Присутствующие в страхе пали на землю. Наконец гроза стихла.

— Вставайте! — послышался голос старца, — Господь услышал нас грешных и утешил Тамару!

— Где же она? — спросили окружающие.

— Вот! — ответил старец и указал на прелестную благоухающую лилию, внезапно появившуюся среди его сада. Господь преобразил ее в цветок! — пояснил он.

Окружающие не верили.

Мамушка подняла вой, что Тамару спрятал коварный старец. Забыв страх божий и боясь гнева Кэурса, она осыпала его проклятиями и ругательствами. Прислужники обшарили весь монастырь, все окружающие леса и кустарники и, не найдя нигде Тамары, убили святого старца и подожгли монастырь.

Сгорело вековое здание, сгорела каменная ограда, сгорели столетние деревья, сгорела огромная библиотека, сгорело все скудное добро иноков. Не сгорела одна церковь и белая лилия, в которую обратилась Тамара. Услыхав об этом, и Кэурс и Плиний поспешили на пепелище монастырское. В церкви не было никого, остальное же все представляло открытое поле угля и пепла.

Искать Тамару было негде. Только среди всего этого пепла росла белая лилия, свежая, прекрасная, благоухающая. Плиний первый к ней приблизился и заплакал. За ним последовал Кэурс и обмер от удивления. Он заметил, что когда слезы Плиния попадали на окружающие лилию угли и камни, нежные лепестки ее желтели от ревности, когда же они капали на лилию, то она краснела от счастья.

— Тамара, ты ли это? — спросил отец.

Пронесся тихий ветерок, и Плиний и Кэурс ясно слышали, как под дуновением его листья лилии издали звук:

— Я!

Безутешный Кэурс не мог перенести потери дочери, тут же умер от горя, а бедный Плиний так долго и много плакал, так пламенно молил бога, чтобы он соединил его с Тамарой, что тот наконец обратил его в дождь.

Я слышал, что в прежнее время, как только случится засуха, жители окрестных деревень спешили к оставленной церкви, кругом которой всегда во множестве росли лилии, и набирали их целые корзины. Благоухающую добычу раскладывали они по полям и садам, и молодые девицы наши пели песни Тамары. Прелестное, звучное стихотворение, столь же благоухающее и чистое, как и милый цветок, им воспеваемый. Это, собственно, молитва Тамары со всей ее детской верой в могущество божье. Она кончается призыванием Плиния, который, говорят, всегда является в виде благотворного теплого дождя.

Я слышал даже, будто лилии эти сохранили редкую способность то краснеть, то желтеть, а молодые девицы наши устроили из этого что-то вроде гадания. Каждая замечает себе один цветок и после дождя идет его отыскивать.

Если он пожелтел, то чувства суженого ее подлежат большому сомнению, если же покраснел, то нельзя сомневаться в его привязанности.

Не знаю, сохранился ли этот обычай? Мне всегда жаль, когда какое-нибудь подобное предание забывается! В наших старинных легендах было столько чистого, честного, возвышенного, что они этим одним были поучительны.

Тритино

(Печатается по книге Гульбат «Сборник грузинских легенд» (М., 1899))

Когда Персией управлял престарелый шах Джемшид{51}, не имевший сына, каждый молодой человек знатной фамилии старался выказать себя перед своим государем в надежде быть им усыновленным; кто занимался своей наружностью, одевался щеголевато, непомерно стягивал талию и ноги, выписывал ароматы из Аравии и надеялся ослепить старика красотою. Кто упражнялся в скачках, стрельбе и прочих воинских искусствах и хотел очаровать его своей ловкостью в джигитовке. Кто посвящал все свое время изучению всяких искусств: лепил, рисовал, слагал стихи, играл на различных инструментах, пел, плясал и мечтал обворожить Джемшида своими талантами. Кто предавался изучению серьезных наук, писал серьезные сочинения, проводил вечера в разговорах с учеными мужами и думал обольстить его своими познаниями. Кто рассыпал перед ним деньги, угощал нищих, одевал вдов, окружал себя старцами и убогими и хотел своей щедростью привлечь к себе внимание доброго шаха. Нашелся и такой, который за наставлениями обратился прямо к Иблису{52}, то есть — демону.

Предание не сохранило нам советов этого наставника, но повествует только, что ученик дьявола Аждехак{53} успел понравиться Джемшиду и был им усыновлен и объявлен наследником престола.

Известно, что дьявол никогда не благодетельствует даром, и в виде платы за труды потребовал, чтобы Аждехак убил Джемшида.

Долго сопротивлялся молодой человек. Ему жаль было доброго старика, искренне к нему привязавшегося и осыпавшего его милостями, однако дьявольское красноречие превозмогло и совесть и благодарность, и бедный Джемшид погиб от руки усыновленного им Аждехака.

Едва свершилось преступление, как появилось и наказание, ужасное, невиданное и неслыханное. Из каждого плеча преступника вышло по огромному змею, которые хвостами продолжали держаться в его теле. Питались они исключительно человеческими мозгами{54}.

Пришлось установить жребий, и ежедневно несколько персидских семейств оглашали воздух своими воплями, провожая своих родственников на ужасную смерть.

После кроткого царствования Джемшида такие порядки казались еще ужаснее.

В то время жил знатный и богатый старец Моисей; он был щедр и гостеприимен, и бедные, бесприютные, странные, убогие толпились кругом его хором, и никто не уходил без богатого подаяния. Он был мудр и учен, и знатные и бедные спешили к нему за советом. Всякого находил он время выслушать, всякому сказать слово на пользу, так что уста его уподоблялись переполненной сокровищнице, из которой, если чуть открыть дверь, непременно выпадет жемчужина, или алмаз, или яхонт, или еще какой-нибудь драгоценный камень. Он был могуществен и любим при дворе, и все обиженные, оклеветанные бежали к нему и находили в нем защиту и оправдание. Он так любил своих соотчичей, что не щадил для них ничего, не дорожил ни временем, ни трудом, ни состоянием; часто, раздав все, он снимал с себя верхнюю одежду, чтобы прикрыть ею какого-нибудь обнаженного старца. Джемшид весьма высоко ценил его и часто шутя говаривал:

«Моисей, ты, кажется, ничего на свете не любишь и ничем не дорожишь?»

— Извините, государь, — ответил он однажды, — я только всю свою способность любить сосредоточил на одном предмете, и для всего остального у меня уже не осталось чувства.

«Что же или кто же это?» — спросил Джемшид.

— Это — единственное мое детище, дочь моя Нана{55}.

В один прекрасный день, когда, казалось, солнце светило лучше обыкновенного и придавало всему праздничный вид, с утренней зари рассыпались по всему городу глашатаи и звали всех знатных и убогих к Моисею, на великую радость и пир.

Стеклось такое множество людей, что не только обширные его хоромы и просторный двор, но и вся окружающая городская площадь были переполнены гостями. Угощение было самое роскошное, самое обильное и одинаковое как для знатнейших сановников, наполнявших дом, так и для самых убогих нищих, приютившихся на краях площади. Моисей давал пир по случаю помолвки своей дочери с персидским принцем из древней царственной династии Пиш Дадиани, по имени Тритино{56}. Он был известен всем и каждому своей воинской доблестью, отличался гигантским ростом, сверхъестественной силой, необычайною ловкостью и замечательной красотой.

Самые искренние поздравления и пожелания сыпались из тысячи уст на жениха, невесту и Моисея.

Сам Аждехак (имя это значит «дракон») пожелал принять участие в общем торжестве и неожиданно явился среди пирующих. Внимание Моисея и обрученных сосредоточилось на государе, который был необычайно любезен. Следуя старинному обычаю, Тритино, выслушав поздравление Аждехака, подвел к нему свою невесту и собственноручно приподнял чадру, скрывавшую прелестные черты ее от любопытных взоров присутствующих.

Все были ослеплены ее необычайною красотой. Даже злые змеи, покойно дремавшие на плечах государя, подняли головы и не сводили глаз с Наны.

Через несколько минут Аждехак покинул пир, который продолжался далеко за полночь. Возвратясь домой, счастливый и усталый Тритино лег спать, и сны его были продолжением счастливого дня, как вдруг его пробудили печальные вопли. Ему пришли сказать, что жребий пал на Нану и что с восходом солнца Моисей обязан вести ее в жертву змеям и Аждехаку.

«Я сам поведу Нану!» — спокойно и решительно ответил Тритино и опрометью бросился в дом Моисея.

Во всем окружающем воздухе стоял гул от плача и рыданий тысяч плакавших и причитавших; Моисея нашел он полумертвым от горя, возле него стояла Нана, прелестная, бледная, но спокойная.

«Нана, я сам поведу тебя и не дам ни змеям, ни Аждехаку!» — вырвалось из уст Тритино.

— Нам еще более получаса до назначенного времени, — ответила Нана, — и я хочу сказать тебе, господин мой, что я не боюсь ни змей, ни Аждехака, у меня есть заступник сильный, могущественный, непобедимый. Гамдели — няня моя — была еврейка, она тихонько научила меня любить и поклоняться истинному богу, который всегда защищает верующих в его могущество; мы возьмем ее с собою, и я уверена, что ее святые молитвы обезоружат змей; с Аждехаком же, конечно, сладит мой Тритино, поэтому-то я покойна, но я не умею передать мое спокойствие, мою уверенность отцу! В это время вошли посланные шаха. Крик ужаса вырвался из уст несчастного старца, и слуги замертво вынесли его из покоя.

«Одна женщина и один безоружный мужчина могут проводить Нану!» — провозгласили придворные; и Нана, и Тритино, и гамдели отправились с ними. У дверей опочивальни шаха их всех тщательно обыскали и потом впустили к Аждехаку, заперев за ними тяжелые бронзовые двери.

Гамдели и Нана обе молились, первая громко, не стесняясь присутствия шаха. Она бросилась на колени и, воздевая руки к небу, взывала к богу израилеву о помощи! Нана стояла за нею, опустив взоры, и внутренне молилась вместе со старухой. При виде их шах встал и с недоброй улыбкой направился к ним навстречу. Змеи проснулись, зашипели, радостно протянули головы и выставили свои зараженные жала. Тритино стоял рядом с Наной бледный как смерть, с пылающими взорами.

Обыкновенно в некотором расстоянии Аждехак останавливался, змеи вытягивались, одним изгибом своего огромного тела опрокидывали сопровождавших, потом вонзали свои жала в голову жертвы и привлекали ее к шаху. И теперь они с радостным свистом вытянулись и окаменели. Видя их неподвижность, Аждехак хотел приблизиться, но Тритино бросился на него, как ураган, длинными телами змей связал он его и поверг на землю.

Одного удара богатырской ноги было достаточно, чтобы выломать тяжелые бронзовые двери, и через несколько мгновений Тритино уже тащил своего пленника через площадь вон из города, мимо оторопевших телохранителей, на высокую и неприступную гору Демавенд, где он и приковал его к скале.

О смерти Аждехака есть два сказания: одно говорит, что и он, и змеи умерли с голоду, другое — что змеи сначала умертвили его, выпив его мозг, а потом сами погибли голодной смертью. Тритино же был провозглашен царем персидским, женился на Нане, взял во дворец гамдели, которую щедро наградил, а также и Моисея, мудрыми советами которого руководствовался при управлении царством, и был общим любимцем.

По совету Моисея отправил он воеводу Ардама в Картли{57} на завоевание этой благословенной страны. Ардам перебил неистовствовавших там хазар, овладел всеми городами и крепостями и выстроил на берегу Каспийского моря город Дарубанд, что значит «закрытая дверь».

Он же обнес стеной Мцхет{58}: это было первое здание из камня к извести, до него карталинцы воздвигали дома или деревянные, или высеченные в скалах, или из камня с глиной. Был и еще один способ, но им пользовались только разве цари или самые богатые люди: это были целые здания, в которых огромные камни стесывались с одной стороны и держались без помощи какого бы то ни было цемента, плотно задвигаясь один на другой. Таким же новым способом, то есть из камня и извести, была воздвигнута крепостная стена в Армази и окончена таковая же по всей горе Армази{59} до реки Мткуар.

Грузины с благодарностью вспоминают правление Тритино, которого на грузинском языке зовут Апридун. Что затевал Апридун, ему всегда удавалось, потому что он умел предложить это народу в приятной форме.

Так, когда по совету Моисея он послал Ардама, чтобы овладеть Грузией, воеводе строго-настрого было запрещено являться в виде завоевателя.

Ардам объявил грузинам, что прислан Апридуном помочь им избавиться от хазар. Грузины немедленно присоединились к его войску и под его предводительством освободились от хазар. В пылу восторженной признательности освобожденные поспешили провозгласить Апридуна царем. Он пользовался искреннею, беспредельною преданностью к себе своих подчиненных; заметим притом, что Апридун вполне заслуживал подобные чувства, ибо он соединял в себе все телесные и душевные качества, привлекающие сердца подданных к государям.

Известно, что он был великан, силач и красавец, обладал необычайным умом, нежным и сострадательным сердцем и редким, по-тогдашнему, образованием, ибо о нем повествуют, что он не только умел извлекать пользу из каждого дерева и камня, но мог даже объяснить, зачем господь сотворил и последнюю былинку, уныло растущую на стенах старых зданий. Он столько же прославился своей строгой справедливостью и беспредельной храбростью, сколько и неподражаемым милосердием, царственной щедростью и замечательной проницательностью.

Личная его храбрость и ловкость в воинских упражнениях привлекала и располагала к нему воинственных грузин.

Камбечиан

(Печатается по книге Гульбат «Сборник грузинских легенд» (М., 1899))

Во времена глубокой древности семеро потомков Соломона Премудрого отправились на чужбину искать счастья. Каждый из них хотел сделаться столь же известным миру, как предок их, каждый надеялся стяжать громкую славу, обширное царство, многочисленное воинство и несметное богатство. Предание гласит также, что каждый из них обладал и каким-нибудь выдающимся талантом или добродетелью. Так, старший, Баграт, отличался коммерческими способностями; второй, Абгавар, славился уменьем считать с необычайной быстротой и ловкостью, и ему приписывают изобретение ручной арифметической таблицы, столько поколений практиковавшейся в наших древних народных школах; третий брат, Маобал, считался хитрейшим из людей; четвертый, Гурам, славился воинской храбростью; пятый Саак, известен был своим великодушием; шестой Азам, отличался богатырской силой и, наконец, седьмой, Варзавард, обладал даром слагать слова в певучие стихи и обвораживать своих слушателей силой своего поэтического таланта. Судьба привела их всех в Еклетц, составлявший в то время независимое царство, управляемое вдовствующей царицей Ракаель. С азиатским гостеприимством приняла царица молодых царевичей, которые, восхищенные ее приветливостью, непрерывно старались выказать перед ней свои таланты. В то время Ракаель занята была переговорами с финикиянами, и торговые способности Баграта, сразу сообразившего, что может служить наивыгоднейшим предметом торговли, до того пленили царицу, что она решила сочетать его браком со своею единственной дочерью и сделать Абгавар и Маобал, подавшие также немало полезных советов, удостоились ее расположения и благодаря ее неустанным похвалам вступили в родство с царем. Армад где и водворились на житье. Между тем остальные четыре царевича не отверзали рта. Думая воспользоваться и от них каким-нибудь полезным советом, Ракаель обратилась к воинственному Гураму с вопросом: что бы он сделал, если был самодержавным царем Еклетца.

— Я бы собрал войско и постарался разом завоевать у финикиян все то, что вы хотите в столь долгое время приобрести от них торговлей, счетами и хитростью.

Увы! Между жителями Еклетца немало было трусов и такой совет испугал большую часть слушателей. Чтобы скорее успокоить всех и дать всем понять, что она не намерена воспользоваться этим советом, царица оставила предложение Гурама без ответа и обратилась с тем же вопросом к великодушному Сааку.

— Имея такой избыток во всем, я бы даром предложил дружественному народу извлекать выгоду из моего излишка, — по-царски ответил Саак.

Но такая щедрость не по вкусу пришлась расчетливым еклетцам, и царица предложила опять тот же вопрос могучему Азаму.

— Я бы предложил меновую торговлю финикиянам, — сказал он, — пусть они выберет из среды своей знаменитейшего силача, которому будет дозволено бесплатно унести отсюда столько всякого товара, сколько он зараз может поднять на плечи, взамен же этого и я бы унес их сокровищ, сколько могу поднять. Ручаюсь, что Еклетц остался бы в выигрыше.

Но против этого предложения восстали сами финикияне.

Когда же вопрос был обращен к поэтическому Варзаварду, он ответил звучными стихами и советом пренебречь всеми денежными выгодами и стараться перенять от финикиян те научные сведения, которыми они славились и которые составят для Еклетца драгоценнейшее приобретение, чем все их товары.

Подобный совет среди торгового собрания был встречен громким взрывом хохота, и обиженные царевичи Гурам, Саак, Азам и Варзавард поспешили удалиться.

Вместе с ними вышел один старец, одежда которого отличалась от прочих; видно было, что он принадлежал к какой-нибудь другой народности. Учтивым поклоном он остановил удалявшихся.

— Чего ты хочешь, старец? — спросили царевичи.

— Я уполномоченный карталинского царя и именем государя своего осмеливаюсь предложить вам гостеприимство. Царство наше граничит со здешним, я послан был для переговоров к царице Ракаель и теперь, окончив свое поручение, возвращаюсь домой и могу служить вам проводником.

С радостью последовали за ним царевичи и достигли столицы в ту же минуту, когда ее окружили враги.

Не раздумывая долго, храбрый Гурам с громким криком бросился на врагов. Примеру его последовали остальные царевичи, старец и его свита.

Невзирая на всю их отвагу, едва ли бы им удалось спастись от смерти, если бы судьба не послала им неожиданное подкрепление: царь кахетинский Персе, услыхав об опасности, в которой находился его сосед, послал сына своего Бакура с отборным войском на выручку. Благодаря этому обстоятельству враги вскоре были рассеяны, и победители вошли в ликующий город, осыпаемые благословениями и приветствиями. Царевич Бакур был легко ранен в руку, но рана показалась ему столь незначительной, что он отказался от всякой медицинской помощи и весело сел за трапезу, предложенную царем победителям. Во время угощения царь карталинский предложил четырем еврейским и кахетинскому царевичу разделить между собой пленных и сокровища. Саак тотчас же роздал свои богатства своим же пленникам, которым тут же даровал свободу. Это великодушие до того пленило царевича Бакура, что он изъявил желание усыновить Саака, женив его на своей дочери.

Царь карталинский последовал его примеру по отношению к Гураму, который, женившись на карталинской царевне, имел двух сыновей — Стефаноса и Деметре, сделавшихся родоначальниками царственной династии Багратидов. К сожалению, вскоре после свадьбы Саака рана Бакура разболелась.

Оказалось, что стрела была отравленная, и, оставаясь столько времени без лечения, больной лишил себя возможности выздороветь. Через несколько дней он умер в страшных мучениях, а грусть об его потере вскоре свела в могилу и престарелого Персе, так что Саак сделался царем кахетинским.

Только Азам и Варзавард остались непристроенными и пошли дальше искать счастье.

Достигнув пространства земли между Иорой и Алазанью, они так были поражены красотой этих мест, что подумали, что, вероятно, здесь был рай. Мнение это и до сих пор держится в народе.

Узнав об их приходе, царь предложил им гостеприимство. У него была единственная дочь, красивая, умная и добрая, и он прямо сказал царевичам, что сделает своим наследником того, кто сумеет угодить царевне настолько, чтобы она выбрала его себе в супруги.

Обычай этой страны не запрещал молодым девицам проводить время с юношами, так что обоим царевичам открылось свободное поле для развития своих талантов.

Невозможно было найти людей более различных. Чернобровый Азам был атлетического телосложения, с пылающими черными глазами и обилием густых черных кудрей, движения его были быстрые, голос громкий, походка решительная; он был веселого характера, любил шутить и смеяться. А Варзавард был небольшого роста, с тонкой талией, крошечными руками и ногами. Голубые глаза его светились кротостью, длинные золотистые волосы спускались гладко по плечам к спине. Голос его был светлый и серебристый, движения мягкие, походка тихая, добрая улыбка не сходила с его розовых губ. Он никогда не шутил и редко смеялся. Когда он пел, то стихи его всегда носили легкий отпечаток грусти, в общем он скорее напоминал молодую девушку, и робкая царевна с первой же минуты более расположилась к нему, чем к его брату.

Одиннадцать дней было дано молодым людям на испытание, а на двенадцатый день была назначена свадьба.

Чем больше они знакомились, тем яснее становилось предпочтение царевны к Варзаварду и тем более охлаждалась в сердце Азама братская любовь к Варзаварду, заменяясь сначала ревностью, а потом ненавистью. Пылкие объяснения Азама, который клялся убить брата, если царевна его отвергнет, пугали молодую девушку до того, что она все откладывала свой выбор до последней минуты. В одиннадцатый день она не вышла из светлицы и только по закату солнца показалась на балконе. Тотчас раздались мягкие звуки лиры Варзаварда, и его нежный голос запел так увлекательно, так сладко, что царевна забыла благоразумие и сказала, что выбирает его.

Едва удалился счастливый Варзавард, как Азам, слышавший все, влез на балкон и, пользуясь своей богатырской силой, нахально завладел тем, чего не мог добиться добровольно.

На другой день весь народ собрался на площадь. Посредине ее возвышался двухместный трон, предназначавшийся для царя и его дочери.

Через несколько времени с одной стороны площади показался царь, окруженный вельможами, с другой — царевна со своею свитой… Всех поразила грусть, изображенная на ее лице, и красные заплаканные глаза. Когда царь и дочь его заняли места, оба царевича подошли к ступеням трона. Варзавард с прелестным счастливым выражением лица, а Азам с самоуверенною, недоброю улыбкой. К общему всех удивлению, царевна, спустившись со ступеней трона, взяла за руку Азама, и, подойдя к царю, оба они опустились на колени. Изумленный царь тем не менее поднял их и, посадив Азама на свое место, обратился к народу с объяснением, что он будет его наследником.

В эту минуту раздался дикий крик: Варзавард с пылающим лицом стоял перед сидящими. Он поднял свои трепещущие руки над их главами и произнес такое страшное проклятие, что весь народ пал в ужасе на землю, ожидая, что свод небесный рушится на них. Когда стали приходить в себя, Варзаварда нигде не было, царевна истерически рыдала, а Азам смотрел на нее с тою же торжествующей, недоброй улыбкой.

Тем не менее свадьба состоялась, но во время пира проклятие Варзаварда исполнилось. Прелестная царевна на глазах у всех превратилась в буйволицу.

Прошло много лет. Варзавард скитался по вселенной, видел много горя, нужды и слез, но ни разу не изменил он своим добрым наклонностям, и в награду за его благородство судьба решила прекратить его бедствия. Приходит он раз на берег прелестной реки; к самой реке спускается благоухающий луг со множеством редких и дорогих цветов. Луг этот окружен золотою решеткой, и по нем ходят буйволята, выхоленные, вымытые. Множество вельмож в драгоценных одеждах окружают маленьких животных: одни поят их из золотых сосудов, другие прохлаждают их дорогими опахалами, третьи забавляют их, бегая, прыгая и валяясь с ними на траве.

В недоумении Варзавард решается спросить, что это такое, и получает объяснение, что это не буйволята, а молодые царевичи и царевны, которые обречены носить этот образ вследствие проклятия их дяди.

Между тем доложили царю о приходе странника. Согласно законам гостеприимства, он приказал нести несколько круглых столиков с яствами и горящей свечой на каждом из них. Впереди несли стол с водой и ароматами для омовения и шел сам царь.

Увидав приближающуюся процессию, путник встал и, узнав брата, не мог сделать ни шагу. Царь же, любуясь играми детей и останавливаясь то с тем, то с другим вельможей, не глядел на его лицо и медленно подвигался все ближе и ближе… В эту минуту на конце лужайки показалась буйволица, окруженная женами и дочерьми вельмож, — это была сама царица. Для нее достаточно было одного взгляда, чтоб узнать Варзаварда. Ее жалобное мычание как ножом прорезало сердце Варзаварда; он бросился к ней, но в ту же минуту был узнан царем, который, обнажив меч, погнался за ним. Оба брата сошлись на берегу реки, и гибель Варзаварда была бы несомненною, если б Азам не поскользнулся и не упал в водоворот, который тотчас закружил его.

— Брат, я прощаю тебя! — крикнул добрый Варзавард, и мгновенно царица приняла прежний образ.

Варзавард женился на ней и жил долго и счастливо. Царица до конца жизни сохранила человеческий образ, и дети их отличались красотой. Дети же умершего Азама остались скотами. Их продолжали содержать так же роскошно. От них произошла знаменитая порода, которою известен Камбечиан, да и сам край получил это название от слова камбечи, то есть буйволица.

Сказание о Хогаис Миндиа

(Текст записан Т. Очиаури и опубликован в книге «Грузинская диалектология», т. I, И. Гигинейшвили, В. Топурия, И. Кавтарадзе (Тб., 1961).

Это — значительный памятник грузинской мифологии. Трагедия Миндии положена в основу бессмертной поэмы Важа Пшавела «Змееед». В грузинской советской литературе сказание о Хогаис Миндиа переработал Константина Гамсахурдиа в повесть под названием «Хогаис Миндиа»)

Хогаис Миндиа был из села Амга{60}. Останки его очага и сейчас можно найти в Сабекурискари. Одно время самого Миндиа полонили лезгины{61}.

— Прежде всего, — рассказывал Хогаис Миндиа, — они завязали мне глаза, чтобы я не видел дороги, по которой меня ведут. Вели так с завязанными глазами. Когда перевалили девятый хребет, только тогда сняли с глаз повязку и наконец доставили в деревню, где у них было много таких, как я, пленников. Была у них домохозяйка. Она была так упитанна, что еле обтягивала ткань тело. Выводили лезгины пленников на гору и заставляли ловить змей. Они готовили из них какие-то лекарства. Однажды и я последовал с ними и поймал одну крупную змею, шея которой была покрыта белым каракулем… Ненавистна стала мне жизнь и еда в таких условиях, и я решил покончить с собой.

И вот раз, оказывается, вошел Хогаис Миндиа к той женщине, которая готовила лекарство из змей. Перед ней лежала зарезанная змея с каракулем. Заметил он, что капли змеиной крови разлились по земляному полу.

— Догадалась она, — рассказывал Хогаис Миндиа, — что я собираюсь слизнуть с пола эту кровь и, пройдя мимо меня, затоптала ее ногой. Лишь одна капля, упавшая немного в стороне, осталась незатоптанной. Как только она вышла, я слизал ее.

При этом Миндиа сразу бросило в жар. Вернулась женщина и, посмотрев на Хогаис Миндиа, поняла, что он сделал.

— Когда мне сменяли девятую постель, я еще был без сознания и лежал без чувств. Чуть придя в себя, я заметил, что под пазухами появились отеки. Я сделал надрез. Из раны выползли вши. Оказывается, они делают человека тяжелым. Я же чувствовал себя таким легким, что, переходя мост через реку, боясь, чтобы ветер не сдул меня в воду, набирал в подолы чохи много камней.

Хогаис Миндиа стал понимать язык всех тварей. Затем он решил устроить побег и, действительно, сбежал. Лезгины устроили погоню и схватили.

— Били меня так, что даже кожу содрали, — рассказывал Хогаис Миндиа впоследствии.

Сбежал он из плена и второй раз.

— Когда подошел к мосту, — говорил Хогаис Миндиа, — заметил, что они посыпали мост золой. Я догадался, что это сделали для того, чтоб не потерять мои следы. Я перешел мост задом наперед, чтобы сбить погоню с толку. В предрассветную пору я очутился в лесу и спрятался под большим деревом. Погоня шла по моим следам, но, дойдя до моста, она потеряла их.

Ходил Миндиа долго и наконец прибрел в какой-то аул.

— Жили там одни лилипуты, величиной всего с палец. Увидев меня, они в испуге засуетились. Затем пришли ко мне и предложили какую-то похлебку. К вечеру начали возить щепы и сучья. Они что-то строили.

— Что это вы делаете? — спросил, оказывается, их Хогаис Миндиа.

— Укрепление! Сегодня к вечеру собираются напасть на нас стаи коршунов, сорок, грачей, журавлей…

— Не бойтесь! — сказал им, оказывается, Хогаис Миндиа.

Снарядил он лук с тетивой и приготовился к встрече с врагами лилипутов. Как только смерклось, птицы прилетели. Отогнал Хогаис Миндиа всех их, не убив ни одной.

— Окружили меня те лилипуты и начали целовать, — рассказывал Миндиа. — Ты наш бог! — говорили они мне.

Среди других там был один слепой карлик.

— Не узнаешь меня, Миндиа? — обратился он ко мне.

— Нет! Не узнаю как-то… — ответил я.

— Не помнишь разве? Ведь ты выбил мне этот глаз в Сабекурискари? Я — кукушка, да и все мы кукушки. Видишь ли вон ту вершину? За этой горой мы превращаемся в птиц, а здесь мы сохраняем человеческий облик.

— Ну, раз так, — сказал я, — ты должен знать, где находится и Амга. Веди меня туда!

Проводила его кукушка в Амгу. Подойдя к той вершине, она сказала, оказывается, Миндиа:

— Эта гора — зольная. Ходи осторожно, а то провалишься. Я превращусь в птичку, и ты следуй за мной, прислушиваясь к моему голосу.

Так или иначе они перевалили через все горы, и кукушка доставила Миндиа в Амгу.

Хогаис Миндиа был единственный сын своей матери.

После этого он, оказывается, женился. При этом был мудр и понимал язык всех тварей.

Бывало, он часто говорил:

— Ах, если бы у вас были уши и вы смогли внимать, о чем говорят эти травы, когда я хожу по ним: зачем топчешь меня, мол, ногой, ведь я молода еще, разве мне надоела жизнь?! Вот на опушке поля колышется трава и плачет: почему не косите меня, скоро ведь нагрянет зима и я замерзну. Не обрекайте меня на смерть! Когда рубят деревья, о, как тяжело мне смотреть на них! О, как душераздирающе они рыдают: зачем губишь меня, говорят они дровосеку, — больно ведь, разве не жаль меня? Какие у вас, у людей, сердца? Когда камни убираем с поля, о, как они начинают жалобно пищать — не бросай меня, упаду я вниз и будет больно. А оттуда другие вопият: попадет он в меня — o больно мне будет! Когда скотину режут, она мычит, но Миндиа говорит, что она плачет.

— Травы, мол, сами признаются людям: я исцеляю такую-то хворобу. Используйте меня. Когда змея гонится за тобой, ты старайся бежать от нее по ровному месту, а не по подъемам и спускам, потому что она по ним носится как стрела и догонит тебя. Если ты перепрыгнешь через речку, когда змея за тобой гонится, то она потеряет дорогу и понесется вниз по течению, где всякий скажет, что тебя не встречали.

Хогаис Миндиа не косил сена, не рубил дров. Оставался он по-прежнему беден.

Раз, оказывается, к нему пристала жена с упреками — ты, мол, ничего не делаешь, валяешься на боку без дела. Надоели эти упреки Миндиа, и он, оказывается, срубил дерево. Вскоре он потерял знание и мудрость, перестал понимать язык растений и стал жалок. После этого его, оказывается, силком забрали в армию. Ничего уже не разумея, Миндиа раз совершил вылазку из крепости и был убит.

Солог

(Печатается по книге Гульбат «Сборник грузинских легенд» (М., 1899). Героические приключения Солога широко распространены в грузинском фольклоре. Сохранилась народная поэма «Стихи о Сологе», которая переведена поэтом В. Державиным на русский язык и напечатана в «Антологии грузинской поэзии» (М., 1958))

Пышный прием готовился при турецком дворе. Султан хотел блистательно угостить знаменитого богатыря Солога, месха родом, прибывшего в его пределы. У дверей визирь встретил гостя с распростертыми объятиями и осведомился о том, какое счастливое стечение обстоятельств доставило Турции счастье видеть его в своих пределах.

Солог хотел ответить, но визирь, не слушая его, продолжал речь и тем заставил гостя замолчать.

От султана было приказано визирю изыскать способ под видом дружбы и уважения погубить знаменитого героя, и он поспешил предложить ему поединок с арабом-великаном и силачом, обещая в награду за победу звание паши Ахалцихского{62}.

Солог отказался от награды, не желая покинуть маленькую Месхетию, служению которой посвятил свою жизнь, но поединок принял, и визирь подвел ему дорогого коня под золотым убором со словами: «Вот конь, достойный будущего паши Ахалцихского».

В пятницу весь город собрался на площадь. Гордо примчался араб на борзом коне. Солог учтиво ему поклонился, но он вместо ответа бросил в него копьем. Несмотря на неожиданность нападения, Солог успел отвернуться, но другое и третье копье летят вслед за первым. От всех них увертывается ловкий месх и быстро переходит в наступление. Как вихрь, мчится он прямо на противника и на всем скаку пускает в него копьем. Он пронизывает араба насквозь и пригвождает его к земле. Желая возбудить смущение в народе, муллы окружают труп, читают коран и наполняют воздух печальными возгласами. Но народ, восхищенный подвигом Солога, остается равнодушным к их плачу.

Солога с честью ведут во дворец, где султан после благосклонного приема и любезного поздравления награждает его золотом и драгоценными камнями и предлагает место паши Ахалцихского. Солог вторично отказывается.

«Подумай о той силе и о том могуществе, которыми ты будешь обладать!» — говорит султан.

— Государь, — отвечает богатырь, — благодарю за честь и доверие, но, обладая той силой, которая привлекла ко мне ваше высокое внимание, я не ощущаю нужды ни в какой другой и не хочу другого могущества, кроме того, которое мне дает любовь моих сограждан!

И всю жизнь прожил Солог в бедной Месхетии, защищая обиженных, карая беззаконных, и никогда не умер, ибо даже до наших дней живет со славою в песнях и сказках народных, благословляемый всеми поколениями, как светлый образ мужества и бескорыстной любви к родине.

Сказание о красоте

(Сюжет сказания широко распространен в Грузии. Первая публикация относится к 1890 г. по записи Т. Разикашвили со слов сказителя Сол. Гулишвили. Вскоре, в 1897 г., последовала вторая публикация. Приключения ищущего бессмертия юноши привлекли внимание мировых фольклористов. В 1900 году сказание было опубликовано на французском языке де Бай (La Beaute Legende Georgienne. Paris, 1900), a затем на английском языке (перевод и публикация Бел Колб Карингтона, Beauty, 1932))

Некогда, в старые годы, царица Магдана{63} жила c и мудро богатой страной управляла. Мужа лишилась она, и единственной радостью в жизни для нее ее сын Ростомела{64}.

Мать до безумия любила его и с блаженством взирала, как нежный младенец в отрока чудного стал превращаться и красотой и умом сверстников всех превзошел.

Но вот наблюдая за сыном, стала она подмечать, что, без видимой всякой причины, грустен он стал чрезвычайно, стал молчалив и печален, и этой тоски и печали не могли разогнать и рассеять ни бешеной скачки порывы, ни диких соседей набеги, ни песни, ни пляски красавиц, ни черных очей их горячие взгляды.

Безмолвен, угрюм и задумчив, с тоскою своей удалялся он в чащу заснувшего сада и молча мечтаньям своим предавался. И вот порешила царица разведать у сына причину столь тяжкой, глубокой печали.

— О сын мой, — сказала она, — поведай ты мне откровенно, какая тяжелая дума, как червь, твое сердце тревожит и гонит улыбку с лица?

— Мать моя, — молвил царевич, — а ты мне скажи, не скрывай — скажи ты мне, где мой отец?

— Твой отец? Да он умер давно.

— Умер? А что это значит? Я этого слова не знаю, и значенье его для меня непонятно.

— Мой сын, — ответила царица, — узнай, что мы все из земли происходим и в землю вернуться должны, и для всех нас настанет такая минута, когда нас земля, как свое достояние, в недра свои поглотит, и вот это-то значит, мой сын, умереть.

— Как! — воскликнул царевич, — неужели же бог, даровавший нам жизнь, дал нам ее для того лишь, чтобы назад ее взять и снова нас в прах превратить? Нет, быть не может, не верю! Ни за что умереть не хочу я и знаю, что есть, что должна быть на свете такая страна, где вечная царствует жизнь и люди не ведают смерти. И я отыщу эту землю и более здесь не останусь. Мать! О прости, что тебя оставляю, но должен тебя я оставить. Прости!

Тщетно бедная мать убивалась, тщетно просила сына остаться, тщетно горючие слезы лила: не преклонил он к мольбам ее слуха, обнял ее горячо и ушел.

Долго царевич по белому странствовал свету, долго по разным краям он ходил, но нигде он бессмертья земли не обрел. И вот наконец он зашел в глухую пустынную степь. И видит — среди необъятной равнины, под чистым и ярко сияющим небом — стоит неподвижно олень и кверху рога свои поднимает. И спросил Ростомелу олень:

— Ты чего здесь, о юноша, ищешь в безлюдной пустыне и что тебе нужно? Скажи!

— Бессмертья страны я ищу, — был ответ.

— Бессмертья? Да где же найдешь его ты? Его нет, на смотри: ты видишь над нами небесного свода вершину? И вот я судьбой обречен здесь стоять неподвижно среди степи и жить до тех пор, пока я рогами небес не достану. Подумай же, сколько веков им расти еще нужно, покамест до неба они дорастут! Ну, так хочешь? Останься со мною до этой далекой минуты, и все это время — ручаюсь — ты будешь бессмертен и ты не умрешь до тех пор, пока назначенье мое не свершится земное. Останься!

— Остаться? О нет, не хочу! Ведь и сотни веков — не бессмертье, а я быть бессмертным хочу. Прощай!

И он дальше пошел.

И приходит он в дикую местность, где вершины скалистых гор облаков достигают высоких, а меж ними ущелья зияют.

И на самой высокой скале, над глубокой бездонной пропастью — старый ворон сидит неподвижно.

— Ты зачем, — вопрошает он юношу, — в эту дикую местность пришел и что ищешь ты здесь? Отвечай!

— Я бессмертья ищу!

— О безумный! Где ж, скажи, ты бессмертье найдешь? Ведь бессмертья нет на земле. Но взгляни в эту пропасть бездонную, в эту бездну, что здесь подо мной, и знай, что велением рока до тех пор обречен я на жизнь, пока клювом своим по песчинке, по осколку вот этой скалы не заполню я бездны глубокой. Если хочешь остаться со мной, оставайся — и все время, пока бездна останется бездной, пока в ней хоть малейшей песчинке хоть малейшее место найдется, до тех пор не умрешь ты. Останься!

— О нет, ни за что не останусь, соблазняешь меня ты напрасно: что века мне и длинные годы? Я бессмертия только желаю, и бессмертие скоро найду я. Прости!.. — И он снова пошел.

Долго шел он, и вот наконец он достиг конца-края земли. Необъятное, чудное море чудной радугой блещет пред ним, и прозрачные, синие волны, в белоснежную пену дробясь, с нежным рокотом плещут на берег и к ногам его тихо ложатся. А там — в беспредельной дали, за тем морем далеко-далеко, в золотой бледно-розовой дымке, точно утренний отблеск зари, дивный свет дивным блеском сияет, чудный, божественный свет. И манит к себе этот свет, и душу любовно ласкает, и сердце тревожно волнует, и чудесной, волшебною силой Ростомелу к себе призывает.

И чудесной, волшебною силой в один миг восхищенный, царевич на тот край переносится моря, и вот — он в сверкающем златом, волшебно-роскошном дворце и, небесным восторгом объятый, в сиянье камней самоцветных, пред собою он видит — ее!

Кто она — не знает, но бледнеют и меркнут пред ней и звезды, и солнца лучи. И узрела она Ростомелу и голосом нежным, шепоту листьев подобным, молвила:

— Я была уж в первый день творения и пребуду да конца веков.

— Я — счастие и жизнь вселенной. Покуда будешь ты со мной, доколе мною только будешь жить и, отрешившись от всего земного, меня одну лишь будешь созерцать, — дотоле смерть тебя не прикоснется. Я Красота! Останься!..

И он остался…

Прошли тысячелетия, а он, восторгом упоенный, глаз не сводил с чудесного виденья. И вот прошли еще века.

Вдруг сердце у него тоской заныло, и он сказал чарующей богине: «Божественная Красота! Как много лет прошло с тех пор, как я уж не видал ни матери, ни родины любимой, ни дома отчего, ни близких, ни родных!»

— А! Вижу я, — сказала Красота, — земля-таки свое похитить хочет и не отдаст того, что ей принадлежит по праву! Иди и подчинись всеобщему закону и общей человечьей участи подвергнись! Иди, а вот — на память обо мне тебе дарю я два цветка — пурпуровый и млечно-белый.

Когда захочешь ты своею жизнью пережить все те года, что здесь провел, меня ты созерцая, — вдохни пурпуровый цветок. Но если ты поймешь и смысл, и прелесть смерти, — приблизь к своим устам цветок ты белый и вдохни его. Иди!

И вот идет он прежнею дорогой. Знакомая стоит скала, и на скале чернеет старый ворон. Его зовет он, но ответа нет. Он ближе к ворону подходит, касается его рукою — и вмиг истлевшее уж тело, как порох, рассыпается в руке. Он смотрит вниз, но бездны нет уж и следа — она засыпана доверху. Свершил уж старый ворон свое земное назначение и успокоился навек.

И вот идет царевич дальше: подходит к месту он тому, где некогда олень стоял, и видит груду белых лишь костей и обнаженный череп, а из него ветвистые два рога в высь бесконечную уходят и свод небесный подпирают.

Как ворон, и олень свое исполнил назначенье и мертвым сном навеки уж почил.

Приходит наконец царевич в край родной. Но что он видит? Что произошло? Он никого и ничего узнать не может. Там, где пустыня некогда была, — пестреют села, города цветут; неведомые люди, в одеждах незнакомых, какою-то неведомою речью говорят, и он понять их слов не может. А вот и горы, родные горы, где он впервые свет увидел, где вырос он и жил, и мать оставил.

Но где ж она? Где замок тот, в котором она жила и славным правила народом? Все пусто, все молчит, и только глыбы поросших камней указывают место то, где некогда стоял дворец роскошный.

И видит он вблизи, в ущелье, там, где фонтан журчал когда-то и песни сладкие лились и белые девичьи ноги траву топтали, — часовня древняя стоит.

В нее он быстро входит и на могильном камне столетнего он видит старца священника, согбенного годами.

На камне старец тот сидит и бледными, дрожащими устами слова святой молитвы шепчет.

— Скажи, отец святой, ведь здесь то место, где некогда жила Магдана, царица славная, и правила народом? Я — сын ее, наследник я престола, и если матери моей в живых уж нет, то, значит, я теперь ваш царь и повелитель!

— Магдана? — старец отвечал. — Магдана? Да, слышал я, есть старое сказанье. Но я тебя почти не понимаю, ты говоришь не нашим языком, а языком старинных рукописей наших; я некогда их изучал, и потому кой-что из слов твоих я понимаю. Магдана — говоришь ты? Да, в народе есть преданье, — не знаю, верно ли оно, — что будто здесь когда-то, — лет тысяча, а может быть и больше, с тех пор уже прошло, — жила, действительно, могучая царица… ее Магданой звали, и у нее был сын, и он ушел, и без вести пропал, и умерла Магдана, и царство славное погибло…

Задумался царевич Ростомела и говорит: «О тайна вечная времен! Что я теперь? Преданье лишь одно, забытая легенда?» И вынул Ростомела пурпуровый цветок, вдохнул его и мигом пережил действительною жизнью века веков и мигом старцем стал он немощным и дряхлым: глаза потухли, ноги подкосились, засохла сморщенная кожа на старческих костях… И уж не мог поднять руки он и протянуть ее к той сумке подорожной, где белый у него цветок хранился. И тихо, тихо прошептал он старцу: «Скорей, отец, скорей достань ты белый мой цветок и приложи к устам моим его ты, дай мне его упиться ароматом, чтоб мог я наконец изведать и вкусить неведомую смерти прелесть!»

И умер Ростомела, и собрались люди, и возвратили его той земле, из которой он вышел, и ничто уже не нарушит его могильного покоя. А на его могиле и поныне каждый год расцветают два цветка — пурпуровый и млечно-белый.

Джиган

(Текст записан Дж. Ногаидели. Печатается по сборнику «Сказки» (Батуми, 1950). Сюжет напоминает приключения Синдбада)

Пришел раз крестьянин в одно место и видит, что какой-то молодой человек плачет над свежей могилой. Спрашивает крестьянин:

— Почему ты плачешь? Кто здесь похоронен?

Молодой человек ответил: «Лучше не рассказывать — много я изведал горя и печали».

Но крестьянин стал настойчиво просить его рассказать обо всем, что пришлось ему пережить. Юноша начал:

— Мой отец был царем в одной стране. У него долго не было детей, и наконец на свет явился я. Назвали меня Джиганом. Мне было шесть лет, когда отец послал меня учиться. Окончив ученье, я стал самостоятельным человеком.

Как-то раз отправился я с товарищами на охоту. Мы увидели оленя. Долго гнались за ним, но не поймали. Олень помчался к морю, бросился в волны и выбрался на островок. Я и семеро моих товарищей сели в фелюгу и приплыли на остров. Поймали оленя и зарезали. Нагрузили оленьим мясом фелюгу, сели сами и пустились в обратный путь.

В это время поднялся сильный ветер и пошел дождь Наша фелюга, подхваченная ветром, поплыла к незнакомым, чужим странам. Когда буря утихла, и мы, придя в себя, открыли глаза, увидели, что находимся на чужбине. Но не понравилась нам эта страна. Привязали мы фелюгу и вышли на сушу.

Увидев на берегу город, вошли в него; там обитали обезьяны. Эти обезьяны приветливо нас встретили, обласкали, угостили и устроили ночевать. Дня через два принесли нам старую истрепанную книгу. Написано было в ней, что попавшие на этот остров люди не должны испытывать страха. Пусть они останутся здесь с обезьянами и управляют ими.

Путь в страну, где обитают люди, отсюда очень труден. Если двинуться к югу, надо странствовать три года, к северу — два года, на запад — один год и если отправиться к востоку — три месяца.

Но по этим дорогам ходить опасно, там много диких зверей, поедающих людей…

Прочитав это, мы опечалились, окончательно потеряв надежду когда-либо увидеть родную страну. Остались у обезьян. Пищи было вдоволь. Но они были обезьяны, а мы — люди; не ужились вместе, загрустили и решили выбраться из обезьяньей страны.

Скоро обнаружилось, что нашей фелюги нет на своем месте. Оказывается, обезьяны поломали ее, чтобы помешать нашему бегству.

Мы выбрали трехмесячный путь по суше.

Отобрали больших собак. В той стране не было лошадей, и ездили на собаках. Потому-то мы взяли лучших собак и в одну прекрасную ночь втихомолку отправились в путь-дорогу. Путь был трудный, нечего и говорить: из семи товарищей ни одного не осталось в живых. Лишь я один, несчастный Джиган, выбрался из чужой страны.

Подошел к одной реке. Вижу — на противоположном берегу город стоит и в нем люди ходят. Я очень обрадовался. Переправившись с трудом через реку, вошел в какую-то столовую и пообедал. Потом спросил у добрых людей, как зовется эта страна и в каком городе я нахожусь. Они назвали город. Никогда не слыхал я про такой город и спросил их, сколько дней надо ходить, чтобы попасть в другие страны.

До Индии, ответили они, два года ходьбы. В два года раз приходят оттуда купцы, закупают товары и увозят.

Я, несчастный Джиган, решился дождаться этих купцов и с помощью их попасть как-нибудь в свою страну.

В ожидании купцов остался я в том городе. Спустя некоторое время один богатый человек объявил: «Отдам тысячу золотых, одежду и красивую девушку тому, кто выполнит мое поручение. Желающий пусть явится ко мне сегодня ночью». Никто не явился на его зов.

Я, бедный Джиган, подумал: «Что может быть лучше? За час заработаю тысячу золотых».

Пришел к купцу, и тот стал меня убеждать, что дело легкое и не опасное. Я согласился на его условия.

В ту ночь меня прекрасно угостили, и красивую девушку перед сном ко мне в комнату прислали. Всю ночь любезничал я с ней, а на заре она ушла. Утром меня искупали и прекрасно одели. Привели четырех коней. Посадили меня на одного, на другого коня сел сам богач, а двух взяли с собой.

Я, несчастный Джиган, в толк не возьму, что хотят сделать со мною! Страшно, но жду, что будет дальше. Через четыре часа подъехали к подножию горы. Сделали привал. Одного коня зарезали. Меня страх забрал: я тщетно силился понять, какого рода поручение придется мне выполнить. Коня освежевали, выпотрошили и, обратившись ко мне, приказали влезть в чрево коня, заснуть там и после рассказать обо всем, что увижу во сне.

Вот все, что требовалось от меня! Я, бедный Джиган., думал, что это легкое дело. Когда я приготовился влезть в утробу коня, богач остановил меня, приказал снять одежду и вместе с золотыми монетами передать ему, а сам обещал сохранить их до моего выхода из утробы коня.

Я, Джиган, разве знал, что ждет меня? Я передал одежду и деньги богачу на хранение. Как только я влез в утробу коня, богач зашил прорез, а я, закрыв глаза, приготовился заснуть, чтобы видеть сон.

Вдруг туша задвигалась, закачалась. Оказывается, с горных вершин прилетели орлы{65}, подняли тушу на вершину скалы и начали клевать и рвать ее. В одном месте туша прорвалась, и я, бедный Джиган, просунул голову в отверстие и вылез кое-как наружу. Вижу, облепили тушу прилетевшие со всего света орлы и коршуны. Вспугнутые мною, они взвились к небу и затемнили его. Осмотревшись, я убедился, что нет никакой возможности спуститься с этой крутой горы.

Глянул вниз. Вижу — смотрит на меня снизу богач, ухмыляется и кричит:

— Джиган, гора, на которой ты стоишь, усыпана драгоценными камнями. Собери их и бросай мне. После я научу, как спуститься с горы, и, когда ты вернешься ко мне, получишь от меня свои золотые монеты и часть сброшенных тобою с горы драгоценных камней. — Я стал сбрасывать те камни.

Наполнив ими хурджины, богач сел на коня и уехал, Остался я, несчастный Джиган, один на горе. Там оказалось множество человеческих костей. Заплакал я, решив, что и мне придется лечь костьми с этими мертвецами. А тот богач увез с собою мои деньги и одежду, не научив меня, как спуститься с вершины горы.

Три дня проплакал я, а потом решил, что лучше погибнуть, сорвавшись со скалы, чем умирать здесь медленной смертью. Найдя низкое место, начал я осторожно спускаться.

После долгих мучений добрался до низу и лег отдохнуть. Через некоторое время проснулся, обессиленный, весь в синяках, и медленно поплелся вперед. Скоро оказался в чужой стране, пришел в одно место и увидел железную дверь, открыл эту железную дверь и вошел. За нею оказался красивый лужок. Гляжу — чуть дальше стол стоит золотой, по обеим сторонам стола стулья стоят, тоже золотые.

На одном стуле человек сидит. Я подошел к тому человеку, а он мне и говорит:

— Сын мой, откуда ты пришел? Здесь еще не ступала человеческая нога.

Я рассказал все, что со мною приключилось. Пожалел меня старик и сказал:

— Останься, поживи со мною, сынок. Потом отправлю тебя в родную страну.

Я спросил:

— Дедушка, что ты здесь делаешь один?

Он ответил:

— Я — король птиц. В год раз прилетают сюда птицы со всего света и справляют свой птичий праздник. Я оберегаю их. Подожди, через год они прилетят, тогда я посажу тебя верхом на одну из них и отправлю в твою страну.

Я остался. Через девять-десять дней встает дед и говорит:

— Я иду в горы, хочу проведать птиц. Через шесть месяцев вернусь домой. Сторожи мой дом.

И вот еще что сказал мне птичий царь:

— Видишь ту железную дверь? Смотри, не открывай, а не то находящиеся за нею львы, кабаны, медведи и волки растерзают и съедят тебя.

Сказав это, он отправился в путь. Пять месяцев прожил я, не двигаясь с места. Потом, соскучившись, начал с опаской бродить вокруг. Снедаемый любопытством, подошел к запертой двери и решил немножечко приоткрыть ее и заглянуть в щель.

Чуть-чуть приоткрыл. Нет ни львов, ни медведей! Виден прекрасный сад. Вошел туда. Чего, чего только не было там! Фруктовые деревья, отягченные спелыми плодами, удивительные цветы бесконечно радовали душу и сердце человека. Прозрачный родник стекал по золотому желобу в большой золотой бассейн. Я лег под тенью яблони и уснул. Когда проснулся, то увидел трех голубок, которые прилетели и сели близ родника. Я стал следить за ними. Они же меня не видели. Обернулись они красивыми девушками, разделись, бросились в бассейн и начали плавать. Младшая всех превосходила красотою и очень мне понравилась. Плененный ею, я без чувств упал там же.

Спустя некоторое время подошел, оказывается, ко мне тот старик и начал приводить меня в чувство, обливая мое лицо холодной водою. Очнувшись, я начал плакать, силясь понять, что со мною произошло. Дед упрекнул меня за непослушание и рассказал, что девушки, которых я видел, — дочери царя фей. В год раз они прилетают сюда и, искупавшись в роднике, улетают. Я попросил деда сосватать как-нибудь мне младшую девушку. Дед ответил:

— Имя младшей девушки Шемсибано. Не пойдет она за тебя замуж, пока тебе не удастся украсть ее рубаху.

— Как это сделать? — спросил я.

— Через год они прилетят сюда купаться, постарайся украсть тогда рубаху.

Целый год ждал я, несчастный Джиган, и наконец дождался того дня, когда голубки вновь прилетели в сад и сели близ родника. Я спрятался. Видел, как они, обернувшись в прекрасных девушек, разделись, кинулись в бассейн и начали купаться. Спускаясь в бассейн, старшая сказала: — Посмотрите, нет ли кого поблизости?

— Кто может быть здесь, кроме нас… — ответила младшая, и они спустились в бассейн. Пока они купались, я подкрался и подхватил рубаху Шемсибано. Две старшие девушки, обернувшись голубками, улетели, а младшая осталась в бассейне.

— Дайте, дайте мою рубаху, — умоляла она.

— Целый год я ждал тебя, — отвечаю, — могу ли теперь упустить тебя? Люблю тебя, красавица, очень…

Не дал я рубаху. Надев платье, подошла ко мне. Пришли вдвоем к деду. Дед справил нашу свадьбу.

Через долгое время дед отправил меня с женою вместе на больших птицах в мою страну. При прощании он посоветовал носить на себе рубаху жены, пока от нее не родится ребенок.

Я поблагодарил деда, попрощался с ним и отправился в путь. Вернулся в свой дом. Отец и мать были безмерно рады нам. Они меня считали мертвым.

Счастливо зажили. Рубаху жены я положил в железный сундук и зарыл тот сундук в землю, а над этим местом по строил дом. Но, оказывается, феи преодолевают всякие препятствия. Добралась она до того сундука, взломала его, вынула рубаху, взлетела ввысь и крикнула мне:

— Джиган! Покажись! Ты вернулся к своим родителям и блаженствуешь, мои же родители плачут обо мне, не зная, где я. Если ты еще любишь меня, разузнай, где город Гевхер, и приходи ко мне, мой отец живет там.

Я же крикнул ей в ответ:

— Не уходи, не покидай меня, любимая!

А она отвечает:

— Не тужи, и я люблю тебя, но отец не знает, где я, спешу утешить его.

Улетела, покинула меня. Оставшись один, я заплакал. Отец говорит:

— Не плачь, сынок, я найду тебе жену получше той.

Я ответил, что если опять женюсь, то только на ней же, что другой жены мне не надо.

Отец отправил людей искать город Гевхер, но люди вернулись ни с чем. Оказывается, никто еще не слыхал про город Гевхер.

Я, несчастный Джиган, сам отправился в Индию. По дороге думал про себя: «Если кто может помочь мне, то только дед — птичий царь».

Через два года я был уже в том городе, где впервые обманул меня тот богатый купец. Придя, слышу, что тот же купец опять кричит:

— Дам тысячу золотых и красивую девушку на одну ночь тому, кто утром сделает для меня одно дело…

Никто не отозвался на эти слова. Лишь я согласился. Я-то знал, в чем дело, но делать было нечего, это был единственный выход, другого пути я не знал.

Взял меня купец с собою. Хорошо угостил. Перед сном девушку прислал. Наступило утро. Взяли с собой коней. Поехали опять к подножию горы, зарезали там коня и приказали мне залезть в тушу. Говорит купец:

— Когда выйдешь наружу, расскажи, что увидишь во сне. Вот все, что требуется от тебя.

Потом еще сказал:

— Деньги, полученные от нас, и одежду оставь нам на хранение, а не то полиняет все.

— Не отдам, говорю, — мое добро полиняет, не ваше.

— Нет, оставь нам одежду и деньги, все будет в сохранности.

Долго уговаривали, чтобы я оставил им деньги и одежду.

Но я не послушался их и, не раздевшись, с деньгами залез в чрево коня. Зашили прорез. Я почувствовал, что кто-то тащит тушу, потом отпустил и начал тормошить. Орлы и коршуны прорвали шкуру и, увидев меня, все разлетелись.

Посмотрел вниз, вижу, тот богач смотрит в мою сторону, зовет меня:

— На горе много камней дорогостоящих, бросай их мне, с тобой поделюсь и научу, как спуститься.

Я ответил сверху:

— Я и сам знаю, как спуститься. Один раз ты меня обманул — хватит с меня. Не забудь, что за тобою числятся заработанные мною раньше тысяча золотых и часть сброшенных мною драгоценных камней. Куда ты их дел?

Потом стал искать низкое место и с великим трудом спустился. Пришел к деду. Дед смекнул, что Шемсибано сбежала от меня. Говорит старик:

— Я же посоветовал не снимать с тела женину рубаху. Зачем ты снял?

— Что делать, не послушался тебя и потерял жену. Помоги, сделай все, что в твоих силах, — умолял я деда.

— Как тебе помочь? Они не прилетают сюда с тех пор, — ответил дед.

Тогда я спросил его, знает ли он, где находится город Гевхер.

— Я не знаю, где этот город, — ответил старик, — но подожди, прилетят птицы, они будут знать, и мы их пошлем туда.

Через некоторое время птицы прилетели. На вопрос деда — знают ли они, где город Гевхер, птицы ответили, что никогда не слыхали про такой город. Только одна птица, прожившая на свете 600 лет, сказала, что знает границу того царства, где находится этот город, но самого Гевхера не видала.

Я попросил довезти меня хотя бы до границы. Птица посадила меня себе на спину и довезла меня до границы неведомой страны и, оставив меня, обратно улетела.

Я пошел дальше. Через много дней добрался я до города. Посетил царя. Оказывается, это был отец Шемсибано. Рассказал ему о своих злоключениях, спасибо ему, все выслушал, После того вошла Шемсибано. Я упрекнул ее, что она сбежала и оставила меня одного.

— Я хорошо поступила, — ответила жена, — убедилась, что действительно любима тобою, и отцу своему показала тебя.

Отпраздновали свадьбу, и я взял ее с собой. Пришел к своему отцу: тот был нам очень рад. Зажили душа в душу, в радости.

Через два года захотелось моей жене вновь повидать своих родных, и я повез ее к ним.

Пошли. Долго шли. Много ли ходили, мало ли ходили, притомились и расположились в одном месте для отдыха. Сели. Я отошел в сторону, выглядывая дичь.

Тем временем к жене подкрался волк и задушил ее. Я схватил дубинку и убил волка. Но что с того, любимая жена была мертва.

Вот привез я ее сюда и похоронил. Любил я ее очень, Потому и плачу над могилой, что в ней лежит моя Шемсибано.

Так закончил свой рассказ Джиган. Крестьянин всему удивлялся и очень жалел его. Встал крестьянин и пошел своей дорогой. А Джиган вырыл тут же для себя могилу и стал ждать своей кончины.

Почувствовав приближение смерти, лег в могилу и испустил дух. Его могилу добрые люди засыпали землею.

Вскоре на могиле Джигана и Шемсибано выросли фиалки{66} и перевились стеблями.

Земля возьмет свое

(Текст сказания записан Т. Разикашвили. Сказитель Сол. Гулишвили. Печатается по сборнику «Грузинские народные сказки» (изд. «Заря Востока», Тб., 1954 г.))

Жила одна вдова, и был у нее единственный сын{67}. Растет сын и видит, что у всех есть отец, тольке он никого не может назвать отцом.

— Отчего у всех есть отец, только нет? — спросил он мать.

Мать сказала:

— Умер твой отец.

— А что такое — умер? Что он, не больше?

— Он к нам не придет, но мы все пойдем туда, где он, — сказала мать, — никто не избежит смерти.

Юноша сказал:

— Я никого не просил о жизни, но уж если я живу, то не хочу умирать. Пойду, найду такое место, где не умирают{68}.

Долго упрашивала мать его не ходить, но не послушался сын и отправился искать такое место, где не умирают. — Есть здесь смерть?

— Есть, — отвечают ему.

Загрустил юноша: нет такого места, где не умирают. Идет он как-то полем, видит — стоит олень с высокими ветвистыми рогами. Очень понравились юноше оленьи рога, и спросил он оленя:

— Не знаешь ли места, где не умирают?

Такого места нет, — сказал олень, — но пока мои рога не дорастут до неба, я не умру, а дорастут — и смерть моя придет. Хочешь, оставайся со мной, и не умрешь, пока я буду жить.

— Нет, — сказал юноша, — жить — так вечно, а умереть я мог и там, откуда пришел.

Пошел юноша дальше, прошел поле, прошел все долины и добрался до гор, видит — сидит ворон на скале, чистится, а пух вниз, в огромное ущелье роняет.

Юноша спросил ворона:

— Не знаешь ли места, где не умирают?

— Нет, — сказал ворон. — Вот я буду жить, пока все это ущелье не наполнится моим пухом, а наполнится — умру. Оставайся со мной и проживешь, пока я буду жить.

Посмотрел юноша в ущелье, покачал головой.

— Нет, — сказал он, — жить — так вечно, а умереть я мог и там, откуда пришел.

Пошел юноша дальше, прошел всю землю, подошел к морю. Прошелся по берегу — не знает, куда идти. Ходит день, ходит два — ничего не видно. На третий день видит — блестит что-то вдали, подошел ближе — стоит хрустальный замок. Обошел юноша вокруг замка — никак дверей не найдет. Долго мучился он, наконец заметил небольшую полоску, догадался, что это и есть двери, надавил что было сил, открылась дверь. Вошел юноша вовнутрь и видит — лежит женщина такой красоты, что само солнце позавидовало бы ей, если бы увидело ее. Очень понравилась женщина юноше, да и он ей приглянулся. Юноша спросил:

— Прекрасная, хочу уйти от смерти. Не знаешь ли ты места, где не умирают?

— Такого места нет, — сказала женщина, — зачем тебе искать напрасно? Оставайся со мной.

Он сказал:

— Я не тебя искал, я ищу такое место, где не умирают, иначе остался бы там, откуда пришел.

Женщина сказала:

— Земля возьмет свое, ты сам не захочешь быть бессмертным. Скажи-ка, сколько мне лет?

Посмотрел юноша на нее: ее юная грудь, ее свежие щеки цвета розы были так прекрасны, что он совсем забыл о смерти.

— Самое большее пятнадцать лет, — сказал он.

— Нет, — ответила женщина, — я создана в первый день сотворения мира. Меня зовут «Красотой», и я никогда не буду старой и никогда не умру. Ты бы мог остаться со мной навсегда, но сам не захочешь — земля позовет тебя.

Поклялся юноша, что никогда не уйдет от нее.

Стали они жить вместе. Годы летели, как мгновение. Многое изменилось на земле. Многие умерли, обратились в прах, многие родились, земля меняла лицо, но юноша не замечал, как шло время. Женщина была все так же прекрасна, а он все так же молод. Пролетела тысяча лет. Соскучился юноша по родине, захотелось ему навестить своих. Сказал он:

— Хочу пойти повидать мать и родных.

Она сказала:

— От них уже и костей в земле не осталось.

Он сказал:

— Что ты! Всего три-четыре дня, как я здесь, что могло с ними статься?

Женщина сказала:

— Я говорила тебе — земля возьмет свое. Хорошо, иди и, что бы ни было с тобой, вини в том себя.

Дала она ему три яблока и велела съесть их, когда затоскует.

Попрощался юноша с ней и пошел. Шел, шел, видит — скала, на которой сидел ворон. Посмотрел юноша: все ущелье засыпано пухом и ворон сам тут же, весь высохший, лежит. Потемнело в глазах у юноши, хотел он вернуться назад, видит — в поле стоит олень, рога доросли до неба, а сам олень умирает. Понял юноша, что много времени прошло с тех пор, как ушел он из дому. Пошел дальше, добрался до родных мест, но не нашел ни родных, ни знакомых. Спрашивает у людей о матери, но никто даже не слышал о ней. Ходит он один, и никто не узнает его. Наконец встретил он одного старика, рассказал ему, кого он ищет. Старик не верит ему:

— Эта женщина, как я слышал от дедов и прадедов, жила когда-то, но как может ее сын быть теперь в живых?

Пошел по всей земле слух об этом человеке. Чего только не говорят о нем! Смотрят на него как на диковинку.

Бродит юноша один. Заскучал он. Пришел на то место, где стоял когда-то его дом, и нашел только развалины, что поросли порыжелым уже мхом. Вспомнил юноша свою мать, детство, товарищей и загрустил. Решил он съесть яблоки, что дала ему женщина из хрустального замка. Достал он одно яблоко, съел его, и вмиг выросла у него длинная седая борода. Съел другое яблоко — подкосились у него ноги, согнулась поясница, и без сил упал он на землю. Лежит, не может двинуть ни рукой, ни ногой. Позвал он прохожего мальчика:

— Подойди ко мне, мальчик, достань из моего кармана яблоко, подай мне.

Достал мальчик третье яблоко, подал ему, надкусил он его и тут же умер.

Похоронила его деревня всем миром.

Как пришла на землю смерть

(Текст записан Гр. Кутубидзе, воспроизводится по книге А. Глонги «Гурийский фольклор», Тб., 1937)

В одной деревне жил бедный холостяк. Не было у него никаких забот на свете. С утра до вечера работал в поле, и пот ручьем струился с его лица. Когда смеркалось, клал у плетня полупудовую мотыгу, заходил в избу, разводил огонь в очаге, доставал холодный мчади{69} и грыз его вместе с хвостиком соленой рыбы, а потом ложился спать. Измаявшись за день, он жаждал ночью заснуть, но страшные сны не давали ему покоя. Каждую ночь являлась во сне покойная мать, хватала его за руку и тащила с собой на тот свет. После этого бедняк сильно стал бояться смерти.

Раз на земле появилась смерть на белом коне. Оказывается, она выехала искать добычу, чтобы забрать с собой на тот свет. Едет по дороге, гарцуя на лошади, как вдруг прямо наткнулась на бедняка. Страх объял беднягу. «Возьмет наверняка», — подумал он и попробовал скрыться, но не удалось. Смерть приблизилась к нему и сказала: «Здрасьте». Пораженный страхом, он еле пробормотал в ответ: «Здравствуй».

Смерть сказала:

— Чего ты дрожишь? Успокойся, не бойся меня, теперь мне не до тебя. Из этой деревни хочу забрать одного или двух, а ты подержи моего коня.

Взял человек коня. Смерть скрылась с глаз бедняка, начала рыскать по деревне, а бедняк остался один на один с ее конем. Он подумал: «Давай украду у нее этого коня, сяду и помчусь на нем. Вот будет потеха посмотреть издали, что станет с ней, когда не найдет своего коня и не на чем будет мертвецов свезти на тот свет!»

Недолго думая, он сел на коня и хотел пустить его рысью, чтоб скорее покинуть эти места, но лошадь еле расшевелилась. Оказывается, смерть забрала с собой плеть, а без нее конь ни шагу вперед. Сидит бедняк на коне и… тоскует. Немного спустя показалась смерть. Вмиг она обошла деревню и взяла девушку и юношу.

Когда застала бедняка восседавшим на коне, смерть удивилась и спросила:

— Не собирался ли ты украсть у меня лошадь?

Человек не знал, что ответить. Смерть расхохоталась.

Сняла она кнут с руки, вручила бедняку и сказала:

— Огрей сильней коня!.. Ты вознесешься на небо и, что там увидишь, спустись на землю и расскажи мне.

Так он и сделал. Конь смерти быстро взлетел на небо и понес всадника с собой. Долго он летал без пути-дороги и спустя много времени вернулся снова на землю.

— А ну, расскажи, что ты нашел на небе? — спросила смерть.

Бедняк в ответ:

— Что я мог найти? Ничего! Одно лишь меня поразило. Это — то, что наша земля с неба походит на яичко, такая она маленькая.

Смерть громко расхохоталась и сказала:

— Раз земля не больше яичка, как же ты мог подумать, — что на такой маленькой земле ты можешь скрыться от меня? Теперь иди и больше не будь наивным глупцом.

И смерть села на своего коня и ускакала на тот свет, привязав к седлу трупы девушки и юноши.

Бедняк же, смущенный, долго сидел на дороге погрузившись в думы.

Пшеничное зерно

(Текст записан Ал. Глонти, сказитель Д. Квривишвили, воспроизводится по книге «Картлийские сказки и легенды» (Тб., 1948 г., на груз. языке))

Некий крестьянин пахал землю плугом. Выворачивая глыбы, он нашел в борозде пшеничное зерно величиной с сердцевину мелкого ореха. Крестьянин остановил плуг и решил не браться за него до тех пор, пока ее разыщет на свете того, кто ел хлеб из такого пшеничного зерна.

Долго ходил он по свету. Наконец ему сказали, что в такой-то деревне живет старик, который знает таких людей, которых он ищет.

Крестьянин добрался до указанного села и постучался в одну дверь:

— Хозяин, а, хозяин! — позвал он.

— Кто там? — отозвалась из хаты старая женщина.

— Ваш муж дома? — спросил крестьянин.

— Да, дома! — ответила старуха.

— Попросите-ка его, пожалуйста, на минуту, у меня к нему важное дело.

Из дому вышел глубокий старик и спросил:

— Чего тебе надо, сынок?

Крестьянин ответил:

— Я хочу спросить вас — не привелось ли вам жить тогда, когда люди кушали хлеб из таких пшеничных зерен?

— Нет, сынок! Не довелось, но мой старший брат, что вон там живет, наверное, помнит те времена.

Такой же ответ последовал от среднего брата.

Наконец подошел он к дому старшего брата и позвал хозяина.

Из дому вышла красивая пышная женщина — одно заглядение! «Неужели она жена старика?» подумал крестьянин.

— Что тебе надо? Кто ты такой? — осведомилась она.

— Хочу видеть старшего в семье…

— Он спит… Я тоже здесь старшая. Скажи, что тебе нужно?

— У меня дело к вашему мужу. Тогда вам придется подождать его.

Долго ждал крестьянин, но старик все спал. Женщина не имела права будить его. Крестьянин заволновался. Тогда женщина решила разбудить мужа.

Старик встал, умылся, посмотрел в зеркало. Заметил на голове один седой волосок. Пригласил гостя к столу, и начали есть. Затем он спросил крестьянина, что за нужда привела его к нему. Тот показал пшеничное зерно и спросил:

— Помните ли вы, чтобы люди ели хлеб из такого зерна?

— Помню, помню, голубчик! Но только погоди, сперва покушаем, и потом я тебе все расскажу.

Когда они кончили кушать, он позвал свою жену, которая была беременна и вот-вот должна была разрешиться, и сказал ей:

— Взберись на третий этаж и подай нам арбуз.

Женщина вскоре принесла арбуз.

— Этот арбуз нехорош. Принеси другой! — приказал он.

Женщина взяла арбуз, отнесла на третий этаж дома и принесла другой.

— Неужели не могла выбрать получше? Подай другой арбуз! — приказал снова муж.

Третий раз поднялась беременная на третий этаж и вернулась с тем арбузом, который притащила первый раз.

Муж разрезал арбуз, и они покушали.

— Мне пора идти! Умоляю, расскажите мне про это зерно! — попросил гость.

— Это пшеничное зерно тех времен, когда совершили раздел имущества два брата — один семейный, а другой — холостой. Когда они на гумне делили добро, холостой упрашивал брата — бери-ка себе больше урожая, ты человек семейный, и потребности у тебя больше. Но женатый, наоборот, говорил ему, что ты, мол, холост и у тебя больше расходов. Так и не сговорились. Это зерно, которое ты нашел, видимо, тогда и затерялось.

— А чем объяснить, что ты, самый старший из братьев, выглядишь таким молодым, а остальные такими дряхлыми?

— Вот нашел о чем спросить! — усмехнулся старший в ответ. — У моего младшего брата жена ведь грубиянка, а у среднего — болтунья. Но моя жена — достойная дочь человека. Братьев моих истязают жены, потому они преждевременно состарились. А у меня до сих пор ни одного седого волоса не было. Только сейчас показался первый такой волосок. Это потому, что я не доспал и моя жена сегодня рано меня разбудила. Ты видишь мою жену, в каком она положении — со дня на день ждем ребенка, а она три раза поднялась на третий этаж и спустилась вниз, а разве у меня там арбузный огород? Там у нас всего-навсего один арбуз лежал, а она три раза поднялась и спустилась из-за уважения ко мне, чтобы я не чувствовал недостатка. Потому она и сама не стареет, а ей ведь немало лет! Как же братьям моим не быть дряхлыми, когда у них такие злые жены. Иди теперь, голубчик, и работай, как работал. Доброта, уважение и честный труд сохранят и тебе молодость.

Крестьянин простился с ним, вернулся домой и работал, как работал раньше.

Буйвол

(Текст записан Ал. Глонти, сказитель Ф. Квицинадзе. По форме легенда напоминает рассказ о библейском потопе, однако в библии не находим ничего схожего с ней. Сказание зафиксировано в поэтическом изложении у известного грузинского поэта Давида Гурамишвили (см. поэму «Веселое лето»))

Буйвол — огромное, сильное животное — еле передвигался по земле. Под его тяжестью дребезжала земля, и, шагая, он проваливался в нее. Потому преимущественно лежал и жевал жвачку. Вставать ему бывало лень, В жаркие дни валялся в грязи, и до самого вечера ему и в голову не приходило вставать. Раз спросили:

— Почему ты так медлителен? Зачем не скачешь, как конь?

— Хм! — усмехнулся буйвол, — если я так буду скакать, как конь, выдержит ли земля и не будет ли ома трястись? Потому и хожу медленно и не спешу.

В те времена буйвол был белоснежного цвета и мычал, как бык. Нынче же он черен, как ворон, и рычит так: «Ноонэ, Ноонэ, Ноонэ!», — кажется, зовет: «Ноэ — Ноя».

Когда бог ниспослал на землю потоп, буйвол лежал в непролазной черной грязи и безмятежно жевал жвачку. Когда пошел ливень, он, вяло перебирая ногами, направился к ковчегу Ноэ — Ноя, но не поспел. Воды поднялись, и ковчег плыл по воде. Буйвол умел хорошо плавать и вплавь понесся за ним, но не сумел догнать. К тому же Ной запер двери ковчега и не выглядывал наружу. Приблизившись к ковчегу, буйвол поднял голову и начал звать:

— Ноонэ, Ноонэ, Ноонэ! — точно зовет его: Ноэ, Ноэ, Ноэ!

Ной выглянул и, узнав буйвола, открыл ему дверь и ввел в ковчег. Второпях буйвол не успел смыть с себя грязь и остался навсегда черным; но когда рычит, он поднимает высоко голову, вытягивает шею и громко зовет всегда Ноэ — Ноя.

Не надо было ошибаться

(Записано Ел. Сухиашвили, напечатано в газете «Комунисти» («Коммунист») в номере от 13 января 1962 г. (на груз. языке))

Мышь попала в винный чан. Бедная, сильно испугалась — пыталась выбраться, карабкалась по стенам, но не могла удержаться и падала — тонула, несчастная.

В это время мимо чана пробегала кошка. Мышь взмолилась:

— Видишь, погибаю — тону в вине. Вытащи меня и хоть сама скушай…

Кошка опустила хвост в чан. Мышь вцепилась в него и, выйдя из чана, поспешно скрылась в норе. Кошка стала ловить ее, но было поздно — мышь уже оказалась в безопасности.

Недовольная кошка бросила мыши упрек в том, что та убежала, не сдержала слова.

Мышь в ответ:

— Не следовало тебе с самого начала ошибаться. Разве пьяному можно верить?

Кто дело сделал, тот может есть

(Записано Г. Натадзе, опубликовано в книге «Народные стихи и сказки» (Тб., 1950))

Было и не было, — что могло быть лучше — был один юноша, и была у него мать. Имели они одного вола. В пору пахоты или молотьбы вместе с волом попеременно впрягались в ярмо то сын, то мать и пахали поле или молотили зерно.

Раз, когда в упряжи находилась мать, а сын, стоя на молотильной доске, подгонял вола, мимо тока проехал царь:

— Что это ты делаешь, бичо?{70} Не стыдно ли тебе впрягать в ярмо несчастную женщину и подгонять ее плетью?

— А как нам быть, порази меня, вместо тебя, господь, когда у нас нет другого быка, некого впрягать нашему напарником, кроме самих же нас?!

— Так идем со мной! Я дам тебе быка, — предложил царь.

Юноша обрадовался и последовал за свитой.

Был, оказывается, у царя один неукротимый и неприрученный бык, который близко не подпускал к себе никого. Вывел царь все свое войско, и с большим трудом удалось загнать быка в загон.

Попросил юноша прислугу держать быка голодным несколько дней. Так и сделали.

Прошло немного времени.

Юноша подошел к быку, держа в руке пучок сена. Скотина потянулась к корму. Он взял животину за рога и легко накинул привязь. Держа сено в пазухе, он шел впереди, а ослабевшее с голоду животное медленно плелось за ним, Придя домой, он загнал быка в хлев и еще четыре дня продержал без корма. На пятый день вывел юноша быка и впряг в ярмо со своим волом, а на молотильную доску посадил свою мать, дав ей в руки прут. Сам он держал за пазухой сено и шел впереди быков. Проголодавшийся бык смиренно следовал за юношей и тянулся к сену. Случилось так, что в конце концов он укротил быка, так что тот стал неоценимой рабочей скотиной.

Однажды юноша, сидя на молотильной доске и громко распевая песню «Оровела», подгонял своих волов на току, в это время проезжал мимо царь. Он спросил юношу:

— Чей этот вол, бичо?

— Это тот самый бык, которого вы мне дали, шени чириме — твои невзгоды мне! — ответил молодой человек.

— Разве? — удивился царь и тут же предложил юноше: — Идем со мной. Я хочу за тебя мою дочь сосватать.

— Что это вы изволили пожелать, шени чириме?! Разве я достоин царевны?

— Я приказываю следовать за мной и жениться на моей дочери! — решительно сказал царь.

Зря умолял юноша венценосца освободить его от сватания царевны, царь был неумолим. Ничего не оставалось ему делать, как последовать за ним.

Между тем у царя была, оказывается, такая дочь, которая о того дня, как родилась, не вставала с кровати. Ее одевали и обували в постели, там же кормили и поили, и там же спала она дни и ночи без задних ног.

Придя во дворец, юноша снова стал умолять царя:

— Освободите меня от этого брака, шени чириме! Я недостоин царевны.

Однако царь настоял на своем. Тогда юноша обратился к нему и сказал:

— Раз ваше величество настаивает, я согласен. Только прошу вас дать мне — один заржавленный меч, одну паршивую собачонку и одну клячу.

Кто бы отказал ему в такой просьбе. Дали все, что просил. И вот, подвязав ржавый меч к поясу, он взял с собой царевну, паршивую собачку и полуживую клячу. Идет впереди юноша, а за ним плетутся остальные. Рассердился он и, обратившись к собаке, сказал:

— Ходи за мной по пятам и не сбивайся с моих следов, а то видишь это? — и показал ей на меч. — Я отрублю им тебе голову!

Трудно было паршивой собаке исполнить такой приказ. Разгневался тогда юноша и одним взмахом отрубил ей голову.

Приказал он затем кляче:

— Если ты не будешь по пятам следовать за мной, быстро снесу с тебя голову, кляча!

Но откуда кляче понять человека, чтобы исполнить его приказание? Рассердился юноша и одним ударом меча отсек ей голову.

Затем он сказал жене:

— Слушай, баба, ходи по пятам моим, а то и тебе так же отсеку голову, как им!

Идет юноша, а за ним бежит жена, стараясь поспеть, боясь, как бы не лишиться головы. Наконец добрались до дому. Постлали ей постель. Забралась лентяйка царевна в нее и лежит без движения — спит могильным сном.

На следующий день мать с сыном ушли работать на току. Проработали они целый день — намололи, провеяли зерно и к вечеру вернулись восвояси. Мать спросила сына:

— Сынок, а, сынок!

— Что, мама?

— Кому следует есть?

— Тебе и мне, мама!

— А кто сделал свое дело?

— Я и ты, разумеется! — ответил сын.

Мать с сыном сели ужинать. А невестка издали смотрит на них голодная и глазами их пожирает. Ей ничего не дали. Мать с сыном поужинали и легли спать.

На следующий день они снова ушли на работу. И снова, возвратясь домой, поужинали и легли спать. Так продолжалось четыре дня. На пятый день невестка так проголодалась, что аж живот подвело. «Если не сделаю что-нибудь, они меня уморят с голоду», — подумала она, потянулась с кровати к венику и подмела вокруг себя пол. Мать и сын вечером вернулись домой.

— Сынок, а, сынок!

— Что тебе, мама?

— Кто сегодня сделал свое дело?

— Я и ты, — ответил сын.

— А кто может есть?

— Ты да я, разумеется.

Сели мать с сыном ужинать. Мать обратилась к ному:

— Дадим и ей ломтик хлеба… Не видишь — она подмела сор вокруг себя?

Отломили ей ломтик хлеба, чуть меньше ладони. От этого ломтика у невестки разыгрался аппетит. На следующее утро, когда мать с сыном ушли на работу, она почувствовала такой голод, что встала, взяла метлу и подмела половину горницы и снова легла в постель. Вечером мать с сыном вернулись домой и дали невестке полхлеба. Утром они снова ушли на работу. Невестка встала, подмела всю хату, вытрусила постель, проветрила, постлала снова и снова легла. Пришли мать с сыном, дали ей целый хлеб.

Когда на следующий день мать и сын по обыкновению ушли на работу, невестка подумала:

«Мне этот хлеб хватит лишь на день или два, а после? Если не буду ничего делать, они, пожалуй, мне не дадут хлеба и я умру голодной смертью». И встала она, прибрала постель, умылась сама, подмела дом, помыла посуду, навела блеск в хате, поставила варить суп, нарядилась и встретила так мужа и свекровь, вернувшихся вечером домой. Они обрадовались, обняли ее и поцеловали. После этого она стала примерной хозяйкой, равной которой нельзя было сыскать на свете.

Однажды царь подумал — пойду, узнаю, что с моей дочерью стало — жива ли она или мертва.

Свекровь и муж ее оказались на работе, а сама она на крыльце просеивала фасоль. Заметив отца, она бросилась целовать его.

Царь очень обрадовался, увидев в таком виде свою дочь.

Она сказала коронованному отцу:

— Мой муж не разрешает есть тому, кто не работает. Потрудись, отец, подняться на плоскую кровлю нашей новей хаты с твоими визирями и утрамбовать землю.

Оказывается, ее муж построил новую каменную хату и засыпал ее кровлю свежей землей, которую оставалось утрамбовать. В радости царь это сделал охотно{71}. К тому времени вернулись мать с сыном и задали торжественный пир на славу. Царь щедро одарил своего зятя и дочь, и с того дня началась у них счастливая жизнь.

Сказание о трехстах арагвинцах

(Впервые было опубликовано выдающимся грузинским педагогом Я. С. Гогебашвили в учебнике грузинского языка «Дэда-эна» («Родной язык») в 1912 году под заглавием «Триста сложивших голову за родину крестьян». Сказание относится к периоду вторжения в Грузию Ага Магомет-хана (1795 г.))

Это случилось в то время, когда в Картли царствовал царь Ираклий. Повелитель Персии потребовал от грузинского царя, чтобы тот признал его царем царей и платил бы дань. Царь Ираклий ответил решительным отказом. Тогда персидский шах собрал бесчисленное множество войск и быстро направился к Тбилиси.

Между тем царю Ираклию удалось собрать лишь небольшую армию, так что персов было в двадцать раз больше грузин. В рядах грузинских войск находился один отряд, состоящий из пшав-хевсуров и населяющих побережья Арагзи крестьян.

Перед вступлением в бой бойцы этого отряда поклялись друг другу: «Если счастье нам изменит и мы не сумеем одолеть врага, пусть будет посрамлен тот, кто из нас живым вернется домой. Или победим врага или обретем смерть на поле брани!»

Геройскую клятву по-геройски сдержали бойцы отряда. Численно во много раз превосходящие орды персов одолели горсточку грузин, но ни один из арагвиниев не показал врагу спину, ни один не струсил перед смертью. Все они бились с врагами до последней капли крови; все они пали смертью храбрых на поле боя, на Крцанисском поле, — под Тбилиси.

Геройство арагвинцев воспевается в народных стихав:

Лишь тот, кто бил, он будет бить лютых зверей в лесу дремучем.

Сразить врага сумеет тот, кто бил его в бою кипучем.

Сказание о Торгва

(Текст записан Т, Хелашвили. Воспроизводится по книге И. Гигинейшвили, В. Топурия и И. Кавтарадзе «Грузинская диалектология» 1 (Тб., 1963)).

Жил в Хахабо{72} Торгва Прангишвили. Зажиточный он был, но смельчак. Его не могли одолеть ни Джагодани из Штролта, ни Габабиани из Жвелурта. Они, оказывается, крепко держались друг за друга и сторонились Торгва. Сговорились даже меж собой, чтобы отнять у Торгва Хахабо, но все не рисковали отважиться на это.

В Бочорме{73} был еще один богатырь. Джагодан послал, оказывается, к нему Габабиана сказать — давай, мол, лишим Торгва села Хахабо.

В те времена в Тушети жил один лезгин. Он, оказывается, убив в Дагестане двоюродного брата, сбежал оттуда и наконец поселился в Тушети.

Узнав об этом, Торгва побратался с лезгином. Лезгин был отважный и сильный мужчина, Когда это узнали Джагодани и Габабиани, перестали они мечтать о проникновении в Хахабо и битве с Торгва.

Наконец Джагодани не без коварства пригласил к себе Торгва. Жена его накрыла стол. Когда сели за стол, Джагодани внезапно выхватил кинжал и намеревался им пронзить грудь гостю. Но Торгва быстро схватил продолговатый лоток с яствами и заслонил им свою могучую грудь. Кинжал Джагодани угодил в лоток и острием вышел насквозь.

Сообразила жена Джагодани снять с головы шаль и бросить между ними.

Тогда Торгва сказал:

— Благо, что твоя жена бросила между нами шаль, а то я бы изрезал тебя на куски.

Судьба и ум

(Текст записан Д. Ногаидели (см. Сказки, 1950))

Раз судьба говорит уму:

— Я приношу удачу и счастье.

Ум ей ответил:

— Никакой удачи ты не принесешь человеку, если я не окажусь при нем.

Судьба заявила:

— Ладно, я докажу тебе, что могу осчастливить человека и помимо тебя.

Пришла судьба в дом бедняка и устроилась у огня. Дела бедняка начали поправляться и так хорошо пошли, что он даже посватался к дочери царя. Царь взял бедняка во дворец, женил на своей дочери и подарил дом.

Спустя некоторое время бывший бедняк по какому-то делу отлучился из дому, заблудился в темноте, да так и не попал ночевать домой. Наконец наткнулся на хлев и там заночевал.

Утром царь приказал своим воинам привести к нему осчастливленного им юношу, но его дома не оказалось.

Узнав об этом, рассердился царь и приказал воинам:

— Найдите его во что бы то ни стало и приведите ко мне.

После долгих поисков юношу нашли в хлеву и доставили царю. Царь приказал его повесить. Визири накинули юноше на шею петлю и повели на виселицу.

Тут ум и сказал судьбе:

— Где ты? Видишь, гибнет человек, выручай, если можешь.

Судьба начала упрашивать ум:

— Милый, пособи, разве не видишь — минуты человека сочтены…

Ум вошел в голову юноши и подсказал ему позвать визирей и сказать им: «Попросите ко мне царя. Я хочу сказать ему несколько слов».

Царь пришел.

Говорит ему зять:

— По какому закону и за что ты хочешь повесить меня?

— А за то, — ответил царь, — что ты пренебрег моей дочерью и первую брачную ночь провел где-то в хлеву.

Ум говорит судьбе:

— Видишь, спасенья нет, он погиб!

Судьба ответила:

— Да, я бессильна.

А ум подсказал юноше ответ царю:

— Я дал обет: удостоившись дочери царя, брачную ночь провести в хлеву.

Царь был очень доволен тем, что его зять так стойко выполняет обеты, и освободил юношу.

Про охотника и его сына

(Текст записан М. Чиковани, сказитель Т. Голетиани. Печатается по книге «Грузинские народные сказки» (Тб., изд. «Заря Востока», 1954 г.))

Жил один охотник. Не было у охотника еще детей, а жена его была беременна.

Вот однажды отправился он на охоту и пробыл в лесу три дня. На четвертый день убил охотник серну и несет ее домой. Дорогой встречает одного человека, а этот человек — не человек, а каджи. Отнимает каджи у охотника серну. Говорит охотник:

— Не отнимай у меня ее!

— Хорошо, — говорит тот, — дашь мне то, чего не видел, не отниму серну, а не дашь — отниму!

Обрадовался охотник, не жаль ему того, чего никогда не видел. Согласился, взял серну и пошел домой.

Приходит, а дома — новорожденный сын. Прошел год, явился этот человек-каджи к охотнику и спрашивает:

— Как обещание? Выполняешь или нет?

— Что ни потребуешь, дам! — говорит охотник.

— Так дай мне твоего единственного сына.

Тяжело охотнику, стал он просить оставить ему сына еще хоть на год. Согласился тот и ушел.

Прошел год, явился опять каджи и потребовал обещанное. Ничего уж не мог сказать охотник, и пришлось ему отдать сына.

Идет каджи, ведет мальчика. Шли, шли они, и говорит каджи;

— Ты за мной не угонишься. Я поеду, а ты иди по следам моего мула, на котором я сижу, и приведет тебя эта дорога, куда нужно.

Сказал и уехал. Пошел мальчик по этому пути. Шел, шел и дошел до одной реки. Видит он, не перейди ему реку, а идти надо.

Сел он у реки. Сидит, ждет.

Прилетели к реке три голубя и стали купаться.

Смотрит на них сын охотника и радуется, как легко они плавают по реке взад-вперед. Думает, что ему-то не переплыть ее так легко. Смотрел он, смотрел на голубей, потом встал, подкрался, взял платье одного голубя и спрятал.

Искупались голуби и стали одеваться. Двое оделись и улетели, а третий ищет свое платье — не находит его. Искал, искал голубь, не нашел и сказал сыну охотника:

— Знаю, что у тебя мое платье, верни мне его, дам тебе за то счастье.

Сказал сын охотника:

— Переведи меня через эту реку, дам тебе платье.

Отдал сын охотника платье голубю. Голубь перевел мальчика на ту сторону. Перевел и сказал:

— Я дочь того, к кому ты идешь, доверишься мне и не выдашь ему — помогу тебе и дам тебе счастье. Иди туда, не бойся. Правда, мой отец даст тебе такие задания, которых тебе не выполнить, но приходи ко мне, я тебе во всем помогу.

Улетел голубь, а мальчик пошел своим путем. Дошел он к вечеру до одного дома. У дома вход с задней стороны.

Обошел мальчик дом, вошел вовнутрь и видит там своего каджи.

— Ага, входи, — сказал ему тот, — сейчас задам тебе задачу: вот здесь, где течет река, поставь мост из чистого золота, такой, чтобы во всем нашем царстве другого такого моста не нашлось. И чтоб к утру все было готово.

Согласился сын охотника, хоть и знал, что никогда ему этого не сделать. Пошел он к тому голубю, что его через реку перевел. Приходит и видит — не голубь это вовсе, а девушка.

— Иди сюда, приемный сын каджи, — говорит ему девушка, — говори, какую тебе задали задачу?

Рассказал ей все сын охотника, сказала девушка:

— Иди, здесь недалеко стоит дворец дэвов, скажи им, что я велела поставить к утру на этой реке золотой мост.

Пошел сын охотника, сказал.

Принялись дэвы за работу. Выглянул на утро каджи и видит — стоит на реке мост весь из золота, так и сверкает. Очень удивился каджи, да уж что делать? Вызвал он опять сына охотника и задал ему новую задачу.

— Видишь черного коня, что во дворе пасется, поймай его и поджигитуй на нем!

Пошел опять сын охотника к девушке-голубю.

Сказала та:

— Этот черный конь — жена каджи; она тоже каджи. Очень опасное это дело — объездить его.

Дала она ему один кнут со стальными зубьями и сказала:

— Сумей только вскочить на коня, а потом бей этим кнутом что есть силы.

Вышел сын охотника, ходит вокруг коня. Хочет конь схватить его зубами, но успел юноша прыгнуть и вскочил на коня. Понесся конь, полетел, ударился о небо, хочет убить юношу, но сполз юноша коню под живот. Слетел конь вниз и ударился о землю, а юноша вывернулся из-под живота и уже на спине сидит. Летал так, летал конь — ничем сыну охотника повредить не смог. Слетели на землю и приехали опять к каджи. И эту задачу выполнил мальчик.

Дивится каджи:

— Как это он все выполняет, не помогает ли ему кто? Уж не дочь ли моя его всему учит?! — И пошел к дочери — выведать у нее правду. Подошел он к комнате, где его дочь живет, и слышит, что больна она и не может говорить с ним. Ушел каджи. А девушка-голубь вызвала к себе юношу и говорит ему:

— Узнал мой отец про все. Несдобровать нам с тобой. Надо бежать отсюда — спасаться. Иди, садись на мой ковер-самолет, и улетим.

Улетели они, а в комнате устроили такую машину, что сама говорила: «Больна я, больна я!»

Сколько раз ни подойдет каджи к дверям, все слышит, что больна и больна она. Прошло три дня, взломал каджи дверь и вошел к дочери. Входит и видит — нет ее.

Вышел он тотчас и спрашивает жену: как быть?

Сказала жена:

— Садись на кабана, что у нас есть, и несись в погоню.

Вскочил каджи на кабана и помчался за беглецами. Целый день гнался, к вечеру видит — летят они на ковре. Обернулась девушка и говорит юноше:

— Ой, догонит он нас, погубит, да ничего, спустимся на землю, превращу этот ковер в огород, сама стану старухой, тебя стариком оборочу, не узнает он нас.

Догоняет их каджи, вот уже домчался, смотрит, — а перед ним только огород, а в огороде старик со старухой работают.

Спрашивает их:

— Ничего здесь не пролетало?

— Нет, — говорят они.

Вернулся каджи домой, рассказал все жене, и говорит ему жена:

— Тот огород — наш ковер, старик — юноша, а старуха — наша дочь. Беги сейчас же, лови их!

Погнался опять каджи за беглецами. А те уже опять на ковре летят. Только завидела его девушка — ковер храмом оборотила, юношу — монахом, сама монахиней стала. Примчался каджи, спрашивает:

— Не пролетал здесь никто?

— Нет! — говорят ему.

Вернулся опять каджи домой, и говорит ему жена:

— Эта монахиня — наша дочь, а монах — тот юноша!

Села она сама на того кабана и помчалась за беглецами.

Увидела ее девушка и говорит юноше:

— Теперь-то уж не уйти нам! Превращу я все же тебя в рыбу, сама пеной морской стану, не собрать ей нас вместе, не погубить. Только знаю, проклянет она меня, а ты, смотри, не забывай меня и не покидай.

Так и вышло, разлилось вдруг море. Стал юноша рыбой, а девушка — пеной морской.

Примчалась мать и закричала:

— Не спрятаться тебе от меня! Ты — вот эта пена морская, а твой жених вот там рыбой в песке прячется. Будь же так пеной морской три года, три месяца, три недели и три дня, потом только станешь вновь девушкой, как была.

Сказала и ушла. Затосковал сын охотника, как услышал это. Вышел он из моря опять, как был, юношей, разбил себе палатку у этого моря и стал пахать и сеять. Живет, ждет свою невесту.

Три года, три месяца, три недели прождал он ее так, только три дня до срока осталось, как пришли к нему три девушки и сказали:

— Выбери себе любую из нас троих в жены.

Задумался сын охотника, забыл свою клятву и выбрал себе одну из девушек.

Повела она его в свой дом и празднует свадьбу.

Три дня праздновали свадьбу, а тут и срок прошел. Вышла из моря эта девушка, что была пеной морской. Смотрит — нет ее жениха. Пошла она к дому, поймала двух птичек, дала их детям и сказала:

— Отнесите этих птичек и пустите их на стол жениха и невесты.

Взяли дети птичек и отнесли. Защебетали, заспорили птички, сказала самка:

— Оставь меня, не верю я мужчинам!

— Почему? — спрашивает самец.

— Потому, что этот человек, — указала птичка на жениха, — три года, три месяца, три недели ждал свою невесту, a трех дней не дождался и забыл ее.

Как услышал это сын охотника, вскочил, побежал к морю искать свою невесту, а только она уж у ворот его встретила. Обрадовались они друг другу и справили свадьбу.

Был у них большой пир, и зажили они вместе счастливо. Вчера я там был, а сегодня уж здесь — в нашем селе.

Дэв о двенадцати головах

(Записано С. Гачечиладзе. Печатается по книге «Волшебные сказки» (Г6., изд. «Заря Востока», 1960 г.))

Жил один царь. У него была жена невиданной под солнцем красоты. Вот родила она царю третьего сына. Еще лежал ребенок в колыбели, как прилетел, откуда ей возьмись, двенадцатиголовый дэв, схватил царицу-красавицу и унес. Царь с горя головой о камни бьется, а чем горю помочь? Знает царь, что двенадцатиголовый дэв непобедим — ни убить его, ни победить никому, только людей губить. Долго он бился головой о стены, долго горевал, наконец подчинился своей судьбе.

Стал расти младший сын. В день растет, как в месяц, в месяц, как в год. Вырос юношей и говорит отцу:

— Была у меня мать или нет?

— Как не была, — говорит отец, и полились из его глаз ручьи слез. — Ты еще в колыбельке лежал, как ее двенадцатиголовый дэв похитил.

Услышал это юноша и потерял покой. День и ночь ему мать мерещится, душит злоба на дэва, спать не дает. Призвал он старших братьев и говорит им:

— Узнал я, что нашу мать похитил двенадцатиголовый дэв, и потерял покой. Жажду я крови того дэва. Если вы мне братья и есть в вас сыновняя любовь, пойдем, убьем дэва и спасем мать, а нет — лучше погибнем.

Согласились братья. Пошли все трое искать двенадцатиголового дэва.

Много ли шли или мало, а только пришли к одному перекрестку: три дороги пересекаются. На одной написано: «Кто сюда пойдет — легко вернется». На другой: «Кто сюда пойдет — может не вернуться». На третьей: «Кто сюда пойдет — не вернется».

Старший брат выбрал самый верный и легкий путь, средний — сомнительный, а младший брат выбрал самый трудный.

Шел, шел младший брат, девять гор перешел. Дошел до одного города и видит — все жители ни живы ни мертвы от страха: каждый день выходит из моря дикий кабан и все, что ни встретится на пути, съедает.

Все от мала до велика так напуганы, что и не дышат от страха, и не знают, чем горю помочь.

Только вошел младший брат в город, тотчас к морю направился, и силы у него много и мужества: решил сразиться со страшным кабаном. Пришел к морю, глянул — стоит в море башня, верхушкой в небо упирается, а в башне красавица — все море освещает.

Взглянула красавица на юношу и говорит:

— Кто ты и зачем пришел сюда, здесь и птица в небе не летает и муравьи внизу не ползают, — так все двенадцатиголового дэва боятся.

— Зачем пришел, это я знаю. А ты к двенадцатиголовому дэву как попала?

— Меня дэв похитил, когда я третьего сына родила, он тогда еще в колыбельке лежал.

— Я и есть тот сын! — крикнул юноша. — Мы, все три брата, пошли искать тебя и спасти.

— Горе мне, сынок! Не побороть тебе двенадцатиголового дэва, да и бессмертен он, душа у него где-то спрятана — не найти ее.

— Попроси его, матушка, может, скажет он, где у него душа и в чем его сила? — сказал сын.

А дэв был на охоте. Вот ушел младший сын, а дэв о двенадцати головах пришел с охоты и как закричит:

— Здесь кто-то был: человечий дух чую!

— Нет, никого не было, — сказала красавица и шелковым платком обтерла дэву лицо. — Здесь и птицы в небе не летают и муравьи по земле не ползают — так все тебя боятся. Придет ли сюда человек?

Ходит красавица за дэвом, подала ему есть-пить, а потом и говорит:

— Удивляет меня твоя сила. Все тебя и бессмертным и непобедимым величают. В чем же твоя сила или где твоя душа спрятана?

— Моя душа зарыта под очагом, — сказал дэв.

Ушел дэв на охоту, вернулся младший сын и спрашивает:

— Что, узнала, матушка?

— Узнала, сынок, — душа его зарыта под этим очагом.

— Слушай же, мать, прибери почище очаг да укрась его цветами, — сказал сын и ушел.

Все выполнила мать — разукрасила очаг, землю всю вокруг прибрала, утоптала и цветами засыпала. Вернулся дэв с охоты, посмотрел на очаг, засмеялся.

— Что это ты, женщина, разукрасила так наш очаг?

— Люблю очень твою душу, — говорит красавица мать, — и тем свою любовь показываю.

— Моя душа не в очаге, а в том вот столбе, — говорит дэв.

Ушел дэв, вернулся сын, спрашивает:

— Что, узнала, матушка?

— Ах, сынок, душа этого проклятого не в очаге, а вот в том столбе.

— Так укрась теперь этот столб — узнаем, где его душа, чтоб уж разделаться с ним, — сказал сын и ушел.

Разукрасила красавица столб. Вернулся дэв.

— Что это ты натворила? — говорит дэв, сам хохочет, закатывается. — Совсем и не в столбе моя душа.

— Так где же, скажи, чтобы достойно почтить ее.

— Моя душа у двух голубей, что под нашей башней летают. У каждого голубя есть по неснесенному яичку, в этих яичках и спрятана моя душа. А моя сила в диком кабане, что в море живет и всех пожирает.

Ушел дэв на охоту. Вернулся сын, рассказала ему мать все, что узнала. Попросил сын узнать еще, как того кабана одолеть, и ушел.

Только вернулся дэв с охоты, вытерла красавица ему лицо шелковым платком и говорит:

— Нет, как может твоя сила быть у того кабана, обманул ты меня!

— Нет, правда все, — клянется дэв. — Кабан очень силен, никто его не поборет, у него только одно уязвимое место, да и то не всяким мечом его возьмешь.

— Так ты не доверяешь мне, скрываешь, — стала упрекать дэва красавица.

— Я даже душу тебе открыл, так разве силу утаю? — говорит дэв. Только меч, закаленный в моем поту, может убить кабана, а больше ничто его не возьмет, какая бы сталь ни была.

Ушел дэв на охоту, вернулся сын невиданной под солнцем красавицы. Рассказала мать все, что узнала.

— Потрудись еще немного, матушка, — сказал сын, — и все будет хорошо. Как вернется дэв с охоты, обтирай ему лоб шелковым платком и выжимай, собери побольше, дай мне, а там уж я да он знаем…

Собрала мать столько дэвова пота, что сто мечей можно закалить в нем, не то что один. Взял сын, пошел к кузнецу того города и велел выковать ему меч и закалить его в том поту. Взял потом меч и пошел прямо к морю на кабана. Попрятались все в городе; все дома и лавки позакрывали, — не сожрал бы всех кабан со зла.

Подошел юноша к морю. Только увидел его кабан, понесся к нему с раскрытой пастью, чтобы проглотить смельчака. Взмахнул юноша мечом и разрубил кабана надвое, посмотрел вверх, летят голуби, вот-вот слетят к кабану, коснутся его лапками и оживят. Взмахнул юноша еще раз мечом и разрубил обоих голубей, вывалились из них яички. Подхватил их юноша и пошел к башне. Видит, тащится с горы обессиленный дэв. Как крикнет ему юноша:

— Молчи, несчастный! Не то — видишь, душу твою в руках держу, мигом тебя прикончу.

— Что ты, человек хороший, видишь, я и звука не издаю, — еле бормочет дэв.

— А ну, собери все добро, что у тебя награблено, и красавицу эту бери и иди за мной.

Молчит дэв, чуть дышит, выполнил все по приказу.

— Пошли.

Много ли шли или мало, а только дошли до царского дворца. Послал младший сын порадовать отца:

— И сын твой идет, и мать-красавицу ведет, и дэва двенадцатиголового за собой ведет.

Услышал царь, выглянул из дворца — так и похолодел весь, даже чувств лишился.

— Не надо бы мне ни сына, ни жены-красавицы, ни дэва двенадцатиголового!

Побежал царь с обоими старшими сыновьями, которые уже давно вернулись, и попрятались все за девятью замками.

Пришел младший сын домой, снял всю поклажу с дэва, отыскал и вывел из-за девяти замков обоих братьев, дал им в руки по яичку и сказал:

— Возьмите эти яички, пойдите вон к той скале, ударьте их о камень и разбейте. И дэва с собой захватите, толкните его и сбросьте со скалы.

Так и сделали братья. Разбили яички, а дэва сбросили вниз с высокой-превысокой кручи.

Теперь-то осмелел царь, выполз из-за девяти замков, Подошел, обнял жену-красавицу, сына, и не было конца; краю их радости. Зажили они счастливо и спокойно.

Про вдову и ее невестку

(Записано Т. Разикашвили в 1894 г. Печатается по книге «Волшебные сказки» (Тб., изд. «Заря Востока», 1960 г.))

Жила одна вдова. Были у нее сын — жених да дочь — невеста. Никак вдова не придумает, сына ли раньше женить или дочь замуж выдавать. Решила все же раньше сына женить. Женила, а его вскоре в войска призвали. Плачет жена, и муж горюет.

— Кто знает, кого ты полюбишь, когда меня с тобой не будет… Изменишь мне, — говорит муж.

Сказала жена:

— У твоей матери есть одна одежда, возьми ее и знай: пока цела она, верна я тебе, а как износится, и я тебе изменила.

Пошел парень служить в войсках, и осталась дома молодая жена. Верна жена мужу, наружу не выглядывает, солнца не видит. Идет время. Носит муж ту одежду, носит и не рвется она и не занашивается; другие его товарищи чинят платье, стирают, а он все ходит и ходит в одном и том же, и все у него как новое, — ни зашивать, ни стирать не надо. Удивляются товарищи, почему это платье у него никак не износится. Пристали к нему, спрашивают, не отстают.

Рассказал парень:

— Пока моя жена верна мне, и платье мое не износится, а как изменит она, и платье порвется.

Посмеялись над ним товарищи, а один сказал:

— Не я буду, если ему платье его жены не принесу. Взял он побольше денег и пошел. Подошел к их деревне, дождался вечера, вошел к вдове и говорит:

— Мать, заклинаю тебя материнством, впустите переночевать эту ночь, ничем вас не побеспокою, все у меня свое, всего вдоволь.

Впустили его.

Угостил он всех прекрасным ужином, а как легли спать, достал три тумана, дает вдове и говорит:

— Уложи со мной невестку, вот эти два тумана тебе, третий — ей.

Отказали ему. Дает он три тумана вдове и два невестке: нет, не согласна невестка.

— Мать, не губи меня, не надо, — просит она вдову, — я свою честь не продам ни за что, и за мой вес золота. Не осрамлю мужа.

Не отстает этот человек, дает сорок туманов. Согласилась старуха, да невестка все не сдается.

— У тебя есть дочь, возьми и уложи ее с ним, если уж так тебе денег захотелось, — говорит она свекрови.

Переодела старуха дочь в невесткино платье, вывела и уложила ее с гостем.

А у мужа там, в войсках, платье стало в цвете меняться: то потемнеет, то посереет, а то и вовсе цвет теряет — желтеет. Думает муж: «Видно, стряслось что-то надо мной».

Как заснули все у вдовы, встал гость тихонько, взял платье женщины, что спала с ним, и унес его. Думает он, что спал с женой товарища.

Проснулись все, — где гость, где платье? Поняла все невестка, встала, переоделась в мужнин костюм, опоясалась кинжалом, вскочила на коня и помчалась вдогонку за гостем, сама взяла с собой вина, хороших хлебцев да курицу вареную; догнала его на полпути.

— Здорово! — кричит.

— Здравствуй! — отвечает тот.

— И ты хороший парень, и я, — говорит женщина, — давай вместе странствовать.

— Очень хорошо.

Поехали. Как проголодались, сказала женщина:

— Сойдем, посидим, отдохнем немного, поедим.

Спешились они, сели обедать, напоила его женщина, отняла свое платье, сняла с него брюки, вскочила на коня и поскакала обратно домой.

Прошло время. Вернулся муж домой, а жены дома нет — на минуту к соседям вышла. Только вошел сын, стала наговаривать мать на невестку:

— Как ты уехал, сынок, я ее и дома не видала, целыми днями пропадает неведомо где. Ни к тебе, ни к дому сердце у нее не лежит. Отпусти ее, сынок, не жена она тебе, отведи ее куда и брось.

Вернулась жена, обнимает мужа, целует его; оттолкнул ее муж, не подпускает к себе.

— Идем, отведу тебя на родину, — говорит.

Повел муж жену, свернул с дороги, хочет бросить ее где-нибудь и погубить.

Говорит жена мужу:

— Это не та дорога, милый, заблудимся так.

Не слушает муж, идет. Шли, шли они так, завел муж жену в чужие пустынные края, выколол ей глаза, оставил одну и ушел.

Плачет женщина, плачет, дошел ее плач до неба, послал бог на землю ворона.

— Пойди, ворон, узнай, что на земле делается, кто так убивается?

Спустился ворон на землю, наелся падали и опять на небо поднялся.

— Ничего на земле не делается.

Послал бог голубя. Спустился голубь, видит — бродит женщина, одна, слепая, и плачет. Пожалел голубь женщину и рассказал богу про нее. Дал бог голубю платок.

— Возьми, проведи по ее глазам — прозреет. А попросит тебя о чем — исполни три просьбы и лети обратно.

Слетел голубь, провел платком по глазам слепой, прозрела она.

— Пожелай, что хочешь, — сказал голубь.

Пожелала женщина иметь одну мельницу, мельника и дом, чтоб жить в нем. Исполнились все три желания. Вертится мельница, носят видимо-невидимо зерна, арба за арбой подходит, не успевают молоть. Не было в тех краях ни одной мельницы, все зерно к ней несут. Научила женщина своего мельника:

— У всех, кто ни приходит, спрашивай имя и фамилию и из какого он дома; придет такой-то человек — веди его ко мне.

Вскоре и муж этой женщины приехал на мельницу со своей арбой и зерном. Мельник узнал и имя, и фамилию и отвел к женщине.

Спросила она:

— Есть у тебя жена?

— Нет, — говорит тот, — была жена, а теперь нет.

— А мать твоя жива еще? — Жива.

— И сестра твоя жива?

— Жива, дома сидит, — говорит.

Дивится он, откуда она знает мать его и сестру. «Откуда — куда», — думает.

Сказала женщина:

— Приведи мать и сестру сюда.

Пришел он домой, рассказал все: так и так, хозяйка мельницы — женщина очень богатая, вас хорошо знает, просила привести к ней, поедем.

Запрягли арбу, взобрались на нее и поехали.

Вышла им навстречу женщина, ввела в дом свекровь да золовку. Смотрит на нее золовка, узнала ее.

«Это наша невестка, да ведь брат ей глаза выколол, как она сюда попала?»

— Ты не невестка ли наша? Кто тебе глаза исцелил?

Рассказала все невестка. Зажили муж с женой по-прежнему и сестру с собой оставили, мать обратно домой отпустили.

Сказ о великом охотнике

(Записан Т. Разикашвили в 1895 г., сказитель И. Илариони. Печатается по книге «Волшебные сказки» (Тб., изд. «Заря Востока» 1960 г.))

Жил-был один охотник. Был он очень силен. Идет он однажды и видит — везут на арбах вино, только арбы все в грязи завязли, хватаются аробщики за колеса, тянут, никак из грязи не вытянут. На арбах уложены чаны, в каждом по пятнадцати ведер вина.

— Чего вы мучаетесь? — сказал охотник. — Дайте, я вытащу вам все арбы. Что дадите?

— Дадим вина напиться.

Схватился он за ярма и обломал, взялся за оглобли и те обломал. Наконец вытащил все арбы из грязи. Дали ему вина, прильнул он, целый чан высосал.

— Дайте еще!

— Не дадим!

— Давайте!

— Не дадим!

Заспорили они, подрались. Взял охотник обоих аробщиков, одного в одно голенище засунул, другого в другое и пошел. Идет деревней, видит — сидит женщина, коров доит. Девять подоила, десятая, буйволица, ударила копытами подойник, все молоко разлила. Схватила женщина буйволицу за ноги и перебросила через плетень.

Очень понравилась женщина охотнику. «Женюсь на ней», — подумал он и говорит:

— Иди за меня замуж!

Женщина отказалась, — нет, не пойду. Потом сказала:

— Узнаешь, откуда и почему эта река кровью течет, — пойду за тебя, а нет — так не пойду.

— Хорошо, — сказал охотник.

В ту ночь обручились они, на другой день попрощался охотник с невестой и пошел вверх по реке. Идет и идет, а река все шире да шире. Видит охотник — стоит витязь, одолевает его сон, а он оперся лбом о меч, чтоб не заснуть, — оттого и река кровью бежит.

Подошел охотник, смотрит.

— Что это, — сказал он витязю, — зачем ты льешь столько крови? Ляг, усни.

— Нет, — говорит витязь, — если я засну, то на целый месяц; а здесь дэв женщину пронесет, красавицу. Я хочу побороться с ним, отнять красавицу. Боюсь только, что засну, потому и поставил я меч так, чтобы он вонзался мне в лоб каждый раз, как дрема меня одолеет.

— Засни, я разбужу тебя, — сказал охотник.

— Ты меня не разбудишь, сколько бы ни кричал.

— Вздремни, попробую, может, и разбужу.

Вздремнул витязь. Кричит, кричит охотник, никак его не разбудит. Взял саблю и стал его бить в лоб плашмя что было силы, еле разбудил.

— Молодец, что разбудил, — сказал витязь. — Хорошо, я засну, ты покарауль, а как увидишь, что дэв несет красавицу, буди меня, смотри, во что бы то ни стало разбуди.

Заснул витязь. А охотник стоит и смотрит, ждет дэва. Показался дэв. Закричал охотник, да так, что витязь трижды подпрыгнул и упал, а все-таки не проснулся. Схватился охотник за саблю и давай колотить его рукояткой по лбу, еле добудился.

Проснулся тот, встал, оправил на себе боевые доспехи и крикнул дэву:

— Чего ты бежишь? Подойди, поборемся, если ты молодец! Кто победит, тому и женщина достанется.

Обернулся дэв, оставил женщину. Бросились они бороться на гумно, все из железа. Сражаются, оба по плечи в железо ушли. Крикнул витязь охотнику:

— Иди, возьми кинжал и ударь дэва.

Подошел охотник, ударил кинжалом и убил дэва. Потом подумал: «Дэва-то я убил, а разве витязь поделит со мной женщину? Убью-ка я и его, а женщина мне достанется». Убил героя и говорит женщине:

— Я на тебе женюсь.

Отказалась женщина:

— Нет, не пойду за тебя…

Нет, не отстает охотник. Сказала тогда женщина:

— У моих родителей девять сыновей и только одна я — дочь. Поди спроси у моих братьев: если они отдадут меня за тебя, я противиться не стану.

Поехал охотник искать ее братьев. Много ли он ехал, или мало, видит — стоит в поле человек-дэв; в одной руке заступ держит, другой землю поливает, вода так ручьем и бежит.

Поехал охотник на своем коне прямо к нему. Подъехал он, а человек-дэв кричит ему:

— Эй, ты, смотри, не входи в воду, унесет!

Не послушался охотник, подошел, вошел в воду, только вышел на середину — понесла его вода. Подошел этот человек-дэв и заступом выгреб охотника вместе с его конем из воды.

— Кто ты, что за существо? Что тебя сюда привело? — спросил он охотника.

Рассказал охотник все про себя, сказал, зачем сюда пришел.

— Убил я дэва, что нес женщину, досталась она мне, хочу на ней жениться, да не согласна она, говорит — есть у нее девять братьев, пока их не найдешь и не спросишь, не пойду за тебя.

Тот сказал:

— Я и есть брат той женщины. Мои восемь братьев ушли на охоту. Подожди, мать мне полдник принесет, пойдешь с ней домой, вечером и мы все вернемся.

Сел охотник, отдыхает. Вскоре и мать того дэва показалась. На голове у нее стоит плетенка, в плетенке — полдник: одно тонэ хлеба, один баран. Поставила она все на землю и сама села. Рассказал ей сын про охотника и говорит:

— Пойдешь домой, возьми и его с собой, кончу поливку и приду.

Кончил он есть, мать поставила опять на голову плетенку, повела и охотника с собой.

Идут — дорогой река. Где охотнику пройти? — и сам утонет и конь его не вывезет. Посмотрела мать человека-дэва, одной рукой охотника подхватила, другой — коня и зашагала по реке. Вышла на берег, поставила их наземь, — ходите теперь сами. Летит охотник, гонит коня, а все ее пешую не догонит.

Пришли наконец домой.

Восемь братьев уже с охоты вернулись, каждый принес по оленю да по чинаре, пришел и девятый, тот, что поле поливал. Сказали братья охотнику:

— У нас такой злой отец, пока не заснет, ужинать не даст, пока не проснется — обеда не получим. Не знаем, как от него избавиться.

Встал охотник и, когда заснул старик, подошел к нему, замахнулся саблей, ударил раз — один только волос на голове отсек, ударил два — еле второй волос отрубил, ударил три — третий волос отрезал. Встал старик, расчесал волосы, видит — три волоса на гребенке осталось, как закричит:

— Вас девять, здесь десятый был! Говорите, кто он, а не то задам вам сейчас!

Вскочил охотник, побежал. Бежит за ним отец девяти братьев; выбежали в открытое поле. Посреди поля река. Куда охотнику спрятаться? Нет спасения. Посмотрел охотник, видит — стоит в реке человек, сетью рыбу ловит.

Побежал к нему:

— Человек, кто ты, откуда, не знаю, только спрячь меня, ради всего святого!

— А ты кто? — спрашивает рыбак.

— Христианин я, спаси меня, убьет старик, видишь, гонится за мной!

— Хорошо, — сказал рыбак, — только где же тебя спрятать? Поле кругом.

Не отстает охотник, просит.

— Ну, хорошо, спрячу тебя, — говорит рыбак, — вот двух зубов у меня не хватает; залезай в рот, прячься.

Влез охотник в рот, сам в одно отверстие от зуба залез, коня в другое запрятал.

Пришел отец девяти братьев.

— Куда тот человек делся, что сюда бежал? — кричит рыбаку.

— Я и не видел его, — говорит рыбак.

Не отстает дэв: «Где человек, подавай его сюда».

Рассердился рыбак, хватил того силача черенком сети и повалил его. Упал замертво этот старик, у которого наш охотник еле три волоса отрубил! Вынул рыбак из своих зубов охотника с конем, поставил на землю.

— Иди своей дорогой.

Очень удивился охотник этому человеку. Захотел узнать, кто же выбил зубы такому великану? Повис у него на полах черкески и просит:

— Скажи, кто тебе зубы вышиб?

— Иди своей дорогой, не то и тебя за отцом девяти братьев отправлю, — говорит рыбак.

Упросил все же охотник, и рассказал рыбак:

— Нас было два брата. Шли мы раз, и застала нас в пути непогода. Ничего нет, где бы укрыться, только один человечий череп валяется, да такой большой, с гору; я и мой брат влезли туда и спрятались, я — в одной глазнице, брат — в другой. Там и переждали непогоду. В том месте один пастух стадо баранов пас. Подкрался волк к одному барану и уносит его, а у пастуха ничего нет под рукой, чтоб в волка бросить, посмотрел он кругом, увидел череп, в котором мы с братом сидим, схватил его и запустил в волка. Мой брат выпал из глаза, так я и не узнал, куда он делся, а я внутри остался. Ударился череп о скалу — там я и потерял два зуба. Пойдешь вон той дорогой — и череп тот, и кости великана там валяются, увидишь.

Пошел охотник. Много ли он ходил, или мало, пришел к скале. Видит, валяются кости, да такие огромные — человеку и не перестудить через них. Очень удивился охотник. Попросил он бога: «Бог, оживи это существо на одну минуту, посмотрю на него, что это такое было, только не давай ему глаз, а то съест меня».

И вправду, стал расти из тех костей человек. Рос, рос — вытянулся такой огромный да безобразный урод, до самого неба достает, охотнику головы его и не видно — так далеко она.

— Кто ты, что за творение, покажись или хоть руку дай, потягаемся, — кричит этот огромный человек-дэв.

Подвел его охотник к огромной скале. Схватил человек-дэв скалу, всю изломал и рассыпал.

— Это же камень, — говорит.

«Нет, — подумал охотник, — как бы опять это чудовище в прежний вид привести!»

Вдруг загрохотал великан и повалился на землю. Земля затряслась, и небо загремело от его падения.

Уж на что только не насмотрелся наш охотник, да захотелось ему еще и на того пастуха посмотреть, что череп этого человека-дэва в волка бросил.

Много ли он ходил, или мало, нашел и того пастуха.

Привязался к нему:

— Скажи да скажи, как ты запустил тот череп в волка.

— Отвяжись, не до тебя, — говорит пастух.

Не отстает охотник, уцепился за полы черкески, висит, все спрашивает. Потерял терпение пастух, замахнулся полой черкески — зашвырнул охотника за девять гор и убил его. Окружили соседи пастуха, стыдят:

— И не стыдно тебе, на ком силу показываешь?

Застыдился пастух, да уж поздно — не помочь бедному охотнику. Эти дэвы-великаны и теперь живут да поживают.

И тебе не сойдет это, о царь!

(Текст записан Дж. Сонгулашвили, сказитель М. Сонгулашвилн Печатается по книге «Материалы народной словесности», т. II (Тб., 1957, на груз. яз.). Ср. С. С. Орбелиани. Царь и Садовник (Мудрость вымысла, 1960, стр. 221))

Разбил царь перед своим дворцом прекрасный сад, где посадил много всяких фруктовых деревьев и цветов. Некоему крестьянину поручил он уход за садом и наказал так:

— Чтоб никто не вошел в сад без моего ведома и разрешения, а если кто посмеет нарушить порядок, доложи мне немедленно об этом.

Садовник начал ухаживать за садом, навел в нем красоту и порядок и строго выполнял приказание властелина. Без высочайшего разрешения никого не пускал в сад. Однажды садовник явился к царю и доложил:

— О государь! На твоем любимом розовом кусте соловей свил себе гнездо и растит птенцов. Что прикажешь мне сделать с ним — разорить ли его гнездо или не трогать?

— Не трогай его лучше! — сказал царь, но при этом добавил: — Знай, однако, так просто не сойдет это соловью, вздумавшему на моем розовом кусте гнездо себе свивать.

Прошло некоторое время. В один день садовник расхаживал по саду и осматривал фруктовые деревья. Вдруг незаметно он подошел к розовому кусту и захотел посмотреть на соловьиных птенцов — «не оперились ли они и не научились ли летать?»

Раздвинув ветви куста, он посмотрел — и что же видит. Обвила гнездо змея, и проглотила она всех птенцов.

Явился садовник к царю и сказал:

— О царь! Змея сожрала птенцов того соловья, который свил гнездо на твоем розовом кусте.

Царь усмехнулся и ответил садовнику:

— Сказал ведь я тебе, что так просто не сойдет это соловью, вздумавшему на моем розовом кусте гнездо себе свивать. Однако знай, что и змее не сойдет так просто уничтожение птенцов соловья.

После этого прошло довольно много времени. Раз садовник косил серпом траву, расчищая междурядья. Вдруг он задел серпом лежавшую в траве змею и распорол ее во всю длину. Сразу же побежал он к царю и доложил:

— Государь! Я косил в твоем саду траву и случайно убил змею, которая проглотила птенцов соловья.

Царь улыбнулся и сказал:

— Говорил же я тебе, что не сойдет так просто змее уничтожение птенцов соловья. Однако знай, что и тебе не сойдет так просто убийство змеи, — добавил царь при этом.

Прошло время. Садовник по-прежнему косил в саду траву и расчищал в нем дорожки. Раз услышал он громкий женский смех. Он направился в ту сторону, откуда доносился шум. Вдруг он увидел, что в бассейне купаются царевны. Садовник увлекся зрелищем и не без сладострастия стал украдкой наблюдать за купающимися девушками.

Это не осталось незамеченным для царских дочерей. Пошли они к отцу и пожаловались на садовника. Разгневался царь и приказал арестовать его, а визирям велел вывести его на майдан и публично повесить. Когда крестьянина приготовили к публичной казни, вышел властелин на майдан. Взмолился садовник — дайте, мол, мне право сказать последнее слово и потом повесьте. Смягчился царь и разрешил ему сказать последнее слово. Обратился тогда садовник к государю и сказал:

— Помнишь ли о том, великий повелитель, как на твоем розовом кусте свил гнездо соловей и ты сказал: так просто не сойдет это соловью, вздумавшему на моем розовом кусте гнездо себе свивать?! Помнишь ли и то, как уничтожила его птенцов змея и, таким образом, действительно не сошло так просто соловью самовольное устройство гнезда на твоей розе?! И то сказал ты, если помнишь, что и змее не сойдет так просто уничтожение птенцов соловья. И змея, как знаешь, обрела смерть от моего серпа, когда я косил траву. И как змее не сошло уничтожение птенцов соловья, так и мне не сошло ее убийство. Сегодня по твоему высочайшему приказанию меня вешают, но знай, государь, что и тебе не сойдет так просто мое повешение.

Царь засмеялся и помиловал садовника.

Братья Бучукури и Зураб Эристави

(Текст записан Е. Вирсаладзе, сказитель Глаха Бучукури. Печатается по книге «Народно-поэтическое творчество грузин-горцев» (Тб., 1958, на груз. яз.))

Хевсур было девять братьев. У Зураба Эристави{74} было целое войско. Он покорил всех, но этих девяти братьев-хевсур ему никак не удалось схватить. Они укрепились в крепости.

Зураб сказал:

— Кто мне поможет схватить их, того засыплю золотом, казны не пожалею.

Подумала про себя тетка девяти братьев:

— Хорошую мзду обещает Зураб… За такую награду можно выдать и племянников.

И она посоветовала Зурабу:

— Подкуй своих коней, но поверни подковы задом наперед.

Грозный Эристави так и поступил.

Затем она обратилась к своим племянникам, которые укрывались в крепости:

— Старый пес Зураб снял осаду и удалился. Нечего его остерегаться! Выходите из крепости и дышите себе вольно.

Братья вышли из крепости. По следам копыт убедились они, что враг в самом деле удалился. И успокоились. Одни пошли купаться, другие прилегли на отдых, третьи начали разбирать и чистить оружие. Старуха убедилась, что у братьев притупилась бдительность, сразу побежала к Зурабу и сказала:

— Они вышли из крепости. Хватай их!

Напал на них Зураб со своим войском. Не устояли братья. Жестокий Зураб приказал обезглавить шестерых, а трех связать и бросить на землю. Затем велел он сварить мясо убитых и трех остальных братьев принудить их съесть. Так и сделали.

Жестокий Зураб{75} их спрашивал:

— Вкусно ли, хевсур, мясо брата?

— Чтоб так вкусно тебе и Бердия питаться всю свою жизнь! — ответили те.

— Отрубите им головы! — распорядился Зураб.

Но, подумав немного, решил:

— Как видно, эти люди крепкой породы и нам могут пригодиться.

Он водворил одного в Гвадаке, другого — в Ахалцихе, а третьего в Тонча{76}.

Вскоре, однако, Зураб убедился{77}, что они крепко стоят друг за друга и рассчитывают на взаимную поддержку.

Все нынешние Бучукури являются потомками этих трех братьев.

Легенда о вине

(Текст записан Ал. Глонти, сказитель Б. Татишвили. Печатается но книге «Волшебные сказки» (Тб., изд. «Заоя Востока», 1960 г.))

Раньше вина не было. Рос дикий виноград в лесу, только птицы клевали его.

Вот как-то один бедняк вырыл в лесу лозу, принес домой и посадил возле дома. Созрел виноград, вкусный, сочный. Понравилось это бедняку, и на второй год посадил он еще десять лоз, на третий — сто.

Осенью, когда созрел обильный урожай, бедняк, чтоб не пропадало добро, собрал все ягоды и выдавил из них сок. Что выпил — выпил, остальное слил в кувшины, — не выливать же.

Месяца через два открыл он кувшин, попробовал — еще вкуснее стал напиток. Удивился бедняк: как эта корявая лоза дает такой вкусный напиток.

Созвал он друзей, затеял пир.

Прилетел на пир и соловей.

Осушил соловей одну чашу и сказал:

— Кто этот напиток выпьет — запоет, как соловей!

Прилетел петушок. Осушил петушок чашу и сказал:

— Кто еще выпьет — распетушится, как я!

Третьим явился жирный боров, и он осушил чашу и сказал:

— Кто еще выпьет — вываляется в грязи, как я!

Наконец пришла лиса.

Осушила лиса чашу и сказала:

— А кто еще выпьет — вкрадется в него вино воровски, по-лисьи, и натворит он таких дел, что долго будет краснеть!

Вот так и действует вино на людей:

немного выпьют — веселятся да поют,

еще немного — петушатся да дерутся,

еще выпьют — уж на ногах не стоят, в грязь валятся,

а если еще выпить — можно таких дел натворить, что век будешь краснеть.

Знай цену труду

(Текст записан Н. Муладзе, сказитель Г. Гелашвили. Сказание опубликовано впервые в газете «Соплис цховреба» («Сельская жизнь») в № 14 от 20 января 1963 г)

К одному крестьянину — хорошему хозяину — подошли два односельчанина.

— Что вам надо? — спросил он их.

Первый ответил:

— Займи мне кувшин вина. После сбора винограда верну…

— А есть ли у тебя виноградник? — спросил хозяин.

— Да, есть, только я еще не успел его огородить.

— Пойди огороди и после этого приходи за вином…

— А тебе чего? — обратился он к другому.

— Я тоже пришел просить у вас кувшин вина, но чувствую, что и мне придется уходить. Ведь ты отказал даже тому, у кого уже есть виноградник, а я пока только место огородил, а самого виноградника еще не закладывал.

— Я не откажу тебе, ибо вижу, ты знаешь цену труду, — ответил хозяин. — Сначала надо огородить участок, а затем разбить на нем виноградник. Я уверен, что твой виноградник даже раньше даст урожай, чем его, неогороженный.

Основание Тбилиси

(Печатается по книге С. Цайшвили «Тбилиси в народном творчестве» (Тб., 1958, на груз. яз.). Существуют многие другие варианты этого сказания)

Это было давно, очень давно, тогда столицей Грузии была еще Мцхета. Место, где сейчас выстроен город Тбилиси, раньше было покрыто непроходимыми лесами и дебрями.

Здесь любил охотиться царь Вахтанг Горгасал{78}.

Раз вышел он на охоту. Легавые царя подняли фазана, а царский сокол пустился за ним. Вскоре, однако, оба скрылись с глаз. Царь с сопровождающими бросился на поиски сокола.

После долгих исканий они нашли и фазана и сокола в воде. Оказывается, сокол всей тяжестью налетел на фазана и, не удержав себя в воздухе, вместе с добычей угодил прямо в кипящий ключ.

Царь внимательно осмотрел эти угодья и нашел, что в них из недр земли то здесь, то там выбиваются теплые и горячие источники. Ему сказали, что эти источники должны иметь лечебные свойства.

Сильно понравились царю Вахтангу эти места, богатые источниками, и велел он построить здесь город. Вскоре в самом деле был выстроен город и назван вследствие теплых ключей «Тбилиси»{79} — теплым городом! И в очень короткий срок Тбилиси стал столицей Грузии.

Зезва

(Печатается по книге Гульбат «Сборник грузинских легенд», М., 1899. В сказании воспето всенародное восстание тушинов, пшавов и хевсуров против иранских завоевателей в 1659 году. (Ср. «Баши-Ачуки» Акакия Церетели, «Бахтриони» Важа Пшавела))

Два всадника гнались за дикими козами. Быстро мчались их удалые кони, но еще быстрее спасались от них легкие козочки, перепрыгивая узкие расщелины, одним прыжком вскакивая на небольшие пригорки и, словно на крыльях, перелетая через кустики и низкие деревца. Теперь бросились они на высокую гору, покрытую кустарником и лесом, и быстро мелькали между зелеными ветвями и цветущими деревьями, поднимаясь все выше и выше. Погоня всадников значительно замедлилась, частая растительность затрудняла их преследование, и пока маленькие козы перепрыгивали через кусты, находя достаточно места в тесных промежутках, чтобы коснуться земли и снова прыгнуть, сравнительно крупные лошади должны были объезжать свалившиеся деревья, медленно пробираясь по чаще, и всадникам не раз приходилось ломать, срубать ветки, преграждавшие им путь.

Когда они, после долгих усилий, взобрались наверх, коз уже не было видно, и взор всадников упал на ту сторону горы, у подошвы которого расстилалась баснословно прекрасная Алазанская долина. И как хороша она была в этот чудесный солнечный день, вся залитая мягкими лучами, переливаясь множеством разнообразных теней, одна другой нежнее и прелестнее, то утопая в бледно-розовых волнах какого-то чудного сияния, то ослепляя золотом, то сверкая изумрудами и топазами своих бесчисленных виноградников. Там и сям море виноградника пересекалось небольшими фруктовыми садами, которые, как исполинские цветники, соединяли в себе изумительное разнообразие цветов, от самых ярких до самых темных и бледных. В изумлении остановились охотники. До сих пор никто из тушин не знал о существовании благословенной Кахетии. Развернувшись вдруг, во всей ослепительной красоте своей, она показалась им раем и приковала к себе их восхищенные взоры.

И охота, и погоня, и козы — все было забыто. Они стояли в восторженном созерцании этого совершенства красоты и, бессознательно покоряясь ее притягательной силе, стали спускаться в Панкисское ущелье. На реке Бацарис-Цкали наткнулись они на отряд сторожевых татар, который сейчас же окружил пришельцев и, надругавшись над ними самым позорным образом, снова прогнал их на гору, с которой они к ним спустились. Придя домой, обиженные остановились близ той речки, где обыкновенно собирался народ для решения важных дел. Здесь сообщили они о своем приключении и требовали мести. Вскоре по зову старшины собрались не только тушины, но и пшавы и хевсуры, приглашенные на совет. Решили единодушно — жестоко отомстить за оскорбление. Пшавы и хевсуры обещали свое содействие, и, с общего согласия, все войско разделилось на две части.

Одна часть должна была скрыться в Панкисском ущелье, а другая — направиться к Бахтрионской крепости{80}, лежащей к востоку от Алазани и в то время считавшейся весьма сильным укреплением. Ныне можно судить о ней только по развалинам, все еще свидетельствующим о ее минувших величии и силе. Через реку нельзя было переправиться иначе, как по мосту, который хитрые татары усыпали золой{81}, чтобы всегда по следам знать о количестве и направлении переезжающих. Но не скрылась эта хитрость от зоркого глаза Зезвы{82}, предводителя отряда. Он велел перековать лошадей навыворот и, быстро перейдя мост, успел скрыться в долине, прежде появления татар. Эти последние, сообразуясь с направлением следов, помчались в погоню, с каждым шагом удаляясь все далее и далее от тех, кого стремились нагнать. Между тем наступила ночь, и в темноте тушины, никем не замеченные, подошли под самую крепость.

Приказав воинам отдохнуть, Зезва, не нарушая тишины, взял молот, обернул его войлоком, снял с коня хурджин — переметную сумку, наполненную крепкими железными кольями, и вбил первый кол в стену крепости на высоту своего пояса, встав на него, он вбил другой и таким образом продолжал взбираться до верха высокой стены, откуда спрыгнув, быстро открыл ворота. Как поток, ворвались тушины в крепость вместе с первыми лучами восходящего солнца. Полусонные татары выбежали в поле, а навстречу к ним уже неслись пшавы и хевсуры из Панкисского ущелья. Окруженные татары вскоре были перебиты до единого, а Алванское поле{83}, на котором происходило побоище, с тех пор называлось «Гацветила» (от слова «гацвета» — истреблять). Всю богатую добычу этого дня великодушный Зезва отдал союзникам, то есть пшавам и хевсурам, а Гацветила стала собственностью всех тушин.

Предание о Нарикале

(Печатается по книге С. Цайшвили «Тбилиси в народном творчестве» (Тб., 1958 г., на груз, яз.))

В этом предании повествуется о вторжении в Тбилиси Ага-Магомет-хана{84}. Она связана с именем известной всем крепости Нарикала.

Грозному Ага-Магомет-хану, вторгшемуся в Грузию, доставили прекрасную пленницу, муж которой погиб в сражении, а грудному ребенку, на глазах у матери, ударом о мостовую персы размозжили голову. Женщину выручила красота. Ее преподнесли в дар самому шаху.

— На что она мне? Пусть покупает, кто хочет, — распорядился шах-кастрат.

Некий богатый перс Джафар-бей купил пленницу и доставил ее в ту крепость, которую называли Нарикала.

Джафар-бей велел пленнице принять магометанство и стать его любовницей.

Женщина ничего не ответила. Она на миг задумалась, а затем начала пристально всматриваться в линии ладоней Джафар-бея. Она сказала ему:

— Эти линии предвещают тебе смерть сегодня же ночью. Ты будешь заколот собственным кинжалом.

Она потребовала у Джафар-бея кинжал, — дай, мол, заклясть оружие и обезвредить его, чтоб ты избегнул смерти.

Джафар-бей достал кинжал и протянул его пленнице. Женщина начала заклинать его магическими словами, а затем, приставив острый конец клинка к груди, сказала Джафар-бею:

— Ударь со всей силой по рукояти, и ты убедишься, что кинжал теперь безвреден!..

Джафар-бей исполнил просьбу. Пленница с рассеченной грудью упала у ног своего повелителя.

Так геройски предпочла она смерть позорной жизни в плену у врага.

Спасение сокровища

(Текст записал Д. Какиашвили, сказитель Ир. Лурсманашвили. Напечатан в газ. «Комунисти» («Коммунист») от 19 января 1963 г)

Это было давно, очень давно… Враг занял Шавшети{85} и огнем и мечом начал чинить жестокую расправу над народом. Тогда в шавшетских грузинских храмах хранились богатства и сокровища, золото и серебро. Надо было их спасти, чтобы они не достались неприятелю.

Вывезти сокровища поручили одному священнику и его воспитаннику-подростку. Осажденные отправили их потайным ходом, а сами продолжали биться с врагом до последней капли крови. Вскоре пламя объяло храм, и он сгорел дотла. Не спаслось ни одной души.

А священник нес мешок с сокровищами на спине и, сильно изнеможенный, упал на дороге… В это время из лесу выходили крестьяне — отец и сын, которые несли вязанки хвороста. Сопровождающий священника парень взмолился о помощи. Бросив свою поклажу, крестьяне подбежали и привели в чувство священника, который рассказал им обо всем. Отец и сын взяли мешок с сокровищами и упрятали в лесу, в глубоком дупле одного дерева, и при этом засекли место, чтобы подросток запомнил, где захоронена кладь. Мальчик убежал.

Отец и сын взяли священника под руки и повернули назад, выйдя на другую дорогу. Но… вот беда! Они прямо натолкнулись на погоню. Их начали бить, пытать, допрашивать, но они ни словом не обмолвились.

Враги кричали на них, кричали громко, в самые уши:

— Где клад? Куда дели сокровища?

Но… тщетно.

Священник под пытками испустил дух.

Подошла очередь крестьянина. Враги развели костер, разули и раздели крестьянина и заставили его подставить ноги к огню. Вот горят голени, покрываются волдырями, которые трескаются и шипят, и несется страшный чад. Но крестьянин безмолвствует. Сын видит страдания отца и громка стенает, связанный. Но отец стойко переносит все пытки. Заставили его повернуться спиной, запрокинуть голову и подставить ее к огню. Подпалились волосы, горит кожа, лицо исказилось от боли, и он бросил страдальческий взгляд на сына. Этого уже не выдержал юноша — он открыл уста и собрался было уже что-то громко сказать, как отец воскликнул:

— Я скажу все! Только прошу вас, убейте сперва этого юношу… Не хочу при нем нарушить данную мною клятву о соблюдении тайны…

Изуверы не замедлили бросить в огонь связанного по рукам юношу.

— Ну, скажи теперь, где сокровища? — набросились они на валявшегося на земле замученного отца…

— Что сказать вам? Вы убили моего сына. Не выдаст он больше тайны. Убейте и меня, убийцы!..

Честь народа — его сокровища — таким образом была спасена.

Убийство крепостника Зумбатова

(Текст записан Ал. Глонти, сказитель Г. И. Картвелишвили. Печатается по книге «Грузинский народный эпос» (Тб., 1952))

Село Квишхети{86} со всеми его угодьями являлось имением князя Зумбатова. Это был свирепый крепостник. Всех разорял, истязал крепостных крестьян, морил их голодом. Народ ненавидел Зумбатова.

Однажды Зумбатов вместо скотины поставил под ярмо крепостных и вывел их молотить хлеб{87}. В два ярма были запряжены четыре человека — в каждом по два. Сам он, держа в руках большую хворостину, сел на молотильную доску и с песней «Оровела»{88} подгонял мужиков. Выпустив обессиленных крестьян из ярма, он, однако, вскоре снова запряг их в арбу и принялся гонять вверх и вниз по крутому косогору, покрытому колючками. Ночью же он опять не дал им отдыха, — заставил нести караул.

Эти крепостные были — Чрела, Гонгадзе, Лацабидзе и Чрдилели. Сговорились они между собой — нет, мол, нам житья, нет покоя от этого крепостника-помещика, давай освободимся от него. И они решили убить его.

Вечером Зумбатов вместе со своей женой играл в карты. Крепостные крестьяне ворвались к ним, Чрела вскинул ружье и одним выстрелом тут же убил помещика и его жену.

Нельзя было парням дольше в Квишхети оставаться, и они сбежали, два года скрывались в Чачараки{89}, после чего перешли в туретчину. Турки им сказали:

— Мы не выдали бы вас, если бы вы принесли с собой голову или десницу человека. Без этого мы не знаем, кто вы, зачем пришли. Вам нельзя верить.

И они схватили их и собрались выдать, но ребятам удалось сбежать. Турки погнались за ними и начали стрелять из ружей. Лацабидзе был ранен в предплечье. Однако друзьям все же удалось благополучно вернуться в Чачараки, где лекарь Мегрелишвили вылечил Лацабидзе.

После этого они взобрались на Ломис-мта{90} — Львиную гору — и прожили там четыре года. В долину они не спускались, боясь измены и предательства.

Однажды Чрела убил оленя. Откуда ни возьмись на выстрел прибежал дворянин Невсадзе, который там охотился. Чрела намеревался покончить с ним — дворянин, мол, выдаст нас, — но товарищи воспротивились. Они дали Невсадзе шкурок куниц на пять туманов и дали еще много другого, лишь бы он не выдал их.

А Невсадзе все же донес властям. Доставил он на Ломис-мта диамбега с отрядом, и они устроили засаду.

Перед тем Лацабидзе не спал. Видел он плохой сон: будто перекладины дома покрыли рои муравьев. Он рассказал этот сон товарищам — что-то страшное нас ожидает, давай, мол, менять место жительства. Товарищи подняли его на смех:

— Сны устрашили мужа!

Тогда Лацабидзе объявил им:

— Я оставлю вас, взберусь на это дерево и оттуда буду следить за всем, что случится.

И действительно, он забрался на высокое дерево.

Чрела, между тем, развел огонь, приготовил котел с мясом, чтоб сварить, и послал Гонгадзе по воду. Вдруг Гонгадзе прибежал обратно.

— Спасайся кто может! Мы осаждены!

Чрела выбежал из хижины и заметил, как диамбег гнал перед собой жен и детей самого Гонгадзе и его товарищей. Их использовал он живым прикрытием от пуль беглецов, которые не могли ни стрелять, ни бежать дальше. Чрела приложил ружье к пупу и нажал на курок рогаткой. Пуля пробила брюшину, но не пробила позвонка. Кожа вздулась. Кровь хлынула ручьем. Чрела достал свой красный шелковый платок и воткнул в рану — авось остановится кровь.

Гонгадзе тут же покончил с собой, Чрдилели три раза стрелял в себя, — каждый раз запал загорался ярким пламенем, но выстрел не получался. Тут Чрела выхватил у него ружье, прицелился, запал дал вспышку, но пуля застряла в стволе.

Тогда Чрела сказал ему:

— Знать, тебе смерть роком не писана! Иди, брат, и живи!..

Заметив лежавшего на земле раненого при перестрелке Чрела, Невсадзе подбежал к нему и хотел ударить ногой в живот, покончить с ним, но Чрела, пряча в руке заряженный пистолет, выстрелил ему в живот. Рана, однако, не оказалась смертельной.

Чрдилели они поймали и били. Бил сперва диамбег, затем Чрдилели доставили в Гори и наказали розгами, после чего сослали в Сибирь. Лацабидзе же спасся.

Когда Лацабидзе умирал, пришел поп, чтоб выслушать его исповедь, но тот ему ничего не сказал. Когда он умер, поп взял с его родни шесть туманов — это за то, мол, что он очень долго не причащался.

Сказание об Арсене

(Народная поэма XIX века)

(Народная поэма об Арсене записана в 60-х годах XIX столетия. Широко распространенный вариант приводится в книге П. Умикашвили «Народная словесность», т. II, под редакцией Ф. Гогичайшвили (Тб., 1937). Перевод поэмы, сделанный поэтом В. Державиным, напечатан в «Антологии грузинской поэзии» (М, 1958))

I

ПОМЯНУЛ господне имя

В слове песенном мествире{91}

Ниспошли Арсену{92}, боже,

Доброй славы в этом мире!

Скатерть стлал он по дорогам,

С бедняком сидел на пире,

По горам семь лет скитался,

По степной кружился шири.

На семнадцатую весну

Ус его пробился черный.

Сел на лурджу{93}  наш Арсен[15],

Гарцевал, скакал проворно.

Князь Заал Бараташвили

Очень сильно рассердился,

Что Арсен Одзелашвили{94}

В девку барскую влюбился.

«Выдай девушку{95}, батоно!

Дам я выкуп!» Да куда там…

Скрылся из дому Арсена,

Князю стал врагом заклятым.

«Эй, Арсена! Ты в уме ли?

Чертов сын! Господь с тобою!

Ты же был моим примерным,

Верным, преданным слугою!..»

«Я двенадцать дам туманов,

Лишь отдай ее мне, княже!»

Услыхал Заал надменный,

Не повел бровями даже:

«У меня таких Арсенов

Завалялось штук двенадцать!..»

«Коль двенадцать завалялось,

Выходи со мною драться!»

Задрожал Заал от страха,

Видит — скверная оплошка.

Не успел убраться в двери,

А удрал через окошко.

Девушку увез Арсена,

Ускакал в Ахалцих с милой,

Платье бедное из ситца

На парчовое сменил ей.

Самоцветы подарил ей,

Дорогие украшенья.

Повернул потом к Заалу,

Разорил его именье.

Чуть с ума Заал не спятил,

Стонет, плачет неутешно,

Губернатору в Тбилиси

Шлет он жалобу поспешно:

«…Разорен я парнем беглым,

Велики мои утраты.

У меня была служанка,

Он и ту увез, проклятый.

Он меня совсем погубит,

Помогите, защитите!

Изловить его, злодея,

Поскорее прикажите!»

Едут стражники верхами

За Арсеной в Триалети,

Не доехали до Коды —

Их он сам дорогой встретил:

«Драсти, знаком! — Гагимарджос!

Куда идешь — саиткена?» —

«Некогда болтать с тобою!

Едем мы ловить Арсена.

Не уйдет от нас бродяга,

Только б нам он подвернулся!..»

Услыхал Арсена это

И лукаво усмехнулся.

Сбросил бурку. Для острастки

Из ружья пальнул сначала,

И гляди: в руке Арсены

Грозно сабля засверкала.

Он погнал их, как баранов,

Опозорил, обесславил

И до самого Телети

Их в покое не оставил,

Он — плашмя — стальною шашкой

Их по спинам взгрел отменно.

«Наш какой! — вдогонку крикнул. —

Это сам я — тот Арсена!»

Стражники примчались в город,

Врут начальнику безбожно:

«Нет, ваш-бродь, такого вора

Взять без пушки невозможно!

Он, как дэв, силен; железо

Разрывает он зубами.

А не верите — пойдите,

На него взгляните сами!

С маху всадника и лошадь

С ног сбивает он рукою.

Отнял он у нас винтовки

И стволы набил землею».

Обливается слезами

Князь Заал Бараташвили:

«Где охранники найдутся,

Чтоб Арсену изловили?

Так бы щедро заплатил я,

Как нигде им не платили!»

* * *

Торгашам у Алазани

От Арсена тошно стало.

Взял он адли у хахама,

Хвать его по чем попало.

«Коль от честного адата

Раз отступите еще вы, —

Накормлю я вас свининой,

Помяните это слово!

Если ж это не поможет —

Отыскать я вас сумею,

И тогда — смотрите, плуты, —

Всем вам бороды побрею!

На конях — в хороших седлах,

Зимней, вешнею порою

Вы торгуете по селам

Шерстью тонкой и парчою.

Продаете недомерки

Сироте, вдове убогой,

Надуваете невесту!

Не боитесь ли вы бога?»

Вырезал он из кизила

Палку пядей в семь длиною.

Отдал им, сказал: «Не смейте

Мерить мерою иною!

Если только я услышу

По селеньям, где я езжу,

Что убавили вы меру,

Всем вам горло перережу!»

«Как мы палкой несуразной

Шелк и сукна мерить будем?

Что ж, теперь из-за Арсены

Пропадать торговым людям?

Пусть товар сгниет на полках!

Что нам толку в ценах низких?»

«Мне на архалук отмерьте,

Ради счастья ваших близких!»

За кусок десятку просят,

Что не стоил двух рублей им.

Тут он вовсе рассердился,

Надавал купцам по шеям

И забрал у них бесплатно

То сукно для архалука.

Говорит: «Слыхал я, деньги

Есть у вас в карманах… Ну-ка,

Вынимайте поскорее!

Деньги мне нужны в дорогу».

Совещаются торговцы:

«Отдадим уж… Ну их к богу!

Лишь бы только нам живыми

От бродяги отвязаться!»

Золотых ему туманов

Отдали монет пятнадцать.

Взял себе он пять туманов,

Десять отдал им обратно.

«Просвиру мы есть готовы,

И сукно давать бесплатно,

И креститься по-грузински,

И расстаться с бородою,

Только б ты отстал, Арсена,

И оставил нас в покое!»

Толстосум навстречу ехал

В дорогом своем наряде.

Говорит ему Арсена:

«Не пугайтесь, бога ради!

Куладжу свою снимите,

Не останетесь в накладе,

Вам в обмен отдам я чоху!»

В куладжу Арсен облекся,

Въехал в лес, коняг стреножил,

Отдыхать в тени улегся.

Шлет приказы губернатор:

«Это что еще такое?

От какого-то Арсены

Вдруг не стало нам покоя!

Он один, а если тыща

Удальцов таких найдется,

Я боюсь, что здесь, в Тбилиси,

Очень туго нам придется.

Сто червонцев за поимку

По народу объявите!

Карантин в горах поставьте!

В Дагестан не упустите!»

II

Прокляни, всевышний боже,

Бодбисхевца Парсадана!

Кумом был злодей Арсену,

Продал кума, как барана.

Парсадан с овечьим стадом

В Триалети подымался,

Там-то, близ Тапаравани,

Он с Арсеном повстречался.

«Низкий мой поклон Арсену!

Что к нам в гости не заходишь?»

«Да предашь! — Арсен ответил. —

Ты с начальством дружбу водишь?»

«Как предам тебя? Подумай!

Я тебе душой обязан:

Трех детей моих крестил ты,

И с тобой я миром связан!»

Клялся матерью-землею

И творящею десницей.

И Арсен подумал: «Миро

Осквернить он не решится»

В доме кумовом Арсена

Допьяна вином поили.

Снедью жареной, вареной

До отвала накормили.

Осовел совсем Арсена,

Сонно голову склонил он;

Снял с себя свое оружье

И куме его вручил он:

«Будет нужно мне оружье

Завтра утром спозаранку…»

Приготовили для гостя

И подушку и лежанку,

Сверху шкурами закрыли,

Чтоб спалось ему теплее…

Что ж не спится Парсадану?

Что за мысли у злодея?

Он подручных собирает,

Только ночь на мир спустилась,

Их на спящего двенадцать

Овцепасов навалилось.

Голову Арсен приподнял,

Сразу понял — злое дело.

«Это что за дрянь собачья

На меня во сне насела!»

Сбросил он с себя десяток,

Скулы им разбил в запале.

Да напали двое сзади,

Руки вмиг ему связали{96}.

«Слушай, кум! Не изменяй мне!

Не бросай начальству в руки!

Лучше смерть мне, чем в неволе

Унижения и муки!

Предаешь меня, а завтра,

Может, что с тобой случится.

Помни: бог тебя накажет

И небесная царица!

По твоей вине мне будут

Цепи, муки и темница!

Двести дам тебе туманов

Здесь, да триста в Гомаретах!»

А предатель молча думал:

«Буду сам при эполетах…»

На коня Арсен посажен,

Руки связаны и ноги.

Говорят: «Его не свяжешь —

Он уйдет от нас в дороге?»

Слезы льет Арсен печальный,

Привезли его в Тбилиси.

Парни стаей голубиной

Отовсюду собралися.

«Ки! Ки! Ки! Ведут Арсена!» —

Говорят имеретины.

«Лав! Лаве!» — кричат армяне,

«Хорзе!» — вторят осетины.

Русские: «Очень хороший,

Ей-богу, молодец он!»

Девушки с балконов смотрят

И не могут наглядеться;

Говорят: «Завидна доля

Стать ему навек женою».

Старики же восклицают:

«Слава матери героя!»

Он веревкой толстой связан —

Тонкую бы разорвал он.

Обернулся к Парсадану

И свирепо зарычал он:

«Если я на волю вырвусь,

Как уйдешь ты от Арсена?

Перебью твоих баранов,

В поле хлеб сожгу и сено!

Как свинью, тебя зарежу,

Крест и миро не уважу!»

К губернаторскому дому

Подвела Арсена стража.

Вышел на балкон начальник,

На Арсена зорко глянул.

Зуботычин и пощечин

Надавал он Парсадану.

«Ты кого ловил, мерзавец?

За наградою погнался.

Он в лесу, беглец голодный,

За деревьями скрывался!»

И прогнали Парсадана,

Ничего ему не дали,

Пусть отцу его воздастся

За Арсеновы печали!

«Наградят, — предатель думал,

И чинами и деньгами!..»

Наградили Парсадана

И толчками и пинками.

Очень был сердит начальник,

Но Арсена пожалел он:

Экий парень был дородный,

Только очень похудел он…

«О тебе я много слышал.

Что ж, Арсена, ты наделал?»

«Обо мне, начальник, ложно

Слава пущена дурная!

Правда: я бежал от горя

И скитался, голодая,

Все, что взял я у богатых,

Роздал тем, кто обездолен…

В том вина моя. Судите,

Как хотите, ваша воля!»

Тут Арсена развязали,

В кандалы его забили

И в темнице Нарикала

В одиночку посадили.

Семь недель, семь дней Арсену

В заточении держали,

Бороду наполовину

Перед ссылкой обкарнали.

Молвил: «Кто меня помянет,

Если я в Сибири сгину?

Горе матери-старушке!

На кого ее покину?»

Умоляет офицеров:

«У меня одно желанье, —

Ради счастья ваших близких

Облегчите мне страданья.

Перед ссылкою далекой

Дайте мне помыться в бане!»

И солдаты со штыками

Повели Арсена в баню.

Лишь один целковый жалкий

У него лежал в кармане,

Достает он тот целковый

И ведет солдат к духану.

«Эй, солдатикам голодным

Дайте водки по стакану!»

Тут сирадж и микитаны{97}

Знаки подали друг другу,

Сразу поняли, какую

Оказать ему услугу.

Вместо водки, тем конвойным

Ром в стаканы наливают.

Так перепились солдаты,

Что друг друга не признают.

Вот Арсена входит в баню,

Открывает двери мыльни.

Микитан догнал Арсену

И сует ему напильник.

«Господи! — сказал Арсена. —

Это ключ мне — на свободу!»

Подошел он к водоему

И проворно прыгнул в воду.

Стал распиливать оковы.

Хмель солдат одолевает,

Говорят: «Должно быть, ноги

Кирпичом он натирает».

Распилил Арсен оковы,

Перегнул, сломал и снял их

Чтобы цепи не бренчали,

Он в передник замотал их.

Бросил в угол. «Тьфу! — промолвил. —

Будь он проклят, кто ковал их!»

Тут начальник входит в баню,

Он шинель свою снимает,

По привычке офицерской

На балконе оставляет.

Наш Арсен из бани вышел,

Натянул шинель чужую:

«Если впору одежонка.

В ней покамест похожу я».

Сапоги он надевает,

Шапку с птицей надевает,

Как начальник, выйдя за дверь.

Подбоченясь, он шагает,

Грозно глянул на конвойных:

«Хабарда» и «Стараница!».

«На краул» взяла команда,

В страхе в сторону теснится.

Вот как спасся он удачно

От цепей, тюрьмы и плена!

Важно он на площадь вышел;

Разбирает смех Арсену.

Крикнул: «Эй! Подать мне дрожки,

На каких всегда я езжу!

Да живей ты! А иначе

Лошадей твоих зарежу!»

Мигом дрожки подлетели.

И на тройке черногривой

По таможенной дороге

Ускакал Арсен счастливый.

III

За горой Кумысской встретил

Парня с тещею Арсена

И сказал: «Ко мне, скитальцу,

Милость божья неизменна!»

Молвил теще он учтиво:

«Вы, о мать, меня простите!

Беглый узник я. Прошу вас —

Вы коня мне уступите,

Чтобы я в пути далеком

До смерти не истомился!»

Слыша это, зять старухин

За кинжал свой ухватился.

«Прочь! Проваливай отсюда!

Ты бесстыдно и безбожно

На дороге царской грабишь:

Тут ума лишиться можно!»

Поглядел Арсена зверем

И сказал ему угрюмо:

«Прежде чем я раз ударю —

О душе своей подумай!»

Скажем, много слов не тратя,

Драка длилась миг единый,

Очень был силен Арсена,

Он подмял того детину.

Раза два его ударил

И едва не выбил душу.

Женщина тогда вскричала:

«Пощади, Арсен! Послушай!

Сладких я спекла назуки,

Ты их скушай, бог с тобою.

И бери лошадку вместе

С переметною сумою!»

«Мать! Не проклинай Арсена.

Об одном я умоляю!»

И ответила старуха:

«Я тебя благословляю!

Ты, Арсен, берешь у сытых,

Отдаешь голодным людям.

Как такого бог обидит?

Как такого клясть мы будем?»

Чуть отъехал наш Арсена,

Запустил в хурджины руки.

Бурдючок в суме нашел он,

Сверху девять штук назуки,

А в другой суме довольно

Жареной домашней птицы,

И, коня в тени поставив,

Пировать Арсен садится.

Парня, ехавшего мимо,

Он радушно подзывает,

Два тумана парню дарит

И два слова поручает:

«Ты скажи в Тбилиси, друже,

Микитанам и сираджам,

Что, мол, видел я Арсена,

Убежал он из-под стражи.

У богатых отбирает,

Неимущих наделяет,

Сам он с плеч своих рубаху

Для раздетого снимает.

Как такого бог обидит?

Всяк его благословляет!»

Лошадь через две недели

Той старухе возвратил он.

За износ подков железных

Ей червонец подарил он.

Рада бедная старуха,

Умиляется и, плача,

Шлет ему благословленье:

«Дай господь тебе удачи!»

Он в Самадло у Филиппа

Лошадь отнял: «Не сердитесь!

Извините! Но сегодня

Вы с конем своим проститесь!

Я — беглец. Пешком далеко ль

По камням уйти смогу я!..»

А у конюха спросил он:

«Где седло лежит и сбруя?»

«И седло коня и сбруя

В изголовье, под попоной…

Ох, убьет тебя, я вижу,

Этот конь неукрощенный!»

«Разве конь такой родился?

Или не Арсен я, что ли?»

На коня он сел, помчался

И исчез в пустынном поле.

Прискакал в Казах к татарам,

Поступил на службу к беку.

Да нельзя от отчей веры

Отказаться человеку.

И Арсен поехал дальше,

Путь в Сомхетию направил,

Перевалы и ущелья

За спиной своей оставил.

Он в Кизикию вернулся, —

Это жители узнали.

А подъехал к Бодбисхеви —

Двери все позапирали.

Там безбожная свершилась

Парсаданова измена.

Подгибаются от страха

Парсадановы колена.

Человека шлет он к братьям;

«Защитите от Арсена!

Ох, не будет мне пощады!..»

Те Арсена обнимают.

«Пожалей! Помилуй брата!» —

Униженно умоляют.

«Нет! Покамест жив предатель,

Мира мне не даст создатель!»

Братья хитрые уловку

Тут придумали такую:

В месте самом неприглядном

Яму вырыли большую

И беднягу Парсадана

В эту яму посадили,

Яму досками накрыли

И землей запорошили.

Парсадан дохнуть боится

В яме, наглухо закрытой.

Двое суток караулил,

Не ложась, Арсен сердитый.

Как настало третье утро,

Он вздохнул, перекрестился:

«Я пятнадцать лет разбойник,

Но в крови не осквернился.

А теперь убийством кума

Погубить я должен душу!..

Кумушка! — сказал. — Не бойся!

Выходи ко мне, послушай;

Выпусти-ка Парсадана,

Я не сделаю худого;

Я прошу — во имя бога,

Ради мирони святого!

Не убью его, не трону,

Не пребуду с вами в злобе!

Осени вас божья милость,

Что покоится в Марткоби!»

В храм пришел Арсен в Марткоби,

Вдруг откуда ни возьмися

Появился там Сумбатов,

Землячок наш из Тбилиси.

И Сумбатов и Макаров,

Видно, вместе прискакали.

Там и жены их княгини

С ними под руку гуляли.

А как кончилась обедня —

Благодать ее над нами! —

Вышел наш Арсен и видит

Вдруг Сумбатова с гостями.

Радостно перекрестился:

«Эй, ты, здравствуй! Ты старался

Погубить меня в Тбилиси?

Ну, теперь ты мне попался!

При народе добровольно

Сам ты снимешь эполеты!»

А княгиня говорила:

«Дорогой мой, сделай это,

Брось ему их поскорее!

Тут никто нам не поможет!

Это ведь Арсен-разбойник,

Он тебя зарезать может!

Заберет коня и дрожки,

Обездолит нас, проклятый.

И меня Арсен похитит, —

С чем останешься тогда ты?»

Он с шинелью эполеты

Сбросил, — лишь бы поскорее…

А Макаров отдал шашку

С темляком и портупеей.

Наш Арсен шинель накинул

И, как лань, мгновенно сгинул.

IV

Вот уж скоро две недели,

Как в Тонетах он гуляет,

Всех прохожих и проезжих

Он поит и угощает.

Миновало две недели,

Приезжает он в Тбилиси.

Парни стаей голубиной

Вкруг Арсена собралися.

«Помоги Арсену, боже,

Не спознаться век с бедою».

Он заходит к микитану,

Машут все ему рукою.

Деньги достает Арсена,

Говорит: «Со мной садитесь!

Братья! Коль убьют Арсену,

За душу его молитесь!»

То, что им он тут поведал,

Я врагу не пожелаю:

«Снилось ныне мне, что кровью

Бороду я омываю.

Чувствую, подходит гибель,

От кого — не все ль едино…

Иль татары мне изменят,

Иль убьют меня грузины.

Больше мне яиц пасхальных

Не держать своей рукою,

Если я убит не буду,

Сам покончу я с собою!»

«Что ж толкует наш Арсена?

Ведь его щадит и небо!

За пятнадцать  лет разбоя

Он в крови повинен не был.

У богатых отнимает,

Неимущих наделяет;

Бедняка нагого встретит —

Чоху с плеч своих снимает».

Вот Арсена к верхней Картли

Своего коня направил.

Как приехал он в Дигоми,

Всякий пить его заставил.

Налили бурдюк в дорогу,

Чтобы он тоску развеял.

Стал Арсена против Мцхета,

В Мухат-Гверди пир затеял.

На траву коня пустил он,

При дороге сел обедать.

А Георгий Кучатнели, —

Чтоб ему добра не ведать,

Да не снидет на злодея

Благодать святого духа, —

Едет мимо он Арсена,

С ним здоровается сухо:

«Будь здоров!» — «Ты тоже здравствуй!

Спешься, друг! Мириться станем!

Сядь со мной, Георгий, выпей,

Мать-отца твоих помянем!»

Стал браниться Кучатнели,

Мать-отца срамя обидно:

«Эх, бедняга ты, Арсена!

Потерял ты память, видно!

Как я буду пить, подумай?

Нынче — пятница страстная.

Да и деньги есть со мною, —

Сам бы мог купить вина я!»

Услыхал Арсена это

Да как хлопнет по колену:

«Пить со мной почел постыдным!

Где ж ты, мужество Арсены?»

Поднялся Арсена в гневе.

Весь, как яростное пламя:

«Стой! Отдашь коня, Георгий,

Иль расстанешься с деньгами!»

На коня вскочил Арсена,

Закричал: «Готовься к бою!»

А Георгий: «Не из тех я,

Что ты голой брал рукою.

Я с лезгинами сражался, —

Сорок пуль в меня пустили,

Двадцать пуль в меня вогнали,

Да с коня не повалили!»

Тут разгневанный Арсена

Вырвал саблю. А на деле

Пожалел — плашмя ударил

Лошадь, а не Кучатнели.

В рукояти сталь сломалась,

Безоружным он остался.

«Здесь мое померкло солнце!

В пасть я гибели попался!

Проклят будь ковавший саблю,

Пусть он мучится в геенне!»

В этот миг отсек Георгий

Руку правую Арсене.

И упал с коня Арсена,

Полный горечи и гнева.

Но кинжал в мгновенье ока

Обнажил рукою левой,

Ляжку он пронзил убийце,

И, хоть очи мрак туманил,

У врага отсек он ухо

И щеку ему поранил:

«Хватит мне с тебя, Георгий!

Лекарь мне уж не поможет…

Горе матери несчастной!

Все погибло! Век мой прожит!»

Молодой лезгин в дороге

С Кучатнели был бессменно,

В спину он из пистолета

Насмерть поразил Арсена{98}

Пал Арсен, привстал немного,

Левой опершись рукою:

«Выслушай, Георгий, раз уж

Ты расправился со мною!

Я зарыл семьсот туманов

В Каспи, под большой скалою.

Бедным те раздай туманы!»

И умолк он бездыханный.

В Мцхете плач. Когда об этом

Люди мцхетские узнали, —

Эти вброд переправлялись,

Те по мосту прибежали.

На большой паром положен

Был Арсен Одзелашвили,

Привезли его во Мцхета,

С почестью похоронили.

На его могильном камне

Надпись краткая хранится{99}:

«Здесь был лучшим среди лучших,

Там — бессмертьем осенится!»

Примечания

1

В. Латышев, Известия древних писателей о Скифии и Кавказе, т. I, вып. III, стр. 635; журн. «Вестник древней истории», № 2, 1948, стр. 293; М. Чиковани, Амираниани, 1960, стр. 40–41.

2

В. Латышев, Известия…, I, стр. 223; ВДИ, № 1, 1948, стр. 270–271.

3

М. Чиковани, Амираниани, 1960, стр. 134–135.

4

В. Латышев. ВДИ, № 3, 1947, стр. 280–282.

5

В. Латышев, Известия, ВДИ, № 4, 1947, стр. 240, 223.

6

М. Чиковани, Амираниани, Тб., 1960, стр. 48.

7

А. Erman, Archiv fur Wissenschaftliche Kunde von Ruslands XV, 1856, стр. 146.

8

W. Manhardt, Germanisehe Mythen, 1858, стр. 88.

9

Amiran-Daredjaniani: a Georgian Romance and its English rendering by D. M. Lang and G. M. Meredit Owens. Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London, vol XXII, Part 3, 1959. (см. М. Чиковани, Проблема фольклорных источников «Амиран-Дареджаниани», журн. «Мнагоби», № 4, 1960 г., на груз. яз.)

10

М. Чиковани, «Амираниани», 1960, стр. 166–176.

11

Народная словесность, т. IV. Этериани. Редакция, вступительная статья и примечания М. Чиковани. Тб., 1954 (на грузинском языке)

12

Народная словесность, IV, 1954. стр. 8. (на грузинском языке)

13

Перевод подстрочный; стихотворные части сказания везде даны в подстрочном переводе

14

Гульбат — литературный псевдоним Ольги Ильиничны Грузинской (1846–1912).

15

В оригинале употребляются две формы одного имени «Арсен» и «Арсена», что сохранено и в переводе. (Ред.).

Комментарии

1

Хведи — сванское название большого деревянного молота.

2

Дали — богиня, покровительница охоты и охотников. (См. М. Чиковани, Амираниани, 1960, Тб., стр. 95–99, 296–7).

3

Чабуки — юноша, вассал; в данном тексте — герой, богатырь.

4

Иамани — мужское имя.

5

Кантхи — точный смысл непонятен, по-видимому, вид ткани.

6

Хачапури — хлебец с запеченным внутри сыром, вроде ватрушки.

7

Дэв — сказочный злобный великан необычайной силы.

8

Ока — старинная мера веса, примерно кило с четвертью.

9

Цемаши — на сванском языке, крепко сплетенный кожаный ремень.

10

Клятва Христом — в Сванетии равнозначна выражению «честное слово». Честному человеку нельзя отступиться от «клятвы Христом».

11

Кэту Натбиани — тут «Кэту» — собственное женское имя, а «Натбиани» («Натобуани») — эпитет, выражающий свет, солнце-дикость, светило.

12

Кеклуца Кейсари — слово «кеклуца» в собственном смысле означает «красивый», «щеголеватый». Слово «кейсари» означает — кесарь, т. е. царь.

13

Андрероби — в некоторых вариантах — «Амбри-Араб» или «Амбри-Мераб». Подобный персонаж встречается в «Амиран-Дареджаниани» Мосе Хонели. Андрероби — то же, что и дэв Мераби, в данном сванском тексте представлен в виде «нарта». Упоминание его в эпосе «Амираниани» представляет собой отражение распространенного среди народов Северного Кавказа нартского эпоса.

14

Курша — кличка охотничьей собаки, букв., черноухая.

15

Кадж — сказочное злое существо.

16

Палавланди — борец, силач.

17

Сулкалмахи — согласно пшавскому варианту, отец Амирани. Это имя сложного состава: Сул + калмахи (сули — душа, калмахи — форель). В пшавских сказаниях упоминается древний герой Сула-курдгели (курдгели — заяц). Это имя вошло в «Амираниани» давно. По-видимому, в имени Сулкалмахи отражен культ рыбы — тевз-калмахи, — объект которого назывался Сулкалмахи. Каменные изображения божеств — рыб, т. н. вешапов, в большом количестве сохранились на Кавказе (Н. Я. Марр, Я. Смирнов, «Вишапы», 1931).

18

Дареджан — мать Амирани. Дарджелани — имя охотника, который в некоторых вариантах считается отцом Амирани. В восточно-грузинском варианте эту функцию выполняет Сулкалмахи. В эпосе «Амираниани» имя Дарджелани трансформируется в имя Дареджан под влиянием литературного памятника XII века «Амиран-Дареджаниани» Мосе Хонели и «Вепхис-ткаосани» Шота Руставели.

19

Чабалхети — название сказочной страны.

20

Золотое таклаи — часть женского головного убора.

21

Карцецхли — букв., извергающий огненный ветер, имя черного дракона, проглотившего Амирани.

22

Адли — мера длины, приблизительно равная метру.

23

Када — слоеный пирог с начинкой из толченого ореха и меда.

24

Кеци — глиняная сковородка.

25

Асли — имеется в виду дом, перекрытый осокой.

26

Капиа — вид лирического стиха, произносимого экспромтом во время состязаний поэтов, в нем рифмуются диалоги (см. М. Чиковани, «История грузинской народной словесности», изд. 4-е, 1956, стр. 35–36).

27

Тетрони — название сказочного белого коня, который принадлежит Бадри.

28

Горда — меч особой закалки.

29

Сиарсамули — тот же Саверсамули, упоминаемый в «Амиран-Дареджаниани» Мосе Хонели, как герой Саверсамидзе.

30

Гергети — место у подошвы горы Казбек. По преданиям, сохранившимся среди мохевцев до настоящего времени, под этой Гергетской горой и поныне прикован Амирани.

31

Гошиа — порода маленьких собак, ср. Курша, Курчи (букв, черноухая) из сванских вариантов.

32

Гвелвешапи — слово сложного состава: гвелвешапи (змея+вешап). Считается, что вторая часть этого слова имеет хурритское происхождение (Г. С. Читая, Акад. С. Джанашиа к проблема происхождения грузинского народа, «Мимомхилвели», т. 1, Тб., 1949 г., стр. 13). В пантеоне хурритских божеств существовало божество «Вишаншап» — «Вишашап»; отсюда и происходит грузино-армянский «вишап» («вешап»). (Г. А. Меликишвили. «Наири-Урарту», стр. 114–115, Г. Жорданиа, «Мехурийцы», 1956, стр. 99; М. Чиковани, «Амираниани», изд. «Заря Востока», 1960, стр. 88–92).

33

Кути — кути-пури — так называется хлеб, упавший со стенки глиняной печи — тонэ, и выпеченный в горящей золе.

34

Души твоей матери — в других вариантах дьявол покупает душу самого Мурмана.

35

Коджори — высокогорная местность около Тбилиси.

36

В голени — в народных стихах говорится, что Этери была зачата в голени отца.

37

Миджнури — влюбленный.

38

Моя Этери — злой Мурман, хвастаясь, называет Этери «моей», на самом деле она ему не принадлежала.

39

Три сына — происхождение трех героев — Тариэла, Придона и Автандила и взаимная родственная связь между ними по-разному представлены в многочисленных вариантах сказания и сильно отличаются от поэмы Ш. Руставели.

40

Поезжай к каджам — в сказании бытует много мифологических персонажей, среди них каджи и дэвы — злые существа.

41

Моурави — правитель (города, области, провинции в феодальной Грузии.

42

Кровью этой птицы — для воскрешения мертвых или приведения в чувство потерявших сознание героев в грузинском фольклоре используются различные предметы. В этом случае народный сказитель говорит: «Пустил стрелу. Пронзенная стрелою птица упала на землю. Исцелила она своего друга кровью этой птицы». Использование крови находящейся в небе рыбы для воскрешения — самый древний пережиток культа рыбы.

43

«Свою руку» — согласно народному преданию, Шота Руставели преподнес по окончании свою поэму царице Тамар.

44

Список приданого — согласно брачному обычаю, родители невесты составляли список тех предметов, которые переходили в собственность дочери при замужестве. В первую очередь в него заносили самые драгоценные предметы.

45

Тамар — царствовала с 1184 г. по 1213 г.

46

«Дети львов — самец и самка — одинаковы собой» — афоризм из поэмы Ш. Руставели «Витязь в тигровой шкуре».

47

Пещерный город Вардзия — знаменитый пещерный монастырский комплекс в Южной Грузии (содержит более 300 помещений), памятник грузинской культуры XII–XIII вв.

48

Любимого ястреба — ястреб царицы Тамар весьма популярен в грузинском фольклоре.

49

Ксанской крепости — эта крепость находится недалеко от ж.-д. станции Ксани и хорошо видна с поезда.

50

Георгий I — царь Грузии, царствовал с 1014 г. по 1027 г.

51

Джемшид — широко известный персонаж в древнеиранской мифологии и литературе.

52

Иблис — олицетворение демонических сил в иранской мифологии.

53

Аджахак — по Авесте — Ажи-Дахак, трехглавый дракон.

54

Человеческими мозгами — мифологический сказочный мотив, встречающийся в различных странах, в том числе и в грузинском эпосе.

55

Нана — весьма распространенное в Грузии женское имя: Нана — Нино. Под этим названием сохранилась колыбельная песня языческой эпохи.

56

Тритино — по Авесте Траетаона. Происходит от древнеиранского сказания, а не из «Шах-намэ», литературным путем. (См. Г. Ахвледиани, Авеста. Литературные разыскания, II, Тб., 1945 и М. Чиковани, Амираниани, Тб., 1960, стр. 196.).

57

Картли — Карталиния — часть Восточной Грузии.

58

Мцхета — древняя столица Грузии.

59

Армази — часть Мцхета, где воздвигалась молельня языческого божества Армаза. При археологических раскопках здесь обнаружены античная баня и богатейшие захоронения II–III вв. (См. «Мцхета. Итоги археологических исследований», т. I, 1955, Тб.).

60

Амга — село в Хевсурети.

61

Полонили лезгины — сюжет сказания о Хогаис Миндиа содержит несколько пластов. В древнейшее мифологическое предание вошли эпизоды из истории взаимоотношений кавказских горских народностей.

62

Паша Ахалцихский — Солог — историческое лицо. Месх по происхождению, он жил в XVIII веке. Приключения Солога относятся к тому периоду, когда одна из провинций Южной Грузии Месхети была оккупирована турками и управлялась ахалцихским пашой.

63

Магдана — широко распространенное грузинское женское имя.

64

Ростомела — ласкательная форма имени Ростом.

65

Прилетели орлы — похищение героя птицами и вознесение на вершину известны в грузинском эпосе, о чем свидетельствуют роман Мосе Хонели «Амиран-Дареджаниани» (XII в.) и собранные за последние годы сказки.

66

Выросли фиалки — аналогичный мотив дан в «Этериани».

67

Сын — имена сына и матери часто в вариантах не отмечены.

68

Где не умирают — в грузинских сказаниях настроения ищущих бессмертия юношей напоминают настроения Гильгамеша — героя вавилонского эпоса. Точно так же, как грузинка Магдана или схожие с ней безымянные матери, разъясняют горькую действительность Ростомела, так и хозяйка прямо без стеснения вещает Гильгамешу:

Гильгамеш! Куда ты стремишься?

Жизни, что ищешь, не найдешь ты!

Боги, когда создавали человека,

Смерть они определили человеку.

Жизнь в своих руках удержали.

(См. Эпос о Гильгамеше, пер. с аккадского И. М. Дьяконова, 1961, стр. 64).

Мимолетность к изменчивость жизни не внушает отчаяния в сердцах ищущих бессмертия юношей.

69

Мчади — хлеб из кукурузной муки.

70

Бичо — по-грузински обращение «Юноша!».

71

Сделал охотно — аналогичный случай в грузинском фольклоре приписывается царю Ираклию II.

72

Хахабо, Штролта, Жвелурта — селения в Тушетии.

73

Бочорма — село в нагорной Грузии.

74

Зураб Эристави — историческое лицо. Влиятельный феодал. Жил в XVII веке. В 1619–1629 гг. организовал кровавый поход против хевсуров, пшавов, мохевцев и мтиулов, чтобы наложить на них крепостное ярмо.

75

Жестокий Зураб — кличка «жестокий» сохранилась за Феодалом З. Эристави в народных преданиях. Среди грузин горцев долго бытовала поговорка: «Во времена Зураба Эристави, во времена кровавых дождей».

76

Тонча, Гвадаке и Ахалцихе — села в нагорной Грузии.

77

Зураб убедился — Зураб Эристави не сумел покорить свободолюбивых горцев. В Хевсурети и Пшави не было крепостного права.

78

Вахтанг Горгасал — прославленный царь Грузии (446–499). С его именем связано основание новой столицы Грузии — Тбилиси. До того столицей был Мцхет.

79

Тбилиси — название города происходит от грузинского слова «тбили» — «теплый».

80

Бахтрионская крепость — так называется высокая гора у слияния р. Илто с р. Алазанью с целым комплексом башен и укреплений. Крепость представляла основную опору иранских завоевателей.

81

Усыпали золой — о том, как посыпали золой дороги, говорится во многих народных сказаниях.

82

Глаза Зезвы — Зезпа Гаприндаули, тушин, возглавлял восстание горских племен против завоевателей. Жил в XVII веке. О нем сложено много фольклорных произведений.

83

Алванское поле — поле между селом Алвани и горой Бахтриони. Здесь горцы нанесли поражение иранским ордам.

84

Ага-Магомет-хан — иранский шах из династии Каджар. 10–11 сентября 1795 года он взял и разорил Тбилиси.

85

Шавшети — провинция в Южной Грузии, известная древнейшими грузинскими духовными и материальными памятниками.

86

Квишхети — село.

87

Молотить хлеб — в грузинском фольклоре часто воспроизводятся картины бесчеловечного обращения с крепостными со стороны князей и помещиков. Аналогичная картина встречается в повести Даниэла Чонкадзе «Сурамская крепость».

88

«Оровела» — грузинская народная песня, образец древней трудовой поэзии. Получила название по имени языческого бога пашни и жатвы.

89

Чачараки — старинное название Боржомского ущелья.

90

Ломис-мта — «Львиная гора» — гора около г. Боржоми.

91

Мествире — народный певец, играющий на ствири — волынке.

92

Арсен — в оригинале употребляются две формы одного имени «Арсен» и «Арсена», что сохраняется и в переводе. Фамилия героя — Одзелашвили. Рожден Арсен Одзелашвили около 1800 г.

93

Лурджа — так называют часто коня.

94

Одзелашвили — по письменным источникам, крепостные князей Бараташвили; крестьяне Одзелашвили жили в с. Марабда (около Тбилиси).

95

Выдай девушку — согласно правилам, крепостной крестьянин не имел права жениться без разрешения крепостника-князя. С этим было связано и право «первой ночи». Побывавший в Тбилиси советник прусского короля А. Гакстгаузен (1792–1866 гг.) писал: «Он (Арсен. — Ред.) влюбился в дочь крепостного человека князя Баратова, который требовал, чтобы Арсен внес за девушку деньги. Арсен целый год работал с большим усердием и наконец собрал требуемую сумму» (см. А. Гакстгаузен, «Закавказский край», I–II, стр. 85).

96

Связали — известный из текста песни предатель Арсена — бодбисхевец Парсадан Нацвлишвили, был его кумом. Полиции удалось с его помощью арестовать Арсена. Эпизод народной поэмы правильно передает этот факт. Об этом свидетельствует недавно обнаруженное в архивах распоряжение тбилисского губернатора, датированное 1837 годом, о награждении 13 человек, принявших участив в аресте Арсена.

97

Сираджи и микитаны — духанщики.

98

Насмерть поразил Арсена — о трагической гибели Арсена имеются различные данные как официальные, так и устные. Не уточнен год гибели героя, но факт, что в августе 1842 годе его не было уже в живых.

99

Хранится — ныне во Мцхете на могиле народного героя воздвигнут монументальный памятник, который хорошо виден с поезда.

Content

Сказания и легенды

М. Я. Чиковани Грузинские сказания и легенды

Амирани

Сказание о Бадри, Усипи и Амирани

Сказание об Этери

Этериани

Об отважных рыцарях Тариэле, Придоне и Автандиле

Каихосро

Турнир в честь Руставели

Любимая книга

Слово Шота

Царица Тамар

Крепость Горис-джвари

Ответ Эристави

Дождь

Тритино

Камбечиан

Сказание о Хогаис Миндиа

Солог

Сказание о красоте

Джиган

Земля возьмет свое

Как пришла на землю смерть

Пшеничное зерно

Буйвол

Не надо было ошибаться

Кто дело сделал, тот может есть

Сказание о трехстах арагвинцах

Сказание о Торгва

Судьба и ум

Про охотника и его сына

Дэв о двенадцати головах

Про вдову и ее невестку

Сказ о великом охотнике

И тебе не сойдет это, о царь!

Братья Бучукури и Зураб Эристави

Легенда о вине

Знай цену труду

Основание Тбилиси

Зезва

Предание о Нарикале

Спасение сокровища

Убийство крепостника Зумбатова

Сказание об Арсене

Примечания

Комментарии