Сара Хогл

Застенчивость в квадрате

Посвящаю эту книгу себе

Sarah Hogle

TWICE SHY

© Осминина А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава первая

Сейчас я высоко-высоко в облаках, барабаню пальцами по прилавку. На окне снаружи, в мягких завитках вечного тумана, светится розовым неоновая вывеска, вращаясь вместе с постоянно движущейся планетой. Надпись гласит: «Кофейня Мэйбелл ВПВ». А чуть ниже, с одной периодически мигающей буковкой, подписано: «Открыто 24 часа».

На создание моей кофейни ВПВ (в параллельной вселенной) ушел не один год, и последние три месяца – пока что наш самый оживленный сезон. Я развесила гирлянды, принесла комнатные растения с большими листьями, выбрала красные виниловые диванчики и плитку на пол. Музыкальный автомат оживает сам, стоит взглянуть в ту сторону, неожиданно включая одну из моих любимых песен. «Кофейня Мэйбелл ВПВ» – самое прекрасное место, которое я только могу представить, а представляла я немало. Как по команде, туман расступается. Я всегда начеку и тут же поднимаю голову, зная, что произойдет потом – как и сотни раз до этого. История с тщательно прописанным началом и бесконечными вариациями продолжения.

Дверь распахивается, и на пороге появляется мужчина: высокий, широкоплечий, с волевым подбородком, в костюме чернее ночи. Влажные русые волосы спадают небрежными волнами, напоминая мне чуть не утонувшего падшего ангела: Посейдон выбросил его из моря, а молния вернула к жизни. Если бы он был в цвете, глаза бы его сияли, как топазы, как бокал искрящейся в солнечных лучах газировки.

Но он состоит из граней и теней, черного и белого. Капли дождя стекают по окну, и от них правая часть лица мужчины кажется потемневшей, точно монохромная кинопленка. Он оглядывает кафе и наконец видит меня: я хватаюсь за прилавок, стараясь удержаться на ногах, и глубоко вздыхаю. Этого момента я ждала всю жизнь.

– Я везде тебя искал, – произносит он. – Почему ты не отвечала на мои звонки?

Все уже происходило, и множество раз, но смотрю я на эту сцену с прежним восторгом. Сердце переполняет радость, воздуха не хватает.

– Джек! Что, если тебя кто-то увидит?

– Мне уже все равно. – Перескочив через прилавок, он сжимает меня в страстном объятии. – Я не собираюсь прятаться. Да, ты работаешь в кофейне, а я принц Эффлувии. Какая разница? Я люблю тебя. Только это имеет значение.

– Ты меня любишь?

Эта часть, объяснение в любви, нравится мне больше всего. Я перематываю ее к началу: послушать еще раз и внести парочку мелких правок для усиления драматического эффекта.

– Да, ты работаешь в кофейне, а я принц Эффлувии, – повторяет он, на этот раз с появившимся в левой руке букетом ярких лилий сорта «старгейзер». А в правой сверкает обручальное кольцо. Я беззвучно вторю его следующим репликам:

– Какая разница? Я люблю тебя. Только это имеет значение.

– Но… монархия… – шепчу я, уткнувшись ему в плечо. – Они против наших отношений.

– Они не смогут нас остановить. Наша любовь слишком сильна, с ней придется считаться.

– Мэйбелл! – чирикает где-то вдалеке знакомый голос. Перенастраиваю звук в фоновые помехи, и вот это уже не слова, а просто шелест листьев.

Джек опускается на одно колено. Букет лилий увеличивается в размере раза в три. В отдалении появляется струнный квартет.

– Возлюбленная моя… свет моей жизни… – Джек кашляет, пытаясь вернуть мое внимание, но я обеспокоенно оглядываюсь, замечая отражения, которым здесь не место. Они кружатся в серебряных салфетницах, кофейнике, в сверкающей поверхности над раковиной, будто в расставленных зеркалах. Небольшая кнопка на старинном дисковом телефоне, бежевом и прямоугольном, загорается красным за полсекунды до того, как металлический звук звонка прерывает признание Джека.

– Такой, как ты, я никогда раньше не встречал, – начинает Джек, не замечая ничего вокруг; в глазах у него мерцают слезы. – Умная. Прекрасная. Одаренная. Несравненная. В целом свете не сыскать второй такой Мэйбелл Пэрриш.

Согласно моему расписанию, через тринадцать секунд мы поцелуемся. Страстный поцелуй после объяснения в любви – еще одна моя любимая часть. Необходимый ингредиент в любой романтичной истории, без него ничего не выйдет.

Красную кнопку уже невозможно игнорировать. Каждая вспышка света четко высвечивает мой почерк на прилепленной рядом бумажке: «Реальная жизнь вызывает».

Нетерпеливо машу Джеку, чтобы поторопился, но не успеваем мы перейти к «Согласишься ли ты выйти за меня» и неизбежному «Да, тысячу раз да!», после чего обычно серотонин поступает прямо в мозг, помогая мне продержаться следующие два часа смены, как плеча касается чья-то бесплотная рука.

Сцена с предложением замирает, как от нажатой паузы. С грустью улыбаюсь этому безупречному мужчине, его идеально-влюбленному, обожающему взгляду. Он горы готов свернуть ради меня. Пройти пешком через всю планету. Он будет защищать меня, мстить обидчикам и даже вернется с того света. Нет, в самом деле, единственный минус Джека Макбрайда в том, что он не существует.

Кофейню заливает резкий белый свет, стекла трясутся в оконных рамах. В ушах звенит, все мелькает и расплывается. Я падаю с облаков вниз, из своего счастливого мира, растворяющегося прямо на глазах, обратно в «здесь и сейчас» – последнее место, где мне хочется находиться, а передо мной, касаясь моего плеча, стоит последний человек, которого мне хочется видеть.

Джемма Петерсон, конечно же, об этом не подозревает. В ее представлении мы лучшие подруги.

– Ау! Земля вызывает Мэйбелл! – щелкает она пальцами у меня под носом. – Кого-то стошнило на морозильник на втором этаже. Фонтан рвоты.

У меня вырывается стон. «Здесь и сейчас» – это курортный спа-комплекс «У горы» в Пиджен-Фордж, штат Теннесси, с крытым аквапарком и типично южным шармом. Он вобрал в себя всю прелесть и плюсы старинного деревянного домика, но только с сувенирными магазинами, каналом НВО и аттракционом «Ленивая река»[1].

Когда меня не уносит в воображаемые миры, я, как недавно заслуживший повышение координатор мероприятий, придумываю развлечения для гостей, а потом наблюдаю, как их зарубает второй координатор, Кристин. До этого года я работала в хозяйственной службе, поэтому от необходимости реагировать на сообщения о рвоте на льдогенераторах некуда было деться. К сожалению, уже апрель, а ко мне все еще бегают с такими вопросами. Будто повышение все пропустили.

– Это к хозяйственной службе, – напоминаю я Джемме.

– Ах да, точно! Я просто привыкла… – Она одаривает меня широкой улыбкой и подхватывает под руку, когда я делаю пару шагов по коридору. Проверяю время на телефоне и прихожу в отчаяние: мой побег в кофейню в облаках занял всего десять минут. Я просто хочу пойти домой, сжечь все воспоминания об этом месте в крематории и рухнуть лицом в подушку часов на двенадцать.

– Не хочешь прогулять работу и поиграть на автоматах? – спрашивает Джемма. – Тот с игрушками сегодня действительно дает что-то вытащить.

– У нас будут неприятности, если Пол увидит.

Пол – Большой Босс, и если меня, скорее всего, ждет разнос за игру в скибол в мою смену (а автомат еще и жульничает), Джемма – его дочь, и может делать что хочет. Ей платят на шесть долларов в час больше, чем мне, просто за то, чтобы она постояла в лобби в кокетливом костюмчике проводницы поезда, рассказывая гостям, что «Тропический зоопарк с приключениями всего в восьми километрах по дороге, загляните на стойку администрации и получите купон!», а потом остаток дня торчала в бассейне.

Ненавидеть Джемму сложно, она забавная и жизнерадостная. Что тут может не нравиться? Когда ее уволили из нескольких мест подряд, Пол избавился от Дэнниса, нашего ветерана семидесяти четырех лет, и устроил ее сюда. Джемма прилепилась ко мне в первый же день и теперь приносит попробовать кусочки бананово-орехового хлеба из «Восхода с дымком» – там подают завтраки для гостей – и с восторгом внимает всему, что я говорю, даже если это просто мысли вслух о списке покупок. Когда бы я ни надела новое украшение, она тут же замечает его с приятным для эго комплиментом. Но вот совесть у Джеммы прямо как Джек Макбрайд: ее попросту не существует.

Два чудесных месяца я думала, что Джек настоящий. А теперь смотрю на Джемму, прямо-таки излучающую дружелюбие, и хочу ответить тем же, но не могу.

– Я тебе рассказывала, что мы с Эриком съезжаемся? – спрашивает она, уводя меня в другую сторону. В конце коридора мы сворачиваем налево, постепенно оставляя позади крутящееся на экране в холле приветствие «Добро пожаловать в спа-комплекс “У горы”!», где медвежонок в соломенной шляпе указывает на карту с вариантами развлечений.

– У меня сейчас нет времени на игры. – Изо всех сил пытаюсь казаться милой и не представляющей угрозы, хотя на самом деле хочу быть прямолинейной и решительной. Даже раз оступиться и забыть, что у Джеммы есть влияние на Пола – уже опасно. – Нужно поговорить с Кристин.

– Кристин ужасна, – корчит рожицу Джемма. – Ты не хочешь с ней говорить.

– Не хочу, да, но у меня появились новые идеи о…

– Дорогая, – смеется она. – Я тебя люблю, но ты же знаешь, что этому не бывать. Кристин помешана на свадьбах. Я слышала, как она обсуждала твою идею с театральным ужином на Хэллоуин с папой, и в общих чертах она считает, что такое только портит курорт, который уже не кажется таким привлекательным местом. А от свадеб мы получаем столько денег, ты же знаешь – так что они в приоритете.

– Когда она так сказала? Она обещала, что обдумает…

– Короче, – прерывает меня она, – мы с Эриком будем жить вместе со следующей недели! Представляешь? Закатим такую вечеринку на новоселье! Ты первая в списке приглашенных, так что попробуй только не приди – оправдания не принимаются. И принеси свои восхитительные плетеные пончики с корицей. Все будут в восторге!

К раздражению из-за очередной пренебрежительной оценки моей работы добавляется и новое. Мои пончики действительно восхитительные, но когда их хвалит Джемма, я всегда гадаю, где же правда, потому что врет она постоянно и безо всяких причин. Может, и о своей любви к плетеным пончикам тоже.

– Нужно найти тебе парня, Мэйбелл, – говорит она тем временем, тащит меня в сторону игры «Ударь крота» и начинает лупить колотушкой с пугающей для столь миниатюрной девушки яростью. – Тогда мы сможем ходить на парные свидания! Будет та-а-ак весело, все мои любимые люди рядом!

Пластиковым грызунам приходится несладко, а у Джеммы от силы ударов выбивается пара прядок из прически.

В Джемме столько нахальства, что порой я сомневаюсь в собственном психическом здоровье. Последние несколько месяцев мне совершенно точно не приснились, потому что Джемма без конца просит за них прощения, поднимая эту тему как минимум раз в неделю. Ее извинения за все, что случилось, – меняющие реальность загадки, которые в итоге заканчиваются тем, что я успокаиваю и утешаю ее, а не наоборот.

«Все, что случилось» – так Джемма, Пол и другие мои коллеги описывают то, что она сделала: толстый слой патоки поверх самого сложного и тягостного испытания в моей взрослой жизни.

– Твоя очередь. – Она передает мне колотушку, поэтому проходящая мимо Кристин видит, естественно, меня, и другого виноватого ей не нужно. Просто прекрасно.

– У тебя перерыв? – рявкает она. Джемме ничего похожего, разумеется, не достается. Даже стой она тут с пилой в одной руке и человеческими кишками в другой, Кристин бы ее за это похвалила.

– Это я ее украла, на секунду, – с ангельской улыбкой отвечает Джемма. – Вините меня, не Мэйбелл.

Кристин выдерживает мой взгляд без труда:

– Если у тебя есть время на ерунду, значит, есть время на работу. Там на льдогенераторе рвота, и по всем стенам второго этажа.

И на стенах тоже? Господи.

– Но…

Она отворачивается, а я все же нахожу в себе смелость крикнуть вслед:

– Вы прочитали мое предложение об охоте за сокровищами?

– Пробовали пару лет назад, – отвечает она, не оборачиваясь. – Никто не хотел участвовать.

– Мне кажется, пиратская тематика понравится детям.

– Возвращайся! К! Работе! – трижды хлопает в ладони Кристин и уходит.

Джемма ждет, пока она не отойдет подальше, а потом толкает меня в плечо:

– Уф, я тоже ее ненавижу. Мне кажется, у нее с папой роман.

– Я ее не ненавижу, – быстро возражаю я, одновременно представляя, как сталкиваю Кристин в ту Ленивую реку в аквапарке. Джемма, скорее всего, ждет, пока я отойду подальше, чтобы сказать: «Уф, я тоже ее ненавижу» и про меня. Во всяком случае, теперь у меня есть повод сбежать.

– Что ж, придется идти убирать. – Два часа, и можно будет пойти домой.

– Пожелай мне удачи! – бросает на ходу Джемма, направляясь к автомату с джекпотом.

Быстрым шагом пересекая темно-зеленый холл, я проигрываю в голове слова Кристин, едва сдерживая искушение сорвать с рубашки значок «Координатор мероприятий». Меняя мусорные мешки, заправляя кровати, отбеливая джакузи с восемнадцати лет, незадолго до тридцати я наконец-то перестала быть горничной, надеясь хоть сейчас применить свои творческие способности по назначению. А теперь мне говорят, что мероприятия, которые я хочу проводить, слишком крупные, слишком узконаправленные или просто слишком слишком. Что бы я ни делала, в итоге я постоянно оказываюсь в какой-нибудь комнате с рулоном бумажного полотенца и чистящими средствами под мышкой, убирая за кем-то.

– Уволюсь, – ворчу я. Мой личный гимн на каждый день. – Эта должность просто на бумажке. Как глупо. Глупо!

Калеб Рамирез приветственно кивает, проходя мимо, скорее всего по дороге в «Восход с дымком», где он и работает. Видеть его – будто каждый раз получать укол крошечной булавкой, потому что он оказался невольным катализатором «всего, что случилось» – к моему большому сожалению. Ведь Калеб отличный парень. Просто так вышло, что как-то пару месяцев назад мы ели попкорн в комнате отдыха, и он упомянул, что ему нравятся мои кроссовки. Комплименты я принимать не умею и обычно стараюсь чем-то ответить, чтобы стереть то приятное, что сказали мне, поэтому я похвалила его машину. Он усмехнулся: «Возьму тебя как-нибудь покататься».

Джемма, которая влюбляется с десяток раз в год, и влюбляется до одури, с ума сходила по Калебу. И как-то вечером в самую (как оказалось, обманчиво) обычную среду, два месяца спустя, когда Джемма, вцепившись мне в футболку, заливала ее соплями и слезами, не давая мне вывернуться, я узнала, что она просто сделала то, что было необходимо. Ей было жаль. Она чувствовала себя неуверенно, потеряла голову от любви. Влюбленные просто не могут ни мыслить трезво, ни вести себя нормально.

«Пожалуйста, не ненавидь меня. Я больше не могла этого терпеть, у меня начали выпадать волосы, я перестала спать».

Джемма поймала меня на крючок фальшивым профилем в «Тиндере».

Чувства меня разрывают самые противоречивые, потому что я не пала жертвой личной мести, а просто оказалась сопутствующим ущербом, чтобы объект привязанности Джеммы оставался свободным и доступным. Теперь, когда все закончилось, удивление немного притупилось. Ведь за пару месяцев до этого слоняющийся по холлу парень спросил меня, где находится банкомат. По дороге туда мы немного поболтали – просто невинная беседа ни о чем, которая закончилась тем, что он попросил мой номер. Но я всего лишь выполняла свою работу. Была дружелюбной. Не флиртовала.

А в глазах Джеммы это выглядело именно как флирт. Как выяснилось, она тогда встречалась с ним время от времени. Он утверждал, что она его неправильно услышала, что когда он попросил мой номер, то имел в виду, «какой номер у этого месяца, ну, в календаре». Я подтвердила, что никаких своих контактов ему не давала, Джемма сказала, что верит. Но раз предложения Калеба подвезти меня на машине оказалось достаточно, чтобы она нашла в интернете картинки какого-то горячего парня и заманила меня в отношения на расстоянии, может, проблемы с доверием у нее все же есть.

В защиту Джеммы (в буквальном смысле, она использовала это как оправдание), она очень старалась быть заботливым парнем. Джек всегда «просто знал», когда у меня плохой день, и заказывал доставку еды из моего любимого кафе. Он играл на укулеле, что я считала очень милым, и был просто убийственно великолепен. Настоящий гигант, который, наверное, мог пальцами перетирать камушки в пыль, но с очень мягким выражением лица и очаровательной улыбкой. Из всех фотографий, что отправлял мне «Джек», больше всего мне нравился черно-белый снимок, где он стоит в смокинге, так что даже сейчас, представляя своего вымышленного бывшего парня, порой я так и вижу его в черно-белых красках, будто ему самое место в другой эпохе.

Чем дольше длились наши отношения, тем больше я хотела от Джека и тем сложнее Джемме было поддерживать обман и изобретать новые уловки. Я хотела личной встречи. Больше селфи. Конкретных планов. Спустя какое-то время уже не имело значения, насколько он прекрасен и как сильно у него развита интуиция (преимущество Джеммы, то, как хорошо она меня знала, оказалось чудовищным и одновременно восхитительно обоюдоострым лезвием). Мне не нравилось, что он не так старается, как я. Разве он не хотел встретиться?

А потом Джемма нашла кого-то еще, потеряла к Калебу интерес и устала тратить силы на все эти уловки. Ей пришлось признаться.

«Я чувствую себя просто ужасно. Я самый гадкий человек на свете. Ты сможешь меня простить? Мне так жаль, что я это сделала, но в каком-то смысле все было не так и плохо, потому что ты же была счастлива, правда? Последние пару месяцев ты была так счастлива! Если хорошенько подумать, я сделала тебе подарок».

Она умоляла меня не говорить ее отцу, но наш разговор услышала другая горничная и поделилась с чистильщиком бассейна, который рассказал всем остальным, и не успела я оглянуться, как уже пожимала руку Полу и соглашалась на новую должность. В оптимистичных поздравлениях Пола крылся намек, что мое повышение полностью зависит от того, буду ли я поднимать шум. Если оставлю свои чувства при себе и погрущу в одиночестве, больше никаких отдраиваний ковров от винных пятен. И меня это устроило. Мэйбелл Пэрриш не поднимает шум. Она даже голос повысить не может.

Оттираю автомат с кубиками льда и прислушиваюсь к отдаленному звону колокольчика: в кофейне в облаках открылась дверь.

«Какое у вас блюдо дня?» – спрашивает клиент. Мысленно переношусь вслед за звуком.

Другая Мэйбелл улыбается покупателю из-за витрины с пирожными. Как и у меня, у нее круглые очки в золотисто-розовой оправе и медово-каштановые волосы со стрижкой, как у Стиви Никс, когда они с группой выпустили альбом Rumours в 1977 году. У нее такие же созвездия веснушек на руках, что и у меня, и мы обе на правом указательном пальце носим изящное кольцо в форме сердечка, которое мама подарила нам на шестнадцатилетие.

Но эта Мэйбелл спокойная и уверенная. У нее есть любящий молодой человек, Джек, и честная, настоящая подруга Джемма. Губки у Мэйбелл нежные и розовые, без следов от нервных покусываний, красивый маникюр, который не нужно прятать в карманах. Попробовать ее свежие, прямо из печи, пончики приезжают аж из пяти графств. Эта Мэйбелл Пэрриш знает, как постоять за себя и добиться того, чего хочет, с первой попытки, а ее крошечный уголок вселенной защищает магия. Она контролирует погоду, беседы, эмоциональное состояние тех, кто приходит и уходит из ее кофейни. Здесь она действительно что-то значит.

Ускользать в выдуманный вариант собственной жизни – иногда осознанное решение. Но очень часто я даже не понимаю, как замечталась, пока меня не выдергивает из этого состояния громкий звук, а потом стоит проверить время – и оказывается, что прошел час. Целый час, просто как не бывало. Чем больше у меня тревог и забот в реальности, чем сильнее ощущается одиночество, тем меньше времени я намерена здесь проводить.

Сосредоточиться и не дать себе вновь улететь в волшебную кофейню очень сложно. Приходится выбрать тему, которая удержит меня здесь: Джемма. Прошло уже достаточно времени, и тот поступок перестал ее беспокоить. Теперь она считает, что это забавная история, которую можно рассказывать всем подряд, приукрашивая и добавляя детали. Я слышала, как она уверяла Хавьера, что мы с Джеком даже были помолвлены, что на самом деле вовсе не так.

Моргаю и заставляю себя встряхнуться, вновь видя генератор для льда. Его я уже вытерла и двинулась дальше, бессознательно разводя по автомату с содовой круги из хлорки. Вместо бумажного полотенца в руках влажное месиво.

– Извините, можно вас?

Устало оборачиваюсь, прямо чувствуя, что меня сейчас попросят выудить обручальное кольцо из слива в ванной. Раз в месяц такое точно происходит.

Подошедшая ближе женщина в розовом твидовом пальто читает мое имя на бейдже и улыбается.

– Ну здравствуй!

Я отвечаю самой вежливо-услужливой улыбкой, какую только могу выдавить. Пожалуйста, пожалуйста, не говорите, что кто-то снова сделал что-то непроизносимое в лифте. Уборная, чтобы поплакать вволю, находится прямо напротив.

Я уволюсь. Все брошу и уволюсь прямо сейчас, на законных основаниях.

– Добрый день. Что я могу для вас сделать?

– Вообще-то это я приехала кое-что сделать для тебя, – сообщает она, подходя еще ближе. Под мышкой у нее зажата пухлая папка. – Это так ужасно, сообщать дурные вести, но твоя двоюродная бабушка Вайолет умерла.

Глава вторая

– Непросто было связаться с родственниками Вайолет. Столько из вас друг с другом просто не разговаривают! – неловко смеется она. – Пробовала набрать номер Джули Пэрриш, но он не зарегистрирован.

– Да, у нее теперь новый… – В горле неожиданно пересохло. Не знаю, почему у меня такое чувство, что я вот-вот разрыдаюсь. С бабушкой Вайолет мы не виделись с тех пор, как мне было десять. С трудом сглатываю. – Новый номер. Я передам всем новость.

Не то чтобы маме было дело до смерти Вайолет. Пока бабушка была жива, мама страшно на нее сердилась, и после ее смерти точно не перестанет.

– Может, присядем? – предлагает женщина.

Веду ее к столику снаружи закусочной «Тим Хортонс» на первом этаже. Стулья все в лужах воды из бассейна. Никто никогда не обращает внимания на знак у выхода из аквапарка: «Вытирайте за собой места перед уходом».

Женщине, латиноамериканке африканского происхождения, должно быть, уже под шестьдесят: в черных кудрях, стянутых в плотный пучок, серебрятся отдельные прядки.

– Меня зовут Рут Кампос. Я ухаживала за Вайолет Ханнобар четыре года, и десять месяцев назад она назначила меня своим доверенным лицом. Сейчас я присутствую здесь как душеприказчик.

Рут Кампос. Имя мне знакомо. Практически уверена, что она как-то связывалась с мамой по телефону, один раз и совсем ненадолго, когда мама пыталась выдать себя за поверенного с доверенностью Вайолет, надеясь получить немного денег. Прошло все не очень.

Рут рассказывает все одновременно по-доброму и как-то буднично: Вайолет умерла во сне утром в воскресенье. Ей было девяносто лет, но до самого конца разум ее был ясен, как стеклышко. И хотя передвигаться она могла с трудом, это не помешало ей активно участвовать в кампании по сохранению лесов. Следуя ее желаниям, все прошло без шумихи, даже службы не было. Ее прах рассеяли по землям поместья, как и прах ее мужа Виктора. Он умер, когда мне исполнилось одиннадцать. Я слышала об этом, но пойти на похороны мне не разрешили.

Глаза Рут немного порозовели, макияж смазался, и она часто-часто заморгала.

– Я буду скучать по ней.

– Не могу поверить, что ее больше нет. – Не могу представить, как это так, что большой дом теперь будет стоять без бабушки, что она больше не будет поливать свой очаровательный сад, не стряхнет пыль с резной деревянной отделки у входа в гостиную, тихонько что-то напевая. Все это время, несмотря на то что я точно оставалась размытым пятном в ее прошлом, она всегда была со мной, ярким, успокаивающим воспоминанием, присутствуя на задворках мыслей, а сейчас эта каменная глыба, сорвавшись с места, катится вдаль, давя по пути все эмоции.

Я не видела ее двадцать лет. Мое самое счастливое воспоминание – то лето, проведенное в «Падающих звездах» покойной Вайолет Ханнобар, поместье конца девятнадцатого века, расположившемся на почти ста двадцати гектарах земли в часе езды к югу отсюда. Для маленькой девочки, которую передавали от родственника к родственнику, а потом вычеркнули из памяти, когда Джули Пэрриш сожгла мосты, дружелюбный розовый дом Вайолет казался замком и настоящей сказкой. Мне очень не хотелось уезжать.

И, по словам Рут, теперь он принадлежит мне.

Она достает из конверта бумаги, показывает, но у меня голова идет кругом, и я ничего не могу разобрать. Плеск воды в аквапарке и вопли детей ввинчиваются прямо в голову, из громкоговорителя каждый раз, когда дети стреляют из водометов в домике на дереве, вырываются звуки казу[2], и я отвлекаюсь, не в силах сосредоточиться. Моя жизнь, какой я знала ее утром, и жизнь, которая сейчас круто сменила направление, вот-вот столкнутся, как несущиеся друг на друга поезда.

Окидываю взглядом холл, ставший мне вторым домом с моего совершеннолетия, когда я в восемнадцать лет присоединилась к маме, став здесь горничной. Наша семья не из тех, кто мог позволить себе поехать куда-то в отпуск, поэтому работа в аквапарке оказалась лучшей альтернативой. Помню, как я проходила под гигантской статуей медведя с банджо на парковке, которого видно даже из Долливуда[3], и чувствовала себя такой взрослой.

«Будто каждый день – отпуск, – говорила моя мама. – Не жизнь, а мечта». Теперь мама в Атланте, и у нее новая жизнь-мечта. А я застряла здесь, даже без тени ощущения, что каждый день как отпуск.

– Бабушка говорила, что собирается оставить все мне, – пробормотала я. – Но это было сто лет назад. Я была ребенком.

– Она любила тебя.

– И за последние двадцать лет, что мы не виделись, не полюбила никого сильнее?

– За эти двадцать лет ты все равно осталась ее внучкой. – Рут накрывает мою руку своей. – Она понимала, почему ты не вернулась. Когда проходит время, чувство неловкости может мешать. Да и твоя мать затаила на Вайолет сильную обиду. – Она отодвигается, разглаживая содержимое конверта. – Ты, если я могу так выразиться, была единственным яблочком на семейном древе, которое ей нравилось. Кому же еще быть наследником, как не тебе?

Пытаюсь осознать информацию, но никак не получается. Если это означает то, что, как я думаю, это означает, я могу все бросить. Уехать из крошечной квартирки, из которой меня вытесняют, так как к подруге переехал ее парень и его друзья теперь постоянно остаются на ночь. Не знаю, что делать с работой, но теперь, с собственным домом, бегство из Пиджен-Фордж – уже не такой большой риск.

Я могу уехать из спа-комплекса «У горы». Могу уехать от Джеммы.

– А можно переехать прямо сейчас? – неожиданно для себя спрашиваю я, чуть ли не прыгая на женщину, так быстро и резко наклонившись вперед. – То есть прямо сегодня?

Рут кивает, отвлекшись на группу людей в купальниках у дверей аквапарка. Оттуда тут же доносится шум, плеск воды, но стоит створкам сомкнуться, как все немедленно стихает.

– Все готово. У Вайолет были последние желания, которые надо будет обсудить, но подробности могут подождать, пока ты не приедешь.

Голубой туман окутывает машины на стоянке, кружась на капризном весеннем ветерке. Сердце, стуча как сумасшедшее, загорается надеждой, понемногу приобретают форму новые планы.

– У меня есть дом, – тихонько говорю я. Голос звучит странно, незнакомо.

– У тебя есть дом, – подтверждает Рут.

Минуты тянутся медленно, пока я привыкаю к новой реальности, но Рут не выказывает никаких признаков нетерпения. Только отходит, извинившись, за круассаном и кофе, а потом возвращается и ест все в той же дружелюбной тишине.

– В чем подвох? – спрашиваю я. – Он обязательно должен быть.

Она давится круассаном и, поморщившись, поспешно делает глоток кофе.

– Попало не в то горло. Не волнуйся, все в порядке. Никаких долгов или закладных. Вайолет обо всем позаботилась.

Я опускаю ладони на стол. Получается, вот и все.

– Хорошо. – Дыши глубже, Мэйбелл. – Думаю, это значит, что… я увольняюсь.

Звучит как вопрос. «Я увольняюсь? Могу ли я это сделать? Неужели это в самом деле происходит?»

Кристин стоит у кассы, ругает стажера за то, что припарковался на ее месте. Можно было бы подойти к ней прямо сейчас и разыграть настоящую драму. История феерического увольнения, воспоминание о которой будет согревать годами.

Можно было бы выбросить бейджик в бассейн.

Уверенно высказать все свои жалобы и претензии, пригрозить, как она пожалеет, когда я уйду. Сколько часов я отдала этой компании, а в ответ получила только полис медицинского страхования, пестрящий дырами, ноль доплат за переработку и ноль из тех бонусов, которые, как меня заверяли, я обязательно буду получать. Можно было бы указать на мокрые сиденья и велеть: «Быстро. Убери. Это», – для вящего эффекта премерзко хлопая в ладони при каждом слове.

При виде Кристин перед глазами мушками начинают мельтешить черные точки, а она тут же оборачивается, словно почувствовав, и пронзает меня взглядом, яснее слов вопрошающим: «Почему ты сидишь в свою смену?!» Господи, как же приятно будет произнести волшебные слова.

Но когда Кристин демонстративно постукивает по часам и хмурится, старые привычки оживают. Я снова безропотная маленькая мышка, встаю, будто собираюсь направиться прямиком за стол в общей комнате за раздвижной стенкой, мой предполагаемый кабинет, в котором я никогда не бываю, потому что меня вечно отправляют отчищать жвачку от ковров.

Никто не видит, как я аккуратно оставляю бейдж, электронный ключ и ланъярд в комнате отдыха. Как забираю сумку из своего шкафчика. Чуть не уношу с собой и пачку набранных «купонов альпиниста» – награды за примерное поведение, которые я собирала, чтобы обменять на большой лимонный коктейль-мороженое. В реальном мире они бесполезны, так что запихиваю их в шкафчик стажера. В голове не укладывается, что я увольняюсь, и тем более так тихо. Больше десяти лет в мечтах представляя, что в моем характере уходить шумно, хлопнув дверью, сейчас я не издаю даже легкого пшика.

Рука уже лежит на двери, вот-вот толкнет ее, как раздается оклик: Джемма выкрикивает мое имя с гигантского кресла-качалки, новшества, на котором любят фотографироваться за 29,99 доллара семьи. В этот момент я увольняюсь еще активнее.

– Эй, Мэйбелл! У тебя перерыв?

Вот он, мой час настал.

Ты просто астрономически ужасна, по тебе я буду скучать меньше всего. Ты заморочила мне голову, оскорбила мое доверие и имела наглость быть такой милой, что я и через много лет не смогу понять, как же так. Ты как камешек в ботинке. Неисправная душевая кабинка. Как длиннющая пробка. Как горсть жвачек среди конфет в ведерке со сладостями на Хэллоуин.

Кто-нибудь другой сказал бы это вслух, еще и похуже. Но, к сожалению, я – это я, покорный коврик в прихожей, которая, вероятно, вообще-то будет скучать по ней, так что я просто натянуто улыбаюсь и машу в ответ.

– Да. Скоро увидимся.

И вот я уже поворачиваюсь к ней спиной и выхожу. Последние обращенные к Джемме Петерсон слова храбростью не отличались, но на душе сделалось легко при мысли, что они последние. Теперь я снова улыбаюсь, и улыбаюсь по-настоящему. А по-настоящему улыбалась я… так давно, что уже и не помню.

Одна из примет об удаче звучит так: за черной полосой идет белая. Луч надежды, выглядывающий из-за туч. Подростковые годы я провела в сомнительных мотелях или на диванах, принадлежащих тому, с кем в то время встречалась моя мать, болтаясь за ней по всему Теннесси, лишь урывками попадая в школу.

Я всегда выбирала неправильных парней, которые мне изменяли, и вообще-то должна была нарастить твердую скорлупу из проблем с доверием, но сердце слишком трусливо и по-прежнему сразу же прыгает в руки любому, кто их распахнет. Я чистила туалеты, меня унижали, игнорировали и представляли как утешительный приз проигравшим, а потом раз за разом отпихивали в сторону. Моя лучшая подруга вовсе не подруга. Любовь всей моей жизни нереальна.

О мое сердце вытерли ноги, растоптали его в пыль. И вот сейчас, прямо с неба, на меня падает удача.

Я начинаю новую жизнь в «Падающих звездах».

Вершина мира – крохотная деревушка в графстве Блаунт, не получившая статуса города, с населением настолько мизерным, что там нет ни школы, ни почты. В детстве я думала, что «Вершина мира» – скорее местное прозвище, не может же деревушка действительно так называться, но потом нашла название в телефонном справочнике. Мне это показалось просто очаровательным.

Последний раз я смотрела на Вершину мира с пассажирского сиденья синей «Тойоты Камри» сквозь застилающие глаза слезы. Мне было десять, а мама пришла в такое бешенство, что не могла сконцентрироваться, и вела машину дергаными рывками, удаляясь от города на рекордной скорости и, будто вор, постоянно проверяя зеркало заднего вида – не висят ли родственники на хвосте. Часть меня тогда так и не оправилась от разочарования, что за нами никто не погнался.

Теперь я сижу за рулем той же самой машины, и в глазах выросшей, павшей ниже некуда Мэйбелл все кажется нереальным. Одновременно другим и тем же самым, словно картинку перевернули, и я смотрю на нее, стоя по другую сторону. Дорожный баул, три коробки и спортивная сумка, втиснутые в багажник и утрамбованные на заднем сиденье, – вот и все мое имущество. Работая за мизерную плату, много и не накопишь, особенно если бо́льшую часть жизни провести с кем-то, кто спокойно берет у тебя все, что захочет.

Навигатор ведет меня в никуда сквозь мерцающие сумерки, мимо расступающихся время от времени деревьев, за которыми открывается такой вид на горы, что дух захватывает. Фары вспыхивают, выхватив флуоресцентный знак: кто-то перекрасил старое предупреждение о тупике, указав вместо этого «Ханнобар Лейн», и кровь начинает пульсировать узнаванием. «Мы знаем это место, мы знаем это место», – поют инстинкты, и меня накрывает волной ностальгии, хотя вызвавший ее краткий миг моей жизни вряд ли длился дольше четырех месяцев. Только попадается что-то знакомое – и сразу же вспоминается второе, третье, еще и еще, и хотя пятнадцать минут назад окружающая местность казалась мутной кинопленкой, во мгновение ока я уже знаю ее как свои пять пальцев. Коптильня эпохи Гражданской войны, стоящая под углом в сорок пять градусов, кладбище с гладкими от времени надгробиями – старые друзья. Еще не доехав, я уже знаю, где будет вмятина в заграждении, и знаю, откуда она взялась.

Последний поворот – и я машинально притормаживаю, прищуриваюсь и начинаю разглядывать стоящие один за другим знаки в свете луны, точно сталактиты, нависающие над землей. «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН», «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ», «ЗЛАЯ СОБАКА», «ОСТОРОЖНО, МЕДВЕДИ», «ВАС СНИМАЕТ КАМЕРА».

Сердце бьется как сумасшедшее, слезы подступают к глазам, но проливаться не спешат.

«Ты должна была вернуться гораздо раньше. Ты могла быть нужна ей. А сейчас уже поздно», – стучит в висках.

А потом у меня перехватывает дыхание, потому что вот они, «Падающие звезды», простираются передо мной во всем великолепии. Розовый камень главного дома цвета сумерек в море гортензий, четыре дымохода на фоне черного холодного неба, еще более темного, чем почти сливающиеся с ним горные склоны. Каждое дерево, цветок, каждая травинка и каменная плитка на мощеных дорожках – все четко выверено, продумано. Невысокие аккуратные живые изгороди обрамляют до одержимости тщательно подстриженный газон.

Первые девять лет моей жизни были наполнены множеством «Не трогай это!» и «Можешь сегодня поспать на диване, но завтра потрудись найти другое место». Я была обузой, занимающей гостевые комнаты, верхние койки и кухонные столы, ребенок без ремня безопасности, потому что в машине, и так полной кузенов, нам приходилось втискиваться на заднее сиденье седана. С тех пор как мне исполнилось одиннадцать, следующие шесть лет мы с мамой не могли больше полагаться на семью, оттолкнув их многочисленными просьбами о помощи, так что я вместе с ней ездила с места на место, повзрослев гораздо быстрее, чем другие дети. Думая о десятках крыш над головой, под которыми мы рано или поздно оказывались, я всегда вспоминаю ту единственную крышу. Ту, с которой ни одна другая не смогла сравниться.

На одно восхитительное лето я почувствовала себя желанной и нужной. Мы тут же установили собственные, неповторимые семейные традиции: наблюдать за птицами поутру, рассказывать сказки на ночь. Я помогала поливать фиалки, пробивавшиеся вдоль дорожек, чувствуя себя маленькой девочкой из «Таинственного сада», учила названия всех видов растений, которые с тех пор забыла. Обо мне не просто заботились, я действительно строила целую жизнь.

И воображение мое так вышло из-под контроля потому, что в глубине души, несмотря на все, что со мной случалось и куда меня после забрасывала жизнь, я всегда знала – такое место, как это, действительно существует. Великолепное, ухоженное, неподвластное времени: мир, запертый внутри снежного шарика.

Вот только это уже не он.

Зеленые холмы, окаймленные лесом, теперь сами почти все заросли деревьями, когда-то далекая чаща теперь так близко, что кажется, еще немного, и она поглотит и сам дом тоже. Вьющиеся лозы оплели особняк. Они ползут по стенам, вцепляясь в каменную кладку, откалывая кусочки. Фары машины светят прямо в окна на первом этаже, выбитые, подмигивающие осколками, точно распахнутые акульи челюсти.

С потолков свисают лохмотья штукатурки. Обои отваливаются от стен. Странные темные тени поднимаются прямо к канделябрам. «Падающие звезды» поразила болезнь, точно замок Спящей красавицы после наведения проклятья. Дом даже больше не розовый: он серебристо-серый, как осенняя паутинка.

– Нет, – не веря своим глазам, выдыхаю я. Вайолет всегда так заботилась о своем доме, каждый день протирала пыль, пылесосила, мыла. В нем не было ни одной перегоревшей лампочки, а в библиотеке не нашлось бы ни одной криво стоящей книги. Кровати заправляли сразу же после пробуждения, тарелки мыли после еды, не мешкая, а вещи свои ты складывал сам, стоило только достать их, еще теплые, из сушилки. Это поместье было ее радостью и гордостью. Она правила им как королева.

Мое внимание привлекают два квадратика света, мерцающие среди ближайших деревьев. Окна. А рядом с ними – треугольная постройка. Раньше там была рабочая мастерская дяди Виктора, но когда я маленькой забралась туда посмотреть, внутри обнаружила только темные груды заржавевшего оборудования для фермы и паутину. Теперь там горит свет, а рядом припаркован чей-то пикап.

Я осторожно подбираюсь ближе: тропинка неровная, асфальт местами распорот корнями деревьев – природа возвращает себе свою территорию. По дороге, зажав в кулаке ключи на манер когтей Росомахи, перебираю в памяти все, что знаю о правах незаконных поселенцев. Пикап – не единственный нежданный сюрприз: рядом стоит желтый «Фольксваген Жук», совсем как тот, куда, попрощавшись, забралась Рут Кампос.

Та самая Рут, которая сейчас распахивает входную дверь и улыбается:

– Мэйбелл! Чудесно, ты как раз вовремя.

– Вовремя для чего?

– Как добралась? – вопросом на вопрос отвечает она.

Мне просто кажется, или она правда нервничает?

– Я только увидела дом. Он в плохом состоянии. Просто ужасном. Не ожидала увидеть вас здесь… – Вглядываюсь ей за спину, мельком заметив розовую плохо освещенную гостиную без малейших признаков ржавых инструментов или паутин. Вместо этого там стоит диванчик в клетку, столик и настольная лампа со скачущими по абажуру мустангами. Стены бревенчатые, время от времени мигает голубоватый свет – где-то работает телевизор.

– Кто там? – спрашивает чей-то новый, глубокий голос. Я выпрямляюсь.

Неожиданно в дверном проеме появляется мужчина, закрывая весь обзор. Я дергаюсь, споткнувшись, и он машинально протягивает руку, будто чтобы помочь, но я уже шагнула назад, восстановив равновесие.

Это не просто мужчина. Это тот самый мужчина. Все еще единственный мужчина из моих самых потаенных, темных мечтаний.

Он высок, широкоплеч, с волевым подбородком. Русые волосы обрамляют лицо небрежными волнами, напоминая падшего ангела, чуть не утонувшего: Посейдон выбросил его из моря, а молния вернула к жизни. Глаза его сияют как топазы, как бокал искрящейся газировки в солнечных лучах, и зрачки расширяются, остановившись на моем лице. Все мысли, когда-либо приходившие мне в голову за все тридцать лет, вылетают за один миг. В горле чешется, будто от пыли, и в глазах, и в ушах…

Буря в душе пронзительно взвывает, дергается, качает головой. Невозможно.

Все невозможное сегодня возможно. Это Джек Макбрайд.

Глава третья

– Кто это?

Невозможный Джек Макбрайд, раздраженный моим неожиданным появлением, мрачно наблюдает, как Рут жестом приглашает меня войти, а я послушно, будто в тумане, следую. Нет, невозможный Джек Макбрайд просто в ярости. Да и я не в состоянии сохранять спокойствие. Не могу перестать таращиться на него. Будет просто чудом, если я сейчас не свалюсь в обморок прямо к его ногам.

– Ты существуешь, – хрипло выдавливаю я, слишком тихо, чтобы кто-то услышал. Во всяком случае, мне так кажется: ощущение громкости катится прямо в бездну вместе со зрением, здравым смыслом, самоконтролем, всем, что я знала о жизни, и так далее.

– Это Мэйбелл Пэрриш, двоюродная внучка Вайолет, – сообщает Рут. – Дочка Джули. – И голос такой приторный, будто я подержанная машина, которую она пытается продать. – И она просто лапочка, так что будь милым, – выразительно просит она, подхватив мою безвольную руку и помахав ему в знак приветствия. – А это Уэсли Келер, садовник и управляющий поместьем.

Уэсли Келер.

Уэсли Келер, Уэсли Келер, Уэсли Келер. Это иностранный язык. Непостижимо. Он вообще не выглядит как Уэсли Келер, он выглядит как Джек Макбрайд: безумно романтичный, со склонностью к музыке и большим интересом к сфере недвижимости. Харизматичный, очаровательный. Заядлый путешественник, сёрфер, защитник окружающей среды. У него врожденный дар ладить с девушками.

«Джека Макбрайда не существует», – напоминаю себе я.

Но!

Открываю рот, и из него со звуком спущенной шины вырывается накопившийся там воздух. Мужчина хмурится на мое «Эээээээээ», и винить его за это нельзя. Ну и выражение у меня, должно быть. Мне очень хочется, пусть так и делают только в фильмах, снять очки, протереть о рубашку, а затем надеть снова – проверить, не мираж ли передо мной.

– Господи, для тебя это, похоже, нешуточный удар, – замечает Рут. – Знаю, ты не ожидала никого увидеть. Прости, что пришлось все так преподнести вам обоим.

Джек – нет, Уэсли – резко оборачивается к ней.

– Преподнести что? – спрашивает он напряженно.

– А? – Рут оглядывается в поисках чего-то, на чем задержать взгляд. С точностью, будто от этого зависит жизнь и смерть, выбирает чайную чашку на подносе.

– Что преподнести? – изменившимся тоном повторяет он.

Он даже выше, чем я представляла, такой крепкий, устрашающий. Меня поражает его тень, маячащая на стене, от пола до потолка, и линия упрямой челюсти в профиль. Поражают едва заметные изменения в сложившемся у меня образе, который встает перед глазами, стоит только вспомнить его имя: волосы у него на пару сантиметров длиннее, чем на фотографиях, и более растрепанные. На правой щеке видны четыре шрамика после угревой сыпи, а от света лампы черты его лица, и особенно рот, меняются, как и линия носа. Она не прямая! И совершенно очаровательная. И странная. Чуть левее от адамова яблока у него веснушка. Теперь я это знаю, знаю, что он существует, и сейчас нахожусь с ним в одной комнате и вижу эту веснушку, о которой прежде не догадывалась…

Мозг так ошеломлен подобными отклонениями от запечатленной картинки, что продолжает выключаться каждые пару секунд. Это не он – но ведь он, и вроде бы нет – и все же да. Фотография в памяти рассыпается, уступая место наблюдениям из реальности, из настоящего. Это сбой в Матрице – по обе стороны от него появляются бегущие столбцы зеленого кода. Может, я умираю?

– Рут.

Я дергаюсь. У него низкий голос, как шорох гравия под чьей-то тяжелой поступью, и все крошечные рецепторы внутреннего слуха тут же реагируют. Точно, это предсмертная реакция.

Рут поджимает губы. Крутит часы на руке, пока они не начинают показывать Тихоокеанское время.

– Да что происходит? – не выдерживаю я. – Как вы тут оказались?

Я схожу с ума. Это лицо. Боже мой, я представляла его тысячу раз. В какой-то момент я думала, что влюбляюсь. А теперь еще и голос под стать. За все недолгое время наших отношений мы никогда не говорили по телефону. Переписывались в том приложении для знакомств, пока я не намекнула, что готова удалить его и сделать следующий шаг вместе с ним, после чего мы начали переписываться по электронной почте. Интернет в Коста-Рике работал с перебоями – туда он, по идее, уехал волонтером после урагана. Говорил, что позвонить никак не может, но что он ждет не дождется, когда сможет вернуться в Штаты и встретиться со мной.

Я всему верила. Считала его сообщения такими романтичными, как старомодные любовные письма на современный лад, но потом пришло разочарование, потому что сообщения оказывались недостаточно длинными, приходили недостаточно часто. Все было недостаточно. Мне нужно было услышать его голос. Нужно было прикоснуться в реальности. Каждую ночь перед сном я благодарю богов, что мои фальшивые отношения с Джеком никогда не дошли до более откровенного этапа. Стоило мне попробовать намекнуть, и Джек тут же уклонялся, переводя тему, заставляя меня переживать, что между нами нет химии. Теперь же я рада, что Джемма не смогла перейти эту грань. А ведь отправь я свои обнаженные фотографии коллеге… даже не знаю, смогла бы я это пережить.

Я просто идиотка. Раньше мне и в голову не приходило, что хотя личность, созданная Джеммой, не существует, фотографии-то настоящие, а значит, где-то там все это время бродило реальное изображение моего несуществующего бывшего парня, который и понятия не имел о моем существовании. До этого момента. Теперь он в курсе моего существования, но меня саму не знает. Не знает как «Джек» и сейчас холодно, даже сурово разглядывает, и чувство неловкости пробирает меня до костей. В глазах нет ни намека на привязанность, ни искорки узнавания.

– Что значит – «что я здесь делаю»? – отрывисто уточняет он. – Я здесь живу.

– Что, черт побери… – начинаю я. – Это я здесь живу! – Это уже слишком. – Вы откуда взялись?

– Прошу прощения? – озадаченно переспрашивает он.

Рут касается моего плеча, но я едва замечаю. Она спрашивает, в порядке ли я (разумеется, нет), и одновременно Уэсли всплескивает руками и заявляет, что понятия не имеет, о чем все говорят. Единственное, что мне приходит в голову – это вытащить телефон. Там два сообщения от Джеммы: «Привет, ты опаздываешь», через пару часов: «Ты в порядке?» Одно от Кристин: «Ты не отметилась перед уходом и не получила разрешения уйти раньше. Можешь рассчитывать на письменную жалобу». Пропущенный звонок и сообщение на автоответчике от Пола, моего начальника, которое я слушать даже не собираюсь.

Листаю сообщения в почте в поисках фотографий, которые мне присылала Джемма с почты Джека (раньше они были у меня в телефоне, но я давно все стерла), и в голову закрадывается подозрение, а вдруг я ошиблась. Я слышала о таком: когда слишком концентрируешься на одном человеке, то начинаешь видеть его везде. Уэсли может оказаться совсем не похож на Джека, но мой изможденный мозг выжат как губка после долгого и тяжелого дня, так что это просто галлюцинации. Линии передач между глазами и нейронными связями распилили обитающие на чердаке дикие еноты.

Или нет.

– Ага! – Торжествующе показываю им телефон. Вот она, моя любимая черно-белая фотография Джека Макбрайда. Это он. Точно он! Да, с щетиной и без смокинга, но я же права. Господь и все его архангелы.

Уэсли медленно переводит взгляд с экрана на меня, такое быстро расцветившееся монохромное изображение. Наблюдаю за сменяющимися в его прекрасных карих глазах эмоциями и мыслями, точно альбом листаю. В самом деле, эти глаза – что-то невероятное. Они как поблескивающие камушки на речном дне. Как бронзовые монетки. Как кожаная обложка дневника грустного чувствительного эмпата, пишущего стихи о потерянных возлюбленных…

– Откуда, – медленно начинает он, вырывая меня из блуждающих размышлений, – у вас моя фотография со свадьбы моего брата?

– Это… хороший вопрос.

Медлю, будто это он должен ответить.

– Я не понимаю. Здесь никого не должно было быть. И потом, дом же просто разваливается! Что с ним случилось? Вы же тут садовник? Так и сад тоже в ужасном состоянии!

Он, нахмурившись сильнее, уже открывает рот, но я продолжаю, не оставив ему шанса:

– Я хочу знать, кто вы, и прямо сейчас. Вы знакомы с Джеммой Петерсон? Вы с ней заодно?

– Заодно в чем? – тоже повышает голос он. – И кто такая Джемма?

– Джемма Петерсон! – С меня довольно. Больше никто не будет играть со мной как с куклой. Я ожесточенно тыкаю в телефон, пока не нахожу страничку Джеммы.

– А я тоже должна знать какую-то Джемму? – в замешательстве восклицает Рут. Уэсли пожимает плечами, но потом в его лице что-то меняется. Я вижу этот миг – тот самый, когда он узнал фотографию.

– Это женщина из гольф-клуба.

– Что? – в один голос изумляемся мы с Рут.

– Из гольф-клуба в Пиджен-Фордж. – Он смотрит мимо меня, на Рут. – Какое-то время назад я работал над ландшафтным дизайном гольф-клуба «Потерянные сокровища профессора Хакера», и эта женщина, – указывает он на экран, – работала там, больше года назад. Она после закрытия тайком водила туда своих друзей поиграть в гольф бесплатно, мешала мне работать, портила новый дерн. Ее за это уволили.

Джемма улыбается мне с экрана. Очень даже представляю, похоже на нее, да и по времени совпадает. Она, скорее всего, пришла в спа-комплекс как раз потеряв работу у «Профессора Хакера». Прекрасно понимаю, почему она, выследив Уэсли Келера по интернету, использовала его в качестве наживки, чтобы отвлечь меня от Калеба. И кто бы устоял? Он просто великолепен. Она позволила себе некоторые вольности, придумывая Джеку характер, что, опять же, вполне логично. Джек Макбрайд был как раз в моем вкусе: общительный, отзывчивый, всегда говорил именно то, что нужно. Уэсли я совсем не знаю, но пока что особенно дружелюбным он не кажется.

Губы немеют, пальцы не слушаются.

– И как эта женщина связана с тем, что у вас моя фотография? – спрашивает Уэсли.

Ни в коем случае не признаюсь. Слишком унизительно.

– Забудьте. Я приняла вас за другого.

– Но это не…

Может, если я так и буду его перебивать, он забудет.

– Так вы сказали, что живете здесь? – Голос тоже онемел. Хочется свернуть себя и затолкать в чемодан. Отправить себя на Луну. Куда угодно, лишь бы не стоять тут, разваливаясь у него на глазах.

– Я живу здесь уже несколько лет, – нехотя отвечает он, и то – не мне, а пустому месту за моим плечом. – Этот коттедж – для садовника. Который, как мы уже выяснили, перед вами.

– Точно, – с невольным слабым смешком вырывается у меня. – Это вы.

Подумать только, что на прошлое Рождество, когда я, как и каждый год, отправила Вайолет открытку и когда она прочитала слова «Надеюсь, в 2021 году моя личная жизнь изменится к лучшему» (ведь я надеялась, что у нас с Джеком все серьезно и мы наконец встретимся) – так вот, в этот самый миг мужчина с лицом Джека мог стоять рядом с ней. У вселенной порой злое чувство юмора.

– Как тесен мир, – выдыхаю я бесшумно.

– Наверное. – Уэсли рассерженно проводит рукой по волосам, по-прежнему глядя в стену за мной. Красивее его я никого не встречала, и я ему явно не нравлюсь. – Послушайте, я не знаю, что происходит. Вы внучка Вайолет? Приехали за чем-то из ее вещей?

От меня не ускользнула его реакция на слова Рут, когда она представила меня как «дочь Джули». Если он знал Вайолет, значит, слышал и о моей матери. И решил, что я приехала просить подачек.

– Я приехала за этим домом, – удается произнести мне почти четко. Могу собой гордиться.

– Вы приехали… – Брови у него чуть ли не со стуком сходятся на переносице, и он оборачивается к Рут.

– Знаете, – нервно улыбаясь и изображая радость, начинает она, – я готовилась, но пока что все идет как-то не по плану. – Рут садится на диванчик и хлопает по обеим сторонам от себя. – Я могу все объяснить. И давайте-ка я начну с того, что мне запрещено было рассказывать.

Сажусь слева от нее и вздыхаю:

– Я уже ничего не понимаю.

Уэсли не садится. Прислоняется к входной двери, прищурившись, руки в защитном жесте сложены на груди. Никак не могу прийти в себя – увидеть его вот так… какие-то астральные ощущения. Так странно заставить себя сесть и сидеть, делая вид, что вовсе не схожу с ума.

– Только не казните гонца. Мне…ох… велели не раскрывать всех подробностей завещания, пока ты, Мэйбелл, не приедешь в поместье. – Тут она поворачивается к Уэсли. – Поэтому я к тебе и заглянула. Она сказала, что приедет сегодня, а мне обязательно надо было присутствовать.

Уэсли выглядит так, будто его верхняя и нижняя челюсти вот-вот разотрут друг друга в порошок. У него вырывается какой-то сердитый звук, но он сдерживается и ничего не говорит.

Рут решает, что проще сосредоточиться на мне.

– Вайолет думала о тебе каждый день. Жалела, что не смогла ничего сделать тогда, но в ее возрасте вряд ли кто-то бы позволил ей оформить опеку над тобой, и она это знала.

Так странно слышать, что кто-то заботился обо мне, а я об этом даже не подозревала. Странно представлять, что кому-то где-то я была небезразлична настолько, что они помнили меня, думали обо мне, даже когда я не была рядом.

– Уэсли, – продолжает Рут, – Вайолет была так тебе благодарна. Ты действительно сделал все возможное и невозможное для нее, и сердце говорит мне, что она не прожила бы так долго, если бы в поместье не приехал ты. – Она откашливается. – Вайолет любила вас обоих и хотела, чтобы дом достался вам. Она не смогла выбрать. Поместье принадлежит вам обоим.

В комнате воцаряется гробовая тишина. Уэсли, прищурившись, пристально оглядывает меня, будто до этого заявления я была кем-то незначительным и теперь ему нужно присмотреться повнимательнее.

– Обоим, – машинально вторю я.

– Мне приказали каждому из вас по отдельности объявить, что дом оставили вам, вместе с землями, этим коттеджем – всем. А потом, когда вы окажетесь здесь, уже рассказать правду о том, что у вас, как у наследников, абсолютно одинаковые права. – Она садится ровнее, распрямив плечи, будто ждет нападения. – Я неукоснительно выполняю инструкции Вайолет, поэтому, прошу, не обижайтесь на меня очень уж сильно.

Уэсли смотрит мимо нас обеих, будто в другое измерение.

А я словно застряла в одном мгновении и могу только повторять:

– Нам обоим.

Рут кивает.

– Все необходимые счета за поместье оплачены, но, к сожалению, в финансовом плане от наследства мало что осталось. Мне она завещала коллекцию виниловых пластинок и десять тысяч долларов, а также по две тысячи каждому из моих троих детей, медсестре – пять тысяч долларов и машину. О, и еще она оставила несколько сберегательных облигаций почтальону. После оплаты кремации и очень, очень щедрых пожертвований на благотворительность, указанных в завещании, на банковском счету осталось… – она прищуривается, вспоминая. – Тридцать один доллар и мелочь.

Виктор Ханнобар начинал с местного флагманского магазина (продававшего в основном бумажники и сумочки), который потом разросся в торговую сеть по всему Теннесси, а сам он постепенно создал целую империю, занимаясь предметами роскоши – к этому времени Ханнобары были известны по большей части часами. Компанию он позже продал за астрономическую сумму, и если бы у них были дети, денег бы хватило на безбедную жизнь следующей паре поколений.

– Что случилось?

Рут уже собирается ответить, но у меня слишком много вопросов, поэтому приходится снова перебивать:

– Как вообще можно обладать равными правами на наследство? Мы же не можем… – запнувшись, оглядываюсь на Уэсли и продолжаю: – Не можем оба жить в доме. Можно увидеть документы? Может, она указала, как разделить активы, скажем… я получаю дом, а Дж… э-э… Уэсли – этот коттедж.

На этих словах душа Уэсли возвращается в свою телесную оболочку.

– Повторите, что?

– Вам самим придется решать, как и что вы захотите разделить, – отвечает Рут. – Вайолет по этому поводу ничего не указала. – Она достает из своей безразмерной сумочки бумаги и передает нам. Внизу каждой страницы, в крошечных, напечатанных восьмым кеглем сносках, моя бабушка старательно перечислила все, что могло сделать вопрос наследства максимально трудным и щекотливым.

– Хочу вам сообщить, – обращается к ошарашенной аудитории Рут, – что никаких долгов за поместьем сейчас нет, но с этих пор налоги и страховка переходят под вашу ответственность.

У меня падает челюсть. Никогда не живя в собственном доме, я об этом даже не задумывалась.

– И о какой сумме идет речь?

– В зависимости от ситуации. Если продать…

– Нет, – возражаем мы с Уэсли одновременно и тут же хмуримся, смерив друг друга взглядами.

– …придется заплатить изрядные налоги. Таков порядок с полученными в наследство домами. Бенефициарам дешевле оставить их, чем продавать.

Мозг отключается на словах о налоге на прирост капитала, но снова оживает, когда слышит:

– С точки зрения налогов превратить поместье в ваше основное место жительства – самое разумное решение. Но я ни в коем случае не собираюсь указывать вам, что делать. Так, а еще Вайолет… – Рут разворачивает лист сиреневой бумаги и идет к стене. И пока она отрывает пару кусочков скотча и что-то делает с листком, Уэсли резко разворачивается ко мне, бросив все силы на устрашающий взгляд, пока от меня не остается одно привидение.

– Я выкуплю твою долю, – отрывисто произносит он. Просто как факт.

– Что? Ну нет!

– Рут сказала мне, что я единственный наследник, так что я уже все спланировал. Я хочу много что изменить здесь, усовершенствовать – все то, что давно предлагал сделать, но Вайолет никогда не слушала. Я куплю его у тебя. Отремонтирую дом, потом вызову оценщика, и ты получишь половину стоимости. – Соображает он быстро, но мастерством убеждения не владеет. Вместо мягких, осторожных уговоров будто из пулемета словами стреляет. – Мы заключим договор, составим график платежей.

Он сошел с ума?

– Я не собираюсь отказываться от права собственности, – возмущаюсь я. – Это дом моей бабушки и должен оставаться в семье.

Он чуть откидывает голову назад, непроизвольно привлекая мое внимание к горлу с четко выраженным кадыком.

– У тебя какое-то странное определение «семьи». Я прожил здесь четыре с половиной года, но тебя не видел здесь ни разу. Что это за внучка навещает бабушку, только когда она уже умерла и только потому, что ей что-то причитается?

Щеки горят.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

– Делайте что хотите, – устало вмешивается Рут. Боковым зрением вижу, что она прикрепила лист к стене. – Выполнять волю покойной вы юридически не обязаны. Но, говорю это как друг Вайолет, а не поверенный: я считаю, это было бы неправильно.

Уже собираюсь попросить больше информации, объяснений, но Уэсли подходит на шаг ближе, и все заготовленные слова испаряются из мыслей. Он ростом сто девяносто, а то и сто девяносто пять сантиметров, но тот темный огонь, что пылает в нем сейчас, делает его выше еще на пару метров. Чем дольше держится зрительный контакт, тем ниже опускаются потолки, а стены сжимаются, сдавливая нас со всех сторон.

– Дом в ужасном состоянии, – тихо, но с какой-то неистовой силой говорит он. – Пожар может начаться в любом месте. Ты даже отопление включить не сможешь, пока не прибудет проверка из пожарной службы. Тебе такая гора проблем ни к чему, поверь. Дай мне пару месяцев. После оценки…

– Я не могу ждать пару месяцев, – обрываю его я. – У меня больше ничего нет. Я уже сказала соседке по квартире, что съезжаю. Все мои вещи в машине. Это… все, что у меня есть, в буквальном смысле! Я думала, что дом принадлежит мне.

– И что ты в таком случае предлагаешь?

– Не знаю. – Тру глаза, чувствуя подступающую мигрень. – Не знаю! Я устала. День был тяжелый. – Поднимаю взгляд на Рут, в надежде, что у нее есть какое-то ясное и четкое решение, но женщины нигде нет. И сумочка исчезла с дивана.

Она просто тихонько сбежала.

Оставив меня одну в этом коттедже, который вроде бы мой, но где мне совсем не рады, и стоит он на земле, которую мне придется делить с этим пылающим гневом мужчиной – и с такой-то внешностью! В доме жить невозможно, и все же, судя по всему, мне придется.

Моя полоса везения уже закончилась.

Глава четвертая

Что ж, вариантов не так и много. Поблизости есть какой-нибудь мотель? Хотя это и не важно: я не могу потратить все сбережения на отель, в котором нужно будет жить несколько месяцев – потому что именно столько потребуется, чтобы привести поместье в порядок. Возможно, придется спать в машине – но уж точно не в первый раз.

Из коттеджа я вышла сразу же, вернулась в свою «Тойоту». Это… я заставляю себя не думать о том, что чувствую, потому что в сознании тут же звучит голос мамы: «Жизнь несправедлива. Привыкай».

Пытаюсь убедить себя собраться. Сейчас слишком холодно, чтобы упиваться горем и ныть.

В самом деле холодно, особенно когда я не двигаюсь, и нервы начинают сдавать. Экран телефона сообщает, что снаружи плюс четыре градуса, а я не могу держать печку включенной, иначе аккумулятор разрядится.

Стукаюсь лбом о руль. Ну ладно, Мэйбелл. Можешь немножко поныть. Самую малость. Сейчас, по моему плану, я должна была лежать на диванчике в гостиной Вайолет: там горел бы камин, а по телевизору фоном звучали бы вечерние новости – просто чтобы не сидеть в тишине, потом я бы заглянула в ее огромную кладовую и приготовила бы себе что-нибудь сладенькое на скорую руку.

Не помню, как решила выйти из машины. Просто – раз! – и я уже на ступенях дома и поворачиваю ручку. Ключ, который мне еще днем отдала Рут, бесполезен: дверь закрыта на замок, но сама болтается в петлях и поддается, стоит только коснуться.

Фонарик на телефоне освещает холл, большую изогнутую лестницу, заставленную плотно набитыми мусорными мешками; какие-то из них разорваны. Жду, что меня встретит знакомая плетеная скамейка с синей подушкой в цветочек. Абажуры восьмидесятых годов в юго-западном стиле, розовые с песочным, вышедшие из моды еще в то время, но для десятилетней меня – неоспоримый идеал. Я будто жила на съемочной площадке ситкома начала девяностых, но какие бы внушительные размеры вы ни представляли – представляйте еще больше. И с бо́льшим количеством потайных дверей.

Здесь столько всего собрано и упаковано, что звук шагов теряется моментально, ни намека на эхо. Бабушка Вайолет заказывала все, что показывали в передаче «Как в телевизоре!», идущей в час ночи, и теперь тут громоздятся целые стены, башни с бойницами, от которых аж пол проседает. Оторопело осматриваюсь, разглядывая покупки, которые будто никогда и не вынимали из коробок: вафельницы, миниатюрные рождественские деревеньки, мороженицы. Стопка раскрасок мне по пояс. Столько фигурок и детских наборов, что можно играть в новую настолку каждый день. Парики, коробки для рыболовных снастей, расшитые блестками шляпы, фартуки. Сотни книг и дивидишек. Я смотрю на это, раскрыв рот, хотя глаза уже жжет от напряжения, пыли и кое-чего еще, что, видимо, теперь и не пройдет.

«Это твоя вина», – шепчет оно.

Две узкие (пожилая женщина едва протиснется!) тропинки ведут от двери направо и налево, минуя лестницу, раз к ней все равно не подобраться. Поднимаю телефон повыше, посмотреть, как далеко они идут. Кружащаяся пыль поблескивает в лучах света так густо, будто снегопад – почти можно поверить, что настоящий.

Температура ушла далеко в минус. Холод просачивается под кожу, в виски, подталкивая оцепеневшие воспоминания наружу, к бесконечному повтору. Не могу поверить, что та же самая Вайолет Ханнобар, никого не пускавшая дальше прихожей в уличной обуви, стала той Вайолет, которая жила в этом кавардаке.

Принимаю сомнительное решение пойти дальше, потому что ну не может же так быть везде. Кухня была ее любимым местом в доме: блестящая, просто высший класс, с лучшими приборами и двойными печами («для двойных десертов»). Пробираюсь через и под упаковками с кухонной утварью, будто в игре «Дженга» в натуральную величину, борясь с паутиной и наступая на чьи-то маленькие косточки.

Что-то темное летит на меня из ниоткуда, и я вскрикиваю, тут же пригибаясь и отступая от стены. Игрушечная плита падает на упаковку в подарочной обертке и начинает крутиться и светиться. «Тяни-и-и-и!» – раздается вопль не иначе как одержимого демонами существа, виной которому могут быть только севшие батарейки, и я кричу в ответ.

Когда тропинка наконец расширяется, я уже в гостиной.

Получается, кухня осталась позади. Хромированное чудо бабушки Вайолет, с изысканными двойными печами для двойных десертов, пало жертвой синдрома барахольщика.

Натыкаюсь на собственное пришибленное отражение в сером экране заброшенного телевизора, и если закрыть глаза, то ничего и не изменилось. Из соседней комнаты доносится мягкое жужжание кислородного аппарата дедушки Виктора. Мы с Вайолет сидим на бордовом диванчике, я настаиваю, что уже достаточно взрослая для «Неразгаданных тайн», но бабушке это не нравится. Говорю ей, что у кузена дома видела и похуже – он обычно смотрел фильмы ужасов с рейтингом «R»[4], пока я спала (или пыталась спать) в кресле. Вайолет прикусывает губу: «Похоже, мне придется позвонить Брэндону».

С блеском для губ и блестящим лаком для ногтей, надушившись детскими духами, я чувствую себя настоящей кинозвездой. Вайолет пшикнула парфюм «White Diamonds Elizabeth Taylor», ярко-рыжие, но седые у корней волосы накрутила на бигуди. Серьги ей в молодости подарил Марлон Брандо, «но, пожалуйста, не говори об этом дедушке Виктору». На шести пальцах – тяжелые украшения, такие, что ее родные братья и сестры могли бы за них убить, шепотом рассказывает она, прикрыв рот ладонью, будто не хочет, чтобы кто-то услышал.

Медленно и неуверенно выдыхаю. Маленькая девочка на бордовом диванчике выросла, но быть взрослой оказалось совсем не так, как она думала. Она настолько запуталась, что это пугает. Единственного человека, который заботился о ней, больше нет.

Перед мысленным взором появляется Вайолет и, заговорщицки подмигнув десятилетней мне, исчезает. Никто не заботился и о ней тоже. На полу, почти под ногами – грязное одеяло с чашкой и заплесневелой щеткой в ней. Электрическая плита не работает, но все еще включена в розетку, на ней керамическая плошка с прилипшей по краям лапшой быстрого приготовления. Из-под подушки выглядывает хвост мертвой крысы.

Площадь дома чуть больше тысячи квадратных метров: блистательно-элегантный, с винным погребом, кладовой дворецкого и другими необязательными, но прекрасными дополнениями. Некоторые комнаты больше, чем иные дома, а какие-то из них, когда я жила здесь, использовали всего раз в год: все остальные триста шестьдесят четыре дня они стояли закрытыми. И тем не менее к концу жизни Вайолет оказалась прикована к гнездышку размером едва ли больше метра.

– Я убедил ее перебраться в коттедж вскоре после того, как она наняла меня.

От раздавшегося за спиной другого голоса у меня вырывается крик такой силы, что какой-нибудь бумажный самолетик просто снесло бы звуковой волной. Я подпрыгиваю и оборачиваюсь одновременно, подворачивая лодыжку, и сваливаюсь прямо на дохлую крысу, которая оказывается очень даже живым опоссумом. Что приводит к еще одному пронзительному воплю.

Уэсли не предлагает помочь, не протягивает руку, просто отчужденно наблюдает.

С трудом поднимаюсь, путаясь в ногах, сердце выстукивает какой-то кошмарный ритм. Я будто бомбу проглотила.

– Господи! Вы откуда взялись?

Он молча указывает себе за спину.

– Ну да, конечно. Но как вы пробрались так незаметно?

Он же высоченный. Я должна была услышать, как он продирается сквозь эти джунгли, задолго до того, как увидела. Может, он воспользовался потайным ходом? Пытаюсь вызвать в памяти чертеж дома, но все мои знания о поместье перевернули с ног на голову да еще и потрясли хорошенько. Учитывая, как дом выглядит сейчас, я вряд ли вспомню, в какой стороне моя старая спальня. Где-то наверху – вот и все, что могу сказать.

Он пристально рассматривает меня, будто это я веду себя подозрительно.

– А вы что тут делаете? Здесь небезопасно.

– Ищу, где устроиться на ночь. – Наклоняюсь и выдергиваю плиту из розетки, поддавшись параноидальному страху, что она вдруг начнет работать, даже несмотря на отключенное электричество. В таком случае это место засияет ярче огней фейерверков в честь празднования Дня независимости.

– Устроиться на ночь, – безо всякого выражения повторяет он.

– Да. Я отказалась от своей комнаты в полной уверенности, что у меня есть новый дом с мягкой, уютной, ждущей меня постелью. Что впереди настоящая королевская жизнь. – Упираю руки в боки, изучая далеко не впечатляющую обстановку. – Никакого «клада» или выигрышного лотерейного билета у меня нет.

– Хороших кроватей здесь не найти.

– Это я уже поняла, спасибо. Буду импровизировать. Видела тут неподалеку целые короба приставок Nintendo 64, может, сооружу себе что-то похожее из них.

Уэсли на шутку не улыбается, а снова хмурится. Кажется, мнения о моих умственных способностях он крайне невысокого.

– Вы не можете оставаться здесь, это опасно.

Он совершенно прав.

– Я уже большая девочка. И могу о себе позаботиться.

Уэсли медлит. Тревожная морщинка меж бровей превращается в настоящую траншею, и он молчит так долго, что я уже начинаю подозревать, не робот ли он, который неожиданно выключился.

– Можете остановиться в коттедже, – наконец неохотно выталкивает слова он. Самое вымученное приглашение в истории. – Наверное. – Еще одна бесконечная пауза. – Пока что.

Невозможно.

– Почему нет?

Оказывается, я произнесла это вслух.

Разумеется, я не собираюсь говорить Уэсли, что он мой бывший парень и просто не знает об этом, поэтому выпаливаю совершенно другое:

– Там недостаточно места. Как я видела, в коттедже всего одна комната, которую уже занимаете вы. А если ночевать на диване в гостиной, я вам просто помешаю. – А я больше не собираюсь быть обузой. – Все в порядке. Я устроюсь в другой комнате, где меньше опоссумов. – Пытаюсь изобразить небрежную позу и спотыкаюсь о чашку с зубной щеткой. Во все стороны разбегаются тараканы. – Так, неважно, посплю в машине. Кстати, вы умеете обращаться с разрядившимися аккумуляторами?

Он хмурится еще неодобрительнее, теперь и рот повторяет те же очертания. Для него молчание – оружие, и он позволяет тишине продлиться еще какое-то время и только потом сообщает:

– В коттедже две спальни. Моя наверху. Вы можете занять старую комнату Вайолет.

– Правда? – тут же воодушевляюсь я. – Вы уверены? – Обычно, прежде чем остаться у парня дома, мне нужны данные о его полном медицинском осмотре, но мороз стоит такой, что я уже вижу собственное дыхание – серебристые выдохи смешиваются с облачками пыли. Кроме того, бабушке Вайолет он нравился настолько, что она оставила ему половину поместья. Если он был у нее на хорошем счету, то и меня устраивает. Придется, конечно, найти способ вытравить из мыслей все ассоциации с Джеком Макбрайдом и не думать о том, какой он потрясающий красавец, пусть и холодный как лед, но это пустяки. Обдумываю его предложение только пять секунд, а в процессе успеваю насчитать минимум три летучие мыши и четыре светящихся глаза в углу потолка.

Он поворачивается к выходу.

– Поменяю белье в ее комнате.

Вспоминаю, как Рут сказала, что Вайолет умерла во сне, и все тело покрывается мурашками при мысли о том, что буду спать в ее постели.

– Вы могли бы и матрас тоже перевернуть? – прошу я его удаляющуюся спину.

Уэсли не отвечает. Проходит боком между нагромождений коробок и исчезает.

– Что вы, не беспокойтесь, не ждите меня, – ворчу я, пробираясь следом. – Вам же без разницы, умру я или нет.

Это просто будет значить, что он получит целое поместье, а не его половину. Может, стоит насторожиться?

Двигаюсь я медленно. Гигантские коробки с пластилином и наборы для плетения из бисера угрожающе кренятся, зловеще целясь в мою незащищенную макушку. Как ужасно было бы умереть от «Волшебного экрана».

Когда я наконец выбираюсь на улицу, Уэсли и след простыл.

Открываю дверь коттеджа и едва успеваю заметить движение, мелькнувшее всего на долю секунды: это захлопнулась подъемная лестница на второй этаж. Шаги гулко прошли по потолку, и все стихло.

В комнате Вайолет вещей оказалось мало, вероятно, потому, что все запасы она собрала в главном доме и не хотела, чтобы зараза распространилась и по коттеджу. Или не хотела, поддавшись вредным привычкам, усложнять жизнь Уэсли у него же дома.

Обстановка простая, но уютная. Удобная двуспальная кровать, туалетный столик из вишневого дерева с зеркалом, лампа, книжный шкаф. И все же в комнате витает ощущение незаконченности. Что кто-то вечером лег спать, даже не подозревая, что утром уже не проснется. Опять воображение играет со мной.

Вытаскиваю из машины привезенные вещи, но сил толком распаковывать уже нет. Ужасно хочется в душ и что-нибудь съесть, но любопытство все же пересиливает. Подхожу к сиреневому листку, который Рут прилепила на стену, и глаза лезут на лоб от удивления.

ПОСЛЕДНИЕ ЖЕЛАНИЯ ВАЙОЛЕТ

ИГНОРИРОВАТЬ НА СВОЙ СТРАХ И РИСК

(БУДУ ПРЕСЛЕДОВАТЬ ВАС ПРИЗРАКОМ, НАЛОЖУ ПРОКЛЯТЬЕ НА ВСЕ ВАШИ СЕМЕЙСТВА НА ТЫСЯЧУ ЛЕТ И Т.Д.)

Желание 1. Очень тщательно (тщательно!) осмотрите каждый предмет в доме, прежде чем пожертвовать / выбросить / оставить себе.

Желание 2. Виктор думал, что где-то здесь закопан клад, но я так его и не нашла. Для бесстрашного исследователя действует правило «кто нашел – берет себе».

Желание 3. Мэйбелл, дорогая, я была бы в восторге, если бы ты расписала стену в бальной зале.

Желание 4. Не забывайте, что вечер кино с другом – священный закон. Уэсли, мне бы очень хотелось, чтобы ты по такому случаю приготовил мои любимые пончики с корицей.

Пританцовывая, я вхожу в свою кофейню в облаках, а он уже там, протирает мокрой тряпкой барную стойку. Все вокруг становится нечетким, расплывается в дымке, черно-белой, как в старом фильме. Другие лица теряются, затемненные виньеткой, и только одно будто светится. Джек смотрит на меня, сияя лучезарной улыбкой – так он улыбается только мне. Сегодня Джек не принц, а бариста. Мы так долго то сближались, то отступали, столько времени копилось сексуальное напряжение, но сейчас оно достигло своего пика, и остается только поддаться ему, раствориться в чувственном желании. Это моя любимая часть нашей истории любви. Мы уже знаем друг друга до последней черточки. Доверяем, принимаем недостатки друг друга. Я знаю, он никогда не обидит и не ранит меня, потому что в «Кофейне Мэйбелл ВПВ» никто не может причинить мне боль без моего позволения.

– Мэйбелл, – беззвучно выдыхает он и бросается ко мне. – Я больше так не могу. Последние несколько месяцев были невыразимой пыткой, и если я не расскажу тебе о своих чувствах, упаду замертво прямо сейчас.

– Джек! – восклицаю я. – Что случилось?

Он берет мои руки в свои:

– Когда я смотрю на тебя, не могу даже думать нормально. Кто Афродита по сравнению с тобой? Это ты – богиня красоты. А как остр твой разум! Поразительно, как у тебя получается мысленно считать любые цифры, например, если бы я спросил, сколько будет четырнадцать тысяч двести восемьдесят семь умножить на двадцать тысяч пятьсот сорок один, ты бы выдала ответ вот так, – щелкает пальцами он.

– Если умножить, будет… [ответ скрыт], – скромно отвечаю я. – Но мне не нравится считать себя такой уж умной. Я просто обычная девушка.

– В тебе нет ничего «обычного», Мэйбелл, – продолжает он с восхищением и желанием. Подхватывает меня на руки и кружит, как принцессу. – Ты заботливая, искренняя, популярная, стоит тебе войти в комнату, как все только на тебя и смотрят. А твои глаза! Несравненные. Они самого прекрасного голубого цвета, как море в рекламе карибских курортов. Прости, что так спешу, но мое сердце – я не могу больше терпеть, мне нужно знать, что ты ко мне чувствуешь!

– Это все так…неожиданно. – Я сейчас упаду в обморок. Только подумать, меня настолько захватила работа в моей оживленной процветающей кофейне – вообще-то самой успешной во всей области, – что я едва замечала, что происходит между нами, прямо под моим носом. Или, может, тайно тосковала по нему. Еще не решила, как должны развиваться события.

– Я люблю тебя, Джек Макбрайд, – торжественно отвечаю я. – И готова родить тебе детей.

Все хлопают. Замечаю за одним столиком своих родителей, они так гордятся мной. На них одинаковые белые кожаные пиджаки с надписью «Кругосветное путешествие» стразами на спине, и моя мама (которая также моя лучшая подруга) светится от счастья. Она добилась всего, чего хотела, и мечтает о таком же счастье для меня.

Цвет возвращается в картинку, и я только сейчас понимаю, что мы стоим в лепестках роз, выложенных в форме сердца. Повсюду мерцают свечи. Джек излучает сейчас такой жар, что приходится прикрыть глаза, а волосы у него, наоборот, по каким-то причинам мокрые, будто он только что из моря. На нем свободная хлопковая рубашка, белая, пуговицы на которой расстегиваются каждый раз, стоит мне отвернуться. Он соблазнительно улыбается.

– Что ж, чего мы ждем…

БИИИИИИП. БИИИИИИИП. БИИИИИИИП. БИИИИИИИИП.

Кофейня растворяется в воздухе. Я выпрыгиваю из кровати в реальность так быстро, что запутываюсь в покрывале и ударяюсь локтем о прикроватную тумбочку.

– Какого черта!

Противный звук доносится откуда-то снаружи и прекращается, как только я выскакиваю за дверь. Толпа мужчин испортила вид на мои очаровательные Грейт-Смоки-Маунтинс двумя варварски огромными контейнерами, почти сорок метров в длину каждый, с надписью «АРЕНДА МУСОРНЫХ КОНТЕЙНЕРОВ И ОБСЛУЖИВАНИЕ – ФИРМА УОЛЛАНДА». На часах восемь утра. Проснулась я уже в семь пятнадцать и с тех пор лежала и мечтала, поэтому выскочила в чем была, в пижаме, босиком, прямо на залитую дождем лужайку.

Уэсли Келер, отражение бариста с горящими глазами, которого мне так некстати пришлось покинуть, появляется из особняка со сломанным шкафчиком на плечах. Наблюдаю, как Уэсли перехватывает его одной рукой, освобождая вторую, пожимает руки ребятам и забрасывает шкафчик в один из контейнеров с такой легкостью, будто это ломтик хлеба. Дерево раскалывается от удара. В воздух поднимается небольшое грибовидное облачко пыли.

– Эй!

Парни из фирмы по аренде контейнеров машут мне и забираются в свои машины, которые выглядят как передняя часть грузовика, но без трейлера, и срываются с места.

Уэсли не машет. Пренебрежительно отворачивается, едва взглянув на меня, и снова направляется в дом. Возвращается с одним из стоявших у лестницы мусорных мешков, бессердечно встряхивая. Внутри что-то со звоном бьется.

– Э-эй! – кричу я снова. – Ну-ка, подожди! – Бегу обратно в коттедж за ботинками, нахожу один в гостиной, другой под кроватью. Искать носки времени нет.

– Подожди! – Отчаянно машу руками, но он не останавливается. Просто продолжает выносить вещи из дома Вайолет и кидать их в мусорный контейнер. – Ты вообще смотрел, что внутри? – спрашиваю я, когда он выбрасывает очередной мешок.

Он смотрит на меня так, будто я расстегнула кожу и показываю ему свой скелет.

– Рылся ли я в мусоре Вайолет? Нет. Зачем бы?

– Ты же не знаешь, мусор это или нет!

– По запаху точно он.

– Это последние желания Вайолет, – настаиваю я, идя за ним к дому. – Ты читал их? Она хочет, чтобы перед уборкой мы очень, очень тщательно все осмотрели и потом только решили, выбросить или отдать на благотворительность. ОЧЕНЬ тщательно.

– Вайолет, – отвечает он, скрипнув зубами и подбирая проржавевший гриль, – нравилось вредничать. – Гриль разлетается на части.

– Ладно, но…

Он уходит обратно.

– Думаю, мы должны уважать ее желания, – яростно возражаю я, снова пытаясь его догнать. – И убедиться, что ничего ценного в этих мешках нет, и только потом выкидывать.

Он машет в сторону контейнера:

– Ни в чем себе не отказывай.

Когда он снова появляется в дверях, в этот раз с охапкой одежды, ко мне возвращается голос. Причем тот, который я обычно не использую, потому что его никогда не слушают или, если слушают, потом смеются надо мной.

– Я хочу все проверить, – твердо заявляю я. – Можешь остановиться на минутку? Нам надо обсудить, что мы делаем. Пожалуйста. – Не могу не добавить это «пожалуйста». Вот почему я никогда ничего не добиваюсь в жизни: сама себе мешаю бесконечными «пожалуйста». Еще и языком тела выражаю покорность, раздражающе робко показывая: «Конечно, я понимаю, забудьте, что я сказала, дайте знать, если могу помочь», за что страшно потом на себя злюсь.

– Я вообще-то пытаюсь навести в доме порядок, – сообщает он. К этому моменту спину Уэсли я видела куда чаще, чем лицо, и, несмотря на приятный вид, уже изрядно от нее устала.

Он пытается бросить в мусорку чехол для гитары, но я успеваю вцепиться в него и отобрать. Этот момент рассеянности Уэсли использует, чтобы избавиться от побитых молью вещей, которые я пыталась спасти минуту назад.

– Ты начала думать о поместье когда – вчера днем? А я планировал все это целый год, с тех пор как Вайолет впервые сказала, что после ее смерти оставит все мне. И я собираюсь все починить, очистить, выровнять два гектара земли и превратить поместье в приют для старых животных с ферм.

– Во ЧТО?

Тяжелый взгляд Уэсли придавливает меня к земле. Ужасное ощущение – как кто-то, похожий на того, кого я вроде бы знала, кто-то добрый и мягкий, относится ко мне с такой холодностью, к такому я не готова.

– Что не так с приютом для животных?

– То, что ты решил все один. – А еще я не собираюсь жить рядом со свинарником – в прямом смысле слова.

– А почему бы нет? Вайолет была моим другом. Я заботился о ней каждый день. – Он забирает у меня чехол для гитары, открывает и показывает сломанные петли и бархатную обивку всю в пятнах, будто говоря: «Видишь?» Еще и выражение такое самоуверенное. – А ты? Ты чужой человек. Свалилась как снег на голову. Без обид, но я не думаю, что ДНК дает тебе право старшинства. – Он считает меня беспринципной вертихвосткой. Дочерью Джули Пэрриш, до мозга костей.

– Я знаю, что и как можно улучшить в «Падающих звездах», – прагматично заключает Уэсли. – И предлагал нововведения с самого первого дня работы.

– Если бы Вайолет твои предложения нравились, она бы на них согласилась, – возражаю я. – Половину этого места оставили мне. И клянусь, если ты выбросишь еще хоть что-нибудь из моей законной собственности без моего одобрения, я подам в суд, – непреклонно заявляю я, мысленно добавляя: «Пожалуйста, не раскрывай мой блеф. У меня нет денег на адвоката».

От моих слов он замирает на полпути.

– Я просто выбрасываю мусор. Обычный мусор, ничего такого, что можно было бы спасти. Разве это не очевидное решение?

В его словах есть смысл. Как это отвратительно, что в них есть смысл!

– А как насчет желаний Вайолет? Каждую мелочь, она сказала. Очень тщательно, так и написала.

Он медленно выдыхает через нос, уже в изрядном раздражении. И оно заразно.

– Это же не всерьез. Ночь фильмов? Готовить кексы? Это не желания, а попытки вмешиваться в реальность из загробной жизни.

– Пончики, – поправляю я. – И в случае неисполнения – тысячелетнее проклятие. Как по мне, звучит достаточно серьезно.

– Это потому что ты ее не знала.

Мои скрещенные руки и устрашающе нахмуренные брови не производят никакого впечатления, и в мусорку летит картонная коробка с книгами без обложек. Меня просто игнорируют.

– Их можно было сдать на переработку.

– Я заплатил мусорной компании, чтобы они все рассортировали. Входит в услуги премиум-пакета.

Звучит так, как будто он только что все выдумал. И еще как сарказм. Он просто говорит то, что, по его мнению, заставит меня замолчать.

Какое облегчение, что больше не нужно чувствовать себя виноватой из-за собственного вторжения, из-за того, что заняла комнату в его доме. Он просто ждал, пока бабушка умрет, чтобы воплотить свой замысел.

Решаю заняться делом и начинаю старательно проверять праздничные украшения газонов. Во всяком случае, для вида. А на самом деле краем глаза наблюдаю, как напрягаются мускулы на руках Уэсли, когда он поднимает тяжелые коробки, и как натягивается темно-зеленая рубашка на широких плечах и спине. От долгой работы на солнце у него загорелая, покрытая веснушками кожа, поэтому, когда на лбу и переносице собираются капельки пота, он весь сияет, точно в золотой пыли.

Когда мне становится жарко и я потею, у меня волосы одновременно выбиваются из хвоста и прилипают к лицу, которое цветом начинает напоминать знак «Стоп». Когда я краснею или перегреваюсь, очаровательного румянца на щечках ждать не стоит: все лицо вызывает тревогу. Виной всему тот факт, что я родилась рыжей, – дежурный ответ, когда кто-либо указывает на земляничные прядки в моих светло-каштановых волосах.

Лениво размышляю, родился ли Уэсли русым, или он из тех, у кого в детстве были снежно-белые волосики. Сама идея, что он когда-то был ребенком, смехотворна. Выглядит он так, будто уже родился со щетиной и сразу же сделал выговор медсестрам. Готова спорить, он отказался носить ползунки как унижающие его достоинство.

То, как хорошо я знаю его внешность, вызывает лишь негодование – ведь эта обертка совсем не вяжется с грубостью внутри. Мне знаком каждый сантиметр его лица – и спасибо, что моя бестолковая запутавшаяся голова не полезла искать его поиском по картинке в «Гугле».

В физическом плане я очень бегло говорю по-уэсликелеровски. А в духовном он – таинственный незнакомец. Загадка. К такому лицу должна прилагаться дерзкая усмешка и дразнящие искорки в веселых глазах. В игре «На ком это смотрится лучше» Джек выигрывает, а ведь он даже не существует.

Уэсли запускает руку в волосы, взъерошив и так не особо аккуратно лежавшие волны, и как-то странно смотрит в мою сторону, а потом снова отворачивается. Я еще немного наблюдаю за ним, стараясь все же не попасться, но теперь его внимание целиком переключилось на задание. Никаких тебе «доброе утро», ни «как ты спала» или «откуда ты» – никакого интереса ко мне как к человеку, никакой непринужденной беседы между соседями по дому. Даже «будь здорова» не скажет, когда я чихаю. Грубость нового уровня.

Слишком знакомое чувство, тут не ошибешься. Я лишняя в собственном доме.

– Ноль баллов за оригинальность, вселенная, – бормочу я. – Ты устраивала мне это столько раз, а я все еще здесь. – Мэйбеллы Пэрриш этого мира – наивные девушки, из тех, от кого отвернулась удача, решимости у нас больше, чем таланта, но когда наступит конец света, последними по полю с зомби будем брести именно мы. Ворча, грозя небесам кулаками, слишком упрямые, никогда не зная, что пора остановиться, с нежными глупыми сердцами, которые, несмотря ни на что, остаются такими же.

Жить оторванными от реальности – одновременно наша погибель и единственное спасение: мы настолько во власти иллюзий, что не понимаем, почему завтра не может быть лучше, даже если последние сотни дней были так себе.

Оказаться равными наследниками поместья моей бабушки – что ж, нас ждет тот еще цирк, это я сразу могу сказать. Но если кому и придется сдаться, то точно не мне.

Глава пятая

Вот уже несколько часов как я саботирую миссию Уэсли по игнорированию последних желаний бабушки Вайолет, и у меня уже сформировалось смутное подозрение о его возможных оправданиях собственного поведения.

Они с Вайолет, как я думаю, сблизились – единственные два человека на всей этой необъятной территории, живущие в одном маленьком коттедже. Когда живешь с кем-то достаточно долго, вы потихоньку узнаете друг о друге больше, и вскоре уже можно предугадать, что скажет другой, какая будет реакция в той или иной ситуации. Вы изучаете привычки друг друга, у вас появляются свои ритуалы. Вам становится комфортно. Между вами устанавливается особая связь.

У меня особой связи с Вайолет не было, ну или, по крайней мере, не было уже очень давно. По большому счету нас разделяла пропасть. Я посылала ей поздравительную открытку каждый год, потому что открытки – это так легко. «Думаю о тебе!» – коротко и мило, с парой крупиц какой-то личной информации: «Снова ищу квартиру. Видела тут свитер с рождественскими колокольчиками и подумала о тебе. Ну и дождливый выдался месяц». Она в ответ посылала чеки на двадцать долларов и какие-то мелочи: закладку с котятами, статью из газеты об историческом пароходе Ноксвилла, «Майской красавице», в честь которого меня назвали.

На день рождения, Рождество и День благодарения я не могла заставить себя взять телефон и позвонить. Слишком много времени прошло, и из-за нарастающей неловкости проходило все больше – и видите, к чему это привело.

Что бы я сказала? А что, если ей уже было все равно, что со мной? Помнила ли она меня вообще? Хотела ли знать, как у меня дела? А если бы она обвинила меня в том, какой нерадивой внучкой я была, или, хуже, призналась бы, как сильно я ее разочаровала… Чувство вины все росло и росло, но я не могла встретиться с ним лицом к лицу, так что заперла далеко в ящике. А теперь уже никогда не смогу ничего исправить.

Уэсли от подобного чувства вины избавлен. Может, он считает, что наследство должно было перейти к нему, раз он ухаживал за Вайолет. Наверное, по уши был занят обязанностями опекуна, потому что как садовник не сделал ничего. Пейзаж вокруг напоминает детский рисунок торнадо.

Может, ни один из нас не заслуживает поместья. Но тут я хотя бы могу загладить вину перед бабушкой Вайолет: могу выполнить ее последние желания. Я обязана ей многим и сделаю хотя бы это.

Все происходит следующим образом:

Уэсли выносит кучу мусора из дома, а я заставляю его положить все на Пункт Досмотра (местечко у кустарника в форме фламинго). Откладываю то, что еще можно спасти, в кучки «оставить» и «отдать». У пачки стикеров, которую я спасла из той кучи, появилось новое назначение.

Уэсли приносит на пункт досмотра еще три коробки и, глубоко вздохнув, готовится к новому диалогу:

– Желтый стикер означает «отдать на благотворительность»?

– Он означает «оставить».

– Я так и боялся.

– Ну сам подумай. Ты же не можешь ждать, что я соглашусь расстаться абсолютно со всеми вещами.

– Это я «подумай»? – тыкает он в себя пальцем. – Я? – Уэсли неожиданно наклоняется ко мне, вынуждая отпрянуть, и вытаскивает из горы вещей толстовку. Она старше меня, с узором «огурцы» в коричневых, оранжевых и горчичных тонах, преступление против моды. – Что ты собираешься с этим делать?

– Не то чтобы это тебя как-то касалось, но я собираюсь это носить.

Я все еще прихожу в себя от почти состоявшегося прикосновения, хотя оно и было случайным и ничего не значило. И вообще не произошло.

– Да неужели, – с каменным лицом замечает он.

– Это винтаж.

– В этом доме сотни, и я не преувеличиваю, сотни винтажных вещей. Тебе придется сузить круг поисков. Быть чуть более разборчивой.

– И кто это сказал? – Он мне не начальник. Я никогда не видела столько вещей за всю свою жизнь и не могу поверить, что все это принадлежит мне. Большинство моих футболок – с логотипом спа-комплекса, так как в магазине сувениров у меня была скидка, а вещи из этого магазина были одобренной руководством более стильной заменой служебной формы персонала (шляпа в синюю полоску и комбинезон), ношение которой руководство неоднократно называло обязательным, при этом их этот дресс-код не касался.

Выхватываю из коробки, которую он только что принес, велюровую юбку. В ней есть пара дырочек, но я легко смогу починить все при помощи одной из швейных машинок Вайолет (пока насчитала двенадцать, но это еще не предел).

– О-о-о, и эту я тоже оставлю. – Утаскиваю себе толстовку с изображением Сонни и Шер с молнией (правда, сломанной), которая застегивается до самого горла, и Уэсли сжимает пальцами переносицу.

Ну что за Гринч. Если кто сейчас и ведет себя неправильно, так это он, противник последних желаний и, в частности, Желания № 1. Вайолет хранила все эти вещи так долго, что я просто не могу представить ее прыгающей от радости при виде наполненных, еще и с горкой, мусорных контейнеров. Если их можно куда-то приспособить, я это сделаю. Уэсли уходит, качая головой, и хотя мы не знаем друг друга и его мнение никак не должно меня волновать, я не могу избавиться от ощущения, что провалила тест на взрослость.

Когда мне было пятнадцать, маме исполнилось тридцать, так что этот возраст казался мне таким значимым, практически ближе к пожилому. Наблюдать, как Джули принимает решения, оказалось уроком, как делать не надо. Я думала, что к тридцати годам уже точно выйду замуж за свою вторую половинку, при этом не обязательно с дочерью-подростком в придачу, но точно с кучей домашних питомцев, и буду жить долго и счастливо в какой-нибудь уютной бухточке в Кейп-Коде. У меня была бы отдельная комната с изящными юбками-карандашами и шифоновыми шарфами. Надежная верная подруга, которая всегда рядом, что бы ни случилось, – пылкая, независимая бизнес-леди, которая высвободила бы мою дерзкую сторону (я надеялась однажды такой стороной обзавестись). Мы бы пили вино и смеялись. Сочувствовали друг другу. Мы бы ходили на двойные свидания, она со своим мужем, я со своим – идеальный квартет.

Может, мама заслужила это, а может, и нет: когда-то я критиковала ее, потому что сравнивала наши жизни по этим произвольным показателям успеха и задавалась вопросом, как она могла быть такой беспечной. Будто ее жизнь стала бы такой, если бы она только захотела.

Сейчас я в том же возрасте, что и мама тогда, когда я считала ее одним сплошным разочарованием, и это ужасное ощущение: по-прежнему оставаться на том же месте, запутавшись, не зная, куда идти в этой жизни, едва держась на тонких, точно у олененка, ножках. Ни второй половинки, ни лучшей подруги, с которой можно хорошо провести время. Слишком много неудач, все не упомянешь. Жизнью не наслаждаешься, за нее борешься. А где же та утопия, до которой, как я рассчитывала, дорастет общество? Кто-то нацепил на меня розовые очки.

Чтобы доказать, что я способна расставаться с вещами, если действительно хочу, на глазах у Уэсли (убедившись, что он смотрит) выбрасываю два полных мешка. Они вообще-то забиты другими мешками, но ему об этом знать не обязательно. Когда наши глаза встречаются, меня снова пронзает резкой болью. Удар прямо в грудь, когда на долю секунды, между мрачным взглядом и холодным ответом, кажется, что Джек Макбрайд мог оказаться настоящим. Мне не хватает кого-то, кто беспокоился бы обо мне, пропади я на пару дней. Мой выдуманный мир проплывает мимо, точно спасательная шлюпка, готовая подхватить и унести с собой, но сегодня я мазохистка. Хочу снова почувствовать ту боль. Хочу удержать его взгляд чуть дольше, убедить себя, что вот он, тот, кто заботится обо мне. Иначе как унылой и жалкой меня не назовешь.

– Когда она покрасила дом в серый цвет? – спрашиваю я.

Уэсли хмурится (это его стандартное выражение, но у него есть обычный «ненавижу все» вариант и специальный – «ненавижу лично тебя», которые он чередует).

– Что ты имеешь в виду? – Оборачивается на дом. – Он всегда был серым.

Отворачивается и уходит, уже выкинув разговор из головы. Почему ему не так одиноко, как мне? Почему ему не хочется простого человеческого внимания?

– В моем детстве он был розовым, – настаиваю я, пытаясь удержать его.

Недовольное выражение на месте, но сейчас туда добавилась легкая нотка смятения, превращающегося в замешательство.

– Как это возможно? Я видел фотографии десяти-, двадцати-, тридцати-, сорокалетней давности, и на всех дом серый.

– Он совершенно точно был розовым, когда мне было десять.

Уголки его губ опускаются, застывая в гримасе. Он мне не верит. Считает, что у меня крыша поехала.

– А вот это не совсем ужасно, – замечает он, кивнув на красную ткань в блестках у меня в руках. Я и не заметила, как вытащила ее из коробки. Тоже опускаю голову, а когда поднимаю – он уже исчез в доме.

– Он не хочет разговаривать, – тихонько говорю я платью, вертя его в руках так и эдак, ловя блестками солнечный свет. – Все в порядке. Нам не обязательно ладить. – Звучит как вопрос, обычное дело для меня, поэтому я повторяю еще раз, с уверенностью: – Нам не обязательно ладить.

Ненавижу это грызущее ощущение, что я более одинока, чем когда-либо прежде. Сегодня первый день новой жизни Мэйбелл – можно было бы подумать, что все отлично. Я унаследовала поместье (полуразрушенное) и кучу земли (совершенно дикой) с видом на горы, но ничего не чувствую. Я даже не плакала о бабушке Вайолет как следует, значит, со мной что-то не так.

Мое отсутствие на работе заметила Кристин, которая продолжает присылать все более угрожающие сообщения: «Лучше бы тебе оказаться в больнице». Джемма тоже хочет знать, больна ли я, и напоминает, что если так, отгулов по болезни у меня уже не остается, а она о таком знать не может. Пол явно надиктовал ей каждое слово. Спа-комплекс в часе езды отсюда, возвращаться я не собираюсь, так что вполне могу послать им смайлик со средним пальцем и заблокировать все номера. Не знаю, почему у меня не получается. Печатаю несколько вариантов ответа, но в итоге стираю все. Игнорировать сообщения, наверное, самый безответственный выбор – скоро мне будут посылать «официальные предупреждения» на рабочую почту, которую я даже проверять не буду.

А потом я делаю то, что и всегда, когда мне одиноко, и о чем каждый раз неизбежно жалею.

Она отвечает на звонок после шестого гудка.

– Ну, привет.

– Привет, мам. – Натягиваю радостную улыбку из серии «у меня все в порядке», хотя она и не может меня видеть.

– Ты прямо телепат, я как раз собиралась тебе звонить. Только что прослушала твое голосовое сообщение. – Тон у нее слегка снисходительный. – Не повезло.

– Да, так печально. – Осознаю, что держу в руках коробочку с духами «White Diamonds», и это большая ошибка. Перед глазами все расплывается. Сейчас я на кухне с бабушкой, просеиваю сахарную пудру на шоколадные пончики с помадкой, устроив просто чудовищный беспорядок, но она раз за разом уверяет меня, что все прекрасно получается. Может, я наконец заплачу, это станет катарсисом, и я смогу оценить «Падающие звезды» по достоинству. Может, наконец привыкну к этой мысли.

– Ну… – Холодная отчужденность в мамином голосе возвращает меня обратно на землю. – Она действительно была старой.

– И все равно очень жаль, – с трудом сглотнув, отвечаю я.

– Так ты уже въехала в новый дом, а? Уже нашла работу?

Я резко вспоминаю, почему стараюсь звонить маме пореже.

– Нет.

– Ну, милая, так не годится.

– Я только приехала. Найду что-нибудь в ближайшее время. – Надеюсь. Не хочу думать о рассылке резюме прямо сейчас, уж точно не с моим послужным списком, в котором стоит только «горничная» и почти больше ничего.

– У тебя как дела?

– Тебе не кажется, что вообще-то это оскорбление – то, что Вайолет оставила дом тебе?

От неожиданного вопроса внутри все холодеет.

– В смысле?

– Ну что там сплошной мусор. Ха! – громко фыркает мама. – А ведь она считала, что это мы мусор. Ты и я. – Теперь она говорит быстрее. Представляю, как она сидит на террасе, наполовину на солнце, постукивая одной ногой. – Будь я на твоем месте, просто бы ушла. Мы не из тех, кто принимает подачки из жалости. Я тебя не так воспитывала.

Не знаю, что и сказать.

– Даже заплати они мне, не согласилась бы жить в том мавзолее, – высокомерно продолжает она. – Без обид. Я рада за тебя, если тебе он нравится, но я бы там не осталась. Никогда. А как насчет работы, которую она на тебя свалила? Как бесцеремонно. Ужасная старуха.

– Вайолет не была ужасной.

– Она чуть не убила тебя.

– Все было в порядке.

Мама выдыхает сигаретный дым в трубку.

– Мне до сих пор снятся кошмары после того звонка.

Мне тоже, потому что после него меня и увезли. Бабушка Вайолет посчитала своим долгом сообщить маме о небольшой аварии, в которой даже не было ее вины – дороги здесь петляют, похлеще чем игрушки-пружинки, и ни один водитель не видел другого. Оба лишь чуть-чуть отклонились от курса. Едва-едва коснулись ограждений. Все с нами было в порядке! И с другой машиной тоже! Надежная громоздкая машина Вайолет приняла весь удар на себя, нас не задело, мы только перепугались. Только от ремня безопасности осталась пара синяков и пара слезинок, но это все от облегчения. От радости, что все обошлось.

Мама тут же примчалась, попробовала воспользоваться ситуацией, чтобы вытрясти из Вайолет денег, и все полетело к чертям. Каждая говорила, что другая не подходит на роль родителя, но юридические права были у мамы.

– Как же чертовски безответственно – брать тебя с собой в машину, зная, что видит уже плохо. И ведь она действительно считала, что тебе под ее присмотром будет лучше! Только представь.

Я представляла. И очень живо.

– Ты бы превратилась бог знает в кого. – Слышу, как щелкает зажигалка. – Так что? Там помойка?

– Да. Вытянешь руки и обязательно на что-нибудь наткнешься.

– На что? – после странной паузы уточняет она.

У меня появляется дурное предчувствие, то самое, которое вцепляется в меня при каждом нашем разговоре, заставляя желудок сжиматься, то самое, о котором я забываю, стоит повесить трубку, потому что мозг работает в постоянном режиме восстановления и отчаянно пытается верить в хорошие качества людей.

– Лозы, я хотела сказать. Целая куча. Они пролезли в окна, испортили пол.

Я почти вижу, как крутятся колесики у нее в голове. Раздумывает, не приехать ли сюда.

– Плесень от стены до стены. И около тысячи крыс.

– Фу-у-у. Господи. – Представляю гримасу, которую корчит моя боящаяся крыс мама, и не могу удержаться от намека на улыбку. – Так в завещании упомянута только ты?

Улыбка исчезает.

– Э-э… – Та часть сознания, которая следит за Уэсли и вопит «БОЖЕ МОЙ, ЭТО ДЖЕК!», не может не обращать внимания на его передвижения, и резиновые сапоги болотного цвета, наворачивающие круги по саду, неизбежно притягивают взгляд. Он ходит туда-сюда, от дома до мусорного контейнера, снова к дому, снова к контейнеру, забрасывая туда целые охапки хлама – а может, и не хлама. Даже не смотрит, что. Там могут быть старинные пуговицы на сотни тысяч долларов, но какое ему дело?

– По большей части, – наконец отвечаю я. Не собираюсь даже пробовать объяснять ситуацию с наследством – она предложит отвести его в суд, а Вайолет этого бы не хотела.

– Полагаю, мне ничего не оставили? – Она пытается замаскировать надежду под легкомысленный вопрос, но мы же выросли вместе. Я знаю Джули лучше кого бы то ни было.

– Нет. Мне жаль.

– Жаль? Ха! Не стоит жалеть меня, спасибо большое. – Она снова начинает говорить быстрее, как-то взвинченно. – Не место, а какая-то дыра. Если бы Вайолет оставила дом мне, я бы уж точно не захотела с этим всем связываться. Нет уж, спасибо.

Мне столько всего хочется на это ответить. Раз это дыра, что ж она оставляла меня там на лето? Да и «дырой» поместье совершенно точно никогда нельзя было назвать. Я знаю, что не придумала себе, каким прекрасным и аккуратным оно однажды было. И не забыла, как мама, когда мне было десять, умоляла пустить ее пожить там тоже. Она привезла меня в поместье, но Вайолет ее даже на порог не пустила, помня, как у мамы в детском возрасте была склонность набивать карманы при каждом таком визите.

– Без обид, но в городе лучше, – говорит тем временем мама. – А в этом твоем… как там название этой непонятной деревушки? Там ничего нет. Тебе обязательно нужно переехать жить сюда. Я могу помочь найти квартиру! Поедем осматривать места и будем шататься по магазинам, пока не свалимся с ног, с кредитной карточкой Алессандро, разумеется. – «Алессандро» она произносит грассируя.

– Может, и приеду в гости.

Десять секунд неловкого молчания подтверждают, что и этот звонок ничем не отличается от любого другого, в котором она соловьем заливается о том, как хочет меня видеть, но тут же останавливается, стоит начать действительно что-то планировать.

– Мне пора, – шепчет она. – Алессандро пришел.

На заднем плане слышатся крики, и она кладет трубку, не услышав моего ответа.

Я никогда не встречалась с Алессандро лично. Мама даже на звонки мои при нем обычно не отвечает, потому что «он не любит детей, даже взрослых». Вот почему она месяцами скрывала от него то, что у нее есть дочь. Я – рудимент ее старой жизни, от которой Джули всеми силами старалась откреститься. С самого начала она, хотя и любила меня, стремилась как можно быстрее перерасти свою роль матери.

Не то чтобы у нас всегда все было плохо, просто хорошие моменты, если так вспомнить, были скорее грустными. Мэйбелл-подросток отчаянно цеплялась за самые простые мимолетные случаи отношений мама-дочка – те минуты, когда она чувствовала тепло, которое придавало воспоминаниям нежность, хотя всем остальным они показались бы тоскливыми. Тяжело, когда сама твоя природа умоляет любой ценой избегать страданий, и в то же время у тебя всегда душа нараспашку.

От грохота бросаемых в контейнер ящиков я подскакиваю и вновь сосредотачиваюсь на Уэсли. Делить дом с незнакомцем, которому ты не нравишься, – как удар под дых: либо я с ним договариваюсь, либо лишаюсь дома. Опять. По крайней мере не расшаркиваюсь и не подлизываюсь к нему – хоть этого унижения удалось избежать, так как фиаско с Джеком оставило неприятное послевкусие, и заслуживает того Уэсли или нет, но распространяется оно на всех, кто похож на Джека. Я смотрю на него и не слышу, как ангелы перебирают струны арфы. Не чувствую ничего, похожего на любовь – просто хочу отвесить хорошего тумака. Приятный сюрприз с точки зрения личностного роста.

– Как мы будем жить вместе? – громко окликаю его я.

Уэсли дергается.

– Что?

– Как это работает? – Снова пытаюсь вызвать в себе Властную Мэйбелл и упираю руки в боки. – Мне достается первый этаж, тебе – второй?

Я говорю несерьезно, во всяком случае, мне так кажется, но он только пожимает плечами:

– Давай так.

– А кто получит третий этаж? – Это скорее чердак, и ремонт там не закончен, но все равно жилплощадь, на которую можно претендовать.

Еще одно пожатие плечами:

– Привидения?

И снова уходит. И что мне делать – не могу же я пришпилить его к одному месту, хоть ты тресни. Отлично! Все отлично. Можно начать новую жизнь и без него – мне не нужно его мнение или помощь. У меня с детства почти ничего не было, зато я умею приспосабливаться и, что важнее, помню, какими «Падающие звезды» были прекрасными. И я помогу им вернуть прежнее великолепие.

Неожиданно понимаю, что так и не поблагодарила Уэсли за приют в его коттедже. Или, может, у меня есть право и так, раз уж я получила половину всего. «Слишком нагло», – предупреждаю я себя.

Уже открываю рот, собираясь сказать спасибо, но он неожиданно произносит:

– Дом всегда был серым.

Закрываю рот, поджимаю губы. А он после этой фразы снова вычеркивает меня из своего поля зрения, для него я ничуть не интереснее мебели, которую нужно положить в кучки «оставить», «отдать» или «выбросить».

– Я же не выдумала про розовый, – пыхчу я, догоняя его. – Не выдумала. – Иду сразу в холл, где тропинка становится все шире (должна признать, в основном его усилиями, потому что я слишком занята обновлением гардероба на лужайке), подхватываю сломанную микроволновку и тут же выхожу.

Уэсли качает головой. Что-то бормочет.

Я не обращаю на него внимания, и это придает сил. Дружить вовсе не обязательно. Мы просто будем жить вместе, это же ничего не значит. И какие-то приятельские отношения ни к чему.

Бормотание Уэсли становится громче, достаточно, чтобы можно было различить одно слово:

– Стой.

Останавливаюсь, но только потому, что он застал меня врасплох.

– Что?

Хмурится и кидает мне… шлем? Мне?

– Э-э-э… – Поднимаю на него недоумевающий взгляд, но он отворачивается, будто не выдерживает зрительного контакта. Для Уэсли я – самозванка, захватившая его ставшую реальной мечту, неудобство даже побольше, чем разбитые окна, вред от воды и проваливающийся пол, вместе взятые. – У меня нет велосипеда.

Может, в доме есть. Хотя, знаете, это я Вайолет недооцениваю. Тут наверняка их не меньше десяти.

– Если ты собираешься туда, – указывает на дом он, сжав зубы и сдвинув брови так, что они образуют одну прямую линию, – тебе нужна защита. Там опасно.

– Но ты же без шлема.

Он смотрит еще сердитее. Затем швыряет туалетное зеркало в мусорку с ненужной силой – жест, может, и не задумывавшийся как угроза, но воспринятый именно так.

– Хорошо, хорошо, – сдаюсь я, поднимая руки вверх. Надеваю и застегиваю шлем. И думаю: как обидно, что нам необязательно быть друзьями.

Глава шестая

Для того, кому мое присутствие крайне не нравится, Уэсли слишком любит путаться у меня под ногами.

На дворе шестое апреля, и я уже на пределе, струны сердца растянуты так, что потеряли всю эластичность на эмоциональных качелях открытий и потерь, которые приносит каждый день работы в особняке. Вместо меня остался искрящийся, дымящийся клубок оголенных проводов.

И все равно я еще не плакала.

Почему я не плакала? Пока не смогу горевать так, как должен горевать любящий человек, этот подарок от бабушки будет казаться незаслуженным.

Поэтому так и получилось, что сейчас я сижу, скрестив ноги, в окружении памятных вещей Ханнобаров, погружаясь в мир Вайолет, умоляя сердце выбрать что угодно, кроме оцепенелой отрешенности, в которую оно погрузилось.

Шаги Уэсли становятся громче. Уверена, ему хочется сказать: «Тебе что, обязательно сидеть прямо ЗДЕСЬ?», но он молчит. Поджимает губы, чтобы чего не вырвалось, и демонтирует мебель в гостиной, кряхтя и вздыхая под тяжестью ноши.

Да, мне в самом деле надо сидеть именно здесь. Это та часть дома, где я чувствую себя ближе всего к Вайолет. Самые прекрасные часы моей жизни прошли рядом с ней именно в этой гостиной, когда мы болтали обо всем и ни о чем. Вайолет была единственной в своем роде. Она разговаривала со мной не снисходительно, но и не как со взрослой. А маму кидало из одной крайности в другую: то она одергивала меня, требуя делать то, что велено, ведь я маленький несмышленый ребенок, то рассказывала слишком много подробностей об одном из своих свиданий, а если я корчила гримасы, то слышала в ответ: «Пора бы уже повзрослеть».

– Ох, Вайолет, – с грустью произношу я: может, хоть театрализованное представление вызовет слезы. – Как жаль, что я не смогла попрощаться.

Не могу удержаться и кошусь на Уэсли, наблюдающего за мной с недоверчивым выражением, которое, стоит ему это заметить, тут же становится непроницаемым. Он осуждает меня.

– Я хотела позвонить, – шмыгаю носом я. – Все очень запутанно.

Он не отвечает. Бросает попытки сдвинуть с места несдвигаемый шкаф от пола до потолка, решивший прирасти к стене: старинный, белый, с длинным овальным зеркалом в дверце. Так что громоздкой мебели, чьим упорством я не могу не восхищаться, достается только свирепый взгляд: эту битву шкаф выиграл.

Уэсли склоняется над столом и пытается что-то сделать с ним при помощи отвертки. Я бы помогла, но: во-первых, вряд ли он этого хочет, и во-вторых, за последние дни спина, ноги и руки уже превратились в желе от поднятий и вытаскиваний такого количества барахла. К тяжелой работе я привыкла, но вычищать настолько большой дом – просто чудовищное и безжалостное задание. И расчистили мы только где-то процента три. Неубывающее количество дел просто обескураживает, и я была бы не прочь броситься на диван и покричать в декоративные подушки, не будь они такими пыльными. Но я же Мэйбелл Пэрриш, а мы не сдаемся.

Разбираю бумаги, которые как кроличья нора в истории Виктора и Вайолет Ханнобар. Акты, документы, судебные бумаги, письма. Так много писем.

Губы сами растягиваются в улыбке, когда я выбираю одно, прочитав первую строчку. Письму уже столько лет, что бумага почти прозрачная. Когда берешь ее в руки, сквозь текст виднеются строки с обратной стороны, превращая буквы в нечитаемые знаки.

– Она рассказывала тебе, как они с Виктором познакомились? – между делом спрашиваю я.

Тишина.

Поднимаю голову убедиться, что он не вышел из комнаты – он не вышел. Хмурюсь, опускаю письмо.

– Ты собираешься вечно меня игнорировать?

По лбу у него катится пот. На мгновение он встречается со мной пронизывающим взглядом и немедленно возвращается к своему занятию.

Сколько времени прошло с тех пор, как меня действительно слушали? А мне хочется поговорить с кем-то о Вайолет. Больше никто не может разделить мои воспоминания о «Падающих звездах» и моей потрясающей двоюродной бабушке. Думаю, что из всех оставшихся в живых людей, кому она была (или могла быть) небезразлична, половина сидит в этой комнате.

– Они встречались, когда были подростками, потом пошли в разные школы, – рассказываю я. – В выпускном классе Виктор порвал с ней, и Вайолет отправила ему открытку «Сожалею о твоей утрате».

Она даже может быть в этой коробке, в пачке, которую я сейчас попутно просматриваю. Здесь не меньше пары сотен открыток, перевязанных новогодней ленточкой в клетку – она все сохранила.

– Когда они снова встретились несколько лет спустя, он отправил ей открытку со словами: «Пожалуйста, прости меня».

Тяну за ленточку, и новая порция веером разлетается по полу. Джекпот.

– Им было около двадцати, они официально «дружили», но Вайолет, разумеется, еще обижалась на Виктора за тот разрыв, ведь она-то знала, что этот мужчина – ее вторая половинка. С самого первого дня знала, что он тот самый, единственный, но Виктор был подростком немного поверхностным и хотел свободы. Кроме того, он не представлял, как у них может что-то получиться, потому что к межрасовым бракам относились не сказать чтобы положительно, хотя их семьи ладили.

Уэсли, как я замечаю, вот уже две минуты крутит один и тот же шуруп. Не хочет выдать себя, но я знаю, что говорю не в пустоту.

– Ее письма – как маленькие драгоценности: «Привет, Виктор. Будь другом, можешь спросить Генри, есть ли у него девушка? До смерти хочется, чтобы меня наконец поцеловал кто-то, кто знает, что делает ».

Я читаю несколько записок вслух, но приходится останавливаться – отсмеяться и успокоиться. Вайолет измучила Виктора пересказами всех свиданий, на которые ходила с любым другим мальчиком, кроме него, и подписи каждый раз были просто восторг: «Могущественная и Величественная Вайолет Амелия Пэрриш, Знающая себе Цену», «Ты будешь мечтать об этом», «Вторая Мисс Первая Красавица-1953».

Виктор писал ответы с лихорадочным отчаянием, жутким почерком, передающим его страсть, и признавал, как сильно Вайолет заставляла его ревновать.

– Виктор работал в семейном магазине в городе… Кажется, Куквилле. – Я прищуриваюсь. – Точно, Куквилл. Раз в неделю Вайолет, разодетая в пух и прах, сногсшибательная и беззаботная, фланировала мимо их магазина, растравляя рану. И фотографии посылала, как она позирует на капотах машин других ребят, – хихикаю я. – Она действительно заставила его прочувствовать все до конца.

Поднимаю голову проверить реакцию Уэсли, и он поспешно отводит глаза. Медленно опускает на пол одну ножку стола и начинает откручивать вторую.

– Виктор умолял ее снова начать встречаться с ним. Она подразнила его еще месяц, но, конечно же, потом сдалась, и в итоге они поженились на горе Старр, прямо в разгар бури, тайно, так как по закону им бы не разрешили. Невеста была в ярко-алом платье, в тон волосам. – Вот одна из причин, почему я так восхищаюсь нетрадиционными свадьбами, и также почему хочу сама, если когда-нибудь выйду замуж, тоже надеть яркое платье. – Им отказывались сдавать дом, хотя они обращались к хозяевам по отдельности – все знали, что они вместе. Отец Вайолет пытался купить им свой дом, но банк тоже отказал ему в займе, поэтому Виктору с Вайолет пришлось годами жить с ее родителями. Бабушка не рассказывала ничего негативного, у нее конец истории вышел гладким, прилизанным, но, по словам Виктора, когда они жили в Куквилле, их изрядно донимали и изводили. Поэтому, когда его бизнес начал приносить прибыль, они купили дом так далеко, как только было возможно, и завели свору собак для охраны. Настоящую лицензию на брак они получили только в 1967 году, но та, символическая, всегда стояла вон там. – Я показываю на каминную полку. – Для них она значила больше, ведь напечатали они ее сами.

Перебираю письма дальше:

«Милая Могущественная и Величественная Вайолет Амелия Пэрриш, ангел, спустившийся к смертным, единственная женщина моей жизни! Умоляю, дай мне еще один шанс. Однажды ты назвала меня мужчиной своей мечты. Постарайся вспомнить об этом!»

Уэсли выглядит суровее, чем когда-либо. Наверное, у него всегда такое лицо, если он твердо настроен не испытывать никаких эмоций вообще и никак не реагировать на юмор.

Пробую другое письмо. Я заставлю его открыть карты.

«Вайолет, ты долго будешь меня мучить? Я не могу спать. Не могу есть. Твоя бабушка считает, что ты меня сглазила, а мне все равно, даже если так, просто либо сними свое заклятье, либо выходи за меня замуж. Люблю, твой будущий (надеюсь) муж».

Уэсли прикусывает губу.

«Моя возлюбленная Вайолет, я увидел тебя на коньках с Джеймсом и совсем пал духом. Помни, что хорошо играть в теннис – совсем не значит преуспевать в других занятиях в реальном мире, а я когда-нибудь стану миллионером. Твой, с сожалением и печалью, Виктор».

Тут я замираю, услышав любопытный звук, прервавший мольбы Виктора.

– Это был смешок?

Уэсли только морщится. И не отвечает.

– Да ладно, – поддразниваю я. – Ты такой серьезный. – Это точно был смешок. Или мышь.

Вряд ли он как-то отреагирует. Почти минута проходит в молчании. Но потом он, почти с неохотой, все же спрашивает:

– И почему она согласилась выйти за него замуж?

– Он сломал лодыжку, катаясь на лыжах, но их матери, сговорившись, сказали Вайолет, что он умирает. Она заставила парня, с которым в тот момент встречалась, отвезти ее туда, попрощаться. Посмотрела на Виктора на больничной койке, полностью здорового, если не считать лодыжки, и заявила: «Можешь сейчас сделать предложение». Он попытался встать на одно колено, прямо в гипсе. Бабушка так и не смогла закончить рассказ, так сильно смеялась, – улыбаюсь я. – Ее любимая история. И дедушке Виктору нравилось ее слушать. – Наверное, потому, что тогда его жена смеялась. Он действительно обожал ее.

Тянусь за следующей пачкой открыток, но отдергиваю руку. Сердце колотится как сумасшедшее.

Бумага с детскими узорами Лизы Франк. Старательно выведенные буковки с сердечками над «й».

От: Мэйбелл Пэрриш

209 Ойнби Стрит

Гэтлинбург, TN37738

Всего там двенадцать писем, и все с двенадцатью разными адресами – теперь понятно, почему мне никогда не приходили ответы. Не могу поверить, что мама их отправила. Она говорила, что отправит, но я не верила – так сильно она ненавидела Вайолет, а еще больше то, как я к ней привязалась за такое короткое время. Позвонить бабушке или приехать навестить мне не разрешалось.

Начинаю открывать один из конвертов, но так и застываю с ним в руках, уставившись на пожелтевшую полоску клапана внутри, который маленькая Мэйбелл тщательно заклеила, хотя клей давно уже высох. Эти письма меня просто огорошили. Когда я отправляла последнее? Вроде бы я писала их все свои подростковые годы, но тут их всего двенадцать, и все на тех детских листках. Роюсь в памяти, пытаясь понять, когда и что случилось, но припоминаю только, как думала, что это больше не имеет значения, что она, наверное, ни одного так и не получила. Я очень старалась избегать каких-то негативных оценок и жалоб на маму или жизнь вообще, так как у мамы была привычка везде рыться, и найди она в моих письмах что-то такое, мне пришлось бы несладко.

Собираю письма в кучку, чтобы вернуть в коробку, и острый краешек полароидного снимка царапает ладонь. На фотографии маленькая девочка на фоне особняка. Она в вельветовом комбинезоне с юбкой-шортиками и в панамке. Личико разрумянилось от солнца, передние зубы чуть больше, чем нужно. Мне хочется дотянуться до этой девочки, обнять ее, потому что я знаю, чему она так широко улыбается. Думает, что останется там навсегда. Она хочет, чтобы замечательная бабушка удочерила ее, и ей больше никогда не пришлось бы уезжать.

Дом на снимке серый.

– Не понимаю, – бормочу я, вертя фотокарточку и так, и эдак. Сзади была какая-то надпись, но со временем мягкий карандаш стерся, осталась только буква М. – Он был розовым. Почему я помню розовый цвет?

Уэсли на фото не смотрит. Его внимание привлек другой лист, выпавший из коробки: старая вырезка из газеты Daily Times, еще 1934 года.

«Вы влюбитесь в отель «Падающие звезды»!»

Элизабет Робин

THE DAILY TIMES

«В 1884 году мы в Daily Times делали репортаж о строительстве пансиона «Падающие звезды», тогда газете исполнился всего год. И логично сейчас, в честь пятидесятилетия той статьи, вернуться и одним глазком заглянуть в отстроенный особняк, который готовится к открытию в качестве роскошного отеля. Прощайте, канделябры и туалеты во дворе, здравствуй, двадцатый век! Новый владелец решил следовать духу времени и установил лифт и электрич…»

На этом заметка обрывается. Справа от нее, размером всего сантиметров пять, размытая фотография дома, который я узнаю где угодно. Эффектно одетая женщина с уложенной волнами прической, типичной для того времени, и темной помадой на губах приветственно машет под кованой аркой с названием «Отель “Падающие звезды”».

– Я не знала, что здесь не всегда был просто дом, – ошеломленно сообщаю я Уэсли.

– А я не знал, что здесь был лифт. Когда его убрали?

– Понятия не имею. – Как увлекательно это все представлять, здесь, в моем доме, был лифт! – Интересно, когда Вайолет с Виктором купили его, был ли здесь отель? Мне казалось, они владеют этим домом годов с семидесятых. – А ведь я все еще использую настоящее время. – То есть владели.

Судя по всему, он вовсе не находит это столь же увлекательным.

– Странное место для отеля. Кто вообще захочет тащиться в такую даль?

– Мы захотели.

Бросив на меня быстрый взгляд, он наклоняется, потирая подбородок, и выстраивает свои отвертки в ровный ряд.

– Здесь красиво, – замечаю я. – Много пешеходных троп для туристов. Горы. Близлежащие городки я еще не проверяла, дел куча. Здесь есть какие-нибудь хорошие рестораны или торговые центры в радиусе пятидесяти километров?

– Ненавижу рестораны и торговые центры, – ворчит он.

Боже.

– А что ты вообще любишь?

Если что и можно понять по его сердитой физиономии, так это что мой вопрос Уэсли не нравится. За две секунды он разбирает остатки стола, выносит на улицу и больше не возвращается.

Когда опускаются сумерки, я уже больше не могу оставаться в доме одна. Надо выйти наружу. С тех пор как я нашла свои старые письма, вставший в горле болезненный комок мешает дышать, лишь давит сильнее, когда я пытаюсь спрятаться в коттедже: воспоминания о Вайолет живут и там тоже. Куда бы я ни пошла, новая волна смущения, вины или тоски следует неотступно, или вспоминается какой-то забавный момент и выбивает меня из колеи, потому что как я могу смеяться, когда все так ужасно грустно. Поэтому я решаю направить всю энергию на выполнение ее последних желаний.

Желание 2. Виктор думал, что где-то здесь закопан клад, но я его так и не нашла. Для бесстрашного исследователя действует правило «кто нашел – берет себе».

– Я собираюсь идти копать, – кричу я Уэсли, сидящему в кузове своего пикапа с миской макарон с сыром. Могу только предположить, что в кухне он не ест потому, что там я. Всю неделю он меня избегает. Стоит войти в комнату, как он тут же находит причину выйти. А если я пытаюсь завести беседу, ответом мне служит лишь тишина.

Он напрягается, не донеся вилку до рта.

– Копать что?

На это не отвечаю уже я. Время от времени полезно побыть под прицелом собственного оружия. Так что я направляюсь к сараю. Удивительно, как это из распахнувшейся двери пыль не летит в разные стороны, ведь местный садовник не больно-то утруждал себя подрезанием кустов или прополкой клумб. Только представьте себе профессионального садовника, которому платят за то, что чей-то двор выглядит все хуже и хуже. С изумлением обнаруживаю, что внутри очень чисто. Дверь не заедает. Кто-то рыскал здесь, и совсем недавно.

Надо отдать ему должное, в инсектициды Уэсли вложил целое состояние. Вдоль грязных фанерных стен расставлены лопаты, миллионы разных семян, ножницы, средства от сорняков, которыми он не пользуется, и тачка, заставленная коробками. Обувными, круглыми шляпными, из интернет-магазинов. Собираюсь открыть одну из них, и тут проскользнувшая мимо тень вытаскивает коробку прямо из рук. Кто-то высокий стоит за мной.

С испуганным возгласом я пригибаюсь.

По его лицу ничего прочитать нельзя, как и всегда, он просто молча разглядывает меня.

Прижимаю руку к сердцу.

– Как ты так постоянно подкрадываешься? Будь добр, предупреждай!

Уэсли ставит обувную коробку на полку повыше, куда мне не дотянуться, туда же отправляются и остальные.

Напрягшись, он оглядывается и прикидывает, остановит ли меня недосягаемость коробок. Остановит. Теперь, зная, что они под запретом, мне еще любопытнее, но карабкаться на стремянку – это уже слишком. Жизнь коротка, как и я.

– Успокойся, я всего лишь пришла за лопатой, – объясняю я, едва успев схватить хоть какую-то, потому что Уэсли в гробовой тишине вытесняет меня из сарая, даже не прикоснувшись, толкая меня в ботинки граблями, как клюшкой для шаффлборда.

Только мы оказываемся снаружи, он щелкает замком и скручивает диск с цифрами.

– Серьезно? – поднимаю брови я.

Он уже отвернулся, будто ему очень скучно, и собирается уходить.

– С таким отношением я точно не буду делиться с тобой никаким кладом! – кричу я вслед его удаляющейся спине. – Разве что ты захочешь помочь! У тебя, случайно, нет металлодете…

Я сдаюсь. Он быстрым шагом возвращается к коттеджу, где, как я надеюсь, его макароны с сыром давно остыли. Проходит еще несколько секунд. Разочарованно опускаю беспомощно сжатые в кулаки руки. Будто вернулась в школу, где все снова дразнят и смеются.

– Когда ты не был собой, ты мне нравился гораздо больше! – ору я вслед, когда он уже далеко. Если Уэсли и слышит, то никак не показывает.

Ну и пожалуйста. Прикусив губу, рассматриваю разросшийся лес. Отлично. Во всех командных задачах львиная доля работы все равно всегда сваливается на меня.

Если бы я была до смешного богатым человеком и хотела бы закопать сокровище (а спрятать хотя бы часть захочет только действительно очень богатый человек), я бы выбрала подножие какого-нибудь дерева. Иду по тропинке в лес, едва начав, но уже борясь с искушением бросить все как безнадежное дело. Почти сто двадцать гектаров потенциальных тайников, а я даже не знаю, что ищу. Копаю ямы то тут, то там, безо всякой системы, уже обливаясь потом и заработав мозоли на руках. Какая неэкономная трата сил! Но Вайолет хотела, чтобы я это делала, и если не заниматься выполнением последнего желания с полной самоотдачей, какое у меня право на этот дом? Я его не заслуживаю. Я не писала, не приезжала, не плакала. У меня нет права даже грустить, потому что и при ее жизни я была довольно безответственной. Просто тянула время.

Тыкаю лопатой в землю, так, слегка, а потом прыгаю на ней со всей силы. Проваливаемся мы вдвоем недалеко, сантиметров на десять, а стоит мне задеть древесный корень, как я сразу думаю, что это сундук с кладом.

Волоча лопату за собой, брожу между деревьями в поисках большого красного креста прямо над нужным местом. Конечно, это было бы слишком просто, а если бы сокровище так легко давалось в руки, Вайолет с Виктором сами бы его давно выкопали. Понимаю, что дошла до старой части леса, которая всегда здесь была: на развилке возникает очень, очень древнее дерево. Оно скрюченное, с потрескавшейся и отваливающейся корой, все во мху. На гладком круглом наросте вокруг бывшего сучка вырезано сердце. Внутри инициалы.

Прослеживаю линии большим пальцем: это «В+В». Так трогательно, что я почти таю. Сохранившееся свидетельство любви, которое пережило их обоих. Интересно, каково это – испытать такую любовь? Вырезать собственное имя на чьем-то сердце? Мое роняли и разбивали столько раз, что сейчас оно держится на чистом абсурдном оптимизме, благодаря паре ребер и, наверное, магии.

Зелень вокруг тает, деревья превращаются в домашние растения в цветных кадках. Желтая береза и ежевика становятся плоскими, ложась узорами на обои. Цикады замолкают, уступая место тихой мелодии из музыкального автомата, а руки в волдырях болят не от лопаты, а от горячего масла из фритюрницы. Всего один шаг, и меня уже нет в лесу, я снова в своем маленьком выдуманном мире.

– Ты не виновата, – говорит Джек, тут же оказываясь рядом.

Если не смотреть, куда идешь, тщательно выбирая дорогу, сознание всегда, всегда сворачивает не туда, прямо к Джеку.

Вздыхаю, поглаживая знакомый прилавок в кафе, где стоят все те же красные диванчики, а на окнах – извечные капли ледяного дождя. Бушующая, точно море, кровь в венах успокаивается, становясь тихим озером без волн.

– Твоя бабушка недавно заходила, – успокаивающе произносит он. – Она торопилась, хотела, чтобы я передал, как счастлива она была тебя повидать и как ценит твои приезды.

Над дверью звенит колокольчик, что в другом измерении может показаться шорохом листьев под ногами бредущей по лесу женщины. Кто захочет быть ей, когда вместо этого я могу быть той Мэйбелл? Мэйбелл, которой всеведение позволяет не сталкиваться с пугающей неизвестностью и которая сама творит все намерения и чувства в сердцах своих гостей?

Благодарно улыбаюсь Джеку: он всегда выслушает, для него я всегда буду на первом месте, и он никогда не отвергнет и не предаст меня.

– Спасибо, мне было важно это услышать.

Подаю пончики приветливым посетителям, болтаю с изобретателем приложения «Проверь рекомендации», которое позволяет оценить точность данных анкет ваших бывших на сайтах знакомств. Она представляется как Джемма и говорит, что ждет не дождется, когда сможет вернуться завтра за новой порцией моих восхитительных коричных косичек. Я сразу могу сказать, что мы станем отличными подругами.

Спотыкаюсь о сломанную плитку на полу, которая, стоит присмотреться повнимательнее, тут же превращается в древесный корень, и падаю вниз с той же скоростью, с какой переместилась в кафе, больно приземлившись в мокрую грязь и волчий плющ.

В темноту.

– Чтоб это все! Ну почему опять…

Лезу в карман, проверить, как долго я отсутствовала в реальности, но там пусто. Телефон лежит в коттедже. А коттедж…

Поворачиваюсь вокруг себя, по какому-то безумному кругу, в висках стучит пульс. Уже стемнело, а в лесу вокруг неожиданно очень, очень много звуков. А ведь только пару мгновений назад я слышала вступление к песне «Everywhere», которая будто перезвон ветра и напоминает заставку к заезженному фэнтези. Теперь же из разных концов доносится то крик совы, то шаги кого-то маленького и пушистого. Шелест крыльев летучих мышей. Может, это армия нежити, которая вот уже сколько лет бродит тут в поисках сокровищ.

– Все хорошо, – убеждаю себя я. Вместо медленного выдоха почему-то получается свист. – Ты не могла уйти далеко. Ты все еще стоишь на тропе, так что…

Я стою на тропе, да, но у того места, где она раздваивается. Если прислушаться тщательнее, можно услышать смех вселенной. А вместе с ним и хруст веток под ногами. Или…

Именно в этот момент я вспоминаю о высокой плотности популяции черных медведей в этой части Теннесси.

Тело тут же превращается в желе.

Пытаюсь убедить себя, что топот тяжелых лап мне только слышится, жалея, что, похоже, где-то обронила лопату и уже не могу воспользоваться ей в качестве оружия. То, что звук приближается, мне определенно чудится. Крепко-крепко зажмуриваюсь, будто это может изменить реальность на более приятную мне версию. Без зрения все только хуже, вместо него слух обостряется. И шаги приближаются уже наяву.

Ближе, ближе.

Хочу броситься бежать, но руки и ноги застыли. Какой страшный способ выбрали мои инстинкты, чтобы показать, во что они превращаются в самой тяжелой ситуации. Я просто застываю на месте. Меня растерзает медведь, а я буду стоять, ничего не делая, разве что пискну. Даже медведь удивится.

А вот и он.

Смотрит на меня сверху вниз, окутанный лунным светом. Но у медведей нет светлых волос или хлопковых футболок. Я так рада видеть Уэсли Келера, что если бы могла отклеить себя от земли, точно бы расплакалась и повисла у него на шее.

Он ждет. Смотрит. Я говорить не могу, а он не хочет.

Наконец голос ко мне возвращается:

– Кажется, я теперь дерево, и у меня корни, – слабо произношу я. Он, наверное, считает меня большим ребенком. Что тут возразить. Сегодня точно буду спать со включенным светом.

Очень медленно он протягивает руку, ладонью вверх. Рассматриваю бледные кончики пальцев, будто видение, появившееся так близко, но этот жест оказывает странное влияние на мои мышцы. И вот я уже могу двигаться, сама не заметив, как.

Касаюсь его пальцев, и он легонько тянет меня к себе. Но стоит мне оказаться рядом, он тут же опускает руку и машет, зовя за собой.

Идет Уэсли медленно, позволяя подстроиться под его шаг, и на тропинке как раз умещаются два человека. Стемнело окончательно. Очень надеюсь, что это спасение мне не привиделось – хотя я бы не удивилась. Именно так мое сознание и поступило бы, реши медведь съесть меня живьем – присутствовать при этом оно бы не захотело. Бросаю косой взгляд на Уэсли, смотрящего прямо вперед. Хотя вряд ли мое воображение смогло бы придумать напряженность, которую он излучает, осознание моего присутствия и упрямый отказ даже смотреть в мою сторону. Раздражение, что ему пришлось прерваться посередине чего бы то ни было и идти спасать меня – от лосей, падающих камней или реки, в которую я могла бы свалиться по невнимательности.

Не думаю, что хлещи у меня кровь фонтаном, моему воображению хватило бы необходимых ресурсов на воссоздание настолько реалистичных подробностей, как небольшая прореха на рукаве, грязный след на руке, порез на щеке после бритья. Случайно задеваю его запястье, и он тут же сжимает кулак – вряд ли я бы это придумала. Ведь в таком случае я с тем же успехом могла бы сделать себе небольшой подарок и представить Уэсли, улыбающегося мне. И с армейским фонариком в руках.

Из леса мы выходим, так и не заговорив, изумрудная волна деревьев выталкивает нас прямо к порогу коттеджа. Там включен телевизор – приглушенные голоса доносятся из-за двери, которую Уэсли, дернув, открывает. На кофейном столике тарелка с ополовиненной порцией еды, а вилка, явно брошенная в спешке, свалилась в соус.

Открываю рот сказать «Спасибо, что нашел меня и привел обратно», – но такой возможности Уэсли мне не дает. Дергает за веревку подъемной лестницы и сразу же уходит к себе в спальню. Только оказавшись прямо за ним, я вижу надпись на его футболке: «Ландшафтный дизайн Келеров» и потемневшую от влаги ткань. Шея тоже блестит. Снаружи свежо, настолько, что у меня онемел кончик носа и стучат зубы, но Уэсли даже без куртки – и вспотел.

Той ночью мне снятся черно-белые сны. Я открываю дверь коттеджа и обнаруживаю, что все деревья пропали, остались только пологие холмы и цветы гравилата везде, куда ни посмотри. Они, покачиваясь, наклоняются друг к другу на слабом ветерке, каждый хохолок приветственно машет. Поместье возвышается над землями, увитое плетистыми розами, а не ползучими лианами. Впереди кованая арка с надписью «Отель “Падающие звезды”», а под ней, цветной и яркий, ждет Уэсли, по лицу его ничего нельзя разобрать, но он протягивает мне руку.

Я сажусь на постели.

Глава седьмая

– Я знаю, что мы должны сделать с поместьем!

– Превратить в приют для животных, – машинально отвечает Уэсли, потягивая кофе. Я подкараулила его на кухне в семь утра – на час раньше, чем обычно встаю. Не хочу думать, что он специально встает так рано, просто чтобы не столкнуться со мной, но скептик внутри меня с третьим глазом тут же прищуривается.

Он с любопытством разглядывает пончики, которые я испекла в разгар безумного планирования в четыре утра – специально, чтобы умаслить его. Он тянется к тарелке. Открываю рот, и единственное слово вылетает точно пузырик:

– Отель.

Уэсли отдергивает руку. Вижу, как он тут же настораживается, точно вся охрана поднимается на защиту замка. Вот так, сто́ит не поспать, и сравнения так и сыплются.

– Ты понимаешь? – Я уже все порчу. – Хочу снова сделать из дома отель, как в той газете, которую ты нашел.

– Не я нашел ту газету, а ты.

Выдать свою идею за его, чтобы он стал более восприимчивым, – затея сложная. Для этого нужна прямо-таки логическая гимнастика. Складываю пальцы на столе, как моя воображаемая лучшая подруга бизнес-леди.

– «Отель «Падающие звезды», версия два-ноль. Отличная идея.

– Отель, – повторяет он.

– Да.

Он смотрит мне в глаза, и я неожиданно ощущаю всю тяжесть этого внимательного, пронзительного взгляда, направленного не как обычно сквозь, а именно на меня. У него длинные ресницы, темные у самых век и светлые на кончиках. Веснушки на щеках, золотистые вихры, торчащие в разные стороны, густые брови, сейчас строго сведенные – все эти детали объединяются в один чрезвычайно будоражащий портрет, и если я не буду бороться с течением изо всех сил, бурлящий поток меня просто снесет.

– Нет, – лишенным эмоций голосом просто говорит он. Уэсли совершенно безразлично, нравится он кому-то или нет. Сомневаюсь, что мое мнение могло бы иметь значение. Условия диктуют те, кому больше до лампочки.

Я всего-то и хотела – просто нравиться, всегда хотела нравиться абсолютно всем, с кем сталкиваюсь, и неважно, насколько краткими и ни к чему не приводящими эти встречи были. Эта движущая сила доминирует и одновременно ослабляет меня, из-за чего я вынуждена придерживать свои желания и потребности, чтобы стать сносной и покладистой. Вся суть Мэйбелл Пэрриш – болезненная чувствительность, только коснись – и она уже отступает, сдаваясь. Хорошо это или плохо (а ведь я определенно пыталась быть кем угодно, только не собой) – я просто дрожащий белый флаг.

«Нет». Вот просто «нет», и все.

Обычно я бы со словами «ну ладно» быстренько закруглилась и исчезла с дороги, постаравшись стать как можно незаметнее, ненавязчивой настолько, чтобы и темы этой больше не поднимать. Но хотя идея пришла мне в голову пару часов назад, она, точно огненный демон, пылает внутри. Я хочу этого. И никто мне этого не даст, только я сама.

Наклоняюсь вперед, копируя его уверенное выражение, удивляющее нас обоих:

– Да.

– Ты предлагаешь мне не жить в доме самому, а пустить туда кучку незнакомцев. Не представляю, как ты сможешь меня уговорить.

– Позволь попробовать.

Он принимает вызов, жестом предлагая приступать. Меня неожиданно накрывает паникой: он и не представляет, скольких сил мне стоило это возражение, и как теперь все внутри искрит от избыточной энергии, которую организм просто не привык вырабатывать. Приходится схватиться за сиденье стула, чтобы не дергаться и не прыгать. У меня получится держать себя в руках.

Коммерческая презентация, которую я все утро репетировала, растворяется в воздухе. В голове одна только белая бескрайняя пустота.

– Мне действительно это очень, очень нужно, – умоляю я, с трудом сглатывая.

Прямо вижу, как мой поток силы меняет направление прямо в полете. Уэсли выкачивает ее из меня, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди – загорелые красивые руки. В мозгу происходит замыкание. Ох, эти предплечья.

«Ну-ка, – упрекаю я себя. – Не сейчас».

– Ты представляешь, что это будет за предприятие? – спокойно уточняет он.

И я вдруг оказываюсь на собеседовании без предупреждения. На самом важном собеседовании за всю мою жизнь. А на мне толстовка с Сонни и Шер со сломанной молнией, и еще и мука в волосах. А должен быть проектор с презентацией с диаграммами и больше пяти часов сна перед этим.

– Вообще-то да. У меня есть опыт в гостиничном бизнесе.

Толика моей силы возвращается обратно.

– Я была координатором мероприятий в отеле. Одном из крупнейших в Пиджен-Фордже, в спа-комплексе «У горы». – Он не сможет отрицать, что я действительно там работала. Больше ни у кого на свете нет такого количества товаров с их брендом – вот и все, что я могу продемонстрировать после десяти лет тяжелой работы. Ну и еще сообщение от Пола, пришедшее полчаса назад: «Ты уволена». Я этого и ожидала. Вообще-то удивительно, что он так долго терпел. Но я ведь паинька до глубины души, горжусь своим профессиональным отношением к работе, и от этого сообщения меня бросило в пот. И мне все еще нехорошо, а желудок играет завтраком в бадминтон.

Уэсли потирает подбородок, взгляд становится каким-то оценивающим.

– И какие мероприятия ты координировала?

Оооооох. Хороший вопрос. Хороший вопрос, который меня ничуть не пугает.

Натягиваю обаятельную улыбку, скрывая, как сильно мне нужно его согласие.

– Всякие. Осенний фестиваль в сентябре. Очень масштабный. – И технически это правда. Я действительно планировала осенний фестиваль с пугалами, дым-машинами, горячим шоколадом и сидром. С конкурсами, где нужно было ловить яблоки ртом, а потом украшать их карамелью, шоколадом и конфетами. С катанием на грузовиках с сеном. С придумыванием хэллоуинских костюмов и вырезанием тыкв. Уютные занятия для всей семьи и всех возрастов. Две недели бессонных ночей, и я смогла все рассчитать, найти местных поставщиков и подготовить безупречное предложение. Я выпрашивала скидки, торговалась, уже падая от изнеможения на клавиатуру, обнаружив в процессе, что больше шансов убедить собеседника у меня через сообщения, а не звонками, особенно если изменить подпись на гендерно-нейтральную «М. Пэрриш».

Проект не преодолел и первое препятствие, то есть не получил одобрения от Кристин, моей начальницы. Весь ланч я проплакала в машине, ненавидя себя за это. Зловредная Кристин, наверное, никогда не плакала после отказа. Скорее всего, просто протыкала отказавшим шины гвоздем, и ей становилось лучше.

В собственном отеле я смогу организовать любой проект, какой захочу. И никакое начальство не будет говорить, что мои идеи слишком масштабные или непрактичные, что я идеалистка или что за деталями не вижу главного…

Сейчас мне эти мрачные размышления ни к чему. Выключаю их из сознания вместе со звучащими в голове снисходительными голосами.

– Что ж, значит, какой-то опыт у тебя есть, – нехотя снисходит до признания Уэсли.

– Угу. – Врать у меня получается с трудом, да и с совестью сладить не так-то просто, но я надеюсь, что прозвучало достаточно невинно.

Подталкиваю тарелку с пончиками ближе к Уэсли. Моя решимость непоколебима. На сытый желудок он станет дружелюбнее, а ворчать за пончиками с джемом не получится ни у кого. Это просто биология.

Он берет с тарелки один пончик. Съедает в три укуса.

– А вкусно.

Еще бы, учитывая, сколько крови, пота и слез я потратила, улучшая рецепт.

– Люблю готовить пончики. Думаю, они почти такие же чудесные, как у Вайолет. – Чувствую, что начинаю светиться от гордости, и умеряю пыл. Женщин, которые хвастаются своими достижениями, называют неприятными. – У нее они получались просто сказочные.

– Вайолет раньше пекла? – Он смотрит на сиреневый лист на обоях в гостиной, затем снова на меня, и в глазах у него появляется какой-то странный блеск.

– Она очень любила печь. – Не могу поверить, что он не знал. – Разве она никогда не готовила тебе пончики, пока вы с ней жили?

Он качает головой. Постучав по тыльной стороне руки, поясняет:

– Из-за артрита ей сложно было что-либо делать на кухне. Готовил все время я, а если нужно было уехать по работе, Рут помогала.

– Вот как. – От сердца откалывается кусочек.

– Хотя ей нравилось смотреть кулинарные передачи про кондитеров по телевизору, – задумчиво добавляет он. – Особенно она любила праздничные выпуски.

Осознаю, что он отвлек меня от темы с отелем, и захожу с другой стороны. Я координатор мероприятий, уверенная в себе и способная. Я заслужила повышение до управляющей отелем после всей той тяжелой работы, которую мне так и не позволили организовать.

– Отель станет надежным источником дохода, – замечаю я. – Помни, что Вайолет больше не сможет платить тебе зарплату.

– Проекты ландшафтного дизайна для компаний приносят достаточно. Вайолет уже полгода мне не платила – спасибо магазинам на диване с их передачами о товарах для дома и каталогами, которые они без конца присылали. Врагов у меня немного, но попадись мне запустившая те шоу Лори Грайнер… – Его лицо мрачнеет.

Уф.

– Что ж. Тогда просто подумай о том, сколько ты сэкономишь на бензине, если тебе не придется ездить по всем этим заказам с дизайном. С этого момента тебя ждет безбедная жизнь. Никаких усилий, никакого участия в делах отеля – просто живи как хочешь и получай процент от прибыли. – Я ему целое королевство предлагаю, а он даже не ценит.

– Мне нравится то, что я делаю. Например, заказ для гольф-клуба. – Глотнув кофе, он будто бы невзначай продолжает: – С той женщиной, Джеммой, которая как-то связана с наличием фотографии со свадьбы моего брата в твоем телефоне. И ты так и не рассказала, как.

Я краснею, молясь всем скандинавским и паре греческих богов, чтобы он не смог прочесть мои мысли.

– Я не забыл, – бесстрастно добавляет он.

У меня выходит безукоризненная копия Уэсли, когда я, решив не обращать внимания на его слова, вместо ответа произношу:

– Кстати, хотела тебя поблагодарить за то, что нашел меня вчера вечером. – Слова я подкрепляю самой очаровательной улыбкой дамы-в-беде. – И не дал снежному человеку съесть меня.

– Йети живут на северо-западе, ближе к Тихому океану, и сидят на вегетарианской диете, – без эмоций отвечает он. – Как и я.

А?

Что?

– Ты – что?

– Я вегетарианец, – поясняет он тоном терпеливого воспитателя в детском саду. А потом берет себе еще пончик. Он что, смеется надо мной? Мне кажется, что да, но точно сказать не могу. Мой тип личности по тесту Майерс-Бриггс – «Идеалист». Мы слишком многим верим на слово.

– В любом случае, пожалуйста, – продолжает он. – Но будь добра не превращать это в привычку. Не хочу привлекать к дому медведей свободно разгуливающей по лесу едой.

– Это я – еда?

– Станешь, если продолжишь теряться в лесу. Там – их дом, а не наш.

И как у него получается постоянно менять тему?

– Дом большой. Места хватит и нам, и гостям.

– Я никогда на это не соглашусь.

– А я тогда никогда не соглашусь на приют для животных.

Шах и мат. Он сжимает челюсти, бровь приподнимается.

– Знаю, ты не учитывал мое мнение в своих планах, – продолжаю я, наблюдая, как он оценивает мое неизбежное влияние на его цели в жизни. – Но, приятель, я сонаследник. Так что без моего согласия никакого ремейка мультфильма «Паутина Шарлотты» у тебя не получится.

– Это… – Он будто задыхается. – Это несопоставимо.

Мы с Уэсли теперь оба наклоняемся вперед, почти нос к носу. Из его стиснутого кулака торчит смятая салфетка.

– Ты хочешь отель, что означает людей в моем жизненном пространстве. – Он даже не скрывает искреннего отвращения при этой мысли. – А животные в приюте на твою жизнь никак не повлияют. Они будут снаружи.

– Но мне придется это все нюхать.

Скрипнув зубами, теперь он испепеляющим взглядом прожигает потолок.

Может, я и грязно играю, но нечестно, что все решения принимает он.

– Отлично. Отель тоже никак на твою жизнь не повлияет. На первом этаже достаточно места для кучи комнат – это, как мы договорились, мое пространство. Можешь занять весь второй этаж и ненавидеть людей сколько захочешь.

Уэсли снова откидывается на спинку стула, уголки губ опускаются в гримасе. Пытается придумать, какие доводы привести, но также не хочет, чтобы я мешала его мечте – наполнить наш двор стареющими козлами. Так, наверное, выглядит грязный шантаж в офисах белых воротничков.

– То есть ты превратишь лоджию в спальню, – проницательно замечает он.

– Не знаю. Наверное.

Он только сильнее хмурится, будто пытается решить заковыристое уравнение.

– Я хочу забрать лоджию.

– Почему?

– Потому что хочу.

Это же рычаг давления! Мне нравится.

– Забирай лоджию в обмен на коттедж.

– Почему это? – упирается Уэсли.

С этим коттеджем столько всего можно сделать. Если я найму еще одного управляющего, он или она сможет здесь жить. Или можно сделать из него номер для новобрачных – из «Падающих звезд» получится отличное место для свадьбы. Но если сказать Уэсли, что я собираюсь устраивать в его доме свадьбы, он и стол перевернуть может.

– Потому что я хочу, – повторяю его слова я. Он поджимает губы, я копирую и это движение тоже, чувствуя, что близка к развязке – близка к победе.

Он пытается уговорить меня сдаться, объявив бойкот. Почти срабатывает, но длинные паузы всегда вызывают у меня чувство неловкости и странную реакцию, поэтому я удивляю нас обоих и подмигиваю.

Он таращится на меня квадратными глазами, будто у меня вторая голова выросла.

– Какого черта это было?

– Подмигивание?

– Подмигивать очень странно.

– Сам ты странный.

– Что за чудачество, закрывать один глаз в сторону кого-то.

– Может быть сексуально, наверное, – пожимаю плечами я.

Уэсли явно некомфортно, но подмигивание сработало.

– Ладно, договорились. У меня будет приют, а у тебя отель. Идея, кстати, кошмарная. – С этими словами он поднимается и уходит.

– А вот и не-е-е-ет! – пою я в сторону его удаляющейся спины, считая оставшиеся пончики. Не хватает трех. Сочту это за еще одну победу.

С момента нашего соглашения прошло три дня, и с тех пор мы ни в чем не сошлись во мнениях. А еще особняк пытается меня убить. Я же просто хочу любить его, а он отвечает дождем из штукатурки и прячет веник и совок так, что их никогда не найти там, где их оставили. Стоит мне открыть окно в попытке избавиться от висящего прямо на уровне носа запаха лимонного «универсального чистящего средства от пыли и всего-всего» и отвернуться, как раздается дребезжание, и створка снова опускается. Прямо на мне каким-то образом растворились две пары резиновых перчаток, но, к счастью, запасы пополняются сами собой: на каминной полке в гостиной появляются новые пары. Вместе с мазью, вылечившей мне волдыри на руках от той дурацкой лопаты.

Уэсли методично обходит одну комнату за другой на втором этаже, избавляясь сначала от всего сломанного, проржавевшего, просроченного, поврежденного водой и так далее. Только когда заканчивается явный мусор, он переходит к остальному. Я же решила делать все и сразу, что в итоге привело к миллиону кучек поменьше, в которых почти невозможно разобраться. Мы постоянно сталкиваемся в дверях, в саду, с полными охапками вещей, и если что-то падает, никто не предлагает помочь другому. Пытаюсь разглядеть, что он выбрасывает в контейнер, но если еще и его половину дома проверять, уборка у меня займет годы.

Каждый раз, проходя мимо Уэсли, я как наяву вижу ту картинку из сна, где он стоит под аркой у входа в поместье и смотрит мне в глаза так, будто я могу ответить на давно заданный вопрос. Или вспоминаю, как он шел рядом тем вечером из леса, такой надежный защитник, и это раздражает. Не хочу связывать нежные чувства с человеком, который днями напролет только и делает, что хмурится мне в ответ.

– Зачем тебе лоджия? – в какой-то момент не могу удержаться от вопроса я, натыкаясь на него в холле.

– Почему у тебя в телефоне моя фотография? – парирует он так быстро, будто сейчас как раз об этом думал.

Ворча, пробираюсь мимо, а он поднимается по лестнице. Как же я рада, что оставила себе первый этаж: даже не представляю, что станет с его икрами от всего этого беганья туда-сюда по ступенькам.

Кстати…

Бросаю взгляд украдкой, но он двигается слишком быстро.

В следующий раз мы сталкиваемся, потому что он разобрал гардероб и теперь не может протиснуться с ним в дверь. Я могла бы помочь, но когда я боролась с ковром, пытаясь его скрутить, он-то мне не помог, а просто стоял и смотрел. Так что я прислоняюсь к стене в непринужденной позе и наблюдаю.

– М-м-м… Какие-то проблемы, партнер?

Он только фыркает, толкая сильнее.

– Пожалуйста, постарайся не поцарапать косяк.

– Почему это? – закатывает глаза он. – Все равно нужно покупать новый.

– Ну что ж, тогда если поцарапаешь, сам и будешь ставить новый. – Не знаю, почему мне сегодня так хочется спорить.

– О себе лучше подумай, – предлагает он. – Ты так неэффективно все делаешь, смотреть больно.

– Я просто тщательно подхожу к вопросу. Что бы Вайолет сказала, увидь она, как ты обращаешься с ее вещами? Так бессердечно.

Мне казалось, упоминание Вайолет заденет больную точку, но ему все равно.

– Я сам ей четко объяснил, что собираюсь делать с ее вещами. Причем несколько раз – после того, как она сказала, что все перейдет ко мне. В любом случае, я ее здесь не вижу. И это уже не ей разбираться с этим бардаком, а нам. – Он украдкой бросает взгляд на потолок, но я все равно замечаю: будто дух Вайолет Ханнобар крутится где-то там наверху, присматривая за нами. Может, это она заставила его споткнуться на лестнице, когда я завопила, что обнаружила его маленький секрет (остатки сэндвича с беконом, на что он, побагровев, огрызнулся, что это вегетарианский бекон; я попробовала и тут же выплюнула – и правда).

С гардеробом он возится уже целую вечность. Время от времени даже останавливается, раскрасневшийся и взмокший так, что рубашка местами потемнела.

– Тебе помочь? – спрашиваю. Я просто ангел.

– Нет.

Господи, вот же упрямец.

– Да я и так не собиралась.

– Знаю. Жду не дождусь, когда же ты в одиночку будешь вытаскивать бильярдный стол.

Задираю нос повыше. Он и так-то был достаточно задран, потому что мне приходится запрокидывать голову как можно дальше, чтобы только посмотреть ему в глаза (как грубо, что он даже чуточку не сутулится), но сейчас мне нужно стать настолько выше, насколько возможно. Равной.

– Я оставлю бильярдный стол.

– Да ну? Со всей живностью, что там поселилась?

– Какой живно…

Тут до меня доходит, и я морщусь, а он почти усмехается – я вижу, как уголки губ собираются приподняться, но он им не дает. Дверцы гардероба распахиваются, и оттуда вываливаются еще вещи.

– О! – восклицаю я, подбирая коробку. – Я же видела такой в рекламе! – Вытаскиваю проволочный массажер для головы и внимательно изучаю. Похоже на сломанный венчик, но если запустить в волосы, это… – О-о-о, как приятно…

Уэсли с изумлением наблюдает, как моя прическа превращается в перекати-поле.

– Это со второго этажа, – напоминает он. – Ты не можешь брать мой мусор.

Мой внутренний енот тут же сердито надувается.

– А ты тогда не можешь пользоваться моей кухней.

– На втором этаже есть мини-кухня. И вообще-то она в куда лучшем состоянии, чем твоя.

В ответ я только давлю на гардероб всем весом, чтобы он стал еще тяжелее. Уэсли уворачивается от меня и, наконец найдя правильный угол, протискивается вместе со строптивой мебелью наружу.

– Спасибо! – уже оттуда щебечет он. Я корчу рожицу в ответ – и вот оно, снова эта почти улыбка. Он борется с ней и выигрывает. Наверное, его кто-то заколдовал, и если он засмеется, то умрет. А что, вполне разумное объяснение. Дело не в том, что он не рад моему обществу, а что он в прямом смысле умрет.

Глава восьмая

В кофейне Мэйбелл из параллельной вселенной затхло, вдоль стен выстроились мешки с мусором.

– Что тут происходит? – спрашивает Джек, вальсируя ко мне.

– Делаю ремонт.

Он кивает, осматриваясь.

– Как будто просторнее.

– Решила отодвинуть стены, выиграть пару лишних метров. Думаю добавить к кафе отель. Что скажешь?

– Скажу, что это лучшая идея из всех, что я слышал. – Он убирает прядь волос мне за ухо. – Но так и должно быть. Твои идеи всегда меня изумляют. – Тут он понижает голос на целую октаву. – Итак, о прекрасный гений, когда ты позволишь пригласить тебя в Венецию на моем частном самолете?

Вздыхаю. По какой-то причине Джек сегодня на меня не действует, и его присутствие скорее раздражает.

– Как-нибудь в другой раз? – предлагаю я, и его радостная улыбка тускнеет. Конечно, Джек безутешен. Он бегает за мной вот уже несколько месяцев.

На телефоне загорается красный огонек: «Реальность вызывает Мэйбелл».

– Все равно сейчас слишком много всего навалилось, – говорю я, поворачиваясь проверить яблочные оладьи в духовке. – Давай попробуем потом…

Вот же дурацкий огонек, все мигает. Перенаправляю звонок на голосовую почту.

– Мэйбелл! – вырывается из динамиков рассерженный голос.

– Уф, ладно, я все равно собиралась уходить! Дай мне минутку все убрать… черт! – Яблочные оладьи сгорели. И где – в моей волшебной кофейне, где всегда все идеально! Я резко оборачиваюсь и взмахом руки стираю кафе из действительности. В дверь спальни стучит Уэсли.

– Ты там? – спрашивает он. И довольно грубо.

Выпрыгиваю из кровати с такой скоростью, что перед глазами мелькают черно-белые помехи. Каждое такое вмешательство в мои мечтания – досадное напоминание, что я снова потеряла связь с реальностью. Конечно, ничего, кроме раздражения, они не вызывают.

– Ну что? – кричу я в ответ.

– Ах, извини, что побеспокоил, – задиристо отзывается Уэсли. Да он от любого слова вспыхивает. Что ж, если понадобится зажигалка, буду знать, где искать. – За мусором приедут через полчаса, нужно убедиться, что выкинули все, что можно.

– Я свою часть убрала.

– Ты уверена? Кажется, там еще куча хлама осталась.

Распахиваю дверь, и Уэсли отступает на два шага.

– Это не хлам, – любезно поясняю я. – Эти вещи я либо оставлю, либо отдам на благотворительность.

– Та красно-фиолетовая кушетка явно знавала лучшие дни. Ну, то есть там вообще-то пружины торчат, и… – Его взгляд опускается на уровень моей груди, и он замолкает. Точнее, смотрит он не на грудь, а на цепочку. Кровь разницы не замечает и тут же приливает к вышеуказанной области.

Я надела кулон Вайолет, который нашла под кроватью вместе с клубками пыли и цветным карандашом. На нем выбита цифра «51», в честь то ли пятьдесят первого дня рождения Вайолет, то ли годовщины свадьбы. Я и цепочку к нему нашла – чтобы дорогая Вайолет вещь была всегда у сердца.

На одну секунду на лице Уэсли, растерявшем всю хмурость и напряжение, читается подлинное горе, но тут же исчезает.

– Ладно. Полчаса, – откашливается он и добавляет, покосившись на мой наряд: – Никогда не поздно выкинуть что-нибудь еще.

Сообщение получено и проигнорировано. На мне сейчас жемчужины моего улова: ковбойские сапоги, бирюзовый галстук-боло, блузка в крестьянском стиле со стразами и золотые кюлоты. Поверить не могу, что можно было бы выкинуть такие необычные предметы гардероба. Все, что я когда-либо слышала о чувстве стиля, – неправильно. Меньше – совсем не лучше. Лучше, когда больше.

– Что? – сладким голоском спрашиваю я, добавляя к своему костюму шляпу от солнца с вишнями и вуалью. – Я же говорила, что эти вещи еще могут пригодиться. А ты сказал, что никто их никогда не наденет. Ха!

Он моргает.

– На тебя даже смотреть больно.

– Из-за тебя я спалила яблочные оладьи, так что мы квиты.

– Это когда? – встрепенувшись, удивляется он. – Ты приготовила яблочные оладьи?

– Держи. – Протягиваю ему шляпу. Он рассматривает ее так, будто я предлагаю ему дохлого скунса, даже не думая брать в руки. Пытаюсь надеть свою находку ему на голову, но он слишком высокий. Какое-то время приходится играть в «подковки», пытаясь забросить головной убор на недосягаемую высоту – очень забавная игра для одного из нас.

На восьмую попытку у меня получается.

– Это надо заснять. – Лезу за телефоном.

– Еще фотография в коллекцию? – Кажется, он не злится, но шляпу снимает и телефон мой отталкивает. – Я не люблю, когда меня фотографируют.

– Почему?

– Просто не надо.

– Ты что, в программе защиты свидетелей?

– И как тебе это в голову пришло? – Он качает головой и уходит. Прошло даже меньше трех минут, а мой лимит внимания исчерпан.

Выхожу за ним, как всегда пытаясь догнать, но так и не поспевая за его шагом. Он будто пытается сбежать от чего-то. Доказательств в пользу моей теории все больше.

Я налетаю на него уже на кухне, которая снова начала походить на кухню. Уэсли всего наполовину скрыт баками и коробками, восемьдесят процентов которых – с половниками и шпателями. У меня не хватило духу выбросить хорошую новую посуду. Как и розовые кухонные полотенца, немного погрызенные молью, но все же полезные – вдруг придется отчищать машинное масло. Не смогла я избавиться и от нескольких разбитых чашек – вдруг их ждет вторая жизнь в какой-нибудь моей рукодельной затее. Научусь делать мозаику.

– Что это такое? – тыкаю я в его термос со сладким чаем.

– Яд, – бормочет он. – Так что не пей.

– Не собираюсь я пить твой чай. Только представь, пришлось бы касаться губами чьего-то чужого термоса. – Смотрю на крышку и представляю. – Успокойся.

– Если ты знала, что там чай, зачем спрашивать? – Он делает пару шагов назад, опирается о столешницу. Прямо за ним – окно, и в ярком свете он теперь просто темный силуэт, и на лице ничего не разобрать.

– Больше здесь не с кем поговорить. Не понимаю, как у тебя получается так много времени проводить в тишине и либо молчать, либо спорить. Ты самый большой спорщик и молчун из всех, кто мне доставался в соседи.

Он не отвечает, только поднимает голову выше. Кажется, подтверждает мою точку зрения. И, судя по ощущениям, рассматривает меня: кровь приливает к щекам, кожу покалывает.

Не нравится мне это напряженное затишье. В таких случаях я обычно предполагаю, что про меня думают что-то плохое, и тогда мне обязательно надо нейтрализовать отрицательный поток, направить его в другое русло какой-нибудь беседой. Вот где я прекрасный во всех отношениях собеседник и потенциальный друг.

– Я же ничего о тебе не знаю, ну правда, – безо всякой связи вдруг выдаю я. – Очень странно, тебе не кажется? Если нам предстоит тут жить вместе до… – Вообще я даже не думала, сколько придется жить вместе. Если от «Падающих звезд» не откажется ни один из нас, через какое-то время по поместью будут шататься два старых хрыча. Он уже тот еще ворчун, хоть и молодой – даже представить не могу, что нам светит, когда ему стукнет девяносто.

Никакого ответа.

– Опять бойкот? – перехожу в оборонительную позицию я, скрестив руки на груди. – Так по-взрослому. – Мне кажется, он знает, что с окном за спиной сам он весь в тени, а весь свет попадает на меня. Сразу подкрадывается неуверенность и чувство уязвимости.

– Ты бы видела сейчас свое лицо, – через какое-то время задумчиво тянет он. Голос какой-то другой. Привлекательнее. Громкость не изменилась, но теперь слова звучат близко-близко, будто мы стоим в тесном чуланчике бок о бок, а не на расстоянии нескольких шагов, и его губы почти касаются моего уха. По спине пробегают мурашки. Даже думать не хочу, как мое лицо выглядит теперь.

Ответить мне нечего, так что я разворачиваюсь и ухожу. Может, я ошибаюсь, но мне явно послышался мрачный смешок.

Я изголодалась по человеческому вниманию, а Уэсли – прямая противоположность понимающего друга, поэтому звоню матери. Она не отвечает, так что я нахожу телефон Рут в календаре Вайолет, который все еще висит на холодильнике в коттедже. В клеточке двадцать восьмого апреля что-то нацарапано неровным почерком, в итоге залезшим на двадцать девятое: «Док. Портер 1:45».

Интересно, отменил ли кто запись Вайолет к доктору Портеру. Мысленно вижу, как она стоит здесь, отмечает в календаре планы на апрель, которым никогда не суждено сбыться, и сердце сжимается.

– Привет, это Мэйбелл, – тренируюсь я, слушая гудки в трубке. – Решила позвонить, узнать, все ли в порядке! – Понятия не имею, зачем мне узнавать, как там сиделка моей покойной бабушки, и нужно ли ей это, но уже поздно, гудки идут.

Никто не подходит. Меня накрывает одновременно разочарованием и облегчением.

Один за другим открываю ящики и шкафчики в коттедже. Складываю вещи для стирки. Поправляю гору безделушек на полке в своей комнате. Это просто смешно: Уэсли думал, что нужно выкинуть стеклянные шары со снегом, раз вся вода вылилась – но ведь теперь они выглядят как волшебные хрустальные шарики.

Беру старую открытку, которую привезла с собой: она от Вайолет, один из ее редких ответов на мои новогодние поздравления. «Я так рада получить от тебя весточку! Надеюсь, у тебя все хорошо, и ты наслаждаешься каникулами. С любовью, Вайолет». Эта записка доказывает, что я – не полное разочарование. Она любила меня. Или, может, просто так говорила… может, просто из вежливости. Но она оставила мне дом, поэтому, наверное, в самом деле любила… вот только она оставила его и Уэсли тоже…

Я все еще хожу с открыткой в руке, потерявшись в своих мыслях, поэтому когда из-за плеча неожиданно раздается голос Уэсли, я вскрикиваю.

– О-о-ой!

– Боже. – Он тут же отшатывается.

– Перестань подкрадываться вот так! Ради всего святого!

– Я не подкрадывался! Уже пять минут тут стою. Ты что, не слышала, как пикнула микроволновка?

Судя по всему, я на кухне. Уэсли доедает остатки пиццы, пока та не остыла.

– О.

– Я только сказал, что это я написал, – кивает на записку он.

– Ты – что? – Кручу кусочек картона в руках, будто там сзади может быть что-то еще.

– Я написал открытку по просьбе Вайолет. Подумал, что это для одной из ее старых подруг, из-за имени «Мэйбелл», – пожимает плечами он.

– Что не так с именем Мэйбелл?

– А я и не говорил, что с ним что-то не так, – безразлично отвечает он. – Ладно, я тут нашел пару грузовиков, они отвезут мебель и дорогостоящие вещи на аукцион. Вайолет была тем еще запасливым хомяком, но, к счастью для нас, тут еще осталось и кое-что полезное. За драгоценности точно должны дать неплохую цену, и если не транжирить, сможем всю выручку потратить на ремонт.

– Хочу дать рекламу о распродаже вещей из поместья, – сообщаю я. – Тех, что ты счел неуместными для аукциона в Мэривилле. – Пытаюсь убрать из голоса обвиняющие нотки, но это больное место. Такое ощущение, что в Уэсли вечно борются желание и необходимость: сам он хочет быть обоями, а приходится быть центральной композицией. Он берет инициативу в свои руки даже в тех ситуациях, когда сам не хочет, а я хочу. Дайте мне быть центральной композицией! Дайте шанс проявить себя!

– Столько покупок все еще в коробках, совершенно новые, было бы глупо не попытаться продать их.

– Здесь? – Машет он рукой с пиццей, и грибочек летит в сторону. – Ты хочешь устроить распродажу прямо здесь?

– Да. А это твое выражение, – не могу удержаться я. – Как человек может быть таким ледяным, аж до хруста!

– Ледяным до хруста? – морщится он.

– Вот и еще выражение. У тебя их два. Одно хрустящее, другое как прокисшее молоко, – с усмешкой указываю я. – Погоди. А вот и что-то новенькое. Обескураженное.

Он будто волшебной палочкой взмахивает – так быстро исчезают все эмоции, оставляя бесстрастную маску.

– А твое выражение, – начинает он, но тут же замолкает.

– Продолжай, – подначиваю я.

– Забудь. – Щеки у него стремительно розовеют. Не обескураженное, не прокисшее молоко, не ледяное. Можно даже подумать, что Уэсли Келер смутился.

И мне тут же хочется потыкать спящего медведя.

– Что ты собирался сказать?

– Ничего.

Он срывается с места, и я смеюсь. Уэсли только громче топает.

Все это весело и забавно, пока он не находит меня уже после вывоза мусора и не кидает мне резиновые перчатки и швабру:

– Надеюсь, ты не против запачкать руки, мисс важный координатор мероприятий.

Я лежу, лениво вытянувшись в пустой ванне на ножках-лапах, по какой-то причине поставленной в центре бальной залы, и читаю откровенный женский роман из старой коллекции Вайолет. Уэсли бросает взгляд на обложку и стискивает челюсти.

– Я пачкаю руки с тех пор, как приехала сюда, – сухо парирую я. – Не только вы несколько раз прошлись до мусорного бака, сэр.

Вряд ли я была способна оценить всю иронию ситуации до этого момента – а сейчас, натягивая перчатки, понимаю, что меня снова сделали горничной. Как жаль, что у нас нет денег на профессиональную команду уборщиков, и надо экономить на вообще всем, то есть дезинфицировать, отскребать, оттирать хлоркой, залатывать – и все самостоятельно. Задираю голову к потолку, откуда Вайолет наверняка смотрит на нас и наверняка зловеще смеется – можно только догадываться. Уже начинаю представлять ее с рогами вместо нимба.

– Не смешивай химикаты. Убедись, что окна открыты, пока убираешься. Если упадешь в обморок, «Скорая» приедет только через полчаса.

– Спасибо, приятель, – показываю ему большие пальцы я, но перчатки такие длинные, что мой саркастичный жест выглядит просто как неестественно искривленные руки. – Я в курсе, что смешивать химикаты – табу, но полезно узнать, что ты даже в больницу меня не отвезешь, если я грохнусь в обморок.

– Ты сама просила экономить деньги на бензине, – отвечает он, оставляя меня в одиночку наводить порядок. Это нечестно. Он со своим этажом закончит гораздо быстрее, с его-то мускулами. Думаю, в тренировки входит также подъем бревен вместо штанги.

И знаете, что самое паршивое? Отсутствие электричества. Можно было бы провести пылесосом вдоль всех плинтусов и не мучить спину, наклоняясь каждые пять секунд, чтобы собрать мусор в совочек. А еще я думаю, здесь раньше жила кошка, потому что стоит мне взмахнуть веником, как кошачьи волоски разлетаются в разные стороны, просто отказываясь сметаться в совок. Стены в западном крыле в терпимом состоянии, но все в царапинах: если получится стереть их, можно ничего не красить.

Бегу к подножию лестницы и кричу вверх:

– Ты видел меламиновые губки?

Сначала мне кажется, что он опять меня проигнорирует. Но потом что-то громыхает в стене, будто летит сверху вниз. Открываю сломанный кухонный лифт в холле и обнаруживаю там кусок выпавшего из камина кирпича с прилепленной запиской: «НЕТ». Агрессивными заглавными буквами.

– А прокричать ты не мог? – ору я прямо в металлическую трубу. – Просто сказать «нет» гораздо проще!

Закрываю подъемник, а минуту спустя все снова грохочет. Вытаскиваю пульт дистанционного управления для детского самолетика. В прилепленном сообщении говорится: «Не принесешь мне дезинфицирующие салфетки».

Прямо настоящий скупец, децибелы зря не тратит – наверное, настолько хорошо сохранившихся голосовых связок ни у кого не найти. Когда ему стукнет сто, сможет петь как Мормонский табернакальный хор.

Ворча себе под нос, хватаю салфетки с кухни, которая стала нашим основным складом чистящих средств, и бегом поднимаюсь по ступенькам.

– Я здесь, – зовет он из конца коридора справа от меня, помахав из двери рукой. Меня доставку до двери делать не нанимали. Поэтому, стоит ему высунуться наружу, швыряю всю пачку в него, как футбольный мяч, и попадаю в шею.

– Ой!

– Извини.

– Зачем ты это сделала?

– Я же извинилась! Почему ты сам не спустился?

Он хмурится и поводит плечом, что, на мой взгляд, выглядит как-то драматично. Попала-то я не в плечо.

– Ноги устали.

– У меня тоже! – На самом деле нет, но руки и спина – да, так что и мои заслуги требуют признания.

– Не ты же ходишь туда-сюда по лестнице весь день.

– Если отдашь пару комнат на этом этаже моим гостям, стану твоей девочкой на побегушках, – предлагаю я. – Тебе больше никогда не придется спускаться вниз.

– Ни за что, – цокает языком он.

В этот момент я замечаю кучку использованных меламиновых губок в той комнате, откуда он только что вышел. Они лежат как раз перед богато украшенным шкафом из слоновой кости, точь-в-точь как тот, что у меня внизу, и вмонтированное овальное зеркало в дверце отражает мое перекошенное лицо.

– Ах ты лжец!

Уэсли поворачивается в ту же сторону, проследив за моим взглядом.

– Ах, эти губки. Прости, я как раз использовал последнюю.

Выхватываю салфетки у него из рук и швыряю в кухонный лифт.

– Они все равно мне были не нужны, – хватает у него наглости сообщить мне вслед, пока я топаю вниз с такой силой, что наверняка еще больше штукатурки осыпается на только что подметенный пол.

После нашего решения работать весь обед и ужин, питаясь просроченными кренделями Вайолет и сладким чаем Уэсли (которым он делился, сам того не ведая), общественные настроения в «Падающих звездах» скакнули с «раздраженных» до «вне себя от гнева».

Уже опускается ночь, но я не хочу сдаваться первой. Заглянув украдкой пару раз, я теперь знаю, что наверху у него четыре комнаты аж сверкают. Но какой смысл в миллионе комнат, если не собираешься оставлять в них никакой мебели? Там так пусто, что уже жутко. Даже мысли эхом отражаются.

– Нужно снова включить электричество, – замечает Уэсли, когда наконец неуклюже спускается по лестнице в последний раз. Понимаю, что на сегодня он закончил, так как все мусорные мешки принес с собой. Невыносимо воняет хлоркой – это возвращает меня во времена спа-комплекса и его въевшегося запаха.

Слава богу, этот день закончился. Бросаю свою раздвижную метелку из перьев и оседаю по стеночке.

– После аукциона и распродажи, надеюсь, у нас останется достаточно денег на бассейн, – размышляю вслух я.

Слышится сдавленный смешок.

– Нам повезет, если денег хватит оплатить новые полы, окна, трубы и отделку стен внутри. Единственный бассейн, который ты сможешь себе позволить, – детский надувной из магазина «Все за доллар».

– Пессимист.

– Хоть один из нас должен быть реалистом.

– Понимаю, – тяжело вздыхаю я. – Ты просто мистер Реальность, не выносишь даже намека на позитивные вибрации или причуды, но знаешь что, приятель, меня уже начинает от тебя трясти.

– Мистер Реальность? И в какую же супергеройскую лотерею я проиграл? И к твоему ограниченному сведению, не ты одна хочешь, чтобы поместье процветало. – Да-да, его приют для животных. Который, кстати, никакой выгоды никогда не принесет. И это я же непрактична?

Уэсли продолжает подсчитывать траты: электрик, новая изоляция, которая, поучает он, позволит нам в долгосрочной перспективе сэкономить на отоплении и кондиционерах, что я и так знала. Вот же любитель учить жизни. Предлагаю установить солнечные батареи и прямо вижу, как он с завистью жалеет, что идея пришла не ему в голову.

– И кухонный подъемник надо починить, – отмечает он. Хочется как-нибудь съязвить на эту тему, но я слишком устала.

– А еще нужно нанять настоящего ландшафтного дизайнера, – добавляю я.

– Я и есть настоящий ландшафтный дизайнер.

Трава по пояс в пяти метрах от особняка сгибается от хохота.

– В самом деле? Не парк вокруг, а настоящий бардак.

– Это экосистема.

Примитивное оправдание царящему вокруг хаосу.

– Вот когда я сюда приезжала, – небрежно начинаю я, а он уже так часто слышал эту фразу, что сразу закатывает глаза, – сад был в безупречном состоянии. Аккуратные живые изгороди. Подстриженная трава. Фиалки, розы, множество других прекрасных цветов – прямо на виду, а не где-то под сорняками.

– Это не сорняки, – взмахивает рукой в сторону стены он, будто у меня рентгеновское зрение, и я вижу что там, снаружи. – Это вейник. Облачная глицерия.

– Выглядит кошмарно.

– Уф. Я не… ты просто… – Уэсли запускает руку в волосы. Учитывая, как часто он это делает, к концу недели получит залысины.

– Что? Все так и есть. Ты хоть что-то о садоводстве знаешь? Люди обычно сажают растения, на которые приятно смотреть. Тюльпаны. Львиный зев. Пришлю тебе ссылку.

– Вайолет дала определенные инструкции: посадить эти растения в большом количестве, как виды на грани уничтожения, вместе со спиреей виргинской, сиверсией ледяной и смолевкой, потому что спасти их гораздо важнее, чем поддерживать аккуратные бордюры из изгородей. Пришлю ссылку тебе.

– Вот как. – Выпрямляюсь в полный рост, но совсем этого не ощущаю.

А Уэсли будто еще выше становится, забрав себе мои только что потерянные сантиметры.

– Вайолет стремилась сохранить природу. Не знаю, что было, когда ты сюда приезжала, но меня она наняла как раз после того, как услышала о сокращении количества пихт Фразера и женьшеня в парках. Она чувствовала свою ответственность с таким количеством земли в распоряжении и считала, что должна возместить урон, нанесенный людьми. – Разгорячившись, он уже не может остановиться. – Красивые ли они? Не обязательно. Иногда хаос требуется для более важной цели.

– Но ты же хочешь все расчистить, ты сам сказал. И устроить дом престарелых для каких-то свинок.

– Во-первых, ты уже который раз упоминаешь свиней. Хоть однажды я сам об этом сказал? – запальчиво огрызается он. – Не то чтобы я не собирался их привозить, но ты все талдычишь именно об этом… – Он машет рукой. – Забудь! Все вырубать и скашивать я точно не собираюсь, всего пару гектаров, и растений под угрозой исчезновения это не коснется. Часть территорий – дикие земли, их можно облагородить, не влияя на окружающую среду.

– То есть… хочешь сказать, часть собственности просто чахнет в запустении.

– Считаешь, что это запустение? – Наклонив голову, он делает шаг ко мне: челюсти сжаты, на скулах появляются желваки. Еще шаг, уже слишком близко. Ничего себе. Когда его глаза вот так сверкают, они уже не напоминают искрящуюся газировку или поблескивающие на солнце медные монеты. Это кинжалы, отражающие свет звезд. Раньше он никогда не нарушал мое личное пространство, будто я огр, от которого все отшатываются – значит, я действительно задела больное место.

– Ты понятия не имеешь, сколько труда я вложил в это место. Убирал быстро разрастающиеся виды, сажал цветы, чтобы привлечь птиц на грани вымирания. Поставил больше сотни ульев для местных пчел-опылителей. В каждом безумии есть свой смысл.

В голову не приходит ничего более умного, кроме как ответить:

– Ладно, но выглядит все равно так себе.

Если бы я умела читать ауры, наверное, сказала бы, что у Уэсли она сейчас чернее ночи. Он смотрит на меня совершенно диким взглядом чуть дольше необходимого, взбудоражив всю мою нервную систему. Автоматическая реакция – улыбнуться, и он определенно понимает ее неправильно: раздраженно отворачивается и уходит, а потом не разговаривает со мной несколько дней.

Глава девятая

Желание 3. Мэйбелл, дорогая, я была бы в восторге, если бы ты расписала стену в бальной зале.

Уэсли прав, на крытый бассейн денег точно не хватит. Зато могу с радостью сказать, что на распродаже в поместье, с которой мой вынужденный сосед не помогал от слова совсем, удалось выручить кругленькую сумму. А он закрылся у себя в спальне и сидел там все время, и не вышел даже, когда я пыталась соблазнить его вегетарианскими гамбургерами – думал, что это ловушка. (Так и было. Нужно было запихнуть стул в багажник девушки-подростка, но он из окна увидел, как мы мучаемся, и сам пришел помочь. Но за этот приступ доброты мне потом досталась двойная порция сердитых взглядов.)

Что ж, если я не смогу предложить гостям освежающий заплыв в бассейне, у них хотя бы будет возможность постоять в бальной зале и восхититься моим огромным пейзажем лагуны с водопадом.

Но у меня не получается заставить краску делать то, что мне нужно: она стекает по панели вниз, а не держится, как должна. А если я пытаюсь смешать цвета в стиле Боба Росса, они получаются слишком бледными, скорее воспоминания о красках, чем сами краски. Вместо деревьев у меня бледно-зеленые кляксы. Ветки никак не хотят выделяться, так что я добавляю черного, чтобы было четче, и кляксы только разрастаются. По обе стороны от голубого пятна, которое должно быть водопадом, у меня в итоге расплываются огромные выцветшие разводы сероватого цвета.

– Что скажете? – вслух спрашиваю я. Когда становится одиноко, мне приятно представлять, что Вайолет с Виктором где-то рядом, летают тут за компанию. Виктор наконец выбрался из своей душной старой спальни, куда я так и не решилась зайти, и сейчас листает какие-нибудь призрачные журналы в библиотеке. «Правильное домопугание и жизнь после смерти». Виктор любил журналы. Стоит мне увидеть у кассы в гастрономе программу телепередач, как я вновь оказываюсь на кушетке рядом с Виктором, читаю ему раздел «Обо всем» с критикой, интервью, интересными фактами. Его любимым сериалом был «Король Квинса», и каждый раз, когда я смотрела с ним серию, он говорил, что актеров такого уровня, как Джерри Стиллер, больше просто нет.

– Совершенство, – отвечаю я сама себе, потому что именно так Виктор бы отреагировал на эти настенные художества.

Вайолет, наверное, мягко бы похвалила, а потом как-то утром я бы обнаружила ее с кисточкой у стены, дорисовывающей и поправляющей. «Решила тебе помочь, совсем капельку», – сказала бы она виновато. А потом отвлекла бы меня стихийной готовкой блинчиков с шоколадной крошкой. Она иногда готовила их на ужин, как особое лакомство – самое невероятное, что я когда-либо пробовала. Блинчики с шоколадной крошкой на ужин! В пижамах! «Никому не говори», – театральным шепотом просила она, хотя в доме кроме нас был только Виктор, а он всегда был рад побаловаться вкусненьким.

– Вайолет стоило нанять профессионала, – вздыхаю я. Тем летом, живя здесь, я в библиотеке нашла книжку комиксов про Гарфилда и фазу рисования пролетела быстро. Вайолет с Виктором осыпали комплиментами мой очевидный плагиат про ленивую крысу, которая любила спагетти, и убедили меня, что я гений. Может, Вайолет попросила меня разрисовать стену, потому что думала, что с возрастом я стала талантливее.

Небо на моей картине выглядит как море, а лагуна выглядит как… лагуна, нарисованная кем-то, кто рисовать не умеет и заморачиваться не хочет. Чтобы развивать навыки, нужно терпение, и его мне как раз и не хватает.

В детстве эта комната была единственной частью поместья, которую я втайне мечтала улучшить. Когда говоришь десятилетней девочке, что у тебя в особняке бальная зала, конечно, она представит себе ту самую из «Красавицы и Чудовища». А потом обнаружит, что на полу – ворсистый ковер персикового цвета, окна задрапированы тяжелой тканью с цветочным узором, а пианино вовсе не старинного вида, а вполне себе обычного, как в церкви. Конечно, ребенок не будет в восторге.

– Мы поставим настоящее, большое фортепьяно, – бормочу я, тыкая кисточкой в голубую лужу. – Или клавесин. Ковер, конечно, придется убрать. Ну какой веселый бал-маскарад в таких условиях.

– Веселый ЧТО?

Поворачиваюсь на стуле, разбрызгивая лазурь по юбке. Уэсли нужен чертов колокольчик на шею.

– Э-э-э… – пытаюсь придумать правдоподобную ложь. Нельзя же жить в особняке с бальной залой и не устроить праздничный маскарад – это же безумие чистой воды. Но ему об этом грядущем мероприятии знать необязательно, пока однажды он не зайдет сюда и не наткнется на меня и еще сорок изысканно одетых гостей в нарядах эпохи Регентства.

– Бейсбол. Хочу устроить бейсбол.

Он поднимает брови. Улыбаюсь во весь рот и начинаю прикидывать, сколько может занять времени (и денег) устройство бейсбольной площадки прямо здесь. Все, что я знаю про бейсбол, укладывается в той сцене из «Сумерек».

Тут он замечает стену.

Что ж, значит, на работу профессионала не похоже. Я не художник, только когда дело доходит до вкусов, глазури и декоративной посыпки. Но вовсе не обязательно смотреть вот так, сдерживая невысказанное «Хм-м-м».

– С тобой, – резко заканчиваю я. – Брошу мяч прямо в тебя, если выражение не поменяешь.

Уэсли честно пытается.

– Ты используешь акварель?

– Да.

Он рассматривает стену так, будто ему физически больно.

– А что? Это важно? – Я люблю акварель. Она такая сказочно-туманная, прозрачная.

Издав какой-то непонятный стон, он поворачивается и выходит.

– Это важно? – повторяю его спине я.

Прищурившись, разглядываю рисунок, пытаясь увидеть его чужими глазами. Да, лучше не надо. Возвращаюсь в собственную голову и размышляю о плюсах картин по номерам. Это будет жульничество?

Уэсли возвращается с большим пластиковым контейнером с красками.

– Ого! – Запускаю руку в эту радугу, какие-то баночки совершенно новые, где-то краски всего на четверть, и крышечки все заляпаны. – Где ты все это нашел?

– Наверху.

Встряхиваю баночку с подсолнечно-желтым цветом.

– А эти свежие. Думаешь, Вайолет…

– Это акрил, – спокойным голосом перебивает меня он. – Думаю, с ними тебе будет легче работать.

– Ясно, отлично. – Выдавливаю немного темно-синего на одноразовую бумажную тарелочку. – Спасибо.

Уэсли уходит, и оказывается, что он прав, с акрилом действительно гораздо легче. Краска остается там, где должна, густая, насыщенная. Начинаю напевать себе под нос, помахивая кистью, но тут Уэсли появляется снова и вытаскивает кисточку у меня из рук. Подняв брови, смотрю на свою пустую ладонь, так и застывшую в воздухе, пока он не вкладывает мне в пальцы другую кисть.

– Попробуй эту, – предлагает он и снова исчезает.

Но ненадолго.

Как ни обернусь, он все там, маячит в дверном проеме. А я поэтому никак не могу сосредоточиться.

– Ну что не так?

Уэсли стоит с таким выражением, будто ему ужасно хочется что-то посоветовать, поэтому он и прижимает костяшки пальцев к губам, другой рукой поддерживая локоть, только бы сдержать это рвущееся наружу желание.

Опускаю кисточку, которая, в отличие от той, первой, совсем не топорщится, и краска теперь ложится ровнее.

– Давай, выкладывай.

– Просто… – начинает он, а потом смущенно запускает руку в волосы.

– Послушай, если у тебя есть какие-то идеи или подсказки, я вся внимание. Не знаю, почему Вайолет попросила меня расписать стену. Я не рисовала со времен старшей школы и уроков по рисованию.

Уэсли сдается, на время забыв про свою замкнутость, и подтаскивает себе стул. Ставит его в полуметре от меня, потом, подумав, передвигает еще на полметра в сторону.

– Это должны быть деревья? – благодушно уточняет он, указав на мои черно-зеленые кляксы, и я не могу удержаться от смеха.

– Раз тебе пришлось спрашивать, наверное, все очень плохо.

– Нет! Не плохо. Вовсе нет. – Врун. – Вот, попробуй этим. – Он вытаскивает из контейнера еще две кисточки с плоской щетиной, одну себе, другую мне, окунает их в воду, а затем очень тщательно вытирает о заляпанную краской тряпку. – Идеально для хвойных деревьев. – Обмакивает кисточку в темно-зеленый цвет с желтоватым отливом и за пару секунд рисует очень реалистичную елочку, просто как нечего делать.

– Не надо набирать так много краски, – тем временем объясняет он. – Если ее будет меньше, ветки получатся мягче. Потом возвращаешься, вот так, добавляешь немного желтого. Для травы эти кисточки тоже подходят. – Он едва касается стены, но в итоге получаются тонкие, точно перышки, росчерки желто-зеленой травки.

Я повторяю за ним.

– О-о-о! Посмотри на мое дерево! У меня получилось дерево!

– Очень хорошо, – хвалит он, хотя его дерево гораздо лучше.

– А ты мог бы мне помочь?

Уэсли уговаривать не нужно. Он спрашивает, что ему нарисовать, и я поручаю ему деревья. Сама стараюсь копировать его движения на своей половине стены, но то и дело останавливаюсь понаблюдать за его работой. У него получаются деревья всех видов, для стволов он использует разные кисточки – чтобы добиться другой текстуры. Он точно знает, где какую использовать, чтобы получить именно тот результат, что он хочет, и какие цвета использовать.

– А у тебя хорошо получается, – замечаю я.

Он что-то уклончиво хмыкает, рука на мгновение замирает. Вернуться к работе ему удается не сразу, а я, так как по-прежнему внимательно слежу за ним, сразу вижу, как постепенно краснеют его щеки и шея.

Поверить не могу. Он – и застенчивый?

– Нет, правда, ты настоящий художник! – заставляю сказать себя я, будто пытаюсь погладить собаку, которая может укусить. – Просто класс.

– Вовсе нет, – неловко ерзает он.

– Тогда, наверное, ты постоянно рисуешь? Чтобы так получалось?

В коттедже висит несколько пейзажей, но я думала, что их купили он или Вайолет.

– Я не… у меня не так хорошо получается. – Уэсли потирает шею у затылка. Кажется, от комплиментов становится только хуже. Это так его очеловечивает – эта огромная чопорная картофелина волнуется и краснеет просто потому, что я смотрю, как он рисует свои пушистые деревья. От этого мне хочется еще как-то похвалить его, что внушает беспокойство.

– Так о чем это я? – Он поводит плечом и старается повернуться так, чтобы мне не было видно его лица. – Свет. И тени. Эм. Ну, смотри, солнце там, так что… – Он искоса смотрит на меня. – Смотри, это же искусство.

– Смотрю.

Я веду себя ужасно, знаю, но в свою защиту могу сказать, что он сам подставился.

Румянец на его щеках разгорается пуще прежнего. Уже яичницу можно жарить.

– Смотри, пожалуйста, на кисть. Ты упускаешь важную технику.

Уэсли добавляет белую пену волнам, затем отражения спускающихся к воде деревьев. Я повторяю его движения, которые уже не такие точные, как раньше: он крутит в руках баночки с красками и опрокидывает нашу чашку с водой. Бормочет, ворчит и, сказать по правде, выглядит совершенно несчастным. Никогда его таким не видела. Это настолько удивительно, что я даже не знаю, что сказать.

– Спасибо за советы и помощь, – нахожусь наконец я, кивая на стену, где лагуна с водопадом постепенно проступает из сотворенного мной безобразия. – Я это ценю. Наверное, тебе в самом деле стало очень жалко меня и мои навыки рисования, раз ты решил помочь кому-то, кого ненавидишь.

Это шутка. В основном шутка.

Уэсли оборачивается, брови смыкаются в ниточку.

– Я тебя не ненавижу, – медленно произносит он, как нечто очевидное.

– Вообще я думала, ты ненавидишь всех, – отвечаю я. Еще одна шутка, оказавшаяся неудачной.

– Нет. – Он выглядит задетым. – Мне нравилась Вайолет. И я люблю свою семью.

Это пробуждает мое любопытство.

– А какая у тебя семья? Они все гиганты?

– Мама ростом сто пятьдесят один сантиметр.

– Обалдеть, тогда твой папа, наверное, великан Пол Баньян[5]!

Он фыркает, и я понимаю, что беседа окончена. Но пару минут спустя, когда я уже обо всем забыла, он продолжает:

– Я не настолько высокий. Средний рост мужчин в Нидерландах – сто восемьдесят четыре сантиметра. Живи я там, меня никто бы и не заметил.

У меня глаза на лоб лезут.

Он отворачивается.

– А ты мог бы научить меня рисовать пиратский ко… – начинаю я, но Уэсли в приступе расстройства роняет кисточку и поднимается со стула.

– У меня плохо получается. – В голосе какое-то обреченное смирение. И грусть.

– Что? – Плохо получается рисовать? Да о чем он говорит? – Ты шутишь? У тебя талант!

– Вовсе нет, – едва слышно выдыхает он, порывисто прибирая за собой. Теперь я вижу, что мой взгляд беспокоит его, но перестать смотреть не могу.

– Уэсли. – Я встаю.

– Нужно убираться. У меня слишком много дел, не стоило мне вмешиваться. – Он вытягивает руку, точно знак «стоп», будто говоря: «Даже не думай. Стой, где стоишь». – У тебя уже все есть, – заверяет он, серьезный донельзя. – И у тебя прекрасно выходит. – Так и не опустив руку, говорящую «не подходи», он выходит из комнаты.

А я просто смотрю в коридор, раскрыв рот. А потом на стену.

– Ла-а-а-а-а-а-адно.

Еще пару минут я продолжаю, но о сосредоточенности теперь и мечтать нельзя. Мне необходимо узнать, что не так с Уэсли.

Я нахожу его в кухне, у раковины – он промывает свои кисточки. Голова опущена, и я не могу сказать, потому ли, что он расстроен или просто устал, но в любом случае он не похож на обычного строгого себя.

В тишине дома мои шаги звучат оглушающе громко. Уэсли смотрит в мою сторону из-под полуопущенных век. Мы вымотались, оба голодные – опасное сочетание. Постоянно спрашивать, согласен ли другой про каждое крошечное изменение в собственном доме, который мы вынуждены делить с незнакомцем… Сейчас уже не совсем незнакомцем, но точно не другом. Моя компания ему явно неприятна, это кристально ясно по тому, как он всегда находит повод выйти из комнаты, стоит туда зайти мне, а на мои попытки завязать разговор отвечает равнодушно-односложно.

– Ты в порядке? – спрашиваю я. Не могу иначе. Я неисправимый миротворец.

– В порядке. – Он выключает воду, хотя на руках еще осталась краска, и поворачивается к двери. Вот же любитель убегать.

– Ты не видел новую упаковку мешков для мусора? – спрашиваю я, пока он не успел выполнить очередной исчезательный трюк. – Нужно выкинуть миллион бумажных полотенец. Как же отвратительно чистить вентиляцию!

Ему даже оборачиваться целиком не нужно, я и так понимаю, что его лицо вновь превратилось в каменную маску. Это видно по абрису профиля, тому, как чуть-чуть выдается вперед подбородок. Чтобы различить все детали, я вглядываюсь внимательнее, и мне это не нравится.

– Мешки в коттедже. На холодильнике.

– Зачем ты их так высоко спрятал?

Пытаюсь разрядить обстановку подначкой, но Уэсли слишком расстроен и не замечает.

– «На холодильнике» для меня вовсе не означает «так высоко», – колко отзывается он.

Что-то мне от его тона не по себе.

– Не все такие высокие, как ты.

Не ценит он свой рост, неблагодарный. Будь я такой высокой, как бы всем вокруг повезло! Я бы вешала качели и спасала кошек. Спрашивала бы соседей, не нужно ли им снять занавески для стирки.

– Не моя забота. Тебе в детстве надо было больше овощей есть.

Прожигаю его сердитым взглядом, который он не замечает, потому что отказывается на меня смотреть. Стоило только произойти крошечному чуду, мимолетному проявлению доброты, но дурное настроение все перекрыло, прямо как при первой встрече. Когда открою здесь отель, буду селить семьи с маленькими вопящими детьми в комнаты прямо под его спальней. И в каждую положу по бесплатной игрушечной трубе и принадлежности для кикбола.

– Какая жалость, что кому-то такому красивому, как ты, надо быть такой невыносимой задницей! – рассерженно выдаю я.

Тишина вокруг наполняется звоном.

– Знаешь, я ведь не такая плохая, – продолжаю я. – Ты постоянно отшатываешься от меня, игнорируешь, стоит оказаться рядом, будто я наказание, а не человек, и я себя ничтожеством ощущаю. Из-за тебя я чувствую себя еще более одинокой, чем раньше.

Поверить не могу, что сказала это. И сказала вслух. Но если я удивлена, то он просто поражен. Глаза круглые, как чайные блюдца. Я бы отдала левое крыло отеля, чтобы узнать, о чем он думает.

– Да какая разница! – уже не могу сдержаться я, смущенная собственным гневом. – Я тебя больше не побеспокою. Вперед, сиди там один!

Разворачиваюсь на пятках и выбегаю, и из другой комнаты уже слышу, как он кричит мне вслед:

– Про овощи я просто пошутил! Мэйбелл! Это была шутка!

Хлопаю дверью. Часть дверной рамы трескается.

– Черт.

Боже, как я устала от этого дня. От этой недели. Месяца. Года. Может, «Падающие звезды» прокляты. В кармане вибрирует телефон: если это продажи по телефону из Ланкастера, Пенсильвания, которые уже два года звонят мне без передышки, что ж, я им устрою.

– Алло? – рявкаю я в трубку, широким шагом двигаясь в сторону коттеджа.

– Мэйбелл?

Я замираю как вкопанная.

– Рут!

Не знаю, почему, но мой настрой тут же меняется. Наверное, сказываются годы общения с гостями спа-комплекса.

– Привет! Прости, что так долго не перезванивала. Затянула трясина дел. – Точно. Вайолет же вряд ли была ее единственной клиенткой, а работа сиделки очень хлопотная. – Сын снова переехал жить ко мне, мама неожиданно заглянула погостить на пару недель, и я только что обнаружила, что моя дочь бросила кулинарную школу, чтобы сбежать от бывшего парня.

Как глупо с моей стороны было звонить тогда, пару дней назад, тратить ее время.

– Господи. Вы так заняты, я ничего важного не хотела…

– Ничего страшного, я как раз в машине, сбежала из этого сумасшедшего дома. Ну, как ты устроилась? – Голос звучит жизнерадостно и бодро. Дружелюбно. Приятно знать, что кто-то еще умеет таким быть.

– Отлично, отлично. Все отлично, – чирикаю я. – Просто здорово. Чиним поместье.

– Это же чудесно! Так рада слышать. – Она в самом деле рада, и я улыбаюсь. – А как вы с Уэсли, поладили? – Тут в голосе появляется какая-то настороженность, выдавая ее опасения, что на самом деле нет.

– Не поладили, – храбро отвечаю я. – Он действует мне на нервы.

– Ох, ну что ж, – сочувственно вздыхает Рут. Так тепло, по-доброму. – Не волнуйся, скорее всего, еще немного, и дом будет в полном порядке, а значит, ты скоро сможешь спать в кровати, а не на диване.

– А я не…

– То клетчатое покрывало – необычный выбор, – продолжает она. – Я имею в виду, в гостиной. Интересно, где Уэсли его взял. Было так странно приехать тогда. Даже жутко, войти в дом и не увидеть кровати на колесиках, на которой спала Вайолет, – а ведь раньше она занимала всю комнату.

– Зачем было держать кровать в гостиной?

– А где еще ей было спать? – Слышу, как на той стороне телефона начинает урчать двигатель. – Я просто рада, что у нее был настоящий дом, понимаешь? То, как она жила, пока не приехал Уэсли… – Рут вздрагивает, я почти это слышу. – Он с трудом убедил ее переехать из особняка – просто не мог видеть ее там. А что, если пожар, понимаешь? И антисанитарные условия. Повезло, что на нее ничего не упало. Потом он связался с докторами, пригласил меня.

Оборачиваюсь посмотреть на второй этаж «Падающих звезд». Все окна темные, кроме двух. В одном из желтых прямоугольников высокий широкоплечий силуэт, склонившись, смотрит на лужайку внизу. Он чуть отклоняется назад, будто готовясь в любой момент быстро отступить, но я не двигаюсь, и он тоже.

– Так с вами связался Уэсли?

– Пока он не приехал, Вайолет годами не ходила к врачам. И, заметь, ей было далеко за восемьдесят. У нее никого не было. Мне не нравится об этом думать. Мы пытались убедить ее, просили, чтобы она позволила нам все убрать. Отдать на благотворительность то, что ей не нужно. Но она не могла решиться, не могла расстаться хоть с чем-то, продолжала говорить, что вот она умрет, и тогда можем выкидывать все, что хотим, раз нас так раздражают ее вещи. Плюс в переезде в коттедж садовника в том, что там одна спальня – просто нечего забивать дорогущими коробками из «Амазона».

Мысли цепляются за фразу «одна спальня» и не отпускают.

– А как же спальня наверху?

– Чего наверху? Секунду. – Слышу, как опускается окно. – Мне, пожалуйста, номер один. С сыром. Без соленых огурцов и лука. И еще яблочный пирожок. О, и вишневую кока-колу! Спасибо большое. – А потом добавляет уже для меня: – Ты про чердак? Дорогая, это крохотная каморка.

Я просто смотрю на темный силуэт в окне, не отводя глаз. Три секунды. Пять. Свет гаснет, забирая Уэсли с собой в темноту.

Палец уже готовится нажать на красную кнопку.

– Спасибо вам большое, Рут, что перезвонили мне. Я очень это ценю. Удачи со всеми делами.

– И тебе удачи. Сейчас припаркуюсь в пяти домах от своего, послушаю подкаст и в тишине и спокойствии съем свой заказ.

– Вы это заслужили. Еще раз спасибо, что поговорили со мной.

– Звони в любое время, Мэйбелл. Не пропадай.

Попрощавшись, я спокойно вхожу в коттедж. Я не пойду в его комнату. Не пойду. Это нарушение личного пространства.

Хватаю стул и забираюсь на него, просто проверить, дотянусь ли до веревки наверху. Дергать за нее не буду.

Оказывается, дотянуться очень даже получается. И просто ради эксперимента – я же не собираюсь наверх – хватаюсь за лестницу и опускаю ее.

Ну, может, и поднимусь чуть-чуть, не до конца. Это же спальня Уэсли. Безо всякого сомнения и неопределенности, на сто процентов не мое дело.

Забравшись по ступенькам, я упираюсь в потолок, и он поддается: люк легкий, почти как фанера, и открывается легко. Приглашающе. Меня окутывает волна горячего воздуха.

Вдыхаю сквозь стиснутые зубы, прижав руку ко рту. О господи.

Это не спальня.

Незашитые балки, торчащий утеплитель, провода, кружащаяся в спертом воздухе пыль. Маленькое окошко с прибитым к раме ручным полотенцем, чтобы первые лучи солнца не светили прямо на кровать, которая вовсе и не кровать. Это спальный мешок на полу.

Спальный мешок, который занимает весь пол вообще, еще и загибаясь у стены, потому что не хватает места.

Листы бумаги легонько шелестят под небольшим вентилятором, воткнутым в розетку со стабилизатором напряжения рядом с маленькой настольной лампой, установленной на стопке книг. Еще там лежит фонарик и бумажник. Три аккуратные стопки вещей разложены в изголовье спального мешка вместо подушки. Наушники тонкой змейкой тянутся к планшету. Неподалеку полупустая чашка воды.

Тут душно, тесно и слишком низкий потолок – Уэсли, должно быть, приходится постоянно пригибаться, чтобы не удариться, даже посередине комнаты под сводчатой крышей.

Сталкиваюсь взглядом со знакомой парой голубых глаз, смотрящих на меня из спального мешка Уэсли, и чуть не падаю, покачнувшись от внезапного головокружения.

Это я. Я лежу в его постели.

Глава десятая

Нарисованная Мэйбелл Пэрриш выглядывает из спального мешка, в топике цвета заката, с эмблемой спа-комплекса и аттракционов, на левом запястье четыре резинки для волос, точно браслеты. Светящийся в темноте лак для ногтей. Она так близко, что можно различить земляничные прядки в растрепавшейся на ветру прическе, которые заметны, только когда она стоит прямо на солнце. Очертания деревьев бледными отражениями виднеются в ее круглых очках, но смотрит она прямо на меня, и выражение у нее настороженное. Желудок ухает вниз, потому что я совершенно точно знаю, что она думает. Знаю, что она думала и где была. В тот день я приехала в «Падающие звезды».

И в мыслях крутилось: «Ты выглядишь как уже знакомая мне ложь».

Волоски на шее встают дыбом, и одновременно я краснею от неожиданного и очень острого осознания. С меня будто сорвали маску. Похоже, человек, который девяносто девять процентов времени меня в упор не замечает, очень наблюдателен. Наверное, у него фотографическая память.

Там есть и другие наброски карандашами, ручкой, масляной пастелью – беспорядочные рисунки поместья, леса, цветов, чьих названий я не знаю. Представляю, как Уэсли сидит, склонившись над блокнотом на коленях, прислонившись к покатой крыше. Карандаш в его руках быстро-быстро скользит по бумаге, оставляя элегантные профессиональные штрихи, воссоздавая это конкретное мгновение. Вот ему неожиданно приходится прерваться – возможно, он посмотрел на часы, на которых уже восемь утра, а значит, скоро я выйду из комнаты. Чтобы успешно избегать меня весь день, ему стоит поторопиться. И он встает. Бумаги рассыпаются по всему полу.

Я опускаюсь на колени в спальном мешке Уэсли, ощущая неприятную жесткость деревянного пола, как вдруг голова обитателя чердака безо всякого предупреждения появляется в полуметре от меня. Никогда не пойму, как он при его росте может передвигаться без единого звука.

– Ой! – Торопливо поднимаюсь, но поскальзываюсь на гладком материале и падаю прямо в его стопки одежды. Аккуратно свернутые носки и боксеры рассыпаются вокруг, и я, запаниковав, судорожно собираю и кладу их на место. Отлично, теперь я трогаю его белье. Взгляд у Уэсли непривычно пустой, он смотрит на меня с каким-то отсутствующим видом и молчит. – Прости. – Никакого оправдания у меня нет, так что даже не буду пытаться ничего придумывать. Мой поступок никакими словами не объяснить. Он выглядит таким потерянным. И это очень плохо.

Очень, очень плохо.

Складываю рисунки в стопку. Когда у меня в руках оказывается моя нарисованная копия, Уэсли, нахмурившись, переводит взгляд на стену. Он так и стоит на лестнице, держась за края люка, но костяшки пальцев уже побелели.

– Я… – Открываю и закрываю рот, сердце колотится так быстро, что в груди вот-вот что-то перегорит. Отдельные кусочки извинений накрывают меня с головой, я тону в них, точно в море, не в силах собрать воедино хотя бы одну фразу.

Он начинает медленно спускаться по лестнице.

– Уэсли?

Торопливо слезаю следом, но я только добираюсь до предпоследней ступеньки, а входная дверь уже закрылась.

– Уэсли! – кричу, бросаясь за ним на улицу.

– Прошу, не надо! – доносится его голос из темноты. – Не ходи за мной. – Слова звучат все тише, удаляясь в сторону особняка. – Пожалуйста.

В этом «пожалуйста» столько боли, что я прирастаю к месту.

Через несколько минут в окне на втором этаже загорается свет. Больше мне ничего не остается, только вернуться обратно в коттедж, в свою комнату, которая, уже переступив порог, осознаю я, на самом деле комната Уэсли. Все это время я жила в комнате Уэсли.

Спала в его кровати.

Что за странный, абсурдный вечер после такого длинного напряженного дня. Я больше не чувствую себя опустошенной, лишенной сил. Нервы на взводе, мысли крутятся как сумасшедшие, сердце колотится, будто зажатое в кулаке, из которого никак не вырваться.

Ложусь обратно в кровать Уэсли переоценивать всю свою жизнь.

Ответ на «почему» через какое-то время всплывает из глубин сознания, застревая в воспоминаниях, которые, толкаясь, тоже стремятся наверх. Вспоминаю свой первый вечер здесь, как я обнаружила, что в большом доме жить невозможно, а в коттедже уже поселился посторонний мужчина, который унаследует половину всего поместья. Как мне нужно было где-то устроиться на ночь, а еще важнее было оказаться подальше от него, от этого ничего не подозревающего мошенника. Я сказала ему, что буду спать в полуразрушенном особняке, и…

И тогда он предложил мне жить в коттедже.

Плетусь в душ, поглощенная размышлениями. Там забываю смыть шампунь и сразу наношу кондиционер. Тру лицо и только потом понимаю, что не сняла очки.

Он медлил.

Прежде чем позвать меня сюда, он сомневался. Тогда я подумала, это потому, что он не хочет видеть меня в своем доме, и приняла это на свой счет, хотя, возможно, и не должна была, в конце концов я посторонний человек. Но теперь понимаю, что он медлил, потому что мне больше некуда было идти. А в коттедже всего одна спальня. Он превратил временную комнату Вайолет обратно в гостиную, которую я к тому времени уже увидела.

Волосы я так и оставляю в полотенце, не став сушить или расчесывать. Не вытираясь, натягиваю белье и широкую футболку и оцепенело падаю обратно в кровать, его кровать, зарываясь лицом в подушку. Его подушку. Единственную. Перекатываюсь, одновременно представляя и не представляя, что эта подушка может пахнуть, как он, и стеганое одеяло тоже. А еще пол, стены, а теперь и я. Это просто смешно. Я не знаю, как пахнет Уэсли Келлер.

Как запах сырой земли после дождя и дымок от задутой свечи. Как шампунь в синей бутылочке, от которого щиплет глаза, когда смываешь, и пена течет по лицу. Вот как он пахнет.

Как нелепо.

А как он соврал тогда, что в коттедже две спальни, и сразу странная тень исказила черты лица; как постарался оказаться там раньше меня, пока я осторожно выбиралась из нагроможденного Вайолет незнакомого лабиринта. Он минималист. А кто бы не был, ну правда – после жизни с Вайолет? Ему и забирать особенно нечего было из комнаты, когда он вытолкал меня оттуда под предлогом, что надо сменить постельное белье. Я еще не переступила порог, а он уже поднимался по лестнице.

Ищу другое объяснение, уже зная, что его нет.

Все, что я вижу – это голубые глаза того рисунка, так тщательно, реалистично и в то же время бережно прорисованные. Проснувшись сегодня утром, я думала, что ничего не знаю об Уэсли, но сейчас знаю даже меньше. Меньше, чем ничего. Он художник? Спит в каморке на чердаке и пишет очаровательные картины цветов? Спасает старушек от построенных ими монстров?

«Мне нужно прилечь», – думаю я и так уже лежа.

От осознания, что я нахожусь в его кровати, по коже пробегают мурашки. Какое тут спокойствие!

Встаю и начинаю на взводе мерить шагами свою/его комнату, периодически беспомощно останавливаюсь у окна и поднимаю занавеску. Свет в особняке погас. Он вычистил несколько комнат, в них вполне можно жить, все оборудование снова работает, так что, похоже, вот и все. Я-то туда не перееду, пока дом не проверят на наличие плесени и не осмотрят дезинсекторы, так что если разыграть партию правильно, скоро коттедж останется полностью в моем распоряжении.

Каждая минута длится не меньше двух сотен секунд. «Мне надо прилечь», – снова думаю я и топчусь у окна еще полчаса, жду, не пройдет ли по лужайке темный силуэт, но он так и не появляется.

Теперь, когда мне совершенно не с кем поговорить, я успеваю сделать кучу всего в поместье. Джемма перестала слать мне сообщения в стиле «Ты где?» и гифки «Я скучаю» с плачущими людьми – возможно, потому, что после долгого отсутствия в соцсетях я зашла в «Фейсбук» и поставила лайк чьему-то посту. Теперь, получив доказательства, что я специально ее игнорирую – и это после того, как ее эго обнадеженно решило, что я погибла в результате какого-нибудь несчастного случая! – она уже не может прогуливать работу недели напролет.

Последние два дня бушует непогода: остались только я, Уэсли и дождь. Я заметила, как он поднимает большущие мешки со специальной землей для растений и горшки и носит их в лоджию – наверное, хочет превратить ее в зимний сад. Еще и замок снаружи наверняка повесит, чтобы мои гости внутрь не попали. Очень будет по-уэслевски.

Так как я не могу и на десять метров к нему подобраться, вчера днем, уже не придумав ничего другого и отчаявшись, оставила на лестнице записку:

«Прости, что пошла наверх. Я не должна была совать нос в твои дела. Я пыталась извиниться, но ведь стоит мне окликнуть тебя или подойти, как ты исчезаешь. Если один из нас всегда будет притворяться, что другого не существует, жить вместе окажется очень сложно. Кстати, энчиладас в холодильнике в особняке – вегетарианские. Я заметила, что ты ничего не съел, но пожалуйста, не выбрасывай хорошую еду просто потому, что злишься на меня. Обещаю уважать твое личное пространство и надеюсь, что мы сможем оставить эту ситуацию в прошлом».

Вот так, строго, официально, но в качестве извинения не так и плохо. Час спустя записка исчезла. Я думала, он продолжит игнорировать меня, раз не пришел вчера поговорить и все прояснить.

А сегодня утром там же, где оставила записку я, появился белый лист бумаги для рисования.

«Я не злюсь на тебя. Я тебя избегал из-за того, что ты увидела наверху. Это очень неловко. Со мной все будет в порядке, я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

Прости, что так вышло с энчиладас. Я не знал, что они вегетарианские и что мне можно было их съесть. Думал, ты злишься на меня».

Начинаю понимать, что он не из тех людей, кто придет и скажет: «Надо поговорить». А из тех, кто в случае проблем будет всю жизнь их избегать. Сейчас проблема – это я. От «хочу, чтобы меня оставили в покое» я чуть не выпрыгиваю из себя: способна ли я вообще физически оставить кого-то в покое, зная, что им плохо из-за меня?

Уэсли неуловим, точно привидение, исчезает, стоит мне завернуть за угол. Но если из-за меня кто-то огорчается, спокойно реагировать я не могу, мне важно все исправить. Если бы он только позволил мне извиниться, можно было бы хотя бы вернуться к прежним отношениям. Конечно, он ворчун еще тот, но тогда он избегал меня по-другому. Просто предпочитал быть один, а сейчас это необходимость. Будто я увидела его в ду́ше. Баланс сил изменился.

Выдергиваю из стола со сдвижной крышкой лист сиреневой бумаги и пишу.

«Привет,

Ничего неловкого в этом нет. Я благодарна, что ты отдал мне свою комнату, несмотря на все неудобства. Знаю, последние несколько дней ты спишь в особняке, но если хочешь, можешь возвращаться в свою спальню, а я лягу на диване в гостиной. Я увидела только несколько твоих рисунков, но должна сказать – это впечатляет. Стесняться ты точно не должен. Еще раз прости, пожалуйста, что залезла к тебе.

В любом случае, я увидела кое-что, что ты не хотел мне показывать, так что расскажу неловкую историю о себе. Так будет по-честному.

Когда мне было четырнадцать, мы с мамой остановились в придорожном кафе в Лексингтоне, Кентукки, она как раз купила лотерейный билет. Положила его на стол между нашими тарелками, и только когда мы поели, стерла четвертаком все крошечные елочки. Было весело притворяться, что этот билет мог превратить нас в миллионеров. Представлять, каким будет наш дом мечты. Мы все съели, она стерла цифры и выиграла шесть долларов, на которые купила два кусочка яблочного пирога.

Мы уехали из того кафе и больше никогда не возвращались, но почему-то я много о нем думала. Меня подбадривали воспоминания, как мы сидели за столиком, надеясь, что билет в новую замечательную жизнь лежит прямо перед нами.

И первое кафе, куда я стала сбегать из реальности, мечтая наяву, было очень похоже на то. С тех пор я столько раз его переделывала, меняя интерьер под настроение и вкусы конкретного момента. Мне нравится представлять, как там происходят разные волшебные истории, от которых кружится голова: тот самый напряженный момент в романтической комедии, когда герой думает, что вот-вот потеряет девушку и признается в своих чувствах с откровенной, отчаянной честностью. Какие-то смешные ситуации я тоже представляю, даже повседневные дела, совершенно обычные дни, когда я просто украшаю пончики цветной глазурью и посыпкой. Но моя любимая мечта – из тех динамичных сюжетов, когда ставки высоки и когда даже я сама, увлекшись, не знаю, будут ли главные герои вместе. Хотя я же эта героиня и есть, и все контролирую.

Этого я не рассказывала никому и никогда, так что мы квиты. Но если ты хоть одной живой душе проговоришься о «Кофейне Мэйбелл ВПВ», ты труп.

– М.

Дверь парадного входа закрывается, как раз когда я дописываю последнюю строчку. Смотрю в окно и вижу Уэсли на тропинке к лесу. Он прокрадывается в этот собственноручно созданный заповедник каждый раз, стоит дождю поутихнуть, – наверное, пытается сбежать от всех этих испарений чистящих средств. Или от меня.

Можно было бы оставить записку на лестнице, а он бы подобрал по возвращении, но ноги решают сами. Они решают, что тоже хотят погулять.

И я припускаю следом, по мокрой траве, чавкающей под спасенными из мусорки ботинками, которые мне еще и велики. Мы вот-вот скатимся с апреля в май, воздух уже начал прогреваться. Опускаю капюшон своего дождевика, прячась от капель, которые катапультируются с нависающих над головой веток.

Ходит Уэсли бесшумно, но следы все равно его выдают. Они приводят меня к небольшому ручейку, виднеющемуся сквозь густую листву. Вдоль тропинок установлены знаки – деревянные пластины, прибитые к стволам деревьев, которые я, задумавшись, не заметила в прошлый свой поход в чащу. Края заточены в виде стрел, а на них самих от руки начерчены названия вроде «Здесь я заметил что-то синехвостое» или «Попрощайтесь с Небесным переулком».

Он выбрал тропинку под названием «Вы здесь», ее я раньше не исследовала (возросший страх перед зубастыми медведями не дал развиться жажде приключений). Она ведет к старому каменному мосту, который, наверное, раньше был частью дороги, а теперь весь покрылся мхом. Останавливаюсь протереть очки: даже стекла запотели от столь активной физической нагрузки.

Следы Уэсли здесь и обрываются.

Тревожно поглядываю по обе стороны моста. От всех этих ливней вода поднялась и сейчас стремительно несется меж камней, через порожки, бурля и крутясь водоворотами. Он же не прыгнул бы туда, правда? Слишком холодно для купания. Солнечные лучи сюда пробираются с трудом, влажные камни покрыты мягкой зеленью мха, вокруг царит прохлада и умиротворение. Будто это другой, таинственный, мир. Изучаю ковер из сосновых иголок на предмет следов, но ничего не нахожу. Будто Уэсли прогулялся по мосту и сразу же попал в невидимый портал. И теперь находится в средневековом лесу, укрощает дикого единорога, а я тут стою и изучаю иголки, точно тест Роршаха.

Где-то рядом раздается птичья трель, и я немедленно вскидываю голову. Какая полезная птичка, выдала, что в ветвях прячется кое-кто еще: если бы взглядом можно было убивать, сейчас она бы уже лежала на блюде в жареном виде, с морковками и картофелинами.

– А-а-а. Вот ты где.

– Нет, меня нет.

Уэсли устроился на белом дубе – столетнем, не меньше! – возвышающемся надо мной, и одна из толстых, покрытых лишайником ветвей изгибается, точно гамак, прямо его размера. Корни дерева согнутыми пальцами зарываются в мост, почти видны сухожилия, кости. От Уэсли до земли примерно два с половиной метра, и смотрит он на меня с написанным на лице четким «О нет».

– От меня не сбежать, – сообщаю я. Выходит как-то подозрительно зловеще.

– Знаю, – вздыхает он. – Ты неотвратимый рок.

Не совсем понимаю, что он этим хотел сказать, но сейчас, когда я поймала его, тепленьким и застрявшим на дереве, собираюсь заставить прочитать мое письмо и восстановить баланс.

– Вот. – Машу сиреневым листочком. – Это тебе.

– Что это?

– Ох, ну брось. Я не кусаюсь.

Встаю на цыпочки, он наклоняется вниз, и на то мгновение, когда мы оба касаемся бумаги и наши глаза встречаются, в его взгляде мелькает что-то похожее на страх. Но стоит ему моргнуть, как все исчезает.

У подножия дерева упругая подушечка мха, где я и решаю устроиться, ожидая свое заслуженное «Я прощаю тебя и отпускаю твои грехи».

Ужасно хочется просветить его взглядом-лазером, пока он читает, и необходимость сдерживаться меня просто убивает, особенно учитывая, что у него в руках что-то настолько личное. Инстинкт требует отвлечь его от новой информации, которую он наверняка использует для насмешек надо мной же; и сейчас я должна болтать без остановки, чтобы последствия были минимальными, превратить их в ничто, в шутку. Будто в письме несколько уровней, и если я смогу вывести его на самый незначительный, на мелководье – да, Уэсли будет это знать, но будет знать меньше. Что, наверное, в таком случае не имеет смысла.

Мне необходимо посмотреть.

Он все еще читает и, кто бы мог подумать, хмурится. Это не одна из тех его знаменитых сердитых гримас, так что не знаю, как расшифровать. Сознание пролистывает список режимов и выбирает один с подписью «ПАНИКА».

Боже! Ну почему я не поделилась какой-нибудь менее личной историей? Неловких и стыдных ситуаций у меня целая куча, мозг их каждый раз проигрывает перед сном в высоком разрешении. Я могла бы рассказать о том разе, когда установила фейерверк вверх ногами. Или когда купила хот-дог на озере Чикамауга, и на меня напала чайка. Или когда чуть не задушила себя платьем в примерочной: оно было не по размеру, и я пыталась высвободиться около часа, пока другая женщина не помогла снять порванную ткань через голову и в процессе сообщила, что для такого платья на мне неправильное белье.

Нос сиреневого самолетика тюкает меня в лоб. Я моргаю.

– Извини.

На одном из крыльев летуна новые слова черными чернилами. Я его разворачиваю. Он ответил?

Он ответил.

«ВПВ?

Энчиладас были вкусные. Спасибо».

И это все, что он может сказать? Смотрю на него, прищурившись.

– У тебя есть с собой ручка?

– У меня всегда с собой ручка. – Опустившаяся из импровизированного гамака рука бросает требуемое мне на колени.

Ну что ж, хорошо.

«ВПВ – это В параллельной вселенной», – пишу я.

Он читает, а потом спрашивает вслух:

– Какая она?

– Моя кофейня?

– Да.

Не могу понять, он спрашивает о подробностях, чтобы просто посмеяться, или ему искренне любопытно. Не то чтобы это имело значение. Мне все равно, что он думает обо мне.

Зажмуриваюсь, представляя свою кофейню, но на долю секунды в воображении появляется коттедж. Наверное, сейчас уже можно признать, что втайне, про себя, мне все-таки важно, что он думает. И, мне кажется, ему тоже важно, что я думаю о нем. Наверное, это что-то значит?

– Снаружи кофейня вся в тумане, но там висит розовая неоновая вывеска, – сообщаю я. Мысленно берусь за ручку. – Ты открываешь дверь, звенит колокольчик. Тебя окутывает волна прохладного воздуха, как если бы ты из-под дождя зашел в комнату с кондиционером. Внутри пахнет какао и корицей.

– Ты готовишь там пончики?

– Да. – Я чувствую, что улыбаюсь. – Лучшие в той вселенной.

– И в этой вселенной тоже.

Мне очень, очень нужно было это признание, это правда. Также правда и то, что от похвалы я смущенно поеживаюсь.

– Пол покрыт сверкающей плиткой, напоминающей рябь на озере, которая поднимается до середины стен. Сами стены бледно-бледно сиреневые, украшены зеркалами всех форм и размеров. Растения с плотными жесткими листьями свисают из кашпо, выглядывают из больших напольных горшков. Везде развешены плакаты с изображениями фантастических мест. В реальной жизни от моего прикосновения умирает любой росток, но тут у меня просто талант к садоводству. – Открыв один глаз, бросаю осторожный взгляд на Уэсли. Он что-то пишет, чуть улыбаясь – наверное, бессознательно. Я начинаю говорить быстрее.

– Вокруг столов красные виниловые диванчики, высокие стулья за черной барной стойкой, на ней старомодный кассовый аппарат. В углу музыкальный автомат. Везде мерцают разноцветные огоньки, а на витрине множество разных пончиков.

– Каких? – перебивает меня он.

Я тот еще сумасшедший любитель выпечки. И о том, «какие», могла бы слагать стихи.

– С корицей и с сахаром, с шоколадно-клубничным муссом. Булочки с карамелью и арахисом. Мягкие брауни с пудрой.

– Здорово.

– Коричные завитки, – продолжаю я. Чем дольше говорю, тем легче получается, да и в любом случае, чего стыдиться? Моя кофейня действительно впечатляет. – Датские булочки, «медвежьи когти». Воздушные французские пончики бенье. Тыквенные чизкейки. Сливочные тянучки. Мексиканский горячий шоколад. Пончики с любой возможной начинкой: с малиной, яблоком, лимонным кремом, черникой. – Все, теперь я проголодалась. – Еще на прилавке стоит старинный дисковый телефон, который мигает красным, когда пора возвращаться в реальный мир. Рядом с ним подставка в виде торта в глазури, специально для ламингтонов[6]. Половина в традиционной кокосовой обсыпке, другие украшены лесными орехами. – Ловлю себя на том, что жестикулирую, будто Уэсли тоже все это видит, и его улыбка становится шире.

Мысли врезаются друг в друга, из них уже настоящая гора, точно от столкнувшихся тридцати машин сразу – и все из-за этой улыбки.

Я видела Уэсли слегка под впечатлением, но никогда не замечала, чтоб ему что-то нравилось. В груди становится тяжело, будто повысили давление: не могу шевелиться, двойная гравитация приковала меня к месту. Но сердце легкое, как воздушный шарик.

– Ну что? – выпытываю я. – Что думаешь?

– Думаю, – мягко отвечает он, – что хотел бы попасть в эту параллельную вселенную и купить у тебя коричный завиток.

– Когда захочешь, – с трудом выдавливаю я. – Мы открыты круглосуточно.

– Столько дел, столько дел. – Теперь он такой задумчивый, серьезный. – А кофейный торт вы готовите?

– Только посмотрите, – взмахиваю рукой я. – Как раз появился в меню.

– Сладкий чай?

– Сэр, у нас кофейня. Не то чтобы я уделяла собственно кофе так много внимания; кажется, меня больше заботят пончики. Мы предлагаем кофе, воду, масалу и горячий шоколад, – загибаю пальцы я, перечисляя. Стоит мне оказаться в своих мечтах, напитки появляются сами собой в простых глиняных кружках. Весь процесс, как с выпечкой, до мельчайших деталей я не продумываю. В конце концов, у девушки должны быть приоритеты.

– Только посмотрите, – тоже взмахивает рукой Уэсли. – Сладкий чай появился в меню!

Он что, играет со мной?

– А вот и нет, – с широкой улыбкой отвечаю я.

– Ну вот же, сразу над маккиато. Разве не видите? – И взгляд такой серьезный. Отблески неоновой вывески из далеких миров долетают и досюда, тронув розовым его щеки. Я видела это его выражение раньше, просто тогда не могла отличить «мило-серьезное» от «устрашающе-серьезного». – Клиент всегда прав.

– Так и есть. Что ж, держите ваш сладкий чай. – Слышу, как мягко стукает глиняная чашка о прилавок. Музыкальный автомат оживает, наполняя кофейню звуками природы: щебечут птицы, журчит ручей.

– Спасибо. Стойте-ка. Ох.

Поднимаю голову. Уэсли сидит на барном стуле прямо за стойкой напротив меня. И улыбается мне с ветки дерева. Оба варианта сбивают с толку, и в то же время оба реальны.

– Что-то не так?

– Сахара недостаточно. Стоило бы научить вас готовить настоящий сладкий чай.

Точно, он играет со мной.

Забираю чашку, заглядываю внутрь:

– Выглядит нормально.

– Почему он вообще у вас в меню, если вкус такой? Ну в самом деле.

– А, понимаю, что случилось. Я перепутала чай с большой банкой на стеллаже, вон той, с черепом и скрещенными костями. И тремя большими «XXX». – Рисую черточки в воздухе. – Упс.

– С последним вздохом оставлю тебе положительный отзыв. Ради капитализма.

– Вот, в этом вся я. Стоит мне пойти в ресторан – и они могут мне хоть миску камешков принести, а я скажу: «Спасибо большое!» Сотрудникам пищевой промышленности платят слишком мало с учетом всего, с чем им приходится мириться. Не собираюсь причинять им еще больше проблем. Несите свои камни, я еще и чаевые оставлю.

– Рестораны. – Его передергивает.

– Да, ты упоминал, что они тебе не нравятся. – Разглядываю его лицо. Взгляд он не отводит, в нем читается какая-то смутная тревога. – Почему?

– Мне нравится тот момент, когда ешь еду, которую не пришлось готовить, – отвечает он. – А потом еще и посуду мыть не надо? Отлично. Но они взяли и все разрушили, пустив туда людей.

Что-то в его интонации, как быстро и не задумываясь он отвечает, подсказывает, что он как минимум размышлял об этом прежде. Отрепетированное оправдание. Но я все равно в восторге и хохочу так, что листья трясутся. Мы оба запрокидываем головы вверх. Снова идет дождь, крупные капли бешено колотят по зеленому куполу где-то высоко над нами. Наши взгляды пересекаются, Уэсли по-прежнему тепло улыбается. Аромат какао и корицы улетает, исчезая, розовые неоновые отблески снова превращаются в солнечные лучи таинственного золотисто-зеленого оттенка. Цвет неба перед бурей.

– Похоже, пора обратно, – с неохотой констатирую я. Нужно было постараться и убрать разочарование из голоса, но у меня не выходит.

– Осторожно! – предупреждает он. Руки и ноги у меня онемели, от сидения на земле стало холодно. Привожу себя в вертикальное положение и успеваю отойти как раз вовремя: он спрыгивает и с глухим звуком приземляется рядом.

Мы перебегаем через каменный мост, дождь барабанит все сильнее, а я даже не замечаю, куда и в какую сторону мы направляемся. Уэсли, наверное, по этому лесу и с закрытыми глазами пройти бы смог: он не смотрит под ноги, поворачивает, не думая, то туда, то сюда, едва касаясь моей талии, будто боится, что иначе я потеряюсь. До особняка мы добираемся дрожащие и промокшие насквозь, но на мне хотя бы дождевик, а на Уэсли даже куртки нет. Рубашка прилипла к коже, он оборачивается, и с волос срываются капли. Как невероятно красиво.

– Я разожгу камин, – решает он, что совершенно бесполезно, потому что отопление у нас газовое.

– О-о-о, хорошая идея.

Уэсли поспешно проходит в гостиную. Стаскиваю с себя куртку, пытаясь причесать растрепанные волосы пальцами, скидываю обувь. Уже делаю шаг следом, как он проходит мимо, на кухню. Берет веник.

– А он тебе зачем?

– Чтобы подметать, – кивает на потолок он. – Пора обратно наверх. Перерыв закончен.

Не знаю, на что я надеялась – хотя нет, знаю. Надеялась, что он разожжет камин, и мы еще поговорим. Хотела снова увидеть его улыбку. Ощутить неожиданное тепло от разговора, от его голоса – оно мне нужно, как тепло от огня. Я же только узнала, каково это.

– А.

Его пальцы слегка касаются моих, когда он проходит мимо, едва-едва, микроскопическое соприкосновение клеток кожи – случайно, Мэйбелл, это совершенно точно и абсолютно было случайно – но случайно или нет, на следующие двадцать секунд я просто замираю на месте. Что же я делаю?

Бреду в гостиную, пытаясь прогнать разочарование. И замечаю то письмо, которое я ему написала. Он что-то нацарапал поверх.

Не написал. Нарисовал.

Никаких границ, только тени указаны штрихами, а по одному из диванчиков надпись: «ВПВ? Энчиладас были вкусные. Спасибо». Нарисованная от руки вывеска с моим именем, на прилавке – надкусанный пончик. Это моя кофейня. Он нарисовал мою кофейню.

А внутри нее – двоих людей. По коже пробегают мурашки, сменяясь приятным ощущением, когда я понимаю, что он расположил нас именно так, как я и представляла: меня за прилавком, себя – напротив, на предпоследнем стуле. Нарисованные, мы чуть наклонились друг к другу, как раз так, чтобы можно было заметить. Он преувеличил, в то же время сделав себя ниже и не таким широкоплечим, будто видит себя меньше и ниже, чем на самом деле.

Не могу отвести глаз от миниатюрной Мэйбелл. Это быстрый набросок, не такой тщательно выписанный, как тот портрет, что я нашла у него, практически фотографический, но мне нравится, как он видит меня. Дружелюбные ямочки на щеках от улыбки. Две разные заколки в волосах. Я рассказала ему про кофейню Мэйбелл в параллельной вселенной, чтобы восстановить баланс, вернуться на тот уровень отношений, что был прежде, но, похоже, мы случайно свернули на другую дорожку. Под названием «Посмотрим, куда ведет эта тропинка».

Где-то высоко в облаках, среди мерцающих звезд и туманностей, неоновая вывеска лениво крутится у входа в маленькое уютное убежище, где все идет по плану и не происходит ничего неожиданного.

Никто этого не видит, но вывеска разгорается все ярче и ярче, начинают лететь искры. Стены трясутся. Из уложенного плитами пола выныривает огромный белый дуб, прямо в центре кофейни. Разворачиваются гигантские корни, расползаясь до стен, пробираясь между зеркалами в рамах, а в каждом стекле теперь отражается пара вопросительно смотрящих карих глаз, улыбка, будто неожиданная для самого обладателя, и протянутая рука.

Глава одиннадцатая

Бум! На часах четверть двенадцатого, и либо это мои уставшие нервные клетки сами себе что-то придумывают, либо в только что починенном кухонном лифте завелся опоссум. О-о-о-очень медленно открываю люк, разрываясь между облегчением и озадаченностью. Внутри обычный блокнот на пружинке, наверняка Вайолет наткнулась на него на распродаже школьных товаров: правый нижний уголок загнулся, листочки шуршат, переворачиваясь. Послание из цивилизации! А я уже почти и забыла, что я не последний человек на Земле. От стольких часов отдраивания ванн хлоркой и не такое почудится.

Первая строчка жирно перечеркнута в попытке скрыть слова «Привет, Мэйбелл».

Он решил зачеркнуть бедное безобидное приветствие и сразу перейти к «Что за станцию ты слушаешь».

Фыркаю. Щелкаю ручкой, которую он вставил в пружинку, и пишу очень большими буквами: «ПРИВЕТ, УЭСЛИ», а потом продолжаю нормально: «Это WKGE. Также тебе стоит знать, что я вычистила до блеска все восточное крыло, включая библиотеку. Посмотрим, что ты на это скажешь!»

Отправляю блокнот обратно, а потом принимаюсь за западное крыло, которое выглядит все же не так пугающе, как восточное. Здесь Вайолет ставила коробки и контейнеры с вещами прямо в коридоре, а не распихивала по комнатам, и успевала заставить дверные проемы прежде, чем сами комнаты сдавались на милость барахольному монстру. За каждой дверью меня встречает холодный воздух, судя по запаху – двухсотлетний. Я уже настоящий специалист, брызгаю освежителями воздуха во все стороны, но здесь просто склеп. Запах впитался в ткань – в гобелены, ковры, портьеры. Они мне нравятся, все-таки историческая ценность, но если их чистить по-настоящему, как нужно, боюсь, они развалятся у меня в руках. Придется выбросить.

Прохожу мимо кухонного лифта, и блокнот уже там, с ответом от Уэсли:

«Я вычистил до блеска оба крыла, кроме двух ванн и последней спальни, которую никак не могу открыть. Не волнуйся, догонишь меня через месяц-два».

Это побуждает меня взяться за дело всерьез. Хватаю швабру и бегу в комнату: буду работать хоть всю ночь, если это поможет обогнать его. Дверь вначале слегка заедает – за все эти годы дерево то рассыхалось, то разбухало при изменении температуры, и рама деформировалась. Отопление не включали так долго, что некоторые двери теперь напоминают отражения в кривых зеркалах.

Ковер в этой комнате толстый, мягкий и весь в пыли, в которой отпечатываются мои следы. Серой вуалью укрыт и выпуклый тяжелый телевизор, и двуспальная кровать – покрывало на ней в узорах не из месяцев, как я думала, а из кусочков персика.

Поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и вижу свою маленькую копию, сидящую на пуфике у кровати. Она показывает дедушке Виктору свои комиксы. «У тебя талант», – говорит он. Голос у него серьезный, строгий, точно молоток судьи – объявляет все, что он сказал, законом. Да и как сыворотка правды тоже работает. Стоит этим добрым, внимательным глазам посмотреть на тебя, так величественно, как мог только Виктор, – и все, секреты сами так и сыплются. Бабушка Вайолет стоит прямо за мной. Ждет, пока я не уйду, чтобы упросить его съесть еще хоть что-то, но уже из коридора до меня доносятся обрывки их разговора: «Что-то с желудком. Прошу тебя, милая, я не могу».

Он умер вскоре после моего отъезда из «Падающих звезд». Судя по стопке журналов Вайолет, которым лет двадцать, видимо, тогда она и начала собирать все эти вещи.

Кислородного аппарата нет. В детстве я не думала, почему у Вайолет с Виктором разные спальни, но, наверное, она просто не смогла бы уснуть при работающем оборудовании. Открываю видеопроигрыватель, посмотреть, что внутри: «Касабланка», запись с телевизора. Недавно просмотренные кассеты лежат рядом, все подписаны от руки зеленым несмывающимся маркером: «Во власти луны», «Куигли в Австралии», «Самолетом, поездом и автомобилем». Все здесь оставлено так, как и было при нем. Свитера сложены в ящиках, фотоальбомы по-прежнему занимают нижнюю полку прикроватной этажерки, а на верхней, светло-зеленого, как авокадо, цвета, лежат полароидные снимки из их ежегодных путешествий. Они любили посещать новые места, пробовать местную кухню, останавливаясь в семейных гостиницах вместо сетевых отелей, чтобы лучше прочувствовать культуру.

Ручные часы в ящичке для мелочи давно остановились – заряд кончился в 5:12. Уже собираюсь уходить, даже прикрываю за собой дверь, и тут замечаю три больших прямоугольника на стене над кроватью. Рано или поздно я бы все равно их увидела, не сомневаюсь, но сейчас они вызывают определенный интерес – его сможет понять только взрослый человек, который роется в подушках в поисках оброненной монетки, чтобы купить что-то из меню «все за доллар».

Это коллекции в рамках. Монеты в футлярах из красного бархата. Старинные марки. Подписанные бейсбольные карточки в идеальном состоянии. Подхожу ближе, разглядываю. Не может быть.

– Мэйбелл!

Подпрыгиваю, оборачиваюсь, почти врезаюсь лицом в стену.

– Чего? – Он наверху. Наверное, не слышит. – Что такое? – кричу я громче.

Никакого ответа. Один из фирменных приемчиков Уэсли: зовет меня, когда ему что-то нужно, но в ответ на мое «чего?» молчит как рыба, и мне приходится идти самой узнавать, что ему нужно. Может, так делать не надо, но я все равно иду. Когда-нибудь сама выкрикну его имя и заставлю уже его бежать ко мне.

Распахиваю дверь, но в мыслях сплошные монеты и бейсбольные карточки, так что дверь я открываю не ту. Это шкаф Виктора.

– О-о-о-о… – беззвучно выдыхаю я.

Тут вибрирует телефон. Перевожу его на голосовые сообщения, а потом приходит СМС: «Это Уэсли».

Все еще удивленно таращусь на экран, как высвечивается тот же номер, и теперь вибрирует вся рука. Нажимаю «ответить».

– Поднимайся сюда, – говорит голос Уэсли.

– Откуда у тебя мой номер?

– Откуда у тебя моя фотография? – парирует он.

Ох, только не это снова. Вспоминай прошлые деньки с ностальгией, Уэсли, потому что истек тот льготный период, когда я обращалась с твоими чувствами тонко и деликатно, и теперь ты уже не сможешь просто бросить мне эту фотографию в лицо и не отвечать на вопросы, которые тебе не нравятся.

– А зачем тебе мой портрет на чердаке? Нарисованный, то есть вызывающий еще больше вопросов, чем обычная фотография, найденная, на минуточку, на открытой странице твоего брата в интернете.

Ворчание затихает – наверное, опустил телефон и сейчас корчит рожицы потолку.

– Не могу подняться, обнаружила нечто совершенно изумительное, – беззаботно продолжаю я, уверенная, что наша патовая ситуация обезоружила его и больше он про фото вспоминать не будет. – Спускайся и посмотри.

– Мое открытие лучше.

– Сильно сомневаюсь. Я нашла рождественскую елку.

Проходит пять секунд.

– …и что?

– И то, что это одна из тех роскошных, с искусственным снегом! Метра три, не меньше! Нашла в шкафу дедушки Виктора.

– Не вижу ничего особенного в рождественской елке.

Да у него души нет, у этого мужчины. Начинаю тянуть елку на себя. Ветки сложили и прижали к стволу, чтобы занимали как можно меньше места, но от моих усилий они все равно топорщатся и цепляются за края. Ничего себе, какая тяжелая. Искусственный снег сыплется мне на голову, на футболку.

– Дядя Гаррет был прав. Из меня правда вырос любитель и защитник деревьев.

– Отлично. Поднимайся сюда, тебе надо кое-что увидеть.

– Не могу. Ставлю елку в бальной зале.

– Прямо сейчас?

– Да!

– На дворе апрель. Хотя нет, технически уже май.

– Уэсли, Рождество – это состояние души.

– Почему эти слова звучат так пугающе?

Эта штука весит примерно как настоящее дерево. Кряхтя, тащу его по коридору, следя за тем, чтобы не сбить канделябры со стен. На кухне висит мой любимый – железный, средневековый, подсвечники там располагаются по кругу.

– Я… просто… хочу… посмотреть, – выдыхаю я. Иголки колются.

– В мае.

– И сразу же уберу ее обратно. – Я уже добралась до бальной залы. Там царит хаос, потому что все интересные или симпатичные находки я несу именно туда. Когда закончу, это будет моя любимая и просто великолепная часть дома, что-то вроде обстановки в сериале «Няня». Пока что у меня есть множество разных канделябров, часы (всех видов: напольные, с кукушкой, дорожные, в виде шкатулки), старые книги, скульптуры, гобелены, изящные коробочки для пилюль, бочка, которую я могу попробовать превратить в стол, и гора спутанных гирлянд искусственной глицинии. Не знаю, что со всем этим делать, но когда-нибудь я расставлю и развешу все сразу, и смотреться будет сказочно.

Я была права: дерево в бальную залу вписалось просто потрясающе. Включаю его в розетку – и вуаля, огоньки загораются мягким белым светом, отбрасывая золотое сияние на потолок в стиле рококо в гипсовых розах.

– О-о-о-о-ох, это просто чудо! – В ответ на мой радостный визг сверху доносится три удара шваброй – Уэсли стучит в пол.

– Твоя проблема в том, что ты любишь вообще все, – жалуется он.

– Мой единственный недостаток.

– Видел мебель, которую ты пыталась приспособить себе под отель. Ни один предмет к другому не подходит.

– В этом прелесть тематических комнат, – отвечаю я. – Все комнаты будут разные, никогда не соскучишься.

– Ты идешь, наконец?

– Терпение. Кажется, я видела, на что ее можно поставить, там же, в шкафу… – Роюсь в гардеробе Виктора, который из-за всего этого белого пуха напоминает снежный шар. Нахожу круглый красивый ковер, а рядом – большую серебристую коробку и пищу от восторга.

– О нет. Теперь-то что?

– Ничего! Буду через минутку! Через десять максимум.

Он вздыхает.

– Это срочно.

– Ты нашла украшения, – с подозрением в голосе констатирует он.

– Да! Они чудесны. Уэсли, ты только взгляни! О-о-о, здесь и маленький барабанщик! И Рудольф! И целый набор из «В город приехал Санта-Клаус»! А-а-а-а-а-а!

– Пожалуйста. Мои уши.

Хватаю стул – он стоял у стены, рядом с ящичком красок Уэсли и моей на три четверти законченной картиной. Но мое внимание теперь приковано к кое-чему новому, покачивающемуся на бурлящих волнах в мире лагуны-водопада.

– Ты нарисовал пиратский корабль! – Толстые сильные щупальца, перламутровые, как раковины моллюсков с жемчужинами, взвились над водой и вот-вот схватят «Упавшую звезду» за корму и утащат в темные глубины.

– Надеюсь, ты не против.

– А это кракен? Просто потрясающе!

– Ты закончила там, внизу? Говорю тебе, ты захочешь увидеть мою находку.

– Еще секунду. – Забираюсь на стул и тянусь к верхним веткам, повесить как можно выше особенно красивый шар. Он стеклянный, размером с софтбольный мяч или грейпфрут, с золотым отливом. Внутри виднеется ленточка в клетку, та же самая, которой Вайолет перевязывала пачки писем…

– Погоди-ка минутку…

– Я уже целых семнадцать жду.

– В этом шаре какая-то записка. – Спрыгиваю, откручиваю верхушку и трясу, пока свернутый кусочек бумажки не выскальзывает мне в руку. – Как послание в бутылке. – Лента жесткая, на ней сохраняются все заломы, даже когда я ее развязываю. Разглаживаю бумагу на колене. – Мне кажется, это карта.

– Карта чего?

– Не уверена.

Нужно обязательно показать ему. Усталости как не бывало, даже не верится – сейчас энергия просто кипит внутри, я прыгаю по лестнице через две ступеньки и в итоге врезаюсь в кирпичную стену, неожиданно выросшую на втором этаже.

Кирпичи мягче, чем казались на первый взгляд, и мое сдавленное «уф» воспринимают спокойно. Как и «мпфпффф», которое может (а может, и нет) быть вызвано тем, как вкусно они пахнут.

– Извини. – У кирпичной стены вырастают руки и осторожно отклоняют меня назад кончиками пальцев. Уэсли что, всегда был таким высоким? Отсюда снизу кажется, что его макушка задевает звезды. А увидеть лицо я смогу, наверное, только сломав пару шейных позвонков.

Уэсли неловко отступает на шаг, проводит рукой по волосам.

– Могу я… взглянуть?

Карту я ему в руки не даю, а сама перемещаюсь так, что мы теперь стоим бок о бок, внимательно рассматривая лист бумаги.

– Почти уверена, что это деревья, – указываю на кучку синих брокколи я.

Уэсли поднимает карту выше, тщательно изучая. Наша разница в росте означает, что та половина карты, за которую цепляюсь я, ощутимо сползает вниз.

– Особняк тут, – бормочет он, указывая на синий квадратик, а я засматриваюсь на его большие руки и пальцы с короткими квадратными ногтями, один из которых сейчас ведет ко второму квадратику, поменьше, рядом с домом. Я видела, как эти руки разламывают яблоко пополам, без ножа и как те же самые руки рисуют миниатюрные пиратские корабли. – Написано «сарай», но это какая-то бессмыслица. Сарай должен быть тут. – Палец сдвигается на пару сантиметров левее.

– Коттедж раньше был рабочим домиком Виктора, там он хранил инструменты, – сообщаю я. – Может, это коттедж, а не тот сарай, что в саду.

– Скорее всего так, – кивает он. – А вот это я совсем не узнаю. – Он обводит пальцем область с подписью «Дым прерий».

– Раньше там был луг, да. До того, как бабушка Вайолет стала противницей газонов.

– Это естественная среда обитания, – с нажимом поправляет он. – По-хорошему всем, у кого есть сад, нужно выделить специальный кусочек для естественного роста растений. Огородить заборчиком и просто позволить…

– Да-да, конечно, – перебиваю я. – Посмотри на эти крестики! Прямо как настоящая пиратская карта сокровищ. – Крестиков пять, разбросаны наобум по всей территории. Чтобы найти все, придется организовать настоящий поход, и нужно учесть, что сейчас потенциальное сокровище погребено под слоями почвы, грязи и иголок. Карте лет двадцать, не меньше. Да там, над этими крестиками, уже взрослые деревья расти могут.

– Второе желание Вайолет, – произносим мы одновременно, встретившись взглядами. Я неожиданно осознаю, как близко к нему стою, и Уэсли тоже, так что отшатываемся мы одновременно.

– По словам Вайолет, Виктор думал, что здесь закопано сокровище, – непонятно зачем объясняю я. – Может, это те места, где, по их мнению, стоит искать. Они не молодели, да и здоровье Виктора не улучшалось – наверное, они в своей охоте за сокровищами дошли до этапа «строим догадки, а не копаем».

– Хм-м-м, хм-м-м, – откликается он. – Звучит разумно. Тогда я просто спрячу карту… – Он начинает складывать ее в карман, но я успеваю выхватить.

– Не так быстро.

– Правило «кто нашел – берет себе», помнишь? – поддразнивает он с полуулыбкой. – Это часть последнего желания Вайолет. Не знаю, как ты, а я считаю своим моральным долгом уважать его.

– Но это я обнаружила карту!

– А завтра обнаружишь, что все лопаты куда-то делись. Куда-то, куда ты никогда не дотянешься, к примеру на холодильник. Чем тогда будешь откапывать сокровище, ложкой?

– Может, и да. Я же Мэйбелл Пэрриш. У нас традиция такая – выбирать сложный путь.

Даже в темном коридоре видна вспыхнувшая в карих глазах искорка веселья.

– И много тут вас бегает, таких Мэйбелл Пэрришей?

– Может быть, – прикусываю губу я, стараясь не задумываться об этом резком изменении в его поведении, когда начинает казаться, что он не просто терпит меня. А относится… по-дружески. С теплом. И я с ужасом жду, что он откажет мне в этом зарождающемся тепле, и я уже никогда его не почувствую.

– Так, предлагаю договор. Если ты будешь копать, возьму тебя с собой, и мы поделим сокровище пополам.

– Мифическое сокровище, – добавляет он таким тоном, будто сомневается, но хочет поверить.

– Оно может быть реальным. Почему обязательно выдумка?

Уэсли морщит лоб, размышляя.

– Ну ладно. Но только через неделю, хорошо? Сможешь подождать до субботы? У меня заказ в Гэтлинбурге, и с третьего по седьмое я буду занят там.

Протягиваю ему руку скрепить сделку:

– Договорились.

– А теперь… – Он удерживает мою руку на несколько секунд дольше необходимого, а потом легонько сжимает, прежде чем отпустить. – Пойдем. – Кивает в сторону коридора и разворачивается, уходя без меня.

– Ах да. То твое невероятно важное открытие, которое ты ошибочно посчитал более впечатляющим, чем рождественская елка.

– Чем рождественская елка в мае.

– Что ты на этом так зациклился?

Но тут я замолкаю, потому что он подводит меня к открытой двери, оказавшейся не чем иным, как порталом в прошлое. Бело-розовое покрывало в оборках на кровати с балдахином, подушки меньше, чем я помню. И вообще все меньше, чем я помню. Белый комод. Розовый туалетный столик. Полка с моими давними любимцами: сериями «Американская девочка» (книги Валери Трипп про Молли занимают почетное место), «Дорогая Америка», «Дневники принцессы», «Тридцать три несчастья». А на стене напротив кровати – старая открытка в деревянной раме без стекла.

«Новогодние поздравления из Вершины мира!»

Двое краснощеких, укутанных до носа детишек играют со старомодными санками перед входом в «Отель “Падающие звезды”», всё в снегу – и крыша, и лес вдалеке. Открытка нарисована от руки, по краям – украшения из остролиста. Викторианские фонари обрамляют арку из кованого железа, увитую красно-зеленой гирляндой. А на самой арке сидят птички – красные кардиналы.

Дом розовый.

Не потому, что он в самом деле был розовым, просто художник нарисовал особняк на закате, подойдя к выбору цветов с некоторой креативной вольностью. В 1934 году кто-то превратил «Падающие звезды» снаружи в такое же волшебное место, каким оно казалось внутри, и эта магия запечатлелась у меня в сознании, в прямом смысле окрасив в розовый цвет все воспоминания об этом месте. Сейчас, уже повзрослев, я различаю серые камни под лучами садящегося солнца.

– О, – тихонько выдыхаю я.

– Знаю. Память – странная штука. – Он подходит чуть ближе, убрав руки в карманы. – Я правильно понимаю, это была твоя комната?

– Да. – Собственный голос доносится будто издалека, пока я снимаю картину со стены. За ней оказывается небольшой, чистый от пыли прямоугольник. – Не могу поверить, что все осталось, как и было.

Ловлю его взгляд и понимаю, что мы сейчас думаем об одном и том же. Вайолет ничего не стала менять в моей комнате, потому что вдруг я бы снова смогла в ней жить.

– Есть и еще открытки, которые, думаю, раньше тоже висели, но упали со стены. – Он берет с комода две другие картины и передает мне. У них состояние похуже, половины одной, где рекламируют «крупнейший сад победы в Теннесси», нет. Другая, с призывом «Покупайте военные облигации», серьезно повреждена водой.

Смотрю и не могу насмотреться, меня переполняют эмоции: в горле ком, глаза жжет.

– Знаешь, – указывает он на открытку с отелем, – так мне нравится больше.

– Розовым? – Сажусь на кровать, вырвавшийся смешок звучит хрипло.

– Дом все равно нужно красить.

У меня брови лезут на лоб:

– Ты разрешишь мне покрасить дом в розовый?

Мой разум – сборник фантастических рассказов, обожающий символизм и параллели. Он придумывает романтические стремления там, где их зачастую и быть не может, в обычных повседневных ситуациях. В итоге это часто приводило к тому, что многих мужчин я видела в более благородном свете, чем они заслуживали. А еще сознание уверяло меня, что чему-то плохому просто суждено было случиться – такой защитный механизм, чтобы легче пережить.

Уэсли наблюдает за мной, и глаза его поблескивают так, что я тут же провожу воображаемую параллель с туманным прошлым, где очередной крестик указывает на конкретного человека – Виктора. Вспоминаю, как он смотрел на Вайолет с похожим выражением, будто знал какой-то исключительный секрет, и из целого мира только она была посвящена в эту тайну. Это же был шанс один на миллион, что из всех фотографий Джемма использовала в поддельном профиле именно снимок Уэсли.

Он улыбается, и в голове тут же начинают крутиться и сверкать предупреждающие сирены. Я вижу то, чего нет в простых совпадениях. Сама вселенная – это хаос и совпадение. А если бы какой-то умысел и существовал, он заключался бы в жестокости.

– Не самостоятельно, конечно. Я тебе помогу. Добавим немного золотисто-оранжевых отблесков у окон и дверей, будто туда падает свет. – Он стучит пальцем по открытке, а я не могу отвести от него глаз. Сердце бьется с такой скоростью, что просто несется – и несется к обрыву. Немного дружелюбия больше ничего не означает. С таким выходящим из-под контроля воображением я опасна сама для себя.

Молча киваю в ответ.

– Как любитель рисовать, – застенчиво произносит он, отказываясь назвать себя художником, – я думаю, что это может быть весело. Постараться сделать так, чтобы дом купался в лучах вечно закатного солнца.

– Да, – выдавливаю я. – Было бы чудесно.

Благодарю его за эту находку и выхожу, прижимая открытку к груди. А когда думаю, что мне уже ничего не грозит, получаю удар в свою ахиллесову пяту: он включает на полную громкость рождественские песни, и знакомые слова вместе со звоном колокольчиков провожают меня вниз по лестнице.

Глава двенадцатая

Следующим утром направляюсь к особняку продолжить уборку и с облегчением обнаруживаю, что Уэсли уехал на работу. И почему я решила, что дружить с ним – хорошая идея? Она же просто ужасная. Все закончится тем, что я влюблюсь без памяти. Он просто потрясающий, но пока что его ворчливость и раздражительность мешали мне выставить себя идиоткой. А если он проявит хоть капельку тепла, эти слабые дрожащие колени тут же предадут свою хозяйку, даже проверять не нужно. Отвратительная привычка.

Сейчас на горизонте, точно волна в океане, уже поднимается грядущее безумие с самыми опасными подводными течениями, с которыми я когда-либо сталкивалась, и набирает скорость очень быстро, но время пока есть. И сила воли. Здесь и сейчас я принимаю решение держать дистанцию, это должно быть достаточно просто. Уэсли любит дистанцию! Мы просто не будем обращать друг на друга внимание. Уэсли же это просто обожает! Сколько раз я выбирала бесчувственные, холодные сердца и дарила им свое, но он – новый рекорд. С ним опасность подстерегает на каждом шагу: что, если мы начнем встречаться, и все полетит к чертям, как в большинстве случаев? Живем-то мы в одном доме, сдаваться и съезжать не захочет никто. Надо мной на втором этаже будет жить мой бывший, а сбежать будет некуда. Если он изменит мне, как многие предыдущие, это навсегда все испортит – и «Падающие звезды» тоже. Оставаться будет слишком больно, и мне придется отказаться от отеля своей мечты. Неприемлемо.

Не могу решить, хуже или лучше этот вариант развития событий по сравнению с тем, в котором у меня появятся чувства и окажутся безответными.

Необходимо затоптать эти слабые ростки сейчас, пока они не стали проблемой. Он уехал, вытащив откуда-то из запасов палатку, одноместную – для нашего похода в субботу, который, как он мимоходом упомянул, займет весь день, и бо́льшую часть пути придется пройти пешком. Если начнет темнеть, мы разобьем лагерь. И будем ночевать в одной палатке. Вместе. Может, он так равнодушно на все реагирует просто потому, что ему ничего даже в голову не приходило – настолько я для него непривлекательна. Как лопата – всего лишь предмет экипировки. Или, может, он планирует соблазнить меня. В мыслях появляются картинки, как мы лежим бок о бок перед костром, и он кормит меня печеньями с поджаренным маршмеллоу…

– Он тебе не нравится, – строго сообщаю я себе. – Он тот еще брюзга.

Захожу в бальную залу, решив отвлечься и полностью погрузиться в уборку, и первое, что замечаю, – это звездочка из фольги на макушке моей елки, там, куда я не могу дотянуться. Кто-то решил поддержать мое некстати проснувшееся праздничное настроение.

У меня вырывается громкий стон, я разворачиваюсь на пятках и выхожу.

– Я ему не нравлюсь, – рычу я на себя. – Я просто докучливый второй наследник. Неизбежное зло, от которого он не может избавиться, только перетерпеть и извлечь максимум пользы из сложившейся ситуации. – Хлопаю себя по лбу. – А даже если я ему нравлюсь, это уже не имеет значения. Еще больше запутывать ситуацию – очень, очень, очень плохая идея.

Думай на несколько шагов вперед, Мэйбелл. Расставляй приоритеты. Не отвлекайся от цели.

Нетерпеливо открываю кухонный лифт и расстраиваюсь, что внутри пусто.

Он сделал мне макушечку на елку. Она даже лучше, чем из магазина, с такими симпатичными маленькими несимметричными кончиками… Нет у меня никакой силы воли.

Еще раз хлопаю себя по лбу.

Есть только один действительно работающий способ, чтобы уже перестать возвращаться к этой теме. Начинаю ходить туда-сюда, для разминки, мысленно уже дергая за ручку двери своего альтернативного кафе. Она не открывается.

Там табличка: «Ушла на обед».

– Как будто меня это остановит, – бурчу я, вероятно, уже слетая с катушек, потому что взламываю замок, и дверь распахивается без привычного звона колокольчиков.

Я совершенно точно не приносила сюда весь этот папоротник. По столам расползается мох, карабкаясь на салфетницы, солонки и перечницы. Отпихиваю с дороги лианы, обхожу знаки «ОПАСНОСТЬ» и, упарившись, наконец добираюсь к прилавку и прохожу за него. Из музыкального автомата доносится журчание воды. В дверях появляются обеспокоенные лица моих любящих родителей:

– У тебя открыто?

– Да! Одну минутку… просто… ой…

– Да тут настоящий лес, – замечает мама, пораженно осматриваясь.

Чешу в затылке, вокруг летают три маленькие птички. Штрафа от санитарного инспектора не избежать.

– Похоже на то.

Чья-то знакомая фигура вежливо кивает маме и проходит мимо, устраиваясь на уже своем стуле.

– Ты что тут делаешь? – восклицаю я и роняю кофейник. Осколки стекла летят во все стороны. – Боже мой! Прошу прощения, такого раньше никогда не случалось.

– Привет, Мэйбелл.

– Привет…

Он улыбается только шире, подперев подбородок рукой.

– Даже имени моего не назовешь?

– Не понимаю, зачем, – бормочу я почти неслышно. – Тебя тут сейчас правда быть не должно.

– И почему же? – Он открывает меню. – Возьму что-нибудь из этого. – И указывает на комбо «Ворчун/Солнышко» – хмурое личико из черники с кусочками банана на французском тосте и глазунья.

– Здесь не подают французские тосты и яйца! – В панике выхватываю у него меню. – Откуда это вообще взялось? – Сами собой появились и другие названия, которые я никогда бы не разрешила: блинчики «Вынужденное соседство», «Крупнейший в мире «Коричный завиток»: рекомендация от шефа! Под хрустящим верхним слоем скрывается нежная, восхитительная сердцевина».

– Тост жарится на медленном огне, – начинает читать он вслух у меня через плечо. Я захлопываю меню, щеки полыхают сильнее, чем раскаленная печь. – Мне показалось, или я только что прочитал что-то о тайном ребенке?

– Тосты закончились. Тайные дети тоже. Можете взять пончик. Мы подаем именно пончики.

– Возьму блюдо дня, – решает он, указывая на написанное прямо за мной меню на грифельной доске. – «Противоположности притягиваются: кофейный торт и очаровательный сладкий чай». Ну разве не прелесть. – У него на щеке появляется ямочка. Я сейчас умру.

За его спиной вспыхивают фейерверки – один, в форме огромного сердечка, рассыпается на конфетти. Он оборачивается:

– Что это было?

– О нет. – Сердце падает в пятки. И трепещет уже там. Заламываю руки. – Это в самом деле происходит.

В небе появляется пишущий дымом слова самолет, за густыми ветвями его едва видно из окна. Прыгаю туда, пытаясь заслонить виднеющийся кусочек собой, закрыть баннер со словами «МЭЙБЕЛЛ НРАВИТСЯ…»

Уэсли тут же оборачивается и склоняет голову набок, окидывая меня понимающим взглядом. Он даже понятия не имеет, насколько эротично выглядит. Покалывание, которое ощущается в каждой клеточке, переходит в электричество, выбивая предохранители.

– О да. Это неизбежно, верно?

Опускаюсь на колени (скорее падаю), начинаю убирать разлитый кофе вперемешку со стеклом, но до меня доходит, что ни веника, ни совка здесь нет. С грустью смотрю, как знак «5480 дней без происшествий» превращается в «0». Да что же здесь в последнее время творится?

Он опирается на прилавок, разглядывая сидящую на полу меня. Хоть бы плиты сейчас раскололись и я провалилась под землю.

– У тебя там все в порядке?

– Нормально, – слабо отвечаю я. – Нормально, просто вместо меня труп. – Это все ямочка. Ямочка меня добила.

Покойся с миром, Мэйбелл.

– Ты там уснула, что ли? Странное место для отдыха.

Фейерверки превращаются в канделябры, а когда он протягивает руку, помочь мне встать, меня выдергивает из кофейни. Это настоящий Уэсли поднимает меня (ох, какие сильные руки) и ставит на ноги в этом реальном мире. Передает мне очки, а потом показывает белый бумажный пакет. Встряхивает.

– Закончил сегодня пораньше. Принес вот…

– О-о-о-ох… – вырывается у меня. Предложение закончить он не смог. Если там выпечка, я упаду в обморок. Сопротивляйся! Держись!

Смотрю ему в глаза, сверкающие, точно огненные агаты. Разве обычные глаза так могут? Такие дымчатые. Шоколадно-ореховые. От этих глаз заплакал бы и ангел, и они, такие невозмутимо-спокойные, вглядываются в мои, не обращая внимания на правду, не требуя ответа, почему я лежу на полу без очков.

– У тебя будто лихорадка, ты раскраснелась, – шепчет он, и взгляд опускается на мои губы.

Воздуха не хватает, и мозг включает запись по умолчанию:

– У меня были рыжие волосы, – с присвистом выдыхаю я. – При рождении.

– Правда? – Сейчас он должен бы отступить, но не знает этого и, наоборот, подходит, преодолевая расстояние, которое я стараюсь восстановить, отступая шаг за шагом. Глаза пытаются зафиксироваться на чем-то безопасном и ничего не находят. Смотрю на его волосы, и в голове проносятся слова «золоченые» и «Аполлон», а я представляю, каково это – зарыться пальцами в эти волнистые пряди. Смотрю ему в глаза и чувствую желание. Не говоря уже про губы.

Ох, его губы. Слишком поздно, я уже смотрю.

– Мне надо в ванную, – выпаливаю я. – Надолго. Не жди.

– Э-э-э… ладно. – Уэсли недоуменно наблюдает за моим поспешным бегством.

Бросаюсь в ванную и сдаюсь, готовясь уже поставить крест на жизни. Это плохо. Очень, очень плохо. Всего-то нужно было, чтобы привлекательный мужчина вырезал мне звездочку из фольги, и я уже спустила здравый смысл в унитаз. Неужели я настолько слаба?

Смотрю на свое отражение. Мэйбелл напротив – сплошное разочарование: грудь вздымается, вся в красных пятнах, волосы взмокли. «В раздрае» – это про меня. Выглядываю в окно, и пугающий горизонт кажется все ближе, уже нависает надо мной. Все будет в порядке. Немного личного пространства – и дело в шляпе. До субботы надо всего лишь отказаться от любого взаимодействия с Уэсли, не думать о нем. Объявить политику полного неприятия. Тотальный запрет.

Или я пропала.

Сославшись на расстройство желудка, я успешно избегаю Уэсли до конца дня. А на следующее утро обнаруживаю у двери новую пачку лекарств – для пищеварения. Больше он ничего, к счастью, не предпринимает. И к несчастью тоже. Может, теперь он меня ненавидит? Может, я вот-вот бы ему понравилась, а теперь сама все разрушила? Хотя за это вообще-то стоит благодарить, потому что ВСЕ РАВНО БЫ НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ. У нас, Мэйбелл Пэрриш, нет пяти стадий принятия неизбежного. Мы зарываемся в отрицание как затянувшие с отъездом гости и так и живем в нем. А еще, угодив в омут захватывающих страстей, глушим горячее какао с перечной мятой (у меня уже третий стакан на пол-литра за сегодня) и представляем себя во множественном числе.

Но в среду от Уэсли приходит сообщение. Вот уж чего я не ожидала.

Он сфотографировал мое недавнее дополнение к росписи на стене: крошечный кораблик, «Майская красавица», плывет рядом с его пиратским фрегатом. Направление и скорость ветра я не учла, и теперь они вот-вот столкнутся.

Вслед за фото он отправил вопрос, но без вопросительного знака: «Почему “Майская красавица”».

Лезу в «Википедию», нахожу нужную страничку о пароходе «Майская красавица», курсирующем по реке Теннесси в Ноксвилле, и отправляю ему ссылку.

«Юная Джули Пэрриш мечтала уплыть на том пароходе, – пишу я. – Когда она поняла, что беременна, попробовала сбежать из дома, но шериф нашел ее и вернул домой. Она хотела назвать меня в честь «Майской красавицы» – Мэй Белль, но когда заполняла свидетельство о рождении, была не в себе из-за обезболивающих и сделала ошибку».

Взрослея, она строила этот корабль у меня в голове, пока он не стал больше самой жизни, венец «южного очарования», и говорила, что когда-нибудь мы поедем туда и будем обедать в белых платьях и больших шляпах для дерби в Кентукки. И мы действительно съездили, на мой тринадцатый день рождения, но с нами поехала дочка ее тогдашнего парня, которой мама уделяла куда больше внимания, а я мрачнела и ревновала все сильнее. Мама всегда старалась быть супермилой с детьми своих партнеров, пыталась завоевать их расположение. Я испортила тот день всем.

«Мне нравится “Мэйбелл”», – пишет он в ответ.

«Я как-то была там, – рассказываю я. – Сказала сотрудникам, как меня зовут, и они принесли мне десерт в подарок».

Этой поездки так ждали, столько о ней говорили, но в конечном итоге обычные «Хэппи Мил» в «Макдоналдсе» я вспоминаю с бо́льшей теплотой. Наверное, мама так пыталась воссоздать бледную копию собственных детских воспоминаний.

«А у «Уэсли» есть история?» – спрашиваю я.

«Я был пятым сыном. У них закончились имена». – А потом чуть позже приходит продолжение: «Когда мама ждала меня, ей приснился сон, что она вешает деревянные буковки над колыбелькой, которые звучали как “Уэсли”».

«О-о-о, как мне нравится эта история».

«Точно лучше, чем у моего брата Хамфри. Его назвали в честь парамедика, который принял роды на парковке супермаркета».

А потом он присылает фотографию стены, явно играя в «Найди десять отличий». Под водой скользит какая-то черная тень, уплывающая прочь от кракена.

«Это морской змей?»

«лох-несское чудовище, – поправляет он. – Несси существует, и она там».

Уже собираюсь ответить, но беру себя в руки и выключаю телефон, пока сохранились хоть какие-то остатки самоконтроля. Дистанция. Личное пространство. Идти к цели. Если не хочу совсем потерять голову, другого выхода нет.

Но силы воли у меня все же не так много, и через пару часов я пробираюсь в бальную залу и дорисовываю в лагуне островок с пальмой и крошечным человечком, загорающим на песке. Проверяю картину в четверг и замечаю, что Уэсли дорисовал человечку очки и обгоревший нос. И еще нахожу двух других персонажей – мужчину на борту пойманного кракеном фрегата и девушку, которая машет ему платочком с «Майской красавицы».

Изо всех сил отворачиваюсь от фрески весь четверг, но в пятницу марафон рождественских фильмов пробивает мое и так не очень прочное самообладание, сбив с ног волной эмоций. Мне становится жалко пирата, которого вот-вот отправит на дно громадное морское чудище. С «Майской красавицы» к нему летит спасательный круг, а все деревья, даже пальмы, я украшаю серебряными звездочками.

Уэсли тут же замечает и добавляет другие украшения и огоньки. Мы по очереди тайком заглядываем в бальную залу, дорисовываем то одно, то другое, пока роспись не начинает напоминать Нетландию, а не обычную фреску с лагуной. Мне становится дурно. Сейчас я общаюсь с Уэсли больше, чем когда мы говорили вслух.

И он, и я уже окончательно перебрались в особняк, Уэсли – в мою старую спальню наверху, а я – в гостевую спальню прямо под ней. Ночью до меня доносятся его шаги: по второму этажу, в коридор, потом вроде бы замолкают, но вскоре возобновляются. И уснуть я могу, только когда он наконец успокаивается – не потому, что шум мешает, а потому, что не могу перестать представлять его, гадать, что он делает и о чем думает.

В пятницу вечером от него приходит сообщение:

«Готова выйти завтра в 9 утра? Или 10, если 9 слишком рано?»

Самое время отменить всю эту охоту за сокровищами, прости, бабушка Вайолет. Она поймет, если мы не станем выполнять это желание.

«Все собрано и готово к 8:30. Уже набираю виртуальные корзины ковриков и шторок – ты завтра откопаешь кучу золотых слитков, и я сразу же все скуплю!»

Собираюсь на всякий случай отключить телефон, но Уэсли отвечает очень быстро:

«Мой брат Кейси сделал мне сайт о ландшафтном дизайне, сейчас работает над проектом для будущего приюта. Предложил придумать и для твоего отеля, если ты захочешь. Конечно, если ты не передумала и не поняла, как эта идея ужасна».

Я сажусь так резко и быстро, что расплескала бы по бальной зале всю воду, будь она в этой ванне на лапах. К счастью, я лежу просто так, полностью одетой.

Он рассказал о моем отеле брату. Его брат знает о моем существовании. Интересно, Уэсли в смокинге тогда сфотографировали на свадьбе Кейси? Но задать этот вопрос я не могу, иначе он вновь поднимет тот больной вопрос о своей фотографии.

«Просто фантастика!!! – пишу я. – Какие у него расценки?»

Он отвечает очень быстро, наверное, написал заранее и сейчас просто отправил:

«Я нашел шрифт с той открытки – вдруг ты захочешь использовать его в буклетах или рекламе. Подумал, раз она тебе так понравилась, будет интересно. Еще попробовал определить цвета: если захочешь закат, нужно несколько разных оттенков. Вот эти, как мне кажется, больше всего похожи. Что скажешь?» – и отправляет ссылку на три разных цвета: «Бермудский бриз», «Малиновый мусс» и «Оксфордское золото».

Ни один из этих розовых не передает цвет дома на открытке точь-в-точь, но мое сердце и так уже настрадалось, и я могу только радостно согласиться. Уэсли взял и нашел тот шрифт. Подобрал цвета. Этот угрюмый, застегнутый на десять тысяч пуговиц великан, который растения любит больше, чем людей, собирается покрасить дом в розовый просто потому, что женщина, которую он знает всего месяц, была по ошибке уверена, что «Падающие звезды» должны быть именно того цвета.

– Тебе не нравится?

Я резко оборачиваюсь. Уэсли.

Хватаюсь за бортики ванны, напрягшись: хоть бы я выглядела не так, как себя чувствую.

– А?

– Ты не ответила.

Смотрю на экран. Он отправил сообщение четырнадцать минут назад. Я мечтательно смотрела в никуда целую четверть часа.

– Прости, задумалась. Эти оттенки просто идеальны, спасибо. И спасибо, что нашел и шрифт тоже. Какая замечательная идея, использовать для рекламы моменты из того времени, ностальгию. Обыграть историч…ность. – В конце получается писк, и говорю я слишком поспешно.

Когда лежишь в ванне посреди комнаты, а над тобой возвышается мужчина, ощущения совсем другие. Склонив голову набок, он изучающе разглядывает меня, и это простое движение подстегивает пульс, заставляя кровь нестись быстрее.

– Что? – я уже начинаю нервничать. Взгляд Уэсли окутывает меня, замечая поджатые колени, упирающиеся в край ванны пятки. Сарафан задрался до середины бедра, и хотя в любой другой день я бы и не задумалась об этом, сейчас, с настолько открытыми ногами, эта поза слишком уязвима и нехарактерно для меня бесстыдна.

Он поджимает губы. Я привыкла считать, что это от досады, но теперь уже не уверена. В приступе скромности скрещиваю ноги, но от этого движения подол платья скользит еще дальше, и я поспешно поправляю непослушную ткань. Уэсли отворачивается к стене, потирая подбородок. Мной уже можно что-то поджечь, настолько я разгорячилась.

– В восемь тридцать, значит, – наконец сипло произносит он.

– Ага. – Соскальзываю на самое дно ванны, пылая от смущения.

Спрятавшись за фарфоровой стенкой, я выглядываю как раз вовремя и вижу, как его тень на стене чуть оборачивается, еще раз взглянуть на меня, и кулак у него прижат ко рту.

– Мне нужно… пойду к себе наверх, – каким-то слабым голосом сообщает он.

– Ага, – повторяю я, но на октаву выше. – Увидимся утром.

Вижу я Уэсли гораздо раньше. Он приходит ко мне во сне. Я снова в бальной зале, стою над ним. Теперь он лениво вытянулся в ванне, на нем пиратский костюм, и он протягивает мне руки, приглашая подняться на борт.

– Время искупаться, Мэйбелл.

Просыпаюсь я в 8:29 в субботу, раскрасневшаяся, вспотевшая и обреченная. Ничто так не ускоряет неизбежное между друзьями, как эротический сон: я влюбилась по уши.

Глава тринадцатая

Не хочу драматизировать, но я бы охотнее выпила кислоту из батареек, чем переживала муки влюбленности.

В теории это весело (сколько историй я могу рассказать о своих мужьях из мечтаний), но в реальности влюбленность – энергетический вампир, и неприятностей от нее куда больше, чем пользы. Беспокойство просто выматывает, от количества проглоченных бабочек крутит живот, я перестаю спать, моя и без того навязчивая склонность к фантазированию возрастает на тысячу пунктов. Я начинаю слишком сильно волноваться о том, как выглядят мои волосы, не говорю ли я слишком громко, и вся эта шаткая конструкция, точно на булавке, держится на особенно сильном дезодоранте. А эти эмоции, чувства, от которых в итоге тебе же самой всегда и больно? Исходя из истории моих свиданий, итоги опроса однозначны: от безумной влюбленности никогда не бывает ничего хорошего.

На Уэсли этим утром белый вязаный кардиган. Когда я задумчиво вхожу в кухню со своим походным снаряжением, он стоит, прислонившись к стене, и чистит банан. Кардиганы для меня – как криптонит для Супермена. Не знаю, как он узнал, но узнал. О чем я говорю? Конечно же, Уэсли не знает. Ему вообще все равно. Господи, все уже так скверно, что дальше некуда.

Он знаком подзывает меня ближе и показывает один из крестиков на карте:

– Я все рассчитал, мы начнем отсюда, потом пойдем на северо-восток. Пикап сможет проехать только до этой точки, – постукивая по горстке деревьев, поясняет он. – Так что, надеюсь, ты не против взять рюкзак с едой и другими мелочами? – Он поднимает на меня вопросительный взгляд, и я киваю.

Груз Уэсли значительно больше, ему предстоит нести палатку и спальные мешки. И лопату. Думаю о рулоне туалетной бумаги в собственном рюкзаке и жалею о каждом решении, которое в итоге привело меня к этому моменту.

– Отлично. – Открываю бутылку с водой и в итоге выпиваю всю целиком.

– Эй. – Он наклоняется ко мне и заглядывает в глаза с едва заметной улыбкой: – Ты в порядке? Все хорошо?

– Ага.

Озорной огонек во взгляде исчезает.

– Ты не хочешь?

– Пытаешься меня отговорить? – Берусь за лямку и шутливо хмурюсь, прищурившись: – Сокровище будет моим, Келер. Вперед.

Улыбка возвращается, став даже шире.

– Как скажешь, Пэрриш.

Мы выходим в душистое весеннее утро, и поездка оказывается восхитительной. Пикап Уэсли пробирается сквозь туннели зелени – яркой, насыщенной, как будто едешь внутри изумруда. Уже распускаются ирисы и дицентры «разбитое сердце», но постепенно садовые цветы исчезают, уступая место луговым. Уэсли называет их все, показывая мне башмачки, пламенники, галезию. В конце концов придется вызвать кого-то заново замостить дорогу, потому что сейчас она выглядит так, будто пережила несколько землетрясений и апокалипсис. От этой перспективы делается немного грустно. Мне начинает нравиться некоторая дикость «Падающих звезд», то, как природа возвращает себе украденное человеком.

И вот уже слишком скоро мы паркуемся на лугу, и Уэсли выключает мотор.

– Приехали, – объявляет он, открывая дверь.

– Уже? – Я хватаюсь за карту, пытаясь вычислить, как далеко мы от первого крестика, а потом как далеко первый крестик от второго. Всего потенциальных мест клада пять. Больше ста девятнадцати гектаров.

– Надеюсь, на тебе треккинговые ботинки.

Они самые. Со специальными носками, которые должны защитить от волдырей и мозолей. Не хватало еще, чтобы Уэсли пришлось нести меня на руках, если у меня откажут ноги – то-то слетевшее с катушек либидо порадуется.

– Надеюсь, на тебе перчатки для копания, – парирую я.

– Руки и так уже огрубели. – Он приподнимает брови слегка высокомерно: – Я же садовник, забыла? И к лопатам привык.

А. Точно.

Я не имею права задумываться о его руках или о том, каким выносливым и умелым он выглядит, когда закидывает рюкзак на плечо. Готова спорить, он мог бы подхватить и меня, и при этом не сбиться с шага. Пережить наше безумное приключение я смогу, если притворюсь, что рядом идет не сексуальный напарник в поиске сокровищ, а… сторожевой медведь… или кто-то такой. Медведь с щетиной и мятным ополаскивателем для рта. И в кардигане. Уф.

Я в порядке. Я в порядке! Справлюсь с этим, как с инфекцией.

– Итак, Келер, – как бы невзначай начинаю я, когда мы углубляемся в лес. Непринужденно-невзначай. Даже беззаботно. – Как ты занялся ландшафтным дизайном?

– Вырос на ферме. Расскажешь о своем отце?

Я чуть не врезаюсь в дерево.

– Прости. – Он искренне огорчен. – Я не хотел так напрямик. Просто… мне было интересно. Я знаю, что Пэрриш – фамилия твоей мамы, ее семьи. Ты никогда не упоминала отца… – Уэсли заливается краской.

Ему неловко, но мне сейчас придется похуже.

– Я не знаю, кто мой отец.

– О нет, мне очень жаль. Я не очень-то умею разговаривать. Писать сообщения и оставлять записки в кухонных лифтах у меня получается лучше.

– Все в порядке, – грустно улыбаюсь я. – Хочешь услышать кое-что бредовое? Когда я думаю о папе, всегда представляю Мика Флитфуда. Ну, знаешь? Играет в рок-группе Fleetwood Mac.

– Ты серьезно? – смеется он. – Почему?

Знаю, это просто нелепо. И нелогично.

– Мику Флитвуду должно было быть лет сорок в то время, ну и потом, это же Мик Флитвуд. Я знаю, что он не мой отец. И все же.

– И все же? – приподнимает бровь он.

– Забавно, что человеческий мозг может сделать с кусочком пазла, когда остальной картинки нет. Мои родители встретились на их концерте. Мама больше любила Джонни Кэша, но у друга был лишний билет, и она пошла.

Уэсли смотрит себе под ноги, меж бровей залегла складка.

– Хм.

– Вот и все, что она мне о нем рассказала. Fleetwood Mac – единственный кусочек информации, так что хотя мой отец, скорее всего, был каким-нибудь тощим подростком, всю жизнь я представляла себе парня средних лет с обложки альбома Rumours.

Который я купила на свою первую зарплату и выучила наизусть.

– Но у него наверняка были голубые глаза, потому что у меня голубые, а у мамы зеленые.

– А мои родители вместе со средней школы.

– Ничего себе.

– Да, для всех детей это просто кошмар – что наши родители нашли друг друга так рано. Они считают, что всем должно быть так же легко. В каждый свой приезд только и слышу, что часики тикают и что я умру в одиночестве.

– Ты не умрешь в одиночестве.

– Даже если да, меня устраивает, – пожимает плечами он.

Понимаю – он вот-вот замкнется в себе, и меняю тему: вытаскиваю из кармана компас и кручу его, притворяясь, что знаю свое дело. Он достался мне в детстве как сюрприз в коробке с хлопьями.

– Ты уверен, что мы не наткнемся на снежного человека?

Он замечает уловку, но это срабатывает, и мне достается быстрая полуулыбка.

– Ты плохо слушала на уроках. В Аппалачах йети не живут.

– Йети, лох-несское чудовище, – перечисляю я, не в силах скрыть любопытство. – Ты в них веришь?

– А ты будешь смеяться, если я скажу да?

– Никогда.

Он задумывается.

– Тогда, возможно, верю. Или, скорее, верю в возможность их существования. Ну разве не поразительно, если бы эти существа жили в нашей реальности и все это время с успехом избегали людей? Ну, то есть люди же захватили все на свете. Мы сажаем животных в клетки, разоряем, разрушаем.

Поднимаю брови.

– А тем временем эти древние существа, которые просто хотят, чтобы их не трогали, переиграли нас, – продолжает он. – Показали гигантский средний палец ублюдкам, разрушившим их естественную среду обитания, – тут он замолкает, нахмурившись. – Прошу прощения за «ублюдков».

– Все в порядке, – качаю головой я, сдерживая смешок.

– Мне не нравится ругаться при девушках.

– Все в порядке, правда. Я вот все время ругаюсь. Так ты говорил…

– Я увлекся. Больше не повторится. – Под моим суровым взглядом он продолжает: – Так вот, эти люди, которые охотятся за Несси, у которых есть свои ТВ-шоу, посвященные сверхъестественному, – все это просто ради наживы. Они ужасно хотят найти Несси и йети из-за денег и влияния. Если им удастся, обычной жизни этих существ придет конец. Их больше никогда не оставят в покое. Если окажется, что они настоящие, ученые получат миллионы на исследования и выкурят их из убежищ. Что вовсе не в их интересах – на самом же деле охотникам наплевать на этих существ. И мне приятно думать, что они где-то там существуют и что их никогда не найдут те, кому они не захотят показаться.

– И ты не хочешь их найти?

– Мне хочется знать наверняка, – признает он. – Особенно про лох-несское чудовище. Это моя любимая легенда; в пользу существования Несси тонны свидетельств, а возможно, она там не одна. Может, их даже около десятка. Но, повторю, мне нужны доказательства, чтобы знать, что эти мифические существа смогли выкрутиться и просто жить. Знать, что они провернули самый грандиозный розыгрыш, живя так незаметно, и стали мифом. А кто в него верит, считается недалеким конспирологом. Мне хочется думать, что где-то там еще есть чудеса, до которых никто не добрался и не испортил, – он вдруг напрягается. – Но я бы не стал вмешиваться. Не стал бы фотографировать Несси. Никогда бы не нарушил ее право на тайну и частную жизнь.

– И никому бы не сказал?

– Ни единой живой душе. Никому, даже за миллиард долларов. – Тут он неуверенно смотрит на меня. – Тебе смешно.

Уэсли совершенно неправильно понял мою улыбку. Он с таким чувством говорил о мифических существах, с таким воодушевлением – ни одна речь не нравилась мне так, как эта. Прежде я даже не думала надеяться, что лох-несское чудовище существует, но теперь это уже личный интерес. Мне необходимо, чтобы Несси оказалась настоящей, ради Уэсли.

– Вовсе нет, – заверяю его я. – Я тоже верю во всякое. К примеру, все эти НЛО, которые замечали тут и там? Сейчас, наверное, на Земле уже куча инопланетян, – пожимаю плечами я.

У него загораются глаза.

– Ну правда же? Все очень логично! Мне тоже кажется, что пришельцы среди нас, внеземная цивилизация… Может, даже прячутся прямо на виду, выглядят точно так же, как мы, или используют какую-нибудь продвинутую защиту, щит невидимости. Или правительство держит их в плену и не говорит нам, скрывая свои чудовищные эксперименты над ними. – Он замедляет шаг. – Смотри.

Это вход в обвалившуюся шахту – и на карте она указана рядом с первым крестиком. Завал обнесен колючей проволокой с проржавевшим знаком «ОПАСНО». Я бы и не заметила – так ее оплели какие-то вьющиеся лозы с шипами.

– Зоркий глаз, – присвистываю я.

Мы сбрасываем рюкзаки и выпрямляемся, разминаясь: мышцы уже устали и ноют. Вот найду золотую жилу, стану миллиардершей и первым делом проложу сюда дорогу от самого особняка с одним из тех трамвайчиков из Сан-Франциско.

– Итак. Инопланетяне. Зона 51, – напоминаю я, пока мы рыскаем по округе, чуть ли не уткнувшись носом в землю. Я рада, что могу хоть что-то сказать в тему и поддержать беседу, раз благодаря ей проявляется эта чудесная, разговорчиво-страстная сторона Уэсли. Очевидно, он много думал о мифах, легендах и всяких других теориях.

На губах Уэсли появляется уже знакомая кривая улыбка. Он протягивает ко мне руку и слегка задевает шею, касаясь подвески на цепочке. Всего секунда – и он опускает руку, отведя взгляд. А я, как только вновь обретаю способность дышать (через несколько мгновений), сама нащупываю кулон и сразу понимаю.

Там цифры «51».

На этом украшении, принадлежавшем, как я думала, Вайолет, раз я нашла подвеску под ее кроватью, которая на самом деле была…

– Так это твое! – восклицаю я.

Уэсли прикусывает губу, сдерживая усмешку, но безуспешно.

– Да.

Я так и таращусь на него с открытым ртом.

– Почему ты ничего не сказал? Я думала, это бабушки!

– Знаю.

– Думала, что это на ее пятьдесят первую годовщину или что-то в этом роде!

– Я так и понял. Вайолет мне ее подарила. Это была цепочка для ключей из «Секретных материалов», мы часто смотрели их вместе.

– А тут раз – и в ней выхожу я! Разве не глупо. – Тянусь к шее, уже нащупывая замок, но он останавливает меня, накрыв мою руку своей.

– Нет, оставь себе, – серьезно просит он. – Пожалуйста.

Я что-то смущенно бормочу в ответ. Хорошо, что можно отвернуться, притворившись заинтересованной в поисках других знаков и подсказок, способных навести на клад.

– Мне приятно, что ты его носишь, – произносит он так мягко и искренне, аж дыхание перехватывает. – Я несколько месяцев не мог его найти. А потом как-то утром увидел пропажу у тебя на шее.

– Уэсли.

Он останавливается.

Поднимаю руку и указываю на дерево, изгибающееся в форме буквы S, с нацарапанным на уровне глаз большим «Х».

Уэсли таращится на него.

– Что ж, все оказалось гораздо проще, чем я думал.

– Это не розыгрыш? В самом деле, просто «Х»? – перевожу взгляд с дерева на карту и обратно. – А они идеально точно угадали место.

Уэсли расстегивает внешний карман рюкзака и достает инструмент, напоминающий слишком большой резак. Потом нажимает на кнопку и начинает водить над травой у подножия дерева.

– Что это такое? – удивляюсь я.

– Портативный металлоискатель.

– О-о-о-о-о, кто это тут такой молодчина-бойскаут, – поддразниваю я, но он кивает.

– Скаут-орел, высший ранг. – Бросив на меня испытующий взгляд, он сухо поясняет: – Как можно догадаться, в школе я был суперпопулярен.

Глядя на него, думаешь, что Уэсли Келер в самом деле был суперпопулярным – этакий мускулистый спортсмен. Но в его случае первое впечатление обманчиво – он не такой, каким кажется.

И с каждой новой открывающейся мне черточкой хочется узнавать о нем больше.

– Ты вырос где-то в этих краях?

На детекторе загорается зеленый огонек, и раздается сигнал. Уэсли откладывает его и берется за лопату, а потом указывает большим пальцем направление. На запад, если верить компасу.

– В Стивенсоне, там до сих пор живет моя семья. Ты о нем вряд ли слышала, простой сельский городок.

Удивительно, как он, ни с чем даже не сверившись, вычислил точное направление.

– Готова спорить, в старшей школе ты был фанатом «Будущих фермеров Америки». – Он в самом деле очень подходит по типажу.

– Меня наказывали за постоянные опоздания на уроки английского – ухаживал за растениями других учеников в школьном саду.

– За что, не сомневаюсь, эти другие ученики получали незаслуженные пятерки.

– Оно того стоило. Никто из них все равно ничего не знал про помидоры.

Лопата ударяется обо что-то металлическое под землей. Мы смотрим друг на друга.

– Вот где золотишко, приятель, – на полном серьезе хмыкаю я.

Уэсли фыркает, усмехаясь. Мы опускаемся на колени и начинаем расчищать землю, пока наконец не выдергиваем из ямки помятую банку из-под печенья. Датское масляное печенье, «Королевское».

– Не очень-то похоже на сундук, а? – я с сомнением присматриваюсь к коробке, и слитки золота в моем воображении резко уменьшаются. Может, вместо них там золотые монеты.

– Да ладно, я люблю печенье. Согласен и на такое сокровище.

– М-м-м, сладости двадцатилетней давности… – Пытаюсь открутить крышку, но она проржавела и не поддается. Передаю банку Уэсли, который открывает ее одним движением, отчего мне, признаюсь, немножко обидно.

– Что ж, это не печенье.

Но и не золото.

Поднимаю с подушечки (выцветшей махровой тряпочки) бриллиантовое кольцо в стиле ар-деко и кручу его, пытаясь поймать свет. Уэсли выбирает другое украшение, обручальное кольцо с большим изумрудом и двумя бриллиантами по краям. Третий предмет – бриллиантовый браслет.

– Обалдеть! Готова спорить, они стоят уйму денег! – Поднимаю небольшую белую карточку, где с одной стороны отливают золотом буквы: «Париж всегда будет с нами». – Интересно.

Сидящий напротив Уэсли протягивает руку:

– Можно?

Меняюсь с ним на изумрудное кольцо. Металл холодит палец, а я мысленно нажимаю «пуск» и включаю тот момент в Париже на мосту Искусств – стоящий на одном колене мужчина с этим кольцом делает мне предложение. Под нами поблескивает Сена.

– Просто невероятно, – шепчу я, примеряя браслет. – Нужно проверить другие места. Вдруг сокровище спрятано и где-то там тоже?

Уэсли кивает:

– Определенно стоит проверить их все.

Уже очень скоро я начинаю жалеть о выпитой в один присест бутылке воды. Приказываю Уэсли сидеть и не двигаться у берега ручья, пока я ищу какое-нибудь укромное местечко. Поддавшись параноидальному страху, что он увидит меня и с расстояния футбольного поля, я в итоге ухитряюсь безнадежно заплутать в зарослях и ищу путь обратно целых тридцать шесть минут. А когда наконец выбираюсь из леса, Уэсли поднимается с указанного ему камня белый как мел. Волосы растрепаны так, будто он все это время ерошил и дергал за них. Я замечаю, что он заново упаковал свой спальный мешок, выдавив из него весь воздух до молекулы, и пристегнул сверху рюкзака со всеми остальными прибамбасами, которые тоже уложил заново, пока меня не было.

– Я уже собирался идти тебя искать! И готовился схлопотать за это пощечину, в зависимости от того, где бы я тебя застал, но здесь же медведи! Не отходи так далеко.

У меня припасен с собой перцовый баллончик, который я надеюсь никогда не использовать – его я и показываю, улыбаясь. Больно. Левая щека слишком близко познакомилась с шиповником и заработала царапину.

– У меня все отлично!

– Держи, спрей от насекомых. Уже пора снова наносить. – Уэсли начинает возиться с «Оффом» от комаров и клещей и какой-то кремообразной зеленой мазью, сильно пахнущей мятой. Сморщившись, мажу руки толстым слоем, но Уэсли этого недостаточно, и он заставляет меня намазаться еще гуще, пока наконец я вся не покрываюсь вязкой зеленью с головы до пят. В жизни не чувствовала себя настолько непривлекательной. Уэсли, отступив, удовлетворенно меня разглядывает.

– Так клещи будут держаться подальше, – хвалит он, раскрашивая и себя под Шрека.

– Пахнет гнилью.

– Лучше так, чем заработать болезнь Лайма. – Он кидает мне фляжку с водой. Уэсли всеми силами сознательно старается избегать использования одноразового пластика, чтобы его не нашли мертвым с бутылкой минералки в руках. – Выпей все, чтобы не было обезвоживания. У нас впереди долгий переход.

– Спасибо, скаут-орел! – Я дружелюбно хлопаю его по плечу. Футболка на нем уже мокрая от пота. – Вы тоже, мистер. Пейте больше.

– Я уже две выпил, пока тебя ждал. Хочешь посидеть немного? Отдохнуть?

– Я готова идти, если ты готов. – Теперь меня ничто не остановит. Мной завладела золотая лихорадка. – Покажешь ту карту?

Он передает мне карту и батончик мюсли.

– Держи, надо восстановить уровень сахара в крови, на ланч мы не скоро остановимся. – Он старается не так явно проверять, съела ли я все до конца, но ноги у него гораздо длиннее, идет он быстрее и всегда чуть впереди, поэтому постоянно оборачивается.

Даже не могу притвориться, что меня это раздражает – просто очень мило, что кому-то не все равно. Раскрываю упаковку и ем, откусывая маленькими кусочками.

До второго крестика мы доходим примерно через два часа, карта приводит нас к давно заброшенной железнодорожной станции. Металлодетектор здесь бесполезен – с таким количеством железа вокруг он бы давно распищался на всю округу.

Мы отодвигаем незакрепленные рельсы, подбираем метизы, выбрасываем в сорняки. Оси. Поршневые штоки. Сплющенный кусок металла, который я называю свистком, хоть это и не он. Мы жалуемся на москитов, на то, что так рано в мае не должно быть настолько жарко. А потом, о чудо из чудес, я нахожу долгожданный трофей в старом фонаре с разбитыми синими стеклами. Еще бы, мы столько камней накидали.

– Не может быть, – удивляюсь я, разглядывая сокровище. Это кассета.

– Получается, так. Она самая.

А на кассете наклейка с нарисованным синей ручкой крестиком.

– Может, это ловушка? – медленно предполагаю я. – Может, кто-то добрался до сокровища до нас и заменил кассетой. – Скептицизм в собственном голосе слышу и я сама. – Зачем-то.

– Может, это неизвестный альбом «Битлз», – загадочно предполагает он.

– Нет! – оживляюсь я, радостно хлопая его по руке. – Что, если это не музыка, а признание в тайном убийстве? – Роюсь в памяти, вспоминая, где жил серийный убийца Зодиак[7]. – Здесь никаких нераскрытых, резонансных убийств не происходило?

– Пошли дальше, – предлагает он, высвобождая кассету из моих пальцев. – Может, в следующем месте найдем что-то получше.

На ланч останавливаемся на вершине пологого холма, вокруг становится все жарче. Наши сэндвичи с арахисовым маслом и желе нагрелись и превратились в кашу, но я так проголодалась, что съедаю свой за три секунды. Воды я взяла недостаточно, так что Уэсли предлагает свою бутылку. И каждый раз, когда моя очередь делать глоток, я не могу подавить трепет при мысли, что мы оба касались губами одного и того же места. Как же жалко я выгляжу.

Снова подниматься, когда ногам только-только дали шанс отдохнуть, – настоящая пытка.

– О-о-ох, – стону я.

Внимательный взгляд Уэсли тут же останавливается на мне:

– Хочешь еще посидеть?

– Не-а, – упрямо возражаю я на его беспокойство. – Разве что ты устал.

– Пф-ф-ф, – усмехается он, и мы отправляемся в путь. Первые несколько минут приходится стискивать зубы, но потом мышцы немного разминаются и снова соглашаются сотрудничать. А вот спина на уступки идти не хочет.

Когда я в десятый раз за столько же минут меняю положение рюкзака, Уэсли, идущий впереди, то есть по идее ничего не замечающий, снимает его у меня с плеч и перекидывает себе на руку, объединяя мою ношу с собственной. Я пытаюсь возражать, но он только качает головой.

В груди теперь бушуют северные ветра. Пронизывающие, серебристые арктические ветра. Физические последствия влюбленности столь же невыносимы, как и эмоциональные.

Третий крестик мы находим в два тридцать пополудни, в колодце, где загадывают желания. Это не настоящий колодец, а декоративное украшение для лужайки с симпатичной деревянной черепицей и очаровательным ведерком, которое можно поднимать и опускать. Сейчас оно опущено, и приходится крутить ворот: достаем его, снимаем пластиковую пленку, служившую защитой, и вытаскиваем две обернутые в тот же пластик фотографии.

На одной из них – дедушка Виктор, еще до болезни, стоит у зеркала, встроенного в белый шкаф в гостиной. Судя по одежде и проседи в волосах, снимок был сделан в восьмидесятых. Он щурится, поднеся полароидный фотоаппарат к глазу, видна полыхнувшая от нажатия кнопки вспышка. Другой рукой он указывает перед собой, вниз, на пол. Вторая фотография в точности повторяет первую, вплоть до призрачного сияния вспышки, вот только теперь Виктор указывает наверх.

Меня пробирает дрожь.

– Как странно. Думаю, Виктор знал обо всей этой легенде с сокровищами куда больше, чем рассказывал, – в недоумении качаю головой я.

Уэсли смотрит не на фотографии. А на меня. Когда я поднимаю голову, он проводит рукой по лицу, ерошит волосы, наконец складывает ладони домиком и тяжело вздыхает.

– Я должен кое в чем признаться.

О нет. В голове тут же мелькает мысль, что все это подстроено, что это Уэсли подложил сюда все эти сокровища. Но потом он показывает мне карточку, которую мы нашли у первого крестика: «Париж всегда будет с нами». На обороте еще что-то напечатано, а я даже не посмотрела.

HOLLYWOOD ICE, ЛУЧШИЕ КОПИИ ДРАГОЦЕННОСТЕЙ ЗНАМЕНИТОСТЕЙ. КОЛЛЕКЦИЯ «КАСАБЛАНКА».

У меня отвисает челюсть.

– Так драгоценности… – Не могу заставить себя даже закончить эту мысль.

– Фальшивые. Да, – удрученно признает он, кусая губы.

– «Касабланка»… Это фильм, оставшийся в видеопроигрывателе Виктора.

– Вайолет смотрела его каждый год на годовщину свадьбы. Увидев карточку, я сразу понял, что это все спланировал, скорее всего, сам Виктор. Думаю, он создал свою карту сокровищ очень давно, хотел заложить основы новой городской легенды. Либо так, либо он спланировал все, когда уже заболел, и попросил кого-то помочь. Подарок для Вайолет после его смерти.

– Вот как. – Какая же я глупая, что так радовалась украшениям. Кольца и браслет миленькие, но это только бижутерия. Может, на пятьдесят или шестьдесят долларов, если и вправду из настоящей коллекции. – А я думала, это настоящее сокровище.

– Я должен был сказать. Просто если бы ты узнала, что они ненастоящие, ты могла решить все бросить и вернуться.

Получается, он хотел, чтобы мы искали дальше?

Хочу спросить, почему. И боюсь ответа.

Уэсли осторожно приподнимает мой подбородок, чтобы я посмотрела ему в глаза. В них столько вины, что, не сиди я сейчас на коленях, это прикосновение сработало бы вместо подножки. Но он, видимо, чувствует это и отпускает меня.

– Прости, мне так жаль.

– Нет, все в порядке. Просто… грустно, что Вайолет так и не нашла их. – Когда ее муж умер, она начала забивать дом хламом, чтобы заполнить пустоту. Наверное, она так никогда больше елку и не наряжала и не обнаружила сюрприз Виктора.

Я ужасно разочарована за него и безумно огорчена за нее. Если бы она знала, что он оставил ей что-то подобное, может, это бы помогло ей пережить утрату. Может, и не появилось бы тогда никакого барахольного монстра, замуровавшего дверь в комнату Виктора, и его секрет раскрыли бы раньше, а не только после ее смерти.

Собираю кольца, браслет, кассету и фотографии.

– Но ведь они настоящие, – наконец говорю я Уэсли. – Не бриллианты, но для Вайолет были бы дороже сокровищ. И это было одним из ее последних желаний. – Встаю, аккуратно укладывая каждую находку обратно в сумку. – Мы с тем же успехом можем довести дело до конца.

Глава четырнадцатая

Мы с Уэсли начинаем обсуждать, где каждый надеется оказаться через год (дама будет встречать гостей и на правах хозяйки руководить играми в бильярдной; джентльмен будет избегать вышеуказанные игры и гостей, тренируя лошадь, которую спасет от нерадивых хозяев), и так увлекаемся беседой, не замечая ничего вокруг, что теряемся и в реальном мире тоже. Поиски четвертого сокровища потребовали больше времени, чем ожидалось: музыкальная шкатулка с рупором из магазина «Все за доллар», замаскировавшаяся в зарослях луноцветов с такими же граммофончиками, успевает сыграть несколько нот «Somewhere over the Rainbow» и с шипением замолкает.

На пути к пятому и последнему сокровищу нас поджидает мост, но выглядит он слишком обветшалым и осыпающимся, поэтому мы целый час пытаемся придумать альтернативный маршрут. На ужин у нас настоящий пир для чемпионов: готовый греческий салат в стеклянных баночках, сэндвичи с томатами и сыром и черничные батончики, которые так расплавились, что потом нам приходится отмываться в ручье.

– Почти пришли, – обещает Уэсли, поправляя рюкзак.

Становится все прохладнее, небо, темнея, уже больше напоминает морские волны с капелькой малинового над границей леса. Я замечаю первую звезду, которая оказывается самолетом, но когда отвожу взгляд от доброй усмешки Уэсли, появляются три настоящие.

– Черт! – Металлодетектор, который я запихнула в центр своего сложенного спального мешка, выпал и моментально исчез в густой, доходящей до колен степной траве. – Погоди.

– Что случилось? – оборачивается Уэсли, и золотистые стебли вокруг идут волнами.

– Уронила металлодетектор.

Он достает телефон, включает фонарик, пару раз постучав по экрану, и я собираюсь сделать то же самое, но не успеваю выбрать опцию, как экран меняется, и я тыкаю в совершенно другую кнопку.

– Какого…

С экрана мне машет Джемма Петерсон.

Я ответила на видеозвонок.

– Боже мой, ты ответила! – пищит она в трубку. – Ты где? На улице?

– Что это? – озадаченно спрашивает Уэсли, косясь на мой телефон.

– Мэйбелл! Мне СТОЛЬКО нужно тебе рассказать! Боже мой, боже мой, боже мой! Где ты была? Как ты? Прошла целая вечность! – Она так торопится, что едва успевает дышать, и не оставляет мне даже секунды на ответ. – Ты не поверишь, я тебе такое… – Глаза у нее расширяются, челюсть отвисает до пола. – Охренеть! Ты что, в самом деле поехала и нашла его?

– Что? Я…

Уэсли стоит за мной, и они с Джеммой изумленно разглядывают друг друга через мое плечо. Джемма начинает прыгать как мячик, с визгом, переходящим в ультразвук.

– Охренеть! Охрене-е-е-е-еть! Неужели я в самом деле свела вас? Это все я, да?

– О чем она говорит? – недоуменно хмурится Уэсли.

Я начинаю задыхаться. Не могу дышать, не могу думать. Лицо горит, как кузнечный горн, то есть я знаю, что оно покраснело, и знаю, что не заметить это нельзя. Руки и ноги слабеют, несмотря на резкий всплеск адреналина. Нужно уйти куда-то, сбежать, сбежать…

– Ты тот снимок! – вопит Джемма. – Парень с фотки, которую я использовала для Джека! Это уже слишком, я не выдержу!

Он подходит ближе, внимательнее вглядываясь в экран:

– Мою фотографию?

Я должна что-то сказать, но голос пропал, затерялся в той же траве, что и детектор, и его уже не найти. Никогда. Вот и все. Мой самый жуткий кошмар материализовался из ниоткуда, просто так, без предупреждения.

– Фотографию, которую я нашла для Мэйбелл! Когда отправляла сообщения от парня, которого придумала для нее, – я только сегодня рассказывала об этом приятелю, потому что ну разве это не упущенная возможность? Можно было бы позвонить на ТВ и попасть в шоу «Одиночество в сети!». Они бы нам и денег заплатили, наверное. Но, похоже, ты уже провела свое расследование!

Пульс уже отчаянно, опасно колотится, лицо жжет, уши пылают. Пытаюсь заставлять себя дышать ровно, но не могу, вместо меня одни руины, только белая, бескрайняя паника, бессловесный звон набата. Я не могу пошевелиться. Даже с открытым ртом я вдыхаю слишком мало кислорода, и мир начинает расплываться по краям.

Что-то не то случилось с телом.

– Погоди, – тянет Уэсли.

– Я все еще чувствую себя ужасно из-за этого, – паровым катком несется на него Джемма. – Но если вы двое, типа, уже встречаетесь? Если да, думаю, оно того стоило. – Она чуть ли не прижимается к экрану в попытке разглядеть получше. – Вас плохо видно. Можете там свет включить или что?

Ее тоже становится плохо видно; у меня резко сужается поле зрения, и Джемма теперь – всего лишь размытое цветное пятно. В груди холодно, точно там целый айсберг, несмотря на невыносимый жар, сжигающий щеки. Пытаюсь сконцентрироваться на чем-то – сделай вид, что все нормально, нормально! – но разум не слушается, отключаясь. Я не могу сконцентрироваться из-за паники. Вся концентрация ушла на панику. И от этого лишь паникую еще больше.

– Мэйбелл? – Уэсли подходит ближе, я чувствую его присутствие, и все же меня здесь уже нет. Я, точно воздушный шарик, улетаю высоко-высоко, небо становится все больше, шире, пока наконец не вытесняет реальность, наклонив землю подо мной на девяносто градусов.

– Э… эм. – Сколько разных звуков повсюду, как соединить их в одно целое? – Подержи. – Отдаю ему телефон, выключая из сознания громкую болтовню Джеммы. Не знаю, зачем я отдала ему свой телефон. Просто надо бежать, бежать отсюда.

Я иду, неважно куда, куда угодно. Сначала одна нога, потом другая, получаются шаги, дыхание вылетает рваными облачками. Хлипкий фундамент моей новой жизни, которую я только-только начала строить, уже пошатнулся. Не знаю даже, иду я медленно или бегу, потому что ног не чувствую вовсе, кружась где-то вне тела, выше, выше в небо. Ноги не выдерживают моего веса, так что я сажусь и пытаюсь уговорить душу вернуться обратно в оболочку. Ну давай же, спустись сюда, спустись обратно.

Буду сидеть здесь и превращусь в естественную мумию. Через тысячу лет они меня найдут, и кто-нибудь, глядя на мои скукоженные останки, скажет: «Может, она была кем-то важным». Они придумают мне имя, личность – это и будет моим посмертным вкладом в историю.

Зажмуриваюсь, сосредотачиваюсь на том, как дышать. Вокруг меня больше никого, только полевые цветы и ветер, и я шевелюсь очень, очень осторожно, чтобы меня не унесло в открытый космос.

Полевые цветы вокруг колышутся и вздыхают.

– Мэйбелл? – зовет ветер.

Замолкает, но вскоре снова спрашивает:

– Ты в порядке?

Как же мне хочется, чтобы хотя бы раз вселенная подарила мне что-то хорошее, но без неизбежных побочных эффектов. Уэсли только-только начал открываться мне. Заботился, не ворчал, говорил, слушал. Как друг. А теперь, когда он узнал мой секрет, просто хлопнет дверью перед носом той дружбы, которая могла появиться, и снова превратится в того замкнутого мужчину из начала апреля. Он не захочет иметь со мной дел. Я все испортила.

– Пока ты не ответила, – продолжает ветер, – просто знай, что не обязательно говорить «да».

Склоняю голову набок и вижу, что ветер подлетает ближе. Для своего размера он очень нежен, мягок, точно пух, но в тихом омуте… Он прячется в лесу, чтобы побыть в одиночестве, и одновременно скрывает правду о сокровищах, продолжая поход, чтобы как раз не оставаться одному. Отдает свою спальню незнакомке, позволяет ей носить свою цепочку, рисует ее выдуманное кафе с несколькими неточностями, которые с тех пор стали самыми настоящими и необходимыми.

– Эй… – Он садится рядом, склоняясь над моим распластанным телом. Звездочки сияют вокруг, точно нимб. – Куда-то собралась без меня, Пэрриш?

Смотрю на него под жалобный стук сердца, и белая шипящая пустота понемногу успокаивается, пока я постепенно прихожу в себя.

– Не знаю.

Он ложится рядом.

– Я тебе не рассказывал, почему хочу открыть приют для животных?

Не рассказывал.

Теперь я удивляюсь, почему не спросила сама.

Уэсли рассказывает мне о своем детстве, о родителях и целой куче братьев – идеальная семья, все живут на ферме. Но даже в такой совершенной семье, как с картинки, где родители все делали правильно, он все равно чувствовал себя чужим. А какие споры были по поводу его «вегетарианского периода», который «при жизни на ферме просто нереалистичен». Они разводили коров, и Уэсли впервые помогал принимать роды в семь лет. Руби, так он ее назвал, он сам растил, кормил молозивом из бутылочки и очень привязался. В два года ее отправили в дойное стадо, но она любила Уэсли и прибегала к нему, как собачка, когда он звал. Он был ее человеком.

Когда Уэсли исполнилось двенадцать, родители сказали, что пришла пора Руби их покинуть. Она уже давала не так много молока, так что они решили отправить ее на убой. Уэсли души в Руби не чаял, она была его коровой. Как он плакал, умолял оставить Руби ему и расстроился так сильно, что у него пошла носом кровь. Его мама сдалась и сказала, что он может оставить ее. Но через неделю Руби уже не было.

– Я потерял над собой контроль. Но мама объяснила, что они нашли Руби хороший дом на севере штата.

Я моргаю.

– Да. Она расстроилась, но фермерство – это бизнес, и дойные коровы, которые не производят молока, просто деньги на ветер. Так или иначе, позже я узнал, что на самом деле означает «ферма на севере штата», и… и теперь я хочу сделать такую ферму здесь.

Сердце будто вырвали из груди.

– Уэсли, – спокойно произношу я, хоть мне и требуется все самообладание, чтобы не стиснуть его в объятиях, крепко-крепко, до хруста. Пусть, и, похоже, уже прошло достаточно времени с тех пор, раз он может говорить об этом достаточно отрешенно.

– Да?

– Я найду тебе тысячу пожилых петухов. Буду ездить по фермам и красть таких, как Руби. – Распахиваю руки, обводя пространство вокруг: – Повсюду здесь будут коровы.

Уэсли разражается хохотом.

– Наверное, это самое милое, что ты мне когда-либо говорила. Похоже, тебе уже лучше. – Он возвращает мне телефон. – Я сказал твоей подруге, что ты ей завтра перезвонишь.

Вот уж чему не бывать.

– Спасибо. Хотя она мне не подруга.

Чувствую, что он хочет многое спросить, но из вежливости молчит.

– Больше не убегай так, хорошо? От меня все равно не сбежать.

– Прости. – Меня затапливает новой волной смущения. Просто чудесно. – Не знаю, что произошло.

– А я знаю. – Он садится, внимательно смотрит на меня. – Думаю, у тебя была паническая атака.

Паническая атака. Ничего себе.

– Так это была она? Никогда прежде со мной не случалось. И что-то они мне не нравятся.

Он дергает уголком губ – знакомый намек на улыбку.

– У меня панические атаки постоянно.

– Правда? Ни разу не видела тебя в таком состоянии.

– Видела, конечно. Некоторые проходят незаметно для глаз. Другие я стараюсь маскировать… – Он запрокидывает голову назад, задумавшись. – Стремлением спорить, так ты вроде бы тогда сказала. Одна из причин, почему мне нравилось передавать записки – потому что так гораздо проще сказать то, что я хочу, не переходя к спорам. Это от нервов.

– То есть ты вечно ворчишь, чтобы скрыть панические атаки и нервы?

– Не переоценивай меня. Иногда я ворчу просто потому, что наполовину кактус. – В обращенном ко мне взгляде чувствуется тепло. – А ты хорошо справилась.

Будь у меня силы, я бы рассмеялась.

– Врешь.

Второй уголок рта присоединяется к первому, и вот он уже действительно улыбается. Медленно, немного неуверенно протянув руку, он убирает мне прядь волос за ухо, а потом осторожно касается лба. Я снова закрываю глаза и судорожно выдыхаю.

– Как приятно.

– Да?

– Это как дополнительный груз, чтобы я не упала в небо.

– Нет, этого допустить никак нельзя. Оставляем груз.

Тоже улыбаюсь. Едва-едва. Когда я наконец гляжу на него украдкой, все веселье пропало, осталось только беспокойство.

Его слегка басистый, ровный тенор оказал умиротворяющее воздействие, и я снова могу говорить.

– Спасибо, – благодарю я. – Снова чувствую себя нормальной. Ну, почти. – Никогда больше не буду принимать почти нормальное состояние как должное. Сил не осталось совсем.

– Собираюсь задать тебе непростой вопрос, – осторожно начинает он.

Что ж, морально готовлюсь.

– Я бы хотел, чтобы ты рассказала мне о Джеке.

Смотрю вдаль, мимо него, на Малую Медведицу.

– Что ж. Может, я и смогу. – Но только потому, что он первый поделился своей историей. Только потому, что, глядя на него, я и представить не могу, что он может отреагировать зло или равнодушно.

Так что рассказываю Уэсли о Джемме, Калебе и Джеке. О котором, что любопытно, вот уже сколько времени даже не вспоминала. И кого считала идеальным парнем, хотя, оглядываясь назад, понимаю, что те отношения были до смешного поверхностными. Будь Джек настоящим, ничего хорошего бы у нас не вышло.

– Мне нравилась сама идея спонтанного, путешествующего, громкого, общительного парня, – признаю я, краснея. – Но на самом деле, думаю, я больше подхожу…

– Да? – подбадривает меня Уэсли каким-то странным, будто одолженным у кого-то голосом.

– Кому-то более серьезному, эмоционально стабильному, – заставляю себя закончить я. – Для равновесия. Кому-то понимающему. Надежному.

– Хм, – наконец произносит он, помолчав какое-то время.

– Хм, – соглашаюсь я, болезненно четко ощущая… все. Примятую траву вокруг, холодящий щеки воздух, россыпь звездочек, украсившую огромное бархатное небо. Тепло, исходящее от человека рядом, облачко мыслей над его головой, которое мне хочется лопнуть булавкой и посмотреть, какие вывалятся слова.

– И все же я не понимаю причину, – вдруг задумчиво произносит он. – То есть ты рассказала, почему она так поступила, но это все равно звучит нелогично. Даже если она действовала из лучших побуждений, кто так поступает с людьми? Она же могла просто сказать, что ей нравится Калеб, и, зная тебя, не сомневаюсь, ты бы заверила ее, что беспокоиться не о чем.

– Наверное, это из-за того, что я понравилась парню, с которым она как-то встречалась. Меня он не интересовал, но, думаю, после этого она мне не доверяла. Но самое обидное, что за все то время, пока она отвлекала меня Джеком, она даже не подошла к Калебу, ни разу! Влюбленность быстро прошла, так что в ретроспективе все кажется довольно бессмысленным. Потратить столько энергии, и на что? Джемма для своего плана «А» выбрала самый радикальный вариант. Наверное, ей просто нравятся драмы.

– Может, и хорошо, что мы не можем понять людей, которые так поступают, – мрачно замечает он. – Я рад, что у тебя будет собственный отель и тебе больше не придется находиться рядом с этой паразиткой и ее отцом. Знаешь поговорку про то, что успех – лучшая месть? С твоим опытом работы «Падающие звезды» просто обречены на успех.

О нет.

Сейчас все и раскроется.

Молчать я не смогу.

– Мне надо признаться еще кое в чем.

Он не перебивает, приготовившись слушать.

– На самом деле я не координатор мероприятий. – Прячу лицо в ладонях, но продолжаю: – На мне была уборка и другие обязанности по хозяйству. Они повысили меня, чтобы замять то, что натворила Джемма, чтобы я никому не жаловалась, но ни один из моих планов так и не одобрили. Ни одно предложение не приняли.

– Хм-м-м, – протягивает он. – Что ж… Если подумать, уметь вести хозяйство столь же полезно, как и организовывать мероприятия. Ты лучше многих знаешь, как отмыть все, что нужно, как украсить любую комнату. Это важно. И, ко всему прочему, у тебя уже есть идеи, как развлечь будущих гостей во время их пребывания. Такое сочетание, как высокие цели и желание что-то доказать, приносит результаты.

Поверить не могу, он сошел с ума.

– Но я же соврала.

– А я соврал, что в коттедже две спальни, – напоминает он. – И не сразу сказал тебе, что драгоценности – подделка.

– Это была хорошая ложь, – возражаю я. Давно уже пора остановиться, но у меня не выходит. Просто невероятно: я заварила такую кашу, а он все еще рядом, не махнул на меня рукой. – А моя – эгоистичная.

– Но ты была права, – убежденно настаивает Уэсли. – Из «Падающих звезд» получится отличный отель.

– Может, единственная причина, по которой я захотела устроить его здесь, – просто потому, что в моем подсознании еще в детстве отпечаталась та открытка.

– Или, может, ты увидела душу поместья и поняла, чем оно хочет быть, даже до того, как нашла ту старую газету.

От стресса я начинаю вести себя излишне драматично. Вот и сейчас закрываю лицо рукой, решив никогда больше не вставать.

– Прекрати быть таким милым, я не выдержу. Забирай все для своего приюта, – объявляю я. – Даже бальную залу. Запустим туда свиней.

Он берет меня за руки и тянет на себя:

– Ну хватит, королева драмы. Нас ждет сокровище.

– Разве тебе не странно, тебя это не беспокоит? – не могу удержаться от вопроса я. – То, что я думала, что встречаюсь с твоей фотографией.

– Странно? – Он вымученно вздыхает. – Как бы это сказать? – Наклоняет голову, ища ответы в темном небе. – Как бы сказать…

Вопросительно смотрю на него и жду.

Осторожно поддерживающая меня за талию рука приводит мое тело в сидячее положение.

– Тебе нечего стесняться. Совершенно нечего. Мне ужасно, чрезвычайно льстит, что ты бы поставила мне лайк. – Беспокойные глаза впиваются в мои, но всего на миг. – И мне бы очень хотелось в тот день иметь настоящий профиль в «Тиндере».

– Интересно, где же сокровище, – слегка иронично хмыкаю я, когда мы подходим к почтовому ящику на столбе посреди пустоши. Красный флажок поднят, посылка готова к отправке.

Он жестом предлагает мне самой его открыть. Не знаю, почему, но я очень волнуюсь. Внутри сеточки паутин и коричневый конверт из вощеной бумаги.

– Ты будешь его брать? – спрашивает Уэсли, когда я замираю перед находкой.

Вытаскиваю. Конверт легкий, внутри максимум листик-другой. Вот он, грустный в своей необратимости конец, я открою конверт, и… все закончится. И это общение с дедушкой Виктором, пусть и одностороннее, предназначенное Вайолет вместо нас, и удивительное приключение, в которое мы отправились вместе с Уэсли. Я пока не готова поставить точку.

– А мы можем подождать до завтра?

– Конечно. – Уэсли не настаивает и не задает вопросов. Просто зажимает фонарик в зубах и, расстегнув мой рюкзак, прячет пятое сокровище к остальным.

От следующего вопроса у меня сердце уходит в пятки.

– Готова ставить лагерь?

Длинный ответ предполагает мысленный вопль минут на десять, не меньше. Короткий – обманчиво-беззаботное (как я надеюсь)«Ага».

Все в порядке. Я в порядке.

«Я в полном порядке, никогда не чувствовала себя лучше», – убеждаю себя я, светя фонариком Уэсли, который ставит палатку. Приходится держать металлический цилиндр обеими руками, а то дрожащий луч света меня бы выдал. Я просто в ужасе и вот-вот сорвусь, а он так сосредоточен на своем занятии, спокойный до безумия. Хотя, может, он тоже паникует, но держит маску гораздо лучше меня. Вспоминаю его слова про маскировки панических атак и всматриваюсь пристальнее. Сейчас вполне может быть одна из них.

Или для Уэсли просто нет ничего особенного в том, что мы всю ночь проведем бок о бок. А то и две ночи – кто знает, вот налетит сумасбродный снегопад, и мы застрянем в чистом поле. Ну, то есть около двадцати градусов тепла и снежная буря одновременно маловероятны, но случались и более странные вещи. Нас может отрезать от мира на несколько дней, только нас двоих, а там еще и какой-нибудь неуправляемый дикобраз порвет мой спальный мешок, и нам против воли придется спать в одном. Какая жалость. Даже думать об этом не могу.

Очень даже могу, и в красочных подробностях, разрываясь между воображением и необходимостью поддерживать спокойный и собранный вид вместе с безразличным выражением. Я всю неделю знала, что так будет, но представлять и на самом деле испытывать – вещи столь же далекие друг от друга, как Северный и Южный полюса.

Я никак не могла предвидеть сначала панику, потом этот вихрь из волнения, предвкушения и страха. Ничего сегодня не случится, это я знаю.

Вспоминаю, что уже четыре дня не брила ноги, и в ответ на разговоры Уэсли отвечаю улыбкой, из-за которой кажется, что у меня жуткие боли. Может, я себя недооцениваю. Я вполне могу лежать рядом и не обращать на него внимания. Притвориться, что он – стена.

– Я взял палатку с прозрачным потолком, – поясняет он, указывая на верхушку тента. – Как раз чтобы смотреть на звезды.

– Хм-м-м… – глухо мычу я в ответ. Это моя последняя здравая мысль.

Уэсли забрасывает рюкзаки в палатку и предлагает:

– Дашь мне минутку? Быстро переоденусь, а потом поменяемся.

Киваю головой, точно болванчик:

– Да-да-да.

Он слегка приподнимает бровь и скрывается за пологом. А я чуть не оседаю на землю. Какое мне дело до того, что он там делает, зачем это представлять? Но я все равно представляю. Зажмуриваюсь крепко-крепко, всерьез обдумывая, не припустить ли к лесу, и строго велю себе не слышать тот шуршащий звук, который совершенно точно похож на расстегивание и стаскивание джинсов. Эта ситуация требует от меня слишком много сил, а их нет.

Наружу Уэсли выглядывает уже в футболке с надписью «Ландшафтный дизайн Келера» и серых спортивных штанах, отчего мои очки тут же запотевают. Волосы растрепаны. Его запах – как дождь, влажная земля и дым от костра вместе – только усилился, и это как удар в живот. Где-то по периферии поля зрения тянется бегущая строка нецензурных выражений.

– Твоя очередь.

– Отлично, спасибо, – пищу я, протискиваясь мимо. Наши взгляды сталкиваются, и я просто не могу заставить себя отвернуться: что-то сломалось. С силой, будто тащу на себе все океаны, поворачиваю голову, делая неуклюжий шаг. И это нормально, наверное, что теперь я знаю, как умру. Не все знают.

Ну и слышимость в этой палатке, это просто неприлично. Либо у меня распухли ноги, либо джинсы сели, потому что борюсь я с ними так долго, что просто позор, Уэсли абсолютно, совершенно точно слышит, как я стягиваю футболку через голову. Наношу дезодорант, приглаживаю волосы, еще дезодорант, для верности, и наконец выбираюсь наружу почистить зубы. Перед этим отхожу от палатки метров на пять, чтобы Уэсли не видел стекающую по подбородку пену от зубной пасты. Похоже, у меня уже крыша едет.

А потом ничего не остается, кроме как заползти прямо в пасть чудовищу. Я лезу первой, спиной чувствуя тепло Уэсли, его исполинские размеры, когда он забирается следом. И вот мы оба внутри, и места просто катастрофически мало. Прямо как на чердаке коттеджа. Он тянется через меня, закрыть палатку, и я задерживаю дыхание. Наши глаза встречаются, и я наблюдаю, как в его зрачках серебристой звездочкой скользит, повинуясь его пальцам, бегунок молнии.

Теперь бежать некуда.

Глава пятнадцатая

Меня заживо закопали по шею в спальный мешок, каждый вздох как раскат грома, вырывающийся облачками пара.

– Ох, я так устала, – вру я ни с того ни с сего.

Тишина. А потом:

– …да.

– Наверное, время считать овечек. – Отворачиваюсь в другую сторону от Уэсли, морщась и ругая себя. Кто-нибудь, убейте меня. Хорошо мне уже никогда не будет.

– Тебе когда-нибудь это помогало?

– Конечно, – снова вру я. Ну вот, из-за всего этого волнения уже превращаюсь в лгунью. – То есть нет. А ты пробовал? О чем ты думаешь перед сном?

Он молчит. Может, пытается понять, о чем я на самом деле спрашиваю.

– Это как овечки, только Мэйбелл. Целая куча тебя, одна за другой несетесь через поле.

Я слишком взвинчена, датчики сарказма не срабатывают, так что понятия не имею, шутит он или нет. К счастью, я не успеваю выпалить ничего сомнительного, потому что он продолжает:

– А ты? Отправляешься в свой райский уголок?

Только через секунду я вспоминаю, что мой райский уголок – вовсе не эта пахнущая нейлоном, спреем от насекомых и старым гаражом палатка. Он имеет в виду мою кофейню.

– Да, обычно, да. – Кроме всей прошлой недели.

Годами я закрывала дверь в реальный мир и проваливалась сквозь портал в облаках в свое воображаемое кафе, и процесс уже отработан до автоматизма. Надо только чтобы сознание согласилось оставить «здесь и сейчас», освободиться от телесной оболочки. Но здесь и сейчас я так четко осознаю собственное тело, что выбраться из него не получится никак. Присутствие Уэсли тоже ощущается очень остро – то, как он задевает рукой мое бедро сквозь спальные мешки.

– Прости, – шепчет он.

– Все в порядке. – Ох, это правда. Как мне хочется, чтобы он сделал это снова!

Напоминание о кафе вызывает инстинктивную реакцию: луч розового света скользит по прозрачной крыше палатки, затем исчезает, точно сигнальный вращающийся огонь на маяке. Я уже чувствую запах сахара и муки, различаю первые едва уловимые нотки, доносящиеся из музыкального автомата, который всегда играет мои любимые песни. Я знаю, где мои воображаемые клиенты с размытыми лицами будут ждать, недвижимые, словно в музее восковых фигур, где все оживают, только когда я поворачиваю ручку и вхожу. Внутреннее спокойствие всего в одном шаге, перед таким приглашением невозможно устоять.

Но я все же пробую, и розовый луч света, очерчивающий профиль Уэсли, исчезает в ночи, точно изгнанный дух.

– А ты правда думаешь о куче овечек-Мэйбелл?

– А ты правда хочешь знать? – низким и опасным голосом уточняет он.

Да.

Нет.

Это просто праздник дурацких идей. Нет, не начинай ничего, что не можешь закончить, велю я себе. Мы живем вместе, и этот факт не изменится, какие бы сожаления ни терзали меня наутро, при ярком свете дня. Я не поставлю под угрозу свой покой, карьеру мечты – и все ради мужчины. И неважно, каким удивительно нежным он оказался в своей ледяной ракушке.

– Нет, – наконец неуверенно решаю я.

Уэсли молчит, и в темноте это расстраивает еще больше. Не могу понять по его лицу, разочарован он или воспринял мой ответ с облегчением.

Ох, этот страх перед напряженной тишиной, чтоб его.

– Твоя спальня прямо над моей.

– Я заметил.

– Как? – слишком быстро спрашиваю я и чуть ли не сажусь в своем мешке, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься с расспросами.

– Ты закрываешь окно в три утра, когда начинает холодать.

– Прости. Не знала, что так громко хлопаю.

Мне нравится, что воздух в комнате всегда свежий, но он прав, к середине ночи я замерзаю и приходится вставать.

– Не громко. Я просто плохо сплю, поэтому в три часа ночи в любом случае обычно на ногах. Поэтому и слышу. – Он укладывается поудобнее, мешок шуршит. – В каком-то смысле это приятно. Я не чувствую себя… в полном вакууме.

– Понимаю, что ты имеешь в виду. Не уверена, захотела бы я теперь вообще жить в этом доме в одиночку. – Облизываю губы. – То есть я не против, но когда рядом есть кто-то еще, и зная, что вместе лучше… – замолкаю, не представляя, как лучше закончить предложение, и что-то бурчу под нос.

– Нет, я понимаю, что ты имеешь в виду. – Теперь мы повторяем друг за другом, и оба разражаемся хохотом. Напряжение спадает.

– Когда я ребенком ходил в походы, спал в такой же палатке, – рассказывает он. – Отказался участвовать в игре на доверие, а вожатые сказали родителям, что я агрессивный.

– Еще бы, – хихикаю я.

– Хочешь назвать меня агрессивным? – шутливо-строго возмущается он.

– Тебя? Не-е-е-е-ет, никогда. Ты с самого начала был принцем. Сперва пытался убедить меня продать мою половину поместья, завтракал в семь, потому что я вставала в восемь – и даже не говори, что ты это не специально…

– Хорошо, хорошо, – перебивает меня он, пока я не разошлась окончательно. – Извини. Я долго привыкаю к новым людям. И оказалось еще тяжелее потому, что Рут меня о тебе не предупредила. У меня не было возможности подготовиться.

– Наверное, со временем я начала тебе больше нравиться. – Знаю, звучит самодовольно. Так и есть. Тыкаю его под ребра, и он дергается. Смеюсь, слегка злорадненько, но поделать с собой ничего не могу.

Он тыкает меня в ответ.

– Это как с лягушкой: если бросить ее в кипящую воду, она выпрыгнет. А если нагревать воду медленно, лягушка привыкнет и останется. Ты уже кипела, когда меня в тебя бросили.

– Прошу прощения. Я же не виновата, что такая горячая.

Над шуткой он не смеется.

– Стало проще справляться. Сейчас я уже не против кипящей воды.

Мы замолкаем, но в этот раз тишина естественная – хотя, если посветить фонариком в окружающую нас темноту, станут видны сотни невысказанных слов. Открываю рот, пытаясь подобрать нужные. Большую часть времени я будто живу глубоко внутри себя, очень глубоко – так далеко от собственного голоса, что сама едва его слышу, не говоря уже о других. Раньше мне говорили, что я смешиваюсь с толпой, меня сложно заметить и легко переспорить и уговорить. Но с тех пор, как я осознала, что Уэсли меня замечает, я будто выплыла на поверхность себя и там и осталась. Видеть мир так близко непривычно, как и знать, что могу влиять на окружение, действительно жить в собственной жизни. Изматывающее ощущение. У меня нет необходимых ресурсов на более лестную версию себя, и стоит мне хотя бы попытаться быть очаровательной и привлекательной, как я наталкиваюсь на препятствие. Я – самая простая версия Мэйбелл.

– Ты уже закончила считать овец? – спрашивает он.

– Теперь это целая орава Уэсли, один за другим несутся через поле. В смокингах.

– Я совсем не против. – От этой улыбки в его голосе я тоже улыбаюсь.

– А ты все считаешь разных Мэйбелл?

– Нет, определенно нет. Так я бы никогда не смог уснуть.

Если сейчас начать в этом копаться, в итоге сама себя этой лопатой и пришибу.

– Смотри, вон пояс Ориона, – поднимаю руку к небу я.

– А вон Малая Медведица. – Он тоже поднимает руку, так, что она легонько касается моей. Я чуть придвигаюсь. Он тоже придвигается.

– В Пиджен-Фордже звезд гораздо меньше.

– Ограниченная видимость, – соглашается Уэсли. Какое-то у него предубеждение против больших городов.

– Это телевизионная сеть небес, HBO. Starz[8], – произносим мы вместе и смеемся над банальной шуткой.

Немного отклоняю руку назад, растопырив пальцы, и он повторяет мое движение, касаясь, замирая. Интересно, смотрит ли он сейчас на наши руки, как и я, прислушиваясь к предательскому стуку моего сердца?

– Я вижу букву W, – говорит он.

Наклоняю голову набок, сокращая расстояние между нами – совершенно случайно.

– Уверена, то, на что ты смотришь, просто «М» вверх тормашками. – Оба одновременно опускаем руки, продолжая касаться пальцев друг друга, не делая попытки отодвинуться.

Он поворачивается ко мне, дыхание шевелит волосы у меня на макушке.

– Хорошо, пусть в этот раз будет по-твоему.

Никак не могу заставить себя расслабиться, я так стискивала зубы, что теперь и челюсти болят. Лицо, несмотря на холодный воздух, горит, а все тело, наоборот, закоченело. Дорога обратно будет сущим наказанием.

Над нами хлопают крыльями летучие мыши, и даже сквозь спальный мешок я чувствую сочащийся из земли холод, проникающий снизу сквозь ткань палатки. Негнущаяся спина уже начинает думать, что все эти «быть ближе к природе» сильно переоценены. Напоминаю себе, что просить Уэсли стать моим одеялком неприемлемо.

Тишина сгущается. Долгий день дает о себе знать, веки тяжелеют, и тут он шепчет:

– Ты не спишь?

Вот он, мой шанс вовремя остановиться. Надо просто ничего не говорить, делать вид, что сплю. Тогда он тоже уснет, и опасности удастся избежать.

– Нет, – не теряя ни секунды, отвечаю я.

– Сегодня я узнал об очень неловком для тебя моменте, – через пару мгновений произносит он. – И расскажу кое-что о себе. Более неловкой ситуации представить нельзя. Так будет по-честному.

– Ты не должен…

– И ты не должна была, когда увидела мои рисунки на чердаке. Но ты поделилась со мной важным и личным для тебя. А сейчас, в темноте, проще быть храбрым. Так что я расскажу.

Он тихонько выдыхает, снова поворачивается ко мне, оказываясь сейчас даже ближе, чем раньше. Мне всего-то нужно качнуться к нему на пару сантиметров, и его губы коснутся моего лба. Вздрагиваю и стискиваю в кулаке футболку, сдерживаясь.

– У меня никогда никого не было.

Время превращается в жидкость, разливаясь вокруг нас. Температура резко повышается, точно бенгальский огонь.

– Хочешь сказать…

– Да.

Пульс стучит в ушах. Затекшую руку колет, я неосмотрительно улеглась на нее, но, несмотря на неприятные ощущения, пошевелиться не могу.

Не дождавшись ответа, он мягко, невыносимо уязвимо просит:

– Скажи что-нибудь?

В горле будто песка насыпали.

– Пытаюсь придумать ответ, который не звучал бы как предложение, – признаюсь я охрипшим голосом. – Уэсли, тебе нечего смущаться.

Он снова переворачивается на спину, кладет руку на живот.

– Это меня беспокоит. Будто клеймо, особенно для парней. Особенно для парней, которым почти тридцать. Не то чтобы я хочу… ну, ты знаешь… – Он даже не может заставить себя произнести это вслух. – Но с такой социофобией, как у меня, знакомиться с новыми людьми сложно. Я паникую. Или хочу сказать что-то так, как мне нужно, но в итоге по дороге из головы к губам все запутывается. Тыква пытается быть цветами и становится кактусом. И это очень досадно.

– Цветов в тебе больше, чем кактуса, – заверяю я, действительно искренне имея это в виду. Надеюсь, он верит. – Но, как бы там ни было, тыквы лучше всего.

– Ладно. – Кажется, он трет глаза. – Наверное, это был перебор. Извини. Уже поздно, и я устал.

Конечно. Он правда устал и вовсе ни на что не намекает. Не предлагает. И уж точно не хочет, чтобы я сейчас перекатилась на него, воплощая свои коварные планы в жизнь. Единственный Уэсли, который разрешит мне пропустить сквозь пальцы русые пряди и прижаться губами к его губам – воображаемый. Думать о таком совестно, но ничего поделать не могу.

– Для меня очень большая честь, что ты настолько мне доверяешь, – прикусываю язык и тянусь к его руке. Он мягко пожимает мою в ответ, легонько поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони.

– Я смог признаться только потому, что с тобой так легко говорить. Как будто ты… – Он резко вздыхает. – По-настоящему слушаешь и все замечаешь.

Тело задеревенело от напряжения, сконцентрировавшегося в висках. Может, мне только кажется, но он тоже вроде бы весь напрягся. Я сгораю заживо.

– Не знаю, что я несу, – бормочет он.

Но не успевает он продолжить, как я решаюсь:

– Ты прав. Я всегда тебя слышу.

– О. – Голос у него сейчас легче перышка. Один выдох. – Хорошо.

Тут он добавляет «И я всегда замечаю тебя», и обрушивается на меня со всей страстностью – вот только этого не происходит. Он только произносит:

– Ладно.

– Ладно, – эхом вторю я.

– Спокойной ночи, Мэйбелл.

От разочарования ломается, кажется, каждая косточка в теле.

– Спокойной ночи, Уэсли.

Глаза я не закрываю. Мы так и лежим, все еще соприкасаясь пальцами, и его золотые кудри щекочут мое ухо миллионами микроскопических клеточек. Может, он засыпает сразу же, а может, тоже долго лежит без сна, как и я, подняв невидящий взгляд к звездам.

Большую часть ночи я провожу, размышляя, ад это или рай, но утро все расставляет по своим местам. Определенно, ад.

Утро это звание заслужило. Меня обнимают теплые руки, спиной я чувствую, как поднимается и опускается грудь спящего рядом мужчины, и преступные мысли так и роятся в голове. Единственное, что не дает мне перекатиться на бок и лечь лицом к нему, рассматривая, – нечищеные зубы. И манеры. Но в основном зубы.

– Ты проснулась? – спрашивает он.

Потягиваюсь и зеваю, делая вид, что только что вынырнула из сна.

– Что? А… угу… – Так бы и лежала здесь целую вечность. Может, он коснется губами моей шеи и скажет, как невыносимо хочет меня, и мы будем кататься по этому полю весь день…

– Отлично. Хочу выйти пораньше. – Он расстегивает спальный мешок и перебирается через меня, по дороге к выходу из палатки подхватывает свой рюкзак. Рука мягко треплет меня по голове, будто я ретривер какой-то. Приподнимаюсь на локтях, прожигая его спину сердитым взглядом.

Очевидно, те знаки я поняла совсем не так.

Когда я, приведя себя в порядок, присоединяюсь к нему, он уже жует мюсли в чистых джинсах и простой белой футболке (за деревом переодевался, что ли? Или прямо так, на виду? Меня не должно это волновать!).

Переводит взгляд на меня, и я автоматически краснею и спотыкаюсь.

– Неровная… трава вся в кочках, – сквозь зубы выдаю я. – Норы сусликов или что-то такое.

С некоторым удивлением он изучает землю, не переставая жевать. Кивает.

– М-м.

Нужно было взять с собой зеркало. Может, у меня слюна на щеке высохла, а я и не заметила. Даже не сомневаюсь, что волосы ведут себя хуже, чем когда-либо. У них всегда проблемы с поведением, когда мне особенно нужно выглядеть хорошо. А вот когда я никуда не иду и никто меня не видит, о-о-о, тогда хоть сразу в рекламу шампуня.

После уединения в кустиках по зову природы я помогаю Уэсли свернуть наши спальные мешки, палатку и уложить вещи. Металлодетектора так нигде и нет.

– Может, йети забрали, – предполагаю я весело. – Ты говорил, они в Аппалачах живут, да?

– Даже отвечать не собираюсь, – качает головой Уэсли.

– Только что ответил. – Я быстрым шагом чуть ли не бегу вперед, чтобы последнее слово осталось за мной. – Кто придет домой последним – чистит водостоки! – Ужасная угроза. В них растут деревца и кто знает что еще.

– Что ж, повеселись хорошенько. Я тогда тут буду. – Поднимает палец. – Пойду в правильном направлении. Увидимся через неделю.

Я отклоняюсь влево. Проверяю его выражение. Сворачиваю правее. Он смеется, отчасти рассеивая мое беспокойство от пробуждения. Конечно, сейчас все не как прошлой ночью, но и от предыдущего утра отличается. Черт его знает, где мы сейчас.

– Готова открыть пятое сокровище? – спрашивает он, когда я возвращаюсь.

Коричневый пакет ощущается будто каменный в рюкзаке, ждет, пока его развернут, но я еще не готова так все закончить.

– Когда мы вернемся. Это будет наградой за то, что нас не съели медведи.

– Медведи – одиночки. Если мы и наткнемся на кого-нибудь, численный перевес за нами. Ну, то есть никакой медведь не погонится за мной, когда сзади будешь плестись ты.

– Эй!

– А ты не зевай.

– Понимаю, почему тебя в лагере не любили.

Уэсли снова смеется – пора уже начать считать эти моменты и сравнивать со вчерашним рекордом.

– Нет, в лагере меня не любили, потому что я отказывался делать так. – Он резко замирает прямо передо мной и отклоняется назад.

– Стой! – успеваю крикнуть я, но уже поздно, он уже падает на меня. Я машинально обхватываю его за талию, будто собираюсь молить дать мне сил удержать этого огромного представителя рода человеческого, но он тут же выравнивается. И прижимает мои руки к себе, притягивая меня ближе. Чуть оборачивается, улыбаясь:

– Попалась.

– Слава богу, – вздыхаю я. – Ты слишком большой.

– Было бы желание, а способ найдется, – отвечает он, через мгновение отпуская меня. Не могу понять, шутит он или о чем-то сожалеет.

Вот она, проблема с влюбленностями. Начинаешь сомневаться, а взаимно ли оно, даже если в теории все признаки прямо перед тобой. Даже если я когда-нибудь выйду замуж, и то весь путь до алтаря буду волноваться, вдруг вся свадьба – тщательно продуманный розыгрыш, и жених сейчас скажет: «Купилась!» Своему суждению я тут доверять не могу.

Дорога обратно кажется гораздо короче, чем сюда, – мы не останавливаемся искать сокровища и идем на такой приличной скорости, что я уже не уверена, понадобится ли нам приготовленный на сегодня ланч. Делаем остановки скорее ради меня и моих бедных уставших ножек и спины. Уэсли заставляет накладывать ту зеленую мятную пасту каждые два часа.

– Кусочек пропустил, – не могу удержаться я, постучав его по носу.

Уэсли улыбается, у глаз появляются морщинки.

– Ты тоже. Сейчас помогу. – И прижимает ладонь к моему лбу, оставляя зеленый отпечаток.

– Спасибо тебе большое.

– Обращайся, – подмигивает он.

Сквозь густую листву свет едва пробивается, и мы совершенно теряем чувство времени: когда наконец выбираемся на открытое место, небо демонстрирует поздний вечер, а не день. Впереди собираются мрачные тучи, угрожающе надвигаясь в нашу сторону.

– Ничего хорошего это не предвещает, – бормочу я.

Уэсли забирает у меня рюкзак, бросив лопату.

– Надо поторопиться.

– Я физически не могу идти быстрее. Спина все еще злится, что ночью ей не дали матрас.

– Я-то уже привык к спальному мешку, – отвечает он, и в памяти тут же всплывает картинка его спальни на чердаке и лежащей у подушки нарисованной Мэйбелл. – Тебя понести?

Он что, серьезно?

Ну конечно. Конечно, серьезно.

Уэсли предлагает мне воплощение моей нелепой фантазии и даже не знает об этом. Если я скажу да, заставив бедного парня вдобавок ко всему прочему нести еще и взрослого человека, точно попаду в ад.

И все же я задумываюсь на несколько секунд.

– Ты сильный, – вздыхаю я, с сожалением отказываясь от этой мысли. – Но все же уязвимый. Этого ты не выдержишь.

– Я вовсе не сильный, – скромно возражает он, опустив голову. – Но ради тебя могу быть.

Он ускоряет шаг, сильно обгоняя меня, чтобы я не увидела его лица. Я рада, что и моего он тоже не видит. Сейчас важнее всего как можно скорее добраться до дома, чтобы уже можно было разойтись по разным этажам. Если я проведу в обществе Уэсли еще час, точно успею непоправимо опозориться.

Так и представляю, как, захлебываясь от избытка чувств, вываливаю на него все и сразу. «Прости, я не хотела, это так неожиданно возникло», – лепечет гипотетическая Мэйбелл. И выражение Уэсли – сначала пораженное, затем уязвленное. Этой картинки достаточно, и я немедленно ускоряю шаг. Такие мелочи, как превратившиеся в расплавленные маршмеллоу мышцы, несущественны – иногда инстинкт самосохранения требует жертв. Становится все очевиднее, что вернуть разум мне может только неделя полного одиночества. Доверять самой себе уже нельзя.

Уэсли предупреждению не внимает. Все его действия чудовищно разрушительны: он передает мне свою фляжку, чтобы последний глоток достался мне, показывает похожих на животных облака. Обхватывает мое запястье двумя пальцами. Я тут же замираю на месте, и душа чуть не вырывается из тела, когда он опускается на колени и завязывает мне шнурок.

Не могу на это смотреть. Стискиваю зубы, решительно глядя на приближающиеся дождевые тучи, но он и их испортил. Никогда больше не смогу спокойно смотреть на облака – только вспоминая его «Вон там, это же кролик с мягкими ушками», сказанное глубоким приятным голосом.

Даже не задумавшись, не вздрогнув, он просто опустился в грязь и теперь почти касается головой моей талии, а его длинные, огрубелые пальцы, которые могут и рисовать морских чудовищ на стене в бальной зале, и выращивать сады, бережно возятся с моими запачканными ботинками.

– Пролетая под мостом, сквозь колечко и прямо… – бормочет Уэсли себе под нос. Простая считалка для завязывания шнурков не может оказаться последней каплей. Я запрещаю.

– Мы уже близко, да? – даже не пытаясь скрыть отчаяние, спрашиваю я, когда мы вновь пускаемся в путь.

– Я тебе надоел? – покосившись на меня, вроде бы шутливо спрашивает он, но я замечаю в голосе опаску и обеспокоенность.

– Просто пытаюсь защитить тебя от дождя. – Ответная улыбка выходит какой-то дрожащей. – Может, ты забыл, но на тебе белая футболка.

– И что? – с коротким смешком удивляется он.

– И то, что люди в мокрых белых футболках выглядят очень… отвлекающе. – Не смотри на меня так, это факт. Все знают.

В глазах у него мерцают искорки, он скользит взглядом по моему топику и джинсам.

– Твоя футболка тоже белая.

Мне приходится проверить. И правда.

Когда мы вновь сталкиваемся взглядами, зрачки у него расширились так, что радужки почти не видно. Я падаю с утеса, цепляясь всего одним пальцем. Холодная капля ударяется о плечо, затем о другое, стоит мне поднять голову. Уэсли щурится, подняв голову к небу.

– Началось.

Мы взбираемся на холм, пикап Уэсли материализуется на поле всего метрах в ста от нас, точно мираж.

Мерное постукивание капель превращается в ливень, волосы пристают к лицу и шее, одежда намертво прилипает к телу. Потемнев от влаги, кудри Уэсли спадают на щеки, лезут в глаза.

– Холодно-холодно-холодно! – пищу я, припустив вперед изо всех сил. Уэсли бежит рядом, но, даже несмотря на то что весь груз несет он, мне кажется, он сдерживает себя. Если бы он не подстраивался под мою скорость, уже давно был бы у пикапа.

Уверенная ладонь мягко подталкивает меня в спину. Сорок метров.

– Надо было в палатке оставаться, – запыхавшись, кричу я. – Еще на ночь. Не промокли бы! Не так хотя бы.

– Не знал, что такой вариант был, – отвечает он, крепче обхватывая меня за талию – кажется, бессознательно.

– Наверное… – Дыхания не хватает, слова выталкиваются с трудом. – Все же не могли. Еды мало.

– Я бы нашел ягоды.

– На ягодах не продержишься. Я видела, сколько ты ешь, тебе нужно было б собрать килограммов десять.

– Мне ничего не нужно.

Странная фраза. Поворачиваюсь к нему, но мы наконец добегаем до пикапа, и он рывком открывает мне пассажирскую дверь. Вокруг всех четырех колес собираются лужи, я уже примериваюсь перепрыгнуть и залезть, как Уэсли ловко подхватывает меня за талию и сажает внутрь. Затем забрасывает наши рюкзаки в багажник и за одну секунду оказывается с другой стороны. Когда он наконец захлопывает за собой дверь, вымокший до нитки, мы просто сползаем по сиденьям, приходя в себя, тяжело дыша. Дождевые капли колотят по металлу, окнам, – и слышится гораздо громче, чем снаружи.

Когда я снова открываю глаза, он смотрит на меня. Конечно же, его футболка мокрая настолько, что почти прозрачная, и облепляет каждый мускул. Взгляд против воли опускается на его грудь, глубоко вздымающуюся, и я пытаюсь это движение скрыть, но уже поздно. Мои мысли понятны без слов. Глаза Уэсли вспыхивают, точно ударившая следом молния. Я теряюсь в глубине бушующих в них чувств, и по всему телу прокатывается нервный жар. Если бы кто-то смотрел на нас сверху, думаю, заметил бы, как у окон машины начинает клубиться дымка, точно в хрустальном шаре с двумя людьми, чья судьба решена окончательно и бесповоротно.

Он протягивает руки и медленно, осторожно снимает с меня очки. Я ошарашенно наблюдаю, как он задирает полу футболки, открывая пару сантиметров золотистой кожи, и протирает мокрые стекла. А потом отдает их обратно, коснувшись моих заледеневших пальцев своими, теплыми.

Не знаю, что вынуждает меня сделать это, но я тоже тянусь к нему. Дотрагиваюсь до щеки, ловя скользящую по ней капельку дождя, прослеживаю пальцем мокрую дорожку до губ. Он смотрит на меня из-под опущенных ресниц, прекрасные глаза точно темные омуты. Под ними залегли тени, отчетливо заметные в тусклом свете.

Воздух разрывает раскат грома, и мы поворачиваемся к лобовому стеклу. Уэсли, тяжело сглотнув, заводит пикап.

Мы едем.

Кожей я ощущаю движение каждой молекулы воздуха. Тучи в небесах – вихри пурпурного и зеленого, будто с картинки из книги сказок, такие невозможно яркие и слишком насыщенные цвета. Высокая трава прижата к земле, бесконечными волнами растянувшись от нас до «Падающих звезд». Здесь, в закрытом пространстве пикапа Уэсли, с работающими на полную мощность отоплением и вентилятором, снаружи может быть хоть конец света.

Уэсли начинает тормозить, хотя поместья еще даже не видно. Наконец мы останавливаемся совсем. Сейчас у него такое выражение, что вокруг исчезают все звуки, шум как по волшебству остается где-то там, за пределами нашего хрустального шара.

– Это ложь, – тихо произносит он.

Руки немеют, видимо, кровь потоком устремилась к голове.

– Что ложь?

Он смотрит прямо перед собой, мертвенно-бледный, если не считать яркого румянца на щеках и красных пятен под щетиной. Смотрю в ту же сторону, пытаясь понять, что же он видит. Уэсли чуть наклоняется, рука с побелевшими костяшками переводит переключатель передачи в режим парковки.

– Что-то не… – начинаю спрашивать я, но тут Уэсли без предупреждения отстегивает ремень безопасности и выходит из машины. Он хочет сбежать.

О нет, он в самом деле хочет убежать.

Но не убегает. Широкими шагами огибает капот, направляясь прямо ко мне. Мир замирает, я больше ничего не вижу, только как на мгновение напрягается его предплечье, когда он распахивает мою дверь.

Ничего не понимая, я уже готовлюсь задать следующий вопрос.

Очень бережно он обхватывает мое лицо ладонями. Под яростной силой взгляда почти черных глаз, таких черных, будто голодные зрачки выпили всю радужку, я обмякаю на сиденье. Это все тот же Уэсли, трогательный и неуверенный, но сейчас он во власти чего-то нового: твердой как сталь решимости. Уэсли упоминал, что порой ему нелегко даются слова, но губам не обязательно что-то произносить вслух. Сейчас достаточно поцелуя.

На мой вопрос он просто закрывает глаза, и я уже не успеваю удивиться, какой это поцелуй – «Ты мне нравишься, наверное», или «Я слегка тобой увлечен». Это невероятная сила, от которой подгибаются колени, сила, забирающая дыхание, сталкивающая нас обоих с обрыва.

Он нажимает на кнопку ремня безопасности и привлекает меня к себе, я жадно прижимаюсь как можно ближе. Обхватываю его за шею, и жест такой естественный, знакомый, хоть руки тут же намокают под дождем, а в волосах запутывается туман. Запрокинув голову, я мечтательно улыбаюсь ему, его губам.

– Прости, – выдыхает он, отстраняясь и тяжело дыша. – Я должен был… Должен…

Я не даю ему закончить, до земли еще далеко лететь.

Притягиваю его обратно, и Уэсли сначала напрягается, но потом будто отпускает себя, расслабляясь. У него вырывается тихий вздох, точно как когда задуваешь свечу. Он хочет того же, что и я, никаких шансов неправильно понять. Целуя его, я чувствую себя могущественной. Сейчас командир – я, даже когда теряюсь и мешкаю. Промахнуться здесь нельзя, просто мишени могут меняться.

Наконец-то я могу сделать то, чего так сильно желала несколько недель – зарыться в его кудри. Благодаря дождю пряди скользят меж пальцев, от влажности запах шампуня становится сильнее. Его губы точно чистый атлас, везде, кроме полумесяца чуть более жесткой кожи, там, где зубы многие годы впивались в нижнюю губу. Беспокойство. Нервы. Себя он наказывает, но до боли нежен со мной.

Мы переводим дыхание, подстраиваясь, привыкая к новым ритмам. Неловкость Уэсли заметна, возможно, он сравнивает наш поцелуй с тем, каким его себе представлял, а я лишь хочу, чтобы он знал, как сильно мне понравилось – именно так, и не иначе.

Не важно, с каким напором, под какими углами мы касаемся друг друга, или насколько он уверен в себе. Важно только, что он полностью отдался этому чувству.

Я хочу всего, всего, что могу ощутить с ним, хочу знать каждую веснушку, каждую черточку.

Его поцелуй как фейерверки южной летней ночью на День независимости. Цикады, спирали дыма от зажженных шутих, все шипит, взрывается искрами, огнем.

Капелька пота скользит по виску. Какие же у него руки… Уверенные, бережные, одна аккуратно удерживает мою голову, другая никак не может определиться между шеей, талией и бедром. Все даже лучше, чем я мечтала, а мечтала я очень много.

Он чуть отклоняется назад, брови хмурятся, к желанию примешивается беспокойство – он все еще сомневается, правильно ли поступает.

– Еще, – шепчу я ему на ухо. Уэсли вздрагивает всем телом, но эта складочка меж бровей разглаживается, и он меняет нас местами, сам садясь на сиденье, а меня притягивая на колени. Приходится наклониться, чтобы не стукнуться о крышу машины, и места для нас обоих внутри недостаточно, так что мы оставляем дверь открытой, впуская ледяные потоки дождя.

Пальцы замирают у подбородка, и это прикосновение будто лишает его сил. Он откидывает голову назад, кадык нервно вздрагивает, и я целую и его тоже. Уэсли дышит все более рвано и поверхностно, взгляд остекленел, на щеках цветут розы.

«Мне нравится здесь», – решает его рука, обхватывая мое бедро, нажимая на чувствительную ямку, где соединяются мышцы. У меня вырывается непроизвольный стон, и ладонь на бедре распрямляется, надавливая сильнее. Прижимаясь к нему, ощущаю, как он напряжен. Кожа горит, несмотря на разбегающиеся мурашки. Никогда еще я не ощущала все вокруг с такой ясностью и четкостью, и это чувство накрывает меня с головой, сжигая.

– Я совсем разучился, – признает он, кашлянув. – Да, я никогда ни с кем не спал, но целовался. Правда, это было очень давно.

– Все идеально, – заверяю я. Это поцелуи не Казановы, вкрадчивого, уверенного в каждом отточенном шаге. Меня целует Уэсли, и это новый идеал.

Мы заново знакомимся друг с другом нежными изучающими касаниями, пока дождь не прекращается, пока губы уже не начинают болеть, а тело – требовать большего. Но мы постепенно успокаиваемся сами, оба зная, что это поцелуй, только поцелуй. Остается только гадать, захочет ли он чего-то большего со мной, зайдем ли мы дальше, чем сейчас. Пытаюсь вспомнить, почему это была плохая идея. Прямо сейчас кажется, что плохих идей не существует.

В конце концов я соскальзываю с его колен, и мы выныриваем в совершенно новом мире, уже не том, где когда-то бежали к машине под дождем, и оба не можем понять, куда попали.

Вернувшись за руль, он садится даже прямее обычного. Поглядывает в верхний правый угол лобового стекла, на что-то в небе, отвлекшее его тогда, но я уже не могу отвести глаз от его лица. Он выглядит очаровательно измотанным.

Уэсли Келер определенно что-то чувствует ко мне. Не знаю, насколько сильно или глубоко, но это совершенно точно.

Глава шестнадцатая

Шаткий, отчаянный план прятаться от Уэсли, пока не утихнут мои чувства к нему, оказывается с подвохом, и не одним. Во-первых, очень сложно делать как лучше, когда хочется прямо противоположного. А хочу я снова оказаться с Уэсли и повторить тот поцелуй. Если в обозримом будущем мы собираемся жить под одной крышей и платонически дружить, вряд ли такой вариант подходит. Мне нужна дистанция. Нужно пространство. На завтрак у меня должны быть огромные миски безвкусной сытной моральной стойкости.

Едва зайдя внутрь, я хрипло сообщаю, что мне нужно в душ, он отвечает, что ему тоже, и мысли тут же начинают крутиться в определенном направлении. Направлении с уютными нишами, где любовникам никто не помешает срывать друг с друга одежду. В «Падающих звездах» таких предостаточно. Воображение тут же подсовывает картинку Уэсли под водопадом, похожим на тот, что на нашей фреске. Как он выглядит без одежды, я не знаю, поэтому в качестве основы представляю «Давида» Микеланджело, чья нижняя часть прикрыта виноградной гроздью пенных пузырьков, лопающихся один за другим. Только собирается лопнуть последний, как я врезаюсь лицом в дверь и хватаюсь за пострадавший нос.

Теперь все зависит от него. Очень рассчитываю, что Уэсли снова закроется в себе, опять станет с угрюмым видом ходить туда-сюда и отвечать односложно. Немного повредничать ему тоже не помешает. Может, он оскорбит что-то, к чему я питаю нежную любовь, как пластиковые цветы, которые я засунула в каждую трещинку и скол в доме. Тогда я перестану проводить бессознательные часы с полуночи до восьми утра на улице Красных фонарей в собственном подсознании, на кушетке, позируя для него, как одна из этих французских девиц. Наше притяжение должно испариться без следа. Только так можно спасти эти отношения.

Уэсли – никакого почтения! – не собирается строить профессиональные отношения и благополучно жить в гармонии. Этот безжалостный саботажник неспешно входит в гостиную, как раз когда я вытягиваюсь на диванчике с горячим шоколадом и пультом, намереваясь провести вечер с «Правилами моей пекарни». А он будто специально решил проверить мою выдержку в этом своем кремовом кардигане крупной вязки с узором «в косичку» и темно-серых шерстяных брюках, которые вряд ли надевал больше одного раза. А еще он побрился, и до меня доносятся едва уловимые нотки одеколона, которым он никогда не пользовался. И даже волосы с особой тщательностью пригладил. А я в ярко-розовом комбинезоне и шали с блестками – этакая прикольная няня, которая посидит с его двумя детьми, пока он ходит на изысканные свидания с губернаторшами штатов.

– Эй. В смысле, привет, – с какой-то неловкой искренностью говорит он и проводит рукой по уложенным волосам, тут же сводя все усилия на нет. Ох ты ж, а вот так даже сексуальнее.

Это нечестно.

Уэсли неторопливо подходит ближе, даже не замечая, в какой опасности сейчас находимся мы оба. Прищурившись, смотрю на него со своего красного бархатного диванчика.

– Привет.

– Как дела? Ты…э-э-э… – Мельком взглянув на телевизор, он проводит рукой по стопке книг Вайолет на полке рядом. – Смотришь Нетфликс? – Он начинает аккуратно расставлять книги ровно. «Позволь любви найти тебя». «Как забыть герцога». «Неисправимая сваха».

– Да, – осторожно подтверждаю я.

Он рассеянно кивает, вертя в руках искусственный подсолнух, который я воткнула в трещину в стене. Искусственные цветы для него как личное оскорбление.

– Если хочешь, я посажу для тебя живые.

Вот он, момент, когда я должна уничтожить себя в его глазах. Что бы Уэсли ни увидел во мне сегодня, что-то, заставившее его остановить машину и наброситься на меня с поцелуями, должно исчезнуть. Прощай, ощущение самой настоящей близости в моей жизни. Прощай, очаровательный медведь, который протирает мои очки своей рубашкой и завязывает мне шнурки. Я тебя никогда не забуду.

– Пластиковые цветы мне нравятся больше живых.

Тут он должен зашипеть и перекреститься, но ничего не происходит.

– Чудовище, – ласково отзывается Уэсли, крутя жесткие лепестки. Потом вставляет подсолнух на место. – Наверху есть несколько шелковых цветов. Принесу тебе сюда.

Да что ж такое! Я даже отпугнуть мужчину правильно не могу. Может, все дело в комбинезоне. Слишком большое декольте.

Он так близко, что мне приходится дышать ртом, чтобы не сломаться окончательно под действием этого восхитительного аромата, но все без толку. Деревянные пуговки на кардигане – в виде миниатюрных слоников. Мы приближаемся к критическому уровню мечтательности. SOS! SOS! Где-то в уголке сознания я на полном ходу выпрыгиваю из несущегося автомобиля.

– Это… – Во рту пересохло. Ничего кроме «М-м-м» мне говорить нельзя, я сама себе не доверяю.

– Составить тебе компанию? У нас еще осталось последнее невыполненное желание, если ты готова рискнуть.

Черт возьми, а ведь он прав. Мы выполнили три из четырех последних желаний Вайолет, осталось одно.

Желание 4. Не забывайте, что вечер фильмов с другом – священный закон. Уэсли, мне бы очень хотелось, чтобы ты по такому случаю приготовил мои любимые пончики с корицей.

– Ты хочешь посмотреть фильм и приготовить пончики? Со мной? «Прошу, скажи да, – мысленно умоляю я. – Но тебе также придется отказаться».

– Мы вроде как должны, – пожимает плечами он. – Тысячелетнее проклятие и все такое.

Интересное развитие событий! И этот же мужчина всего несколько недель назад говорил мне, что бабушка Вайолет пошутила, что это просто капризы – будто собирался и вовсе их проигнорировать.

Думаю, как бы получше сформулировать «может, в другой раз», но тут Уэсли вздыхает.

– Все дело в поцелуе, да? – убитым голосом скорее констатирует, чем спрашивает он.

– Что? – Я прекрасно знаю, «что», и просто пытаюсь тянуть время.

– Поцелуй. Тебе не понравилось. Или больше не нравится. Ты подумала и пожалела.

– Ты смеешься? Я думать ни о чем другом не могу и жалею только, что тогда пришлось остановиться. – Слова вырываются прежде, чем я успеваю поймать их и сварить правду в едкой язвительности.

Выражение его лица меняется, становится четче, ярче. Он делает шаг ко мне. Опасно, как опасно.

А я… я слабая. Внутренний стержень, похоже, мне делали производители туалетной бумаги. Я хочу быть властной, непреклонной, устрашающей, а вместо этого я как росинки на розах, как носик котенка. Вся моя решимость – точно пух одуванчика, дунь – и разлетится. Когда он смотрит на меня вот так, все слова, что я знаю, рассыпаются в стороны, точно пригоршня конфет-сердечек. Что я там говорила про то, что такие как мы – последний оплот в борьбе против зомби на случай апокалипсиса? Какая бессовестная ложь. Да я первой смиренно поклонюсь и принесу зомби присягу на верность.

– Это правда? – уточняет он с убийственной мягкостью.

А я только смотрю на него взглядом, в котором явно читается «Только не это», надеясь, что если смотреть достаточно долго, он превратится в какую-нибудь карикатуру на себя, но происходит самое ужасное: он встал прямо в круг света под настенным светильником и сейчас больше чем когда-либо похож на архангела.

– Да, – признаю я, сглотнув. – Это правда, но идея ужасная. Мне кажется… Я думаю, сейчас проводить время вместе – ужасная идея.

Он замирает в нескольких сантиметрах, спрятав руки в карманы. Опустив голову, пристально смотрит мне в глаза. Короткое тихое слово падает, точно булавка на каменный пол, звон эхом разносится в тишине.

– Почему?

Очень хочется спрятаться, закрыть лицо руками, но я сдерживаюсь. Может, не видя его, я могла бы быть сильнее. Ну, точнее, не видя и не чувствуя запах. И еще не слышать бы. Мне просто необходим какой-то шлем, лишающий всех чувств сразу.

– Потому что ты мне нравишься, – наконец на одном дыхании признаю я.

– Это… эм… что ж. – Он разворачивается, изучая теперь потолок. – Это хорошо? Да. Это очень хорошо. – О господи, он же покраснел, и как сильно! – Потому что ты мне тоже. – Уэсли откашливается. – Ты мне… тоже нравишься. – Он нервно рассматривает свои ладони, потом убирает обратно в карманы и все еще не может поднять на меня взгляд.

Это самое мучительно произнесенное «я тоже» в истории человечества. Меня накрывает безумным желанием встать на одно колено и сделать ему предложение.

Уэсли выглядит выбитым из колеи.

– Я не умею складно говорить.

– Уэсли, тебе и не нужно. Вообще-то и хорошо, что не умеешь. Я бы не пережила. Ты и так слишком прекрасен.

Судя по его выражению, он не может решить, радоваться или сомневаться. Сомнения побеждают.

– Пытаюсь понять, в чем же проблема.

– Все сложно.

– Дело в Джеке? – поднимает брови он, хмурясь.

– Нет. – До Джека мне вообще уже дела нет, он просто вырезанное из картона подобие человека, а Уэсли… Уэсли – это Уэсли. Никакого сравнения быть не может. Та часть моей жизни канула в туманное небытие и с полным на то основанием.

Он опускает взгляд, неуверенно осматривая свою нижнюю часть.

– Это все брюки. Они слишком…

– Поверь мне, брюки великолепные. Они вызывают у меня глубочайшее уважение.

Он вздергивает бровь. Самая опасно поднятая бровь в моей жизни. Разглядываю Уэсли в поисках невидимых ножниц, которыми он может разрезать мой моральный дух, висящий на волоске. Хорошо, если там вообще что-то осталось.

– Во время того спора, – низким голосом начинает он, – ты назвала меня красивым. И невыносимой задницей. Но красивым. Я не забыл.

В золотом свете лампы его взгляд убийственно непоколебим и вместе с тем непорочен, сочувствующий и одновременно требовательный. Хотя он стоит идеально ровно, высокий, как статуя, в нем все равно каким-то образом чувствуется движение. Скрытая тревога и неловкость, которые он всеми силами пытается подавить.

– Я должен был сказать тебе. Я хотел. – В его глазах так явно читаются все чувства, что они кажутся почти прозрачными. – Мэйбелл, я тоже считаю тебя красивой. Ты вошла в мою жизнь и разрушила ее до основания своей красотой. С первой нашей встречи я каждую ночь глаз не мог сомкнуть.

Предательские мысли пытаются устроить побег, но он закрыл все окна и двери. И я сдаюсь. Падаю на диванчик. Мне уже ничем не помочь. Мышцы, кости – все просто отказывается работать.

– Ты меня убиваешь, – судорожно выдыхаю я.

Уэсли наклоняется над моим не подающим признаков жизни телом, меж бровей извечная морщинка беспокойства, но губы – ох, губы, этот восьмой смертный грех – слегка изгибаются. Ему весело.

– Прости, мне жаль.

А вот и нет.

– Пфм-мф-м-м-м…

– М? – прикладывает ладонь к уху он.

– Я сказала, что забираю свои слова обратно про то, что ты не умеешь складно говорить. Ты просто скрывал эту способность.

Он устраивает меня ровнее на диване, с безмятежной улыбкой ерошит мне волосы.

– Так ты в самом деле не хочешь вместе выполнить последнее желание?

– Не вижу другого выхода, – отвечаю с такой безысходностью, что даже сама ее слышу.

– Постарайся не так явно показывать, как тебе не терпится.

Опираюсь на его руку и привожу себя в вертикальное положение. Он замирает, спокойный и непоколебимый, как скала в бушующем море.

– Сэр, я с большой радостью приготовлю с вами пончики. Даже посмотрю с вами фильм. Но я отказываюсь радоваться по этому поводу. И отказываюсь целоваться, хотя поцелуй с вами был самым волшебным, останавливающим время явлением во всей моей жизни, и я скорее умру, чем позволю губам другого мужчины коснуться себя.

У него вырывается сдавленный смешок.

– Сочту это комплиментом, наверное? Я бы предпочел, чтобы ты рассказала, почему ты не хочешь повторить поцелуй, раз он был таким необыкновенным, но даже пытаться не буду, раз у тебя сейчас такие ощущения. – Никакой горечи в голосе нет, никакого «О горе мне!».

– А ты можешь быть не таким милым, или я слишком много прошу? – со стоном вырывается у меня.

Он окидывает меня оценивающим взглядом.

– Не понимаю, что за штука на тебе. Верх прикреплен к шортам. Как ты ходишь в ванную?

– Да. Побольше таких замечаний. И это, кстати, называется комбинезон.

– С таким цветом ты вся сливаешься.

– Эй! – У меня глаза на лоб лезут.

Уэсли усмехается и, взяв меня за руку, тянет за собой в кухню.

– Шучу. Розовый тебе очень к лицу, конечно же. Как и любой цвет, но розовый? Розовый – цвет Мэйбелл.

В ответ на мой прожигающий взгляд из-под ресниц Уэсли только смеется.

– Сахар, масло, мускатный орех, соль, – командую я, указывая на отмеренные ингредиенты. – Тебе нужно смешать все в большой миске. Как только хорошенько перемешаешь, добавь одно яйцо и мешай дальше.

– Да, мэм, – кивает Уэсли.

Не буду врать, здорово быть тем, кто знает, что делать. И еще здорово наблюдать, как Уэсли послушно выполняет мои указания.

Он с легкостью достает миксер из верхнего шкафа, и меня тут же охватывает зависть. Мне бы для этого потребовался стул.

Пока Уэсли занят, я насыпаю в другую миску муку и разрыхлитель. Он неожиданно останавливает меня, нежно дотрагиваясь до моего носа согнутым пальцем.

– Мука? – предполагаю я, вытирая то место.

– Синяк. Ты ушиблась?

О дверь, пока представляла его без одежды. Поделом мне.

– Нет, – поспешно отвечаю я. – Наверное, просто тень.

Уэсли только провожает меня скептичным взглядом, когда я опускаю голову и неловко отворачиваюсь.

– Добавляй понемногу в свою миску, – распоряжаюсь я, указывая на смесь муки и разрыхлителя. Он делает все немного небрежно, по моим меркам, высыпав за раз слишком много. Прикусываю язык, но в итоге не могу удержаться и оттесняю его в сторону. Технически Уэсли выполняет условия желания: он готовит любимые пончики Вайолет, с сахаром и корицей. Я просто помогаю.

– Можно я вклинюсь… – Встаю прямо перед ним, прижимаясь спиной к его груди, и забираю пакет с молоком. Уэсли озадаченно хмурится, так и застыв с поднятой пустой рукой.

– Ш-ш-ш. – Прижимаю палец к его губам, ощущая, как они изгибаются в улыбке.

А потом с удовольствием продолжаю выпендриваться, замешивая тесто как настоящий профессионал, и выкладываю его в пекарский мешок.

– Вот так. – Показываю, выдавливая тесто в форму для пончиков. – Наполняешь примерно наполовину.

– Можно? – протягивает руку он.

Я быстренько выдавливаю еще один (да, мне очень нравится процесс – медитативное и приносящее удовлетворение действо), а потом передаю мешок. Уэсли поднимает металлическую насадку к моей щеке и выдавливает холодную массу прямо на кожу. Точка. Точка. Длинная изогнутая дуга.

– Это смайлик! – радостно сообщает он.

Я выхватываю у него кондитерский мешок.

– Вот так и теряют привилегии.

– Ну-у-у… – Он вытирает мою щеку полотенцем, пока я быстро заполняю оставшиеся формочки. – Ты можешь хмуриться в обратную сторону?

Пытаюсь испепелить его взглядом, но безуспешно.

– А что теперь? – с самым невинным видом уточняет он.

– Духовка. Поставим таймер на восемь минут, хотя, может, и семи хватить. А потом… – Я замолкаю. Остатками теста он рисует букву «W» поверх формы. Поручаю ему готовить топпинг: в одной мисочке растопленное масло, в другой – корица с сахаром.

– А дальше? – снова спрашивает он, когда сковородка оказывается в духовке, а таймер поставлен.

– Падение на доверие! – объявляю я и падаю назад. Крепкая рука, конечно же, обхватывает мою талию задолго до более близкого знакомства с полом.

– Не делай так! Я же был вообще вон там!

– Уверена, это тоже было в списке Вайолет, – хихикаю я. – Желание 5: Падение на доверие.

– Ты же могла в самом деле упасть!

– Разве могла?

– Нет, – насупившись, признает он. А потом наклоняется ко мне, почти касаясь губами моего уха, и внутри все вспыхивает. – То ты говоришь, что нам нужна дистанция, а потом берешь и падаешь на меня.

– Что? – Я тут же отскакиваю и начинаю заполнять посудомоечную машину.

– Ты слышала. – Он разворачивается к выходу.

– Ты куда?

– Выбирать фильм. Священный закон, не забывай.

Пока он занят, я, воспользовавшись такой необходимой передышкой, мысленно отвешиваю себе подзатыльник. Возьми себя в руки! Это решающий момент. Если сейчас получится удержаться и не растечься влюбленной лужицей, мы вполне можем добиться всего, чего оба так хотели: устроить отель и приют для животных, не мешая друг другу. Ссориться мы, скорее всего, время от времени будем, но легкий спор между равными наследниками нанесет куда меньше вреда, чем перебранка между озлобленными бывшими, вынужденными жить поблизости до конца своих дней. Это взрослое решение. Хотя бы раз в жизни я собираюсь посмотреть, куда прыгаю, и уберегу себя от боли.

Я знаю, что права, но счастливее это знание меня не делает.

Таймер звенит, прерывая меня во время моей внутренней речи – полунапутствия, полуугрозы.

– Готово! – кричу в сторону гостиной.

Тишина, никакой реакции: догадавшись, что он, наверное, занят выбором фильма, я решаю воспользоваться возможностью и украсить пончики самостоятельно, что, признаюсь, и так собиралась сделать. Закончив, откладываю их в сторону, мою руки и отправляюсь ругать Уэсли за то, чего он не сделал – к моей радости.

В гостиной его нет. Подхожу к телевизору, который оставила на паузе с «Правилами моей пекарни», но вместо очаровательного Ноэля Филдинга на меня смотрит кошмарное изображение клоуна Пеннивайза во весь экран.

– Господи…

Резко разворачиваюсь, собираясь задать жару виновнику.

– Уэсли!

Тишина.

Упираю руки в боки.

– ЭТО я смотреть не собираюсь! – Тыкаю в кнопку на пультике так быстро, как только могу, а потом включаю «Блондинку в законе». Так-то лучше.

Уэсли выпрыгивает на меня из ниоткуда, скрючив пальцы, как когти.

Я взвизгиваю.

А он смеется, смеется и смеется. Ненавижу его. Очень, очень хочу ненавидеть. Но даже близко не чувствую ничего похожего.

– Ты бы себя видела! – уже воет от смеха он, складываясь пополам.

– Ты закончил? – смерив его самым злобным, какой только в моих силах, взглядом, уточняю я. – Откуда, черт побери, ты взялся?

Он криво усмехается.

– Хочешь узнать?

– Да.

– Ты такая симпатичная, когда злишься. Как в том мультике про утенка, который говорил, что небо падает. Ты видела? Вот кого ты мне напоминаешь, а когда злишься – просто умора!

Как лестно.

– Это был цыпленок! – огрызаюсь я.

Что бы там ни отражалось на моем лице, он уже почти икает от смеха. Уже раздумываю, не принести ли табуретку, с которой и устроить ему разнос, но тут он успокаивается. Уэсли пересекает комнату, прижимает ладонь к обоям и запускает пальцы внутрь. Краешек замаскированной двери поддается, открывая взгляду черный коридор.

– А это откуда взялось? – изумленно вглядываюсь в темноту я.

– Тайный ход.

Но я уже спешу туда. Где-то за спиной Уэсли жалуется, что я поменяла фильм:

– Зачем ты так? Я же старался, такая шутка пропала. Теперь в красном шарике никакого смысла.

– Если я увижу здесь красный шарик, Уэсли Келер, у тебя будут большие неприятности! Ненавижу клоунов.

– Шарик? – Из гостиной доносится звук лопающегося воздушного шарика, ни с чем не спутаешь. – Не видел никаких шариков.

Тайный ход ведет в библиотеку. Решаю преподать Уэсли урок кармы, выключаю свет и забираюсь в большой книжный шкаф, а когда он заходит, вытягиваю руку и хватаю его за лодыжку. Уэсли вскрикивает, разразившись проклятиями, за которые потом еще пять минут извиняется.

Я так смеюсь, что никак не могу подняться с пола.

– Ух, ты еще пожалеешь, – загадочно грозит он, подавая мне руку. – Я знаю все ходы в этом доме.

– И я тоже.

– Об этом, в гостиной, ты не знала.

Звучит как вызов.

– Закрой глаза и считай до десяти, – прищурившись, велю я.

Глава семнадцатая

Не только он знает секреты старого особняка. В коридоре висит большая картина в раме, за которой на самом деле кладовка. Не очень большая – Вайолет хранила в ней, если я правильно помню, коньки и теннисные ракетки, но там при желании вполне можно было спрятаться.

– Я слышу, как ты бежишь на второй этаж! – кричит он мне вслед.

– Не подслушивай!

– Ты совсем не умеешь играть в эту игру.

– Потом ты возьмешь свои слова обратно, – обещаю я. Забираюсь в эту нишу в стене, закрываю за собой картину и замираю, стараясь даже дышать как можно тише. Сейчас я гораздо больше, чем когда сидела здесь в последний раз. Приходится опустить голову между коленей, чтобы поместиться.

Не проходит и минуты, как Уэсли открывает раму:

– Ну привет.

– Ты сжульничал!

– Не сжульничал, а переиграл. – Он вгрызается в сахарный пончик с корицей. – Это что, я приготовил? Просто вкуснятина. Какой я, оказывается, специалист по пончикам.

– Я попросила тебя не быть таким милым, и ты тут же подсовываешь мне клоунов-убийц и жульничаешь!

– Твоя очередь. – Он снова закрывает картину в раме, и до меня уже из коридора доносится приглушенное: – Считай до двадцати! До двадцати Миссисипи!

Двадцать Миссисипи-секунд спустя меня тянет в несколько разных направлений, аж голова закружилась, потому что Уэсли включил все телевизоры в доме, какие нашел. По телеканалу FX идет «Джуманджи», и только мне кажется, что я что-то услышала, как табуны несущихся животных отвлекают и направляют по ложному следу. И вершина его злобного гения – объемный звук в художественной студии, от чего зловещий плейлист звучит еще более пугающе.

– Попался! – Уже с десяток раз кричала я, тыкая метлой в шевелящиеся занавески и выпуклости под покрывалом. Ни следа Уэсли.

Пишу ему сообщение: «Я тебя вижу».

Блеф неудачный, и он это знает: «Вообще-то это я тебя вижу».

Волоски на шее встают дыбом.

«Ха. Спорим, ты сейчас озираешься по сторонам», – добавляет он.

«Выходи!» – требую я.

«Не могу. Игра в прятки – в списке желаний Вайолет. Желание № 6».

Подумать только, а я-то сравнивала его с ангелами.

Но теперь мне приходит в голову новая идея. Звоню ему, коварно улыбаясь, и крадусь по коридору, пока, завернув за угол, не замечаю летящий впереди крошечный бело-голубой огонек. Иду за ним – и за шагами, которые приводят меня в другой тайный ход, о котором я понятия не имела. Причем это не просто тайный ход, а тайная лестница в бальную залу внизу. Она скрывалась за тяжелой портьерой с цветочным узором, а я-то думала, что там очередное окно. Больше никакого доверия занавескам.

Я была у него на хвосте всю лестницу, так что спрятаться так быстро он мог только в одном месте.

– Хм-м-м, и кто же это прячется за елочкой? – размышляю я в трубку, когда он отвечает на звонок.

Фыркнув, он выходит и отключает телефон.

– Ты сжульничала.

– Хочешь сказать, перехитрила тебя.

Он усмехается уголком рта.

– Поверить не могу, что здесь столько всяких тайных ходов, – замечаю я, и если отчасти с завистью, то за что ж меня винить.

– Фокус в том, – объясняет он, – чтобы найти полость. – Он стучит по стене. Глухо. Чуть дальше – снова глухой звук. Еще раз, прямо над фреской – и теперь звучание другое, больше похоже, как если стучать в барабан. И я пораженно охаю, когда он, точно фокусник, из ниоткуда показывает мне еще одну нишу. Тут ничего особенно впечатляющего нет, это даже чуланом не назовешь. Внутри колода карт и энергетический напиток из девяностых.

– Ты с самого начала обо всем знал?

Уэсли и отвечать не нужно, с таким-то невыносимо самодовольным видом.

– А почему мне не показал? – возмущаюсь я.

– Мэйбелл, – со всей серьезностью отвечает он, – если делиться всеми секретами, непобедимым чемпионом по пряткам никак не стать.

Я его сейчас пну.

И, похоже, он это чувствует, потому что тут же разворачивается и начинает громко считать. Я срываюсь с места, решительно настроенная ошеломить его своим следующим выбором так, что он долго в себя не придет. Вот пусть он теперь бродит по дому целую вечность.

И мне приходит в голову идеальное место: белый шкаф в гостиной. Один из тех предметов обстановки, к которому привыкаешь настолько, что, проходя мимо, уже не замечаешь. А пока я бегу в гостиную, телефон вибрирует: сообщение от Уэсли. «Безумно вкусно», – пишет он под фотографией формы с пончиками почти без пончиков. Тут же вспыхиваю от радости, но стараюсь подавить это чувство.

Двери шкафа заело, но, учитывая их возраст, так было всегда. Да и потом, какой-то причины мучиться и открывать их у меня никогда и не было. Скриплю зубами и дергаю.

– Тебя что, вместе с дверями закрасили?

Из другой комнаты Уэсли кричит мне:

– Четырнадцать… пятнадцать… шестнадцать!

Нет! От страха адреналин только повышается, и следующий рывок оказывается успешным. Тяну дверь, целиком выдергивая ее из петель. И ахаю.

– Уэсли! – зову я.

Слышу топот, он прибегает:

– Что?

– Никогда не догадаешься, что в этом шкафу.

– Там снег? Фонарный столб? Странный маленький человечек наполовину в шерсти и с копытами?

Хватаю его за футболку и тащу к себе. А он будто совсем не против. Встает рядом и тоже ахает.

– Это…

– Да.

– Все это время!

– Похоже на то.

– И! – Он щелкает пальцами, глаза у него круглые. – Наверху! Там такой же белый шкаф! Никогда прежде не задумывался. Он прямо над этим! Это так логично.

За белыми створками все это время был лифт.

Так как старинную мебель вмонтировали в стену, Уэсли уходит и возвращается с топором; вежливо просит меня отойти, и вскоре только белые щепки летят во все стороны. Расчистив пространство, мы отступаем, не веря своим глазам.

Лифт немного меньше, чем я привыкла, но выглядит по-прежнему симпатично, несмотря на годы запустения. Внутри винного цвета ковер. Золотой блок управления. Латунная декоративная решетка, вычурная, в стиле арт-деко. Воздух в нем промозглый, точно в пещере, и холоднее, чем в остальном доме.

– И он просто стоял здесь, прямо в стене, – бормочу я.

Уэсли открывает решетку и заходит.

– Господи, я просто обожаю этот дом.

Нам хватает ума на кнопки не нажимать и лифт не оживлять: и дураку понятно, что столько времени спустя вся система остро нуждается в механике, но даже просто стоять в никуда не движущемся лифте уже потрясающе.

– Знаешь, что это значит? – спрашивает Уэсли, с восхищением разглядывающий шкалу этажей, такой золоченый полумесяц.

Тыкаю в решетку, разглядывая ажурный узор.

– Это значит, что у меня теперь есть еще куча мест для пластиковых цветов.

В полутьме видно только его сверкнувшую улыбку.

– Я тебя нашел, так что я выиграл.

– Тут ты меня подловил, – вздыхаю я, прислоняясь к стенке.

– Почти. – Сейчас в его улыбке больше грусти, и он опирается на противоположную стену. – Тайна за тайну?

От его тона я тут же настораживаюсь, но отказаться от шанса узнать один из секретов Уэсли не могу.

– Хорошо.

– Ты первая. Давай, спроси меня о чем-нибудь.

К такому я оказываюсь не готова и вместо вырвавшегося вопроса, конечно же, задала бы другой, будь у меня немного здравого смысла.

– О чем ты на самом деле думаешь перед сном?

Голубые отсветы работающего в гостиной телевизора вспыхивают у входа в лифт, придавая профилю Уэсли жутковатый, потусторонний вид. Все остальное поглотила тьма.

– Я думаю о тебе, – четко произносит каждое слово он. Вынужденное признание. – Я думаю о тебе, и моей бессоннице это совсем не помогает.

Дышать становится тяжело.

– Еще один.

Он улыбается, разрешая мне это нарушение правил.

– Что в тех коробках в сарае?

Видно, что этот вопрос застал его врасплох.

– Рисунки. Они раньше стояли в моей старой спальне в коттедже, но когда приехала ты, мне нужно было их куда-то спрятать.

Обдумываю новую информацию, размышляя, позволит ли он мне взглянуть на другие его работы. Мне нравится эта возможность увидеть мир так, как его видит он, узнать, что заинтересовало его настолько, что он просто не смог пройти мимо.

– Моя очередь, – понизив голос, напоминает он.

Черт.

– Спрашивай.

– Разве обязательно произносить вслух?

Первая мысль – сменить тему, отвлечь его. Но потом я неожиданно понимаю, что для Уэсли все это – отнюдь не легко. Конечно, нелегко. Уэсли стоит передо мной в брюках, которые надевает только по особому случаю, надушенный одеколоном, которым не пользуется вообще, пытаясь произвести впечатление. Он открылся мне, хотя это и очень сложно. Встретил свой страх лицом к лицу. Безумно застенчивый, он все же себя преодолел.

И я думаю, что, может, это вовсе не такое и взрослое решение – отказаться от того, что может принести будущее, от шанса увидеть, что может расцвести между нами.

Может, решение просто безопасное. Трусливое.

Он переступает с ноги на ногу, выдергивая меня из размышлений. Точно. У него свои страхи и тревоги, и вот так медлить с ответом на вопрос, задать который не каждому хватит храбрости, – особенно мучительный вид пытки.

– Это не имеет значения, – медленно произношу я. – Потому что, мне кажется, я ошибалась. – Ранить меня может кто угодно, но в этом случае отказ от того, что могло бы быть, причинит такую же боль. Что, если все закончится плохо?

А что, если нет?

Надеяться на лучшее – не обязательно безрассудный поступок, а в жизни не гарантировано ничего, ни хорошее, ни плохое.

– Мэйбелл, – настойчиво зовет меня он. – Ты должна объяснить, что это значит.

Я подхожу на шаг ближе, собираясь с духом. Сердце будто мчит со скоростью сто километров в час.

Возможно, Уэсли застенчивый и беспокоится о теме отношений больше всех, кого я встречала, но вот он, передо мной, делает все, что только может. И теперь моя очередь быть храброй.

Тянусь к нему, зарываюсь пальцами в волосы, замечая на лице приятное удивление.

– Я не из тех, кто рискует, – говорю я, пропуская меж пальцев шелковые пряди.

– Я тоже. – Глаза у него серьезные.

– Я столько лет не уходила с работы, которую ненавидела, где меня не ценили, потому что боялась неизвестного. Все мужчины, с кем я связывалась, мне не подходили, и, думаю, в глубине души я чувствовала это, но все равно выбирала их, подсознательно зная, что ни с одним из них будущего быть не может. Зная, что все они ненадолго и что моя жизнь никак не изменится. Я останусь той же, и вокруг будет все то же самое. Уже знакомое меньшее зло.

– Понимаю, – краешком губ невесело улыбается он, мягко накрывая мою руку своей.

– Но я бросила старую работу, и моя жизнь стала лучше. Переехала сюда, и жизнь снова стала лучше. Такие серьезные изменения. Я встретила тебя…

Улыбка становится шире, едва заметно, но все же.

– И моя жизнь стала еще лучше. Так что я хочу сказать, что очень бы хотела поцеловать тебя снова, если ты не против. Мне теперь нет другого пути, только вверх.

Он пару мгновений смотрит на меня, проверяя, уверена ли я, а потом наклоняется, прижимаясь лбом к моему.

– Закрой глаза и сосчитай до двадцати, – шепчет он, так близко, что я чувствую его дыхание.

Но не успеваю даже начать, как его губы накрывают мои.

Пальцы запутываются в вязаных узорах свитера, нащупывая мягкую изношенную рубашку под ним. Уэсли обхватывает меня за талию, притягивая к себе. Я еще не привыкла ни к его поцелуям, ни к прикосновениям, впервые ощутив их всего несколько часов назад, и меня тревожит, как сильно я уже соскучилась. Наверное, я всю жизнь ждала мужчину, который скажет «я понимаю» и на самом деле будет понимать. Кто-то, когда дело доходит до чего-то нового и пугающего, так же сомневается и переживает.

Мы выходим из лифта, по-прежнему не разрывая объятий, и я стараюсь прижаться как можно сильнее, ближе. Его кожа обжигает, а поцелуи следуют один за другим с неистовым энтузиазмом. Мы слишком надолго задерживаем дыхание, так что приходится отрываться друг от друга ради глотка воздуха, чтобы тут же нырнуть обратно.

– Ты такой высокий, – жалуюсь я, вытягиваясь на цыпочках.

Уэсли обхватывает меня поудобнее и отрывает от земли.

– Так лучше?

Чмокаю его в кончик носа.

– А ведь я могу привыкнуть.

– Надо думать. Не представляю, как ты вообще живешь, там, внизу. Непросто, наверное.

– Так и было. – Обхватываю его за шею и хочу узнать о нем больше. – Иди сюда.

Теперь, сдавшись, я уже не могу остановиться. Передо мной крутой склон, с которого я качусь с жуткой скоростью. Может, внизу я разобьюсь или вообще никогда не узнаю, где этот низ. Может, мы просто будем лететь и лететь, целую вечность.

Есть только один способ узнать наверняка.

Уэсли целует меня всю дорогу до кухни, чтобы стащить еще один пончик, и показывает выдавленную тестом букву W. Во время выпечки она вся раздулась и потеряла форму.

– Смотри, это ты, – улыбается он, переворачивая букву вверх ногами.

Откусываю кусочек.

– Мы забыли посмотреть фильм.

– Упс. Похоже, придется повторить, – делано огорченно вздыхает он.

– Не-е-ет, что угодно, только не это!

Я широко улыбаюсь, и Уэсли усмехается в ответ. Сегодняшний вечер слаще глазури на кексе, и если кто-то бы нас увидел, у них бы, наверное, зубы свело, но я нисколько не возражаю. В «Падающих звездах» моя жизнь идет совсем не так, как я ожидала.

И слава богу.

– Что ты делаешь в пятницу вечером? – спрашивает он, ловя меня за руку и кружа, будто мы танцуем. – Хочу позвать тебя на свидание.

Сердце замирает.

– До пятницы так далеко…

Его мое нетерпение радует.

– Впереди тяжелая неделя. К тому же на наше свидание мы должны пойти в конкретное место, у меня уже есть планы. Предупреждаю, попасть туда нелегко, так что может потребоваться некоторое время. Но ожидание того стоит, честное слово.

– А что за планы? – с любопытством спрашиваю я. – Куда мы едем?

– Ничего больше сказать не могу. – Меня кружат в новом пируэте, что не такая уж хорошая идея, учитывая, что голова у меня и так уже кружится. Танцор из него нескладный и немножко неуклюжий, и обе ноги левые. – Будешь готова к восьми?

– Можешь встретить меня у моей комнаты.

Мы желаем друг другу спокойной ночи, расходясь в разные стороны: он – вверх по лестнице, а я в свою спальню этажом ниже, где, как я знаю, буду чувствовать его присутствие сквозь стены всю ночь. Нужно отдать себе должное: я дохожу до своей комнаты, падаю на кровать и только потом позволяю себе потерять голову.

Уэсли оказывается прав насчет тяжелой недели. Не знаю, хорошо это или плохо, но следующие несколько дней у меня практически нет времени одержимо думать о предстоящем свидании. Я – упорядоченный хаос.

В «Падающих звездах» все постепенно налаживается. Сначала изменения происходили медленно, а последние штрихи – уже все сразу. И доза реальности тем более ошеломляющая, что я совсем одна, без команды. Отель – моя гордость и радость, и ответственность моя, а не Уэсли или кого-либо еще. Как я могла недооценить масштаб того, что мне предстоит? Отелями легко управлять абстрактно, когда ты только мечтаешь, а до настоящей работы еще куча времени.

За эти дни я зарегистрировала бизнес и теперь планирую инспекции, проверяя статус поданных заявлений на различные разрешения и лицензии. Связываюсь с журналами и газетами по всему Теннесси, и в надежде, что журналисты захотят написать об отеле, приглашаю их бесплатно пожить в «Падающих звездах» неделю после открытия (которую я предварительно намечаю на первую неделю сентября, в зависимости от того, сколько времени потребуется на сбор всех необходимых документов). Я должна работать изо всех сил, разобраться и с прессой, и с адресной рекламой в интернете, но стоит она дорого. Кроме всего прочего, мне предстоит освоить искусство ведения социальных сетей. Если бы только Уэсли позволил мне выложить фотографии, как он чинит забор или подстригает кустарники, у нас все места аж до конца года раскупили бы.

Во вторник я обращаюсь в местный Комитет по сохранению архитектурного наследия, чтобы запустить процедуру присвоения «Падающим звездам» статуса исторической достопримечательности, что не только сказочно помогло бы рекламе, но и предоставило бы мне налоговые льготы и свободу действий в строительстве. Отвечаю на сообщение из компании сотовой связи об аренде участка для вышки сотовой связи. Они хотят установить базовую станцию у нас в поместье, и, выходит, я смогу договориться о стоимости и получить дополнительный доход.

Мне нравится решать вопросы и проблемы собственных проектов, просчитывать несостыковки и справляться с ними. Нравятся огромные таблицы, тщательные поиски выгодных предложений на полотенца для рук, муку, лампочки, чистящие средства. Поиск купонов и составление меню: обеды будут подаваться в столовой, если гости не попросят обслуживание в номер. Если они закажут ланч, еду доставят к их комнатам в корзине для пикника вместе с ламинированным списком подходящих живописных мест неподалеку. Гости смогут попросить упаковать завтрак на кухне и с удовольствием поесть где захотят.

У меня получится. Я всему миру докажу, что у меня все получится.

Глава восемнадцатая

В среду я еду на фермерский рынок в Мэривилле, пообщаться с местными продавцами – может, получится договориться о партнерстве. Все относятся ко мне дружелюбно, как бывает только в маленьких городках, задают самые разные вопросы про отель. И хотя, наверное, на болтовню я потратила слишком много времени, с рынка я ухожу, чувствуя себя богиней: мне согласились предоставить скидки на оптовый заказ в обмен на обещание покупать и рекламировать только их продукцию. «Падающие звезды» теперь стали официальным партнером с «Канцтоварами Кианы», с лавочкой, продающей мыло и бальзамы ручной работы под названием «Намылься», и «Черничной усадьбой», которая в августе начнет поставлять домашнее масло, сыр и опару. Коровы, как они сказали, находятся на свободном выгуле, и у них есть прямая трансляция того, как они играют на ферме.

Дома я обнаруживаю, что у стиральной машины течет шланг, и по всей комнате уже пара сантиметров воды, а маляры, которых я, сдавшись, наняла покрасить дом, деловито пачкают фасад бордовой краской.

– Извините, – вежливо зову я, помахав рукой для привлечения внимания, но голос у меня слишком робкий, и никто не слышит. Я вытягиваюсь, встав на носочки, и пробую громче:

– Прошу прощения, но цвет неправильный. Он должен был быть розовым.

Один из парней, Филипп, прищуривается, оценивая большое пятно новой краски.

– Вроде розовый.

В какой вселенной?

– Это бордовый.

Маляры с сомнением переглядываются, пожимая плечами.

– Может, вы бордовый и заказывали, – предполагает Филипп.

– Нет, я знаю, что заказывала, и это даже не близко.

Одному из ребят, самому младшему, нет и восемнадцати. Он обеспокоенно чешет подбородок, вполголоса пробормотав, что, возможно, я права.

Они не обращают внимания.

– Когда высохнет, будет смотреться по-другому, – заверяет Филипп со всей возможной уверенностью. – Сейчас облака отбрасывают тень, поэтому цвет кажется темнее. Поверьте, когда мы закончим, вы будете в восторге.

– Я не хочу бордовый! – У меня начинается паника. А когда они просто поворачиваются и возвращаются к работе, я теряю контроль. В меня вселяется кто-то, гораздо храбрее меня, и вопит изо всех сил:

– Я! Не! Хочу! Бордовый!

Они потрясенно останавливаются.

– Ну же, дорогуша, успокойся, – просит самый старший.

Нет, не просит.

– Можете называть меня мисс Пэрриш! – с яростью сообщаю я.

Филипп фыркает.

Я уже собираюсь сделать что-то, за что меня арестуют, но на подъездную дорожку сворачивает пикап Уэсли, в багажнике пачки досок, которые в скором времени станут его приютом для животных. Он выходит, хмуро оглядывает дом, а потом произносит, даже тише, чем в самый первый раз сказала я, когда меня никто не услышал:

– Мы заказывали не этот цвет.

– Да? – Филипп натягивает на лицо озадаченную улыбку. – Вы уверены? Вот, давайте посмотрим. – Он читает, а моя спинномозговая жидкость тем временем вскипает до пены. – Что вы говорите! Вы правы.

А потом он извиняется. Перед Уэсли.

В конце концов все улаживается. Я тоже участвую в беседе, говоря сквозь зубы, но, к счастью, никто больше не советует мне успокоиться. Тем не менее новая краска придет только через пару недель, а приехать и покрасить снова бригада сможет только в середине июля. А до той поры «Падающие звезды» будут стоять серыми с грязным бордовым пятном.

Я профессионал. Только поэтому я сейчас не кричу.

– Знаете что? Вы уволены. – У меня нет времени на все это. Надо чинить шланг стиральной машины, позвонить в банк, установить камеры видеонаблюдения. Не говоря уже о том, что по дороге домой на заправочной станции я разговорилась с молодой женщиной и, узнав, что хозяин квартиры в конце месяца выгоняет ее с малышом на улицу, спонтанно предложила ей пожить в поместье. Прежде чем рассказывать Уэсли, нужно испечь дюжину его любимых «медвежьих когтей».

– Вы уже нам заплатили, – кривится Филипп. – Да бросьте, я знаю, произошла небольшая ошибка…

– Все ошибаются, – парирую я. – Вашей настоящей ошибкой был тот снисходительный тон. Такого неуважения я не потерплю и требую вернуть всю сумму. И, – небрежно указываю на дом, – возместить нанесенный ущерб.

Филипп смотрит на меня во все глаза. Поворачивается к Уэсли, мужчине рациональному и бесстрастному.

– Снисходительный? – эхом повторяет он. От великодушного, чуткого человека, которого я узнала, не остается и следа. Перед нами настоящий камень. – Вы ее слышали. Вы уволены. Возмещаете всю сумму и ущерб.

Широким шагом я прохожу в дом, борясь с желанием хлопнуть дверью. Уэсли находит меня, сказать, что маляры уехали, и заглядывает мне через плечо, читая описания банков.

– А это зачем?

– Думаю подать запрос на кредит для малого бизнеса. Хочешь тоже поучаствовать? Можем разделить между отелем и приютом. – Я знаю, он надеется, что его накоплений хватит на новый амбар с конюшней, но будут и другие расходы. Еда для животных, лекарства…

– Смотря по обстоятельствам, – корчит рожицу он. – Онлайн сделать можно?

– Мне кажется, лучше лично. Записаться, пойти поговорить с…

– Запомни эту мысль, – просит он, сжимает мою руку и выходит.

– …с менеджером по кредитам, – машинально заканчиваю я.

Жду сорок пять минут, а его все нет. Когда же Уэсли наконец возвращается, щеки у него горят, и весь он выглядит слегка раздраженным, но улыбается мне.

– Встречное предложение.

Повелительно машу рукой, мол, итак?

– Мой брат Блейк хотел бы стать нашим инвестором.

– В самом деле?

Улыбка становится чуть натянутой.

– Предупреждаю, Блейк просто беспощадный. И очень умный. Я всерьез задумывался, а не Люцифер ли он. Но бизнесмена и инвестора лучше него не найти, и он до ужаса богат. Я попросил его выручить нас, но Блейк просто так деньги раздавать не будет. Ему нравится вкладывать их в бизнес. А это означает, что он захочет приехать сюда, сам все увидеть – что мы делаем с поместьем. Практический подход.

Это, должно быть, четвертый брат. Кейси делает веб-сайты и счастливо женат. У Майкла скотоводческое ранчо, и он может и в глаз засветить, если назовешь его настоящим именем – то есть Хамфри. Вчера Уэсли рассказал мне о Тайлере, скрипаче и настолько явном экстраверте, что Уэсли даже стоя рядом уже покрывается сыпью.

– Ты попросил его о кредите, и он просто взял и согласился?

– Я попросил, и он отказал. Так что я позвонил нашей маме, – отвечает он и замолкает, не собираясь ничего добавлять.

– И… что теперь? Сколько он захочет дать? А под какие проценты?

– Он придет через три недели, и мы все обсудим. – Судя по голосу, Уэсли не в восторге, и я не могу не спросить, почему.

– Мне не нравится Блейк, – сдержанно признает он. – Но я скорее соглашусь на сделку с дьяволом, чем пойду к незнакомому менеджеру. Кроме того, если он окажется слишком большой занозой, я снова позвоню маме. Думаю, только ее он и боится во всем мире.

Когда мы заканчиваем вытирать залитый стиральной машиной пол, я наконец рассказываю все про ту женщину, которую встретила на заправке.

– Надеюсь, ты не против, – тараторю я. – Она может и не приехать. Я дала ей наш адрес и сказала, что, если к концу месяца у нее ситуация не изменится, ей будет где остановиться. Знаю, нужно было сначала спросить, потому что тебя это тоже касается, но…

– Мэйбелл. – Он сгребает меня в охапку, прижимая к себе в ободряющем объятии. – Мне много что в тебе нравится, и твое великодушие – больше всего. Как же я могу сердиться на это.

– Правда? – подняв голову, переспрашиваю я.

– Если ты оставишь мне местечко. – Пожимает плечами он, пытаясь говорить небрежно, хотя на самом деле испытывает целую гамму чувств. – Что такое пара соседей?

Неделя проходит с переменным успехом, но в четверг вечером я оказываюсь на кухне, прямо посреди надвигающейся истерики.

– Очень сложно наладить процесс по консервированию продуктов? – вслух интересуюсь я у Уэсли, который бронирует билеты на предстоящий аукцион домашнего скота. – У тебя же столько ульев. Можно было бы делать мед. Под собственным брендом. Мед из «Падающих звезд». Тыквы с грядки «Падающих звезд», – перечисляю я и ахаю: – Контактный зоопарк в «Падающих звездах»!

– Нет, – твердо возражает он.

– Посмотрим, – бормочу я, добавляя идею в список «может быть».

– Клубничная грядка, – продолжаю я. – Начнем выращивать все сами, поместье будет процветать, а про нас скажут: «Вот же хозяйственные мерзавцы!» – Когда я в ударе, меня уже не остановить. – Можно же посадить фруктовый сад, да? – Торопливо записываю названия всех фруктов и овощей, которые приходят в голову: – Персики, черника, цуккини. Мы сможем сами обеспечивать себя всем необходимым. Салатом, гарниром. Черничными пирогами. Будем перерабатывать туалетную бумагу.

– Не будем.

– А осенью устроим сбор яблок и резьбу по тыквам! И сделаем кукурузный лабиринт!

– Надеюсь, тебе понравится сажать лабиринт из кукурузы, потому что я этим заниматься не буду, – торжественно заявляет он. – Никогда.

– А кукурузу потом соберем, отличный корм для твоих животных!

– Тогда ладно. – Уэсли оседает в кресле. – Ох. Кто-то должен тебя остановить.

Но я уже неудержима, как локомотив. Воображаю, как читаю признания в газетах, что мой отель – настоящий хит. Как просматриваю положительные отзывы на сайте. В этом поместье у молодоженов, семей и лучших друзей, путешествующих куда глаза глядят, появятся счастливые воспоминания. И, быть может, через год они вернутся и сделают это своей традицией. И все, чего мне хочется, – быть частью этого: чтобы странствия приводили сюда незнакомцев, чтобы они знакомились здесь, находили друзей (и в моем лице тоже, не могу не надеяться). «Падающие звезды» навсегда останутся для меня местом счастливых воспоминаний, уютным домом, где меня любят. И мне хочется поделиться этим с миром.

Первый год станет настоящим ураганом. Надо будет без конца что-то организовывать, готовить, чистить. Ездить за покупками. Для одной только кухни и всех завтраков-обедов-ужинов нужно столько всего! Привлекательность «Падающих звезд» – в их уединении, здесь можно смотреть на звезды, слышать и слушать себя. Ходить в походы. Изучать новые места. Здесь никто тебя не потревожит. Я предлагаю людям настоящий дзен. Гости не захотят ехать куда-то полчаса за забытой зубной щеткой или обедом, так что просто необходимо держать под рукой запас всего, что может понадобиться. Если отель продержится первый год и принесет доход, возможно, я смогу нанять кого-то в помощь.

Час за часом я сижу, склонившись над компьютером с разбросанными вокруг бумагами. Уэсли следит, чтобы я не умерла от голода, осторожно подсовывая мне миску кукурузных колечек с молоком. Я проглатываю все, даже не замечая вкуса.

– Шарады, – бормочу я себе под нос, царапая на листе бумаги. Рука уже болит и вспотела от напряжения. – Детективные вечеринки. Живая музыка! С аккордеонами!

Уэсли, перегнувшись через меня, зачеркивает эту последнюю идею, стоит только мне ее записать.

– Я не пытаюсь откусить больше, чем могу прожевать, – лихорадочно заверяю я.

– А я и не говорил этого.

– А все, кто скажет, просто крайне недооценивают мои челюсти.

– Даже не сомневаюсь, – спокойно отвечает он и щелкает ручкой, читая мое предложение о крупнейшем в мире огороде латук-салата.

Теперь я подсчитываю расходы на кетчуп. Почему кетчуп такой дорогой? Два доллара и пятьдесят два цента – это же грабеж средь бела дня! Хватит ли у меня энергии заняться производством домашнего кетчупа? Даю себе подзатыльник. Нет! Я и так уже слишком далеко зашла с вязаными салфетками.

– А все потому, что у меня врожденный талант к многозадачности! – бушую я. – Наверное, я родилась, когда Луна была в Весах. И я сильна как бык! Мы, Мэйбелл Пэрриши, видим ваше «Ты не можешь» и отвечаем: «Может, это и займет больше времени, но смотри и учись!» – Поднимаю бокал с лимонадом, тост в честь себя. – Мы сорняки, прорастающие сквозь щели в бетоне: даже если мы и должны были уже давно проиграть, нас не одолеть.

Уэсли молча собирает мои вещи, складывая их в аккуратную кучку.

– Я буду делать собственные сухие духи, даже если это меня убьет, – объявляю я.

Уэсли выдвигает стул вместе со мной:

– Хорошо-хорошо. Пора баиньки.

– Что? – Я вцепляюсь в край стола. – Нет! Я еще не готова!

– Утром продолжишь, посмотришь свежим взглядом.

– Нет! Мне нельзя спать, это слишком важно! – Тянусь к своим таблицам и планировщику с цветной маркировкой, но Уэсли настойчиво перехватывает меня. – Я тоже Мэйбелл Пэрриш! Я тот выживший, который запишет все для учебников истории!

– Конечно, запишешь, – ласково соглашается он, начиная потихоньку тянуть меня в сторону, и меня разрывают противоречивые эмоции. Я в самом деле откусила куда больше, чем могу прожевать, и теперь задыхаюсь, подавившись.

– Кто я, по-твоему? – в отчаянии стону я. – Почему я вообще решила, что справлюсь? Я даже уволиться нормально не смогла!

Он озадаченно смотрит на меня сверху вниз, с молчаливым вопросом в глазах.

– Я сбежала втихаря, как трусиха. Без шума и криков. Уэсли, я отдала им свою юность, и бывало так, что единственное, благодаря чему я вообще держалась, – мысли о том, как я когда-нибудь уволюсь. Как выскажу все, что думаю, своему начальнику. И так и не сделала этого. – Я сдаюсь, обмякая в его руках. Он подхватывает меня и тащит волоком по коридору, а я скольжу по полу, потеряв тапочки.

– Что ж, вернись и уволься.

– Ты шутишь.

– Вовсе нет.

– Ну я же уже уволилась. Еще в апреле. Начальник мне еще всякие мерзкие сообщения присылал по этому поводу. Если объявлюсь там сейчас, они и охрану вызовут.

– Звучит как отличная история об увольнении. Кому какая разница, что ты там больше не работаешь? Если жалеешь, что не разнесла все в пух и прах, вернись и разнеси.

Наклоняю голову, размышляя.

– Хм.

– Лучше поздно, чем никогда, – напоминает он. Провокатор.

Запрокидываю голову, любуясь им.

– Прекрасная мысль.

Он фыркает со смешком.

– Я вернусь в спа-комплекс «У горы» и устрою себе увольнение мечты, если ты тоже сделаешь что-то, о чем всегда мечтал, – сообщаю я.

– Предлагаешь заключить договор?

– Да. Идеально. – Я наслаждаюсь звучанием, представляя всевидящих фей Судьбы за ткацким станком, вплетающих новый узор в гобелены наших судеб. – Нерушимый договор.

– Я всегда хотел поехать на озеро Лох-Несс, – произносит он. Не могу понять, это он просто уступает мне сейчас или говорит всерьез. Голос звучит так, будто ему очень весело.

– Когда-нибудь я брошу работу, которой у меня уже нет, а ты отправишься искать свое лох-несское чудовище, найдешь и никому не скажешь. Я поеду с тобой.

Уэсли смеется.

– Договорились. Но у меня единственное условие – никаких фотографий. Мы никогда не будем фотографировать сверхъестественное.

– Я серьезно.

– И я тоже.

– Пожмем руки.

Он крепче стискивает меня в объятиях и трясет, всю целиком. Я возмущаюсь, говорю, что это не смешно, но это неправда. В чем и признаюсь потом, потому что от недосыпа всегда говорю, что думаю.

– А что, если это просто симуляция? – бормочу я.

Он укрывает меня одеялом, заботливо взбив подушки и налив стакан воды. Готова спорить, если я когда-нибудь заболею, он принесет мне электрическую грелку и куриный бульон с лапшой.

– Уэсли, если я не закончу список дел прямо сейчас, никогда не успокоюсь. Ты не понимаешь. У меня мозг в прямом смысле не отключится.

Он включает мой генератор белого шума и гасит свет.

– У меня столько дел. Я не могу спать. Просто физически не могу спать. Даже если постараюсь.

– Мхм-мм.

– Еще одно письмо. Я быстро. У меня хорошо получается… – Глаза закрываются против воли. – У меня так хорошо получается писать письма. Это не все умеют, знаешь.

– Ты пишешь лучше всех, – с нежностью заверяет меня он, и сердце вытесняет из груди весь воздух.

– Мне нравится твоя улыбка, – лепечу я. Сейчас я эту улыбку не вижу, но слышу. – Сейчас ты улыбаешься гораздо больше, чем когда мы только встретились.

Он замирает в дверях так надолго, что мне уже кажется, что он ушел.

– С незнакомыми людьми я редко улыбаюсь, – наконец признается Уэсли. – Когда ты улыбаешься, на тебя чаще смотрят. А я предпочитаю смешиваться с толпой. Чтобы никто не замечал меня.

Чик – и оно улетает. Прощай, сердце.

– Тебя невозможно не заметить. Я бы узнала настоящего Уэсли среди целой комнаты копий. Я бы узнала Уэсли где угодно. Иди в лес прямо сейчас – и я найду тебя через полминуты.

– Я не против, чтобы меня замечала ты, – признает он под скрип двери, которую потихоньку закрывает за собой. – По крайней мере, теперь уже не против. Но только ты, хорошо?

– Добавлю условие к нашему договору, – соглашаюсь я, пожимая его воображаемую руку.

Сейчас выберусь из кровати. Никто меня не остановит. Последние вразумительные слова, обращенные к пустой комнате, звучали так: «У меня аллергия на кайенский перец. Никому не говори».

А потом раз – и уже полдень следующего дня.

Глава девятнадцатая

В 19:59 в пятницу я стою в своей спальне перед закрытой дверью, взмокнув в платье, и прислушиваюсь в ожидании стука, который может стать началом всего.

Это уже шестой наряд из тех, что я примеряла (и будь у меня время, наверное, переоделась бы еще раз), светло-розовый с узором из белых вишенок. Дешевая копия платья с клубничным принтом[9], просто очаровательного, но мне сильно не по карману, и хотя на фотографию с «Амазона» мое платье похоже весьма отдаленно, сидит оно хорошо и красиво развевается, когда я поворачиваюсь. Попытки соорудить достойную прическу тоже спокойствия не прибавили, а наоборот: заставить себя сделать высокий хвост я не могу, зная, что в итоге заработаю головную боль, а воздушная коса, как в видеоуроке, не получается. Я возилась с этим «рыбьим хвостом», пока прежде блестящие локоны не распушились так, что пришлось их снова мыть и укладывать. А так как себе я больше не доверяю, так и оставила их висеть влажными прядями.

Я никогда так не нервничала.

Но причины так волноваться нет. Это же Уэсли. Нескладный, стеснительный, неловкий, невольно очаровательный Уэсли.

Тук-тук-тук.

Сердце переходит в режим форсажа. Вот и все. Я не была на первом свидании уже… лучше не считать. Давно. Что мы будем делать? Куда поедем? Поцелует ли он меня снова? Вцепляюсь в сумочку как в спасательный круг и по-новому оцениваю свой выбор туфель. Если нас ждет что-то на открытом воздухе, я пожалею об этих каблуках.

Открываю дверь, и все разумные мысли испаряются.

Мужчина по другую сторону высокий, широкоплечий, в костюме чернее ночи. Темно-русые волосы спадают волнами, напоминая побеги плюща. Он бог весны, могущественный, но нежный, заботится о пробуждении всего живого после долгого сна, куда бы ни пошел, и капли дождя блестят на коже. Карие глаза-топазы расширяются при виде меня, а сам он обессиленно приваливается к дверному косяку, точно раненый.

– О… – Он жадно рассматривает меня, потирая подбородок, и глаза у него расширяются еще больше. – Ничего себе.

Меня так и тянет или отвернуться, или прикусить губу, скрестить лодыжки, повертеть в руках сумку, поправить волосы – или извиняющимся тоном ответить, что «это платье совсем не такое, как я заказывала», добавив с самоуничижительной гримасой, что «волосы сегодня не слушаются», но я сопротивляюсь. Когда он смотрит на меня вот так, я чувствую себя богиней.

Я чувствую…

– Да, – соглашаюсь я, выпрямляясь и приосаниваясь. – Вы сегодня просто счастливчик, мистер Келер.

Он кивает, без тени юмора:

– Это точно.

На каблуках мне уже не нужно вставать на цыпочки, чтобы поцеловать его, но все равно приходится потянуть за лацкан пиджака, чтобы он наклонил голову. Проведя ладонью вверх по гладкой щеке, я легонько целую его в другую. А когда отстраняюсь, его взгляд такой глубокий, что меня пробирает дрожь.

– Ты выглядишь невероятно, как и всегда. Куда мы идем?

Уэсли вздыхает, собираясь с духом. Очень старается скрыть волнение за натренированной улыбкой, которая лишь слегка подрагивает, но его выдают руки по швам.

– Я забираю тебя в рай.

Мне, наверное, послышалось.

– Уэсли Келер. Ты что, заигрываешь со мной?

Он протягивает мне полоску жвачки.

– Тебе может понадобиться.

Я хмурюсь, но он не двигается с места, пока я не забираю ее.

– Это намек на мое дыхание? – уточняю я. Пока собиралась, я почистила зубы дважды. И зубной нитью еще. И полоскала жидкостью для рта, пока глаза не заслезились.

– Увидишь. – Сглотнув, он улыбается только шире, когда я раздраженно кошусь на него, закидывая жвачку в рот. Потом берет меня за руку и ведет к выходу. Но только я тянусь к ручке, как Уэсли обхватывает меня за талию, прижимает к себе и, развернувшись, направляется в противоположную сторону.

– Что ты…

Он только качает головой, широким шагом пересекая холл с озадаченной мной на буксире.

В этой половине дома темно.

– Что мы… – снова пробую я, но он только цокает языком в упреке.

А потом, резко повернувшись, начинает идти задом наперед, лицом ко мне. Берет мою руку в свои и снова сворачивает в другой коридор. Боковым зрением я вижу, как сияющая улыбка преображает его целиком, но смотреть прямо на него я не могу, потому что меня перенесло в другой мир.

В коридоре облака.

Целое ночное небо: большие мягкие клубы ваты, из которых на ниточках, точно дождевые капли, свисают блестящие огоньки. Мне кажется, он сам их сделал, прикрепив к бумажным фонарикам вату и подвесив к потолку. Мы проходим под облаками, огибаем их – единственное освещение в этом длинном темном коридоре.

– Ты, наверное, чувствуешь изменение атмосферного давления, – подсказывает он, поднимая мою ладонь вверх и переплетая наши пальцы, а другой рукой касаясь чуть ниже талии. Привлекает меня ближе, а потом одним слитным движением меняет нас местами. И еще раз.

Я понимаю, что мы танцуем.

Мы вальсируем по коридору, и глаза ни на секунду не отрываются от моего лица. Шаги путаем оба, но меня это нисколечко не смущает, а он – ох, он просто мечта, удивительный, завораживающий, будто светится изнутри на фоне мерцающего неба, которое создал специально для меня.

– Это все потому, что мы сейчас в облаках и поднимаемся все выше и выше, – шепчет он.

– Я вижу, – отвечаю я, с трудом выговаривая слова – так широко улыбаюсь.

– Видишь, там птичка только что пролетела? – поддразнивает он. – Кар, кар!

Я чуть оступаюсь, хихикая. Он подхватывает меня и притягивает к себе. От нашего неуклюжего спотыкания я смеюсь только сильнее.

– Вжух, – говорит он мне на ухо, улыбаясь. – Это пролетел самолет.

Качаю головой, но сердце выпрыгивает из груди с парашютом. Я словно совсем потеряла контроль, будто стою в волнах, и прибой тянет меня, пытаясь сбить с ног. Прежде мне уже казалось, что я ощущаю что-то похожее в своих легкомысленных фантазиях, но все меркнет по сравнению с реальностью.

Внутри сплошные бабочки, лопаются веселые пузырьки. Я как искристая пена, улетающая в ночное небо. Не знаю, что происходит или что произойдет, потому что на сей раз все вокруг – не моя выдумка, и не я ей управляю. Никто не прописывал реплики, каждая секунда – приводящий в восторг сюрприз. Голова идет кругом, меня уносит бурный поток. Я хочу бороться и одновременно сдаться.

Чувство такое знакомое, что от осознания подгибаются колени, но Уэсли считает, что виной всему каблуки.

– Столько усилий, а ты все равно еще там, далеко внизу, – криво усмехается он. Я выдуваю из жвачки пузырь и хлопаю ему в лицо.

Мы добираемся до конца коридора, и Уэсли протягивает руку за спину, нашаривая дверную ручку, так и не развернувшись. Мне кажется, он хочет и дальше наблюдать за моей реакцией.

Я поднимаю бровь.

– Это зимний сад?

– Разве? – лукаво улыбается он.

Удивляюсь, наморщив лоб, но тут дверь открывается, и нигде не видно тех мешков с землей, которые, как я помню, он сюда носил.

– Мы открываем дверь, – медленно начинает он, – и звенит колокольчик.

– Это же не…

Мозг выключается. Замерев, жду, пока заработают запасные генераторы, а тем временем кусочки головоломки встают на свои места.

Лоджия, которую я во время наших переговоров отдала Уэсли в обмен на коттедж – вовсе не зимний сад, о котором он говорил. Там действительно есть растения, раскидистые папоротники в горшках, но я смотрю мимо них, на красные виниловые диванчики у витражного окна во всю стену. Стена напротив – бледно-сиреневая, нижняя часть стены и пол – в плитке с узором. Пахнет штукатуркой и всем новым, опилками и свежей краской. В подвесных кашпо суккуленты, на стене – туристический плакат в ретростиле со словами: «Добро пожаловать в «Падающие звезды»!». При ближайшем рассмотрении оказывается, что это вовсе не плакат. Он нарисовал его прямо на стене, а потом сверху повесил раму.

– Вот здесь витрина, – рассказывает Уэсли, указывая на пустое пространство. – С пончиками. А там – старомодный кассовый аппарат. – Он похлопывает по барной стойке без намека на указанный аппарат, которую, как я теперь понимаю, он принес из бара в комнате отдыха наверху. Рядом ждет кофейник в форме графина, весь в янтарных пятнах, ему, наверное, столько же лет, сколько и мне.

Часть меня уже не в «Падающих звездах», не в Вершине мира. Я в Лексингтоне, штат Кентукки, и мне четырнадцать лет. Мы с мамой в машине, хорошенько укутанные в куртки, шапки и варежки. Мир вокруг черный, снег бьется в лобовое стекло, между нами лежит в контейнере еще теплый пирог, оставшийся с обеда. По радио говорит ведущая Делайла, и хотя мы и не выиграли миллионы в лотерею, сейчас мы – просто мирная семья.

У меня ком в горле.

– Это идеально.

Дисковый телефон голубой, а не бежевый, и не работает – шнур отрезан. Но он автоматически становится Тем Самым, другого в моем кафе быть уже не может. Красный диванчик только один; все остальные сиденья – экономичные замены, покрашенные в красный карточные столы с разномастными стульями с террасы. Барные стулья не крутятся и вообще желтые, но я бы ни за что не согласилась их поменять. Уэсли зажег свечу под названием «Черничный пирог», но запах слишком незаметный, и от обстановки внимания не отвлекает. Мысленно вижу, как Уэсли выбирает свечи в сети круглосуточных магазинов, ищет какие-нибудь с запахом сладкой выпечки.

Облака с огоньками есть и здесь тоже: лежат на полу вокруг нас, парят под потолком, отражаются в стекле, изображая кафе в ночном небе. Снаружи начинается дождь, капли стучат по стеклу.

Просто чудо, что я еще могу стоять ровно, потому что на самом деле чувствую, что вот-вот растаю.

– Слышишь музыкальный автомат? – тихонько спрашивает он, почти касаясь губами моего уха. Он сзади, обнимает за талию и сейчас указывает на старинный красный радиоприемник фирмы «Zenith Electronics», стоящий сверху стопки лишних плиток.

– Моя любимая песня, – отвечаю я, и голос, несмотря на мои старания, все же дрожит. Бросаю взгляд украдкой на его отражение. Комната вокруг нас – сплошные полутени, облака в небе, мягко мерцающие, заполняют все пространство благодаря клубящимся в зеркальных поверхностях отражениям. А Уэсли светится ярче всего, ослепительно улыбаясь.

– Ты еще не видела самого лучшего. – Он мягко перемещает к глазам мои прижатые ко рту ладони. – Не подглядывай.

Я крепко зажмуриваюсь.

– Поверить не могу, что ты это сделал. Сколько же времени это заняло? Как ты… я даже не могу… Ты просто… – Никакой связной речи у меня не выходит, один лепет. – Ты…

– Да, – отвечает он в паре метров от меня. – Я – это я, верно?

– Это точно ты, – соглашаюсь я, и щеки уже болят от улыбок.

Клик.

– Что это было? – спрашиваю. – Пожалуйста, только не будильник! Я уснула? Надеюсь, все это не исчезнет в один миг?

– Не беспокойся, все так и останется. – Теперь голос Уэсли оказывается ближе, чем я ожидала. – И… открывай.

Открываю.

О-о-о!

Это же моя вывеска! «Кофейня Мэйбелл»! Слова написаны на овальной деревянной доске. Под ними он из ярко-розовых неоновых проволочек выложил пончик, который, видимо, подключается к питанию через розетку в стене.

Перед глазами все вспыхивает, и появляется видение, как предчувствие – я вижу, как приношу сюда книги и расставляю везде, где найдется место. Целые ряды романов, научной фантастики. Вижу кофемашину. Меню, которое написано и на закладках тоже… идеальная книга к выпечке по вашему выбору. БУМ! Картинка промелькнула в голове нежданно-негаданно и рухнула с роковым грохотом, сотрясая стены и потолок: вот он, переломный момент.

– Надеюсь, ты не против сэндвичей на ужин, – тем временем произносит он, смущенно почесывая в затылке. – Я хотел приготовить тебе что-то особенное, но облака заняли больше времени, чем планировалось, и…

Я прыгаю на него, обхватывая руками за шею. Целую в щеку, подбородок, в лоб.

– Уэсли! Как ты можешь быть настолько потрясающим! Кто дал тебе право? – Времени на ответ я ему не оставляю, тут же продолжив: – А как же твой зимний сад? Это же была твоя комната, мы договорились! Тогда ты можешь забрать коттедж. Он твой! – Мое имя, на вывеске, на стене. С неоновым пончиком. Поверить не могу. – Спасибо тебе огромное.

– Огромное тебе пожалуйста. – Уэсли пытается отвечать скромно, но видно, что он очень доволен собой. Хорошо. Он и должен. – Я хотел воссоздать твой райский уголок в реальности.

– И все это время ты был здесь! – Я уже себя не контролирую. – Просто был собой! А я была там и даже не догадывалась.

– Но теперь ты здесь, – радостно отвечает он, отклоняясь назад, чтобы лучше меня видеть.

– Теперь я здесь, – эхом повторяю я. Голова кружится так сильно, что мне уже нехорошо. Если это то чувство, о котором я думаю, я просто умру. Оно не может быть постоянным. Как пары живут вместе, годами ощущая такое друг к другу? Как они не взрываются?

– Готова к пятизвездочной кухне? – К моему удивлению, он обходит красный диванчик и ведет нас к барной стойке, где, как настоящий джентльмен, выдвигает для меня стул.

«Сабвэй» – одно из двух мест в городочке, где можно взять еду навынос, второе – «Бениньо», маленькая пиццерия. Они даже в одном здании находятся, там, где раньше была лесопилка, и тайком портят рекламные баннеры друг друга. Снаружи доносятся раскаты грома, и он подталкивает меня к сиденью; из-за грозы помехи – единственное, чего можно добиться от старенького радио.

– Так вот чем ты целый день занимался. – Я никак не могу прийти в себя.

– Только облаками. Всем остальным – когда тебя не было дома или ты спала. – Он достает из-за прилавка две чашки с горячим шоколадом и ставит перед нами. Кто бы мог подумать, что горячий шоколад сочетается с вегетарианскими сэндвичами? Но он заметил, что это мой любимый напиток, и такое дорогого стоит. – А ты чем сегодня занималась?

Помимо рыданий над волосами день выдался довольно продуктивным.

– Поговорила с дочерью Рут, Сашей.

– Правда? Зачем?

– Когда мы с Рут созванивались, она упомянула, что ее дочери пришлось уйти из кулинарной школы, чтобы сбежать от бывшего парня. А у меня и так тут дел выше крыши будет, и на готовку трехразового питания ушло бы слишком много времени. Кроме того, я хорошо пеку, но для ежедневных обедов-ужинов у меня разнообразных меню нет. И я хотела узнать, не захочет ли она стать здесь поваром.

– И что она ответила?

Всплеск адреналина такой сильный, что я даже вкуса еды не чувствую, но все равно ем, ощущая новую волну радостного возбуждения вместе со стрессом. Эти двое – мои постоянные спутники в последнее время.

– Через пару недель она приедет, и мы поговорим. Сначала Саша хочет увидеть кухню, мне придется найти второй холодильник и, наверное, другие приборы, какие понадобятся. И она хочет сама планировать собственное меню. Вегетарианское, разумеется, – поспешно добавляю я.

Уэсли откладывает сэндвич и уставляется на меня.

– Ты не обязана…

Я только отмахиваюсь, краснея ни с того ни с сего. Может, потому, что сейчас я раскрываю карты, признаваясь, что то, что важно для него, важно и для меня.

– Ерунда.

Его щеки тоже предательски розовеют.

– Я бы никогда не стал настаивать на только вегетарианском меню. Это мое личное решение. Я не жду, что…

– Знаю, – перебиваю я, накрывая его руку своей. – Но неужели ты думаешь, что после рассказа о той коровке из твоего детства я когда-нибудь принесу в твой дом мясо? Нет уж. – Делаю глоток шоколада с видом «Разговор окончен». – Этому не бывать.

Каждый смотрит себе в тарелку. Оба взволнованы, оба не можем принять комплименты и хотим сами говорить их, а не получать, и оба плохо умеем выражать свои чувства словами. Если бы вся моя энергия не уходила на то, чтобы просто ровно сидеть на стуле, хотя больше всего мне хочется наброситься на него прямо сейчас, я бы рассмеялась над тем, насколько мы оба неловкие.

Он тянется за салфеткой. Вытаскивает ручку из пиджака, щелкает ей и замирает с занесенной рукой секунды на три.

«Это потрясающе с твоей стороны», – пишет он и подталкивает салфетку ко мне.

Щеки горят все сильнее. Над ответом я раздумываю слишком долго, но все же пишу: «С тобой это легко».

Уэсли перечитывает эту одну строчку раз за разом.

– С тобой еще легче, – наконец произносит он вслух. – Что ж, получается, мы в самом деле решились. – Отодвигает тарелку. – Отель и приют для животных. Интересное сочетание. За Вайолет, – добавляет он, чокаясь своей кружкой с моей.

– За Вайолет, – вторю я, допивая шоколад. – И спасибо тебе, что заботился о ней. Я очень жалею, что так и не увиделась с ней уже взрослой и что между нами были отношения опекуна и ребенка, а не двух взрослых. Думаю, мы обе считали, что подвели друг друга.

Он молча слушает. Медленно кивает и снова что-то пишет на салфетке.

– Она бы полюбила взрослую Мэйбелл, точно тебе говорю. Ей бы понравилось, какой ты выросла.

Я наклоняюсь к нему, прижимаюсь, только чтобы быть ближе, без какой-либо другой причины, и, когда вижу, что он рисует меня, расплываюсь в улыбке.

– Твоя цепочка, – замечаю я, указывая на свою маленькую чернильную копию.

– Нет, твоя, – возражает он, быстро коснувшись реальной подвески у меня на груди. Кожа отвечает на прикосновение мурашками. – Тебе он идет больше.

Опираюсь локтем о барную стойку и поддерживаю подбородок ладонью, позируя ему. Его взгляд мечется между мной и рисунком, туда и обратно, в нем появляются смешинки.

– Знаешь, ты можешь шевелиться.

– М-м-м?

– Ты так неподвижно сидишь.

– Не хочу тебе мешать.

Он запрокидывает голову, разглядывая потолок, и вырвавшийся у него звук – что-то среднее между вздохом и смехом.

– Мэйбелл, я могу нарисовать тебя по памяти. С закрытыми глазами.

– Правда?

– И со связанными за спиной руками.

– Это ты уже хвастаешься, – хихикаю я, забирая и разглядывая салфетку с восхищением, которое не могу скрыть. – Ну точно! Нам нужна картинная галерея здесь, внизу – для гостей. Конечно же, я твой главный фанат, но и для других обожателей еще есть местечко в фан-клубе.

Он склоняется над барной стойкой и растрепывает прическу, пытаясь спрятаться за волосами. Но пряди слишком короткие и лицо не закрывают, так что приходится ему страдать у всех – точнее, у меня – на виду.

– Рисунок симпатичный просто потому, что оригинал такой. Мне нравится тебя рисовать.

Но я еще не закончила: надо вселить в него побольше уверенности. Серьезно, подпитать собственное эго ему просто необходимо.

– А цветы, которые ты поместил на заднем плане? Лучшего сочетания просто не придумаешь.

– Меня вдохновляли те клумбы, к которым тебя будто магнитом тянуло, стоило тебе оказаться в саду.

За окном не утихает буря, вспыхивает молния, ярким ореолом подчеркивая его силуэт. Потемневшие глаза Уэсли останавливаются на моих губах.

И когда мне кажется, что он вот-вот меня поцелует, Уэсли встает. Я оборачиваюсь, и он, взяв меня за руку, аккуратно привлекает к себе. Прижавшись друг к другу, мы переходим в центр комнаты.

– М-м-м… – Сердце бьется в груди, точно океан о скалистый берег. – Эй. Привет.

И впервые – впервые! – это предвкушение, волнующая дрожь, это опьяняющее осознание происходящего, впрыснутое прямо в вены, принадлежит именно мне. Не воображаемой Мэйбелл из мечтаний, не предположение, что бы она в такой момент чувствовала. А мне. И я думаю: когда мой райский уголок перестал быть волшебными снами и воплотился в человеке передо мной?

– Здравствуй, – отвечает он, обхватывая мое лицо ладонями. – Хочу кое-что попробовать.

– Делай все, что захочешь, – разрешаю я и получаю в ответ полуулыбку, а затем поцелуй в висок.

Пульс стучит в ушах, перед глазами все расплывается. Огоньки в облаках начинают скользить и сливаться друг с другом.

– У меня очень часто бывают несостыковки между тем, что я хочу сделать, и тем, на что у меня хватает храбрости, – признается он. – Но с тобой это волнение… в хорошем смысле. Посмотрим, хорошо ли у меня получится.

– Получится что?

Мне кажется, я знаю, что, но удержаться не могу. Неопределенность разъедает меня изнутри.

Он отступает. Я наблюдаю за его отражением в зеркальной панели, как оно придвигается ближе, пока не встает прямо за мной, и его руки обхватывают мои предплечья. Комната переворачивается набок, все катится и летит вниз, кроме нас и золотистых ниточек света. Воздух становится все тяжелее и сильнее давит, опускаясь.

Его отражение наклоняется к моей шее, чуть ниже уха. От этого ощущения поет каждая клеточка моего тела.

– Я бы хотел коснуться тебя, – тихонько выдыхает он. – Если ты не против.

Дышать стало настолько тяжело, что в ушах отдается барабанный бой.

– Было бы идеально. – Собственный голос кажется чужим, хриплым и странным.

От легкого поцелуя меня бросает в дрожь. Затем он мягко дует в подключичную впадину и спускается ниже.

– Я так… – шепчет он, нежно перебирая мои волосы, – так хотел этого.

Когда его руки, обретя уверенность, уже не медлят, напряжение только возрастает. Он обходит меня кругом, поддевает пальцем мой подбородок, чтобы мне уже было не увернуться от этого темного, загадочного взгляда.

– Я тоже этого хотела. – Хочу на этом и остановиться, но правда вырывается сама: – Очень сильно.

Мне кажется, ему нравится правда. От нее он лишь крепче обнимает меня.

Провожу кончиками пальцев по его груди, животу – изучая, запоминая. А потом он уже не может больше сдерживаться и, обхватив меня, наклоняется с практически осязаемым намерением. В этот яркий миг обмена взглядами мы ясно, будто прочитав мысли друг друга, понимаем, что означает сегодняшний вечер. И вот за пролетевшим мгновением уже следует прикосновение губ. И еще. Теплое дыхание. Притягиваю его к себе, проверить, насколько он уступчивый. И Уэсли с легкостью подчиняется моей воле. Его язык проскальзывает мне в рот, и пульс немедленно учащается, горячая кровь быстрее несется по венам. Комната исчезает в золотистом пламени, растекающемся от длинных томных пальцев. С каждым ударом сердца я умираю заново. Теперь на другие объятия я не соглашусь никогда.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он, и наши отражения смотрят друг на друга.

Сердце уже не умещается в груди.

– Честно?

– Если хочешь.

– Думаю, что я мечтала о нас, вместе, а реальность оказалась лучше мечты.

Он прикусывает щеку, опустив голову.

– Ты мечтала обо мне?

– Ничего не могу с собой поделать.

– Нет, я… – Он облизывает губы, тщательно подбирая слова. – Мне приятно, что это так.

– Можно прямо буквально мечтать, – отваживаюсь я. – Или ну, знаешь… – Как же сказать, не произнося вслух? Ох, ладно. Ну ее, эту осмотрительность. – Фантазировать. Все фантазируют.

Начинаю беспокоиться, что поделилась слишком личным, но тут он впивается в меня взглядом и просит:

– Можешь рассказать мне?

– Могу показать, если хочешь.

Он отступает на шаг, что мне кажется контрпродуктивным, но потом я понимаю, что так он дает понять, что внимательно слушает.

– Расскажи, как все начинается.

– Начинается с того, что мы стоим в лоджии, в которой должен был быть зимний сад, а теперь кафе. Ты только что совершил невероятно романтичный поступок, создав все эти облака, и я в таком восторге, что кружится голова.

– О-о-о, пока мне все нравится.

– Ты подхватываешь меня на руки.

Что он с энтузиазмом и делает, прижав меня к груди, точно рыцарь, спасающий принцессу. Размышляю, куда мы можем пойти дальше.

– Ты несешь меня из комнаты.

Уэсли выходит в коридор.

– И мы идем… – До моей спальни слишком далеко. В поисках подходящего места для посадки у меня включился практичный режим. – В гостиную.

И мы идем.

– А теперь? – спрашивает он, прижимаясь лбом к моему.

– Ты видишь кушетку с пледом, – рассказываю я, – которая кажется достаточно вместительной для двоих людей, хоть один из них и размером с Тора.

– Хорошо, – смеется он. – Вижу.

– И говоришь: «Ну и ну, какой долгий день. Кажется, я должен немедленно прилечь здесь, в этой комнате, где всего один диван».

– Ну и ну, какой долгий день. Кажется, я должен немедленно прилечь здесь, в этой комнате, где всего один диван, – пытаясь сохранить серьезное лицо, послушно повторяет Уэсли.

– Сначала ты осторожно укладываешь на диван меня, – широко улыбаясь, продолжаю я, – и целых две минуты любуешься. Ты никогда не видел такой красоты.

Он сажает меня на подушки. Блеск молнии зазубренным кинжалом касается его груди и лица, и от выражения его глаз у меня перехватывает дыхание.

– Никогда не видел, – шепчет он.

– Две минуты слишком долго, – поправляюсь я. – Ты любуешься мной несколько секунд, а потом медленно оборачиваешься.

Приподняв бровь, он послушно выполняет указанное.

– Снимаешь рубашку через голову. – Уэсли фыркает, но я непреклонна. – Причем яростно, с животным магнетизмом.

Он храбро раздевается и отбрасывает уже ненужную вещь в сторону.

Я неторопливо разглядываю открывшуюся мне обнаженную кожу. Он до неприличия прекрасен.

– Напрягаешь мускулы.

Он саркастично приподнимает бровь.

– Так надо, – настаиваю я. – Так в фантазии!

Он слушается, мышцы на груди и предплечьях проступают четче, и я падаю на спину, тихонько хихикая. Уэсли только мелодраматично вздыхает.

Мне хочется посмотреть, что еще мне сойдет с рук.

– Ты говоришь: «Тут жарко, или это из-за меня?»

Он корчит рожицу. Ворчит себе под нос.

– Тут жарко? Или это из-за меня?

– Это ты, – заверяю его я, веселясь от души. – А потом ты…

– Начинаю терять терпение, – мрачно завершает за меня Уэсли.

– Нет. Ты начинаешь показывать стриптиз.

– Или, – сверкнув глазами, возражает он, – я просто подхожу к тебе.

– Или ты сбрасываешь брюки и раскручиваешь над головой.

Уэсли склоняется надо мной, упираясь кулаками в диван. Голос у него совсем глухой, когда он произносит:

– Я целую тебя.

Обхватываю его за шею, с радостью сдаваясь.

– Да. Именно так ты и делаешь.

И он целует меня. Мягко, нежно. Снова и снова.

Внутри становится тепло, я уже теряю способность связно мыслить и чуть отклоняюсь.

– Очень быстро.

– Да? – Он тоже отстраняется.

– Не то чтобы я себя критикую, но это твой первый раз. И, эм, я не знаю, как ты себе это представлял, но… – Судорожно ищу слова, которые бы не испортили все настроение. – Я не модель Виктория Сикрет. Ты мог представить себе идеальный образ женщины с опытом. А я занималась этим, но мало. И вообще я только что поела, так что живот будет немного торчать…

– Ты прекрасна. Мне понравится все, что скрывается там, – перебивает меня он, скользя ладонью по моему платью. Меня тут же бросает в жар.

– Хорошо, но…

– Мэйбелл. – Он снова останавливает меня, прижимая два пальца к губам. – Хватит всяких оговорок, ты этого не заслуживаешь. Мне. Все. Понравится.

Я сдаюсь.

У поцелуев меняется ритм, они становятся более жадными, глубокими, по запястьям и ладоням скользят чуткие пальцы, в конце концов переплетаясь с моими. Он нависает сверху, спрашивает: «Могу ли я прикоснуться?», и я отвечаю «Да». У него надо мной невероятная власть, так сильно я его хочу – так сильно, что дыхание перехватывает. И он, доверившись мне, передал такую же власть над собой.

– И что произойдет дальше? – спрашиваю я.

Уэсли тянется мне за спину и собирает целые горсти ткани, сжимая их так, что платье подчеркивает все формы и изгибы.

– Мне кажется, ты знаешь, что дальше. – Его губы скользят по моим в отчаянном поцелуе, и только потом он отстраняется, жадно разглядывая меня.

– Что, если мы?.. – рвано выдыхает он, борясь с молнией у меня на спине.

– Да.

– А потом мы?..

– Да.

Он лезет в карман брюк и выуживает серебристый квадратик.

– Купил пару дней назад, на всякий случай. Не хотел ни на что рассчитывать. Но в какой-то степени надеялся.

Теперь уже я прижимаю пальцы к его губам.

– Я рада.

Уэсли с облегчением улыбается, и я кожей чувствую это движение губ.

Он расстегивает молнию на моем платье, из которого я, побарахтавшись, выпутываюсь, и оно наконец растекается лужей ткани на полу. У меня так подскочила температура, что воздух кажется ледяным. Раньше я бы подумала, что, лежа вот так на виду, буду чувствовать себя очень уязвимо, но в его взгляде такая жажда, такое пылающее, неприкрытое желание, что я ощущаю себя самым прекрасным существом на свете.

Уэсли проводит рукой по лицу, глаза у него огромные.

– Охренеть, – слабо произносит он.

Видеть, как этот необыкновенный мужчина раскрывается, по-настоящему опьяняюще.

Его руки бережно исследуют каждый кусочек кожи, и он постоянно поднимает голову – проверить, какое у меня выражение, убедиться, что я не передумала и что мне все нравится.

– Не могу поверить… такая бархатная кожа. – Он целует меня в живот, прокладывая дорожку до груди, и каждое прикосновение такое бережное, благоговейное. Нежность мешается с непристойностью, и я не могу угадать, какое прикосновение следующее. По ощущениям он…

Все слова вылетают из головы.

Его язык. Его руки. Это… я… ох… Мысли вышли из-под контроля.

Когда я касаюсь его, он шипит сквозь стиснутые зубы и слегка отклоняется, коленом упираясь в диван для опоры. Скольжу рукой по его животу, и мышцы под ладонью нервно сокращаются.

– Я знаю, как должно быть, но сам никогда не… так что мне может понадобиться помощь.

Тело будто в огне. Виной за мои следующие слова – предвкушение и долгое ожидание:

– Командная работа рулит!

Уэсли роняет голову на грудь, всем телом сотрясаясь от тихого смеха.

– Господи…

– Извини.

Но шутка отчасти рассеивает напряжение, и я даже могу улыбнуться.

Снова касаюсь его губ, и он подчиняется, забывая про свою неуверенность и нарастающее внутри него волнение, позволив инстинктам взять верх. Остатки одежды разлетаются по полу. Кладу ладонь ему на грудь, толкаю, роняя на диван, и глаза у него расширяются. Беру контроль в свои руки, и сжатая в нем пружина немного расслабляется. Сажусь на него, сжимая коленями крепкое мускулистое тело, и знакомлю его с прелестями этой жизни.

– Господи, – вырывается у него снова и снова. – Господи… Боже…

– А я и понятия не имела, что ты так религиозен.

Рокочущий смех быстро переходит в стон, и он вздыхает – так глубоко, что проступают ребра. Взгляд Уэсли такой пронзительный, брови слегка сходятся на переносице. Не успеваю я спросить, что такое, как он двигается. Миг задумчивости, и он быстро перекатывает нас, плавно возвращая себе контроль. Зрачки у него расширены. Губы припухли. Полуулыбки, когда он узнает, что нравится мне; мягкие смешки и скрежещущие проклятия, когда мы оба узнаем, что нравится ему.

Он просто волшебный,

совершенно, невероятно

волшебный,

и вовсе не из-за какого-то конкретного движения или потому, что он бог в постели, а просто потому, что это он, и мне кажется, он чувствует то же самое.

Десяток воображаемых Уэсли пытались скопировать его. Уэсли на вершине холмов, насквозь промокшие, с вздымающейся грудью, со стекающими с волос каплями. Уэсли, оставляющие следы в теплом песке пляжа. Принцы и бариста.

Он не целуется как мечта, не касается, как кто-то из сказки. Он – Уэсли, настоящий. Следующую тысячу лет мое воображение будет гоняться за этими воспоминаниями: об Уэсли. Настоящем. И ничего не получится, потому что Уэсли за пределами воображения. Ничто не сравнится с реальностью.

Несколько часов спустя мы лежим в моей кровати. Рухнув на матрас, оба заявили, что будем спать как убитые, но оба в итоге соврали, потому что никто не привык спать с кем-то еще, и каждый дергался и просыпался от движения другого. Это прекрасный подарок – видеть его рядом постоянно. Мне даже нравится, что я, засыпая, постоянно забываю о его присутствии, а затем резко вздрагиваю. Это означает, что все на самом деле, что он действительно здесь, и я понемногу привыкаю.

Уэсли протягивает руку и гладит меня по волосам, улыбаясь одними глазами. Когда он касается меня, когда обнимает, когда улыбается, я чувствую себя более чем приемлемой. Я чувствую себя желанной.

Будто я наконец нашла свой дом.

Замерев в состоянии между сном и явью, я прокручиваю в голове мысленный календарь. Нас столько всего ждет в ближайшие несколько недель: в любой момент может приехать его брат, обсуждать возможность инвестиций, меня ждет встреча с Сашей Кампос, которая, как я надеюсь, присоединится ко мне в новом приключении, и, возможно, скоро сюда приедут и молодая женщина с заправки вместе с сыном. Нужно закончить все дела с оформлением статуса поместья. Покрасить дом в цвет вечного заката.

А Уэсли нужно еще столько диких зарослей расчистить, подготовиться к приему четвероногих друзей (и парочке с крыльями). Когда отель откроется, Уэсли будет время от времени уезжать на работу, заниматься ландшафтным дизайном. В то время как я в обозримом будущем окажусь прикована к дому.

Получается, если есть последние нерешенные дела, сейчас для них самое время.

– Эй, – шепчу я, легонько пихая его. – Ты не спишь?

– Не знаю.

– Не знаешь, спишь ты или нет? – с улыбкой уточняю я.

– Сейчас я вообще ничего не знаю, – осипшим голосом отвечает он. – Как меня зовут? Никогда не слышал. Мозг гладкий, как шарик мороженого, и я совсем не против. – Он складывает руки за головой, смотря в потолок. – Поэтому просто полежу здесь какое-то время абсолютно глупым.

– Думаю, нам пора выполнить наш договор, – сообщаю я, напрочь испортив ему послевкусие. – Уволиться. Поехать на Лох-Несс.

– Мы так и сделаем.

Сажусь, положив ладонь ему на грудь, туда, где ритмично стучит сердце.

– Имею в виду, сейчас, – мягко поясняю я. – Думаю, нам стоит поехать сейчас.

– Прямо сейчас? – спрашивает он сонно.

– Я нашла покупателя на коллекцию монет Виктора. Планировала на эти деньги устроить бильярд, но, мне кажется, стоит потратить их по-другому. А то потом начнется суматоха, и мы упустим шанс. Когда я чувствую, что мне действительно нужно что-то сделать, не хочу откладывать это на потом. – Я сглатываю. – Отныне и впредь.

Уэсли приподнимается на локте, черный бездонный силуэт, только глаза поблескивают. Он смотрит и смотрит на меня, и наконец произносит:

– Хорошо. Давай.

Глава двадцатая

К рассвету у нас уже есть билеты на самолет, который вылетает в одиннадцать сорок пять утра. После бессонной ночи глаза закрываются, мы оба квелые, но в воздухе витает радостное возбуждение. Мы уже все собрали и едем к спа-комплексу «У горы». Я намереваюсь бросить работу, которой у меня больше нет, причем так, чтобы о моем уходе слагали легенды, а потом Уэсли найдет доказательства существования лох-несского чудовища и никому о них не расскажет. Мы подходим друг другу.

– Музыку включить? – предлагает он, крутя радио.

– Не надо, меня и так всю трясет. – Что звучит совершенно нелепо, но я уверена, что от дополнительного воздействия стану только больше беспокоиться и не смогу выполнить свою часть договора. Вместо этого мы играем в «Я все вижу», выбрав одни и те же цвета (красные знаки «Стоп» и желтые – «Осторожно!», обозначающие повороты и опасные участки трассы, и зеленые деревья). Машин немного, поэтому в Пиджен-Фордж мы приезжаем в восемь пятнадцать.

– «Таверна “Дикий медведь”», – замечает он, приподнимая указательный палец над рулем. – У них можно взять еду навынос. Действительно вкусные немецкие тосты.

– И есть я тоже не могу.

На мне красный деловой костюм с плечиками, волосы собраны в неряшливый узел на макушке. Я выгляжу как секретарша старшей школы из подростковой комедии восьмидесятых годов – то есть просто превосходно – и как человек, принимающий твердые решения.

Уэсли все равно подъезжает к «Макдоналдсу» и заказывает для нас обоих из меню завтрака блинчики. В животе что-то яростно булькает, но он угадал верно: стоит поесть, и мне уже лучше.

– Ты готова? – спрашивает он, подталкивая в мою сторону стакан с апельсиновым соком – считает, что витамин С мне не помешает.

У меня вырывается смешок.

– Э-э… нет. – Качаю головой, вяло улыбаясь. – Шучу. Готова как никогда! Поехали.

Что я скажу, когда окажусь внутри? Понятия не имею. В итоге я решаю импровизировать.

– Это просто сумасшествие, – повторяю я снова и снова.

Уэсли не спорит.

– Они, наверное, вообще забыли, кто я такая, – невесело шучу, а может, и не шучу я. – Я все им выскажу, а потом кто-нибудь спросит: «А кто это такая?» – Грызу ногти, наклонившись вперед так далеко, как позволяет ремень безопасности. Включаю кондиционер на полную мощность. – Боже, как тут жарко. Тебе не кажется, что здесь жарко?

– Это из-за тебя, – шутит он.

Колени трясутся уже на космической скорости.

– Это просто безумие.

– Определенно. Но мы уже приехали.

Я дергаюсь, оборачиваясь и паникуя. Гигантская статуя медведя с банджо возвышается над машиной. Прямо за нами сторожка. Мы на парковке. На парковке!

Где Уэсли и паркуется.

– Что? – вскрикиваю я. – Как это мы уже приехали?

– Ты справишься, Пэрриш. – Он протягивает мне кулак, чтобы стукнуться, и я бы рассмеялась, но боюсь, что меня тут же стошнит. – Мне пойти с тобой?

– Не, все нормально. Не глуши мотор, вдруг придется быстро удирать.

Ради него да и ради себя тоже я натягиваю уверенную улыбку и выскальзываю из машины – руки и ноги будто в желе превратились. Мне будет очень неприятно, может, неприятнее, чем все, что я когда-либо не хотела делать, но мне уже не терпится стать той версией себя, которая это пережила. Стать Мэйбелл, способной постоять за себя. И какая разница, если я опоздала на два месяца и что со стороны выгляжу совершенно чокнутой? Никогда не поздно поднять бучу.

В этот самый момент я становлюсь такой Мэйбелл, которая спокойно идет через парковку, Мэйбелл, которая толкает входные двери. Той, кто стоит в холле здания, где провела всю свою взрослую жизнь.

Ничего не изменилось. Кресло-качалка, куда влезает восемь взрослых человек, занята, фотоаппарат вспыхивает, снимая. Внутри сильно пахнет хлоркой, и мысли сразу же заполняют воспоминания. Из крытого аквапарка доносится плеск и крики. А чего я ожидала? Конечно же, все как и прежде. Меня не так долго не было, хотя и кажется, будто прошел целый год.

Я выпрямляюсь, расправив плечи. Сейчас возьму и подойду к Полу – от имени несчастной Мэйбелл, которая провела Рождество, разбираясь с жесткими простынями номеров для новобрачных, чей и так жалкий обеденный перерыв сократили еще на десять минут.

Подойду и скажу: «Вы были плохим начальником. Проводили все дни на русских сайтах знакомств, а не занимались делом. Назначили меня координатором мероприятий, а потом даже одного провести не позволили – вы облажались по полной. Хочу, чтобы вы знали: я уволилась из-за вас».

Тут, я так и вижу, появится Кристин, с сердитой гримасой, как и всегда. Я скажу ей катиться ко всем чертям, и как же это будет здорово! Я сразу же взлечу прямо на орбиту, легкая, словно перышко. Перышко, подхваченное ветерком, взбитые сливки на кексе. Живой солнечный лучик.

И на этой высокой ноте я и уйду. И не обернусь посмотреть на их вытянутые лица, каков бы ни был соблазн. Как герои в боевиках уходят, не оборачиваясь на взрывы.

И вот тогда все. Вот это будет называться «правильно уволиться».

– Как же я рада тебя видеть! Боже мой! – Кто-то стискивает меня в объятиях, и я часто моргаю. – Ты вернулась!

Джемма.

– Ты так круто выглядишь! – пищит она. – Это что, плечики? – Она тыкает в мой костюм, а я так ошарашена ее присутствием, из-за которого у меня начисто вылетел из головы весь сценарий, что просто стою, таращась с глупым видом. Единственное, что изменилось в Джемме – ее карточка на ланъярде, где теперь значится: «координатор мероприятий».

– Чего у тебя новенького? Расскажи мне все.

Затаив дыхание, смотрю в ее широко распахнутые выразительные глаза. А потом понимаю.

Все-таки я приехала не ради увольнения.

– Я приехала сказать тебе, – начинаю я, и голос подрагивает. Руки сжимаются, ногти впиваются в мягкую кожу ладоней, и это ощущение – как якорь, удерживающий меня на месте, чтобы душа не сбежала из тела. А потом, с твердостью, которую на самом деле не чувствую, я пробую снова: – Я приехала сказать тебе, что ты меня обидела. И что все совсем не в порядке.

Джемма поднимает брови еще выше.

– Что? Как я тебя обидела?

– Я считала тебя подругой. А ты обманула меня, играла с чувствами, а когда правда выплыла наружу, моя обида все равно для тебя ничего не значила. Я человек, Джемма. С людьми ты обращаешься просто ужасно. И я решила, что кто-то должен тебе это сказать.

Она больше не улыбается, губы приоткрываются в удивлении, и видно, как гаснет тот яркий огонь внутри нее.

– Я доверяла тебе, – продолжаю я, пытаясь не заплакать. Но не выходит. Мне больше не больно от того, что она сделала, но вот так показывать все эмоции доводит меня до грани, все чувства настолько обнажены, что слезы сами текут без разрешения. – Ты солгала. Ты поставила меня в отвратительное положение. Использовала меня. Просто получила выгоду. Не знаю, как вообще так случилось, что после признания в обмане ты делала вид, что ничего и не было, и ты вела себя как ни в чем не бывало. Для меня все было совсем не нормально.

– Я… – бормочет она. – Я уже извинилась…

Если я позволю ей себя перебить, она перехватит контроль, и я никогда его не верну. И в итоге снова это я буду утешать ее.

– Мое прощение тебе нужно было просто потому, что ты больше не хотела чувствовать вину, – быстро произношу я.

Слова падают как молот на наковальню, и Джемма отдергивает руки, которые до этого сжимала перед собой в просящем жесте, ожидая, что ее обнимут. Утешат.

– Хотеть, чтобы тебя простили, не означает действительно сожалеть. Ты была очень милой, – продолжаю я. – Принесла мне торт на день рождения. Мы вместе ходили в кино. За покупками. И это было весело! Но я думаю, что ты так из кожи вон лезла, только чтобы тебе время от времени сходила с рук жестокость. Я никогда не упрекала тебя. Нужно было высказать все сразу, но у меня не получилось, потому что, даже несмотря на то, что я в своей жизни главный персонаж, мои чувства всегда на втором месте.

Она меняется в лице. Произошло невозможное: Джемма Петерсон потеряла дар речи.

– Я позволила тебе думать, что твоих извинений было достаточно, хоть они и были просто пустышками. Очевидно, тогда ты не осознала до конца, что натворила, и как гадко я себя из-за этого чувствовала. Я должна была за себя постоять. Быстро понять и простить было нечестно по отношению к самой себе.

Грудь сдавило просто невыносимо. Никакого ощущения вроде «легче перышка» или что все наладилось, нет. Наоборот: завтрак подступает к горлу. Комната начинает кружиться перед глазами. Но это был такой груз на сердце, что я упорно продолжаю:

– Поэтому я здесь, – тихо заканчиваю я. – Лучше поздно, чем никогда, но все же сказать тебе, что дело не в прощении. Тебе надо научиться дружить. Если ты продолжишь обращаться с людьми так, будто их чувства значат меньше твоих, будто они просто фон твоей жизни, в конце концов ты останешься совсем одна.

Сейчас я жду, что Джемма прервет многозначительную паузу потоком извинений, как и всегда. Бессмысленных, потому что ей вовсе не жаль, а просто нужно сочувствие.

Но она не извиняется. А злится.

– Что ж, мне жаль, что ты так считаешь, – выплевывает она, вся покраснев и пойдя пятнами.

Я легонько сжимаю ее плечо.

– Не нужно ничего говорить. Просто подумай об этом, хорошо?

Уходя, я оглядываюсь через плечо. Она тоже уже удаляется в противоположном направлении. Сейчас поймает первого попавшегося и начнет жаловаться на меня, чтобы ее жалели и сочувствовали. Крокодильи слезы. Какое-то время я побуду злодеем в ее истории, но, надеюсь, с течением времени она все же поймет, что я сказала. Может, неосознанно, но станет вести себя лучше с другими. И мне этого будет достаточно.

На парковке я нахожу Уэсли, который раскладывает рекламные буклетики моего отеля под дворники стоящих рядом машин. Маленькие розовые прямоугольники трепещут на ветру у всех автомобилей в первых двух рядах. Он оборачивается ко мне, щурясь на солнце.

– Ну как?

Я вздыхаю.

– С бывшим начальником не поговорила. Не показала средний палец Кристин. – Опускаю голову, все еще борясь с тошнотой. Кожа горит, вся липкая, руки и ноги дрожат. Не так я представляла вкус победы. – Так что никакого зрелищного разноса, как планировалось.

Уэсли пальцем приподнимает мой подбородок и криво улыбается.

– Конечно же, нет.

– Ты в меня не верил? – наполовину шутя, возмущаюсь я.

– Наоборот. Моя Мэйбелл – не злопамятная. Она летает в облаках, потому что с высоты видит красоту мира. И разносить всех в пух и прах сюда не вписывается.

Не знаю, как на это ответить, поэтому просто опускаю голову на его ладонь. В тридцать лет я наконец принимаю тот факт, что я – это именно я и никто другой. И всегда останусь собой. Немножко наивной, очень всех идеализирующей. Для многих – ничего особенного, никакая, просто легкая добыча, а большое сердце – удобная мишень. Но те, кто заслужит право быть ближе, будут любить меня такой, какая я есть, и обращаться со мной так, как я того заслуживаю.

– Следующий пункт, – объявляю я, просовывая руку ему под локоть. – Твоя очередь.

С лица Уэсли пропадает ласковая улыбка.

– Что-то мне кажется, твоя часть сделки была проще.

– Да, но твоя гораздо веселее!

До аэропорта Ноксвилла ехать пятьдесят минут, и всю дорогу мы мечтаем о том, как нас встретит Шотландия. Верим, что погода окажется солнечной и лох-несские чудовища будут в настроении показаться людям. Надеемся, что нас не посадят за пассажирами, которые обожают наклонять сиденья в полете. Надеюсь в основном я, а Уэсли по большей части молча кивает на мою болтовню, становясь все бледнее. Когда мы, припарковавшись, достаем чемоданы, он уже напоминает гипсовую статую.

– Ты чего? – Глажу его по руке. – Все в порядке?

Мысли тут же бросаются в разные стороны: «Он злится на тебя». «Ты сделала что-то не так». Да? Проигрываю в голове последний час, вспоминая, не могла ли я ляпнуть что-то и обидеть его.

В голову закрадывается догадка и помрачнее: может, он думает о прошлой ночи и жалеет.

Разглядываю его слегка ссутулившуюся спину и озабоченно хмурюсь. Вчера вечером у него было такое отличное настроение – во всяком случае, мне так казалось, но теперь я уже сомневаюсь. Могла ли я так сильно забыться в собственных волшебных ощущениях, что просто перенесла свое настроение на него и даже не заметила, как ему на самом деле плохо? Вот только… это не так. Он был счастлив. И четко сказал мне об этом.

Когда проводишь с кем-то ночь, утром ты уже видишь его немножко по-другому. Проснуться вместе – новый уровень близости. И я думала, что у нас так же, но что, если он передумал, и сейчас размышляет обо мне? О нас? Если поехать в путешествие с кем-то, с кем уже не так и хочешь быть в отношениях – тут любой побледнеет.

Его молчание я компенсирую слишком активно, болтая в несколько раз больше.

– Немножко жаль, что пересадка в Чикаго всего час, никакого пространства для маневра. А можно было бы пойти осмотреть достопримечательности. Что в Чикаго есть интересного? Кажется, у них там какое-то важное бейсбольное поле, если ты любишь бейсбол. Музеи какие-нибудь. Пицца по-чикагски. Может, в аэропорту тоже такую готовят. – Мы уже пробираемся сквозь группы людей в переполненном аэропорту.

– Тут яблоку негде упасть, – скрипит зубами он, как можно дальше отклоняясь, вжимаясь в край ведущего вверх эскалатора. И все равно какой-то пассажир задевает его сумкой.

– Извините, – бросает мужчина.

Уэсли одаривает его то ли улыбкой, то ли гримасой, а потом смотрит прямо перед собой с таким видом, будто его на гильотину ведут.

– Не хочешь купить чего-нибудь вкусненького в самолет? Кажется, в зоне посадки был «Синнабон».

Он только коротко качает головой. Мимо нас по эскалатору цепочкой тянутся люди, и он отгораживает меня от них рукой.

– А как насчет почитать?

Еще один отрицательный жест.

– Уэсли. – Мы сходим с эскалатора, направляясь к зоне контроля. – Ты уверен, что все в порядке?

– Кажется, мне нехорошо из-за тех блинчиков.

– О, нет… – Глажу его по спине. – Тут наверняка есть аптека, я схожу.

– Нет, я в норме.

– Уверен?

Кивок выходит какой-то дерганый.

– Точно уверен? Выглядишь слегка зеленоватым.

Он как-то хаотично похлопывает мне по голове.

– Ш-ш-ш. Не беспокойся.

Какая же я идиотка. Стукаю себя по лбу.

– Это все люди, а не блинчики! Тебе плохо из-за количества людей!

Если Уэсли ссутулится еще больше, то просто перевернется.

– Тише, – снова шикает он, беспорядочно озираясь. – Они тебя услышат. – Мы уже на контроле, снимаем ботинки.

– Я не дам никому заговорить с тобой, – клятвенно обещаю я. – Не то чтобы кто-то вдруг захотел. Мне кажется, все занимаются своими делами.

Какая-то женщина в очереди улыбается нам.

– Доброе утро. Или день, наверное. Почти! – Она смотрит на часы. – Я лечу в Майами. А вы, ребята? Летите вместе?

Вместо лица у Уэсли застывшая маска. А я уже и забыла о таком его альтер-эго: том, кто замыкается среди чужих, у кого в таких ситуациях параметр по умолчанию – сердитый взгляд. Теперь я вижу, что это защитная реакция, чтобы другие сочли его грубым и не подходили ближе. То, что он показывает всем – ложь, и это очень печально. Они и не знают, что теряют.

– Мы летим в Шотландию! – восклицаю я.

– Как весело! А что за повод?

Уэсли ощетинивается.

«Не беспокойся, я не скажу ничего важного для тебя», – думаю я и очень хочу, чтобы он услышал.

– Просто хотим проверить, такая ли она зеленая, как на фотографиях, – беззаботно отвечаю я. Уэсли немного расслабляется, но не до конца.

Обмениваюсь еще несколькими репликами с женщиной, пока не подходит ее очередь.

– Что ж, уверена, люди в Чикаго будут не такими дружелюбными, как в Ноксвилле, – шепчу я Уэсли.

Он забывает снять пояс, проходя через металлодетектор, и теперь нервно возится с пряжкой.

– Ты как, парень, в норме? – шутит сотрудник службы безопасности. В его вопросе никакого подтекста, все вполне непринужденно, но я вижу, как уши Уэсли розовеют, и сердце екает.

– Уже скоро мы окажемся у Лох-Несса и сможем обходить всех за километр, – обещаю ему я, когда мы наконец оба проходим досмотр. – Только ты, я и чудовища.

Идем к самолету, из ручной клади у нас одна сумка. Внутри – его альбом для рисования, а для меня игра в слова, где нужно составить список, а потом вписать их в заготовленный текст, и получится смешной рассказ. Мне очень неловко без конца спрашивать, в порядке ли он, потому что, кажется, так я делаю только хуже, но не могу себя сдержать:

– Ты все еще хочешь лететь?

– Я в порядке. – Он переплетает наши пальцы.

Но только мы оказываемся в самолете, как он застывает. Прямо посередине прохода.

– Что не так? – Я выглядываю из-за его плеча, но он не отвечает, уставившись на крошечные сиденья.

– Места недостаточно.

Точно. Маленьким его не назовешь, и пространство для ног вскоре станет только воспоминанием.

– Ты можешь сесть как удобно, мне места хватит, – заверяю я. – Я не против. И подлокотник мой тоже можешь занять.

Мы садимся. Он закрывает глаза и глубоко вздыхает.

Не знаю, что делать, как ему помочь. Все, что мне приходит в голову, – это обнять его руку и положить голову на плечо. Остальные пассажиры раскладывают вещи, запихивая сумки в багажный отсек. Задевают друг друга локтями, шуршат куртками. Родители громко наставляют детей.

– Атмосферное давление, – порывшись в сумке в поисках жвачки, напоминаю я, предлагая полоску Уэсли. Думала, что он улыбнется, как вчера, когда он сам предложил мне такую же для нашего воображаемого путешествия в облака. Но выглядит Уэсли несчастным.

– Меня сейчас стошнит.

Как поднять ему настроение? Что сделать? Я не знаю и просто смотрю, борясь с паникой.

– У них кажется есть для этого специальные мешки. – Роюсь в кресле перед собой, но он неуверенно поднимается на ноги.

– Пойду в уборную.

– Хорошо.

Смотрю, как он уходит, потом снова поворачиваюсь на сиденье. Нужно как-то отвлечь его во время взлета. Может, крестиками-ноликами? Листаю его альбом в поисках чистого листа и нахожу рисунок вроде комикса, где двое стоят в старомодном лифте. Мужчина наклоняется над женщиной в почти защитной позе, но выглядит он не таким высоким, как в реальной жизни. Профиль изображен под углом, скрывая бо́льшую часть лба. Но основной фокус, конечно же, на женщине – единственной, кому видно его прекрасное лицо. У себя над головой он нарисовал цепочку из трех точек и белое облачко, а внутри – множество сердечек.

Меня так захватили нарисованные Уэсли и Мэйбелл, что я не сразу слышу слова «Говорит капитан корабля». А по-настоящему вслушиваюсь, только когда становится ясно, что мы собираемся взлетать. Прямо сейчас.

Я уже пристегнулась, но тут же отстегиваю ремень и собираюсь вставать. Стюардесса указывает на знак «пристегнуть ремни», и я пытаюсь объяснить ей, что мне нужно пойти и найти моего… Я даже не думала о нем так, но да: моего молодого человека.

– Он в ванной, – поясняю я.

Стюардесса, нахмурившись, торопливо проходит туда, открывает дверь.

– Его здесь нет.

– Но тогда где… – Меня прошибает холодный пот. Стюардессу зовет кто-то еще, и я остаюсь одна. – Уэсли?

Самолет не такой большой. Будь он здесь, он бы услышал меня. А если услышал, ответил бы. Что означает: Уэсли нет.

Нужно встать. Нужно найти его.

Но ясность сознания меня покинула, ноги не слушаются, в голове паника. Как же я найду Уэсли, когда ноги отказывают, а голова отказывается думать? Что я сделала не так, когда? Мне необходимо это исправить. Надо спешить, спешить!

Вот только я не могу, потому что самолет меня опередил.

Глава двадцать первая

Я приземляюсь в Чикаго в час тридцать шесть. Одна.

Вообще не помню, что делала во время полета. Вряд ли открывала сумку и играла в слова. Даже если просто таращилась в окно, этого тоже не помню. В себя я прихожу в огромном оживленном терминале, стою у магазина «Дьюти фри». А быть мне нужно совсем в другом месте.

На автомате нахожу свой выход, отвлекаясь на каждого высокого мужчину. Я знаю, что Уэсли здесь нет, и все же ищу его, не могу удержаться.

Проходя на посадку на другой самолет по-прежнему в одиночестве, я задумываюсь, где Уэсли сейчас – все еще в Ноксвилле или уже дома. Надеюсь, желудок у него успокоился, и чувствует он себя лучше. Прохожу к своему месту и только потом спрашиваю себя, почему я еще здесь. Нужно было забронировать билет домой. Какой смысл теперь ехать в Шотландию? Это мечта Уэсли, не моя. А я же… просто за компанию.

Включаю телефон, выскакивает значок сообщения, и меня затапливает волна облегчения. Вот только оказывается, что оно не от Уэсли. А от моей матери.

«Думаю о тебе! Приезжай в гости».

Тупо смотрю в экран. Обычно на этом моменте я отвечаю: «Тоже думаю о тебе! Да, надо обсудить планы».

А потом мы никогда не строим планы.

Я так долго жила с мыслью, что разрушила мамины мечты, все ее будущее одним своим существованием. Но если я чему и научилась, живя с призраком Вайолет Ханнобар, так это тому, что жизнь коротка и что единственно важное, что я могу когда-либо сделать в этом мире, – это показывать свою любовь людям, которых по-настоящему люблю.

«Приглашаю тебя ко мне летом. Вторая неделя августа. Пожалуйста, знай, что у тебя всегда есть безопасное место, если понадобится».

Отправив сообщение, вытаскиваю из сумки коричневый конверт и кладу на колени. Я собиралась узнать, что там, вместе с Уэсли, но его нет, а мне до крайности необходимо занять себя чем-нибудь, чем угодно, чтобы не зацикливаться на том, о чем он может думать прямо сейчас.

Пятое сокровище.

Открываю конверт, и оттуда выпадает листок знакомой сиреневой бумаги.

Моей Могущественной и Величественной Вайолет, Самой Замечательной Жене, Незаходящей Звезде, Выигравшей Голубую Ленточку на Ярмарке в Округе Блаунт за Самый Лучший Пирог с Ревенем.

Итак, ты разгадала еще одну карту с сокровищами! Не знаю, как долго ты добиралась сюда, или сколько уже карт прошла. В доме и на всей территории спрятано еще девять таких. Надеюсь, ты будешь находить их на протяжении нескольких лет, и что отправляясь в очередную охоту за сокровищами, ты будешь улыбаться и вспоминать меня.

Я так сильно тебя люблю. Ты несокрушима. Ты вдохновение. Я буду сверху наблюдать за тобой и радоваться за тебя.

Твой, – В

Откладываю письмо, складываю пополам. Глаза застилают слезы, но потом я вижу…

Есть еще кое-то. Другой почерк на обороте.

«Я люблю тебя и скучаю по тебе невыносимо, ты представить не можешь. Я подожду нашего следующего приключения, пока мы снова не будем вместе».

Вайолет знала, где спрятано сокровище.

Она все-таки нашла его.

Времени на размышления у меня много – целый Атлантический океан. Я засыпаю, и мне снятся сокровища и мифические создания, чья-то рука, вытаскивающая меня из темноты, залитый лунным светом лес. Нарисованная от руки табличка с моим именем и звездочка из фольги. Встревоженные карие глаза. И голубые, нарисованные карандашом.

Когда я забираю наши чемоданы в зале прилета в Хитроу в Лондоне, на часах уже половина пятого утра, а в Теннесси – десять тридцать вечера. Самолета в Инвернесс мне ждать еще три часа, я так измотана, что мне только надо найти стул и отключиться.

Он не писал и не звонил. Но поднимает трубку после первого же гудка.

Молчит, ждет, чтобы я заговорила первой. И я спрашиваю, столько времени промучившись над тем, что скажу:

– Ты в порядке? И пока ты не ответил, просто знай, что не обязательно говорить «да».

Голос Уэсли звучит не издалека, не через океан между нами. А так, словно он рядом со мной.

– Нет. Я не в порядке. Мне так жаль. Мне очень, очень, невероятно жаль.

Сворачиваюсь калачиком у стены, волосы падают на лицо, пряча звучащего в телефоне Уэсли.

– Если бы ты только сказал мне, что хочешь сойти с самолета.

– Я даже не помню этого. Я запаниковал. Пошел в уборную, думал, меня стошнит, но там было так тесно, а я… у меня сильная клаустрофобия. Думал, что смогу пересилить ее, но бам! – и вот я уже снова в аэропорту, а твой самолет взлетает.

– Но ты… жил на чердаке. В том крошечном пространстве. Оно же почти как гроб. И ты спал в палатке.

– Это другое, потому что там я всегда мог сбежать, если бы захотел. Мог бы выбраться в любое время. А в самолете я как в заточении. Бежать некуда. – Он медлит. – И потом, другой вариант был неприемлем. Если бы я не спал на чердаке и не притворился, что есть вторая спальня, ты бы не согласилась остаться в коттедже. И если бы я не остался с тобой в палатке, когда была такая возможность, я бы сам с собой жить не смог.

Сползаю по холодной стене на пол, поджимаю колени к груди.

– Почему ты мне не рассказал?

В его голосе отчетливо слышен страх, отвращение к самому себе.

– Потому что это был бы еще пункт в списке «Что со мной не так». Я хотел быть нормальным. Хотел, чтобы ты поверила, что со мной все в порядке. Если бы я рассказал тебе все, что со мной не так, Мэйбелл, ты бы больше не захотела быть со мной.

– Принимаю вызов. Давай, прямо сейчас. Выкладывай.

– Что? – запинаясь, переспрашивает он.

– Расскажи мне все, что с тобой не так. Самое ужасное.

И он рассказывает.

– Мой брат устроил свадьбу в Риме. Полет был настолько ужасен, что я всерьез обдумывал возможность остаться в Италии и дошел до того, что изучал, как получить рабочую визу. Я ненавижу рестораны, потому что за столом чувствую себя в ловушке. При мысли, что надо сидеть напротив кого-то, а встать и уйти в любой момент – социально неприемлемо, у меня начинается паника. Вот одна из причин, почему я не могу ходить на свидания. Девушкам нравятся рестораны. И так достаточно тяжело кого-то куда-то пригласить, с моей-то социофобией, а помимо этого, как я стал бы объяснять женщине, что, сидя вот так в людном месте, я начинаю нервничать? Мне даже на праздничных обедах с семьей за столом сидеть не нравится. Я стою со своей тарелкой у стены.

C тобой я как-то сидел за столом, так что ты могла не заметить. Но с тобой я знаю, что могу встать и выйти в любой момент, ничего не объясняя. И в этом вся разница – в том, что я это знаю. То же самое, когда надо идти к врачу или дантисту, или когда я купил пикап и должен был сидеть в крошечной комнатке напротив продавца. Я начинаю думать, как все тут же заметят, если я вдруг встану и уйду, неважно по какой причине. Станут задавать вопросы, а объяснять что-то, чего я сам не понимаю до конца… Не знаю. Сложно объяснить. Когда я встречаюсь с клиентами, всегда прошу их пройтись по территории, и там мы обсуждаем все планы, а не в офисе. Не знаю, изменится ли это когда-нибудь. Просто я такой. И думаю, что ты махнешь на меня рукой. Захочешь быть с кем-то попроще.

Пока мне не становится комфортно с кем-то, я постоянно нервничаю при разговоре, потому что они еще меня не знают, и не знают, что со мной не так. Я изо всех сил стараюсь казаться нормальным, и это выводит меня из равновесия. Реально это или нет, но я не могу не представлять, как они осуждают меня. И становится еще хуже. Все мысли вылетают из головы, и я просто… не могу найти слов. Застываю на месте. Это так унизительно, когда не можешь ничего сказать. Гораздо проще притвориться, что я такой человек, который просто никому ничего говорить не хочет или что мне просто наплевать, а не признаваться в невозможности подобрать слова.

Я представляю этого мужчину наверху, настолько боящегося замкнутого пространства и все равно ночь за ночью проводящего на горячем душном чердаке, в то время как я вытягиваюсь на его большой удобной кровати. Он сделал это для меня, когда я ему даже не нравилась.

Думаю о том, как я свалилась ему как снег на голову, в его уединенный распорядок, и как ему должно было быть тяжело. Но даже будучи грубым и рассерженным, он все равно заботился и ничего не мог с собой поделать. Настоящий Уэсли всегда проглядывал сквозь эту маску, точно розовые лучи сквозь тучи или приоткрытый сундук с сокровищами.

– А теперь послушай меня очень внимательно: я поняла все, что ты сказал, и я люблю тебя. Ты слышишь? Я все знаю, и любить тебя проще всего на свете. Тебе не нужно ничего от меня скрывать, потому что я люблю все в тебе, каждый крошечный кусочек. И тебе придется позволить мне любить все, договорились? Я люблю тебя. Скажи это.

Мне кажется, хотя я и не уверена, что он плачет.

– Я люблю тебя.

Аэропорт расплывается, исчезая в каком-то другом мире вместе со всеми звуками, светом и людьми.

– Нет же, дурачок. Скажи, что тебя любят.

– Ты меня любишь.

– Да. Я знала, кто ты, когда влюбилась в тебя, Уэсли Келер. И я влюбилась в тебя – именно такого, какой ты есть. А теперь скажи еще раз.

– Ты меня любишь.

– Можешь не сомневаться. Что я люблю в тебе? Какие части?

– Ты любишь все.

– Хорошо. Запиши это себе, чтобы не забыть. И носи в кармане. Я любила тебя вчера, люблю сейчас и буду любить утром. И когда приеду домой через пять дней, я и тогда тоже буду тебя любить и скажу тебе это лично.

– Я… – Голос у него совсем охрип. – Я не могу дождаться. Мэйбелл, я люблю тебя так сильно, ты даже не представляешь. Каждую черточку, все в тебе.

– Я это знаю.

– Запиши, – советует он.

Мы оба эмоционально вымотаны, так что прощаемся, договорившись созвониться через несколько часов, когда я приземлюсь в Инвернессе, а потом когда доберусь до гостиницы у Лох-Несса, чье название переводится с гэльского как «Красная гора».

Когда рядом не звучит его голос, я медленно возвращаюсь в окружающую реальность и осознаю, что не так давно мы были на нашем первом свидании. А теперь я в Соединенном Королевстве, одна.

Но.

И это «но» значит очень многое:

Кому-то там не все равно. Кто-то там любит меня. Всю, целиком.

sleighbellparrish@gmail.com

ВЫ ПОЛУЧИЛИ ЭЛЕКТРОННУЮ ОТКРЫТКУ!

Уэсли (koehlerwlandscaping@gmail.com) отправил вам электронную открытку из «Американских поздравлений»:

Ты уочень особенная!

ПОСМОТРЕТЬ ОТКРЫТКУ

_______________________________

sleighbellparrish@gmail.com

Американские поздравления: копия вашей открытки

Получатель: Уэсли

Бзз бзз! Ты самый самый!

ПОСМОТРЕТЬ ОТКРЫТКУ

МЭЙБЕЛЛ: Доброе утро! Все еще не отошла от перелета, но первая ночь в отеле прошла хорошо. Здесь просто ИЗУМИТЕЛЬНО

УЭСЛИ: Ну это потому что там ты

МЭЙБЕЛЛ: Оооо Собираюсь на поздний завтрак, потом поброжу по городу. Пришлю кучу фоток! Готовься, телефон будет пиликать весь день!

УЭСЛИ: Так странно быть здесь одному.

МЭЙБЕЛЛ: Ты не один. Я прямо там, в твоем кармане.

УЭСЛИ:

_______

УЭСЛИ: У нас раннее утро, но я не могу спать, потому что знаю, что сегодня ты едешь на Шотландское Высокогорье и остров Скай. Посмотрел погоду, должно быть холодно, так что, пожалуйста, захвати куртку и побольше воды.

МЭЙБЕЛЛ: Придется купить еще чемодан для твоих сувениров. Но не радуйся заранее, в основном это камни и грязь.

УЭСЛИ: Обожаю

МЭЙБЕЛЛ: В буквальном смысле стеклянные баночки с камушками с Дорс-Бич, какой-то интересный мох и крошечная дикая примула, желтенькая, с корешками.

МЭЙБЕЛЛ: А еще я все записываю. Очень много всего. С жуткими иллюстрациями местных растений. Собственно, теперь я ботаник.

УЭСЛИ: Пожалуйста, хватит, я больше не могу. Я и так уже не человек, одни осколки. Что ты наделала

МЭЙБЕЛЛ: Мне жаль

УЭСЛИ: Нет, неправда

МЭЙБЕЛЛ: Вообще-то да, ни капельки

УЭСЛИ: Мне тоже. От меня еще остался кусочек, если хочешь и его заодно уничтожить.

МЭЙБЕЛЛ: На твой день рождения я решила УЭСЛИ тебе овечку

УЭСЛИ: Вот оно

УЭСЛИ: Теперь ничего не осталось

МЭЙБЕЛЛ:

_____

Ты когда-нибудь думала, что ты одна безо всякой причины, а потом раз – и ты встречаешь кого-то и понимаешь, что ждала именно этого человека, даже не зная об этом? Конечно, я не первый, кому пришла в голову эта мысль. Мне жаль, что это не мои собственные слова, потому мне хотелось бы сказать тебе что-то свежее, необычное, но их я чувствую всей душой и хотел поделиться ими с тобой.

Еще один вечер у Лох-Несса, и последнее сообщение Уэсли пульсом бьется в ладони. Смотрю на экран телефона, снова и снова пытаясь написать глубокий и тонкий ответ, такой, как он заслуживает. Он думает, что это только у него не получается подобрать верные слова, когда они нужны, но это не так. Совсем.

С ним я постоянно теряюсь, а ведь ему достаточно просто быть собой. Серьезным, идеальным, любимым – в нем я бы не изменила ни единой черточки.

Стою на скалистом берегу у озера на Шотландском Высокогорье – еще одно кажущееся невозможным утверждение за последние пару месяцев. Я уже не просто плыву по течению, а скорее управляю лодкой. Кто знает, где я окажусь еще через год? Возможности безграничны.

Делаю множество фотографий: булыжника, дерева, отражающихся в воде облаков. Это был долгий день поисков лох-несского чудовища, и у меня закончились идеи, что бы еще такого запечатлеть на камеру, так что я делаю художественный снимок собственных кроссовок. Игры теней. Яблочного огрызка, оставшегося от ланча.

Поднимаю телефон выше, заснять впечатляющую панораму горных вершин и долин, укутанных туманом. День серый и сумрачный, с крепким ветром и пробирающимся под одежду холодком, но вдруг это та самая погода, которая сможет выманить Несси наружу, хотя бы голову поднять? Никогда не знаешь.

– Я даже не буду тебя фотографировать, – серьезно обещаю я воде. – Клянусь, что сохраню твой секрет. Я прошу только об одном взгляде. Только мельком тебя увидеть – и все.

Мысленно представляю, как та фреска на стене в бальной зале воплощается в реальности здесь: «Упавшая звезда» выныривает на поверхность озера, смятая и покореженная в железной хватке щупалец; один за другим появляются нарисованные мягкими мазками небольшие деревца. Откуда ни возьмись возникает «Майская красавица».

Старинный пароходик с гребным колесом неторопливо фланирует мимо, перегнувшись через поручни, моя мама кричит: «Привет» – и машет белым платочком. Вода глубокого зеленого цвета, небо в летней душистой дымке. Кто-то в полосатом красном костюме времен Марка Твена играет на банджо. Откуда-то доносятся звуки каллиопы. А из воды поднимается чудовищная голова, поблескивая чешуей в угасающих солнечных лучах.

Я фотографию все: и нарисованных людей, и корабли, и чудовищ, но телефон у меня не настолько продвинутый и не может вытащить их из нематериального мира, поэтому они в итоге выглядят как вода, камни, дерево и небо.

Телефон вибрирует, и экран загорается, показывая самое важное для меня имя.

Отвечая, я уже улыбаюсь:

– Ну привет.

– Здравствуй.

От знакомого дружелюбного рокота внутри все согревается, тут же загораясь счастьем. Вот что ближе всего к настоящей магии в этом мире.

– Расскажи про свой день, – просит он, и я сразу расслабляюсь, будто оказываюсь дома. Как будто он тут, рядом со мной, из плоти и крови. – Хочу знать все.

– Белка только что съела чипс прямо у меня из рук! Моя жизнь уже не будет прежней – она взяла чипс прямо из пальцев, просто раз – и ест! Главное событие в моей жизни.

– Завидую до невозможности. А сейчас ты что делаешь?

– Иду. Я на Дорс-Бич, недалеко от гостиницы.

– Отведи меня туда? – Теперь голос звучит чуть выше из-за улыбки.

Подробно описываю деревья, изумрудные горы, расплывающиеся в моросящем дожде, и изрезанный скалистый берег.

– Ты идешь вдоль полосы светлых камушков, прилив до них не достает. Вода чудесного темно-синего оттенка, небольшие волны шелестят, белея пеной. Мы держимся за руки. Все дышит безмятежностью.

– Я рад быть здесь с тобой, – отвечает он.

– Смотри под ноги. Повсюду сплошные коряги.

– Хорошо подмечено. Но, пожалуйста, застегни куртку. Так промозгло.

– Чувствуешь туман, как он касается щек? И небо темнеет. Уже скоро пора уходить, но не сейчас. Подождем, пока появится лунная дорожка – вдруг Несси ночное существо?

– Именно. – Он замолкает. – Если я на время пропадаю, это потому что слишком широко улыбаюсь и не могу говорить.

Прижимаю руку к груди и замираю, боясь пошевелиться, потому что иначе улечу прямо в облака. На земле меня держит только телефон, его голос.

– Ну же, не отставай, – подгоняет меня он, когда я снова начинаю двигаться.

– Иду, иду!

– И пожалуйста, не забудь про куртку. Нам же не нужно, чтобы ты тут простудилась, а у тебя еще и волосы мокрые.

Застегиваю куртку и снимаю очки, протереть от влажного тумана.

– Ты слышал птицу? Кар-кар!

Он смеется. А потом смех резко обрывается.

– Только не говори, что у тебя опять шнурки развязались.

– Не развязались.

– Точно развязались, – вздыхает он. – Что вот с тобой делать?

Смотрю на ноги, подыгрывая, и что бы вы думали? Так и есть! Уже нагибаюсь завязать их, как он меня останавливает:

– Дай я.

Надеваю очки обратно, и тут еще одно воспоминание материализуется прямо передо мной. Удивительно реалистичное воспоминание, до мелочей, вплоть до старой куртки с клетчатой подкладкой, золотистых, послушных ветерку кудрей, глаза, щурящиеся от надвигающегося ливня.

Дождь – идеальная погода для истории любви, такое естественное завершение. Другого и быть не могло бы.

Мужчина подходит ближе, черты лица становятся четче, такими настоящими, реальными. Он останавливается в нескольких метрах, убрав руки в карманы, на лбу собираются сосредоточенные складочки. Воздух точно оказался заперт в легких, крутясь по кругу, не в силах вырваться, почти причиняя боль.

Когда он наконец заговаривает, его тон не то чтобы грустный, скорее задумчивый.

– Прости, я опоздал.

Краски вокруг становятся ярче, волшебнее. Это не сон. Не обман зрения. Он здесь.

– Ты как раз вовремя.

Он завязывает мне шнурки, встав на колени. Вокруг становится тихо-тихо. Капли падают бесшумно, набегающие на берег волны тоже затихают, пока звук не исчезает совсем. Цвета меркнут, пока не остается ничего и никого вокруг, только мы.

Уэсли достает что-то из кармана и передает мне.

Записку.

«Мэйбелл Пэрриш меня любит».

– Тысячу раз перечитал, пока летел, – признается он, вставая. Бумажка уже истерлась, чернила размазались от частого движения пальцев. Я эти напоминания распихаю по всем его карманам. В ботинки, в бумажник, по всему дому и поместью. Закопаю клад – именно для него.

– Я так горжусь тобой, – шепчу я, вставая на цыпочки и обхватывая его лицо ладонями.

Уэсли прислоняет руку к моему лбу, как козырек, загораживая от дождя.

– Я тоже, если честно, немножко собой горжусь.

– Хорошо. Наслаждайся ощущением. Ты заслужил.

– Не знаю, смог бы я так в одиночку. Не думал, что смогу. И у меня в самолете было сиденье посередине. – Его даже передергивает, но он тоже начинает улыбаться, глядя на мою улыбку. – Застегнул ремни и держался за эту записку как за спасательный круг, и вскоре мы уже летели, и я ничего не мог контролировать. Никакого шанса сбежать.

– Ты храбрее всех, кого я знаю, Уэсли, – торжественно объявляю я.

– Этим мы и занимаемся. По очереди совершаем храбрые поступки. – Блеск в его глазах немного тускнеет. – Я могу отказаться от многих вещей, но не от особенных моментов с тобой. Вот та черта, которую я для себя провожу.

– Когда вернемся домой, тебе не придется говорить ни с кем, кроме меня, еще полгода, если не захочешь, – обещаю я. – А гостям я скажу, что ты привидение лесоруба из девятнадцатого века, поэтому даже не видишь и не слышишь их, так что могут не пытаться. Ты был садовником в «Падающих звездах» с самого их основания.

– Расскажем им, что другое могущественное привидение по имени Вайолет наложило заклятие на дом, которое всех одиноких гостей подталкивает друг к другу, – сухо улыбается он. – Додуматься только, попросить именно тебя разрисовать стену, когда рисую из нас двоих я. Или сказать мне приготовить пончики, при этом печь умеешь ты.

– Мне кажется, я начинаю понимать ее затею. Какие исключительно интересные последние желания.

Он с многострадальным видом качает головой, но выходит неискренне.

– Она столько раз говорила, что мне нужна девушка, что и сосчитать не могу.

– Не хочу добавлять до кучи, но это правда.

Он окидывает меня таким многозначительным взглядом, что мурашки по коже. Предвкушение.

– Хотя то второе задание… – легким тоном произносит он. Размышляет. Но во взгляде веселье. – Как думаешь, условие обязательное?

Второе желание…

– Это которое?

– «Для бесстрашного исследователя…»

Ну конечно. «…действует правило «кто нашел – берет себе».

– Что ж, я действительно нашла тебя, – замечаю я. – Совпадение для учебников истории.

– Я верю во множество невероятных вещей. Хотя, наверное, совпадений в этом списке уже не будет.

Должна согласиться. То, что Джемма использовала фотографию Уэсли, чтобы заманить меня в ловушку, уже не кажется совпадением. Как и то, что Вайолет решила оставить «Падающие звезды» нам обоим.

Это больше похоже на судьбу. На лучший миф из всех возможных.

– Итак? – Он наклоняется поцеловать меня в нос. Я морщусь, и он улыбается, будто это ему достался приз. – Кто нашел, берет себе. – А потом наклоняется еще ниже, будто поцеловать в губы, но останавливается в паре миллиметров. – Как звучит?

– Божественно, – шепчу я ему в губы.

У него вырывается счастливый вздох, как вспыхнувшее пламя, как особый знак от Вселенной. Меня видят. Меня слышат. Понимают. Кто-то знает, что я есть и что-то для них значу. Если я сейчас посмотрю на небо, то увижу в звездах наши имена, новое созвездие, появившееся специально для нас: М+У.

Страстный поцелуй после объяснения в любви – незаменимый ингредиент в любой романтичной истории, без него ничего не выйдет, поэтому естественно, что это следующий шаг. Его губы спустя долгое, долгое мгновение наконец встречаются с моими, и где-то там, в черной воде, раздается необычный всплеск.

«Пять восходящих звезд – Могущественным и Величественным «Падающим звездам!»

КЛАРК УИЛЬЯМ

ДЭЙЛИ ТАЙМС

Поместье в округе Блаунт, построенное в девятнадцатом веке как пансионат и в начале двадцатого века превращенное в отель, вернула к жизни двоюродная внучка Виктора и Вайолет Ханнобар, Мэйбелл Пэрриш, вместе с Уэсли Келером, садовником и основателем приюта для животных «Ферма на севере штата».

Это новое воплощение исторической достопримечательности – собирательный образ его истоков как отеля и пансионата. У Пэрриш на него большие планы (которых так много, что в одной статье не перечислить): к примеру, грядущий выездной семинар для писателей, творческая мастерская для художников на выходные, охота за сокровищами каждые полгода, кукурузный лабиринт с кругами на полях и день исследования паранормальных явлений – в доме, которому почти сто сорок лет, по слухам, обитают привидения.

Если вы устали от стресса, оставьте все проблемы за порогом и шагните в этот сказочный райский уголок в Аппалачах. Питание и услуги прачечной включены, но если вы еще сомневаетесь, там гостей ждут двадцать семь животных с ферм (и их становится все больше): можно их кормить и играть с ними, если они будут в настроении. Наслаждайтесь вечерами классических фильмов из фильмотеки Теда Тернера в бальной зале, чаепитиями в воскресный полдень, находите себе друзей по переписке среди предыдущих гостей и из гостей будущих. Закончите рукопись, которую вы уже годами собираетесь написать, сидя за кофе с чудесными пончиками в «Кофейне Мэйбелл» на первом этаже. А если захотите сохранить себе частичку Смоки-Маунтинс, не забудьте забрать домой саженец пихты.

Длительное проживание подходит для людей с небольшим доходом, большой депозит вносить не нужно. Пэрриш с Келером превратили поместье не просто в курорт в живописных горах, куда хорошо сбежать от всего и всех, здесь также нашли пристанище две оказавшиеся в отчаянном положении семьи, чьи дома сгорели в лесных пожарах.

С богатой историей и всеми удобствами современности Могущественные и Величественные «Падающие звезды» – отель, находящийся в своем особом мире, где жизнь может быть немного причудливее и необычнее (еще ни одному гостю не удалось найти все шесть потайных ходов) и где дышится немного легче. Так чего же вы ждете? Лучшие воспоминания еще впереди – ждут только вас! Приезжайте в Вершину мира и сами почувствуйте эту магию.

Благодарности

Однажды молодую девушку и брошенного ею молодого человека снова свели вместе их матери, утверждавшие, что молодой человек ужасно болен – воспаление легких, и что письмо бы его порадовало. Кэрол написала Биллу письмо, а на следующий день, до того, как он вообще физически мог прочитать его, получила такое же от него самого. И оказалось, что все с ним в порядке, но их судьба уже была решена: шестьдесят один год спустя вот она я. Бабушка, спасибо, что рассказала мне эту историю, которую я потом вплела в собственную книгу (Виктор с Вайолет очень признательны), и спасибо за то, что когда я была эмоциональным четырнадцатилетним подростком, ты клала мне руки на плечи и говорила: «Я тебя понимаю». Ты просто розоволосая легенда.

Спасибо Дженнифер Гримальди, ты невероятный литагент и партнер по мозговым штурмам. Не помню, какой это был звонок, но ты как-то мельком упомянула «Кофейню в параллельной вселенной», и я знала, что обязана это использовать.

Спасибо Марго Липшультс, моему редактору, за то, что увидела в этой истории потенциал, запрятанный под грудой бесполезного хлама, и за то, что изменила мою жизнь, купив мою первую книгу. Также хочу поблагодарить Тришу Окуньевску за ее тяжелый труд и моих английских издателей в «Пьяткусе» за то, что захотели приобрести еще одну мою книгу. Спасибо Анне Боатмен и целому рою невероятно талантливых людей в «Патнэме», которые работали с моей книгой: Салли Ким, Эшли Макклэй, Алексис Уэлби, Ништа Патель, Том Дассель, Элисон Ньокаэрт, Майя Балдауф, Мари Финаморе, Элора Вэйл, Николь Битон, Иван Хелд, Ханна Драгоне, Тиффани Эстрайхер, Кристофер Лин и Энтони Рамондо.

СПАСИБО всем замечательным людям, отнесшимся к моему дебютному роману, «Вы друг друга стоите», с такой любовью: я поражена и буду вечно вам благодарна. Любители романтической литературы, книжные блогеры, ведущие каналов, подкастов и страничек о книгах, библиотекари, книготорговцы, книжные клубы – вы делаете книги такими, какие они есть, и без вас эту отрасль ждал бы провал: Кини, Кез, Саманта Карл, Саманта Тан, Эдди Йодер, Сил, Бри, «Книжные экскаваторы» (Шрути, Грэйс и Сара), Лаура, привчитатель, Тейж, Тик, Иветт, Венди, Элла, Румша, Даниэль, Дана, ДживсЧитает, Нитья, Бонни, Никита, Миф, обе Мэдисон (Сэйлор Мэдисон и Принцесса Мягких Обложек), йенсклетус, Хэйли, Дианна, Сьюзан ли, Кристина Пиширис, Кристина Лорен, Марта Уотерс, Мэри И. Роас, Кили, Эллись Райли, Лиз, Мелинда, Мэри, Лили, Яна, При, Бет, Флора, Пураби, Рэйчел Линн Соломон, Хэйзел, Мэйзи, Бэй Крэйт, Анжели, Элисса, Далия Адлер, Фатима, Йотсгурл, Индия Холтон, Ананья, Ахана, Мар, Амира, Ви, Сильвия, Меган Де Мария, Азра, Дижа, Кэтлин, Коллин, Мэнди, Миранда, Фэлон, Константина и Джессика. Невозможно перечислить каждого из вас, но спасибо вам от всего моего переполненного эмоциями сердца! Ваша поразительная поддержка сделала не только мой год (год, о котором с этого времени не стоит больше упоминать), но и всю мою ЖИЗНЬ ярче и радостнее. Всех вас обнимаю.

Спасибо моему мужу и детям за вашу безоговорочную любовь, за то, что приносите в мою жизнь столько счастья и радости, за то, что вы самые офигительные, забавные и милые люди в мире. Мне так повезло, ребята, что я могу быть с вами каждый день. Спасибо моему брату и невестке, Марку и Сэм, что прочитали эту книгу и так тепло ее приняли. И хотя они никогда этого не увидят, я хочу поблагодарить мою любимую группу, Glass Animals, за то, что они есть.

И хочу сказать всем таким же беспокойным и вечно тревожащимся людям, как я: вы прекрасны и заслуживаете любви именно такими, какие вы есть!

Писать первый черновик «Застенчивости в квадрате» в 2019 году было настоящей МУКОЙ (проклятие второй книги существует!!!). А когда пришло время переписывать его осенью 2020-го, я будто сбежала в облака, в свой идеальный маленький мир с душевными персонажами, к которым было приятно возвращаться и которых я так полюбила. И если вам когда-нибудь понадобится спрятаться в каком-нибудь уютном мире, мне бы очень хотелось, чтобы «Падающие звезды» стали для вас такой же безопасной гаванью, как для меня.

Спасибо, что заглянули! Возвращайтесь скорее!

Вопросы для обсуждения

1. Что вы думали о застенчивости и тревоге до прочтения этой книги? Что-то изменилось, когда вы познакомились с Уэсли и Мэйбелл?

2. Случай с Джеком в начале книги подталкивает Мэйбелл начать жизнь с чистого листа в поместье бабушки Вайолет. Что она хочет изменить в своей жизни и как ей это удается? Какие были препятствия?

3. Что необычного в том, как начались и развивались отношения Мэйбелл и Уэсли? Как у них получилось наладить общение и узнать друг друга?

4. Как противоречивые желания Мэйбелл и Уэсли сталкивают их друг с другом? Обсудите, как им удалось достичь компромисса в конце книги.

5. Как художественные способности Уэсли и богатая фантазия Мэйбелл позволяют им выразить себя? Вы лучше поняли характеры персонажей, увидев их творческую сторону?

6. Как выполнение желаний бабушки Вайолет по ходу романа сближает Мэйбелл и Уэсли?

7. Как вы думаете, что ждет Уэсли, Мэйбелл и поместье?

Об авторе

САРА ХОГЛ – мама троих детишек, обожающая дурацкие передачи (а также выпрашивать внимание мужа). Ее мечта – жить в разваливающемся замке в лесу, который, вероятно, проклят. У нее также вышла книга «Вы друг друга стоите».

Примечания

1

Бассейн с искусственным течением.

2

Kazoo (англ.) – американский народный инструмент, представляет собой небольшой цилиндр, сужающийся к концу, вроде свистка. – Здесь и далее – прим. переводчика.

3

Тематический парк в Пиджен-Фордж, названный в честь американской певицы кантри Долли Партон.

4

Согласно системе Ассоциации MPAA (Motion Picture Association of America), рейтинг R означает, что детям до 17 лет обязательно присутствие родителей.

5

Персонаж американского фольклора, гигантский дровосек.

6

Классический австралийский десерт, бисквитное пирожное в шоколадной глазури.

7

Один из самых таинственных серийных убийц, личность которого так и не была установлена.

8

Американский кабельный канал.

9

Платье, ставшее хитом лета 2020 года, от бренда Likira Matoshi.

Content

Сара Хогл
Застенчивость в квадрате

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

«Пять восходящих звезд – Могущественным и Величественным «Падающим звездам!»

Благодарности

Вопросы для обсуждения

Об авторе

Примечания