Дядя самых честных правил 4

Глава 1

Лагерь русской армии

— Я вас не понимаю, сударь.

Рокк состроил надменное выражение лица. Но в глазах у него гнев смешивался со страхом, а уголок рта нервно дёргался.

— Прошу не задерживать меня. — Голос майора предательски взвизгнул. — Я на службе!

Он развернулся на месте и чуть ли не бегом бросился от меня. Причём не в особняк, куда направлялся до столкновения, а в обратную сторону. Бежишь, трус? Ну уж нет, отпускать я тебя не намерен, уродец малодушный. Это тебе не крестьян мучить, я заставлю ответить по-настоящему.

— Константин Платонович!

Увы, пуститься в погоню за Рокком я не успел. От штаба спешил Суворов, на ходу придерживая треуголку.

— Константин Платонович, вот ваше назначение, — Суворов передал мне лист бумаги. — Но, боюсь, у меня для вас не слишком радостные новости.

— Что случилось?

— Патрули доложили о подходе прусского корпуса Веделя. Два часа назад пришёл приказ командующего выдвигаться на соединение с остальными частями армии.

Я поморщился. Похоже, мечтам привести себя в порядок и выспаться в нормальной кровати не суждено пока сбыться.

— Полагаю, батарея Корсакова уже ушла из Цюллихау, — продолжил Суворов, — но вы её быстро догоните. До места встречи всего десять вёрст по дороге на северо-запад. Если вдруг собьётесь с пути, ищите деревню Пальциг, около неё ставка командующего.

— Благодарю, Александр Васильевич.

— Не за что. Простите, должен оставить вас. Переезд штаба — это как три пожара и два наводнения разом.

Суворов умчался по своим делам, а я с досадой огляделся. Рокк, естественно, сбежал, и теперь непонятно, где его ловить. Если он смоется из армии, возьму и отправлю за ним Кижа — поручик будет рад выследить мерзавца, от него масону вряд ли получится скрыться.

Кстати, о Киже: поиск квартиры придётся отменить. Я потянулся через эфир к мертвецу и приказал срочно вернуться. Увы, не играть ему сегодня в карты.

* * *

Ещё до сумерек мы добрались в лагерь русской армии возле Пальцига. Пропустить его было невозможно: такая прорва народу, будто шило в мешке, даже если не увидишь, то почувствуешь обязательно. Когда пятьдесят тысяч человек едят, пьют, справляют нужду и меняют портянки, запах разносится на вёрсты вокруг. Вот и мы учуяли русскую армию, проезжая деревню Кай, а дальше найти лагерь было делом техники.

Мы переехали по мосту небольшую речушку, поднялись на возвышенность и окунулись в походный быт армии. Ёшки-матрёшки, ничего подобного я никогда не видел и не слышал. Ряды палаток, костры, крики, гул голосов, ржание лошадей. А поверх этого плывёт непередаваемый запах холостяцкого общежития, совмещённого с конюшней. Нет, нет, нет, армейская карьера точно не для меня!

Искать батарею Корсакова в таком столпотворении можно было бы несколько дней. К счастью, Киж сам вызвался найти её, хитро щуря глаза. Впрочем, он с этим прекрасно справился и вывел нас к палаткам артиллеристов меньше чем за полчаса. И ведь не ошибся! Я заметил знакомые лица солдат и благодарно хлопнул поручика по плечу. Молодец, однако!

— Константин Платонович, ваше разрешение на карты ещё в силе?

— В силе, — я усмехнулся, — если сможешь найти здесь картёжников.

Киж махнул рукой:

— Как же не быть? В полевом лагере офицерам особенно скучно, так что играют даже больше обычного.

— Ты помнишь, кого я просил найти?

Оскалившись, Киж кивнул.

— Даже не сомневайтесь, Константин Платонович, найду вам этого Рокка.

— А если сбежит?

— Так ещё лучше — по следу идти легче, чем в толпе искать.

— Хорошо. Тогда до утра свободен.

Киж спешился, поклонился и мгновенно растворился между палатками. А я с Васькой отправился искать Корсакова.

* * *

— Уж и не чаял вас увидеть, Константин Платонович!

Корсаков вышел из палатки мне навстречу и крепко пожал руку.

— Я же обещал, Иван Герасимович. Рад буду служить под вашим началом.

— Рад не меньше. Вы голодны? Тогда прошу в мою палатку, как раз собирался садиться ужинать.

Я спешился, отдал поводья Ваське и пошёл за Корсаковым.

Армейские палатки были рассчитаны на шестерых человек. Но майор, в силу начальственного положения, жил в своей один. Кроме походной койки, здесь стояли раскладные стульчики и стол, на котором его денщик уже расставлял тарелки.

— Присаживайтесь, Константин Платонович, поужинаем чем бог послал.

Еда на столе была самая простая, без изысков. Жареное мясо, хлеб, перья зелёного лука, какие-то овощи. Королём в окружении свиты между тарелок стоял стеклянный штоф с водкой.

— Назначение ко мне получили? — спросил Корсаков, наливая две рюмки.

Я протянул ему бумагу, выданную Суворовым.

— Очень хорошо. — Майор пробежал взглядом по строчкам. — Очень хорошо. Ну, за совместную службу!

Мы выпили, и я принялся накладывать себе в тарелку куски мяса. Научить что ли Ваську и денщика Корсакова жарить нормальный шашлык? То, что они делают с мясом сейчас, не слишком похоже на кулинарное изделие, скорее, так жарили убитого мамонта в каменном веке.

— Константин Платонович, — Корсаков разлил по второй, — я, честно говоря, теряюсь в догадках. Как вы попали в армию? Вы не шуваловский «птенец» и никогда не служили, как я вижу. Между тем чин не такой уж и маленький. Откроете секрет?

Прожевав кусок, я развёл руками:

— Это странная история, Иван Герасимович.

— С удовольствием её выслушаю.

— Не уверен, что могу распространяться обо всех подробностях… — Я прикинул, как лучше подать майору моё попадание в войска, и продолжил: — Скажем так, у моего Таланта есть специфические черты. И в армию я был отправлен, как бы точнее выразиться, для проверки лояльности. Послужить и делом доказать преданность Родине.

— А-а-а! — Корсаков несколько раз кивнул и шуточно погрозил мне пальцем. — Знаю такое. Любит высокое начальство проверять людей таким образом. Не вы первый, не вы последний. Даст бог, послужите, проявите себя, и вернут вас обратно. Зато потом высоко взлететь можете!

Я пожал плечами. Не хотелось бы мне туда летать, если честно. Другие планы у меня, совершенно не связанные с чиновниками, Тайной канцелярией и придворной жизнью.

— Видели уже нового командующего? — выпив ещё одну рюмку, спросил Корсаков.

— Нет, не довелось пока.

Майор вздохнул, кисло скривившись.

— Простоват он как-то, да и возраст не для подвигов. Что-то мнится мне, что пруссаку опять укороту не дадим.

— Кто знает, Иван Герасимович, посмотрим, как обернётся.

Я не стал продолжать эту тему и перевёл разговор на дела батареи. Не мне обсуждать генералов, тем более я знал по опыту — внешность порой бывает обманчива до крайности.

В Сорбонне мне как-то случилось быть свидетелем одного случая. Молодой дворянчик из обедневшего рода гулял в трактире и задел безобидного сухонького старичка. Тот возмутился бестактностью юнца и длинно выругался на него хитрым морским загибом. Дворянчик, будучи в подпитии, вспылил и вызвал старика на дуэль. Окружающие попытались было пристыдить, мол, негодно драться с пожилым человеком, но старик сам стал настаивать, желая защитить свою честь. Дуэль состоялась немедленно возле трактира и продлилась ровно две секунды, за которые старик заколол молодого наглеца. Оказалось, что это был ле сьер Жирар, автор книги «Новый трактат о совершенном владении оружием, с посвящением королю».

Так что я бы не стал оценивать Салтыкова по неказистой внешности. Кто знает, какие сюрпризы может подкинуть человек, служивший ещё Петру.

Ужинать мы закончили уже в сумерках. Корсаков любезно предложил мне поселиться в его палатке — места здесь много, да и ему не будет скучно в одиночестве. Я не стал отказываться и согласился. Так что засыпал под могучий храп Корсакова и далёкие выкрики часовых.

* * *

Утром я проснулся до рассвета. Поднялся, вышел из палатки и встал как вкопанный. На меня накатило странное ощущение: я чуял, как гончая перед началом охоты, что сегодня будет много крови, ужаса, криков и смертей. Точно мне нашёптывал это знание кто-то за левым плечом.

Несколько минут я стоял без движения, не в силах сдвинуться с места. И лишь голос Васьки вывел меня из ступора.

— Вашбродь, случилось что? Раненько поднялись, не играли подъём-то ещё.

— Всё нормально, Вася. Люблю рано вставать. А ты чего поднялся так рано?

— Мундир ваш почистил, вашбродь. С вечеру темно было, а сейчас и не мешает никто.

Я кивнул ему и спросил:

— Вода есть? Умыться бы не помешало.

— Только холодная, вашбродь. Если желаете, могу подогреть…

— Давай какая есть.

Я скинул рубашку, наклонился, и Васька стал лить воду мне на шею и спину. Ах, хорошо! Холодная вода мигом выбила из меня всё наваждение, разгоняя кровь и прочищая голову. Фыркая и разбрызгивая капли, я помылся по-походному до пояса и растёрся полотенцем. Хорошо, и хорошо весьма!

После водных процедур Васька подогрел воду и побрил меня. Я надел свежую рубашку, накинул чистый мундир и пошёл на всякий случай проверить орудия. И до сигнала побудки успел подзарядить все Печати, благо вокруг стояла тишина и никто не мешал.

Не успел я вернуться к палатке, как примчались четверо драгун и привезли «близнят». Тех самых, что я переделал в походе с Суворовым. Всадники доложили, что пушка переходит в моё полное распоряжение, и умчались. Пришлось договариваться с Корсаковым, чтобы «бесполезное» орудие осталось под моим началом и чтобы он выделил несколько солдат для его обслуживания.

— Ну, если вам угодно, — пожал тот плечами. — Надеюсь, вы знаете, что делаете. По мне, так бесполезная игрушка.

Ничего, увидит её в бою, сразу переменит мнение.

После завтрака Корсаков отправился в штаб корпуса, а я познакомился с молоденькими безусыми прапорщиками, назначенными в батарею командирами орудий. Естественно, никто из них деланной магии не понимал, но худо-бедно стрелять умели. Я их немного просветил насчёт орудий и посоветовал в бою слушать опытных унтеров, пока сами не наберутся опыта.

Майор вернулся и сразу вызвал меня в нашу палатку.

— Пруссаки уже у Цюллихау. Не пройдёт и пары часов, как они будут здесь.

Однако вовремя Салтыков успел сконцентрировать силы. Не сделай он этого, Первый корпус уже попал бы под удар в одиночку.

— Нам приказано готовить позиции и ожидать нападения неприятеля. Идёмте, Константин Платонович, посмотрим, где нам предстоит сражаться.

* * *

Позиция для батареи мне понравилась. С возвышенности огонь вести проще, сектор обстрела выбран удачно. Жаль только, что мост через реку скрыт небольшим холмом.

Пушки уже подвозили, а слева от нас, чуть в отдалении, обустраивались ещё две батареи из Обсервационного корпуса. Только у них были новые «единороги», вроде тех, что я снаряжал Печатями под Петербургом, а у нас старые двенадцатифунтовки. Но я в своих пушках был уверен и готов поспорить, что мы будем стрелять ничуть не хуже шуваловских зазнаек.

Не успели мы полностью подготовиться, как рядом начали выстраиваться пехотные полки. Очень хорошо! Мы обработаем противника издалека, а то, что от него останется, будет добивать пехота.

— Константин Платонович, — подозвал меня Корсаков, — я уезжаю в штаб корпуса. Вы остаётесь за старшего, проследите за готовностью батареи.

— Так точно, господин майор!

Пришлось заняться наведением порядка и вразумлением зелёных прапорщиков, чуть не наделавших глупостей. От этого увлекательнейшего занятия меня отвлёк подбежавший унтер.

— Вашбродь, пруссаки!

— Заканчивайте, — кинул я последнему расчёту, — и пальник, пальник не бросайте под ноги. Сломаете — заставлю «поджигать» руками.

Я прошёл между пушек, остановился перед орудиями и вытащил из кобуры small wand. Нарисовал в воздухе два Знака на расстоянии семи ладоней и по-быстрому соорудил магическую подзорную трубу.

Ага, точно пруссаки! Из-за холма длинной змеёй выползала колонна вражеской пехоты. Стройные ряды, блестят начищенные пуговицы на мундирах, офицер на вороном коне размахивает рукой. Ну что, господа, началось!

Перед своим первым большим сражением я не чувствовал волнения совершенно. Быть может, оно станет и последним, только это меня не беспокоило: со смертью я знаком лично, так что ничего страшного. Прорвёмся!

Глава 2

Небо Пальцига

— Батарея, шаржеруй! По команде ядром заряжай!

Примчавшийся на позиции Корсаков лично командовал орудиями. Первые номера расчёта, солдаты-гантлангеры, смочили щётки банников в вёдрах с водой и сунули их в стволы пушек, больше для охлаждения орудий, чем для прочистки от гари.

— Заряд в дуло!

Вторые номера загрузили ядра.

— Прибей заряд!

В ход пошли длинные колотушки-прибойники, которые доводили ядро до запальной камеры.

— Наводи!

Третьи номера кинулись проверять наводку, подкручивая винты подъёмного клина.

— Пали!

Четвёртые номера расчётов опустили пальники, на концах которых почти в видимом спектре пылали «фитильные» Знаки.

Выстрелы орудий прозвучали слитным залпом. Орудийные расчёты кинулись к пушкам, вкатывая их обратно на позиции. А Корсаков вглядывался в подзорную трубу и качал головой.

— Третье орудие! Взять ниже, сказал же. Мазилы!

Майор чуть наклонился ко мне, собираясь что-то сказать, но не успел. Из-за строя прусской пехоты вынырнули три всадника. Не надо было иметь особый Талант, чтобы почувствовать — сейчас нашу батарею будут бить магией. Вон, даже воздух перед ними колышется, будто от невыносимой жары.

— Офицеры! — Корсаков поднял руку. — Щиты к бою!

Прапорщики, безусые юнцы с ущербными Талантами, бросились к пушкам. Для таких слабосильных магов служба в артиллерии — отличный шанс сделать армейскую карьеру. Тем более в обычное время они только и делают, что бездельничают, всю работу с орудиями тянут унтеры. А вот во время боя хоть в отставку подавай — офицер обязан прикрыть орудие даже ценой своей жизни.

Молодые офицеры встали рядом с пушками и начали распускать «зонтики» щитов. Я заметил, как они прикладываются к небольшим фляжкам, передёргивая плечами, будто от уксуса. Точно! Мне Диего рассказывала про это: есть специальные настои, помогающие держать защиту. Но крайне не рекомендовала пользоваться, чтобы не мучиться потом магическим «похмельем».

Прусские всадники между тем атаковали не нашу батарею, а соседнюю, из Обсервационного корпуса. Ох ты ж, ёшки-матрёшки! Это какие монстры Фридриху служат!

В пушки наших соседей полетели «молоты» невероятной мощи. Пожалуй, я бы такой отразил с трудом и то один-единственный. А здесь аж шесть штук, по два на каждого мага. С обоих рук они их кидают, что ли?

Шестикратное «бумс!» прокатилось над полем.

«Молоты» долетели до батареи шуваловцев, как скорлупу, сломали щиты и размазали орудийные расчёты вместе с магами. Пушки уничтожить магия не смогла, но изломала лафеты в щепку. Чёртовы пруссаки!

Почти без перерыва вражеские маги ударили по следующей батарее Обсервационного корпуса. Но там «молоты» только разметали орудия — вся орудийная прислуга вместе с офицерами, видя судьбу своих соседей, дала дёру, бросив батарею. Вот тебе и шуваловцы!

— Где наши маги? Где⁈ — Корсаков стоял бледный, с искаженным лицом. — Опять не явились вовремя. Как всегда…

Тем временем всадники разворачивались в направлении нашей батареи. Со стороны русских пехотных полков в прусских магов полетели огненные всполохи, но те отбили их играючи. Да, в пехоте сильных магов тоже негусто, весь цвет колдунов собран в кавалерии. Но её здесь нет, а значит, и прикрывать нас некому.

— Прикажите, — я схватил Корсакова за локоть, — прикажите стрелять по магам!

Майор поморщился.

— Им ядра легче всполохов отбить, не поможет.

— Ну так отвлечёте их! Только меня не заденьте.

Я кинулся к центру батареи и выбежал за линию пушек в сторону пруссаков шагов на десять. Анубис, собака ленивая, просыпайся! Совсем нюх потерял, не чуешь, что мне нужна вся мощь!

Талант заворочался, поднимаясь из сонной глубины. Секунда, другая, и мы с ним начали растягивать здоровенный щит, прикрывая орудия целиком. Больше силы!

Крайние орудия за моей спиной принялись стрелять по магам, давая мне время подготовиться. Это правильно, одного щита будет маловато.

Вспомнив давнюю идею, я выдернул из ножен шпагу, подаренную добрейшим Аристархом Семёновичем. Вот и пригодился подарок старого артиллериста!

Взмахнув шпагой, я представил, что это middle wand. С отвратительной проводимостью эфира, без изоляции, с разбалансированным потоком, но работать с ним можно.

Але оп! Вообразив во всех подробностях громадный Знак, я создал его на кончике шпаги, наполнил эфиром из бездонных кладовых Анубиса и швырнул на землю, сразу за щитом.

Без паузы нарисовал в воздухе Знак Тильды в связке с мелкими печатями. Поставил его вертикально, как стенку между магами и батареей, и опустил раскалившуюся докрасна шпагу. Вот так, пусть попробуют теперь до нас добраться.

— Константин Платонович, уходите!

Рядом со мной возник Киж и попытался схватить меня за плечо.

— Вас сейчас…

— Уйди.

От моего взгляда Киж отшатнулся и побледнел. Он молча сделал шаг назад и поклонился.

— Простите, виноват. Разрешите остаться с вами на случай прорыва пехоты?

Я не ответил, готовясь принять удар. Пруссаки и правда отмахнулись от ядер, как от мух, и готовили «молоты». Ну что же, сейчас посмотрим, чьё колдунство сильней.

* * *

Анубис горел у меня в груди яростным пламенем, накачивая щит дополнительным эфиром. После новой порции красной ртути он стал будто бы мощнее, но измерить «прибавку» у меня не было инструмента. Зато приходилось обливаться потом, нагреваясь, как за минуту до этого моя шпага. Ёшки-матрёшки, скорей бы они уже атаковали, невозможно же терпеть!

Оказалось, что это не пруссаки медлили, а у меня время растянулось резиной. «Молоты» сорвались с рук магов и неспешно, будто двигались под водой, полетели ко мне.

Боже, как медленно! Я ведь сгорю к чертям собачьим, пока держу такой поток эфира.

«Молоты», пылая багровым огнём, приближались. Три… Два… Один…

Первое боевое заклятье шибануло в поднятый щит. По ушам хлестнула гулкая ударная волна, а поле за невидимой границей окатило пламенем, сжигая без разбора прошлогоднюю жухлую траву и молодую зелень.

Бумс! Второй «молот» врезался в щит и пробил его, распадаясь на огонь и перегар эфира. Я даже испытал облегчение — держать подпитку щита было уже совершенно невмоготу.

Три следующих боевых заклятья одновременно оказались над Знаком, брошенным на землю. Это была не защитная связка, а простая «продувка», создающая над собой поток восходящего эфира. Залитая Анубисом до краёв, она подхватила «молоты» и отправила их в полёт над батареей. Даже если они взорвутся где-то над лагерем, вреда от них будет немного.

Последний багровый сгусток пролетел над разрядившимся знаком и со всего размаха ударился в Тильду с Печатями. Знак прогнулся, будто сеть, полная рыбы, задрожал и с басовитым хлопком выбросил «молот» обратно'. Не магическое зеркало, а деланный волшебный «батут», на зависть всем Талантливым магам.

Поток эфира внутри меня спал, и время резко ускорилось. Вжжууух! «Молот» вернулся к своему создателю и шмякнул весёлую компанию прусских магов во всю силу. Впрочем, результата взрыва я не увидел — от перенапряжения Таланта меня скрутило пополам. Колени подломились, и меня стошнило на выжженную траву горькой желчью. Чёрт побери! Как не вовремя!

— Константин Платонович, держитесь.

Киж подхватил меня под руки, поставил на ноги и потащил к батарее.

— Ничего, это пройдёт, отлежаться вам надо. Сейчас всё сделаю, не переживайте, — бормотал он, ведя меня мимо пушек. — Дядя ваш тоже вот так перенапрягся несколько раз. И ничего, на следующее утро как огурчик был! И вы полежите, отдохнёте и станете ещё сильнее прежнего.

В ответ я только мычал, борясь с тошнотой, и старался перебирать ватными ногами, чтобы не волочиться мешком картошки. В груди успокаивающе урчал Анубис, и становилось как-то легче. Ерунда! Главное жив, а силы восстановятся.

* * *

Надо мной не было ничего, кроме неба, — высокого неба, не ясного, но всё-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нему серыми облаками. Глядя в бесконечное небо Пальцига, я поймал у себя в голове жужжащую мысль: что всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба; ничего, ничего нет, кроме него; но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, опёрся руками о землю и сел. Ерунда всё это! Вот поле боя, только оно сейчас и реально. Надо встать и продолжать битву, а то и правда атакующие пруссаки устроят мне вечный покой.

— Выпейте, вашбродь. Зараз легче станет.

Перед глазами замаячил унтер Сидоров, который сунул мне в руку квадратную бутылку. Глотку першило, и я приложился к горлышку, не глядя на содержимое. Молоко! Ух ты, как хорошо пошло! Не отрываясь, я выпил всю бутылку одним залпом.

— Спасибо.

Голос у меня хрипел, будто после болезни.

— Пожалуйте, вашбродь.

— Помоги мне встать.

Оперевшись на руку унтера, я смог подняться. Меня ещё чуть-чуть пошатывало, но с каждой минутой становилось всё лучше. То ли молоко подействовало, то ли организм сам справлялся с перенапряжением.

Пушки молчали. Орудийные расчёты сидели, отдыхая в ожидании приказа. Я дошёл до Корсакова, наблюдавшего за противником в подзорную трубу, прочистил горло и спросил:

— Что я пропустил?

— Константин Платонович! Ну вы и горазды драться! — Корсаков искренне обрадовался моему появлению. — В одиночку против троих боевых магов! Восемь «молотов» отразили, да ещё и одного пруссака прихлопнули. Сильны вы, Константин Платонович! Боюсь, вас теперь из артиллерии переманят после таких подвигов.

Я не стал поправлять его, что «молотов» было шесть, но поморщился на последних словах.

— Нет уж, я с батареи никуда не уйду. Пушки мне ближе, чем заклятья.

Корсаков покачал головой. Он так и не принял всерьёз мои слова, что я не собираюсь делать военную карьеру. Ладно, его дело.

— Что было, пока я лежал без памяти?

Оказывается, стоило мне вернуть прусским магам подарок, как в атаку пошла пехота. Солдаты захватили пустые батареи, брошенные шуваловцами, но удержаться не смогли. Яростная атака наших гренадёров выбила врага оттуда, и пруссаки откатились за холм, где их не доставала наша артиллерия. Но контратаковать Салтыков не разрешил, и войска ждали новой атаки противника.

— Думаю, — Корсаков кивнул в сторону пруссаков, — скоро ещё раз на штурм пойдут.

Я попросил у майора подзорную трубу и оглядел поле боя. Да, немало народу положили. Пару тысяч, если не больше.

— Иван Герасимович, разрешите в случае атаки приласкать их моими «близнятами»?

Хоть Корсакову крайне не нравилась эта маленькая пушка, он не стал мне отказывать.

— Если желаете, Константин Платонович, можете и пострелять.

Я поблагодарил его и прошёлся вдоль орудий батареи. На глазок оценил состояние Печатей и улыбнулся сам себе. Держатся! На пять-шесть таких сражений хватит, не зря возился и накачивал эфирные фигуры.

Закончив осмотр, я подозвал Сидорова и ещё одного солдатика, из выделенных мне в помощь, и приказал:

— Как начнётся стрельба, я укажу фланг, и вы катите туда орудие. Прикроем батарею от фланговых атак, если придётся.

— Не сумлевайтесь, вашбродь, — Сидоров осклабился. — Пушечка лёгкая, туда-сюда можем весь день катать.

— Вот и славно, братец. Пока отдыхайте, силы ещё понадобятся.

Оставив пушкарей, я отправился к Кижу, стоявшему позади батареи и разглядывавшего ряды пехотного полка на правом фланге.

— Спасибо, Дмитрий Иванович, что вытащил.

Мертвец обернулся и пожал плечами.

— Разве я мог поступить по-другому, Константин Платонович? Слово мертвеца самое крепкое на этом свете.

— И всё же я тебе благодарен, выбери, чем тебя можно наградить.

Киж на секунду задумался и хитро усмехнулся.

— Как вернёмся в усадьбу, прикажите Настасье Филипповне не запирать винный погреб. Окошко там больно маленькое, лазить крайне неудобно.

Я расхохотался.

— Прикажу. Хочешь, тебе там столик поставят, чтобы никуда уходить не пришлось?

Киж наигранно возмутился.

— Константин Платонович, я же не горький пьяница! Норму знаю, не больше пяти…

Договорить он не успел. В трёх шагах от нас с диким свистом и грохотом в землю врезалось пушечное ядро. Срикошетило от земли и, как камень, брошенный на водную гладь, заскакало по полю. Не дожидаясь следующего прилёта, я бросился обратно на батарею. Как и предсказывал Корсаков, пруссаки пошли на второй штурм.

Глава 3

Гусары смерти и песок

На этот раз пруссаки не бросились в атаку нахрапом, а проявили военную смекалку. Выставили на холме у моста пушки и открыли огонь по нашей батарее. Корсакову, хочешь не хочешь, пришлось отвечать. А пруссаки, видя, что наши пушки заняты артиллерийской дуэлью, снова двинули пехоту на брошенные шуваловские батареи, чтобы вбить клин между русскими полками.

— Магов бы сюда, — дёрнул щекой Корсаков. — Что там Салтыков думает, а?

Я покачал головой и указал рукой на север.

— На другом фланге армии заварушка. Видите, вон там?

Корсаков повернулся и несколько минут всматривался в дымку над лесом. Я давно заметил — маги с Талантом «подслеповаты» на эфир, с трудом различают детали рисунка. Это деланным приходится тренироваться, чтобы видеть отдельные нити, а у Талантов всё просто: бери больше силы и кидай дальше, не обращая внимания на мелочи.

— Магическая схватка, да?

— Так точно, Иван Герасимович, и серьёзная. Знатно полыхает, там чем-то посильнее «молотов» кидаются.

Майор покачал головой, поднял подзорную трубу и включился обратно в артиллерийскую дуэль.

— Третье орудие, выше бери! — гаркнул он, перекрикивая шум боя. — Пятое, не спать! Быстрее заряжай!

А я перевёл взгляд на развёрнутый строй прусской пехоты. Эх, жаль, далековато они сейчас для «близнят»! Быть может, если они выбьют гренадеров с батарей, тогда я их достану, а пока могу только кинуть «всполохом». Только прусские офицеры прикрывают шеренги щитами, и толку не будет. А «молот» я воспроизвести не могу, увы.

Наблюдая за движением войск, я почувствовал холодок, бегущий по спине. Где-то недалеко вздрогнул эфир от призываемых Талантов. И не одного, не двух, а нескольких десятков. Маги? Чьи? Наши или пруссаков?

Я обернулся направо и смог только выругаться подхваченным у Диего выражением.

— Mierda del toro!

От небольшой рощицы во фланг батарее заходил эскадрон гусар. «Весёленькие» канареечно-зелёные доломаны и такие же лосины, высокие шапки из медвежьего меха с нарисованным черепом. «Гусары смерти», вспомнил я рассказы офицеров, любимый лейб-гусарский полк Фридриха. Набранные из небогатых дворян, образцово вымуштрованные, и, что самое страшное, каждый второй обладает Талантом. Пусть слабеньким, но способным швырнуть хотя бы огненный всполох. Можете представить, что будет, если они налетят на батарею? Корсаков, возможно, успеет развернуть крайнее орудие и выстрелить картечью, но этого недостаточно. Так что придётся мне вытягивать ситуацию.

— Сидоров! — заорал я. — Орудие на правый фланг!

Гусары только набирали разгон, ускоряя механических лошадей немецкой выделки. В галоп они пустятся, когда подъедут ближе, а сейчас атакуют магией издалека. Старшие офицеры наверняка используют «молоты», но и от десятков всполохов станет ой как несладко.

Справлюсь ли я с такой оравой? Нет конечно, если буду драться, как на дуэли. Надо бить их «близнятами», вкачав всю магию Анубиса в защиту. На этот раз мне не требовалось растягивать щит на восемь орудий в ряд, а только прикрыть их сбоку. Компактный щит получился плотный, почти видимый обычным глазом как лёгкая синеватая дымка. Сразу за ним я выставил отражающую связку с Тильдой и занялся моей пушечкой.

Бух! Бух! Бух!

Чужие заклинания лупили по щиту, будто дождь по крыше. Но щит стоял надёжной стеной, а сила текла через меня легко, с эдаким шипением, как газировка. У меня что, от перенапряжения «прочистились» каналы? Или это начала действовать красная ртуть? Анубис, взбодрившийся и радостный, одновременно качал эфир в щит и отдавал часть мне для заряда «близнят». Ещё секунда, другая… Есть!

— Наводи, — приказал я сам себе, — целься.

Чуть-чуть ослабив Знаки на стволах, я слегка расширил разлёт зарядов. Не время экспериментировать, но мне требовалось подобие картечи, чтобы бороться с массой всадников.

— Огонь!

Я саданул ладонью по сдвоенной казённой части, освобождая энергию.

В ушах зазвенела тишина. Пальцы обожгло эфиром, хлынувшим в пушку для перезарядки. А в сторону пруссаков полетел раскалённый шторм, расширяясь длинным конусом.

Щит лопнул, оставляя меня почти беззащитным, но это уже не имело значения. Мой огненный эфир смял защиту магов и выкосил треть всадников. Сжёг лошадей, гусар и оружие, расплескав вокруг целую метель хлопьев жирного пепла.

— Заряжай!

Чёрт с ним, со щитом, мне нужен ещё выстрел.

— Наводи! Огонь!

Когда второй выстрел смёл ещё треть всадников, мне стало дурно. Нет, никаких терзаний о забранных жизнях, это война, здесь по-другому не бывает. Мне стало муторно от другого — в мои «песочные часы» посыпался чёрный песок. Много, очень много, гораздо больше, чем за тех несчастных дуэлянтов. Господи, скольких же магов я убил? Они там все с Талантами были? Вот уж «повезло»! Ей-ей, я не добивался специально такого эффекта.

Внезапное совестное чувство мгновенно исчезло, когда со стороны недобитых гусар прилетел «молот». Щита уже не было, а связка с Тильдой только слегка отклонила заклятье.

Взрыв разорвал солдатика, отданного мне в помощь, на куски. Сидорова отбросило на десяток аршин, а меня приложило до звона в ушах.

— Ну я вас!

Перезаряжая «близнят», я в одиночку схватился за пушку и стал доворачивать на цель. Уж не знаю, откуда взялись силы ворочать такую тяжесть, но я навёл орудие. У меня «сорвало стоп-кран», и я влил в орудие раза в два больше положенного.

— Огонь!

Пылающий шторм сожрал остатки всадников. Последняя троица пруссаков развернулась и понеслась обратно к роще.

— Lichieres pautonnier!

Довернуть пушку и вдарить ещё! Всех! До последнего!

В чувство меня привёл чёрный песок, пролившийся в «песочные часы» водопадом, и Сидоров, появившийся рядом.

— Вашбродь! Успокойтесь, ушли они. Вы, ить, пушку-то оставьте, не офицерское дело тяжести таскать.

Я зажмурился, сбивая пылающую внутри ярость, и сделал глубокий вдох. Спокойно, Костя, спокойно, ты отбился, молодец. А теперь отпусти Анубиса, оторвись от «близнят» и остынь.

Отдышавшись, я открыл глаза, выпрямился и посмотрел на поле. Нет, пожалуй, не буду разглядывать, что там осталось. Хватит с меня неприятных зрелищ на сегодня.

— Вашбродь! Вашбродь! — К нам подскочил фейерверкер первого орудия. — Ивана Герасимовича убило!

Я кинулся к батарее, где возле крайнего орудия лежал Иван Герасимович.

* * *

К счастью, солдат ошибся. Корсаков был жив, но изрядно контужен и ранен в бедро осколком. Майор водил мутным взглядом вокруг, хрипел и делал слабые попытки подняться. Солдаты хотели уложить его на импровизированные носилки, но майор не позволял.

— Успокойтесь, Иван Герасимович, — я наклонился над ним, — не шевелитесь.

— Батарея! Огонь!

— Лежите, Иван Герасимович, у вас контузия и ранение. Сейчас я прикажу отнести вас в лазарет.

— Не могу, — он зашёлся в кашле, — бросить пушки. Без меня не справятся…

— Ваше состояние не позволит вам продолжить бой. Я приму командование над батареей.

Взгляд у него прояснился, он схватил меня за плечо и громким шёпотом произнёс:

— Не посрами меня, Костя. Только не посрами!

Силы его оставили. Корсаков побледнел, закатил глаза и потерял сознание.

— Быстро! — я кивнул солдатам. — Несите его!

Переложив майора на носилки, они подняли их и почти бегом помчались в сторону полевого госпиталя.

— Батарея! — Я встал в полный рост. — Беглым! По готовности! По вражеским орудиям! Огонь!

Подзорная труба Корсакова валялась на траве, я поднял её и навёл на лес, откуда приехали гусары. Так, здесь вроде никого больше нет. А что у нас с вражеской пехотой? Они выбили гренадеров и атакуют Тобольский полк, если я не ошибся и верно узнал штандарт.

— Сидоров!

— Здесь, вашбродь!

— Возьми кого-нибудь в помощь и тащите «близнят» на левый фланг.

— Слушаюсь!

Через десять минут я уже наводил свою пушечку на вражескую пехоту. Далековато! Может, и добьёт, но особого урона пруссакам не нанесёт. Попробовать Знаками? Сюда бы «Нервного принца», мы бы им устроили показательное выступление!

Я вспомнил про шпагу, которую использовал как middle wand, потянулся рукой к поясу, но пальцы схватили пустоту. Кажется, я потерял её после атаки «молотов».

— Ваше оружие. — Голос Кижа шепнул мне прямо в ухо. — Держите, Константин Платонович.

Мертвец, появившийся рядом, передал мне шпагу в ножнах. Я поблагодарил его кивком, взялся за рукоять и обнажил клинок.

Ёшки-матрёшки, это что такое⁈ Металлическое лезвие превратилось в полупрозрачную полосу из непонятного материала. Она светилась мягким голубоватым светом и больше напоминала игрушку, а не оружие. Это я сделал? Металл переродился от мощного потока эфира? Никогда не слышал о таком. И что теперь прикажете делать с этим непонятным «чудом»?

Анубис тоже заинтересовался клинком. Прикоснулся к нему эфирным щупальцем, фыркнул и ткнулся мне в рёбра. Мол, нормально всё, обычное дело. Пользуйся, как и собирался.

Я решил попробовать и взмахнул шпагой. К моему удивлению, на конце появился Знак огня, вспыхнул и полетел в сторону прусской пехоты.

Нет, настоящего middle wand’а из преображённого клинка не получилось. Скорее, здоровенный small wand, но вполне подходящий для моих задач. Помочь Тобольскому полку? С лёгкостью!

Следующий час я занимался муторной и утомительной работой. Во-первых, держал щит, прикрываясь от всполохов, которые швыряли в меня пехотные офицеры. Во-вторых, метал им в ответ разнообразные Знаки. Огонь, Вода и Холод, связка «карусель» и прочие гадостные «радости». Я представлял в деталях символы, Анубис рисовал их и наполнял эфиром, полупрозрачная шпага отправляла конструкции в полёт. Не «молоты», конечно, но сотни три пехоты я разогнал, а затем отбил «близнятами» атаку кирасир.

Когда пруссаки устали получать мои подарки и залпы нашей пехоты, прозвучал сигнал к отступлению и остатки пехоты откатилась к холму.

— Господин капитан-поручик!

Ко мне подбежал один из молодых прапорщиков. Он, вместе с парой таких же боевых товарищей, командовал огнём орудий, пока я помогал нашей пехоте.

— Докладывайте.

— Три вражеских орудия поражено нашим огнём. Остальные пушки прислуга отвела за холм. Атаковать их не имеется никакой возможности! Разрешите прекратить огонь.

— Вольно, господин прапорщик. Прекратите, раз такое дело. Разрешаю.

Юноша щёлкнул каблуками и умчался к орудиям. А на меня навалилась усталость, и я присел на лафет «близнят». Кажется, отбились на этот раз.

* * *

Пока пруссаков не было видно, я занялся проблемами батареи. Отправил трёх контуженых фейерверкеров в лазарет, организовал горячий обед, чтобы люди восстановили силы, и послал в штаб корпуса посыльного с донесением о положении дел. Увы, ответа от командования я не получил.

Последняя атака пруссаков случилась уже под вечер. Они вяло попытались зайти на нас рассыпным строем, но получили десяток залпов картечи, а Тобольский полк отогнал их несколькими залпами. Враг откатился к холму, а потом и вовсе ушёл за мост, впрочем, держа строй и подняв знамёна. В семь вечера битва при Пальциге окончилась нашей уверенной победой.

Я собирался уже скомандовать отход в лагерь, как рядом с батареей показалась группа конных офицеров. В сумерках сложно было разобрать, кто к нам едет, и только на расстоянии десятка шагов я увидел среди них Суворова. Он делал «страшные» глаза и взглядом указывал на всадника, ехавшим первым.

Нет, это не Фермор, его я видел в штабе и запомнил. Этот же — невысокий, седой, в мундире без всяких украшений и в простой треуголке. Но взгляд был пристальный и внимательный. Неужели сам Салтыков? Вытянувшись по стойке смирно, я громко выкрикнул:

— Ваше Высокопревосходительство! Капитан-поручик Урусов. Разрешите доложить обстановку во вверенной мне батарее.

Глава 4

Франкфурт-на-Одере

Генерал-аншеф Салтыков внимательно выслушал мой доклад. Он не перебивал, не спрашивал, а только медленно кивал и недовольно поджимал губы, когда слушал про потери шуваловских батарей и ранение Корсакова. Про разбитый эскадрон гусар я упомянул вскользь, мол отбились орудийным огнём. Выпячивать успехи и привлекать к себе внимание сейчас лишнее.

— Очень хорошо, капитан-поручик.

Голос у Салтыкова был добрый, почти ласковый. Создавалось впечатление, что передо мной не боевой генерал, а добрый дедушка, приехавший проведать внуков.

— Урусов, верно?

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство.

— Князь?

— Никак нет.

— Урусов, — Салтыков задумчиво пожевал губами, — Урусов.

Он тронул поводья и подъехал ко мне почти вплотную. Наклонился в седле и тихо спросил:

— А не тот ли вы Урусов, что стрелялся в Москве с моим троюродным племянником?

Ёшки-матрёшки! Я даже не вспомнил про того хлыща, когда услышал фамилию командующего. А ведь Салтыковы — род не из последних, судя по всему. И что, мне теперь ждать от генерала мести за родственничка? Впрочем, гнуться и лебезить я в любом случае не собирался.

— Я, Ваше Высокопревосходительство, — без тени страха я посмотрел генералу в глаза. — Было дело.

Он покачал головой и улыбнулся одними уголками губ.

— Да вы герой, капитан. Такую выдержку редко встретишь: другие на вашем месте его бы убили. И сегодня на батарее перед гусарами не дрогнули. Молодец, капитан!

Салтыков выпрямился в седле и громко заявил:

— До излечения майора Корсакова назначаю вас командиром батареи, капитан! Командуйте! Постарайтесь и дальше не уронить честь русского офицера.

Конь генерала двинулся лёгкой рысью от меня прочь, а за ним и вся остальная кавалькада всадников. На ходу Суворов одобрительно кивнул мне и унёсся вслед за командующим.

В некотором недоумении я смотрел вслед Салтыкову. И как прикажете это понимать? Он меня наказал таким образом? Или, наоборот, поощрил? Ничего, что я фейерверхмейстер, а не строевой офицер? И вообще, не имею понятия, как командовать целой батареей по местному уставу. Тьфу!

Собрав волю в кулак, я подавил раздражение, развернулся и пошёл к солдатам, внезапно ставшими моими подчинёнными. Придётся разбираться со спецификой русской армии на собственном опыте.

* * *

Всё оказалось не так уж и сложно. Контакт с унтерами у меня был налажен, а они свою работу знали на совесть. Молодых прапорщиков я тоже озадачил, назначив каждого ответственным за одно орудие. А нечего прохлаждаться, пока я занимаюсь общими вопросами!

На следующий день я съездил в госпиталь и проведал раненого Корсакова. Майор выглядел бледновато, но держался молодцом.

— Положитесь на моих артиллеристов, — он похлопал меня по руке, — всё сделают, не подведут. Вы, главное, с провиантмейстерами договоритесь. С ними чуть не доглядишь, обязательно «забудут» вовремя подвезти.

— Всё сделаю, Иван Герасимович, не беспокойтесь. Доктора что говорят? Когда обещают вас отпустить?

Корсаков сделал скорбное лицо.

— Ох, не знаю, Константин Платонович. Эти коновалы до смерти залечат, если не сбежишь от них вовремя. При первой же возможности выберусь отсюда.

Да уж, я его прекрасно понимаю — уровень медицины везде такой, что проще самому помереть. Полевые хирурги ампутации хорошо делают, а в остальном ужас-ужас. Про зубы даже говорить страшно! Ходили слухи, что есть умельцы из Талантов, кто занимается действенным лечением, но я с такими уникумами не сталкивался.

На обратном пути из госпиталя я сделал крюк и заехал туда, где на правом фланге шёл магический бой. Ну что сказать — просто замечательно, что я был далеко отсюда. Деревню возле реки сравняли с землёй, оплавив камни фундамента до блестящей стеклянной корки. Сколько же здесь магов было? Даже представить страшно, если бы Салтыков не угадал направление магического удара и не послал сюда наши Таланты.

Возвращаясь на батарею, я раздумывал над своим положением. Обещание закончить войну я собирался сдержать. Никак не хотелось сидеть в войсках несколько лет. А значит, надо ударить в самое уязвимое место пруссаков — в великого и ужасного Фридриха. Вариантов, как это сделать, было несколько, инструментов тоже, так что надо держать наготове их все и применить по обстоятельствам.

* * *

Через два дня, приведя войска после битвы в порядок, Салтыков приказал армии выступать на запад. По слухам, ходившим среди офицеров, возле Франкфурта-на-Одере мы должны соединиться с австрийцами. Кто-то радовался такому повороту, мол, навалимся и дожмём пруссака. Другие, наоборот, особого воодушевления не испытывали — союзнички были трусоваты и предпочитали отступать, а не давать генеральные сражения. В эти споры я не вмешивался, готовя вместо этого оружие на привалах: зарядил Печати на пушках, добавил хитрых связок на «близнятах» и, самое главное, вплотную занялся некоторыми сюрпризами для противника.

Во-первых, сделал лично для себя снайперский «огнебой». Полностью переделал ружьё, заменив Печать на самую мощную и разрисовав ствол Знаками. А сверху прикрутил магооптический прицел, позволявший разглядеть клюв воробья в пяти верстах. Пожалуй, на таком расстоянии я вряд ли сделаю точный выстрел, но шишку за три версты сбить получилось.

Во-вторых, я зарядил работой батарейных кузнецов. Конструкцию заказал им не слишком сложную, но достаточно массивную. Я не требовал качества или хорошего металла, а только сделать прототип. Если задумка получится, у меня появится ещё один козырь к следующей битве. Для этого железного конструкта я наложил Знаки на хрустальную призму, захваченную из дома, и сделал ещё три «огнебоя». Но в целый механизм пока не собирал, ожидая сражения.

* * *

Мы заняли Франкфурт-на-Одере, а через день подошли австрийцы. Командующие обеих армий устроили небольшой смотр войскам и сделали холостой залп из пушек в честь такого события. А затем всё замерло, войска сидели в полевом лагере, и никакого движения, будто войны с Фридрихом нет вовсе.

Я съездил в штаб корпуса, нашёл Суворова и уточнил, чего мы ждём и к чему готовиться.

— Не знаю, — развёл подполковник руками, — Салтыков требует у австрияков идти на Берлин, а они не хотят. Предлагают отойти в Силезию, трусы несчастные.

Мне такой расклад не понравился совершенно. Да сколько можно! Эдак мы с пруссаками лет семь воевать будем, туда-сюда бегая.

— Может, сами Берлин возьмём? — предложил я шутливым тоном. — Даст нам Фермор полк драгун на такое дело? Рядом же, практически всего-то сотня вёрст.

Суворов посмотрел на меня с подозрением, будто я прочитал его мысли.

— Не даст, — он поджал губы, — уже спрашивал. Союзники не позволят, большая политика, чтоб её.

— А зачем у них спрашивать? — я улыбнулся. — Скажем, что случайно взяли. Адъютант, к примеру, не так приказ передал. Возьмём, а там будет поздно возвращать.

Покачав головой, Суворов ничего не ответил. Но сомнение я в него заронил, и этого было достаточно. Полка драгун, чтобы оккупировать город, естественно маловато. Но если ворваться на чистом нахальстве, взять верхушку города и гарнизонное начальство, то акция может иметь успех.

Я хотел заехать проведать Корсакова, но госпиталь ещё не добрался до лагеря. Так что я вернулся в батарею и продолжил заниматься подготовкой к сражению.

* * *

— Он собирается сбежать, — шепнул мне на ухо голос. — Сегодня.

— Тьфу, Дмитрий Иванович, сколько раз тебе говорил: не подкрадывайся ты так. Кто сбегает?

— Рокк. Выбил у начальства отпуск по здоровью и готовится уехать вечером.

Киж вытянулся и по-военному гаркнул:

— Разрешите задержать господина майора!

— Вместе будем «задерживать». У меня, знаешь ли, есть к нему несколько интересных вопросов.

Мертвец разочарованно вздохнул.

— Узнай, как он поедет, и найди подходящее место для засады. Такое, чтобы в лагере не услышали, если станем шуметь.

— Уже, — расплылся Киж в улыбке, — всё приготовил. Через час надо ехать, чтобы не упустить.

Я кивнул, велел ему вооружиться и пошёл раздать указания унтерам. Мало ли как дело обернётся и когда вернёмся, пусть думают, что я в город поехал «к сударыням» вместе с другими офицерами.

Через час, на закате мы с Кижом двинулись прочь от лагеря. Сделали крюк, будто едем на запад, но, не доезжая до города, развернулись и поехали в объезд на восток. На пятой версте спешились и увели лошадей в лес. Я разбросал по дороге несколько Знаков и спрятался рядом с Кижом в придорожных кустах.

— Он точно здесь будет проезжать?

— Голову на отсечение даю, Константин Платонович. Другой дороги от лагеря нет, если он в Россию едет, а не в Европу решит сбежать. Да и мёртвый следок сюда ведёт.

— Какой ещё следок?

Мертвец почесал в затылке.

— Как бы объяснить… Если человек помереть должен, он к своей смерти будто по дорожке идёт. Вот она-то мёртвым следком и называется. Мне его видно, дядя ваш тоже мог разглядеть. А вы ещё в силу не вошли, чтобы заметить.

Я скептически хмыкнул. Киж, по моим наблюдением, частенько приукрашивал. Хвастался то своим «мертвецким» чутьём, то знанием дороги, которую потом терял. Так что все его заявления надо было делить на два. В «следок», честно говоря, мне верилось с трудом.

— А если всё-таки сбежит?

Киж оскалился.

— Тогда я его на верёвке притащу. Вам живого или мёртвого?

Ответить мне не дал послышавшийся топот копыт. Да не одного всадника, а сразу четырёх.

* * *

Рокк ехал на огромном авалонском скакуне. Даже в седле у него был надменный вид, не хуже чем у французского короля. Вот только свита поменьше: денщик и кирасиры: двое мощных усатых дядек в стальных нагрудниках. Великовата толпа против нас, но деваться было некуда.

Я дёрнул эфирные нити, ставя на взвод Знаки на дороге. Стоило коню Рокка оказаться над ними, как они активировались, сжигая вложенную силу. Никаких визуальных эффектов: ни огня, ни льда, ни струй раскалённого песка. Но движитель механического скакуна дал сбой.

Швы обшивки на животе лошади разошлись, на дорогу вывалилась металлическая требуха. Ноги коня подломились, и Рокк вылетел из седла. А кони кирасир встали на дыбы, почувствовав перед собой магическую опасность.

Выскочив из кустов, я кинулся к упавшему противнику.

— Эти на тебе! — заорал я Кижу, указывая на кирасир.

Мертвец обнажил свой палаш, но я уже переключил внимание на Рокка. Тот быстро пришёл в себя и поднимался навстречу. Так что сейчас на дороге для меня были только я и он.

— Ах-х-ха!

Огненный всполох я легко отбил, просто отмахнувшись ладонью. И кинул в ответку рой раскалённых эфирных стрел. Получай, гадёныш!

Рокк зарычал и поднял вокруг себя неожиданно мощный щит. Такой, что и не всяким «молотом» пробьёшь. Стрелы зашипели, столкнувшись с препятствием, и растаяли.

— Убью!

Вытащив здоровенный палаш, Рокк кинулся ко мне. Однако, неожиданный поворот! Он собирается фехтовать, прикрываясь от магии? Диего не рассказывала про такой приём.

Еле успев выхватить шпагу, я парировал удар. Чёрт! Какой он сильный!

— Смерть Тау!

В глазах масона плескалась кристально чистая ненависть. Удар. Ещё удар! Светящееся лезвие моей шпаги отбивало его яростные атаки, но долго я не продержусь. Школа фехтования у него явно лучше, да и физически он крепче. Измотает и разрубит пополам.

Не останавливаясь, я дёрнул Анубиса и влил в свой полупрозрачный клинок эфир. Если между ударами создать Знак…

Вышло совершенно не так, как я планировал. Шпага пыхнула языком синего пламени и на очередном ударе разнесла палаш Рокка на мелкие осколки. Будто сделанного не из стали, а из стекла.

Глава 5

Архив Иоганна Алхимика

Рокк отпрыгнул назад и яростно швырнул мне в голову рукоять палаша, ставшую бесполезной. Я легко уклонился и ухмыльнулся противнику в лицо. Что, съел, масонишка?

В ответ Рокк злобно осклабился. Вскинул руки перед собой и призвал Талант. Между его ладоней вскипел эфир — доли секунды, и нити силы начали сплетаться в «молот». Впервые я видел в подробностях, как создаётся это заклятье, и, пожалуй, теперь смог бы его воспроизвести, но, боюсь, возможности у меня не будет. Не отразить «молот» с такого расстояния — горячее заклятие раскатает меня в блин и полетит дальше.

Выбора не оставалось. «Молот» ещё не закончил формироваться, а я влил в шпагу эфир и сделал выпад. Со всей силой ткнул в самый центр неоформившегося заклятья.

— Н-на!

Глаза Рокка округлились. Он качнулся, глядя на расползающееся заклятье, охватившее огнём его ладони.

— А…

Даже не стряхнув пламя, он отступил на шаг. Зашатался, вперив в меня безумный взгляд. Захрипел и рухнул на спину, раскинув обожжённые руки в стороны.

В первый момент я опешил. Разрушенное заклятье убило создателя? Никогда не слышал ничего подобного. Но стоило мне подойти к лежащему Рокку, причина стала ясна: выпад оказался слишком длинным. Я проткнул шпагой «молот», а следом и самого колдуна. Вот только преображённый клинок не рассёк живую плоть, а прожёг. В животе Рокка дымилась круглая дырка с запёкшимися краями.

— Х-х-х…

Он умирал на моих глазах. Хрипел, царапал землю ногтями, дёргал ногами в предсмертных судорогах. Ещё несколько секунд, и всё будет кончено.

Я уронил шпагу и кинулся к нему. Схватил голову Рокка и заглянул в мутнеющие глаза.

— Где архив? Кто приказал тебе ставить опыты на людях? Отвечай!

Но я опоздал. Под пальцами будто прокатились искры, и душа Рокка выскользнула из тела, увлекая меня вслед за собой.

* * *

Жухлая трава под ногами, пряди седого тумана вокруг, тусклый, будто в пасмурный день, свет. Место, где всё заканчивается.

Мы оказались там вдвоём, Рокк и я. Масон сверкнул на меня безумными глазами и бросился бежать прочь, в туман.

— Стоять!

Ну уж нет, не уйдёшь! Я догнал его и ударом плеча сбил с ног. Он покатился по траве, рыча, будто дикий зверь, пойманный в ловушку.

— Стоять, я сказал!

Рокк вскочил на ноги, злой как чёрт. Потянулся рукой к поясу, но палаша там не оказалось. Вскинул ладони, но в тумане этого поля не было ни капли магии.

Не собираясь сдаваться, Рокк кинулся на меня с кулаками. Зря он так, очень зря. Драться этот холёный дворянчик не умел совершенно. Да и где бы он мог научиться? Его натаскивали на магию, к тому же невместно по-мужицки бить лицо отпрыску благородной фамилии. Так что он бесполезно размахивал кулаками, пытаясь зацепить меня. А вот я зарядил ему хлёстким джебом и следом приголубил хуком в челюсть. От удара он снова плюхнулся на траву, мотая головой.

— Встанешь — отметелю так, что мать родная не узнает, — предупредил я его.

Рокк гневно посмотрел на меня, но подниматься не спешил.

— Ах, давненько здесь никто не устраивал такого представления!

Из тумана, медленно хлопая в ладоши, вышла моя начальница.

— Какой ты, Костя, забияка, — она рассмеялась, — побил нашего несчастного гостя.

Я пожал плечами. А что ещё с ним было делать? Напоить чаем с плюшками, что ли? Так нет у меня, только плюхи могу отвесить, с добавкой.

— Сударыня…

Рокк поднялся и попытался что-то сказать, но Смерть так на него посмотрела, что тот осёкся на полуслове.

— Мёртвый, ты будешь молчать, пока я не спрошу. — Она перевела взгляд на меня. — Молодец, Костя, хвалю. Можешь остаться и послушать, что нам споёт эта птичка.

Глаза Смерти потемнели и уставились на Рокка, ставшего белым как полотно.

— Где ты взял бумаги, прах?

— Какие? — прохрипел покойник.

— Те, что описывали создание бессмертия.

— Ммм…

Рокк замычал, мотая головой и закрывая рот ладонями.

— Что⁈ Противишься? Мне⁈

Ноги Рокка подломились, и он упал на колени. Кожа стала покрываться изморозью. Он задёргался, затрясся и громко застонал.

— Отвечай, прах!

Больше сопротивляться он не смог. Обмяк, опустил руки и начал рассказ.

* * *

Рокк вступил в вольные каменщики больше для развлечения. Но затем вкусил запретный плод тайной власти и втянулся. Закрытые собрания, встречи с могущественными людьми, секреты происхождения некоторых особ, постыдные тайны знатнейших фамилий. Вот только далеко по иерархии продвинуться не удавалось — не вышел господин Рокк знатностью, богатством и протекцией. Приходилось выслуживаться, исполняя задания старших масонов.

Несколько лет назад глава ложи Воронцов Роман Илларионович предложил Рокку помочь разобрать некоторые бумаги. Какие-то документы, привезённые из-за границы его братом, российским вице-канцлером Михаилом Илларионовичем. Рокк не стал отказываться — от военной службы он устал и был в долгом отпуске, а за работу Воронцов посулил некоторые деньги.

Среди завалов бумаг Рокк и обнаружил две коробки из архива Иоганна Алхимика. Скорее всего, архив был не полон, но то, что удалось прочитать, повергло Рокка в трепет. Бессмертие? Идеальное здоровье? Два сердца, дающие шанс выжить при любом ранении? Особая железа, выращиваемая в животе, нейтрализующая любые яды? Бесценное сокровище! Немедленно взять на вооружение!А вот Воронцов не разделил восторгов от находки. Глупости, сказал он, опыты Иоганна Алхимика давно уже признаны опасной лжемагией. Сам Иоганн умер в страшных муках, ставя опыты на самом себе. Пусть архив лежит как исторический курьёз.

Но Рокк, прочитавший его от корки до корки, так не считал. Копировать бумаги не требовалось — он помнил всё наизусть. Доделав работу, он уехал в своё имение и начал ставить опыты. Не на себе, естественно, а на крепостных. Все они скончались, унося в могилу тёмные тайны. А Рокк приобрёл бесценное знание и принялся планировать свой путь к идеальному здоровью и вечной молодости.

Собственно, на войну он поехал по этой же причине. Ему требовался человеческий и цвергский «материал», потребный для новых опытов и конечного преображения. И он почти собрал его, но тут появился я.

* * *

— Кому ты рассказывал об этом?

— Никому, — проскрипел Рокк.

Изморозь застыла на его коже острыми хрустальными иголочками. Мертвец косился на меня красными глазами со страшной ненавистью. Но мне было всё равно — дальше ему в одну сторону, а мне совершенно в другую.

— Хорошо, — Смерть улыбнулась, — Константин, ты должен найти и уничтожить архив.

Я кивнул. Даже не сомневался, что она так скажет.

— А ты, — моя начальница жестом приказала Рокку встать, — пойдёшь со мной.

Она взяла его под руку и повела в туман. Почти скрывшись за белой завесой, Смерть обернулась и цыкнула на меня:

— Чего ты ждёшь? Марш отсюда!

В лицо ударил порыв ветра, и я зажмурился. А когда открыл глаза, передо мной лежал труп Рокка с дыркой в животе, а за спиной весело звенели клинки.

* * *

Вскочив на ноги, я обернулся. На дороге валялись остатки коня Рокка, тело денщика и залитый кровью кирасир. Второй вояка с перекошенным лицом фехтовал на палашах с Кижом.

— Н-на!

Отбив клинок кирасира, мертвец по-змеиному извернулся и воткнул лезвие противнику в шею. Обливаясь кровью и зажимая рану рукой, тот медленно опустился на колени, захрипел и упал навзничь. Уже мёртвый, но чуть больше, чем Киж.

— А⁈ Видели, Константин Платонович? Как я их!

Я кивнул, бросил шпагу в ножны и пошёл в кусты к нашим лошадям. Забрал флягу с водой и прополоскал рот. После активной волшбы Талантом на языке был стальной вкус и едкая горечь. Пожалуй, надо с собой молоко возить, а то простой водой эту гадость сложно перебить.

Вернувшись на дорогу, я нашёл Кижа, перебирающего палаши мёртвых кирасир.

— Боевые трофеи! — возмутился он, заметив мой взгляд. — Оружие заберу, чтобы не пропадало. Ну что вы так осуждающе смотрите, Константин Платонович? Я же не деньги у них из сумок забираю!

— Оставь и отойди.

Киж послушно бросил клинки, а я призвал Анубиса и поднял руки. Над местом побоища занялось гудящее синее пламя, пожирающее всё на своём пути. Минута, и не осталось никаких следов, только тяжёлый чёрный пепел.

— Хорошая сталь была, — пробурчал Киж, крайне недовольный. — Мне палаш давно сменить надо.

— Узнать могли. А нам оставлять улики совершенно ни к чему.

— Как скажете.

Киж надулся, обиженно поджав губы. Ёшки-матрёшки, в три раза старше меня, а ведёт себя как дитё малое. Хоть бери и воспитывай его. С другой стороны, читать мертвецу нотации — это перебор даже для некроманта.

В лагерь мы вернулись тем же путём, сделав крюк и въехав со стороны города. Может, и лишняя перестраховка, но бережёного бог бережёт. Если уж начал заметать следы, делай это тщательно.

* * *

Утром я проспал дольше обычного, вымотавшись во вчерашней драке. Так что проснулся только от радостных криков солдат. Это Корсаков вырвался из госпиталя и приехал на батарею. Он хромал на раненую ногу, был бледен, но светился радостью.

— Не мог больше, Константин Платонович, — будто извиняясь, он объяснил мне. — Кормят дрянью, крики постоянные, воняет гноем и лекарствами. Нет уж, лучше я здесь полежу, всё больше толку будет.

— Не тяжело вам верхом ездить? На марше сложно будет с ранением.

— Ерунда, — махнул он рукой, — у нас возок есть, в него сяду, если будет худо. Кстати, должен вас поздравить!

— Простите?

— В штабе корпуса лежит приказ о произведении вас в чин капитана. Растёте, Константин Платонович, растёте. И по-прежнему будете утверждать, что не хотите военной карьеры?

— Не хочу, — я улыбнулся. — При первой же возможности выйду в отставку.

Корсаков покачал головой.

— Как скажете. Вы уже завтракали? Нет? Тогда прошу составить мне компанию.

Денщик майора споро сообразил нам огромную яичницу из десятка яиц с салом и зелёным луком. Корсаков ел не спеша, рассуждая о вреде врачей и пользе старых семейных рецептов. Мол, есть у него такой, доставшийся от матери — бальзам, заживляющий любую рану. Только одна беда: долго он не хранится, а когда лежишь с ранением, готовить его нет возможности.

— Так научите денщика, пусть он вам делает лечебную смесь.

— Нельзя, — Корсаков осуждающе посмотрел на меня, — я дал слово не раскрывать секрет.

Я не успел ему возразить. В лагере послышался топот ног и пронзительный звук трубы.

— Не торопитесь, — остановил меня Корсаков, увидев, что я встаю, — доедим, а там уже смотреть будем. Если что-то важное случилось, к нам пришлют посыльного с приказом.

Согласившись с житейской армейской мудростью, я остался сидеть и спокойно доел яичницу. Посыльный с приказом примчался точно к тому времени, как мы вышли из палатки. Корсаков прочитал бумагу и обратился ко мне.

— Пруссаки подходят с севера, Константин Платонович. Думаю, Фридрих возле Кюстрина через Одер переправился.

— И что там? — я кивнул на бумагу. — Салтыков приказывает отступать?

— Ни в коем случае, — Корсаков ухмыльнулся. — Он на вид хоть и тихий, но старик жару молодым может дать. Мы выдвигаемся им навстречу.

К счастью, нам не надо было торопиться. Первыми из лагеря ушли передовые части гусар, за ними кирасиры, следом пехота, а уже после в путь двинулась и наша батарея.

Корсаков успел съездить в штаб корпуса и, вернувшись, радостно рассказал: Салтыков взял за жабры союзников, уже было собравшихся отступать, и обе армии двигались теперь навстречу Фридриху. Генерал-аншеф собирался дать решительное генеральное сражение. В чём мы с Корсаковым его искренне поддерживали.

Глава 6

Холм Мюльберг

Русские войска встали к востоку от Франкфурта возле маленькой деревеньки Кунерсдорф. Армия заняла оборону на трёх возвышенностях, разделённых оврагами: корпуса Фермора и Вильбуа разместились на холме Юденберг, корпус Румянцева на Большом Шпитцберге, а Обсервационный на Мюльберге.

Салтыков ждал удар со стороны Кюстрина, поэтому войска получили приказ строить укрепления на северной стороне. Нашу батарею это тоже не минуло: солдаты копали, насыпали редуты, утрамбовали земляные стенки и брустверы.

— Как вам наша позиция, Константин Платонович? — спросил меня Корсаков, разглядывая в подзорную трубу местность перед холмом.

— Неплоха. — Мне показалось, что он хочет меня слегка проэкзаменовать, и решил подыграть: — Господствующая высота, поле внизу заболочено, так что пехота будет вязнуть. Для обороны просто отлично.

Корсаков одобрительно кивнул, и я продолжил:

— Только есть у меня опасение, Иван Герасимович, что Фридрих тоже всё это знает. Я бы на его месте постарался обойти нас, чтобы не класть войска в лобовой атаке.

Майор хмыкнул.

— Тоже такие мысли были. Но раз начальство приказало, будем окапываться здесь.

Пришлось солдатам продолжать копать. А я следил за работами, проверял Печати на орудиях и «близнятах».

Через три часа в пехотных частях, стоявших рядом, возникла какая-то нездоровая суета и движение. Я уж было решил, что Салтыков дал распоряжение отступать, но ошибся. На батарею прискакал один из адъютантов Фермора и передал приказ — оставить северный склон и занять оборону на южной части холма. Как он добавил от себя, разъезды казаков заметили пруссаков, обходящих русскую армию с востока.

— Как я и говорил, — поморщился Корсаков, — опять готовить позиции. Только людей перед боем зря гоняем.

Я с ним согласился, но делать было нечего. Придётся солдатам копать заново.

* * *

Почти до заката батарея готовила новые позиции. Впрочем, Корсакову и здесь не понравилось.

— Плохо, очень плохо, — ворчал он. — Если пруссаки со стороны Кунерсдорфа будут наступать, мы их отсюда не достанем. Что мы тут прикрываем? Фридрих тоже не дурак, не полезет через овраги.

Я только пожимал плечами. Думаю, ему стоило рассказывать не мне, а попытаться убедить Фермора. А возможно, Корсаков просто был не в духе.

— В штаб поеду, — будто услышал мои мысли он, — выскажу всё, что думаю. Константин Платонович, остаётесь за старшего.

Проследив за ходом работ, я сходил на соседние позиции, где ставили свои лёгкие пушечки артиллеристы пехотных частей. Подновил им Печати на орудиях, а заодно узнал свежие новости. Говорят, авангард Фридриха видели уже в пяти верстах. А значит, завтра точно дадим ему сражение. Офицеры на этих словах крутили усы, выпячивали грудь и рвались в бой.

Вернувшись на батарею, я отошёл в сторонку и подозвал Кижа.

— Значит так, Дмитрий Иванович, у нас с тобой будет отдельная задача, личная.

Он вытянулся по стойке смирно.

— Слушаюсь! Жажду воевать, Константин Платонович!

— Вижу, — махнул я рукой, — завтра навоюешься. План такой: мы должны захватить в плен Фридриха.

Киж изумлённо поднял брови, но промолчал, ожидая дальнейших инструкций.

— Фридрих обожает лично командовать войсками. Стало быть, завтра он будет во второй линии. Вероятно, на какой-нибудь высоте, чтобы видеть поле боя.

Мертвец согласно кивнул.

— Как только я обнаружу его местоположение и дам тебе наводку, возьмёшь лошадей и отправишься туда. Подкрадёшься, как ты умеешь, незаметно и постараешься взять его. Справишься?

— Так точно! — гаркнул Киж. — Он меня не увидит, пока его вязать не начну. Охрану разрешаете перебить?

— Разрешаю. А я тебе окажу снайперскую поддержку. Постараюсь и с охраной помочь, и Фридриха, если будет убегать, остановлю.

Ну а что? Коли Киж способен скрывать своё присутствие от живых, почему бы не воспользоваться?

— А может, — Киж хищно прищурился, — решить вопрос кардинально? Убить его и все дела. Я смогу, не сомневайтесь!

— Нет, Дмитрий Иванович, такой вариант оставим на крайний случай. Нам Фридрих нужен живой и более-менее целый.

Я не собирался убивать короля Пруссии. Ранить, чтобы обездвижить, но не убивать. Если он умрёт, у пруссаков начнётся страшный бардак. Кого брать за жабры, чтобы подписывал с нами мир? Пока они разберутся, кто там наследник, упустим время. Австрияки интриговать начнут, переговоры затянутся. Может случиться, что во власть вылезет кто-то похлеще Фридриха и тогда война разгорится по новой. Да и непонятно, какое отношение ко мне будет после убийства короля. Не уверен, что общество не объявит Урусова Константина Платоновича презренным цареубийцей. Всё же дворяне в таких делах очень чувствительны и щепетильны.

— В общем, Дмитрий Иванович, проверь оружие, лошадей и будь наготове.

Киж щёлкнул каблуками и пошёл готовиться к нашей маленькой авантюре.

* * *

Уже в сумерках вернулся крайне недовольный Корсаков.

— Как я и говорил, — кривя губы, выплюнул он, — пруссаки подходят со стороны Кунерсдорфа. Нашу батарею приказано разделить: половину орудий с расчётами отдают в помощь Обсервационному корпусу. Придётся вам, Константин Платонович, остаться здесь и командовать самостоятельно. Ну да ничего, вам не привыкать, справитесь.

— Иван Герасимович, помилуйте! Куда вам ехать с ранением?

Он и правда выглядел бледновато и каждый раз, наступая на правую ногу, непроизвольно морщился.

— Тем более вы с шуваловцами не слишком ладите, а я человек никому не известный, как-нибудь мирно договорюсь.

Корсаков посмотрел на меня с облегчением и чуть-чуть виновато.

— Нехорошо так, — отвёл он взгляд, — вас в самую гущу посылать. Я старший офицер, должен…

— Иван Герасимович, если по совести, вы сейчас должны лежать в госпитале, а не командовать батареей. Поберегите ногу, я вас очень прошу.

— Ваша правда, — нехотя признал он, — я сейчас не в лучшем состоянии.

— Вот и оставайтесь здесь, а я поеду на Мюльберг. Только дайте мне Сидорова и прапорщиков Саблина с Клевцовым.

— Ограбить меня хотите, — усмехнулся Корсаков. — Забирайте, вам нужнее будут. Ни пуха ни пера, Константин Платонович!

Майор пожал мне руку, а в его глазах читалась признательность. Нет, вовсе не за то, что я избавил его от опасности, а скорее наоборот. Он боялся со своим ранением не справиться во время боя и уронить честь, свою и батареи.

— К чёрту, Иван Герасимович.

Через четверть часа я выдвинулся во главе колонны. Четыре пушки с расчётами, мои «близнята», телега с «сюрпризом», прапорщики, слегка напуганные, но не подающие вида, и Киж с денщиком Васькой. Последним членом нашей команды был Мурзилка — сытый кот мирно дремал за пазухой денщика и считал, что война его не касается.

* * *

К счастью, на этот раз копать ничего не пришлось. Даже на лицах солдат появились счастливые улыбки, когда они увидели подготовленные для нас позиции. А вот мне они совершенно не понравились.

Холм Мюльберг шуваловцы превратили в звездообразный редут. Нашу полубатарею разместили в одном из «лучей». Причём мы оказались будто на островке — с трёх сторон был невысокий обрыв, а с «большой землёй» нас связывал узкий проход. Только вот позиция находилась на северо-западе, ближе других к прусским войскам. Когда начнётся сражение, мы окажемся на острие обороны и самом опасном направлении. Ясное дело, мы же не свои, чего нас жалеть.

По первости хотелось выругаться, но потом я махнул рукой. Прорвёмся! Ещё посмотрим, кто кого. В этом даже есть положительная сторона: отсюда я точно засеку свиту Фридриха и смогу натравить на него Кижа.

Устанавливали орудия уже в темноте, при свете костров и факелов. До утра ждать было никак нельзя — возле чёрной громады недалёкого леса мелькали огоньки подошедшей прусской армии. Не удивлюсь, если они пойдут в атаку ещё до рассвета. У Фридриха хватит полководческого таланта на всякие неожиданные решения.

Пока ставили пушки, к нам на позиции приехал капитан из Обсервационного корпуса. А следом за ним большой обоз с боеприпасами и провиантом. Может, у Обсервационного корпуса есть проблемы со стойкостью и дисциплиной, зато со снабжением там полный порядок, даже с нами поделились не скупясь. К счастью, капитан оказался вполне адекватным и приятным дядькой, тоже артиллеристом и деланным магом. Без настоящего образования, но с горящими глазами и желанием научиться новым трюкам. Мы с ним мило поболтали, а я между делом научил его одной простой защитной Печати. Буду рад, если в завтрашней мясорубке она поможет ему выжить.

Уже за полночь я расставил караулы и отпустил солдат отдыхать. А сам отошёл на бруствер и позвал Кижа.

— Дмитрий Иванович, тебе надо ехать сейчас же. Найдёшь в лесу место, где тебя не заметят, а ты сможешь видеть батарею.

— Сделаю, Константин Платонович.

— Я подам тебе сигнал: запущу в сторону Фридриха два зелёных знака. Видел, как я фейерверк пускаю? Вроде него будет, не пропусти.

— Не беспокойтесь, увижу и всё сделаю.

— Уверен, что сможешь остаться незамеченным?

— Обижаете, Константин Платонович. Я с вами постоянно хожу, а никто даже не посмотрел в мою сторону.

— А лошадь?

— Прикрою, невелика сложность.

Прежде чем уехать, Киж сказал мне:

— Вы уж поберегите себя, Константин Платонович. Мне бы не хотелось остаться в одиночестве: покачусь по наклонной, озверею от безнаказанности и в конце концов нарвусь. Таких, как я, если рядом нет некроманта, принято сжигать на костре. Я видел дважды, как это делают, и не хотел бы испытывать на собственном опыте.

Не дожидаясь, что я отвечу, он вскочил на коня и умчался в ночь.

* * *

Спать не хотелось совершенно. То ли я нервничал перед боем, то ли вся эта канитель с перемещением батареи взвинтила нервы, то ли наглый план взять в плен целого короля будоражил, но сна не было ни в одном глазу.

Так что я занялся некоторыми приготовлениями на завтрашний день. Предупредив часовых, я нашёл тропинку и спустился под обрывчик, на котором стояла батарея. Прямо на склонах нарисовал защитные Знаки и влил в них столько энергии, сколько смог выдать Анубис. Талант недовольно ворчал, что его грубо растормошили, но выдавал эфир как положено. После я раскидал ниже по склону холма «мины» — связки Знаков, отлично работающие против пехоты. Ну и добавил «чеснока» из небольших Печатей против кавалерии, на всякий случай.

Вернувшись на батарею, я стал прикидывать, как обезопасить пушки. Пожалуй, поставлю прапорщиков парами, прикрывать по одному орудию, а сам закрою щитом сразу два.

Кстати, при всей защите, что давали «талантливые» щиты, мне они совершенно не нравились из-за крайней хрупкости. Стоило давлению на такой щит достичь некоторого предела, тот рассыпался, будто стеклянный. А деланные щиты, наоборот, могли прогибаться, пропускать часть атак, но не разрушались полностью.

С другой стороны, «талантливый» щит можно было накачивать энергией в процессе работы, а со Знаками так не выходило — будь добр перерисовывать рисунок полностью. Ну, за исключением, когда Знак на тебе самом, в виде татуировки и его подпитывает Талант. Вот такая, понимаешь, дилемма.

Я почесал переносицу и на автомате создал перед собой миниатюрный щит. И сам же стал кидать в него крохотные всполохи. На третьем щит лопнул и развалился. Эх, вот бы его совместить с Тильдой! Жаль, что они не совм…

Стоп, стоп, стоп! А кто сказал, что нельзя объединять «талантливую» магию и деланную? Может, просто никто не пробовал? Я снова поднял щит, взял в руки small wand и выписал Тильду прямо по щиту. Увы, ничего путного не вышло. Знаку требовалось быть плоским, а щит упорно изгибался в виде поверхности сферы.

Так, постойте. А кто сказал, что Знак должен быть таким же по размеру? Я восстановил щит и начал рисовать на нём много мелких Тильдочек. Обалдеть! Работает! Магия Таланта и деланные фигуры склеились вместе будто родные. Сейчас проверим, как они держат удар.

— Кхм. Господин капитан, вы не заняты?

За моей спиной стоял один из молодых прапорщиков, переминаясь с ноги на ногу.

— Нет. Что-то случилось, Саблин?

Он помотал головой.

— Простите, Константин Платонович, ничего такого. Просто… — он говорил будто через силу, — просто у меня предчувствие, что мы завтра все умрём.

Глава 7

Батарея мертвецов

К словам прапорщика я отнёсся с полной серьёзностью.

— Идёмте.

Отвёл его к костру, подкинул в огонь хвороста и поставил котелок с водой. Пока я заваривал чай, Саблин молча смотрел на языки пламени с обречённостью на лице. Даже кружку ему пришлось сунуть в руки чуть ли не насильно.

— Пейте, Саблин.

Кипяток он глотал будто холодную воду. Эк несчастного приложило! Я не специалист, но больше всего похоже на выкрутасы его Таланта. Где-то я слышал или читал, что у людей со слабым даром бывает способность к предчувствию. А почему нет? Если у меня есть способности некроманта, то почему не может быть прорицателей?

— Итак, — я забрал у Саблина пустую кружку, — предчувствие.

— Да, господин капитан.

— Что-то конкретное или, — я провёл рукой вокруг, — общее чувство?

— Мне снилось, — Саблин виновато посмотрел на меня, — будто из наших орудий стреляют покойники. Отдают команды, заряжают, подносят ядра. Как механизмы, не говоря ни слова. И у всех лица… ну, такие, каменные, и глаза белые.

— Это всё?

Парнишка дёрнул плечом.

— На душе неспокойно. Будто у меня близкий человек при смерти.

— Саблин, — я налил ему ещё чаю, — у вас часто бывают вещие сны?

— Ммм, нет. Совсем не бывает.

— А родственники есть, умеющие предсказывать будущее?

Саблин покачал головой.

— Никак нет, господин капитан. Бабушка на картах гадает. Но она только свадьбы предсказывает и прибавление в семействе. Почти всегда ошибается, но никто не в обиде.

Он улыбнулся так, что на щеках появились ямочки, а лицо приняло совсем детское выражение. Ёшки-матрёшки, совсем мальчишка ещё! И зачем его на военную карьеру толкнули?

— Это не предчувствие, прапорщик. Завтра будет ваш первый бой?

— Да, — он смутился и покраснел.

— Вы волнуетесь, от этого и дурные сны. Вполне естественное состояние.

— Правда?

— Гарантирую. Я сам также волновался в первый раз, только сны не запомнил. Сейчас идите, ложитесь спать и постарайтесь хорошенько отдохнуть. А завтра мы вместе приложим все усилия, чтобы на батарее не было убитых и раненых.

Саблин просветлел лицом, встал и вытянулся по стойке смирно.

— Разрешите выполнять, господин капитан!

— Вольно, Саблин, и не кричите так, ночь же вокруг. Выполняйте.

Он развернулся на месте и ушёл в темноту. Да не, глупости, никакого предчувствия здесь нет, обычное волнение. Выбросив мысли об этом из головы и не думая о завтрашнем бое, я снова взялся за щит.

* * *

В серых утренних сумерках я наблюдал за пруссаками. За ночь они успели подтянуть артиллерию и теперь сооружали позиции для орудий на ближайших высотах и на берегу кунерсдорфских прудов. Обсервационный корпус на холме Мюльберг оказался в полукольце прусских пушек. Да, незавидная ситуация. Придётся напрячься, чтобы дать им отпор. И времени до начала битвы осталось совсем чуть-чуть. Я разбудил Сидорова и приказал играть побудку, только негромко. Накормить людей, и всем быть в боевой готовности.

Пруссаки не торопились начинать обстрел, а у меня было указание, данное вчера капитаном: огонь открывать только по приказу либо в ответ на пальбу неприятеля. Так что пришлось ждать, несмотря на желание первым вступить в бой.

В девять часов утра две батареи армии Фридриха открыли огонь по позициям Обсервационного корпуса. Я даже обрадовался: наконец!

— Батарея! Без команды, по готовности — огонь по вражеским орудиям!

Я поднял перед двумя пушками щит, одновременно кидая на его поверхность маленькие Тильды. Чем меньше Знаки, тем эластичнее щит, как я выяснил во время ночных опытов. Часть урона он отразит, а некоторые заклинания сможет отзеркалить.

Жаль, прапорщиков научить такому фокусу не получится: они не деланные и рисовать Знаки не умеют. Одна надежда, что работая в парах, они смогут держать удар.

Чтобы противник не скучал лишний раз, я начал бросать во вражеские позиции «молоты». Рассмотрев заклинание, которое создавал Рокк, я легко смог повторить рисунок эфирных потоков, и «молот» вошёл в мой арсенал.

В дело вступили соседние батареи Обсервационного корпуса. От многочисленных выстрелов земля под ногами слегка тряслась, будто сам холм дрожал от страха. Звуки выстрелов слились в один непрерывный «бабах», оглушая до звона в ушах. Не слишком приятное ощущение, я вам скажу.

Ко всему прочему, справа от нашего холма, возле Кунерсдорфа завязался бой на Талантах. Уж не знаю, чем они друг друга били, но «молоты» были самым безобидным из их арсенала. Не прошло и четверти часа, как вся деревня пылала. Пожалуй, это даже хорошо — пруссаки не смогут через неё атаковать русские позиции.

— Батарея! Прекратить огонь!

Удивительно, но орудийные расчёты услышали мой приказ. Четыре мои пушки замолчали и фейерверкеры смотрели на меня, не понимая, зачем я остановил стрельбу.

А причина имелась серьёзная: пока мои и шуваловские орудия были заняты артиллерийской дуэлью, вперёд двинулись прусские пехотные полки. Быстрым маршем они пересекли поля и скрылись в овраге, куда не добивали пушки шуваловцев. Подойдя таким образом к самому холму, они одновременно атаковали с трёх сторон.

— Батарея! Картечью, по готовности! По пехоте, пли!

«Островок», на котором стояли мои пушки, давал возможность бить во фланг пруссакам, наступающим по склону. Вот только орудий у меня было всего четыре и остановить наступление они не могли.

На нашу позицию тоже полезли пруссаки. И быть нам битыми, если бы я не разложил там ночью «мины». Они жахнули разом, усеяв склон разорванными телами, а остатки пехоты откатились назад и больше уже не пробовали атаковать в этом месте.

— Сидоров! «Близнят» на левый фланг!

Уже привычно накачивая Печати в двустволке, я открыл огонь по пехоте.

Бумс! Бумс! Бумс!

Стволы от частой стрельбы начали раскаляться.

— Сидоров! Уксус!

Унтер плеснул на «близнят» из приготовленного ведра. Удушливый пар поднялся над пушкой, и не дожидаясь, пока он рассеется, я зарядил и снова выстрелил. Бумс! Бумс!

— Уксус!

— Вашбродь! — Сидоров окатил пушку и подскочил ко мне. — Пруссаки наших справа смяли! Сейчас к нам в тыл зайдут!

Да вашу медь в купорос! Я бросился к тыловой части нашего маленького редута. «Близнята» должны остыть, а мне надо прикрыть батарею. Придётся задействовать секретный резерв.

* * *

На вершине холма уже шёл бой. Четыре шуваловских мушкетёрских полка, развернувшись направо и налево, пытались отбить яростную атаку пруссаков. Но вместе с пехотой Фридрих отправил на передовую и боевых магов. Не слишком сильных, не самых опытных, но их было много, и каждый швырял огненные всполохи и слабенькие «молоты».

Я ничего не мог сделать. Несколько моих «молотов», ещё пяток выстрелов из «близнят» не исправили положения. Мушкетёры Шувалова дрогнули, отступили раз, другой, а затем в беспорядке побежали. Бросая орудия и редуты, как горох посыпались они по северному склону, надеясь спастись через болотистую низину.

— Вашбродь! В окружении мы! Уходить надо!

— Спокойно, Сидоров.

— Перебьют же, вашбродь! Как курей!

— Возьми людей и катите сюда телегу. Быстро!

Сидоров посмотрел на меня как на сумасшедшего. «Перегородить телегой проход на редут? Не поможет!» — читалось у него на лице. Но я так на него зыркнул, что унтер побледнел и кинулся выполнять приказание.

Через несколько минут телега перекрыла проход. А я дёрнул за эфирную струну, приводя в действие свой «сюрприз».

* * *

Дно телеги пробили три железные ноги и впились в землю длинными когтями. Пришлось пойти на такой компромисс — в кузнице батареи ничего сложнее сделать не получилось. Эти ноги не умели ходить, только стоять и крепко держать позицию. И, самое главное, поднять над собой тяжёлую «голову»: стальной короб, напоминающий орудийную башню линкора. Только вместо орудий там стояли пять «огнебоев», переделанных из обычных ружей. В них тоже была своя изюминка: я пожертвовал дальностью и точностью, взамен подняв скорострельность. Пожалуй, тридцать выстрелов в минуту они могли легко сделать. Греться, конечно, конструкция будет адски, и «огнебои» потом только выкинуть, но своё дело они сделают.

— Auf den Kaiser! Auf den großen Friedrich!

Несколько десятков пруссаков, воодушевлённых взятием холма, кинулись по узкому проходу на нашу батарею.

Над телегой поднялась «голова» моего боевого треножника, повела стволами, будто принюхиваясь, и застрекотала выстрелами.

Пехотинцы не поняли, что происходит. Они до последнего рвались вперёд, пока не полегли на узкой дорожке все до единого.

Пффф! Над «головой» поднялся дымок от перегретых стволов. Я дёрнул эфирную нить, проверяя их состояние. Нормально, ещё продержимся несколько таких серий.

— Hoh! Hoh!

Пруссаки, не разобравшись, что случилось, послали на незатихающую батарею ещё несколько десятков солдат.

Те не видели перед собой врага, только странную телегу без людей, и без страха бежали вперёд. Прозвучавшее стаккато выстрелов быстро убедило солдат прилечь и отдохнуть до второго пришествия. Проход, и так не слишком просторный, теперь был завален мёртвыми телами до половины.

— Батарея! Пушки развернуть в сторону холма! Бить картечью по готовности!

По обрыву подняться никто не сможет, а вот с другой стороны потребуются все силы. Нам теперь главное — удержаться, про осмысленную атаку чужой артиллерии и речи нет.

— Господин капитан!

Ко мне подбежал Саблин. Глаза у него были навыкате, а лицо заливал пот.

— Клевцова убили! Я в одиночку щит не смогу…

— Сможешь! — гаркнул я на него. — Держать щит! А ну, к орудию, головой за него отвечаешь! Понял? Кроме нас некому, не удержишь, так всех перебьют. Бегом, Саблин, пруссаки сейчас попрут!

Пруссаки и правда собрались под прикрытием бруствера, и оттуда долго доносились крики. Кажется, офицер требовал взять нашу батарею. Да механическую дуру вам на воротник! Не дождётесь, поганцы.

— Auf den großen Friedrich!

Крича на ходу, они кинулись на нас в штыковую атаку. Бегом, по телам своих убитых, прямо на мой треножник. А с оставленных шуваловцами редутов на нас посыпались заклятья.

— Батарея, огонь! Все разом! Пли!

Мы ответили все вместе. Треножник ударил по пехоте, дымя пятью стволами. Пушки вдарили гранатами по редуту, за которым укрылись маги. А я зашвырнул пару-тройку «молотов», взрывами поднимая в воздух столбы земли.

Прапорщики стонали, орали, падали на колени, но держали щиты. Слава богу, основной удар магией пришёлся на треножник — у него имелась своя защита, подпитываемая от Печатей, скрытых в хрустальной призме. Пригодился запас, взятый из дома!

Свой щит я растянул на все орудия и приказал Анубису лить в него весь доступный эфир. Я разрешил не давать мне энергии на «молоты», но держать, держать защиту, прикрикнув на свой Талант, как чуть раньше на Саблина.

И мы выдержали. Даже «огнебои» на треножнике не выгорели. Пруссаки, оставшиеся в живых, откатились и притихли. Маги получили наши гранаты и тоже замолчали.

— Сидоров!

— Я, вашбродь!

— Убитые, раненые есть?

— Прапорщика Клевцова, да трёх фейрверкеров побило, остальные целёхоньки.

— «Близнят» рядом с телегой поставь, на всякий случай.

Ответить Сидоров не успел. Эфир дрогнул, будто вода в луже от поступи гиганта. Рябь, выворачивающая желудок, прокатилась через батарею. Заставляя людей и орков падать, кричать и хвататься за голову.

Маги! Я всем нутром почувствовал, как где-то рядом три Таланта открыли дверь в бездну. Эфир исказился, принимая невиданное количество силы. А в следующий момент я увидел зелёный «метеор».

Что-то гадкое и убийственное, похожее на комету, обрушилось на батарею. Зелёный огонь, жидкий и густой, как нефть, залил редут и накинулся на людей. Меня обволокла нестерпимая зелень, ослепила, вошла в горло вместе с вдохом и начала сжигать изнутри.

Глава 8

Гвоздь

Защитная татуировка на груди полыхнула морозом, отгоняя колдовской жар. А следом наружу рванулся Анубис, в диком бешенстве от нападения зелёной гадости. Через пальцы, кожу, вместе с выдыхаемым воздухом из меня потёк эфир. Щит, не лопнувший, а сдувшийся, будто проколотый шарик, начал раздуваться. Зелёная дрянь отшатнулась, покатилась прочь и выплеснулась за пределы редута. Вот только для моей батареи было поздно.

Возле пушек лежали мёртвые. С искажёнными от муки лицами, скрюченными руками и раскрытыми в последнем крике ртами. Все как один убитые зелёной хмарью. Я окинул взглядом погибшую батарею, всё больше впадая в ярость. Ух, найду, кто это сделал, и порежу. На ленточки для бескозырок!

— Мяу!

Мурзилка, весь бой прятавшийся у денщика за пазухой, стоял у моих ног и требовательно мяучил. Кот отбежал к лежащему Ваське, потрогал его лапой и снова мяукнул. Живой? Не теряя ни секунды, я кинулся к нему.

К счастью, зелёная дрянь не оставляла последствий. Никакого вторичного отравления я не чувствовал. Так что через несколько минут я уже привёл в чувство и Ваську, и Сидорова, лежавшего рядом.

— Вашбродь, — губы унтера тряслись от обиды, — да как же это? Почитай, всех одним махом положили…

— Соберись, — я ткнул его кулаком в плечо, — теперь батарея только на нас.

— Мяу!

Кот зыркнул на меня зелёными глазищами и побежал к одной из пушек. Там-то мы и нашли последнего выжившего — прапорщика Саблина. Парня ранило в плечо, он потерял сознание, но продолжал держать щит вокруг орудия до последнего. Унтер и Васька оттащили его в безопасный угол, уложили на шинель и перевязали. На мой взгляд, раз выжил в такой мясорубке, значит, будет жить до старости.

Осторожно, стараясь не показываться на глаза пруссакам, я обошёл редут по кругу, осматривая обстановку. Ничего хорошего там не было: пруссаки заняли наш холм, подтянули артиллерию, магов и долбили позиции Румянцева. А пехота пыталась перебраться через овраг и взять русские полки в штыки. Поганая ситуация! К тому же через сгоревшую деревню противник собирался зайти во фланг нашей армии. Если я не ошибся, даже полубатарея Корсакова вступила в бой, лупя по войскам Фридриха.

Анубис ткнулся мне в грудь, требуя внимания. Не дожидаясь реакции, он начал указывать эфирным щупальцем в сторону наших орудий, силясь что-то сказать. Я повернулся, и у меня по спине пробежал холодок. Ёшки-матрёшки! Они все здесь. Ещё не заложные покойники, но уже на грани. Обида и тлеющая жажда мести не давала им уйти за грань, заставляя кружить возле мёртвых тел.

— Сидоров.

— Я, вашбродь!

— Играй подъём.

— Что? — унтер часто заморгал

— Возьми трубу и сыграй побудку.

Унтер уставился на меня, хлопая глазами. Несколько секунд он открывал и закрывал рот, силясь что-то сказать, но так и не смог выдавить ни звука.

— Сидоров!

— Так точно!

Он бросился прочь, заметался по батарее, как кролик, отшатываясь от трупов. Нашёл трубу, помятую, но всё ещё целую.

— Вот, вашбродь!

— Играй.

Сидоров, косясь на меня, как на безумца, поднёс трубу к губам. Хриплый звук полетел над редутом, сливаясь с шумом близкого сражения.

— Громче.

Он набрал побольше воздуха и дунул изо всех сил. К трубе присоединился громкий мяв Мурзилки, вздыбившего шерсть на спине. Я медленно поднял руки и призвал Анубиса.

— Встаньте, — прошептал я всплывающие в голове слова, — встаньте и закончите своё дело. Отомстите за смерть и боль. Воздайте за полученное, зуб за зуб, глаз за глаз, смерть за смерть. Чашу ярости да изопьют обидчики ваши в день гнева и боли. Встаньте!

Анубис внутри меня завыл. Жутко, тоскливо и страшно, как плачут собаки на кладбище. Нити эфира вокруг меня задрожали. Сидоров уронил трубу и застыл, бледный как мел, а Мурзилка зарычал не хуже дикого зверя.

Мёртвые артиллеристы шевельнулись. Они медленно вставали, глядя в пространство белёсыми бельмами пустых глаз.

— Матерь Божья, — Сидоров перекрестился, закрыл глаза и зашептал молитву.

А мертвецы поднимались на ноги и, шатаясь, становились возле орудий, готовые выполнить приказы. Увы, только половина из погибших ответила на мой зов. Но те, что вняли, будут сражаться до конца, каким бы он ни был.

— Батарея!

Поднятые уставились на меня, ожидая приказа.

— Заряжай! По готовности! Беглым! Огонь!

Двигаясь заторможенно и неповоротливо, мертвецы заряжали орудия. Я не сомневался — они сделают всё правильно, не забыв устав даже в посмертии.

— Сидоров!

Я дёрнул унтера за плечо и притянул к себе.

— Вашбродь… — просипел он, глядя на меня с ужасом.

— Возьми моего денщика, вдвоём обеспечьте поднос боеприпасов расчётам. Понял меня?

Он захлопал глазами, и я тряхнул его ещё раз, приводя в чувство.

— Сидоров, выполнять!

— Есть, вашбродь!

Военная выучка и приказ пересилили в нём страх, и унтер кинулся исполнять приказ. А я на секунду прикрыл глаза и отослал довольного Анубиса. Кажется, только сейчас, подняв мертвецов, я стал настоящим некромантом.

* * *

Наша батарея крохотным островком стояла посреди вражеских войск. Ещё два раза пруссаки пытались взять наши позиции, но с помощью треножника и «близнят» кое-как удалось отбиться. Больше желающих соваться через горы трупов не нашлось, а залпы чужих пушек не могли второй раз убить мёртвых артиллеристов.

Батарея продолжала огрызаться редкими выстрелами. Большого урона четырьмя орудиями мы не могли нанести, а через некоторое время закончились и ядра, и картечь. Я отдал приказ стрелять «пустым боем» — выстрелы Печатью без ядра били недалеко, но нервы врагу портили. А сам взял «огнебой», устроился на бруствере и отстреливал офицеров в марширующих мимо колоннах, лошадей под кирасирами и орудийную прислугу.

Судя по звукам боя, пруссаки штурмовали русские позиции на соседнем холме. Впрочем, без особого успеха, подтягивая всё новые и новые резервы. Чаши на весах битвы колебались, раскачивались, но пока не склонялись ни в одну из сторон.

* * *

Я выстрелил в очередного офицера, окинул взглядом поле, выбирая новую жертву, и чуть не заорал. Он! Вот он!

Между шагающими колоннами прусских резервов двигалась группа всадников. Судя по генеральским мундирам, золотым эполетам и аксельбантам, это была свита прусского короля. Припав к магическому прицелу, я нашёл и его самого. Вот он, Фридрих! Прямой длинный нос, глаза чуть навыкате, тонкие губы. Точно он, без сомнения!

Вытащив small wand, я резкими росчерками нарисовал Знак и швырнул в сторону короля. А затем и второй, подавая сигнал Кижу. Давай, дружище, делай что должно.

Чтобы не спугнуть Фридриха, я прекратил стрельбу и только наблюдал за его передвижениями. Прошло пять минут, десять, а Кижа всё не было видно. Да где его черти носят? Я обвёл взглядом местность и наконец увидел своего личного мертвеца. Скрытый полупрозрачной дымкой, Киж уже проделал половину пути от леса к свите короля. Неудивительно, что я его так поздно заметил — издалека он казался облитым жидким стеклом. Только напрягая зрение, я смог рассмотреть его.

К несчастью, не я один оказался обладателем уникального зрения. Один из сопровождавших Фридриха, грузный усатый мужчина в чёрной треуголке, тоже увидел Кижа. Он обратился к королю, указывая на несущегося всадника, но Фридрих лишь отрицательно покачал головой. Усатый продолжил настаивать, что-то выкрикивая. Король нервно дёрнул головой, кивнул, развернулся и поскакал со свитой прочь от приближающегося Кижа. А вот усач наоборот двинулся навстречу.

Я не успел ничего сделать. Усач резко вскинул руки и метнул в Кижа зеленоватый комок эфира. Ёшки-матрёшки! Тот же почерк заклинания, каким били в нашу батарею. Вот ты где, гад!

Три выстрела я сделал почти без паузы, заряжая Печать в «огнебое» от Анубиса. И все три разбились о щит проклятого прусского колдуна. Вот ты пакость такая! А он сближался с Кижом, швыряя в него эфиром. Киж пока успевал уворачиваться, на ходу вытащил палаш и собирался атаковать мага по-кавалерийски.

Запустив руку в карман, я достал короткий стальной «гвоздь» без шляпки. Сунул его в ствол «огнебоя» и шомполом загнал в зарядную камору. Ну держись, погань!

Кижу не повезло. Очередной зелёный сгусток ударил в грудь его коня и разорвал несчастный механизм на клочки. Киж вылетел из седла, перекувыркнулся в воздухе и рухнул в какую-то канаву. Лови, вражина! Я задержал дыхание и плавно надавил на спусковой крючок.

Бух! Выстрел получился неожиданно громким. Магический заряд, обернувшись вокруг «гвоздя», огненным метеором полетел в колдуна. Чтобы расписать стальной сердечник мелкими Знаками, мне потребовался целый час, зато и эффект получился выше всяких похвал. Эфирная оболочка расплескалась по щиту прусского мага, а «гвоздь» легко проник внутрь. И на огромной скорости вонзился в грузное тело.

Маг взмахнул руками, пошатнувшись в седле. С трудом удержавшись от падения, он схватился за луку седла и раскрыл рот в беззвучном крике. Его лицо побледнело, а на его мундире расплывалось тёмное пятно вокруг раны.

Эфирные потоки подле пруссака закружились в танце. И трёх секунд не прошло, как бледность ушла с лица колдуна, губы сжались, и он начал оглядываться в поисках обидчика. Да, слухи не врали — сильные и опытные Таланты способны излечивать сами себя.

Но я не спешил стрелять ещё раз. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Получи за мою батарею, гад!

Прусский колдун вздрогнул всем телом. «Гвоздь» в его теле, подчиняясь крохотным Знакам, нагрелся добела и взорвался на капли раскалённого металла. Маг захлебнулся собственной кровью и рухнул на землю. Убитые им артиллеристы были отомщены. А в мои «часы» водопадом посыпался чёрный песок.

* * *

К сожалению, Фридрих успел скрыться за складкой холма. Кижа тоже видно не было, и я разочарованно махнул рукой. План закончить сражение и войну полетел в тартарары, и я вернулся к обороне батареи.

Следующие три часа я стрелял, стрелял и стрелял. В офицеров, унтеров и знаменосцев, чтобы сбить полкам Фридриха управляемость и моральный дух. Поднятые артиллеристы не отставали: лупили «пустым боем» по кому могли достать, заставляя пруссаков тратить на нас пули и ядра. Вот только урона они нанести не могли — мертвецам безразличны попадания и взрывы. Они стояли, смотрели пустыми глазами на противника и с какой-то страшной ненавистью наводили орудия. Расплачиваясь за свою смерть в сто крат.

— Вашбродь! Вас господин прапорщик зовёт.

Я дал «огнебою» отдых и подошёл к Саблину. Парень лежал на шинели, бледный и страшно несчастный.

— Константин Платонович, — слабо прошептал он мне, — прошу, передайте моим родителям, что я погиб как настоящий офицер. Отцу скажите, что я не струсил, чтобы он не сомневался.

Мне хотелось его взбодрить, отвлечь от тёмных мыслей. Я наклонился над ним и на секунду увидел — нет его смерти рядом. Проживёт семьдесят лет, станет полковником и спокойно уйдёт из жизни в окружении многочисленных внуков и правнуков.

— Отставить умирать, Саблин! Я не отдавал такого приказа.

Он удивлённо открыл глаза.

— Ч-что?

— Вы, Саблин, паникёр. Вам ещё жить да жить, а не переживать из-за царапины.

Прапорщик обиженно поджал губы.

— Я…

— Вы, именно вы. Лежите спокойно и перестаньте изображать барышню, порезавшую пальчик. Если вы под огнём противника смогли держать щит, то и с этим справитесь легко. Вы меня поняли?

— А-а-а, — он слабо улыбнулся, — вы шутите!

— Так же как и вы, когда строите из себя умирающего.

Он кивнул, разом потеряв несчастный вид.

— Вот, уже лучше.

Я похлопал его по руке и встал. Хотел вернуться на бруствер, но взгляд зацепился за вершину холма. Над редутами, занятыми пруссаками, поднималось тёмное облако эфира, похоже на огромный гриб. Кто-то могущественный творил страшное колдовство, не сулящее русским войскам ничего хорошего.

Глава 9

Гвоздь, король и талеры

Подхватив «огнебой», я кинулся к выходу из редута. С разбега запрыгнул на телегу и забрался на башню боевого треножника. Пусть высота небольшая, но и с такой я разглядел происходящее.

Атака пруссаков на русские позиции захлебнулась. Там лежали тысячи убитых, раненые заходились криком, дымилась земля от смертных проклятий. Но Салтыков сумел удержать, а затем и отбросить противника. Фридриху не хватило резервов, его части начали откатываться, теряя людей и ложась под ударами русской артиллерии и магов. И тогда прусский король сыграл главный козырь

Фридрих стоял в центре холма Мюльберг, подняв руки и запрокинув голову. В оптический прицел «огнебоя» я видел, как по его вискам катятся капли пота, а под кожей ходят желваки. Ещё бы — эфир вокруг него скручивался в толстые жгуты и поднимался вверх в виде огромного чёрного гриба.

Мне не пришлось гадать, что за колдовство он творит. В воздухе запахло озоном, палёной кожей и кровью. А из шляпки «гриба» в землю стали бить молнии. Там, куда они попадали, с земли поднимались прусские солдаты. В прицел я разглядел, как за мгновение у них закрывались раны, а в глазах появлялся красноватый блеск. Раненые, даже смертельно, вставали, брали оружие и строились, чтобы пойти в атаку.

Я знал, что это такое. Да и кто не слышал про особое умение династии Гогенцоллернов? Так называемое Mirakel des Hauses Brandenburg, «Чудо Бранденбургского дома». Колдовство поднимало в страшную атаку раненых и умирающих солдат, заставляя биться, пока не останется сил. Не чувствуя боли, не испытывая сомнений, они шли в атаку, спасая своего короля. Лишь один недостаток был у этого «чуда» — перебив врага, все, подвергшиеся страшной магии, умирали. Оттого и прибегали прусские короли к этому средству крайне редко.

Бах! Бах! Бах!

Три выстрела ушли в сторону Фридриха. Видит небо, я не хотел его смерти и пытался обойтись захватом в плен. Но, пустив в ход «Чудо», он не оставил мне выбора. Если не остановить короля, русские и австрийские войска раскатают по холмам Кунерсдорфа.

Магические заряды вспыхнули на щите Фридриха и растаяли. Вот, значит, как? Ладно, попробуем достать его «гвоздём». Я вытащил из кармана стальной сердечник и загнал в ствол. Взял на мушку короля и спустил курок.

Ёшки-матрёшки! «Гвоздь» пробил щит и тут же отклонился вверх. Потоки эфира, крутившиеся вокруг короля, круто поменяли его траекторию. Сталь царапнула Фридриха по руке, оставив длинную рану. Но тот даже не обратил внимания, продолжая творить «Чудо».

Ещё два выстрела ушли в молоко. Эфирный кокон непредсказуемо отклонял «гвозди», лучше любого щита предохраняя хозяина. Я сунул руку в карман и нашёл только один «гвоздь», последний. Дурак! «Пяти хватит, зачем больше». Так ведь я их больше для эксперимента делал, а не для массовой стрельбы.

Прицелившись, я призвал Анубиса. Давай, дружок, помоги мне! Талант загудел, будто пчелиный рой. С каждой секундой звук становился всё выше и выше, пока не превратился в оглушительный визг. Анубис содрогнулся и выплюнул в сторону Фридриха длинный сгусток горячего эфира.

«Плевок» пробил щит и ворвался под него, как пьяный кочевник в византийский женский монастырь. Круша потоки, корёжа плетения и пожирая эфирные нити. «Чудо Бранденбургского дома», будто живое, отбивалось от некромантской волшбы. Фридрих побагровел, жилы на его шее вздулись, а по лицу прошла судорога. Титаническим усилием он восстанавливал «Чудо», давя колдовство Анубиса. Но прежде чем оно распалось, я выстрелил.

«Гвоздь» вошёл прусскому королю в бок, разорвав мундир и оставив на нём кровавое пятно. Рот Фридриха беззвучно распахнулся, глаза налились кровью, а из носа потекла струйка крови.

Пять. Четыре. Три. Два. Один.

Фридрих дёрнулся всем телом. Уронил руки, закатил глаза и рухнул на землю. Король умер.

Эфирный «гриб» загремел раскатами грома. Вспыхнул алым огнём и распался на дымные всполохи. Словно невидимый жнец прошёлся по полю боя. Все, кого подняло на ноги «Чудо», теперь падали. Мёртвые, как их бывший король.

Я поднял «огнебой» и отсалютовал мёртвому величеству. Простите, Фридрих, прозванный Великим, но, выбирая между мной и вами, я выбрал себя. Покойтесь с миром. Король умер. Да здравствует король!

* * *

Прусские войска беспорядочно отступали. Я бы даже сказал, драпали с поля боя, сверкая пятками. Но всё же некоторые части ещё сохраняли управление и отходили грамотно, не давая русским войскам превратить разгром в избиение.

Наши полки, тоже потрёпанные за битву, не торопились бросаться за пруссаками. Медленно шли вперёд, давя последнее сопротивление. На глазок, как я прикинул, минут через двадцать они дойдут и до моего редута.

Спрыгнув с треножника на землю, я оглядел батарею. Мертвецы выстроились у орудий и смотрели на меня пустыми глазами. Я знал — они ждут моего слова. И без колебаний произнёс его:

— Солдаты! Вы с честью выполнили свой долг. Враг разбит, а ваши смерти отомщены. Благодарю за службу!

Они не шелохнулись, но я чувствовал их довольство. Оставалось сказать последнее.

— Идите с миром. Да упокоит Господь ваши души.

Будто облегчённый вздох пронёсся над редутом. Покойники поклонились мне, все разом. А затем рухнули на землю, уже окончательно мёртвые. Для них эта война закончилась.

Я подошёл к живым. Саблин спал, чуть слышно постанывая. Васька сидел, закрыв глаза и привалившись к брустверу, бледный, но целый. И только унтер Сидоров ждал меня, топчась на месте, с тревогой в глазах.

— Вашбродь, Константин Платонович, как же это…

— Сидоров, всё что видел — забудь. Понял?

— Так ведь…

Он заглянул мне в глаза, изменился в лице и кивнул:

— Так точно, вашбродь, ничего не было. Вся батарея погибла, мы вчетвером последние остались.

— Вот именно, Сидоров, вот именно. Так и говори.

Стрелять по отходящим пруссакам у меня не было ни сил, ни желания. Война закончится в самое ближайшее время, если я сделаю ещё пару правильных шагов, а лишние смерти ни к чему. Так что я махнул рукой, взял флягу с водой и присел возле пушки. Сделал глоток, другой, закрыл глаза от удовольствия. А когда открыл, передо мной стелился белёсый туман.

* * *

— Как удивительно, Константин, ты не находишь?

Начальница не заставила ждать, появившись за моей спиной. Она обошла меня и с усмешкой заглянула в лицо.

— Ты видел, сколько лет получил?

Я развёл руками.

— Простите, не следил, как-то не до того было. Да и не хочу знать, если честно.

Она покачала головой.

— Да ты можешь и не следить. Несколько веков у тебя точно теперь есть. А с какой прытью ты их себе насыпаешь, тебе и вовсе заботы о днях нет.

— Сколько⁈ — я закашлялся. — Несколько веков?

— Да, мой дорогой. Ты не думал об этом, когда стрелял в офицеров? А ведь был ещё прекраснейший Фридрих, которого я оценила очень дорого.

Смерть зажмурилась от удовольствия.

— Давно я не получала такого прекрасного подарка.

Пальцами она провела мне по скуле. Тёплыми, ласковыми, но после её касаний под кожу пробирался холод.

— Впрочем, я позвала тебя не для этого. Ты очень хорошо потрудился за эти полгода. Призрак старого Шворца, жертвы Тайной канцелярии и другие мелочи.

Будто растягивая удовольствие, она обошла вокруг меня.

— Я решила наградить тебя, Константин. Можешь попросить о чём угодно. Считай, что тебе выпало исполнение одного желания.

— Всё что угодно?

— В разумных пределах, разумеется. — В голосе смерти прозвучал металл. — Не злоупотребляя моей добротой.

Я не был готов к такому повороту. В разумных пределах? Но что-то такое, особенное, а не банальные богатства, дворцы и власть. Что-то, что может дать только она.

— Поторопись. Я не собираюсь ждать вечно.

— Разрешите… — Голос неожиданно стал хриплым, и мне пришлось прокашляться. — Разрешите мне делиться чёрным песком.

— Что?

Она остановилась и удивлённо посмотрела на меня.

— Я хочу иметь возможность отдавать часть накопленных лет другим.

— Ты хочешь их раздавать⁈ Самое драгоценное богатство в этом мире?

— Да, — я улыбнулся. — Таково моё желание. Если это не выходит за пределы разумного.

Смерть поджала губы, глядя на меня с подозрением.

— Не выходит, Константин. Пожалуй, я разрешу это. Только с одним ограничением: ты не можешь отдавать время жизни сильным мира сего. Одна подаренная минута королям или царицам, и ты горько пожалеешь о сделанном.

Я пожал плечами. Вот уж точно с кем я не собирался делиться, так это со всякими великими.

— Ладно, Константин, можешь идти, пока я не раздумала.

Низко поклонившись, я отступил на шаг и вывалился обратно в привычный мир.

* * *

Офицеры подошедшего Тобольского полка были крайне удивлены, найдя на батарее живых. Они совершенно не ожидали, что кто-то может уцелеть в окружении войск Фридриха и уж тем более сохранить орудия. Вот только солдатам пришлось растаскивать трупы пруссаков, чтобы пробиться к нам.

Саблина, пребывающего в беспамятстве, унесли в госпиталь. Сидорова я послал к Корсакову — нужны были лошади и люди, чтобы вывезти орудия. Васька разжёг костерок и взялся варить кашу. А я сидел на бруствере и смотрел вдаль, совершенно ни о чём не думая. День выдался, на мой вкус, слишком тяжёлым, и даже вспоминать его не хотелось.

— Зря вы так, Константин Платонович.

Рядом со мной сел Киж, появившись из ниоткуда.

— Вы обещали, что я возьму Фридриха в плен, запретили мне его убивать. А сами взяли и застрелили его. Нечестно, Константин Платонович, даже обидно.

— Так получилось, Дмитрий Иванович. Я, честно говоря, думал, что тебя уничтожил маг.

Киж возмущённо фыркнул.

— Не родился тот колдун, что со мной справится. Только коня нового пришлось искать да мундир порвался.

Воровато оглядевшись, Киж придвинулся и шепнул мне на ухо:

— Константин Платонович, есть срочное дело.

— Говори.

— Нет, вы должны сами посмотреть. Тут недалеко, минут десять всего. У меня и лошадь для вас есть.

— Десять минут?

— Даже ещё быстрее обернёмся. Обещаю, вам понравится.

Я прикинул, полчаса у меня точно есть. Сидоров раньше и не вернётся с лошадьми.

— Уговорил. Съезжу посмотрю, что там у тебя срочного.

Предупредив Ваську на случай, если задержусь, я пошёл с Кижом. Рядом с соседним редутом и правда стояли две лошади. Мы спустились с холма и через поле поскакали к лесу.

* * *

Углубившись в чащу, Киж привёл меня к зарослям колючего кустарника.

— Сюда, Константин Платонович, тут проход есть.

Спешившись, я прошёл за ним, пригибаясь и стараясь не зацепиться рукавами за ветки.

— Вот!

Мёртвый поручик указал на спрятанную в зарослях карету. Экипаж был странный — без окон, угловатый, с дверью, обитой железными листами.

— Что это? Поймал в плен какого-нибудь генерала?

— Вы посмотрите внутрь, сами всё поймёте.

Распахнув дверцу, я поднялся на ступеньку и заглянул в карету. Никаких сидений там не было, а вместо них стояли четыре сундука и какие-то ящики. Подняв крышку одного из них, я даже присвистнул. Серебро! Прусские рейхсталлеры.

— Дмитрий Иванович, кого это ты ограбил?

— Я дворянин и разбоем не занимаюсь, — с напускным высокомерием заявил Киж. — Это боевой трофей, взятый у пруссаков. Походная казна покойного Фридриха, между прочим. Вам нравится, Константин Платонович?

Выйдя из кареты, я закрыл дверь и в упор посмотрел на Кижа.

— И что прикажешь с ней делать? Сдать командующему Салтыкову?

— Вы что⁈ Это наш трофей, специально для вас добывал, Константин Платонович.

— И как, мне её в карман положить? Или сказать, что это мои личные вещи? Думаешь, никто не заметит карету?

Киж замялся.

— Не знаю. Можем здесь спрятать, потом заберём. Вы умеете чары накладывать, чтобы карету не видно было?

— Сделаем лучше, Дмитрий Иванович, гораздо лучше.

У меня родился отличный план, где спрятать этот трофей до конца войны.

Глава 10

Салтыков

— Найди лошадей для кареты и отправляйся к замку графини Эльзы. Помнишь, где он находится?

Киж прищурился.

— Отдать деньги ей на хранение? Или в рост?

— Нет, Дмитрий Иванович, — я рассмеялся, — этого делать ни в коем случае не стоит.

— Вы же, Константин Платонович, с ней вроде как, — Киж тактично кашлянул, — друзья.

— Как говорит сама графиня: не стоит смешивать деньги и личные чувства. Сумма здесь довольно подозрительная для моего положения, а графиня умна. Не будем вводить её в искушение. Тем более, если отдать их в рост, как ты говоришь, изъять потом их из оборота будет сложно.

На секунду задумавшись, Киж кивнул:

— Согласен, Константин Платонович.

— Видел, все монеты только что отчеканенные? Будь я на месте пруссаков, пометил бы свежие монеты особым образом. Если тратить их в большом количестве, будет опасно. Дадим серебру отлежаться, пока страсти с войной не закончатся.

— Так куда их? Закопать возле замка?

— Спрячь их в склеп на кладбище.

Киж поджал губы.

— Вы же помните, я не смог туда войти. Мне что, в окошко сундуки забрасывать?

— Дмитрий Иванович, хозяин склепа уже покинул наш мир. Там стоит только моя Печать, а пропуск сейчас дам.

Я взял рейхсталер и нарисовал на нём несколько Знаков, превращая монету в ключ-пропуск.

— Держи. Отправляйся немедленно, сделай как договорились, а потом найдёшь меня в войсках.

— Слушаюсь!

Прежде чем уйти, Киж вытащил из-за седельной сумки треуголку и протянул мне.

— Ещё один трофей?

— Он самый, Константин Платонович. Шляпа самого Фридриха.

Я повертел её в руках — треуголка как треуголка, с приколотым чёрным бантом.

— Оставь у себя пока. Вернёмся в усадьбу, поставим в школе как исторический экспонат.

Киж поклонился и умчался искать лошадей. Не сомневаюсь, они у него были заранее спрятаны где-то неподалёку. А я насыпал себе в кошелёк серебряных монет на текущие расходы и отправился обратно на батарею.

* * *

Торопился я зря. Сидоров ещё не вернулся, и на батарее хозяйничали Васька с Мурзилкой. Мой денщик стаскивал мёртвых артиллеристов, укладывал в ряд и закрывал лица кусками холстины. Мурзилка, как мне показалось, руководил процессом: подходил к очередному мертвецу, трогал лапой и подзывал Ваську мяуканьем.

— Вашбродь! — денщик страшно обрадовался, увидев меня. — Разрешите, вам каши положу! Вкусная получилась, наваристая.

Махнув рукой в знак согласия, я сел на лафет одной из пушек. Через минуту Васька принёс миску с горячей кашей, ложку и кусок хлеба.

— Сам тоже поешь.

— Так, вашбродь, не даёт, — Васька покосился на Мурзилку. — Требует покойников сначала обиходить. Укусил меня даже, чтобы я, значитца…

Я посмотрел на кота. Рыжий тиран фыркнул, сверкнул зелёными глазами и милостиво махнул хвостом. Мол, так и быть, пусть обедает.

Васька радостно заулыбался и рысцой побежал к котелку. Вот уж не знаю, чей он больше денщик: мой или кота.

Примерно через час к нам наконец-то приехала эвакуационная команда во главе с Корсаковым. Майор слез с лошади, прихрамывая, подошёл ко мне и порывисто обнял.

— Живой, чертяка! — расчувствовавшись, он хлопал меня по спине. — Уцелел! Я уж похоронить тебя успел, Константин Платонович, думал, не увижу больше. Молодец! Ай, молодец!

Отпустив меня, он оглядел редут и печально покачал головой.

— Сколько хороших солдат побило, душа плачет.

— Похоронить бы их, Иван Герасимович, как положено. Пока армия дальше не двинулась.

— Успеем, — Корсаков недовольно поморщился, — командующий с австрияками ругается, не хотят двигаться, мол, потери велики.

Майор воровато оглянулся, взял меня за локоть и почти шёпотом спросил:

— Константин Платонович, это правда?

— Что именно?

Я внутренне напрягся. Неужели Сидоров растрепал, что я поднимал мертвецов?

— Это же вы убили Фридриха?

— С чего вы взяли⁈ — я возмутился, но тоже вполголоса.

Корсаков хитро прищурился.

— Говорят, видели, когда вы из штуцера по нему стреляли.

— Кто видел?

— Бросьте, Константин Платонович, уж мне-то можете открыто сказать. Тем паче, слухи в армии быстро расходятся, к вечеру и до командующего дойдут.

Мне оставалось только вздохнуть.

— Правда, Иван Герасимович, я его застрелил. Он начал колдовать «Чудо Бранденбургского дома» и….

Майор сверкнул глазами и одобрительно поцокал языком.

— Вы правильно сделали, Константин Платонович. Я знаю, чем это могло обернуться. Если вас будут обвинять в недостойном ведении войны, наплюйте. Офицеры нашего корпуса вас всемерно одобряют, не сомневайтесь.

Я пожал его руку, благодаря за поддержку. Надеюсь всё же, что эти слухи так и останутся слухами.

* * *

Мёртвых артиллеристов не бросили на милость похоронных команд. Тела погрузили на лафеты и предали земле возле сожжённого Кунерсдорфа. Корсаков «одолжил» полкового священника в Лифляндском полку, и сухопарый батюшка провёл все необходимые обряды. Правда, священник косился на меня с подозрением, но ничего вслух не сказал.

Уже затемно мы приехали со всеми орудиями в поставленный наскоро лагерь. Мой треножник тоже забрали, но его оставалось только разобрать на металл. «Огнебои» пришли в совершенную негодность, а хрустальная призма треснула и стала ни на что не годна. При всём при этом я был доволен боевым механизмом. Прототип показал отличную живучесть и, главное, убойную силу. Довести его до ума, вооружить чем-то вроде «близнят», научить двигаться по команде — и выйдет замечательная военная машина.

Васька натаскал воды, и я смог наконец-то смыть пот, пыль и копоть, въевшиеся в кожу и одежду за день. Переодевшись в чистое, я поужинал с Корсаковым. Он не расспрашивал о бое, видя мою усталость. Так, поговорили о каких-то мелочах и решили, не откладывая, лечь спать.

— Вашбродь! Господин капитан!

— Зайди, Сидоров.

Унтер заглянул в палатку.

— Вашбродь, посыльный из штаба армии. Просят немедля прибыть к командующему.

Корсаков посмотрел на меня с сочувствием.

— Я же говорил, что быстро до начальства дойдёт. Езжайте с богом, Константин Платонович.

Надев мундир и прицепив шпагу на пояс, я вышел из палатки. Васька подвёл моего коня, и в сопровождении посыльного я поехал на встречу с Салтыковым.

* * *

Штаб армии находился не в полевом лагере, а в небольшом домике на окраине Франкфурта. Вполне разумное решение: противник бежал, войска несколько дней будут приводить себя в порядок, а под крышей гораздо удобнее, чем в палатке. Я бы и сам не отказался встать на постой в нормальном жилье. Увы, городок не мог вместить не то что армию, но даже всех офицеров.

Несмотря на позднее время, штаб гудел как пчелиный улей. Носились писари, бегали полковники, а генералы передвигались быстрым шагом. Обычное военное дело: битву надо не только выиграть, но и оформить официально. Подсчитать потери, имущество, трофеи, написать докладные записки и, главное, отправить доклад в столицу. Без этих «телодвижений» сражение как бы и не считается выигранным.

Меня отвели в небольшую приёмную, где уже ожидали аудиенции седой генерал-майор и парочка усатых полковников-кирасир. Адъютант, сидевший за столом и строчивший что-то с деловым видом, даже не обратил на меня внимания. Так что я сам подошёл к нему и доложился:

— Капитан Урусов, прибыл…

Адъютант поднял на меня взгляд и нервно дёрнул щекой.

— Вас пригласят, господин капитан, ожидайте.

Ни стульев, ни диванов в приёмной не было, пришлось ждать стоя. Не слишком приятное времяпрепровождение, на мой вкус. Да ещё и генерал, также ждущий вызова к Салтыкову, принялся расхаживать туда-сюда, будто тигр в клетке. Он громко стучал по полу сапогами, хмурился и недобро косился на окружающих.

Закончив писать, адъютант собрал пачку бумаг и ужом проскользнул в кабинет Салтыкова. Через минуту вернулся обратно и объявил:

— Капитан Урусов, проходите, генерал-аншеф ожидает вас.

Полковники и генерал-майор вперились возмущёнными взглядами в меня. Как так? Какого-то капитанишку вперёд вызвали! Я проигнорировал их и пошёл в пасть ко льву: ничего хорошего от этой встречи ждать не приходилось.

В кабинете было душно и накурено. Кроме Салтыкова, сидящего за массивным письменным столом, в комнате находились двое: генерал Фермор, командующий Первым корпусом, и Румянцев, мужчина лет тридцати пяти, командующий Третьим. Все трое неотрывно смотрели на меня, будто я был диковинный зверь, привезённый из далёкой Африки.

— Ваше сиятельство… — В последний момент я вспомнил, что Салтыков граф, как и остальные в этой комнате, и обращаться к нему надо по титулу, а не по званию. — Капитан Урусов по вашему приказанию прибыл!

Салтыков молча кивнул, продолжая меня разглядывать. Наконец он пожевал губами и произнёс:

— Расскажите нам, господин капитан, что происходило на вашем редуте и холме Мюльберг.

Пришлось вспоминать прошедшие сутки с самого начала и коротко излагать. Приехали, выставили орудия, утренняя артиллерийская дуэль, атака прусской пехоты, бегство Обсервационного корпуса, оборона в окружении.

— Скажите, капитан, — прервал меня Румянцев, — это вы сделали ту адскую машину?

— Так точно, ваше сиятельство.

— Это с её помощью вы, — Румянцев неопределённо покрутил ладонью, — положили столько пруссаков?

Я кивнул. Сам же всё знает, зачем спрашивает? Наверняка объезжал позиции и всё видел.

— Нехорошо, господин капитан. — Во взглядах всех трёх генералов читалось неодобрение. — Воевать таким образом недостойно офицера и дворянина. Это бесчестное сражение, если угодно. Натуральная бойня, а не сражение.

Спорить с генералами не хотелось, но тут я не выдержал:

— Простите, ваше сиятельство, мне была поставлена задача уничтожать врага, и я делал это всеми доступными способами. Не используй я стреляющую машину, от батареи не осталось бы и следа.

Румянцев поджал губы.

— Лучше погибнуть с честью, — выплюнул с презрением он, — чем жить с пятном на репутации. Побеждать надо полководческим искусством, а не механическими хитростями. То, что вы устроили на редуте, мог сделать только мясник.

Я промолчал, пожав плечами. О чём тут говорить? Для меня честь — победить врага и остаться в живых ради тех, заботу о ком я взял на себя. Никаких «стоять и умирать», если можно стрелять и победить. Но мы с Румянцевым не найдём общий язык: граф — баловень судьбы, волею удачного случая ставший генералом, пусть и талантливым, он меня просто не поймёт.

— Мы отвлеклись, — Салтыков пробарабанил пальцами по столу. — Что произошло дальше?

Я не стал скрывать и рассказал про «Чудо Бранденбургского дома» и мой выстрел. Краем глаза я заметил, что Румянцев к этому поступку скорее благосклонен. Видимо, гибель в бою Фридриха вписывалась в его картину мира как правильная.

— Что же, — Салтыков поднялся и подошёл ко мне, — за оборону батареи я должен представить вас к награде, что и сделаю. А вот за у… ммм… удачный выстрел решение примет матушка-императрица. За великие дела и награда такая же будет.

В его словах крылся двойной смысл: за убийство вражеского короля меня или наградят, или примерно накажут, в зависимости от политической необходимости. Командующий протянул мне руку, и я пожал его крепкую ладонь.

— Благодарю за службу, капитан! Можете идти, у меня нет к вам больше вопросов. Прежде, чем уйти, возьмите у моего адъютанта бумаги.

Я коротко поклонился и вышел в приёмную. Под раздражёнными взглядами генерала и полковников направился к адъютанту.

— Генерал-аншеф приказал мне получить у вас бумаги.

Он посмотрел на меня вопросительно, потом что-то щёлкнуло у него в голове и он поднялся.

— Пройдёмте, господин капитан.

Адъютант отвёл меня в небольшую комнату с диваном и сказал:

— Подождите здесь. Его сиятельство желает с вами поговорить немного позже.

Вот как? А я-то думаю, какие ещё бумаги? Ладно, посмотрим, что от меня хочет Салтыков.

Пришли за мной только через пару часов. Я даже успел подремать, ожидая вызова. В приёмной уже никого не было, а Салтыков в кабинете сидел один.

— Чаю, Константин Платонович? — командующий указал на самовар в углу. — Уж прости старика, что пригласил на беседу так поздно, бессонница замучила.

Я ничуть не удивился его тону. Корсаков и другие офицеры рассказывали, что Салтыков в личном общении обходительный и добрый человек. Теперь, испытывая на себе обаяние командующего армией, я был с ними согласен, и что самое удивительное, в Салтыкове не чувствовалось и нотки фальши.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Старичок-командующий молча наблюдал, как я наливаю чай, дождался, пока я сяду напротив, и, наконец, спросил:

— Правду говорят, Константин Платонович, что ты грозился взять Берлин одним эскадроном гусар?

Глава 11

Котбусские ворота

— Неправда, ваше сиятельство.

Салтыков удивлённо вскинул брови, а я без паузы продолжил:

— Во-первых, не хвастал, а высказывался о необходимости взять вражескую столицу. Во-вторых, не гусарами, а драгунами. В-третьих, не эскадроном, а полком с приданными орудиями. И главное, я всего лишь капитан. Никто не доверит мне командовать таким отрядом.

— А если бы доверили, — командующий хитро прищурился, — смог бы?

— Почему нет? Прусская армия рассеяна, а город защищён малым гарнизоном. Прорвать заслоны наскоком, взять под контроль городской магистрат и коменданта. В случае попыток сопротивления применить пушки. Думаю, любой толковый командир может с этим справиться.

— Предположим, не любой, — Салтыков рассмеялся, — без куража и гусарской наглости не обойтись. Пару лет назад такой трюк проделал австрияк Хадик, только грабежами увлёкся.

Командующий встал и прошёлся из угла в угол.

— Самое время сейчас взять Берлин, самое время. Глядишь, и закончили бы войну.

— Ваше сиятельство, вы главнокомандующий армии, стоит вам приказать…

Он покачал головой.

— Не всё так просто, сударь мой, не всё так просто. Воевали бы мы одни, вся армия уже бы стояла в Берлине. А тут политика, да политес всякий, да советники из каждого угла лезут.

Замолчав, Салтыков налил себе чая и долго пил вприкуску с сахаром. Я, честно говоря, не понимал, для чего этот разговор. Тем более со мной, всего лишь капитаном, каких у него в армии сотни. Что-то здесь было нечисто, будто командующий собирался разыграть хитрую интригу.

— Ты, Константин Платонович, сейчас в очень интересном положении.

От неожиданности я поперхнулся чаем.

— Да-с, в очень интересном. Узнает матушка-императрица, что ты Фридриха убил, да как тебя… — Салтыков сделал драматическую паузу. — Наградит или в Сибирь сошлёт? Как сам думаешь?

Я развёл руками.

— Не могу знать, ваше сиятельство. Неизвестен мне характер Елизаветы Петровны.

— А мне известен, и всё равно не знаю, — и он развёл руками, будто передразнивая, — и никто не знает. Матушка в таких делах непредсказуема и на ласку, и на наказание. Может тебя и генералом сделать, и в остроге сгноить. А то и в монастырь сошлёт для покаяния. Да-с, Константин Платонович, такие дела.

Лукавый взгляд старичка мазнул по мне, будто лисий хвост.

— Ваше сиятельство, скажите прямо, зачем вы меня вызвали?

— Прямо? Это можно, — он кивнул, — раз просишь, Константин Платонович. Хочу, чтобы ты Берлин взял.

У меня запершило в горле, и я опрокинул в себя остатки чая.

— Я?

— Да-с, любезный мой. Взял и подержал пару дней в ежовых рукавицах.

— Поче…

— Почему ты? Так тебе всё равно, городом больше, городом меньше. Коли тебя матушка-императрица за Фридриха наградить решит, то и за Берлин взятый журить не станет. А коли наказать, то самовольный захват столицы вёрст к ссылке не прибавит.

— Самовольный⁈

— Конечно. Ты же драгун подобьёшь его брать.

— Ваше сиятельство, не сходится у меня. Вроде вы мне приказываете город захватить, а тут вдруг я кого-то подбиваю.

Салтыков недовольно посмотрел на меня и начал объяснять как ребёнку.

— Приказ я тебе такой отдать не могу. Инструкции у меня, — он горько усмехнулся, — во всём советоваться с фельдмаршалом Дауном и следовать его просьбам. Только австрийцы не желают наступать. А ежели я армию на Берлин двину, то провианту они нам не поставят.

По лицу командующего пробежала судорога, исказив черты. Но он быстро справился с чувствами и вымученно улыбнулся:

— Упустим викторию, коли не дожмём пруссаков, Константин Платонович. А вот ежели ты без моего приказа Берлин возьмёшь, то, может, и выйдет мир навязать наследникам Фридриха. Понимаешь?

Я кивнул. Расклад был для Салтыкова сложный и неприятный, но и таскать для него каштаны из огня мне не хотелось.

— Ваше сиятельство, вы хотите от меня очень многого…

— Так ведь и я в долгу не останусь, Константин Платонович.

Сидевший передо мной хитрый старичок разом преобразился, став владетельным патриархом и главой могущественной семьи.

— Род Салтыковых умеет быть благодарным. Векселя чести мы оплачиваем полной мерой, не скупясь и не торгуясь. — Голос у него изменился, став густым и сильным. — Даже пролейся на тебя гнев императрицы, Салтыковы не оставят в беде. Даю слово — твоя помощь не останется без награды.

Я прикидывал варианты, как поступить. В принципе, цель у нас с Салтыковым была одна — закончить войну. Ему достанется слава, а я избавлюсь от военной службы. Есть, конечно, подозрение, что он меня слегка подставляет, но я как-нибудь это переживу. Да и счёт роду Салтыковых выставлю при случае.

— Взять Берлин и удержать два дня?

— Три, — Салтыков усмехнулся, — три дня, и можете отходить, если не получите от меня других распоряжений.

— Согласен.

Салтыков протянул руку, и на его ладони вспыхнула маленькая звёздочка, сплетённая из эфира.

— Возьми. Покажешь этот значок любому из моего рода, и он тебе поможет.

Я принял символ и велел Анубису его спрятать. Кстати, надо будет завести себе что-то подобное, полезная штука.

— Идём, Константин Платонович, познакомлю тебя с помощниками по твоей экспедиции.

* * *

Нас было семеро офицеров, подбитых Салтыковым на сомнительное предприятие. Суворов, четыре капитана драгунских эскадронов, майор-кирасир и я. Кроме того, к нам в компанию затесался волонтёр Курт Тотлебен, бывший голландский полковник и авантюрист. У нас было шесть сотен всадников, десять обозных фургонов, пять лёгких орудий, мои «близнята» и сорок конных егерей, вооружённых штуцерами-«огнебоями». Не то чтобы это был необходимый запас для штурма Берлина, но мы взяли всё, что можно было собрать за такое короткое время. Единственное, что вызывало у меня опасение, — это десять бочек пороха в обозе. Я чувствовал, что рано или поздно мы не удержимся и взорвём что-нибудь для острастки.

Берлин требовалось взять как можно быстрее, пока войска рассеяны, а в управлении царит хаос. Так что всё потребное мы собрали за несколько часов и с рассветом уже выдвинулись в путь.

Последние двое суток я провёл без сна и под конец держался на силе воли. Но стоило нам миновать Франкфурт, я передал командование Суворову и завалился спать в один из обозных фургонов. Где и продрых до самого вечера.

Сотню вёрст до Берлина отряд прошёл за день. В сумерках мы встали лагерем в лесу возле городка Кёпеник. Пока солдаты устраивали ужин и отдыхали, я собрал офицеров на импровизированный военный совет.

— Господа, давайте прикинем, как распределить наши силы.

Я оглядел лица офицеров. Несмотря на разницу в чинах, старшим и ответственным за всё был я. Остальные, по распоряжению Салтыкова, должны были выполнять мои приказы.

Четверо драгунских капитанов выглядели братьями-близнецами: молодцеватые, с закрученными усами и боевым задором в глазах. Не слишком умные, зато опытные рубаки. Их надо бросить на остриё атаки — не подведут, гонясь за славой. Майор-кирасир, наоборот, собранный, неторопливый и рассудительный. Его надо держать в резерве и атаковать кирасирами на слабых участках.

Суворов стоял задумчивый, разглядывая карту города. Именно он, действуя через Фермора, и подал идею захвата города Салтыкову. Что же, раз господин подполковник и заварил эту кашу, его бросим на самое ответственное направление.

— Господа, я долго жить Берлин, — вмешался в разговор Курт Тотлебен. Граф, авантюрист, бывший полковник страстно желал поступить на службу в русскую армию. Увы, ответа он пока не получил, но уже успел отличиться при Кунерсдорфе. — Я могу провести короткий дорога, чтобы захватить комендант.

— Бывали у него?

— О, я, я. Бывал, и не раз. Когда я разводиться с женой, он был на её сторона и жаловаться на меня сам Фридрих.

Понятненько, граф хочет немного отомстить. Не будем ему мешать, пусть порадуется человек.

— Хорошо, с вами пойдёт второй эскадрон драгун. После захвата коменданта потребуйте, чтобы он приказал гарнизону сдаться.

— Яволь! Всё сделать, как вы говорить.

— Первый эскадрон берёт под контроль казармы гарнизона. Постарайтесь взять их в плен, не устраивая расправу. Третий эскадрон возьмёт на себя арсенал.

— Так точно, господин капитан! — хором гаркнули два драгуна.

— Четвёртый эскадрон и кирасиры выдвигаются к Королевскому дворцу. Ваша задача — довести до него меня с егерями и, пока мы будем захватывать здание, обеспечить охрану. Старшим в сводном отряде назначается Александр Васильевич.

— Константин Платонович, — подал голос майор, — остаётся вопрос, как нам войти в город. Ворота защищены от магии, а осадных орудий, чтобы пробить стену, не имеется.

— Входим через Котбусские ворота, — я хищно улыбнулся, — их открытие — моя забота.

Мы утрясли всякие мелочи, согласовали следующие действия, и офицеры разошлись готовиться к ночному штурму. Только Суворов задержался, чтобы поговорить со мной наедине.

— Ни в какую не поверю, что ты раньше не служил, — он весело посмотрел на меня. — Командуешь, как заправский вояка, не хуже иного полковника.

Я пожал плечами.

— Приходится, раз меня занесло на такую аферу. С твоей помощью, между прочим.

— Ты же сам хотел, — Суворов подмигнул мне, — разве нет?

— Если бы знал, чем это обернётся, молчал бы в тряпочку. Упекут меня в Сибирь как смутьяна за «самовольный» штурм.

— Брось, Костя, никакого риска, — он сбавил тон, почти перейдя на шёпот. — Я обсудил с отцом ещё вчера. Он говорит, Елизавета Петровна очень сердита на генералов за постоянные отступления. Так что за смелый штурм, даже не слишком успешный, наказывать не будет. А за успех может и наградить по-царски. Отец меня и убедил подать Салтыкову наш план.

— Ладно, там видно будет. И я тебя очень прошу — пригляди за остальными. Уж больно горячие и бесшабашные наши драгуны, как бы не полезли на рожон.

— Эти самые смекалистые, — Суворов вздохнул, — лично выбирал кого получше.

Я вздохнул в ответ. Да уж, сочувствую их командирам. Впрочем, удивляться здесь нечему: лучшие кадры уходили в гусары и кирасиры, оставляя драгунам «объедки». Кстати, о еде.

— Саша, идём поужинаем. Воевать на голодный желудок совершенно не дело.

* * *

Защита на Котбусских воротах Берлина стояла деланная: по паре больших Знаков на каждой створке, выписанных неизвестным мне магистром. Талантливым магам пришлось бы серьёзно повозиться с ними, но я прекрасно знал уязвимое место этих связок. Пришлось только устроить небольшой спектакль, чтобы подобраться к ним поближе.

Далеко за полночь к воротам подъехал крытый фургон, и возница заорал на немецком:

— Эй, там! Открывайте быстро!

Часовой на стене высунулся из бойницы и показал оскорбительный жест.

— Езжай отсюда! До утра никого пускать не положено.

— Дружище! — возница примирительно поднял руки. — Будь человеком, пусти. А если меня русские тут поймают? Весь товар заберут, и лошадь, и телегу.

— Иди, иди, нет здесь никаких русских. А если есть, то я тем более не открою.

— Да что же ты за человек такой! Есть у тебя совесть?

— У меня служба есть, а совесть я дома оставил.

— Я тебе талер дам, служивый. Домой очень хочется!

Часовой задумчиво сплюнул и покачал головой.

— Два талера!

— Десять.

— Десять⁈ Да это грабёж!

— Как хочешь. Можешь здесь до утра стоять, мне не жалко.

— Скотина, вот кто ты.

— Я⁈ А ну, развернулся и уехал отсюда.

— Никуда я не поеду.

— Езжай, я сказал! А то сейчас как сделаю в твоей лошади пару дырок. — Часовой вытащил ружьё и демонстративно взвел курок.

— Всё, всё, понял. Уже уезжаю, чтоб тебе пусто было.

Возница развернул повозку и поехал прочь от ворот. Но стоило ему удалиться на пару десятков шагов, я откинул мешковину, закрывавшую заднюю часть фургона. Стволы «близнят» смотрели точно в светящиеся Знаки на воротах. Промахнуться было невозможно, и я хлопнул ладонью по запальнику.

Бух!

Вспышка двойного выстрела ослепила часового. А следом взрыв, снёсший створки ворот, оглушил беднягу. Он упал на пол, сжав голову руками, не видя, как в освободившийся проход уже вливался поток всадников в русской форме.

Глава 12

Собачий мост

Эскадроны разошлись в разные стороны, каждый к своей цели. Большая часть отряда, с которым ехал я, двинулась к королевскому дворцу, Königliches Schloss, старой резиденции прусских королей на острове Шпрееинзель. Тёмные улочки Берлина оглашались дробным топотом копыт, пугая запоздавших прохожих и заставляя их вжиматься в стены домов.

— Schmulke, unsere Kavallerie!

— Es lebe die Armee! Es lebe!

Двое пьяниц, с трудом стоявшие на ногах и держащиеся друг за друга, умудрились перекричать шум конницы:

— Schrei noch lauter, Drankel, lass sie horen!

— Mоge der Kоnig lange herrschen!

Они отсалютовали нам полупустыми бутылками, продолжая орать что-то восторженное.

— Приняли нас за прусских всадников, — рассмеялся Суворов, ехавший рядом со мной.

Бюргеры остались за спиной, и я сразу же забыл про них.

Не прошло и получаса, как перед нами возник деревянный Собачий мост через реку Шпрее. На другой стороне светились окна Королевского дворца, вот только добраться до них оказалось не так просто. Между мостом и парадным входом шёл бой. Звенели клинки, вспухали огнём выстрелы пистолетов и бухали заклятья.

— Кажется, мы опоздали, — Суворов привстал в стременах. — Кто-то пришёл брать дворец раньше нас.

— Какое популярное место, придётся встать в очередь.

Я вгляделся в тёмные фигуры, едва освещаемые вспышками выстрелов. Показалось, что там пруссаки схватились с пруссаками. Мундиры были незнакомы и не походили на русские.

— Дворцовая стража дерётся с кирасирами, — подсказал Суворов, — из армии Генриха Прусского.

— А это кто, прости?

— Брат покойного короля.

— Так-так, похоже, в стане врага случился династический кризис.

— Вмешаемся? Или подождём, пока они разберутся между собой?

— Нечего ждать. Для нас что одни, что другие — всё враги. Атакуем, пока на нашей стороне внезапность. Вперёд!

Суворов кивнул, одобряя такой подход, и принялся командовать. Драгуны спешились и двинулись через Собачий мост. Кирасиры остались в резерве, а егеря ждали своей очереди — они пойдут на штурм дворца, пока остальные встанут в обороне снаружи

Пусть драгуны и вызывали усмешки у других конных частей, мол, пехота на лошадях, но дело своё они знали твёрдо. Бегом пересекли мост и выстроились в шеренгу. Суворов на коне держался позади строя, и я ощущал, как заводится его Талант. Судя по дрожащему вокруг него эфиру, он выжал из красной ртути всё возможное, выйдя на уровень выше среднего.

— Заряжай! Целься! Пли!

Стройный залп ударил по вражеским кирасирам, укладывая на брусчатку людей и превращая в груду железа механических лошадей.

Залп! Шеренга сделала два шага вперёд. Заряжают. Залп! Снова два шага вперёд.

Между тем у входа во дворец кирасиры додавили гвардию. Часть из атакующих спешилась и ворвалась внутрь, а остальные развернулись и попытались дать нам отпор.

Под огнём драгун среди кирасир возникла сутолока. Они не могли ни нормально построиться, ни взять разбег. Нескольких смельчаков, что кинулись на наш строй с палашами, отстрелили в первые же секунды.

Кто-то из прусских магов сумел сориентироваться и атаковал магией. «Молот», разбрасывая в темноте разноцветные искры, с завыванием полетел в шеренгу драгун. И расплескался огнём о щит Суворова, будто вода, выплеснутая прачкой. Силён Александр Васильевич, силён! Да так легко, совершенно не напрягаясь, даже в лице не изменился.

Прусские кирасиры развернулись и дали стрекача через Кавалерский мост. К их чести, они пытались сохранить какой-то порядок и даже отстреливались. Но это им мало чем помогло. Вот и отлично! Сейчас разберёмся с теми, что во дворце, и будет полный порядок.

— Вперёд!

Шеренга драгун перестроилась в колонну и двинулась к парадному входу дворца. Но только солдаты дошли до ступеней, со стороны Кавалерского моста послышался топот копыт. Пруссаки, то ли придя в себя, то ли получив подкрепление, возвращались с палашами наголо.

— В каре! — Суворов не потерял присутствие духа и скомандовал: — Штыки примкнуть!

Не долго думая, я выдернул из ножен шпагу, ставшую small wand’ом, и швырнул в несущуюся на нас тёмную массу всадников огненный Знак. Н-на! Получите и распишитесь! Увы, удар не достиг цели — слишком многие среди них были магами и держали щиты.

Но польза всё-таки была: вспышка рассыпавшегося Знака ослепила пруссаков и они не успели подготовиться к контратаке. На полном скаку в ряды вражеских всадников, лоб в лоб, врезалась лава наших кирасир, под предводительством майора. Грохот стоял такой, что я не слышал даже выстрелов драгун, выбивающих прорвавшихся к ним кавалеристов.

Пруссаки, конечно, сражались за свой город и люто нас ненавидели. Но наши были свежее, злее и самую малость многочисленнее. Не прошло и пяти минут, как остатки пруссаков снова мчались прочь через Кавалерский мост. Русские кирасиры преследовали их по пятам, добивая последнее сопротивление.

— Ко мне!

Я скомандовал егерям и, не дожидаясь, двинулся по мраморным ступеням к широченным дверям дворца.

* * *

На первом этаже пришлось жарко. Пятеро Талантов атаковало нас прямо у входа, обрушив целый град всполохов и других неприятных штук. К счастью, мне на помощь пришёл Курт Тотлебен, заскочивший следом. В четыре руки мы выдали магам по первое число, а мои Знаки явились для них полной неожиданностью. Разгром завершили егеря, доставшие магов выстрелами из штуцеров. Послышался шорох чёрного песка, но я только отмахнулся — не до того сейчас.

Увы, живых здесь больше не оказалось. В огромной прихожей, или как это во дворцах называется, лежали трупы гвардейцев и кирасир. А подпалины на стенах и копоть на потолках свидетельствовали о жаркой схватке. Интересно, что же они не поделили-то?

— Вы идти в подвал? — со странным выражением спросил меня Тотлебен.

— Наоборот, мы поднимаемся выше.

На втором этаже я чувствовал возмущение эфира, будто при схватке двух магов, и собирался проверить.

— О, я, согласен. А я возьму на себя подвал.

— Не стоит разделяться. Двигаемся все вместе.

Тотлебен как-то разочарованно крякнул, но спорить не стал.

На широкой парадной лестнице лежали трупы. Не только гвардейцев, но и каких-то господ, по виду далёких от военной службы.

— Бургомистр, — указал Тотлебен на толстого мертвеца с багровым лицом. — Жаль, не самый плохой быть человек, мало воровать из казна.

Чем выше мы поднимались, тем удушливее становился запах перегара эфира. В коридорах второго этажа и вовсе было не продохнуть. Кто-то здесь только что творил много заклинаний, рушил их и плескал во врага чистой силой. Некоторых такие дуэли довели до состояния кучек пепла, в которых уже и не опознаешь человека или цверга.

— Сюда, направо.

В сопровождении егерей мы прошли через несколько комнат и услышали крики. Два голоса переругивались, перемежая слова шипением заклятий. Ого, драка!

Я приложил палец к губам, призывая к тишине. И осторожно, стараясь разобрать слова дерущихся, заглянул в комнату.

* * *

Немецкий я знаю отвратительно, если честно. Но перевести, о чём говорят, в принципе могу.

— Ты не годишься в короли, дурак!

— Фридрих хотел…

— Он мёртв! А ты несовершеннолетний…

Бумс! Огненный всполох ударил в стену.

— Я его наследник!

— Ты сопляк! Погубишь Пруссию…

— Не тебе решать, дядя!

— Мне!

Бух!

— Отрекись! Я отдам тебе казну…

— Пустую!

— Тем более! Как ты собрался управлять?

Рассмотреть дерущихся за вспышками заклятий и дымом было непросто. Молодой паренёк, лет четырнадцати, не больше, и мужчина за тридцать, в самом расцвете сил, с бешеными глазами. Оба цверги, оба поразительно похожи на убитого мной короля.

— Генрих Людвиг, брат покойного Фридриха, — шепнул мне Тотлебен, тоже подглядывающий за схваткой, — и Фридрих Вильгельм, племянник обоих и наследник престола.

Ах вот оно что! Делить корону — занятие увлекательное, захватывающее и смертельно опасное. Что же, надо попробовать утихомирить обоих. Что у меня есть в арсенале? Пожалуй, пусть будет немного магии, грубой силы и ружей. Я подал знак егерям, объяснил унтеру задачу и вошёл в комнату.

Сразу отступив в сторону, чтобы не загораживать егерям прицел, я бросил в драчунов силовой Знак. Обоих отшвырнуло на пару шагов, из-за чего они всё-таки отвлеклись от дуэли.

— Готовсь!

Егеря, выстроившиеся в дверях в два ряда, навели на наследников Фридриха ружья. По шесть выстрелов штуцеров—«огнебоев» на каждого цверга, учитывая, что в комнате сложно развернуть полноценный щит, должно хватить с лихвой.

— Целься!

Я состроил страшное выражение лица, будто собирался их расстрелять.

— Стойте! — паренёк выставил перед собой ладони. — Я наследник престола! Вы не можете меня убить!

— Корона моя!

Зло сплюнув в сторону племянника, Генрих выхватил шпагу и шагнул к нему.

— Нет!

Парень вскрикнул, когда остриё царапнуло его по плечу, и кинулся ко мне.

— Офицер! Защитите меня. Я король Пруссии, наследник. Умоляю! Вы же дворянин, вы не можете просто так смотреть, как меня убивают!

На последнем шаге Фридрих Вильгельм споткнулся и упал на колени. А его дядя зло засмеялся:

— Просишь помощи у наших врагов? Дурак! Они не защитят тебя.

Не обращая внимания ни на меня, ни на егерей, он двинулся к пареньку, выставив вперёд шпагу.

— Офицер! — Фридрих Вильгельм обречённо посмотрел на меня. — Я прошу у вас защиты. Сохраните мою жизнь, как дворянин и честный человек. Я…

В его глазах неожиданно вспыхнула мысль, и он затараторил:

— Я официально прошу императрицу Елизавету Петровну взять меня под опеку и стать регентом до моего совершеннолетия!

От неожиданной просьбы я закашлялся, а Генрих остановился, выпучив глаза и распахнув рот. Ему потребовалось всего секунду, чтобы прийти в себя, и он бросился вперёд, пытаясь заколоть племянника.

Дзинь!

Я рубанул по шпаге Генриха своим полупрозрачным клинком, разбив стальное лезвие на мелкие осколки. А следом приставил остриё к его горлу.

— Сударь, вы понимаете по-французски? Вижу, что да. Если не хотите, чтобы егеря наделали в вас дырок, отойдите и встаньте вон там. Да, ещё шаг. Благодарю вас.

Чтобы исключить эксцессы, я взвинтил Анубиса и раздул пузырь щита, прижимая Генриха к стене. Если он рыпнется и кинет заклятье, оно взорвётся прямо перед ним. Следом я подал руку Фридриху Вильгельму, помогая встать.

— Ваше высочество, вы действительно…

Он обернулся на дядю, наткнулся на его взгляд и кивнул:

— Да, это так. Или ваша matushka-tsarica откажет бедному сироте?

В его голосе, на самом донышке, блеснула издёвка с тонкой ехидцей. Ты смотри, каков хитрец! Это ведь не искренняя просьба о помощи, а просчитанная домашняя заготовка.

— В таком случае, — я любезно ему улыбнулся, — мне требуется ваше официальное обращение с подписью и печатью.

— Тогда вы защитите меня? От, — Фридрих Вильгельм бросил злой взгляд на дядю, — от бесчинства некоторых моих подданных?

— Да, ваше высочество.

Он резко развернулся и пошёл к письменному столу. Генрих только скрипел зубами, наблюдая за племянником.

Фридрих Вильгельм брезгливо смахнул мусор со стола, взял бумагу и быстро написал десяток строк. Поставил подпись, снял с пальца перстень и приложил печатку к листу, оставив на нём выжженный след.

— Возьмите, капитан. Этого хватит?

Я пробежал взглядом, кивнул и спрятал бумагу.

— Ваше высочество, — обратился я уже к Генриху, — вы арестованы. Дайте слово дворянина и поклянитесь на своём Таланте, что не попытаетесь сбежать.

Он издевательски усмехнулся:

— А то что?

Наигранно улыбнувшись, я ответил:

— Вас немедленно расстреляют, и вы последуете за своим братом Фридрихом.

Глава 13

Жуть и ненависть в Берлине

Генрих Прусский буравил меня ненавидящим взглядом. А ружья егерей смотрели на Генриха, готовые выстрелить в любой момент. Взгляд против «огнебоев»? Выиграли, естественно, последние — их прусское высочество хотело жить больше, чем показать свою непримиримость.

— Даю слово принца, — Генрих выпятил грудь, — что не буду пытаться сбежать.

— Благодарю вас, — я поклонился ему и дал указание егерям: — Найдите помещение и разместите его высочество под охраной.

Гордо задрав подбородок, Генрих Прусский вышел из комнаты. Говорят, он одарённый полководец и толковый дипломат. Но всю жизнь ходил в тени собственного брата и не смог развернуться во всю ширь. А теперь я помешал ему занять престол, лишив единственной возможности.

— Ваше высочество, — я коротко поклонился молодому Фридриху Вильгельму.

— Величество, — поправил он меня, оттопырив нижнюю губу.

Ты смотри, какая цаца! Пять минут назад он умолял о защите, а теперь, когда угроза миновала, он «величество».

— Простите, ваше высочество, — я улыбнулся с лёгким холодком, — но вы ещё не взошли на престол.

Он фыркнул, но вступать в спор не стал. И правильно — льстить я не собираюсь, не для этого Берлин брал.

— Проводите его высочество в покои и обеспечьте охрану, — я приказал егерям и учтиво, но в меру, поклонился Фридриху Вильгельму. Хорошо бы и с этого взять обещание не сбегать, но перегибать палку сейчас не стоит.

Второе высочество увели, а в дверях показался Суворов.

— Дворец под контролем, — кивнул он мне, — третий эскадрон уже вернулся, арсенал заминирован.

— Хорошо, — я отвёл его в сторонку и показал бумагу, подписанную наследником Фридриха.

— Ничего себе, — Суворов прочитал её дважды, — глазам не верю.

— Бери кирасир, Александр Васильевич, и лети к Салтыкову. Пусть решает, что со всем этим делать.

— Продержишься пару дней?

— Сколько надо, столько и продержусь. Только не медли и командующего поторопи.

Суворов пожал мне руку и быстрым шагом вышел. Я не сомневался в нём — будет мчаться без отдыха и доставит бумагу в целости и сохранности. А мне надо заняться обороной дворца, разместить людей и ждать помощи.

На выходе из комнаты переминался с ноги на ногу Курт Тотлебен.

— Комендант захвачен? — уточнил я у него.

— Не могу знать. Я отвести эскадрон и поспешить к вам на помощь.

Я покосился на него с подозрением. Спешил, значит, ко мне? Интересно, какую это «помощь» он собрался оказывать? Подозрительный всё-таки тип этот Тотлебен, надо приглядывать за ним на всякий случай.

* * *

Пока я воевал во дворце, кирасиры разрушили Кавалерский мост. Нет, никто ничего не взрывал, просто деревянная конструкция не выдержала активных скачек и нескольких огненных всполохов. К счастью, обошлось без жертв, только десяток наших всадников пришлось доставать из воды. На мой взгляд так даже лучше: меньше подходов — меньше шансов на неожиданную атаку.

Подходы к дворцу я «заминировал» Знаками, на стены бросил защитные Печати, проверил посты драгун и посчитал, что за оборону могу быть спокоен. Тем более, все наши эскадроны вернулись и теперь можно было сидеть за толстыми стенами, ожидая подмоги.

Длинная ночь, полная событий, заканчивалась. Драгуны на королевской кухне соорудили то ли очень поздний ужин, то ли ранний завтрак и накормили меня вместе с остальными офицерами. Неплохо, но мой денщик с этим справлялся гораздо лучше. Увы, Ваську с Мурзилкой я оставил в лагере русской армии, так что пришлось довольствоваться тем, что есть.

Удостоверившись, что всё в порядке, и приведя себя в порядок, я отправился в комнаты, где под охраной сидел Генрих Прусский.

К моему удивлению он работал с бумагами. Читал документы, что-то писал, раскладывая письма по конвертам.

— Не спится, ваше высочество?

Он бросил на меня злой взгляд и пожал плечами.

— Кто-то должен заботиться о Пруссии, пока ваш, — он сделал ударение на слове, — предатель развлекается. Мы проиграли войну, но не державу.

Жестом приказав егерям выйти, я сел напротив Генриха.

— Вы так печётесь о стране?

Генрих откинулся на спинку стула, потёр виски и посмотрел на меня с усталым раздражением.

— Я обязан это делать, капитан. Вы же печётесь о своих солдатах? А я забочусь о своей Родине.

— Ваше высочество, что вы сделаете, если я вас отпущу?

Он скривил губы.

— Вы, сударь, пришли поиздеваться надо мной?

— Поклянитесь на Таланте, что не будете воевать против России, и можете покинуть дворец.

Генрих прищурился, разглядывая меня будто в первый раз. Несколько минут он молчал, а потом усмехнулся, сложив руки на груди.

— Думаете держать мальчишку в узде, угрожая мной?

Я молча пожал плечами, не отвечая ни да ни нет. Лезть в политику мне не хотелось, а тем более крутить подобные интриги. Но над прусским принцем я видел тень возможной смерти. Если он останется во дворце, через день-другой его отравят или зарежут во сне.

Призрачный голос за левым плечом вкрадчиво нашёптывал мне на ухо: отпусти принца. После смерти дяди Фридрих Вильгельм наверняка положит все силы на борьбу с Елизаветой, не беспокоясь о других наследниках. Но если Генриху дать шанс, пруссаки ещё долго будут рубиться, выясняя, кто должен быть королём. Пусть Таланты убивают друг друга, шептал знакомый голос, так надо. И я согласился выполнить просьбу.

— Значит, клятву?

Встав, Генрих прошёлся туда-сюда по комнате, нервно косясь на меня.

— Зачем вы это делаете?

— Считайте это моей прихотью.

Решение он принял за считаные минуты.

— Согласен. Вы клянётесь отпустить меня, не преследовать и не говорить, как я ушёл из дворца. А я — не воевать с Россией.

Я поднялся и протянул ему руку. Эфир между нами забурлил, Анубис рванулся навстречу Таланту Генриха, и мы одновременно начали говорить:

— Клянусь, что….

* * *

Вывести Генриха из дворца не составило проблем. Я сам расставлял караулы и легко выпустил его высочество через дверь для прислуги. Впрочем, лошадь я ему не дал — пусть идёт пешком. Очень, знаете ли, полезно для здоровья.

— Не понимаю, зачем вы это сделали, — сказал Генрих мне на прощанье, — но я не хочу быть вам должен.

Он снял с шеи и отдал мне тяжёлый ключ на цепочке.

— В подвале находится сокровищница моего брата. Война опустошила её, но что-то ещё осталось. Можете взять по праву завоевателя.

Развернувшись он пошёл прочь. Через несколько шагов обернулся, наставил на меня палец и почти закричал:

— Я вам ничего не должен, поняли? Никаких долгов!

Мне оставалось только пожать плечами и вернуться во дворец.

* * *

Грабить у меня в планах не было, но если уж дали ключ, то грех не воспользоваться предложением. Так что я нашёл лестницу в подвал и спустился в тёмное подземелье, подсвечивая себе Знаком.

Полагаю, Генрих сильно бы посмеялся, узнав, что ключ не пригодился. Все двери и решётки на моём пути были открыты. Кто-то грубо взломал замки магией: искорёженное железо было ещё тёплым, намекая, что работал «медвежатник» буквально только что. А в конце пути меня ждал вход в хранилище, откуда вырывался дрожащий свет факела. Внутри звенел металл и кто-то вполголоса ругался на немецком.

Я вытащил из ножен шпагу, проверил заряд защитной татуировки на груди и шагнул в дверь. Сейчас посмотрим, кто это такой умный меня обскакал.

— Ба, какие люди! Уважаемый Курт, а что это вы здесь делаете?

Бывший голландский полковник Тотлебен вздрогнул от звука моего голоса.

— Господин капитан? Какая неожиданная встреча. А я вот провожу ревизию. Случайно заглянул в подвал и обнаружил эту комнату.

У его ног стоял кожаный мешок, куда он складывал какие-то золотые блюда, кубки и подсвечники. Судя по пустым распахнутым сундукам, деньги из сокровищницы вынесли гораздо раньше, а Тотлебену достались остатки роскоши.

— Что вы говорите! — я кинул шпагу в ножны. — А мешочек вам зачем, сударь? Хотели собрать ценности, чтобы разделить среди офицеров?

— Именно так, господин капитан! Вы прямо провидец. Я подумал, что надо прибрать эту рухлядь, пока не растащили. А потом, естественно, позвать вас и всех остальных, когда закончится битва.

Грабёж после выигранного сражения был самым обычным делом. Любая армия, занявшая неприятельский город, тащила всё ценное, до чего могла дотянуться. По негласным правилам трофеи полагалось честно делить внутри подразделения, чтобы избежать распрей. А вот такая экспроприация ценностей, когда остальные держат оборону, крайне осуждалась.

— Ах, господин капитан! — Тотлебен бросил валять дурочку. — Вы же всё прекрасно понимаете. Три! Я подал уже три прошения о зачислении меня в армию. И ни на одно не получил ответа. Бился в двух сражениях, прикрывал пехотный полк, срезал трёх прусских магов. И что⁈ Ни-че-го! Салтыков только хмыкает и обещает написать в Петербург. На что прикажете жить? Мне даже еду приходится покупать за свои.

Понимающе кивнув, я огляделся в сокровищнице. Всё самое ценное отсюда выгребли сами пруссаки. Оставшееся, на мой взгляд, тянуло тысяч на пять-семь, не больше.

— Константин Платонович, — Тотлебен сбавил тон и заговорщицки подмигнул мне, — я знаю, кому продать эту посуду в Берлине по нормальной цене. Отвезу ему всё, что есть, деньги поделим пополам.

Поймав мой недоверчивый взгляд, Тотлебен возмутился:

— Да как вы могли подумать⁈ Я человек чести. Вы получите деньги, даже если мне придётся ехать за вами в Россию.

— Хорошо, пакуйте золото и делайте, как сказали. Буду верить в вашу порядочность.

Если честно, мне не хотелось возиться с этой посудой. Куда я её дену? Тащить с собой? Продавать потом? Бог с ним, Тотлебеном, он и правда хорошо дрался, пусть порадуется человек.

Пока он паковал ценности в мешки, я прошёлся по сокровищнице. На дальней полке на глаза попался плоский ящичек с ручкой. Эдакая помесь чемодана и здоровенной шкатулки. Я отщёлкнул замки и поднял крышку.

— У-у-у-у, ерунда какая, — прямо у меня над ухом разочарованно протянул Тотлебен, подумавший, что я нашёл нечто ценное.

Внутри в углублениях, обитых тканью, лежали три длинных металлических цилиндра. Отдельно от них тускло блестел синеватой сталью додекаэдр. Все детали покрывали мелкие пятнышки ржавчины и пыль.

— Выкиньте, — Тотлебен махнул рукой, — эта штука ничего не стоит.

— Думаете?

— Обычные железки, гарантирую.

Я захлопнул крышку, подумал несколько секунд и вытащил ящик с полки.

— Прихвачу на память как сувенир.

— И охота вам такую тяжесть таскать. Вот, возьмите лучше этот кубок! Хоть и серебряный, зато старинная работа.

Он сунул мне в руку небольшую чашу.

— И всё же я заберу. Там неплохая сталь, попрошу кузнеца сделать мне кое-что из снаряжения.

— Смотрите сами. Всё, я готов, можем идти обратно.

Едва мы вышли из сокровищницы, перед нами из стены появилась бледная полупрозрачная женщина. Платье, вышедшее из моды два века назад, высокий головной убор конусом, призрачный шлейф стелется по полу. На белом, как снег, лице застыла маска скорби и ужаса. Взгляд ледяных глаз скользнул по нам, бескровные губы презрительно изогнулись, и она прошипела:

— Живые!

Тотлебен побледнел, став одним цветом с дамой, и начал истово креститься.

— Белая дама, — прошептал он, — призрак династии Гоге… Гуге…

От страха он икнул, уронил мешки и зажал рот ладонями.

— Спокойно, сейчас разберёмся.

Желания упокаивать семейное привидение прусских королей у меня не было. Я вздёрнул Анубиса и послал в призрака лёгкую волну эфира.

— Ты! — Белая дама указала на меня пальцем.

— К вашим услугам, фрау, — я изобразил поклон.

— Ты убил его! Убийца! Никто не смеет покушаться на нашу кровь!

Она вытянула руки, распахнула рот, показывая страшные тёмные зубы, и двинулась ко мне.

— Смерть убийце!

Глава 14

Настоящим образом

Белая дама взвизгнула:

— Умри, цареубийца!

Отпихнув в сторону Тотлебена, я шагнул ей навстречу. Улыбнулся и скомандовал:

— Анубис, фас!

От шакальего воя посыпалась кирпичная крошка с потолка. Талант не стал атаковать напрямую. Вместо этого мои челюсти вытянулись, превращая лицо в морду шакала. Очень странное ощущение, должен вам сказать: длинный язык, острые зубы, клыки двумя кинжалами. Ими-то я и впился в протянутые руки призрака.

— А-а-а! — заорала мёртвая тётка.

Я рванул зубами полупрозрачную плоть. На вкус она оказалась мятной, холодящей нёбо.

— У-у-у!

Дама попыталась вырваться, но я отпустил руку, бросился вперёд, и пасть сомкнулась на её горле. Бестелесные руки ударили меня в грудь. Без толку! Зубы уже раздирали шею призрака, эфирная кровь хлестала мне в пасть. Белая дама ничего больше не могла выкрикнуть, только слабо трепыхалась.

Я дёрнул головой, будто пёс, треплющий добычу. Да! Сожрать!

— Р-р-р-р!

Я растерзал Белую даму, насильно упокаивая приведение. Увы, династия Гогенцоллернов лишилась своего семейного призрака. Пара минут, и дух покойной покинул земную юдоль.

Обратная трансформация лица оказалась немного болезненной. Кости ныли, кожу саднило, и только сытый Анубис довольно урчал.

Тотлебена пришлось приводить в чувство. Авантюрист, словно кисейная барышня, свалился в обморок, и я несколько раз похлопал его по щекам, прежде чем он пришёл в себя.

— А⁈ Где? Кто?

Он уставился на меня с ужасом во взгляде и несколько секунд разглядывал, будто искал что-то. Морду шакала, хе-хе?

— А-а-а, вы, Константин Платонович, разве не того?

— Помилуйте, что вы имеете в виду? Вам что-то почудилось, видимо, перед тем, как вы свалились в обморок. Рекомендую прогулки на свежем воздухе для поправки здоровья.

— Д-да, — он часто закивал, — почудилось. Вы правы, надо поправить здоровье.

Тотлебен полез в карман, вытащил плоскую фляжку и надолго приложился к ней, дёргая кадыком и закатив глаза.

— Уже лучше, — он вяло улыбнулся и поднялся, держась за стенку. — Давайте покинем этот жуткий место.

И чуть ли не бегом рванул к выходу из подвала. Ну и я вслед за ним, не забыв подобрать свой ящик.

* * *

Тотлебен смылся из дворца, клятвенно заверив меня, что принесёт деньги. При этом он старался не смотреть на меня, а когда его взгляд всё же падал на моё лицо, у него начинал дёргаться глаз.

Стоило ему уехать, я проверил караулы и заперся в одной из комнат на первом этаже дворца. Открыл плоский ящик и осторожно вынул один из длинных цилиндров. Протёр ветошью от пыли и внимательно осмотрел. Так и есть! На одном из концов имелся тонкий ржавый ободок. Значит, я не ошибся.

Я взялся за конец цилиндра и с натугой крутанул его. Со скрипом провернулась резьба, и крышка сдвинулась с места. Двадцать секунд, и я снял её с железного футляра. Наклонил полый цилиндр, и в подставленную ладонь выпал конец толстой полированной палки из тёмного дерева. Я вытащил её полностью и осмотрел со всех сторон. Да, это она и есть — нижняя часть от grand wand’а.

Раскрутив оставшиеся футляры, я стал обладателем трёх частей посоха и навершием из чистого кристалла горного хрусталя. Ёшки-матрёшки! Идеальный рабочий инструмент! Да с таким grand wand’ом я что хочешь теперь сделаю.

Снести дворец? Передвинуть замок? Построить в чистом поле редут или флеш? Да запросто! Главное, чтобы хватило мощности Анубиса для подзарядки. Крупномасштабное колдовство требует уйму эфира. Деланным магам приходится по несколько месяцев «заряжать» посох для одного большого колдовства. Но с Талантом я сделаю это гораздо быстрее.

Собирать части grand wand’а в единое целое я не стал. Потом, всё потом, когда найдётся достойная цель для такого мощного инструмента. Вернул детали в железные футляры и спрятал их в дорожную сумку. А деревянный ящичек разломал и кинул в горящий камин. Лучше не оставлять следов, что grand wand оказался в моих руках.

* * *

Всё было спокойно, и я успел подремать аж до самого полудня. А проснувшись, обнаружил сидящего напротив Кижа. Нахохлившегося и крайне недовольного.

— Добрый день, Дмитрий Иванович.

— Добрый, — буркнул он и поджал губы. — Опять без меня всё самое интересное. Константин Платонович, вы специально меня отсылаете, чтобы я пропускал сражения? При Кунерсдорфе в кустах сиди, Берлин брать опять без меня. Несправедливо, честное слово.

— Ну, прости, так получилось. Не собирался я сюда ехать, начальство приказало.

— Ни подраться, ни убить каких-нибудь пруссаков, — продолжал бухтеть мертвец. — А мне отметиться хочется! Имею право оставить о себе память. Вам легко, вы уже вон сколько наворотили, а я мимо пролетаю.

— Дмитрий Иванович, прекрати. Ворчишь, как старый дед на внуков. Если так хочется отметиться, пойди и сделай надпись на стене дворца. Крупными буквами, чтобы заметно было.

— А так можно⁈

— Можно. Исключительно для тебя, чтобы только не зудел.

Киж, светясь от радости, встал, поклонился и вышел. Часа два его не было не слышно, не видно, я даже начал беспокоиться — что он там рисует такое? Пойти, что ли, проверить. Но тут мне стало не до памятных надписей.

Возле дворца вдруг стало очень тесно: несколько тысяч всадников ворвались на площадь, пугая горожан топотом и выстрелами в воздух. Пруссаки? Нет, наши! Гусары и казаки из Третьего корпуса русской армии. Они примчались сюда налегке, выехав через час после доклада Суворова Салтыкову.

Я уж было обрадовался, но счастье не продлилось долго. Во главе кавалерийского отряда стоял сам Румянцев, лично приехавший разбираться с принцем.

Во дворец он вошёл по-хозяйски, будто барин, возвратившийся в имение из-за границы. И сразу стал наводить свои порядки и третировать драгун. А увидев меня, еле заметно усмехнулся:

— Капитан Урусов. Вижу, вы неплохо поработали.

— Рад стараться, ваша светлость.

Мы обменялись не слишком приязненными взглядами.

— Езжайте в расположение армии. Доложите командующему об обстановке и возвращайтесь на свою батарею.

Судя по тону, он желал поставить меня на место. Мол, не почину я тут командую, здесь дело генеральское. Но я коротко поклонился и с улыбкой спросил:

— Разрешите отбыть немедленно?

Румянцев увидел, что я рад возможности покинуть Берлин, и его немного перекосило. Что, съел? Не дам я тебе повод позлорадствовать.

В отместку генерал не дал мне ни единого сопровождающего. Но и тут я не расстроился, со мной был Киж, и отбиться от всякой швали на дороге мы могли легко. А от большого вражеского отряда попросту бы сбежали.

Уже отъезжая от дворца, я обернулся и чуть не упал с лошади. Во всю стену между вторым и третьим этажом была сделана надпись чёрной краской: «Пруссаки! Учитесь военному делу настоящим образом. Приедем — проверим.»

Я посмотрел на Кижа. Он лыбился во все тридцать два зуба:

— Хорошо получилось, да?

— Ты как туда залез⁈

— Было сложно, Константин Платонович, два раза падал. Главное, результат отличный вышел. Эту надпись они надолго запомнят!

Ещё бы! Сейчас будет не до ремонта, и напутствие успеет попасть в какие-нибудь хроники, дневники и воспоминания. Что ж, Киж действительно сумел оставить след в истории.

* * *

До Франкфурта мы добрались без особых приключений. Дважды нас пытались остановить какие-то прусские дезертиры, но хватало и единственного огненного всполоха, чтобы разогнать бандитов. Преследовать их мы даже не пытались — пусть пруссаки сами разбираются, а у меня и своих проблем хватает.

Штаб русской армии находился всё там же, и я прямиком направился туда. Пришлось снова ждать в приёмной, пока у Салтыкова дойдут до меня руки.

— Дорогой мой Константин Платонович!

Генерал-аншеф встал мне навстречу, обнял и трижды расцеловал по русскому обычаю.

— Так и знал, что ты не подведёшь. Какая воинская удача! Ты никак с золотой ложкой во рту родился. Не ожидал, честное слово. Орёл!

— Как вы приказывали, ваша светлость.

— Хвалю, дорогой мой человек, от всей души хвалю. Считай, война уже выиграна. Садись, Константин Платонович, разговор к тебе есть.

Усадив меня на стул, Салтыков стал вышагивать по комнате. Несколько минут он молчал, о чём-то размышляя, а затем принялся говорить, перейдя на официальный тон.

— Завтра, господин капитан, вы отправляетесь в Петербург. Поедете вместе с офицерами, доставляющими документы и некоторых пленников. Я отпишу в столицу о ваших заслугах, указав, что это были ваши инициативы. Вы понимаете?

Я кивнул. Да что же тут непонятного? Салтыков подкладывает соломку, на всякий случай. Кто знает, как отреагирует императрица?

— Наши союзники, — Салтыков закатил глаза, — австрийцы, просто в бешенстве. Бумага, что вы добыли в Берлине, вывела их из себя. Вы даже не представляете, какой скандал устроил фон Даун! И как узнали-то? Да и смерть Фридриха вызвала… ммм… неоднозначную реакцию. Понимаете?

Генерал сделал выразительное лицо. Я кивнул — яснее некуда. Салтыков хочет убрать меня из армии как лишний раздражитель в отношениях с союзниками.

— Не могу предсказать, как на демарши фон Дауна посмотрят в Петербурге, но вас не должны обойти наградами. В любом случае, с вами будет моя признательность, господин капитан. Считайте, что род Салтыковых у вас в долгу.

Поблагодарив Салтыкова и получив у адъютанта документы, я отправился в ставшую уже родной батарею. Корсаков, страшно обрадованный моему приезду, устроил настоящую пирушку по этому поводу. На неё собрались и наши прапорщики, и офицеры стоявшего рядом пехотного полка. Все были уже в курсе, как я взял Берлин «на шпагу», и пришлось выслушать целую кучу поздравлений в свой адрес. Между тостами у меня требовали раз за разом рассказывать как было дело, и я устал повторять одно и то же.

К нам на огонёк заглянул капитан Ржевский из Тобольского пехотного. Тот самый, что спорил со мной ещё в Мариенвердере. Под конец вечера он подсел ко мне и предложил выпить за мой пушкарский талант.

— А ведь я должен вам, Константин Платонович.

Я махнул рукой — ну его, забыли.

— Нет-нет, не отказывайтесь. Иван Герасимович говорил, что вы собираетесь подать в отставку и уехать в имение. Это правда?

— Угу.

— Тогда подарок вам будет очень кстати. Я договорился кое с кем, и ваших «близнят» списали подчистую. Орудие сняли с лафета, и ваш денщик упаковал его в ящик. Думаю, вам приятно будет поставить его перед своей усадьбой в память о военной службе и Тобольском пехотном.

— Степан Матвеевич! Вот уж не ожидал!

— Ерунда, мне было приятно сделать вам эдакий сюрприз.

Ржевский угадал — орудие мне пригодится. Но не как память, а для магомеханического устройства. Я собирался переработать идею боевого треножника и поставить туда именно такое орудие. Вряд ли мне придётся использовать его в бою, но для опытов точно пригодится.

* * *

Перед отъездом у меня побывало ещё двое посетителей. Во-первых, посыльный от Тотлебена с письмом и сундучком денег. Авантюрист написал мне длинное послание, в котором цветасто благодарил за доверие, передавал мне деньги и намекал, что готов и в будущем работать со мной во всяких щекотливых делах. Сумма, кстати, оказалась больше, чем я ожидал, целых три тысячи полновесных довоенных талеров.

Во-вторых, меня навестил поручик Серафим. Под Кунерсдорфом он был ранен, но уже шёл на поправку.

— Константин Платонович, вы же будете ехать через Москву? Не могли бы завезти моим родным письма? Честное слово, вас примут как родного. Двери дома Волконских всегда открыты для вас.

Я пообещал доставить послания лично либо нарочным из Петербурга. И только когда мы попрощались, я сообразил — Волконские же князья. Хорошо, что я не знал об этом, когда тряс Серафима у Голицыных. Не окажись юноша понятливым и отходчивым, у меня бы появились проблемы с этим родом.

Жаль, но увидеться с Суворовым мне не удалось. Его отправили по какому-то поручению, и я попросил передать ему письмо. Надеюсь, мы с Сашкой ещё встретимся.

Глава 15

Опала

Путешествие затянулось на несколько недель. Три десятка всадников и пять экипажей тащились по дорогам будто караван: не слишком поспешно, с остановками в непогоду и долгими посиделками на постоялых дворах. Я бы с удовольствием бросил эту компанию и рванул вперёд сам, но в багаже ехал ящик с «близнятами», и мне волей-неволей пришлось довольствоваться обществом попутчиков.

К счастью, одним из них оказался Григорий Орлов, знакомый мне ещё по Мурому. За время пути мы с ним порядочно сдружились, каждый вечер собираясь то за картами, то устраивая шуточные схватки на Талантах. А на постоялом дворе под Псковом сцепились с тремя флотскими офицерами, доведя дело до настоящей дуэли. Позвенели шпагами, оставили им на память несколько царапин и разошлись с миром.

Уже на подъезде к Петербургу Орлов неожиданно завёл со мной разговор о «политических» делах.

— Костя, ты бы поостерёгся в столице.

— С чего вдруг?

— Разве не слышал, что наследник, Пётр Фёдорович, преклонялся перед Фридрихом? А ты его кумира того, — Орлов зло усмехнулся, — пристрелил, как тетерева. Отправит тебя в ссылку или в Шлиссельбург посадит.

— Разберусь, — я махнул рукой. — Он пока не император.

— Но скоро станет. Характер у него, говорят, злопамятный.

Орлов кинул на меня быстрый взгляд, будто оценивая реакцию, и продолжил:

— Слухи ходят, что Апраксина, генерал-фельдмаршала, в заговоре обвинили за несогласие с наследником. Не хотел в армии прусские порядки наводить, вот и довели человека до смерти — на допросе в пыточной сердце не выдержало. А какой полководец был! Отец, земля ему пухом, дружил с ним, рассказывал, что беспримерной храбрости человек.

Я слушал, кивал, но высказываться не спешил. Ни в каких заговорах участвовать я не собирался и примыкать ни к одной дворцовой партии не желал.

— Канцлера Бестужева в ссылку отправили. А ведь это глыба, человечище! Сколько лет императрице служил, и в один миг всего лишился. Тоже, по слухам, за нежелание Петра наследником видеть. Чуешь, какие большие люди пострадали? А ты всего лишь капитан. Будь осмотрителен, Костя, старайся не выделяться при дворе.

— Гриш, а заговор и в самом деле был?

Орлов отвёл взгляд.

— Не знаю. Не с моим чином такие подробности знать.

Разговор сам собой перескочил на другую тему, но я сделал пометку: заговор, скорее всего, был настоящий. И Орлов, через дружбу отца с Апраксиным, вероятно, был в нём замешан. Но, увы, главные действующие лица, Апраксин с Бестужевым, попали в жернова Тайной канцелярии и переворот не состоялся.

* * *

Кижа я заранее отправил вперёд для решения «квартирного» вопроса. Хоть и мёртвый, он разбирался в комфорте лучше любого столичного сибарита, да и цену мог сбить, как заправский купец. Так что к моему приезду в столицу он уже снял нам комнаты в доходном доме.

Стоило мне войти в новое жильё, Мурзилка спрыгнул на пол, обошёл все помещения, обнюхал цветы в горшках на подоконниках и потоптался на диванах. Царственной походкой прошествовал в гостиную и растянулся на пушистом ковре, одобряя выбор Кижа.

— Я иногда думаю, — мертвец смерил взглядом кота, — что это он дворянин, а мы так, крепостная прислуга. Кормим его, развлекаем, возим по интересным местам.

— Кто знает, Дмитрий Иванович, может, так оно и есть.

Помывшись с дороги и приведя себя в порядок, я отправился на доклад к начальству. А поскольку стояло воскресенье, то прямо домой к Шувалову и поехал. Но его не оказалось, и я оставил ему письмо, свой адрес и посчитал долг выполненным.

День был ясный, тёплый, как нельзя больше подходящий для прогулок. Чем я и воспользовался с превеликим удовольствием. Прогулялся по Невскому проспекту, не спеша отобедал в ресторации, а после нашёл портного, у которого и заказал новый мундир. За время военной кампании я изрядно поизносился, а хороший мундир мне и после выхода в отставку пригодится.

Ещё до заката я вернулся «домой» и стал раздумывать: послать за ужином, выпить кофия или почитать что-нибудь? Все три занятия после войны и долгого путешествия мне нравились одинаково, и я махнул рукой — буду делать их по очереди. Кофий, ужин и читать. Например, достану дневники Бернулли.

— Вашбродь! — в комнату заскочил Васька. — К вам офицер, из гвардии. Изволите принять?

— Зови, изволю.

Хорошего настроения у меня был вагон, так что даже непрошеный посетитель не вызвал раздражения.

— Капитан Урусов?

Появившийся в дверях молодой поручик гвардии мог хоть сейчас отправляться на бал: дорогой мундир, галуны, аксельбанты, золотой эфес шпаги. Картинка! Дворцовый офицер в чистом виде.

— Так точно.

— Прошу следовать за мной. Вы должны немедленно явиться на приём к Её Императорскому Величеству Елизавете.

Он окинул меня высокомерным взглядом и добавил:

— И приведите себя в достойный вид, капитан. Появляться при дворе следует при параде.

Ах ты моль паркетная! Указывать он мне будет.

— Сожалею, что оскорбляю ваш взор, поручик, столь не праздничным мундиром, — я налил в голос столько сарказма, что хватило бы утопить этого напыщенного болвана. — Однако я только что прибыл из действующей армии. Во время боёв шить новый мундир не с руки, да и с портными в военном лагере большие проблемы.

Поручик вскинул голову, собираясь что-то вякнуть, но я не дал ему слово.

— Или вы желали понасмешничать над боевым офицером? Я с удовольствием вызову вас на дуэль, сударь.

Чтобы не было сомнений в моих намерениях, я призвал Анубиса. Талант, заскучавший без дела, с радостью откликнулся и басовито завибрировал, отчего эфир в комнате пошёл рябью.

Поручик спал с лица и поджал губы.

— Я ничего такого не имел. Буду ждать вас внизу, господин капитан.

И как ошпаренный выскочил из комнаты.

Мне даже стало жаль, что он не принял вызов.

Затягивать сборы я не стал. Васька, сообразив, что к чему, быстро притащил второй мундир, вычищенный и выглаженный, и я переоделся. Ничего, не жениться еду, в конце концов.

На всякий случай я надел на палец перстень Тау. Посмотрим, сколько окопалось масонов во дворце. Но для конспирации, я повернул кольцо символом вниз, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Подумал было прицепить на пояс шпагу, но решил, что обойдусь без неё. Всё равно к императрице не пустят с оружием. А вот small wand я взял, сунув в наплечную кобуру.

Спустившись на первый этаж, я вышел на улицу. Там меня ждала карета, перед которой нервно расхаживал гвардейский поручик. Он кивнул и распахнул дверцу кареты. Пропустил меня вперёд и сел напротив. Всю дорогу он смотрел в окно, изредка косясь на меня. И только когда мы приехали и я направился к входу во дворец, он еле слышно буркнул мне в спину:

— Кунерсдорфский мясник.

Обернувшись, я улыбнулся ему, показав зубы. Ничего дружок, и до тебя дойдёт очередь. Попадёшься мне в другой раз — обязательно вызову на дуэль.

* * *

За окном плескалась поздняя ночь. Я уже несколько часов ждал, когда меня вызовет императрица, и начинал медленно звереть. Очень, знаете ли, интересно ждать в пустой комнате, где из мебели только караульные гвардейцы у дверей. Ходишь туда-сюда, по двадцать раз рассматриваешь портреты на стенах и дрянные картины-пасторали с пастушками. Ни присесть, ни воды выпить, ни почитать. Интересно, зачем вызывать человека, чтобы потом «мариновать» его в приёмной? Видимо, я ничего не понимаю в правилах монаршего двора. Нет, при первой же возможности подальше отсюда! В деревню, в глушь, в Злобино! Чтобы никаких придворных и императриц, гори они синим пламенем.

Я уже начал обдумывать способ выбраться из дворца, как двери распахнулись и вошёл напыщенный лакей в расшитой золотом ливрее.

— Господин Урусов, извольте следовать за мной.

С облегчением вздохнув, я последовал за ним.

* * *

Зал не зал, а так, большая комната. Кресла, возле окна столы с закуской и бутылками. Императрица с бокалом в руке, шепчущаяся с Разумовским. Могучая кучка Шуваловых: Иван, Пётр и Александр. Канцлер Воронцов и ещё несколько мне незнакомых личностей, увешанные наградами, как ёлки.

— Капитан Урусов! — объявил лакей и тут же исчез, закрыв за мной двери.

Взгляды всех присутствующих обратились на меня. Не скажу, что неприязненных, но и без симпатии. Только Пётр Шувалов посмотрел дружелюбно.

— Урусов, — императрица прищурилась, — прилетел голубь сизокрылый. Ну-ка, иди сюда.

Пока я шёл через комнату, её взгляд становился всё холоднее и холоднее. Я остановился на расстоянии в пару шагов и поклонился. Елизавета залпом допила шампанское, поставила бокал и неожиданно закричала на меня:

— Ты что творишь⁈ Совсем страх потерял, некрот проклятый? Ты на кого руку поднял, а? Как ты вообще посмел в царственную особу стрелять? В голове есть хоть капля ума?

Лицо императрицы налилось дурной кровью, отчего кожа потемнела и орочьи черты выступили особенно отчётливо.

— Лёша, — дёрнула она Разумовского, — ты видел? Стоит тут! Мне уже все монархи Европы отписали, просят казнить цареубийцу немедленно. А он явился! Хватило смелости приехать? Отвечай, Урусов!

— Ваше величество…

— Замолчи! Как ты ещё вякать смеешь⁈ Убил Фридриха и радуется!

— Ваше величество, я убил врага, воевавшего против России и лично вышедшего на поле боя. То, что он был королём, не делает…

— Рот закрой, Урусов. Врага он убил! Может, тебе орден дать за «подвиг»? Шиш тебе!

Она натурально скрутила фигу и показала мне. Сквозь все эти крики, бешенство и злость мне вдруг отчётливо стал виден страх. Ей было плевать на мнение остальных, хоть королей, хоть герцогов, требовавших моей казни. Елизавета могла осыпать золотом и чинами, но боялась. Так боятся собственного пса, убившего залезшего в дом вора. Хоть и доброе дело, но хозяева начинают оглядываться на собаку-убийцу с подозрением — вдруг в следующий раз на меня кинется?

У Елизаветы вдобавок этот страх смешался с боязнью переворота. Она сама пришла к власти, свергнув малолетнего Ивана. И, думаю, всегда опасалась оказаться в той же роли. А тут я такой красивый стою, убийца Фридриха. Примерила на себя роль жертвы, и понеслось. Вот только не того она боится, не того.

— Петя, — повернулась она к Шувалову, — куда он там собирался ехать? В Муром?

Тот кивнул, и Елизавета снова обратилась ко мне:

— Вот и езжай. Чтобы духу твоего в столице не было! Понял? Сиди в муромских болотах и носа из поместья не показывай.

Я поклонился:

— Благодарю, ваше величество, за оказанную честь.

Развернулся и пошёл к выходу. Так, значит? Ну что же, пусть будет ссылка. Наград мне не положено? Ну и ладно, переживу. Тем более, что трон через год-другой сменит владельца — над Елизаветой я увидел тень приближающейся смерти.

* * *

Меня отвели в ту же комнату и оставили ждать. Предписание ехать в ссылку пишут? Что же вы, господа, заранее не подготовились? Прямо нехорошо, ай-яй-яй вам!

Гнев и обида за несправедливую опалу бурлили во мне, как вода в закипающем чайнике. Нет, орденов, званий и денег я не ждал и не хотел. Но вот так кричать на меня и оскорблять? Пожалуй, я был готов хоть сейчас возглавить заговор против Елизаветы.

Из соседней комнаты послышался шум и крики.

— Где он? Дайте его сюда!

Двери с грохотом распахнулись, и на пороге появился наследник престола Пётр Фёдорович. Парик сбился набок, пальцы, сжимающие трость, побелели, а лицо исказила ненависть.

— Негодяй! Mistkerl!

Он кинулся ко мне, на ходу замахиваясь тростью:

— Ты убил его! Убил Фридриха!

А будущий Пётр Третий был готов убить меня. Прямо сейчас, на месте, забив до смерти палкой. Но этого я терпеть был не намерен!

Глава 16

Табакерка

Не знаю, какой из Петра фехтовальщик, но тростью он драться не умел. Я перехватил палку рукой, не давая нанести удар. На несколько секунд мы застыли как статуи друг напротив друга. Глаза в глаза: он с ненавистью, я с холодной злостью.

Мы буравили друг друга взглядами, пока трость не переломилась пополам с громким хрустом. Острая щепка вонзилась мне в щёку, и я почувствовал, как по коже скатилась горячая капля.

Петра будто раззадорил вид крови. Он отступил на шаг и поднял руки, призывая Талант. Не слишком сильный, так, дворянский середнячок, не больше. И судя по булькающему эфиру, совершенно без опыта дуэлей. Я не стал дожидаться, пока он нападёт, и вздёрнул Анубиса на всю катушку.

Убивать, калечить и как-то вредить наследнику я не собирался. Свернуть ему голову было легко, выйти из дворца будет сложнее, но возможно. А вот куда потом? С репутацией убийцы сразу двух монарших особ я стану настоящим изгоем. Нет, я не готов бросить всё созданное ради мелкой мести взбесившегося высочества.

Анубис понял меня и не стал нападать на Петра. Вместо этого передо мной вспух пузырь, наподобие щита. Мягкая, будто перина, полусфера начала отталкивать наследника от меня.

Пётр с гортанным криком швырнул огненный всполох, но языки пламени только растеклись по колпаку. А я демонстративно развёл руками: дуэли не будет, мой дорогой Пётр Фёдорович. Поищите дурака драться с вами в другом месте.

— Feigling! — заорал он, лупя руками по защитному куполу. — Трус! Я приказываю тебе! Kampf!

Но я только покачал головой, приведя Петра в ещё большее бешенство.

За его спиной, в проёме двери, маячили несколько человек, опасающихся заходить внутрь. У одного из них, по виду цверга, с лица сползала торжествующая улыбка. А не он ли, мелькнула в голове мысль, накрутил Петра и привёл сюда, чтобы спровоцировать драку? При взгляде на этого человека перстень Тау обжёг палец. Так он ещё и масон? Как интересно. Далеко же забросило щупальца это тайное общество, взяв под тёплое крылышко наследника престола.

— Ваше высочество! Вы в порядке?

Отпихнув зрителей, в комнату вбежало несколько придворных и офицеров. Судя по фонящим Талантам, они готовы были разнести полдворца и любого, кто покусился на наследника. Но я уже убрал щит, а на Петре не было ни царапины.

— Lassen Sie mich in Ruhe!

— Пётр Фёдорович, прошу вас. Елизавета Петровна будет недовольна таким шкандалом.

— Ich muss mich mit ihm befassen…

— Идёмте, ваше высочество. Не нужно усугублять ситуацию.

Петра оттеснили от меня. Кто-то попытался сунуть ему под нос нюхательную соль, но тот гневно отбросил руку с бутылочкой. Подхватив Петра под локоть, один из придворных направил его к двери. Продолжая ругаться по-немецки, наследник дал себя увести. Уже в дверях Пётр обернулся и кинул в меня ненавидящий взгляд. Без тени усмешки я поклонился — мол, всегда к вашим услугам, ваше высочество.

Вся перешёптывающаяся и ахающая толпа удалилась следом за Петром. Но и я не остался в одиночестве — у дверей стоял Пётр Шувалов и, покачиваясь с пятки на носок, разглядывал меня, как тигра в зверинце.

— Умеешь ты, Урусов, находить неприятности.

Он подошёл ко мне и протянул щёгольский кружевной платок.

— Вытри кровь, а то будут говорить, что тебя Пётр Фёдорович покалечил.

Я притронулся пальцами к щеке. Действительно, вся в крови, уже начавшей подсыхать.

— Благодарю.

Пока я приводил себя в порядок, Шувалов приказным тоном заявил:

— Вот что, Урусов. Никуда пока не уезжай. Посиди на своей квартире, почитай книжки неделю-другую, романы там французские. Я тебя вызову, как время придёт.

— Разве я не должен уехать в ссылку?

— Ты не умничай, доумничался уже. Делай что велено и помалкивай о сегодняшнем вечере. Понял?

Я кивнул. Спорить с этим человеком, любимцем императрицы и братом начальника Тайной канцелярии, было чревато проблемами.

— Вот и молодец. Подожди тут, тебя отвезут.

И он пошёл к выходу. Уже у двери обернулся и хмыкнул:

— А Берлин ты ловко взял, шельмец. Хвалю, так и надо воевать.

Через десять минут за мной явился лакей и вывел из дворца к карете. Домой я ехал один, без сопровождающего офицера. И чуть-чуть сожалел, что сейчас мне не попался тот наглый хлыщ. С удовольствием бы застрелил его на дуэли!

* * *

У меня образовалась масса свободного времени. Первым делом я написал длинное письмо с описанием своих приключений и отправил в Злобино.

Во-вторых, я нормально отоспался. Походная армейская жизнь меня порядком утомила, а здесь была нормальная постель, чистые накрахмаленные простыни и никаких побудок. Красота!

Портного я вызвал на дом. Он окончательно подогнал новый мундир, а заодно пошил парочку партикулярных костюмов. Пусть лежат до времени, пока меня не спровадят в отставку.

Кижа я отпустил «гулять в пампасы». Мертвец заслужил немного развлечься, да и столичных шулеров давно никто не щипал. Тем более мне с его «прогулок» капает хороший процент.

Побездельничав день-другой, я взялся за чтение, как советовал Шувалов. Только не глупых французских романов, а дневников Бернулли. Не зря же я их всё это время с собой возил.

* * *

Всё-таки Иоганн Бернулли был гений. А я дурак и полный профан в сложной механике: взялся рассуждать о магических движетелях, не разобравшись в предмете. Как говорится, всё уже придумано и посчитано до меня.

Хочешь простой в обслуживании двигатель? Строй паровую машину. Знаки с Печатью греют воду, пар толкает поршень в цилиндре, шатун вращает колесо, сбоку охладитель со Знаком. Вот схема и расчёт на отдельном листе. С управлением справится любой дурак, но расход эфира просто колоссальный.

Есть схема посложнее: Знаки нагревают и охлаждают один цилиндр попеременно. Выглядит круто, эфир расходуется экономнее, но управляющая схема требует сложной наладки и постоянного обслуживания.

Венцом технической фантазии Бернулли стал двигатель, чьё жалкое подобие я сделал для кресла княжны Вахваховой. Ножки-поршни толкают кривошипно-шатунный механизм, вращается вал, управляющая схема немного сложнее, чем применяется для механической лошади. Бернулли расписал несколько страниц, чтобы вывести зависимость между размером «ножек», их количеством и мощностью двигателя. Одна беда — для производства таких машин требуются сложные станки, нормальные подшипники и обученные механики.

Я был в полном восторге от всех этих выкладок. От них до промышленной революции — один шаг! Только начать строить, хоть паровые машины, и производство сделает качественный скачок. Да и «самобеглые» кареты, если взяться за них серьёзно, могли бы уже ездить по всей Европе. Почему Бернулли не опубликовал эти записки? А его сын, Даниил Бернулли, вообще спрятал дневники и отказался показывать кому-либо.

Мне вспомнилось, что лет пять назад Даниил Бернулли получил от авалонских купцов огромную премию якобы за расчёт водяного насоса. Вот только купцы эти были торговцами механическими конями. Уж не было ли это взяткой, чтобы затормозить прогресс? Механо-лошадиный заговор? Может быть, очень может быть. Но если Европа не желает идти вперёд, надо в России попробовать сделать паровую машину и протолкнуть её уральским промышленникам. Если получится, могут открыться очень заманчивые перспективы.

* * *

На третий день от технических изысканий меня оторвало письмо.

— Вашбродь, — в комнату заглянул Васька, — там лакей явился. Говорит, записка для вас.

— Зови.

Вошёл лакей, надутый, будто французский министр, вручил мне конверт из толстой бумаги и объявил:

— От его сиятельства графа Разумовского Алексея Григорьевича. Велено дождаться вашего ответа, ваше высокоблагородие.

— Подожди снаружи, будет тебе ответ.

Я покрутил конверт в руках. Да уж, неожиданно. Чего желает от меня давний фаворит императрицы? Не на дуэль же вызвать, в самом деле. Распечатав конверт, я принялся читать коротенькое письмо, написанное каллиграфическим почерком.

Нет, драться со мной он не желал. Наоборот, приглашал следующим утром приехать на «дружеский завтрак на лоне природы» в его усадьбу Знаменка. Обещал и карету за мной прислать, и душевную атмосферу в тёплой компании его гостей.

Провокация? Не могу сказать с уверенностью. Или он хочет посмотреть на меня как на диковинку? Не каждый день, знаете ли, увидишь цареубийцу.

Минуту подумав, я написал ответ: благодарю, согласен, приеду. В самом деле, чего я теряю? Развлекусь, посмотрю на высшее общество, может, заведу полезные знакомства. А если начнут провоцировать — вызову на дуэль. В любом случае, это лучше, чем маяться в четырёх стенах.

* * *

Я снова ошибся, поддавшись подозрительности и паранойе. Никто подначивать, дразнить и тыкать в меня пальцем не собирался. На меня даже особо не смотрели, будто не зная, кто я такой. Десяток дам и кавалеров разных возрастов обсуждали за завтраком придворные сплетни, девиц, только что вышедших в свет, и новинки европейской литературы. О политике и войне никто не обмолвился даже словом.

В разговорах я особого участия не принимал. Больше слушал, чем говорил, подмечал людей, запоминал некоторые детали придворной жизни. Не уверен, что эти знания мне пригодятся, но на всякий случай делал «заметки».

Между делом я обнаружил к себе интерес со стороны одной особы. Юной и миленькой девицы с удивительно умным взглядом. Она посматривала в мою сторону, прислушивалась, когда я говорил, но делала это очень тактично. Если я правильно расслышал, звали её Екатерина Романовна.

Кстати, кормили на этом «дружеском завтраке» не особенно вкусно. У меня в Злобино повар гораздо лучше готовит. А вот кофий у них был отличный, чем я и воспользовался в полной мере.

После окончания застолья ко мне подошёл Разумовский.

— Константин Платонович, я собираюсь прогуляться вокруг пруда. Составите мне компанию?

— Да, конечно, Алексей Григорьевич.

Ну, вот мы и добрались до главного — для чего Разумовский и прислал приглашение.

За нами тактично никто не пошёл, хотя заинтересованные взгляды бросали. Я украдкой разглядывал фаворита Елизаветы: несмотря на возраст, а ему было уже лет пятьдесят, всё ещё статный красавец. Но одной внешности было мало, чтобы столько лет находиться подле императрицы, и у Разумовского имелось кое-что ещё — спокойствие, скромность и особенная доброта во взгляде. И главное, как я слышал, он не ввязывался в интриги при дворе, держась в стороне от политики.

Первые десять минут мы прогуливались молча, пока не скрылись от досужих взглядов за деревьями.

— Вы сильно огорчились приёмом у Елизаветы Петровны? — начал разговор Разумовский.

— Как вам сказать, Алексей Григорьевич, — я усмехнулся. — Рассчитывал я на совершенно другое.

— Имели полное право, — Разумовский кивнул. — Вы поступили единственно верным способом при Кунерсдорфе. Эту войну требовалось закончить как можно скорее.

— Матушка-императрица так не считает.

— Это политика, друг мой, — он взял меня за локоть и доверительно сбавил голос: — Ваше награждение вызвало бы некоторые осложнения. К тому же Елизавета не одобряет… кхм… смертей. За всё время царствования она не приговорила к смертной казни ни единого человека.

Я пожал плечами. По мне, вырванный язык и ссылка на каторгу ничуть не лучше отрубания головы.

— Многие при дворе одобряют ваши действия, Константин Платонович. А взятие Берлина так и вовсе считают настоящим геройством. Вот, возьмите это.

Разумовский вложил мне в ладонь тяжёлую коробочку. Я опустил взгляд: золотая табакерка с крышкой, украшенной бриллиантами.

— Алексей Григорьевич, я не могу это принять.

— Нет-нет, даже не думайте отказываться. Считайте это подарком не от меня, а всех восхищённых вашим подвигом. Этого мало, чтобы вас отблагодарить по-настоящему, уж поверьте.

— Алексей Григорьевич…

— Никаких отказов! Ордена вы ещё получите, а табакерку можете смело пустить в дело.

Я усмехнулся. Ордена? Ага, догонят и ещё раз наградят.

— Зря сомневаетесь. Вы молоды, смелы, решительны — случай не приминет вернуть вас ко двору. А опала — это ерунда, уж поверьте мне.

В конце концов я согласился взять у него подарок. Оставлю на память об этой войне и как напоминание о неблагодарности монархов.

— Я хотел попросить вас об одолжении, Константин Платонович. Когда будете возвращаться к себе под Муром, загляните рядом с Можайском в моё имение Поречье и погостите там пару дней.

На мой вопросительный взгляд Разумовский улыбнулся.

— Поверьте, вам будет там крайне интересно и познавательно. Крайне!

Глава 17

Маскарад

Завтрак у Разумовского растянулся до самого обеда. Счастливые, однако, люди! Никуда не торопятся, неспешно беседуют, музицируют на клавесине, танцуют, некоторые удалились в беседку и принялись за карточную игру. В общем, мило, но слегка пресновато, на мой вкус. Я уже подумывал откланяться и собираться в обратный путь, но Разумовский не дал мне заскучать.

— Ах, вот где спрятался наш герой! — он подошёл ко мне вместе с той девицей, которую я заметил за столом. — Екатерина Романовна, разрешите вам представить капитана Урусова Константина Платоновича. Моего друга и замечательного офицера.

Я учтиво поклонился и поцеловал ей руку.

— Княгиня Дашкова Екатерина Романовна, жена князя Михаила Ивановича.

Она, чуть смущаясь, присела в реверансе.

— Думаю, вы найдёте общие темы для беседы. Екатерина Романовна весьма интересуется деланной магией.

Разумовский хитро улыбнулся и сбежал, оставив нас вдвоём. Я с сомнением посмотрел на Дашкову. Лет шестнадцать-семнадцать, не больше, недавно замужем, судя по всему. Какая деланная магия, о чём вы⁈ Больше чем уверен, что интерес не выходит за «ах, как это удивительно», «ох, покажите вашу волшебную палочку», «научите меня делать фонтан из искр». Были у меня в Париже подобные девицы, для которых деланная магия сводилась к аналогу фейерверков. Надо вежливо попрощаться и ехать домой.

— Константин Платонович, скажите. — Карие глаза Дашковой смотрели на меня с предельной серьёзностью. — Вы умеете делать связки из четырёх Знаков?

— Не вижу никакой сложности, сударыня.

— А как вы балансируете потоки эфира, чтобы связка не распадалась на пары? Для трёх Знаков…

— Балансировка при числе больше трёх не требуется. Вместо неё используют векторные цепи. Вся связка как бы подвешивается на них, выстраиваясь в рабочий контур.

Дашкова прикусила губу и подняла взгляд к небу, видимо, представляя конструкцию в уме. Помолчала несколько секунд и дёрнула головой.

— Нет, не могу понять. Константин Платонович, будет большой дерзостью, если я попрошу вас нарисовать пример?

Кажется, я в ней ошибся. Кое-что про деланную магию она знает и жаждет увидеть вовсе не фокусы. Знания, конечно, на уровне второго года обучения, но для России это очень много.

— Не вижу никаких препятствий, Екатерина Романовна.

— Я сейчас прикажу принести вам перо и бумагу…

— Зачем? Деланную магию лучше показывать на реальном примере.

За время разговора мы слегка удалились от остальных гостей, и можно было чуть-чуть поиграть эфиром, не привлекая излишнего внимания. Я отвернул полу камзола, вытащил small wand из кобуры и в несколько росчерков нарисовал четвёрку Знаков.

— Смотрите: векторная цепь будто нитка, на которую нанизываются символы. Представьте, что это крупные камни, из которых вы собираете ожерелье. Один за другим, последовательно, в конце замыкая контур на самого себя, чтобы конструкция не рассыпалась.

В глазах Дашковой разгорелся настоящий огонь любопытства. Она засыпала меня вопросами, на удивление толковыми. Чувствовалось, что знания почерпнуты из книг, причём, я даже догадываюсь, из каких именно. А вот с практикой у неё дело обстояло плохо — базовые вещи умела, но крайне неуверенно.

— Сударыня, вы меня удивили. Откуда такой интерес к деланной магии?

Она еле заметно вздохнула.

— Я не унаследовала отцовский Талант, Константин Платонович. А в современном мире обойтись без магии невозможно.

— Кто был вашим учителем?

Дашкова покраснела, смутилась и потупилась.

— Никто. Отец не одобряет деланной магии, считая её уделом низких сословий. Я училась сама, по книгам.

— И видеть эфир⁈

— Да, — она смутилась ещё сильнее.

— Екатерина Романовна, позвольте выказать вам моё восхищение. Вы настоящий уникум! Немногие могут похвастаться таким редким упорством и силой воли.

— Ах, не смущайте меня! У моего отца огромная библиотека с сотней трудов по деланной магии. Любой, кто затруднил бы себя чтением, в состоянии научиться.

— Простите за бестактный вопрос, а кто ваш отец?

— Я Воронцова в девичестве, — засмеялась она, — а мой папá — граф Роман Илларионович.

Надеюсь, меня не выдало выражение лица. Граф Воронцов! Тот самый, у кого в бумагах лежит архив Иоганна Алхимика. Однако мне несказанно повезло с этим знакомством.

— Екатерина Романовна, не сочтите за наглость, а возможно ли взглянуть на библиотеку вашего батюшки? Я разыскиваю некоторые редкие тома по деланной магии…

— Что вы, Константин Платонович! Книги нельзя прятать под замок, их должны читать люди, особенно которые понимают в них толк. Но, боюсь, не прямо сейчас. Отец уехал за границу по дипломатическим делам, на время его отсутствия библиотека и все бумаги отправлены в наше имение Андреевское под Владимиром. Как только отец вернётся, я с радостью помогу вам.

— Буду очень признателен, Екатерина Романовна, — я наклонился, чтобы поцеловать ей руку.

Отлично! Андреевское под Владимиром? Придётся нанести туда тайный визит и «пощупать» архив в отсутствие его владельца.

— Кстати, Константин Платонович, вы слышали? Послезавтра Елизавета Петровна устраивает бал-маскарад в честь взятия Берлина.

Я постарался сохранить безразличное выражение лица. Досадно, скажем так, очень досадно. В моём мысленном блокноте напротив имени императрицы появился ещё один жирный минус.

— Кое-кто, — продолжила с улыбкой Дашкова, — считает несправедливым, что вас там не будет. И этот кое-кто хочет исправить несправедливость и заодно познакомиться с вами.

— Кое-кто?

— Великая княгиня, — одними губами шепнула Дашкова, — Екатерина Алексеевна, жена наследника престола.

— Я в опале, Екатерина Романовна, и не должен появляться при дворе.

— Константин Платонович, в этом вся прелесть! Будет маскарад — вы сможете прийти и остаться неузнанным.

— Не думаю, что…

— Ах, не будьте таким скучным! Вы просто обязаны появиться на балу. Никто не догадается вас там искать. Когда ещё подвернётся такой случай? Константин Платонович, очень вас прошу — соглашайтесь!

А почему, собственно, нет? Посмотрю на высший свет, развлекусь, в конце концов. Когда последний раз у меня был шанс развлечься? На балу в Муроме, если мне не изменяет память. Только надо слегка подстраховаться.

— Могу я взять с собой двух друзей? Офицеров, участвовавших в Кунерсдорфском сражении.

— Берите, — рассмеялась Дашкова, — там будет людно, и вы легко затеряетесь. Только не забудьте приготовить костюмы, хорошо? Я заеду за вами послезавтра, в девять вечера.

Мы ещё немного поболтали о пустяках, а там и пришло время мне откланяться.

Уже дома меня озарило. Дашкова, в девичестве Воронцова, играет на стороне Екатерины. А фаворитка Петра — Елизавета Романовна Воронцова, её сестра. Кто бы не победил в схватке за престол, род Воронцовых останется в прибыли. Забавно, правда? Хотелось бы мне знать, это случайно так вышло или тонкая игра их отца?

* * *

В компанию для поездки на маскарад я выбрал Кижа и Орлова. Одного для безопасности, а второго для большего веселья. Впрочем, Григория я озадачил поиском или пошивом, если желает, костюмов. И он отлично справился! Кижа мы нарядили в усатого горца, меня в Арлекина, а сам Орлов оделся Смертью, как её изображают, с косой и в чёрном плаще с капюшоном. На мой вкус — отличное сочетание.

Дашкова, естественно, не стала лично заезжать за нашей компанией, а прислала карету. Причём, не абы какую, а с вензелями наследника на дверцах. Так что во дворец мы попали без задержек, проблем и досмотров. Я даже догадываюсь, кто именно выделил эту карету.

Основное действо маскарада проходило не в самом дворце, а в огромном парке за ним. Огненные фонтаны фейерверков, взлетающие в небо то тут, то там, музыканты, играющие что-то весёленькое, столы с бокалами и закусками, дамы и кавалеры в причудливых нарядах, танцующие или играющие в жмурки. В общем, веселись, душа! Если, конечно, нравятся такие развлечения.

Стоило нам оказаться в этом чудном месте, ко мне с хохотом подскочила восточная красавица с закрытым вуалью лицом. Схватила за руку, закружила и голосом Дашковой шепнула:

— Идите за мной, вас ждут.

Я сделал знак своим спутникам и пошёл за Екатериной Романовной. Мы проскользнули через толпу придворных, обогнули музыкантов и юркнули между густыми кустами сирени. Не прошло и пары минут, как мы оказались в маленьком флигеле, спрятавшемся в глубине парка.

В полутьме гостиной, освещённой только горящим камином, нас ждала женщина. Платье небесно-голубого цвета, парик, завитый в высокую причёску, обнажённые до локтей руки. Цвергские черты лица не слишком выделяются, но и скрыть их невозможно. Скорее мила и обаятельна, чем по-настоящему красива. А вот глаза выдают ум, властность и хитрость. Пожалуй, я бы не хотел интриговать против неё — съест без соли и выплюнет косточки.

Она шагнула мне навстречу и протянула руку для поцелуя.

— Рада видеть героя, без которого этот праздник не состоялся бы.

Я поклонился и коснулся губами тонких пальцев.

— Добрый вечер, ваше императорское высочество.

— Как хорошо, что вы приняли предложение и приехали. На этом празднике самое почётное место должно быть вашим, Константин Платонович.

— Увы, ваше императорское высочество, жизнь несправедлива.

— Да, во многом. Тем приятнее мне, — в её глазах отразились языки пламени, — восстановить справедливость. Ведь это дело монархов: награждать отличившихся и оказывать почести рыцарям.

В её словах я уловил тонкий намёк на толстые обстоятельства. Супруга наследника, по всему, собиралась примерить корону и вербовала меня в свои сторонники. Если некроманта отвергли императрица и её племянник, то она, Екатерина, с удовольствием подберёт такую сильную фигуру.

Честно говоря, я ещё не решил, буду ли играть эту партию или предпочту отсидеться где-нибудь подальше. Игры вокруг престола — опасная для здоровья штука, покойный генерал Апраксин и опальный канцлер Бестужев с удовольствием бы подтвердили это.

— Я хочу в знак признательности за ваши заслуги перед Отечеством подарить вам это.

Она сняла с пальца перстень с голубым камнем и протянула мне. Да, точно, вербует или покупает, если хотите. Даёт аванс с обещанием гораздо большего. И я, пожалуй, приму его. С Петром наши дороги, увы, разошлись, и взойди он на престол, может просто растереть меня в порошок. А при поддержке Екатерины у меня есть неплохие шансы.

— Благодарю, ваше императорское высочество, — я поклонился. — Разрешите представить вам моего спутника.

Она кивнула и улыбнулась.

— Капитан Орлов Григорий Григорьевич, человек высокой храбрости и рыцарского духа.

Орлов тут же подскочил, поцеловал ей руку и выпрямился. На секунду их взгляды встретились и будто искра пробежала между ними. Я заметил румянец и ямочки, появившиеся на щеках Екатерины.

— Рада познакомиться с таким бравым гвардейцем. Надеюсь увидеться с вами ещё, Григорий Григорьевич. А теперь не смею вас больше задерживать. Слышите? Музыка всё громче, и, значит, мне надо вернуться к исполнению своих обязанностей.

Она удалилась первой вместе с Дашковой. А следом и мы, выждав несколько минут.

Киж, охранявший дверь во время этой маленькой аудиенции, тихонько шепнул мне:

— Очень опасная женщина, нутром чую. Не играйте с огнём, Константин Платонович.

Я молча кивнул в ответ. Играть приходится с тем, что есть на руках, а не с тем, чем хочется. Скажу честно, у меня вообще нет желания садиться за эту партию, но обстоятельства могут оказаться сильнее.

— Развлекайся, — разрешил я мертвецу, — но, в случае чего, окажи мне поддержку.

— Не сомневайтесь, глаз с вас не спущу, — пообещал он и тут же исчез в толпе придворных.

— Костя, — меня ухватил за локоть Орлов, — идём выпьем. Нет, какая женщина! Ты видел? Само совершенство!

Мы подошли к столику и взяли по бокалу. Забавно, должно быть, мы смотрелись — Арлекин, пьющий со Смертью. Было в этом что-то философское, только я не мог уловить, что именно.

Не успел я допить из своего бокала, как услышал визгливый крик:

— Вот он! Вот он! Некромант!

Глава 18

Матрена

Орлов обернулся на голос. Через жидкую толпу придворных к нам быстро пробиралось несколько человек, настроенных решительно.

— Костя, — Орлов, не глядя на меня, поправил маску, — скройся. Задержу их, сколько смогу.

Я не стал ждать, когда меня попросят дважды. Шагнул в сторону и прикрылся двумя дородными дамами, увлечёнными беседой. Окинул взглядом окрестности — сбежать прямо сейчас не было никакой возможности. Заметят, как пить дать! Значит, будем прятаться.

Бочком я проскользнул за пьяным придворным в костюме боярина в меховой шапке и юркнул за развесистые фикусы в огромных кадках.

— Некромант!

Из своего укрытия мне было видно, как преследователи подбежали к Орлову. Предводителем у них был тот самый цверг-масон, радовавшийся моей стычке с Петром. Он почти налетел на Орлова, встал на цыпочки и сдёрнул маску Смерти с лица моего спутника.

— Что вы себе позволяете, сударь⁈ Как вы смеете? — Орлов картинно возмутился. — Желаете, чтобы я вызвал вас на дуэль⁈

— Не он. — На лице цверга мелькнуло разочарование. — Ищите, он где-то здесь!

— Я вас спрашиваю, милейший.

Изображая пьяного, Орлов качнулся на своего «обидчика». Разница в росте у них была существенная, так что цверг попытался отступить. Но мой спутник не собирался отпускать его просто так — схватил за плечо и потянул к себе.

— Вы не ответили, сударь. Какого чёрта вам от меня надо?

— Отстаньте от меня.

— Я⁈ Вы подбежали, сорвали с меня маску, а отстать должен я? Ну уж нет! Я требую сатисфакции!

— Сударь, — цверг раздражённо кусал губы, — произошла ошибка. Если желаете, я принесу извинения…

— Ха! Извинения? Этого мало! Вы немедленно со мной выпьете, чтобы между нами не осталось обид.

Орлов схватил цверга за плечо и бесцеремонно потянул к столу с напитками. Вырваться у того не было никакой возможности. Остальные преследователи растерялись, потеряв предводителя, но через минуту организовались снова. Пошептались и начали расходиться в разные стороны, явно разыскивая кое-кого, укрывшегося в фикусах.

— Прячешься, красавчик?

Горячий шёпот дыхнул мне в ухо. Я обернулся — незаметно подкравшись, рядом со мной пристроилась сударыня слегка за тридцать. Её лицо прикрывала полумаска, а взгляд был слегка затуманен выпитым шампанским. Хищно облизывая губы, она смотрела на меня, как кошка на мышь.

— От кого это ты скрываешься? От поклонницы? Или от ревнивого мужа?

Она слегка раздвинула ветви фикуса и оценивающе оглядела публику.

— А-а-а, голштинцу нашему хвост отдавил. Да? Его люди.

Окинув меня взглядом с головы до ног, она хитро прищурилась.

— Я тебя выручу, мальчик. Хочешь? — и демонстративно облизала губы.

— Ну? Выручить тебя, красавчик?

Я кивнул. Почему бы и нет? Отказываться от неожиданной помощи, даже такой, будет глупо.

— Умничка, — женщина плотоядно улыбнулась, — но тебе придётся отблагодарить меня. Очень хорошо отблагодарить.

Резко подавшись вперёд, она впилась в меня долгим поцелуем.

— Хах, чувствую, ты сумеешь это сделать. Идём.

Она взяла меня под руку и потянула прочь от кадок с фикусами. Почти сразу мы чуть не натолкнулись на одного из моих преследователей. Но женщина среагировала мгновенно: с щелчком раскрыла веер, подняла руку, прикрывая наши лица, и притянула меня для долгого поцелуя. Слишком долгого, на мой вкус.

Так мы и двигались к выходу из дворцового парка. Моя спасительница разошлась и несколько переигрывала. Громко смеялась, то и дело подмигивала мне и демонстративно шептала на ухо какую-то чушь. К тому же злоупотребляла остановками и поцелуями под прикрытием веера — мои преследователи остались далеко за спиной, но страстной сударыне нравился сам процесс. Что удивительно, никто на нас особого внимания не обращал, будто такое поведение было в порядке вещей. Да уж, ну и нравы при дворе!

Не прошло и получаса, как я оказался в карете настойчивой незнакомки. Она со вздохом откинулась на сиденье, не спуская с меня глаз.

— Благодарю вас, сударыня, вы мне очень помогли.

— Нет, красавчик, одних слов мало.

Она протянула руку и погладила меня по бедру.

— Мне нужно что-то посущественней слов. Её ладонь поднялась выше, а взгляд стал донельзя откровенным.

— Завтра…

— Сейчас, мой дорогой. Отблагодари меня прямо сейчас, милый мальчик. Поверь, карета подходит для этого ничуть не хуже спальни.

Она не стала ждать, пока я начну, и накинулась на меня. Оказалось, пышные юбки совершенно не помеха для опытной дамы.

* * *

Звали её Матрёна Павловна, в девичестве Балк, ныне жена Сергея Салтыкова. Везёт мне, однако, на этот род!

— Подлец, — плакалась она мне в плечо, расчувствовавшись после моей «благодарности», — послом по Европам разъезжает, а я дома сижу. Ухлёстывает там за каждой юбкой, в долги влазит, а мне и письма не напишет. Скотина! А как в Петербург возвращается, так вокруг Катьки вьётся, будто ему там мёдом намазано.

Катька, как я понял из обрывков фраз, — это великая княгиня, супруга наследника, с которой я встречался несколько часов назад. Как тут при дворе всё запутано и переплетено, будто кошки с нитками играли.

— А чтобы мне посодействовать в статс-дамы, так нет, ни словечка не замолвил. Я ведь фрейлиной у Елизаветы Петровны была, каждый вход-выход во дворце знаю. Но нет, не помог муженёк.

Она шмыгнула носом и посмотрела на меня.

— Давай с тобой ещё раз ему отомщу?

— Милая моя Матрёна, — я погладил её по голове и чмокнул в лобик, — мстить надо в меру. Почему ты сама не поедешь путешествовать по Европе?

— Без мужа?

— Ну да. Зачем ждать? В средствах ты не стеснена. Найми охрану из каких-нибудь испанцев да и поезжай. Лучше всего в Италию.

— А в самом деле, — она наморщила нос, — я ведь и сама могу. Да и языки я знаю, не дура.

— Вот именно.

На красивом лице Матрёны появилась глубокая задумчивость. Несколько минут она размышляла, а затем бросила взгляд на меня.

— Хочешь со мной поехать?

Я развёл руками.

— Прости, дорогая, но императрица отправляет меня в ссылку. Как бы я ни хотел, но за границу меня не выпустят.

— Жаль, очень жаль.

Мысль о путешествии настолько её захватила, что она перестала обращать на меня внимание. Вот и чудненько! Дама она хоть и видная, но не в моём вкусе. Да и есть у меня кое-кто другой, с кем хотелось бы проводить время.

Матрёна подвезла меня до дома, простилась с лёгким холодком, и я остался в одиночестве. За те несколько часов, что мы провели вместе, её оказалось слишком много. Я поднялся к себе и лёг спать, совершенно не думая о княгинях, статс-дамах, фрейлинах и интригах двора.

* * *

К счастью, моё «заточение» наконец-то закончилось. Через день после маскарада Шувалов прислал экипаж и повеление срочно прибыть к нему. Я не стал мешкать и сразу же отправился на встречу. Дайте уже официальный приказ о ссылке! Сколько можно ждать? Домой хочется страшно, между прочим.

Экипаж отвёз меня в знакомую ресторацию на окраине Петербурга. Прислугу, видимо, предупредили — меня сразу отвели в отдельный кабинет, где два брата Шувалова вовсю предавались чревоугодию. Стол был заставлен жареными рябчиками, кулебяками, пирогами, мочёными яблоками и всякими закусками. А в центре композиции батарея бутылок водила хоровод вокруг запечённого целиком поросёнка с обглоданной задней ногой.

— Урусов, — Пётр Шувалов махнул рукой, — заходи, садись.

Он пристально взглянул на меня и толкнул брата локтем.

— Видишь, Сашка, какую змею мы на груди пригрели? Мой Обсервационный корпус в расход пошёл, а этот герой героем.

— А я тебе говорил, — недовольно буркнул Александр Шувалов, глава Тайного приказа, — в корпусе надо было его оставить, а не в армию отдавать.

— Кто же знал? Разве можно было угадать, что он Фридриха угрохает.

Шувалов хохотнул и снова посмотрел на меня, но без злобы, скорее с иронией.

— Ты ешь, Урусов, угощайся. И выпей с нами, пока есть повод.

Он набулькал в стакан чего-то красного и протянул мне.

— На вот, держи. Наградила меня вчера матушка-императрица. За пушки-единороги, проложившие русской армии славный путь побед в этой кампании.

Это за те самые пушки, что я заряжал под Петербургом? По глазам вижу, что за них. Шувалов смотрел на меня испытывающе, будто ждал моего возмущения или другой выходки. Он, похоже, специально меня провоцировал.

Но я не поддался на дешёвые подначки. Залпом жахнул до дна и хлопнул стаканом по столу. Занюхал солёным огурцом и взялся за кулебяку, отрезав себе солидный кус.

— Ты смотри, — снова пихнул Пётр брата, — и глазом не повёл. Всё понял и даже не возмутился. Что, Урусов, не обидно тебе? Других награждают, поместья раздают, ордена, а тебе шиш достался. Ни в жизнь не поверю, что ты левую щеку подставил.

Я пожал плечами, дожевал кусок и ответил:

— А я не обидчивый, Пётр Иванович. Хотя и ждал совершенно другого.

— Ждал он! Фридриха убивать не надо было, — хохотнул Шувалов, — может, и перепало бы чего. Запомни, Урусов, короли и императоры не любят, когда их собратьев убивают. Или забыл, что они все друг другу родня? Хоть и собачатся, воюют, а семейные интересы блюдут. Так что, считай, легко отделался.

— Берлин, — неожиданно отозвался Александр, — брать надо было не в одиночку. Наши генералы, коих ты обскакал, такого не прощают. Не к лицу простому капитану города брать.

— Помилуйте, Александр Иванович, — я наигранно удивился, — а кому ещё? Генералы у себя в палатках сидели и победу праздновали. Не до Берлина им было.

— А ты взял бы одного, — Шувалов пьяненко хихикнул, — завернул в ковёр и повёз с собой. Генерал проснулся бы, увидел, что Берлин «взял» да и наградил тебя. А так, извини, совсем ничего не получишь.

Не став отвечать, я пододвинул к себе рябчика. Что тут скажешь? Пусть подавятся своими орденами.

— Молчит, — протянул Шувалов, — плохое о нас и матушке-императрице думает. Сашка, а может его в подвал к тебе? На правёж, а? Мигом начнёт начальство и родину любить.

— Не начнёт, — буркнул Александр. — Что дядя его, что этот себе на уме. Дай ему бумаги и пусть катится.

Он так на меня посмотрел, что было ясно: служить при нём в Тайной канцелярии я не буду. Какие-то у него личные счёты к дяде, а следом он их и на меня перенёс.

— Эт можно. На, Урусов, читай.

Он протянул мне свёрнутые в трубочку листы бумаги. Я развернул их по очереди, готовясь прочитать документ о ссылке, а вместо этого обнаружил указ о произведении меня в полковники и разрешение удалиться в отставку по состоянию здоровья.

— Хах, — Шувалов осклабился, — не такой уж и железный, умеет удивляться! Видишь, Урусов, я своё обещание сдержал. Денег, извини, не дам, в казне шаром покати, сам себе зарабатывай.

— Благодарю, Пётр Иванович, от чистого сердца.

— То-то, помни мою доброту.

Начальник Тайной канцелярии поморщился, кинул на меня косой взгляд, но ничего не сказал.

— А ссылка? — уточнил я на всякий случай.

— Ссылку заслужить нужно, Урусов. Езжай в своё имение и сиди там тише воды ниже травы, чтобы о тебе не вспоминали. В Петербург, если не вызовут, даже не думай приезжать. Понятно?

— Так точно, Пётр Иванович.

— Ладно, Урусов, поговорили и хватит. Идём, провожу тебя, чтобы не заблудился.

Шувалов вышел со мной к экипажу и уже там тихо выдал последние наставления:

— В Тайную канцелярию тебя брат не возьмёт, не глянулся ты ему. А вот мне твой Талант богомерзкий пригодится. Пришлю тебе наставника, чтобы покойников допрашивать научился.

Видя мой скептический взгляд, он ухмыльнулся.

— Ты видел, я своё слово держу. Будешь мне служить — получишь всё, что душа захочет.

Хлопнув меня по плечу, Шувалов пошёл обратно в ресторацию. А я облегчённо выдохнул — всё, закончилась моя служба. А что до учителя и Таланта, это мы ещё посмотрим. Как говорил один умный человек, ещё непонятно, кто первый сдохнет: то ли шах, то ли осёл.

Глава 19

Канцлер

Из Петербурга я выехал только вечером третьего дня. Коли уезжаю не в ссылку, то и срочности с отъездом никакой нет.

Во-первых, я прошёлся по магазинам и лавкам и накупил гостинцы для ждущих меня в Злобино. Никаких «аленьких цветочков», только всякие приятности, украшения и отрезы ткани. Мне хотелось порадовать каждого, и добрых полдня я приценивался, выбирал и торговался.

Во-вторых, я купил дормез — здоровенную карету со спальными местами для путешествий. А к ней четвёрку цвергских механических лошадей. Кони были далеко не новые, с барахлящими магическими движителями, зато дёшево. Но Печати я им поправил, и они стали бегать как новенькие. Кстати, оплатил я их из денег, что отдал мне Киж — немалую долю от его игры в карты.

И в-третьих, я встретился с Орловым, чтобы попрощаться. Он был в полном восторге от нашего приключения на маскараде. Мало того, что он споил того цверга до невменяемого состояния, так ещё завёл кучу полезных знакомств, «похитил» несколько сердец и даже подрался на дуэли. Он обещал писать мне письма и держать в курсе столичных событий.

Кроме того, Орлов через свои связи помог выправить документы на Ваську — денщик умолял забрать его с собой, и я не стал отказывать парню. А что, будет у меня камердинером, тем более он показал себя старательным и сметливым.

Последним делом в Петербурге стал поход в мастерскую к ювелиру. Да не к простому, а умеющему изготавливать small wand’ы для деланных магов. Старичок-цверг внимательно меня выслушал и заломил несусветную цену. Пришлось снова торговаться, спорить и чуть ли не ругаться. Но в конце концов сошлись в цене, и за час до моего отъезда посыльный-цверг доставил мне деревянную шкатулку. Внутри лежало моё «изобретение»: needle wand. Длинная золотая игла, запаянная в стеклянную трубочку. И скажу честно — мне она будет гораздо полезнее grand wand’а, лежавшего в багаже. Не припомню, чтобы рядом с усадьбой были горы, которые надо двигать, а вот работу по мелким Знакам требовалось освоить.

* * *

Уже в темноте мы наконец-то выехали из столицы. В сундуки на крыше и в задний «горбок» был загружен багаж, подарки и ящик с «близнятами». Дормез оказался не таким комфортным, как дорожная карета Марьи Алексевны, но всё лучше, чем трястись всю дорогу в седле. А дома я его модернизирую и поставлю самую прогрессивную «начинку».

Васька с Кижом сидели на козлах, планируя править попеременно — мертвец тоже соскучился по Злобино и пообещал вести экипаж даже ночью. А я намеревался лечь спать, пользуясь положением помещика и полковника. Имею право, знаете ли! Мурзилка был со мной полностью солидарен: растянулся напротив, заняв всё сиденье. Подобрыш последние месяцы рос как на дрожжах, став раза в два больше обычной кошки, и не собирался останавливаться на достигнутом.

Мы с котом продрыхли до следующего утра. Остановок на завтраки и обеды делать не стали: у нас с Васькой был заготовлен «сухой паёк», а Кижу еда не требовалась вовсе. Так что я поел и занялся магическими делами.

Первым делом я вооружился лупой и опробовал новый needle wand. У меня имелась маленькая железная коробочка с откидывающейся крышкой, на которой я и поставил эксперимент. Внутри нарисовал крохотный Знак огня, а на крышке Печать-блокатор. Свернул из проволоки пружинку, придал ей упругости сложной эфирной связкой и прикрутил к коробочке, чтобы она не открывалась самопроизвольно. Получилась шикарная зажигалка! Щёлк крышкой — вот тебе огонь. Закрыл — пламя потухло. Удобно, безопасно и совершенно не боится ветра. Может, организовать небольшое производство таких штук? Детей посажу гнуть корпус из тонкого железа, Таню с Сашкой рисовать Знаки, а крестьянок из деревни подряжу раскрашивать зажигалки какими-нибудь гжельскими узорами. И мне прибыль, и крепостные подзаработают.

* * *

За окнами промелькнул Великий Новгород, Вышний Волочёк, Торжок. У Твери я приказал повернуть на юг, помня о просьбе Разумовского. Киж неплохо знал эту местность и по просёлочным дорогам изрядно срезал, выведя экипаж прямо к имению Поречье.

Усадьба оказалась довольно скромной. Деревянный дом, запущенный сад, какие-то огороды и бегающие по двору куры. Было видно, что Разумовский здесь не появляется, свалив имение на управляющего. Он, кстати, нас и встретил — немолодой однорукий мужчина, в выговоре которого слышался малороссийский акцент. Ну да, точно! Разумовский сам откуда-то из-под Чернигова, вот и пристроил то ли родственника, то ли земляка к непыльному делу.

— Здравия желаю, господа, — управляющий поклонился, но без подобострастия. — Вы по делу какому али просто в гости?

— И ты здравствуй, добрый человек.

Я вытащил конверт, присланный мне Разумовским, и протянул управляющему. Тот с достоинством взял, достал письмо и принялся читать, шевеля губами. Лицо его просветлело, и он расплылся в улыбке.

— Что же вы сразу не сказали, что от Лексея Грихорьевича⁈ Проходите, прошу. Баньку желаете? Как чуял, что гости будут, вчера венички дубовые замочил.

— Не откажусь, уважаемый, не откажусь.

После трёх суток в дормезе поход в баню был просто необходим. Васька меня отлично попарил и отходил веником, квас оказался холодным и душистым, а поданный после обед не так уж и плох. Чувствовалось, что дворяне здесь бывают нечасто, а готовит повариха из крепостных. Но тем не менее я пришёл в самое благодушное настроение, которое попытался подпортить Киж.

— Константин Платонович, — шепнул он мне, — сразу после того, как вы пошли в баню, управляющий отправил куда-то верхом одного из слуг. Поостеречься бы надо.

— Вот и присмотри за порядком.

На мой взгляд, повода для беспокойства не было. Разумовский пригласил меня сюда не для убийства или чего-то плохого. Полагаю, со мной кто-то должен здесь встретиться, только непонятно, кто именно.

* * *

Вопрос разрешился сам собой. Едва я проснулся утром и вышел в столовую, как обнаружил там незнакомого пожилого человека. Обширная лысина на его голове компенсировалась окладистой седой бородой, а взгляд был властным и выдавал завзятого интригана.

— Похож, — незнакомец прищурился, увидев меня, — даже слишком. Доброе утро, Константин Платонович. Уж не обессудьте, что приехал без предупреждения, но уж очень хотел с вами повидаться.

— Доброе утро. С кем имею честь?

— Бестужев Алексей Петрович.

— Вы забыли добавить, — я прищурился, — граф, канцлер и алхимик.

Он вскинул руки.

— Помилуйте, голубчик! Бывший, давно уже бывший канцлер. Пребываю в ссылке по решению справедливейшей матушки нашей императрицы. Да вы присаживайтесь, Константин Платонович, присаживайтесь. Желаете кофий? Я только что велел принести кофейник, как знал, что вы придёте.

Во взгляде Бестужева стояло лукавство и насмешка. Я сел напротив и закинул ногу на ногу. Ну что же, послушаем бывшего канцлера, разговор должен получиться крайне интересным. Главное, не забывать — старый лис интриговал при дворе, когда я ещё не родился. С ним требуется крайняя осторожность и предусмотрительность. Ничего не обещать, ни с чем вслух не соглашаться, ни одно предложение, даже пустяшное, не принимать сразу.

— Вам говорили, Константин Платонович, что вы очень похожи на дядю?

Я кивнул. Не просто говорили, а порядочно надоели этим сравнением.

— Боюсь, эти люди несколько заблуждались, — Бестужев усмехнулся. — Не скажу, что дружил с Василием Фёдоровичем, но встречался достаточно близко. Внешностью вы немного схожи, но вот нутро совершенно разное.

— Вы так хорошо умеете заглядывать в души?

Бестужев развёл руками.

— Насобачился за долгие годы. При дворе ведь как: чуть ошибся, сказал лишнее слово, неправильно оценил человека — и всё, мгновенно съедят. А я канцлером, почитай, четырнадцать лет был.

— Как же вы довели дело до отставки и ссылки?

— Увы, увы, постарел, стал терять хватку и промахнулся. Доживите до моих лет, молодой человек, сами увидите. Впрочем, у вас годы по-другому считаются, Талант-то специфический.

Он подмигнул мне со значением. Мол, знаю про некромантию и дополнительные годы.

— А сюда вы как вырвались, Алексей Петрович? — я перевёл тему, не желая обсуждать свой Талант. — Неужели сторожей обманули?

— Зачем обманывать? — Бестужев наигранно удивился. — Они тоже люди, им ссориться со мной не с руки. А я всего лишь к соседям поехал, договориться о заготовке сена.

В столовую вошла служанка и подала нам кофий и свежие ватрушки с творогом. Минут пять мы молчали: экс-канцлер задумчиво смотрел в окно, едва касаясь губами чашки. Я не торопил его, не понимая пока, зачем он приехал.

— Да, — Бестужев вздохнул, — вы с Василием Фёдоровичем совершенно разные. Вы человек действия, по глазам вижу. Если придётся, будете действовать решительно, — он усмехнулся. — Берлин, к примеру, возьмёте, пока генералы в затылках чешут.

Он громко отхлебнул кофий и продолжил:

— А Василий Фёдорович действовал скрытно, всё больше хитростью и сложными интригами. Вместе с Ушаковым такие планы строил, что не каждый понять сможет.

Мне начал надоедать этот разговор. Чего он добивается? Хочет завербовать меня в партию противников Петра? Он ведь сам возглавлял заговор, за что и попал в ссылку.

— Алексей Петрович, вы сами сказали, что я человек дела. Не ходите вокруг да около, переходите к сути. Вы же приехали не моего дядю обсуждать.

Бестужев повернулся и посмотрел мне в глаза.

— Вам досталось сложное наследство, Константин Платонович. Бумаги Василия Фёдоровича скрывают много старых тайн, кровавых, грязных и несправедливых. Даже сейчас, если их вытащить на свет, можно устроить большую заварушку.

— Никаких бумаг дядя…

Экс-канцелер выставил ладонь, прерывая меня.

— Василий не стал бы уничтожать самое важное. Вы уже видели эти документы, хотя бы часть, по глазам вижу. Матушке-императрице так и говорите: не видел, не знаю. Сашка Шувалов тоже поверит. Но я знаю, что именно спрятал Василий. Знаю очень хорошо, Константин Платонович.

Он сделал паузу. Допил кофий, поморщился и поставил чашку на стол.

— Эти тайны и секреты кому хочешь вскружат голову. Будь я на двадцать лет младше, сам бы не удержался. Зачем выбирать между глупым Петрушкой или его хитрой цвергиней Катькой, когда есть наследники с кровью почище? Да, Константин Платонович?

— Что вы…

— Да-да, вы ничего такого не читали, ничего не знаете. Но уж дослушайте бредни старика, сделайте милость. Вдруг что-то полезное да сыщется в моих словах.

Снова налив себе кофий, Бестужев отвернулся к окну и принялся говорить в пространство, будто и не мне вовсе.

— Власть императора или императрицы имеет три опоры. Гвардия, влиятельные дворянские роды и царедворцы. Чтобы взойти на престол требуются все три. Не будет гвардии, и заговорщиков раздавят. Не будет поддержки старых семей, и не поможет даже гвардия. Не будет толковых царедворцев, чтобы править, и страну разорвут «бояре».

Бестужев вздохнул.

— Катька с Петькой не сахар, но вытащи вместо них другого потомка Петра Великого, — он кинул на меня короткий взгляд, — и баланс пошатнётся. Салтыковы, Голицыны, Воронцовы, Долгоруковы и прочие рода вспомнят старые обиды, начнут делить власть и резать друг друга. Всё покатится в хаос, да так, что и за сто лет не остановишь.

Я выслушал его молча, не собираясь затевать дискуссию. На мой взгляд, картина намного сложнее, чем он описал. Но в главном Бестужев прав: чтобы поставить «своего» царя или царицу, нужны три вещи. Силовой ресурс, команда управленцев и поддержка части дворянства. Так что даже имей я амбиции совершить переворот, средств для этого у меня нет.

— Алексей Петрович, — перебил я Бестужева, — ваша лекция крайне познавательная, но вы меня с кем-то путаете. Я деланный маг, а не политик. Наследники, заговоры, гвардия и всё прочее меня не интересуют. Тем более бумаги дядя мне не передавал и, полагаю, сжёг их, как бы вы не возражали. А мне взятия Берлина хватило, чтобы разглядеть, какой бывает благодарность держащих власть. Я постараюсь держаться от столицы как можно дальше, чтобы не получить ещё каких-нибудь сюрпризов.

— Дай-то бог, — Бестужев вздохнул. — Главное, документы сожгите. Бумага, ежели не сжечь, так и норовит попасть в чужие руки.

— Всё давно уже превратилось в пепел, Алексей Петрович.

Мы обменялись с ним многозначительными взглядами и одновременно кивнули, поняв друг друга. Бестужев улыбнулся и начал медленно вставать.

— Эх, не то уже здоровье, совсем не то. Спина болит, зараза.

Я встал, подошёл к нему и помог подняться.

— Ежели в пепел, то и вопросов больше нет. Поеду я, Константин Платонович, пока сторожа не хватились.

Будто почтительный внук, я проводил его на крыльцо, поддерживая под локоть, и помог залезть в дрожки, на которых он приехал.

— Как Лизавета умрёт, — тихонько шепнул он мне, — и Катька с Петькой сцепятся, ты от этой драки в сторонке постой. Кто выйдет победителем, к тому и приходи с присягой — некромант им обоим нужен будет.

— Благодарю за совет, Алексей Петрович. Скажите, а вы не собираетесь раскрыть секрет своих «жизненных капель»?

Бестужев хмыкнул.

— Молод ещё к моим каплям прикладываться.

Ну да, ну да — экс-канцлер даже из ссылки умудрялся продавать свой эликсир «от всех болезней», зарабатывая баснословные деньги. Как я слышал, его и не казнили исключительно из-за того, что императрица их употребляла.

— Поехали, — буркнул экс-канцлер вознице и укатил из поместья.

А я сделал себе пометку: перечитать Ябедный архив ещё раз. Где-то там, в интригах Ушакова и дяди, сильно замарался Бестужев. Ни в жизнь не поверю, что он беспокоился о смуте в стране, а не о своей шкуре.

Глава 20

Москва

Выкинув старика Бестужева из головы, я отправился в Москву. Ну его, старого придворного с бреднями про переворот. Никакой власти я не хотел, а уж российского престола тем более. Оно мне надо, лезть в это болото? Видал я в белых тапочках политику, придворных, интриги и разборки дворянских родов. А вот построить серьёзное производство и продвинуть маготехнический прогресс — как раз интересное мне дело. С этими мыслями я достал дневники Бернулли и нашёл место, где остановился.

Следующие страницы поразили меня скучными скрупулёзными расчётами эффективности разных видов движителей. Если не влезать в детали, то меньше всего эфира тратили шагающие механизмы. Ага, ну хоть где-то я был интуитивно прав!

Паровики жрали больше, а движитель, толкающий «ножками» кривошатун, столько же. Но у последнего обнаружилась неприятная особенность — ограниченная мощность на единицу объёма. То есть, чем мощнее движитель требовался, тем больше он становился. Но в этом месте у меня возникли сомнения в расчётах. Бернулли, конечно, умница, но здесь он что-то напутал. Впрочем, проверять его придётся на практике, а до этого я доберусь ещё ой как нескоро.

Последняя «глава» дневников была посвящена самому эфиру. Без философствований и зауми Бернулли считал его расход Знаками и приход в виде космического эфирного ветра. А затем приходил к неутешительному выводу: если развитие маготехники ускорится, многочисленные Печати будут выжирать эфир в городах до донышка, а восполняется он крайне медленно.

Да, с этим не поспоришь. При использовании большого Знака приходится ждать, пока в этом же месте можно будет нарисовать хоть маленькую эфирную закорючку. Я даже расстроился, представив себе перспективы. И что прикажете делать? Постоянно искать невытоптанную «полянку»?

Но гений не был бы гением, если бы следом за проблемой не предложил решение. Эфирные накопители! Заряжаешь там, где мало людей и магомеханизмов, затем используешь где захочешь. В идеале заряжать ближе к экватору в пустынной местности. Принципиальная схема накопителя была нарисована на полях. Без деталировки, но мне для понимания хватило и простого наброска.

Ёшки-матрёшки! А ведь это золотое дно. Не сейчас, века через полтора такие «батарейки» будут самым ходовым товаром.

Впрочем, ухватив принцип, я начал крутить накопитель в голове и сразу же сообразил — делать их лучше всего из того самого хрусталя. А если подключить его к связке щита… Я зажмурился. Домой, срочно домой! Мне нужно поставить опыты, чтобы проверить на практике кучу идей. Сделать работающий прототип «батарейки», обкатать её, прикрутить к разным схемам.

Если бы я прочитал дневники Бернулли до приезда ребят из Тайной канцелярии, они бы меня из усадьбы ни за что не вытащили. Какая императрица, какая война? Прорыв в деланной магии!

Я заставил себя выдохнуть и спрятал бумаги в саквояж. Спокойно, Костя, спокойно. Не надо пороть горячку и фантазировать. Пусть идеи отлежатся и дойдут до кондиции. Сначала нарисую точные схемы, посчитаю всё, а уже затем буду воплощаться «в хрустале». А то получится как в прошлый раз, когда придуманная мной связка чуть не взорвала лабораторный флигель в Сорбонне.

От неприятных воспоминаний я даже поморщился. Ох, и влетело мне тогда! И не просто ругали, а декан лично выдрал меня розгами, так что неделю сидеть не мог. С тех пор я всегда сначала рисую, считаю и только потом испытываю где-нибудь далеко от людей. И, вернувшись в Злобино, сделаю точно так же.

* * *

Москва встретила нас знакомой сутолокой, шумом и суетой. После холодного интригана-Петербурга Первопрестольная казалась радушной хозяйкой-оркой, готовой накормить, напоить и увлечь в разгульное веселье.

Особо задерживаться в городе я не собирался. К Голицыну заезжать бессмысленно — сначала узнаю обстановку, отправлю Боброва на разведку, а потом уже решу, как вытрясать деньги с князюшки. Мне нужно было только завезти письмо от Серафима да заехать к Весёлкиной.

Подруга Марьи Алексевны имеет в Москве определённое влияние, и мне недурно будет поддерживать знакомство с ней. Нанесу визит вежливости, расскажу свежие новости и двинусь дальше. Заодно узнаю, где в Москве обитают Волконские — не на улице же спрашивать, в самом деле.

Киж, в отличие от меня, помнил место жительства Весёлкиной, и в полдень мы подъехали к особняку. Ворота были открыты, и дормез подкатился прямо к парадному входу. Статуи львов у крыльца всё так же лыбились пастями без клыков, и я подмигнул старым знакомым.

— Добрый день, ваше высокоблагородие. — Не успел я сойти на землю, как из дома выбежал лакей и низко поклонился

— Изольда Петровна дома?

— Да, ваше высокоблагородие. Как прикажете доложить?

— Урусов Константин Платонович, — я поправил красно-чёрный мундир, — полковник в отставке.

— Сию минуточку, немедленно доложу о вас.

Он мухой взлетел по ступенькам крыльца и скрылся в доме.

— Дмитрий Иванович, — я махнул рукой Кижу на козлах. — Ты чего там сидишь? Спускайся, ты идёшь со мной.

— Да? В гости — это хорошо, — он спрыгнул на землю и прищурился от удовольствия, — это я люблю. А то всё война, война, казематы Тайной канцелярии, походные условия. Воля ваша, Константин Платонович, но мне в Злобино больше нравится. Я в следующий раз с вами не поеду.

— А кто меня охранять будет?

Киж покосился на меня со смехом в глазах.

— Ежели по совести, Константин Платонович, то охранять от вас требуется. То сразу трёх офицеров на дуэли уложите, то короля убьёте, то город захватите. Был бы живой, подал бы матушке-императрице прошение, чтобы запретила вам безобразничать за границей.

— А в России, значит, можно?

— На родине можно, — Киж улыбнулся, — здесь все свои.

Из особняка снова выбежал лакей и принялся часто кланяться.

— Проходите, господа! Прошу в дом, Изольда Петровна вас ждёт.

И он проводил нас в гостиную. Не успели мы переступить порог, как навстречу поднялась с кресла Весёлкина.

— Костя! Вот уж не ожидала! Какими судьбами? Когда ты успел пойти в армию? Почему Марья мне ничего не написала⁈ О, и Димочка здесь. С чего вы решили меня так порадовать? Что-то случилось? Я даже не знаю, что думать. Костя, тебе говорили, что мундир тебе очень к лицу? Значит, я буду первая. А почему Прошка передал, что ты в отставке? Да ещё и полковник! Когда только успел? Ты же вроде не служил до этого. Или умудрился угодить кому-то в столице? Ты должен обязательно мне рассказать!

Она болтала с такой скоростью, что фразы разлетались вокруг неё водопадом. Вставить хоть слово, чтобы ответить на вопросы, не имелось никакой возможности. Я улыбался, слушал и кивал.

— Что же мы стоим⁈ Вы, наверное, с дороги? Ну конечно, с дороги, вы же не москвичи. — Она громко хлопнула в ладоши два раза. — Сейчас прикажу подать обед, и вы мне всё-всё расскажете. Только с подробностями, хорошо? Страсть как люблю всякие подробности, сплетни и новости. У нас тут недавно…

Подхватив меня под руку, она повела нас в столовую, ни на минуту не умолкая. Даже поданный обед не стал препятствием. Выдохлась она только к десерту — вздохнула, взяла чашку с чаем и посмотрела на меня с укоризной.

— Ты прямо бирюк, Костя, ни слова из тебя не вытащишь.

— Что вы, Изольда Петровна, я просто увлёкся вашими историями. Сейчас расскажу всё с самого начала.

К её чести, слушать Весёлкина умела ничуть не хуже, чем говорить. Такого внимательного слушателя я давно не встречал — женщина смотрела только на меня, кивала и поддакивала. А я, старательно обходя острые моменты, рассказывал краткую версию своих приключений. Внутренний цензор вырезал всё лишнее, Шувалова, наследника, Тайную канцелярию, дуэли и неаппетитные подробности армейского быта. Но про Фридриха и взятие Берлина выложил, из принципа. Не знаю, какова официальная версия этих событий, но я скрывать ничего не собирался.

— Господи, Костя! Это же надо так!

Она в наигранном ужасе прижала ладони к щекам.

— До нас новости дошли про окончание войны, а подробностей никто не знает, — Весёлкина порывисто встала. — Сегодня же устроим у меня салон! Скромный, человек на пятьдесят. Ну, может, сто, не больше. И ты расскажешь всем свою историю из первых рук. Как редко случается такая оказия! Да, немедленно отправлю записки…

Поднявшись, она хотела было идти, но вдруг остановилась и обернулась ко мне.

— Костя, скажи мне, а чем тебя наградили? Почему без ордена? Или ты просил титул?

Сделав безразличное лицо, я пожал плечами.

— Получил чин полковника и вышел в отставку.

Весёлкина поджала губы и пристально обвела меня взглядом.

— Понятно, мой дорогой. Знаю я, как эти дела делаются. Генералы, небось, всю славу себе заграбастали. Ох, как знакомо! Да, обязательно надо собрать салон. Пусть знают настоящих героев!

Она пощёлкала пальцами, собираясь с мыслями.

— Пожалуй, тебе не надо ничего говорить. Всю историю я расскажу сама, в нужном ключе. Да, именно так. Назначу на десять вечера, чтобы все успели. Ты никуда не торопишься? Я выделю вам комнаты, приведёте себя в порядок и погуляете по городу, покуда я всё организовываю.

— Хорошо, Изольда Петровна. Мне нужно передать письмо от сослуживца, не подскажите, где находится особняк Волконских.

— Волконских? Ммм, я даже и не помню. Сделаем проще — возьмёшь мой экипаж, кучер знает, куда ехать. Всё равно я буду готовить салон и останусь дома.

Оставив нас с Кижом, Весёлкина унеслась из столовой, будто ураган. Скучающей и деятельной натуре наконец-то попалось настоящее дело, в котором она могла развернуться во всю ширь. Пожалуй, я удачно сюда заехал.

* * *

Московское подворье Волконских поражало пышностью, вычурностью и разлитой в воздухе заносчивостью. Что-то витало там, едва уловимое, но до ужаса противное. Даже у Голицыных, уж на что хитрых интриганов, ощущалась домашняя атмосфера, а здесь, наоборот, будто холодом из стылого подвала тянет. Будь я из их рода — сбежал бы отсюда при первой же возможности.

Даже лакей на входе был безмерно напыщенным и смотрел на окружающих свысока. Кланялся, угодливо улыбался, но в глазах стояло высокомерие.

— Я немедленно доложу о вас, ваше высокоблагородие, — заявил он и ушёл, оставив меня в прихожей.

Пришлось мне ждать, как тогда у Голицыных. Это у всех князей так принято? Чтобы показать посетителям, что они перед княжеским родом пыль? Очень может быть. По мне, так это полная ерунда — гордиться надо делами, а не древностью родословной.

— Князь не может принять вас, сударь, — вернувшийся через короткое время лакей выплюнул слова сквозь зубы, — Семён Фёдорович не тратит время на случайных посетителей.

Не хочет? Его проблемы. Отправлю им письмо Серафима посыльным, раз так. Я взял треуголку и вышел из неприветливого дома.

— Подождите!

Не успел я сесть в экипаж, как меня окликнул тонкий голосок. От дома ко мне бежала девушка лет шестнадцати. Тоненькая, как берёзка, с правильными чертами лица, неуловимо похожая на Серафима.

— Подождите! — она догнала меня и схватила за руку. — У вас письмо от брата? От Серафима?

— Да, сударыня, он попросил доставить лично.

Она выхватила у меня конверт, хотела тут же открыть, но сдержалась.

— Спасибо! Спасибо вам огромное… Ммм…

— Константин Платонович.

— Спасибо, Константин Платонович! Брат так редко пишет, что я уже вся извелась. Вы поедете обратно в армию? Я могу передать с вами ответ?

— Боюсь, что нет, сударыня. Я вышел в отставку.

— Ещё раз спасибо, — она улыбнулась мне. — Простите моего отца, что не принял вас. Он, как бы сказать, — девушка покраснела, — немного сердит на Серафима. Брат пошёл служить против его воли. Папа не считал его способным для военной службы и грозил лишить наследства, если он опозорится.

— Сударыня, я видел вашего брата в армии и могу сказать — он носит мундир с честью.

Я видел, как Волконской хочется быстрее распечатать письмо, и не стал её задерживать. Откланялся и поехал обратно.

Бедняга Серафим — и врагу не пожелаешь таких семейных отношений. По мне, будь ты хоть князь, хоть безродный оборванец, но в семье должно быть уютно всем его обитателям, от мала до велика. Вот у меня — именно так. Сегодня высижу в салоне у Весёлкиной, а завтра с утра пораньше рвану без остановок туда, в Злобино. Сил уже нет, как хочется вернуться домой!

Глава 21

Сен-Жермен

— Цветы сюда! Стол передвиньте к окну. Больше свечей!

Дом Весёлкиной бурлил, готовясь к салону. Слуги бегали, суетились, звенели посудой, вытирали пыль и расставляли мебель. Хозяйка шествовала через этот гомон, как ледокол, раздавая указания, замечания и оплеухи.

— Изольда Петровна, а…

— Цветы сюда, я сказала. Хотя нет, переставь на комод. Хм… Верни обратно. Куда канделябры⁈

— Барыня…

— А, Ванька! Привёз стерлядь? На кухню её.

— Матушка, не вели казнить! Пол-Москвы объездил, как назло, ни у кого нет этой рыбины. Ей-ей, даже хвостика не нашлось. Я замест ейной белугу взял.

— Белугу! Я тебе что сказала⁈ Стерлядь, дурья твоя башка. А ну, езжай, обойди другие пол-Москвы, да только достань. Или я тебя на конюшне лично выпорю. Петька, а ну стой! Куда канделябр потащил?

— Ну-дык, барыня, вы ж, того самого, велели его…

— Я сказала — туда! Бегом, дурень! Марфушка! Где хрусталь? Почему не вижу? Сюда его. Дунька, чтоб тебя! Быстро принеси мне капель валериановых.

Она энергично отвесила пробегавшему мимо слуге-крепостному затрещину и погрозила остальным пальцем.

— Доведёте меня своими бестолковками, дармоеды! Так, где Митрофан? Почему не вижу, почему не работает?

Я не стал вмешиваться в этот феноменальный бардак и предпочёл уйти в комнаты, выделенные мне в особняке. Там уже сидел Киж, печально смотрел в окно и молча пил из бутылки.

— Тоскуешь, Дмитрий Иванович? Хандра заела или без карт скучно?

— Не поверите, Константин Платонович, — он покачал головой. — По дому соскучился.

Киж обернулся ко мне и вздохнул:

— С Настасьей Филипповной за рюмочкой посидеть, Александру посмущать, с Диего пикировку устроить. Опять же с Лаврентием Палычем поругаться.

— А с ним-то из-за чего?

— Повод всегда найдётся, — Киж улыбнулся. — То он в шахматы жульничает, то я его в карты обыграю.

— Никогда бы не подумал, что мёртвые умеют скучать по маленьким жизненным радостям.

— Сам в изумлении, — отвернувшись, Киж приложился к бутылке и замолк.

— Скоро вернёмся, — я подошёл и хлопнул его по плечу, — и будешь опять собачиться с Диего. Как она тебя ещё не прибила?

— Да ей нравится, — выдал смешок Киж, — если я день к ней не подхожу, она находит повод и пытается меня уязвить. Может, втайне в меня влюблена?

Вот уж действительно, чего только не бывает на этом свете. Поднятый мертвец должен быть холодным и безразличным, а не сидеть в тоске. Даже Анубис в груди удивлённо «хрюкал» от такого казуса. Среди своих множественных перерождений у разных хозяев-некромантов Талант не мог припомнить подобного.

— Соберись, Дмитрий Иванович, нам ещё вечером быть главным «блюдом» салона.

— Простите, Константин Платонович, — Киж обернулся и сделал удивлённые глаза, — а я тут причём? Это вы герой войны, а я так, погулять вышел. Разрешите, здесь посижу? Никакого настроения веселиться.

Я махнул рукой — пусть сидит, если хочет. Охранять меня не требуется, а наблюдать, как он в тоске бродит среди гостей, не слишком большое удовольствие.

* * *

Я предполагал, что окажусь в центре внимания на салоне Весёлкиной. Но очень сильно ошибся — звездой вечера стала сама Изольда Петровна. Именно она рассказывала военные новости, обсуждала их и отвечала на вопросы. А я исполнял роль «наглядного пособия», улыбался, целовал дамам ручки и выпивал с их мужьями.

Как шепнула мне Весёлкина, общество решило, что я не слишком выгодная партия по московским меркам. Имение под Муромом? Полковник в отставке? Для круга Изольды Петровны моя фигура виделась слишком мелкой и незнатной. Да к тому же слишком молод и беспечен по виду. Вот ежели я вернусь на службу да получу генеральский чин, тогда моя ценность повысится. Мне оставалось только кивать в ответ и прятать радостную улыбку — жениться в планы не входило в ближайшее время. Да и те тётушки, что вынесли вердикт, совершенно не нравились в качестве тёщ.

Уже утомившись от разговоров и нудных дворян, я искал повод, чтобы покинуть салон. Но сбежать не получилось.

— Bonsoir, Monsieur.

Чистая французская речь с лёгким парижским акцентом стала для меня полной неожиданностью. Я обернулся — рядом стоял коренастый широкоплечий мужчина. Лет под пятьдесят, с породистым лицом, выдающимся носом и глазами гипнотизёра.

— Vous êtes Konstantin Urusov, n’est-ce pas? — он поприветствовал меня лёгким поклоном.

— Да, это я. — Французский язык вспомнился легко. — С кем имею честь?

Лицо мужчины показалось мне знакомым. Где я мог его видеть?

— Граф Сен-Жермен к вашим услугам.

Точно! Я уже встречался с ним, вернее, видел его мельком в Сорбонне. Сен-Жермен был частым гостем декана факультета деланной магии, решая с ним какие-то тайные дела. Говорили, что граф вхож к королю, алхимик и безмерно богат. Другие называли его авантюристом, мошенником и плутом. Но и те и другие утверждали, что он обладает магнетическим взглядом. Тем самым, которым он смотрел сейчас на меня. Достаточно неприятным, на мой вкус.

— Что привело вас в Россию, граф? — я прищурился, разглядывая его в ответ. — Вам надоел Париж?

— Ах, что вы, сударь Урусов, как может надоесть Париж? Увы, только срочные дела заставили меня приехать в Москву. — На лице Сен-Жермена появилась усмешка. — Здесь слишком суровый климат, а дороги ещё хуже. Да к тому же вокруг крайняя дикость и варварство. Эти ваши орки…

На меня накатила обида. Терпеть не могу надутых иностранцев, заявляющихся в Россию и начинающих хаять всё вокруг. Не нравится? Езжай к себе домой, а не учи нас жизни. Тоже мне, светоч разума.

— О да, сударь, — я подался вперёд, — парижские трущобы пахнут гораздо лучше, не так ли? А нищие из Двора чудес, которые попрошайничают днём и грабят ночью, — настоящие философы. Ещё бы! Ведь они авалонские полукровки, а не какие-то там орки. Вы это хотели сказать?

Сен-Жермен поморщился. Он явно рассчитывал на другую реакцию.

— Я не это имел в виду.

— А что же тогда? Вас, кстати, не смущает, что я орк по крови? Не боитесь, что я по-варварски на вас брошусь?

Наши взгляды встретились и вцепились друг в друга мёртвой хваткой. Секунда, другая, третья. Он будто пытался загипнотизировать меня, глядя в глаза и чуть покачиваясь с пятки на носок. Но мне было чем ответить на ментальное давление — Анубис тут же поднялся из глубины, посмотрел через мои глаза на Сен-Жермена и низко зарычал.

А ведь у него есть Талант, почувствовал я. Да, однозначно есть, хоть и прячется от чужих взглядов. Кроме того, перстень Тау обжег мой палец, предупреждая, что граф масон. Ты смотри, как интересно! Куда ни ткни — одни сплошные масоны. Как не думать, что эти чудесные люди не плетут мировой заговор?

Секунды капали, молчание затягивалось, но взгляд графа так и не смог найти во мне брешь. Анубис рычал всё сильнее, пуская по эфиру мелкую рябь. Другие гости, почувствовав неладное, начали беспокойно оглядываться, но я не собирался поддаваться. В конце концов Сен-Жермен моргнул и разорвал зрительный контакт.

— Оставим этот бесполезный спор. У меня не было цели оскорбить вас, сударь. Я желаю поговорить с вами о неком деле.

— Боюсь, не могу ответить вам взаимностью, граф.

После откровенно враждебной атаки я не намеревался вести с ним беседы.

— Всего доброго, сударь.

Я демонстративно отвернулся и дёрнул Анубиса, чтобы тот накачал защитную татуировку эфиром. Так, на всякий случай, если француз не успокоится.

— Вы ошибаетесь, я не француз, — Сен-Жермен будто прочитал мои мысли, — и вам придётся меня выслушать.

— Сударь, — я обернулся и насмешливо поклонился, — вынужден попрощаться с вами.

— Я вынужден настаивать, сударь Урусов. Дело слишком важное, чтобы я отпустил вас.

— Собираетесь меня задержать? Вот как?

— Да, именно так. Вы немедленно…

— Ещё слово в таком тоне, и я вызову вас на дуэль, дорогой мой граф.

Глаза Сен-Жермена сузились, а ноздри раздулись от негодования.

— Дуэль? Отличная идея. Только это я вас вызываю.

— Да вы что⁈ Серьёзно?

— Завтра рано утром. Где в вашей Москве есть тихое место для таких случаев?

— У Донского монастыря, граф. Хотите пораньше? Отлично, пусть будет пять утра. Убью вас и весь день буду свободен.

Сен-Жермен обдал меня гневным взглядом и кивнул.

— Отлично. В таком случае, встретимся завтра утром.

Мы раскланялись, вежливо улыбаясь на публику, и разошлись, будто ничего не случилось. Отлично! Давненько я не брал в руки «громобоев», даже соскучился по ним. Ух, постреляю завтра!

* * *

На дуэль я отправился с Кижом в качестве секунданта. Бывший поручик хоть и считался моим телохранителем, против дуэлей совершенно не возражал. Наоборот, ему льстило ассистировать мне, и он искренне любовался, когда я разделывался с противником.

— Что-то не видно никого.

Мертвец оглядел площадку под стенами монастыря, недовольно морщась.

— Подождём, Дмитрий Иванович. Может, заблудился наш заграничный гость или у него часы отстают. В ожидании графа я машинально проверил «громобои». Спать не хотелось совершенно, и я, сидя в экипаже, любовался занимающимся над деревьями рассветом.

Киж ходил туда-сюда, меря лужайку шагами. На лице мертвеца стояло озабоченное выражение.

— Константин Платонович, разрешите спросить.

— Спрашивай, раз хочется.

— Что вы планируете делать дальше? Когда вернётесь в Злобино.

— Отдохну, высплюсь, нормально попарюсь в бане.

— Нет, я другое имею в виду, — Киж досадливо дёрнул щекой. — В глобальном смысле. Служить вы не собираетесь, это точно. Будете учить девчонок, делать лошадей?

— И это тоже. В глобальном, как ты говоришь, смысле, займусь развитием маготехники. Лошади не самый интересный вариант, есть и другие задумки. Завод, быть может, поставлю или ещё что-то. А ты зачем интересуешься?

— Константин Платонович, я много думал последнее время. Скучно мне просто так валандаться. Для охраны у вас опричники есть, я только изредка нужен. В карты не с кем играть, да и надоело за последнее время.

— И?

— Хочется как-то… Ммм… Расти, что ли.

— От меня ты чего хочешь, Дмитрий Иванович?

— Придумайте мне занятие, Константин Платонович! Чтобы было куда силы приложить.

Ох ты, ёшки-матрёшки! Что вообще делается-то? Мертвец, желающий развиваться! Тут люди далеко не все о таком задумываются, а покойный Киж не хочет сидеть без дела.

— Удивил, Дмитрий Иванович, без шуток.

Киж потупился.

— Это вы на меня так влияете, Константин Платонович.

— Не льсти, всё равно не поверю. Ладно, придумаю тебе занятие. Только потом не жалуйся, что у тебя свободной минуты нет.

— Да я…

Стук копыт прервал наш разговор. На лужайку влетел механический конь с графом Сен-Жерменом в седле. Всадник резко остановил лошадь и спрыгнул на землю.

— Прошу простить за опоздание, — он недовольно хмурился, — я заблудился. Москва мне плохо знакома.

— Не страшно, я вас дождался, и это главное. Где ваш секундант?

— Мне он не требуется.

— Это нарушение дуэльного кодекса, дорогой граф.

— Я не собираюсь с вами драться, — он кинул на меня раздражённый взгляд. — Мне требуется с вами переговорить, а не заниматься глупой перестрелкой. Уберите ваши пистоли, они здесь лишние.

— Дмитрий Иванович, — я обернулся к Кижу, — нас с тобой обманули, не будет веселья. Поехали домой тогда, раз наш противник струсил.

— Прекратите паясничать! — Сен-Жермен топнул ногой. — Я проехал тысячу миль, чтобы задать вам вопросы, и не собираюсь отступать. Вы знаете, где находится архив Иоганна Алхимика, и немедленно мне о том скажете!

Глава 22

Великое делание

— Может, вам ещё ключи от замка, где сокровища лежат?

Я рассмеялся ему прямо в лицо. Ну до чего наглый тип!

— Граф, — продолжил я с усмешкой, — вы мне порядком надоели. Отвечать на ваши вопросы я не желаю и не буду. Дмитрий Иванович, поехали отсюда.

Лицо Сен-Жермена сделалось мрачным, как грозовая туча. Он молча буравил меня взглядом, словно хотел проткнуть им насквозь.

— Что же, я дал вам шанс разойтись со мной по-хорошему, — голос графа пророкотал камнепадом. — Но коль вы не хотите, пеняйте на себя. Придётся мне узнать всё самому. Защищайтесь, сударь! Если сможете.

У него недаром был взгляд гипнотизёра. Меня будто обухом ударило по затылку — голова закружилась, а в глазах потемнело. Горло сжало спазмом, не давая сделать ни единого вздоха.

— Р-р-р! — зарычав по-звериному и на ходу выхватывая палаш из ножен, Киж кинулся на Сен-Жермена.

— Ходячий⁈ Я должен был догадаться. Ничего, и на тебя найдётся управа.

В грудь мертвеца будто ударил невидимый кузнечный молот. Кижа отбросило на десяток шагов, и он покатился по траве, выронив из рук клинок.

На несколько секунд граф отвлёкся, ослабив на меня давление. Я судорожно вдохнул и взвинтил Анубиса, призывая всю мощь разом. Ёшки-матрёшки, он же атаковал меня ментально! Сколько раз я слышал, что не бывает таких эфирных воздействий, смеялся над адептами «телепатии» и вот испытал на себе «гипнотический» дар авантюриста. Теперь понятно, как этот масон сумел вкрасться в доверие к французскому королю.

Сен-Жермен, обрушив ещё несколько ударов на Кижа, снова повернулся ко мне. Через эфир в мою сторону полетел «кулак» силы, сотканный из непонятных узоров, — ментальный оглушитель. Но я уже подключился к Анубису и ответил эфирным щитом с вплетёнными знаками Тильды. Н-на, сволочь!

Бороться против телепатических плетений оказалось крайне сложно. Приёмов против них я не знал и пришлось отбивать атаки чистым эфиром. На пределе, едва поспевая за графом, я держался на голом упорстве.

— Неожиданно, — Сен-Жермен разглядывал меня с удивлением, ни на секунду не прерывая давление, — очень неожиданно, Урусов. С вами придётся повозиться.

Губы Сен-Жермена сложились в ниточку, и он выплестнул на лужайку облако мутного эфира. Будто серый туман окружил меня, затыкая уши, забираясь в нос и заклеивая глаза. Сжечь эту дрянь! Сжечь немедленно! Я полыхнул перед собой огненным всполохом, но всё было без толку.

Следом из ватной пелены на меня обрушился оглушающий удар, выбивший дух и заливший глаза темнотой. На последнем усилии я встряхнул Анубиса и жахнул вокруг себя чистой силой, всей, что у меня была. Получи, каналья!

* * *

Мы боролись во тьме, будто два гекатонхейра. Выкручивали друг другу тысячу рук, хватали шеи в захваты, ломали суставы и впивались зубами в плоть противника. Страшное это дело, ментальная схватка, вышедшая из-под контроля. Я давил Сен-Жермена, а он меня. На его стороне был опыт и особый Талант, на моей только жажда жить, упорство и Анубис. Увы, против телепата дар некроманта работал плохо, но и он не мог победить меня — я засыпал ему глаза могильной землёй, забивал рот прахом и пеленал саваном. Анубис, сросшийся со мной, как сиамский близнец, кусался и царапался, отвлекая графа.

— Сдайся, — шептал мне в уши голос Сен-Жермена, — скажи, где находится архив, и я отпущу тебя.

— Хрен тебе, — шипел я в ответ и продолжал отбиваться.

— Hren? Не понимаю.

Сен-Жермен так увлёкся попытками вытащить из меня нужные сведения, что несколько раз открывался, и я видел какие-то воспоминания из его памяти. Мелочи, глупости, смеющиеся дамы, звон шпаг. Реторты с булькающей жидкостью лазурного цвета. Расплавленное золото в тигле. Таинственный способ убрать дефект из алмаза. Шкатулка с шариками красной ртути. Magnum opus, оно же Великое делание. Нигредо, Альбедо, Цитринитас, Рубедо. Светящийся раствор испаряется, оставляя на дне чаши красную ртуть…

— Отдай мне архив…

— Что такое Великое делание? — я хлестнул Сен-Жермена встречным вопросом.

Он неожиданно отпрянул и принялся отпихивать меня, поняв, что я вынул это из его головы. И теперь уже я перешёл в атаку, цепляясь за менталиста и выкрикивая:

— Зачем нужна белая сера?

Сен-Жермен заорал, пытаясь сбросить меня.

— Что такое Соль? Почему красная ртуть — философская?

Завопив, как банши, он со всей силой оттолкнул меня и разорвал телепатический контакт.

* * *

Ментальная атака закончилась разом. Я открыл глаза и обнаружил себя лежащим на траве возле стены Донского монастыря. Поодаль, в пяти шагах на коленях стоял Сен-Жермен, согнувшись в приступе кашля. Он вытирал платком кровь, текущую из носа, и раскачивался из стороны в сторону.

— Вот тебе! — я поднял руку и показал ему кукиш. — Не возьмёшь!

Граф покосился в мою сторону, но ничего не ответил. Скомкал в ладони испачканный платок, поморщился и бросил его на землю.

— Ты есть, — неожиданно на ломанном русском произнёс он, — сильный противник, Констан. Предлагаю договориться.

— Ага, уже бегу. — С трудом преодолевая неожиданную слабость, я попытался встать. — Никаких договорённостей.

— Архив, — он скривился, будто укусил лимон, — нельзя оставлять. Там есть много дурного.

— Без советчиков разберусь.

За спиной Сен-Жермена появился Киж. Потрёпанный, волосы торчат в разные стороны, рукав камзола оторван. Но в руке он сжимал палаш, и через секунду лезвие коснулось шеи менталиста.

— Плохой идея, — граф махнул рукой, — глупый мертвец.

Кижа будто ветром сдуло, отбросив на добрую дюжину шагов и протащив ещё столько же по траве. Однако, силён дядька! Анубис, дружок, давай-ка приходи в себя. Похоже, нас ждёт вторая серия драки.

— Не надо, — Сен-Жермен поднял на меня взгляд, — я не хотеть с тобой драться. Выслушай моё предложение.

* * *

Переговоры проходили в формате пикника. Граф достал из седельной сумки бумажные свёртки и несколько бутылок из тёмного стекла.

— Очень хорошее вино, — прокомментировал он, — в год коронации «короля-солнце» собрали потрясающий урожай.

Сен-Жермен расстелил на траве скатерть и, развернув свёртки, выложил закуску. Откупорил первую бутылку, вытащил из воздуха хрустальные фужеры и разлил вино.

— Ему тоже, — я кивнул на всклокоченного Кижа, с обидой смотрящего на графа.

— Первый раз вижу такого мертвеца, — хмыкнул Сен-Жермен.

Он крутанул кистью в воздухе, и в пальцах появился простой стеклянный стакан. Но налил граф мертвецу столько же, сколько и живым.

— Выпьем, — Сен-Жермен поднял бокал, — за понимание.

Я скептически на него посмотрел, но говорить в ответ гадости не стал. Он очень сильный маг с уникальным Талантом. Пожалуй, мне не удалось бы его победить, но и ему сломать меня не получилось.

— Прошу извинить меня за это недоразумение, — Сен-Жермен пригубил из бокала, — я не знал, что вы некромант.

— А на что вы надеялись? Залезть ко мне в голову и вытрясти всё нужное?

Он пожал плечами.

— Так было бы проще всего. Вы бы потом ничего не вспомнили, а мне не пришлось ничего объяснять.

— Бесчестно поступать подобным образом, сударь.

— Да, — легко согласился Сен-Жермен, — но у меня нет выбора. Архив Иоганна Алхимика должен исчезнуть. Вы же знаете, что сделать сударь Рокк.

Я хмыкнул и допил свой бокал. Действительно, недурственное вино!

— Вы и сами это знаете, — продолжал граф, — потому и убили Рокка.

— Я⁈ Вы что-то путаете, сударь.

— Мне не надо поднимать мёртвых, как вам, — он усмехнулся. — Я прочитал магнетические следы на месте его смерти. Вы там были, Констан, и без жалости наказали Рокка.

— У вас нет доказательств.

Сен-Жермен широко улыбнулся.

— Зачем они мне? Достаточно, что я знаю об этом. И точно уверен, что он сказал вам о расположении архива.

— Чего вы хотите от меня?

— Скажите, где архив, я заберу его и тут же уеду из России.

— Нет.

— Вы очень упрямый молодой человек, Констан.

— Что есть, то есть.

— Вы хотите сами воспользоваться знаниями Иоганна?

Я покачал головой.

— Вы никуда не увезёте архив. Он должен быть уничтожен, и это не обсуждается. Это раз. Бумаги будут сожжены лично мной. Это два.

— Есть ещё три? — скептически посмотрел на меня граф.

— Обязательно, для ровного счёта. Вы расскажете мне, что такое Великое делание.

Он вспыхнул, поджал губы и обжёг меня взглядом.

— Ваша наглость не знает границ, Констан.

— На том и стоим, граф.

— Вы некромант, зачем вам тайны алхимии?

— Из интереса. Люблю, знаете ли, расширять горизонты.

На секунду Сен-Жермен задумался и покачал головой.

— Я не вправе раскрывать эти знания даже младшим посвящённым ложи. Да вы и не поймёте моих объяснений. Если желаете, я пришлю вам книги по началам алхимии.

Видя мой скептический взгляд, он поднял перед собой ладонь.

— Без обмана, Констан. Там исключительно полезные знания, а не мистические загадки.

Я кивнул, соглашаясь на такой вариант. Мне больше хотелось позлить его, чем узнать масонские тайны. А книги пусть присылает, пригодятся для библиотеки.

— Архив, — вернулся к предмету обсуждения Сен-Жермен. — Я должен присутствовать при его уничтожении.

Поманив графа пальцем, я подался вперёд и шёпотом спросил:

— Вы ведь понимаете, что бумаги придётся выкрасть? Неужели вы будете участвовать в таком неблагородном деле?

В ответ он осклабился:

— Мне четыреста лет, Констан. За эти годы я научился делать много такого, о чём не говорят в присутствии дам.

Мы ударили по рукам и стали собираться. Уже отъезжая от Донского монастыря, я улучил момент и бросил на Сен-Жермена некромантский взгляд. Врёт, зараза! Ему не четыреста лет, максимум сто, не больше. Причём граф активно применяет всякие примочки и алхимические зелья, чтобы выглядеть моложе. Ох и хвастун же он!

* * *

В тот же день мы выехали из Москвы. Я на своём дормезе, Сен-Жермен в огромной дорожной карете, стоявшей аж на четырёх парах колёс. Нет, веры графу у меня не было ни на грош, честно скажу. И Кижу я выдал чёткие инструкции, что делать, если масон начнёт своевольничать. Но добывать с ним архив у меня был весомый резон — забраться в чужое поместье, тем более сильного мага, это не увеселительная прогулка. Я бы не рискнул лезть туда в одиночку и, скорее всего, взял с собой опричников. А тут замечательный случай переложить всю грязную работу на масона, коллегу владельца усадьбы.

Впрочем, я сделал «домашнюю заготовку» на тот вариант, если граф взбрыкнёт. Во-первых, «Зуду» — хитрую связку трёх Знаков и двух Печатей, забивающую окружающий эфир рябью и шумом. Работает всего минуту, но колдовать в это время не может никто рядом. А во-вторых, обычный пороховой пистолет. Пусть попробует увернуться, когда не работает магия!

К счастью, «экстренный» комплект мне не понадобился, и операция прошла как по маслу. Мы оставили экипажи в селе Петушки и верхом добрались до поместья Воронцовых. Дождались ночи и спокойно вошли в усадьбу, как к себе домой.

Я не зря понадеялся на Талант масона. Сен-Жермен, не напрягаясь, усыпил всех слуг, так что никто нам не мешал. И всего через два часа поисков мы нашли архив Иоганна Алхимика.

— Уничтожать знания — великий грех, — хмуро заявил Сен-Жермен, глядя мне в глаза.

Я ощутил, как меня касается мягкая ментальная волна, обволакивающая и сонная.

— Граф, вы нарушаете наши договорённости.

Киж потянул из ножен палаш, а я выставил эфирный щит.

— Делайте, как решили, — Сен-Жермен дёрнул щекой, и ментальное давление исчезло.

Я кивнул, бросил бумаги в камин и поджёг огненным всполохом. И пока все листы не сгорели, стоял рядом. Нет уж, никаких больше экспериментов на людях! Граф кривил губы, морщил нос, но больше не возражал.

— Всё, уходим. Дело сделано.

Усадьбу мы покинули без приключений и уже под утро вернулись в село, где нас ждали экипажи. За всё время пути Сен-Жермен не перекинулся со мной ни словом. И только прощаясь, он пожал мне руку и заявил:

— Книги по алхимии я вышлю, как и обещал.

— Благодарю, граф. Надеюсь, мы расстаёмся с вами не врагами.

Он рассмеялся.

— Сударь, вы слишком молоды, чтобы быть моим врагом. Вот лет через сто, сто пятьдесят можно будет посмотреть. Да и то, такие редкие Таланты должны дружить, а не делить глупые бумаги. Будете в Париже, обязательно заезжайте ко мне. Я хотел бы задать вам пару теоретических вопросов по некромантии.

На этом мы и расстались. Граф отправился в сторону Москвы и, полагаю, сразу же во Францию. А мы с Кижом — прямиком в Злобино. Если кто-нибудь ещё попробует меня задержать, честное слово, убью на месте.

Глава 23

Ось, планы и письма

Увы, нам пришлось остановиться во Владимире — в моём дормезе сломалась задняя ось. Вроде банальная неприятность, однако я не на шутку разозлился. Да сколько можно⁈ Мне домой надо, а тут то одно, то другое. Теперь искать где чинить, ждать, когда отремонтируют.

Мне пришлось залезть под дормез и соединить сломанную ось «времянкой», закрепив конструкцию Знаками. Медленным ходом мы с трудом доползли до единственной в городе каретной мастерской.

— Починим, барин, — мастер, сухонький мужичонка с хитрым прищуром, дёрнул себя за клочковатую бороду, — не сумлевайтесь, обязательно починим. Через неделю готово будет.

— Сколько? Неделя⁈

— Никак не меньше, барин, — мужичок вздохнул, — ежели по уму делать.

— Да ты с ума сошёл! Ось за час поменять можно, если не сильно торопиться.

— За час, барин, только Филимон мог, да и то с помощниками. А у меня всего двое подмастерьев да заказов много, инструмент, чтоб его, старый да худой. Не-е-е, точно говорю, неделя, ежели за срочность доплатите.

— Где, говоришь, этот твой Филимон?

Мужичок покосился на меня с некоторым недоумением.

— Филька-то? Дык помер он, барин. Годка три как помер.

— Мне без разницы, жив он или нет, я тебя спрашиваю, где он.

— На кладбище, барин, где ж ему ещё быть. Как помер, так и схоронили, по-людски, значитца.

— Ну, пойдём, как тебя там.

— Агафон я, барин.

— Пойдём, Агафон.

— Кудась?

— На кладбище.

— З-з-з-зачем?

— Я, братец Агафон, некромант. Сейчас выкопаем твоего Филимона, я его подниму, он и починит дормез. Коли у вас все безрукие, придётся покойника потревожить.

Округлившиеся глаза Агафона забегали в разные стороны. Испуганный взгляд мужичка остановился на Киже, но тот ухмыльнулся, показав зубы. Взгляд прыгнул дальше и зацепился за денщика. Васька часто закивал:

— Ты не сумлевайся, барин всё как надо сделает. Подымет, а потом обратно в могилку уложит. Константин Платонович — мастер. Бакалавр!

Последнее слово окончательно добило Агафона. Он бухнулся на колени, принялся креститься и завывать.

— Барин, помилуйте! Не надо Филимона поднимать! Сам всё сделаю, копейки с вас не возьму. Только не поднимайте, умоляю! Сейчас помощников позову, только не надо Филимона. Серчать он будет сильно! Рука у него тяжёлая, пришибить может. А у меня детушки малые, сиротами останутся. Не погубите, отец родной! Всю жизнь за вас молиться буду!

— Цыц! Быстро взял ноги в руки и пошёл чинить карету. Если через два часа не исправишь — подниму Филимона. А если сбежишь, я ему твой след укажу.

За два часа я успел отобедать в трактире, осмотреть старинный Успенский собор и полюбоваться видом на Клязьму. А когда вернулся в каретную мастерскую, дормез стоял как новенький.

— Вот, барин, — замельтешил вокруг меня Агафон, — готово всё. Я вам, барин, ещё ступеньку приделал, чтобы вам, значитца, в карету удобнее было залазить. Вы не подумайте, всё как надо, сто лет продержится.

— Можешь, когда хочешь, — я улыбнулся, — стимула просто не хватало. Вот, держи за труды.

Я дал ему двадцать рублей серебром.

— Да что вы, барин, я же от всей души, — Агафон притворно поотнекивался, но деньги взял сразу.

Но мне он уже стал неинтересен. Я махнул Кижу, и мы поехали дальше, на юг от Владимира, по плохой, но самой короткой дороге.

* * *

Дормез трясся по ухабам, до дома оставалось совсем немного, а меня принялся грызть второй фундаментальный русский вопрос — что делать? В смысле, как жить дальше и на что направить силы.

Главное моё желание, чтобы всякие Шуваловы, Голицыны и прочие могучие дядьки обходили меня стороной, не тянули в свои хитрые комбинации и интриги. Для этого есть только один способ — самому набрать вес, не меньший, чем у них. И способов для этого не так уж и много.

От армейской карьеры я отказался. Война закончилась, а тянуть лямку по гарнизонам я не желаю. Думаю, по старой доброй традиции чуть позже будем воевать с Турцией. Но, честно говоря, это ещё хуже. Пусть там юг, тепло и фрукты, но и дикие окраины, страшный медвежий угол, где нет ничего интересного.

К тому же в армии есть ещё одна трудность. Я не смогу там внедрить ничего нового. Тот же мой боевой треножник армейские офицеры приняли в штыки. А бегать до старости заряжать пушки — не по мне.

В качестве альтернативы я мог бы выбрать карьеру в Тайной канцелярии. Стоило только попросить Шувалова, намекнуть, что смогу делать то же, что и дядя, как высокий чин был бы обеспечен. Но поступить так, значит, навсегда стать пугалом в дворянской среде. Боятся служащих Тайной канцелярии, очень боятся. Лишний раз в гости не позовут, чтобы не рисковать положением за неосторожно сказанное слово. Да и допрашивать мертвяков мне неинтересно.

В результате остаётся последний способ: наращивать финансовое и промышленное влияние. Создать массовое производство лошадей и другого транспорта. Заодно подумать над военными, только не для армии, а для опричников других родов. Там на оружие смотрят с точки зрения полезности, а не «честного боя». А рынок для таких новинок здесь огромнейший.

Торговать, конечно, придётся через вторые руки. Считается, что это низкое занятие, недостойное дворянина. Но к именитым купцам идти не следует — эти жулики обуют, только в путь. Буду выращивать своих «придворных» торговцев. Возьму того же хитрюгу-коробейника из Меленок, поставлю ему Знак, чтобы даже не думал обманывать, и пусть занимается.

Да, кстати, надо не забыть и про своих опричников. Нанимать огромную толпу я не буду, а вот всякими маготехническими приспособлениями надо их усилить. Где-то у меня даже были наброски, что можно сделать.

Меня чуть не подбросило на сиденье от стукнувшей в голову мысли. Связь! Вот бы придумать им переговорное магомеханическое устройство. Помню ведь, как во время операции на хрустальном заводе было сложно координироваться.

Я хлопнул себя по лбу. Дурак! Связь нужна не только моей боевой бригаде, но и в принципе. Ты искал, как приобрести вес? Сделай телеграф! Только никакого электричества, никаких проводов, радио и прочей физики — нет сейчас базы, чтобы всё это сделать. А вот передача сигнала через эфир вполне возможна. Да, наверняка. Обычные деланные маги в этом направлении даже не думают, и можно застолбить за собой ноу-хау. Точно!

В блокнот, на страничку важных дел, я и записал опыты по эфирной связи. Сразу после железной дороги, парового котла и военного щита на основе Знаков в хрустале.

От всех этих размышлений у меня в голове получился настоящий бардак. Изо всех щелей лезли идеи, идейки и проекты. Мне срочно требовалось переключиться и проветриться, чтобы мысли улеглись, обдумались в фоне и всплыли самые разумные.

Я решительно дёрнул за сигнальный шнурок, тянущийся к вознице, и дормез остановился. Выйдя наружу, я велел Ваське перелезть на крышу, что он и сделал с превеликим удовольствием. Денщик улёгся на один из сундуков, завернулся в рогожу и мгновенно заснул. А я занял его место на козлах рядом с Кижом. Мертвец ничего не сказал про такую рокировку, но и вожжи мне отдавать не стал. Между нами уселся Мурзилка, зажмурился от ветра и солнца и принялся урчать. Так мы и поехали дальше, наслаждаясь приближением дома.

За репутацию, мол, езжу вместо кучера, я не беспокоился. Двигались мы короткой дорогой, мимо Гусь-Мальцевского, а здесь дворяне почти не ездят и никто меня не узнает.

* * *

Уже под вечер мы проехали сельцо Золотково и выбрались на перекрёсток. Отсюда до Злобино оставалось всего вёрст сорок или чуть меньше. Часа три по разбитой дороге, и я дома! Мимо Добрятина, поворот — и выйдем на финишную прямую. Пусть придётся ехать в темноте, но я собирался ночевать дома.

Поворот тяжёлому дормезу дался нелегко. Он и так здоровенный и с трудом ворочается в узких местах, да ещё и огромная лужа расплескалась на весь перекрёсток.

— Н-но!

Киж хлестнул вожжами, подгоняя лошадей.

— Давай, родимые, давай!

Кони, с трудом вытаскивая копыта из грязи, изо всех магических сил тянули дормез.

— Н-но! Поднажми!

Экипаж тряхнуло и чувствительно наклонило, так что мне пришлось крепко держаться, чтобы не вылететь с козел.

— Н-но!

Крикам Кижа вторил громогласный храп Васьки. Ему ухабы и тряска были нипочём, словно его прибило к сундуку вместе с рогожей.

— Погоди, — я рукой остановил Кижа, — едет вон кто-то, пропустим. А то ненароком заденем и перевернём беднягу.

Нас догнали лёгкие дрожки. Не заезжая в лужу, они обогнули нас по обочине и чуть-чуть притормозили, чтобы поблагодарить. Но стоило вознице разглядеть моё лицо, как он изо всех сил натянул вожжи.

— Константин Платонович! Неужели вы⁈

Моргнув, я вгляделся и узнал его. Добрятников! Точно он.

— Пётр Петрович, рад вас видеть в здравии!

Шляпа слетела с головы Добрятникова. Но он, не обращая внимания, спрыгнул с дрожек и прямо через лужу побежал к дормезу. С разгону запрыгнул на подножку, протянул руку и сильно пожал мне ладонь. Меня посетило стойкое чувство, что он хотел не поздороваться, а проверить — настоящий ли я.

— Безумно рад! Константин Платонович, как хорошо, что вы приехали! Просто чудо какое-то — вот так встретить вас на дороге. Немедленно едемте в Добрятино. Сейчас же!

— Простите, Пётр Петрович, я хотел прямо в Злобино. Не обижайтесь, но очень уж соскучился по моим домашним.

— Ой, я вас прекрасно понимаю. Правильно! Так и надо. Будь я столько в отъезде, тоже бы отверг все приглашения и через поля летел домой. Правильно. Только…

Добрятников запнулся и посмотрел на меня виноватым взглядом.

— Только я опасаюсь, с этим будут некоторые сложности.

— Что, простите?

— Константин Платонович, садитесь ко мне в дрожки, и мы по дороге всё обсудим. Вы выслушаете и сами решите, когда ехать в Злобино. Рассудите прямо сейчас — не буду вас задерживать. Но я никогда не прощу себе, если не предупрежу вас.

Я переглянулся с Кижом. Мертвец помрачнел и кивнул мне.

— Езжайте, Константин Платонович, я управлюсь с дормезом, не беспокойтесь. А в Добрятникове догоню вас.

— Хорошо.

Спрыгнув на землю, я обошёл лужу и сел в дрожки к Добрятникову. Тот щёлкнул вожжами, и его живые лошадки не спеша потащили экипаж.

— Рассказывайте, Пётр Петрович, не томите. Такое чувство, что кто-то умер, а я не знаю.

— Не умер, — Добрятников вздохнул, — но может. Буквально завтра.

— Да не размазывайте вы, ей-богу! Уже и не знаю, что думать от ваших недомолвок.

— Понимаете, Константин Платонович, буквально пару недель назад пришли неприятные известия. Что вы погибли. То есть были сильно ранены во время сражения и рана оказалась смертельной.

— Погодите, какое известие? От кого? А мои письма? Я же писал из Петербурга, уже вернувшись из армии.

Добрятников развёл руками.

— Простите, Константин Платонович, не могу точно сказать. Через третьи руки из Москвы привезли письмо от вашего однополчанина.

— Какого ещё однополчанина⁈

— Ммм… Я точно не помню. Кажется, какой-то дальний родственник Голицыных.

— А письма? Письма от меня приходили?

Пётр Петрович покачал головой.

— Не было, Константин Платонович. Ни единого.

Я почувствовал, как от злости окаменело лицо. Найду, кто это сделал, оторву голову и буду ей в футбол играть, пока не испортится.

— Успокойтесь, Константин Платонович. Марья Алексевна и девушки тоже не поверили этим наветам. Так и сказали: не такой Константин Платонович человек, чтобы от пули умереть. Пока, говорят, не получим официальных известий, будем считать его живым.

— Тогда тем более мне срочно надо в Злобино. Немедленно!

Добрятников замялся.

— Есть небольшая проблема, Константин Платонович. Ваша усадьба, как бы это сказать… В общем, усадьба сейчас в осаде.

Глава 24

Возвращение

— Кто. Посмел. Это. Сделать⁈

Выражение моего лица заставило Добрятникова отшатнуться.

— Еропкины.

В ответ на мой гневный взгляд Пётр Петрович остановил дрожки и ткнул меня в грудь пальцем.

— Константин Платонович, я вас безмерно уважаю, но сейчас, по праву старшего, требую. Немедленно успокойтесь! В таком бешеном состоянии вы сделаете только хуже. И не надо на меня так смотреть: моя жена умеет это в десять раз страшнее. Ну же, дорогой мой, дышите. Глубокий вдох, выдох…

Нехотя, со скрипом я признал его правоту и постарался взять себя в руки. Воевать лучше с холодной головой, а не на эмоциях. Спокойно, сейчас всё выясню, обдумаю и решу, что делать.

— Ну вот, уже лучше, — Добрятников кивнул и щёлкнул вожжами, пуская лошадей шагом.

— Рассказывайте с самого начала, что там случилось.

— Стоило появиться слухам о вашей гибели, как начались весьма неприятные события. Стали приезжать некоторые ваши соседи и требовать погасить некие долги. Причём все разом, будто их кто-то подзуживал. Показывали векселя, якобы подписанные ещё Василием Фёдоровичем.

Вороньё! Чуть услышали о чужом горе, так сразу налетели грабить. Я ещё с первой поездки разобрался, какие у меня соседи.

— Но вы же знаете Марью Алексевну — на неё где сядешь, там и слезешь. Получился большой скандал, когда княгиня объявила эти векселя подложными.

Мы с Петром Петровичем понимающе переглянулись. Княгиня не тот человек, на которого можно невозбранно давить, она так наподдать может, что мало не покажется.

— Марья Алексевна даже вызвала Надворного судью, Михаила Карловича, вы его знаете. Но он, к несчастью, оказался в отъезде. А соседи будто с цепи сорвались: не получив желаемого, стали захватывать земли поместья. Ваши опричники пытались остановить этот наглый грабёж, но их оказалось маловато супротив их всех. Особенно Троекуров усердствовал — нагнал собственных опричников, чуть ли не пять ваших деревень своими объявил.

— Кто такой?

— Князь Троекуров Кирилл Петрович. Генерал-аншеф в отставке, тот ещё самодур. Вы с ним не сталкивались? Его поместье ровно на западе от вашего. Полагаю, это он с Еропкиными стакнулся. Позавчера они заявились в усадьбу, предъявили те же самые подложные векселя и заявили, что имение за долги переходит к ним.

Я закусил губу от злости. Эх, надо было дать тогда Кижу вырезать это бандитское семейство под корень.

— Негодяи!

— Марья Алексевна так им и сказала. Случился жаркий спор, я бы сказал, очень жаркий. Княгиня эээ… Несколько возбудилась и слегка переборщила с магией. Ну и ваши опричники добавили от души.

— Чёрт! Все живы?

— У Еропкиных некоторые потери, насколько я понял. Они со злости разнесли один из флигелей, конюшню и взяли усадьбу в осаду. Марья Алексевна переправила девочек ко мне, слава богу, и закрыла дом магическим куполом. Не знаю, сколько она продержится, — здоровье уже не то, и возраст, сами знаете.

Да, княгиня хоть и крепкий орешек, но долго так продолжаться не может. Мне срочно нужно выручать её и остальных. Хорошо, что Пётр Петрович своих дочерей смог забрать.

— Я попытался найти помощь. Вот, — Добрятников дёрнул головой, указывая за спину, — ездил к знакомым, но все отказали. Связываться с Еропкиными и Троекуровым никто не решился. А кое-кто даже намекнул, чтобы я не лез в это дело. Мол, ваше наследство уже поделено решением старших родов.

— Вот с этого момента, Пётр Петрович, подробнее. Кто там моё поместье поделил?

— Конкретных имён не называлось.

Добрятников поёжился под моим взглядом и всё-таки ответил:

— Это мой бывший сослуживец, вы его не знаете. Рода не очень знатного, но при деньгах. А вот жена у него из боковой ветви Голицыных.

Я хлопнул ладонью по колену и постарался не впадать в гнев. Спокойствие, Костя, только спокойствие. Голицыны, значит? Князюшка решил мне подгадить? Только чтобы денег за лошадей не платить или у него есть что-то личное против меня? С этим надо разобраться и ответить так, чтобы отбить у него это желание навсегда. Но это позже, а сейчас мне срочно требуется разделаться с врагами поменьше. Сначала Еропкины, затем Троекуров и остальная шушера.

— Константин Платонович, — Добрятников тронул меня за рукав, — я вас очень прошу: не надо геройствовать и рваться в драку. В одиночку вы ничего не сделаете против Еропкиных. Сейчас мы приедем ко мне в усадьбу, пообедаем и подумаем, к кому за помощью можно обратиться. Попробуем занять денег на отряд наёмных опричников. У меня, к несчастью, будет всего рублей двести, но вы можете на них рассчитывать.

— Пётр Петрович, я вам очень признателен. Ваши благородство и дружба — пример для меня. Но освобождать усадьбу нужно срочно, пока с Марьей Алексевной ничего не случилось.

— Мы попробуем обмануть этих невежд. Пошлём вашего Кижа с весточкой к княгине, пусть потянет время, пригрозит своей роднёй, Долгоруковыми. Я сам к ним съезжу и постараюсь ввести в заблуждение. Главное, что вы живы и здоровы, а остальное решим. Но вам соваться в руки Еропкиных никак нельзя. Они все силы приложат, чтобы убить вас по-настоящему.

— Вы плохо представляете мои возможности, Пётр Петрович, — я кровожадно улыбнулся. — Поверьте, они сто раз пожалеют, что приехали в Злобино.

* * *

За этими разговорами мы незаметно подъехали к Добрятино. Только что вокруг был лес, берёзки с ёлками и сразу дорога неожиданно свернула в сторону и вывела прямо к усадьбе рыжего семейства. Всё тот же потрёпанный дом, облупившаяся побелка на стенах, сараи, куры бродят прямо перед крыльцом. И в то же время как-то уютно и по-домашнему.

Добрятников остановил дрожки, я спрыгнул на землю и тут же был оглушён криком. Тонким, переходящим в ультразвук и очень громким.

— А-а-а-а-а-а-а!

Я даже сообразить не успел, кто так орёт, как в меня на полном ходу врезалось маленькое рыжее облако.

— А-а-а-а-а! Дя-а-а-а-дя-а-а-а Ко-о-о-остя-а-а-а!

Младшая Добрятникова обняла меня изо всех сил, вжалась лицом мне в живот и одновременно пыталась говорить.

— Бу-убуб-бу-бу-бубубубу бу-бу-бубу-бу!

Подхватив девочку под мышки, я поднял её над землёй, подкинул в воздух и тут же поймал.

— Привет, Ксюшка!

— Дядя Костя! Я знала! Я знала! Я всем говорила, что ты не умер! Ты умереть просто так не можешь. Некроманты ведь не умирают, да? Я это знала! Они все расстроились, а я нет, я знала-знала-знала! Ты ведь меня ещё не выучил, а ты обещал обязательно выучить, значит, и умереть не можешь! Ты самый-самый лучший!

Она вывернулась из моих рук, ухватилась за шею, обняла и повисла на мне, продолжая тараторить без умолку.

— Не уезжай больше, ладно? Так надолго, я совсем-совсем соскучилась. Диего вредная такая, только Марья Алексевна и Настасья Филипповна добрые. А Сашка с Танькой задаваки, всё время в мастерские бегали, секретничали, а меня с собой не брали, говорили, чтобы я уроки учила.

Ксюшка всхлипнула, но продолжала говорить:

— Вредины они, даже ни разу не показали, чем занимаются. Только я всё равно тихонько сбегала и за ними подсматривала, как они лошадей делать пытались. Сначала у них совсем ничегошеньки не получалось, потом зимой смазка замёрзла, Сашка пальцы обморозила, а Танька молотком по руке ударила, так что бинтом заматывала. Но я всё равно их люблю, хоть они вредины. Они мне потом на своих коняшках давали покататься…

Бумс! В меня врезалось второе рыжее облако. Схватило меня вместе с Ксюшкой и уткнулось в плечо.

— Константин Платонович! Вы! Вы! Живой!

— Я тебя тоже очень рад видеть, Александра.

Сашка всхлипнула и разрыдалась, продолжая сжимать меня.

— Живой! Живой!

— Ну, тихо, тихо, девочка. Я вернулся, теперь всё будет хорошо.

Меня будто что-то дёрнуло, и я поднял взгляд. На крыльце стояла Таня, расширенными глазами глядя на меня и опираясь на перила, чтобы не рухнуть на месте. Мы встретились с ней взглядами, и я улыбнулся девушке.

— Костя!

Она вскрикнула, кинулась вперёд и через секунду уткнулась мне в другое плечо, обнимая сразу и меня и обеих рыжих. Плечи её вздрагивали, а через плач пробивалось только одно слово:

— Живой! Живой!

Следом за старшими подружками, поддавшись общему настроению, разрыдалась и Ксюшка.

Так мы и стояли вчетвером. Три плачущие ученицы и я, их учитель. Господи, как же я по ним соскучился! Чуть сердце не разорвалось от нежности.

Пока успокаивал девушек, я заметил стоящего в стороне Добрятникова. Он приглаживал усы, тихонько улыбался и смотрел на нас с эдакой теплотой, будто мы все четверо были его детьми.

Во двор усадьбы, громыхая, въехал дормез. Киж с удивлением окинул взглядом нашу рыдающую кучку и покачал головой. Он отдал поводья Ваське, спрыгнул на землю и подошёл ко мне.

— Константин Платонович…

Все три девушки оторвались от меня и уставились на Кижа.

— Дядя Дима!

Ксюшка взвизгнула, отпустила меня и кинулась к бывшему поручику.

— Я по тебе тоже соскучилась! А я тоже знала, что ты живой!

От такой фразы у Кижа глаза на лоб полезли. Но тут на него набросились ещё и Таня с Сашкой. Так что мертвец оказался в таком же положении, как я минутой раньше.

Киж стоял будто соляной столп, хлопал глазами и не мог произнести ни слова. Неуверенно, будто вспоминая, как это делается, он поднял руки и обнял всю троицу разом.

— Будет вам, будет, — проворчал он, — куда я от вас денусь. Отпустите, бешеные, раздавите.

* * *

Пока я смотрел на обалдевшего Кижа, ко мне подошёл Добрятников и тихонько спросил:

— Константин Платонович, думаю, стоит для начала поужинать, да и баня вам не помешает, а уже потом обсудим, как нам действовать.

Я покачал головой. У меня уже вырисовывался в голове план, и его никак нельзя было откладывать.

— Пётр Петрович, продайте мне ваши дрожки.

— Э-э-э… Дрожки? Если желаете, я вам их подарю.

— Нет, что вы, никаких подарков. Вам только лишних трат не хватало, а у меня совести не хватит отнимать у вас экипаж.

— Так вернёте потом.

— Боюсь, может случиться, что и возвращать будет нечего.

— Вы что-то задумали?

Улыбнувшись, я кивнул.

— Скажите, у вас есть кузнец?

— Да, конечно, как без него. Только не здесь, а в селе.

— Пётр Петрович, пошлите за ним и за плотником, пожалуйста. Только пусть захватят с собой инструменты. А пока они придут, можно и поужинать.

— Вы всё-таки хотите идти в одиночку против опричников Еропкиных, — с печальным вздохом покачал головой Добрятников.

— Почему в одиночку? Нас будет четверо: я, Дмитрий Иванович и «близнята».

— Кто?

— Увидите, Пётр Петрович. Обещаю, они удивят вас.

Я громко кашлянул и крикнул:

— Девушки! Будьте так любезны, отпустите Дмитрия Ивановича. У меня для него срочное задание.

Они с неохотой отпустили мёртвого поручика, и я отвёл его в сторону. Полушёпотом кратко обрисовал ситуацию и приказал:

— Возьми лошадь и мчи в усадьбу. Только аккуратно: никаких активных действий, исключительно разведка и наблюдение. Мне необходимо знать, сколько их, где располагаются. Желательно послушать, собираются ли идти на штурм или просто хотят взять измором. Если получится, проникни в дом и предупреди Марью Алексевну и остальных, что помощь уже идёт.

— Понял, сделаю. Константин Платонович, вы разрешите мне их лично передавить по одному?

— Посмотрим, — я усмехнулся, — у меня, знаешь ли, тоже к ним есть счёты. Всё, езжай, поделим Еропкиных, как вернёшься.

Киж быстрым шагом двинулся выпрягать механическую лошадь из дормеза. А я, в окружении девушек, пошёл в дом. Вся троица ни на секунду не отрывала от меня взгляд. И каждая из них пыталась держаться хоть за мой рукав или краешек камзола, будто боялись, чтоя исчезну. А я и не собирался никуда пропадать — наконец вернувшись, я желал заделаться исключительным домоседом.

Глава 25

Тачанка

За ужином я рассказал в шутливом тоне краткую версию своих приключений. Улыбался, смеялся и всем своим видом внушал уверенность моим девчонкам. Еропкины? Мелочь, не требующая переживаний. Пусть ученицы видят: наставник вернулся и знает, что делает. Добрятников сначала смотрел с удивлением, но потом разгадал мою игру и постарался её поддержать.

Засиживаться за столом я не стал — времени в обрез. Пока не вернулся Киж, требовалось подготовиться к освобождению Злобино. В идеале нам бы ударить до рассвета, под покровом сумерек.

В сопровождении девчонок я вышел во двор усадьбы. Загонять их спать было бесполезно: даже случись сейчас конец света, они не отошли бы от меня ни на шаг. Что же, пусть тогда помогают, лишние руки сейчас пригодятся.

Перед крыльцом топтались двое крепостных. Не старые ещё мужички-орки, подстриженные под горшок. Кузнец и плотник, за которыми посылал Добрятников.

— Здравствовать тебе, барин.

Они низко поклонились, с некоторым подозрением глядя на меня. Приехал, понимаешь, на ночь глядя, хочет непонятно чего.

— И вам добрый вечер, уважаемые. Мне срочно нужна ваша помощь. Справитесь — щедро награжу.

— А нет, так на конюшне выпороть велишь? — с ехидцей спросил кузнец, без страха выдержав мой взгляд.

Я пожал плечами.

— Зачем? Сам сделаю, а вас домой отправлю.

Кузнец с сомнением хмыкнул, но больше возражать не стал. Ему-то я и дал первое задание: сделать на корме дрожек железную станину с простым поворотным механизмом.

— А сверху что будет, барин? — кузнец задумчиво чесал в затылке, не понимая, для чего нужна такая штука.

— Пушка, братец. Небольшая такая пушечка.

— Тяжёлая, небось? — он хмыкнул и осмотрел дрожки, щупая детали корпуса. — Не выдержит тележка, развалится.

— За это не беспокойся, я её магией укреплю.

Кузнец глянул на меня, но креститься не стал, в отличие от плотника.

— Теперь с тобой, — подозвал я этого суеверного работника пилы и рубанка. — Идём.

С помощью Васьки мы спустили с крыши дормеза длинный ящик. Распахнув крышку, я с улыбкой наблюдал, как ахают девчонки, разглядывая «близнят».

Я выдал плотнику задание сделать для пушки деревянный лафет для установки на станину. А следом озадачил и учениц: во-первых, изготовить магическое освещение, чтобы не работать в темноте, во-вторых, показал связку Знаков для укрепления деталей дрожек.

Сам же вернулся к кузнецу и помог некоторыми новшествами. Наколдовал ему «походный» горн, действующий на Печати и Знаке огня. И поработал «сваркой» — на кончике small wand’а зажигается узкий язык эфирного пламени, которым можно приваривать металл.

Не охваченной делом осталась только Ксюшка, но и она не скучала. Бегала от кузнеца к плотнику, от плотника к Александре с Таней, а от них ко мне. С восторгом наблюдала за работой и заваливала всех кучей вопросов, особенно меня.

Из окон усадьбы за нашей импровизированной мастерской наблюдали рыжие головы остальных дочерей Добрятникова. Судя по горящим глазам и писку, они были в восторге от такого неожиданного представления. И жутко завидовали сёстрам, принимающим в нём участие.

* * *

Через полтора часа примчался Киж. И он сам, и его лошадь были покрыты пылью, так что сначала ему пришлось долго отряхиваться. Мертвец при этом кривился, страшно недовольный испорченным костюмом.

— Докладываю, — подошёл он ко мне, — особняк закрыт мощным магическим щитом. Через него внутрь не попасть — мне уж точно, я даже пробовать не стал. Флигель, конюшня, сеновал и амбар сожжены подчистую.

— Еропкины?

— Два десятка опричников под началом четырёх младших отпрысков фамилии. Магов я насчитал не больше десятка — трое середнячков и мелкая шушера. Судя по выправке, опыта армейской службы не имеют. Треть охраняет усадьбу, остальные спят в бане.

— Там их и накроем. Очень хорошо!

— Не очень, Константин Платонович. Я немного подслушал их разговоры, — Киж ехидно улыбнулся половиной рта, демонстрируя своё мнение о болтунах, — завтра должен приехать Гаврил Акакиевич.

— Кто такой?

— Нынешний глава рода. Судя по тому, как о нём говорили, дядька с крутым норовом. Хоть и бастард, сумел всю семейку приструнить и взять власть в свои руки. Вроде как Талантом не обижен — ждут, что он проломит щит Марьи Алексевны.

— Значит, не зря торопимся. Постараемся взять их до утра, пока не явилась подмога. Есть что-то ещё, что я должен знать?

Киж покачал головой.

— Нет, Константин Платонович, вроде ничего не упустил. Может, стоило мне самому попробовать их вырезать?

— Дмитрий Иванович, а напомни мне, что с тобой опричники Еропкиных в прошлый раз сделали?

Киж сразу помрачнел, отвёл взгляд и поджал губы.

— Если я вам сейчас не нужен, приведу себя в порядок. Терпеть не могу выглядеть неопрятно.

Дождавшись моего кивка, он отправился к дормезу, залез внутрь и долго там шуршал, переодеваясь в новый камзол. На мой вкус, Киж слишком много уделял внимания своей внешности, если вспомнить, что он давно мёртв.

* * *

Мы закончили сооружать артиллерийскую тачанку уже за полночь. В свете магических светильников она выглядела как звездолёт посреди Средневековья. Первая настоящая боевая машина в этом мире. Увы, дрожки, хоть и укреплённые Знаками, оказались крайне перегружены весом «близнят». Надеюсь, ресурса повозки хватит на задумку, а там пусть хоть разваливаются.

Позёвывая, во двор усадьбы вышел Добрятников. В домашнем халате, в тапочках с загнутыми носами и с кружкой кофия в руке. Он осмотрел тачанку со всех сторон и покачал головой:

— Дрожки с пушкой! Умеете вы, Константин Платонович, поразить. Сказал бы кто — ни в жизнь не поверил. Если я напишу об этом случае в столицу, меня, ей-богу, на смех поднимут.

— Пётр Петрович, я вас очень прошу, не надо никому писать и выдавать секрет. Это экспериментальная разработка, её ещё до ума доводить надо.

— Так это не экспромт⁈ Уважаю, Константин Платонович. Ещё больше сейчас удивили. Не беспокойтесь, буду нем как могила.

Я кивнул ему, не особо надеясь на его молчание. С секретностью в этом веке вообще плохо, а Пётр Петрович, как я заметил, любит потрепать языком.

— Собираемся! — махнул я Кижу. — Бери Ваську, поедете на дормезе впереди, а я на дрожках за вами.

Не успел я и шагу сделать, как передо мной появились Александра и Таня.

— Константин Платонович, мы с вами!

У обеих девушек в глазах пылала несгибаемая решимость. Прежде чем я открыл рот, Сашка заявила:

— Вы же знаете, я всё равно с вами пойду. И Таня тоже! Оставите нас здесь, так лошадей возьмём и следом поедем. Мы ваши ученицы и вас не бросим!

Демонстративно вздохнув, я покачал головой. Даже не сомневаюсь, что так они и сделают. Я, собственно, и не собирался возражать, заранее придумав для них занятие. И пользу принесут, и лишний раз рисковать не будут. Грех не использовать лишние руки в текущей ситуации. Но формально я был обязан спросить:

— Александра, а что мне вашему отцу сказать?

— Я ему сама уже всё сказала, — рыжая упёрла руки в бока.

— Пусть едет, Константин Платонович, — подал голос Добрятников, — всё равно ведь сбежит.

У Александры радостно вспыхнули глаза, но её отец тут же добавил:

— Только пусть пообещает слушаться вас и не делать и шагу без вашего приказа.

Рыжая поникла, но согласно кивнула.

— Я тоже поеду! — между Сашкой и Таней влезла Ксюшка. — Я тоже стрелять умею!

— Нет! — хором выпалили Добрятников и Александра.

— Даже не проси. — Отец строго посмотрел на младшую дочь. — У меня хватит сил тебя удержать, в отличие от сестры.

Ксюшка надулась и сердито зыркнула на старшую.

— Вот вы как! Ничего, я запомню, Сашенька. Вот придёшь меня просить в следующий раз, так я тебе не буду помогать. И дяде Косте расскажу, что ты его портрет нарисовала и под подушкой хранишь.

Александра покраснела и бросила на меня быстрый взгляд. Портрет, значит?

Ксюшка показала ей язык и опрометью кинулась в дом, не дожидаясь, пока сестра доберётся до неё.

— Всё, поехали. Сударыни, займите места в дормезе.

Я попрощался с Добрятниковым и забрался в дрожки. Буквально на секунду я встретился взглядом с Таней, закрывавшей изнутри дверь дормеза. Как же я по ней соскучился! И она, судя по глазам, тоже. Но дела сердечные откладываются до лучших времён, пока я не разберусь со всеми проблемами.

* * *

В предрассветных сумерках мы проехали деревню Злобино. На единственной улице не было видно ни души и стояла вязкая тишина, только петухи изредка перекрикивались во дворах.

До цели оставалось всего ничего, и мы остановились в узком перелеске, за которым начиналась усадьба. В сопровождении Кижа я тихонько пробрался к опушке, чтобы осмотреться.

Луг и усадьба за ним плавали в утреннем тумане. Серые пряди то скрывали постройки и особняк, то показывали его частями. Вот мелькнули окна второго этажа, вот появился уцелевший флигель, высунулись из пелены чёрные огрызки сгоревшей конюшни. Ни черта не разобрать, где там чужие опричники! Опять Кижа посылать в разведку? Упустим время, позволим врагам проснуться и потеряем фактор неожиданности. А для «ловчей сети» далековато — я её до утра плести буду.

Внутри заворочался Анубис — до него дошли мои мысли о приближающемся сражении, и послышалось басовитое урчание. Драки Талант крайне одобрял, желательно со смертями, а ещё лучше с массовыми. Вот же ж ненасытная утроба! Ощутив моё недовольство, Анубис вдруг поднялся в груди и хлестнул протуберанцами силы изнутри по глазам.

— Ш-ш-ш!

Я непроизвольно зашипел сквозь зубы и принялся моргать. Под веки будто песка насыпали, до адского жжения и рези. Ах, зараза! Что же ты делаешь-то?

Пришлось утирать выступившие слёзы платком, прежде чем зрение вернулось. Только оно оказалось каким-то странным. Всё вокруг было серо-коричневым-черным, будто рисунок тушью и сепией. Я повернулся к Кижу и закашлялся. Вместо него я увидел переплетение угольно-чёрных змей, багровых нитей и спрятанного среди них сердца, пылающего кислотно-зелёным светом.

— Константин Платонович, с вами всё в порядке? — спросил Киж, заметив, как я озираюсь в разные стороны.

Я помотал головой и обернулся назад, где должны были стоять Александра и Таня. Но и они предстали не в обычной форме — я видел их как цветной дым, клубящийся в форме человеческих фигур. Анубис, что за дурацкие шуточки?

Талант что-то сделал с моим зрением — я видел эфирные отражения людей, вместо физического тела. Сомнительное свойство — ничего не понятно, выражение лица не разглядеть, с первого взгляда человека и не узнать. Хотя…

Снова вглядевшись в туман, я легко отыскал опричников, охранявших усадьбу. Они стерегли особняк, не боясь, что кто-то зайдёт им в тыл. Один, другой, третий… Баня светилась от находящихся внутри опричников, как новогодняя ёлка. Разглядеть, что происходит в особняке, закрытом щитом, я не мог, но и увиденного хватило вполне. Удобная штука, такое зрение! Ничуть не хуже тепловизора, которого всё равно ещё нет. Спасибо, дорогой Анубис, за такой неожиданный подарок.

— Дмитрий Иванович, — дёрнул я Кижа, — твоя задача пробраться в усадьбу незаметно. Как я начну действовать, руби всех без разбора — пленные нам не нужны.

Мертвец хищно осклабился.

— Так точно, Константин Платонович.

Он проверил палаш в ножнах и лёгкой походкой двинулся в сторону усадьбы.

— Константин Платонович, — рядом раздался шёпот Александры, — а мы?

Вот же неугомонная!

— Таня с тобой?

— Да, Константин Платонович.

— Таня, возьми два «огнебоя» в дормезе и укройся здесь, в кустах. Будешь стрелять по опричникам, когда я начну веселье.

— А я⁈ — с обидой спросила рыжая. — Почему мне стрелять нельзя?

— Ты займёшься прикрытием. Магический щит я тебе показывал? Вспоминай, там несложно.

Секунд двадцать Александра морщила нос, а затем нарисовала перед собой связку из Знаков.

— Правильно. Встанешь рядом с Таней, будешь рисовать их один за другим. Чем больше сделаешь, тем выше шанс, что вас не достанут. Понятно? Тогда вперёд, выполняйте!

— Константин Платонович, — позвала Таня, — так ведь не видно ничего в тумане. В кого стрелять-то?

— Увидишь, — я усмехнулся, — когда я начну, ты увидишь цели. И никуда отсюда без команды. Дмитрий Иванович за вами придёт когда всё закончится.

Я оставил девушек устраивать «снайперское гнездо», а сам пошёл к дрожкам. Пора начинать концерт «по заявкам опричников» с главной и самой громкой партией.

Глава 26

Разгром

Пока выбирался к дрожкам из перелеска, дважды успел споткнуться об упавшие ветки. В серо-коричневом свете сдвинутого зрения такие препятствия различить было невозможно. На ходу я дёрнул Анубиса, чтобы он вернул мне обычный мир. Глаза снова защипало, брызнули слёзы, но оно того стоило — привычные краски вернулись и я перестал натыкаться на препятствия.

— Васька! — махнул я ладонью. — Садись в дрожки, будешь править.

Денщик дисциплинированно кинулся к тачанке и полез на козлы. Но по сжатым губам и дёргающемуся глазу было заметно: он боится, хоть и старается не подавать виду.

— Не трусь, — я хлопнул его по плечу, — прикрою тебя щитом. Если остановимся — падай на землю и не шевелись, чтобы на тебя не обращали внимания.

— И вовсе я не трушу, Константин Платонович. Лучше дайте мне ружьё, я тоже стрелять буду. Чай не безрукий, буду помогать вам.

— На, — я сунул ему пару пистолетов-«громобоев». — Знаешь, как пользоваться?

— А то, — Васька повеселел, — чё тут сложного? Из таких тоже стрелять приходилось, когда у нас на батарее прапорщика убило.

— Молодец! Не жалеешь, что ко мне на службу пошёл?

— Вот ещё! — он расплылся в улыбке. — У вас как сыр в масле, не то что раньше.

Пока я проверял заряд Печатей в «близнятах», в тачанку запрыгнул Мурзилка. С самого вечера он дрых в дормезе и сейчас сонно щурился, устраиваясь на сидушке поудобнее.

— Эй, подобрыш! Я, вообще-то, воевать еду, котам здесь делать нечего.

Мурзилка смерил меня высокомерным взглядом, отвернулся и остался сидеть в тачанке. Мол, сам разберусь, что мне делать и как развлекаться, не первый раз в перестрелке участвую.

— Поехали, Васька. Правь вон туда, к сгоревшей конюшне, а затем сразу налево, чтобы мне стрелять было сподручнее.

— Сделаем, Константин Платонович. — Васька щёлкнул вожжами. — Н-но, залётные!

Я развернул «близнят» на правую сторону, проверил запальный Знак и стал ждать, когда тачанка выйдет на убойную дистанцию.

* * *

Подпрыгивая на каждой кочке, тачанка приближалась к усадьбе. Ещё чуть-чуть, и настанет момент истины — если я ошибся в расчётах, то получу от Еропкиных полную панамку. И никакие Киж с Таней не помогут мне вытянуть ситуацию.

На автомате я накрыл нас щитом и пихнул Анубиса, чтобы подпитал татуировку на груди. Талант заворчал: мол, всё под контролем, и в отместку сдвинул мне зрение в эфирный спектр. Да чтоб тебя! Больно же, зараза. Я тряхнул головой, пытаясь проморгаться, и перевёл взгляд на Мурзилку. В смещённом спектре кот выглядел сплетением тьмы и света. Хищным, саблезубым, с длинными когтями. Жуть, а не домашний котик!

Разглядывать его эфирный слепок времени не было — впереди мелькнул силуэт часового. Раньше, чем я успел среагировать, к опричнику метнулась чёрная фигура Кижа. Резкий взмах рукой, бледная вспышка, и тело часового падает на землю, меняя цвет от жёлто-зелёного до тёмно-серого. Минус один еропкинский.

Тачанка свернула налево, выходя на расстояние выстрела. Ближе, ещё ближе… Я повёл стволом, прицелился и активировал запальный Знак. Огонь!

Выстрел сразу из обоих стволов в сдвинутом спектре выглядел ослепительными огненными шнурами. Двойной язык пламени ударил в стену бани, прожёг брёвна и с хлопком втянулся внутрь.

Бумс!

Ох ты, ёшки-матрёшки! Низенькое строение взорвалось, будто там рванула бочка с порохом. Во все стороны полетели обломки брёвен, мусор и куски тел.

— А-а-а-а!

Из развалин выскочила фигура пылающего человека. Пробежала десяток шагов, рухнула на землю и затихла. Минус сколько-то там опричников.

Я не стал рассматривать покойников и вслушиваться в крики. Перезарядил «близнят» и повёл стволом из стороны в сторону. От взрыва и выброса эфира туман рассеялся. Стало видно, даже в серых тонах, что двор усадьбы покрыт следами магической драки. Какие-то обломки, рытвины и выжженные проплешины.

Всполох справа!

По щиту растеклась огненная клякса. Я дёрнул «близнят» и выстрелил не целясь дуплетом. От опричника, прятавшегося за телегой, мало что осталось. Впрочем, как и от телеги. Эх, сплошные убытки! Больше половины строений в усадьбе придётся отстраивать заново.

За колодцем прятался ещё один опричник. Не дожидаясь, пока я наведу «близнят», он рванул прочь. Но не успел пробежать и десяток шагов, как его подрубил выстрел из «огнебоя». Он покатился по земле и больше уже не встал. Молодец, Таня! Большая молодец!

Бух!

В мою сторону полетело подобие военного «молота», только проще и слабее. Я не успел ни повернуть пушку, ни поднять щит. С громким хрустом тачанка развалилась, и меня выбросило на землю. Куда-то в сторону полетел Мурзилка, громко вопя и размахивая лапами.

Бубух!

«Молот» расколол поставленный щит и развалил остатки тачанки. Меня подбросило на земле и больно приложило затылком.

* * *

Чёрт побери, как же больно! Будто меня всю ночь били в подвалах Тайной канцелярии. Я перевернулся на живот и приподнялся на руках. Рядом без движения лежал Васька с закрытыми глазами. Зрение уже вернулось в нормальный спектр, и я осмотрел денщика. Живой, слава богу. Пульс есть, крови не видно, просто без сознания. Выставив щит, я поднялся и подобрал шпагу. Подхватил Ваську и быстренько оттащил его за сеновал. Ничего, полежит и оклемается.

Я не стал подставляться и выглядывать из укрытия. Вместо этого закрыл глаза и раскинул «ловчую сеть». Увидь моё неаккуратное эфирное плетение, Диего, испанка, долго ругалась бы и потребовала трижды переделать. Но мне сейчас важна была не точность, а быстрота. Ну, где они, зараза?

Ага, вот! За сараем, шагах в двадцати от нас засели двое опричников. Кижа видно не было, а Таня не доставала эту парочку. Ерунда, сам с ними справлюсь.

Перебежав к дальнему концу сеновала, я осторожно выглянул из-за угла. Вот он, красавец, — ждёт меня, только с другой стороны. Руки опричник держал перед собой с готовыми сорваться с пальцев заклятиями. А мощность-то у него немаленькая! Попади одна из его заготовок в меня — и пепла бы не осталось.

Медленно, стараясь не издать ни звука, я вытащил из ножен шпагу. По светящемуся лезвию бежали коротенькие искрящиеся вспышки. Ну-ка, угостим дорогого гостя! Взбодрив Анубиса, я создал на кончике клинка связку из Знаков и швырнул в противника.

Коротко свистнув, эфирная сеть оплела опричника липкой паутиной. Дико заорав, он замахал руками и принялся шлёпать себя ладонями по телу, пытаясь сбить жгучие нити. Я не стал дожидаться, пока он разберётся с моей магией. В три быстрых шага подскочил к нему и со всей силой рубанул наискось.

Кровь брызнула мне на лицо. Опричник закричал, забулькал горлом и стал падать навзничь. Заклятия, что он держал на пальцах, освободились от контроля и перекинулись на своего создателя. В одну секунду его охватили языки синего пламени, и на землю он рухнул уже мёртвым.

— Убью!

Второй опричник выскочил на меня, подняв руку для броска заклинанием. Не успел он сделать и шага, как на него с крыши обрушился рыжий комок ярости и набор из восемнадцати бритвенно острых когтей. Упал на голову и располосовал скальп на длинные полоски кожи. Задние лапы ударили по лицу, вспарывая кожу и оставляя кровавые полосы ото лба до подбородка.

— А-а-а!

Опричник схватился за лицо и замотал головой, пытаясь сбросить Мурзилку. Я прыгнул на него и с размаху вогнал шпагу в живот. Сложившись пополам, он упал на землю и затих. А Мурзилка, довольный выходкой, уселся рядом и принялся умывать морду лапкой. На свою жертву он косился так, будто собирался её немедленно сожрать, вот только наведёт марафет.

— Даже не думай, — погрозил я коту пальцем. — Печёнки потом получишь, а людей жрать не смей.

Мурзилка посмотрел на меня взглядом оскорблённой королевы, отвернулся и гордо удалился. А я снова раскинул «ловчую сеть» в поисках врагов.

Последний противник нашёлся быстро: возле правого крыла особняка сражались Киж и маг-опричник. Ну, как сражались — получилась битва безрукого с безногим. Киж пытался зарубить опричника палашом, а тот засыпал мертвеца какими-то простенькими заклятиями. Прозрачные эфирные нити опутывали Кижа будто паутина, и он двигался медленно, как сонная муха под водой. Он не успевал достать мага, а маг не мог прекратить колдовать и убежать.

Моя помощь не потребовалась. Киж выгнал мага на открытое пространство, и тот тут же получил в грудь заряд из «огнебоя». Таня своё дело знала чётко и отработала на пять с плюсом.

* * *

«Ловчая сеть» не нашла больше ни единого врага. Я отправил Кижа проверить Ваську, а сам пошёл к щиту, накрывавшему особняк. За него «ловчая сеть» проникнуть не могла, окна пялились в пространство темнотой, и не было видно ни единого движения. Они там живые вообще?

Пару минут я кричал, что опасности больше нет, но никто не отозвался. Никогда не видел такого мощного щита! Даже не подозревал, что можно сделать его таким плотным, будто каменная стена, и обжигающим даже при лёгком прикосновении. Сильна Марья Алексевна, ничего не скажешь. Но мне как прикажете достучаться на ту сторону?

Я топтался перед щитом, не зная, что предпринять. Не припомню, чтобы в литературе упоминалась подобная возможность, кроме как сломать чужой щит. Но его я буду долбить до морковкина заговенья, если вообще смогу повредить такой эфирный конструкт.

Анубис долго наблюдал за моими размышлениями, но в конце концов не выдержал. Обвил руку протуберанцем силы и толкнул вперёд. Моя ладонь впечаталась в щит, и я зашипел от боли — преграда обожгла кожу, будто я схватился за раскалённую сковороду. Но идею Таланта я понял: отрешился от боли, закрыл глаза и позвал.

И тут же почувствовал с той стороны слабый отклик. Марья Алексевна! Это я, Костя. Снимите щит, нет уже никакой опасности.

В ответ я будто услышал вздох облегчения. Щит задрожал, пошёл волнами и с хлопком растаял. В лицо дунул эфирный ветер и тут же пропал. Есть! Получилось. Путь был свободен, и я кинулся к дому.

* * *

На входе меня встретил орк-опричник Куприян. Голова перевязана тряпицей, кожа бледно-зелёная, рука сжимает огнебой.

— Константин Платонович! — он коротко поклонился. — Очень рад, что вы целы, уж и не чаяли вас увидеть.

— Докладывай обстановку. Все живы?

Куприян кивнул:

— Живы. Только раненых пятеро. И Марья Алексевна очень плоха, боюсь до вечера не протянет.

— Где она?

Орк провёл меня через гостиную, где устроили лазарет. На диванах и матрасах на полу лежали мои опричники, большинство спали или лежали в забытьи. Только Светлячок, ухаживающая за ранеными, была на ногах и устало улыбнулась мне.

Задерживаться там я не стал и на ходу спросил:

— Лекарь среди вас есть?

Куприян покачал головой.

— Нет, Константин Платонович. Сами кой-чего знаем, перевязать можем, но лечить не умеем.

— Пошли кого-нибудь из слуг в Муром за доктором. Пусть возьмёт экипаж и немедленно везёт его сюда.

Я вошёл в комнату к Марье Алексевне, и в лицо ударил тяжёлый болезненный дух. Спёртый и влажный воздух пах лекарствами. Возле постели княгини сидела осунувшаяся Настасья Филипповна и держала её за руку. Рядом стояла Диего и кто-то из орок-служанок.

— Костенька! — Марья Алексевна слабо улыбнулась. — Уж и не думала тебя увидеть. Теперь и помирать не страшно. Живой…

— Вот ещё, — я шагнул к ней, наклонился и поцеловал руку, — никто здесь помирать не будет. Немедленно открывайте окна, нужно проветрить комнату.

Настасья Филипповна кинулась отдёргивать шторы и распахивать створки, а я занял её место подле княгини. Дело было плохо — я чувствовал, как в её песочных часах жизни сыплется вниз последняя горсть песка.

— Поздно, Костенька. Закончилось моё время.

— Все выйдите, — скомандовал я.

— Констан, — попыталась возразить Диего, — не нужно напрасных…

— Все вон! Немедленно!

Глава 27

Песок, предатель и минута

— Хорошо, что напоследок тебя увидела.

Княгиня вымученно улыбнулась.

— Никаких «напоследок». Вы нам нужны, Марья Алексевна.

— Костенька, перенапряглась я щит держать. Нет больше сил никаких.

Она с трудом подняла руку и провела ладонью по моей щеке.

— Живой, выкрутился. Не сомневалась я в тебе, мальчик. Отдала должок, теперь и уходить можно.

— Марья Алексевна, немедленно перестаньте! Никто никуда уходить не будет.

Я взял её сухую руку, сжал в своих ладонях и закрыл глаза. Посмотрим, как же это делается.

* * *

Верхняя чаша песочных часов княгини практически опустела. Ещё чуть-чуть, и последние песчинки упадут вниз. Но у меня есть против этого средство!

Потянувшись, я зачерпнул из своих запасов полные горсти. Песок оказался горячий и свежий — награда за магов Еропкиных. Была в этом сермяжная правда: их жизни становилось вирой за причинённое зло.

Песок неожиданно оказался тяжёлым, и мне пришлось напрячь все силы, чтобы перенести две горсти до цели. С шуршанием чёрные песчинки посыпались в часы княгини, а над головой зазвучал хорал. Ангельские голоса выводили слова, которые я не мог ни разобрать, ни понять. Хотелось остановиться, закрыть глаза и вслушаться в пение, но задерживаться сейчас было никак нельзя! Я зачерпнул снова, высыпал и снова зачерпнул. Раз, другой, третий…

По лбу катился пот, заливая глаза, сердце билось как сумасшедшее, а в голове звучали звуки хорала. Перенося в руках минуты, часы и годы, я ощущал себя то ребёнком, то дряхлым стариком. Ещё, ещё, ещё — словно плетью подстёгивал я себя, пока в часы княгини не упали два десятка лет.

* * *

— Костя!

Я вывалился из видения, словно ударенный пыльным мешком. Перед глазами плыли цветные разводы, а в ушах звучали отзвуки ангельского хорала.

— Что ты делаешь⁈ — Марья Алексевна смотрела на меня с мистическим ужасом. — Ты не должен…

— Тс-с-с! — Я приложил к губам палец. Сил, чтобы объясняться с княгиней, у меня не осталось. Потом, всё потом. — Вам нельзя сейчас много разговаривать, постарайтесь заснуть.

К счастью, мои слова подействовали. Княгиня откинулась на подушку, закрыла глаза и сонно проговорила:

— Спасибо, Костенька. Ты не представляешь себе…

— Спите, Марья Алексевна. После поговорим.

— Должна тебя предупредить, — пробормотала она, — в усадьбе предатель. Кто-то выдал Еропкиным…

Не договорив, княгиня затихла. Дыхание её стало ровным, на щеках появился румянец, а морщины разгладились.

Вот и чудно! Я улыбнулся — у меня всё получилось. Работодательница не обманула, дав мне в руки настоящее чудо.

Отпустив руку княгини, я встал и вышел из спальни, осторожно прикрыв за собой дверь.

* * *

За дверью меня ждала Настасья Филипповна, с покрасневшими от слёз глазами. Вот ведь как иногда жизнь поворачивается: год назад они с княгиней терпеть друг друга не могли, а теперь подруги не разлей вода, несмотря на сословную пропасть.

— Ну, что?

— Будет жить, — я ласково улыбнулся ключнице. — Сейчас пусть поспит, не надо её беспокоить.

— Слава богу, — она перекрестилась.

Усталость после «процедуры» отхлынула, да и бессонной ночи я не чувствовал. Но мне страшно захотелось умыться и переодеться в чистое.

— Настасья Филипповна, прикажите, чтобы мне в комнату принесли горячей воды.

— Ой, конечно-конечно, — засуетилась ключница, — сейчас всё будет.

Она быстро засеменила по коридору в сторону кухни. Тут же непонятно откуда выскользнул Мурзилка и побежал вслед за ней, басовито мяукая и дёргая хвостом. Ага, сейчас кого-то будут грабить, вымогая сметану и куриную печёнку. Да и пусть, заслужил подобрыш, здоровенного опричника в клочья изодрал.

На пути к гостиной случился небольшой казус. Передо мной появился один из крепостных орков, молодой паренёк, кажется Тришка. Упал на колени и заголосил:

— Константин Платонович, отец родной! Умоляю, не оставь! Константин Платонович! Барин! Век буду за тебя богу молиться!

По лицу его текли крупные слёзы, а в глазах стояла вселенская тоска, граничащая с сумасшествием.

— Что такое? Ты чего вопишь?

— Барин, Прошку, брательника моего убили! Эти стрелять начали, а он коней увести хотел. Ему прямо в грудь, навылет! Упал и даже слова мне не сказал. Так и помер, брательник. Константин Платонович, сделай милость, верни Прошку! Я слышал, некромантам под силу!

Я сделал шаг вперёд, положил руку ему на макушку и заглянул в глаза.

— Не надо тревожить мёртвых. Коли Господь забрал, не мне его волю нарушать.

— А…

— Ему здесь хуже будет. Мучиться станет, да и тебе рядом с ним плохо будет.

Тришка всхлипнул и закрыл глаза, сдерживая слёзы.

— Поплачь о брате, заупокойную службу по нему справь, помолись. Мёртвым лучше на небе, поверь мне.

Рядом появился Киж. Понимающе покачал головой, подхватил Тришку подмышки и легко поднял на ноги.

— Идём, дружок, — потянул он парня за собой. — Ты плачь, плачь, легче станет. Я тебе сейчас кое-что расскажу…

Не сомневаюсь, Киж успокоит парня. Уж кто-кто, а он понимал в смерти и покойниках, возвращённых к жизни. Я благодарно кивнул ему и сделал знак, чтобы он позже заглянул ко мне.

* * *

Я зашёл в гостиную и проверил, как там раненые опричники. За лекарем уже послали, только не в Муром, а в Меленки, где обитал военный хирург в отставке. Ваську в импровизированный лазарет тоже перенесли — денщик спал, тоненько посвистывая носом.

Беспокоить здоровых я не стал, рассудив, что расспросить можно и позже, когда жизнь в усадьбе вернётся в нормальное русло. А сейчас всем надо отдохнуть и подготовиться к визиту старшего Еропкина. Надежды, что он внемлет голосу разума и не станет устраивать драку, у меня не было.

Так что я поднялся на второй этаж к себе в комнату. От вида знакомой обстановки сердце в груди защемило. Как же хорошо дома! Честное слово, не ожидал что буду настолько рад сюда вернуться.

Почти следом за мной в спальню вошла Настасья Филипповна. Она лично принесла кувшин с горячей водой, не доверив такое важное дело ни одной из служанок.

— Прямо знала, что ты возвратишься. — В глазах у ключницы стоял неподдельный восторг. — Не мог ты просто так на войне сгинуть, сердцем чувствовала. Такая радость!

— Я тоже рад вас видеть, Настасья Филипповна, — улыбнувшись, я обнял её и поцеловал в щёку. — Очень скучал по вам.

Она смутилась и махнула рукой.

— Ой, не вгоняй меня, старую, в краску. Давай солью тебе, пока не остыло.

В маленькой комнате рядом со спальней была «ванная» комната, где по утрам я брился. Умывальник, зеркало, крючки для одежды и полотенец. Я скинул рубашку и над тазиком помыл голову, шею и руки. Ух, хорошо! Жаль только в баню теперь не сходишь, сам её развалил. Ну да ладно, отстрою заново, лучше прежней.

— Спасибо, Настасья Филипповна. Я буду у себя в кабинете, если что.

Ключница ушла, а я закончил водные процедуры, переоделся в чистый костюм и пошёл готовиться к визиту Еропкина.

* * *

Только я собирался открыть свою тайную комнатку, как снова появилась Настасья Филипповна. На этот раз у неё в руках был поднос со всякой снедью — пирожки, кулебяка, паштеты в мисочках, домашняя колбаса, нарезанная кружочками, ломтики буженины, зелень, свежий хлеб и всякая другая съедобная закуска.

— Замори червячка, Костенька. А то голодный совсем, отощал, пока на войну ездил.

— Спасибо, Настасья Филипповна.

Дверь скрипнула, и в кабинет просочился Киж.

— А ну, уйди, — ключница нахмурилась, — не мешай Константину Платоновичу завтракать.

— Не надо его гнать, мне он нужен.

Настасья Филипповна сердито хмыкнула и удалилась, а я поставил перед Кижом задачи.

— Возьми что-нибудь съестное и незаметно сходи к Тане с Александрой. Пусть сидят в засаде и дальше. Дормез пригони к заднему входу и отнеси мой саквояж и длинный свёрток в спальню.

Киж щёлкнул каблуками и пошёл выполнять, чуть не столкнувшись в двери с Диего.

— Сударыня! Добрейшего утра.

Он нарочно наигранно раскланялся и смылся прежде, чем она сказала ему хоть слово.

— Рада, что ты вернулся, Констан. — Испанка внимательно разглядывала меня, будто искала изменения в моей внешности. — Твои дела в столице уладились?

— Не оставляешь надежды сманить меня в Испанию?

Диего ухмыльнулась:

— Было бы неплохо.

— Увы, увы, я решил все проблемы.

— Молодец! Редко кому удаётся выскользнуть из лап вашей Тайной канцелярии.

— У меня, знаешь ли, там родственные связи.

Она кивнула, будто была разочарована моей удачей.

— Тогда не буду тебе мешать, — испанка показала на поднос с едой. — Разберёшься с текущими делами, нам надо будет поговорить. Запиши себе в план, как ты обычно делаешь.

Стоило ей выйти, в кабинет влетел Бобров. Вокруг левого глаза у него расплылся фингал смачного фиолетово-жёлтого цвета.

— Костя!

Он кинулся ко мне, и мы обнялись.

— Здорово, дружище!

— Ну ты живой, чертяка!

Бобров хлопал меня по спине и лыбился так радостно, будто выиграл в карты миллион.

— Напугал нас до коликов. Мне пришлось всех успокаивать, убеждать, что ты не можешь вот так погибнуть. Марью Алексевну чуть удар не хватил, когда объявили про тебя. Не вздумай больше умирать, понял?

— Постараюсь. Кто это тебя? — я указал на фингал. — Опять к Диего подкатывал?

— Если бы, — он осторожно потрогал фингал под глазом и поморщился. — Еропкины, пёсьи дети. Приехали, начали права качать, требовать выдать им твои бумаги.

— Бумаги? Они разве не на усадьбу глаз положили?

— Это потом, — Бобров дёрнул подбородком, — сначала требовали бумаги. Я им и ответил соответствующе. А этот гад как ударил меня… Хорошо хоть Марья Алексевна спасла, убить хотели, сволочи.

— Ничего, и тебя вылечим, дружище. Говорят, шрамы украшают мужчину.

— Так то шрамы… — он снова осторожно потрогал фингал. — Костя, у меня есть очень неприятные новости про Голицына.

— Стоп! Об этом мы поговорим после, на свежую голову. Сейчас надо с Еропкиными до конца разобраться. Будь другом, посмотри, кого можно поставить дозорным, чтобы предупредил, если гости пожалуют.

— Сделаю, Костя. Прямо сейчас и схожу, найду кого-нибудь.

Оставшись в одиночестве, я открыл дверцу в тайное хранилище и вытащил middle wand. Нервный принц лёг мне в руку и мелко завибрировал. Соскучился, что ли? Если честно, мне тоже не хватало жезла на войне — шпага не годилась для сложных манипуляций, и арсенал у меня был достаточно урезанный.

Идти вниз не хотелось, так что я просто распахнул окно и окинул взглядом двор. Ага, всё как я и помню, давно «пристрелянные» места. Я активировал Принца, разбудил Анубиса и принялся колдовать. Талант в тандеме с жезлом творили настоящие чудеса: огромные Знаки появлялись, стоило их представить, и наливались силой. Я кидал их во двор на землю и погружал в спящее состояние. Отличная домашняя заготовка для встречи нежданных гостей.

Засеяв сюрпризами видимый участок двора, я наконец-то смог присесть и взяться за еду. Жуя пирожки, я старался отогнать от себя все лишние мысли — впереди, скорее всего, дуэль с сильным магом, и отвлекаться хоть на Голицына, хоть на испанку, хоть на мысли о Тане не стоило. Голова должна быть чистой и ясной, как небо за окном.

* * *

Орка-служанка, видимо по приказу ключницы, принесла мне кофий. Но не успел я выпить и половину чашечки, как примчался Куприян.

— Константин Платонович, всадники. Человек десять, не меньше.

Я кивнул и жестом отпустил опричника. Допил кофий, встал и повесил на пояс справа Нервного принца, а слева шпагу. Не спеша спустился на первый этаж, вышел на крыльцо и сложил руки на груди. Внутри меня клокотала холодная ярость, требующая крови и мести. Бумаги, значит? Усадьбу? Сейчас я покажу вам, как зариться на чужое.

Когда всадники подъехали на расстояние в десяток саженей, я шагнул вперёд и крикнул:

— Меня зовут Константин Урусов. Господа Еропкины, если вы заплатите виру за беспокойство и поклянётесь никогда не попадаться мне на пути, я оставлю вас в живых. А ежели нет, то вырежу ваш род под корень, всех до единого. Даю на раздумья минуту, время пошло.

Глава 28

Коробочка

Вперёд выехал всадник лет тридцати пяти. Квадратная челюсть, глаза с прищуром, над правой бровью розовый шрам, похожий на червяка. Взгляд стальной и сосредоточенный. Сразу видно: дядька тёртый, с боевым опытом. Но не в армии служил, а, скорее, опричником в Сибири у какого-то большого рода.

— Уру-у-у-усов, — протянул он, — какая встреча. Думал, за тобой гоняться придётся, а ты сам пришёл.

— Еропкин, тебя не учили быть вежливым? В начале беседы надо представиться и поздороваться. Хотя, ты же ублюдок, откуда тебе знать хорошие манеры.

Он зло сжал губы и посмотрел с ненавистью. Что, дружок, задел тебя за живое? Не любишь, когда напоминают, что ты бастард? А ведь только благодаря мне и Кижу ты смог выбиться на первые роли в семье. И никакой благодарности!

— Дерзишь, мальчишка. Ничего, я заставлю тебя ползать передо мной. Будешь хорошо вылизывать мне сапоги, может, и оставлю тебя в живых.

Еропкин поднял руку, в которой была зажата медная коробочка с выступающим рычажком. Осклабившись, Еропкин надавил на него.

Эфир вздрогнул, и по мне ударила волна «визга» — беспорядочная рябь и бессмысленный шум, забивающие магические чувства. Голова тут же взорвалась нестерпимой болью, а в груди завыл Анубис. Ёшки-матрёшки, «Зуда»! Да ещё в качестве механического артефакта.

— Вперёд, — Еропкин, сам бледный от действия «Зуды», махнул рукой, — взять его!

Воспользоваться Талантом я не мог — Анубис скулил и не отзывался. Но рябь «Зуды» не разрушила толстые управляющие нити эфира, и я дёрнул за них со всей силой. Знаки, разбросанные по двору, отозвались неохотно и с задержкой, но всё же сработали.

Пламя взметнулось над землёй, раскрываясь огненными цветками. Раскалённый эфир, под действием дрожи «Зуды», оказал вовсе не то действие, на что я рассчитывал. Вместо того чтобы вспыхнуть факелами, опричники просто распались мелкой чёрной пылью и расплылись над землёй тёмными облачками.

Увы, искажение магии оказалось слишком сильным. Под действие Знаков попала только половина налётчиков. Пять человек, включая старшего Еропкина, уцелели, потеряв только лошадей.

— Дьявол!

Еропкин ловко кувыркнулся из седла, приземлился и тут же поднялся, ни на секунду не отпуская коробочку.

— Что встали⁈ — он обернулся к оставшимся подручным. — Я сказал, взять его! Сотню рублей тому, кто принесёт его голову!

Опричники, ошарашенные и дезориентированные, приказа послушались. Вытащили палаши из ножен и пошли в мою сторону, с каждым шагом двигаясь всё увереннее.

Дрянь! Дрянь! Дрянь! Я выхватил шпагу и шагнул им навстречу, чтобы встретить на ступеньках крыльца. Продержаться! Всего минуту, пока не прекратится действие «Зуды». Пальцы левой руки были готовы, как только уляжется эфирная рябь, отправить в полёт «молоты». Держаться минуту! Про себя я начал отсчитывать секунды.

Клинки звенели боевыми колокольчиками. Я невесть какой фехтовальщик, но опричники оказались гораздо хуже. Они делали бестолковые выпады, мешали друг другу и толкались плечами. Десять секунд.

— Вперёд, — бесновался позади Еропкин, размахивая шпагой, но не влезая в драку, — атакуйте!

Двадцать секунд. Опричники усилили натиск, заставляя меня отступать шаг за шагом и уйти с крыльца, чтобы не оказаться в ловушке.

Помощь пришла неожиданно. Из дома выскочили Куприян и Светлячок с «огнебоями» в руках. Подняли ружья, прицелились в опричников и одновременно потянули спусковые крючки.

Бу-бумс! Двойной взрыв заставил опричников на пару секунд ослабить натиск. А я до крови закусил губу, увидев, что произошло.

Казённики «огнебоев» в руках Светлячка и Куприяна взорвались с яркими вспышками. Девушку отбросило, ударило об стену, и она рухнула бесчувственным кулем. А вот Куприяну повезло меньше: он устоял на ногах, отшвырнул бесполезное ружьё и затряс головой, оглушённый взрывом. И через секунду начал складываться, прижав руки к животу — Еропкин прыгнул вперёд и проткнул его шпагой насквозь.

Убью! Без жалости, без сожаления и без колебаний. Убью и закопаю за оврагом, даже отпевать не дам. Ненавижу!

Сорок секунд. Я отступал всё дальше, с трудом отбиваясь от опричников.

Пятьдесят секунд. Они постепенно отжимали меня к сгоревшей конюшне, пытаясь зажать в угол. Еропкин неотрывно шёл следом, не давая мне выскользнуть из-под действия коробочки.

Шестьдесят секунд. Минута. Ну же! Я не мог сильно ошибиться, «Зуда» должна уже закончиться. А Еропкин лыбился, словно знал, что я считаю секунды.

Это не «Зуда»! Она не может длиться так долго, «огнебои» не взрываются, а просто бездействуют, и рябь эфира не должна так больно бить по мозгам. Что это за дрянь такая⁈

Мне удалось вывернуться из-под двойного удара палашей и проскочить мимо конюшни. Давай, гады, за мной все вместе.

Они и не думали отставать, предчувствуя победу, а я отступал, будто теряя силы.

Бумс! Таня не подвела — едва я выманил опричников на открытое пространство, как прозвучал выстрел.

Пылающая магическая пуля «огнебоя», размазанная дрожью лже-«Зуды», достала крайнего противника. Прямо в голову, снеся ему полчерепа и забрызгав остальных кровавыми брызгами.

Удар! Я рубанул второго, перечеркнув ему грудь и взламывая клинком рёбра.

Бумс! Ещё один меткий выстрел вывел из игры третьего, отрывая ему руку по самое плечо и заставляя вопить, размахивая обрубком.

Вот вам, толсторылые!

Против меня остался последний опричник и сам Еропкин.

— Криворукие бараны!

Еропкин бешено выпучил глаза, перехватил коробочку и что-то нажал на ней. Лже-«Зуда» заскрипела, разразилась скрежетом и перешла в эфире на яростный «визг».

Меня чуть не вывернуло наизнанку. Желудок сжался спазмами, во рту появился вкус желчи, а колени начали подламываться от слабости.

Бумс! Таня выстрелила снова, но «визг» размазал магическую пулю, отклонив в сторону.

Бумс! Бумс! Ещё два выстрела, и оба уходят мимо. Последний опричник, бледный от действия лже-«Зуды», неудачно открылся и получил от меня удар по ноге. Добивать упавшего я не стал, рванув к Еропкину.

Стоило приблизиться к нему, как «визг» сделался громче. Анубиса скрутило, будто мокрую тряпку, выжимая эфир, а у меня в глазах потемнело. Дыхание перехватило, не позволяя даже выругаться.

— Нравится?

Еропкин, тоже бледный, но всё ещё бодрый, потряс коробочкой.

— Давай, давай, подходи ближе. Хочу посмотреть, как ты захлебнёшься кровушкой. Чем сильнее Талант, тем больше из тебя выдавит, Урусов. Ай-яй, мальчику больно? Мальчик хотел кидаться магией? Сейчас я выжму её из тебя до капли. Буду стоять и смотреть, как ты дохнешь, корчась в муках. Я обещал, что ты будешь умирать долго, очень долго.

Отступив на шаг, затем другой, я попытался ослабить действие лже-«Зуды». Поднял перед собой шпагу, собираясь атаковать. И одновременно утрамбовал Анубиса в глубину самого себя, пытаясь спрятать от «визга». Ерунда, всего-то провести несколько атак и достать Еропкина. Нужно всего лишь преодолеть боль. Я встречу свою боль и приму её. Я позволю ей пройти надо мной и сквозь меня. И там, где была боль, не останется ничего. Останусь лишь я, я сам.

Ещё один выстрел Тани ушёл в «молоко», на мгновение отвлекая Еропкина. Я прыгнул вперёд, переходя в атаку.

Громогласный выстрел хлопнул по ушам. Не аккуратный удар «огнебоя», а зычный и раскатистый рёв порохового ружья. Еропкин не успел даже дёрнуться, как его ударило в бок, вырывая кусок плоти размером с кулак. В глазах бастарда появилось удивление, рот беззвучно распахнулся…

Останавливать атаку я не стал.

Раз! Пальцы Еропкина веером разлетелись по сторонам, а медная коробочка упала на землю. «Визг» лже-«Зуды» прекратился как отрезанный.

Два! Моя шпага пропорола ему горло, чиркнув кончиком по кости позвоночника.

Еропкин покачнулся и рухнул, обливаясь кровью. Могу сказать точно, как некромант, — умер он, едва коснувшись земли.

* * *

Шагах в тридцати стоял незабвенный Лаврентий Павлович с дымящимся ружьём в руках. Самым обычным, пороховым, но жуткого калибра, с каким не стыдно выйти на гиппопотама.

— Кхм… — фальшивый лепрекон прокашлялся. — Ничего, что я вмешался, Константин Платонович? Просто сил уже нет: третий день такой шум, баланс свести не могу. Меня это так расстраивает всегда!

— Вы как раз вовремя, Лаврентий Павлович. Позвольте вас побла…

— Глупости, даже разговора не стоит. Я всегда считал: нет человека, нет проблемы. Следуйте этому правилу, и никто не будет вам мешать. А теперь извините, я вас покину. Баланс сам себя не сведёт, знаете ли.

Он развернулся и пошёл к своему флигелю, единственному уцелевшему во время разборок с Еропкиными. Ещё дымящееся ружьё он положил на плечо и что-то весело насвистывал. Мне оставалось только покачать головой и порадоваться — без него победа далась бы гораздо большими силами.

* * *

Я наклонился и подобрал с земли медную коробочку. Позеленевшая от времени, с рельефным узором из листьев на боках. Под эти листья были стилизованны и рычажки, на которые нажимал Еропкин. Мне показалось, что я уже где-то видел такие завитушки и подобную мини-шкатулку. Но где именно, мозг не хотел вспоминать категорически.

Стараясь не трогать рычажки, я отцепил защёлку и поднял крышку. Внутри располагались исписанные крохотными Знаками шестерёнки, складывающиеся в непонятный механизм. В самом центре которого поблёскивала стеклянная ампула с тёмным содержимым. Я осторожно коснулся его через эфир и вздрогнул от неожиданности.

— Ёшки-матрёшки!

В ампуле прятался крохотный шарик красной ртути. Мать моя женщина, какой безумный гений сумел сделать такую смесь деланной магии и алхимического элемента? Уж не дорогие ли масонские друзья?

Первым желанием было разбить колбу и сломать механизм. Но я удержался, захлопнул крышку и спрятал коробочку в карман. С ней надо разбираться отдельно, очень-очень вдумчиво, сломать всегда успеется.

—…пать! Без меня! Опять!

Во двор усадьбы вкатился дормез с Кижом на козлах.

— Да что же это такое! Опять без меня всё самое интересное! Константин Платонович, вы не могли меня дождаться, а?

Мертвец пребывал в расстройстве и гневе одновременно.

— Это я тебя должен спросить, где ты шляешься, когда нужен.

— Так дорога там видели какая? Вы на дрожках проехали, а этот тарантас чуть не застрял. Пришлось в объезд деревни ползти, колесо чуть не слетело…

— Ну, извини, эти господа отказались тебя ждать.

Киж слез на землю и сделал обиженное лицо, как ребёнок, которому не купили леденец на палочке.

— Константин Платонович, вы в следующий раз потяните время, переговоры там, поторгуйтесь. Вот я бы приехал и с ними разобрался, вам бы не пришлось руки пачкать.

— Если тебе так хочется побузить, сходи за Александрой и Таней. А как вернёшься, возьми коня и навести этого, как там он…. Троекурова. Объясни ему доходчиво, что брать чужое не по-христиански.

Киж оживился и кивнул.

— Сделаю. Константин Платонович, тут живые есть, — он пнул носком сапога тело одного из опричников, — можно их…

— Выживут?

— Скорее всего, нет.

— Сначала за Таней с Сашкой, а потом добей, чтобы не мучились.

Я пошёл к дому и только шаге на третьем заметил, что хромаю. Кажется, во время схватки меня всё-таки задели, вон и штанина к бедру прилипла, мокрая от крови. Придётся хирургу латать ещё и меня.

Кое-как доковыляв до крыльца, я увидел крайне печальное зрелище. Светлячок, с опалёнными волосами и перепачканным гарью лицом, стояла на коленях и беззвучно плакала. Перед ней лежал Куприян и пустыми мёртвыми глазами смотрел в небо — шпага Еропкина не оставила ему шанса. Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Весь род. Под корень. Без сожаления.

Глава 29

После драки

— Мяу!

Невесть откуда на крыльце появился Мурзилка и подошёл к Светлячку. Сочувственно мяукнул и потёрся о её руку.

— Мяу.

Кот потянулся и осторожно провёл лапой по щеке девушки, будто вытирал слёзы. Мурзилка обнял Светлячка за шею и ткнулся мордой ей в ухо.

— Мя-мя-мяу…

Светлячок вышла из ступора, заграбастала кота обеими руками и разрыдалась, зарывшись лицом в рыжую шерсть.

— Иди к остальным, — я поднял девушку, не выпускавшую из рук Мурзилку, — им нужна твоя помощь, а я здесь всё сделаю.

Отведя её в дом, я вернулся на крыльцо и присел подле Куприяна. Закрыл ему глаза и набросил покрывало, захваченное в гостиной. А затем призвал Анубиса.

Короткая проверка, и я с облегчением выдохнул. Чистая смерть — дух опричника не собирался возвращаться, с лёгким сердцем уйдя за грань. У него не осталось ни долгов, которые требовалось оплатить, ни родных. Я пожелал ему лёгкой дороги и мысленно пообещал устроить похороны по всем правилам.

— Константин Платонович. — На плечо легла ладонь Кижа. — Ступайте в дом. Вам нужно перевязать рану, вон крови сколько натекло. А насчёт Куприяна я распоряжусь, не сомневайтесь.

— Я тебя куда послал? Вот и делай, что сказано.

Киж помог мне встать, качая головой.

— Не идёт вам ворчать, Константин Платонович. Для этого Марья Алексевна и Настасья Филипповна есть.

Я отмахнулся от него и пошёл в дом. Рассечённое бедро и правда кровило и постепенно наливалось болью.

* * *

— Ох ты, горюшко какое! Да что же это такое делается, Костенька.

Настасья Филипповна слишком близко к сердцу восприняла моё ранение. До спальни я доковылял сам, упал на постель, но тут же был взят в кольцо заботы и хлопот. Горничные-орки притащили воды, и ключница взялась за моё лечение: разрезала штанину, вытерла кровь и промыла рану.

— Только приехал, а уже раненый, будто войны мало было.

— Настасья Филипповна, там хирург должен был приехать…

— И думать забудь! Пусть он твоих опричников штопает, коновал. Резаную рану я и сама зашью, чай не безрукая.

И точно — ключница профессионально обработала рану и наложила швы с помощью кривой иглы и шёлковой нити. Намазала сверху густую тёмную мазь и перебинтовала ногу. Я шипел, сжимая зубы, и терпеливо ждал окончания экзекуции.

— Где вы этому научились, Настасья Филипповна?

— С Василием Фёдоровичем, — ключница усмехнулась, — много чего делать приходилось. По молодости-то я смышлёной была, на лету всё схватывала.

Я только покачал головой: опять старые секреты. Чувствую, отжигал дядя полвека назад похлеще иных авантюристов. На его фоне я смотрюсь весьма бледно, чуть ли не пай-мальчиком.

— Константин Платонович!

В комнату стремительно ворвались Таня с Александрой.

— Вам очень больно?

— Как же вы так⁈

— Давайте мы вас…

— Со мной всё в порядке, — я помахал рукой девушкам, — небольшая царапина.

— Цыц! — Под взглядом ключницы они замолчали и стушевались. — Константину Платоновичу требуется покой, раскричались, как куры. И умойтесь сходите, стыд какой, будто поросята извазюкались.

Рыжая покраснела, а Таня потупила взгляд. И правда, было видно, что девушки только что из леса.

— Идите, — кивнул я им и подмигнул, — мы с вами позже соберёмся и обо всём поговорим. Вы сегодня большие умнички.

— Никаких разговоров, — напустилась на меня ключница, стоило девушкам выйти, — тебе покой нужен, рана вон какая…

— Царапина. Настасья Филипповна, не делайте из меня умирающего. Работы по горло, усадьбой надо заниматься, а не валяться кулём.

— А о здоровье кто думать будет? Сейчас начнёшь бегать, потом совсем свалишься. Хочешь делами заниматься — лежи и командуй отсюда. Я тебе Афоньку пришлю, пусть он бегает вместо тебя.

— Уговорили, — я похлопал ключницу по руке. — Спасибо за заботу.

— Ну а кто тебе ещё скажет, — заворчала она с нотками доброты в голосе, — молодой ты слишком. Были бы родители живы, они бы тебе ума вставили, а так мне да Марье Алексевне приходится. Если бы ты ещё слушал наших советов.

Она вздохнула, встала и чмокнула меня в лоб.

— Лежи, болезный. Сейчас прикажу тебе бульона принести, самое пользительное, чтобы кровь восстанавливать.

* * *

В спальне валяться не хотелось, и я перебрался в кабинет. Убрал в шкаф коробочку с лже-«Зудой» и улёгся на кушетку. Удобно устроился полусидя, вытянул больную ногу и накрылся пледом. Вот теперь можно с комфортом заниматься делами и принимать посетителей.

Настасья Филипповна, как и обещала, принесла мне чашку крепкого бульона и маленьких солёных сухариков.

— Попей, Костя. На петухе сварили, с травами.

— Спасибо. Марья Алексевна спит?

— Проснулась уже, — ключница улыбнулась, — помирать раздумала, даже отобедать соизволила.

— Очень хорошо. А как раненые?

— Ой, уже ходют, пререкаются между собой. Хирург сейчас их смотрит, обещает всех вылечить, если заплатят.

— Дай ему сколько просит. Флигель, где опричники жили, сгорел же? Выделите им здесь комнаты, пока не отстроим обратно.

— Разорение сплошное, — пробурчала ключница, — шуметь будут, сапогами топать.

— Ничего, это не надолго.

В дверь постучали, и в кабинет заглянул Киж.

— Разрешите, Константин Платонович?

Я кивнул, и мертвец беззвучно просочился внутрь. Настасья Филипповна забрала пустую чашку и вышла, оставив нас наедине.

— Что у тебя?

— Один из этих, — Киж кивнул на окно, — Еропкиных, живой остался. Сам перевязался, магией прижёг рану, — в голосе мертвеца прозвучало уважение, — и помирать не собирается. Вам он нужен или я его того?

Я не спешил отвечать. Бешенство, накатившее во время боя, отхлынуло, и можно было рассуждать спокойно. Ещё утром злость требовала помножить всех на ноль, но сейчас я отмёл этот вариант.

Во-первых, я не настолько кровожаден, как бы в армии не пытались навесить мне прозвище «мясник». Убивать без разбора, исключительно для мести не доставляет мне радости. Во-вторых, власти посмотрят на такие дела ой как нехорошо и могут устроить мне серьёзные проблемы. В-третьих, не хочется портить среди местного дворянства репутацию. Сейчас, после уничтожения нападавших, все будут знать о моей силе и не станут зря соваться. Но если я начну преследовать оставшихся Еропкиных, то на меня начнут коситься как на «отморозка». А против таких людей предпочитают объединяться и давить сообща. Оно мне надо? Тем более для моих планов нужны связи, знакомства и доброе имя.

— Давай его сюда, — я махнул Кижу, — поговорю с твоим живчиком.

Через десять минут он привёл в кабинет юношу, одного из тех, с кем я дрался сегодня. Во время стычки не было времени разглядывать противников, и сейчас я крайне удивился — он же совсем молодой, едва восемнадцать будет. Бледный до синевы, с затравленным взглядом и скособоченной фигурой. В первый момент я не мог понять, что с ним не так, и только через несколько секунд сообразил — у бедняги не было правой руки. Короткая культя была замотана белой тканью, через которую проступили пятна крови.

Киж прав, он заслуживает уважения, как минимум. Сам смог прижечь, Киж говорил? Не уверен, что смог бы сделать также на его месте. Теперь понятно, почему поручик не добил его, а пришёл за инструкцией.

— Сядь, — я указал парню на стул.

Он дёрнулся от звука моего голоса, замялся, но послушно сел.

— Кто вас натравил на усадьбу?

— Н-не знаю. — Парень явно боялся, заикался и старался не встречаться со мной взглядом. — Гаврил Акакиевич сказал, есть д-д-дело. П-подробности не г-говорил.

Киж, вставший за левым плечом парня, кивнул, выступая в роли детектора лжи.

— Сколько ещё взрослых мужчин в вашем роду?

У Еропкина дёрнулся глаз.

— Я н-не знаю. Дядьки в Сибири служат, их трое, кузенов у меня д-двое, но им всего шестнадцать. М-может, ещё кто из родни есть. Ч-честное слово, не знаю! Я д-давно дома не был, учился в М-москве, приехал т-только неделю назад.

Киж наклонил голову, будто прислушиваясь, а затем медленно кивнул.

— П-пожалуйста, отпустите меня, — Еропкин часто заморгал, — я н-нехотел вас убивать. Руку вот…

На глазах паренька появились слёзы, но он мужественно держался.

Да какой он мне враг? Телёнок, на которого жалко поднять руку. Но с силой воли, которой можно гордиться.

— Ты поедешь домой и передашь моё послание, слово в слово.

Паренёк часто закивал.

— Род Еропкиных за беззаконное нападение и убийство моих людей должен выплатить виру. А также поклясться, что никогда больше даже не помыслит причинить мне вред или убыток. Если нет, я буду считать вас кровными врагами и постараюсь, чтобы ваше имя навсегда исчезло из списков дворян.

Он посмотрел на меня со страхом, несколько секунд подумал и кивнул:

— Я п-передам ваши слова.

— Дмитрий Иванович, проводи его, пусть садится на лошадь и едет домой.

В дверях юноша обернулся.

— Не м-могу говорить за всех, но прошу простить меня. Было бесчестно нападать на вас. Я с-с-сожалею.

— Твои извинения приняты. Между нами нет вражды.

Он поклонился и вышел. Жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах — вполне могли стать друзьями. Но, увы, жизнь выкидывает не слишком приятные коленца.

* * *

Следующие пару часов я гонял орчонка Афоньку, выясняя, что в усадьбе уцелело, а что требует перестройки и ремонта.

В это время ко мне явились старосты из Злобино и Крукодиловки — узнав, что битва закончена, они привели крестьян, чтобы помочь навести порядок. Я поручил им собрать трупы и растащить сгоревшие строения. Заодно подобрать оружие, сделать коновязь и привязать всех лошадей, что остались от незваных гостей. Живых коней я разрешил им забрать себе — мне без надобности, а крестьянам в хозяйстве пригодятся.

Вызвав кузнеца Прохора, велел взять ему дрожки и ехать в Меленки, а при необходимости и в Муром. Закупить кирпичи и нанять каменщиков — следующие несколько месяцев в усадьбе придётся много строить, восстанавливая разрушенное.

После обеда приехал отец Андрей из Архангела и уговорил не сжигать тела Еропкиных и их опричников. Мол, родные захотят проститься, надо похоронить по-христиански, нехорошо мстить мёртвым и всё такое. Я согласился, взамен поручив ему отпеть и похоронить по всем правилам Прошку и Куприяна, взяв на себя все заботы о похоронах. Пришлось опять гонять Афоньку — сказать старостам, чтобы покойников положили на ледник.

Уже под вечер ко мне пришла Диего. Как всегда чопорная, испанка уселась напротив меня, выдержала паузу и спросила:

— Что там было, Констан?

— Где?

— Во время твоей драки. Я не поняла, что происходит с эфиром — такое непонятное дрожание. Это твои штучки? Что-то из деланной магии?

— Сам не знаю, Диего. Очень странный эффект, устроенный нашем «гостем».

Изнутри дёрнуло странное предчувствие, и я решил пока не рассказывать ей про медную коробочку. Вот разберусь, откуда эта дрянь взялась и кто её дал Еропкиным, тогда, может, и поделюсь сведениями. А пока сделаю вид, что не знаю.

— Увы, он уже не сможет рассказать, как это сделал.

Диего кивнула, внешне удовлетворённая моим ответом.

— Жаль, — я поймал взгляд испанки, — что ты не помогла мне. Вдвоём мы быстрее справились бы с ними.

Она удивлённо подняла брови.

— Прости, Констан, но ты мне не платишь за это. У нас договор только на обучение, если ты не забыл. Я не оказываю услуг по охране.

От её холодной улыбки мне стало неуютно. Казалось бы, столько с ней общаемся, живём под одной крышей, а на её помощь рассчитывать не приходится. То ли разница в менталитете у нас слишком сильная, то ли у Диего совершенно нет ко мне дружеских чувств. Ведь знает, что отплатил бы ей сторицей, но палец о палец не ударила. На её месте я бы не смог оставаться в стороне.

— Извини, устал я что-то. Давай продолжим разговор завтра.

Диего ушла, а я распластался на кушетке и решил остаться ночевать здесь же. Нога разболелась, и тащиться в спальню не было никаких сил.

Через сон почувствовал, что заходила Настасья Филипповна. Увидела, что я задремал, накрыла меня одеялом, перекрестила и на цыпочках вышла из комнаты.

Я почти провалился в сон, как меня вдруг подбросило. Кривясь от боли, встал, подошёл к шкафу и достал медную коробочку. Да, ошибки быть не может — я точно вспомнил, где видел эту вещицу в прошлый раз. На столе у князя Голицына, когда продавал ему лошадей.

Глава 30

Запах дома

Утром меня разбудил запах кофия. Ёшки-матрёшки, как мне не хватало этого мгновения! За время поездки в Петербург и службы в армии я успел забыть, насколько это прекрасно.

Я открыл глаза и увидел Таню с кофейником в руках.

— Доброе утро, Константин Платонович.

Девушка улыбнулась и подала мне фарфоровую чашечку. У меня даже сердце пропустило удар от такого зрелища. Бог ты мой, только ради этого стоило брать Берлин и выслушивать ругань императрицы.

— Доброе утро, Танечка.

Взяв чашечку из рук девушки, я задержал пальцы на её ладони.

— Я очень по тебе скучал.

— Правда⁈

— Очень-очень.

Я притянул Таню к себе и поцеловал. Её ответ был полон страсти и одновременно нежности.

— Я тоже, очень-очень, — шёпотом выдохнула она в ответ. — Думала, вы про меня совсем забыли. Нашли в столице себе благородную барышню…

Недоговорив, она снова впилась мне в губы с дикой жадностью.

Увы, секунды счастья длились недолго. В дверь постучали, Таня сразу же отстранилась и выставила между нами кофейник. Но глаза у орки горели, как у хищной кошки перед броском.

— Доброе утро, Константин Платонович.

Киж вошёл в комнату с печальным лицом и коротко поклонился.

— Прошу прощения за столь ранний визит. Только что вернулся и хотел сразу же доложиться.

Таня, пряча счастливую улыбку, выскользнула из комнаты, а я отпил глоток кофия и кивнул Кижу:

— Рассказывай, что у тебя.

— Виноват, Константин Платонович, не справился. Не смог добраться до Троекурова.

Он потупился и тяжело вздохнул.

— Охрана? Тебя заметили?

Киж качнул головой.

— Нет, Константин Платонович. Я даже в спальню к нему пробрался. Только на Троекурова какое-то особенное заклятье наложено, против мёртвых. Я к нему не то что прикоснуться не смог, а даже подойти ближе, чем на два шага, не сумел. Виноват, не оправдал вашего доверия.

— Не городи ерунды.

Я поморщился от его показательного самоуничижения и задумался. Заклятье, значит? Интересное кино. Троекуров специально готовился к столкновению со мной или это предосторожность ещё со времён, когда был жив дядя? Скорее второе, хотя сейчас это не имеет значения. Раз тихий вариант с Кижом не получился, придётся искать другие методы воздействия.

Как по мне, лучше было бы решить проблему силовым методом. Вот только людей у меня для этого практически нет. Опричники ранены, рисковать Таней и Александрой я не собираюсь, а вдвоём с Кижом мы много не навоюем. Просто не сможем разорваться между всеми направлениями сразу.

— Ты видел у него в усадьбе что-то интересное? Что там происходит вообще?

— Кхм… — Киж смутился. — Простите, Константин Платонович, но вы не просили этого. Я работал против хозяина, какое мне дело до самой усадьбы и крепостных.

Да уж, рано я сказал, что Киж начал оживать. Мертвец, как и раньше, в случае прямых приказов, выполнял их буквально, не проявляя излишней инициативы. Будто автомат или механическая кукла. Хочешь, чтобы он дополнительно осмотрелся? Добавь этот пункт в «техническое задание»!

— Ладно, придумаю, что с ним делать. А ты займись охраной усадьбы, пока опричники временно нетрудоспособны.

Киж щёлкнул каблуками и пошёл к двери чуть ли не строевым шагом. Такие задания он любил, лично осуществляя дозор вокруг усадьбы. Пусть себе развлекается, всё лучше, чем он будет героически уничтожать запасы крепких напитков.

* * *

Лежать мне надоело ещё вчера, и я вознамерился «прогуляться» по дому. Но тут же появилась Настасья Филипповна и попыталась уложить меня обратно.

— Костя, нельзя тебе ногу тревожить. Полежи хоть до следующей недели, дождись, пока заживёт, а там и расхаживай. Нет-нет-нет, никаких хождений тебе нельзя, и даже не думай.

— Настасья Филипповна, перестаньте. Я сам решу, когда мне ходить.

— Охохонюшки, Костенька, ну куда тебя несёт? Такая рана, а ты разгуливать собрался. Давай я тебе почитаю. На французском, хочешь? Такие замечательные романы в библиотеке есть, я каждый раз плачу над чтением. До чего хорошо пишут!

Видя, что уговоры на меня не действуют, ключница вздохнула и смирилась с неизбежным.

— Ну, хоть палочку возьми, чтобы ногу поберечь.

«Палочкой» оказалась щёгольская трость из красного дерева с набалдашником в виде черепа из слоновой кости. Судя по всему, вещица была дядиной, специально подобранной под образ страшного некроманта. Впрочем, ходить с ней было гораздо удобнее.

Первым делом я отправился навестить Марью Алексевну. Княгиня ещё не вставала, но уже не выглядела умирающей. Была свежа, бодра и, как мне показалось, слегка помолодела.

— Ах, Костенька, — она протянула мне руку для поцелуя, — как я рада тебя видеть. Так чудесно, что ты снова дома. В твоём отсутствии было что-то крайне несообразное.

Она принялась расспрашивать о моих «приключениях», больше интересуясь Петербургом, а не военными делами. Чувствовалось, что княгиня скучает по придворной жизни, и рассказы об императрице и интригах, в которые меня втягивали, бальзамом льются на её сердце.

— С Фридрихом ты правильно сделал, — одобрила княгиня, — а что Елизавета ругалась, так не обращай внимания. Она с молодости убийств не любит, насмотрелась, что Анна Иоанновна творила. Только омлет, не разбив яиц, не сделаешь.

Похлопав меня по руке, она хитро улыбнулась.

— А ты войну закончил, кому положено — запомнят такое дело. Глядишь, и до генерала в чинах дорастёшь.

— Честно говоря, не хотелось бы, — глядя, как удивлённо поднимаются её брови, я пояснил: — Служба меня тяготит, Марья Алексевна. Начальник на начальнике и начальником погоняет. Я уж лучше сам по себе буду. Займусь заводами, мануфактурами и всяким таким.

Княгиня задумалась на несколько мгновений.

— Может, ты и прав. Вон, Василий Фёдорович высоко летал, одну половину двора в страхе держал, другую закадычными друзьями числил. Только не спасло это от ссылки, чуть лоб не расшиб, когда падал.

Пожевав губами, княгиня усмехнулась.

— Я тебе потом скажу, напишешь кой-кому письма в столицу. Заручишься поддержкой на всякий случай, да и привилегии тебе понадобятся для мануфактур.

Мысленно сделав себе пометку, я кивнул. Привилегией, насколько мне объяснили, называли патент на производство любого изобретения. Денег и времени на его оформление уходило тьма-тьмущая.

— Марья Алексевна, хотел спросить у вас. Еропкины, когда напали на усадьбу, какие документы требовали им выдать?

— Бумаги хотели, по которым ты лошадей делаешь.

Теперь пришла моя очередь удивляться. Неожиданно, однако. Откуда они вообще узнали про те записки, что я оставил Александре и Тане?

— Крику было много, — продолжала княгиня, — говорили, и что умер ты, и что бумаги эти ты украл у заграничного купца. Мол, не твои они, вернуть надо настоящему хозяину.

Интересно девки пляшут! Кому это я дорогу своими конями перешёл? Надо разбираться. Взять бы господина Еропкина, что лежит на леднике, да поспрашивать: кто такой красивый дал ему заказ на «лошадиные» бумаги? Меня останавливал только запрет на допрос без разрешения церкви, поставленный дядей. Но я уже придумал, каким способом можно попробовать его обойти.

— Мне Настасья сказала, — Марья Алексевна прищурилась, глядя на меня, — что ты мальчишку Еропкина отпустил.

Я кивнул.

— Отправил домой, всё равно не боец уже. Или надо было добить?

— Всё правильно сделал, — княгиня потрепала меня по макушке, — незачем лишний грех на душу брать. Да и Судья, коли приедет, пусть видит: всё по чести, только оборону держали, никаких беззаконий.

Она вздохнула и цыкнула языком.

— Сама не люблю Еропкиных: очень неприятная семейка, каждый второй разбойник и душегуб. Но и до кровной вражды доводить не следует: у них родственные связи со многими родами имеются. Понятное дело, что не графинь с княжнами в жёны берут, а всякую мелочь троюродную, но и этого хватает. Думаешь, просто так им безобразничать позволяют? Их опричников частенько в скользких делах используют: долги там выбить, прииск у конкурентов отбить, завод разгромить. Когда знатным родам мараться не хочется, в ход идут эти задиры.

— А кто их мог к нам отправить?

— Есть у меня подозрения, — княгиня покачала головой, — но огульно обвинять не буду. Хочу разузнать подробнее, чтобы точно быть уверенной. Ты тоже присмотрись да подумай. Боброва своего отправь на розыски. А потом сядем с тобой, разложим этот пасьянс в четыре руки и разберёмся, кого требуется наказать.

— Хорошо, Марья Алексевна, так и сделаем. Я, наверное, утомил вас разговорами?

— Утомил, — она фыркнула, — я себя так хорошо уже много лет не чувствовала. Будто помолодела лет на двадцать.

Она испытывающе глянула на меня, но развивать эту тему не стала.

— Так что ты ещё обсудить хотел?

— Хотел проконсультироваться насчёт Троекурова. Мне сказали, он три моих деревни хочет отнять.

— Умеешь ты, Костя, выбирать неприятные темы, — княгиня поморщилась. — Сто лет бы этого имени не слышала. Деревни он уже отнял: посадил там своих опричников, крепостным объявил, что теперь хозяин. Боюсь, я тебе в этом деле не помощница, самому придётся разбираться.

— Я и не собирался перекладывать на ваши плечи, Марья Алексевна. Вы мне лучше расскажите, что он за человек.

— Скотина он, а не человек. Тьфу, даже говорить противно.

Судя по выражению лица, княгиня знала Троекурова лично, причём далеко не с лучшей стороны.

— Самодур и хам, когда знает, что человек ниже его по положению. При дворе Анны Иоанновны он продвинулся. Улыбался всем, любезничал, а сам между тем наушничал и кляузничал. Фрейлин окручивал и через них делишки разные делал.

Мне почудилась в её голосе давняя затаённая обида. Но спрашивать подробности не стал: дело давнее, и бередить душевные раны Марьи Алексевны не хотелось.

— Немало человек из-за него в Тайную канцелярию попало, — княгиня вздохнула, — так Василий Фёдорович мне о том и рассказал. А я молчать не стала, разнесла эту новость по хорошим людям. Троекуров, как узнал, сбежал в армию, только бы подальше от Петербурга.

— Струсил?

— Вроде того. Он и на войне с турками бегал всё время. Даже полк свой бросил, подумав, что может попасть в окружение. Сбежал, даже адъютанта не предупредив. Но выкрутился потом, покровителей у него много было, чин генерала-аншефа получил и вышел в отставку. Женился на богатой вдове, а через год её похоронил. Говорят, сам же до смерти-то и довёл.

— Неприятный человек, согласен. Слабости у него какие-нибудь есть?

Княгиня усмехнулась.

— Борзых любит да живых лошадей. Большие деньги всегда тратил, только бы купить очередную игрушку. Ну, и самолюбив донельзя. Обожает, когда его восхваляют и дифирамбы поют.

Я взял паузу, обдумывая услышанное. Из всего сказанного можно было использовать его трусость. Припугнуть, показать нечто страшное, чтобы он сам вернул мне деревни. Только вот что? Придётся лично съездить к Троекурову с официальным визитом, посмотреть вживую и тогда уже действовать. А не получится найти к нему подход — дождусь выздоровления опричников и применю силу. Чай, не страшнее Фридриха будет этот генерал-аншеф.

— Спасибо, Марья Алексевна, вы мне очень помогли.

— Да что уж там, мелочи. Это я тебя благодарить должна, Костенька. Если бы не ты со своими девицами, я бы в Муроме от скуки на стенку лезла. А здесь хорошо, глядишь, ещё и поживу.

Она поманила меня ближе и поцеловала в лоб. Мне хотелось ей сказать: «Поживёте, Марья Алексевна, обязательно поживёте. Я прослежу, чтобы вы задержались на этом свете подольше». Но, понятное дело, вслух я этого говорить не стал.

Глава 31

Девицы и лошади

— Чуть не забыл. Марья Алексевна, а что вы о предателе говорили?

— Я⁈

Княгиня нахмурилась и пожевала губами.

— Точно говорила?

— Угу. Вчера ещё, когда я только приехал.

Почти минуту она молчала, теребя в пальцах платок.

— Вот же ж старость не радость. Не помню, представляешь? Вроде было что-то такое, крутится в голове, а поймать не могу.

— Жаль.

Марья Алексевна дёрнула уголком рта.

— Ты меня завтра спроси, может, и вспомню чего. Где-то у меня бестужевские капли были, надо перед сном себе накапать для памяти.

— Не переживайте, Марья Алексевна. Если важная новость, вы её обязательно вспомните.

Я успокоил княгиню, чтобы не переживала напрасно, и оставил её на Настасью Филипповну. А сам двинулся осматривать усадьбу, чтобы оценить масштаб бедствий.

* * *

Далеко ходить я не стал. С крыльца окинул взглядом двор и посмотрел, как крестьяне разбирают развалины флигеля. Считай, пострадали все здания, кроме особняка и флигеля Лаврентия Палыча. Даже в школе кто-то успел пробить стену заклятьем и устроить внутри небольшой пожар.

С другой стороны, эти разрушения к лучшему. Почему бы не воспользоваться шансом и не перестроить усадьбу? Школу и дом для опричников сделать сразу с запасом, конюшню возвести капитальной, взамен сгоревшего деревянного безобразия, кузницу переоборудовать. А хозяйственные постройки вынести подальше, чтобы петухи не орали по утрам прямо под окнами. Надо будет вечером накидать план, чтобы сразу выдать приехавшим строителям.

После «обзорной экскурсии» я навестил опричников. Видок у них был ещё тот, но после визита хирурга большинство пошло на поправку. То ли врач оказался знающий, то ли больные не желали попадать к нему на второй приём. Один только Камбов, старший команды, лежал в горячке и не приходил в сознание. Но Светлячок и учитель Апполинарий Крисанфович поили его какими-то травами и обещали поставить на ноги за неделю.

Всё-таки Настасья Филипповна была права — рано мне ещё бегать. Даже после короткой прогулки с тростью рана на ноге разболелась. Так что я вернулся в кабинет, устроился на кушетке и послал Афоньку за Таней и Александрой.

* * *

Девушки заявились в кабинет не с пустыми руками. Они притащили чашки, бублики, вазочки с вареньем, ватрушки и пирожки начинкой. А следом Тришка торжественно внёс горячий самовар и водрузил на столик. Александра с Таней расставляли снедь и наперебой говорили:

— Мы подумали.

— Раз уж вы нас зовёте.

— Значит, разговоры разговаривать будем.

— А без чая.

— Разве это беседа?

— Вот и взяли всего по чуть-чуть.

— Не знали, чего вам захочется.

— Вам в большую чашку налить?

— Мы вашу любимую принесли.

— С голубой каёмочкой.

— Салфеточку возьмите.

— И ватрушку, пока горячая.

— Нет, нет, не вставайте.

— Мы сами вам подадим.

— Сядьте уже, — я указал им на кресла, — балаболки. Дайте хоть слово вставить.

Они уселись, расправив юбки на коленях, и сложили руки перед собой, будто две пай-девочки. Две пары глаз, зелёные и голубые, уставились на меня с вниманием и восторгом. Я не спеша отпил несколько глотков, улыбнулся и начал разговор «с пристрастием»:

— Итак, сударыни, мне требуется полный отчёт по всему, что здесь происходило во время моего отсутствия. Особенно прошу рассказать, чем занимались вы с Ксенией.

Сашка и Таня переглянулись.

— А кому говорить?

— Обеим.

Они замялись, не зная с чего начать, и посматривали друг на друга.

— Смелее, сударыни. Если вы забыли, то я не кусаюсь. В крайнем случае, если мне что-то не понравится, поставлю в угол.

Разом хихикнув, девушки заулыбались и принялись наперебой рассказывать.

За час они обрисовали весьма впечатляющую картину. Когда меня увезли сотрудники Тайной канцелярии, девицы впали в печаль и принялись страдать на двоих. Широко, с размахом, с платочками для слёз и мрачными посиделками за полночь под рябиновую настойку. К счастью, Марья Алексевна быстро пресекла это безобразие, накрутила им уши, невзирая на происхождение, и отправила заниматься. Вам, сказала она, Константин Платонович задание оставил? Вот и выполняйте, а не сырость разводите.

Получив такие наставления, Александра и Таня взялись штудировать записи, которые я им оставил.

— Простите, Константин Платонович, мы паркет немного попортили.

— Обгорело чуть-чуть совсем.

— Мы потушили почти сразу.

— У нас ведро с водой стояло наготове.

— Там не сильно заметно.

— Стоп! — я выставил ладонь, останавливая поток слов. — Там, это где?

— Здесь, — обе девушки потупились, — в кабинете. Вот, около стенки.

— Сударыни, а позвольте узнать, отчего вы избрали местом занятий по магии мой кабинет? У нас парк украли? Или площадка у камней лесом заросла?

— Холодно очень было, — Александра шмыгнула носом, — очень-очень. Даже Диего с Ксюшкой не стала выходить, объявила ей вакацию на целый месяц.

— И вы не нашли ничего лучше, как устроить пожар здесь? Если уж так хотелось тренироваться в доме, так спустились бы в подвал. Там пожара точно бы не случилось.

— Константин Платонович, — Таня перешла на громкий шёпот, — так там ведь эти…

— Кто?

— Ну, эти, которые за дверьми скребутся.

— Вы только уехали, они стали изнутри царапаться.

— Даже Марья Алексевна туда с Диего ходили. Час там сидели, потом вышли и дверь в подвал на три замка заперли.

— И досками велели заколотить, крест-накрест.

— Туда спуститься даже страшно, а вы говорите — колдовать.

Я закашлялся. Это что за гадость там скреблась? Что за сюрприз мне остался от дяди? Может, и хорошо, что Киж не успел их открыть? Хочешь не хочешь, а рано или поздно мне придётся туда спуститься самому и разобраться с этой тайной. Но пока трогать её совершенно не хочется.

— Ладно, будем считать паркет пострадавшим ради пользы. Дальше.

Ученицы, вздохнув с облегчением, продолжили рассказ. Ближе к весне девушки взялись за работу с хрусталём. Больше десятка призм они испортили, причём три штуки буквально взорвались во время наложения Знаков. Слава богу, никто особенно не пострадал, но страху они натерпелись.

Впрочем, упорства девушкам было не занимать — в конце марта они смогли сделать рабочий комплект хрусталя для создания механической лошади. А там и погода позволила им целыми днями возиться в мастерской с кузнецом Прохором. Больше месяца им потребовалось на доводку первого экземпляра, но всё окупилось сторицей. Первый механический конь получился на загляденье! Могучий красавец, ничуть не хуже хвалёных авалонцев.

В этом месте девушки так старательно отводили взгляды, что сразу было понятно — лошадь вышла с дефектом.

— Сударыни, скажите честно. Что именно вы запороли?

Они дружно вздохнули.

— С Печатями что-то напутали, Константин Платонович.

— Он на заднюю правую ногу хромает.

— Мы и так и эдак, а исправить не получилось.

— Ерунда, это чинится за десять минут подтяжкой эфирных струн. Завтра вместе посмотрим, и вы сами поправите.

— Константин Платонович…

— Не получится.

— Да, никак нельзя.

Я вопросительно на них посмотрел, требуя объяснений.

— Так продали уже, Константин Платонович.

— Лаврентий Палыч сказал, что в бюджете поместья кассовый разрыв, срочно деньги нужны.

— Вот мы его и продали.

Однако! Лаврентий Палыч меня, конечно, выручил вчера, но аудит в его делах провести надо. Кассовый разрыв, значит? А ведь я оставил достаточно денег, когда уезжал, с хорошим запасом. Придётся разбираться в бухгалтерии, как бы скучно ни было.

— Сами продавали?

— Нет, — Александра захихикала, — мы же не купчихи. Пётр за это дело взялся, вместе с коробейником.

— Каким коробейником?

— Ну этот, Ванька. Он вам ещё железо привозил целый воз.

Точно, был такой персонаж — Ванька Щербатый, офеня из Меленок.

— И что дальше?

— Продал за две недели всего. Сказал, какому-то купцу-огрину из Саранска. Только не сильно дорого. Говорят, цены на механических лошадей упали, из неметчины сейчас дешёвых везут.

— И следующих двух тоже продал.

Таня и Сашка посмотрели на меня с гордостью.

— Этих мы гораздо быстрее сделали.

— Без хромоты? — я уточнил больше в шутку.

Девушки натянуто улыбнулись.

— Почти. Там и незаметно совсем.

— Всё равно ведь купили.

— Передали, что ещё возьмут. И десять, и двадцать.

— Только в мастерской железа почти не осталось.

— И хрусталь закончился.

Мысленно сделав пометку разобраться с поставщиками, я кивнул и встал.

— Сударыни.

Рыжая и орка вскочили.

— Что могу сказать, — я сделал драматическую паузу.

В глазах у девушек промелькнула тень страха.

— Вы справились на отлично! — не стал я тянуть. — Не кривя душой, могу сказать: вы легко могли бы сдать экзамены на третьем курсе Сорбонны. Я горжусь такими способными ученицами.

Они разом запищали. Захлопали в ладоши, чуть ли не подпрыгивая, и принялись обниматься. А затем бросились обнимать меня.

Мне, конечно, приятно когда набрасываются сразу две девушки, пытаясь затискать до смерти, но они меня слегка уронили обратно на кушетку.

— Туше! Бешеные. Учителя не обязательно ронять, чтобы выразить свою радость. Александра, перестаньте так кричать, а то я оглохну.

— Константин Платонович! Это всё вы!

— Да!

— Вы самый-самый-самый лучший учитель! Самый добрый! Самый умный!

— Александра, какой я добрый, вы увидите в ближайшие дни, когда я буду спрашивать вас по новым Знакам, что вы учили. И вам придётся постараться, чтобы удивить своими знаниями.

— Мы всё знаем!

— Мы выучили, Константин Платонович.

— Вот и проверим. А сейчас, у меня есть для вас задание. Велите заложить дрожки и езжайте в Добрятино.

— Константин Платонович, зачем вы нас отсылаете? Вы только приехали, мы…

— Александра, во-первых, перебивать наставника невежливо. Во-вторых, подумайте об отце с матерью — они волнуются, между прочим. В-третьих, я не договорил до конца, иначе вы бы узнали, зачем туда едете. Сядьте, сударыня, и дослушайте до конца.

Рыжая поджала губы, но вернулась в своё кресло. Таня тоже отсела от меня, чтобы не создавать неудобную ситуацию.

— Итак, ещё раз. Возьмите дрожки и езжайте в Добрятино. Успокоите ваших родных, Александра, переночуете, и завтра утром вернётесь. Но не одна, а с Ксенией. Вашей сестре, Александра, сейчас вредно оставаться без присмотра наставника.

— Я поняла, Константин Платонович.

— А также пригласите в гости Петра Петровича. Мне необходима его консультация.

— Зачем приглашать? Мы его сразу привезём. Отец в вас души не чает, он бы всех моих сестёр за вас замуж выдал. Разом.

Я закашлялся.

— Не надо так шутить, Александра.

— А я и не шучу, он сам сказал. Очень удобно, говорит — одного хорошего человека нашёл и сразу всех за него отдал. Большая экономия времени получается. И зятю тоже хорошо — жён много, а тёща всего одна. Вы подумайте, Константин Платонович, очень интересный вариант, между прочим. И я буду спокойна, что сёстры под вашим присмотром.

Рыжая говорила с серьёзным лицом, но было явно видно, что она потешается.

— Спасибо за предложение, я подумаю. Только учтите, Александра, вы отправитесь к родителям. С такой кучей жён у меня не останется времени на обучение всяких шутниц. Ладно, посмеялись и хватит. Берите дрожки и езжайте, только возьмите с собой Кузьму или Прохора.

— Зачем? — Александра искренне удивилась. — Мы править сами можем.

— А с собой «огнебой» возьмём. Вы же знаете, как я стреляю.

— Именно поэтому, сударыни. Я опасаюсь не того, что обидят вас, а что вы кого-нибудь. Тем более я видел, как вы лихачите. И не надо делать печальные лица, меня этим не проймёшь.

Они переглянулись и дружно кивнули.

— Вот и умнички. А теперь, сударыни, идите и по дороге позовите ко мне Петра.

Глава 32

Ледник

Откинувшись на кушетке, я смотрел на потолок, разглядывая тонкие трещины в побелке, и раздумывал над некоторыми неприятными вещами. Вчерашние слова княгини о предательстве заронили во мне зёрна беспокойства. Пусть сегодня она и не вспомнила, что конкретно имела в виду, но я не переставал тревожиться и буквально пропитывался подозрительностью.

Я практически не сомневался: если против меня играет Голицын, предатель, или как минимум информатор, в усадьбе есть. И кандидатуры под эту роль имелось аж две: Бобров и Диего. Оба имели явную связь с князем, причём Пётр в своё время выслуживался перед ним. Собственно, он и представил меня Голицыным, а затем пытался помочь сблизиться с родом.

Весёлый раздолбай Бобров был мне крайне симпатичен. Можно даже говорить о нашей дружбе, если бы не эти подозрения. Будет крайне обидно, если они оправдаются — убивать его или мстить я не стану, но отодвину от себя подальше. Эх, и ведь не заменишь его легко!

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошёл Бобров.

— Не помешал, Костя?

— Заходи, Пётр, садись. Чай будешь?

— Угу.

Бобров плюхнулся в кресло и вместе с ним пододвинулся к столику, скрипнув ножками по паркету.

Налив себе чаю, он прихватил с блюдца ватрушку и сразу откусил половину.

— Форофо фо фы ферфулся.

— Ты жуй, жуй, не торопись.

Глядя, с каким аппетитом Бобров уплетает булочки, я тоже взял пирожок. Так что минут десять мы молчали, уничтожая выпечку.

— Очень хорошо, что ты снова здесь, — Бобров отставил пустую чашку. — Даже не знаю, как всё не развалилось, пока ты отсутствовал.

Я вопросительно поднял бровь, и Пётр пояснил:

— Девицы наши, как у них с лошадью получилось, стали нос задирать. Никто им не указ, ходят с загадочным видом, будто императорские фрейлины. Марье Алексевне с каждым днём всё хуже становилось. Старалась не показывать, но всё равно видно было. Лаврентий Палыч с деньгами что-то намутил и бегал потом бледный к Настасье Филипповне.

— Разберёмся.

Ох, чувствую, получит лже-леприкон от меня по шапке. В аферу какую-нибудь влез, растратчик! Придётся открутить ему уши, для профилактики финансовой дисциплины.

— А по нашим делам? Ты что-то узнал?

Бобров кивнул.

— С чего начать?

— С самого начала.

— Тогда с Вахваховой.

* * *

За давностью лет подробности узнать было нелегко. Главных участников не спросишь напрямую, а свидетелей уже и не найдёшь. Но Бобров знал, где и как искать, — в Москве имелось немало старых сплетниц с хорошей памятью.

Чуть больше двадцати лет назад князь Голицын был арестован по подозрению в заговоре против императрицы Анны Иоанновны. Его отца тоже обвинили как соучастника и бросили в Шлиссельбургскую крепость, где тот и умер под пытками. Через пять лет князь сумел получить прощение и вернуться в Москву.

Но Голицын ничего не забыл и никого не простил. Умер от отравления князь Одоевский, донёсший властям о заговоре. Был убит на дуэли с неизвестным граф Колычев, курировавший расследование. И ещё многие, о ком уже и не вспомнить. По салонам шептались, что это Голицын хитроумно разделывается с обидчиками, но доказательств не было, и слухи скоро затихли. Тем более что Анна Иоанновна умерла и нашлись другие темы для обсуждения.

К Вахвахову у Голицына был особый счёт — тот, ещё в чине майора, арестовывал отца князя. И ему Алексей Дмитриевич отомстил соответствующе: на жену и маленькую дочь Вахвахова напали, когда они ехали в имение. Девочка, к счастью, выжила, но перелом позвоночника навсегда приковал её к постели.

Горячая кровь горцев в жилах Вахвахова не нуждалась в доказательствах. Опричники одного князя атаковали подворье другого. Говорят, бойня была такая, что весь пол особняка Голицыных был залит кровью. В дело пришлось вмешаться гвардии, чтобы остановить конфликт. Оба кровника были вызваны к Елизавете, и императрица как-то утихомирила вражду. С тех пор Голицын и Вахвахов никогда не здоровались и вели себя так, будто другого не существует вовсе.

* * *

Я выслушал рассказ Боброва, кивнул и задумался. Что же, значит, княжна говорила правду — Голицын страшный человек, мстительный и злопамятный. А в документах Ябедного архива и вовсе писалось, что это он отравил императрицу. Пожалуй, зря я попадался ему на глаза. Нужно было держаться от князюшки подальше, а не заезжать в гости и вести дела.

— Вторая новость, — Бобров кашлянул, привлекая моё внимание, — тоже с ним связана.

— Он и на меня зуб имеет?

— Вероятнее всего. Помнишь, в Муроме тебя вызывал на дуэль дворянчик. Как его… Белов?

— Белинский.

— Ага, точно. Он тебе ещё письмо дал, с которым приехал тип, тот, что провоцировал дуэль и тебя хотел убить.

— Да, было письмо.

— Ты извини, Костя, но я взял его из твоих бумаг. И проверил, куда тянется ниточка.

— Дай угадаю. Кто-то из Голицыных?

— Нет, — Бобров улыбнулся, — из Гурьевых. Но отец автора письма всю жизнь прослужил у князя в опричниках.

— Чем же я не угодил князю, а? Обидел отказом идти в его род?

Бобров наклонился ко мне и понизил голос:

— Ты уверен, что причина в тебе?

— А в ком?

— Шереметева на тебя тоже кто-то натравил. Ты не думал, что месть может быть связана с твоим дядей?

— Ммм…

А вот здесь я задумался. Василий Фёдорович ведь в Тайной канцелярии служил, когда как Голицына арестовывали. И в то же время он был теснейшим образом связан с князюшкой.

Что тогда произошло? Дядя отказался помочь вытащить родственника из застенка? Или сам участвовал в расследовании? А может, он допрашивал покойного отца князя? И не после этого ли случая он порвал с родом Голицыных? Вопросы, сплошные вопросы, на которые у меня нет ответов.

— Спроси Марью Алексевну, — посоветовал Бобров, — она отказалась со мной говорить на эту тему, а тебе, может, и расскажет. Ты у неё в любимчиках ходишь.

— Попробую, Пётр, попробую. — Я потёр глаза, прогоняя усталость. — Полагаю, денег за лошадей мы не увидим?

— Больше чем уверен. Ты не слышал, как цены на коней упали?

— Вроде Александра что-то такое говорила.

— Ха! Значит, не знаешь. Ещё зимой матушка-императрица собрала у себя торговцев механическими лошадьми и спросила. Правда ли, что такие кони стоят в Европе по тысяче рублей серебром, а у нас их торгуют за десять?

— Серьёзно?

— Серьёзнее некуда. Те и плакались, что гнать их дорого в Россию, и умоляли, и даже грозились перестать лошадей поставлять. Елизавета Петровна их чуть на каторгу не отправила! Велела продавать лошадей не дороже полутора тысяч. А ежели дефицит будет, отдаст привилегию на лошадей казённым купцам.

Ой, как нехорошо вышло! Прекрасно понимаю этих лошадников. Я ведь тоже собирался воспользоваться дороговизной механических коней и заработать на них капитал. А теперь сверхприбылей уже не будет, к сожалению.

* * *

Мы ещё немного поболтали с Бобровым, и я отослал его, сославшись на усталость и ноющую рану. Мне требовалось остаться одному и обдумать положение. Цены на лошадей меня не сильно волновали — уже есть идеи насчёт альтернативы. А вот Голицын не давал покоя. Нападки на меня — стечение обстоятельств, случайность или князь действительно решил меня уничтожить? Ответ на эти вопросы зависел от того, кто натравил на меня Еропкиных. И дать его сейчас мог только один человек.

Остаток дня я провёл на кушетке в кабинете. Отказался от ужина и, едва стемнело, заявил Настасье Филипповне, что устал и хочу спать. Она погасила свечи, я укрылся пледом и закрыл глаза. Но засыпать даже и не думал, прокручивая в голове раз за разом план действий.

Напольные часы на первом этаже пробили двенадцать раз, возвещая полночь. Я потянулся по эфирной связи, коснулся Кижа и призвал его. Мертвец явился через пару минут и беззвучно проскользнул в комнату.

— Константин Платонович?

— Дверь закрой поплотней и помоги мне одеться.

Киж выполнил приказание, но молчать не собирался.

— Чего вам не спится в такой поздний час? Слишком темно сейчас для прогулки. Если чего желаете, так я сюда вам принесу.

— Там, куда мы идём, много света не понадобится.

— Могу узнать, куда именно? Я в темноте вижу лучше, буду вас вести.

— К леднику.

Мертвец замолчал, поджал губы и будто бы посерьёзнел. Но хватило его ненадолго.

— Константин Платонович, хочу вам напомнить. Допрос мертвецов можно производить только с разрешения архиерея в письменном виде. Ваш дядя всегда так делал, и вы сами это не раз заявляли в Петербурге.

— А ты подслушивал.

— Работа такая, — пожал он плечами. — Вы же мне почти ничего не рассказываете, а я должен быть в курсе.

— Вот и проверим эту гипотезу в рабочем порядке. Веди давай, Вергилий.

— Кхм… — Киж сердито покосился на меня. — Мне не нравится такое сравнение.

— Хочешь, чтобы я называл тебя Хароном? Нет? Тогда помолчи, мне нужно сосредоточиться.

На этот раз Киж хранил молчание до самого входа на ледник.

— Константин Платонович, очень вас прошу — подумайте ещё раз. Нарушение запрета может выйти вам боком.

— Обойдусь без подсказок. Как я начну, ты встанешь рядом и проследишь, чтобы наш «клиент» не оказался слишком прытким. Сам знаешь, опыта в таких делах у меня нет.

— Как скажете, Константин Платонович. Насколько я помню, мертвецы, которых допрашивал Василий Фёдорович, почти никогда не двигались. Только глазами зыркали и разговаривали. Один раз только покойник ещё ушами шевелил — очень смешно вышло, даже из соседних могил смеялись.

Я покосился на Кижа, а он вскинул руки и натянуто улыбнулся.

— Простите, шучу, Константин Платонович. Мне крайне не нравится то, что вы затеяли.

— Думаешь, меня самого это радует? Всё, работаем.

Киж с порога указал на труп у стены, угадав старшего Еропкина. Покойник лежал на спине, улыбаясь сразу и синими губами, и перерезанным горлом, будто дожидался меня, чтобы отомстить. Ничего, сейчас разберусь, как тебя поднимать, и посмотрим, кто будет смеяться.

Мёртвый поручик предусмотрительно притащил табуретку, усадил меня напротив покойника и встал за правым плечом. Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Начали!

* * *

Я легко провалился в тайное пространство Смерти. Снова поле, туман вокруг, жухлая трава под ногами и ни одного звука вокруг. Мёртвая такая тишина с выцветшими красками. Идеальное место, чтобы медитировать, думать о бренности бытия и каяться в грехах. Впрочем, я пришёл сюда вовсе не за этим.

— Зачем явился?

Моя работодательница появилась за левым плечом. В её голосе слышалось лёгкое раздражение, будто я оторвал её от дел.

— У меня есть просьба.

— Неужели? — она усмехнулась. — Хочешь воскресить кого-нибудь?

— Нет. Только допросить покойника без разрешения архиерея.

Только что Смерть стояла за спиной, но стоило мне произнести фразу, как она оказалась прямо предо мной.

— Что⁈ Разрешение? С каких это пор моим некромантам требуется разрешение церковников?

— Э-э-э, не знаю. Дядя, Василий Фёдорович, так сказал.

Женщина расхохоталась.

— Вот у него и спрашивай разрешения. Я никаких запретов не ставила, а что там Васька навыдумывал, так он над тобой шутки шутил. Всё, иди, не отвлекай меня от действительно важных вещей.

Я низко поклонился, закрыл глаза и вывалился обратно в реальность.

* * *

— Константин Платонович, с вами всё в порядке? — В голосе Кижа звучало беспокойство.

— Нормально. Помолчи, я занят.

Вот, значит, как. А дядя был тот ещё хитрец! Придумал отличную импровизацию с этим разрешением, чтобы не брать лишней работы. Забавно, очень забавно. Пожалуй, я буду продолжать следовать этому правилу и браться за допросы только с официальной бумагой. Но сейчас я работаю для себя и разрешение могу «выписать» сам себе.

— У-у-у!

Анубиса не потребовалось звать. Он был наготове, предчувствуя дело по специальности, и сразу же явился по первому щелчку.

На меня дохнуло холодом разверстой могилой, запахом мокрой земли и смрадным тлением.

— Очнись, мертвец! Открой глаза и ответь на мои вопросы.

Труп Еропкина дёрнулся, будто в судорогах, и поднял веки.

Глава 33

Болтливый мертвец

— Х-р-р-р!

Покойник замотал головой из стороны в сторону, хрипя и подвывая. Мёртвые глаза выпучились и хаотично вращались в орбитах.

— Грх-х-х-х!

— Смотреть на меня!

Взгляд Еропкина на секунду зафиксировался на моём лице, а затем снова принялся рыскать из стороны в сторону. Мертвец засучил ногами и затрясся, будто припадочный.

— Анубис, приведи его в чувство.

Талант радостно тявкнул и полез наружу. Передо мной соткалась тень человека с головой шакала. Полупрозрачная, с длинными ушами и тонкой мордой. А вот зубы у призрака были вполне материальные — белоснежные, острые, как иглы, влажные от ядовитой слюны.

Анубис зарычал, привлекая внимание мертвеца, но тот лишь задёргался сильней, пытаясь то ли встать, то ли умереть заново. Э, нет, дорогой, ничего у тебя не выйдет!

— Рр-р-ав!

Шакал рывком впился в горло мертвецу и дёрнул вверх. Голова покойника подпрыгнула и упала с глухим стуком.

— Р-р-р-ав!

Следующий укус пришёлся в сердце — призрачная пасть погрузилась в мёртвую плоть и сжалась уже внутри, отчего Еропкин завизжал и забился мелкой дрожью.

Третий удар Анубис нанёс в районе живота, нырнув мордой в мёртвое тело прямо под солнечным сплетением. Крик покойника превратился в жалобный скулёж, а его руки-ноги перестали дёргаться. Только голова моталась туда-сюда, шлёпая губами.

— Х! Х! Ха!

Говорить он не мог из-за перерезанного горла. Я вытащил small wand, наскоро стянул эфирной нитью рану и спёк края мёртвой плоти.

— А! А. Атпу-у-усти.

Я дал знак Анубису отойти.

— Ответишь на мои вопросы и сможешь уйти.

Глаза покойника повернулись ко мне. Радужка на них выцвела и побледнела, а зрачки стали крошечными, будто булавочные головки.

— Убивец, — губы мертвеца искривились, — ничего не скажу тебе. Я умер сегодня, а ты умри завтра.

— Хамишь, падаль?

— Ты сдохнешь, убивец, сдохнешь. Они придут за тобой, а я ничего тебе не скажу.

Еропкин попытался рассмеяться, но только захрипел, давясь звуками.

— Так-так, гражданин покойник. Значит, не хотим сотрудничать со следствием?

Мертвец осклабился:

— Нет у тебя методов против меня, убивец. Нету-с. Мёртвому ничего ты не сделаешь, второй раз в могилу не положишь.

Еропкин снова попытался рассмеяться, но опять получился лишь надсадный хрип.

— Посмотри, Дмитрий Иванович. Думает, что он один такой умный, а мы с тобой так, погулять вышли.

Киж подступил ближе, заглянул в лицо покойнику и покачал головой:

— Грубый век, грубые нравы, никакого почтения к некромантам. В моё время мертвецы по струнке ходили, тапочки были готовы приносить, лишь бы их в посмертие отпустили. А сейчас, тьфу, даже смотреть противно.

— Верно говоришь, Дмитрий Иванович, непонятливый покойник нынче пошёл. Может, зря мы с ним цацкаемся? Сейчас подниму его полноценно, посажу на «цепь праха» да и отпущу домой.

Бывший поручик хищно показал зубы.

— Правильно, Константин Платонович. Пусть своими руками весь свой род передушит. Вам спокойнее будет, ежели Еропкиных вовсе не останется. А потом в склеп его посадим, вдруг пригодится.

— Не посмеете, — забулькал Еропкин, — вас церковь проклянёт. Отлучат за некромантию…

— Дружок, — Киж снова наклонился к мертвецу, — ты что, не видишь, кто я? Не заметил с устатку?

Взгляд Еропкина впился в лицо неупокоенного поручика.

— Ты!

— Я, дружок, я. И ты таким будешь, неупокоенным. Константин Платонович таких хоть сотню поднять может, и ничего ему не будет. Считай, профукал ты своё посмертие. Даже в ад улизнуть не сможешь, будешь здесь мучаться.

— Нет. Нет!

Мёртвый Еропкин завыл.

— Отпусти!

—…те! — Киж влепил мертвецу пощёчину. — Обращаться к Константину Платоновичу на вы.

— Отпустите! Я всё скажу, дайте только уйти.

Киж удовлетворённо улыбнулся и отошёл в сторону.

— Кто вас натравил на меня?

Еропкин старался не смотреть на меня, и его взгляд бродил по низкому потолку.

— Никт…

Он забился, будто в припадке, дрыгая руками и ногами, то подвывая, то скрипя зубами. Голова мертвеца стукалась о деревянный настил и моталась из стороны в сторону.

— Соврать пытался, — ухмыльнулся Киж, — не знал, что мёртвые лгать не могут. Ничего, пусть помучается для сговорчивости.

Смотреть на корёжимый спазмами труп было неприятно. Я отвернулся и перевёл взгляд на Кижа.

— Ты присутствовал, когда Василий Фёдорович таким занимался? Они всегда такие несговорчивые?

Киж отрицательно замотал головой.

— Нет, Константин Платонович. Ваш дядя для допроса по-иному поднимал — мертвецы тихо лежали, только бухтели да и всё.

— Un burro sabe mas que tu! La mierda del toro! Idiota de los cojones!

Я не сдержался и матерно выругался на испанском. Диего так часто прибегала к крепким выражениям во время тренировок, что я нахватался у неё выражений на все случаи жизни. И сейчас они подошли как нельзя лучше.

— А сразу нельзя было сказать?

— Я думал, — Киж пожал плечами, — вы его хотите «цепным псом» сделать, для грязной работы.

Жестом я приказал ему замолчать и дёрнул Анубиса. Пошутить решил, зараза? А ну, работай, cabeza de mierda! Чтобы через минуту мертвец был готов к допросу.

Анубис виновато зарычал и ткнулся мне в руку, будто пёс головой. Тотчас он выпустил у меня из груди щупальца тёмной силы, которые с силой вонзились в покойника. В руки, ноги, пах, живот, солнечное сплетение, грудь, горло. И сразу десяток оплело голову, будто надев на него «шапочку» для снятия энцефалограммы.

Мертвец тут же успокоился, застыв неподвижной статуей. И только глаза дёргались в глазницах, словно пытались разглядеть невидимую опасность.

— Назови себя.

Анубис пустил по щупальцам эфир, будто электрический импульс. Труп вздрогнул и заговорил бесцветным голосом.

— Гаврила, сын Акакия Коськина.

— Коськин? — я кашлянул. — Ты же Еропкин.

— Нет. Я лицом похож на покойного Фаддея Осиповича Еропкина. Был научен назваться бастардом и занял место главы рода.

— Кем?

— Петром Мамоновым, под чьим началом служил опричником в роде Голицыных.

Киж присвистнул от такой новости и скорчил удивлённую гримасу.

— Что ты должен был сделать?

— Прекратить вражду внутри рода и привести всех к покорности. Затем выполнять указания Голицыных, за что они признали меня законным главой семьи.

— Они приказали убить меня?

— Нет. Я должен был уничтожить бумаги, по которым делались лошади, и сжечь дотла усадьбу с мастерскими. Убить приказано только опричников и Петра Боброва.

— Кто из Голицыных отдавал тебе приказ? Князь лично?

— Рожей я не вышел для него. Все указания передавал мне Пётр Мамонов.

— Троекуров тоже по его приказу стал забирать деревни?

Губы мертвеца расползлись в улыбке.

— Жадному дураку достаточно было намёка, что можно поживиться чужим добром. Я собирался свалить на него убийство опричников.

— Это вы перехватили мои письма?

— В усадьбе находится человек Голицыных, он сделал всю работу и передавал планы ваших опричников.

— Кто он?

— Без понятия. С ним общался только Мамонов.

Мне потребовалось полчаса чтобы вытрясти из покойника подробности о делах рода, Мамонове и прочие малоинтересные детали. С каждым вопросом мне приходилось накачивать в него всё больше и больше эфира, чтобы добиться ответа.

— Откуда ты взял «Зуду»?

— Не понимаю вопроса.

— Медную коробочку с листьями, которая блокирует магию.

— Получил от Мамонова для штурма усадьбы.

— А зачем напал на меня?

Покойник булькнул горлом, и по щеке потекла струйка тёмной жидкости.

— Ненавижу Урусовых. Всех бы в крови утопил.

Киж, до этого спокойно наблюдавший за допросом, шагнул вперёд.

— Вы уже закончили, Константин Платонович? Разрешите с ним разобраться.

Картина уже прояснилась, и продолжать не было особого смысла. Анубис втянул щупальца, и я кивнул Кижу. Мертвец наклонился над лже-Еропкиным и заглянул покойнику в глаза.

— Собаке собачья смерть.

Ударом руки Киж проломил ему грудную клетку и вытащил небьющееся сердце.

— Чтоб ты до конца века в аду горел, погань.

Он раздавил пальцами комок мёртвой плоти и вытер ладонь об одежду покойника.

— Зачем? — уточнил я.

— Чтобы точно не вернулся, — пояснил Киж с улыбочкой. — Мертвец без сердца не найдёт дорогу, даже если его позовут.

— Да? Ну, и славно. Пойдём, Дмитрий Иванович, запашок от твоих экзерсисов хуже некуда.

Выйдя из ледника, я спросил его:

— Дмитрий Иванович, насчёт твоей маскировки от взглядов живых.

— Да-да?

— Ты можешь её накинуть на меня?

— Никогда не пробовал, — Киж хмыкнул, — но может сработать. Если вы будете находиться рядом и молчать.

— Очень хорошо.

— Простите моё любопытство, Константин Платонович, но зачем?

— Хочу нанести визит господину Троекурову и посмотреть на него лично.

Глаза Кижа вспыхнули.

— Убьём его?

— Зачем? Убивать его не за что, а вот наказать стоит. Припугнём слегка, чтобы даже дышать в нашу сторону не мог.

Мертвец разочарованно вздохнул. Дай ему волю, так он бы хоронил всех, кто хоть косо посмотрит в мою сторону.

* * *

Утром нога меня почти не беспокоила. Воспаление вокруг раны спало, и Настасья Филипповна не могла не нарадоваться, когда меняла повязку. То ли сеанс некромантии так подействовал, то ли мазь у ключницы оказалась чудодейственная. Главное, я мог спокойно ходить, не шипя от боли и не хромая на каждом шагу.

Первым делом я вызвал к себе Кижа.

— Дмитрий Иванович, давай проверим, сможешь ли ты меня прикрыть от чужих взглядов.

Мертвец пожал плечами.

— Проверим, если желаете. Не уверен только, что вам будет приятно.

— Не страшно, потерплю как-нибудь.

Киж сделал движение, будто распахнул полу длинного плаща и накинул невидимую ткань на меня, укрывая с головой.

Ёшки-матрёшки, это называется «неприятно»? Да сдохнуть можно, как омерзительно. Будто я уже умер и пялюсь на окружающий мир со дна могилы. Даже дышать, и то приходится через силу.

— Идём, посмотрим, как работает.

Я взял Кижа за локоть, и мы немного прогулялись по особняку. Настасья Филипповна нас не заметила, опричники слегка забеспокоились, но так и не смогли понять причину. Лаврентий Палыч на нас даже не посмотрел, но вслух заявил, что завещание лучше писать до опасных опытов. Вот стервец же!

— Зайдём?

Киж с огоньком в глазах кивнул на комнаты Диего. Испанка, когда не требовалось проводить занятия, предпочитала вставать только к обеду.

Я уже немного притерпелся под «плащом мертвеца», даже желудок перестало выкручивать, и согласился. Если Диего нас не распознает, то испытание можно признать успешным.

Дверь даже не скрипнула, и мы бочком просочились внутрь. В первой комнате у испанки было что-то вроде гостиной: диван, ковры, шпаги на стене и небольшая личная библиотека. Сейчас здесь никого не было, но на столике стояли две пустые бутылки из-под вина и ополовиненная коробка конфет. Похоже, Диего откровенно скучала вчера вечером, но чьим-либо обществом брезговала.

Киж пихнул меня локтем, указывая на спальню.

Во мне заиграло жгучее любопытство пополам с желанием пошутить, и я согласно кивнул. Будем считать это просто маленькой невинной шалостью, да? Просто взглянуть, ничего больше. Я, знаете ли, ещё слишком молод, чтобы не интересоваться красивыми женщинами, а у Кижа это одна из немногих оставшихся радостей. Да и сама испанка любила говорить, что главное — не попадаться, если нарушаешь правила. Так же бочком мы тихонько проникли в её будуар.

Ну, что сказать, требуя порядка от учеников, сама испанка не утруждала наводить даже его видимость. По полу были разбросаны вещи, а на комоде ворохом валялись бумаги и письма. Впрочем, и сама она лежала поперёк кровати, едва прикрытая тонким шёлком. Крутой изгиб бедра, высокая грудь, обнажённое плечо.

Киж млел рядом со мной, уставясь на Диего во все глаза. А я заметил кое-что, выбивающееся из соблазнительного образа. На смуглом плече темнел какой-то рисунок. Татуировка? Клеймо? Я прищурился и разобрал кусочек надписи, идущей кругом: «…tum Officium».

Испанка беспокойно повернулась во сне, и Киж потянул меня к выходу. На ходу я вспоминал, где видел подобную надпись и что она значит.

Глава 34

Собаки

Стоило Кижу убрать «плащ мертвеца», как на меня обрушился настоящий водопад света, красок, громких звуков и запахов. Окружающий мир стал таким ярким и рельефным, что даже закружилась голова. Ёшки-матрёшки, хорошо-то как!

После нашей прогулки Киж выглядел бледнее, чем обычно. Черты лица заострились, под глазами появились тёмные круги, а взгляд стал раздражённо-хищным. Похоже, растягивание маскировки на живого человека не давалось ему бесплатно.

— Ну-ка, повернись ко мне.

Я протянул руку и положил ладонь ему на лоб. Анубис, будто ждал такого приказа, щедро ливанул через неё силу — плотный структурированный поток эфира. Киж охнул, расплылся в улыбке и блаженно закрыл глаза.

— М-м-м…

Едва к нему вернулся нормальный, почти человеческий цвет лица, я убрал руку.

— Ещё!

Киж уставился на меня с выражением дикого голода, будто зверь, у которого отобрали кусок мяса. В очередной раз напоминая: каким бы дружелюбным и послушным он ни был, внутри остаётся поднятым мертвецом. Существом крайне опасным и своевольным, только напоминающим человека. И обращаться с ним надо, соблюдая некоторую осторожность.

— Хватит с тебя, Дмитрий Иванович.

Он недовольно рыкнул, но сумел взять себя в руки.

— Простите, Константин Платонович. Очень сложно удержаться от соблазна, будто рюмку из-под носа увели.

— Ничего, — я хлопнул его по плечу, — ты молодец, справился. Будем знать в следующий раз, что долго под маскировкой ты водить меня не можешь.

Я отпустил Кижа развеяться, а сам пошёл вниз, на первый этаж. После хождения под «плащом мертвеца» на меня напал дикий голод, будто не ел неделю. Но едва я спустился по лестнице, меня чуть не сбили с ног.

— Дядя Костя!

Ксюшка налетела как ураган, врезалась на полном ходу и обняла, уткнувшись лицом мне в живот.

— А я знала, что ты их всех победишь. — Она подняла голову, заглядывая мне в глаза, и затараторила: — Ты самый сильный волшебник во всём мире, я так всем и говорю. А они не верят, представляешь? Приехали фифы наряженные, банты вот такенные, а в магии ничего не понимают. Папа говорит: «Ты должна развлекать кузин, они гостьи». А мне скучно, они только куклы фарфоровые обсуждают, рюшечки всякие, стихи в альбомы записывают. Дядя Костя, настоящие маги ведь не занимаются такими глупостями? Диего говорит, что всегда настороже надо быть, держать магию у кончиков пальцев. Только она последнее время меня заклинаниям не учит, только дышать заставляет. А мне ску-у-у-учно дышать и не бегать. Лучше всполохами кидаться, да?

— Ксения, — прервал её отец, вошедший следом, — мы, кажется, говорили с тобой о приличном поведении и манерах.

— Говорили, папá.

Девочка тяжело вздохнула, отпустила меня, сделала шаг назад и присела в реверансе, придерживая юбку.

— Добрый день, Константин Платонович.

Я решил подыграть. Без тени шутки поклонился в ответ и поцеловал девочке руку, как взрослой.

— Добрый день, Ксения Петровна. Рад снова видеть вас в своём доме.

И пока Добрятников не видел, заговорщицки подмигнул ей.

— Мы обсудим произошедшие события позже, когда я улажу дела с вашим папá.

Она хитро улыбнулась и кивнула мне. Всё правильно: внешние приличия — внешними приличиями, а личные отношения не выставляются напоказ. Добрятников правильно взялся натаскивать дочь, ведь она так быстро взрослеет.

— Думаю, вы можете пока развлечь себя беседой с Настасьей Филипповной, — сказал я чопорно и добавил шёпотом: — Она как раз напекла свежие булочки.

— С корицей! — пискнула Ксюшка и, больше не утруждая себя светскими условностями, унеслась в сторону столовой.

Добрятников вздохнул, глядя ей вслед, и подошёл ко мне, протягивая руку.

— Рад, что вы живы, Константин Платонович. Александра мне подробно всё рассказала, поразив всё наше семейство. Особенно благодарю, что позаботились о моей дочери и не дали лезть в самое пекло.

— Не стоит даже вспоминать, это моя обязанность как учителя.

— Ах, Константин Платонович, стоит, поверьте моему опыту. Сейчас мало кто занимает себя настоящей заботой о воспитанниках.

Минут десять мы с ним так расшаркивались. Добрятников чувствовал себя обязанным мне за обеих дочерей, взятых в обучение, и мне стоило немалых трудов прекратить его славословие.

— Пётр Петрович, сейчас у меня к вам дело. Быть может, вы не откажете мне в некоторой консультации и небольшой услуге?

— Для вас, дражайший Константин Платонович, всё что угодно.

Я отвел Добрятникова в кабинет, усадил в кресло, налил бокал чего-то крепкого ещё из дядиных запасов и спросил:

— Пётр Петрович, скажите, вы лично знакомы с Троекуровым?

— Да, приходилось с ним общаться, по-соседски.

— Что можете о нём сказать? Каков по характеру, что за человек и всё такое.

— Понимаю ваш интерес к нему, Константин Платонович, но, боюсь, не смогу удовлетворить ваше любопытство. Я не настолько хорошо его знаю, из третьих рук. Могу пересказать только слухи.

Добрятников пригубил из бокала, пожевал губами и досадливо цыкнул:

— Точно могу утверждать только про его чванство. Кирилл Петрович крайне любит себя превозносить и не упускает случая похвастаться богатством. Обожает, когда к нему приезжают в гости даже незнакомые люди, чтобы продемонстрировать себя им.

Очень хорошо! Я кивнул Добрятникову и зажмурил левый глаз, будто прицеливаясь в далёкого Троекурова. Значит, труслив и чванлив жадный соседушка. Что же, значит, будем действовать по плану.

— Пётр Петрович, а как вы посмотрите на просьбу поехать сейчас к Троекурову и выступить, так сказать, посредником. Передадите мои требования вернуть захваченные деревни и намекнёте, что я могу причинить ему очень большие неприятности. Мол, вы по-дружески уговорили меня не идти на конфликт и взялись уладить дело миром. Распишете ему, что я эдакий… бешеный и буйный человек, готовый на всякое. Упомяните, что я застрелил Фридриха и захватил Берлин без приказа. Можете смело сгустить краски, если пожелаете. Предложите ему разойтись миром, сделав упор на возможные потери.

Добрятников пробарабанил пальцами по подлокотнику и ухмыльнулся:

— А что, это будет забавно. Не уверен, что Троекуров пойдёт на попятную, но попробовать стоит. Я согласен выступить эдаким миротворцем. Вы хотите, чтобы я поехал прямо сейчас?

— Не стоит откладывать. Но только с одним уточнением.

— Да-да?

— Мы с Дмитрием Ивановичем поедем с вами и будем присутствовать при разговоре.

— Эээ…

— Незримо для Троекурова. Мне интересно посмотреть на его реакцию.

— Весьма неожиданно. Вы действительно можете стать невидимым? Никогда не слышал ничего подобного!

— Только никому, Пётр Петрович. Это мой маленький секрет для крайних обстоятельств.

— Конечно-конечно, я всё понимаю. Значит, будете слушать? Пожалуй, так получится ещё интересней. Я весь в предвкушении такого необычного приключения. Едем!

* * *

Добрались мы быстро, часа за полтора всего. Деревни Троекурова, которые мы проезжали, производили удручающее впечатление. Везде крайняя бедность и унылые измождённые лица без просветов радости. Было видно, что помещик выжимает крепостных досуха. Причём Добрятников не видел в этом ничего необычного, Киж был к таким проблемам безразличен, и только меня царапало скотское отношение к людям.

Не доезжая версты до усадьбы Троекурова, я попросил Добрятникова остановить дрожки. Дал знак Кижу, и тот накинул на нас «плащ мертвеца». Мир, как и в прошлый раз, выцвел и отдалился.

— Однако.

Добрятников нервно хохотнул и потянул себя за рыжий ус.

— Ну и фокус. Да-с, первостатейный.

Он хлестнул вожжами и пустил лошадей шагом. До самой усадьбы он косился на «пустое» место, где сидели мы с Кижом, и щека у него непроизвольно дёргалась.

Дрожки подкатились к парадному входу усадьбы, и мы стали свидетелями небольшой сценки.

На ступенях стоял человек лет пятидесяти в дорогом халате с золотым шитьём, на его обрюзгшем лице проступали последствия излишеств в еде и выпивке. А то, как он кривил губы, хмурился и пучил глаза, превращали его в крайне неприятную фигуру. Похоже, это и был сам хозяин усадьбы Троекуров.

Перед крыльцом, понурив головы и теребя в руках шапки, стояло несколько крепостных. Вид у них был самый что ни на есть побитый и откровенно жалкий.

— Не понимаете вы хорошего обращения, — Троекуров зло сплюнул. — Придётся наказать всю деревню, раз слов не понимаете.

— Барин, случайно же вышло, — старший из крепостных поклонился и принялся скороговоркой оправдываться: — Не виноваты мы, вот те крест! Никто и не думал на кабана того охотиться, чай, знаем порядок. Только он сам на огороды выскочил, Акулину рвать стал чуть не до смерти. Если бы мужики с вилами не кинулись, задрал бы девку. Тебе, барин, с того убыток бы был.

— Ты, Фрол, дурак и тупица. Что мне та девка? Одной больше, одной меньше. А кабанов вам не по чину бить.

— Барин…

— Цыц! Не понимаете по-хорошему, будет вам по-плохому. Завтра всей деревне по десять плетей всыпать. От мала до велика, понял?

Возражать крепостные не посмели, видимо, знали, чем это могло кончиться. Дружно поклонились и хором пробубнили:

— Спасибо за науку, барин.

— Всё, кыш с глаз моих.

Троекуров махнул рукой, отпуская крестьян, и заметил дрожки с Добрятниковым.

— Ба! Какие люди! Неужели Пётр Петрович?

— Кирилл Петрович, — Добрятников слез на землю и подошёл к Троекурову здороваться. — Как только позволили дела, так сразу к вам. Сами знаете, семь дочерей — не фунт изюма, требуют постоянного присмотра.

Они троекратно расцеловались, и хозяин усадьбы усмехнулся:

— Да уж, да уж. Кто чины выслуживает, кто богатство, а вы, Пётр Петрович, дочерей заделали. Не могу осуждать — супруга у вас редкая прелестница, да-с.

Пока они там здоровались, мы с Кижом тоже выбрались из дрожек и встали чуть в стороне. Так, чтобы и слышно всё было, и наше присутствие не вызывало заметное искажение эфира. Кто его знает, вдруг Талант хозяина усадьбы нас почует?

— Пётр Петрович, — вдруг оживился Троекуров, будто вспомнил что-то, — вы же как раз вовремя приехали! Я просто обязан показать вам моё новое приобретение. Даже не смейте отказываться — пока не посмотрите, обед не велю подавать.

Он схватил Добрятникова под локоть и поволок за собой на задний двор усадьбы. Мы с Кижом последовали за ними, по пути разглядывая обстановку. Однако, на широкую ногу живёт отставной генерал-аншеф: огромная конюшня для механических лошадей, флигели, каретные сараи и большая псарня, куда и направился Троекуров с Добрятниковым.

— Эй, Филька! Приведи Угадая с Откатаем.

Крепостной псарь бегом кинулся выполнять поручение и через пару минут вывел на сворке двух поджарых собак.

— Вот, извольте видеть, Пётр Петрович, моё последнее приобретение. Эльфийские борзые! Доставлены по моему заказу аж с самого Авалона. Двадцать тысяч серебром отдал, ни единого рубля не пожалел. А, каковы⁈ Вы посмотрите, посмотрите, дорогой мой. Какой щипец, какой вощок! Пазанки одни чего стоят. Не смрадничают ни разу, сходу зверя дерут. А стать, стать какая! Ни в какое сравнение не идут с нашими дворнягами. Сразу видно — настоящая порода, не хухры-мухры. Авалонцы мастера на такую породу, а наших шавок и за собак бы не посчитали.

Добрятников кивал, соглашаясь с Троекуровым, распевшимся соловьём. А тот хвастался напропалую, демонстрируя псов со всех сторон. И аж щурился от удовольствия, когда собеседник признавал достоинства и дороговизну собак.

— Таких борзых даже у императрицы нет! И ведь не пожалел денег, заказал, только бы по-настоящему охотиться, на авалонский манер. Вы таких собак даже во сне купить не сможете, Пётр Петрович, признайте. Завидуете? Завидуйте, мне не жалко. Такие собаки любой зависти стоят.

Я ждал, когда закончится этот сеанс самолюбования, скользил взглядом по предмету хвастовства. И вдруг вздрогнул от неожиданного понимания. Да какие это псы? Эти твари никогда не были собаками. Похожи, не скрою: шерсть, лапы, хвосты, зубы, но ничего собачьего там и в помине нет.

Такими «борзыми» авалонцы травят не зайцев, не лис, а двуногую дичь. Людей, орков и прочих «не эльфов». Давняя забава владык Туманного острова, которую последнее время стыдливо замели под ковёр. И если мне правильно подсказывает некромантское чутьё, эти «псины» порядочно старые, отчего их и продали. А уж человеческой крови они попробовали за свою жизнь очень много. И страшно представить, какую дичь затравит Троекуров с этими «собачками».

Глава 35

Угрозы и головы

Одна из «собак» повела головой из стороны в сторону, будто принюхиваясь. Узкая длинная морда повернулась прямо на меня, а глаза твари обшаривали пространство. Пасть приоткрылась, давая разглядеть два ряда острых длинных зубов и подтверждая мою догадку.

Киж схватил меня за локоть и потянул назад. Тварь низко рыкнула, помотала головой и потеряла нас из виду.

— Вы, видели, Константин Платонович? Какая редкостная дрянь, а?

— Видел. Полагаю, нам придётся разобраться с ней.

Киж согласно кивнул. «Собачки» ему тоже крайне не понравились, и мертвец всемерно одобрил идею извести авалонских тварей. А у меня сложился план, как убить двух зайцев разом, заодно припугнув Троекурова.

Между тем хозяин усадьбы повёл Добрятникова в дом, на ходу рассказывая о неких лошадях, заказанных из Европы. Слушать всю эту болтовню было тоскливо, и мы не торопились их догонять, следуя на расстоянии.

Особняк внутри поражал безвкусицей и не подходящими друг к другу предметами обстановки. Похоже, дом обставлялся из принципа «лишь бы богато» — больше золота, лепнины, резной мебели, фарфоровых ваз, статуэток и других бесполезных, но дорогих вещей. Одних напольных часов в гостиной было три штуки, причём все показывали разное время.

Частенько так окружают себя вещами люди, получившие неожиданное богатство и дорвавшиеся до роскоши. Но Троекуровы были старым родом, и довольно странно наблюдать такую тягу у одного из его представителей. Могу предположить, что дело в болезненном самолюбии хозяина усадьбы при крайне малых способностях. Купаясь в роскоши, он пытался казаться значительней, чем был на самом деле.

— Прошу, Пётр Петрович, садитесь. Отобедаем, чем бог послал.

А бог послал Троекурову четыре перемены блюд с десертом, кофе и внушительным набором вин. Таким обедом можно было накормить десяток человек, а всякие изыски вызывали оторопь. Например, паштет из соловьиных язычков — сколько бедных птичек пошло на это блюдо? Или «оливки по-королевски». Оливки начинялись рыбой, затем ими фаршировали жаворонков. Их вкладывали в перепёлку, её — в куропатку, а куропатку — в фазана, которого и жарили на вертеле. Самым вкусным, как пояснил Троекуров, и была оливка, пропитанная вкусом всего остального. Он выковыривал её пальцами, причмокивая, клал в рот и выкидывал всё остальное. Увидь я такое извращение в студенческие времена — придушил бы без зазрения совести.

Мы с Кижом сидели на диванчике в стороне от стола и скучали. Мне смотреть на сеанс обжорства было неприятно, а Киж отвернулся с безразличным видом, чтобы не видеть, как бутылки с выпивкой проносят мимо.

— Кирилл Петрович, — наконец Добрятников отложил вилку с ножом и промокнул губы салфеткой, — а ведь я к вам приехал по делу.

Троекуров покровительственно усмехнулся и по-барски махнул ладонью. На его лице отчётливо читалось: вижу, денег приехал просить. Давай, начинай лебезить и подлизываться, может, и подкину от щедрот, если угодишь.

— Вы слышали, что случилось в Злобино на днях?

— Ммм? — продолжая жевать, Троекуров мотнул головой.

— Урусов, владелец имения, неожиданно вернулся со службы. А там Еропкины, ну, вы их знаете, взяли усадьбу в осаду, чего-то требовали.

— И что случилось? — Троекуров с интересом посмотрел на Петра Петрович. — Они его чик-чик?

Он провёл вилкой поперек горла.

— Напротив, Кирилл Петрович, напротив. Все там и легли, как один. И сами Еропкины, и опричники. Урусов так на них осерчал, что старшему Еропкину чуть голову не отрубил.

— Кхм, — Троекуров кашлянул, потянулся к бокалу и выпил до дна одним махом, — какой шустрый мальчишка.

— Не просто шустрый, Кирилл Петрович, а бешеный. Слышали, что он при Кунерсдорфе учинил? Застрелил самого Фридриха, никто и глазом моргнуть не успел.

— Случайность, — проворчал хозяин усадьбы, кривя губы, — ему просто повезло.

— Не скажите. Он после Берлин на шпагу взял, говорят, целый полк пруссаков положил при штурме чуть ли не в одиночку. Хоть и без приказа, не доложившись командованию, однако получил полковника и вышел в отставку.

Поморщившись, Троекуров откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Было видно, как ему неприятно слушать про чужие успехи.

— Выгнали подальше с глаз, а не в отставку.

— Может и так, — Добрятников примирительно поднял руки, — вам виднее, я на военной службе никогда не был, а вы в больших чинах ходили. Только я о другом, Кирилл Петрович.

— О чём же?

— О его буйном нраве. Горяч, задирист, лезет в драку при любом удобном случае. От знакомых слышал, что его на дуэли в Москве уже боятся вызывать. Слышали, как он молодого Салтыкова покалечил?

— Мне-то что за дело.

Сдёрнув салфетку с шеи, Троекуров раздражённо смял её и бросил на стол. Аппетит у помещика от такого разговора неожиданно пропал.

— Дело в том, Кирилл Петрович, что я заезжал сегодня к Урусову. Молодой человек изрядно зол на всех, кто покушался на его вотчину. Предвидя, что такой оборот дела не доведёт до добра, я воспользовался своим авторитетом и уговорил его немного погодить и уладить дело миром.

Троекуров хмыкнул, но перебивать собеседника не стал.

— Зная ваш недюжинный Талант, — Добрятников напустил в голос льстивых ноток, — у меня не было сомнений: если вы схлестнётесь с Урусовым, от тех трёх деревень и головешек не останется. Стоит ли ссориться добрым соседям из-за такой пустяшной причины?

На лице Троекурова первое опасливое выражение перетекало в раздражение, а затем в твердолобое упорство и злость.

— Добрые соседи? Глупости какие. Всё, что попадает мне в руки, я беру по праву. Никогда такого не было, чтобы Троекуровы отдали своё имущество.

— Кирилл Пе…

— Мне до этих деревень и дела нет. Могу хоть завтра спалить, а людишек запороть до смерти. Будь ваш Урусов умнее, сам бы приехал, в ножки поклонился, может, и получил от меня подарок. А коли он мириться согласен, значит, силы за ним и нет никакой. Я таких молокососов с кашей ем, Пётр Петрович. Так ему и передайте — сунется со своей обидой, так я его в бараний рог согну и в поганой яме утоплю. А судиться вздумает, так у меня судейские вот где!

Он поднял руку, сжал кулак и потряс им в воздухе. Добрятников вздохнул и печально изогнул брови.

— Ах, Кирилл Петрович! Я так надеялся, что вы проявите своё великодушие. Боюсь, столкнувшись с молодым Урусовым, вы можете потерять больше, чем приобрели. Сами ведь знаете, как бывает, когда сильные маги заспорят.

— Да какой он сильный, — отмахнулся Троекуров, но уже не так уверенно, — выучил пару армейских фокусов, не больше. Урусовы никогда сильными колдунами не были, а он даже не княжеской ветви. Пусть приходит, я ему покажу, как уважать старших.

Добрятников снова вздохнул и встал из-за стола.

— Тогда, разрешите откланяться, Кирилл Петрович. Увы, дела семейные зовут, и отложить нет никакой возможности. Был очень рад вас видеть.

* * *

Киж снял «плащ мертвеца», когда мы порядочно отъехали от усадьбы Троекурова. Добрятников вздрогнул от нашего внезапного «появления», перекрестился и с облегчением выдохнул:

— Слава богу. А я уж волновался, не забыл ли вас, Константин Платонович. Вы всё слышали? Ни в какую уступать не хотел.

— Слышал, Пётр Петрович, до последнего слова.

— И что теперь? Обратитесь к Судье или попробуете сами отбить деревни?

— Ни то ни другое. Я сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться. Кстати, останетесь у нас на ужин? Марья Алексевна будет рада, а мы потом вас отвезём домой с Дмитрием Ивановичем.

— С превеликим удовольствием, Константин Платонович. Вы же знаете, как я люблю у вас бывать. А то от троекуровского угощения у меня сплошная изжога и несварение.

Так мы и сделали. Доехали до Злобино и поужинали. Гораздо скромнее, чем у Троекурова, но душевно и по-семейному. Между делом я шепнул Настасье Филипповне, что вернусь только к утру.

— Каверзу задумал? — она пристально оглядела меня. — По глазам вижу, не отнекивайся. Ты уж побереги себя, будь добр. А то нехорошо получается: только домой вернулся, от раны не отошёл, как опять в авантюру лезешь.

— Не волнуйтесь, Настасья Филипповна, всё будет хорошо.

Она печально вздохнула и тайком перекрестила меня.

Стоило мне сказать, что я собираюсь отвезти Добрятникова домой, как мои девицы стали канючить на три голоса взять их с собой.

— Ну, пожалуйста, Константин Платонови-и-ич.

— Вы что-то интересное же задумали.

— И без нас опять.

— Мы тоже хоти-и-им!

— Сударыни, — я состроил зверское выражение лица, — а вы готовы завтра сдавать мне экзамен по пройденным Знакам? Вас, Ксения, это тоже касается — вы должны будете показать, чему научились за время моего отсутствия. Если вы всё знаете и уверены в себе, прошу! Можете смело ехать вместе со мной.

Троица разом увяла и постаралась тихонько исчезнуть с моих глаз. Так что мы с Петром Петровичем спокойно допили кофе и отправились в Добрятино, взяв в качестве возницы Кижа. Впрочем, задерживаться там я не стал — высадил отца рыжего семейства, попрощался и быстро уехал.

— Константин Платонович, вы бы хоть сказали, какой у нас план, — попенял мне Киж с лёгкой обидой. — Или опять хотите оставить меня лошадей сторожить?

— Не дуйся, Дмитрий Иванович. Возьму, куда от тебя денешься. А план простой: едем к Троекурову и разбираемся с его «собачками».

— И всё? А с ним самим как?

— Увидишь.

Я протянул руку, положил ладонь на затылок Кижа и влил в него добрую толику силы. Он мгновенно взбодрился, распрямил плечи и благодарно кивнул мне. На этот раз ничего хищного в его взгляде не было — мертвец учился держать себя в руках и давил в себе дикое начало.

* * *

В усадьбу Троекурова мы проникли пешком, оставив дрожки за полверсты. От «плаща мертвеца» я отказался: слишком велико было ощущение, что он затягивает меня за грань, превращая в живого мертвеца. Я решил не злоупотреблять им и оставить для самых крайних случаев.

Охрана вокруг особняка имелась: десяток опричников не самой лучшей выучки. Нам даже не потребовалось их оглушать — одна половина дрыхла без задних ног, а другая бессовестно пьянствовала. Так что мы легко проскользнули мимо них и пробрались к псарне.

— Константин Платонович. — громко прошептал Кижа. — Смотрите!

В свете Луны нам навстречу вышли авалонские твари. Они потеряли сходство с собаками и явились в своём истинном обличии детей Чёрного Шака. Шерсть их стала иссиня-чёрной, глаза полыхали красным, а из оскаленных пастей стекала жёлтая вязкая слюна. Там, где она капала на землю, вверх плыли тонкие струйки дыма, будто от едкой кислоты.

— Ты смотри, а, какая пакость. Константин Платонович, разрешите мне с ними разобраться?

Я с сомнением посмотрел на Кижа. Глаза у него светились в темноте, по волосам пробегали крохотные синие искры, а пальцы сжимали рукоятку палаша. Влитая мной сила бурлила в нём, требуя выхода.

— Попробуй, если хочется.

Он поклонился, вытащил клинок из ножен и двинулся навстречу тварям. Стоило ему сделать шаг, и «псы» рванулись к нему. Троица закружилась в странном танце, в котором сплелись блеск чёрной шерсти, росчерки стали и холодный смех бывшего поручика.

Наблюдая за дракой, я внезапно понял — Киж и авалонцы слеплены из похожего теста. Мертвец и «собаки», когда-то участвовавшие в Дикой охоте, не принадлежали миру живых. Даже движения их были похожи, одновременно плавные и отрывистые. И пусть твари намного старше и опытнее, Киж был разумен, а значит, умел учиться и подстраиваться под противника.

Не прошло и пяти минут, как на землю брызнула чёрная кровь, дымящаяся там, где на неё падал лунный свет. Одна из «собак» завыла, поджимая разрубленную лапу, и Киж бросился в последнюю атаку. Три удара, и твари упали на землю, хрипя и разевая страшные пасти.

— Константин Платонович, — Киж остановился и хрипло попросил: — Добейте их. Мне не позволительно отнимать не-жизни.

Я обнажил шпагу, подошёл к извивающимся на земле тварям и по очереди отрубил им головы.

Глава 36

Призрак и бумаги

Киж взял на псарне мешок и собрал в него отрубленные головы тварей. А я наложил на грубую ткань связку из пары Знаков, чтобы кровь не капала.

— Идём, Дмитрий Иванович, отнесём подарочек нашему доброму соседу.

Мертвец восхищённо посмотрел на меня и цокнул языком.

— Ну, у вас и фантазия, Константин Платонович. Эдак вы беднягу до удара доведёте.

— А не будет в следующий раз брать чужое. Мне кажется, такой намёк даже глупец должен понять.

Одобрительно кивнув, Киж взвалил мешок на плечо и стал похож на жуткого Деда Мороза с подарками для непослушных детей. С чёрного хода мы проскользнули в особняк, стараясь лишний раз не шуметь. Кто знает, не разбудил ли шум драки кого-нибудь из его обитателей.

К нашей удаче, в доме стояла мёртвая тишина. Только половицы поскрипывали под моими ногами, а вот Киж ступал, будто невесомый мотылёк, не издавая ни звука. Мы быстро нашли лестницу и двинулись на второй этаж, где располагалась спальня хозяина.

— Убирайтесь! Ворам нечего делать в моём доме!

Женский крик прозвучал выстрелом, и я выставил перед собой руки, рефлекторно создавая магический щит. Вот только перед нами стоял не живой человек, а призрак.

— Ах!

Полупрозрачная женщина отшатнулась, закрывшись ладонями. Не слишком красивая, скорее миленькая, среднего возраста, одетая в длинную ночную рубашку и сбившийся чепец на голове. Скулу призрака украшал расплывшийся синяк, на шее виднелись тёмные следы от пальцев, а голова клонилась на правую сторону. По всему, бедняжка умерла не своей смертью и застряла, не в силах покинуть место гибели.

— Не надо, не трогайте меня!

Она отступила на шаг, задрожав всем телом и глядя на меня с ужасом. Я свернул щит и постарался говорить дружелюбным тоном:

— Успокойтесь, сударыня, я не причиню вам вреда. Вы ведь хозяйка усадьбы, верно?

Призрак кивнул, удивлённо моргая.

— Вы слышите меня⁈ Кто вы?

— Всего лишь некромант.

— О, боже…

Призрак замерцал тусклым светом.

— Я могу облегчить ваши муки и помочь уйти за грань. Мёртвые не должны страдать, блуждая в мире живых.

— Ах, нет, прошу вас!

Она кинулась ко мне и схватила за руку. Прикосновения призрачной плоти холодили кожу ментолом, скорее приятно, чем нет.

— Помогите мне отомстить ему! Прошу! Это он, он убил меня. Видите? Он задушил меня. Умоляю! Он там, в спальне. Напился до беспамятства. Снимите с него медальон, и я смогу сама с ним расквитаться. Ну же, будьте дворянином! Не оставьте даму в беде!

— Сударыня, — осторожно, я взял её за руку, — успокойтесь.

Киж опустил мешок, порывисто наклонился ко мне и зашептал на ухо:

— Отличный вариант, Константин Платонович. И ей поможем, и нашу проблему решим.

Я проигнорировал его и сказал призраку:

— Сударыня, не стоит губить свою душу ради мести. Поверьте, ваш муж получит своё сполна.

Она попыталась отстраниться, но вырваться из моей руки не смогла.

— Вы…

— Я могу дать вам шанс убить его, но стоит ли менять посмертие ради такой пустой затеи? Пусть живёт и мучается, вместо лёгкого ухода. У меня тоже к нему счёты, я могу заодно оплатить и ваш долг.

Женщина задумалась. Её рука в моих пальцах трепетала, будто шёлковый платок на ветру.

— Ты прав, некромант, — она печально улыбнулась. — Не хочу, чтобы он испортил мне вслед за жизнью ещё и смерть.

Киж досадливо крякнул.

— Я позволю тебе освободить меня, но ты дашь обещание. Я покажу тайник, где муж держит всякие грязные тайны и секреты. Дай слово, что разрушишь ему жизнь, чтобы он страдал.

— Согласен. Приложу все усилия ради этого.

Я разжал пальцы. Женщина отплыла на пару шагов и поманила за собой. Следуя за призраком, я слышал, как позади недовольно сопит Киж. Но чувствовал — освободить призрака прямо сейчас важнее. Это моя работа некроманта, и разменивать её на личное нельзя.

— Здесь! — Призрак привёл нас в библиотеку и указал на резную панель на стене. — Нажми тут и вот там.

Потайной замок скрипнул, и на панели открылась небольшая дверца. В небольшом потайном ящике были свалены в беспорядке письма, бумаги и тетради.

— Всё, можешь отпускать меня, некромант.

Кивнув, я поднял руку и призвал Анубиса. Сила плеснула на призрака, и он начал быстро истаивать, как снег под летним солнцем.

— Хорошей дороги, сударыня.

— Помни, — прошептала она, прежде чем исчезнуть окончательно, — ты обещал!

Я ничего не ответил. Глупо, знаете, подтверждать клятву перед пустым местом. Подсвечивая себе Знаком, я вытащил бумаги, сложил в стопку и сунул под мышку.

* * *

Пока я был занят, Киж бросил мешок на пол и принялся бродить вдоль библиотечных шкафов. Пробегал по корешкам глазами, доставал случайные томики с полок, быстро листал и бросал на пол.

— Что ты делаешь, изверг? Чем тебе книги не угодили?

— Тайник ищу, — озабоченно пробормотал мертвец, — вот прям чувствую: Троекуров в книгах прячет что-то.

— Идём уже, закончим дело.

— Сейчас, сейчас, Константин Платонович, буквально минуточку.

Резким движением, будто подсекая рыбу, Киж выдернул с полки очередную книгу, раскрыл и расплылся в улыбке.

— Ну, что я говорил?

Он вытащил из тайника в книге криво сложенные листочки бумаги.

— Векселя, Константин Платонович, — он мельком просмотрел их и добавил: — Тысяч на пять, не меньше.

Сунув бумаги в карман, Киж подхватил мешок и поспешил за мной.

— Мы сюда не грабить приехали, между прочим.

— Да вы что, Константин Платонович! — Киж искренне возмутился. — Какой же это грабёж? Это нам компенсация за беспокойство. А то к каждому гаду бесплатно ездить — вконец разоримся.

— Тогда сдай половину Лаврентию Палычу. Раз это «нам» компенсация.

Киж разочарованно поджал губы.

— Константин Платонович, так у него…

— Тихо. Нам сюда.

Храп хозяина усадьбы было слышно даже в коридоре. Я осторожно тронул начищенную медную ручку и приоткрыл дверь.

На огромной кровати под балдахином спал Троекуров. Укрытый по грудь одеялом, в ночном колпаке, помещик выводил громкие рулады, то заливаясь басовитым храпом, то тоненько свистя носом.

— Уложи наши подарки ему под одеялко, — шепнул я Кижу.

Мертвец осклабился, вытащил из мешка голову и принялся заботливо устраивать её в ногах Троекурова, будто любящий отец любимого ребёнка.

Пока он там шуршал, я подошёл к изголовью кровати, рассматривая в полутьме помещика. Да, так и есть: на шее Троекурова была надета верёвочка с холщовым мешочком — тем самым амулетом, отвращающим мёртвых. Из-за него Киж и призрак не могли коснуться этой сволочи. Не знаю, что за пакость там была зашита и кто её сделал, но магия незнакомого Таланта чувствовалась явно.

Снимать или срезать верёвочку смысла не было. Я пробудил Анубиса, направил на амулет тонкий луч эфира и, будто хирург ланцетом, рассёк магическую дрянь. Мешочек вспыхнул холодным пламенем и рассыпался серым пеплом. Вот и всё, пусть господин Троекуров больше не надеется на эту защиту и готовится к ночным гостям.

Рядом со мной возник Киж — он почувствовал, что преграда исчезла и буквально сиял. В руке мертвеца появился широкий охотничий нож. Он указал им на Троекурова и показал, будто перерезает горло. Но я отрицательно покачал головой и указал на выход.

Прежде чем уйти, я достал из кармана бумажку с надписью: «Ты следующий», и положил на одеяло в том месте, где прятались отрубленные головы. Если Троекуров не поймёт этого «намёка», придётся признать его совсем невменяемым и дать волю Кижу.

* * *

Спустившись по лестнице, мы услышали на первом этаже напряжённый шёпот. Стараясь ступать как можно тише, я заглянул в гостиную.

— Ты же сам слышал, во дворе шумели.

Держа в руке канделябр с зажжённой свечой, посреди комнаты стоял рыжий парнишка-слуга. Рядом с ним переступал с ноги на ногу крепостной постарше, с клочковатой бородой и большими залысинами, блестящими в дрожащем свете.

— Да собаки погрызлись.

— И дверь хлопнула, а потом половицы скрипели, будто ходит кто-то.

— Ну, ходит и ходит. Ты меня ради этого поднял?

— Ну, вдруг воры?

— На такой случай опричники имеются.

— Ой, будто не знаешь, чем они занимаются: горькой выпили и спят себе. А ежели воры, барин разбираться не будет. Велит обоих запороть на конюшне, как Кирюшку, и всё.

— Боишься, значит? А разбойников, коли это они, нет?

— Барина я больше страшусь. Эти, — парнишка мотнул головой, — может, и не до смерти стукнут, а барин точно прибьёт.

— Ладысь, пойдём посмотрим.

Пока я слушал этот разговор, Киж действовал в своей манере. Прокрался, прячась в тенях, к слугам со спины и неожиданно появился в круге света. Бледный, с мерцающими зеленоватым светом глазами и оскаленным ртом.

— Бу!

Рявкнул он вполголоса и задул свечу. В полной темноте кто-то громко икнул, застучали шаги убегающих слуг. А Киж демонически расхохотался в полный голос.

— Дмитрий Иванович, прекрати цирк. Уходим, и так уже весь дом перебудили.

Не переставая улыбаться, мертвец пошёл за мной, посмеиваясь отколотой шутке.

* * *

Без приключений мы выбрались из усадьбы, нашли дрожки там, где оставили, и поехали домой. По дороге я зажёг яркий Знак и в его свете просмотрел бумаги, захваченные из тайника Троекурова. Компрометирующие письма, долговые расписки, копии записей о рождении каких-то детей, полагаю незаконнорождённых. Из знакомых фамилий встретились Шереметевы и Салтыковы, а с остальными я даже шапочно знаком не был. Разбираться с бумагами и пускать их в дело я не собирался. Зачем влезать в такую грязную историю? Напротив, я употреблю их наоборот, но об этом лучше поговорить с Марьей Алексевной.

Глубокой ночью мы вернулись в Злобино, где нас ждали, несмотря на поздний час. Настасья Филипповна не спала, сидя в гостиной за вязанием.

— Ну наконец-то! Костенька, ты бы прекратил ездить ночами, застудишь ещё рану. А я тебе перекусить собрала, чай проголодался-то.

Я и Киж были усажены за стол и немедленно накормлены. Мне досталась кулебяка с рыбой и горячий чай, а бывшему поручику рюмка рябиновой настойки.

— Удачно хоть съездили, Костя?

— Вполне, вполне.

— Вот и славно, — Настасья Филипповна кивнула, не став выспрашивать подробности. — Ты ложись, поспи. Да не вскакивай ни свет ни заря. Отдохни, побереги ногу, а я девиц твоих предупрежу, чтобы не будили тебя.

Я благодарно ей улыбнулся, сказал спасибо за чай и пошёл спать. Права ключница — дела могут подождать, а выспаться совсем не помешает.

Но не успел я закрыть дверь в спальню, как на меня налетел настоящий вихрь. Прикосновения рук, поцелуи и страстный шёпот.

— Костя. Костенька. Милый!

Не ответить было невозможно. Как же я соскучился! Я зарылся лицом в её распущенные волосы, вдохнул запах и потерял голову.

— Таня.

Я подхватил её на руки и прижал к себе, ощущая, как колотится сердце девушки. Шагнул вперёд, и мы оба рухнули на кровать. На пол в беспорядке полетела одежда, а мы сплетались в единое существо и распадались на атомы. Ночная темнота наполнилась тихим шёпотом, запахом наших тел и вздохами. Мы были молоды, счастливы и страшно соскучились друг по другу. И в этот момент обоим было наплевать на незапертую дверь, скрипучую кровать и социальную пропасть между нами.

* * *

Проснулся я поздно, от яркого света, заливающего спальню. Зажмурившись, повернулся и протянул руку к соседней подушке. Но нащупал не то, что ожидал, а меховую морду и ухо с кисточкой на конце.

Я открыл глаза и с укором посмотрел на Мурзилку. Наглая рыжая скотина уютно устроилась, положив голову на подушку и вытянувшись во всю длину. За несколько дней, что кот провёл в Злобино, он сожрал всю сметану, доел рыбу, и морда у него стала лосниться от довольства.

— Ты скоро в дверь перестанешь проходить, — потрепал я его за ушами.

Мурзилка открыл один глаз, посмотрел с насмешкой и задрых дальше. А я встал и принялся одеваться.

Всё тело будто было наполнено лёгкими пузырьками радости. Хотелось прямо сейчас сотворить какое-нибудь великое волшебство, осчастливить пару миллионов человек и позавтракать. Но остановился я только на последнем пункте, чтобы случайно не разнести мир на куски.

Прежде чем спускаться в столовую, я собрал разбросанные по спальне бумаги. Ночью было не до компромата, взятого у Троекурова, и я просто уронил их на пол. Сейчас же аккуратно сложил их и отнёс в кабинет. Убрал в ящик и подошёл к окну, привлечённый шумом.

Во двор усадьбы въехала старомодная карета, запряжённая шестёркой механических лошадей. Оттуда выпрыгнул молодой человек и с почтением помог спуститься на землю сгорбленной старухе в чёрном. Черты лица у неё были неприятные, нос загибался крючком, а глаза смотрели с неприязнью.

Ну уж нет! Пока не позавтракаю и не выпью кофия, никаких посетителей. Пусть ждут, раз заявились незваными. Я развернулся и не торопясь пошёл в столовую. Уже на лестнице я сообразил — старуха была удивительно похожа лицом на того молодого Еропкина, что я отпустил.

Глава 37

Голова мертвеца

— Знаешь, кто у тебя в гостиной сидит?

Марья Алексевна вошла в столовую, где я неторопливо завтракал, и села напротив.

— Кто-то из Еропкиных?

— Кто-то! — Княгиня всплеснула руками. — Это не «кто-то», а Калиста Михайловна. Знаменитая Красная вдова.

— Я правильно понимаю, что «красная» она не из-за красоты?

По лицу Марьи Алексевны скользнула улыбка.

— Эх, Костенька, видел бы ты её в молодые годы. Хороша была, чертовка, ужас как хороша, да и Талантом бог не обидел. Старый Федот Еропкин на ней женился, когда ему уже под семьдесят было, из захудалого рода взял. Она ему пятерых детей родила, а как он помер, всю власть в роду под себя подмяла. Говорят, сама опричников в бой водила, целую губернию в страхе держала.

— Крутая старушка.

— Ты на её возраст не смотри. Она и сейчас многие Таланты в бараний рог скрутить сможет. Когда её собственные внуки в сибирский монастырь отправляли, она всю усадьбу еропкинскую разнесла, заново отстраивать пришлось. Почитай, двадцать лет грехи отмаливала, — княгиня покачала головой. — Ан, видишь, вернулась живёхонькая.

— Интересненько.

Я задумчиво выбил дробь пальцами по столу. Похоже, что именно я проредил род Еропкиных настолько, что старая атаманша смогла вернуться. Явилась ли она сюда, чтобы заключить перемирие, или желает разобраться со мной лично? Сейчас допью кофе и узнаю.

— Вместе говорить будем, — заявила княгиня. — Я с Калистой знакома была, ухватки её знаю. Ежели что, вдвоём с ней справимся.

— Марья Алексевна, вы только с постели встали. Здоровье…

— Вот только не читай морали, Костенька, мне и Настасьи хватает. Сама лучше знаю, что делать.

Спорить с княгиней, всё равно что биться лбом о стенку: шума много, больно, а толку нет. Так что я даже не стал начинать безнадёжное мероприятие. Да и выглядела Марья Алексевна помолодевшей, едва ли не на все двадцать лет, что я ей подбросил.

— Как скажете, — я поднял ладони перед собой, — только усадьбу пожалейте, Марья Алексевна.

— Заново отстроишь, — рассмеялась она, — лучше этой. У меня и архитектор на примете хороший есть, давно предложить тебе хотела. Тесновато тут, даже бал устроить негде. Василий Фёдорович не любил развлечения, а тебе хорошо бы вокруг себя местное общество собирать.

Я закашлялся. Не уверен, что княгиня пошутила насчёт усадьбы. Зная её кипучий характер, она и вправду могла планировать подбить меня на перестройку дома. Балы? Ну уж нет, никаких светских раутов и прочей ерунды. У меня и так есть чем заняться, кроме бессмысленных развлечений.

— Идёмте, Марья Алексевна, — я встал и подал княгине руку, — побеседуем с нашей гостьей.

* * *

Старуха Еропкина сидела на диване у окна, а её молодой спутник нервно топтался рядом и кусал губы. От обоих фонило разбуженными Талантами, а в эфире разлилось напряжение, будто перед магической дракой.

Древняя ведьма встретила меня колючим злым взглядом. Будь я суеверным и Бесталантным, поплевал бы за левое плечо от сглаза. Но я лишь открыто ей улыбнулся, не призывая Анубиса и не показывая беспокойства.

— Урусов, — протянула она, — вот ты какой, мальчишка.

В ответ я поклонился с наигранным радушием.

— И вам доброго утра, Калиста Михайловна.

Взгляд старой карги метнулся на княгиню.

— И ты здесь, Марья. Не ожидала.

— Не буду говорить, что рада тебя видеть, Калечка, — Марья Алексевна присела на кресло и раскрыла веер, — да и здоровья тебе желать бесполезно. Но всё же, я рада тебя видеть. У нас ведь столько общих воспоминаний.

Еропкина фыркнула:

— Да уж, припомнить действительно есть что. Не хочешь вернуть мне…

— Обойдёшься. Знаешь, как говорят? На чужой вершок не разевай роток.

Тонкие губы ведьмы сжались в ниточку.

— Жаль, что ты мне тогда на балу не попалась. Не посмотрела бы, что княгиня, повыдергала бы тебе космы.

— Ах, милочка, — Марья Алексевна любезно улыбнулась, — это большой вопрос, кто бы кому выдернул. Ты хоть и была хороша, а ротик не на ту рыбку открыла.

— Я и сейчас, Марьюшка, не хуже. Настоялась в подвалах монастырских, знаешь ли. Желаешь проверить?

— А точно настоялась? Пока я только уксус чую.

— Кхм!

Я кашлянул и обратился к спутнику старухи:

— Сударь, а не выпить ли нам по рюмочке, пока дамы беседуют о своём? Выйдем на воздух, — я демонстративно посмотрел на потолок, — а то особняк староват, не всякий разговор вынесет.

Колючий взгляд Еропкиной снова впился в меня острыми иглами. Я не стал отворачиваться. Посмотрел ей прямо в глаза и призвал Анубиса. На мгновение наши Таланты скрестились, как шпаги, взвизгнув металлом о металл. Воздух в гостиной наэлектризовался, готовый прорваться громом и молниями.

Секунда, другая, и старая карга расхохоталась каркающим смехом.

— Мальчишка, — булькнула ведьма, а её взгляд стал молодым и задорным, — встреться ты мне лет на семьдесят раньше, я бы из тебя верёвки вила. Ишь, хорохористый какой. Как ты его в узде держишь, Марья?

— Скорее, он всех держит, Калечка, — княгиня усмехнулась и обернулась ко мне. — И правда, Костя, оставьте нас пока. Нам с Калистой Михайловной надобно парой слов перемолвиться.

Ведьма кивнула своему спутнику, разрешая выйти, и я повёл молодого Еропкина в столовую.

* * *

Как и обещал, я велел подать нам рябиновки и сам налил в две рюмки.

— Сударь.

Мой гость покосился на меня с опаской, но без открытой ненависти. После секундного колебания, он взял рюмку и выпил залпом до дна. Тосты и здравицы в нашем случае не требовались, и я тут же разлил по второй. Еропкин сглотнул, но и от неё не отказался, занюхав мочёным яблоком, поданным вместе с графинчиком.

— Полагаю, сударь, вы приехали сюда не выяснять со мной отношения.

Еропкин поставил рюмку на стол.

— Мы тре… кхм, просим. Выдать нам тела погибших опричников и моих кузенов для отпевания и достойного погребения.

— Законное желание. Я пойду вам навстречу, можете присылать своих людей за ними.

— Благодарю, господин Урусов.

Я кивнул и налил по третьей.

— Ваша… ммм… тётушка…

— Бабушка, — буркнул юноша, выпив, не дожидаясь меня, — прабабушка.

— Ваша прабабушка давно вернулась? Я слышал, что ей пришлось ехать аж из Сибири. Не думал, что она так быстро узнает о наших с вами недоразумениях.

— Второго дня, — юноша покосился на дверь, будто остерегаясь, что старая ведьма его услышит. — Она не ради вас приехала.

Молодой Еропкин закусил губу и досадливо поморщился. Похоже, старуха вырвалась из монастыря, узнав о самозванце во главе рода. И сейчас, уладив дела со мной, возьмётся наводить порядок среди родственников и потомков. Если она такая же крепкая, как кажется, лет на десять Еропкины прекратят внутренние свары и примутся зализывать раны. А учитывая её визит ко мне, есть шансы, что мы разойдёмся с ними без кровной вражды.

— Константин Платонович, — в дверях появился Тришка, — княгиня Марья Алексевна просит вас пожаловать в гостиную.

Следом за мной поднялся и Еропкин, но слуга поклонился ему и заявил:

— Вас просили обождать. Калиста Михайловна велела передать, что пошлёт за вами.

Еропкин плюхнулся обратно на стул, облегчённо вздохнул и налил сам себе рябиновки. Юношу «дипломатическая» миссия явно тяготила, и он открыто радовался, что прабабка взяла все заботы в свои руки. Я оставил его и пошёл в гостиную.

* * *

В комнате резко пахло озоном и лёгким перегаром эфира. Две старые колдуньи слегка пободались здесь магией, но, кажется, разошлись без потерь. Я демонстративно повёл носом, подошёл к окну, отдёрнул штору и распахнул створки.

— Простите, дамы, но здесь слишком душно.

Карга-Еропкина проводила меня взглядом, уже без откровенной неприязни. Но поворачиваться к ней спиной я бы не рискнул.

— Мы решили с вашим правнуком вопрос о мёртвых. Надеюсь, у вашего рода больше нет ко мне неожиданных претензий?

— Костя, — вмешалась Марья Алексевна, — Калиста Михайловна желает примирения с тобой.

Ведьма натянуто улыбнулась, подтверждая слова княгини. Еропкина, вернув себе полноту власти, спасала род от полного уничтожения.

— Примирение — это чудесно, — я улыбнулся ей в ответ. — Как пишут в Священном Писании: прощайте врагов ваших. Но ваша семья сильно задолжала мне, Калиста Михайловна. Виру за смерть моих людей и нанесённый ущерб.

Смешок, вырвавшийся у Еропкиной, больше напоминал жабье кваканье.

— Молодой, а такой корыстный. Будто купец на торге, а не потомок княжеского рода.

Я уселся в кресло, закинул ногу на ногу и пожал плечами.

— Мои предки не завещали мне княжеского титула, Калиста Михайловна. А что касается виры, как говорит мой друг Дмитрий Иванович, если всем бесплатно мстить, то и разориться недолго.

— Нет у нас денег, — резко ответила Еропкина, — даже имения в залоге уже. Стоило оставить этих остолопов без присмотра, вмиг все деньги растрынькали.

— При чём здесь деньги, Калиста Михайловна? Это долг крови, так и отработайте кровью. У вас полно опричников, как я знаю, да и Таланты имеются, хоть и молодые. В ближайшие годы мне нужны будут люди для разных дел, вот пусть и повоюют за меня.

Прищурившись, ведьма пожевала губами. Морщины на её лице стали будто глубже и темнее, а пальцы сжали кружевной платок.

— Награду опричникам сам оплатишь, — сварливо заявила она.

— Всех, кто будет воевать, награжу по совести.

Ещё поколебавшись, Еропкина кивнула.

— Согласна. Позови моего внучка.

Формально ведьма не могла быть главой рода, так что клятву от имени всех Еропкиных принёс её внук. Но не простую, а скреплённую моим и его Талантами. Сама Калиста вместе с Марьей Алексевной стали свидетелями, влив в наш магический договор немало эфира. Нарушение такой клятвы могло извести всех Еропкиных до последнего человека.

— Дело сделано, — ведьма не выглядела довольной, но уже и не показывала зубы… — А теперь отведи меня, Урусов. Хочу взглянуть на этого Гаврилу Акакиевича.

Исполнить просьбу старой женщины было несложно. Опираясь на клюку и мою руку, ведьма доковыляла до ледника и спустилась по крутым ступеням. Ни Марья Алексевна, ни молодой Еропкин нас не сопровождали, а меня карга не стеснялась.

— Сучонок, — она врезала клюкой по голове мёртвого лже-Еропкина, — чуть на плаху весь род не завёл. Могла бы, так сама бы задушила.

Обернувшись ко мне, ведьма спросила:

— Знаешь, что он не Еропкин? Похож, гниль, но точно не наш.

— Уже после узнал, — я не стал отпираться, — Коськин он.

В ведьме закипела злоба, такая жаркая, что даже эфир задрожал и прогнулся вокруг неё.

— Подними его, некрот! — потребовала она. — Хочу сама удавить сучонка.

Я отрицательно покачал головой:

— Увы, Калиста Михайловна, при всём моём желании.

— Тогда нож дай или саблю свою.

Она требовательно протянула ко мне руку. Марать свою шпагу я не собирался и протянул ей топор, забытый кем-то на леднике.

Громко хекнув, ведьма подняла колун над головой и со всего размаху обрушила на мертвеца. Одного удара хватило, чтобы голова отделилась от тела и покатилась со стуком по полу.

Захохотав, старуха прытко кинулась за ней. Поймала, схватила за волосы и подняла на вытянутой руке перед собой. Другой рукой отверзла веки покойника и заглянула в мёртвые глаза.

— Проклинаю тебя, — пропела она неожиданно сильным голосом, — проклинаю тебя и род твой, раб божий Гаврила. Чтоб твоё семя сдохло, увяло, усохло! Пусть твой род сдохнет, могилу захлопнет. На гроб тебе плюну, Гаврила, чтоб до Ирия тебе не дойти да черти в ад уволокли!

Голова распахнула рот в беззвучном крике. Глаза мертвеца обуглились и превратились в два чёрных уголька. У меня по спине побежали мурашки: Талант ведьмы была сродни моей, но служила не Смерти, а другим силам. Проклятие, я ни на секунду не сомневался, сбудется.

Бросив голову, ведьма осунулась и тяжело оперлась на клюку.

— Выведи меня отсюда, Урусов, — скрипуче проговорила она, растеряв силы, — душно тут. Этого, — она мотнула головой в сторону трупа лже-Еропкина, — забирать не буду. Делай с ним, что хочешь, мне он без надобности.

Едва мы вышли с ледника, ко мне подбежал запыхавшийся Тришка.

— Барин! Надворный Судья приехал, Михаил Карлович. В гостиной сидит, с Марьей Алексевной. Просит вас немедленно явиться для разбирательства.

Глава 38

Судья и колдовство

В гостиную я вошёл под руку с Еропкиной. Старая ведьма улыбалась, что в её исполнении выглядело жутковато. Таким «приветливым» лицом детей от заикания можно лечить, ну, или взрослых до икоты доводить. Вот и Шарцберг отреагировал на старушку несколько несдержанно: пристально уставился на неё, закашлялся и слегка побагровел.

— Калиста Михайлофна, — выдавил он, поднялся и подошёл, чтобы поцеловать ей руку, — не ожидал фстретить фас снова. Сколько лет мы с фами не виделись?

— Ах, оставьте, Михаил Карлович, — она усмехнулась, — крайне невежливо с вашей стороны напоминать женщине о её возрасте.

— Надеюсь, — Шарцберг нацепил на лицо официальную улыбку, — теперь наши фстречи будут происходить при более приятных обстоятельстфах.

— А почему, собственно, нет? — Еропкина посмотрела на него с лёгким кокетством. — Обожаю, когда за мной гоняются такие статные мужчины, как вы, Михаил Карлович.

Шарцберг сделал надменное непроницаемое лицо.

— Не будем отходить от темы моего сегодняшнего физита. Присаживайтесь, Калиста Михайлофна, и фы тоже, Константин Платонофич.

Я усадил старуху в кресло, а сам устроился на диване чуть в стороне от неё. Кроме нас в комнате находились Марья Алексевна и молодой Еропкин. Паренёк забился в дальний угол, робея перед Надворным Судьёй. А вот княгиня явно наслаждалась таким необычным сборищем. В глазах у неё плясали весёлые искорки, а раскрытый веер прятал улыбку.

— Я получил изфестия, — Шарцберг прошёлся по гостиной, искоса поглядывая на старую ведьму, — что между Урусофым и Еропкиными произойти большая драка. Ф том числе иметь убитые, а это есть нарушение Уложений. Што фы можете сказать об этом?

Взгляд судьи остановился на мне.

— Думаю, вы в курсе, Михаил Карлович, что я только что вернулся с военной службы. Подъехав к усадьбе, я обнаружил, что её атакуют какие-то люди. Не дав и шанса выяснить, что происходит, они напали меня.

— Фы их фсех убили, Константин Платонофич?

В голосе Надворного Судьи прозвучала угроза, а тяжёлый взгляд не сулил ничего хорошего. У меня сложилось стойкое впечатление, что Шарцберг приехал не устанавливать истину, а назначать виноватых.

— Исключительно для самозащиты! — я поднял руки перед собой. — Если не верите — я готов показать вам мою память.

Судья скривил губы.

— Слишком много фремени прошло, чтобы уфидеть реальную картину. Но я и так узнаю, что здесь произошло.

Я ничем не рисковал, предлагая залезть мне в голову. Во время войны в Пруссии я слышал много интересного от офицеров. В том числе и некоторые подробности работы Судей: они хорошо читают по горячим следам. А стоит пройти паре дней, и разобраться в воспоминаниях могут только владельцы сильных Талантов. Шарцберг, к счастью, был более чем средним магом.

— Это были фаши люди? — Шарцберг повернулся к ведьме.

— Увы, да, — старуха Еропкина сделала печальное лицо. — В нашей семье, Михаил Карлович, случилось настоящее несчастье. Глава рода Гаврила Акакиевич, земля ему пухом, месяц назад помешался.

— Шта⁈

Лицо Судьи приняло удивлённо-глупое выражение.

— Вы себе не представляете, как мне печально говорить об этом. От перенапряжения, полагаю, — дела семьи легли на его неопытные плечи, вот и не выдержал, бедняга. В таком сумасшедшем состоянии он заблудился с отрядом опричников и принял Злобино за усадьбу Золотарёвых. Вы же знаете, какие у нас с ними отношения, а он был в помрачённом сознании. — Старая ведьма вытащила платочек и промокнула глаза. — В результате произошло это досадное недоразумение.

— Недоразумение⁈ Это есть не недоразумение. Это есть самый глупый ферсия, что я слышать за свой служба!

— Увы, Михаил Карлович, но жизнь временами неожиданней любых выдумок.

— Фы думать, я поферю ф этот сказка?

— Какие сказки, Михаил Карлович? — вмешался я в разговор. — На меня напали, и я вынужден был защищаться. Разве это нарушение Уложений? А Гаврила Акакиевич, к моему большому сожалению, мёртв, и с ним ничего сделать уже нельзя.

Шарцберг обвёл всех присутствующих тяжёлым взглядом. Я сидел с каменным выражением лица, а Еропкина изображала глубокую скорбь и смотрела куда угодно, только не на Судью.

— У фас, Константин Платонофич, есть претензии к роду Еропкиных?

— Нет, Михаил Карлович. Я глубоко опечален случившемся и выражаю Калисте Михайловне моё искреннее сочувствие.

— А у фас, — Шарцберг обратился к молодому Еропкину, — есть претензии к Урусову?

— Нет, — вместо юноши проскрипела старая ведьма, — ни единой. И я попросила бы вас, Михаил Карлович, не выносить на всеобщее обозрение горе нашей семьи. Сами понимаете, помешательство главы рода плохо отразится на репутации. Начнутся пересуды…

— Перестаньте, Калиста Михайлофна, — Шарцберг нервно дёрнул головой, — не думаете ли фы, что я фоспринял ф серьез фаши россказни?

— Вы обвиняете меня во лжи?

Старая ведьма прищурилась и с гневом вперилась в Судью. Эфир вздрогнул от призванного Еропкиной Таланта, и по комнате пронёсся холодный сквозняк.

— Нет, — Шарцберг насупился, но вызов принимать не стал. — У меня нет обфинений ни к кому из присутствующих. Но я настоятельно рекомендую больше не устраивать фойну на моей территории. Или кое-кто может поехать любофаться фаш знаменитый Сибирь. А теперь я фынужден откланяться.

— Михаил Карлович, — княгиня порывисто встала, подошла к Судье и проворковала со всей возможной любезностью, — а как же отобедать с нами? У нас сегодня замечательная осетрина. Наисвежайшая! Не откажите, попробуйте хотя бы кусочек.

Михаил Карлович немного повредничал для приличия, но согласился. Во время обеда Марья Алексевна тихонько шепнула мне:

— В таких случаях положено преподнести подарок.

— Шарцбергу?

— Конечно. Он же ездил, потратил время, да и копать глубоко не стал. Надобно отблагодарить.

— Это взятка, что ли?

— Костя, ты меня удивляешь. Обычное дело, когда Судье оплачивают понесённые расходы и беспокойство. А то в следующий раз он может и не приехать.

Я вздохнул: ну да, совсем забыл, что чиновники «кормятся» не только скромным жалованьем.

— Сколько?

— Рублей сто будет достаточно.

Впрочем, когда я вручил Шарцбергу кошелёк с серебром, он заметно повеселел и даже пошутил, что «наш случай фесьма забафный». И расстались мы с ним вполне на дружеской ноте.

Следом за Судьёй засобиралась домой и старуха Еропкина. Как и положено хорошему хозяину, я вышел проводить её до кареты, и у нас состоялся краткий разговор.

— Покойников завтра людей пришлю забрать, — она поморщилась. — А на опричников можешь осенью рассчитывать. Порядок надо навести, людей проверить.

— Понимаю, Калиста Михайловна, и не тороплю.

— Но ежели, — ведьма прищурила левый глаз, — прибыльные дела будут, могу своих внучков прислать. Споможем, чем сможем, за долю малую.

Толстый намёк на готовность поучаствовать в грабеже старуха озвучила, будто предложила съездить в церковь к заутрене. Я кивнул и внутренне расхохотался. Бандиты, хоть и дворянские, бандиты и есть, ничем не выведешь натуру. Но у меня были на Еропкиных несколько другие планы, и пора было их направить по нужному мне пути.

— Калиста Михайловна, я всё хотел спросить. Вы знаете, что Гавриле помог встать во главе вашего рода Пётр Мамонов? Старший опричник князя Голицына.

Старуха мигом подобралась и с подозрением уставилась на меня.

— Есть доказательства или только домыслы?

По глазам было видно: ведьма сразу же начала подозревать меня, что я хочу стравить их с князем, давним покровителем семьи.

— Доказательств у меня нет, Калиста Михайловна, но сведения из верного источника. Впрочем, я не прошу вас верить мне на слово и только хотел предупредить. Слишком много в этой истории кажется подозрительным и неслучайным. Если вам станет известно что-то важное и вы поделитесь со мной, я буду крайне признателен.

— Посмотрим, — буркнула она и с кряхтением полезла в карету, отказавшись от помощи.

Мне оставалось помахать ей вслед платочком и заняться своими делами.

* * *

Экзамен моим девицам пришлось отложить: Александра простыла и потеряла голос. Хоть она и рвалась отвечать, но слушать вместо ответов сдавленное сипение было решительно невозможно. Я дал им ещё неделю на подготовку и занялся своими делами.

Усадьба превратилась в одну большую стройку. Кузнец привёл несколько артелей каменщиков с плотниками, и с раннего утра до самых сумерек вокруг особняка стоял шум: скрипели пилы, стучали молотки и слышалась ругань. Возводились стены разрушенных построек, поднимались стропила и клались крыши.

Через три дня в гости заглянул Добрятников и принёс замечательную новость: Троекуров бросил поместье, даже не назначив управляющего, и уехал за границу. Вроде как на воды, для поправки пошатнувшегося здоровья от вредного российского климата. Я посмеялся и тут же отправил Кижа с Лаврентием Палычем проинспектировать деревни, что Троекуров захватывал. А сам взял папку с бумагами и отправился к Марье Алексевне.

— Похоже на правду, — кивнула она, просмотрев документы, — очень «горячие» тут письма. Ежели о них станет известно, многим людям доставит неприятности. Боюсь даже спрашивать, Костя, что ты с ними делать хочешь.

— Уж точно не публиковать. Я хотел попросить вас, Марья Алексевна, чтобы вы их вернули тем людям, кому они могут навредить.

— Облагодетельствовать их хочешь?

— Нет, меня даже упоминать не стоит. Лучше намекнуть, что Троекуров хотел пустить бумаги в дело, и хорошо бы ему отплатить за это.

Княгиня рассмеялась.

— Жестокий ты человек, Костя. Такую изощрённую месть не каждый палач придумать может. С такими задатками тебе прямая дорога во дворец, в интригах участвовать.

— Нет уж, благодарю покорно! Я как-нибудь обойдусь без этого гадюшника.

— Эх, Костенька, сам ведь знаешь, что не оставят тебя в покое. Хочешь не хочешь, а придётся.

— Умеете вы «порадовать».

— Не обижайся, шучу ведь. С письмами этими всё сделаю в лучшем виде, как попросил.

— Марья Алексевна, а вы не вспомнили, что там с предателем?

Княгиня пожевала губами, наморщила лоб и покачала головой.

— Прости, Костенька, ничего не могу припомнить. Вроде знаю, что должна была тебе сказать нечто важное, а сообразить не могу. Будто отрезало!

— Вы позволите?

Встав, я обошёл её со спины и провёл рукой над головой. Марья Алексевна застыла, не шевелясь и, кажется, даже старалась не дышать. В воздухе над её теменем плавали какие-то ошмётки эфирных нитей, будто следы отработавшего колдовства. Что-то знакомое было в этих полустёртых линиях, словно я уже видел этот рисунок раньше.

Я вытащил из кобуры small wand и принялся работать. Осторожно поддел эфирные пряди и перенёс себе на ладонь. Рисунок задрожал, грозя рассеяться окончательно, но я влил в него эфира и удержал на контроле.

Так-так, судя по тому, как пушатся кончики прядей, это деланное волшебство, но сотканное неумело. Если добавить ещё эфира и восстановить несколько распавшихся связок, можно разглядеть плетение целиком. Интересная связка: Знак ментала, Знак воздуха, Знак Тильды, всякая дополнительная мелочь и хитроумная связка с тремя свободными законцовками и обратной связью. Простоватый и грубый конструкт для выборочного стирания памяти. Вот сюда вкладывалась мнемограмма, по которой магия искала образы для уничтожения.

Вердикт был однозначный — память княгини кто-то подчистил деланным волшебством. Предатель, а это был несомненно он, не слишком разбирается в Знаках и работал по бумажке. Линии эфира проводил второпях, без понимания механики и только чудом завершил фигуру без ошибок.

Потерев переносицу, я крепко задумался. Откуда вредитель взял схему, незнакомую даже мне? Как умудрился наложить её на Марью Алексевну? И главное, как мне его теперь вычислить и наказать?

Глава 39

Привет от конторы

К месту магических тренировок возле камней уже накатали настоящую дорогу. Мой механический «первенец» Буцефал таскал сюда по снегу санки, а в тёплое время года телегу. Диего морщилась, глядя на такое средство передвижения, но требовать карету для поездки через поле пока не додумалась. Впрочем, на экзаменацию Александры и Тани я её звать не стал. Это мои ученицы, а не испанки, да и слишком уж раздражительной и едкой она стала последнее время. Зато с нами увязались Ксюшка и Мурзилка — сладкая парочка закончила носиться по усадьбе и желала развлечься на природе.

— Итак, сударыни, — я присел на разогретый солнцем камень, — начнём с азов. Продемонстрируйте мне Тильду, выполненную чисто и аккуратно.

— Константин Платонович, ну это же совсем просто, — рыжая тряхнула копной огненных волос, — может что-нибудь посложнее?

— Александра, когда у вас будут свои ученики, вы сможете проводить экзамен как угодно, а сейчас извольте выполнять мои указания. Кстати, время уже пошло и вы рискуете не уложиться в норматив.

Сашка закусила губу, вытащила small wand и принялась рисовать в воздухе эфиром, косясь на Таню. Пока она пыталась препираться со мной, орка нарисовала уже треть Знака.

— Очень хорошо, Татьяна, принято. Александра, вы скоро?

Рыжая быстрыми взмахами small wand’а закончила рисунок. Слегка поспешно, но уверенно и точно. Молодец девочка, видно, что практикуется.

— А теперь, связку малого «огненного дыхания», цель вон тот камень, длительность три секунды. Начинайте!

Девушки кинулись чертить Знаки, сосредоточенно хмурясь и не отрываясь ни на секунду. Позади них, у самой опушки, Ксюшка гонялась за Мурзилкой, с криками и визгом. Или это он за ней гоняется? В мельтешении рыжей шевелюры младшей Добрятниковой и огненной кошачьей шерсти и не разберёшь, кто там кого гоняет.

Наблюдая вполглаза за ученицами, я размышлял о предателе в усадьбе. Или правильней его назвать шпионом Голицына? Кто этот сударь или сударыня, Икс, вставший на путь измены?

Я опросил вчера опричников и пришёл к неутешительным выводам. Именно этот Икс и виноват в их поражении. По всем признакам, Икс передал князю, или напрямую Еропкиным, планы моих опричников, через что их и смогли подловить во время выезда из усадьбы. К счастью, они смогли дать отпор и отступить, а Марья Алексевна прикрыла их от полного разгрома. Кстати, надо скорее разрабатывать боевые механизмы и ставить на дежурство, чтобы прикрыться от незваных гостей.

Возвращаясь к Иксу: документацию к лошадям Еропкины требовали не просто так, а по его наводке. Вот только шпион не сильно разбирался с деталями: мои ученицы справились бы и без них, только провозились бы гораздо дольше. И связку для стирания памяти он накладывал на княгиню неумело, без понимания принципов деланной магии. А самое важное, что Икс напрямую связан с Голицыным.

Какие выводы можно сделать по этим вводным? Опричников и моих учениц можно вычеркнуть сразу — никто из них не мог удалить память Марье Алексевне. Первые лежали раненные и не покидали гостиную, а вторые слишком хорошо разбирались в деланной магии. Кто у нас остаётся?

Главным подозреваемым выходил сударь Бобров, как ни прискорбно об этом говорить. С князем он был связан очень тесно, выслуживался перед ним и мечтал войти в род Голицыных.

— Молодцы! Задача принята у обеих, — я отвлёкся на моих девиц и выдал им следующую задачу. — Третья связка: самоподдерживающийся охлаждающий контур, объём не меньше гарнеца.

Таня нахмурилась, вспоминая схему, а Сашка закатила глаза и беззвучно зашевелила губами. Думайте-думайте, умницы, — в моём «учебнике» эта связка была рассчитана на другой объём и вам придётся её модифицировать.

Улыбнувшись, я вернулся к своим неприятным думам.

Второй в списке у меня шла Диего, не сильно отставая от Боброва. Её мне тоже сосватал князюшка, да и все возможности для вредительства у неё были. Кстати, учитель Аполлинарий тоже мог быть засланным казачком, и его рано вычёркивать.

Главный вопрос, что мне делать с этой троицей, повисал в воздухе без ответа. Как отделить козлище от нормальных людей? Зацепок у меня никаких нет. Устраивать тайные обыски можно лишь в надежде на глупость и беспечность Икса. Остаётся только банальная провокация, чтобы предатель задёргался и выдал себя. Но как его расшевелить? Продемонстрировать что-то эдакое, несущее угрозу князю?

В принципе, я уже начал работу в этом направлении. Между делом упоминал, что знаю истинного виновника нападения на усадьбу. При этом старался делать многозначительное лицо и намекал на страшную месть. Уверен, все подозреваемые слышали мои пассажи и ждут только конкретики. Будем считать, что удочки я подготовил и нужно только насадить наживку и вовремя подсечь.

Мои девчонки ещё возились с конструктами: Сашка кусала губы, вычерчивая мелкие детали связки, а Таня слегка промахнулась с объёмом и пыталась наживую изменить размер Знаков.

Боковым зрением я засёк слабую вспышку на опушке и обернулся. Ничего страшного там не произошло — Ксюшка играла с котом, бросая ему магические всполохи. То есть нет, погодите! Какие же это всполохи? Это самые обычные Знаки света, только маленькие. Но без сомнения, это были деланные фигуры. Что вообще происходит? Ничего не понимаю!

Девочка повернулась ко мне боком и нарисовала в воздухе Знак пальцем. Швырнула его Мурзилке и рассмеялась, когда он поймал фигуру лапами и ловко прихлопнул. Что самое поразительное, Ксюшка не брала внешний эфир, как все деланные, а тянула его из Таланта, как получалось только у меня. Ну и новость!

— Ксения!

Она обернулась на мой крик.

— Иди сюда, милая.

Состроив виноватую мордашку, девочка подбежала ко мне.

— Ой, дядя Костя, прости пожалуйста. Я случайно, честное слово, заигралась и забыла. Правда-правда, больше не буду.

— Погоди. Почему не будешь? Кто тебе запретил?

— Диего сказала, — Ксюшка захлопала глазами, — что Знаки вредят Таланту. Если так делать, всё волшебство пропадёт и не вернётся.

Однако! Я хмыкнул и покачал головой. Надо поговорить с Диего об этом — она прекрасно знает и видела, как я делал такой фокус много раз и ничего не сказала. В каком случае она была откровенна? У неё предрассудки против деланной магии? Или там кроется нечто большее? Обязательно надо разобраться.

— Дядя Костя, случайно получилось…

— Тс-с-с! — я приложил палец к губам, — никто на тебя не ругается. Я тоже использую и Знаки, и Талант сразу.

— Правда⁈

— Самая настоящая. И ты можешь так делать, только не показывай никому. И Диего мы не скажем — это будет наш с тобой секрет.

— Настоящий? Как у взрослых?

— Угу. Только не проговорись никому.

Ксюшка аж засветилась от счастья.

— Ни словечка не скажу!

Мурзилка, оставшийся в одиночестве, принялся раздражённо мяукать, призывая свою подружку назад к игре. Я отпустил девочку и вернулся к ученицам.

— Сударыни, время вышло. Продемонстрируйте мне ваши конструкты.

* * *

Зверствовать я не собирался, и экзамен закончился для девушек вполне успешно. Помучались немного, не без этого, но я зачёл им все конструкты. Даже обошлись практически без эксцессов и травм. Только в самом конце Таня немного перестаралась, и нам дружно пришлось гасить загоревшуюся траву. Да ещё и один из больших валунов раскололся напополам после Сашкиной ворожбы. А так — полный порядок и благолепие.

Возвращались в усадьбу молча. Сашка с Таней, вымотанные до предела, улеглись в телеге на сене и пялились в небо, а Ксюшка сосредоточенно вычёсывала у Мурзилки репьи, тихонько напевая незатейливую песенку.

Выезжая на дорогу, я заметил приближающийся закрытый экипаж. Простой, без показного богатства, запряжённый всего двумя лошадьми. Кого это к нам нелёгкая принесла? Я последнее время растерял гостеприимство и совершенно не радовался незваным гостям. Ездят и ездят всякие, а мне потом конюшню отстраивать приходится. Я остановил телегу и на всякий случай призвал Анубиса.

— Константин Платонович, добрый день!

Экипаж остановился, дверца распахнулась и оттуда выпрыгнул человек в чёрном камзоле. Ба, какие люди! Да это же сударь Шешковский, секретарь Тайной канцелярии. Этому что от меня понадобилось?

— Любезный Степан Иванович, какими судьбами? Опять меня арестовывать приехали?

— Помилуйте, Константин Платонович! В одиночку вас брать я бы никогда не рискнул. По вашу душу плутонг дельных колдунов нужен, не меньше.

— Не прибедняйтесь: с вашим особым Талантом колдуны совершенно ни к чему.

Магодав натянуто улыбнулся.

— Будет вам, Константин Платонович. Мне проще в отставку подать, чем вас обидеть. Так что я к вам исключительно частным образом и с добрыми намерениями.

— В гости?

— Вроде того, — он кивнул, — есть к вам небольшой разговор, личный, так сказать.

— Тогда милости прошу, — я кивнул в сторону усадьбы, — вы как раз к обеду.

Оставлять моих подопечных и садиться к нему в экипаж я не стал, несмотря на просьбы. Так что Шешковскому пришлось неспешно ехать к усадьбе за телегой, а у меня образовалось немного времени для обдумывания. Не знаю, зачем он явился, но я собирался использовать его для своей пользы. Это же прекрасная возможность для провокации Икса, лучше не придумаешь!

* * *

Обитателям усадьбы я представил Шешковского по всей форме, выделив его чин в Тайной канцелярии. Диего и Бобров, мои главные подозреваемые, отреагировали настороженными взглядами, а все остальные смотрели на него со скрытой опаской. И только Марья Алексевна ему обрадовалась — сразу же начала расспрашивать о каких-то своих знакомых в этом ведомстве и столичных новостях.

Шешковский вёл себя галантно, шутил, сыпал комплиментами и старался как можно меньше походить на страшного сыщика из Тайной канцелярии. Не скажу, что это ему удалось в полной мере, но к подаче десерта мои домашние смотрели на него не со страхом, а скорее с интересом. Мол, ты глянь — заплечных дел мастер, а вблизи даже на человека похож. Даже Ксюшка влезла в разговор и спросила, возит ли он с собой набор для пыток. На что Шешковский со вздохом ответил, что начальство запрещает брать рабочий инструмент в личные поездки. И по лицу совершенно нельзя было понять, шутит он или нет.

После обеда я предложил Шешковскому прогуляться по моему маленькому парку вокруг пруда. На всякий случай, подальше от лишних ушей Икса. Отойдя на достаточное расстояние и тайком повесив связку Знаков от подслушивания, я спросил его:

— Степан Иванович, что за дело такое, ради которого вы приехали ко мне из Петербурга? Я теряюсь в догадках, зачем вас прислала Тайная канцелярия.

— Ах, Константин Платонович, никто меня не посылал, и я вовсе не к вам собирался. У меня небольшое имение под Рязанью, ехал туда по семейным делам, решил сделать крюк и навестить вас по-дружески.

Я вежливо кивнул. Хороший однако крюк вышел в полтысячи вёрст.

— Просто навестить?

Он усмехнулся.

— И кое-что рассказать. Во-первых, ждите по зиме интересного гостя. Высокое начальство всерьёз взялось доставить вам наставника по некромантским делам. Пока вопрос застрял в Святейшем правительствующем синоде: единственный опытный некромант — монах в дальнем монастыре, и церковь не желает его отпускать. Но, скорее всего, к концу лета вопрос додавят.

— Благодарю, — я коротко кивнул, — учту в своих планах.

— Во-вторых, — продолжил Шешковский, — старшие служащие канцелярии просили передать искренние поздравления. Ваши успехи в армии вызвали всеобщее восхищение среди нашей братии. Многие в армии не оценили то, как вы прервали Чудо Бранденбургского дома. Но наша служба знает, к чему бы это привело. Ваша решительность в устранении Фридриха напомнила многим вашего дядю, Кощея. Вы всегда можете рассчитывать на расположение Тайной канцелярии и поддержку с нашей стороны.

Мне пришлось сдерживаться, чтобы не улыбнутся: тайная государева служба никогда не меняется. Для неё не существует «бывших», и корпоративная этика велит поддерживать своих. Дядя, мир его праху, даже в ссылке до последнего оставался тайным канцеляристом, а его тень продолжает падать и на меня. Для знавших Кощея я не свой, но и чужим уже не считаюсь — обещания поддержки конторой просто так не раздаются. Я всё так же не хочу идти к ним на официальную работу, но, пожалуй, уже не стану отказываться от некоторого сотрудничества.

Глава 40

Часы с секретом

— И ещё, Константин Платонович, я хотел сообщить вам кое-что весьма полезное.

Во взгляде Шешковкого появилась лёгкая хитринка.

— Небезызвестный вам князь, надеюсь вы понимаете, о ком я, имеет большую долю в торговле заграничными механическими лошадьми. Не напрямую, естественно, а через зависимых купцов, стараясь не связывать своё имя с этим делом. И после недавнего указа Мамы…

— Кого, простите?

— Матушки-императрицы. После её указа о ценах на лошадей, князь потерял очень приличные деньги. Надеюсь, вы понимаете, что к чему.

Я кивнул и прикусил губу. Так вот откуда ноги растут! Теперь понятно, какую ошибку я сделал, обратившись к Голицыну со своими конями. Понятное дело, что князю не нужны конкуренты после обрушения цен. Эх, знать бы это раньше!

— Благодарю, Степан Иванович. Я высоко ценю такое отношение вашей конторы.

Мы обменялись с Шешковским понимающими взглядами. А у меня в голове мгновенно сложился план: раз уж Тайная канцелярия идёт со мной на контакт, неплохо было бы заручиться её неформальной поддержкой в будущем прожекте. Последние пару дней я крутил в голове идею с дальней связью и, кажется, нашёл интересное техническое решение на первое время.

— Полагаю, у меня тоже есть чем вас заинтересовать.

Выражение лица Шешковского не изменилось, но во взгляде промелькнуло лёгкое сомнение. Это меня не остановило, и следующие тридцать минут я посвятил объяснению идеи телеграфа. Без технических подробностей — это моё ноу-хау и коммерческая тайна. Когда дойдёт дело до реализации, я постараюсь встроить в магический прибор механизм защиты от вскрытия и исследования. Украсть его будет очень нелегко!

— Интересная задумка, — Шешковский задумчиво прищурился, а по его лбу пролегли морщины, — очень интересная. И чего же вы хотите? Выделения средств из казны?

В последних словах чувствовался крепкий запах скепсиса. Он что, принял меня за изобретателя-прожектёра, желающего присосаться к казённой сиське?

— Упаси бог, Степан Иванович, никаких денег, особенно из казны. Это мой частный проект, и деньги я вложу в него самостоятельно. Быть может, привлеку кого-то из крупных промышленников или купцов, но только в роли младших партнёров, оставляя за собой контрольный пакет. А вот вашей конторе я предлагаю взаимовыгодное сотрудничество. Вы поможете мне получить привилегию от государыни на телеграф и прикроете от попыток захвата крупными родами. Взамен Тайная канцелярия получит негласный контроль над корреспонденцией.

Шешковский хмыкнул.

— А что мешает нам получить его в приказном порядке?

— Ну, Степан Иванович, вы же прекрасно понимаете, что по любви гораздо приятнее, чем насильно. Вам придётся заводить огромный штат для контроля телеграфных станций, выбивать фонды для него. А ведь такие низовые контроллеры легко подкупаются в случае нужды. Другое дело, когда телеграф сам с вами сотрудничает, а лояльность гарантируется взаимными обязательствами.

У меня не было иллюзий — Тайная канцелярия в любом случае получила бы доступ к внутренней кухне будущего телеграфа. Не может государство оставить такой важный канал связи без внимания. Но лучше уж договориться «на берегу» с выгодой, чем получить потом жёсткий прессинг и выкручивание рук.

Шешковский замолчал, и пару минут мы прогуливались вдоль пруда в полной тишине. Только здоровенный мохнатый шмель, гудя басом, сделал вокруг нас круг почёта и унёсся по своим насекомым делам.

— Ваше предложение видится мне интересным, — наконец прервал молчание Шешковский, — нам бы и самим пригодился ваш «телеграф». Обещать ничего не буду, Константин Платонович, сами знаете, как работает у нас бюрократия. Но я донесу ваш проект до нужных людей, и они рассмотрят его со всем вниманием. Учтите, это займёт порядком времени, не один и не два месяца.

— Не страшно, мне тоже требуется время для создания прототипа.

— Какой вы предусмотрительный, — Шешковский рассмеялся, — будто знали, что я к вам заеду. Признайтесь, вы даром предвидения не обладаете?

Я развёл руками, сделав наигранно простецкое лицо. Не знал, но заготовка была придумана заранее. Не подвернись Шешковский, она пошла бы в дело позже уже с другим участником. Благо через Марью Алексевну можно было подобрать подходящего влиятельного человека. Но Тайная канцелярия даже лучше, идеальный партнёр для телеграфа — деньгами не придётся делиться, вместо них отдавая информацию.

— Как ни приятно с вами беседовать, Константин Платонович, но вынужден откланяться. Мне действительно требуется попасть в имение, а в канцелярии отпустили на крайне малое время. Рад был увидеться с вами и вдвойне рад, что вы в полном здравии.

— Взаимно, Степан Иванович. Всегда рад вас видеть.

* * *

Проводив Шешковского, я вернулся в дом, стараясь выглядеть довольным и возбуждённым. Пришла пора разыграть провокацию против Икса.

— Костя, всё в порядке?

В гостиной собрались практически все мои домашние. Визит Шешковского обеспокоил их, и меня готовились засыпать кучей вопросов.

— Всё хорошо, Марья Алексевна. Всё просто чудесно. Вечером я уезжаю в Москву по срочным делам. А сейчас, прошу простить, мне нужно подготовиться к поездке. Если что, я буду в кабинете.

— Костя! — Марья Алексевна окликнула меня уже на пороге гостиной. — Что-то случилось?

— Нет, пока ничего. Но скоро случится, в хорошем смысле этого слова. Отольются одной кошке мышкины слёзы, уже очень-очень скоро.

Хищно улыбнувшись, я поклонился собравшимся и, не дожидаясь новых вопросов, пошёл на второй этаж. Намёк сделан ясный и однозначный. Если, как я думаю, Икс работает на Голицына, он должен обязательно отреагировать. А если нет, мне в любом случае требуется съездить в Москву и навестить сударыню Ягужинскую.

* * *

К поездке я не готовился ни минуты, а принялся разбираться с бумагами. За время моего отсутствия накопились какие-то письма от незнакомых мне людей, так что пришлось вчитываться и пытаться понять, чего от меня хотят. Но не успел я кинуть в мусорную корзину и пару штук, как в кабинет постучали.

— Константин Платонович, разрешите?

В дверях показался учитель-орк Апполинарий.

— Входите, уважаемый.

— Я хотел попросить вас взять меня с собой в Москву, если это вас не стеснит.

— Зачем?

— Хотел приобрести некоторые учебники, книги и кое-что из письменных принадлежностей. Деньги мне Лаврентий Палыч обещал выдать, а школа всё равно на ремонте, и занятий сейчас нет.

— Хорошо, возьму. Будьте готовы часам к шести.

Я снова взялся за письма, но меня опять прервали.

— Костя, не помешаю?

Бобров бочком просочился в кабинет, не дожидаясь разрешения.

— Ты не против, если я с тобой в Москву съезжу? Хочу развеяться после всех событий, проветрить голову. Ну и корреспонденцию забрать накопившуюся.

— Без проблем, Пётр. В шесть часов будь готов выезжать.

Он радостно кивнул и также боком вытек из комнаты.

Минут двадцать я занимался чтением и выбрасыванием писем. Одни пытались получить от меня денег на «учёбу в заграничном университете», мотивируя тем, что я сам учился и должен помочь другим. Вторые предлагали делать мне механических быков, осликов и слонов — мол, большая помощь будет России от этих изобретений. Третьи предлагали жениться на их дочерях, писанных красавицах и умницах, только волей случая оставшихся без приданого.

Единственное письмо, которое меня заинтересовало, было от Ивана Петровича К., мещанина из Нижнего Новгорода, учившегося часовому делу. Он обращался ко мне как к учёному и просил совета по устройству кое-каких механизмов, прилагая дельно выполненные чертежи. Я отложил конверт отдельно, собираясь позже ответить этому самородку обстоятельно и по делу.

— Констан, — в комнату без стука вошла Диего, — ты не занят?

— Что случилось?

Подойдя к столу, она наклонилась ко мне так, что в разрезе свободной белой блузы мелькнула смуглая грудь. То ли специально, то ли случайно, непонятно.

— Возьмёшь меня с собой в Москву?

Я вопросительно поднял бровь.

— Скучно стало?

— Мне требуется посетить некоторые женские магазины, — она ухмыльнулась, — надеюсь, ты не хочешь услышать, зачем именно.

— Почему бы и нет. Место есть, можешь составить мне компанию.

— Благодарю, Констан.

Она улыбнулась, а в глазах испанки мелькнула торжествующая искорка.

— Выезжаем в шесть, не опаздывай, пожалуйста.

— За это не беспокойся, — махнув рукой, Диего пошла к двери, — такую хорошую возможность я не упущу.

Снова оставшись в одиночестве, я откинулся на спинку стула и выдохнул. Всё интереснее и интереснее! Провокация сработала слишком уж хорошо — все подозреваемые резко захотели поехать в Первопрестольную. Что же, придётся проконтролировать в Москве всех троих. Сложно, без сомнения, но что-нибудь придумаю. Какой у нас расклад? Предположим, за Бобровым я прослежу сам. На Диего натравлю Кижа. А кто будет пасти Апполинария? Я потёр переносицу и щёлкнул пальцами — Васька! Мой денщик уже пришёл в себя, освоился в усадьбе и под руководством Настасьи Филипповны осваивал профессию моего камердинера. Он-то и проследит за учителем.

На стене у меня за спиной висел витой длинный шнур с пушистой кисточкой. Я дёрнул за него, и через полминуты в комнату вбежал орчонок Афонька.

— Позови ко мне Дмитрия Ивановича и Ваську.

Бывший денщик явился так быстро, будто стоял прямо за дверью. Я приказал ему собрать дорожный саквояж и быть готовым ехать вместе со мной. Начинающий камердинер по-военному сказал «так точно» и кинулся исполнять поручение.

Киж тоже не заставил долго ждать и через пять минут уже сидел в кресле напротив меня.

— Дмитрий Иванович, в шесть вечера я выезжаю в Москву.

— Слышал, — мертвец кивнул, — для меня будет особое задание?

— Угадал. Со мной едут Диего, Пётр и Апполинарий. Есть подозрение, что кто-то из них предатель и работает на Голицына.

Ноздри Кижа раздулись, а сам он подался вперёд.

— Поручите мне их пытать! Калечить не буду, они и так у меня заговорят.

— Остынь, Дмитрий Иванович. Никого пытать не требуется. Пока. Для начала удостоверимся, что мои предположения имеют под собой почву. До моего отъезда проследи за усадьбой, не пошлёт ли кто известие отсюда. Затем, выждав несколько часов, возьмёшь коня и поедешь следом за мной. Осторожно, как ты умеешь, найдёшь нас в Москве и проследишь за Диего. Куда она пойдёт, с кем встретится, что будет говорить.

— А остальные?

— За ними тоже пригляд будет, не волнуйся.

— Сделаю, Константин Платонович, в лучшем виде.

Я отослал Кижа и с головой погрузился в письма. До отъезда ещё есть время, и его надо провести с пользой, всё равно никто за меня эти бумажки не разберёт.

* * *

Короткая дорога на Владимир, мимо Добрятина и Гусь-Мальцевского, окончательно просохла после дождей, но не стала лучше. Вместо огромных луж теперь были ямы, колдобины и ухабы. На козлах дормеза тряслись Васька с Кузьмой, а я с Диего, Апполинарием и Бобровым «наслаждался» русскими горками внутри. Спать в таких условиях было невозможно, читать тоже, и мы скрашивали дорогу разговорами о всякой ерунде.

К моему удивлению, обычно надменная испанка шутила, смеялась и вела себя несколько развязно. На грудь она что ли перед дорогой приняла? Впрочем, лучше так, чем её лёгкое высокомерие и фырканье.

— Через пару часов нормальная дорога пойдёт. — Бобров, непривычно меланхоличный, тяжело вздохнул. — Терпеть не могу здесь ездить. Лучше уж через Муром крюк дать.

— Пару часов? — Диего вытащила круглые карманные часы, откинула крышку и посмотрела на циферблат. — Не так долго.

Она крутанула цепочку часов на пальце, кинула на меня взгляд и спросила:

— Констан, а ты почему без часов?

— Не привелось случая купить. Да и ненадёжные они, как говорят, ломаются часто, а часовщика в здешней глуши не найдёшь.

— Зря так считаешь. Мои Жаке Дро ни разу не ломались и заводить не надо. Вот, посмотри!

Диего бросила часы прямо мне в руки. Вещица оказалась интересной — серебряный корпус, гравировка и тикающий механизм внутри. Подушечки пальцев знакомо кольнуло — пружину часов приводили в движение крохотные Печати. Пожалуй, надо купить себе такую же штуку, разобрать и посмотреть устройство.

Я нажал на круглую металлическую кнопку и открыл крышку. Единственная часовая стрелка на циферблате дёрнулась и перескочила сразу на два деления. Механизм вздрогнул, и тут же серебряный корпус покрылся ледяным инеем.

— А…

Не успев сказать и слова, я застыл с открытым ртом. Всё тело пробрал лютый мороз, не давая пошевелить даже глазами. Прежде чем окончательно превратиться в ледышку и отключиться, я увидел, как Диего с размаху бьёт Боброва в висок.

Конец четвертой книги

Content

Дядя самых честных правил 4

Глава 1 Лагерь русской армии

Глава 2 Небо Пальцига

Глава 3 Гусары смерти и песок

Глава 4 Франкфурт-на-Одере

Глава 5 Архив Иоганна Алхимика

Глава 6 Холм Мюльберг

Глава 7 Батарея мертвецов

Глава 8 Гвоздь

Глава 9 Гвоздь, король и талеры

Глава 10 Салтыков

Глава 11 Котбусские ворота

Глава 12 Собачий мост

Глава 13 Жуть и ненависть в Берлине

Глава 14 Настоящим образом

Глава 15 Опала

Глава 16 Табакерка

Глава 17 Маскарад

Глава 18 Матрена

Глава 19 Канцлер

Глава 20 Москва

Глава 21 Сен-Жермен

Глава 22 Великое делание

Глава 23 Ось, планы и письма

Глава 24 Возвращение

Глава 25 Тачанка

Глава 26 Разгром

Глава 27 Песок, предатель и минута

Глава 28 Коробочка

Глава 29 После драки

Глава 30 Запах дома

Глава 31 Девицы и лошади

Глава 32 Ледник

Глава 33 Болтливый мертвец

Глава 34 Собаки

Глава 35 Угрозы и головы

Глава 36 Призрак и бумаги

Глава 37 Голова мертвеца

Глава 38 Судья и колдовство

Глава 39 Привет от конторы

Глава 40 Часы с секретом