Альберт Бертран Бас

Память – это ты

LA MEMORIA ERES TÚ by ALBERT BERTRAN BAS

© 2021, Albert Bertran Bas

Книга издана при содействии Pontas Copyright Agency, S. L.

© Анна Уржумцева, перевод, 2022

© “Фантом Пресс”, издание, 2023

* * *

Имя мое – Гомер, и я потерял семью во время войны. В пятнадцать я пешком пересек Пиренеи, отправляясь в изгнание. Я вырос сиротой на улицах Барселоны и касался смерти в темницах “Уругвая”. Я пил с Хемингуэем, приветствовал Гитлера и занимался любовью в автомобиле Франко. Мне стреляли в спину, и мне стреляли в сердце. Я заставил притихнуть кабаре “Мельница”, меня целовала Прекрасная Дорита. Я сжимал нож Сидящего Быка. Я был там, где умирает ветер, и спал среди утерянных сокровищ. Однажды меня расстреляли. Я знавал гениев и вдохновлял некоторых из них. Я пил допьяна, смеялся до слез, мечтал, воровал и убивал. И я влюблялся. Трижды. В одну и ту же женщину. Вот моя история. Вот моя одиссея.

1. Счастливое Рождество

Барселона, 24 декабря 1937 года

Тогда Рождество было не таким, как сейчас. Вокруг шла война, и начинались перебои с продуктами. Особенно в небогатых семьях. Мой отец был третьим сыном в семье, мужчины которой из поколения в поколение обрабатывали железо на небольшом заводе на окраине Манрезы. Его отец, мой дед, был известным мастером, и люди, знакомые с ним поближе, говорили, что он управляется с железом, как пекарь с тестом. Он придавал металлу тысячу форм и владел им совершенно, творя красоту из этого холодного и неподатливого материала. Он был настоящим художником. Еще сохранились кое-где в Барселоне и Манрезе скамейки, ворота и фонари с его инициалами. Самое известное его произведение, которое мой отец особенно любил, – великолепные ворота перед величественным театром “Курсааль” в Манрезе. На всех его творениях, если хорошо присмотреться, всегда можно найти в уголке две буквы: А. Б. – Антон Барет.

Мой отец никогда не ладил с семьей. Единственное, что у них с дедом было общего, – это имя, которое и я тоже был бы не прочь унаследовать. Без сомнения, “Антон” звучало бы лучше, чем “Гомер”. Но отец отличался от родни, клана умельцев-кузнецов, и норовил подчеркнуть это всеми способами, даже при выборе имени для меня. Отцу, например, никогда не нравилось “пачкать руки” – ни в каком смысле, говорила мать. Прежде всего, он был человеком образованным и честным. Отец преподавал историю и литературу в Университете Барселоны. Его всегда окружали книги, хотя нельзя сказать, что он был далек от реальности. Книги были его страстью, но не единственной; другой его страстью была семья.

После двадцати лет брака он был все еще без памяти влюблен в мою мать и всегда, когда это требовалось, находил время для меня. Поскольку я был единственным ребенком, такое случалось довольно часто. Он любил книги и музыку, и, полагаю, я унаследовал эту любовь от него. Он подтолкнул меня к игре на гитаре, и я попался в ловушку. Выяснилось, что для этого занятия необходимы постоянная практика и время, которым я не готов был жертвовать. По крайней мере, не в часы досуга, когда я предпочитал сбежать вниз на четыре этажа, отделявших меня от площади Адриано, рядом с улицей Мунтане́, и погонять мяч с соседскими мальчишками.

Полагаю, именно по этой причине меня записали на уроки игры на гитаре дважды в неделю, и по этой же причине я невзлюбил свой инструмент. Кроме того, у меня плохо получалось. Гитара требовала определенного терпения и чуткости, которыми я в ту пору не обладал.

А вот читать я любил страстно. Все, что мне требовалось для чтения, – небольшой светильник у прикроватной тумбочки. Отец всегда читал, сидя в своем любимом зеленом бархатном кресле, меж огромных подлокотников которого он помещался идеально, как деталь часового механизма. Иногда я брал пуфик для ног и устраивался читать подле него. Шуршание перелистываемых страниц было привычным звуком в нашей гостиной. Книги стали моим убежищем, способом ускользнуть от всех, особенно в те дни, когда война уже выплескивалась на улицы и стучалась в двери.

Война… Сначала люди уверяли, что она продлится недели две, не больше, но даже по прошествии полутора лет конца ей не было видно. Мать называла горе-прорицателей “сантехниками”: “Эти тоже говорят, что починят за две недели, а ты потом несколько месяцев торчишь по шею в воде”.

Наша жизнь резко изменилась. Но мне не было страшно. В свои пятнадцать я еще не встречался с жизнью лицом к лицу и был слишком юн – или слишком глуп, – чтобы понимать, что такое страдания и смерть. Мои родители старались оградить меня от действительности, и главную войну я вел со скукой. На улицах, где настроения радикализировались, было опасно, поэтому я в основном сидел дома. К счастью, отец, видя, как не хватает мне приятелей, познакомил меня с новым другом – Жюлем Верном.

Я проглотил все его книги, от “Путешествия к центру Земли” до “Пяти недель на воздушном шаре”, днем и ночью грезил о приключениях и жаждал познавать мир. Но более всего я мечтал познать самого себя. Я знал, что я не смельчак. Никогда им не был. Также я не был ни самым крутым парнем в классе, ни самым сильным, ни самым ловким, ни самым красивым. В свои пятнадцать я был погружен в вечные сомнения, не зная, кто я такой. Еще более меня тревожила мысль, что никто из моих друзей – я знал это – не задается подобными вопросами. Таков был я, таково было мое место в классификации. Не красавец, не умник, не силач… Я был чудак.

Я так и не понял – особенности характера привели меня к книгам или книги сформировали характер. В любом случае меня это не сильно заботило. Друзья у меня были, хотя и немного. И были книги – хотя и немного.

В то Рождество я был уверен, что смогу наконец прочитать единственную книгу Жюля Верна, которой недоставало на моей книжной полке, – “Двадцать тысяч лье под водой”. Почему-то этот роман не давался мне в руки, словно единорог. Я знал, что это одна из любимых книг отца, о чем он не уставал напоминать. Отчего же он не подарил мне ее раньше? Невозможно узнать. Таков был отец. Он просто поступал так или иначе, а я не задумывался о причинах. В конце концов, я знал, что ради меня родители способны на невозможное. Они постоянно это доказывали. По правде говоря, пока не случилось то, что случилось, я ни в чем не знал недостатка. Возможно, я получал даже больше, чем многие мои сверстники. Но, как я уже сказал, это было до тех пор, пока не случилось то, что случилось.

В тот вечер мать постаралась украсить стол, на котором ощущался недостаток всего, начиная с еды. Мы знали, как ей от этого тяжело, ведь она так любила готовить: часами жарила и парила вкуснейшие блюда, покачиваясь в ритме арий Пуччини, которые отец ставил на проигрывателе. Я до сих пор помню запах, которым пропитывался весь дом, и ее волшебный голос, поющий O mio babbino caro[1]. Сеньора Пакита с третьего этажа и сеньора Исидора с четвертого всегда открывали окна, выходящие во внутренний двор, чтобы ее послушать. Теперь, во времена дефицита, песни умолкли, а окна закрылись.

Уже несколько дней мы сидели без отопления и света, но у нас был камин, и огонь в нем горел круглые сутки. Печальный цветок в углу гостиной заменял рождественскую елку, а настоящая уже превратилась в пепел под углями. У нас закончились дрова, и мы начали топить мебелью. В огне исчезало все, кроме зимы. Абсолютно все.

Мы сидели за столом и, как велит традиция, в молчании смотрели друг на друга столько времени, сколько отец считал необходимым. Он всегда так делал. Он любил слова, но повторял, что лишь молчание по-настоящему невыносимо для лжи. Затем наступал черед вопросов. Можно было задать любой вопрос – при условии, что он интересный. Никаких “Как думаешь, пойдет завтра дождь или нет?”. Если вопрос был негодный, ты терял право голоса до конца ужина. В тот день, посидев в молчании, я задал вопрос, который давно уже вертелся у меня в голове:

– Папа… Кто из них хорошие?

По быстрому взгляду, которым обменялись родители, я понял, что они такого не ожидали, но у моего отца всегда и на все имелся ответ.

– На каждой стороне есть и хорошие люди, и плохие. Все не так просто.

– Но как мне тогда выбрать сторону?

– А не нужно выбирать.

– Почему?

– Потому что ты еще маленький, – вмешалась мать, желая завершить этот разговор.

– Но я хочу знать.

– Хорошо… Когда ты играл в свои игрушки, – начал отец, – за кого ты был, за индейцев или за ковбоев?

– За ковбоев.

– Всегда?

– Да.

– Почему?

– Потому что у них пистолеты. Индейцы не могут их победить.

– То есть ты был за ковбоев, потому что знал, что они победят.

– Да… – отвечал я уже не так уверенно, как прежде.

– Ну вот большинство так и выбирает.

– Но как тогда узнать, кто победит?

– Этого нельзя узнать.

– Мы с этого и начали! – воскликнул я раздосадованно.

Отец забавлялся, видя, как я злюсь, и не торопился сдаваться. Он никогда не опускал руки, если дело касалось меня.

– Ты не спрашивал себя, что будет, если выбрать индейцев? Может, тогда получится сразиться на равных?

– У ковбоев пистолеты, – настаивал я.

– А у индейцев будешь ты, – улыбнулся отец.

Несколько секунд я размышлял над этим, а отец постукивал по столу костяшками пальцев. Мог ли я изменить расстановку сил? Наверняка, но…

– Но зачем мне рисковать?

– Вот истинная суть вопроса: зачем рисковать?

– Это мой вопрос!

– А если кто-то наставит пистолет на нашу маму?

– Антон, ради бога! – укоризненно воскликнула мать, вставая и направляясь на кухню.

Отец подмигнул мне и подождал, пока она уйдет.

– А у меня тоже есть пистолет?

– Нет. Ты стоишь с голыми руками. Ты бы рискнул, чтобы спасти ее?

– Да, – ответил я не задумываясь.

– Почему? Твои шансы на победу ничтожны.

– Потому… потому что это мама.

Отец улыбнулся. Я готов был поклясться, что в его взгляде блеснула гордость.

– В таком случае ты выбираешь уже вне зависимости от того, каковы твои шансы на победу или поражение. Зачем ты тогда сражаешься?

Он всегда так поступал со мной. Никогда не давал ответа, предоставляя мне найти его самостоятельно.

– Потому… потому что я защищаю то, что люблю, – сказал я убежденно.

Я понял, что ответ верный, потому что отец удовлетворенно кивнул.

Мать принесла еду, но отец хотел еще подытожить:

– Ты должен знать, что в жизни не все делится на черное и белое, хороших и плохих, индейцев и ковбоев. Мир полон оттенков. И умение видеть и понимать их возвышает нас, обогащает.

– И помогает выбирать?

– Да. Хотя лучше было бы, если бы нам не приходилось выбирать.

Жидкий бульон стал нашей ежедневной пищей, но по случаю Рождества на сей раз в нем было чуть меньше воды и чуть больше всего остального. Настоящая роскошь. Еще годом ранее я, скорее всего, объявил бы голодовку в знак протеста против такой еды. Но теперь все, что можно было отправить в рот, казалось даром богов. Кроме того, мама варила великолепный бульон. И даже в жидком варианте сохранялся тот особый вкус, который она умела придать ему.

– Веточка розмарина для моего сына.

И так рождалось волшебство. Ее волшебство. Я расправился со своей порцией в мгновение ока, и отец отдал мне то, что оставалось в его тарелке. Похоже, он перекусил на работе плотнее обычного и не хотел есть. Мать сделала ему замечание, но во взгляде ее была только нежность. Я доел отцовскую порцию так же быстро, как и свою, и встал, чтобы отнести тарелки на кухню.

Когда я вернулся, на столе напротив моего места лежал сверток, завернутый в газету. Я сел и взволнованно ощупал его.

– Книга!

Я разорвал обертку, клочья газеты полетели на мои старые ботинки. Нетерпеливый взгляд упал на первое слово: “Двадцать…” Сорвав наконец всю упаковку, я оторопел:

– Что это?

– Моя первая книга, – с гордостью сказал отец.

– Заметно… – ответил я, не в силах скрыть досаду.

Книга была обтрепана по краям, страницы высохли и пожелтели.

– Я знаю, что это не “Двадцать тысяч лье под водой”, но…

– Стихи? Серьезно? – с досадой перебил я.

Я слишком долго ждал своего последнего Жюля Верна и не сумел скрыть разочарование.

– Этому миру нужно больше поэзии, Гомер…

– Но мне нужен Жюль Верн, а не… Пабло Неруда. – Я небрежно уронил книгу на стол.

– “Двадцать стихотворений о любви и одна песнь отчаяния” – это та причина, по которой ты появился на свет, – улыбнулся отец.

Я с удивлением посмотрел на него, а он залился своим обычным смехом.

– Какое отношение ко мне имеет эта книга?

– С ее помощью я убедил твою маму поцеловать меня.

– За первый поцелуй благодари Беккера, дорогой. Это потом ты подключил Неруду.

– Ты уверена?

Мать подошла к отцу, устремив на него взгляд своих бирюзовых глаз.

– Что такое поэзия?[2] – спросила она игриво.

– Неужели не знаешь? Поэзия – это ты.

Они страстно поцеловались, совершенно забыв обо мне.

– Ты права, милая моя Аурора, – проронил отец, отстранившись на мгновение, – это был Беккер.

– Ладно, ладно. Ясно… – Я хотел, чтобы они прекратили нежничать.

– Поверь, эта книга защитит тебя.

– Защитит? От чего?

– От человеческой глупости.

Отец улыбнулся, глядя на мать. И взъерошил мне волосы, руке его более привычно писать мелом по доске, чем гладить меня.

В это мгновение кто-то постучал в дверь. Судя по тому, как отец с матерью переглянулись, это не предвещало ничего хорошего. Отец встал:

– Кто там?

– Антон, это Матиас. Открой.

Сколько я себя помнил, Матиас то и дело заходил в гости. Я толком не знал, как они познакомились с отцом, но по его внешности и манере выражаться можно было понять, что работает он не в университете. Иногда он приносил мне подарок – как правило, самодельную игрушку. Он был мастер на все руки, и я его любил, хотя мама в последнее время посматривала на него с неудовольствием – вероятно, потому, что он стал заходить намного чаще и задерживаться дольше. Матиас тяжело дышал. Голова у него была перевязана бинтом с большим красным пятном с одной стороны, на уровне уха. Я вздрогнул, увидев кровь.

– Что случилось?

– Чепуха.

– Чепуха? Ты весь в крови. Ну заходи.

– Нет. Некогда.

– Что такое?

– Нам уже пора.

– Сейчас?

– Сейчас.

– Но ведь… – отец оглядел нас, прежде чем продолжить, – ведь сегодня Рождество.

– Черт, Антон. Думаешь, я не знаю? Я только что оставил жену и девочек у тестя с тещей.

– Вот черт. Но посмотри на себя, Матиас. Тебе нужно…

– Сегодня ночью.

Эти слова, вероятно, значили что-то важное, потому что отец – необычное дело – замолчал.

– Вот черт… Я сейчас.

Он торопливо натянул пальто, взял перчатки, подошел к маме и молча поцеловал ее. В их взглядах было что-то такое, чего я раньше не видел. Все было не так, как когда он прощался, уходя на работу.

Матиас ждал у двери. Кровавое пятно расплывалось и становилось темнее. На лице Матиаса читалось какое-то беспокойство. А может, раскаяние? Стыд? Страх? Боль? Я не знаю. Заметив, что я наблюдаю за ним, он улыбнулся, подмигнул и, наставив на меня палец, как пистолет, сделал вид, будто стреляет. Он всегда так делал, и я всегда смеялся. Но тут я был заворожен ярко-алым пятном. Кровь закапала на пол, самодельная повязка промокла насквозь. Я даже подумал, что, может, у него нет уха. Не заметно было ни выпуклости, ни очертаний.

– Антон, пожалуйста, не уходи так. Что происходит?

Мама говорила шепотом, но я слышал ее четко и ясно. Может быть, даже Матиас разбирал что-то, стоя у двери.

– Лучше тебе не знать, Аурора. Но если я не вернусь…

– Что ты такое говоришь! Почему ты не вернешься? Антон… Антон…

Отец подошел ко мне. Взял книгу Неруды, которая так и лежала на столе, и вручил мне.

– Береги эту книгу, ладно? – улыбнулся он.

– Ты уходишь?

– Нужно кое-что сделать.

– Что именно?

– С Рождеством, сынок. Береги маму…

Когда я открыл рот, чтобы сказать “До свидания”, они с Матиасом уже вышли на улицу.

Никогда я не забуду молчание, воцарившееся в доме, после того как дверь закрылась. Словно стены говорили, что ничего уже не будет так, как прежде. Ничего.

Отец не вернулся ни в ту ночь, ни в две следующие. Мать готова была ждать его вечно, но теперь она вынуждена была позаботиться обо мне. Из окна мы видели, как несколько человек ворвались в дом напротив и вытащили всю семью Серра, включая Ремедиос, мою ровесницу. Такое случалось все чаще. Говоря об этих людях, мать прибегала к аббревиатурам, которые я не мог расшифровать, хотя слышал их уже больше года: НКТ, ПОУМ, ВСТ, ОСПК, ФАИ[3] и еще другие, которые я не запомнил. Как было их отличить? Да и была ли между ними разница?

Но разговоры – это одно, а видеть такое у себя прямо под окнами – совсем другое. По-видимому, накануне ночью соседи укрыли у себя нескольких священников. Сеньор Серра дал им одежду, чтобы они могли снять свои сутаны и попробовать скрыться. Всех вывели на улицу и расстреляли тут же. У той самой стены, где я играл с мячом.

Думаю, в тот момент я понял, что значит война. Но более всего меня поразило лицо матери. Ее ласковое выражение, мягкая улыбка… они исчезли навсегда. Мать как будто вдруг состарилась у меня на глазах. Уже с некоторых пор ее любезность стала несколько натянутой, а после случая с соседями она даже не пыталась притворяться. Возможно, она поняла, что не сможет спасти меня, просто ограждая от происходящего. А может, поняла, что надо бежать. За несколько минут она собрала немногие имевшиеся у нас ценности, и мы покинули наш дом и нашу жизнь. Я спросил ее, когда мы вернемся, но молчание уже стало ее любимым ответом.

Следующие дни были еще хуже. Аббревиатуры – неотличимые друг от друга – забрали то немногое, что у нас было. В военное время у каждого была своя правда, и одна не лучше другой. Все прятались за названиями своих организаций, но на деле были просто бандитами с Дикого Запада. Законченные мерзавцы. Они врывались в дома, угрожая оружием, и забирали все что хотели – “именем революции”, разумеется. Мать твердила, что мы не фашисты, но поскольку у нас не было доказательств, это ничего не меняло. “Тогда почему вы убегаете?” – говорили ей. Им было все равно. Оставалось радоваться, что нас не убили.

Спустя неделю недалеко от Манрезы матери пришлось торговаться с какими-то солдатами и отдать им последние деньги, чтобы эти типчики не забрали меня в армию.

– Он еще ребенок, – умоляла мать.

По правде говоря, я был маловат ростом для своего возраста, но если мог держать в руках винтовку, то мой долг был воевать против мятежников[4]. Какое отношение имела ко мне эта проклятая война? Я даже не понимал ее причины. Хотя иногда чем меньше понимаешь, тем проще повиноваться.

Без денег мы не могли купить даже одного билета на поезд, так что шли пешком. Шли долго, много дней, с трудом держась на ногах. Мало кого в то время заботила чужая судьба, но в некоторых людях еще теплилось сочувствие. Мы спали во встречавшихся на пути деревнях, а где-то таким, как мы, все бросившим, позволяли переночевать на складе или в спортивном зале.

В Риполе нас на несколько дней бескорыстно приютила семья фермеров. У них была очень умная собака по кличке Султан. Мне всегда хотелось собаку, но родители не разрешали. То были хорошие дни, я даже нашел лохматого друга и почти забыл царившую вокруг разруху. Проявленная к нам доброта могла бы вселить в меня надежду, но я был так напуган и растерян, что надежда не пустила во мне корни.

Отдохнув неделю у семьи Жунент в Риполе, мы продолжили путь в изгнание. Франция была нашей целью. Оставалось немного, но в соседних деревнях говорили, что в горах идет отчаянная борьба за контроль над границей. Нам пришлось изменить маршрут и покинуть провинцию Жирона, чтобы попытать счастья в Лейде[5]. Мы дали огромный крюк, намереваясь пересечь долину Валь-д’Аран, перейти Пиренеи и таким образом оказаться во французских владениях. Это решение стало для меня судьбоносным.

Две недели понадобилось нам, чтобы увидеть Пиренеи прямо перед собой. А если бы не Хустино и его фургончик-развалюха, вышло бы и того больше. Он подобрал нас на дороге. Хустино был священником и ехал в Сулзону, чтобы отслужить заупокойную мессу по погибшим. Но так и не доехал. Через несколько километров нас остановили на эстакаде четверо красных солдат, им было лет по двадцать. На нас с матерью они не обратили внимания, но над беднягой Хустино поглумились от души. Не знаю, что творилось с этими людьми при виде священников. Можно подумать, он попал в шуты к дьяволу, так над ним издевались. Его раздели донага, били, унижали и оскорбляли…

К этому времени мы стали совсем другими, чем в начале пути. Мы слишком многое повидали и знали: если откроем рот, нас расстреляют вместе с Хустино. Мы с матерью молча стояли у фургона, выжидая момент, чтобы незаметно скрыться в лесу, пока солдаты, пьяные и разнузданные, продолжали измываться над беднягой. Они так увлеклись, что не заметили, как мы сбежали. Не уверен, что хоть один из них потом вспомнил, что вообще нас видел.

Если я что и понял за эти несколько недель, так это то, что самые жестокие войны ведутся в человеческой душе. У нас внутри – затопленные грязью траншеи, годные лишь на то, чтобы спрятаться от самих себя. От тех, кем мы были однажды и кем никогда больше не будем.

Мы бросили в беде хорошего человека, зная, что его убьют. Тяжело было жить с этой мыслью. Особенно мне в мои пятнадцать. Я ссорился с матерью из-за того, что она принимала такие решения за нас обоих. Но она была уже не той любезной и веселой сеньорой, что распевала арии на кухне. Сейчас ее заботило лишь наше выживание. А я был так наивен, что спорил с ней.

Через несколько дней мы взбирались по заснеженному склону в компании пятнадцати человек, искавших той же судьбы, шедших в землю обетованную – во Францию. Она была уже рядом. Я потерял счет горам, по которым поднялся и спустился. Холод был лютый и пронизывал до костей.

Мои изорванные ботинки проваливались в снег. Они не были рассчитаны на такие походы. Наш попутчик Хулиан, человек опытный, научил меня подвязывать их лоскутами ткани и набивать газетой, чтобы держать ноги в тепле.

Мать выглядела плохо. Она слабела. Ее сухой кашель, тревоживший меня все больше, сопровождал нашу экспедицию с раннего утра до позднего вечера. Оба мы блекли, теряли в весе, теряли силы. Но мать, кроме того, теряла еще и надежду.

Мы шагали медленно и трудно, ноги повиновались нам скорее по инерции. Никто не решался глянуть вверх, опасаясь упасть. Склон был крут. Из-за ветра, сильного и постоянного в этих краях, мы брели, закрыв лица, по колено проваливаясь в девственный снег. Мануэль, ровесник отца, оставивший семью в надежном месте и вынужденный бежать сам, отдал мне свое пальто и помог надеть: у меня руки закоченели так, что сам я не мог даже снять свой школьный ранец. Я был бы счастлив сказать Мануэлю: “Что вы, не нужно”, но я умирал от холода.

Когда я надел ранец поверх своего нового пальто, мы услышали вдалеке шум, прорезавший тишину, и подняли головы. Какое-то жужжание перекрыло свист ветра. Фью-ю-ю. Потом звук раздался снова, и Мануэль рухнул к моим ногам, окрашивая снег красным. Я застыл на месте. Прежде чем мы успели что-либо сообразить, раздался новый выстрел, затем еще один. Группа рассыпалась, люди с криками заметались из стороны в сторону, а невидимый враг показался наконец из-за деревьев. Мать схватила меня за плечо. В ее глазах снова загорелся огонь, чего я давно уже не видел.

– Беги! – Она пихнула меня, как тряпичную куклу, и мы побежали прочь от выстрелов, наперерез ветру. – Беги, Гомер! Не оглядывайся! Беги! – кричала она, раскинув руки, закрывая меня своим телом.

И я бежал, бежал. Не останавливаясь и не оглядываясь назад, несмотря на неумолкавшие выстрелы. Но вдруг что-то меня встревожило. Я перестал слышать за спиной шаги матери, ее прерывистое дыхание. Я обернулся, напуганный уже не стрельбой, а тем, что впервые в жизни остался один.

Взглядом я проследил свои следы, пока не увидел мать, неподвижно лежащую ничком на снегу. Я подбежал к ней. Она не шевелилась, не кашляла, не дышала. Пуля угодила ей прямо в спину. И все же я попытался привести ее в чувство, хотя это было бессмысленно. Мать ушла навсегда, и я хотел только сидеть подле нее, пока меня не найдут. А что мне оставалось? Я не мог бросить ее там. Выстрелы не утихали, и одной из мишеней, очевидно, был я, потому что пули взрывали снег совсем рядом. Если я еще жив, то потому, что в тот день был безоружен; в моей голове пульсировала лишь жажда мести. Я хотел убить их всех.

Группа беженцев, с которой я шел, была рассеяна, остались только розовые пятна на снегу. Я знал, что нужно бежать, спасаться. Она хотела этого. Еще одна пуля попала в мать, ее кровь забрызгала мне лицо. Тело матери оставалось при этом ужасающе неподвижным. Это вывело меня из оцепенения: я понял, что мать уже не поможет, я остался один. Один… Один… Что было делать? Я никогда раньше не принимал никаких решений. Не выбирал даже, что мне надеть. И вдруг моя судьба стала зависеть только от меня. От меня и от своры собак, только что спущенных, чтобы поймать меня, словно кролика.

Я бросился бежать со всех ног. Снег мешал мне, но он же тормозил и моих преследователей.

Паника пробудила во мне каждый мускул. А те мышцы, что еще дремали, пробуждались от лая собак. Собак я боялся больше, чем пуль. Если погибнуть, то лучше от пули, чем от острых клыков. Лай раздавался все ближе, а я совсем выдохся. В это мгновение желание мое исполнилось: я почувствовал, как пуля ударила в спину с такой силой, что я ничком рухнул на землю.

Я умер. Я представил себе, что лежу на снегу так же, как мать, но боли не почувствовал. Значит, умирать не больно? Я был рад этому обстоятельству. А может, холод или адреналин заглушили предсмертные муки. Я уже видел такое у некоторых расстрелянных. Если это конец, я не сдамся так просто. Инстинктивно я погрузил руки в снег, оперся на них, поднялся и побежал дальше, понимая, что могу упасть в любой момент. Но я убегал дальше и дальше и по-прежнему не чувствовал боли.

Мне удалось добраться до опушки леса, где пули уже не свистели в воздухе, а впивались в стволы, разбивая кору в мелкие щепы. Подлесок становился все гуще, и ветви кустарника, холодные и острые, царапали до крови. Ветер завывал среди деревьев, заглушая мою одышку, хотя она постепенно успокаивалась, как и лай гнавшихся за мной собак. Кажется, получилось! Я почти убежал!

Едва забрезжил тонкий лучик надежды, как я запутался в зарослях. Не мог ступить и шагу! Я рванулся было, но ранец зацепился намертво, не освободиться. Я едва мог повернуться. Лай заслышался ближе, будто собаки догадались, что я снова оказался в их власти, а я яростно бился и рвался на волю. Вдруг меня осенило: я расстегнул пальто, стащил его с себя и бросил висеть на ветвях вместе с ранцем. Снова свободен! Проклятые собаки почти нагнали меня.

Я бросился бежать, падая и вставая, с тоской ожидая мгновения, когда враг набросится на меня. Так и случилось. Пробежав еще несколько метров, я почувствовал, как челюсти сомкнулись на моей лодыжке. Это было не так больно, как я боялся, но я знал, что если упаду, то пропал, так что я пинался и изворачивался, пока собачьи зубы не соскользнули вместе с немаленьким куском моей кожи. Вот это было правда больно. Упрямое животное не оставляло меня в покое и в конце концов ухватило за штанину. Я пнул собаку как мог, на удивление непрочная ткань брюк порвалась, и я снова оказался на свободе. Еще пара секунд – и на меня набросится другая собака. На бегу я то и дело оборачивался и с ужасом видел, что ее клыки все ближе, пока вдруг неведомым образом не перестал чувствовать под ногами землю. Я не споткнулся, просто земля как будто исчезла.

Думаю, я не понял, что лечу вниз, пока не стукнулся об отвесные скалы, прежде чем приземлиться плашмя на снег. Я упал на крутой склон и неудержимо покатился вниз по косогору; казалось, моему падению не будет конца. Я ударялся обо все, что попадалось на пути. Снег, земля, камни, деревья мелькали вокруг, пока наконец я не врезался ребрами в мощный ствол, разом остановивший мое движение. Я испустил истошный вопль, и на этом все кончилось. Лишь далекий лай собак еще висел в воздухе. Как бы им ни хотелось отведать моего мяса, они не готовы были броситься за мной в пропасть.

Затем все покрылось мраком…

2. Там, где умирает ветер

Я проснулся в снегу. Замерзший и оцепеневший. Когда я попытался пошевелиться, каждый сантиметр тела отозвался болью. Я лежал навзничь, глядя на кручу, с которой сорвался, и не верил своим глазам. Я чудом остался жив, хотя если не убраться поскорее, то ненадолго.

Я пытался сообразить, что мне делать; ледяной ветер хлестал меня по лицу. Начинало темнеть, и я знал, что лежать неподвижно – это верная смерть. Постепенно я оценил свое состояние: переломанное колено, ссадины и ушибы по всему телу, резкая боль в груди и странный присвист при каждом вдохе. Мне оставалось одно – ползти по снегу, как пресмыкающееся.

Не знаю, сколько я прополз, но вскоре пришлось остановиться. Я выбился из сил. Осмотревшись, я заметил расселину в той скале, с которой упал. Со стонами я добрался до нее и обнаружил, что это не просто углубление, а незаметный лаз, возникший под действием эрозии. Я стал протискиваться внутрь и вскоре почувствовал под собой уже не снег, а холодную землю. Это было приятно. Лаз постепенно сужался, но я продолжал ползти. Я чувствовал себя в кроличьей норе.

Наконец, когда проход сузился так, что дальше, казалось, не протиснуться, стены вдруг расступились, и я оказался в просторной пещере с песчаным полом.

Похоже было, что это круглое помещение с единственным входом, хотя уже смеркалось и проникавшего внутрь света было недостаточно, чтобы хорошенько осмотреться. Моему телу довольно было того, что я укрылся от ледяного ветра, и оно благодарно вздрогнуло.

Привыкнув к полумраку, я не поверил своим глазам. Неужели я забрался в чье-то тайное убежище? По крайней мере, об этом говорила груда вещей, сваленных у стены с одной стороны. Где я оказался?

Меньше чем в двух метрах от меня соломенная циновка и несколько одеял манили лечь и забыться. Я был изнурен, так что свернулся клубком и накрылся всеми одеялами, какие нащупал, в то время как тело мое еще била дрожь, а разум стремительно погружался в долгожданный сон.

Я проснулся, не зная, сколько времени проспал, был растерян, но чувствовал себя живым. В последнем я убедился, ощутив холод прижатого к моему лбу ружейного ствола. По ту сторону оружия я встретил вызывающий взгляд зеленых глаз, смотревших на меня не моргая. Все прочее было скрыто огромным шарфом, шапкой-ушанкой и несколькими слоями одежды.

– Ты кто? Что ты здесь забыл?

По голосу я понял две вещи: передо мной женщина, и она совсем не рада меня видеть. От слабости я едва мог вымолвить свое имя:

– Я… Гомер.

– Гомер? У нас так свинью зовут. А зачем в хозяйстве две свиньи с одинаковыми именами, правда?

Что я мог ответить? Я закашлялся, и кашель отозвался болью во всем теле.

– Где я?

– Там, где тебя не должно быть.

– Я три дня шел пешком и ничего не ел, я…

– Ты хотел обокрасть меня.

Я собрался решительно отвергнуть обвинения, но закашлялся снова и не сумел сказать ничего путного.

– Если ты водишь меня за нос…

Силы оставили меня, и я снова потерял сознание.

Она легонько ткнула меня стволом. Увидев, что я не реагирую, подкрутила газовую лампу, которую принесла с собой, и обнаружила, что с одного бока я истекаю кровью. Прислонила винтовку к стене и сняла перчатку. Склонившись, положила мне руку на лоб и поцокала языком. Выпрямилась и, нахмурившись, посмотрела на меня одновременно растерянно и с любопытством.

Когда я пришел в себя, мне пригрезилось, что я лежу в собственной теплой постели под толстым одеялом, но очень скоро осознал, насколько это видение далеко от печальной действительности. Я по-прежнему был в пещере. Небольшая газовая лампа отбрасывала круг слабого света. Все тело страшно болело, и я приподнял одеяло, желая убедиться, что я цел.

Вместо старой и драной одежды на мне было нечто гораздо большего размера, более удобное и намного более теплое. Туловище было перебинтовано чуть ниже ребер, а несколько деревяшек фиксировали ногу так, что она не сгибалась. Порезы и раны на лице и на теле оказались промыты, на некоторых уже образовались корки. Сколько времени провел я там?

Рядом с лампой я увидел каравай хлеба и немного колбасы. Я с трудом дотянулся до них и стал жадно есть. Челюсти ныли, еда царапала горло, но меня это не волновало. Я так проголодался, что заглотил бы все не жуя.

Пещера была больше, чем показалось на первый взгляд. Она изгибалась полумесяцем, и с противоположной, дальней от меня стороны по-прежнему громоздились какие-то предметы. Я сделал свет в лампе ярче и постепенно различил среди них знакомые очертания: шляпы, каски, одежду, плюшевых мишек, игрушки, ранцы, книги, сапоги, оружие, какие-то бумаги…

– Добро пожаловать туда, где умирает ветер.

На фоне входного проема вырисовывался внушительный силуэт с винтовкой за спиной.

– Кто ты? – спросил я, не в силах унять дрожь в голосе.

Силуэт двинулся ко мне, по дороге высвобождаясь из пальто, шарфа, шапки… По мере приближения он светлел и уменьшался в размерах. Когда он оказался совсем близко, я оторопел, увидев перед собой девушку приблизительно моих лет.

– Я Хлоя.

– Хлоя… – пробормотал я еле слышно, – а я…

– Гомер, – сообщила она, садясь рядом и отвинчивая крышку термоса, отчего по пещере поплыл запах крепкого бульона. – Мы с тобой уже познакомились.

– Уже?

– Даже три, а то и четыре раза. Надеюсь, это последний, – сказала она со скучной миной.

– Э… прости.

– Ты бредил в лихорадке. – Хлоя коснулась рукой моего лба. – Температура снижается, – заключила она равнодушно.

Глаза у нее были огромные, взгляд повелительный. Она смотрела прямо, как смотрят животные, что было невыносимо и могло бы смирить даже величайшего из смертных. Кожа ее была бледной, снежного цвета, хотя щеки разрумянились от солнца. Волосы жили своей жизнью и длинными спутанными прядями падали на спину. Она была красива первозданной красотой девственного леса.

– Сколько я уже здесь?

– Чуть больше недели.

Она перелила наконец бульон из термоса в латунную кружку. Проглотив первую протянутую мне ложку бульона, я почувствовал вкус прошлого. Дрожь пробежала по телу, я готов был расплакаться как ребенок.

– Что такое? Горячо?

– Нет…

– Невкусно? Тем хуже для тебя, я не собираюсь больше ничего готовить.

– Нет, очень вкусно. Просто… я кое-кого вспомнил. Вот и все.

– Кого ты вспомнил? – Она говорила без обиняков, нетерпеливо спрашивала обо всем, что приходило в голову. И не слишком доброжелательно, словно раздражаясь, что не все понимает.

– Маму. – У меня на глаза навернулись слезы. Я снова увидел ее на снегу. Снова услышал, как пуля входит в неподвижное тело.

– Она умерла?

Да уж, Хлою нельзя было назвать деликатной. Как будто она представления не имела, что такое чувства. Я кивнул, стараясь не разрыдаться в ее присутствии.

– Ее убили выстрелом в спину.

– Понятно. Тебе надо поесть. Станет получше. Ты везунчик, знаешь? Я бы и курицы не дала за твою жизнь.

Хлоя потихоньку кормила меня бульоном, стараясь не пролить ни капли, а я изучал ее лицо. Время от времени я переводил взгляд на гору вещей, сложенных в другом конце пещеры.

– Это мои сокровища, – произнесла Хлоя грозно, словно читая мои мысли.

– Сокровища?

– Они никогда не могут унести все, что набирают с собой.

– Унести? Кто?

– Люди. Они недооценивают горы. Я так понимаю, ты тоже шел во Францию?

Я кивнул, сердце мое сжалось.

– Сейчас тут таких много.

– Почему это место называется где умирает ветер? – Вспоминать прошлое было мучительно, я хотел сменить тему.

– Потому что здесь умирает ветер, – ответила она, глядя на меня так, будто это я ненормальный.

– Ты одна здесь живешь?

Впервые моя спасительница улыбнулась, вопрос позабавил ее.

– Я живу с отцом в долине. У нас своя ферма: двадцать три овцы, две свиньи и двенадцать куриц. А ты откуда?

– Из Барселоны.

– Из города? Серьезно? И как там? Был в кино? А в театре?

Я кивнул, немного успокоившись: несмотря на жесткий взгляд, внутри нее жила маленькая девочка.

– Сколько тебе лет? – спросил я прямо.

– Шестнадцать, а тебе?

– Тоже, – соврал я. – Не рановато ли тебе ходить с этой штукой? – я указал на стоявшую у стены винтовку.

Хлоя подошла к ней и ловко подхватила, хотя та была почти с нее ростом. Направила ствол на меня и прицелилась.

– Это не штука. Это винтовка Мосина-Нагана, – отчеканила она гордо и обиженно. – Дедушкина. Я научилась стрелять в шесть лет. Отец твердит, что у меня талант, хотя иногда мне кажется, он так говорит только затем, чтобы я добыла кролика на ужин. Ты умеешь стрелять?

– Нет. Родители предпочли, чтобы я научился играть на гитаре.

Хлоя рассмеялась. Она пристально разглядывала меня, словно пыталась увидеть насквозь.

– Подожди. – Она отставила винтовку, подошла к куче вещей, покопалась немного и вернулась ко мне с гитарой в руке: – Нашла три месяца назад на южном склоне. Не знаю, можно ли на ней играть, но ты не скоро еще сможешь вставать и ходить, так что…

Мне ничего не оставалось, кроме как взять гитару. Бедняжка выглядела совсем плохо, но ей предстояло спеть еще немало песен. Я попробовал пару аккордов, припоминая свою прошлую жизнь, которая казалась теперь такой далекой. Подняв глаза, я увидел, что Хлоя снова закуталась до бровей и прихватила винтовку.

– Ты уходишь? – Я расстроился.

– Мне пора, а то отец что-нибудь заподозрит.

– Ты ничего ему не сказала?

– Если бы сказала, тебя бы тут уже не было, а меня бы наказали. А я этого не люблю.

Хлоя заметила мою растерянность и нетерпеливо фыркнула:

– Он не любит людей. Особенно таких, от которых одни проблемы.

– А если он придет сюда?

– Никто не знает об этой пещере, потому что никто не знает, где умирает ветер. Даже он, – объявила Хлоя, поворачиваясь к выходу.

– Когда ты вернешься?

– Не знаю. Постараюсь завтра или послезавтра. Ты пока лежи, тебе нужен покой. И не делай глупостей, не трогай мои вещи, – пригрозила она.

Прежде чем я успел ответить, дикарка уже покинула свое убежище.

Я осторожно погладил гитару. Взял несколько аккордов и понял, что она расстроена. В груди словно ком встал. Что-то рвалось наружу. Оставшись один, я перестал сдерживаться и отдался чувствам. Всю ночь напролет я рыдал, как пятнадцатилетний мальчишка, каким я и был.

Дни слагались в недели и проходили, отмеченные палочками, которые я чертил на стене пещеры, и кошмарами, еженощно напоминавшими мне о смерти матери. Потом боль и страх притупились и наступила скука.

Я всегда был очень деятельным и с трудом выносил праздность. Хлоя заходила ко мне время от времени, но каждый раз ненадолго. Она приносила еду и питье и вскоре уходила.

Старая гитара стала моей лучшей подругой. Она была расстроена, как вся моя прошлая жизнь, и поначалу каждый аккорд причинял мне боль. От холода и отсутствия привычки подушечки пальцев покрылись ранами, но постепенно кожа огрубела. Я играл целыми днями. Какие-то песни я припоминал, какие-то сочинял сам, но чаще брал случайные ноты, спонтанные аккорды, просто чтобы развеять тишину, не думать о том, что я остался на свете один-одинешенек.

Спустя несколько недель я начал потихоньку передвигаться. Боль в теле почти утихла, дышалось легче. Нога была по-прежнему зажата деревяшками, но если мне удастся встать, опершись о шершавую стену, я смогу добраться до другого края пещеры. Что таит эта груда вещей? Найдутся ли в ней настоящие сокровища?

Я добрался, хоть и не без труда, и с восторгом обнаружил, что вещей намного больше, чем я думал. Они были свалены как попало, вперемешку, без разбора. Я с беспокойством отметил солдатскую одежду и амуницию: каски, ботинки, кобуры, полные комплекты военной формы. Но тут же мое внимание привлекли сложенные чуть поодаль от основной груды штабеля книг.

Я подошел ближе и убедился, что книги – это единственное, что сложено в очевидном порядке. Они были рассортированы не по алфавиту, не по авторам и не по жанрам, а по цвету обложки. Штук двести или больше. Я пробегал стопки взглядом, читая названия, пока не увидел одно. Взволнованно улыбнулся, не веря своим глазам. Я нашел своего единорога. В пещере, затерянной среди гор. Мой смех отозвался эхом от каменных стен. Самому было удивительно: сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз смеялся? Моя жизнь превратилась черт знает во что. Я заслужил что-нибудь хорошее, пусть самый нелепый пустяк. И вот он в моих руках. Я выдохнул и прочитал: “Двадцать тысяч лье под водой”.

Вернуться в свой угол было проще. Я калачиком свернулся под одеялами, придвинул газовую лампу и с волнением открыл книгу. Наконец-то. Прощай, скука.

Меня разбудил деревянный стук. На пол посыпались дрова, которые Хлоя набрала для костра. Судя по свету, проникавшему сквозь входной проем, наступил день.

– Я не слышал, как ты вошла, – сказал я, зевая.

– Я притащила дрова. Похолодало.

Жюль Верн лежал рядом с гитарой. Без сомнения, Хлоя уже заметила его.

– Кстати… Я взял книгу из твоей… библиотеки.

– Хорошо, – сухо ответила она.

– “Двадцать тысяч лье под водой”… Читала?

– Нет. Я же велела тебе лежать смирно. – Хлоя повернулась ко мне спиной и принялась раскладывать костер.

– Да, знаю, но я увидел книги и… Любишь Жюля Верна?

Хлоя молчала. Казалось, она раздражена или сердится.

– Читала “Путешествие к центру Земли”?

– Нет.

– А “От Земли до Луны”? “Дети капитана Гранта”? “Таинственный остров”? “Пять недель на…”?

– Нет! Ничего я не читала, ясно? – Хлоя отодвинулась от подготовленных дров, но костер так и не разожгла.

– Ясно. Прости. Просто они так аккуратно тут сложены. А почему ты их распределила по цвету? Я не… Просто я думал, что…

– Что ты думал? – Хлоя подошла ближе, покраснев и сжав зубы. – Думал, я как твои городские? Умею играть на гитаре? И читать и писать? Думал, я умная?

– Нет… Чтобы уметь читать, ума не надо.

– Вот это мне повезло! Даже обезьяну можно научить, да?

– Я не это хотел сказать.

– А сказал именно это!

– Я имел в виду… – я тщательно подбирал слова, – мне показалось, ты любишь книги, и если хочешь…

Хлоя так рассердилась, что я занервничал и даже огляделся, желая убедиться, что у нее под рукой нет винтовки.

– Если я хочу что?

– Ну то есть… я мог бы… научить тебя читать.

Хлоя посмотрела на меня с вызовом. Эта девушка настолько сбивала меня с толку, что я не знал, пристрелит она меня сейчас или поблагодарит.

– С чего бы это?

– Ну… – я развел руками, – а что мне еще делать. Сижу тут один и скучаю. А еще я твой должник.

Казалось, дикий зверь немного присмирел, хотя огромные зеленые глаза Хлои все еще смотрели недоверчиво.

– Если ты станешь смеяться…

– Не стану.

– Тем лучше для тебя, потому что я стреляю без промаха.

– Договорились. – Я слегка подвинулся. – Начнем?

Мы читали целыми днями. Я был уверен, что Хлоя давно уже мечтала узнать, что скрывается под обложками. Судя по всему, в детстве мать читала ей, и теперь Хлоя не могла бросить найденные книги. Она подбирала их, потому что мать поступила бы так же, и тем воздавала дань ее памяти. Может, это глупо, но мысль о том, что моя новая знакомая тоже потеряла мать, ободряла меня. Думаю, я чувствовал, насколько Хлоя по ней тоскует, и в то же время видел, что она переносит горе стойко.

С тех пор как начались уроки чтения, Хлоя проводила в пещере намного больше времени, и я превратился в своего рода раба-библиотекаря, обязанного обучать ее без устали. Мы оба влюбились… в “Двадцать тысяч лье под водой”. Влюбились настолько, что Хлоя по ночам сбегала из дома в пещеру, завороженная фантазией Жюля Верна. Она будила меня и заставляла читать.

Хлоя всегда держалась на расстоянии, но мне было все равно. Я был счастлив, что кто-то помогает мне заполнить пустоту. Составляет компанию. Так что я читал и читал под взглядом ее зеленых глаз, устремленных на меня с другого конца пещеры. Постепенно она стала подходить ближе. С каждым днем дистанция немного сокращалась. Наконец мы сидели над книгой плечом к плечу. Я читал, а она переворачивала страницы. Так у нас повелось.

– Мне нравится слушать, как ты читаешь. – Хлоя произнесла это просто, не как комплимент или лесть.

– Спасибо.

– Знаешь, чего мне хотелось бы? – спросила она задумчиво.

– Нет…

– Мне хотелось бы познакомиться с капитаном Немо.

– А мне – с гарпунщиком Недом Лендом, – улыбнулся я.

– Увидеть китов…

– Китов? Я хотел бы увидеть “Наутилус”!

– “Наутилус”? Нет, море! – воскликнула она страстно.

– Ты не видела моря?

Хлоя молча покачала головой, занятая этой мыслью. Но я задумался еще больше, потому что никогда раньше не встречал таких людей. Если живешь в приморском городе, трудно вообразить себе, что кто-то никогда не видел моря. Так же трудно, как представить себе, что кто-то никогда не видел неба.

– Когда-нибудь я покажу тебе море, – твердо проговорил я.

– Правда? – Ее глаза блеснули, и я утонул в них.

Видимо, я настолько ошалел, что Хлоя почувствовала себя неловко и потребовала читать дальше. Я смущенно повиновался и погрузился в книгу, страницы порхали под пальцами Хлои.

Газовая лампа начала мигать, но я продолжал читать, мой голос разносился среди каменных стен. Прошло несколько часов.

– “Вопрос – поверят ли мне люди? В конце концов это неважно. Я твердо могу сказать одно, что теперь имею право говорить о тех морских глубинах, где, менее чем в десять месяцев, я проплыл двадцать тысяч лье и совершил кругосветное путешествие, которое открыло мне такое множество чудес – в Индийском и Тихом океане, в Красном и Средиземном море, в Атлантике и в южных и в северных морях!”[6]

Я на секунду остановился. Хлоя крепко спала, положив голову мне на плечо. Деятельная, дерзкая, непокорная девушка, одиночка с лесной фермы, не выпускающая из рук винтовку, мирно спала. Она засыпала уже не в первый раз, и это была лучшая часть дня. Я мог смотреть на нее вволю. Отложив книгу и призвав всю свою смелость, я осторожно убрал русые пряди, в беспорядке падавшие ей на лицо. Я никогда не был храбрецом, но всю жизнь компенсировал это неумеренным любопытством. Хлоя была так необыкновенно красива… Каждая черта совершенна и неповторима. Она была прекрасна: волосы падали на спину, открыв лицо, а щеки разрумянились во сне. Я словно видел перед собой женщину, в которую она однажды превратится. Я не понимал, что со мной. Не мог отвести от нее глаз. Сердце колотилось, будто я только что пешком взобрался на гору. Вскоре я пойму, что, пережив эти мгновения, никогда уже не смогу смотреть на нее по-прежнему.

– Ты чего тут? – вдруг очнулась Хлоя.

– А? – отозвался я растерянно, взволнованно, испуганно…

Она недовольно встрепенулась, а я отчаянно искал хоть сколько-нибудь приемлемый ответ.

– Почему ты бросил читать?

– Я… я устал.

– А почему так на меня смотрел?

– Так… как?

– Будто… не знаю… будто съесть меня хочешь.

Я нервно рассмеялся и не знал, куда девать глаза, пока не наткнулся взглядом на предмет, который давно уже заприметил и про который никогда не спрашивал.

– Я смотрел не на тебя. Я смотрел… на твою подвеску, – ткнул я пальцем. – Красивая.

– Спасибо, – недоверчиво ответила Хлоя.

– Это подарок?

– Нет.

– Одно из твоих сокровищ…

– Нет, не “одно из…”. Это просто сокровище. Самое главное. – Хлоя сняла подвеску и повертела в пальцах.

Это была чужеземная золотая монета, покрытая непонятными символами. Я никогда раньше не видел ничего подобного.

– Где ты ее нашла?

– Здесь. В пещере.

– Здесь?

– Да, она была у него на шее.

– Что, прости? У кого на шее?

– У человека, который тут был.

– Здесь кто-то жил?

– Нет, мертвый. Правда, я не уверена, мужчина или женщина. Но, судя по размеру, скорее всего, мужчина.

– Тут был скелет? – Я терпеть не мог этой ее манеры, будто она вынуждена объяснять элементарный рецепт, притом что все ингредиенты на столе.

– Ну да. Когда я нашла пещеру, тут было пусто, только скелет с медальоном. Я подумала, ему он уже не нужен. Скелет убрала, а медальон взяла себе.

– Кто же это был?

Хлоя только пожала плечами.

– И больше ничего? Может, какие-нибудь документы? Письма? Какая-то подсказка?

– Нет, – сказала она не слишком уверенно.

– Наверняка за этим медальоном кроется целая история…

– За медальоном? – Хлоя перевернула его в пальцах, а я расхохотался.

Она бросила на меня недовольный взгляд. Хлоя не выносила насмешек, так что я постарался поскорее взять себя в руки.

– Я хочу сказать, что наверняка это вещь с историей.

– Думаешь?

– Уверен. У всего есть прошлое.

– И что это за прошлое, как ты думаешь?

– Не знаю. Я никогда не видел таких значков. Похоже… похоже, это надпись на каком-то языке. Наверняка у них есть смысл.

– Например?

– Может, они указывают на тайник с сокровищами! – Я разволновался. – Может, это координаты таинственного острова…

– Ну конечно. Ты прав, Жюль Верн. – Хлоя, смеясь, снова надела подвеску.

И тут уже я почувствовал себя задетым.

3. Пуля в Неруду

С каждым днем я ходил все больше и все увереннее. А Хлоя все больше и все увереннее читала. В первый раз я вышел из пещеры в конце февраля 1938 года. Больше двух месяцев прошло с тех пор, как я, полумертвый, вполз в эту расселину. Было ясное утро, на небе ни облачка, и я подставил бледное лицо солнцу. Помню, Хлоя отвела меня к огромному валуну. Камень нагрелся на солнце, я разделся до пояса и вытянулся на нем, раскинув руки, чтобы полнее насладиться теплом и светом. Я совершенно забыл о маленьких радостях жизни. Оказывается, все, что мне было нужно, – это такой вот камень и февральское солнце.

Хлоя не отрывалась от книг. Она оказалась сообразительной, жадной до учебы и невероятно упорной. Но жаль, что не всегда справлялась с собой. Врагом ее решительности был недостаток терпения – ошибившись в слове или запнувшись на букве, Хлоя злилась и уходила в плохом настроении. Она была вспыльчивой и непостоянной, но я молчал. Я предпочитал, чтобы она вымещала свое раздражение на каком-нибудь дереве, а не на мне.

Я научил Хлою читать, а она, в свою очередь, научила меня другим премудростям. Например, читать книгу дождя. Или следы животных. Разбираться в растениях и грибах – какие съедобны, а какие смертельно ядовиты… Хлоя как никто знала лес и горы, и я наслаждался нашими прогулками и уроками. Когда темнело, мы возвращались в пещеру, она разводила огонь, я играл на гитаре, а потом мы читали, склонившись над лампой. Так я и жил.

Но потом, в ночной тишине и одиночестве, кошмары всегда возвращались. Безжизненное тело матери. Душераздирающий крик, умоляющий меня бежать. Ее кровь на снегу. Пули, поражающие ее, уже мертвую. И к этому стало примешиваться нечто новое. Нечто, мучившее меня все больше, по мере того как я выздоравливал. Судьба моего отца. Долго я убеждал себя, что он умер… Но что, если жив? И ждет меня дома? Или, может быть, ему плохо и я нужен ему? Если он в беде? Смогу ли я найти его? Вскоре эти сомнения стали неотступно терзать меня и днем.

По правде говоря, я смирился со своим положением. И чувствовал себя прескверно. Я искал облегчения, снова и снова напоминая себе, что я всего лишь несчастный мальчик, застигнутый войной, и не заслуживаю тех ужасов, которые со мной творятся. Приблизительно такими словами обычно выражалась мама, повторяя их, чтобы я сидел тихонько, но в то же время был в ладу с собой. Может, поначалу это и работало, но теперь уже нет. И стыд, который я испытывал, был тому доказательством. Мне было стыдно, что я забыл отца. Было стыдно прятаться в пещере и притворяться, что это и есть моя новая жизнь, в то время как снаружи кипит борьба.

Но прошлое и война всегда настигают нас. Полагаю, я предвидел, что очень скоро, раньше, чем можно было ожидать, на меня навалится и то и другое. Причем одновременно. Как будто судьба говорила мне: “Если ты не идешь мне навстречу, я сама приду к тебе”. И так и случилось.

Во время одной из ежедневных прогулок мы углубились в ту часть леса, где еще не бывали. Снег уже сошел. Холода отступили, и можно было не надевать сто одежек. На склонах пробилась зелень, реки стали шумнее. Еще раньше Хлоя показала мне заводь, пригодную для купания. Сначала я заходил только по щиколотку, но потом привык и признал правоту Хлои, утверждавшей, что нет ничего лучше для кровообращения, чем купание в жидком льду.

Хлоя, по обыкновению, шагала впереди, а я поспевал за ней как мог. С каждым разом мы уходили все дальше, и хотя я еще не до конца восстановил силы, она была непреклонна:

– Твои ноги должны помнить, зачем они нужны.

Она несла за спиной кролика, которого подстрелила точно в глаз. Не самая приятная в мире картина, но так было нужно. Хлоя надолго уходила из дома, и ее отец, хотя и проводил большую часть дня со стадом или в поселке, мог что-нибудь заподозрить, если она приходила поздно. Так что возвращаться домой лучше было не с пустыми руками, а с охотничьим трофеем на ужин. Сколько кроликов пожертвовало жизнью, чтобы сберечь наш секрет?

Вдруг Хлоя остановилась и винтовкой указала мне на какие-то грибы.

– Это… – я не успел сосредоточиться, – это рыжики.

Если она молча продолжит путь, значит, я угадал. Так и случилось. Тогда я наклонился, чтобы собрать грибы и положить в сумку. Когда я выпрямился, Хлоя уже поджидала меня возле другого дерева.

– Лисички?

Хлоя молча кивнула и пошла дальше, а я снова остался собирать грибы. Даже отец Перет, наш учитель в школе, не бывал так строг на экзаменах. Через несколько метров Хлоя снова остановилась рядом с грибной семейкой.

– Э… знаю, знаю. Я помню. Сейчас.

– Никаких “сейчас”. Три, два, один…

– Соплюшка?

– Правильно. – Хлоя старалась не выдать удивления.

Когда я, довольный собой, наклонился за грибами, Хлоя легонько оттолкнула меня стволом винтовки:

– Они несъедобные.

– Но ты говорила…

– Есть несколько видов соплюшек. Если съесть эти, будешь чувствовать себя так же, как когда ты приполз в пещеру. А то и хуже. Будто горишь изнутри. Боль такая, что захочется сдохнуть. День или два не сможешь ничего есть, непрерывный понос и рвота, а потом…

– Ладно, ладно, я понял. Спасибо. А как их различить?

– Практика, – ответила Хлоя с усмешкой.

– Отлично, – буркнул я.

– Тсс! – Хлоя пригнулась, прячась за кустарником.

– Что такое? – Я последовал ее примеру, молясь, чтобы это оказался кролик.

Но это был не кролик. Если только кролики не научились говорить человеческим голосом. Группа солдат спускалась по тропинке со склона. Хлоя легла в мох и знаками приказала мне сделать то же. Я испугался, поскольку еще недостаточно окреп, чтобы убежать, если нас вдруг найдут.

Тропинка вилась всего в нескольких метрах от нашего укрытия, и мы стали осторожно отползать, чтобы оказаться как можно дальше от этого места, прежде чем к нему подойдут солдаты. По мере отступления растительность становилась гуще, что было нам на руку, но вскоре путь преградило дерево, и мы замерли: солдаты были близко, хруст опавших веток мог нас выдать.

Я задыхался от волнения. Сквозь зелень я видел по крайней мере четыре пары ног, а по звуку можно было догадаться, что шагавших еще больше.

– Хуан, лучше вернуться с твоим отцом и его…

– Заткнись, Мелендес. Этот поганец и так во всем признается. Даже расскажет нам, где прячутся его дружки, правда? Правда?!

Послышался звук удара, и какой-то человек рухнул наземь. Я видел его лицо, редкие волосы и курчавую бороду, седую и растрепанную. Одежда была не по погоде легкой. Он хотел встать, но сильный удар прикладом в спину снова пригвоздил его к земле. Он закричал от боли.

Я растерянно и испуганно посмотрел на Хлою. В ее глазах я видел только ненависть и злость и не знал, надолго ли хватит терпения моей спутнице. Мы были метрах в десяти, а может быть, меньше, и пока нас не заметили.

Один из солдат подхватил пленника под мышки и помог ему встать.

– Будешь говорить или сразу пристрелить? – повторил верховод.

– Я ничего не знаю. Клянусь.

– Думаешь, я поверю клятвам паршивого коммуниста?

– Я не коммунист, сеньор. У меня в поселке скобяная лавка, я…

Оплеуха не дала ему докончить.

– А какого черта ты забыл в лесу? Хотел предупредить своих дружков, что мы тут, а?

– Нет… Я никогда…

Еще один удар – и лавочник упал на землю, хватая ртом воздух.

– Хуан! Генерал Миранда ждет нас…

– Да какого черта тебе дался мой отец? Влюбился ты в него?

– Он приказал вернуться в деревню, прежде чем…

– Он приказал прочесать лес и найти красных подонков. Именно этим мы и занимаемся.

Хлоя слегка подвинулась к просвету между ветвями. Я поступил так же, чтобы увидеть лица говорящих. На имя “Хуан” откликался безбородый юнец, но это я и так понял по голосу. Его взгляд наводил ужас. В нем сквозило безумие, и я не понимал, почему другие повинуются этому щенку. Тем не менее этот Хуан всеми командовал. Он схватил пленника и наставил на него пистолет, остальные были явно растеряны.

– Хуан! Сеньор!

– Мелендес, честное слово, если ты еще раз откроешь свой уродливый рот, я заткну его своими красивыми пулями.

Мелендес со вздохом отступил.

– Может, кому-то еще не нравится, что я делаю?

Теперь я видел лица по меньшей мере полудюжины солдат и заодно понял, почему никто не перечит Хуану. Он был сумасшедший.

Хлоя напряглась до предела. Я похолодел, видя, что она, выгнувшись, осторожно потянулась к висевшей у нее за спиной винтовке.

– Хлоя, нет… – прошептал я.

Она поразительно ловко и бесшумно выставила винтовку перед собой. Понятно, почему от нее не скроется ни один кролик. Она беззвучна, как привидение. Но выстрел нас выдаст. А с толпой солдат всего в нескольких метрах это наш смертный приговор.

– Я не предатель. Пожалуйста! У меня двое маленьких детей, – умолял лавочник.

– Что за чепуху вы все несете! Тебя что, поздравить, что ты славно покувыркался со своей бабой?

Как можно тише я подполз к Хлое и положил руку на ствол винтовки. Она посмотрела на меня в ярости. Я испуганно покачал головой. Ее зеленые глаза метали огненные молнии.

– Ты убьешь нас, – прошептал я.

– Они убьют его.

– Это не наше дело.

Пленник всхлипнул, когда Хуан приставил ему пистолет к виску.

– Последний шанс. Где красные ублюдки?

Хлоя отодвинула мою руку, но я снова положил ее на винтовку, не давая прицелиться.

– Ты трус. – Она сжала зубы.

И вдруг… Бац!

Мы оба вздрогнули, а через секунду увидели, что пленник лежит на земле с открытыми глазами, из головы у него хлещет кровь. Стоявшего рядом солдата рвало.

– Черт, Рамиро, что за свинство ты здесь устроил, – сказал ему Хуан как ни в чем не бывало.

– Сукин сын, – прошептала Хлоя, снова беря его на прицел.

Мы молча боролись. Но я был еще слаб. Было ясно, что борьбу я проиграю. И проигрыш будет стоить нам жизни. У меня оставался единственный выход. Я перекатился через Хлою и накрыл собой ее винтовку. Теперь стрелять было невозможно. Но эта дикарка вонзила зубы в мою задницу, отчего я негромко вскрикнул.

Носки всех ботинок повернулись в нашу сторону.

– Вы слышали? – сказал кто-то.

– Сорока?

– Какая, к черту, сорока. – Хуан жестом отправил двоих солдат проверить наши кусты.

Те сделали несколько шагов и навели пистолеты.

– Кто здесь? Лучше выходи, а то стрелять буду, – сказал один из них дрожащим голосом.

– Да никого там нет, – отозвался второй.

– В лесу всегда какие-то звуки.

– Может, пойдем? Поздно уже, – добавил тот, которого вырвало.

Было очевидно, что оба хотят сбежать отсюда, и побыстрее. Несчастный пленник еще не остыл, и, вероятно, эти солдаты впервые стали свидетелями столь хладнокровного убийства.

– Черт, мне за вас стыдно. – Хуан широким шагом направился к нашему укрытию, на ходу разряжая обойму.

Дойдя до нашего дерева, он раздвинул кусты и нашел убитого кролика. Он поднял его и с улыбкой показал остальным:

– Черт, точно в глаз! Кто там говорил, что это сорока?

– Будет чем поужинать!

Смех и аплодисменты солдат удалялись в одном направлении, а мы с Хлоей уносили ноги в другом. Углубившись в чащу, я немного успокоился. Голоса затихли вдали, и я остановился перевести дух. Едва я выдохнул, Хлоя впечатала меня в дерево:

– Еще раз – и я убью тебя.

На мгновение я оцепенел, но потом, очевидно под действием адреналина, который бурлил в моей крови, яростно оттолкнул ее:

– Ты меня и так чуть не убила! Хочешь сама сдохнуть – пожалуйста, но на меня не рассчитывай.

Хлоя, казалось, была сбита с толку. Я впервые с момента нашего знакомства всерьез рассердился.

– Ты должен мне кролика, – фыркнула она и пошла прочь.

– Черта с два!

– Что? – Хлоя угрожающе обернулась.

– Ты меня укусила, – пояснил я, краснея.

– Не будь таким нытиком. Я несильно.

Мы пошли дальше кружным путем. Я думал, мы никогда не дойдем, хотя понимал: это нужно, чтобы избежать нежданных встреч. Возникшее между нами молчание сгущалось, как и лес вокруг. И тогда я его увидел. Среди ветвей. Всего в нескольких метрах. Я отклонился от курса, которым следовал за Хлоей, и нерешительно и робко пошел к нему. Я знал, что найду.

– Куда это ты? – буркнула Хлоя.

Я приблизился к тесной группке деревьев, и там, среди сплетшихся, не дававших друг другу расти нижних ветвей лицом к лицу встретился со своим прошлым. От неожиданности у меня из глаз потекли слезы.

Иногда жизнь сворачивает с прямой дороги, заставляя нас ходить кругами, чтобы показать, что путь, которым мы следуем, всегда один и тот же, а меняемся мы сами.

Хлоя встала рядом и уставилась на пальто и ранец, свисавшие с ветвей, а я украдкой вытер слезы рукавом.

– Отлично. Поздравляю. Еще одно сокровище в мою пещеру, – произнесла она равнодушно.

– Это не сокровище. Это… это был мой ранец. – Мне нечего было добавить, и я пошел прочь, чтобы Хлоя не видела, как я плачу.

– Ну так забери! – крикнула она скорее раздраженно, чем с любопытством.

Что-то в моем ранце привлекло ее внимание, и она подошла ближе. Посередине чернела маленькая круглая дырка.

– Подожди!

Я не остановился, уверенный, что чем дальше уйду от этих вещей, тем скорее все забуду. Хлоя пристально изучала ранец. Поковыряла пальцем в дырке. Отцепила от ветвей – это было непросто. Положила на землю и открыла. Пошарила внутри, пока не наткнулась на единственную вещь, которую я взял с собой из дома в тот день, когда оставил позади все.

– Книга? – Хлоя перевернула ее, чтобы посмотреть название, и обнаружила пулю, засевшую в кожаной обложке. – “Два-дцать сти-хо-тво-ре-ний о любви и одна песнь от-ча-я-ни-я”.

Хлоя подхватила свою добычу и догнала меня. За весь оставшийся путь мы не обменялись ни словом.

В пещере снова воцарилось молчание. Пламя костра играло с нашими тенями, заставляя их плясать на шершавых стенах, дрова изредка потрескивали. Я смотрел на огонь словно завороженный, а Хлоя неотрывно следила взглядом за мной.

– Так и будешь молчать? – не выдержала она. – Сколько ни пытайся, все равно не сможешь ничего забыть.

– Ты почем знаешь? – взревел я. – Сама-то пробовала?

– А зачем мне?

– Чтобы не страшно было.

– Страшно? Каждый вечер я засыпаю в ужасе от того, что к утру могу забыть ее. Вот это действительно страшно.

Она впервые так искренне говорила со мной о матери. Наши взгляды встретились сквозь пламя. Хлоя сунула руку в карман пальто и достала отцовскую книгу:

– Нельзя забывать, кто ты…

Меня пробрала дрожь, все мое существо отторгало книгу, но жест Хлои придал мне храбрости, и я взял ее дрожащими руками.

Увидев в обложке дыру, я засунул в нее палец, и он погрузился на целую фалангу. Хлоя протянула руку и показала мне пулю, которую извлекла из книги. Я снова почувствовал, как к горлу подкатывает ком.

– Есть вещи, которые нельзя списать на простую случайность, Гомер.

Я не мог отвести глаз от пули, засевшей в подаренном отцом томике Неруды. Я изо всех сил прижал книгу к себе и разрыдался. Хлоя пересела ближе и взяла меня за руку.

Можно всю жизнь делиться с кем-то пережитым, но пока ты не доверишь другому свои страхи, между вами будет стена. С этого дня я почувствовал, что какая-то часть Хлои принадлежит мне, а какая-то часть меня – ей.

И хотя это было нечто неуловимое, мы оба это знали. Мы сидели у догорающего костра. Язычки голубого пламени пробегали над углями, продолжавшими дарить пещере тепло. Я то и дело невольно касался плечом Хлои – она сидела рядом, держа книгу на коленях, и ковыряла дырку в обложке.

– Папа сказал, что эта книга защитит меня.

– Она спасла тебе жизнь. – Хлоя перелистнула первую страницу и прочла сделанную от руки короткую дарственную надпись, которой я никогда раньше не замечал: “Живи так, словно читаешь книгу, и люби так, словно читаешь стихи”.

– Это папин почерк, – заметил я с удивлением.

– Что это значит?

– Не знаю…

– Давай прочитаем.

– Здесь не будет ни приключений, ни подводных лодок, ни чудовищ. Это просто поэзия, Хлоя.

– Поэзия? Что такое поэзия? – Этот невинный вопрос вызвал у меня ласковую улыбку.

– “Неужели не знаешь? Поэзия – это ты”, – произнес я, уносясь мыслями в другое место.

– Я? – Хлоя подняла бровь и с интересом посмотрела на книгу.

Я беспомощно улыбнулся ей, не в силах думать ни о чем, кроме родителей.

– Что с тобой?

– Ничего.

– Ты как-то притих.

– Я устал. День был тяжелый.

– Не только сегодня, вообще. В последнее время ты изменился.

– Все хорошо…

Почему это было так трудно? Наверное, потому, что я знал: стоит высказать свои мысли вслух – и я не смогу больше прятаться от правды. А если я не готов уйти? Мне нравилась моя новая жизнь. Спокойная, вдали от войны и ее ужасов. У меня была гитара, были книги, я гулял по лесу и каждый день проводил с Хлоей. Почему я должен был от всего этого отказаться?

– Можно я что-нибудь прочитаю?

– Конечно. – Я был согласен на все, лишь бы не замечать реальности.

Хлоя откашлялась и начала. Она читала не без труда, но за последние недели добилась больших успехов. Сначала она спотыкалась на некоторых словах, но постепенно почувствовала ритм. И хотя ее чтение было далеко от совершенства, для меня совершенством было каждое слово, слетавшее с ее губ.

…Вот такою же ночью, как эта, ее обнимал я.

Сколько раз я ее целовал под открытым для вечности небом.

Любила она меня; по временам я любил ее тоже.

Да и как не любить было эти большие прямые глаза?

Я могу написать этой ночью стихи бесконечной печали.

Подумать – она не со мной. Ощутить, что ее потерял я.

Слышать эту огромную ночь – без нее она стала огромной.[7]

Каждое слово кинжалом вонзалось мне в сердце. Словно поэт предупреждал меня, что я совершаю ошибку. Я посмотрел на Хлою, как никогда не смотрел раньше. Она подняла на меня свои “большие прямые глаза”, робко улыбнулась и снова опустила взгляд на истрепанные страницы.

Ну и что ж, что любовью не мог я ее удержать?

Этой звездною ночью она не со мною.

Это всё. Чей-то голос поет вдалеке. Вдалеке.

Но душа не смиряется с тем…

– Я ухожу, Хлоя.

Я произнес это вдруг. Будто стоял на бортике бассейна с ледяной водой, зная, что рано или поздно придется прыгнуть. И я прыгнул. От этих слов все внутри разрывалось.

– Сейчас? Хочешь прогуляться?

– Я возвращаюсь в Барселону.

– Что? – Этого она не ожидала. Вероятно, никогда даже не думала о такой возможности, и ее разочарование отозвалось во мне больнее, чем я думал.

– Ты сама так сказала. Я должен идти дальше.

– Но… – Хлоя закрыла книгу и встала. – Почему?

– Я должен найти отца. Должен узнать, жив ли он.

– Когда? – Она опустила голову.

– Завтра утром.

– Завтра? Так скоро?

– Хлоя, уже несколько месяцев…

– Да. Ты прав. Я понимаю. Это твой долг. Я поступила бы так же. Ты должен уйти, а я должна остаться. Помогать отцу, заботиться об овцах и…

– И о бестолковых свиньях, – помог я ей закончить фразу с улыбкой.

– Да.

Она развязала шнурок медальона.

– Обещай мне одну вещь…

– Нет, Хлоя, так не пойдет… Это твое любимое сокровище…

Всхлипнув, она подошла ко мне будто в замедленной съемке. Кончик носа у нее покраснел. Хлоя подняла руки и, глядя на меня в упор, стоя совсем близко, надела медальон мне на шею.

– Я не могу принять его.

– Это не подарок. Это обещание.

– Обещание?

– Обещание, что однажды ты мне его вернешь.

– Хлоя, я не знаю, буду ли…

– Обещай! – Голос у нее дрожал.

– Обещаю.

Я чувствовал запах ее волос. Видел свое отражение в ее нефритовых глазах. За эти четыре месяца между нами возникло нечто, что невозможно было отрицать. Никогда раньше я не чувствовал ничего подобного. Никто ничего не объяснял мне, но в этот момент я все понял.

– Ты тоже должна мне кое-что обещать, – сказал я, осмелев.

– Что?

– Что ты меня не застрелишь.

– А зачем мне в тебя стрелять?..

Я не стал ждать. Приблизившись, я поцеловал ее губы, словно нежнейшую вещь на свете. Для меня они такими и были.

Я был уверен, что это может кончиться только тычком под ребра или ударом коленом между ног, а то и всем сразу, но ошибся. Я понял это, когда ее руки обвили мою шею. Ее губы играли с моими. Я мог раскаиваться лишь в том, что не сделал этого раньше. Намного, намного раньше. Разняв губы, мы смотрели друг на друга, упершись лбами. Хлоя улыбнулась:

– Говорят, что первый поцелуй нельзя забыть.

– Я и не собираюсь, – прошептал я убежденно, прежде чем снова прильнуть к ее губам.

В ту ночь она не ушла. Мы, два птенца, хотели провести вместе каждое отпущенное нам мгновение. Я пел ей свою песню. Ее песню. Никогда раньше я не исполнял ничего настолько личного, и оказалось, это все равно что раздеться перед ней. Я был весь как на ладони. Я пел всем сердцем, рассказывая о волшебном уголке в горах, где мальчик, не имевший ничего и потерявший все, нашел тайную пещеру, полную сокровищ и забытых воспоминаний. Место, где умирает ветер. Музей беженцев, где главным сокровищем была она. Волшебница, способная украсть сердце и спрятать его в глубине своих зеленых глаз. Она исцелила меня от недугов и вернула к жизни.

Начало песни было медленным и тяжелым. Настолько, что я, может быть, переусердствовал: у Хлои в глазах блеснули слезы. Но затем, после секундного колебания, ритм исполнился надежды и радости, чтобы устремиться к недостижимому концу. Я не смог сочинить его. Не захотел. Потому что наша история была еще жива. А эта песня закончится только вместе с ней.

Мы уютно свернулись в нашем уголке возле одеял.

– Обещай мне, что эта песня всегда будет нашей.

– Эта песня всегда будет твоей.

– Я мечтаю услышать ее еще тысячу раз.

– Я буду петь ее ветру, чтобы он приносил ее сюда, умирая.

– Думаешь, это возможно?

– Я думаю, все возможно.

Мы спали всю ночь, обнявшись. На следующее утро, когда солнце показалось из-за гор, грустный парень с видавшей виды гитарой за спиной направился вниз по склону, прочь, отказываясь от своей любви, а грустная девушка с книгой Неруды в руке провожала его взглядом с вершины скалы.

Хлоя поднесла свободную руку ко рту и оглушительно свистнула. Я услышал ее издалека и, обернувшись, увидел, что она машет мне на прощанье.

– Я буду скучать по тебе, дочь леса, – прошептал я ветру, желая, чтобы она услышала меня и ответила: “ Я буду скучать по тебе, сын города”.

Так я впервые в жизни влюбился.

Так я впервые влюбился в нее.

4. Возвращение

Грузовик, везший меня в Барселону, был такой же разбитый, как и дорога, по которой он ехал. К постоянной тряске добавлялись ухабы, от которых я подскакивал на сиденье. А кто не встречал ухабов на пути?

В грузовике я был не один. Со мной ехало еще полтора десятка детей. Мы, как скот, помещались в кузове, крытом брезентом, который по дырявости мог соперничать с моими носками и едва защищал нас от пыли и грязи.

С тех пор как грузовик подобрал меня на дороге, я чувствовал себя словно старший брат: из пятнадцати попутчиков лишь один или двое были приблизительно моими ровесниками. Никто не разговаривал, все смотрели в пол или на свои истоптанные башмаки. Да и непросто было поднять взгляд. Вершины Пиренеев, от которых я уносился все дальше, бледневшие с каждой минутой, еще виднелись на горизонте, напоминая мне о том, что я оставлял позади. Собственно, все мы что-то оставляли позади, все что-то теряли.

Но самая грустная картина открывалась прямо перед нами. Обочина дороги являла собой печальнейший образ войны. Бесконечный поток людей – сотни, тысячи человек пешком шли нам навстречу, пытаясь унести все что можно, спасаясь от смерти. В основном это были матери с малыми детьми и старики. Их мужчины воевали на той или другой стороне, навсегда разрушив свои семьи.

Горожане бежали от непрерывных бомбардировок, которым в марте 1938 года подвергла Барселону итальянская авиация. Бомбы помогли фашистам добиться своего: уставшие страдать люди были подавлены.

Они шли в горы в надежде пересечь французскую границу. К несчастью, я уже знал, чем это может кончиться, и молился, чтобы они добрались до цели невредимыми. Быть может, судьба приведет кого-то из них к Хлое, а может, их поклажа в итоге окажется там, где умирает ветер. Там, где я заново родился.

У всех ехавших в нашем грузовике было нечто общее. Пусть глаза у каждого были своего цвета, пусть брови разной густоты, пусть у кого-то тонкие, а у кого-то грубые черты лица, всех нас роднил взгляд – печальный, безжизненный, тусклый, отражающий одно-единственное знание, почерпнутое из опыта: ничто в будущем никогда не вернет нам того, что мы уже потеряли. Взгляд, который другие дети обращали на свои судьбы, а я – на медальон у себя на шее. Это может показаться глупым, но всякий раз, глядя на медальон, я вспоминал Хлою и оживал, оттого что был уверен: что бы ни случилось, в горах есть человек, который меня ждет.

Больше двух недель прошло с тех пор, как мы расстались. В первые дни я преодолевал горные теснины, пересекал долины и реки. По возможности избегал деревень. Пригодились усвоенные приемы выживания: я питался грибами, плодами и всякой отвратительной живностью. Я умел оборудовать себе ночлег и поставить силки на кроликов, хотя от них не было проку, поскольку ни времени, ни, особенно, терпения у меня не было, и я ни разу не вернулся, чтобы посмотреть, не попалось ли в ловушку какое-нибудь несчастное животное. Я шел только вперед и не желал ни медлить, ни тем более отступать.

Я был тем же, что и прежде, пусть намного более умелым и ловким, однако таким же испуганным. В горах я ощущал себя всесильным, но чем дальше оставались Пиренеи, тем труднее было добывать пропитание. Припасы кончились, а голод никуда не делся.

Пришлось заходить в деревни. Я боялся встреч с людьми. Не знаю почему, но я никому не доверял.

Миновав несколько деревень, я понял, что люди и себе-то не могут помочь. Повсюду искали отдыха, еды и питья солдаты. Я стал блуждающим призраком, невидимым для окружающих.

Почти во всех населенных пунктах стояла республиканская армия, но атмосфера была в целом спокойной. Здесь и там я слышал, что фашисты под предводительством некоего Франко наступают со всех сторон и что Каталония, прежде всего Барселона, – один из последних оплотов Республики. Никто не знал, сколько это продлится, но многие говорили, что война скоро кончится. Я уже не раз это слышал, вспоминались мамины шутки про “сантехников”, так что я не спешил ликовать.

Если сначала бежали и скрывались солдаты Франко, то теперь форму срывали республиканцы, чтобы переодеться крестьянами и отправиться во Францию. Но чем ближе я оказывался к Барселоне, тем упорнее люди верили, что мятежников разобьют и Республика снова победит. Первая победа произошла на избирательных участках, а вторая произойдет на поле боя. Так они говорили. Каждый пребывал в своем пузыре, и Барселона не была исключением.

Я выжил благодаря гитаре. В попадавшихся по дороге заведениях я зарабатывал себе еду и ночлег, развлекая посетителей. Я преодолел стыд, мешавший выступать на публике. Когда желудок сводит от голода, все прочее чепуха. Иногда я оставался лишь на ночь, а наутро собирал пожитки и продолжал путь, но иной раз задерживался дольше. Все зависело от условий, удобства, моей усталости и количества припасов. Путешествовать одному, рассчитывая лишь на собственные ноги в качестве средства передвижения, так себе удовольствие. Если я набредал на приятное место с доброжелательными людьми и хорошей компанией, покинуть его сразу было нелегко. Я старался накопить там сил, чтобы пережить неизбежное одиночество, ждавшее меня в дороге.

В пути я познакомился с удивительными людьми, но мне не с кем было разделить свои тяготы, так как все шли в противоположном направлении. Никто не понимал, почему после пережитого я хочу вернуться в Барселону. Честно говоря, я и сам не всегда мог себе это объяснить, и не раз, воодушевившись и расхрабрившись от выпитого вина, обещал случайным знакомым отказаться от своего намерения и уйти с ними из этой “проклятой страны”.

К несчастью, утреннее похмелье возвращало меня с небес на землю. Первый раз был самым тяжелым. Я даже не понимал, что со мной происходит. Единственным желанием было окунуть голову в ведро со льдом, если уж я не могу погрузиться в холодную горную речку. Меня будто прожевали и выплюнули. Но утренние страдания меркли по сравнению с ночной эйфорией, и это было неоценимо. Кроме того, заваливаясь спать пьяным, я почти перестал видеть сны. По крайней мере, наутро я не помнил кошмаров, в которых мать умирает на снегу, а отец зовет меня в отчаянии. И Хлою я тоже не вспоминал…

Чем дальше я уходил, тем заметнее менялся климат, и когда солнце поднималось высоко, жара становилась мучительной. По шоссе идти было иначе, чем по горным тропам. Ноги болели, плавившийся асфальт рвал ботинки, а на горизонте видно было лишь бесконечно змеившуюся дорогу, терявшуюся там, где земля встречается с небом.

Дни сделались бесконечными, ночи одинокими, а в желудке урчало все громче. Чем ближе я подходил к Барселоне, тем чаще встречались поселки-призраки, где навстречу не выбегали даже собаки. Я чувствовал себя словно Данте, спускающийся в ад. С той разницей, что Данте шел на поиски своей возлюбленной Беатриче, и с ним был поэт Вергилий, а я шел искать отца, и со мной была лишь моя измученная гитара.

Спасение подоспело на четырех колесах: я услышал мотор тормозившего рядом грузовика. Водитель и его спутник на пассажирском сиденье окинули меня взглядом и подвергли быстрому и очевидно рутинному допросу:

– Как тебя зовут?

– Гомер.

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать. Стойте, – спохватился я вдруг, – какое сегодня число?

– Восьмое июня.

– Тогда… тогда шестнадцать.

Я впервые забыл про свой день рождения. Что я делал одиннадцатого мая? Кажется, это был один из последних дней, когда я видел людей. Получается, я отпраздновал в харчевне в окружении пьянчуг, угощаясь прокисшим пивом, доставшимся мне в оплату за два с половиной часа музыки.

– С кем ты идешь?

– Со своей гитарой.

– Куда?

– В Барселону.

– И мы туда же.

– Возьмите меня с собой, пожалуйста! Я уже несколько дней иду, и…

– Конечно, залезай.

Улыбнувшись во весь рот, я понял, до чего у меня пересохли губы от жары и жажды. Наконец-то немного сочувствия и дружелюбия. Я потянулся, чтобы открыть дверь кабины, но неприветливый тип, сидевший рядом с водителем, высунулся и грубо сказал:

– В кузов, приятель. Здесь места только для взрослых. – Его хриплый смех был таким же неприятным, как и голос. – Давай пошевеливайся.

Я подбежал к кузову и, запрыгнув, обнаружил, что я не первый, кого они подобрали, а, скорее, последний.

Грузовик подскочил на рытвине и вывел меня из задумчивости. Я огляделся, но обстановка была все та же. По обочине дороги тянулись несчастные беженцы, в кузове ехали грустные дети.

Я приподнял край брезента, и мне показалось, что вдали, на фоне горизонта, виден неповторимый силуэт горы Монсеррат. Значит, подъезжаем. Волнение овладело мной. Скоро буду дома…

Какой-то малыш заплакал, и плач распространился вокруг, как вирус, – вскоре почти все дети рыдали. Их горе впивалось мне в душу, и чтобы не заразиться чужим примером, я взял гитару, наскоро настроил (спасибо кабацкому опыту) и сыграл самое веселое, что пришло мне в голову.

Я так часто играл сам для себя, желая побороть одиночество, что понял: печаль – это болезнь, передающаяся с плачем, но музыка, наравне со смехом, – лучшее лекарство от нее. Вскоре никто уже не плакал, все как завороженные смотрели на мои пальцы, порхавшие по струнам от одной ноты к другой.

Я спел дурацкую песенку, сочиненную в пещере во время бесконечных одиноких ночей. Когда не придумывались слова, я издавал пукающий звук. Эффект был мгновенным – все смеялись, забыв о том, что нас окружает. В конце концов слушатели только и ждали, чтобы я замолчал и можно было хором пукнуть, что вызывало новые взрывы хохота. Я надеялся, что наш невинный смех доносится до обочины и немного ободряет бредущих навстречу беженцев.

Настала ночь. Гитара лежала рядом, дети спали, склонив головы друг к другу. Я достал из-под одежды медальон и стал рассматривать. Я вспоминал ее губы и горячую волну, пробежавшую по телу, когда я поцеловал ее. Дурак. Зачем я уехал? Парень моего возраста или, может быть, чуть старше не сводил с меня глаз. Он не был похож на остальных. Взгляд у него был не грустный, а, наоборот, живой и дерзкий. Жесткие черные волосы торчали во все стороны, он был тощ, как бездомный пес. Тем не менее, когда я взглянул на него, он улыбнулся. Где-то в глубине у меня сохранились остатки воспитания, и я улыбнулся в ответ. Парень встал и пересел ко мне. Повадка у него была уверенная, будто он тут главный. Я спрятал медальон под рубаху.

– Как дела, приятель? Я Иполито, хотя все зовут меня Полито.

– А я Гомер.

– Гомер? Что за имя?

– Отец преподавал античную литературу.

– А, здорово… И что с того?

– Да так, ничего…

Я снова стал смотреть на дорогу, давая понять, что разговор окончен. Но как бесконечен был поток беженцев, так и наш разговор был далек от завершения.

– Ищешь родителей?

– Да, – удивился я, – отца. А ты?

– Еще чего.

– Почему?

– Потому что я даже не знаю, кого искать. – Он пожал плечами и хохотнул. – А твои где?

– Думаю, отец может быть в Барселоне. Но не уверен. Когда приеду, примусь за поиски.

– Когда приедешь! – Полито расхохотался. Его смех действовал мне на нервы.

– Чего смеешься?

– Ты ведь понятия не имеешь, куда нас везут, правда?

– В Барселону.

– Ну разумеется. В Барселону. А куда именно?

Теперь была моя очередь пожимать плечами: пункт назначения наверняка мне не понравится.

– Посмотри вокруг, умник. С гитарой ты здорово управляешься, а вот с этим… – он постучал пальцем по лбу, – не очень.

– А что я должен видеть?

– А что ты видишь?

– Детей.

– А родителей?

– Нет.

– То есть эти дети… – Он сделал паузу, предоставляя мне закончить фразу.

– Сироты?

– Браво! И последний вопрос в нашей викторине: куда обычно везут детей-сирот? На пляж вряд ли…

Я уже догадался, каков ответ, а значит, понял, куда еду:

– В приют.

– Именно! И поверь мне, оттуда не так просто выбраться. Я знаю, что говорю.

– Но мне нужно найти отца.

– Ну удачи.

Как я мог быть таким дураком, что эта мысль даже не пришла мне в голову? Я устал, был голоден, хотел пить, но это не оправдание. Дурак, дурак.

– Ты уже бывал в приютах?

– Естественно. Я в них вырос.

– А как ты здесь оказался?

– Пару недель назад мне нужно было свалить из Барселоны… по личному делу. Но теперь пора назад, поэтому я сдался. Довезут быстро и бесплатно. – Он подмигнул.

– Ты же попадешь в приют…

– Да. Но это не тюрьма.

– Можно сбежать? – спросил я с надеждой.

– Сбежать можно откуда угодно. Если уметь, конечно.

– Ты мне поможешь?

– Разумеется.

– Спасибо! Спасибо огромное! А то я…

– В обмен на медальон, который ты там прячешь… – быстро добавил он, тыча меня пальцем в грудь. – И один совет, если позволишь: на твоем месте я бы его не светил. Тебе чертовски повезло, что его еще не отобрали.

Я стиснул медальон сквозь рубаху:

– Нет. Это не мой. Я обещал вернуть.

– О да… Я так и знал, что краденый.

– Он не краденый, – оскорбился я.

– Ну да, ну да… Знаешь, опыт мне тут кое-что нашептывает… Я его обычно слушаюсь. Поверь, никто не отдаст такую вещь в надежде получить обратно.

– Может, тебе просто не хватает опыта.

– Как скажешь, – фыркнул он, отворачиваясь.

– Значит… ты не поможешь мне?

Полито взглянул на меня с легким раздражением. Но оно быстро улетучилось, и он снова улыбнулся.

– Посмотрим, – ответил он, сворачиваясь калачиком, кладя руку под голову и закрывая глаза.

Меня разбудил резкий звук клаксона. Было светло. Ворота в решетке, окружавшей огромный дом, открывались, пропуская нас. Очевидно, мы приехали.

У подножия каменной лестницы, ведущей в холл, стояла группа монахинь с серьезными и недовольными лицами. Все указывало на то, что привезли нас не на праздник и никто нам здесь не рад.

Чуть поодаль стоял фотограф, его лицо было едва видно за камерой. Полито сидел рядом со мной.

– Готов, гитарист?

– То есть ты все-таки поможешь мне?

– Делай, что говорю.

– Зачем здесь фотограф?

– Республиканская пропаганда, – ответил он с презрением.

– Пропаганда?

Полито очертил в воздухе прямоугольник газетного заголовка и дикторским тоном произнес:

– Республиканская армия заботится о сиротах. Да здравствует Республика, долой фашизм.

Дети попарно стали вылезать из грузовика. Монахиня вручала каждому ломоть хлеба и крохотный квадратик шоколада, а фотограф увековечивал эти моменты. Мы с Полито были последними.

– Запомни: если войдешь, то уже не выйдешь.

– Что мне делать?

– Держи гитару крепче и жди моего сигнала.

– А если меня схватят?

– Да ты их видел? Это же монашки, приятель. Если тебя поймают, ты сам заслужил провести здесь всю оставшуюся жизнь.

Не самое ободряющее заявление, но с учетом того, что оно исходило от Полито, и не самое страшное.

Настала наша очередь. У меня коленки дрожали, но Полито был спокоен, как вода в бассейне. Если не получится, я потеряю отца и Хлою. Как я оказался на этом перекрестье?

Мы вылезли из грузовика. Нам дали хлеб и шоколад. Шоколад Полито немедленно сунул в рот. Через пару метров, когда мы почти поравнялись с фотографом, Полито крикнул:

– Давай!

Я подпрыгнул, как лошадь, которую хорошенько хлестнули по крупу. Полито толкнул фотографа, сбив с ног, с восхитительной ловкостью подхватил камеру и бросился бежать. Я кинулся следом, но тут фотограф, не успев еще встать, схватил меня за штанину:

– Держи вора!

Монахини бросились ко мне, водитель грузовика и его спутник выпрыгнули из кабины, вид у них был грозный. Я инстинктивно схватил гитару и с силой ударил фотографа по лицу.

Тот закричал от боли, а я оторопел и не сразу сообразил, что он отпустил меня и я снова свободен. Полито был уже у ворот и кричал, не понимая, какого черта я медлю. Наконец я среагировал – прежде чем кто-либо успел в меня вцепиться. Пока монахини и водитель хлопотали вокруг фотографа, мы с Полито были уже за забором, в лесу, отделявшем приют от города.

Мы со всех ног мчались вниз по склону, перед нами расстилалась Барселона. Судя по открывшемуся виду, я готов был поспорить, что мы находимся у подножия горы Тибидабо, а шоссе, которое мы пересекли несколько раз, было одним и тем же – так называемая Аррабассада, дорога, соединяющая Барселону и Сант-Кугат. Мы так быстро неслись, что минут через сорок уже ступили на асфальт в верхней части города. Очень странное было чувство. Будто я много лет провел на чужбине и теперь возвращался совершенно другим человеком, понимая, что тот робкий и молчаливый мальчишка с мячом, каким я был раньше, умер в горах.

Свернув в какой-то переулок, мы остановились, потные и уставшие. Я прислонился к стене дома, чтобы отдышаться, а Полито сполз по стене и сел на землю.

– Уф! – Выдохнул он удовлетворенно. – Ничего так пробежались, а?

– С камерой это ты зря!

– Зря? Ты с ума сошел. Старик Эммет за нее хорошо заплатит. – Он с гордостью посмотрел на фотокамеру и протер ее рукавом.

– Она не твоя, – ответил я со всей невинностью человека, которому не приходилось выживать на улице.

– В этом ты совершенно прав. Она принадлежит… – он, прищурившись, посмотрел на корпус, на котором ножом была нацарапана надпись, – какому-то Эр Капе. Но я не думаю, что господин Капа очень расстроился.

Его насмешливое лицо внушало мне беспокойство. Как можно быть таким безмятежным? Во мне еще бурлил адреналин, выделяясь из каждой поры.

– Ладно, пойдем. – Полито одним прыжком вскочил на ноги и зашагал было дальше, но тут же увидел, что я не готов продолжать путь.

Он вернулся в раздражении:

– Ты что? Надо пошевеливаться.

– Прости, но с этой минуты у меня своя дорога.

– Что? Это твоя благодарность?

– Я уже сказал, мне нечем тебе заплатить. И потом, у меня есть дела.

– Я тебе помог, теперь ты должен помочь мне. – Его тон не допускал возражений. Он выглядел задетым и больше не улыбался.

Мне не терпелось вернуться домой, но если бы не Полито, я был бы сейчас заперт в приюте.

– Что тебе нужно? (Проклятая верность.)

– Так-то лучше.

– Я еще не согласился.

– Просто помоги мне продать камеру Эммету.

– Кто такой Эммет?

– Один старик. Ростовщик, заодно скупает и перепродает все на свете. Его лавка тут недалеко.

– Для этого я тебе не нужен. Ты и один можешь продать камеру.

– Конечно, могу. Но если я скажу, что она краденая, он за нее почти ничего не даст.

– Она и есть краденая.

– Нет, если ты выдашь себя за Эр Капу.

– Я? А почему я?

– Потому что старик тебя не знает, понимаешь? Можешь сказать, что тебя зовут Рикардо Капа. Или Рауль. Рамиро. Рухенсио.

– Рухенсио? Что это за имя?

– А тебе не плевать, Гомер? – Мое имя он произнес с нажимом. – Главное, чтобы звучало правдоподобно. Это твоя камера, и ты хочешь ее продать.

Переулок был темный, вечерело, мой дом был недалеко.

– Прости, не могу помочь. Спасибо тебе за все.

– А тебе – за ничего! – ответил он раздосадованно, но я уже шел своей дорогой. – Подожди, подожди! Давай поделим выручку.

– Мне не нужны деньги. – Я даже не обернулся.

– Не нужны? Ты что, еще не понял, где находишься?

Я остановился и взглянул на него скорее устало, чем заинтересованно. Между нами было метров десять.

– Насколько мне известно, я в Барселоне.

Полито снова театрально расхохотался. От смеха он даже согнулся пополам, будто не мог совладать с собой, но уже через миг резко распрямился и серьезно посмотрел на меня. Вывод: он ненормальный.

– Ладно, я попробую помочь тебе еще раз. Для начала напомню, где ты находишься, гитарист.

– В Барселоне? – высокомерно сказал я.

– Да, в Барселоне, черт возьми, но я не об этом. Мне кажется, ты кое-что забыл. Ты сирота, и вокруг война. Поверь мне, приятель, тебе нужны деньги. Тебе и с деньгами-то придется хреново.

– Я не сирота.

– Как скажешь. Ладно, гитарист, удачи… – Теперь Полито повернулся спиной и пошел прочь по другой стороне переулка.

Я прекрасно понимал, что это уловки, чтобы заманить меня в сети, но они не отменяли того, что сказанное было правдой. Мне нужны были деньги.

– Ладно! – крикнул я ему как можно спокойнее. – Я помогу тебе с камерой и возьму свою долю, но после этого знать ничего не хочу ни о тебе, ни о твоем ростовщике.

– Разумно, – повернулся он с улыбкой. – Мне восемьдесят, тебе двадцать.

Я подошел к этому мошеннику вплотную:

– Пятьдесят и пятьдесят. Может, я не вырос на улице, но я не дурак.

– Семьдесят, тридцать. Может, ты и не дурак, но большого ума пока не видно. И потом, я делаю всю работу, меньше мне уже невыгодно.

Несколько секунд мы молча мерили друг друга взглядами. Я знал, что попался. Полито плюнул себе на ладонь и протянул ее мне:

– Лады?

Я пожал ему руку, довольный, что сумел выторговать хоть что-то:

– Лады.

– Отлично. Тогда идем. Сюда.

Казалось, Полито торопится, и я поспешил за ним, желая покончить с этим делом.

Он повел меня темными и грязными переулками. Затерянные задворки ветхих зданий, царство тощих ободранных котов.

– Можно я скажу, что меня зовут Роберт?

– Говори что хочешь, лишь бы начиналось на “эр”.

– Ты пойдешь со мной?

– Нет, я буду ждать снаружи.

– Слушай… а вдруг старик знает фотографа?

– С какого перепугу ему знать какого-то фотографа?

– Не знаю… Это точно здесь? – Мне было неспокойно.

– Да, почти пришли… В чем дело?

– Не знаю… Что-то мне не нравится.

– Что именно?

– Не знаю… Интуиция…

Мы дошли до стены тупика, и Полито взглянул на меня с удовлетворением:

– Ну поздравляю.

– С чем?

– Хорошая интуиция. Я бы на твоем месте ее слушался.

– Ты о чем? Где мы?

– Тебе не говорили, что ты задаешь слишком много вопросов? – Взгляд его изменился. Теперь невозможно было узнать мальчишку, что просил помочь продать камеру.

– Куда ты меня привел? Здесь ничего нет!

– К несчастью, кое-что все же есть. – Полито дважды постучал по железному мусорному баку справа от себя.

– Что ты делаешь?

Прежде чем он успел ответить, я услышал за спиной смех и обернулся, не понимая, что происходит. Трое парней старше, выше и гораздо крепче нас приближались, похлопывая дубинками по ладоням. Я взглянул на Полито, надеясь, что для него это тоже неожиданность и он сумеет вытащить нас из этой передряги, но в его глазах я прочел другое. В них не было ни веселости, ни насмешки – и ничего, что могло бы разъярить меня. Осмелюсь сказать, что в его темных глазах читалось нечто противоположное торжеству. Ему было стыдно?

– Прости, гитарист.

– Ну, Поли, кого ты нам привел? – сказал самый высокий и страшный из парней.

– Денег у него нет, гитара – дешевка, но есть золотой медальон на шее.

– Золотой? – усомнился тот. – Проверим.

– Я пошел.

– А это что?

– Фотоаппарат… Отнесу Эммету.

– Отлично. Мы сами отнесем. – Верзила, осклабившись, протянул руку.

На секунду мне показалось, что Полито взбунтуется, но он нехотя подчинился и отдал камеру. Очевидно, он как-то от них зависел.

– Теперь всё? – уточнил Полито.

Верзила кивнул – впрочем, не слишком уверенно.

– Не хочешь посмотреть?

– Как вы втроем отлупите этого бедолагу? Нет, спасибо. У меня дела.

– Ну как хочешь, – ответил тот, стискивая зубы и направляясь ко мне.

Полито поспешно ушел. Он знал, что будет дальше, и не хотел присутствовать. Я тоже знал, что будет дальше. Не нужно быть гением, чтобы догадаться. Мне предстояла первая в жизни драка. И они, и я были настроены решительно. Они были готовы на все, чтобы забрать у меня медальон, а я – чтобы не расставаться с ним.

В романах Жюля Верна есть надежда на невозможное, и это их лучшая черта. Главные действующие лица – настоящие герои, а герои всегда побеждают, потому что они хорошие, ведь добро всегда побеждает зло. Это очень романтично, прекрасный взгляд на мир, но у реальности своя логика и свои представления о справедливости. Реальность не принимает в расчет художественный вымысел, мечты и надежды. Она гораздо ближе к естественным наукам и к математике. Реальность учит тебя, что если их трое – ражих детин с дубинками, а ты – хилый парнишка с гитарой, ни разу в жизни не дравшийся, то дела твои плохи. Никто и не говорил, что этот мир справедлив. А если говорил, то ошибался.

В них не было ни терпения, ни милосердия. Они набросились на меня, как звери, и первыми же ударами в лицо и живот свалили на землю, как тряпичную куклу. Я свернулся клубком по примеру насекомых и ждал, пока они перестанут. Но так легко я не отделался. Они били меня, пока я не перестал защищаться, кричать и шевелиться. Что случилось довольно скоро – кажется, я разочаровал их. Тогда они несколько раз ударили меня по спине гитарой, разбив инструмент вдребезги. Так же, как мою душу и мою гордость.

Пока они хохотали, один нагнулся и рывком сорвал у меня с шеи медальон. Я остался лежать в темноте грязного переулка, в окружении котов, избитый и окровавленный, теряющий сознание, лишившийся гитары, медальона, всего…

Жизнь преподнесла мне еще один важный урок.

Все тело вопило от боли – увы, я становился экспертом по этой части. Но сейчас хотя бы не шел снег и я был не в горах. Однако в остальном все было очень схоже: мне предстояло воскреснуть.

Я ощупал грудь в поисках медальона и убедился, что его нет. Я встал, дрожа от бешенства. Голова трещала. Я коснулся затылка, на руке осталась кровь. Гитара превратилась в кучку щепок.

Из двух рукавов остался один, лохмотья разодранной поперек рубахи свисали до земли. Ночь была теплой, и я наудачу побрел по улицам; вокруг раздавались крики и бормотание пьяных и визгливый, на грани истерики смех их подруг-проституток. По асфальту катались пустые бутылки, из темных закоулков доносились ругань и вопли. До меня никому не было дела, как и мне не было дела ни до кого. Я шел по городу, брошенному на произвол судьбы, где оставались лишь никому не нужные отбросы.

Как я скучал по звукам леса и гор, по стрекотанию сверчков и шепоту ночного ветра в кронах деревьев! Я вспомнил Хлою и порадовался, что она меня не видит. Я оказался настолько не героем, что сам себя ненавидел. Я даже ни разу не ударил ни одного из нападавших. В качестве хранителя медальона я оказался полным ничтожеством. Конечно, силы были неравны, но я попал в переделку по собственной глупости. Этот мерзавец Полито провел меня как младенца, и что хуже всего, он был прав. Я должен был послушаться внутреннего голоса. К несчастью, я понял это, только когда снова все потерял.

На улицах было темно. Похоже, Барселона погрузилась во мрак еще несколько месяцев назад. Как в прямом, так и в переносном смысле. А ночь – время чудовищ и хищников. Но мне было все равно, с меня уже нечего было взять.

Очередной раз свернув за угол, я очутился на знакомой улице. На своей улице. Сколько раз я гонял мяч по этим тротуарам! Прятался от дождя в этих подъездах. Я с трудом поднял голову и убедился в очевидном: я пришел. Не слишком ли многого я прошу, мечтая, чтобы отец был дома, в кресле, и стиснул меня в объятиях, едва я переступлю порог? Мне будет хотя бы с кем выплакаться.

Бомбардировки несколько месяцев назад сильно разрушили город. Какой-то снаряд разорвался рядом с моим домом, часть фасада обрушилась на тротуар. На груде обломков валялись пропагандистские листовки. Очевидно, франкисты заручились поддержкой фашистских Италии и Германии. Как могли наши соотечественники позволить иностранцам бомбить наши города?! Налеты итальянской авиации были ужасны. Барселону использовали как испытательный полигон.

Среди мусора я узнал фрагмент лампы, стоявшей у нас в гостиной. Мама ее любила. Я собрал обломки и захромал вверх по лестнице. Чтобы войти в квартиру, я просто шагнул через порог, двери не было. Неужели война шла прямо у нас в гостиной? Не верилось, что раньше кто-то жил в этих четырех стенах. Точнее, трех с половиной. Обеденный стол чудом уцелел. Я нашел взглядом место, где в последний раз обнял отца, но, прежде чем окончательно сломаться и погрузиться в печальные мысли о своей судьбе, я заглянул на кухню в поисках еды. Естественно, ничего не было. Даже жалкой баночки сардин. Все выгребли подчистую.

В моей комнате оставались только голая кровать (матрац украли) и шкаф. Я открыл дверцу – шкаф был пуст, разумеется, – и потянулся к тайнику, где прятал свои сокровища. Достаточно было приподнять самую нижнюю полку. Я нащупал жестяную коробку. Новое разочарование: внутри лежала одинокая полурастаявшая шоколадка. Вид у нее был так себе, но я оголодал настолько, что сунул ее в рот. Через несколько мгновений от вкуса шоколада меня замутило, и я не успел даже встать, как меня вывернуло. Адски заныли ребра. Как будто без моей блевотины в доме было мало свинства и грязи. Еще не разогнувшись, я заметил что-то под кроватью. И тут же вспомнил, что это! Я улыбнулся: жизнь не только забирает, но иногда и дает.

Потянувшись, я достал свою старую гитару. Как она бесила меня в прошлом! А теперь вернулась, чтобы ободрить меня и напомнить, что если выжила гитара, если выжил я, то почему было не выжить и отцу?

Я приволок гитару в гостиную и прислонил к зеленому бархатному дивану, от прикосновения к которому все так же сводило челюсти. Как от скрежета вилки по тарелке или от скрипа ногтей нашей учительницы сеньориты Асунсьон по доске, когда она писала мелом. Я заметил, что комод в прихожей стоит нетронутый. Я стал выдвигать ящики, не надеясь хоть что-то найти, и действительно ничего не нашел. Обессиленный, я рухнул в кресло, но тут же с воем подскочил как ужаленный. Вот дерьмо! Я даже не мог откинуться в кресле, так изранена была спина. Я потащился в родительскую спальню. Матраца не было и там. Ящики комода выдвинуты. Из нижнего торчали старые одеяла, которые мать зачем-то хранила. Я сгреб их в охапку – они оказались тяжелее, чем я думал, – и отнес в гостиную, чтобы обустроить постель. Если я не могу лечь на кровати, то буду спать на полу. Какая разница? Что я, никогда не спал на земле? В одеялах я нащупал что-то твердое. Покопавшись, обнаружил тонкую голубую папку, которую никогда раньше не видел. Лежи она в другом месте, я не обратил бы на нее внимания, но раз ее так прятали, наверняка в нее стоило заглянуть. На первом листке были какие-то записи, сделанные от руки. Почерк был, без сомнения, отцовский: “Приор. С. А19. Барселона. Уругвай. М2. П4. К14”.

Я просмотрел остальные записи, но все было какое-то бессмысленное. Цифры и бессвязные предложения. Единственная более-менее понятная вещь – план, похожий на архитектурный чертеж. И наброски огромного корабля. Неужели отец сел на корабль и уплыл в Уругвай?

Голова раскалывалась, хотелось лечь и закрыть глаза. Я поглубже зарылся в одеяла так, что только несколько вихров торчали наружу. Одеяла были пыльные, но их запах тут же перенес меня в прежнюю жизнь, когда все было легко, а мать с любовью развешивала выстиранную одежду у меня за окном.

Казалось, целая жизнь прошла с тех пор, как я расстался с Хлоей, и две жизни – с тех пор как мы с матерью бежали из дома.

Бедная мама… Сколько бы жизней ни прошло, я не мог забыть, как она лежит на снегу. Я все бы отдал, лишь бы она была рядом, ерошила мне волосы и напевала что-нибудь своим ласковым голосом. Но ее не было, и единственное утешение я находил в том, что никто больше не причинит ей вреда. И она не страдает, глядя на меня сейчас. Теперь страдал только я. Но это было неважно. Уже нет. Наконец я был дома. Вернулся туда, где начало всего… Всего этого дерьма, случившегося позже.

Я закрыл глаза и впервые за долгое время уснул в облаке воспоминаний.

5. Мир, сострадание и прощение

За месяц отчаянных попыток выжить на улицах Барселоны я осознал слова мерзавца Полито: “Ты сирота, и вокруг война. Поверь мне, приятель, тебе нужны деньги. Тебе и с деньгами-то придется хреново”.

Барселону было не узнать. Окончательно установилась летняя жара, и вонь на разрушенных улицах сделалась нестерпимой. Мои раны зарубцевались, хотя некоторым шрамам суждено было остаться на всю жизнь в качестве напоминания, что люди по природе злы.

Днями напролет я, скрестив ноги, сидел на улице возле перевернутой кепки и играл на гитаре. Иногда удавалось заработать несколько монет и купить хлеба и каких-нибудь овощей. За день я видел больше ботинок, чем лиц, и обнаружил, что если глаза – зеркало души, то ботинки – это практически сама душа.

Ботинки похожи на людей. Они бывают чистые и грязные. Отмерившие сотни километров и едва вышедшие в мир. Неудобные, тесные, оставляющие кровавые мозоли – и мягкие, подходящие, точно впору. Те, что продолжат путь, даже если будут разваливаться на части, и те, что на вид одно, а на деле – совсем другое, щегольские туфли и башмаки побродяжек… Всех и не перечислить, и каждая пара многое может рассказать о своем владельце…

Времена были непростые, люди стали прижимистей, но хотелось и отвлечься, и некоторые останавливались дослушать песню, а если находилась монетка, мои труды вознаграждались.

Я сочинял песни почти обо всем. О своих чувствах, убеждениях, надеждах. Были у меня и нахальные песни, и нежные, искренние и не очень, но чаще всего я пел о Хлое. Хотя никогда не исполнял на публике нашу песню. Она предназначалась только для Хлои и для моих одиноких ночей.

Мое любимое место было на углу отеля “Мажестик” на бульваре Грасия. Этот район пострадал меньше остальных, в тамошнем воздухе еще витали остатки благополучия. “Мажестик” был роскошной гостиницей, где останавливались немногочисленные посетители города. В основном репортеры, военные корреспонденты, почетные гости или те, кто оказался здесь проездом…

Дежуривший по выходным администратор меня невзлюбил, и стоило показаться у входа, как он угрожал вызвать полицию. Какую полицию? Будто полиции нечем больше заняться, кроме как гонять нищего музыканта. Но в гостинице была своя служба охраны, и если я спорил, появлялись двое неприятных типов, которые угрожали отобрать весь мой заработок, поскольку, по их словам, эти деньги принадлежали постояльцам.

Я легко относился к подобным дрязгам. Они были частью моей жизни. Я продолжал играть возле “Мажестика” – место не самое людное, но тем не менее доходное. Тем, кто приезжал в Барселону ненадолго, жаль было бедолаг, остававшихся в городе. Им ничего не стоило бросить мне пару монет, прежде чем сесть на корабль или на самолет и отбыть на родину. К тому же местные деньги уже не пригодятся в других странах, так почему бы не отдать их.

Я заметил, что люди делятся на два типа: одни бросают монетку ради тебя, чтобы облегчить твою участь, а другие – ради себя, из самодовольства. Вторых было большинство, но, честно говоря, мне было неважно, по какой именно причине наполняется моя кепка. А особенно я любил, когда люди останавливались послушать. Некоторые даже просили спеть песню еще раз. И я видел, как одни и те же ботинки раз за разом отбивают ритм носком или каблуком.

Если очень хотелось есть, я отправлялся в другое место и устраивался напротив бакалейной лавочки Кастело. Это было даже ближе к дому. Когда-то мы приходили сюда с мамой за фасолью, колбасой и консервами. Сеньор Кастело был порядочно старше моего отца и производил впечатление человека серьезного и недружелюбного. Может, из-за пышных усов, мешавших понять, не улыбается ли он. Впрочем, другие приметы обычно указывали на то, что нет, не улыбается. Зато улыбка всегда играла на лице его жены, доньи Пепиты. Донья Пепита была так широка, что, наверное, могла пройти только в двустворчатую дверь, и с сильными руками – сильнее, чем у сеньора Кастело, – но отличалась добродушием и легким нравом. Донью Пепиту все любили.

В первый же раз, когда я сел играть на тротуаре напротив, она подошла сказать мне пару ободряющих слов. Когда я поднял глаза, лицо ее исказилось горестной гримасой: она узнала меня. Она помнила и меня, и маму. Больше маму. О маме она говорила так, будто я не был с ней знаком. Но это было неважно. Возможно, способность пробуждать в людях такого рода чувство и отличает живых от мертвых. С того дня, если живот сводило от голода, я приходил туда, и стоило мне сыграть несколько песен, как донья Пепита, смахивая слезинку, выносила мне заботливо приготовленный бутерброд.

– А кто эта девушка из песни? Она правда живет в горах?

Более того, словоохотливая донья Пепита вскоре рассказала всем покупательницам, кем была моя мама и какой хороший мальчик я сам. Некоторые женщины, растроганные ее слезами, угощали меня чем-нибудь, выйдя из лавки, или давали монетку-другую со сдачи. Так что дела мои могли быть и хуже. В некоторых районах города люди умирали от болезней или истощения прямо на улицах.

Когда начинало вечереть, я возвращался домой. Дыру в стене гостиной я закрыл шторами и простынями. Они не спасали от сильного ветра, но поскольку погода стояла мягкая – единственное, что у нас еще оставалось хорошего, – замерзнуть я не боялся. Еще я навел в квартире порядок, чтобы она обрела жилой вид, как раньше. В ней многого недоставало, зато теперь можно было смотреть по сторонам почти без отвращения.

Заработанные деньги я складывал в жестяную коробку. Я копил на Уругвай. Постепенно эта идея обрела ясные очертания. Если накоплю достаточно, куплю билет, пересеку Атлантику и найду отца. Конечно, на билет денег пока не было, но даже если бы и были… Что потом? С чего начать? А там, в Уругвае, что? Нужны будут деньги еще на еду и ночлег, на поиск информации, на транспорт… Мне предстояло путешествие на край света, нельзя было предпринимать его с пустыми руками.

С одной стороны, столь масштабный замысел вызывал у меня тревогу, с другой – я с нетерпением ждал дня, когда пущусь в странствия. Вечерами я читал. Из дома вынесли все, но книги оставили, за что я был ворам очень благодарен. Жюль Верн вдохновлял меня. Если его герои могли преодолеть испытания и добиться своего, почему же я не смогу? Я засыпал над книгой, и мне снились далекие горизонты, экзотические страны, бескрайние моря и исполинские горы.

Теперь моей любимой книгой стали “Дети капитана Гранта”. Брат с сестрой путешествуют по миру в поисках отца, которого все считают погибшим. Но у них есть приблизительные координаты, а некоторые персонажи оказывают им неоценимую помощь, в то время как у меня никого и ничего нет. Только лист бумаги с непонятными словами, буквами и цифрами, которые я уже выучил наизусть: “Приор. С. А19. Барселона. Уругвай. М2. П4. К14”.

Каждый день я перечитывал эти указания, надеясь заметить что-то такое, что раньше ускользало от моего внимания. А пока я строил планы однажды отправиться в Америку, мой город потихоньку пустел. Многие умерли, многие уехали. Поражение защитников Республики казалось неизбежным, хотя и не всем. Даже в этом люди не могли договориться. Республиканцы еще делились на два лагеря: одни были готовы бороться до последней капли крови, а другие стремились к миру любой ценой. Думаю, я принадлежал ко вторым – в основном потому, что не испытывал ни малейшего желания брать в руки оружие и идти убивать людей, которые ничего плохого мне не сделали. Если собираешься убить человека, для начала надо хотя бы познакомиться с ним, просто из вежливости.

Помню, я сидел возле лавки сеньора Кастело, перебирая струны, когда мной вдруг овладело странное чувство. Будто я остался один во всем мире. Улица словно вымерла. Конечно, она никогда не была очень оживленной, но какая-то жизнь обычно чувствовалась. Я задумался, какое сегодня было число. 18 июля, не праздник, обычный день. Я вдруг понял, что не слышу ни громкого голоса доньи Пепиты, ни звона дверного колокольчика. Покупатели не показывались. Окна домов были открыты, но и оттуда не доносилось ни звука. Я тронул струны – просто чтобы понять, не оглох ли. Очевидно, тишина эта была неспроста. И поскольку я дал себе слово никогда больше не игнорировать интуицию, я встал и зашел в магазин:

– Донья Пепита? Сеньор Кас…

– Тсс!

Над собравшимися внутри людьми плыл мужской голос, но из-за его несколько металлического тембра и радиопомех я не мог разобрать ни слова.

– Асанья, – сказал кто-то.

– Кто?

– Тсс! – шикнула какая-то женщина почти с ненавистью.

Признаюсь, я не очень следил за новостями. Зачем? Самые последние новости я ежедневно наблюдал своими глазами. Мне не нужен был здоровенный лист бумаги, чтобы узнать, что происходит. Тем более было очевидно: каждый льет воду на свою мельницу. Но если совсем честно, больше всего я не любил газеты, потому что не умел их сворачивать. Другое дело книга: страницы легко перелистываются, не загибаются, не вылезают и не теряются. Когда я смотрел, как отец, еле видный за испещренными мельчайшими буковками листами бумаги, пытается перевернуть страницу, мне хотелось ее поджечь, эту газету.

– Кто такой Асанья? Важная птица?

– Тсс! – зло шикнула та же женщина, сопроводив звук жестом, каким обычно с кухни прогоняют собаку.

Я замолчал, но не из-за нее, а из-за остальных. И стал прислушиваться.

Речь шла о войне между испанцами, и говорящий призывал положить ей конец и объединиться. Все уже почти час слушали это выступление, я застал только самый конец:

“Но моральное обязательство, и прежде всего моральное обязательство тех, кто страдает от этой войны, состоит в том, чтобы, когда она закончится, как мы того желаем, извлечь из этого опыта, из этой горькой науки максимальную пользу, и когда наш факел подхватят новые руки, новые люди, новые поколения, если кровь их вскипит однажды гневом и испанский дух воспламенится вновь ненавистью, нетерпимостью и жаждой разрушения, пусть вспомнят они о погибших и выслушают их урок – урок людей, явивших величие духа, павших в яростной битве за величественный идеал, которые сейчас, укрытые матерью-землей, уже не ведают ни ненависти, ни злобы и, посылая нам лучи света, спокойного и далекого, как свет звезд, передают послание вечной родины, говорящей всем своим детям: мир, сострадание и прощение”[8].

Гром аплодисментов донесся из Городского совета Барселоны, где произносилась эта речь; радиоприемник, казалось, взорвется. Собравшиеся в магазине растерянно переглядывались.

– Сострадание и прощение? – произнес крепкий мужчина, явно разочарованный услышанным.

– И еще мир, – подчеркнул сеньор Кастело. – Разве не этого мы хотим?

– Хотеть-то хотим, но… какой ценой?

– Любой! – вмешался кто-то.

– Дерьмо какое-то, – мрачно подытожил первый и вышел.

Люди стали расходиться. Пряча радио под прилавок, сеньор Кастело озабоченно посмотрел на меня:

– А тебе чего?

– Ничего, сеньор… Я только…

– Может, пойдешь споешь на улице?

– Я… я думал, вам не нравятся мои песни…

– Еще меньше мне нравится, когда ты торчишь здесь.

– Хорошо, сеньор.

Я уже повернулся к выходу, когда он вдруг спросил:

– А ты что думаешь про речь Асаньи?

– Я… я не знаю.

Сеньор Кастело никогда со мной не разговаривал. Только смотрел издали, хмуро опустив одну бровь.

– У тебя нет идеалов?

– Идеалов?

– Во что ты веришь. – Сеньор Кастело был из тех уникумов, что могут болтать ни о чем с очень сердитым видом.

– Ах да. Конечно, есть.

– Вот и отлично. Какие бы они ни были, не вздумай идти на эту войну, о которой все говорят. Ясно?

– Д-да, сеньор, конечно.

– Хорошо. Потому что кончится это тем, что будешь в Эбро[9] рыб кормить.

– В Эбро?

Я так растерялся, что сеньор Кастело вышел из-за прилавка:

– Послушай, парень… Хочешь, борись за свои идеалы, но не надо за них умирать, ясно? В смерти нет никакого смысла, для жизни она совершенно бесполезна.

После этого он легонько, но решительно подтолкнул меня к выходу. Я стоял на улице, осмысляя произошедшее. И вот к чему пришел: во-первых, сеньор Кастело беспокоится обо мне больше, чем можно было подумать; во-вторых и чуть ли не в-главных, он слушает мои песни. Однако он так и не улыбнулся.

Из-за выступления Асаньи многие занервничали. Особенно те, кто не жаждал ни мира, ни сострадания, ни прощения. Ситуация усугубилась, как будто для того, чтобы настала благословенная тишь, сначала должна была пронестись буря.

Республиканские лидеры злились, их стали раздражать умеренные настроения. Власть ускользала у них из рук, и на каждом шагу им стали мерещиться предатели. Если раньше власти называли дикарями и анархистами, теперь ее представителей стали звать убийцами. Всего через два дня мне предстояло убедиться в этом самому.

Было пасмурное утро. Черный автомобиль резко затормозил у магазинчика сеньора Кастело. Визг тормозов испортил мне кульминацию песни. Из автомобиля вылезли четверо вооруженных мужчин бандитского вида и вошли в лавку. Прохожие опустили глаза и ускорили шаг.

Сеньора Кастело вытолкали на улицу под крики доньи Пепиты. Ее выволокли тоже. Обоих швырнули к стене у магазина, к виску сеньора Кастело приставили пистолет. Донья Пепита рыдала и молила о пощаде, повторяя снова и снова, что им нечего скрывать, что они за Республику. Но казалось, что незнакомцам на это плевать. Им и на Республику было плевать. Просто распоясавшиеся юнцы, дорвавшиеся до власти.

Я встал и перекинул гитару за спину. Я столько уже повидал, что дошел до предела. Устал быть безмолвным свидетелем. Устал, что горстка грязных бандитов считает себя вправе творить что вздумается просто потому, что ввязалась в войну и теперь проигрывает. Наверняка эти ребята раньше были батраками, чувствовали себя униженными и обездоленными и теперь вымещали злость на первом встречном человеке, у которого было хоть что-то свое.

Я подошел к ним. Двое караулили сеньора Кастело и донью Пепиту на улице, еще двое громили магазин.

– В чем дело? – спросил я.

Тот, что держал на прицеле сеньора Кастело, только растерянно оглянулся, но другой тут же выхватил пистолет и наставил на меня. Очевидно, он был главарем – или претендовал на эту роль.

– Жить надоело, сынок? – У самого пушок над губой едва пробился, а уже зовет меня “сынок”.

– Нет.

– Тогда убирайся, не зли меня.

– Конечно, сеньор.

Донья Пепита смотрела на меня в ужасе, явно желая, чтобы я скорее ушел.

– Я только хотел сказать, что эти люди не предатели.

Бандит зло посмотрел на меня:

– А ты почем знаешь? Вши твои рассказали?

Его товарищ осклабился.

– Просто знаю. Мы знакомы.

– Жизнью поклянешься?

– Не люблю клятвы.

Он схватил меня за плечо и неожиданно сильно впечатал в стену. Навалился всем телом мне на спину, прижал мою голову к облупленной штукатурке:

– Хочешь, чтобы я засунул гитару тебе в задницу?

– Нет, сеньор, – с трудом ответил я.

– Провоцировать меня вздумал?

– Нет, сеньор, – повторил я.

В этот момент двое других вышли из лавки, жуя что-то, – разумеется, они не заплатили.

– Там ничего нет.

– А вот здесь у меня, кажется, кое-что есть, – сказал главарь, по-прежнему прижимая мою голову к стене.

– Что с этими делать?

– К стенке их. И этого, – бросил тот, наконец выпуская меня.

Мы с сеньором Кастело и доньей Пепитой оказались на том самом месте, где я обычно сидел с гитарой. Моя кепка еще валялась на тротуаре. Ее перевернули пинком, жалкие монеты покатились по улице. Донья Пепита умоляла:

– Нет, нет, пожалуйста! Мы же ничего не сделали!

– Заткнись, жирдяйка!

– Отпустите жену.

– Никто никого никуда не отпустит.

– Эй! (Это мне.) Оставь гитару.

Я прислонил гитару к стене, как было сказано. Мы стояли на тротуаре, глядя на этих подонков, которые явно наслаждались своей властью. Соседи со страхом и любопытством выглядывали из окон. Прохожие, завидев происходящее, поворачивали обратно или ныряли в ближайший подъезд. Наши судьбы были нам неподвластны, как и слезы, катившиеся из глаз доньи Пепиты.

Главарь отдал короткий приказ, его дружки прицелились. Один из них, дрожа, все оглядывался на командира.

– Эй, – крикнул тот нам. – Лицом к стене, черт вас дери!

Забавно. После всех перипетий я умру, расстрелянный четырьмя негодяями, глядя на печальную, утратившую свою белизну стену. Самое странное, что мне было все равно. Я голодал, копил гроши – мне было плевать. Может, выстрел прекратит наконец мои мучения.

– Трусы! – крикнул сеньор Кастело. Потом взглянул на меня, и я впервые увидел улыбку за его усами: – Спокойно, сынок. Будь мужчиной.

Я кивнул, а сеньор Кастело обратился к жене:

– Я люблю тебя, Пепи.

– Товьсь…

– Убийцы! – донеслось из ближайшего окна.

– Трусы! – подхватили соседи.

– Цельсь…

Я вдохнул полной грудью. Я гордился собой. Мне нечего было стыдиться. На память пришла Хлоя. Мои последние мысли будут о ней. Жаль: она подумает, что я забыл ее. Она никогда не узнает, что со мной случилось.

– Пли!

Я стиснул веки. Раздались выстрелы, я почувствовал, как пуля ударила в спину. Дыхание перехватило. Я упал на колени. Донья Пепита рухнула как подкошенная, но сеньор Кастело устоял, хотя колени его дрожали.

Палачи расхохотались на всю улицу. Громче всех смеялся главарь. Я не успел ничего понять, как грудь моя снова наполнилась воздухом, я задышал. Боли не чувствовалось, только слегка – там, где пуля ударила в тело. Я был уверен, что это адреналин мешает мне осознать происходящее, и думал, что вот-вот упаду. Но тут я услышал, как бандиты сели в автомобиль и уехали так же внезапно, как приехали.

Почему я еще не умер? Неужели это так долго? Я посмотрел на донью Пепиту и удивился, не увидев крови. Сеньор Кастело попросил помочь занести ее в лавку. Он говорил обычным голосом, хотя был явно потрясен. А я? Я не шевельнулся. Я видел все словно в замедленной съемке, какой-то гул размывал остальные звуки. Включая смех главаря, по-прежнему отдававшийся у меня в голове.

Вокруг стали собираться соседи. Все хотели помочь. Меня подняли, но я не держался на ногах, и какие-то люди отвели меня в лавку. Таким же образом помогли сеньору Кастело и донье Пепите. Нас усадили на стулья за круглый столик в углу. Люди возбужденно переговаривались, делясь ненавистью к “мерзавцам”. Судя по всему, те не впервые проделывали этот номер.

– Моему двоюродному брату устроили то же самое на Виа-Лайетана[10], – сказал кто-то. – Шел с друзьями из таверны, бедняга. Один после этого умом тронулся, да и остальные еще не оправились.

– Нет такого права!

– Чего у них нет, так это совести. Дикари!

Какой-то мужчина подошел ко мне почти вплотную и пригляделся. У него были до смешного маленькие круглые очки, а дышал он таким перегаром от бренди, что свалило бы и лошадь.

– Это гитарист, – сказал он. – Играет иногда возле нашего дома. Дочка обожает его песни.

– Почему его схватили вместе с Кастело?

– Не знаю. Сам полез, наверное.

– Бедный дурачок…

Разговор доносился откуда-то издалека, будто все это было не со мной.

– Эй, приятель. Слышишь? – Любитель выпивки подошел так близко, что я ощутил вкус бренди. Судя по жестам, он похлопывал меня по щекам, но я ничего не чувствовал. Мысли ворочались с трудом. По спине бежал холодный пот, я едва держался на стуле.

– Дайте ему глоточек.

Кто-то принес с прилавка бутылку. Тип в очках зубами вытащил пробку, стиснул мне пальцами челюсть, отчего рот у меня открылся, и влил жидкость, как в воронку. Я закашлялся, отплевываясь, как если бы заглотил целый океан. Целый океан пылающего и горького огня.

– Хорошо. Пришел в себя, кажется.

Так и было. Холодный пот мгновенно высох, теперь меня жгло жаром.

– Что… что случилось?

– Не помнишь?

– Меня убили…

– Да, можно и так сказать, – кивнул тип в очках.

– Я умер?

– Нет. Это шутка, малыш. Жуткая до чёрта, но, в конце концов, всего лишь шутка.

– Шутка? – В голове по-прежнему был хаос, и я почему-то знал, что мне нужно говорить, говорить, иначе я никогда не выберусь из той дыры, в какую провалился.

– Сначала ставят к стенке, потом стреляют в воздух, а кто-нибудь бросает тебе в спину камень, как будто это пуля.

– В меня не выстрелили?

– Строго говоря, нет.

– А донья Пепита?

– Упала в обморок. Бывает.

– А сеньор Кастело?

– Еще не оправился от потрясения.

– Господи… Я думал, нас убьют.

Мой собеседник развел руками:

– Все так думали. Может, у них оказалась кишка тонка. А может, хотели поразвлечься… В любом случае главное, что ты жив.

Какая-то девочка протискивалась сквозь толпу с моей гитарой и кепкой.

– Амайя, я же велел идти домой, – строго сказал ей мужчина в очках.

– Но я увидела гитару, папа, и…

Девочка ласково взглянула на меня и протянула гитару, кепку и три монетки.

– Спасибо, – сказал я, заново обретая себя.

– Мы всегда тебя слушаем с балкона. Я попросила у папы гитару на день рождения. В следующем месяце мне будет одиннадцать.

– Амайя, детка, иди домой к маме.

Я встал на ноги, голова слегка кружилась. Постепенно восстановилось равновесие. Донья Пепита по-прежнему лежала на полу, а сеньор Кастело сидел на стуле с отсутствующим, потерянным видом. Окружающие наседали на него с расспросами, пытаясь вернуть назад, но найти дорогу было непросто. Я уже в этом убедился. Возвращение зависело от решения, принять которое следовало за доли секунды. Готов ли ты к тому, что возвращение причинит боль, или предпочтешь забыться и потеряться навсегда. Я нашел обратный путь, понимая, что у меня осталось всего четыре жизни. В свои шестнадцать лет я уже истратил три. Я никогда не был силен в математике, но этого и не требовалось, чтобы заметить: такая статистика не сулит мне ничего хорошего.

После “расстрела” я старался реже появляться в том районе. Люди начали узнавать меня на улице, а мне комфортнее было в неизвестности. Дела шли лучше, когда я жил подобно призраку, так что я почти всегда избегал разговоров и вежливо отказывал, если просили сыграть что-нибудь на заказ. И все равно люди были добры ко мне, иногда угощали съестным или отдавали что-нибудь из одежды своих сыновей, ушедших на войну.

Сеньор Кастело оправился после истории с бандитами, но донья Пепита изменилась навсегда. Что-то погасло в ней. Она по-прежнему улыбалась покупателям, была любезна, но уже не лучилась жизнью, силой, некогда защищавшей ее. Теперь, завидев на улице, меня чаще догонял и угощал чем-нибудь сеньор Кастело. Я отнекивался, зная, что они с трудом сводят концы с концами, но он настаивал, и я понимал, что порадую его, если приму подарок. При этом губы его по-прежнему не улыбались, но вечно усталые глаза прищуривались, и от них разбегались морщинки, отчего он казался старше.

Именно сеньор Кастело уговорил меня пойти работать к его брату, другому сеньору Кастело, которого я вскоре стал называть “шефом”. Первому сеньору Кастело не нравилось, что я целыми днями слоняюсь по улицам, как бродяга, и он договорился с братом, что тот возьмет меня к себе. Он так все устроил, что я подвел бы его отказом. К тому же мне нужны были деньги, и работа была посильная, не предполагавшая общения с людьми. Я заканчивал в два, так что потом мог еще играть на гитаре и побольше откладывать на поездку в Уругвай.

Где я работал? На кладбище. Кем? Могильщиком.

6. Первые два метра

Быть могильщиком не так уж плохо. Как говорили мои новые друзья, бояться надо живых. И они были правы, потому что среди могил я чувствовал себя намного спокойнее, чем среди людей.

Моего старшего напарника – сам он предпочитал называть себя моим “партнером на балу” – звали Томеу. Он больше тридцати лет проработал на кладбище и всякого навидался. Он закопал тысячи покойников и откопал не меньше. Он беспрестанно сыпал мрачнейшими шутками, и я пришел к выводу, что на такой работе без черного юмора долго не продержишься.

Кладбищенские работники в основном не отличались религиозностью и порой так костерили небеса, что странно было, как они не провалятся немедленно в ад. Таких ругательств я еще не слыхивал. А если бы сказал что-нибудь подобное при маме, то все свои оставшиеся четыре жизни провел бы в наказание в своей комнате. Эти люди всякого насмотрелись, и со временем я тоже научился спокойнее относиться к некоторым аспектам смерти. Она перестала быть для меня табу и превратилась в занятие, за которое, кстати, неплохо платили.

Первые дни были самыми трудными. Но это почти везде так. Я увидел разные реакции на потерю близких и понял, что страдают лишь живые. В этом я и сам уже убедился на опыте.

Томеу знал всех посетителей кладбища и почти никого не щадил. Он потешался над теми, кто скорбно умолял содержать могилу в порядке и убирать засохшие цветы, хотя цветы эти появлялись там от силы дважды в год – на годовщину и в день, который Томеу называл Международным днем ханжества, то есть 1 ноября[11], когда кладбище вдруг становилось похоже на бульвар Рамблас и сотни одетых в черное людей, убитых горем, несли цветы на могилы близких.

Практически первым делом я выкопал могилу для мамы. Я не мог похоронить ее тело, его забрали горы, но я мог где-нибудь сберечь память о ней. Я похоронил кое-что из ее вещей. Драгоценности не сохранились, да их у нее почти и не было. Я взял кое-какую одежду и кастрюлю, в которой она тушила мясо. Стоило мне вспомнить ароматы, наполнявшие дом, когда мама готовила, как начинали течь слюнки. Я так по ней тосковал…

Я похоронил вещи вместе с письмом, которое написал маме. Сделал деревянный крест, вырезал на нем имя – после того как меня побили, я стал носить с собой нож.

– Какого черта ты здесь делаешь? – Томеу незаметно подошел сзади. Несмотря на возраст, он двигался как кошка.

– Я… я… – Я попытался закрыть собой крест.

– Лучше признавайся, не то позову шефа.

– Это я маме… – сказал я обреченно. Эти слова, произнесенные вслух, словно обожгли меня изнутри.

– Дай-ка посмотреть. – Взгляд Томеу смягчился, он отодвинул меня в сторону и увидел могилу и крест. – Ты выкопал два метра, как я тебя научил?

– Да.

– Несмотря на то что там нет тела?

– Да, – ответил я робко.

– Хорошо… – пробормотал он, почесывая седой щетинистый подбородок. – Но деревянный крест никуда не годится. Я учил тебя гравировать камень?

– Нет, сеньор, не учили. Но все равно у меня нет денег на каменный памятник, и…

– Я тебе не сеньор. И называй меня на “ты”. Пойдем. На складе всегда найдется плита, забракованная по какой-нибудь идиотской причине.

Мы нашли гранитную плиту. Она была почти целая, не считая сколотого угла. Просто идеальная. Гораздо лучше деревянного креста. Это уже было более достойно такого человека, как моя мама.

Томеу объяснил мне, как работать с гранитом. Я быстро все усвоил. Но когда я подошел к камню, Томеу удержал меня:

– Постой, Гумберт, постой! Хорошенько подумай. То, что высечено в камне, останется навсегда.

– Гомер, – поправил его я. Он никак не мог запомнить мое имя.

– Да, да, как скажешь… Иди домой и отдохни. Подумай, какую эпитафию ты напишешь.

– Эпитафию? Что это?

– Пф, откуда ты такой выискался? Эпитафия – это то, что ты напишешь на могиле.

– Я хотел просто имя написать.

– Кто-то пишет имя, кто-то оставляет послание, кто-то прощается, кто-то сопли пускает, а кто-то плюет… Подумай, Гумберт, подумай хорошенько.

– Гомер.

– Да-да, как скажешь. Завтра сделаем гравировку и установим плиту.

– А шефу вы не будете говорить?

– Если он не спросит, то нет.

Тот так и не спросил, и Томеу так и не сказал. На следующий день я уже знал, что хочу высечь в камне навсегда.

Полдня я провел за работой. Время от времени заходил Томеу и смотрел, как я продвигаюсь. В целом все шло неплохо, хотя старик посмеивался над моей черепашьей скоростью. Я боялся, что плита расколется или треснет. Отбитый угол внушал мне опасения.

Наконец я с помощью Томеу, не спускавшего с меня глаз, на тележке отвез памятник к могиле. Убрал деревянный крест, выкопал глубокую канавку, как Томеу научил меня, и установил камень. Закончив, я с гордостью осмотрел результат. Старик похлопал меня по плечу:

– Хорошая работа, парень. Ей точно нравится.

– Спасибо, Томеу.

Я остался один у могилы матери. Теперь мне было где говорить с ней, а ей было где меня слушать. Теперь уж ветер не унесет мои слова. Ветер… Я не мог не думать о ней даже у могилы матери. Я провел рукой по камню и по гравировке. Я простился, и мне захотелось, чтобы отец был рядом. Знаю, он гордился бы мной.

С кладбища я уходил с грустью, но и с некоторым облегчением, оставляя за спиной последнее прости, навечно высеченное в камне:

Аурора Ромеро

7 апреля 1895 – 8 января 1938

Поэзия – это ты

С того дня мы подружились с Томеу, он стал моим единственным другом. Мы никогда не встречались вне кладбища, но внутри ограды он заменял мне семью. Думаю, что мое одиночество пробудило в нем инстинкт защитника, хотя он и продолжал называть меня Гумбертом. Иногда мне казалось, что он это нарочно.

Однажды на кладбище я встретил знакомых. Моя тетушка Тереса, мир ее праху, говаривала: “Мир тесен, не больше носового платка, – а мы на нем, безусловно, сопли”. Хоронили молодую девушку, лишь немногим старше меня, умершую от какой-то редкой болезни. Потом я узнал, что болезнь была врожденной и бедняжку никогда не выпускали на улицу, так что саму девушку я точно не видел, а вот ее дядю и других родственников иногда встречал. На похоронах было много людей, все в черном, как во́роны, отдающие дань смерти.

Томеу рассказал мне, что в Древней Греции покойнику на глаза клали монеты, чтобы он мог заплатить Харону. Две монетки гребцу, что переправит тебя в царство мертвых. Но я никогда не мог понять, на кой черт нужны эти монетки потустороннему лодочнику?

Семья девушки знала и сеньора Кастело, благодаря чему шеф выделил один из лучших – предположительно – участков на кладбище. Пока я сгребал листья, ко мне подошел дядя покойной и мягко попросил сыграть что-нибудь на гитаре. Сам он никогда меня не слышал, но весь район с восторгом отзывался о моем умении выразить чувства музыкой. Мать девушки, его вдовая сестра, слышала меня не раз и послала спросить. Они застали меня врасплох, но я не мог отказать.

Вся семья собралась у могилы в окружении друзей и соседей. В основном я копал могилы для стариков и взрослых людей, теперь же пришлось для ровесницы.

Томеу был против того, чтобы я играл, говоря, что это не наша работа и не входит в обязанности. Я спорил, мы поссорились. Время и опыт учат беречь себя и ограждать от чужой скорби, но это сложно осуществить подле бездыханного тела молодой девушки и ее рыдающих родственников. Сейчас я понимаю, что Томеу хотел защитить меня от страданий, а я был так упрям, что не послушал его.

Я поспешил в главную сторожку, где хранил свои вещи. Гитару я всегда брал с собой, не желая оставлять в квартире, где даже дверей не было. Ее, в отличие от жестяной коробки с деньгами, я не мог засунуть в тайник под шкафом. А кроме того, никогда не знаешь, где и когда придется играть.

Запыхавшись, я прибежал в сторожку – не хотел, чтобы меня ждали, – и мне стало жаль гитару, одиноко лежащую взаперти, словно я мешал ей исполнять свое предназначение. Каждому в жизни нечто поручено – то, что мы должны делать просто потому, что нам это по силам. Ее долгом было петь, а моим – помогать ей.

– Сегодня ты должна рыдать как никогда, подруга. – Иногда я разговаривал с гитарой. Мы столько времени провели наедине, что я обращался с ней как с человеком. Словно она могла вобрать в свой деревянный корпус мои страдания, а потом извергнуть их через струны. Да, я не относился к покойникам как к живым, но гитара была для меня живой.

Я торопливо вернулся к могиле и встал напротив собравшихся. Нас разделяла лишь прямоугольная двухметровой глубины яма, которую я выкопал утром. Когда копаешь, хуже всего, если попадаются камни, но, как говорил Томеу, “у нас на пути сплошные камни, даже и после смерти”.

Я отвел глаза, чтобы не встречаться взглядом с матерью покойной, и стал смотреть на дядю, ожидая знака. Тот еле заметно кивнул с горькой, но тем не менее ободряющей улыбкой. Я заиграл одну из песен, посвященных маме. Она показалась мне самой уместной. Песня была медленная и нежная. В ней говорилось о прощании с прошлым – прощании, полном благодарности за то, что осталось после ухода. Боль перерождалась в надежду и новую радостную встречу, в новые истории.

Ноты соскальзывали с корпуса гитары и кружились вокруг. Я чувствовал, что меня никто не слушает и вместе с тем слушают все. Плач матери и бабушки вдруг попадал в мелодию, не нарушая ее. Я поймал себя на мысли, что мне нравится, как переплетаются наши голоса, и устыдился. Я играл и играл, не думая заканчивать. Время от времени я взглядывал на дядю покойной, надеясь, что он подаст мне знак.

Не знаю, музыка ли так подействовала или траурная обстановка в целом, но в конце концов мы все стояли в слезах. Я замолчал, поняв, что ни у кого недостанет сил или желания попросить меня об этом. Дядя девушки благодарно кивнул. Я почтительно поклонился и оставил их наедине с их болью. Все это было тяжело, очень тяжело, и я поклялся, что пою на похоронах в последний раз.

Чуть позже, когда я катил тележку с горой земли и красноватых опавших листьев, бросив поверх грабли и лопату, ко мне подошли дядя покойной, мать и бабушка. Мать заговорила первой:

– Это было прекрасно. Как тебя зовут?

– Гомер, сеньора.

– У тебя талант, Гомер.

– Спасибо, сеньора.

Я взглянул на несчастную женщину: она едва стояла на ногах и упала бы, если бы не сильные руки брата. Мне было от души жаль ее, и я представил, как безутешно рыдала бы моя мама, если бы в одной из этих могил лежал я.

– Мои соболезнования, сеньора. Обещаю, я присмотрю за вашей дочерью.

Она подняла на меня красные, опухшие от слез глаза и с материнской нежностью погладила по щеке дрожащей рукой. Я так тосковал по этой ласке, по любви…

– Болезнь не давала ей выйти из дома… – женщина печально улыбнулась, – но потом появился ты со своей гитарой… Она слушала тебя, сидя у окна, знаешь? – Новый приступ рыданий, брат обнял ее крепче. – А когда тебя не было, она ждала, зная, что рано или поздно ты все равно появишься. Это было лучшее событие дня. Она говорила, что своей музыкой ты лечишь ей душу, готовя к… – Тут силы окончательно изменили ей.

– Я каждый день буду играть для нее, – сказал я, не подумав о последствиях. Но тогда я не мог поступить иначе.

Женщина растроганно посмотрела на меня:

– Благослови тебя Господь, сынок… благослови Господь…

Брат положил ей руку на плечо и сглотнул. Потом похлопал по плечу меня, и они удалились в еще более расстроенных чувствах, чем до нашего разговора. Они направились к выходу, оставив позади девушку и гору пестрых цветов, которые, подобно ей, скоро увянут и разлетятся по округе, а я буду собирать их своими граблями. Моя жизнь вращалась вокруг смерти.

Томеу перестал сердиться. Он вообще был отходчивый. Вид у него был слегка недовольный, так как он любил меня и был уверен, что на кладбище я долго не протяну. Он считал, что я не создан для этой работы. Не знаю, было это похвалой или порицанием, но он ошибался. Мне нужны были деньги, уругвайская копилка еще не наполнилась. И потом, мама лежала в той же земле, и теперь я пел и для нее.

Каждый день после работы Томеу зазывал меня выпить пива. Не знаю, догадывался ли он, что мне было всего шестнадцать. Хотя, знай он это, ничего бы не изменилось, я уверен. Я всегда отказывался, говоря, что меня ждет еще работа. Это была не то чтобы ложь, ведь игрой на гитаре я кое-что зарабатывал. Но на всякий случай я не уточнял, о какой работе идет речь.

Иногда на меня находило вдруг желание собрать вещи и вернуться в горы. Если честно, я все время об этом думал. Трудно было оставаться, зная, что она меня ждет. Но это было все равно что мираж: я знал, что совесть моя не успокоится, пока я не выясню, что случилось с отцом.

Каждый день я пел для покойной девушки, как и обещал ее матери. Каждый день брал гитару и играл какую-нибудь песню. В эти минуты я чувствовал особую связь с ней, что-то торжественное и необычное. Томеу был прав. В камне высекают, чтобы помнить. И я навсегда запомнил ее надпись:

Кармен Форт Каналс

12 апреля 1920 – 9 сентября 1938

Несмотря на свою молодость, бедняжка Кармен не жила. Она была больна и слаба, а жизнь, о которой она мечтала, проходила за окнами. Меня осенило, что я был частью этой жизни. Важной частью, если верить ее матери. Надо же, мы и не догадываемся, что значим для чужих людей, не знаем, что люди берут от нас и что мы берем от них. Если бы я знал, я взглянул бы на ее окно и помахал. Когда столь малый жест значит столь многое, он становится почти обязательным, словно долг перед самим собой. Но как я мог помахать ей, если всегда смотрел на башмаки? Я утешал себя мыслью, что воплощал мечты девушки, сидевшей у окна двумя этажами выше и грезившей о том, чтобы летать.

Допев и разволновавшись более, чем готов был признать, я шел по кладбищу. Ничего не хотелось. Такое часто со мной бывало. Закончив петь, я чувствовал в себе пустоту, которую необходимо было заполнить. Чувство было неприятное, как не была “приятной” и моя музыка. Она была честной, мучительной, глубокой и очень-очень личной. Настолько личной, что трогала каждого. Так выходило само. Я лишь жаждал облегчения, жаждал докричаться до мира, выразить себя – тем единственным способом, которым умел. Единственным действенным способом. Честнее всего я бывал в те минуты, когда держал в руках гитару.

Я дошел до северной окраины кладбища, ближайшей к лесу, где высился небольшой холм, с которого был виден порт Барселоны и часть города. Я любил наблюдать портовую жизнь, мечтая подняться на борт одного из этих стальных гигантов и уплыть далеко-далеко. Желательно в Уругвай.

Я любил пасмурные дни, потому что все казалось более настоящим, а синее море превращалось в беспокойную массу. Море… Хлоя грезила о нем, а я едва его замечал. Мне казалось, что о нем слишком много говорят. Поэты и музыканты называли его чудесным и волшебным, сам капитан Немо чтил его и шел по нему, как по тысяче жизней – или по двадцати тысячам. Но было ли море подлинным? Оно обладало характером, страстью, силой, крушившей самые суровые скалы, но цвет его – лишь отражение света, пробивающегося сквозь облака. Его волнения объяснялись силой ветра, а загадки – капризами луны. Холодным оно было потому, что начинались снегопады, а теплым – благодаря летнему солнцу. Какова природа самого моря? Может, она заключается в способности проявлять сущность окружающих предметов? Не таков ли был и я? Все мы? Сложное и неизменное сочетание причин и следствий, делающих нас такими, какие мы есть? Нет, я не был подобен морю. Я поклялся, что не отдамся на волю волн. Не жизнь меня изменит, а я изменю жизнь. Просто потому, что мне это по силам.

Взволнованный этими дурацкими мыслями, я поднялся на пригорок и спустился с другой стороны. Я прежде не бывал здесь, густые заросли кустарника свидетельствовали о том, что и никто не бывал. Я пошел дальше, пока не наткнулся на знакомые грибы. Это были ложные соплюшки. То есть очень ядовитые. Хлоя утверждала, что они растут только в Пиренеях и только на определенной высоте. Хотел бы я показать их госпоже всезнайке, чтобы она убедилась, насколько ошибается!

Я двинулся вдоль грибницы и дошел до группки покосившихся памятников. Похоже, они были очень старыми, потому что их растрескавшиеся плиты были непривычно низкими, доходя мне от силы до колена. А из-за их удаленности казалось, что они не имеют к кладбищу никакого отношения.

Буйная растительность и обвивший камни плющ прятали от взора имена. Я расчистил ближайший памятник, но на нем не было ни единой надписи. Камень был чист. Ни имени, ни даты…

Мне сделалось не по себе. Не столько из-за могил, сколько из-за самого места, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Еще не пробил полдень, но в этом тенистом углу, казалось, царила ночь. Я отодрал плющ от двух других памятников, но и на них ничего не увидел. Мне стало любопытно, я убеждал себя, что бояться глупо. Эта робость была скорее свойственна тому мальчишке, каким я был до войны. Но тут порыв ветра взвихрил опавшие листья, и я понял, что в конечном итоге новый я не очень-то отличаюсь от себя старого. Пристыженный, я торопливо сбежал из этого пугающего места.

Если кто и знал кладбище как свои пять пальцев, так это Томеу. Конечно, придется ему объяснять, почему я оказался так далеко от своих участков, но мне никак не удавалось выкинуть из головы эти загадочные безымянные захоронения. Так что на следующий день, когда мы рядом копали могилы, я спросил его.

– И какого черта ты туда поперся? – Я знал, что это будет первое, что он скажет.

– Живот прихватило не на шутку, я боялся, что меня кто-нибудь увидит рядом с могилами.

Томеу продолжал кидать лопатой землю, и я тоже. Солнце припекало, у меня начинали ныть руки.

– Почему они так далеко от других?

– Потому что так надо.

– Ты их выкопал? – Я уже привык говорить Томеу “ты”, хотя иногда и выкал, желая позлить его. Особенно если он называл меня Гумбертом.

– Мало кто о них знает. А я поклялся хранить секрет, – добавил он с гордостью, постепенно исчезая под землей и продолжая копать.

– Какой секрет? Из-за которого там нет надписей?

– Так точно.

– Но кто там лежит?

– Ладно, наверное, пора кому-нибудь узнать… И логично, если это будешь ты, уж коли ты единственный, кто их видел, ну или, по крайней мере, кто о них спросил.

– Узнать что? – Я был страшно заинтригован, хотя надо было знать Томеу: все могло оказаться сплошным бредом, подпитываемым одними фантазиями.

– Если я расскажу… Ты обещаешь хранить тайну?

– Обещаю.

– Хорошо, – вздохнул он. – Индейцы.

– Индейцы? – вырвалось у меня чуть ли не насмешливо, хотя я не хотел обидеть старика.

– Да, индейцы. Краснокожие. Которые с перьями. Дикари, с луками и стрелами. Индейцы, – нетерпеливо, как обычно, пояснил он.

– И как они здесь оказались? Верхом прискакали?

Томеу улыбнулся шутке, но я понял, что тема для него серьезная: он опустил лопату, вылез из могилы, сел и принялся раскуривать свою костяную трубку. Это означало перерыв, так что я тоже прекратил копать и сел рядом с ним.

– Уж лет пятьдесят минуло с того злополучного дня…

– Почему злополучного?

Томеу фыркнул и раздраженно посмотрел на меня:

– Ты дашь мне слово сказать или будешь задавать свои дурацкие вопросы?

– Прости…

– Уж лет пятьдесят минуло с того злополучного дня. Это было в начале 1890 года. Может, даже еще в восемьдесят девятом. Мне было лет семнадцать-восемнадцать. Я был взволнован, приехал знаменитый цирк, весь город ждал представления. До сих пор помню афишу: “Дикий Запад Буффало Билла”, вход – 1 песета[12]. Говорили, что приехало больше двухсот ковбоев и индейцев, все на лошадях и в костюмах, а всего в представлении задействовано больше тысячи человек.

– Это я понимаю – монументальный спектакль…

– Так точно. В общем, у меня было два билета, я хотел пойти с подружкой. Со своей ненаглядной Макареной. Я всю жизнь бредил индейцами и ковбоями, и вот выдался случай увидеть их вживую. И даже познакомиться с самим Буффало Биллом. К сожалению, мне не суждено было повстречать Сидящего Быка – сказали, не смог приехать из-за проблем со здоровьем. Вот это была засада.

– Кто не смог приехать? – спросил я с улыбкой.

– Сидящий Бык. Самый знаменитый и могущественный вождь.

– Я думал, самый знаменитый и могущественный – это Буффало Билл.

– Что ты несешь, парень. Буффало Билл был американцем, белым. Он был солдатом. Его настоящее имя – Уильям Коди, – сказал Томеу с детской гордостью.

– А почему его так звали?

– Ты хочешь узнать, почему его так звали или откуда там эти проклятые могилы?!

– Давай про могилы, про могилы…

На Томеу порой находили приступы безобидной ярости, он краснел, затягивался трубкой три-четыре раза подряд, потом успокаивался. Он смахивал на американские горки. Иногда было весело, иногда начинало тошнить.

– Большая часть труппы поселилась на улице Мунтане́, чуть ниже проспекта Диагонал. Знаешь бар “Велодром”?

– Так точно. – Я знал: Томеу нравится, когда я говорю его словечками.

– Раньше там была огромная площадка, даже в футбол играли. Хотя и потом играли. Часто. “Барселона” там играла, хотя позже, когда они начали выигрывать, пришлось переехать, трибуны стали маловаты. Тогда построили стадион на проспекте Лес-Кортс и… О чем это мы?

– Об индейцах, – терпеливо напомнил я.

– Ах да. Индейцы разместились там, а горожане, хотя толпами собирались на них посмотреть, относились к ним с недоверием. Говорили, что это настоящие дикари, которые даже едят людей. Помню, через неделю после их приезда в том районе пропали две девочки, было много шума. Пришлось вмешаться самому Буффало Биллу, чтобы убедить людей, что девочек не могли съесть, но без происшествий не обошлось: нескольких индейцев арестовали, а двоих убили во время беспорядков. Дикий Запад переместился в Дикую Испанию. После этого Буффало Билл решил, что лучше отменить представление в Барселоне и продолжить турне по Европе. Наверное, не очень ему тут у нас понравилось.

– А представь, он бы сейчас приехал…

Томеу снова посмеялся шутке, откашлялся – дым попал ему в легкие – и продолжил:

– Ну а я был очень разочарован, узнав, что они уезжают.

– А с девочками-то что?

– С девочками? А, да. Ничего. Они спрятались, хотели подшутить над родителями. Через пару часов вернулись, и индейцев пришлось отпустить.

– А причем тут могилы?

– Буффало Биллу пришлось отложить отъезд цирка из-за вспышки то ли гриппа, то ли холеры. Я всегда считал, что это был грипп. Индейцы не были готовы к встрече со старушкой Европой и местными болезнями. Их просто косило. Поэтому всех посадили на карантин, чтобы зараза не распространилась. В общем, двенадцать человек умерли и были похоронены на этом кладбище.

– Двенадцать? Но памятников тринадцать.

– Нет, умерли двенадцать.

– А тринадцатый памятник?

– Всё по порядку! – Томеу поцокал языком. – Люди считали их язычниками и требовали похоронить подальше от остальных могил.

– А почему на памятниках нет надписей?

– Ни дат, ни имен, ничегошеньки. И проститься с ними тоже никто не пришел. Даже соплеменники, представляешь? – Томеу развел руками.

– Наверное, у них свои обычаи.

– Да, конечно. Наверняка. – Старик с трудом встал. – Хотя ты и не поверишь, но Томеу не все на свете знает. Давай, пора заканчивать, поздно уже. Пропустим потом по рюмочке?

– А что с тринадцатой могилой?

– Ах да. – Томеу вздохнул и снова сел. – Видишь ли, среди этих заболевших и умерших индейцев был один особенный человек. Про которого говорили, что он не приехал из-за проблем со здоровьем.

– Сидящий Бык?

– Откуда ты знаешь? – испуганно и удивленно воскликнул Томеу.

– Ты сам сказал раньше.

– Правда? – Томеу был сбит с толку. Он очевидно сдавал.

– Так точно.

– Черт, испортил эффектную концовку…

– Сидящий Бык похоронен здесь, в Барселоне?

– Это навсегда мои первые два метра… Я только пришел работать на кладбище, а поскольку никто в здравом уме не хотел хоронить этих язычников, дело поручили мне, новенькому. Кроме того, все боялись подцепить какую-нибудь редкостную болезнь, хотя сами индейцы, бедняги, от нас и заразились. Я думаю, это был грипп, потому что они не привы…

– Да, да, это ты уже рассказывал.

– Правда? А что я не рассказывал?

– Тебе велели копать им могилы, – подсказал я, набравшись терпения.

– Ах да. Была зима, времени шесть вечера – и уже стемнело. Я копал, и вдруг пришел какой-то белый в сопровождении трех индейцев. Оказалось, Буффало Билл. Я глазам своим не верил. Сам Буффало Билл пришел говорить со мной! От имени индейцев он попросил меня расположить могилы полумесяцем. Видимо, таков их обычай. И затем доверил мне величайшую тайну. Сидящего Быка следовало похоронить там же. Он умер двумя днями раньше, невозможно было сохранить его тело до возвращения в Америку, ведь им предстояло еще европейское турне. Буффало Билл попросил меня сохранить все в тайне, чтобы не привлекать мародеров.

– Мародеров?

– Кладбищенских воров. Некоторые народы погребают покойников вместе с имуществом. А Сидящий Бык был человеком… влиятельным. Думаю, с ним положили все самое ценное из его сокровищ.

– А ты не видел?

– Меня и близко не подпустили. Я только выкопал могилы, как мне сказали, и ушел.

– То есть ты на самом деле не видел, как их хоронили.

– Ни я не видел, ни кто-либо другой. Даже люди из племени. Как я уже сказал, там был только Буффало Билл и еще трое индейцев – жрецы или вроде того. Провели какую-то церемонию и всех закопали. Да, а перед уходом они вручили мне нож Сидящего Быка и дали мне имя: Верный Страж Сна.

– Ничего себе! Нож до сих пор у тебя?

– Конечно, – сказал Томеу почти с обидой, – хотя я его не заслуживаю.

– Почему?

– Потому что я не справился. – Старик опустил голову от горечи, а может быть, от стыда. – Не знаю, как это случилось, но случилось.

– Что случилось? – Я разве что ногти не грыз от нетерпения.

– Могилу раскопали. Через несколько месяцев.

– Кто?

– Не знаю. Всего пять человек, включая меня, знали, где они похоронены. Очевидно, это был не я. Но того, кто это сделал, интересовала лишь одна могила. Он прекрасно знал, где лежит Сидящий Бык. Только его могилу раскопали.

– И что ты там увидел?

– Кости. Только кости. Остальное украли. Что бы там ни было. Но наверняка что-то очень ценное, раз человек выжидал несколько месяцев.

– Думаешь, это был Буффало Билл?

– Нет. Буффало Билл к другу своему относился с уважением. Он все устроил. На прощанье пожал мне руку и в благодарность подарил трубку. – Томеу поднял свой трофей.

– Это трубка Буффало Билла?

– Пятьдесят лет назад была его, да.

– Тогда кто-то из индейцев. Один из этих трех.

– Не знаю. Уже неважно. Это было… полвека назад. Боже, неужели я такой старый?

– И ты никогда никому про это не рассказывал?

– Никогда и никому. До сегодняшнего дня.

– Вот это да. И тебе не хотелось узнать, что там случилось?

– Зачем? Что мне было за дело? Нарушать данное слово, затевать эксгумацию… Чепуха. Зачем усложнять себе жизнь?

– Кладбищенский вор… – прошептал я, зачарованный услышанным.

– Ладно… – сказал Томеу, вставая и давая понять, что разговор окончен. – Пойдем пропустим по рюмочке?

– Мне шестнадцать лет, Томеу.

– А мне почти семьдесят. Одно уравновешивает другое.

Думаю, Томеу был так же одинок, как и я. Как и многие в то время. За неимением еды многие увлекались выпивкой и тратили на нее те гроши, что удавалось заработать.

В их числе был даже Верный Страж Сна Сидящего Быка.

7. Эммет, ростовщик

Вечерами я искал новые места, где бы приткнуться с гитарой. Играть перед незнакомой публикой было проще.

Обычно я бродил в окрестностях проспекта Параллел. Там всегда бурлила жизнь, заведения были полны. Самым знаменитым было кабаре “Красная мельница”. Хотя потом слово “красная” убрали: от упоминания этого цвета у некоторых прямо зуд начинался. Война стискивала людей своей огромной рукой, и все только и думали, как бы выскользнуть, забыться в атмосфере праздника – в театре, в кино, в публичном доме и так далее. Кто поставил бы им это в вину? Все мы стремились откуда-то сбежать, а красивые ножки всегда помогали перенестись в другой мир, – меня, правда, не пускали дальше порога.

К сожалению, я не просто был молод, я еще и выглядел молодо, так что двери кабаре для меня были закрыты. Полагаю, что мой наряд, неотличимый от нищенского, тоже играл свою роль. Меня воспринимали как сорванца, который только и думает, как бы заглянуть кому-нибудь в декольте. Верно. Но верно и то, что мне до смерти хотелось выступать в одном из этих заведений. Говорили, что Параллел – это сцена Барселоны, и хотя многие шли сюда за более пикантными удовольствиями, немало было тех, кого интересовали новые артистические дарования – танцовщицы, музыканты, певцы.

Едва я сел на углу у кинотеатра, где как раз показывали какой-то республиканский фильм, и заиграл, как увидел на другой стороне улицы знакомый силуэт. Торчащие во все стороны волосы, тощая фигура, вальяжная походка… Я почувствовал, что закипаю. Одним прыжком я вскочил на ноги, подхватил пустую кепку и забросил гитару за плечо – пару месяцев назад я приделал к ней нечто вроде ремня из старой простыни, чтобы удобнее было носить. Я перебежал улицу, надвинул кепку на глаза и решил пока идти за ним до какого-нибудь менее людного места. Когда ты в городе один, а вокруг война, нужно уметь постоять за себя, причем желательно не с голыми руками. Я всегда носил в кармане нож. Точнее, тупой ножик, завалявшийся в одном из кухонных ящиков, но в данном случае это было неважно: ножик был маленький, удобный, а его острием легко можно было выбить глаз. Я уже пару раз выхватывал его, когда какой-нибудь пьяный бродяга пытался украсть у меня кепку с деньгами.

Я сунул руки в карманы, чтобы чувствовать пальцами холодный металл. Я держался на безопасном расстоянии и старался оставаться незамеченным, памятуя, насколько он был проворен в день побега из приюта. Сегодня ему не уйти. Я шел и вспоминал, как после того, как меня избили, я несколько недель едва мог выйти из дома. Испуганно озирался, молился, чтобы снова не встретить тех подонков. Потом чувства мои переменились. Я стал оглядываться, желая повстречать кого-нибудь из них и расквитаться. Спустя несколько месяцев я отчаялся отомстить, но месть похожа на любовь: стоит опустить руки и прекратить поиски, как она сама стучится в дверь.

В тот вечер я чувствовал себя охотником, преследующим дичь. Негодяй, вор, обманувший меня и выставивший идиотом, наконец попался. Да, длинную тень, за которой я шел по пятам, отбрасывал Полито.

Я видел, что в толпе он нарочно натыкается на прохожих и обшаривает их карманы. Мерзавец был хорош: меньше чем за три квартала стянул четыре бумажника, перед ним еще и извинялись. Он доставал бумажники, открывал, проверял содержимое и бросал на тротуар прямо мне под ноги. Я не нагибался за ними, уверенный, что ничего ценного там уже нет. И потом, мне хотелось лишь утолить жажду мести.

Я следовал за Полито более получаса. Кварталы становились все беднее, на пути встречались бездомные, привалившиеся к переполненным мусорным бакам или устроившие себе укрытия из картонок. Вечерело, тени удлинялись.

Полито остановился на тротуаре возле женщины, стоявшей на коленях с табличкой в руках – надпись я не разобрал. Это был мой шанс. Вокруг никого не было, не считая каких-то бродяг, занятых своими делами.

Я крадучись вышел из-за угла и встал поодаль за спиной у Полито. Тот не обратил на меня внимания, занятый разговором с изможденной нищенкой, и тут я остолбенел. Презренный карманник, мошенник, обманувший меня, обворовавший и заманивший в лапы негодяев, доставал из карманов только что украденные деньги, чтобы отдать этой несчастной.

– Ты ангел, Полито, – повторяла та, всхлипывая.

– Я приду еще, как только смогу. Берегите себя.

Женщина кивнула, а я поспешил спрятаться, пока она меня не увидела. Полито зашагал дальше, я – за ним.

Когда я поравнялся с нищенкой, она попросила милостыню. Я ничего не дал, но невольно прочитал надпись, нацарапанную на куске картона, который она держала в руках: “Продаю детские ботиночки, совсем не ношенные”. Кто станет продавать ботинки своего ребенка? Почему неношеные? Достаточно было перестать гадать и заглянуть ей в глаза. Что-то во мне перевернулось… Бедная женщина. Но… при чем здесь Полито?

Я ускорил шаг, чтобы не упустить его, хотя вся злость, копившаяся во мне квартал за кварталом, улица за улицей, вдруг растворилась в глазах этой женщины. Минутой раньше я готов был глотку ему перерезать, попадись он мне, но теперь…

Я уже хотел было развернуться и уйти, как снова вспомнил его дружков, разбитую в щепы гитару, ночи, когда я от боли не мог повернуться, а прежде всего – украденный медальон. Мысль о медальоне возродила всю мою ненависть. У меня забрали единственное, с чем я не готов был расстаться. Мышцы снова напряглись, взгляд стал острым, как у хищника.

Я догонял его. Полито насвистывал дурацкую песенку и не слышал моих шагов. Улица была узкой и пустынной, но вскоре начиналась другая, шире и оживленнее. Полито остановился у витрины магазинчика игрушек, и я понял, что пора. Я подкрался, как кошка, и, не дав ему опомниться, приставил к горлу нож.

– Не дергайся. – Даже голос у меня прозвучал как-то по-бандитски.

– Что тебе? Я пуст, приятель. Кто ты?

Я чувствовал его страх, слышал дрожь в каждом слове. Ухватив Полито за лацкан, я слегка повернул его к себе.

– Черт… Мы знакомы? Стой… Гитарист?

– Больше ничего не хочешь мне сказать, пока я тебя не зарезал, как свинью?

– Тихо, тихо, парень… Спокойно. Я все объясню.

– Думаю, я и так все понял. “Я помог тебе, ты поможешь мне” и все такое, да?

– Слушай, ты не понял. Эти ребята, они ублюдки… Я был им должен, и…

– Отлично, теперь ты должен мне.

– Черт, приятель, я уже всё. Порвал с ними.

– А я был прощальным подарком? – Я прижал нож к его шее.

– Слушай…

– Где он?

– Кто?

– Мой медальон!

– Откуда я знаю. Ты сам видел, я раньше ушел…

– Где он? – Под лезвием ножа выступили капельки крови.

– Ох! Ладно, ладно. Я вспомнил. Честно. Эти ребята всегда все несут одному человеку. Я тебе рассказывал.

– Ростовщик…

– Да, Эммет. Я могу тебя отвести, но…

– Пошел! И имей в виду: ты можешь сбежать, но завтра, через месяц или через год я опять приставлю нож к твоей глотке и уже не буду ничего спрашивать, клянусь.

– Слушай, какой ты злющий… Я усек. Лады, приятель. Спокойно. Не сбегу.

По правде говоря, не знаю, кто из нас больше нервничал. Я посмотрел на свою руку, сжимавшую нож, – она дрожала, как желе. Я отдернул ее, ужаснувшись самому себе.

Пройдя полгорода, мы оказались в средней части бульвара Рамблас. Перешли на другую сторону и продолжали путь, пока не оказались перед неприметной деревянной дверью, на которой висела полусгнившая табличка с надписью “Эммет”.

– Это здесь.

– Так входи. И если врешь, я клянусь, что…

– Я не вру, а нож лучше спрячь.

– Ну-ну.

– Слушай, я серьезно. Старик – та еще пройда. Не вздумай обманывать его, он хитрый лис. И всегда держит оружие под прилавком.

Я посмотрел на Полито с недоверием:

– Ты обо мне беспокоишься?

– Старику сто лет в обед, он слеп как крот, руки у него трясутся. Даже если он прицелится в тебя, вероятнее всего, башку снесет мне. Неохота помирать из-за твоего медальона.

Я толкнул дверь, нервно звякнул колокольчик. Открылся узкий проход между двумя уходящими в потолок высоченными стеллажами, заваленными всем подряд. Лавка ростовщика была такой крохотной и тесной, что оставалось только диву даваться, как все это в ней помещается. Прежде всего в глаза бросались старые книги. Огромные, каких я раньше не видел.

Мы дошли до конца коридора. В глубине, за изъеденным жучками прилавком, сгорбленный старик вертел перед моноклем перстень. Затем он попробовал его на зуб, словно хотел окончательно удостовериться в качестве, и спрятал в деревянную шкатулку. После чего прикусил желтым зубом очередное кольцо и, по-видимому, остался недоволен, потому что бросил его в другую шкатулку, к безделушкам.

– Вечер добрый, – сказал Полито, когда мы подошли к прилавку почти вплотную.

Эммет с любопытством взглянул на нас:

– Так-так-так… Кто к нам пожаловал! – Голос у старика был такой же скрипучий, как полки стеллажей в его лавчонке. В таком месте достаточно искры, и все сгорит быстрее, чем волосок в печи. – Давненько не видались, друг Полито!

– Занят был.

– Не-е-е… не верю. Опять попался, а?

Я сделал шаг вперед, чтобы старик меня заметил. Я не болтать пришел. Эммет что-то смекнул и, оглядев меня с головы до ног и составив себе впечатление, снова обратился к Полито:

– Чего вам?

– Я пришел забрать свое, – сказал я.

– Не-е-е… Приятель твой? – На меня он даже не взглянул. Как будто Полито был один.

– Твои ребята забрали у него медальон, который ему, похоже, дороже жизни.

Старик раскрыл глаза от удивления, но тут же взял себя в руки.

– Это так? – наконец обратился он ко мне.

– Да.

– Так-так-так… Мальчик с монетой…

– Это медальон. Он у вас?

– Ого. Он со мной на “вы”, – язвительно отозвался тот. – Дай-ка угадаю. Сирота? Из хорошей семьи? Видел жизнь в розовом свете, а теперь приходится изучать остальные оттенки, а? – Смех у него был ломкий и скрипучий, точно несмазанная дверь.

– Вы ничего обо мне не знаете.

– Ошибаешься. Я знаю, что ты ищешь монету и готов на все, лишь бы вернуть ее, так?

– У вас она или не у вас?

– У меня, – признал он просто.

Молчание расползалось, как его тонкие губы.

– Так верните.

– Послушай, мальчик. Ты на вид неглупый, так что, наверное, поймешь: это магазин. Здесь никто никому ничего не дарит. Здесь покупают и продают.

– Вернуть чужое – это не подарок.

– Не-е-е… совсем наоборот. Я за этот медальон заплатил неким очаровательным юношам кругленькую сумму. А ты что дашь?

– Что вы хотите?

– Мне нравится твой новый приятель, Поли. Смотри, мальчик, я не вор, и если ты поклянешься, что медальон и правда был твоим…

– Он мой, – отчеканил я.

– …я сделаю исключение и продам его по той же цене, по какой купил.

Краем глаза я видел, что Полито еле заметно отрицательно качает головой.

– Сколько?

– Пятьсот песет.

– Вы с ума сошли! У меня столько нет…

– Ну тогда ничем не могу помочь.

Он снова улыбнулся своей отвратительной улыбкой. Я в ярости обрушил кулак на прилавок. Эхо еще не стихло, как Эммет извлек откуда-то дробовик с отпиленным стволом и безмятежно направил на меня:

– Прошу. Хочешь еще постучать?

– Тихо, тихо, – вмешался Полито.

– Не-е-е… Скажи своему приятелю, чтобы убирался, а не то в голове у него будет дырка размером с тот самый медальон.

– Мы вернемся с деньгами. А ты держи медальон наготове, – примирительно сказал Полито.

– Еще бы вам не вернуться.

Мне хотелось перемахнуть через прилавок и стереть улыбку с его тощей морщинистой рожи.

– Идем. – Полито взял меня за локоть и повел к выходу.

– Послушай, мальчик… – Эммет пытался выглядеть равнодушным, – где ты его нашел?

Полито знаками умолял меня молчать. Старик явно провоцировал меня, но я знал, что рано или поздно верну медальон себе; я уже выяснил, кто его прячет. Поэтому повернулся и улыбнулся как можно более жутко:

– Я убил его владельца.

Мгновение мы мерили друг друга взглядами. Затем звякнул колокольчик, и я вышел из магазина.

Уже на улице у меня сдали нервы, но Полито встряхнул меня. Он не злился, скорее беспокоился.

– Черт подери. Я же сказал. Со стариком шутки плохи.

– А что мне было делать?

– Он понимает, что у тебя нет денег.

– Я раздобуду! Столько, сколько надо, чтобы выкупить медальон!

– Не в этом дело… – Я видел, что Полито хмурится. Он обдумывал каждое свое слово, от этого я нервничал еще больше.

– Почему?! Почему не в этом дело?!

– Потому что он тебе его не продаст.

– Если ты должен что-то рассказать мне, самое время.

– Нет, не совсем… Просто… когда его у тебя украли, через пару дней… – Он с трудом подбирал слова.

– Когда меня избили твои дружки, – добавил я.

– Это не мои дружки! Я уже сказал! – Он бросил на меня такой злой взгляд, что я готов был поверить.

– Так что же случилось потом? – попытался я сгладить свою предыдущую реплику.

– Они пришли ко мне и расспрашивали о тебе. Хотели все знать. Как мы познакомились, где я тебя нашел, откуда ты взялся… Я сказал, что ничего не знаю, что и тебя толком не знаю. Они сказали, что старик, увидев медальон, как с ума сошел. Стал как одержимый, понимаешь?

– Одержимый?

– Да будто свихнулся, черт. Стал визжать и размахивать руками, как узнал, что они бросили тебя на улице, отправил их обратно, но ты уже исчез. Он объявил за тебя вознаграждение, как за беглого преступника.

– Поэтому ты меня отвел? Чтобы подзаработать?

– Слушай, это все уже меня не касается, ясно? И позволь напомнить: это ты ко мне пристал с ножом к горлу, в буквальном смысле!

– Не понимаю. Если медальон уже у него… что еще ему нужно?

– Сведения. Все, что с ним связано, – устало сказал Полито. – Я же говорю, он как с ума сошел. Ищет ответы в старых книгах.

– В книгах?

– Так мне ребята сказали, но я бы не слишком верил. Сомневаюсь, что они в курсе, о чем речь.

– Не понимаю… Если он так хотел найти меня, почему дал уйти?

– Черт, ты серьезно? Жаль, что ты себя там внутри не видел.

– Он знает, что я вернусь, – ответил я на свой вопрос.

– Он тебя просек, приятель. И так просто не отпустит. Эммет никогда не играет в открытую. Он так все обстряпает, что ты будешь чувствовать себя обязанным. На твоем месте я бы ушел и не возвращался. Еще не поздно.

– Но ты – это не я. Я не отступлюсь.

Очевидно, Полито знал, о чем говорит, но у меня были свои планы.

– Ну тогда имей в виду, что ничем хорошим для тебя это не закончится.

Какое-то время мы шли молча, возвращаясь той же дорогой, которой пришли. Полито снова стал насвистывать свою дурацкую песенку.

– Зачем вор дарит деньги нищенке?

– Что? Какой нищенке?

– Той, что продает детские ботиночки.

– Как ты узнал? – Судя по выражению лица, он сразу все понял, но не очень-то хотел говорить на эту тему. – Долгая история…

– Я весь внимание.

– Слушай, парень, тебе что, заняться нечем?

– Я просто хочу понять.

– Ну хоти дальше.

– Ты, кажется, забыл, что мой медальон оказался у этого прощелыги по твоей вине.

– Дерьмо… – Полито сердито сплюнул, хотя сердился скорее на себя, чем на меня. – Просто женщина, усек? Ты сам сказал: нищенка. И все.

– Что-то не верится.

– Твои проблемы.

– А почему она продает детские ботиночки?

– Черт. Сам-то как думаешь?

– Потому что… ребенка нет?

Полито скривился: придется объяснять… Хотя ему очевидно не хотелось.

– Она была монашкой, ясно? Работала в приюте. Там мы и познакомились. Несколько лет назад. Она была из хороших, знаешь? Не ведьма, как другие. Эта была ласковая и веселая. Веселая монашка, прикинь?

– И что с ней случилось? – спросил я, рискуя сбить его с мысли.

– Я уже был не в приюте. Она тоже. Вернулась в свой монастырь, знаешь? Пару лет назад, как раз когда эти мерзавцы стали жечь монастыри и убивать монахов и священников. Антицерковный разгул.

– У нас в районе из церкви повыкидывали на улицу открытые гробы…

– Я видел, как людей вешают, приятель… Вешали прямо на входе в церковь. Черт, я никогда не был сильно религиозным, но это было чистое зверство.

– И что с ней?

– Выволокли всех из монастыря, священника убили, монашек изнасиловали.

– Господи…

– Господи, вот именно… Молишься всю жизнь, а потом, когда тебя мучают и убивают, помощи с небес не дождешься.

– Ее тоже изнасиловали?

– Да. И бросили полумертвую на улице. Потом, оклемавшись немного, она пошла к своим, но ее уже не взяли обратно. Выгнали из монастыря. Даже слушать не стали.

– Почему? Из-за того, что с ней произошло?

– Из-за того что она была беременна.

– Вот дерьмо…

– С животом и на улице. Вот так с ней обошлись свои же. Мерзавцы. Помогают всем подряд и не могут помочь своим. Тогда-то я ее и встретил. День был паршивый, лило как из ведра, она пряталась под какой-то картонкой, вся дрожала. Она меня первая узнала. Черт, клянусь, я бы двадцать раз прошел мимо и у меня мысли бы не было, что это она. Так что я взял ее к себе, нашел местечко получше. Не дворец, конечно, но сухо, и теплее, чем под картонкой. Потом я узнал про беременность, предложил ей помочь с этим, но она отказалась наотрез. Она бы лучше сама умерла, но на это у нее духу не хватало, сечешь?

– Если веришь в Бога, самоубийство – большой грех, сразу в ад или что-то такое.

– Не знаю… Потому что ребенка от этого козла, насильника, она не хотела, а избавиться не могла.

От этой истории мне стало физически плохо. Я разных ужасов насмотрелся в последние месяцы, но рассказ Полито прямо жег меня изнутри, так что задавать следующий вопрос было страшно:

– А потом?

– Про нее стали говорить, история дошла до богатенькой пары, они ко мне и заявились. Выглядели так, будто даже не в курсе, что где-то какая-то война, понимаешь? Такие, будто все как раньше. Хотели взять ее служанкой, давали крышу над головой, еду.

– Есть еще в мире добрые люди…

– Не такие уж и добрые. Поставили условие, что когда она родит, то отдаст ребенка им, будто это их ребенок.

– Серьезно? Она согласилась?

– А что ей было делать? Она говорила, что Бог услышал ее молитвы, что это лучший выход. Переехала в их богатый район, к ним в особняк. Но когда ребенок родился, все изменилось. Хозяевам стало неуютно от того, что настоящая мать шастает у них по дому, а ей трудно было делать вид, что она к ребенку не имеет отношения. Ее вышвырнули на улицу как собаку, а ребенка оставили себе.

Я погрузился в рассказ Полито, как в готический роман. Драматический и жестокий. Без надежды на счастливый конец.

– А почему она на них не заявила или что-нибудь такое?

– Она пыталась. Ходила в полицию, но… что может бродяжка против одной из самых богатых семей в городе?

– Ничего, я думаю.

– Она вернулась на улицу в надежде скоро умереть, угаснуть тихо, но с достоинством. Обмануть Бога, вроде того. Собственно, этим она сейчас и занимается. А я что? Стараюсь поддерживать ее как могу, хотя не знаю, услугу ей оказываю или наоборот.

– Ты делаешь то, что должен.

– Я знаю, что однажды приду и найду только брошенную картонку.

– Но ты хотя бы будешь знать, что сделал все, что мог.

– Знаешь, что я действительно сделал? – прошептал он, наклонившись ко мне. – Сжег их чертов дворец. Дождался, пока уедут на лето, залез, взял кое-что, а потом поджег. Горело от фундамента до самой крыши. Что-то я продал Эммету, а он перепродал. В полиции вышли на некоторые вещи, опознали как краденые. Добрались до старика, я оказался под подозрением. Потому я тогда и уехал из Барселоны. Думаю, хозяева еще немного сердятся за то, что я превратил их особняк в горстку пепла.

– Я рад, что ты это сделал.

Мы шагали молча, если не считать песенки, которую снова принялся насвистывать Полито. Я размышлял над услышанным.

– А скажи мне вот что, – спросил я наконец, – почему ты не бросишь работать на этого ростовщика?

Судя по выражению лица Полито, я застал его врасплох. Он задумался на несколько секунд.

– На что ты готов, чтобы выжить?

– На все, – ответил я.

По его глазам я понял, что такого ответа он и ожидал.

Тощему карманнику больше нечего было сказать мне, так что на ближайшем перекрестке он свернул и пошел прочь, пиная камешек, подскакивавший на мостовой. Да, я ненавидел его всем сердцем, но, увидев, что он уходит, почувствовал себя неожиданно одиноким. Может быть, он почувствовал то же самое, потому что вдруг развернулся, словно забыл задать важный вопрос. Улыбнувшись, он ткнул пальцем в мою гитару:

– Слушай, где ты обычно играешь?

8. Новый друг

Зима вошла в город с демонстративной жестокостью. Какая наивность. Будто растягивавшее дни солнце сильно облегчало нашу жизнь. Холод проникал в дома, и пока одни боролись, чтобы продержаться еще зиму, другие сдавались, понимая, что не доживут до весны.

Снова близилось Рождество, но песен не слышалось. Не было ни подарков, ни елок с огоньками, ни семейных обедов. Единственное изменение за последний год состояло в том, что всего стало еще меньше. Особенно оптимизма.

Война, казалось, никогда не закончится. Представляю, как были обескуражены те, кто предрекал ей конец через две недели после начала. Глупцы… Папа всегда повторял: если сам не понимаешь, что говоришь, то лучше молчи.

Прошел год с тех пор, как мы с мамой собрались бежать во Францию, и, оглядываясь назад, я удивлялся, сколько всего успело произойти за это время.

Триста шестьдесят пять дней с момента, как отец ушел и не вернулся. Я все сильнее убеждался в том, что он нас бросил, и начинал ненавидеть его. Я винил его в смерти мамы, в том, что остался один… Где же он? Где-то далеко от всего этого, в Южной

Америке? Но больше я терзался от непонимания, как так вышло. Это было совсем на него не похоже. Он никогда бы нас не бросил, разве только ради… Я не мог нащупать причину, и чем дальше, тем больше уверялся в том, что никогда ее не узнаю.

В жестянке скопилось уже прилично денег. Может, даже больше, чем нужно. И все же мне не хватало храбрости предпринять столь абсурдное путешествие… Но если отказаться от этой идеи – что тогда? Отбросить единственную подсказку, какой бы глупой они ни была, и положиться на туманное будущее? Это означало смириться с одиночеством.

Моя жизнь по-прежнему протекала наполовину на улице среди чужих ботинок, наполовину на кладбище среди покойников. Плюс книги и песни, которые я неустанно сочинял. Может, это было единственным отцовским наследством. Любовь к чтению и упрямое желание обучить меня игре на каком-нибудь инструменте, словно он знал, что меня ждет, и готовил к войне с одиночеством. С одиночеством, которое вдруг стало еще необъятнее в то утро, когда шеф сообщил мне о смерти Томеу.

Работа на кладбище стала тяжелее. Мне не хватало едкого юмора Томеу, его заразительного смеха, запаха его трубки. Теперь я работал в тишине, некому было со смешком пройтись по всем возможным богам. Я потерял хорошего друга. Единственного.

Сначала Томеу пропал на целую неделю. А потом люди рассказали нашему шефу, что его нашли мертвым в переулке после ссоры в таверне, которую он сам же и затеял. Идиот! Люди стали нервные, саркастические замечания Томеу были уже небезопасны. В конце концов его убил тот самый юмор, что помогал выжить. Бедняга…

Я выкопал ему могилу. В этом было что-то поэтическое: он меня этому научил, и теперь я старался для него же. На похоронах никого не было, кроме нас с шефом. Да и тот пришел, только чтобы вручить мне конверт на мое имя. На секунду я подумал, что уволен. Но то было не уведомление об увольнении, а прощальное послание. Шеф нашел его в вещах Томеу. Я дождался, пока он уйдет, и открыл конверт. Письма внутри не было. Только небольшой нож с резной деревянной ручкой. Я знал, чей это нож, и знал, кем становлюсь, унаследовав его. Теперь новым Верным Стражем Сна Сидящего Быка был я. Хотя, если честно, ножик не тянул на оружие мистического стражника. Доведись мне защищаться, я предпочел бы ему даже карандаш.

Я выкопал Томеу могилу рядом с маминой и похоронил с ним его трубку. Знаю, что он был бы рад. Сказал бы что-нибудь вроде: “Ты, как всегда, обо всем позаботился, Гумберт. Доберусь до неба, подсяду к некурящим и запалю ее в твою честь. И погляжу: они там правда добрые или берут кого попало, лишь бы место заполнить”.

Одним словом, я пел уже над тремя могилами. Потом отправлялся бродить по окраине кладбища и доходил до загадочных индейских захоронений. Хотя я узнал их тайну, они по-прежнему очень занимали меня и властно манили взглянуть хотя бы издалека. Я никогда не задерживался там надолго. Повторю: я не был храбрецом. Но в тот день решился. Если я стал новым Стражем, то должен был как минимум засвидетельствовать свое почтение.

Поскольку в первое посещение я содрал плющ с первых трех памятников, теперь меня встретили голые немые камни. Меня прошиб холодный пот, я еле сдерживался, чтобы не сбежать, как в прошлый раз.

Я подошел к другим надгробиям. Они плохо сохранились, но я с удовлетворением отметил, что все обстояло так, как рассказывал Томеу. Они были расположены полумесяцем. Я стал отдирать от них плющ, помогая себе ножом. Нож был старый и тупой, в конце концов я от него отказался. Очищая тринадцатый памятник, от усталости, а больше от раздражения на самого себя, оттого что непонятно чем занимаюсь, я поцарапался о стебли ежевики, которую не заметил под плющом. Я вскрикнул от злости – и в ту же секунду, клянусь, услышал какой-то шепот, словно поднявшийся от земли и обдавший мне сердце холодом. Я в страхе отпрянул, споткнулся и упал на землю, раздавив руками грибы и запутавшись в побегах ежевики.

Все здесь казалось болезненным и недобрым. Я торопливо поднялся и поспешил прочь от этого проклятого места, не в силах выкинуть из головы странный шепот. С тех пор я решил быть Стражем на расстоянии.

По пути я вынимал из пальцев занозы. Я поранился до крови и поднес руки к губам. Никогда не понимал людей, самозабвенно зализывающих раны. Привкус ржавого железа… Отвратительно! Эх, я только и делал, что клял свою кровь.

В сторожке я вымыл и перевязал руки. Меня всегда забавляла аптечка в таком месте, где все вокруг мертвы. Никогда бы не подумал, что из одного пальца может течь столько крови.

Под конец перевязки мне вдруг стало плохо. В глазах помутилось. Через пару минут я обливался потом и дрожал, как цыпленок. Желудок горел, колени подкашивались. После смерти Томеу некому было помочь мне. Спазмы становились все сильнее, меня гнуло и крутило. Может, тот шепот проклял меня? Может, я недостоин быть Стражем?

Я поспешил прочь с кладбища, не помню, как добрался домой. По пути меня несколько раз рвало, в глазах плыл туман. Я скрючился на полу, накрывшись горой одеял. Боль была невыносимой. Такой, что я мечтал о смерти.

Целый день я корчился и кричал, казалось, что кишки у меня завязываются в узел. Как одинок человек в такие минуты! Как беззащитен. Покинут. Почти все время я провел на унитазе. Меня вырвало раз десять, под конец уже выходила только желчь. Я уснул в уборной и там же проснулся на следующее утро. Я страшно ослаб, хотелось пить и есть, но боль и спазмы прошли. Я выжил. Я еще не понимал, что произошло, но был жив. Это потому что я нарушил покой индейских могил? Я знал, что место проклято, и ругал себя за то, что снова не послушался интуиции.

Страж Сна из меня был такой же никудышный, как и хранитель медальона. Я провалил обе миссии. Хотя это не мешало приспешникам старого ростовщика издалека следить за мной. Полито был прав: у Эммета в городе были тысячи глаз. Его соглядатаи никак не проявляли себя, просто удостоверялись, что я на месте и замечаю их. Они знали, что рано или поздно я не выдержу и вернусь к их хозяину за ответами на свои вопросы.

Иногда вечерами, играя напротив “Мажестика”, я видел на расстоянии тени псов Эммета. Им что, заняться было нечем? Я опускал взгляд, а когда снова поднимал, их уже не было. Призраки на службе у одержимого старика.

Может быть, Эммет думал, что я попался в его сети, но и он попался в мои. Он знал, где я, а я знал, где мой медальон. Вопрос заключался в том, кому раньше изменит терпение. Кто сделает следующий шаг? Полгода прошло с нашей первой встречи, и у меня в голове потихоньку вырисовывался план действий. Папа всегда говорил, что опыт – это начальное образование, умение извлекать урок из опыта – среднее, а готовность совершать новые ошибки – это уже университет.

Время от времени и тоже на расстоянии мелькал Полито. Он всегда появлялся после того, как исчезали соглядатаи Эммета. Как будто те присматривали за мной, а Полито – за ними. Сначала я думал, что они следят за мной по очереди, но вскоре убедился, что Полито их избегает и старается не попадаться им на глаза. Обычно он смешивался с толпой собиравшихся возле меня зевак, а если слушателей было мало, то караулил за углом, надвинув кепку почти на нос.

Думаю, ему нравилась моя музыка, но он никогда со мной не заговаривал. Наши отношения были далеки от идиллии: во время последней встречи я прижимал к его горлу нож. Его история с монашкой нас несколько сблизила, но не слишком. Думаю, мы оба вспоминали друг друга с неудовольствием.

Недели проходили, похожие одна на другую, как вдруг однажды вечером мне в кепку упали три монеты. Увидев одну из них, я глазам своим не поверил. Мой медальон! Подняв голову, я увидел гордую улыбку Полито. Не перебивая моей песни, он шепнул:

– На твоем месте я бы его спрятал. Они идут за тобой.

Полито тут же смешался с толпой зевак и стал отстукивать ногой ритм. Затем искоса глянул вправо, и, проследив за его взглядом, я увидел псов Эммета. Они были ближе, чем обычно, и беспокойно посматривали на меня, выжидая удобный момент. Наконец они подошли совсем близко и застыли за спинами слушателей. Не переставая играть, я лихорадочно соображал. Полито, похоже, тоже взвешивал варианты. Уже через песню двое верзил стояли почти вплотную ко мне. Полито куда-то пропал. Вдруг я услышал его голос, раздавшийся среди уличной суеты:

– Воры! Держи их! – Он указывал на шпионов Эммета.

Люди стали озираться и увидели на земле рядом с верзилами пару кошельков.

– Э, да это мой! – крикнул Кожаный Сапог, грубый тип, даже летом носивший черные кожаные сапоги. Еще у него были коричневые и темно-синие, но любимыми были черные.

– И мой! – воскликнул Тапочки, старичок, живший по соседству и спускавшийся на улицу с сигареткой, потому что жена запрещала курить дома. – Проклятые карманники!

– Сбегайте кто-нибудь за полицейским, – добавил Полито.

Бандиты остолбенели. Люди столпились вокруг и осыпали их ругательствами. Старик в тапках дал клюкой по шее тому, что повыше, и громила сжался, не понимая, кто его ударил. Когда свистки полицейского привлекли всеобщее внимание, Полито ухватил меня за плечо:

– Ты что, решил остаться?

Я схватил кепку с монетами и медальоном, и мы бегом пустились за ближайший угол. Сворачивая, я обернулся и увидел, что ребята Эммета гонятся за нами. Мне было не впервой убегать от псов.

– Сюда! – крикнул Полито.

Пробежав еще несколько метров – казалось, указания он выдумывает на ходу, – мы оказались в тупике. Я в панике озирался. Все повторялось!

– Ты опять обманул! – крикнул я Полито.

Он не удостоил меня ответом, пытаясь сдвинуть с места мусорный бак.

– Да помоги же, черт! – бросил он мне.

Как бы то ни было, вряд ли что-то могло быть хуже бездействия в ожидании громил. Мы оттолкнули контейнер, и я увидел небольшую пробоину в стене. Я с удивлением взглянул на Полито.

– Не все то, чем кажется! – улыбнулся он.

Мы заползли в нишу и задвинули контейнер. Вскоре послышался топот. Псы Эммета остановились совсем рядом.

– Где же они?

– Говорил я, не сюда.

– Да я точно видел!

– Старику расскажешь. Из-за тебя мы их упустили.

– Из-за меня? Мы оба знаем, кто виноват.

– Поли, чертов предатель… Доберусь – сверну ему шею.

– Старик не даст.

– Не даст, но в жизни бывают случайности.

– Сначала надо поймать маленького ублюдка.

Их гавканье постепенно удалялось. Наконец можно было вылезти.

– Как ты узнал про это место?

– Я его сам построил. Или разломал. Смотря как посмотреть.

Полито протянул руку. Я не ожидал столь дружеского жеста, но с благодарностью стиснул ее. Полито отпрянул, как от прокаженного:

– Ты что?

– То есть?

– Гони мои деньги. – Он снова протянул руку.

– Я думал, это за музыку. – Улыбаясь, я полез в карман, достал монеты, упавшие в кепку вместе с медальоном, и вернул ему.

– Играешь ты хорошо, но это не значит, что я буду дарить тебе деньги.

– Разумно… Да, спасибо за медальон.

– Ну что, теперь мир?

– Как ты его добыл?

– А ты как думаешь?

– У тебя не будет проблем?

– У меня всю жизнь проблемы… Но пока удается от них сбегать.

– Зачем ты его мне отдал?

Полито поднял на меня умные темные глаза. Умные по-особому. Как будто улица научила его ни от кого ничего не ждать.

– Лучше тебе на какое-то время затаиться. Старик одержим этим медальоном.

– Затаиться? Где?

– Для начала, – было в его голосе что-то повелительное, – перестань играть на улице.

– Мне нужны деньги.

– Найти тебя на улице – вопрос времени. К тому же люди много говорят.

– Про мои песни? – обрадовался я.

– Про всё. Люди всегда говорят. Ты случайно не играешь в каком-нибудь притоне?

– Притоне?

– Ну в норе какой-нибудь, в вертепе, в кабаке… “Эль блю джаз”, “Ла посьон”… Или ты больше по театрам и концертным залам?

– А, нет… это не мое.

– Да ну? У такого музыканта должна быть публика! И… – Он вдруг замолчал. – Знаю! – Он куда-то решительно зашагал, уверенный, что я последую за ним.

– Ты куда? – Поскольку Полито не отвечал, мне пришлось догнать его. – В притон? – Мне нравилось произносить новые слова. Как будто губы теряли невинность от их звука.

Отец, когда читал, подчеркивал новые слова карандашом. Я не понимал зачем. Однажды он объяснил: “Каждое новое слово, которое ты узнаёшь, обладает определенной властью. Оно вмиг может выставить тебя чванливым, глупым или образованным и интересным; умным, грубым или неотесанным. Одно лишь слово способно возвысить тебя или уничтожить”.

“Притон” мне с первого раза понравился.

Бывают люди, с которыми сразу возникает необъяснимая связь. Полито был из таких. И чувствовалось, что это взаимно – мне было хорошо с Полито, потому что ему было хорошо со мной. Он был весельчак и шутник, говорил быстро, с едва уловимым акцентом. Иногда вворачивал непонятные словечки, но я старался не задавать лишних вопросов, чтобы не перебивать.

Не слишком разговорчивые люди бывают рады компании словоохотливого человека. Мне не нужно было думать, как заполнить неловкие длинные паузы, это было дело Полито. Он сыпал вопросами и сам же на них отвечал. А когда я вдруг решал его опередить, оказывалось, что он уже сменил тему. В то же время общаться с ним было непросто из-за ощущения, что он тебя не слушает, только говорит и говорит.

Он не умолкал всю дорогу. Из того немногого, что я понял, я узнал, что мы направляемся в таверну Хуанчо, старинного приятеля Полито, который наверняка разрешит мне играть в своем заведении. Хуанчо было плевать, сколько мне лет – двенадцать, пятнадцать или восемьдесят, лишь бы я умел привлечь и развлечь посетителей. По крайней мере, так говорил Полито.

Полито передвигался по городу легко и свободно. Везде у него были знакомые. Одни здоровались с ним, другие осыпали проклятиями. Пару раз нам пришлось убегать от “недовольных клиентов”. Так их назвал Полито, и я понял, что слышать угрозы от человека с ножом ему столь же привычно, как служащему провести день в конторе. Вероятно, я тоже подпадал под определение “недовольного клиента”, хотя в моем случае Полито пытался все исправить.

Вскоре мы дошли до таверны. К двери, находившейся ниже уровня земли, вели три каменные ступеньки. Шагнув за порог, я почувствовал, что все взоры обратились на меня. Как в фильмах про Дикий Запад, когда бандит входит в салун и все отвлекаются от своих занятий, чтобы хорошенько рассмотреть чужака. Я сделал пару робких шагов, когда посетители вернулись наконец к своим делам и гул разговоров возобновился.

Зал был пятиугольный. Не слишком большой, но и не слишком маленький, места хватило для дюжины круглых столиков и огромного бильярдного стола в глубине. Некогда зеленое сукно его было истерто и покрыто прихотливыми винными и пивными узорами. Барная стойка изгибалась под необычным углом.

Я не увидел пианино, но небольшая сцена была, и какая-то девушка без особого успеха пыталась играть на скрипке. Рыжеватые волосы падали ей на лицо, и я думаю, она нарочно их не убирала, прячась таким образом от издевок клиентов, притворявшихся спящими и нарочито громко храпевших. Играла она и правда мучительно медленно. Каждая нота тянулась целую вечность. Но она упрямо играла по-своему, не обращая внимания ни на что вокруг, и по ее движениям можно было предположить, что она испытывает неведомый и непонятный нам восторг. Вдруг я остолбенел, услышав хриплый голос:

– Ах ты сволочь! Что ты здесь делаешь?

Я развернулся, уверенный, что это мне. Случалось, меня приветствовали таким образом.

– Тише, Хуанчо, – укоризненно сказал Полито с тем спокойствием, которое только раздражает.

К нам, тяжело ступая, направлялся здоровяк с немаленьким брюхом. Редкие волосы были зализаны на лысину. На толстяке был фартук, давно утративший белизну, и я не мог отделаться от мысли, что он легко может оказаться забрызган моей кровью. Хуанчо подошел к Полито вплотную, но тот и бровью не повел. Даже чуть насмешливая улыбка не сошла с его губ. Как смельчак, не отступающий перед понесшей лошадью, уверенный, что может усмирить ее.

– Я сказал тебе не появляться, пока не вернешь долг.

– А зачем, ты думаешь, я пришел?

Так и знал! Мерзавец… Было очевидно, что они не столько добрые приятели, сколько заклятые неприятели.

– У тебя есть деньги? – Здоровяк поднял густую бровь.

– У меня есть кое-что получше… – Полито чуть отступил и широким жестом указал на меня: – Гитарист!

Я оказался лицом к лицу с хозяином таверны, который смерил меня взглядом. Откуда у них у всех эта дурацкая привычка?

– Что это за чучело? – расхохотался он.

– Его зовут Гомер. И это лучший гитарист из всех, чья нога ступала на этот грязный пол.

– Смеешься? Это же младенец!

– Мне шестнадцать, – с обидой отозвался я.

– Да хоть пятьдесят. Убирайся!

Я подумал, что он загребет меня своей ручищей и вышвырнет вон, но Полито встал между нами, словно гипнотизируя его:

– Я предлагаю сделку.

– Я не имею дел с ворами. Верни деньги, или я до тебя доберусь.

– Дай ему шанс. Если не понравится, мы уйдем и я верну тебе вдвое больше, чем должен, клянусь.

Хуанчо, казалось, задумался, а Полито, как человек опытный, продолжал увещевать его.

– Если понравится, будешь платить ему половину, а половину оставлять себе, пока не получишь мой долг, – шепнул он тихо-тихо.

Ярость была укрощена. Лицо кабатчика по-прежнему выражало готовность разорвать на части первого, кто попадется под руку, однако, всхрапнув, как бык, он согласился испытать меня.

Скрипачка была тут же выставлена с подмостков; посетители вяло захлопали хозяину и лениво ошикали музыкантшу. Когда та проходила рядом, я попытался разглядеть ее лицо за рыжими кудрями. Она посмотрела на меня с ненавистью: ее выгнали из-за меня.

– Прости, – сказал я искренне.

– Иди ты к черту, – ответила она, сунула скрипку в обшарпанное ведро для зонтиков и удалилась через заднюю дверь, которая, как и полагается по законам жанра, выходила в переулок.

Подошел Полито:

– Что ж, приятель, это твой шанс. Покажи все, что умеешь.

– Что?

– Сыграй на гитаре, черт подери.

– Сейчас?

– Не-е-ет… когда захочется. Когда тебе удобно? На следующей неделе? Может, через пару лет? Черт подери, сейчас, конечно.

– Но я никогда не играл… на публике.

– А что ты делаешь на улице?

– Играю для себя и для ботинок.

– Для ботинок? Что ты несешь? Это твой шанс, идиот. Ха, я думал, ты мне благодарен будешь.

Полито был в таком же напряжении, как и я.

– Да, но… – Я с ужасом посмотрел на посетителей кабака. Они казались не слишком готовыми к восприятию музыки, почти все были пьяны: грубые мужчины, искавшие в выпивке забвения, и вульгарно накрашенные женщины, садившиеся к ним на колени.

– Не дрейфь! Худшее, что может произойти, если ты им не понравишься… ну, бутылкой в тебя кинут. И я заодно навеки попаду в рабство.

– Черт, хреново.

– Я в курсе. Я не создан для оков.

– Ты о чем? Я про бутылку!

– Они же пьяные в стельку. Почти никогда не попадают.

– Почти никогда? – Я начинал всерьез беспокоиться.

– Чаще бутылки летят в стену. Ну, может, какой осколочек тебя заденет.

Я глянул на стену за подмостками, пол возле нее был завален битым стеклом. Хуанчо нетерпеливо посматривал из своего угла. Полито под всеобщее шиканье вытолкал меня на сцену и пихнул к стулу, который освободила рыжая. Послышались смешки, адресованные нам с Полито.

– Что мне играть? – растерянно спросил я.

– Ты что, меня спрашиваешь?

– Да, тебя, потому что ты меня в это втянул!

– Откуда я знаю? Что-нибудь известное.

– Я не знаю ничьих песен. Только свои. – Я уже не нервничал, на меня навалилась тоска. Шиканье становилось громче.

– Ну сыграй что-нибудь свое. Только веселое.

– У меня нет веселых песен.

– Черт! Да мне… Брр. Не знаю я! Что-нибудь, только играй уже, и если ты себе не враг, то старайся получше. Давай серьезно: если ты сейчас провалишься, тебя он пинками выставит, но меня отлупит так, что мало не покажется, и не отстанет, пока я не верну ему долг в двойном размере.

– Зачем ты такое обещал?! – Голос у меня срывался.

– Затем, что это был единственный способ убедить его. А сейчас играй что хочешь, но уже начинай наконец, пока в нас бутылки не полетели.

Полито ушел со сцены и знаками показал хозяину: мол, все в порядке.

Я сел на стул. Он слегка покачивался, но это была меньшая из моих бед. Перехватив гитару, я взял несколько аккордов, чтобы убедиться, что инструмент настроен. Звук был хороший, но я решил подстроить еще немного, чтобы выиграть время и успокоиться. Мне полегчало, когда посетители с первыми же нотами возобновили разговоры в полный голос. Если повезет, они меня и вовсе не заметят, как на улице, где люди просто идут по своим делам, никто не задерживается. Это мне на улице нравилось больше всего. Если ты специально пришел, то чего-то ждешь взамен, а если просто идешь мимо, будешь рад даже фальшивой ноте.

Я начал со своей любимой песни – “Где умирает ветер”. Песня Хлои. Я мог играть ее даже под водой и с закрытыми глазами. Хотя конца у нее по-прежнему не было. Я его еще не придумал. Вернее, даже не пытался. Песня напоминала мне о том, кто она, и о том, кто я. И о том, кем я был до того, как все полетело под откос. И “о пещере тайной, о любви, о приключениях и о страданиях”. Напоминала, что нельзя терять надежду, помогала “представить себе мир, где камни теплы, реки нежны, а женщины прекрасны”. Напоминала о родителях и помогала не опускать руки в борьбе за жизнь. У песни не было конца просто потому, что она не заканчивалась. Бывало, я пел ее ночи напролет, не повторяя ни единой строчки. Это был мой способ победить одиночество, и когда я пел эту песню, она всегда уносила меня “в ту пещеру средь высоких гор, что полна сокровищ и секретов”.

Я уже больше десяти минут нанизывал строфы, когда вдруг понял, что в таверне стоит оглушительная тишина. Я поднял взгляд от своих ботинок, думая, что все ушли, но посетители сидели на местах, вперив в меня взгляды. Никто уже не смеялся. Никто даже не пил. Все были поглощены тем, как мои пальцы перелетают между ладами. Полито смотрел на меня завороженно, а Хуанчо облокотился на барную стойку, и лицо у него смягчилось, отчего он стал больше похож на щеночка, чем на трактирщика. Пора. Я оборвал песню и поднял глаза. Во рту у меня пересохло.

Я встал, стул скрипнул, и могу поклясться, этот скрип достиг самого дальнего уголка таверны. Я спустился со сцены и подошел к Полито, ища поддержки.

– Что-то не так? – Тишина приглашала говорить шепотом.

Полито медленно покачал головой.

– Думаешь, понравилось?

Полито так же медленно кивнул.

– Тогда в чем дело?

– Приятель, я в жизни не слышал ничего подобного…

Хозяин подбежал, улыбаясь во весь рот, и стиснул мне щеки своими огромными ладонями:

– Берто, Берто, Берто!

– Гомер, меня зовут Гомер… – попытался произнести я, слыша, как гул голосов потихоньку снова заполняет зал.

– Неважно, неважно… Чудесно, великолепно! Приходи каждый четверг и субботу. Я буду платить тебе чуть больше, и если дело пойдет…

– Э! Не торопись! – вмешался Полито. – Прежде всего, это я его привел, так что если ты хочешь, чтобы он играл в этой дыре, давай по пунктам. Во-первых, мой долг аннулируется прямо сейчас, идет?

– Ты с ума сошел? И потом, какого черта я должен разговаривать с тобой? Ты что, его папочка?

– Он… он мой импресарио, – сказал я наобум.

Полито с удивлением уставился на меня, но тут же овладел собой.

– Точно. Я его импресарио. Что-то не нравится?

Хуанчо раздумывал, неприязненно поглядывая на нас.

– Ладно, черт с тобой… Твой долг погашен.

– Так-то лучше. А теперь к делу: подписывать мы ничего не будем. Он будет приходить четыре раза в неделю и получать двадцать процентов всей выручки, и…

– Ты рехнулся?! Пять процентов, как все, и приходить дважды в неделю.

– Ясно… Пойдем, Гомер. Я знаю много разных заведений.

– Десять процентов! И два дня, включая субботу.

– Четыре дня, включая субботу. Это наше последнее слово. И если бы ты подумал своей лысой башкой, вместо того чтобы торговаться, то уже бы согласился. Сам подумай: если ты даешь нам всего два дня, то что мы, по-твоему, будем делать все остальное время? Я тебе скажу, потому что у тебя уже мозги в брюхо утекли. Мы будем играть в другом месте. Так-то, сеньор. Ты и правда хочешь подарить Гомера конкурентам? – Полито выдержал театральную паузу, давая Хуанчо время переварить сказанное. – В то же время, если ты дашь нам четыре дня, я обещаю, что мы не будем больше нигде выступать. Эксклюзивный контракт! Ты сам сейчас все слышал и знаешь: люди будут говорить о нем.

– Об этом я не подумал, – растерянно сказал Хуанчо.

– И я, – признался я, размышляя вслух.

– Ну так а почему, ты думаешь, я твой импресарио?

Дальше переговоры пошли быстро, и я следил за предложениями и контрпредложениями, как за партией в пинг-понг. Я не сомневался, что Полито, зная, что часть сока утечет в его стакан, выжмет апельсин до капли. А мне нужны были деньги на путешествие. Если сложить то, что я накопил, да то, что я заработаю, может, через месяц-другой мне хватит не только на билет, но и на то, чтобы подкупить кого надо и все разузнать да прожить пару месяцев где понадобится.

– Идет! – подытожил мой импресарио, стискивая ладонь Хуанчо. – А теперь налей нам по стаканчику за счет заведения, во рту пересохло.

Воздух в таверне был спертый. Нас окружили посетители, я больше стоял молча, а Полито развлекал их невероятными историями о том, как я научился играть на гитаре в волшебной пещере в окружении диких зверей и как он спас мне жизнь и привез в большой город. Нас снова и снова угощали выпивкой, и алкоголь побежал по моим юным венам.

Мне нужно было срочно отлить. Из-за давления в мочевом пузыре с каждым шагом в сторону уборной я сгибался все больше. К моему отчаянию, туалет был занят, так что я вышел в заднюю дверь. Не прошло и секунды, как я прицелился в мусорные контейнеры и устремил в небо счастливый взор, опорожняя бак…

– Ботинки намочил. – Женский голос за спиной нарушил мое блаженство.

Я хотел закрыть кран, но во мне было столько пива, что никак не получалось.

– Прости… Не могу остановиться…

– Спокойно, я и не такое видала. Если бы я могла отливать стоя, тоже бы так делала… Хотя не на ботинки, конечно.

Я второпях закончил свои дела и пристыженно обернулся. На мусорном баке сидела рыжая скрипачка и курила самокрутку.

– Кто тебя научил так играть?

– Никто. То есть у меня был преподаватель несколько лет назад, он научил нотам, но…

– Но остальному ты научился сам, ага. – Казалось, она мне не верит.

– Да. В конце концов, это же просто практика.

– Думаешь, я не знаю? Сколько тебе лет?

– Шестнадцать, – ответил я, заметив, что собеседница пытается скрыть удивление, – а тебе?

Из-за копны рыжих волос она казалась моложе.

– У женщин такое не спрашивают. Тебя мама не научила?

– Мама, к несчастью, уже ничему не может меня научить…

– Понятно, – сказала она без намека на сочувствие, выдыхая дым. – Куришь?

– Нет.

– А зря. – Она дала мне затянуться своей папиросой.

Тут же я почувствовал, как дым заполняет легкие и душит меня, и откашлялся ей в лицо.

– Прости.

– Ничего. Второй раз такое не случится. – Она снова протянула мне папиросу.

Я затянулся еще раз, и хотя в горле заскребло, я справился с кашлем. Возвращая папиросу, я улыбнулся.

– Видишь? Второй раз всегда лучше, – сказала она, откидывая волосы. – Как тебя зовут, или как тебя обычно называют, или как ты хочешь, чтобы тебя называли? – Она говорила лениво, словно ни от кого не ждала ничего хорошего. Как будто жизнь отобрала у нее все, чего можно желать, и сейчас она просто плыла по течению.

– Гомер.

– Любопытное имя.

– Так звали одного греческого поэта. А тебя как зовут или как тебя называть?

– Меня зовут Ана, хотя все называют Нана.

– Нана? – Я глупо, пьяно рассмеялся. – Почему?

– Видимо, я играю совсем примитивно, – ответила она скорее привычно, чем обиженно.

– Нет… я не понимаю.

– Врешь… – Она слезла с мусорного бака, опасно улыбаясь. Она была выше, чем казалось, и ее стройная фигура высилась надо мной, как совершенное изваяние. – Шестнадцать лет, значит? Если хочешь, можем как-нибудь поиграть вместе.

– Конечно. Я должен поговорить со своим импресарио…

– Брось. Я не про выступления. Приходи ко мне и порепетируем вдвоем. Без публики.

– А, да. Конечно. Почему бы и нет. – Я был смущен. И взволнован. Очень взволнован. Но еще больше смущен. Или нет. Трудно сказать. Ее грудь касалась моего подбородка.

– Ты прямо донжуан, а?

– Нет, я не…

Она приподняла мой подбородок и поцеловала меня в губы. Я почувствовал одновременно вкус красной помады и черного табака. Ее губы отклеились от моих, как резиновая липучка.

– Если меня еще раз из-за тебя выкинут со сцены, от тебя только мокрое место останется, Гомер. – Она развернулась и удалилась, покачивая бедрами.

Несколько секунд я не мог прийти в себя. И еще несколько – застегнуть ширинку. Потом я вернулся в таверну.

Полито стоял в центре возбужденной толпы. Увидев меня, он шагнул навстречу.

– Куда ты пропал? – крикнул он, заглушаемый взрывами хохота. Он тоже был пьян.

– Ходил отлить.

– Давай сюда, Хуанчо угощает.

– Я лучше домой.

– Домой? Ладно, хорошо, – сказал он, растягивая слова. – Мы идем домой!

Мы вышли из таверны под любопытными взглядами. Какие-то люди жали мне руки и восторженно поздравляли. Когда я преодолел три ступеньки и оказался на тротуаре, мне показалось, что я вынырнул из сна. Из какого-то места, где время не летело, а медленно пробиралось сквозь подкисшее пиво, сквозь толпу странных людей. Мама определила бы это место как “дом греха”, но мне понравилось. Очень понравилось.

Оставшись вдвоем, мы с Полито расхохотались как дураки – думаю, от возбуждения и алкоголя. Холодало, но уши и лицо у меня горели. Полито остановился у стены отлить.

– Я буду играть в притоне, – прошептал я, словно не веря себе. – Я буду играть в притоне!!! – закричал я с восторгом, отчего в ближайших дворах залаяли собаки.

– Даже лучше: тебе будут платить.

– Поверить не могу. Спасибо! Спасибо-спасибо-спасибо! – Я бросился обнимать Полито.

– Черт, дай мне отлить спокойно… Кстати, по поводу импресарио. Думаешь, это?..

– Без тебя ничего бы не вышло!

– Да, – откликнулся он с облегчением. – Это будет полный отпад!

– Но ты должен пообещать мне, что завязал с воровством и плутнями. Отныне мы партнеры, а партнеров не обманывают.

– Справедливо. Все по-честному.

– Никаких плутней.

– Все честно и чисто.

– Именно, – подытожил я.

– Тогда скажи, что это за девица в горах?

Тут он меня подловил.

– Мы же решили, что все по-честному. Она правда существует, да? Никто не сочинит такую песню, не пережив чего-то подобного. Она правда спасла тебе жизнь? И может одним выстрелом убить кролика со ста метров? Черт, я бы отдал всю твою зарплату, чтобы только взглянуть на такое.

– Это просто песня, – сказал я, мгновенно сдувшись при мысли о Хлое. Я подвел ее. Это была наша песня. Только наша… А теперь я отдал ее толпе пьяниц в грязной забегаловке.

– Да-да, конечно, просто песня. Это отпад, приятель! Ладно, скажи мне только одну вещь, которую я должен знать как твой импресарио во благо и долголетие наших новых отношений.

– Какую? – отозвался я опустошенно.

– Она обалденная, да?

9. Дочь гор

В горах ночь всегда наступала быстрее. Зимний день был легконог и едва давал управиться с делами. И в отличие от города, в горах он заканчивался на закате, поскольку не было иного света, кроме солнечного.

Из трубы небольшого дома, выделявшегося на фоне гор, поднимался плотный дым. Внутри громко трещал огонь, отец и дочь молча ужинали за столом.

Аромат бульона, варившегося целый день, мешался с запахом дыма – тяга в давно не чищенном дымоходе была плохая.

Зачерпывая бульон ложкой, Хлоя поглядывала на отца. Суровый бородач, не слишком аккуратно одетый, но могучий, казалось, был погружен в свои мысли. Его густые брови выгибались дугой, повторяя линию опущенных плеч и придавая лицу печальное выражение.

– Завтра я спущусь в поселок, – сухо и веско сказал он.

– Можно мне с вами?

– Ты знаешь, что нет.

– Почему?

– Ты знаешь.

– Но… это же абсурд!

Агустин, не привыкший пререкаться, впервые поднял взгляд от тарелки.

– Абсурд? – сказал он, едва ли не больше удивленный самим словом, чем фактом возражения.

– Вам не кажется, что оставаться здесь мне опаснее? Одной? На два дня?

– Сюда никто не заходит.

Хлоя могла бы сказать, что он ошибается, поскольку иногда кто-то все же заходит. Пусть и случайно. Как, например, полумертвый парень, которому она подарила свой медальон. Но она продолжила есть бульон, а отец продолжил свои пораженческие речи.

– Опасно спускаться в поселок, где день ото дня все больше отчаянных солдат. Сама помнишь, что было в прошлый раз.

– Мне только задали несколько вопросов.

– Ты еще очень молода, Хлоя… И очень невинна.

– Что это значит? – фыркнула она.

– Значит, что ты остаешься здесь, и точка. Всё.

– Да вы просто… – Хлоя вскипела.

– Осторожнее, юная особа.

– …несносны! – Она раздраженно встала из-за стола, но все же по привычке собрала тарелки – свою и отцовскую, – чтобы отнести их на стылую кухню.

– От кого ты набралась таких словечек? “Абсурд, несносный…”

– От кого? Уж и не знаю. Дайте-ка подумать… Учитывая, что никто сюда не заглядывает, а вы не разрешаете и близко подходить к поселку и я месяцами ни с кем, кроме вас, не разговариваю… Наверное, от свиньи услышала. Да, так и есть, вспомнила. Мы немного повздорили. Я сказала, что планирую ее съесть, а та ответила, что это абсурд. Тогда я сказала, что пристрелю ее, а свинья назвала меня несносной. Дерзкое животное. Вы удовлетворены?

Одновременно она достала из шкафа огромную головку выдержанного сыра и подала на стол вместе с острым ножом и горстью орехов, как любил отец.

– Хлоя…

– Не верите? – Хлоя безмятежно взяла орех, положила в рот и стала жевать.

– Вот что: если ты тайком с кем-то встречаешься, то знай…

– Ни с кем я не встречаюсь. Да и кто полезет в нашу глухомань ради того, чтобы встречаться со мной.

– Хватит! – Агустин так треснул кулаком по столу, что орехи нервно заплясали. – Последний раз предупреждаю: или ты рассказываешь всю правду, или я…

– Хотите знать правду? Хотите знать, кто научил меня этим словам? Хорошо, отлично!

Она направилась по лестнице в свою комнату. От раздраженного топанья ступени скрипели, отцу на голову сыпались опилки.

Агустин спокойно ждал. Он отрезал себе кусочек сыра, взял пару орехов. Сломанная ступенька, скрипнув, оповестила о возвращении Хлои, которая бухнула на стол пять книг.

– Что это?

– Это называется “книги”, отец.

– Откуда они взялись?

– С гор. Я нахожу их и складываю.

– Зачем?

– Затем, что могу.

Агустин был совершенно растерян.

– Но… ты же не умеешь читать.

– Теперь умею.

Оставшись одна, Хлоя стала поглощать книги, скопившиеся в пещере. Их количество почти равнялось собранию небольшой библиотеки. Она читала всё подряд: приключения, сочинения по истории, точным наукам, географии.

– Кто же тебя читать-то научил?

– Хватит уже об этом, пожалуйста!

Но Агустин был не из тех, кто отступается от начатого. Он отступился лишь однажды. Бросил свою работу, свой город, своих друзей и свой дом и переселился в горы. В уединенный дом, где жена могла жить спокойно и дышать чистым воздухом. Так врачи посоветовали. В обмен он получил двенадцать чудесных лет вместе. Потом жил только ради дочери и для нее. Ненавидел ее за то, что она пробудила в нем забытые страхи. Потому что любил ее. Больше, чем кого-либо в этом безумном мире. По этой же причине он держал ее от мира подальше.

– Проклятье! Кто он? – взревел Агустин.

– Один парень, ладно? Один… один друг!

– Где этот друг? – Агустин вскочил и сорвал с крючка пальто.

– Его здесь уже нет. Он ушел.

– Куда? – Агустин снимал ружье.

– Искать своего отца. Но это было уже почти год назад.

– Год назад! Ты целый год скрывала? – Агустин выпустил ружье, он был скорее уязвлен, чем рассержен.

– А что мне было делать? Посмотрите на себя. Что вы хотели? Убить его?

– Да потому что я делаю невозможное, чтобы уберечь тебя, дочка! А ты…

– Я не маленькая. Взгляните на меня. Я что, пустышку сосу? Я добываю дичь, готовлю еду, хожу за скотом, дою, собираю яйца, работаю в огороде, убираю дом. От чего, отец? От чего вы хотите уберечь меня?

– От мира, черт подери! От этого проклятого мира!

Оба поняли, что так они ни к чему не придут, хотя прекрасно знали, что уже слишком долго откладывали этот разговор.

– Отец, вы не видите… Зачем мне жить, если об этом никто не знает?

Агустин вздохнул. Он знал, что эта минута однажды настанет…

– Кто этот парень? Из поселка?

– Нет. Разве в поселке кто-то умеет читать, кроме священника?

– Священник несколько месяцев как уехал.

– Отец Альфредо?

– Бежал за границу. Правильно сделал. Все как с ума посходили, Хлоя. Люди, которых ты знал всю жизнь, сейчас такое вытворяют… Понимаешь, почему я не хочу, чтобы ты с ними общалась? Я никому не доверяю. И тебе лучше поступать так же.

Хлоя увидела в глазах отца страх. Она знала: он любит ее до безумия и все, что делает, прав он или нет, он делает, чтобы защитить ее. Но она была уже не ребенок. Она давно уже выросла.

– Я спасла ему жизнь, отец, – сказала она с гордостью, кладя свою маленькую руку на его. – А он в благодарность научил меня читать, чтобы мне не было так одиноко. Я думаю, он понравился бы вам, отец. Он был не такой, как все, знаете? Мы смеялись, мне было хорошо с ним. Я чувствовала себя… как будто я что-то значу. И он столько всего знал… Рассказывал мне про город, про людей, про кинотеатры, про машины… И он видел море, отец. Море!

Агустин внимательно смотрел на дочь, замечал, как блестят ее глаза, и видел все признаки того, о чем он и думать забыл. Возможно, Хлоя и сама не догадывалась, но ее слова свидетельствовали об одном. Его дочь влюбилась. И это будоражило память. Бередило зарубцевавшиеся раны.

– Вот книга, которую он мне подарил. – Хлоя указывала на томик Неруды с дыркой от пули посередине.

– Это то, что я думаю?

– Да. – Она улыбнулась. – Трудно поверить, правда? Эта книга спасла ему жизнь.

– Без сомнения, парень везунчик, – грустно заметил Агустин. Как так вышло, что еще перед ужином Хлоя была его девочка, а теперь уже нет? – Давай, спать пора. Да, и завтра ты останешься дома. В наказание за то, что ты врала, грубила за столом и скрывала от меня правду.

Хлоя покорно кивнула, отец уже поднимался по лестнице.

– Если завтра к моему возвращению все дела будут сделаны, а на ужин будет кролик, может быть, я больше не буду ходить в поселок один, – сказал он, слегка улыбнувшись.

Хлоя просияла, ее распирало от счастья.

– Спасибо, отец. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. А теперь убери со стола и хорошенько загаси огонь, прежде чем ложиться.

С того дня правила были уже не так строги. Хлоя несколько раз спускалась в поселок, всегда вместе с отцом, хотя она сразу поняла весь смысл своего лесного уединения. Смотреть было не на что. Поселок был не тот, что она помнила. Он стал какой-то серый – и земля, и небо, и дома, и немногочисленные жители…

Агустин после того разговора тоже изменился. Он обращался с Хлоей как со взрослой, признавая, что она заслужила его уважение. Он стал делиться с ней некоторыми своими тревогами. Словно тоже нуждался в общении.

Поужинав, они проводили вечера за книгой. Хлоя читала, Агустин слушал. Узнавали новые истории, новые тайны и новых героев. Узнавали сами себя. А Хлоя радовалась, видя, как отец слушает Жюля Верна.

Через несколько месяцев они начали помогать беженцам, заблудившимся по пути во Францию. Немногие оставшиеся в поселке солдаты-республиканцы избавились от своей формы. Теперь ее носили лишь те, кто устремлялся к границе. Мятежники становились все сильнее и шли вперед, не встречая сопротивления, без счета расстреливая одних жителей провинции и угрожая расстрелом другим, если они будут помогать первым. К счастью, дом Агустина и Хлои стоял далеко от поселка и от солдат. К несчастью, не так далеко, как они думали.

Однажды, когда небо уже окрасилось нежным розовым оттенком, Хлоя бодрым шагом возвращалась домой. День выдался более чем удачный. На плече болтались два кролика, которым угораздило попасться ей на глаза. Два выстрела, два кролика. На другом плече была ее верная винтовка. Спускаясь по склону широким, мужским шагом, она декламировала стихи, которые уже выучила наизусть и которые никогда не надоедали. Обращаясь к подстреленным кроликам, одного она назвала Пабло, а другого Нерудой. И, словно они были любовью всей ее жизни, адресовала им проникновенные, горькие стихи:

– “Так любовь коротка, так огромно забвенье. Потому что в такую же ночь я ее обнимал, душа не смиряется с тем, что ее потерял я. Хоть это последнее горе…”[13]

Хлоя остановилась и счастливо улыбнулась, завидев дым, поднимавшийся из старой печной трубы. Отец уже вернулся. Три дня назад он ушел, чтобы отвести беженцев к границе. По дороге, о которой мало кто знал, пролегавшей по долине без многочисленных подъемов и спусков и ведшей прямо во Францию.

Хлоя почти бежала по широкому лугу перед домом, на котором безмятежно паслись Сорайя и Лусинда, их коровы.

На полпути Хлоя увидела, что дверь отворилась и из дома вышли несколько вооруженных солдат. С ними был отец; они выволокли его и швырнули на площадку под навесом. Потом поставили его на колени, а один все церемонно ходил вокруг. Это был Генерал Граница, бич беженцев, худший гость из всех возможных.

Из раны на виске у Агустина стекала струйка крови и терялась в густой бороде. В голове у Хлои роились идеи, одна рискованнее другой. Наконец она выбрала самую разумную: спрятаться за камнем и со сжавшимся сердцем наблюдать за происходящим.

Начищенные до блеска сапоги генерала отчеканивали шаги по старому деревянному настилу. Агустин ждал, склонив голову. Единственный глаз генерала смотрел холодно, в нем проблескивало безумие – генерал был непредсказуем. Левый глаз закрывала черная повязка с имперским орлом. Сам генерал – крупный, с мощной челюстью – был больше похож на клыкастого темно-серого волка. Он был высок, под густыми усами прятались тонкие губы. Хлоя всегда считала отца могучим, но рядом с генералом и стоя на коленях он казался худосочным подростком.

Друзья – впрочем, друзей у него не было – знали генерала под фамилией Миранда. Недруги, коих было немало, звали его Генерал Граница. Холодный, расчетливый и жестокий солдат на службе у Франко. Миссия: взять под контроль переходы через границу и уничтожить всех красных.

Генерал Миранда жестом приказал подчиненным обыскать дом и все вокруг него. Агустин остался наедине с одноглазым.

– Еще не поздно, свинопас.

– Я сказал вам правду. Больше никого нет.

– Ты знаешь, как мы поступаем с предателями, которые укрывают красную сволочь?

– Я никого не укрываю. Ни ваших, ни красных. Вся эта война кажется мне глупостью.

Миранда улыбнулся, словно ответ его позабавил:

– Война? Какую такую войну ты видел из своего свинарника?

Тут же он стер с лица улыбку, схватил Агустина за подбородок, вынуждая смотреть себе в глаза, в свой единственный глаз:

– Говори правду, свинопас. Кому ты помогал?

– Никому… Никому.

Миранда разочарованно отпустил его и снова стал неспешно ходить кругами, с отвращением оглядывая окрестности, всю эту ненужную природу. Куры бегали на свободе, издалека доносился мягкий звук коровьего колокольчика.

– Господи, и кто только станет жить в этой дыре по доброй воле? Я видел тюрьмы получше.

– Так в них и возвращайтесь, – пробормотал Агустин.

Он не успел договорить, как Миранда с силой ударил его по лицу тыльной стороной руки. Хлоя аж подпрыгнула и выскочила было из своего укрытия, чтобы поспешить на помощь отцу, но тут из дома вышел солдат и вытянулся перед Мирандой. Хлоя снова пригнулась. Она уже видела этого человека. Точнее, этого негодяя. Он хладнокровно расстрелял хозяина скобяной лавки.

– Внутри никого, отец. (Миранда метнул на молодого солдата яростный взгляд.) То есть… я хотел сказать, генерал… Внутри никого, генерал.

Во время этого любопытного столкновения между отцом и сыном Агустин заметил, как за камнем мелькнули светлые волосы Хлои. Он решительно покачал головой, молясь, чтобы Хлоя отказалась от мысли подойти ближе.

– Почему ты не на войне вместе со своими братьями? – снова прогремел голос Миранды.

– Это не моя война.

– Вот же подлый предатель! – презрительно бросил Хуан и почти одновременно пнул Агустина в живот и расшиб ему нос кулаком.

Генерал удержал сына.

– Не твоя война? Ублюдок! Может, это не твоя страна?

– Моя единственная страна – это горы, – с трудом проговорил Агустин.

– Дайте я снесу ему башку, отец… то есть генерал.

Миранда с неудовольствием перевел взгляд на сына и заметил, что тот что-то вертит в руке.

– Рядовой, что у тебя там?

– Это… просто фотография, которую я нашел.

Миранда протянул руку. Хуан отдал карточку. Генерал внимательно изучил ее и не спеша присел на корточки перед пленником:

– Кстати, свинопас. Где твоя дочь?

– Не знаю.

– Хлоя, так ведь? В поселке мне сказали, что ты держишь ее под замком. И что она красотка.

– Ради всего святого, она всего лишь девчушка.

– А я всего лишь мужчина, – рассмеялся генерал. – Где она?

– Не знаю.

– Убейте его, отец. То есть генерал.

– Заткнись уже, идиот!

Миранда приблизился к Агустину почти вплотную:

– Ох уж эти дети, правда? Потерпеть не могут. Тебе тоже непросто со своей? Да, знаю, с женщинами все по-другому. Все гораздо сложнее, но в итоге нужно всего лишь подыскать им хорошего мужчину, и тогда уже можно не беспокоиться, правда? Если хочешь, я могу попросить своего сына, чтобы он ее научил кое-чему. Он не семи пядей, но уж оприходовать-то ее сумеет, правда? Наверняка ей нравится, когда с ней обращаются, как со зверьком, а? Наверняка она рада будет раздвинуть ноги перед моими солдатами…

Пока он говорил, Хуан облизывался, положив руку на ширинку. Агустин с ненавистью посмотрел на Миранду:

– Нужно быть либо идиотом, либо психом, чтобы назначить тебя командиром. Ты настоящее дерьмо.

Остальные солдаты, десять человек, вернулись, обыскав амбар и окрестности. Они ничего не нашли.

– Я же говорил, – отметил Агустин, – я никого не прячу.

Миранда вздохнул с неудовольствием, доставая из кобуры пистолет:

– И почему из-за ублюдков вроде тебя мне приходится делать то, что я не люблю?

Бах! Звук выстрела донесся до ушей Хлои, которая застыла в своем укрытии, увидев, как отец рухнул на пол.

Бах! Бах! Бах! Три выстрела в упор, кровь забрызгала сапоги генерала.

Хлоя почувствовала, как сдавило грудь, руки судорожно тряслись. Вот так вдруг меняется жизнь одного человека? Вот так вдруг обрывается жизнь другого? До слуха Хлои донеслось нечто, что вывело ее из оцепенения. Нечто, что вернуло огонь в ее похолодевшее сердце. Через весь луг до нее донеслись отвратительные отзвуки гадкого смеха Хуана. Она уже слышала его и на этот раз не собиралась спасаться бегством.

Хлоя высунулась из-за камня и увидела, как Хуан плюнул в безжизненное тело отца и еще раз пнул напоследок. Взгляд у нее стал острым, исполнившись гнева. А взгляд Хлои обладал способностью направить пулю туда, куда он устремлен. Она смахнула слезы и прицелилась.

Под навесом Миранда убрал еще дымящийся пистолет в кобуру и приказал сыну молчать. Он тоже не выносил его смеха.

– Отец, а правда, что ты сказал о его дочери? Можно мне будет с ней поразвлечься? Правда? Приказать, чтобы ее нашли? Я могу спросить в посел…

Миранда услышал пронзительный свист, и в следующий миг в лицо ему брызнула кровь сына. В горах прокатился грохот, и через мгновение тело Хуана повалилось к ногам его отца. Миранда растерянно смотрел, как сын зажимает пальцами сонную артерию в бесполезной попытке удержать жизнь. В глазах генерала были тоска и замешательство, но с губ не сорвалось ни звука.

– Там, там! – крикнул один из солдат, пригнувшись. – За камнем!

Хлою обнаружили раньше, чем она рассчитывала. Она спряталась, пули ударялись о камень, откалывая от него кусочки. Хлоя собралась с духом, сделала пару глубоких вдохов.

– Это кролики, просто кролики… – бормотала она.

Когда выстрелы смолкли, она на мгновение высунулась. Хлоя управлялась с винтовкой гораздо лучше, чем солдаты. Двумя выстрелами она сразила тех двоих, что стояли ближе, и еще двумя заставила остальных спрятаться в надежде спастись.

Хлоя уже решила выбежать, когда встретилась взглядом с генералом Мирандой – он один остался стоять, не таясь, и смотрел на нее таким же яростным взглядом, как она на него.

Миранда достал пистолет и несколько раз выстрелил в Хлою, скачками несшуюся к следующему камню. Все напрасно, Хлоя была слишком далеко для такого короткого ствола. А вот у Хлои… Она могла быстро со всем этим покончить. Она отложила бегство и прицелилась в Миранду, а солдаты взяли на прицел ее.

Началась безумная перестрелка. Пули свистели совсем рядом. Одна угодила в камень, за которым укрылась Хлоя, и осколок отскочил ей в лоб. Было больно, Хлоя знала, что рано или поздно в нее попадут, но не хотела думать об этом, пока могла достать пулей грудь негодяя.

Хлоя выжидала удобный момент. У нее не было права на ошибку. Хлоя прицелилась с необычайным спокойствием; из носа текла струйка крови. Генерал Миранда бежал на нее, паля из пистолета. Хлоя выдохнула, сосредоточилась и выстрелила. Генерал упал в высокие луговые травы, солдаты растерянно переглянулись.

Воспользовавшись замешательством, Хлоя подхватила своих кроликов и помчалась вниз по склону, пули свистели вокруг. У нее был еще шанс спастись. Никто из солдат не знал горы так, как она. Они убили ее отца. Отец… “Ты должна выжить сегодня, чтобы сражаться завтра, – твердила про себя Хлоя, по щекам текли слезы. – Ты должна выжить сегодня, чтобы убить их всех”.

Миранда поднялся. Лицо перекошено от гнева, из раны на левом плече хлещет кровь. Он был один, весь его отряд отправился в погоню за девушкой. “Женщина со снайперской винтовкой? – думал он. – Неужели такое бывает?” Она попала его сыну в шею с первого выстрела, с расстояния более ста метров, не говоря уж о тех двоих. Он доковылял до тела Хуана. Смерть не стерла испуганное выражение из его пустых глаз. Миранда испустил душераздирающий крик, раскатившийся эхом по горам. Затем без сил рухнул на колени подле тела. Окровавленные пальцы сына сжимали фотокарточку, найденную в доме Агустина. Миранда взял ее и всмотрелся. Это была она. Снайпером была она. Его взгляд скользнул от безжизненного тела сына к безжизненному телу Агустина.

– Я устрою на твою дочь охоту, как на дикого зверя. Слышишь меня, свинопас? Потом я спущу с нее шкуру и провезу по всем деревням до самой столицы. Клянусь, что я не успокоюсь, пока не сделаю этого.

Солдаты гнались по пятам за Хлоей. Ей не удалось сбить их со следа. Понимая, что не сможет убежать, что падает с ног от усталости, она сжалась в комок за стволом дерева и стала ждать. С трудом переводя дыхание, но стараясь не выдать себя, бесшумно перехватила винтовку и убедилась, что та заряжена.

Несколько минут – и она услышала своих преследователей, их тяжелое, хриплое дыхание.

Хлоя осторожно выглянула – семеро солдат рассыпались цепью, прочесывая лес. Они приближались к ее дереву, и Хлоя все яснее понимала, что надежда остаться в живых невелика. Но перед смертью она заберет с собой стольких, скольких сможет.

Их разделяло метров двадцать. Четырнадцать, тринадцать, двенадцать… Пора. Она готова была выскочить из укрытия, когда чья-то рука крепко схватила ее, зажав рот. Дернувшись, Хлоя увидела мужчину, чье лицо было наполовину скрыто шарфом; жестом он призывал к молчанию. Его глаза внушали доверие. Хлоя кивнула, и мужчина отпустил ее, подмигнув. А затем засвистел щеглом на весь лес.

Почти тут же раздались крики, выстрелы, еще выстрелы, потом лес снова затих. Хлоя осторожно высунулась и увидела, что все солдаты лежат на земле. А вокруг стоят шесть человек решительного вида. Все закутаны до бровей, все вооружены.

– Все хорошо? – спросил тот, что в шарфе.

Хлоя растерянно кивнула. Похоже, это тронуло ее спасителя:

– Не бойся, мы тебе не враги.

– Кто вы?..

– Меня зовут Паскуаль. А это Невидимки.

Невидимки, обшарив тела солдат и забрав все необходимое, подошли к Паскуалю и Хлое. Один из них буркнул:

– Надо уходить. Это люди Генерала Границы.

– Вот дерьмо, – бросил другой.

– Он мертв, – вмешалась Хлоя.

– Кто? Генерал?

Хлоя кивнула, послышались смешки. Паскуаль посмотрел на нее с интересом:

– Правда мертв?

– Я так думаю…

– Ты видела, как он умер?

– Я… я выстрелила в него. Он упал, и… и… я не уверена.

– Не волнуйся, – покровительственно сказал Паскуаль.

– Послушай, детка, – сказал третий, – какого черта за тобой гнались солдаты?

Хлоя опустила голову. Она еще не осознала случившееся. Похоже, один Паскуаль понимал, что произошло.

– У нас еще будет время на вопросы, – сказал он. – Сначала нужно отвести ее в надежное место. Опасно ходить одной по этим горам.

– Я не хочу в надежное место! Я хочу воевать!

– Черт, вот это девчонка! – рассмеялся кто-то, у кого на лице волос было больше, чем на голове.

– Я не девчонка! – вскинулась Хлоя.

– В любом случае решать будет Тео, – примиряюще сказал Паскуаль.

– Никто не будет решать за меня. А тем более кто-то, кого я не знаю.

– Послушай, беляночка… – Какой-то толстячок сделал шаг вперед, но Хлоя его остановила:

– Я тебе не беляночка. – И действительно, Хлоя больше походила на загнанного зверька, чем на растерянную девушку.

– Черт, хорошо хоть, что успели ей жизнь спасти.

– Не обращай внимания. Со временем ты их полюбишь, – шутливо сказал Паскуаль.

Но Хлоя по-прежнему чувствовала себя в опасности. Кто эти люди? Можно ли им доверять? Что можно предпринять? Паскуаль был старше нее, но ненамного. Ему было лет двадцать. Он говорил тоном бывалого человека, и остальные, хотя были старше, слушали его.

Отряд возобновил путь под гору. Хлоя колебалась. Паскуаль вернулся на несколько шагов и со спокойной улыбкой протянул ей руку:

– Пойдем?

И Хлоя пошла.

Через три дня с лишком дошли до тропы, прятавшейся в высокой траве. Казалось, она никуда не ведет, теряясь в густом лесу, но через несколько часов они вышли на поляну и увидели небольшую деревню, едва заметную на северном склоне горы. Дома были того же цвета, что и скалы, и благодаря буйной растительности сливались с пейзажем. Это было идеальное укрытие.

– Дом, милый дом, – сказал один из ветеранов отряда. Он не расставался с красным шейным платком, и все звали его Ред[14].

Все три дня пути Хлоя больше молчала. С ней обращались как с маленькой беспомощной девочкой, и она не возражала, постепенно изучая своих спутников. Паскуаль – с волевым подбородком и ласковым взглядом – был самым ладным. Он почти не отходил от нее. Он один пытался расспросить ее и был предупредителен и добр. Не спускал с нее глаз и Зануда, тоже молодой, но куда менее приятный. Он казался каким-то потерянным и робко отводил глаза, если она ловила его взгляд. Меньше всего ей нравился человек по имени Мус. Когда обсуждали маршрут, опасности, следы и знаки, он пытался верховодить. Но не был настоящим лидером, только хвастался своим огромным мачете, который непрерывно точил и чаще держал в руках, чем в ножнах. Мус отобрал у Хлои винтовку, потому что не доверял женщинам с оружием, чем насмешил Парижа и Версту, которые, как она поняла, были отрядными шутами: один толстый, другой глупый.

Они спустились по склону и вошли в деревню. На улицах было полно женщин и детей, немного стариков и очень мало мужчин. Все были одеты похоже: ткани тусклых цветов – серые, зеленые или коричневые, благодаря которым люди сливались с ландшафтом и были незаметны. Дети крутились вокруг Хлои, словно она была новой достопримечательностью. Мысль о том, что все эти люди живут здесь в безопасности, успокаивала после трех дней напряжения: перед глазами был образ отца, истекающего кровью под навесом.

– Добро пожаловать в Эдем, – приветствовал их, судя по всему, сам Тео.

Он стоял в центре небольшой площади, опираясь на костыли. Длинные спутанные волосы были повязаны узкой лентой, чтобы не лезли в глаза, смотревшие с глубокой печалью, хотя губы его улыбались.

– Меня зовут Тео, я забочусь обо всех этих людях.

– Я…

– Не говори свое имя. Неважно, как ты жила раньше. Здесь все начинают с нуля. (Хлоя кивнула, слегка испуганная столь необычной манерой знакомства.) Не бойся, ты еще успеешь понять, кто ты и чего хочешь.

– Я хочу воевать, – решительно сказала Хлоя.

Тео всмотрелся в нее, пытаясь понять, с кем имеет дело, но внимание Хлои привлекла женщина за сорок, которая была бы очень красива, если бы у нее не было обожжено и парализовано пол-лица. Услышав заявление Хлои, она улыбнулась с гордостью.

– Так, значит, ты хочешь воевать, – продолжил Тео. – Но ты должна знать, что большинство женщин остаются в деревне, чтобы помогать в других делах. Здесь много работы.

– Очень хорошо. Но я не большинство женщин. Я хочу воевать.

– Это не так просто… – Тео умолк, когда женщина с обожженным лицом что-то шепнула ему на ухо. – Я не могу запретить тебе воевать с этой мятежной сволочью. Но я не дам тебе совершить самоубийство. Ты умеешь стрелять?

– Да, – с гордостью ответила Хлоя, не обращая внимания на собравшихся, которые с любопытством перешептывались у нее за спиной.

– Хорошо. Докажи. – Тео знаком приказал мальчишке поставить стеклянную бутылку на край источника.

Хлое велели встать метрах в десяти и дали пистолет.

– Отойдите все! – крикнул какой-то шутник.

Хлоя неловко взвесила пистолет в руке. Прицелилась было, но не могла унять дрожь. Обращаться с пистолетом она не умела. Наконец выстрелила. Бутылка стояла целая и невредимая. Зная, что шансов на успех у нее нет, Хлоя опустила руку.

– Дай мне мою винтовку, – обратилась она к Мусу, который, похоже, наслаждался зрелищем.

– Это не игрушка, детка.

– Отдай, – повторила Хлоя.

– Мус, отдай, – вмешался Паскуаль.

Но тот и с места не сдвинулся.

– Твоя винтовка? – недоверчиво спросил Тео.

– Не знаю чья, но была у нее, когда мы ее встретили, – вставил Ред.

– Точно не ее. Это, черт возьми, снайперская винтовка, – подтвердил Мус.

– Это Мосин-Наган, – добавила женщина, взяв винтовку из рук Муса и завороженно разглядывая. – М91/30, правильно? – заговорщицки спросила она у Хлои.

– Именно так, – надменно ответила Хлоя.

– И ты умеешь с ней обращаться? – В тоне вопроса не было и тени насмешки. Скорее в нем сквозило восхищение.

Хлоя уверенно кивнула.

– Тогда это ее винтовка, – подытожила женщина.

Она могла отдать ее прямо Хлое, но протянула Мусу и взглядом приказала самому вернуть оружие владелице.

Мус вручил винтовку Хлое, проговорив с издевкой:

– Осторожно, эта штука для взрослых. Папочка знает, что ты ее стащила?

Хлоя не поддалась на провокацию. Сноровисто проверив винтовку, она убедилась, что та заряжена и откалибрована. Мус подошел к источнику и заменил бутылку на небольшую фляжку, которую достал из кармана.

– Ладно тебе, Мус, не будь заразой, – упрекнул его Ред.

– Я просто хочу, чтобы было интересно.

– Это же моя фляжка! – обеспокоенно крикнул Зануда.

– Ставлю что хочешь, ничего с ней не случится.

– Тогда поставь свою голову, – предложил Паскуаль.

– Нет, он прав, – пресекла спор Хлоя. – Так гораздо интереснее.

Она развернулась и пошла прочь.

– Куда это она направилась? – удивился толстяк Париж.

Но Хлоя не ответила – она шла, шла и шла.

– Она уходит? – растерялся Ред.

– Нет, – заверила женщина.

Хлоя остановилась метрах в пятидесяти от цели. Столпившиеся вокруг люди расступились. Фляжка была еле видна.

– С такого расстояния невозможно попасть, – сказал кто-то.

– Только людей насмешит.

– Если повезет, промажет и влепит пулю в Мусу, – добавил Париж, глядя на Муса, стоявшего рядом с фляжкой.

Хлоя опустила прицел своей трехлинейки и приготовилась. Ее палец погладил спусковой крючок и легонько постучал по нему, словно отмечая ритм биения сердца. Хлоя выдохнула весь воздух из легких и с силой нажала. Выстрел прогремел среди домов, и пуля вылетела по идеальной траектории, финалом которой была не дурацкая фляжка на краю источника, а бутылка в руках у Муса: она разлетелась вдребезги.

Люди хором вскрикнули и замерли, лишь осколки стекла раскатывались по земле.

Собравшиеся недоверчиво смотрели на Хлою, шедшую меж них с дымящейся винтовкой, как по коридору. Она же следила только за выражением лица Муса. Тот покраснел от ярости.

– Чтоб тебя, чертова девка! – крикнул он, и только трое мужчин да суровый окрик Тео смогли удержать его.

Хлоя спокойно, без тени испуга, подошла к Мусу настолько, насколько позволяли окружающие.

– Скажешь еще что-нибудь о моем отце – на месте бутылки будет твоя тупая башка.

– Ах ты дрянь! – вопил Мус, когда его оттаскивали прочь.

Хлоя отметила особое удовлетворение на лицах женщины с ожогом и Паскуаля, который начинал чувствовать к ней расположение. Хлоя взяла фляжку и бросила Зануде. Тео подошел с суровым видом.

– Не знаю, откуда ты взялась, но мы тут друг в друга не стреляем, ясно?

– Да, сеньор.

– И я тебе не сеньор, черт побери. Я уже сказал, меня зовут Тео.

– Ясно, Тео.

– Хорошо… И еще: тебе придется извиниться. Это приказ. Хоть он и придурок, он лучший наш следопыт.

– Был лучший, – ответила Хлоя.

– Ну и ну, – пробормотал Тео, уходя и поднимая своими костылями облака пыли.

– Не волнуйся, он остынет, – успокоила женщина, внимательно наблюдавшая сцену у Хлои из-за спины. – Но Тео прав. Лучше тебе извиниться, если не хочешь нажить новых врагов.

– Хорошо.

– Ну и вот… Молодец. Добро пожаловать в ряды Невидимок.

– Спасибо… сеньора.

– И не будь слишком сурова к новым поклонникам, – посоветовала та, уходя. Хлоя осталась в центре небольшого кружка.

– Где ты научилась так стрелять? – спросил Паскуаль.

– Папа научил.

– Да уж, вот как надо стрелять, беляночка, – вырвалось у Парижа.

– Я же говорила, не надо меня так называть.

– А как надо? Может, Соколиный Глаз?

– Ты проголодалась? Пить хочешь? – любезно предложил Зануда.

– Нет, спасибо. А кто эта женщина? – спросила Хлоя.

– Вдова, – ответил Паскуаль.

– Вдова?

– Говорят, она первая нашла это место и построила убежище, – пояснил Верста.

– И спасла жизнь Тео, – добавил Париж.

– По правде сказать, никто о ней ничего не знает, кроме Тео. Но говорят разное…

– Разное?

– Про знаменитую шпионку, которую якобы убили мятежники.

– Это она?

– Никто не знает. И все боятся спросить.

– Почему?

– Потому что правило номер один в Эдеме, – провозгласил Зануда, – не спрашивать о прошлом.

– Единственное, что имеет значение, – продолжил Паскуаль, – это что мы здесь в безопасности. Все остальное чепуха.

– Ну что ж, беляночка, пойдем выпьем чего-нибудь за твое здоровье и посмеемся над Мусом, – предложил Париж.

– Я сказала не называть меня беляночкой.

– Тогда Золотая Пуля?

Все с удовольствием рассмеялись, и Хлоя впервые присоединилась к компании. Да, она потеряла все, но теперь с надеждой подумала, что, может быть, и нашла кое-что. Казалось, в таком месте можно остаться. Люди были доброжелательны, помогали друг другу, здесь были женщины, дети… Казалось, им удалось построить нормальную жизнь посреди хаоса. Сможет ли она вести нормальную жизнь? А главное, захочет ли?

10. Рассказ из шести слов

Барселона, 12 января 1939 года

За две недели до входа франкистской армии

Тот день, без сомнения, был самым длинным в моей жизни. А жизнь с юмором, достойным отъявленного циника, распорядилась так, чтобы он выпал после бессонной ночи, в которую я обежал все закоулки города. От моря до горы Тибидабо, от Безоса до Льобрегата[15] – в поисках моего единственного друга. Полито исчез, и отчасти по моей вине.

Я сходил с ума. От него не было вестей несколько дней кряду. Я искал всюду, облазил все тайные укрытия, расспрашивал всех подряд. Его знакомые указывали кто на одно место, кто на другое, но я уже побывал везде и даже следа не нашел. Я хотел найти женщину, продававшую детские ботиночки, – может, она что-то знает, хотя Полито о ней больше не рассказывал. Но и той не было на месте. Только ее мокрая грязная картонка валялась на тротуаре.

Мы с Полито повздорили. Вру. Это я его ударил и до сих пор не могу забыть, как грустно он смотрел на меня, вставая.

Я был тогда слишком зол, чтобы попросить прощения, а он слишком горд, чтобы простить. Он испарился. Я потерял единственного друга. Гораздо больше чем друга. Напарника, товарища, брата…

А вдруг я и правда обречен на одиночество? А вдруг я и правда всегда все порчу? Я отказывался признать, что это моя вина. Зачем он нарушил свое слово?

В моем районе его тоже никто не видел, хотя здесь его уже хорошо знали. Став моим импресарио, Полито переселился ко мне. Квартира была просторная, и было бы странно мне жить в ней одному, а ему по-прежнему ночевать под трибунами стадиона на проспекте Лес-Кортс. Так что мы стали неразлучны.

Мне было хорошо с Полито. Единственная трудность состояла в том, что если ему что-нибудь взбредало в голову, его невозможно было переубедить. В этом отношении он напоминал мне живущую в горах девушку, которую я не мог забыть.

Полито чрезвычайно легко увлекался всем подряд. Случалось ему и падать духом, а кому нет? Но от его безудержного оптимизма не было никакого вреда. Я и сам не был пессимистом, но по сравнению с Полито любой бы выглядел бледно. Думаю, дело было в его андалусийском[16] происхождении, кто знает.

Вечерами мы иногда болтали, пока не уснем, а иногда каждый читал свою книгу. Полито научили читать монахини. Он успел пожить в добром десятке приютов, но когда ноги его вытянулись, не нашлось монашки, которая смогла бы за ним угнаться. Он жил в Севилье, в Мадриде и Валенсии, не считая многочисленных городков, которые уж и не припомню, если я вообще когда-нибудь их запоминал. Я понял, что его выговор – это андалусийский акцент, стершийся почти до полной неразличимости. Он убегал от бед и от войны, пока несколько лет назад не очутился в Барселоне. Он не знал своих родителей, и, хотя не придавал этому значения, мне было жаль человека, у которого никогда не было семьи. Полито настаивал, что родом он ниоткуда, но я всегда считал, что отовсюду.

Благодаря его энергии мы залатали дыру в стене, и ветер уже не свистел ночами среди балок. Теперь свистел только Полито. Я терпеть не мог эту проклятую мелодию и целыми днями требовал прекратить, тогда он выдумывал какое-нибудь дурацкое оправдание, и в конце концов ему всегда удавалось меня насмешить.

Мы обставили свое жилище разными предметами, найденными тут и там. Со временем оно стало похоже на настоящий дом. Наш дом. Сотворенный по образу и подобию нас обоих. Более-менее…

Мой район превратился в его. Ему нравилась эта часть города, нравились люди, и не знаю, каков он был раньше, если даже теперь, когда остальные и улыбаться-то перестали, он светился счастьем. Полито покорил всех, и соседи уже здоровалось скорее с ним, чем со мной.

Он был хуже консьержки: знал всех по именам, улавливал все слухи. Всегда пересказывал мне сплетни и новости, хотя я не просил. У него был талант разговорить любого, но потом он обращался за советом ко мне. Он настолько же уверенно держался на людях, насколько неуверенно наедине.

Я тоже поддался его чарам и рассказал о Хлое. И о нашем с матерью бегстве и ее смерти. Об отце и необходимости ехать в Уругвай. Но хотя мы жили вместе, обедали вместе, ужинали вместе и работали вместе, я не рассказал ему о коробке-копилке, спрятанной в недрах шкафа. Это был не вопрос доверия, скорее… Ладно, пожалуй, это и правда был вопрос доверия, но не по отношению к нему лично. Я не хотел снова оказаться в дурацком положении и приучил себя к мысли, что разочарование неизбежно, если от кого-то ждешь слишком многого. Мне было ясно, что больше я никогда и никому не доверюсь слепо. Но я был молод, и мне еще предстояло узнать, что “никогда” – это очень долго, а “никто” – это слишком многие.

Первое, что я сделал, когда понял, что Полито не вернется, – проверил копилку. Открыл и убедился, что никто ее не трогал. Монеты были на месте, включая медальон Хлои, – с тех пор как он снова попал ко мне, я не носил его на шее, опасаясь встречи с ростовщиком или его приспешниками. Мне стало стыдно, что я усомнился в друге, но это же не я шарил по чужим карманам. Меня раздирали противоречивые чувства. Я ненавидел Полито за то, что он нарушил слово, и в то же время тосковал по нему. Может, не стоило так резко реагировать, но по его вине я потерял работу в таверне Хуанчо и снова оказался на улице. А все из-за чего? Из-за горсти песет, которые он вытащил у нескольких посетителей! Этот паразит чистил чужие карманы, пока я услаждал публику своей игрой на гитаре. Я превратился в сообщника, сам того не ведая. И ведь это благодаря именно мне в таверне Хуанчо было больше посетителей, чем когда-либо.

Нас вышвырнули обоих, и мы правильно сделали, что быстро унесли ноги, пока нас не линчевали. На улице мы поссорились. Полито хотел отшутиться, как обычно, но я вышел из себя и ударил его. С тех пор прошло четыре дня и четыре ночи.

Я был подавлен, измотан, зол. Зол на себя, на него и на всех. А еще мне было грустно… Почему я всегда всех ищу? Почему никто не ищет меня? Я хотел найти Хлою, но сначала отца, а первым делом – выяснить, где Полито. Не проще ли было бы, если бы они сами ко мне пришли?

Я искал всю ночь. Если сначала я беспокоился за нашу дружбу, то теперь – за его жизнь. Может, он попал в беду. Полито не просто был безрассуден, он был настоящий мастер влипать в истории. Обессилев как морально, так и физически, я дошел до угла гостиницы “Мажестик”. Светало, было очень холодно, но мне не хотелось домой.

Я прислонился спиной к стене и скользнул вниз, как любил делать Полито. Взял гитару и стал играть сам для себя. Даже кепку на тротуар не положил. Я играл тихонько, словно дарил последнюю колыбельную городу, который никогда не проснется и навсегда останется таким же тихим и молчаливым.

Я не пел. Не хотелось. Мои холодные пальцы словно сами по себе перебирали струны.

Через полчаса солнечные лучи пробились между домами и легли на вращающуюся дверь отеля. Я знал, что до моего угла они доберутся только к полудню. Солнце мне тоже нужно было искать самому? Да, разумеется. Потому что иногда ты сталкиваешься с чем-то таким, что повинуется универсальному закону, предлагающему тебе два пути: приспособиться или погибнуть. С чем-то неизменным, таким как солнце или время. Как дружба или любовь…

Мне не разрешали играть у входа, но было очень рано, на дворе январь, а главное, солнце светило и для меня тоже. Я встал и перешел улицу, как перекати-поле, которое несет по пустыне. Сел у нижней ступеньки и почувствовал, как солнечные лучи проникают сквозь одежду. Я вспомнил тот день, когда наконец вышел из пещеры и Хлоя отвела меня к огромному камню посреди луга. Ощущения были почти те же, если не размыкать глаз. Если бы она была рядом. Я видел бы ее улыбку, тонул в ее зеленых глазах и чувствовал, как ее волосы щекочут мне нос.

Я сыграл несколько старых песен и стал импровизировать. При мне всегда был блокнот и карандаш, чтобы записывать слова. Мне нравилось творить с нуля. Я гораздо больше боялся концов, чем начал, и так и не знаю, к лучшему это или к худшему. Наконец я запел. Сначала бормотал себе под нос, но потом музыка завладела мной, солнце согрело – рождался новый день, в котором было возможно все. Даже найти Полито.

Город еще спал, когда какой-то человек подошел ко мне неровными шагами. Я вносил кое-какие изменения в свои записи. Видавшие виды ботинки остановились передо мной. Я снова взял гитару и заиграл, надеясь, что упадет монетка-другая. Мне нужно было что-нибудь отправить в желудок, хотя бы для того только, чтобы его обмануть.

– Hey, kid. Do you like coffee?[17]

Еще не подняв глаз, я почувствовал сильный запах спиртного, от которого внутри все скрутило. Передо мной стоял усатый мужчина, высокий и крепкий; похоже, он провел веселую ночь. Я не знал, что ответить, потому что не понял вопроса. Он заказывает песню? Спрашивает дорогу? Кажется, он наконец сообразил, что находится в Испании и я не говорю на его языке.

– Кофе. Ты хочешь?

Хочу ли я кофе? Да я в тот момент был готов на все ради чего-нибудь потеплее собственной замерзшей задницы.

– Кофе? Да, конечно.

– Ok, kid[18]. Ты мне рассказываешь свою историю, а я угощаю тебя кофе.

– Свою историю? – растерянно переспросил я. – Зачем?

– Я очень люблю истории.

– Тогда два кофе. (Тот поднял бровь.) Я очень люблю кофе, – пояснил я.

После этих кратких и плодотворных переговоров он пригласил меня следовать за собой. Я взял гитару, блокнот и последовал за ним по пятам.

Мы вошли в “Мажестик”, и я остолбенел. Я много раз видел его снаружи и пытался представить себе, каков он внутри, но увиденное превосходило все ожидания. Вокруг была необычайная роскошь, приятно пахло и было очень чисто.

– Good morning[19], – сказал сонный администратор за стойкой. Но стоило ему увидеть меня, как он вытаращил глаза: – Эй, ты! Выметайся, бездельник.

Американец сказал ему что-то, по-видимому, очень резкое, потому что тот сжался и немедленно извинился.

– Ты можешь оставить гитару здесь. Он охранять.

Улыбнувшись до ушей, я протянул гитару администратору. Ответная улыбка была натянутой, но гитару он взял и спрятал за сияющей стойкой. Я поспешил за незнакомцем по ковру, который превосходил размерами мою квартиру.

Ресторан “Мажестика” был великолепен. Какой-то человек со скучающим видом играл на фортепиано, и мне стало интересно, сколько ему платят за то, чтобы вот так сидеть на табурете, которого моя задница недостойна, со всей этой едой вокруг, в тепле роскошного зала. Похоже, он не понимал, как ему везет.

Мы подошли к столу, за которым завтракали трое мужчин. Один из них, как ни странно, показался мне знакомым, хотя было невероятно, чтобы мы раньше встречались. Остальные двое были постарше – может, им было около сорока, как и приведшему меня человеку. Они жарко спорили, но мой несуществующий английский не позволял понять о чем. Когда мы сели, один из них прикрыл нос рукой. Сначала я подумал, что это из-за меня: я уже несколько дней не мылся и всю ночь шастал по улицам, разыскивая Полито. Наверное, от меня не слишком приятно пахло, но, по-видимому, еще менее приятно пахло от моего спутника. Единственное, что я понял, это слово виски и его раскатистый смех.

– Это мои товарищи – Герберт Мэтьюз из “Нью-Йорк таймс”, Джеффри Кокс из “Ньюс кроникл” и Роберт Капа, фотограф журнала “Лайф”.

Роберт Капа… Где я слышал это имя? И не случайно ведь он сразу показался мне знакомым. Роберт Капа… Эр Капа? Черт! Конечно! Это он. Мы украли у него фотоаппарат. Точнее, это Полито украл у него фотоаппарат, а я только дал гитарой по голове. Он этого не знал, но, думаю, обрадовался бы, узнав, что вскоре ту же самую гитару в щепы разбили о мою спину.

– Ребята, а это… – Мой спутник посмотрел на меня в замешательстве, сообразив, что понятия не имеет, как меня зовут.

– Гомер, – вежливо подсказал я.

– Гомер? Как греческий поэт? – Снова раздались раскаты смеха. – Ну и как вам такое?

Мэтьюз и Кокс улыбнулись, но Капа смотрел подозрительно.

– Прости, мы встречались? – решился уточнить он.

– Не думаю. – Я сглотнул и с беспокойством отметил, что ответ его не удовлетворил, потому что он продолжал всматриваться в мое лицо.

– Точно? А то мне кажется, что…

– Чего изволите? – Явившийся из ниоткуда официант мгновенно удостоился звания моего ангела-хранителя.

Мой спутник крепко хлопнул в ладоши и заказал два полных завтрака. Ангел исчез так же незаметно, как и появился, а Капа все не сводил с меня глаз. Полный завтрак в “Мажестике” стоил того, чтобы рискнуть и посидеть с ними еще немного.

– Все! Вспомнил! – воскликнул он вдруг. – Это ты! Играешь на гитаре на улице, так ведь?

Вот черт, у меня еще дрожали коленки. Я постарался незаметно принять непринужденную позу и кивнул.

– Я же говорил, что где-то тебя видел! Мне нравится, как ты играешь.

– Спасибо, – ответил я с облегчением.

– Видишь? – вмешался мой спутник. – Теперь нас, настоящих деятелей искусства, за этим столом по крайней мере двое!

Никто не засмеялся его остроте, хотя мне она понравилась. Вдруг все легонько подпрыгнули на стульях от крика, раздавшегося у меня за спиной:

– You bastard![20]

Я обернулся и увидел красивую женщину с вызывающим взглядом и идеальными скулами.

– Гомер, это сеньорита Геллхорн. С утра она обычно не в духе.

– I’ve been waiting all night, asshole![21]

– Она говорит, что ждала всю ночь, – перевел он невозмутимо.

– Придурок, – сказала Геллхорн, дополняя перевод.

Они ругались так же естественно, как другие здороваются, а потом она как ни в чем не бывало села рядом со мной.

Завтрак принесли очень быстро, я набросился на него и жадно ел, пока Геллхорн не призвала меня не торопиться. Она была права. Радоваться мелочам… Я снова забыл об этом. Я выпил три чашки кофе с молоком. А поскольку уговор дороже денег, то рассказал им свою историю, как и обещал. Все внимательно слушали, словно жаждали узнать подробности чужой жизни, чужие приключения… Временами они выражали сочувствие, временами улыбались и обменивались заговорщицкими взглядами.

Естественно, я опустил рассказ о своей встрече с Капой, но в остальном канва моей жизни была перед ними: смерть матери, Хлоя и пещера сокровищ, Томеу, Полито, мой отец, Уругвай, таверна Хуанчо, копилка.

– Вот и все, – закончил я рассказ, делая последний глоток кофе.

– Одиссея Гомера, – сказал Мэтьюз.

– Твоему отцу не было никакого смысла бросать вас и уезжать в Уругвай, – заметила Геллхорн.

– Почему нет? – спросил мой веселый друг. – Должен признать, я тоже подумываю о бегстве, особенно когда ты занудствуешь.

– Это не повод для шуток, – упрекнула она.

– Это не шутка. Кому из нас хоть раз не хотелось исчезнуть.

– Мне вот прямо сейчас хочется, – недовольно возвысил голос Кокс.

– Ну ладно, ладно, не будем. Предлагаю игру, – сказал мой друг, снова перехватывая нить разговора.

– Ты пьян, – засвидетельствовала Геллхорн.

– Это нас немного уравнивает. – Он изобразил барабанную дробь на белой скатерти и объявил: – Рассказ из шести слов!

– О нет, опять… – почти хором отозвались все, присовокупив каждый свое крепкое словцо.

Мой друг подмигнул мне, не удостоив остальных вниманием, поскольку уже выдирал листки из своего блокнота.

– Разве можно написать рассказ из шести слов. – Я засмеялся, ощущая приятную полноту в желудке и в целом удовольствие от жизни.

– Конечно, можно. Лучшие истории как раз те, которые можно свести к хорошему заголовку. Смотри и учись.

– Я не буду играть?

Он раздал четыре листка, пропустив меня и объясняя это тем, что я плохо знаю правила. Судя по названию игры, правила казались довольно очевидными, ну да ладно.

– Не волнуйся, Гомер, всегда побеждает его эго, – утешила меня Геллхорн.

– Знаешь, почему я всегда выигрываю? Потому что только я понимаю главное: в этой игре несказанное важнее сказанного. – Он произнес “не” с особенным удовольствием.

Хотя поначалу, при раздаче бумаги, все ворчали, теперь они сосредоточенно напрягали свои великолепные мозги. В воцарившемся за столом молчании я отметил, что пианист по-прежнему изводит нас своими тоскливыми безжизненными мелодиями. Почему он не выстрелит себе в висок и не избавится от этой пытки?

Мой друг закончил первым. За ним Капа, Кокс и Мэтьюз. Листок Геллхорн остался чистым.

– Кто начнет? – нетерпеливо спросил затейщик.

– “Одинокие ночи всегда были самыми лучшими”, – с вызовом продекламировала Геллхорн. – Да, шесть слов. Сам сосчитаешь или помочь?

– Ты что-то хочешь мне сказать? – Он весело улыбнулся.

Следующим был Капа:

– “Один, два, три, четыре, пять – бах!”

– Обхохочешься, Роберт. Рядом с тобой разорвалось столько бомб, что у тебя уже атрофируется мозг. Кто еще?

– “Врач ответил: остался всего один день”. – Коксу удалось привлечь к себе внимание, и это было хорошо.

– Неплохо… У кого украл? – пошутил Капа.

– Так-так, ставки растут… Мэтьюз?

Мэтьюз не успел ничего сказать, потому что я его опередил. Мне не дали листка, но он был мне и не нужен. Такую фразу нельзя забыть.

– “Продаю детские ботиночки, совсем не ношенные”.

Все четверо вперили в меня взгляды, больше всех блестели глаза у моего друга. Впервые за все время он не шутил, а смотрел на меня с некоторым уважением.

– Можешь повторить? – попросил он, подаваясь вперед.

– “Продаю детские ботиночки, совсем не ношенные”.

Повисло молчание. Геллхорн с удовлетворением посмотрела на моего друга, а тот хлопнул в ладоши.

– Блестяще, – сказал он с обидным удивлением.

– И глубоко… – добавила Геллхорн при всеобщем согласии.

– Что ж, я думаю, можно считать, что игра окончена. Победитель есть.

– А мой рассказ?

– Мэтьюз, ради бога, у этого парня рассказ лучше, чем у меня, а про тебя мы знаем, что ты на такое не способен.

– Очень смешно…

От трех кофе и выпечки в желудке у меня стало неспокойно, понадобилось в туалет. Я пребывал в состоянии эйфории. Я никогда еще не выигрывал ни в какой игре. И никогда еще столько не ел. Причина – следствие. Все, что я в себя затолкал, просилось наружу. Официант деликатно подсказал мне, куда идти, и я, корчась, оставил своих новых друзей за разговором.

Я ушел в уверенности, что говорить они будут обо мне. Да, эгоистично. Зато честно. Доказательство явилось, когда я возвращался за стол: Капа громко откашлялся, и все замолчали, стараясь выглядеть непринужденно, как плохие актеры.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего… – попытался успокоить мой новый друг.

– В чем дело? – повторил я, усаживаясь.

– Мы обсуждали твою историю… – сказала Геллхорн, кладя свою руку на мою.

– Мою историю? – Очевидно, они что-то скрывали; забрезжил лучик надежды. – Стойте, вы что-то знаете о моем отце?

– Послушай…

– Лучше сказать ему, Эрнест, – призвал Капа.

– Сказать что? – спросил я с беспокойством.

Мэтьюз, Кокс и Капа встали.

– Мы пойдем, а вы тут побеседуйте, – предложил Мэтьюз. – Счастливо, Гомер, рад был познакомиться.

Кокс тоже сказал мне пару ободряющих слов на прощанье. Капа протянул горсть монет.

– За все те разы, что я слушал тебя бесплатно, – улыбнулся он.

Меня так и подмывало попросить у него прощения за фотоаппарат и за удар гитарой, но я подумал, что такого рода признания лучше оставлять при себе.

За столом остались мы с сеньоритой Геллхорн и Эрнестом. Я не хотел быть назойливым, зная, что скоро тот и сам заговорит.

– Видишь ли, Гомер, я не хочу, чтобы ты тешился ложными надеждами, но…

– Вы знаете, где мой отец.

– Нет. Этого я не знаю. Но, судя по тому, что ты рассказал, возможно… Ты помнишь, что именно было написано на листке, который ты нашел?

Помнил ли я? Я с первого дня запомнил все до буквы, хотя и не видел в записи никакого смысла. Эрнест протянул мне ручку, и на обороте листка с рассказом Кокса я написал: “Приор. С. А19. Барселона. Уругвай. М2. П4. К14”. Я подвинул листок обратно. Они прочитали вдвоем.

– Так я и думал, – сказал Эрнест, пока Геллхорн перечитывала написанное.

– Что это означает?

– Я кое-что слышал…

– Кое-что?

– Слово “приор” часто используется в кругах спецслужб или…

– Среди шпионов, – пояснила Геллхорн.

– Среди шпионов? Мой отец?

– Ключ ко всему – “Уругвай”. Хорошая новость в том, что в данном случае это не страна, а корабль.

– Корабль?

– Да, большой корабль. А плохая новость в том, что это не просто корабль. На самом деле их даже два. Они стоят в барселонском порту. “Уругвай” и “Аргентина”.

Я ничего не понимал, так что Геллхорн добавила:

– Не хватало места, и взяли два стоявших в порту корабля, чтобы разместить там политических заключенных и просто влиятельных людей.

– Заключенных?

– Это тюрьма, Гомер.

– И очень строгая, – сочувственно подытожила Геллхорн.

– Насколько я понимаю, – продолжил Эрнест, – “С” – это палуба, “А” – это отсек, а 19… номер камеры?

Геллхорн согласно кивнула.

– И все это время отец был здесь, рядом?

– Я не знаю, Гомер. Эти заметки больше похожи на инструкцию.

– И очень точную, – подчеркнула Геллхорн.

– Может быть, твой отец должен был кого-то вытащить оттуда или…

– Или кого-то убить, – изрекла Геллхорн, отхлебывая кофе.

Я напряженно перебирал воспоминания, подсказки и догадки. И в центре всего был отец. Лучше и быть не может. Он в Барселоне. Совсем рядом. Стоит руку протянуть…

– Мне нужно идти.

– Это опасно, дружок. Франкисты почти у ворот. У республиканцев мало солдат, они спешно отступают и постараются ничего не оставить после себя. Понимаешь, о чем я?

– Никаких свидетелей, – пояснила Геллхорн на случай, если я не понял.

– И потом, нужно мыслить разумно. Прошло много времени.

– Год, месяц и пять дней с нашей последней встречи. Всего лишь. Всего!

Я благодарно обнял Эрнеста. Они знали, что не смогут разубедить меня, – да, думаю, и не собирались.

– Удачи, приятель.

– Спасибо, Эрнест. То есть, простите, сеньор…

– …Хемингуэй. Но можешь звать меня Эрнест, если хочешь. Ты обыграл меня в мою собственную игру, – улыбнулся он.

– Хотя я не слышал вашего рассказа.

Хемингуэй озорно посмотрел на меня.

– И не услышишь. Я проиграл, но не поступлюсь достоинством, – сказал он с деланым пафосом. – Добавлю одно: пусть тебе повезет, мой юный друг. – Он разгибал по одному пальцу на каждое слово, показывая, что слов шесть.

Это был невероятно обаятельный, выдающийся во всех смыслах человек. Затем настала очередь Геллхорн, она поцеловала меня, как поцеловала бы старшая сестра, и предупредила:

– Завтра немецкая авиация начнет бомбить город. Налеты будут непрерывными, порт – одна из целей. У них якобы есть информация, что республиканцы отправили два транспорта с солдатами на защиту Барселоны, но это не так. Это финальная зачистка перед триумфальным входом в город. Делай, что тебе нужно, но потом найди надежное место, укройся там и не выходи, пока город не займут. Все это уже заканчивается, Гомер.

Я обнял ее и выбежал из отеля, в голове стучало одно слово: Уругвай, Уругвай, Уругвай.

11. Хранитель медальона

Я выскочил из “Мажестика” и понесся по улице, думая только об отце, и, лишь перебежав дорогу, заметил, что я налегке. Гитара! Проклятье! Я не мог бросить ее после всего, что мы вместе пережили. Я вернулся и, прежде чем дверь перестала вращаться, вышел опять, но уже с гитарой за спиной. Улица была пустынна. Барселона притихла, понимая, что конец войны близок.

Я с разбегу скользнул по льду за угол, и тут меня попытались удержать четыре мускулистые руки. Я летел на такой скорости, что сбил с ног одного из нападавших и покатился по тротуару, сцепившись со вторым. Псы Эммета!

Я вскочил на ноги и пнул ближайшего ко мне, когда он попытался встать. Мне было не до шуток. Я хотел убежать, но другой ражий идиот догнал меня. Я не отступил. Шагнув навстречу, я изо всех сил ударил его кулаком в лицо. Тот только слегка качнулся, и тут уж я не знал, что делать. По моим прогнозам он должен был рухнуть наземь. Он отвесил мне оплеуху, от которой у меня задрожали колени. Я слышал только непрерывный свист в ушах, а левая сторона лица горела так, что хоть яичницу жарь. У него же лишь тоненькая струйка крови стекала из ухмыляющихся губ. Но хоть что-то.

– …Ты ёшь, как деечонка, – сумел выговорить я, покачиваясь.

Я достал свой нож истинного Стража Сна. С ним я не мог проиграть никакую битву. Это был нож Сидящего Быка, и пока я угрожающе заносил его, этот придурок смеялся. Я не видел ничего смешного, как не видел и того, что второй детина у меня за спиной встал и взял булыжник. И впечатал его мне в затылок. А после этого я и не мог больше ничего увидеть.

Когда я пришел в себя, я сидел, привязанный к деревянному стулу. Без сомнения, я был в лавке Эммета. Я узнал ветхие стеллажи, учуял висевшую в воздухе пыль. По обе стороны от меня стояли ребята Эммета. Полито еще называл их Левое Яйцо и Правое Яйцо. Вспомнив это и сообразив, что я как раз между ними, я глупо засмеялся. Думаю, нервы тоже сыграли свою роль, но все разом прошло, когда один из них отвесил мне подзатыльник.

– Так-так-так… наконец ты пришел повидаться, – проскрипел из-за прилавка голос старого ростовщика.

– Не утерпел… – насмешливо сказал я, одновременно убеждаясь, что связан крепко.

Эммет вел себя так же, как при нашей последней встрече, – сгорбившись, рассматривал в свой дурацкий монокль драгоценности и монеты и пробовал их на зуб, прежде чем спрятать или отбраковать. Я не понимал, как он до сих пор жив, притом что ежедневно тянет в рот всякую дрянь. Среди лежавших перед ним предметов я разглядел свой нож.

– Откуда у тебя эта чудесная вещь?

– Мне подарили.

– Вижу, у людей есть странная привычка делать тебе подарки. И очень ценные.

– А у вас есть привычка красть их у меня.

– Ах да. Точно. С некоторыми пристрастиями трудно бороться.

– Если вы меня развяжете, я отобью вам охоту.

– Не-е-е… Прошу вас, ребята, это мой гость. С гостями мы так не обращаемся. – Он жестом приказал своим псам развязать меня. Было похоже на провокацию по всем правилам. – Пожалуйста, не делай глупостей. Мне жаль будет видеть, как ребята тебя бьют. Иди-ка, подойди сюда. Я хочу тебе кое-что показать… Я тебя умоляю! Если бы я хотел причинить тебе зло, уже причинил бы.

– Однако ж голова у меня раскалывается.

– Это потому что ты сопротивлялся. Подойди.

Его прихвостни отошли в угол.

Я приблизился к прилавку. Он наклонился и медленно, как человек, который собирается выдать тайну, прошептал:

– Где ты ее прячешь?

– Кого? – Я прикинулся дурачком.

– Мальчик, не заставляй меня тратить время. Я знаю, что она у тебя.

– Я не понимаю, о чем вы. Что вам нужно?

– Верни мне проклятую монету! – зло гаркнул он.

Я мечтал лишь о том, чтобы найти “Уругвай” и своего отца. Но я знал, что мне не одолеть старика силой.

– Я спешу.

– Верни мне мою монету!

– Она не ваша. Никогда не была вашей.

– Не-е-е, ты ничего не понимаешь. – Он придвинулся ближе, источая прогорклый запах, и всмотрелся в меня, будто собирался носом учуять ложь. – Тебе она великовата, мальчик. Это не такой подарок, который можно повесить на шею и носить как ни в чем не бывало. Скажи мне, где ты ее нашел.

– Нет.

– Не-е-е… – Он в ярости ударил по прилавку. – Учти, малыш, я не буду играть с тобой в кошки-мышки. Хотя ты и не веришь, я сделаю тебе одолжение, оставив ее у себя, правда-правда. У этих монет своя судьба.

– У “этих”? Их несколько?

– Я уже сказал, ты для этого маловат. Лучшее, что ты можешь сделать…

Он смолк, услышав далекий гул, который становился все сильнее. Оба мы подняли глаза к потолку. Гул доносился снаружи. Самолеты! Весь магазин сотрясся, плюясь пылью, когда первая волна прокатилась над Барселоной.

– Они уже здесь, – прошептал я. Времени не осталось, мне нужно было скорее выходить. – Ладно, послушайте, я обещаю, что отдам вам монету. Клянусь! Но сейчас позвольте мне уйти!

Старик вперил в меня свои маленькие темные глазки.

– Правда! Я достану вам монету!

– То есть она у тебя…

– Да. Я спрятал ее.

– Не-е-е… Я не верю тебе, но дам тебе шанс. И если ты вдруг решил пошутить со мной и не возвращаться, я подумал, что мне есть чем тебя заинтересовать.

По его знаку один из головорезов исчез за дверью подсобного помещения. Старик стоял неподвижно и улыбался, когда тот показался снова, но уже не один.

– Поли! – Я бросился к своему другу, но второй громила преградил мне путь.

– Спокойно, с твоим приятелем все в порядке. Более-менее… – улыбнулся старик. – Правда, Полито?

Бедняга еле держался на ногах.

– Чудовище!

Я стиснул зубы и посмотрел на друга. Он весь был в синяках, губа разбита, а лицо до того распухло, что он едва мог открыть глаза.

– Прости, – с трудом пробормотал он.

– Довольно, – перебил Эммет, показывая своему псу, что можно уводить заложника. – У тебя час, чтобы принести монету.

– Час? За это время я не…

– Советую поторопиться.

Я взглянул на него с ненавистью, но нельзя было терять время, так что я задавил гордость и злость и выбежал из этого адского места.

На улице я удивился, что уже темнеет. Я готов был поклясться, что еще утро, но удар камнем по голове выбил меня из колеи. Казалось, в тот день все звезды и планеты были против меня. Впервые за много месяцев я напал на след отца, но из-за непреодолимых обстоятельств не мог тут же по нему отправиться. Если только не сбросить со счетов Полито… Способен ли я на это?

Не буду скрывать, что это не раз приходило мне в голову. Но Полито попал в переплет из-за того, что вернул мне медальон, и в то время как он подвергался реальной, осязаемой опасности, возможность найти отца оставалась миражом. Крохотной надеждой, за которую, безусловно, стоило бороться, но не ценой жизни моего единственного друга.

В квартире я направился прямо к шкафу. Достал коробку из тайника и взял медальон Хлои. Зажал в кулаке. Я отдам его проклятому старику. Свое величайшее сокровище. Единственное, что у меня от нее осталось. Мой лучший друг нуждался во мне, и я знал, что Хлоя не будет против, если, отдав медальон, я спасу чью-то жизнь.

Мелькнула мысль о подмене. Было несколько монет, похожих по цвету и размеру, – наверное, их бросили мне в кепку какие-нибудь иностранцы, я сохранил их. Но Эммет не глупец, а настоящий знаток. Сначала он рассмотрит ее со всех сторон в свой дурацкий монокль, а потом – будто на окончательную пробу – поднесет ко рту, чтобы подтвердить подлинность своими желтыми зубами. “Ну конечно! Точно!” Новая идея пронеслась в моей голове. И я с надеждой улыбнулся.

Я пулей вылетел из дома. Прежде чем вернуться в лавку ростовщика, мне нужно было заглянуть на кладбище, а это почти на другом конце города. Я мчался наперегонки со временем. На бегу я обдумывал сказанное Эмметом. Были и другие монеты, как мой медальон? Что он имел в виду, когда сказал, что у них своя судьба?

Колокольчик нервно звякнул, когда я вбежал в лавку и взмокший, обессиленный, рухнул на колени. Мне нужно было отдышаться за все время, что я бежал без передышки. Эммет с издевательской улыбкой захлопал в ладоши:

– Так-так-так… А моим ребяткам уже не терпелось поиграть.

Полито был привязан к тому же стулу, что и я несколькими часами ранее. В его глазах было разочарование, как если бы он предпочел, чтобы я не возвращался и бросил его там.

– Ты нашел ее?

– Да. – Тяжело дыша, я достал тряпку, в которую был завернут медальон.

Я протянул сверток, и старик открыл его, как ребенок открывает подарок на день рождения. Он зачарованно посмотрел на монету, потом взглянул на меня, словно сомневался в моих намерениях.

– Что-то не так? – спросил я.

– Надеюсь, ради твоего же блага, что все так. Но жизнь научила меня, что не все то, чем кажется.

Ростовщик нацепил свой монокль и начал методичный осмотр, как обычно.

– Видишь ли, мальчик, я знаю, что ты мне не веришь, но я делаю тебе одолжение, беря заботы на себя. Эта монета не принесет тебе ничего хорошего. Только несчастье. – Тут он поднес ее ко рту, чтобы зубы подтвердили то, что говорили глаза. – Тебе это неизвестно, но владелец этой монеты никогда не узнает покоя.

– Тогда зачем она вам?

– Не-е-е, это не твоего ума дело. Но чтобы ты убедился в моих добрых намерениях, я разрешаю тебе уйти. А другу твоему придется остаться. Не могу допустить, чтобы кто-то обокрал меня и это сошло ему с рук. Я знаю, что ты меня понимаешь. Ты умный мальчик. И потом, ему грош цена. Всего лишь карманник, который тебя обманул. Послужит примером остальным.

– Мы так не договаривались.

– Или так, или никак.

Псы навострили уши, ожидая, что хозяин вот-вот даст им команду.

– Тогда верните монету, – сказал я спокойно.

Старик злобно рассмеялся:

– Не-е-е… Я похож на дурака?

– Нет, на дурака не похожи. Но вы очень предсказуемы, – улыбнулся я.

В этот момент старик изменился в лице и скорчился от боли.

– Что… что ты сделал? – едва выговорил он между приступами невыносимых спазмов в желудке.

– Вас мама в детстве не учила не тянуть в рот все что попало? Особенно грязные монеты… или отравленные.

Старик сделал было знак своим псам, готовым наброситься на меня.

– Скажите своим щенкам, чтобы держались подальше, а то не получите противоядия.

– Это… это блеф… – Он упал на колени, корчась от боли, громилы уставились на меня.

Я держал себя в руках.

– Ну как хотите. Можем подождать и посмотреть, что будет.

Эммет приказал тем двоим сидеть тихо. Ему было плохо, я наслаждался этим.

– А-а-а!.. Что ты сделал! Дай мне противоядие!

– Отдайте медальон.

Старик схватил медальон и швырнул его мне. Жадные люди больше других боятся смерти. Он уцепился за прилавок, пытаясь встать, его били судороги.

– Про… ти… во… ядие…

– И мой нож, – напомнил я.

– Здесь… он здесь… – Старик указал на витрину, я забрал нож и сунул в карман.

– Умоляю… противо…

– Отпустите его, – кивнул я на Полито.

– Развяжите! – прохрипел ростовщик в агонии, истекая слюной.

Я никогда еще не видел, чтобы эти громилы так нервничали. Они неуклюже развязали Полито, доказывая свою неспособность к чему-то, что требует минимальной ловкости.

Я помог Полито встать. Бедняга еле держался на ногах. Я подобрал веревки и связал псов Эммета. Ростовщик продолжал корчиться.

– Пожалуйста… Умоляю… Противоядие…

– Будете и дальше путаться у нас под ногами, я вас убью. Ясно?

– Да-да-да… Ясно. Ясно. Пожалуйста…

Я заткнул громилам рты и подошел к Полито:

– Идем отсюда.

Он оперся о меня, и мы двинулись по узкому проходу.

– Пожалуйста… – умолял Эммет, – противо… ядие…

– Ничего не нужно! – крикнул я, не оборачиваясь. – Это не смертельно. Найдите хороший сортир. День будет долгим, поверьте.

Колокольчик снова звякнул, и мы оставили корчащегося Эммета и его дергающихся ошалелых приспешников одних.

Полито вздрогнул от январского холода. Нельзя было стоять на месте, и я набросил на него свою куртку. Мы шли домой. Ледяной ветер трепал мою мокрую от пота рубаху и вонзался в кожу, как тысяча ножей.

Полито был плох. Опасно слаб. Нам было не дойти до дома, тем более с такой скоростью. Я вертел головой в поисках помощи, но люди сидели по домам.

– Как тебе удалось? – спросил Полито, дрожа.

– Это сейчас неважно, Поли. Как ты? – Я видел, что плохо, но мне хотелось его разговорить.

– Завтра буду как новенький, – соврал он.

– Мне кажется, тебе одолжение сделали. Твое старое лицо было так себе. – Я насмешил Полито, но тот лишь едва усмехнулся, так его перекосило.

Вторая группа самолетов пролетела над нашими головами, я молился, чтобы это были не бомбардировщики. И это были не бомбардировщики. Пока…

– Давай серьезно, пока нас бомбой не убило… Что ты сделал?

– Это грибы.

– Грибы?

– Ядовитые, на кладбище растут. Я знал, что старик попробует монету на зуб, он всегда так делает.

– Он оправится?

– Я отделался одной ночью поноса и рвоты. Потом чувствовал себя так, будто меня грузовик переехал, а через пару дней более-менее выздоровел.

– Нужно было его добить. Никто бы не хватился.

– Ты бы смог?

– Мы бы в орлянку разыграли, – отшутился он.

Мы были на полпути до дома, когда Полито потерял сознание. Он был настолько тощ, никак не больше шестидесяти килограммов, что мне удалось подхватить его. Я пытался поднять друга, но силы мне изменили, я был измотан, замерз. Я сдался и осторожно опустил его на землю.

– Помогите! Кто-нибудь!

Немногочисленные зеваки, испуганно наблюдавшие за нами из окон, задергивали занавески, увидев, что я заметил их.

– На помощь!

Если Полито умрет, я вернусь и сожгу эту чертову лавку вместе с Эмметом и его приспешниками, это было ясно как божий день. Республиканцы беспорядочно отступали, франкисты были на подходах к городу – никто не обратил бы внимания на смерть старого ростовщика и сгоревший дом.

Над нами снова низко летели самолеты, их мощные моторы ревели, когда на другой стороне улицы я увидел человека, который подошел к подъезду и стал торопливо искать ключи.

– Сеньор! Эй! – Мои крики тонули в гуле самолетов.

Я из последних сил подхватил Полито, как мешок с картошкой:

– Помогите! Пожалуйста!

Человек, открыв наконец дверь подъезда, обернулся:

– Боже мой, конечно! Сюда!

Он придержал дверь и помог мне нести Полито. Наш спаситель выглядел немногим лучше нас. На вид около шестидесяти, неопрятный, слабосильный, и так кашлял, что можно было только диву даваться, как он еще жив. Несмотря на это, глаза за круглыми стеклами очков были ясные и проницательные.

Он отвел нас в квартиру, которая оказалась, к счастью, на втором этаже. Он остановился в ней на несколько дней с матерью, восьмидесятилетней старухой, которая с отсутствующим видом приветствовала нас с дивана.

– Мама, я же просил вас сидеть подальше от окна!

Квартира принадлежала его старому другу, преподавателю Барселонского университета. Я сообщил, что мой отец тоже преподаватель. Незнакомец сказал, что его зовут Антонио, и добавил, что приехал из Валенсии. По всему было видно, что человек он умный и образованный. В его речи было много книжных слов и выражений. Я не все их понимал, но был уверен, что мой отец был бы счастлив с ним побеседовать.

Казалось, он знает все обо всем, и, судя по тому, как он критиковал войну и фашистов, которые вот-вот ее выиграют, передо мной был истый республиканец. И заядлый курильщик: он выходил на улицу в надежде купить сигареты. Да только где было купить сигареты в такой день? Говорят, что курить вредно, но нам его пагубная привычка спасла жизнь.

После того как он трижды спросил, нет ли у меня сигарет, и я трижды ответил, что не курю, мы перенесли Полито в комнату для гостей – самую большую и красивую, какую я только видел. Антонио с грустью признался, что не слишком разбирается в медицине, но хозяин квартиры говорил, что среди соседей есть врач, к которому можно обратиться в случае необходимости. Одна беда: Антонио не помнил этажа, а их в доме было семь.

– Четвертый. Вторая дверь, – откликнулась с дивана его мать.

– Вы уверены, мама?

– А какая разница? Если сам не знаешь.

Антонио склонил голову, словно говоря: “А что нам остается”.

Я положил гитару и вышел из квартиры. Подошел к второй двери на четвертом этаже и постучал костяшками пальцев.

– Кто там? – отозвался мужской голос.

– Добрый вечер! Простите за беспокойство, но нам на втором этаже нужна ваша помощь.

– Моя помощь? Зачем?

– У нас раненый.

– Кто-то из соседей?

– Не все ли равно! – Разговаривая с дверью, я начинал злиться.

– К сожалению, ничем не могу помочь.

Я хотел возразить, когда за дверью послышался женский голос, вступивший с мужским в самый невероятный спор, какой можно услышать с лестницы.

– Папа, что ты делаешь?

– С кем-то разговариваю.

– С кем?

– Не знаю. С соседом.

– А почему не открываешь?

– Вдруг он не сосед.

– А что ему нужно?

– Помощь.

– Какого рода помощь, папа?

– Человек ранен! – крикнул я, уповая на благоразумие второго голоса.

– Папа, открой.

– Ты с ума сошла? Может, это воры.

– А что они могут у нас украсть?

– Кофейные чашки, например.

– Папа, открой немедленно.

– Нет.

– Где ключ?

– В надежном месте.

– Папа, если человек ранен, мы должны помочь.

– Почему? Кто помог твоей матери?

– Вот именно, папа, вот именно!

Думаю, что слово “папа” наконец смягчило моего собеседника, потому что почти сразу послышался звон ключей, а следом щелчок повернувшейся ручки.

Наконец я их увидел. Первый голос принадлежал мужчине с толстым животом и седой ухоженной эспаньолкой, второй – невысокой девушке чуть старше меня.

– Я не вор, – сразу сказал я, – хотя не прочь взглянуть на эти чашки.

– Видишь, Лолин? Я тебе говорил, я предупреждал.

– Папа! Он шутит. – Девушка повернулась ко мне: – Простите, в этой квартире давно утрачено чувство юмора. Так что же случилось?

– Мой друг лежит раненый в квартире на втором этаже, Антонио сказал, что вы можете помочь.

– Сеньор Мачадо?

– Что за сеньор Мачадо? – вмешался мужчина.

– Друг сеньора Кампельо, – пояснила девушка, но ее отец по-прежнему глядел недоверчиво. – Поэт, папа, поэт, который теперь тут живет!

– Не нравится мне это дело. Я отсюда чую дурной запашок, – проворчал отец, не сводя с меня глаз.

– Сеньор Кампельо предупредил, что его друг остановится здесь на несколько дней по пути во Францию, помнишь? – терпеливо объясняла девушка.

Я не верил, что этот человек сможет помочь Полито, каким бы чудесным врачом он ни был. Он был ненормальным. Явный пример того, как лекарство может быть опаснее болезни.

– Знаете что? Простите за беспокойство!

– Никакого беспокойства, – ответила она.

– Твоему отцу это, похоже, не нравится, и я не…

– Какая разница, что думает мой отец.

– Не знаю, что и сказать… Он мне нужен.

– Зачем? – удивилась она.

– Я? – Тот удивился еще больше.

Я сошел с ума? Что с ними вообще?

– Наверное, вы меня не поняли. Мой друг ранен, нужен врач.

– Мы прекрасно тебя поняли. И я могу помочь, – заявила она с гордостью и одновременно с обидой.

– Ты?

– У меня есть имя – Лолин, и профессия – медсестра.

– Черт, слава богу, – вырвалось у меня.

Она улыбнулась и попросила минутку подождать. Мы с ее отцом остались наедине и погрузились в неловкое молчание. Он по-прежнему смотрел грозно, но мне от этого было скорее смешно.

– Вы правда не покажете мне чашки? – пошутил я.

– Даже не мечтай.

– А если я приду к вам на кофе?

– Нальем в стаканы.

Лолин вернулась с чемоданчиком в руках.

– Пойдем! – подтолкнула она меня, одновременно кивая отцу.

Мы сбежали по лестнице, и Антонио сообщил, что Полито очнулся, но очень слаб. С Лолин мне было спокойнее. Она действовала ловко и уверенно и была похожа на энергичного домовенка.

– Принеси мне чемоданчик, – приказала она, расстегивая Полито рубашку. – Что с ним случилось? Это ты постарался?

– Нет… Бандиты.

Снова пролетели самолеты, кровать задребезжала.

– Бандиты? Да уж… – она осматривала Полито, чтобы не пропустить серьезную рану или воспаление, – хорошо его отделали.

– Неплохо…

– Ты-то сам в порядке? Болит что-нибудь?

– Все нормально.

– Как тебя зовут?

– Гомер.

– Так, Гомер. Посиди с ним. Я кое-что продезинфицирую, зайду к соседу за каким-нибудь алкоголем. Я мигом. – Ураган, а не девушка. И прирожденный командир.

Я сел рядом с Полито.

– Красотка, – выдавил он.

– Да что ты смог разглядеть?

– Мне и одного глаза хватает.

– Это точно… – я попытался скрыть беспокойство, – а у нее их на самом деле два.

– Я сейчас не в лучшем виде, а?

Я грустно покачал головой. Мне больно было на него смотреть.

– Черт, Поли…

– Не надо.

– Чего не надо?

– Я тебя знаю. Ты такой дурак, что винишь во всем себя, – прошептал он.

Он и правда видел одним глазом больше, чем я думал. И самое ужасное, мне не приходило в голову ничего умного или забавного, но Полито, как всегда, заполнил паузу:

– Я сам это затеял…

– Выходит, что дурак, который во всем винит себя, – это ты.

– С этим ты не поспоришь, ты знаешь, что так и есть. Это я виноват.

– Не говори глупости.

– Я хотел вернуть его тебе, но…

– Но оказалось, что ты идиот. – За ругательствами я пытался скрыть чувства. – Медальон – моя проблема. Только моя.

– Нет. Наша, Гомер…

– Поли, это неважно. Забудь.

– Нет. Это важно. Я знаю, он тебе очень дорог, а еще это вечное напоминание о нашем знакомстве, тогда я повел себя как последний мерзавец. Я хотел покончить с этим, вернуть его и начать сначала… Понимаешь?

– Понимаю, Поли…

– Ты мой единственный настоящий друг за всю мою жизнь.

– Поли, мы с тобой не друзья, мы как братья. Так что лучше выздоравливай поскорее, ты мне нужен, ладно?

Я стиснул его руки, у нас в глазах стояли слезы. Я чуть не разрыдался по милости этого засранца, когда девушка-ураган влетела в комнату:

– Вот и я. Вы тут как на похоронах. Не бойся, твой друг поправится.

– Мне нужно идти. – Я устремил на Лолин умоляющий взгляд.

– Я все время буду здесь, – успокоила она меня.

– Спасибо.

– Ты спятил? Нельзя на улицу. Куда ты собрался? – прошелестел Полито.

– Забыл кое-что на плите, – пошутил я. Кажется, у меня уже неплохо получалось.

Я оставил Полито с Лолин и простился с Антонио. То был первый и последний раз, что мы виделись с ним.

Некоторые люди исчезают так же внезапно, как и появляются, но за одно-единственное мгновение успевают изменить нашу жизнь навсегда. Если Полито выжил в ту ночь, то отчасти благодаря Антонио Мачадо и его человечности. Полито обязан жизнью поэту, возникшему ниоткуда и помогшему нам. Обязан потрясающей крошке-медсестре и даже ее ненормальному папаше… Люди приходят и уходят. У каждого – своя жизнь, своя судьба, свои устремления. Они встречаются на нашем пути. Одни по ошибке. Другие случайно. И лишь немногим предназначено идти вместе с нами.

Куда вела меня моя дорога? К отцу? Навстречу Хлое? Возможно ли снова стать теми, кем мы были? Как идти вперед, когда то, что ты любил, осталось позади?

Кто-то, возможно, ответит, что дорога – только след за моей спиной. Что нет впереди дороги, мы торим ее целиной, а обернувшись, увидим тропу, которой нам не суждено пройти снова[22]. Человек, сказавший это, высушил мою одежду и пожал мне руку. Через несколько часов за ним приедут на машине и отвезут с матерью во Францию, прежде чем мятежники войдут в Барселону.

К сожалению, этот замечательный человек умрет всего месяцем позже во французском Кольюре. Его мать последует за ним три дня спустя. Ему останется моя вечная благодарность, миру – его слова, а мне – его брюки. И в них мой путь мог лежать только вперед.

12. “Уругвай”

Когда я дошел до порта, ночь была глубокой, а море темным. Я остановился на молу, разглядывая два корабля перед собой. Проклятье: они были не пришвартованы, а стояли на якоре на расстоянии, с которого нельзя прочесть названия. Похоже, придется плыть, несмотря на холод. Какова температура воды в январе?.. Какая разница. Отец был рядом. Я чувствовал его, сердце трепетало, словно тоже знало это.

Я готов был прыгнуть в воду, когда увидел, что к соседнему пирсу приближается шлюпка. Четыре человека гребли, переговариваясь вполголоса, а пятый стоял на носу с мощным фонарем. Я спрятался за ящиками.

Прибывшие торопливо высадились. Что делают здесь в ночи республиканские солдаты, когда война проиграна, а франкисты вот-вот войдут в город? Куда они спешат?.. Возможно, они хотели взять что-то и вернуться на корабль, но чутье подсказывало мне, что это не так.

Стараясь не шуметь, я подбежал к пирсу и прыгнул в лодку. В ней валялись четыре весла. Схватив два из них, я неловко попытался сдвинуться с места, чувствуя себя обезьяной с палками. Я пробовал грести лишь однажды, много лет назад, летом в гостях у двоюродных дядьев со стороны матери, в Вилассаре-де-Мар. Но тогда лодка и весла были гораздо меньше, а рядом сидел отец. И мать махала нам с берега, укрывшись от солнца зонтиком.

Я вспомнил родственников. Где-то они сейчас… И их дети… Живут они или выживают, как я?

Вскоре я сообразил, как управляться с веслами, и направился к ближайшему кораблю. Радуясь вновь обретенному навыку, я вдруг с тревогой заметил, что фонарь на носу по-прежнему горит. Я встал, с трудом сохраняя равновесие, и погасил его. Дурак! На мгновение я притих, чтобы понять, не поднялась ли тревога. Ответ отрицательный. Вокруг была пустыня соленой воды и горькой тьмы. Война закончилась, и разгромленные республиканцы отступали к французской границе. Все было спокойно, не считая самолетов, по-прежнему облетавших город и предупреждавших население о новых бомбежках.

Даже в порту море волновалось, словно чуяло, как что-то надвигается. Я напрягал мышцы рук, борясь с волнами, и облегченно вздохнул, увидев, что корабль, к которому я приближался, был “Уругвай”, а не его близнец “Аргентина”.

Я оплывал вокруг судна, пока не обнаружил свисающие с палубы тросы – видимо, по ним спускали шлюпку, в которой я находился. Мне предстояло взобраться по ним, так что я встряхнул руками, чтобы сбросить напряжение от гребли, и полез вверх, понимая, что если сдамся на полпути, то у меня недостанет сил начать сначала. После тяжелого дня я не был готов к новым усилиям, накопившаяся усталость давала о себе знать. Бывает, едва перестанешь носиться взад и вперед, как мозг тут же предупреждает об истощении. Я не спал уже около сорока часов, и стоило адреналину немного схлынуть, как я буквально валился с ног.

Поднявшись на палубу, я не чувствовал рук, ладони были стерты в кровь. Я смог. Я пригнулся, хотя судно казалось брошенным, и пошел вперед. Заглянув в открытую дверь, увидел железный трап, который вел в недра корабля, и спустился. Надежда найти отца стремительно таяла.

Если это тюрьма, то где камеры? Я вспомнил лист с указаниями и размышления Хемингуэя: “Насколько я понимаю, «C» – это палуба, «А» – это отсек, а 19… номер камеры”?

Я увидел букву “D”, написанную белой краской на железной двери. Отсек “А” был где-то недалеко. Я шел от носа к корме, когда услышал голоса. Приникнув глазом к щели, увидел трех человек, они спорили.

– Таков приказ, Микел.

– Это не отменяет его бесчеловечности.

– Подорвем, и точка, – вступил третий. – Приказы не обсуждаются, мы должны подчиниться.

– Какие приказы? Посмотрите вокруг, черт побери. Нас бросили. Мы никому не нужны.

– Мы последний оплот.

– Мы никто. Как и те тридцать внизу, – возразил тот, кого звали Микел.

– Там тридцать военнопленных.

– Война окончена.

– Не окончена, дубина. Как ты думаешь, что они будут делать, если останутся в живых? – огрызнулся другой.

Третий отодвинул самого яростного спорщика и стал увещевать Микела:

– Он прав, Микел. Это не люди, а фашисты! Через пару дней они будут пытать наших.

– Плевать. Я не буду в этом участвовать, – сказал Микел, поворачиваясь спиной к остальным.

– Ты трус.

– Нет, трусость – это то, что вы хотите сделать.

– Это война, Микел.

– Делайте что хотите, я пошел спускать шлюпку.

Он шел прямо ко мне. Я искал, где бы спрятаться, но все было таким узким и тесным, что мне пришлось вернуться назад, чтобы не столкнуться с ним лицом к лицу. Тридцать человек на борту. Я должен был их найти.

Отступая к носу корабля, я услышал, как скрипнула железная дверь. Я бросился вверх по трапу и спрятался за ящиками на палубе. К счастью, гул пролетавших самолетов заглушил мои шаги. Я не справился бы с тремя бывалыми солдатами. Да и с одним бы не справился.

Послышалась тяжелая поступь Микела. Выйдя на палубу, он глубоко вздохнул, вытащил сигарету и с удовольствием закурил. Затем подошел к другому борту, не тому, по которому я поднялся, и стал возиться со второй шлюпкой. Момент настал. Я пошарил в карманах. В одном лежал нож Сидящего Быка. Во втором – вечное перо сеньора Хемингуэя. Я и не заметил, что прихватил ручку, пока не стал переодеваться дома у сеньора Мачадо и не обнаружил ее в кармане старых брюк. Видимо, я так торопился покинуть “Мажестик”, что просто забыл ее вернуть. Я улыбнулся, подумав, что это типичное оправдание Полито, стоило ему стянуть что-нибудь. Мой друг Поли… Меня успокаивала мысль, что я оставил его в надежных руках. Я снова сосредоточился на солдате, возившемся с тросами.

Я подкрался, как кошка. Отверг нож и выбрал ручку. Пришло время проверить, правда ли перо сильнее меча. Я дождался, пока обе руки у него будут заняты, и подобрался сзади, когда шлюпка уже заскользила на тросах. Подойдя к солдату вплотную, я прижал тупой конец ручки к его шее.

– Ни с места, – сказал я самым грубым голосом, на какой был способен.

Солдат поднял руки, и шлюпка полетела в воду.

– В чем дело? – Он попытался обернуться.

– Сказал, не дергайся, пока я тебе затылок не продырявил.

– Ладно, ладно. Тихо. Спокойно.

– Это я не спокоен? – Конечно, у меня тряслись поджилки. Еще как.

– Нет, нет, что ты.

– Брось оружие. Аккуратно.

– Я без оружия. Здесь оно не нужно… Слушай, не стоит. Война окончена.

– Что они делают внизу?

– Я не знаю…

– Лжешь, Микел. – Я назвал его по имени, чтобы еще больше обескуражить. – Я знаю, что ты против, поэтому спрошу еще раз: что они там делают?

– Ра… раскладывают взрывчатку. Кто ты? Откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Взрывчатку? Где?

– На корме. У нас приказ взорвать “Уругвай” перед отступлением.

– Корма – это спереди или сзади?

– Сзади, сзади, – ответил он растерянно. – Кто ты?

– Сколько солдат?

– Мы последние. Остальные уже ушли… Мятежники войдут в город в любой момент.

– Где пленные?

– Заперты в отсеке на корме, то есть сзади. Слушай, собрался стрелять – стреляй: может быть, я этого заслуживаю.

Микел показался мне неплохим человеком. Он был измучен войной и приказами. Устал быть отчужденным от самого себя и, почуяв конец, не нашел в себе сил бежать.

– Я не буду стрелять. – Я сделал выбор и позволил ему обернуться.

Увидев меня, он удивился – не знаю, из-за моего возраста или из-за ручки-пистолета. Но в глазах Микела я нашел подтверждение своей интуиции: он не был плохим человеком, просто устал видеть себя в зеркале.

– Да ты мальчишка… То есть парень. Не старше моего сына… Что ты здесь делаешь? Это опасно. Если тебя заметят…

– Я кое-кого ищу. Пленника. Антона Барета.

– Ох. Я… я никого здесь не знаю. Нас прислали… (Что-то лязгнуло совсем близко.) У тебя мало времени, приятель…

– Так помоги мне.

– Не могу. Если ребята поднимутся и не найдут меня, тебе же будет хуже.

– Тогда скажи мне, как обезвредить взрывчатку.

– Это сложное дело. Я не стал бы рисковать. И тебе не стоит. Если увидят, что корабль не взорвался, они могут вернуться.

– Я не отступлю, – твердо сказал я.

– Послушай, малыш. Единственная возможность – спрятаться и дождаться, пока мы уйдем. У тебя будет несколько минут, прежде чем корабль взлетит на воздух. Дубликаты всех ключей есть в рубке, и… Черт! – Его глаза скользнули поверх моего плеча. – Прячься! Живо! – шепнул он, накидывая на меня кусок брезента, валявшегося у наших ног.

Я съежился под вонявшей сыростью материей и затаился. Один из солдат подошел к Микелу:

– Слушай, Микел, ладно тебе. Приказ есть приказ. Да и кроме того, все наверняка подумают, что это немецкие бомбардировщики.

– Все, кроме нас.

– Может, пойдем уже? Или вы хотите дождаться фейерверка? – крикнул третий с правого борта.

– Шлюпка здесь, – ответил Микел.

– А какого черта здесь еще одна?

Я цокнул языком и выругался про себя. Моя лодка. Идиот!

– Э-э-э… я не видел, – пояснил Микел и сообразил добавить: – Наверное, ребята спустили ее для нас перед уходом.

– Ну так идем.

Они пошли на правый борт, намереваясь уплыть на моей шлюпке. Микел бросил мне заговорщицкий взгляд, прежде чем взялся за трос и навсегда исчез из моей жизни.

Едва они ушли, я побежал на корму и снова спустился вглубь корабля. Чем ниже я спускался, тем сильнее была вонь. От резкого запаха испражнений я прикрыл нос рукавом, чтобы не стошнило.

Я спустился еще ниже, почти пав духом. Я пробежал столько коридоров и спустился по стольким лестницам, что заблудился. И тут до меня долетели голоса, отдававшиеся эхом среди металлических переборок.

– Эй!

В ответ ничего. Я продолжил пытать удачу, пока не нашел железную дверь с решеткой на уровне глаз. Открыв оконце, я увидел картину, которую никогда не забуду. Около тридцати человек ютились в крохотной каморке. Им едва хватало места, чтобы все могли сесть.

– Эй! Эй! Я вас вытащу!

Услышав мой крик и увидев мои глаза через решетку, пленники замолчали.

– Мы спасены! – крикнул кто-то.

Другие подхватили радостные возгласы, но самое трудное было еще впереди.

– Кто-нибудь знает, что такое командная рубка и как ее найти? – спросил я через дверь.

Один из заключенных подошел ближе. Он был худ, истощен, грязен.

– Это место, откуда управляют кораблем. На палубе. Она должна быть на возвышении, чтобы рулевой мог следить за курсом.

– Я сейчас!

Я стрелой преодолел два уровня и снова оказался на верхней палубе. Шум стоял оглушительный. Прямо над моей головой шел жестокий воздушный бой между немецкими истребителями, базирующимися на Майорке, и самолетами республиканцев, у которых к этому времени почти не оставалось ни людей, ни техники.

Я попытался сосредоточиться на своей миссии и вскоре заметил что-то вроде башни с большими окнами. Поднявшись в нее, я обнаружил штурвал и приборную панель с загадочными кнопками. Я стал нервно шарить в поисках ключей.

От рева моторов и треска авиационных пулеметов я весь сжимался, пытаясь угадать, как скоро меня изрешетят шальные пули. Я готов был сдаться, когда заметил металлический ящик, привешенный к стене возле двери. Я проклял свою судьбу, увидев, сколько там ключей. Они висели в шесть рядов по пять связок, и в каждой связке несколько ключей. Как узнать, какой из них правильный? Я хотел забрать все, но, сняв первые, увидел, что на стенке подписаны отсеки. Я взял первые три связки, соответствующие корме, и, прежде чем снова нырнуть в недра корабля, увидел, как один самолет, закрутившись, упал и разбился о воду. От ударной волны челка встала дыбом, и это притом что я уже несколько недель не мыл голову.

Когда я вернулся к камере, все были напуганы. Тюремщики успели рассказать пленным, какая смерть их ждет, и теперь, пока я дрожащими руками перебирал ключи, они кричали в истерике, чтобы я поторапливался. Мне стоило диких усилий унять дрожь в руках. Пот катился со лба. Узники теснились у двери, рискуя раздавить друг друга. Это был хаос.

– Хватит! – Властный голос перекрыл шум.

Стало так тихо, что я услышал шаги человека, протискивающегося к двери. Ключи в моих руках нервно звякали.

– Спокойно, парень. Выдохни и успокойся. Ты все правильно делаешь.

Не знаю, что такого было в его голосе, но я успокоился настолько, что руки перестали трястись.

– Как тебя зовут?

– Хотите меня успокоить? Гомер.

– Гомер?

– Да, знаю. Папа преподавал…

В этот момент ключ повернулся в замке – раздавшийся щелчок показался мне сладчайшим из звуков. Дверь распахнулась, и узники стали по одному выходить сквозь узкий проем.

– Папа! Папа! – кричал я, отступая в сторону.

Мои крики тонули в радостных возгласах освобожденных. Одни безутешно рыдали, другие радостно смеялись, третьи недоверчиво озирались. Раздался тот же голос:

– Бегом отсюда, живо. Давай-давай-давай. Берите раненых, поднимайтесь на палубу и собирайтесь на носу.

Я по очереди вглядывался в лица, надеясь увидеть отца, но когда последний пленник пересек порог, я пал духом.

– Ты храбрый парень, Гомер.

Я не поднял глаз, но голос было не спутать. Я заметил, что у этого человека не хватает двух пальцев на левой ноге и нет правой руки. Когда он отошел подбодрить своих, я увидел в углу пустой камеры несколько мертвых тел. Очевидно, не всем было суждено выйти на волю. Вонь была тошнотворной, а условия, в которых находились люди, бесчеловечными.

Преодолевая рвотные позывы, я подошел к трупам, подталкиваемый жуткой уверенностью, что отец среди них. Но человек с твердым голосом удержал меня за плечо:

– Твоего отца здесь нет, Гомер. Надо уходить. Прямо сейчас.

Я взглянул на него влажными глазами. Откуда он знает? Кто он? Откуда знает отца? Столько вопросов, но с моих губ слетели всего два слова:

– Он жив?

От разрыва бомбы нас тряхануло и впечатало в металлическую переборку.

– Бегом отсюда!

Мы бросились бежать, зная, что корабль в любой момент взлетит на воздух. Мы вылезли наверх вместе со всеми. О палубу разбился самолет, вокруг были разбросаны куски фюзеляжа.

В воздухе самолеты продолжали бой, озаряя небосвод желтыми и рыжими вспышками.

– Это наши? – спросил кто-то.

– Да, немецкие истребители, – откликнулись другие.

– Так их! Давите красную сволочь! – раздались крики.

Я почувствовал мгновенную и сильную неприязнь, услышав это, но, с другой стороны, пытки, которым подверглись эти несчастные…

– Мессершмитты Бф-109! – пояснил обладатель уверенного голоса. Он шел прихрамывая, остальные расступались перед нами. – Расчищают дорогу для хейнкелей.

– Для хейнкелей?

– Хейнкели Хе-111, бомбардировщики. Скоро здесь будет ад. Нужно уходить немедленно!

– Они забрали мою шлюпку, но с той стороны есть еще одна! – подсказал я.

Обладатель уверенного голоса похлопал меня по плечу, и я преисполнился гордости.

– Рамос, Гонсо, Сегура! – крикнул он. – Помогите раненым, несите их в шлюпку. Остальным – спустить все шлюпки! Живо, сейчас взор…

Не успел он докончить фразу, как корма корабля разлетелась на сотни кусков, палуба мощно содрогнулась. К счастью, взрыв не задел нас непосредственно. Но так или иначе, “Уругвай” шел ко дну, времени было в обрез.

– Бросайте шлюпки! Прыгайте в воду и плывите к берегу! В воду! Все в воду!!! – приказал однорукий и решительно посмотрел на меня: – Идем, Гомер!

“Уругвай” еще держался на плаву, но из его недр доносился яростный рев, корабль содрогался, отчего нас швыряло по палубе, как шарики по трясущемуся игровому полю. С трудом встав на ноги, я увидел, что рядом никого. Большинство уже попрыгали в воду. Горстка людей пробиралась к ограждению правого борта. Обладатель уверенного голоса поднимал двоих упавших, и я успел подумать, на какие подвиги он был бы способен, имей он две руки.

Я крепко схватился за ограждение и протянул свободную руку остальным. В небе появился клинообразный строй хейнкелей, приближавшихся со стороны берега. Их моторы оглушительно ревели.

– Прыгайте! Прыгайте!!! – закричал командир.

Это было последнее, что он сказал, или последнее, что я слышал. Дальше – бесконечный свист нескольких тонн бомб, падающих с неба, а вслед затем – апокалипсис. Все рвалось на части: причалы, большие и маленькие суда, портовые строения, краны, “Уругвай”…

Я бросился бежать, натыкаясь на что-то, теряя сознание, куда-то катился, зная одно: жизнь и смерть больше от меня не зависят. Я был игрушкой в руках судьбы. Последнее, что я почувствовал, был удар о воду – вода, как всегда, принимала в себя все.

День закончился. День, начавшийся с завтрака в отеле “Мажестик”. День, когда я познакомился с Хемингуэем, Капой, Геллхорн, Коксом и Мэтьюзом. День, когда я отравил ростовщика и вернул себе медальон. День, когда я говорил с поэтом Антонио Мачадо, надел его сухие брюки, но вымочил и их. День, когда я спас тридцать три пленника из плавучей тюрьмы. День, когда затонул “Уругвай”. День, когда закончилась война. День, когда не осталось ничего, кроме рева хейнкелей-111, которые уходили за облака, удовлетворенные хорошо сделанной работой.

Самый длинный день в моей жизни.

13. Конец одной войны

Барселона, 26 января 1939 года

Вход мятежной армии

Первым очнулся мой слух, и я различил далекий гул. Несколько голосов одновременно восклицали, но доходили до меня столь неясно, что я не мог ничего разобрать. Я медленно разомкнул веки, и луч белого света так больно резанул глаза, что я тут же зажмурился.

– Добро пожаловать обратно, – ласково произнес нежный женский голос.

Постепенно я различил ярко-зеленые глаза и улыбку на лице совсем рядом с собой. Непослушные волосы щекотали мне нос.

– Хлоя?..

Привыкнув к свету, я наконец убедился, что голос принадлежит смуглянке с аккуратно убранными под сестринский чепчик волосами. Она действительно улыбалась, но ее глаза совершенно обычного цвета не имели ничего общего с теми зелеными, по которым я так тосковал.

Я попытался подняться, но она попросила меня дождаться доктора. Я заметил, что левая рука у меня зафиксирована, а плечо простреливала такая боль, будто сердце переместилось туда.

– Карменсита, лапочка, покачай бедрами.

Медсестра обернулась и показала средний палец больному на соседней койке. Это был весельчак лет тридцати с чем-то, лежащий на вытяжке с ногой в гипсе. Рядом бормотало радио, а он глаз не сводил с медсестры:

– Как я должен выздороветь, если от одного взгляда на эти бедра лишаюсь чувств?

– Где я?

– Скажи сам.

– В больнице?

– Хорошо. По крайней мере, соображаешь.

– Как я здесь оказался?

– Тебя принесли солдаты. Весь в крови, из груди под ключицей торчит огромная железяка. У них был вид ненамного лучше. Выписались дня три или четыре назад. Трудно сказать, здесь время течет медленно…

С улицы донесся громкий шум и заполнил палату. Я давно уже не слышал таких звуков. Крики… радости?

– Что там?

Моя койка стояла не у окна, так что соседу пришлось выступить в роли консьержки:

– Бросают цветы и обнимают темненьких.

– Темненьких?

– Африканцев[23]. Сил нет смотреть на все эти парады, празднования и торжества. Отрежьте мне уже, что ли, ногу совсем и выпустите отсюда!

– Какой сегодня день?

– Последний из всех или первый из многих, смотря как посмотреть. Но если ты интересуешься, сколько здесь ты, то неделю.

– Неделю? – воскликнул я.

Первая мысль была о Полито, которого я оставил там в квартире вместе с Лолин. Потом я вспомнил человека с “Уругвая”, взрыв и… ничего.

– Думаешь, долго? Я уже три недели привязан к койке и не знаю, сколько еще осталось, – сказал мой собеседник, указывая на свою ногу. – И прощай, футбол. Во что я теперь должен играть, спрашивается? В бильярд? Такая засада!

Я скосил глаза к ключице и задумался, смогу ли когда-нибудь снова играть на гитаре.

– Кстати, я Финистерре. То есть Алехандро, но все зовут меня Финистерре.

– Гомер, – отозвался я со своей койки.

– Ты правда спас людей с “Уругвая”?

Проблема с такого рода вопросами заключалась в том, что нельзя было угадать, задает их франкист или республиканец, так что я старался сохранять беспристрастность и не возбуждать ничьей антипатии.

– Я просто искал отца.

– Судя по твоему лицу, я бы сказал, что предприятие не увенчалось успехом.

Я грустно кивнул, и мой собеседник вздохнул сочувственно:

– Что поделать, приятель. Как бы то ни было, ты настоящий герой.

Я искал в его лице насмешку, но увидел только что-то вроде гордости.

– Я не чувствую себя героем.

– А я не чувствую себя красным. Или чувствую? Да ну! Какая разница? Еще спроси, на какую ногу я предпочитаю хромать. Это уже неважно. Что меня бесит, так это то, что люди, которые нас регулярно бомбили, теперь изображают из себя наших спасителей.

– А почему люди им…

– Тсс. Подожди, тихо.

Финистерре сделал радио погромче. Звук еле слышался, зато непрерывно доносилось шипение – наверняка из-за еле державшейся сломанной антенны. Мне предстояло выслушать речь генерала Ягуэ, который только что вошел с войсками в Барселону и которого называли не иначе как “славным командующим Марокканским армейским корпусом”.

“От имени правительства Испании, от имени франкистской Испании я приветствую вас. Я пришел к вам – к тем, кто с волнением в груди кричал «Да здравствует Испания!», – к вам я пришел, повторяю, с крепким братским объятием.

К вам, каталонцам, что были отравлены гнусными доктринами, вынудившими вас клясть Испанию, к тем, кто был обманут лживыми пропагандистами, я пришел с прощением, потому что Испания велика, сильна и умеет прощать.

А для тех, кто вас обманывал, у меня только презрение, потому что у франкистской Испании большое сердце, не умеющее ненавидеть.

Вам, солдаты моей родины, что неустанно сражались, – мое восхищение, любовь и благодарность. Вы возблагодарили Господа, приведшего нас в Барселону, оберегавшего нас в этом предприятии, и помянули молитвами павших. Вы поклялись здесь, на площади Каталонии[24], где реют знамена Испании и Фаланги, что мы исполним долг, ради которого те отдали свои жизни, и поклялись, что никто и ничто не остановит нас на этом пути.

Каталонцы, да здравствует Испания! Да здравствует испанская Каталония! Да здравствует Испания! Франко, Франко, Франко!”

Через маленький динамик слышно было, как собравшиеся на площади Каталонии снова и снова подхватывают этот клич. Финистерре озабоченно выключил радио и застыл, устремив невидящий взгляд в торжествующую толпу за окном. Крики доносились до палаты, и наше молчание свидетельствовало либо о том, что мы более разумны, либо о том, что мы более несчастны.

– Люди устали, Гомер. Единственное, чего они хотят, – жить, не вглядываясь в небо. Не ожидая воя сирен. Люди хотят, чтобы у них снова было электричество, еда, работа. Хотят, чтобы дети ходили в школу и играли, как и положено детям. Люди хотят мира. Если война для чего-то и нужна, то для этого. Чтобы всей душой желать мира. Чтобы желать того, что считалось само собой разумеющимся раньше – до того, как слова и оскорбления превратились в выстрелы и смерть. До того, как из-за всего лишь мнения ты превращался во врага или друга. Поэтому сейчас они обнимаются и бросают цветы. Эти солдаты, черные или белые, означают конец войны. Поэтому улыбаются отцы и плачут матери. Счастье, Гомер. Счастье.

– Сам ты выглядишь не особенно счастливым, – осмелился сказать я.

– Потому что, к сожалению, ничего из этого не выйдет. В стране полно застарелых обид. Люди ничего не забывают. Не до конца. И потом, в Европе сейчас затевается такое, что скоро все снова рванет. Я думаю, этот человек увлечет нас не на ту сторону. Хотел бы я ошибаться. В любом случае смотреть на это я не намерен. Как только выйду отсюда, уеду в Африку или в Америку. Подальше от всего этого дерьма… Послушай, – добавил он вдруг, – если хочешь, могу взять тебя с собой.

– Спасибо, но мне нужно продолжать поиски.

– Кто много ищет, сам рискует потеряться.

– Постараюсь не потеряться, – улыбнулся я.

Рефлексивно, как всегда, когда я вспоминал ее, я поднес руку к медальону и подскочил, ничего не найдя. Здоровой рукой я ощупал себя, словно надеясь обнаружить медальон в складках скромного больничного халата.

– Где моя одежда? – крикнул я, теряя самообладание. – Я был одет, когда меня принесли?

– Не помню. Может, Карменсита знает, – отозвался Финистерре, глядя в окно.

– А где она? Вроде за доктором пошла?

– Может, обнимается с каким-нибудь марокканцем. Полбольницы там внизу.

Судя по рассказам, мне очень повезло, что я попал в больницу как раз в тот момент, когда ее посетил один из лучших европейских хирургов, Александр Росс. Лишь передовой метод мог спасти мне жизнь, потому что пронзивший меня кусок железной балки сломал несколько ребер и грудину, обнажив сердце, и даже легкий, но точно нанесенный удар мог убить меня на месте. Врачей больше всего беспокоила невозможность восстановить реберный каркас, так что пришлось изобретать другие способы. Результат: у меня внутри появилась металлическая пластина не толще почтового конверта и вполовину меньше него по площади. Эта пластина заменяла часть ребер и в случае успешного заживления должна была защищать сердце. Врачи говорили, что это шедевр, и обещали, что со временем я о ней забуду. Но пока я чувствовал только кусок железа между легкими, который не давал свободно шевелить рукой. Как дверь, которая не открывается до конца.

Прошло два дня с момента, как я очнулся на койке; жизнь в больнице текла скучно и однообразно. К счастью, рядом был Финистерре, который придумывал всякий день новые развлечения, демонстрируя живой ум.

Некоторые из его игр были весьма занятны – по крайней мере, поначалу. Он был одержим поиском альтернативы футболу. На мой вопрос, играл ли он профессионально, он рассмеялся и сказал, что это глупое и бесперспективное занятие. Но футбол он обожал и страдал, что не сможет больше играть. Поэтому хотел изобрести его заново. Он был убежден, что футбол можно сделать настольным, как в свое время произошло с теннисом. И тогда все смогут играть. Особенно дети – случайные жертвы войны, которым не суждено больше пинать мяч.

Благодаря Финистерре дни мои проходили не столь тоскливо. Царившее вокруг настроение тоже этому способствовало. Нам рассказывали, что люди стали доброжелательны и улыбчивы, в город вернулась щедрость, хотя многие по-прежнему жили среди развалин.

Я часто думал о Полито и о том, как он, должно быть, беспокоится, оттого что я не вернулся. Наверное, он без устали напрягает свои плутовские мозги. От отца известий тоже не было, я потерял единственный след, так что если поиски и раньше были трудными, теперь они казались мне невозможными. Но больше всего я страдал от потери медальона. Через что я только ни прошел, чтобы вернуть его, и вот…

Карменсита сказала, что из моей одежды уцелели только брюки, остальное выбросили за непригодностью: все было рваное, перепачканное в крови, а кроме того, ветхое и немодное – последнее наблюдение принадлежало лично Карменсите. Но, возвращая мне ручку Хемингуэя, найденную в кармане, и нож Томеу, которые она аккуратно хранила, пока я не пришел в себя, она клялась и божилась, что при поступлении у меня не было при себе никакого медальона. Я снова потерял его. Как Хлою, как Полито, как отца…

Однажды утром в палату шумно вошли человек двенадцать военных в безупречной форме, под аплодисменты и радостные возгласы других больных они приблизились к моей койке. Я сразу узнал среди них однорукого с уверенным голосом. Он обратился к одному из пришедших с ним:

– Вот этот мальчик, генерал.

– Так это ты спас тридцать три человека с “Уругвая”. Как тебя зовут, сынок?

– Гомер, сеньор.

– Я генерал Ягуэ, сынок, и я пришел сказать, что Испания перед тобой в долгу. Слух о твоем подвиге дошел до самого каудильо[25]. Весь народ гордится твоей храбростью и мужеством.

– Спасибо, сеньор, то есть генерал.

– Сколько тебе лет? – спросил тот с торжественной улыбкой.

– Шестнадцать.

– Всего шестнадцать! И ты доказал, что храбрее многих взрослых мужчин. Сержант сказал, ты хотел спасти отца. Это так?

Я кивнул, начиная беспокоиться. Генерал сел подле меня, лицо его омрачилось.

– К несчастью, сынок, твоему отцу не удалось спастись. Мы изучили все списки. Он вместе с другими героями боролся до конца, но силы оставили его прежде, чем армия вошла в город.

– Мой отец… умер?

Никто не смотрел мне в глаза. Только сержант – словно пытаясь сказать мне что-то взглядом.

– Боюсь, что так, Гомер, – сказал генерал, вставая. – Но наш долг – держаться стойко. Скоро мы устроим символические похороны всех павших, и я надеюсь, что ты сможешь присутствовать и быть среди воздающих честь. Среди прочих, и твоему отцу. Мы хотели бы, чтобы ты был с нами, сынок. Будущее для многих еще туманно – или таким его пытаются представить, – но если с нами будет юношество, молодежь, то тем самым мы передадим важное, обнадеживающее послание всей стране.

Что он такое несет?..

– Но… как вы узнали, что это мой отец? Вдруг вы ошиблись? А если…

– Сержант Амат хорошо знал его и все подтвердил. Я искренне соболезную.

– Твой отец, сержант Николас Эредиа, был моим другом, – подчеркивая имя, заявил однорукий, не дав мне слова сказать. – Он сделал все что мог для спасения семьи и родины. Ты не один, парень, вся Испания с тобой.

Кто этот Эредиа? О ком он говорит? Я открыл было рот, но тот снова перебил меня:

– Гомер, тебе надо отдохнуть здесь еще несколько дней, восстановиться, а потом я заберу тебя.

Он протянул мне руку и подмигнул, так чтобы никто из военных не видел. Я ничего не понимал, но, пожимая ему руку, почувствовал в холодном прикосновении что-то очень знакомое. И тогда он шепнул нечто, что мог расслышать только я, а потом добавил громко и четко:

– Спасибо, что спас мне жизнь, Гомер. Я в долгу перед тобой.

– Не… не за что, – пробормотал я, сбитый с толку.

Амат отошел на пару шагов, присоединяясь к своим, в то время как в моем кулаке осталось нечто, взывавшее к молчанию, как и просил сержант.

Генерал Ягуэ постарался объяснить мне мое положение. С учетом того, что я остался сиротой и мне всего шестнадцать, я должен отправиться в приют и жить там до совершеннолетия. Но, выдержав театральную паузу, генерал изложил альтернативу:

– Твоим новым домом может стать армия. Сержант Амат вызвался быть опекуном, пока тебе не исполнится восемнадцать, и таким образом ты избежишь жизни в приюте.

– Но… у меня есть дом, – возразил я.

– Сынок, война окончена, мы поднимаем страну из пепла. Где это видано, чтобы ребенок был оставлен на произвол судьбы, – заключил генерал тоном столь же ласковым, сколь и не терпящим возражений.

Мне хотелось сказать, что я уже видел, как в нашей прекрасной стране детей не только оставляют на произвол судьбы, но и бомбят с самолетов и морят голодом, позволяя умирать на улицах.

Я растерянно взглянул на Амата, и он знаками приказал мне не спорить. Военные стали церемонно прощаться со мной, по очереди пожимая руку, а затем толпой вышли, провожаемые взглядами медсестер.

Я остался лежать в полной растерянности. Жизнь ускользала из-под контроля. Я чувствовал себя подавленным, пока не раскрыл ладонь. Медальон Хлои снова вернулся ко мне! Но теперь другая загадка не давала покоя: кто такой сержант Амат? Зачем ему быть моим опекуном? Если он правда знал моего отца, почему назвал его Николасом Эредиа? И к чему такая таинственность? Однако прощальная фраза все меняла. “Ты еще поймешь”, – шепнул он. Проблема была в том, что я не выносил бездеятельного ожидания.

– Ну и делегация! – воскликнул со своей койки Финистерре, когда все ушли. – Ты же понял, чего они хотели, правда?

– Не очень.

– А я понял. Они хотят, чтобы ты был лицом их пропаганды.

– Какой пропаганды?

– Сам подумай. Сын солдата из армии мятежников в одиночку противостоит красным и спасает тридцать три человека от верной смерти. К сожалению, его горячо любимый отец пал жертвой жестокости республиканской армии.

– С этой точки зрения… Только мой отец никогда не поддерживал мятежников. Или это я так думал… Хотя я никогда не спрашивал.

– Это уже неважно. Если хочешь знать, что я думаю, то жить у однорукого сержанта – неплохая идея. Времена грядут сложные, хорошо иметь друзей на обеих сторонах… Понимаешь?

– Да… Хотя не уверен, о какой стороне мы сейчас говорим.

Спустя две бесконечные недели рука у меня начала немного двигаться, и я задавался вопросом, хватит ли этого, чтобы играть на гитаре. Главной новостью в нашем монотонном существовании было то, что Финистерре перестал донимать Карменситу. И не потому что утратил к ней интерес, а потому что медсестра исчезла.

Нам сказали, что Карменсита не вернется и ей скоро подыщут замену. С одной стороны, я был рад, потому что устал видеть ее недовольное лицо, с другой – сочувствовал Финистерре. Не знаю, что он в ней нашел, но новость его явно расстроила.

Потом я кое-что узнал. Медсестры не стеснялись болтать при нас, будто мы все глухие, и из их разговоров я выяснил, кем на самом деле была Карменсита.

Она жила с родителями и десятилетним сыном, после того как мужа, который бил ее через день, расстреляли как фашиста. Иногда справедливость является в неожиданном обличье. Проблема в том, что несправедливость тоже.

Карменсита была на работе в больнице, когда бомба упала рядом с ее домом. К несчастью, в этот момент мимо подъезда проезжал бензовоз, что многократно увеличило силу взрыва, сровнявшего с землей все вокруг. Говорят, это был самый мощный взрыв в Барселоне за всю войну. Погибли сотни человек, в том числе родители и сын Карменситы, которых она похоронила, не уронив ни слезинки, по словам медсестер.

Я вспомнил, что однажды вечером, когда мы с Полито были дома, раздался грохот, от которого дрогнула земля. Потом над центром города поднялся столб дыма, и восточный ветер погнал его на Тибидабо, являя картину страшных разрушений.

Та самая бомба лишила Карменситу семьи. Она потеряла все. Какая женщина сможет оправиться от такого удара и с головой уйти в заботу о раненых? Без сомнения, выдающаяся. А кто будет судить о ней лишь по недовольному лицу? Без сомнения, только дурной, балованный мальчишка, которого мать за это нахлестала бы по щекам, будь она жива.

Карменсита доказала, что она выдающаяся женщина и выдающаяся медсестра. Может быть, она понимала, что засесть в норе и ничего не делать было равносильно смертному приговору для тех, кто нуждался в ее помощи. Война разрушила ее жизнь, но парадоксальным образом придала ей смысл. И когда все кончилось, когда впервые за все эти годы из больницы выписывалось больше людей, чем поступало, Карменсита поняла, что ее миссия выполнена.

Так что она поднялась на крышу больницы и бросилась в пустоту, положив конец своим страданиям. Она ничего не сказала, ни с кем не попрощалась, не оставила записки, потому что ей уже нечего было сказать и некому давать объяснения. Это были тяжелые дни, замутнившие царящую вокруг радость.

Финистерре смотрел на других медсестер, зная, что им никогда не сравниться силой характера с Карменситой. И тогда появилась сестра, которая…

– Гомер?

Я слегка повернул голову, не способный на большее со своей койки, и увидел смутно знакомую девушку.

– Лолин?

Она просияла, словно увидела чудо, и я отметил, что у нее на щеках обозначились очаровательные ямочки:

– Боже мой! Это правда ты? Какое счастье!

Давно меня никто не обнимал с такой искренней радостью. Мы с Лолин виделись только раз и провели вместе минут пятнадцать, не больше, но, наверное, это особенность трудных времен. Они обостряют все переживания, и пятнадцать минут знакомства да ласковая улыбка оказываются равны многолетней дружбе.

– Полито мне не поверит!

– Ты знаешь, где он? – радостно воскликнул я. – С ним все хорошо?

– Да, да. Все отлично. Обошлось ушибами и легким переохлаждением. Ничего такого, что не лечится покоем и хорошим одеялом. Хотя эта история сильно его взволновала. Он еще не совсем оправился и бегает по городу, ищет тебя. Если честно, я уже начала терять надежду, но он… Он невероятный, так волнуется за тебя, и такой оптимист, такой отважный, такой искренний… – Она вдруг поняла, что наговорила слишком много, и замолчала, зардевшись.

– Вы с Полито?..

– Нет! Нет-нет-нет-нет. Просто… мы о многом говорили в эти дни, и…

– Он потрясающий парень, а?

– Да! То есть… думаешь? Не знаю… Иногда он слишком много говорит.

– Только иногда?

– И шутки у него не смешные, и…

– Как твой отец?

– А, хорошо, хорошо. Потихонечку.

– Я рад. Кстати, ты теперь здесь работаешь?

– Да, сегодня первый день. Волнуюсь немного.

– Да ну что ты. Я видел, как ты управляешься… – Я понизил голос: – Уверен, через пару дней ты будешь здесь главная.

Я рассказал ей, как оказался на этой койке, и попросил успокоить Полито. Только такой человек, как Поли, мог обыскать весь город и не заглянуть в больницы.

Судя по всему, теперь мы жили двумя этажами ниже Лолин. Полито перенес вещи из дома моих родителей в квартиру, где останавливался Антонио Мачадо. Перед отъездом поэт сказал Лолин, что хозяева не вернутся, а мы показались ему хорошими ребятами. Остальное само собой подразумевалось. Эта квартира была в тысячу раз лучше, но, даже несмотря на отсутствие в ней дыр в стене и крепкую дверь, я сомневался. Бросая дом, я словно окончательно покидал родителей. Покидал память о них и жизнь, которую боялся забыть.

Я не ошибся, предсказав Лолин, что она скоро освоится. Сноровкой она превосходила остальных медсестер. И всегда улыбалась и была ласкова с больными. Она стала всеобщей любимицей.

Я попросил Лолин передать Полито, чтобы не навещал меня. Если он наткнется на этого генерала, тот, может быть, захочет определить в приют и его тоже. А мне наверняка недолго оставалось до выписки, из-за нескольких дней не стоило рисковать.

Финистерре исхитрялся показывать мне наброски игры, которую он придумывал. Не знаю, почему ему важно было мое мнение. Думаю, просто не с кем больше было посоветоваться, а медсестры обычно не обращали на него внимания. Я с интересом изучал проект.

– Идея в том, чтобы играть самому, а не просто смотреть, – подчеркивал Финистерре, чрезвычайно довольный собой.

– Как так?

– Деревянные фигурки. Куколки. Маленькие, вот такие, – он показал размер большим и указательным пальцами.

– А как ты будешь ими двигать?

По блеску в глазах Финистерре я понял, что он ждал этого вопроса.

– Рядами! – с энтузиазмом сообщил он, но тут же спрятал свои наброски, словно величайший секрет, заслышав шаги в коридоре. – Кажется, к тебе пришли, приятель.

В дверном проеме показался сержант Амат. Я не видел его с самого визита генерала Ягуэ и других военных.

Внешность сержанта впечатляла. Лицо от мочки уха до подбородка пересекал шрам. Раньше я его не замечал, потому что никогда еще не видел Амата столь чисто выбритым и аккуратно одетым. Не слишком густые темные волосы были тщательно зачесаны на косой пробор, отчего сержант казался приличным человеком. Но больше всего меня интриговало отсутствие руки. Как он потерял ее? Я умирал от любопытства, но проклятое воспитание не давало спросить. Поэтому я жалел, что рядом нет Полито. Он никогда не сдерживался, был неблагоразумен и импульсивен, и хотя порой приходилось осекать его, я обычно радовался, что он высказывает мои мысли вслух. Если бы он был тут, наверняка ляпнул бы что-то вроде: “Ого! Как ты умудрился потерять руку?”

– Привет, Гомер! Прости, что долго не заглядывал. Суматошные дни выдались, но мне нужно многое тебе объяснить, так что…

– Я хочу убедиться в одном: вы же знаете, что моего отца зовут не Николас Эредиа! Так ведь?

Амат ласково улыбнулся и сел подле меня, указывая на рану:

– Сильно болит?

– Раньше спать не мог, а сейчас – только если пошевелить.

– Ты себе не представляешь, какая железяка в тебе сидела.

– Это вы вытащили меня из воды? – спросил я.

Амат мягко кивнул, внимательно изучая меня взглядом.

– Тогда я, видимо, должен сказать вам спасибо…

– Это тебе спасибо.

– Вы еще сержант или?.. – Я не слишком разбирался в воинских званиях, но в его внешности появилось что-то начальственное.

– Теперь я капитан. Ничто так не способствует повышению, как четыреста дней в плену.

– Зачем вы сказали, что отца зовут Николас Эредиа?

На лице Амата играла загадочная улыбка. Я заметил, что ему трудно вести себя со мной просто и честно.

– Что ты знаешь об отце, Гомер?

Я опешил. Во-первых, я терпеть не мог, когда отвечают вопросом на вопрос, а во-вторых, вопрос был с подвохом. Если Амат ничего не знает, это отличный способ все выведать. Но с какой целью? Другая возможность предполагала, что я ничего не знаю о своем отце.

– Вряд ли вы сюда пришли слушать рассказы о моей жизни.

– Я сказал, что твоего отца звали Николас Эредиа, потому что решил, что это самое разумное. Я солгал, что ставит меня в положение…

– Обманщика?

– Скорее, несколько деликатное. Хотя я уверен, что ты меня не выдашь. Не хочешь немного пройтись?

– С чего это?

– Не люблю больницы…

– Нет, я о другом. С чего вы так уверены, что я вас не выдам.

– Ты ведь пробрался на “Уругвай” не для того, чтобы освободить нас. Ты хотел спасти отца. А твой отец, может, и был среди нас, но он не был одним из нас.

– Я видел достаточно, чтобы понимать, что могу оказаться в тюрьме из-за любой чепухи. Я видел, как убивают священников, как стреляют в спину, казнят без причины, я видел, как у людей забирают все просто потому, что у них что-то есть, и как невинных людей вышвыривают из дома. Я давно уже плюнул на логику. А если бы нет, то был бы уже далеко отсюда, поверьте.

– Ты говоришь совсем как он. – Амат вздохнул и встал, надевая элегантную капитанскую фуражку. – Так прогуляешься со мной или тебе нравится эта духота? Господи, как же я ненавижу такие места.

Мы вышли пройтись по окрестным улицам. Город постепенно возвращался к привычному существованию, хотя пока это было скорее желание, чем возможность, и люди озабоченно сновали, изголодавшиеся по работе и прежней жизни. Особенно те, кто был вынужден начать все сначала, в то время как на улицах еще видны были следы бомбежек. Незатянувшиеся раны в виде огромных воронок и разрушенных зданий.

– Что вы чувствуете, глядя на то, как ваши друзья разукрасили город?

Амат не ответил на провокацию, и я ободрился. Казалось, я хозяин ситуации.

– Сядем здесь?

Мы дошли до небольшого парка, оазиса среди бетонной пустыни, хотя деревья стояли еще голые, зелень едва проклевывалась.

– Так вы расскажете, что знаете о моем отце, или нет?

Я сел рядом с Аматом, теребя перевязь, чтобы занять руки. Готов ли я выслушать его рассказ?

– Гомер, твой отец погиб.

Вот так просто. Без обиняков, без колебаний, без подготовки. Горькая правда без прикрас, нож в сердце. Я знал, что это вероятно, и все же не мог смириться. Отец погиб… А если Амат ошибся?

– Откуда вы знаете? Вы сказали, отца зовут Николас Эредиа, но…

– Его звали Антон. Антон Барет. Я знаю. Но сказал им другое.

– Зачем?

– Чтобы защитить тебя.

Я вдохнул, сдерживая слезы. Я больше никогда не увижу отца.

– Как он умер? – спросил я скрепя сердце. Я хотел понять, насколько детально Амат знает, что случилось.

– Чуть больше двух лет назад, в рождественский сочельник…

– Я тогда в последний раз его видел…

– В ту ночь он проник на “Уругвай”, чтобы освободить двух пленников с нашей стороны.

– Отец? Спасал франкистов? Отец не был…

– Нашим? Не знаю. Он прибыл на корабль и передал подложную телеграмму с приказом освободить двух человек. Его раскрыли. Что сразу превратило его в предателя или франкистского шпиона. План мог сработать, если бы не…

– Отец был шпионом?

– Он это отрицал, разумеется. Но шпионы всегда так делают, правда?

– Еще так делают те, кто и правда не шпион, – возразил я.

– Боюсь, мы никогда этого не узнаем.

– И… как?.. – В горле у меня стоял ком, я не смог договорить.

– Он не страдал, если ты об этом. По крайней мере, не так, как мы, оставшись в живых.

Иногда мне казалось, что в капитане нет ни грамма сочувствия. Может быть, четыреста дней заточения убили в нем что-то человеческое. Никто еще не был со мной так пугающе честен. Кроме Хлои. Опять Хлоя…

– Вы сказали, его план мог сработать, если бы… Если бы не что?

– Если бы не провокатор, который был вместе с ним.

– Провокатор?

– Да, к нему был подослан человек.

– Матиас, – утвердительно отозвался я. Я помнил, как он заявился к нам во время ужина.

– Не знаю, как его звали, но этот негодяй был предателем. Твой отец отправился на корабль, думая, что освободит пленников, однако сам был приговорен еще до начала операции. Этот Матиас, как ты говоришь, блестяще все провернул, убедил твоего отца, что поможет, и предал его. Ему не нужно было ничего делать, твой отец сам пришел в тюрьму.

– Так и бывает, когда кому-то веришь.

Я снова мысленно перенесся в сочельник два года назад. Матиас ждет в дверях, а отец прощается с нами. Не страх увидел я на лице предателя, а стыд и угрызения совести. Проклятый сукин сын… Я кипел от злости. Еще один человек, которого я ненавижу. Еще одна причина просыпаться по утрам.

– Если тебя это утешит, вероятнее всего, Матиас тоже мертв.

Нет, меня это не утешало. А если даже и так, я хотел сам в этом убедиться.

– Можно это как-нибудь выяснить?

– Это непросто. С обеих сторон много погибших и пропавших без вести. Но я знаю влиятельных людей, можно спросить.

– Правда?

– Конечно, правда. Многие перед тобой в долгу. Включая меня.

– Вы хорошо его знали? Моего отца? Долго пробыли с ним?

– Мы были в одной камере, и еще двадцать человек. Но вскоре его перевели на “Аргентину”.

– Почему?

Капитан Амат вздохнул, словно боялся этого вопроса.

– На “Аргентине” проводились… – Он опустил голову.

– Казни, – вырвалось у меня откуда-то из глубин сознания, словно мне необходимо было закончить эту фразу, чтобы что-то другое тоже завершилось.

Бывают моменты, когда ты взрослеешь и сам понимаешь это. Они навсегда остаются в памяти и знаменуют, что ребенок, каким ты был однажды, уже не вернется. На самом деле ты и сам не жаждешь его возвращения, потому что знаешь: это принесет ему только страдания. Ты становишься старшим братом предыдущего себя, ты должен преодолеть боль, но в то же время научиться жить с ней. Произнеся это короткое и жесткое слово, я чуть больше стал мужчиной и чуть меньше ребенком.

– Это было 15 апреля 1938 года. Вместе с ним расстреляли пятерых сотрудников СеЗИСа.

– СеЗИСа?

– Северо-западной информационной службы Испании.

– Как будто он был шпионом… – недоверчиво сказал я. – Абсурд.

– Гомер, твой отец думал только о тебе и о твоей матери. Постоянно твердил, что подвел вас. Когда ты открыл дверь камеры и сказал, как тебя зовут, я сразу понял, кто ты и зачем пришел. Отец гордился бы тобой.

– Гордился бы? Я целый год гонялся за призраком и… И чего ради? Чтобы узнать, что его расстреляли? – Я сжал кулаки.

– Сочувствую…

– А скажите мне вот что: имя, которое вы придумали…

– Я его не придумал. Николас Эредиа был одним из пленных. Семьи у него не было, друзей уже нет в живых. Никто не усомнится, что ты его сын. Упоминать имя твоего отца может быть опасно.

– Опасно? Вы же сами говорите, что он был франкистом.

– Нет, я только сказал, что он пытался помочь двум нашим.

– То есть вы хотите сказать, что республиканцы думали, что он мятежник, а мятежники думали, что он республиканец?

– Возможно.

– А кого он хотел спасти? Что за люди?

– Я не знаю. Но если ты на каждом углу будешь говорить, что ты сын Антона Барета, то рискуешь прослыть республиканцем. А в данный момент это очень опасно. Знаю, просить тебя отказаться от фамилии – не самое…

– Плевать я хотел на фамилию. И вообще на все, – сказал я запальчиво.

Разумеется, это было неправдой, и капитан Амат знал это.

– Хочешь жить у меня?

– У вас? Где?

– У меня дома. Или там, куда забросит по службе.

– По службе?

– Послушай, ты должен кое-что понять. Если, к примеру, ты убил одного республиканца, наверное, это еще не делает тебя франкистом, но если ты освободил из тюрьмы тридцать франкистов, все иначе. И если у тебя есть голова на плечах, ты этим воспользуешься. Ты сможешь свободнее передвигаться, у тебя будут преимущества, которые хотя и предполагают определенные обязательства, однако откроют перед тобой больше дверей, чем ты думаешь. Сейчас время быть разумным. Когда мир расколот надвое, хуже всего оставаться посередине.

– Отец говорил, что правду и баланс обычно стоит искать как раз посередине.

– И, вероятно, был прав, но во время войны проблема в том, что если ты посередине, то в тебя стреляют с обеих сторон.

Хотя мой скептицизм никуда не исчез, я всем своим существом хотел верить капитану. Так вот что случилось с отцом? Он держался середины и потому оказался под двойным огнем? Амат терпеливо ждал моего решения.

– Почему вы мне помогаете? Только не говорите, пожалуйста, что обещали моему отцу.

– Он бы никогда не попросил ни о чем подобном.

– Тогда почему?

– Потому что я сам себе это обещал в тот день, когда ты нас освободил. Послушай, Гомер, я не такой человек, что… У меня никогда не было семьи, и я не знаю, как… Видишь ли, единственное, что я знаю… Черт. – Он замолчал, собираясь с мыслями, а я обрадовался, что и он в чем-то несовершенен. – Смотри, мы с тобой оказались на одном перепутье. Я знаю, непросто было выжить в этом аду, и даже не представляю себе, что ты вынес, но теперь у тебя есть шанс все изменить.

– Но вы знаете, что я не из ваших.

– Гомер, а кто такие, по-твоему, франкисты?

– Те, которые убивают республиканцев.

– Ладно, я сам напросился. Не поверишь, но я тебя понимаю. Я не прошу тебя стать франкистом. Я прошу тебя быть разумным. Совсем недавно я сам был в отчаянной ситуации. Я только хочу сказать, что такой парень, как ты, сможет найти дорогу обратно, поверь.

– Пока ваши слова приносили мне только страдания.

– Знаю. И мне жаль, что так вышло.

– А если я не захочу жить у вас?

– Ну, тогда у тебя остается только два варианта. Отправиться в приют или сбежать. Что-то мне подсказывает, что второй кажется тебе предпочтительнее. Но позволь сказать еще кое-что. Ты давно уже выживаешь, как можешь. Не пора ли пожить, как хочешь? – Амат встал, слегка крякнув, словно беспокоили старые раны. Росту в нем было, наверное, метр восемьдесят. – Решай сам, парень, – заключил он вместо прощания, надевая фуражку. И зашагал прочь, слегка прихрамывая.

– А скажите, – крикнул я вслед, – сейчас, когда Барселона пала, мы наконец перестанем убивать друг друга, как думаете?

– Один знакомый сказал мне однажды: “Нужны новые люди, а не новые континенты”. – Амат отдал мне честь по-военному и развернулся.

Я смотрел, как он удаляется, и боролся с гордостью. Я прекрасно знал эту фразу. И не сомневался, что он знает, что я знаю. В это самое мгновение я понял, что буду жить у него. Потому что мне это нужно. Потому что действительно это было самое разумное. Потому что судьба свела нас. Потому что, вероятно, он мог привести меня к Матиасу. Потому что он был последним, кто видел отца в живых. Но прежде всего из-за фразы “Нужны новые люди, а не новые континенты”. Неопровержимое доказательство того, что отец говорил с ним. Это слова капитана Немо из “Двадцати тысяч лье под водой”. И капитан Амат знал, что этого более чем достаточно, чтобы покорить меня.

14. Невидимки

По лесу, окутанному ночной мглой, женщина с зелеными глазами и роскошными светлыми волосами вела отряд из трех едва волочащих ноги человек. Они несли пару недавно подстреленных птиц и трех кроликов. Пробирались почти вслепую, спотыкаясь о камни и корни деревьев. Все, кроме нее, – она двигалась легко, полагаясь больше на инстинкт, чем на глаза.

– Беляночка, ты уверена, что это здесь?

– Полностью.

– Да она просто летучая мышь.

– Здесь невозможно сориентироваться, – возразил самый молодой.

– Поэтому впереди я, а не ты.

– Думаешь, далеко еще? – спросил первый и тут же поскользнулся на камне. – Черт!

– Тсс! – шикнула она, резко останавливаясь. Затем обернулась к товарищам и указала на слабый свет, еле заметный сквозь плотную листву.

– Это они? – Второй прицелился.

– Если да, то недалеко ушли.

– А если не они? – испуганно спросил тот.

Никто не ответил. Вместо этого руки потянулись к оружию, все стали двигаться осторожнее.

Пять человек тесно сидели вокруг костра. Париж – француз, заплутавший на дорогах чужой войны, – услышал, как за спиной хрустнула ветка.

– Тихо, – шепнул он.

По команде Реда все заняли позиции для атаки, не сводя глаз с темных кустов. Из которых вскоре вышел Паскуаль.

– Черт! – выдохнул Ред, утирая холодный пот со лба.

За Паскуалем, неуклюже раздвигая кусты, показался Зануда, а затем Мустафа, которого все звали Мус.

– Струсили? – усмехнулся Паскуаль, видя, что товарищи по-прежнему напряженно целятся.

– Нечего скалиться. Если бы вместо нас здесь сидел передовой отряд солдат, вас бы уже в живых не было, – проворчал Мус, натачивая свое мачете. – Вас за сто километров слышно, черт подери.

– Да ну? – раздался у него за спиной женский голос.

Когда Ред и другие обернулись, они увидели, что Беляночка держит их на прицеле своей винтовки. Она всех застала врасплох.

– Неплохо, – сказал Ред, всаживая топор в поваленное дерево, на котором сидел.

– Мус, мы думали, ты профессионал, – рассмеялся Париж.

– Закрой рот, лягушатник, – обиженно отозвался тот.

Все, кроме Муса, который всегда ходил с каменным лицом, перешучиваясь, подошли к огню. Паскуаль и Зануда бросили добычу на землю.

– Две перепелки и три кролика. Неплохо, ребята.

– Скажи спасибо Беляночке.

– Никогда не видел, чтобы так стреляли. – Зануда не скрывал своей платонической влюбленности.

– Говорите что хотите, но еще месяц назад нам понадобилось бы вдвое больше.

– Это война, Мус. Увы, мы всегда теряем товарищей… и друзей.

Члены отряда склонили головы, чтобы почтить павших несколькими секундами молчания, нарушаемого лишь свистом, с которым Мус точил мачете.

– Я знаю, Ред. Но, по крайней мере, раньше Генерал Граница брал пленных, – Мус в упор посмотрел на Беляночку, – а сейчас охотится на нас, как на диких зверей.

– Если хочешь что-то сказать, скажи, – отозвалась та.

– Да, разумеется, скажу. Убить его сына – это полный идиотизм!

– Успокойся, Мус, никто не будет оплакивать этого мерзавца, – вмешался Ред.

– Мус отчасти прав, – сказал Париж, обращаясь к Беляночке, оживляя разговор и подливая масла в огонь.

– Только отчасти?

– Он больше не берет пленных.

– Раньше тоже не брал, – отрезала Хлоя-Беляночка раздраженно.

Напряжение росло. Паскуаль встал:

– Не могу это слушать! Думаете, в плену лучше? – И обратился к Мустафе: – Ты правда так думаешь? Дай-ка расскажу, как это будет. Сначала тебя посадят в клетку, будут плевать и мочиться на тебя забавы ради. Ты привыкнешь жить в запахе собственного дерьма, тебя будут морить голодом, и молись, чтобы не настала зима, потому что тогда добавятся пытки холодом. А если ты вдруг, к несчастью, выживешь, то превратишься в помеху, и от тебя избавятся выстрелом в голову. Уж поверь, не хотел бы я попасть к нему в плен. Да в тысячу раз лучше погибнуть в бою.

Повисло молчание, которое Париж прервал шуткой из своего репертуара:

– Ты везунчик, Паскуаль, – вполне вероятно, что так и будет.

Снова раздался смех – у кого-то искренний, у кого-то нервный. Мус все точил свое мачете с упорством психопата.

– Мус, почему бы тебе не пустить мачете в дело и не освежевать кроликов?

– Пусть она займется, зачем еще тут женщина, – бросил тот.

– Может, мне их еще приготовить и нарезать на мелкие кусочки?

– Беляночка, хватит. Мус, она их добыла. – Реду было не до шуток.

– Меня достала эта дикарка.

– Сказал человек, который точит мачете, – отозвалась Беляночка, и все рассмеялись.

Без сомнения, Хлоя лучше всех владела не только ружьем, но и словом. Она не сводила глаз с костра, но понимала, что задела Мустафу и последствия не заставят себя ждать. Тот в раздражении встал и решительно направился к ней. Приближение человека его комплекции с мачете в руке напугало бы любого, но Хлоя осталась сидеть как сидела, глядя на огонь. Паскуаль сжал в руках ружье и встал между ними:

– Куда идешь, Мус?

Мужчины посмотрели друг на друга с ненавистью.

– Думаешь, так она тебе даст?

– Мус, захлопнись с этой темой раз и навсегда, – потребовал Ред.

– Да, смирись уже… – добавил Зануда, обычно предпочитавший молчать.

Злость исчезла с лица Муса и сменилась странной улыбкой. Он наклонился за кроликами и, глядя на Хлою, погладил их своим огромным мачете:

– Угадай, о ком я буду думать, сдирая с них шкуру. – Затем плюнул под ноги Реду и удалился, унося кроли-ков.

– Не будь он классным следопытом, я бы его сам давно убил. Извини, Беляночка.

– Ничего, Ред, мы все на нервах.

– Некоторые больше других, – подытожил Паскуаль, садясь рядом и кладя ружье тут же.

– Завтра будем уже в Эдеме. Думаю, нам всем не помешает отдохнуть, выспаться и посмеяться.

– Поесть бабушкиного куриного бульончика… – облизнулся Верста.

– Испить кислого винца отца Тобиаса… – вздохнул Зануда.

– Потискать толстушку Магду… – признался Париж.

Снова раздались смешки. Но Хлоя уже унеслась мыслями далеко от костра. В ее зеленых глазах плясали отблески пламени, но смотрела она сквозь огонь… Наблюдавший за ней Паскуаль прекрасно знал это.

Один день пути превратился в два, пришлось сделать огромный крюк, чтобы избежать встречи с отрядом франкистов. Возможно, это был авангард какого-то батальона. Больше тридцати хорошо вооруженных солдат, а их всего несколько человек.

Еще не дошли, когда Мус поднял голову и принюхался, как охотничья собака:

– Воздух плохой.

– Дым, – прошептала Хлоя и бросилась бежать, забыв об осторожности. Ей не нужны были новые подсказки, чтобы понять, что случилось.

Остальные помчались за ней. В Эдем они влетели вне себя от тревоги. Их деревня, каждый уголок которой дышал раньше жизнью и радостью, обратилась в пепелище.

– Нет… – Глаза Хлои налились кровью.

Эдем был крохотный, всего одна улица и меньше десятка домов, но с начала войны он приютил тех, кто потерял все. Затерянный в горах поселок со временем стал для них домом, которого они, казалось, лишились навсегда.

Они должны были защищать его. И, очевидно, не справились, потому что кругом виднелись лишь обугленные развалины.

– Вдова! – воскликнула Хлоя, бросаясь к одному из домов.

Паскуаль поспешил за ней. Они подбежали к еще дымящемуся дому, разбитая деревянная дверь валялась на земле. Вошли, закрыв носы куртками.

Рядом с домом плачущий Верста извлекал из-под обломков свою погибшую бабушку, ему помогал Зануда. Они осторожно положили ее возле тел отца Тобиаса и еще двух стариков.

Мус и Париж принесли тела двух женщин и опустили на землю там же. Их мужья когда-то погибли, попав в засаду на реке Сегре.

– Не берет пленных, – прохныкал Зануда, – просто зверь.

– Раненый зверь. Который ищет только мести, – сказал Ред, приобняв Зануду.

– Он ищет ее, – заключил Мус, указывая на дом, где Хлоя, кашляя от дыма, звала:

– Вдова!

– Она здесь! – крикнул Паскуаль со второго этажа.

Хлоя взбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Паскуаль стоял на коленях подле Вдовы. Та сидела на полу, прислонившись к стене у единственного окна, и, похоже, была без сознания.

– Дышит?

– Очень слабо.

– Нужно вытащить ее отсюда.

Паскуаль подхватил Вдову своими сильными руками.

Снаружи воздух был чище, но открывшаяся картина приводила в отчаяние. Ряд мертвых тел становился все длиннее, их было уже больше двенадцати. Паскуаль положил Вдову возле дуба. Ред подошел с фляжкой и слегка смочил ее сухие, растрескавшиеся губы. Вскоре та закашлялась и очнулась. У Хлои на глазах показались слезы.

– Здравствуй, деточка… Почему ты плачешь? – хрипло прошептала Вдова.

Она была мастерицей вторых шансов. И почти заменила Хлое мать. Ощущение родства казалось до некоторой степени взаимным: с первого дня Вдова приняла Хлою под опеку.

– Не оставляй нас, пожалуйста… Не сдавайся, – умоляла Хлоя, гладя ее руки.

– Остальные в безопасности? – Из легких Вдовы выходил свист.

– Не знаю. – Ред отвел глаза.

– Детей… увели Магда и Лурдес. – Вдова закашлялась, плюясь кровью. – Себастьян пошел с ними.

– В Замок? – предположил Паскуаль, оглянувшись на Реда.

Тот кивнул, и Паскуаль, Зануда и Мус, не теряя ни минуты, забросив ружья за плечо, отправились туда. Замком назывались развалины небольшого старого форта на вершине каменного массива, куда трудно было добраться, не зная дороги.

– Будьте осторожны, – сказала Хлоя Паскуалю.

– Будем.

– Дети?.. – взволнованно повторила Вдова.

– Тихо, тихо. За ними уже пошли.

– Просто звери. Появились ниоткуда… Ни вопросов, ни обысков, ни… – Ее глаза наполнились слезами ярости.

– Тсс… Помолчи. Тебе нужно отдохнуть.

– Пойду помогу другим, – пробормотал Ред и побрел, свесив голову, доделывать самую горькую работу.

Хлоя осталась с Вдовой, держа ее за руку и вытирая с лица запекшуюся кровь тряпкой, которую смачивала собственной слюной.

– Это был он, Беляночка. Его люди.

– Знаю… Я должна покончить с ним. – В зеленых глазах Хлои горела ненависть.

– Нет. Этого ему и надо. Чтобы ты выдала себя.

– Ты знаешь, что я могу продырявить ему голову, не выдавая себя.

– Я знаю, что нет смысла убивать его, если ты сама погибнешь.

– Это мое дело.

– Ошибаешься. С тех пор как ты решила остаться с нами, твоя жизнь принадлежит не только тебе. Ты нужна людям. Не будь эгоисткой, не отнимай у них себя.

Хлоя зарылась головой в юбки Вдовы. Только с ней она могла позволить себе слабость.

– Я не могу больше… Я устала. Устала быть сильной. Устала выглядеть непреклонной, ведь я не такая на самом деле.

– Знаю, солнышко. Нам еще тяжелее, чем мужчинам. Но ты должна быть стойкой. Это единственное, чего эти мерзавцы не смогут отнять. И ты и правда непреклонна, детка. Самая непреклонная из всех, кого я знала. – Вдова откашлялась. – Может, поговоришь с Паскуалем?

Хлоя удивленно подняла голову:

– Ты о чем?

– Думаешь, я не вижу, как вы друг на друга смотрите?

– Между нами ничего нет. Только смотрим…

– А можно ведь не только смотреть, и ничего страшного. Ты же это знаешь, правда?

– Он женат…

– Да. Его жена во Франции с родителями, а он здесь воюет вместе с тобой.

– У меня нет времени на глупости.

– Хлоя, посмотри на меня, – приказала Вдова.

Хлоя повиновалась, не слишком довольная тем, что услышала свое настоящее имя. Имя, напоминавшее, кто она. Имя, к которому она решила не возвращаться и которое отваживалась произносить только Вдова.

– Послушай меня, детка. Тебе нужно научиться доверять окружающим. Поручать им дела, позволять заботиться о себе, позволять любить себя. Жизнь слишком коротка, чтобы возводить вокруг себя такие стены.

– Знать бы еще, как это делается.

– Это легко. Для начала признай, что не все в твоей власти. Это как на ходу запрыгнуть в поезд.

– А это легко?

– Не так сложно, если знаешь, что другого не будет.

Хлоя кое-что слышала про Вдову. Что-то про поезд, в котором немцы везли опасный вирус, чтобы с разрешения Франко использовать его против республиканцев.

– Ты правда на ходу запрыгнула в поезд?

Вдова, понимая, что теперь уже бессмысленно что-то скрывать, ностальгически кивнула:

– Тогда я была полна жизни…

– Поправишься – расскажешь, зачем это было.

– Ответ будет самый простой, – сказала Вдова еле слышно. – Я прыгнула, потому что знала: он последует за мной везде.

– Он? – Хлоя хотела отвлечь Вдову от страданий и в то же время жаждала больше узнать о ней и ее жизни. Неужели она когда-то была влюблена?

– Самый красивый, самый упрямый, самый нежный на свете мужчина и самый большой идиот из всех, кого я знала. – Кашель Вдовы становился хуже, она снова стала харкать кровью. Хлоя подала воды, но та отказалась. – Если бы ты его знала…

– Что с ним случилось?

– Он спас мне жизнь. А в обмен отдал свою… – Силы почти оставили Вдову, она с трудом понимала, где находится.

Хлоя скомкала свою куртку, чтобы подложить вместо подушки. Когда она склонилась к Вдове и приподняла ее голову, та потянулась к ней и шепнула на ухо всего одно слово:

– Элена…

И тут же сдалась, погрузившись в сон. Никто не знал, проснется ли она. Это уже зависело только от нее.

Худшая часть дня прошла. Они похоронили товарищей и родственников и скромно почтили их память. Теперь плач растворился в шорохах ночного леса. Хлою эти звуки успокаивали.

Они потеряли добрых друзей, которые никогда ни на кого не подняли оружия. Потеряли Эдем, свое единственное пристанище. Потеряли надежду, потому что все доходившие новости подтверждали: война окончена. И они проиграли. Люди возвращались к жизни или к тому, что от нее осталось. Лишь немногие продолжали борьбу в горах. Они были Сопротивлением.

Дети благополучно добрались до Замка и спали, свернувшись клубочком, среди развалин, которые, вероятно, некогда были мрачной темницей, но теперь защищали от ветра, укрывали и согревали.

Видя, во что превратился Эдем после пожара, ради безопасности решили все переселиться в Замок. Хотя день был бесконечно длинным, Хлое не спалось. Больше года прошло с тех пор, как генерал Миранда хладнокровно убил ее отца. С тех пор, как она послала одну из своих пуль в шею его сыну и, к несчастью, оставила в живых его самого, хотя и не промахнулась. Скольких страданий можно было бы избежать, если бы она не поторопилась с тем последним выстрелом? Или подождала и убедилась, что он жив? Эти вопросы стали ее ежедневной пыткой, и ей предстояло жить с ними до тех пор, пока история, начавшаяся на крыльце ее дома, не закончится раз и навсегда.

Хлоя бродила по лесу недалеко от развалин. Она чувствовала, что ей не место подле этих людей, ее жизнь – одиночество и горы. Дошла до знакомого уступа. Здесь свирепствовал ветер, и Хлоя подставила ему лицо. Он напоминал о ветре, умиравшем возле ее пещеры.

Сияла луна, Хлоя села на поваленный ствол сосны и достала из кармана маленький томик стихов, которые знала наизусть. Открыла наугад и с наслаждением понюхала страницы. Потом стала читать про себя. Она помнила каждую строфу и каждую строчку и все же предпочитала извлекать их из книги, а не из памяти. Ей нравилось нежно касаться пальцами чуть шершавых страниц. Нравилось читать и вспоминать.

Хрустнула ветка, у Хлои зашевелились волосы. Отбросив книжку, она вскочила и стала озираться, с винтовкой на изготовку:

– Кто бы ты ни был, лучше выходи, пока я тебе башку не снесла.

Из кустов, подняв руки, показался Паскуаль.

– Не стреляй, – усмехнулся он. – Я сдаюсь.

– Черт, чуть тебя не пристрелила, – проворчала Хлоя, опуская винтовку.

Паскуаль опустился на бревно и со стоном потянулся. Ночная панорама была великолепна.

– Видно ровно столько, сколько нужно, чтобы ощутить красоту вокруг.

– В этом я с тобой совершенно согласен, – ответил Паскуаль, внимательно глядя на Хлою.

Та подошла ближе и присела рядом.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она. Ее напряжение контрастировало с уверенностью, которую излучал Паскуаль.

– Я только хотел выразить соболезнования. Из-за Вдовы… Знаю, вы дружили.

– Она была необыкновенной женщиной и столько тайн унесла с собой…

– Поэтому ты здесь?

– Я хотела побыть одна.

– Почему?

– Вероятно, потому, что мне нравится быть одной.

– Если ты к чему-то привыкла, это еще не значит, что тебе это нужно. Беляночка, ты же знаешь, что не виновата в случившемся, правда?

– Я в этом не уверена.

– Так и знал… Видишь? Это твоя первая ошибка.

– Есть и другие?

– Я серьезно. Не лишай других их доли ответственности, ладно? Все мы воюем и погибаем. Я не хочу, чтобы ты считала себя ответственной, когда настанет мой черед получить пулю. Не лишай меня этого.

Хлоя посмотрела на Паскуаля в упор и увидела, что он серьезен как никогда.

– А теперь скажи, – приказал тот.

– Что я должна сказать?

– Что ты не виновата.

– Да ну, отстань…

– Скажи!

– Не хочу!

– Это не только твоя война. Это наш выбор тоже, а ты присваиваешь его.

– Ничего я не присваиваю.

– Тогда скажи. Не…

– Черт с тобой! Я не виновата. Доволен? Конечно, я не виновата, что этот психопат бегает за нами днем и ночью и убивает все, что движется! Не виновата, что он сжег наше единственное нормальное убежище! Не виновата, что Зануда лишился бабушки, а отец Тобиас…

– Тихо, тихо. – Паскуаль обнял ее. Он сам вызвал этот приступ и теперь раскаивался.

Хлоя дала себя обнять, орошая слезами плечо Паскуаля, который впервые почувствовал, что пробил броню этой гордой воительницы.

– Лучше?

– Я устала… – ответила Хлоя, пытаясь взять себя в руки.

– Я тоже. Пойдем к остальным. Ред придумал, как отплатить мерзавцу. – Паскуаль уже встал, когда заметил на земле книгу. – Что это?

– Ничего, – буркнула Хлоя, вытирая слезы.

Наклонившись одновременно, они столкнулись лбами. Оба рассмеялись. Паскуаль поднял книгу:

– “Двадцать стихотворений о любви и одна песнь отчаяния”, Пабло Неруда.

– Ты умеешь читать…

– Конечно. А ты что думала? – Его голос звучал слегка обиженно. – Я ходил в католическую школу. Скажем так, выучился… из-под палки. А ты?

– Меня научил… один друг.

– Значит, у Беляночки тоже есть свои тайны, а?

– Это не тайна… Это никто, – задиристо ответила Хлоя.

– А похоже, что кое-кто.

– Просто человек, которому я помогла сто лет назад, – отрезала та, вырывая книгу из сильных рук Паскуаля.

– Как бы то ни было, прости его. – Хлоя взглянула растерянно, и Паскуаль улыбнулся: – Ну же! У тебя на лице написано, что этот никто тебя разочаровал.

– Люди должны выполнять свои обещания.

– И что же он обещал?

– Вернуться, – сухо ответила Хлоя.

– В его защиту я скажу, что сейчас такие времена, когда исполнять обещания непросто.

– Знаешь по опыту?

– Хочешь меня задеть?

– Неважно.

– Подожди, – взмолился Паскуаль, удерживая ее за руку.

– Чего тебе?

– Я тоже нарушил обещание. Я обещал жене, что буду любить только ее.

– Паскуаль…

– Я знаю, что и ты неравнодушна ко мне, Беляночка…

Хлоя промолчала, не в силах придумать отговорку. Слова закончились, настал черед действий. Красавец-партизан страстно целовал ее под луной.

День был тяжелый, жестокий, скорбный для всех. Ночь обещала быть намного лучше – по крайней мере, для них двоих.

15. Тайная миссия

Мотор автомобиля производства испано-швейцарской компании ревел, в то время как сам автомобиль мчался по горному серпантину. Несмотря на все мои мольбы и просьбы, капитан Амат сидел за рулем, а я рядом. Окошко было открыто, меня укачивало. Капитан никогда не пускал меня за руль этого чуда. Было бы логично, если бы машину вел человек, у которого две руки, но Амат словно решил непрерывно доказывать, что ему все по силам.

Мы направлялись в Эндай, пограничный городок во Франции напротив Ируна, расположенный между Биаррицем и Сан-Себастьяном. Там была запланирована встреча каудильо Франко с немецким фюрером.

Капитан Амат твердил, что этот немец втянет нас в мировую войну и приведет к погибели. Тогда я впервые услышал слово “нацист”. Я не понимал беспокойства капитана: какой идиот захочет привлечь нас на свою сторону и заручиться нашей помощью, глядя, во что мы превратили собственную страну за три года войны? Разве не видно, что мы и сами себе помочь не можем?

Кроме того, в горах еще оставались небольшие партизанские отряды, которые беспокоили армию и пытались доказать, что война продолжается.

Капитан сосредоточенно рулил единственной рукой, а я взглянул на часы у него на запястье. Он не снимал их даже во время сна. На первый взгляд они были самые обычные, со слегка потертым ремешком. Но стрелки всегда показывали одно и то же время: 12.10.

Я несколько раз спрашивал его про часы, но это была одна из тайн капитана, которые он держал под замком.

– Который час? – спросил я частью от скуки, частью в насмешку. – Стойте, не говорите. Двенадцать десять.

– Очень остроумно…

– Нет, правда, долго еще осталось?

– Может, пара часов.

– Еще два часа этой пытки?

– Уж прости. Можем остановиться где-нибудь, размять ноги и перекусить. Времени полно.

– Умоляю, говорите о чем угодно, только не о еде, если не хотите, чтобы я вам обивку испачкал.

– Хорошо… Какие предложения?

– Дайте подумать… А, кстати. Расскажите, как вы потеряли руку!

– Да что ж такое…

– Чем больше вы скрываете, тем мне интереснее.

– Тогда прости, что разочарую, но…

– Ну же, капитан. Почему? Мне просто любопытно. И потом, я-то вам все рассказал. Разве вы не видите, что на весах искренности моя чаша перевешивает, а ваша почти пустая? Надо бы немного выровнять…

– Всегда тебе надо все знать.

– А вы просто могила.

– Что тебе рассказать? Только не про руку, потому что тогда я отвечу второй рукой, и сразу в глаз.

– Ладно, никаких рук… Почему всегда двенадцать десять?

– Скажи мне, здесь, в горах… ты по-прежнему думаешь о той девушке?

– Не уходите от темы. Ну правда, кто носит часы, которые не показывают время?

– Они показывают.

– Всегда одно и то же.

– На днях мне почудилось, что ты подзабыл свою горянку, целуя дочку сеньора Ортеги.

– Видите? Опять.

– Ты собираешься найти ее или поступишь так же, как с остальными?

– Хотите об этом? Отлично. А вы? Вы когда-нибудь позовете на свидание одну из тех женщин, которые крутятся возле вас, или так и будете держаться, будто у вас кол в заднице?

– Следите за речью, рядовой.

– Ой, простите, я хотел сказать, кол пониже спины.

Мы рассмеялись, заглушая шум мотора.

Капитан не ошибся, когда почти два года назад намекнул мне, что с ним все будет проще. Я снова наслаждался хорошей кроватью, отоплением, книгами, двух- или трехразовым питанием. Все было так хорошо, что хотя мне уже несколько месяцев как исполнилось восемнадцать, у меня не было ни малейшего желания куда-то уходить. К счастью, у капитана Амата не было ни малейшего намерения меня выставить. То перепутье, о котором он говорил, где мы встретились по окончании войны, для обоих разделило жизнь на до и после.

Иногда мне казалось, что я – часть эксперимента, присоветованного ему психологом с целью выяснить, способен ли он делить пространство с другим живым существом. Как человек, который начал с волнистого попугайчика, потом завел хомячка, потом утку, потом кошку… Если все выживут, тогда главный приз – собака. В данном случае собакой был я. И я не жаловался, потому что большую часть времени мог свободно резвиться на лужайке.

Он не заставлял меня чистить зубы, съедать все, что было в тарелке, рано ложиться спать… Интересно: оттого что он не донимал меня правилами, я соблюдал их неукоснительно. Я превратился в копию мамы.

За последний год я сильно вытянулся и почти дорос до метра восьмидесяти капитана. Я был тощ, но капитан заверял меня, что все изменится, когда начнется военная служба. И действительно: я носил форму всего несколько месяцев, а уже начал замечать некоторые перемены. Грудь и спина стали шире, руки больше не висели как плети.

Служба давалась мне легко. И не нужно было никуда уезжать, хотя почти всех отправляли далеко. Я был всеобщим баловнем. История о спасении с “Уругвая” распространилась молниеносно, и почти все мной восхищались, хотя побежденные ко мне не подлизывались и не угощали пивом. Может, они даже были бы рады плюнуть мне в кружку. Больнее всего было чувствовать их своими больше, чем тех, к чьему кругу я предположительно относился. Может, потому, что я не принадлежал миру победителей. Моим был мир скромных артистов, бедняков, влюбленных писателей и уличных музыкантов… Мир людей, потерявших не только мечты. В то же время моя жизнь многим представлялась завидной.

Меня распределили в автомастерскую. Каждый день я приходил в казармы на площади Испании и до вечера ремонтировал или готовил офицерские автомобили. Благодаря этому я свел знакомство с генералами, капитанами и лейтенантами и всячески им угождал: то отдам машину пораньше, то помою, хотя не просили, то добавлю от себя что-нибудь необязательное, а те только рады. Я ловко перебирал моторы и легко заводил друзей.

Если выбирать между починкой автомобилей и копанием могил, то я за первое. Хотя какая-то часть моего “я” не знала покоя, напоминая о неких обещаниях, данных в свое время. Давно уже я не брал в руки гитару. Так же давно, как перестал петь на могиле матери, Томеу и Кармен – девушки, что слушала меня из окна. Но больше всего меня беспокоило то обещание, которое я носил на шее, оно ежедневно напоминало, сколь я далек от его исполнения. Порой стоило труда убедить себя, что Хлоя мне не приснилась. Что девушка – хозяйка горной пещеры, полной сокровищ, – и правда существовала. Что она спасла мне жизнь и подарила первый поцелуй. Прошло почти три года, и я давно уже смирился с тем, что она, скорее всего, меня даже не помнит. Но я все еще задавался вопросом, сколько пройдет лет, прежде чем я смогу забыть Хлою.

В этом мне помогали другие девушки. Капитана Амата часто приглашали на разные ужины, танцы и торжества, куда он, конечно же, брал меня. Люди хотели посмотреть на героя “Уругвая”, и завоевать сердца приглашенных девушек не составляло труда.

Я никогда не видел капитана с женщиной. Хотя он был однорук, а лицо пересекал страшный шрам, который, впрочем, удачно скрывала недавно отпущенная бородка, Амата можно было назвать умеренно привлекательным, а послужной список у него был просто отличный. Так что он оставался одинок только потому, что хотел этого.

А вот кого завоевали окончательно, так это Полито. Жил я у капитана, но мы с ним по-прежнему виделись. Хотя все реже и реже, поскольку Полито целыми днями кружил вокруг Лолин. А может, мы оба были виноваты в редкости наших встреч. Иногда людские дороги просто расходятся.

Мы с Полито всегда ссорились, но в последнее время чаще обычного и по одному и тому же поводу. Его раздражало, что я поддался чарам Однорукого Капитана, как он его называл. И хотя поначалу прозвище казалось мне забавным, в конце концов я стал упрекать друга за отсутствие уважения к человеку, который его заслуживал.

Еще Полито не мог вынести того, что я стал фашистом. Проклятым националистом[26]. Он называл меня предателем, оппортунистом, трусом… Я не хотел спорить, но все же рассказал, что отец погиб от рук республиканцев. Может, Полито был прав, и то, что республиканцы убили отца, еще не делало меня франкистом, но я утратил к республиканцам всякие симпатии. Впрочем, к франкистам я симпатий тоже не испытывал, так что снова оказался на опасной позиции в центре. Но, как говорил капитан, нужно было проявить благоразумие, и я сделал выбор.

По правде говоря, я понимал растерянность Полито, отчасти и сам был растерян, но мне казалось странным спорить, притом что раньше мы никогда не обсуждали, кто на чьей стороне. Мы оба ненавидели войну, ни одна из сторон не внушала нам уважения, но стоило мне склониться к одной позиции, как он занял противоположную. Мне хотелось забыться, избавиться от постоянной тревоги. Никакой ответственности за свои действия – вот что я искал и нашел. К тому же появился человек, который заботился обо мне и которого я уже почти полюбил.

У Полито была Лолин, а у меня капитан. Полито проводил дни в барах в компании товарищей, а я – на военной службе, за починкой автомобилей. У нас уже не оставалось ничего общего.

Несмотря на это, мы всякий раз горячо обнимались при встрече, потому что, как говорится, что было, то не проходит бесследно. А мы с Полито долго были друзьями. Сколько трудностей вместе пережили. Обменивались грязными шутками, чтобы побороть страх, когда бомбы падали на Барселону одна за одной. То были бесконечные три дня. “Подвергнуть Барселону регулярным массированным бомбардировкам” был приказ Муссолини итальянским летчикам-легионерам. С чего это вдруг во время гражданской войны в Испании итальянцам понадобилось бомбить Барселону? Ответ, главным образом, заключался в том, что Франко хотелось победить, а итальянским фашистам, как и немецким нацистам, нужен был полигон, чтобы опробовать новые военные игрушки.

Если мы по-прежнему виделись, то благодаря Лолин – ни я, ни Полито не осмеливались перечить маленькой медсестре. По ее мнению, наша проблема объяснялась просто: “Мужчины! Столь же глупы, сколь и чванливы”. Ни один из нас не был согласен на второстепенную роль в жизни другого. Признать это было бы мучительно, удобнее было спорить и ссориться. Так проще было расстаться, и можно обойтись без правды в глаза.

С Лолин мы виделись в больнице, пока я не выписался, а потом встречались раз или два в неделю, когда я приходил навестить своего неунывающего соседа по палате, бывшего футболиста Финистерре.

Последние полученные от него новости были такие: он живет в Париже в окружении танцовщиц, одной из которых, по имени Лулу, не на шутку увлечен. В одном из писем Финистерре упоминал, что хочет уехать в Южную Америку, поскольку во Франции дела тоже стали не очень. Он обещал писать и дальше, но прошло немало времени, прежде чем я получил довольно странное послание. В конверте лежал рисунок и маленькая схема конструкции, напоминающей бильярдный стол, но расчерченной как футбольное поле. И приписка: “Дорогой друг! У меня все хорошо. Как видишь, фантазии иногда обретают форму. Так же, как мое брюхо и грудь Лулу. Когда соберешься посмотреть Париж – город огней, напиши. Спасибо за вклад в развитие идеи. Твой друг и сосед по койке Алехандро Финистерре”.

Алехандро был из тех, кому суждено или все преодолеть и зажить сказочной жизнью, или умереть в канаве без гроша в кармане. Не думаю, что для него был возможен какой-то промежуточный вариант. Эта особенность нравилась ему самому, потому что делала его исключительным.

Таким же исключительным был человек, сидевший за рулем рядом со мной по дороге в Эндай. Я заметил, что по мере приближения к цели он все больше волнуется. Наверняка из-за моего присутствия, которое я навязал ему при помощи маленького шантажа. Мне предстояла первая миссия, и хотя капитан Амат ненавидел это слово, я ощущал себя именно так.

– Это не миссия.

– Это вы уже говорили.

– Ты едешь просто в качестве сопровождающего и…

– …наблюдателя. Да, знаю. Вы это двадцать раз повторили.

– Ни с кем не разговаривай, а если тебя спросят…

– …то вы мой опекун, и я приехал с вами, не желая упускать возможность лично поприветствовать нашего великого каудильо.

– Хорошо. А теперь постарайся сказать это без выражения брезгливости на лице.

– Капитан, расслабьтесь.

– Лучше бы я оставил тебя в Барселоне.

– Вы бы так и сделали, если бы я вам дал.

– Я мог посадить тебя под замок и велеть Монтойе стеречь тебя.

– Этому толстому выпивохе? Да он забыл бы про меня при виде первой булочки на завтрак.

– Полегче, ты еще сопляк, чтобы так говорить. На “Уругвае” он проявил удивительную стойкость.

Я уважал и ценил сеньора Монтойю и ласково прозвал его Толстяком. Был ли он толстым? Да. Нравилось ли ему с утра сделать добрый глоток виски? Тоже да. Был ли он порядочным человеком, которому я доверил бы свою жизнь? Без сомнения.

В свое время Монтойя был мэром городка где-то в Арагоне, но в начале войны, когда почти везде преобладали республиканцы, ему пришлось скрываться. Его схватили из-за того, что “не хотелось бежать”. Цитирую дословно. Их группу преследовал отряд республиканских солдат, и всем остальным удалось спастись. По словам Монтойи, если до тех пор он ни разу в жизни не бегал, то не стоило и начинать “из-за каких-то недоумков коммунистов, обожавших Советский Союз”. Солдаты, узнав, что имеют дело с политиком, перевезли его в Барселону, чтобы посадить в тюрьму вместе с другими важными птицами. Узников раза четыре или больше переводили из одной тюрьмы в другую, и в итоге выжил только Монтойя. Даже на “Уругвае”. Там он познакомился с капитаном Аматом. Вскоре после освобождения (благодаря вашему покорному слуге) он был отмечен и награжден за свою неоценимую службу и преданность родине. А во время первых перестановок даже вошел в состав правительства Франко в качестве министра инфраструктурного развития. Министром он оставался недолго, поскольку каждые пять-шесть месяцев происходили новые перестановки, при которых личные интересы и подхалимство оказывались важнее профессиональных качеств. Но у Монтойи оставались свои люди в правительстве и многочисленные связи с новым режимом. Хотя режим нравился не всем даже среди тех, кто боролся и сражался за него, как Монтойя или сам Амат.

Я сидел в машине и ехал в Эндай, потому что услышал то, что не должен был слышать. А именно разговор капитана и Монтойи, произошедший пятью днями ранее и чреватый самыми серьезными последствиями. И хотя оба по-прежнему сердились на меня за нарушение приватности, я ни в коем случае не хотел за ними шпионить. Они меня сами не заметили. Собственно, капитан думал, что меня нет дома, поскольку я должен был быть на службе. Но накануне я допоздна возился с мотором “форда”, и начальник дал мне отгул.

В общем, 15 октября я сидел на диване в гостиной и изучал в газете киноафишу. Я хотел сводить Анхелиту, галисийку с необъятной грудью, на премьеру “Лучшего в жизни” – газета характеризовала картину как “занимательную историю, которая доставит вам удовольствие, развеселит и насмешит”. Это было как раз то, что надо, а кроме того, фильм шел в кинотеатре “Курсааль”, рядом с домом. Тут раздался звонок в дверь, и я, согласно версии капитана, переключился в режим шпиона. Возможно, поняв, что они меня не замечают, я перестал листать газету и немного пригнулся, чтобы голова не высовывалась из-за спинки дивана, но разве это шпионаж! Скорее, что-то вроде “нежелания выдавать присутствие”.

Я услышал, как открылась дверь в квартиру, а затем – пронзительный смех Монтойи.

– Капитан Хуан Амат Вилар! Здравия желаю! Поздравляю с повышением! – сказал Толстяк шутливо, как обычно говорят с близкими друзьями.

– Чему я обязан визитом столь высокопоставленной особы?

Иногда они в шутку, имитируя официальный стиль, называли друг друга на “вы”. Оба вошли в гостиную и сели за обеденный стол, ровно у меня за спиной.

– Я слышал, ты уже не министр.

– Правильно слышал. Каждый день придумывают новые должности. Сейчас я что-то вроде главы департамента в министерстве транспорта. Не спрашивай, что это такое, потому что я сам ни черта не понимаю. Думаю, этого не знает даже тот идиот, который меня туда пристроил. Дурдом.

– Хочешь чего-нибудь? Чай, кофе?

– Глоточек виски не помешал бы.

– О чем я только думаю! Уже одиннадцать утра. – Амат встал.

– Ты по-прежнему в форме, капитан. Я рад. Как у вас с парнишкой? Ладите?

– Надеюсь, что да.

– Пришлось потрудиться.

– Ничего особенного. А вот ему было непросто.

– Ты замечательный человек, Хуан. В виски ничего не смыслишь, но в остальном замечательный.

– В такое время всем нам нужна помощь и надежные люди.

– Лучше не скажешь, дружище. Как раз поэтому я и пришел.

Едва сообразив, что разговор предстоит серьезный, я засомневался, не лучше ли мне обнаружить себя. Достаточно было просто пошуршать газетой, но я этого не сделал. Монтойя захотел выйти на балкон, и я потерял нить разговора. Через несколько минут они вернулись в гостиную, Монтойя подлил себе виски.

Тут я хотел объявиться, притворившись, что только пришел, но, услышав первые фразы, решил не покидать укрытия.

– Так что же? Что скажешь, дружище?

– Не знаю, Монтойя. Это рискованно.

– Просто небольшая встреча. Я без проблем тебя включу в состав участников. Соберешь информацию и принесешь мне.

– Не люблю немцев.

– Думаешь, они нас любят? У нас просто общие интересы.

– Почему я?

– Ты же сам прекрасно сформулировал! Вот и мне нужна помощь, нужен надежный человек. Мы долго сидели в одной камере, Хуан.

– Я уверен, что есть и другие, кому ты доверяешь.

– Это вопрос не только доверия. У тебя есть нужные навыки. Я знаю, кто ты и что сделал для страны, прежде чем тебя арестовали. И сейчас я прошу тебя о том же.

– Ты хочешь, чтобы я предал…

– Думаю, не в первый раз… – Амат раздраженно фыркнул, и Монтойя торопливо исправился: – Ладно, ладно. Послушай. Прояви здравомыслие. Если ты любишь Испанию так же, как я, то знаешь, что ее нужно спасать от уготованной участи. Нас обманули, дружище. Дела у нас плохи. Хуже, чем когда-либо, и будут ухудшаться с каждым днем, пока этот фашист у власти. Он должен был уйти в отставку в тот самый день, как мы выиграли войну. Но люди теряют связь с реальностью, взобравшись на трон. Власть ослепляет их.

– Монтойя, мне это не нравится. Мы уже воевали с красными, а в итоге оба чуть не сгнили в корабельном трюме. Теперь это? А потом что?

– Потом, надеюсь, демократия, если сумеем все аккуратно сделать. Нужно видеть картину целиком. Видеть страну и ее будущее. – Монтойя все больше воодушевлялся по ходу собственной речи.

Я услышал, как виски снова плеснуло в стакан.

– Давно ты столько пьешь по утрам?

– Должность такая… Ну же, Хуан. Разве ты не видишь? Мы словно мухи, летающие над огромной кучей дерьма.

Амат зажег одну из своих сигарок. Он обожал курить эту дрянь, вонь от которой пропитывала одежду и занавески.

– Знаешь, кого расстреляли сегодня утром? – спросил Монтойя. – Официально еще наверняка не объявляют, конечно, но…

– Кого?

– Компаньса[27].

– Черт. Не может быть.

Последовало молчание, и я понял, что этот Компаньс, очевидно, был важным человеком. Наверняка я знал бы, о ком речь, если бы читал газету целиком, а не только киноафишу.

– Честно говоря, меня это не удивляет, – вымолвил Амат.

– А меня удивляет. Меня удивляет сам факт и отсутствие мозгов. У меня с ним были свои разногласия, но… расстреливать? Они что, совсем спятили?

– А чего ты ждал? Политика запугивания. Всегда такой была. Этим они посылают ясный сигнал. Если расстреляли председателя Женералитата Каталонии, могут расстрелять любого.

– Кажется, мир сошел с ума. Если он когда-нибудь был нормальным…

– Это не мир сошел с ума, а те, кто им управляет.

– Поэтому нам надо что-то делать. Мы не можем быть частью Оси. Страна не переживет еще одну войну, к тому же мирового масштаба.

– Знаю…

– Так в чем же дело? Волнуешься за парня? Возьми его с собой. Он уже не маленький.

– Ты думаешь, что предлагаешь?

– Ему полезно будет съездить куда-нибудь, развеяться…

– Нет.

– Хуан, парень спас нам жизнь и потерял отца, я понимаю, но…

– Сказал же – нет!

– Одним словом… Дело твое. Ты его… не знаю, ты его кто?

– Опекун.

– Ладно, прости. Я слегка на взводе. Единственное, что меня интересует, – ты берешься или не берешься?

– Монтойя, думаю, сейчас не лучший момент для…

– Знаешь, неважно, не отвечай сейчас. Сделай вот что. Обещай мне хорошенько подумать. Что бы ты ни решил, дай мне знать сегодня вечером. Хуан, просто маленькая встреча, и никому не нужно знать, что она была.

Монтойя поставил стакан на стол.

– Почему такая спешка?

– Потому что переговоры на носу. Лучший способ остаться незамеченными – воспользоваться встречей в Эндае на следующей неделе. Франко встречается с Гитлером. Доверенное лицо от немцев едет с ним.

– А мое прикрытие?

– Ты будешь в качестве осведомителя. Мы знаем, что в приграничной зоне скрывается несколько отрядов партизан. Будешь моим доверенным лицом, передающим информацию о положении дел на севере. Все законно, все по документам. Не как в старые времена, когда ты путешествовал инкогнито.

– Хорошо. Согласен.

– Отлично! Просто отлично. Спасибо, дружище. Я знал, что тебе надоело сидеть сложа руки.

– Уже начинаю раскаиваться.

– Спасибо, Хуан. Правда. Ты оказываешь стране огромную услугу.

– Потому и согласился.

– А, забыл кое-что.

– Так и знал… В чем подвох?

– Нет, не то. Просто… Возможно, ты встретишь там Миранду.

– Сержанта Миранду? Черт, Монтойя…

– Теперь он генерал. Командует всей приграничной зоной. Его называют Генерал Граница, представляешь? Говорят, ни один беглец от него не скроется, уничтожил практически все Сопротивление в Пиренеях. Каудильо просто влюблен в него.

– Это все меняет. Сам знаешь: он, как увидит меня, сразу заподозрит неладное.

– Я думаю, ему будет не до тебя. Говорят, в горах у него убили сына и с тех пор он живет только местью. И потом, столько воды уже утекло.

– Некоторые раны никогда не затягиваются.

Встав наконец с дивана, я увидел, что капитан Амат смотрит на свою культю с гневом. Я еще не видел у него такого выражения. Монтойя, заметив меня, поперхнулся виски. Затем притворно улыбнулся:

– Гомер! Сколько лет, сколько зим…

– Здравствуйте, сеньор Монтойя.

– Давно ты здесь? – Капитан притворяться не стал и метнул в меня испепеляющий взгляд.

– Достаточно, – ответил я с достоинством.

– Проклятье, Гомер. Это не для твоих ушей.

– Это секретная информация, сынок, – сказал Монтойя чуть спокойнее.

– Если все это было так секретно, вы должны были удостовериться, что здесь никого нет.

– Что я слышу! Это мой дом, юноша! С чего бы мне шарить за шторами всякий раз, как я хочу с кем-то поговорить!

– Я был не за шторами. Я вообще не прятался. Я сидел на диване. Вы сами говорили, что это и мой дом тоже.

Монтойя похлопал капитана по плечу:

– Не волнуйся, Хуан. Это был обычный разговор.

– Сеньор Монтойя, со всем уважением. Мне не восемь лет, и я не идиот. И вы правы. Мне нужно съездить куда-нибудь, подышать свежим воздухом. Я был бы счастлив отправиться с капитаном в Эндай. Давно пора взяться за настоящую миссию.

– Это не миссия, – возразили оба хором.

– Конечно-конечно. Скажите мне вот что: мы на стороне хороших или на стороне плохих?

– Это сложнее, чем…

– Хороших, – заявил Монтойя; Амат посмотрел на него с упреком.

– Отлично. Тогда мы едем в Эндай… Где это?

– Не твое дело, – буркнул Амат.

– Во Франции, на границе, – ответил Монтойя.

– Спасибо.

– Еще что-нибудь? – с издевкой спросил Амат.

– Да. Еще кое-что. Кто такой этот Гитлер?

16. Встреча

Эндай, 23 октября 1940 года, 14.50

Поезд, привезший Гитлера на “самую дальнюю окраину завоеванных им территорий”, – цитирую капитана – прибыл на станцию раньше нас и, разумеется, раньше поезда испанской делегации, который опаздывал уже на несколько минут.

Мы стояли чуть в стороне от перрона, занятого немецкими солдатами, ожидавшими в идеальном строю, неподвижно и сурово. За их спинами висели огромные красные флаги с белым кругом и странным черным крестом посередине.

При встрече с любым солдатом, немецким или испанским, капитан нервничал, хотя умело это скрывал. Он снова и снова взглядывал на часы, показывавшие 12.10, пока наконец, стуча колесами по рельсам, не появился испанский поезд.

– Хорошо, пора. Ты останешься здесь. Не делай глупостей, не привлекай к себе внимания, и…

– Капитан, не волнуйтесь. Я буду тенью в ночи. Сколько времени мне вас ждать?

– Не знаю. Стой тут, и все. – Перед уходом он одернул мою форму, отчего воротник рубашки впился мне в кадык. – Просто короткая встреча.

– В туалете?

– Да. Запомни, если кто-то…

– Капитан, умоляю, если вы заставите меня повторить все еще раз, меня удар хватит.

Я сел на спинку скамейки и закурил папиросу. Я недавно начал курить и, хотя не получал никакого удовольствия, с папиросой в зубах чувствовал себя взрослым, сильным и привлекательным.

Передо мной разворачивалось помпезное до невозможности зрелище. Каудильо вышел из вагона в сопровождении нескольких человек, его встречал Гитлер со своей свитой. После приветствия, пылкого и насквозь фальшивого, они проследовали к вагону-ресторану немецкого поезда, стоявшего в противоположном конце перрона.

Солдаты выбрасывали перед собой руки в фашистском приветствии, и главы государств отвечали так же. Из моего уголка все это выглядело столь же официозно, сколь и смешно.

– Рядовой! Честь! – рявкнул кто-то у меня за спиной.

Я подпрыгнул от неожиданности, вскочил и вздернул руку. И не сразу сообразил, что у меня в пальцах зажат окурок, который следовало прежде выбросить. Человек обошел меня и встал лицом к лицу. Выглядел он устрашающе: высокий грубый тип с повязкой на одном глазу, красный от злости. Я что-то слышал о нем, когда Монтойя объявил капитану, что тот тоже будет здесь. Это не слишком обрадовало капитана и Монтойю, и теперь я понял почему. Передо мной стоял генерал Миранда. Если, конечно, в Эндай не приехало несколько одноглазых генералов. Присмотревшись ко мне, он сменил гнев на брезгливость:

– Кто ты такой, черт подери?

– Го… Гомер.

– Генерал!

– Про… простите, генерал. Гомер, генерал.

– Гомер – как фамилия?

– Эредиа, – соврал я по совету капитана, пытаясь ненатужно улыбнуться.

– Эредиа… Знакомая фамилия. Чему радуешься? Будь ты из моих, дал бы тебе по морде, стереть эту улыбочку. Что ты здесь делаешь? С кем прибыл?

– С капитаном Аматом, генерал.

Грубиян не смог скрыть удивления. Фамилию я назвал только потому, что капитан сто раз повторил мне: “Говори, что ты со мной”.

– Амат здесь?

– Так точно, генерал.

– Где?

Я изо всех сил пытался не смотреть в сторону туалета.

– Думаю, он пошел в здание вокзала, генерал. Приказал ждать здесь. – Поднятая вверх рука затекла, но все мои желания сводились к тому, чтобы в этот момент капитан не вышел из туалета.

– Ты прибыл с ним?

– Так точно, генерал. Капитан предоставил мне возможность вблизи увидеть нашего великого каудильо. – Я думал, что у меня отлично получается, но не сумел рассеять сомнений генерала.

– Откуда ты знаешь капитана Амата?

– Мы познакомились на “Уругвае”, генерал.

– Вот почему мне знакома твоя фамилия. Так, значит, ты тот самый парень с “Уругвая”? Который спас этих несчастных.

– Так точно, генерал.

– Да, много от тебя пользы.

Впервые франкист смотрел на меня с омерзением, узнав про “Уругвай”.

– Еще раз увижу, что ты не отдаешь честь, ребра переломаю, ясно?

– Так точно, генерал! Простите, генерал!.. Чтоб вас, генерал! – прошептал я, когда счел, что он уже достаточно удалился.

Только потом я опустил затекшую руку и судорожно вздохнул. Что это за зверь? Ни за что на свете не хотел бы я иметь его в числе своих врагов. Я чуть штаны не обмочил.

В туалете капитан нервно ждал в одной из кабинок. Наверное, было тяжело, ведь он обожал ходить взад-вперед, заложив руку за спину. Наконец вошли два человека. Они непринужденно болтали по-немецки, так что капитан ничего не понимал, хотя, судя по тону, разговор был банальным.

Один из вошедших тронул запертую на щеколду дверь кабинки капитана.

– Hallo! – Он дернул пару раз. – Bist du gerade am Kacken?[28]

Оба засмеялись. Соседняя кабинка оказалась свободна. Немец зашел и продолжил перекрикиваться со стоявшим снаружи приятелем, пока тот не ушел. Тем временем капитану приходилось даже дышать бесшумно.

– Капитан! – позвал оставшийся немец по-испански с сильным акцентом.

– Да, черт подери. Наконец-то.

– Простите. Этот идиот хотел со мной в туалет идти. Как женщины.

– Кто вы?

– Это не имеет никакое значение. Зовите меня Штрудель.

– Ладно, Штрудель, я уже десять минут сижу здесь на унитазе. Давайте скорее покончим.

Оранжевая папка с документами скользнула под перегородкой между кабинками.

– Вы должны папку среди секретных документов положить.

– Что? Стоп-стоп-стоп. Это не то, что мне…

– Проблемы. Я был должен пытаться, если документы из поезда испанцев выходить. Но было не так. Теперь вы. Вагон девять. Хотя мой испанский совершенство, я немец. Мой вход невозможно.

– Отлично. Немец с чувством юмора. Послушайте, у меня тоже нет доступа в этот вагон. Меня не пропустят…

– Мой контакт сказать, вы, капитан…

– Да, но…

– Вы будете смочь.

На перроне по-прежнему сияло солнце, я раскаивался, что не поел, когда была возможность. Слабость от поездки по серпантину прошла, и в животе непрерывно урчало. Правильно ли я сделал, сказав типу с повязкой на глазу про капитана Амата? Тот не давал никаких указаний, запрещавших называть его, так что в теории все было правильно. Тем не менее чувствовал я иначе. Чтобы справиться с тревогой, я решил выкурить еще одну папиросу, но в более укромном уголке, чтобы меня снова не застали врасплох.

Не успел я затянуться и трех раз, как поблизости послышался шум борьбы, затем воцарилась тишина, потом раздались смешки. Я выглянул за угол и увидел двух испанских солдат, тащивших третьего, без чувств. Они внесли его в будку, в которой до ремонта, возможно, сидел начальник станции.

Вышли, навесили на дверь огромный замок и ушли, очевидно довольные собой. Почему они так поступили с одним из своих? Я знал, что мое любопытство окажется сильнее любых доводов рассудка.

Убедившись, что вокруг никого, я подошел к будке и заглянул в окошко. Но оно было таким грязным, что единственное, что я смог увидеть, – фигуру солдата на стуле, без сознания. Я обследовал будку, пока не обнаружил щель в деревянной стене. Приникнув к ней, я сумел разглядеть часть головы и выбившуюся длинную золотистую прядь. Солдат… был женщиной! Однако, насколько я знал, в армии Франко женщин не было.

Я осмотрел замок. Любой другой на моем месте сдался бы, оценив размер этой штуковины, но не все выросли на улице и не у всех лучшим другом был воришка. Я убедился еще раз, что меня никто не видит, снял ремень и стал шуровать в замке шпеньком пряжки, как это делал Полито.

В здании вокзала тип с повязкой на глазу быстрым решительным шагом пересек коридоры и дошел до кабинетов начальства, где наткнулся на двух несчастных солдат, которые вытянулись в струнку и отдали честь.

– Где капитан Амат?

– Простите, генерал?

Видя неосведомленность солдат, генерал нетерпеливо фыркнул:

– Бездельники! Офицер из наших, однорукий, со шрамом на лице. Сначала стоял с парнем с “Уругвая” около туа… – Генерал вдруг замолчал, словно осененный внезапной догадкой.

– Вам плохо, генерал?

Но, не дослушав, тот развернулся и быстро зашагал прочь.

Капитан Амат с неудовольствием просматривал документы, сидя на унитазе:

– Что это?

– Проект соглашения. Секретная протокол.

– Секретный, – поправил капитан. – Соглашение, по которому Испания обязуется вступить в войну, когда Германия потребует.

– Так точно. Но есть большие изменения. Если ваш лидер это видеть, он не соглашаться.

– Почему вы это делаете?

– Потому что я, как вы, тоже свою страну любить.

– Проклятье, никто не говорил, что придется подкидывать документы.

– Подкидывать мало. Тоже нужно оригинал уничтожить.

– Вы шутите? Как я должен это сделать?

– Вы нет. Я делать. Вы подкидывать. Я уничтожить.

– Вы знаете, где оригинал?

– Лично у райхсминистер Риббентроп.

– Надеюсь, у вас получится.

– Вы запомнить: вагон девять. Вы не нужно знать, что происходить, если вас с фальшивыми документами видеть.

– Ну раз мне лучше не знать, то и не напоминайте, – нервно ответил Амат.

Он услышал звук спускаемой воды в соседней кабинке, откуда, насвистывая, вышел Штрудель.

– Удачи, капитан.

Возясь с замком, я был очень сосредоточен, но вспотел, отчего пряжка стала выскальзывать из рук. Провозившись несколько минут, я услышал самый прекрасный на свете звук: щёлк! – и замок открылся.

– Спасибо, Поли, – прошептал я, поцеловав пряжку и надевая ремень.

Открыв деревянную дверь, я увидел привязанную к стулу женщину. Она была без сознания. Зачем она здесь? И почему одета в форму? Я осторожно подошел. В глубине души я знал: кто бы это ни был, проблемы мне обеспечены. Но при взгляде на ее лицо мои сомнения испарились. Это лицо я не в силах был забыть. Самое красивое из виденных мной лиц. Прошло больше двух лет, но даже и так, без сознания, в солдатской форме, это было самое прекрасное в мире создание. Моя Хлоя.

Увидев стекающую по виску струйку крови, я вскипел. Сукины дети. Ее били, а потом связали и заперли. Я стиснул челюсти и попытался сосредоточиться на главном. Хлоя в плену? Как она сюда попала? Я попытался привести ее в чувство, но она не реагировала. Нужно было скорее вытащить ее.

Генерал быстрым шагом направлялся к туалету, озираясь в поисках “этого улыбающегося идиота”. Того нигде не было видно, и сомнения только росли.

Тем временем капитан дернул цепочку слива и вышел из кабинки. Подошел к раковине и взглянул в зеркало на свое усталое лицо. И зачем он взялся за эту миссию? В руке у него были документы. Он спрятал их под кителем, одернул его и пошел к выходу.

Только хлипкая дверь разделяла генерала и капитана. Оба одновременно взялись за ручку. Капитан потянул дверь, генерал толкнул. Но тут за спиной генерала раздался радостный оклик:

– Генерал! Генерал!

Миранда нетерпеливо фыркнул, устав от необходимости руководить такими идиотами. Не отпуская ручку двери, он раздраженно обернулся:

– Какого черта?

Капитан Амат застыл, узнав этот грубый и грозный голос. Он воспользовался секундной заминкой, чтобы отскочить к той части стены, которую дверь, открываясь, заслоняла, и стал соображать, как действовать, если Миранда войдет.

– Мы нашли ее, генерал.

– Здесь? – удивленно спросил тот.

– Так точно, генерал.

– Вы уверены, что это она?

– Она переоделась одним из наших. Была вооружена.

– Где она?

– Мы заперли ее в будке на вокзале, – с гордостью ответил один из солдат.

– А кто ее охраняет?

Солдаты смущенно переглянулись.

– Ни… никто, генерал. Но мы ее связали, и она без сознания.

– Будка заперта на замок, – с удовлетворением добавил другой.

– Обязательно было приходить вдвоем, чтобы доложить? – Миранда отпустил дверь, и Амат выдохнул с облегчением. – Идем. Придурки. Если это и правда она, отправитесь в отпуск.

Амат услышал удаляющиеся шаги и осторожно приоткрыл дверь. Никого. У него словно камень с души свалился. Но вскоре капитан был озадачен следующим вопросом: куда подевался парень?

Миранда подошел к будке в сопровождении двоих солдат, которые сразу сообразили, что их ближайшее будущее не слишком радужно. Замок валялся на земле. Открыв дверь, они убедились, что стул пуст, веревки брошены на полу.

– Прошу прощения, генерал, похоже, что… – Отвешенная с размаху пощечина не дала солдату закончить фразу. Он покраснел.

– Найти! Не сметь возвращаться без нее! Клянусь, я вас прикончу! Передайте остальным. Бегом, черт вас дери!

Солдаты припустили со всех ног. Генерал Миранда поднял замок и стал изучать его. Затем осмотрелся вокруг, как охотничья собака, вынюхивающая добычу.

Капитан в волнении шел вдоль поезда, высматривая нужный вагон. Лоб блестел от пота, выдавая его состояние. Под кителем он ощущал негнущуюся папку с документами, которую на всякий случай придерживал искалеченной рукой, прижав к телу. Отличить девятый вагон оказалось легко: перед ним единственным был выставлен часовой. К счастью, это был сержант, у которого, считай, и усы-то еще не выросли – так, пушок, который он, однако, с гордостью демонстрировал.

Капитан Амат молча махнул рукой вместо приветствия и попытался войти в вагон со всей непринужденностью. Сержант заслонил дверь и окинул взглядом его форму:

– Сожалею, капитан. Не могу вас пропустить. Приказ.

Капитан постарался как можно более дружески улыбнуться, чтобы склонить часового на свою сторону:

– Я хотел зайти в туалет… в чистый. Думаю, съел что-то не то. Вы меня понимаете.

– В этот вагон нельзя.

– Сынок, я никому не скажу. Сегодня ты поможешь мне, завтра я помогу тебе…

– Сожалею, капитан. В этот вагон нельзя.

– Ну разумеется! Отличная служба, сержант! – Капитан повернулся спиной, сдерживаясь, чтобы не впечатать того в стену. Нужно придумать другой способ.

В этот момент по перрону забегали возбужденные солдаты. Какой-то капрал обратился к своему начальнику, стоящему на часах у девятого вагона:

– Сержант, генерал немедленно вызывает всех к себе.

Амат заметил, что немцы остаются безучастны к происходящему, и обратился к прибывшему:

– Капрал, в чем дело?

– Сбежала пленная. Генерал в ярости.

– Пленная? – переспросил безусый сержант. – Женщина?

– Так точно, сержант. Это она. Генерал приказал…

– Займите мой пост, капрал! Никого не пускать.

– Есть, сержант.

Безусый пулей умчался, и капитан Амат понял, что вялый капрал – это его шанс. Ничего не говоря, он уверенно поднялся на две ступеньки, ведущие в вагон, и, открывая дверь под недоуменным взглядом капрала, напомнил:

– Вы слышали, что сказал сержант, капрал. Никого не пускать, ясно?

– Так точно, капитан.

Амат вошел в вагон. Остальное было легко. И когда он подложил немецкий протокол к испанским документам, с его губ наверняка сорвались простые слова: “Миссия выполнена”.

Далеко от вокзала, хотя не настолько далеко, насколько мне хотелось бы, я нес Хлою. Мне удалось добраться до леса, и сухие ветви хлестали меня по лицу, поскольку я не мог заслониться.

Слышался лай собак – пусть издалека, но я невольно вспоминал, как убегал от них в прошлый раз. Нести Хлою было тяжело, мышцы рук напряглись так, что, казалось, порвутся. Каждый шаг отзывался болью в спине и в коленях, начавших дрожать от напряжения. Но я не замедлял хода. Я снова и снова убеждал себя, что могу сделать еще один шаг. Всего один.

Я съехал с небольшого склона, как с детской горки, и мы угодили в какую-то речушку. Я давно уже сбился с пути и решил идти по руслу – вода доходила только до щиколоток – вверх по течению.

Когда мне удавалось немного отдышаться, я пытался привести Хлою в чувство, снова и снова называя ее по имени, но это не помогало. Кроме того, меня терзала мысль, что мое исчезновение доставит неприятности капитану.

Ночь опускалась на лес, и, возможно, преследователи отложили поиски до утра: я уже несколько часов не слышал лая. Река осталась позади, но ноги еще не высохли и болели по-прежнему. Руки были в том состоянии, когда я перестал чувствовать не только боль, но и сами руки. В который раз я упал на землю. Я дошел до предела. От ощущения бессилия навалилась тоска. Я больше не мог сделать ни шагу, сколько бы мозг этого ни требовал…

Впереди я увидел скрытую зеленью хижину. Вероятно, охотничью. Оставив Хлою, я поплелся к хижине на подгибающихся ногах. Распахнул дверь, подняв облако пыли. Окон не было, с балки свисали инструменты: большие ножи, косы, цепи, а под ними стоял маленький стол, предназначенный, видимо, для разделки добычи.

Хижина выглядела давно заброшенной. Инструменты проржавели, а поскольку до границы было рукой подать, их владелец, вероятно, переселился в местечко поспокойнее.

Я взял какой-то грязный мешок и встряхнул. Вернулся за Хлоей и приволок на нем в хижину – уже не было сил поднять ее. Был конец октября, становилось ветрено, нужно было спрятаться.

Я закрыл дверь и устроился на полу, прислонившись к стене. Голова Хлои лежала у меня на груди. Я убрал с лица девушки белокурую прядь, и лунный свет, сочившийся сквозь щели в стенах, осветил ее. Это была она и в то же время не она. Мягкость черт стерлась, отчего лицо приобрело более определенное, более сосредоточенное, более сдержанное выражение… Может, она стала еще красивее, чем раньше, а может, меня со временем стала подводить память, рисуя лицо более обычное, чем то, которое я видел перед собой в тот момент.

Я не мог отвести взгляда от этой девочки, превратившейся в женщину, но не мог и победить усталость, от которой тяжелели веки. До тех пор адреналин не давал мне спать, но едва мы оказались в месте, где слышался только звук моего дыхания и ощущался только запах ее волос, как тело мое сдалось.

Капитан Амат курил одну из своих сигарок, сидя под навесом временной казармы, построенной солдатами недалеко от вокзала. Сапоги валялись под столом, а ноги он положил на стол. Он сидел в той же позе, что и на своей террасе, когда выходил покурить перед сном.

Царившее на вокзале спокойствие контрастировало с суетой, которой он был охвачен всего несколькими минутами ранее, когда Франко прощался, покидая вагон Гитлера. По натянутым улыбкам было ясно, что вместо согласия встреча привела к несогласию. Ужин у многих застрял в горле. Капитан слышал, как переводчик Гитлера, выйдя из вагона, воскликнул: “С этими ничего не получится”.

Но, несмотря на то что капитан успешно подбросил документы и переговоры между Германией и Испанией зашли в тупик, ему было тревожно. Мое исчезновение все спутало. Пока он пытался понять, куда я запропастился, под навесом появился солдат с запечатанной телеграммой.

– Что это? – Амат привстал.

– Новый приказ, капитан.

– Чей приказ?

– Удачи, капитан. – Солдат отдал честь и удалился.

Прочитав телеграмму, Амат нахмурился. По-видимому, подброшенные документы оказались бесполезны. В телеграмме сообщалось, что во время ужина и переговоров между главами государств Германия намекнула Испании, что та не может оставаться в стороне от нового европейского порядка и должна принять решение к восьми часам утра следующего дня. Хотя прямых угроз не прозвучало, фюрер, должно быть, напомнил каудильо, что поддерживал его на протяжении всей гражданской войны и что если теперь он не примкнет к нему в войне против англичан и их союзников, то “может произойти что угодно”. У Франко и его помощников впереди была ночь, чтобы составить новый проект протокола, так называемый Протокол Б, в котором следовало “гарантировать обязательство Испании вступить в войну на стороне держав Оси”.

Очередная миссия, порученная капитану: перехватить и уничтожить новый секретный протокол, прежде чем тот попадет немцам в руки. По тому, как капитан поцокал языком и шумно вздохнул, было понятно, насколько все это ему не нравится. Франко вернулся в Сан-Себастьян и остановился во дворце Айете, ожидая подписания соглашения, которое втянет Испанию в кровавую мясорубку. А значит, от капитана требуется уехать из Эндая, то есть бросить меня. На это он пойти не мог.

Так что Амат снова задрал ноги, скомкал телеграмму в шарик, бросил на стол и закурил новую сигарку.

Вскоре на трех ступеньках лесенки, ведущей под навес, снова застучали сапоги. Капитан обратил внимание, что пришедший ступает не спеша, словно хочет предупредить о себе. Впрочем, в представлении он не нуждался. Капитан прекрасно знал эту недобрую улыбку и надменную осанку. Он остался сидеть, но не сводил глаз с генерала Миранды, который неторопливо подошел, встал по другую сторону стола и прислонился спиной к опоре навеса, не торопясь начинать разговор.

Капитан затянулся сигаркой и выпустил дым. Они были похожи на двух тигров, изучающих друг друга, прежде чем броситься в схватку. Тут Амат заметил бумажный шарик, лежащий на столе. “Идиот!” – мысленно сказал он себе, видя, что Миранда тянет к нему руку. И выдохнул с облегчением, обнаружив, что генерал тянулся за табаком. Пока тот доставал из пачки сигарку и засовывал в зубы, Амат извлек из кармана спички и бросил их на стол.

Скомканная в шарик телеграмма лежала на прежнем месте – с той только разницей, что теперь содержала в себе не новый приказ, а смертный приговор.

– Завтра выходим рано. – Миранда поглядел на часы Амата: – Ты их еще носишь… Так и стоят?

– Есть вещи, которые никогда не меняются, Франсис.

– Генерал.

– Ну конечно… Генерал Франсис, – вызывающе ответил Амат.

– Действительно есть вещи, которые никогда не меняются. Ты все такой же придурок.

– Если я ненавижу тебя, это не значит, что я ненавижу всех подряд.

Миранда глубоко затянулся.

– Какого черта тебя принесло, Хуан? Что ты здесь забыл?

– Исполняю приказы.

– Я знаю, ты что-то затеваешь.

– Проклятье, Франсис! Сейчас я хочу только найти парня.

– Ты довольно спокоен для человека, который кого-то потерял.

– Гомер умеет о себе позаботиться.

– Да ну. Птенец желторотый.

– У тебя всегда был один недостаток, Франсис. Ты видишь только внешнее.

– Однако же тебя я быстро раскусил, правда? И то, что ты по-прежнему носишь ее часы, – еще одно доказательство.

– Говори что хочешь.

– Не обращайтесь ко мне в таком тоне, капитан.

– Чего тебе надо, Франсис? Пришел покрасоваться? Ладно, я тебе помогу. Да, Элена мне нравилась, очень. А я нравился ей…

– Паршивая предательница.

– И я собирался ее сдать, как было приказано!

– Черта с два! Ты собирался бежать с ней. Думаешь, я этого не знал? Думаешь, не понимал, что ты стал ее марионеткой?

– А ты думаешь, я не понимал, насколько тебе это поперек горла? Ты так и не смог с этим справиться. И я сейчас не о ее симпатиях к коммунистам, а о ее симпатиях ко мне лично. Целый сержант, взрослый мужчина, психовал как ребенок, оттого что девочка на него не смотрит.

Миранда так хватил по столу, что дерево затрещало. Бумажный шарик покатился и остановился между его сжатыми кулаками. Единственный глаз с ненавистью смотрел на капитана.

– Осторожно, Хуан. Прошло много лет, но мне по-прежнему легче легкого сломать тебе хребет.

– Однако же ты предпочел заминировать квартиру и взорвать нас.

– Тебя не должно было там быть!

– Ты прекрасно знал, что я там! Ты думаешь, что ненавидишь меня, Франсис? Попробуй каждое утро вставать с ощущением, что шевелишь пальцами на руке, которой уже нет.

– Ты перешел черту, солдат. Черт подери! Ты передал секретную информацию шпионке. Проклятой шпионке! И еще обижаешься? Тебя могли расстрелять как предателя. Ты вляпался по самые уши, и тебе не повезло. Смирись уже с этим.

– Ты закончил? – сказал Амат, вставая.

– Нет! Знаешь, что меня больше всего бесит?

– Мир во всем мире?

– Что парень идет по твоим стопам. Этого ты не можешь отрицать.

– Да ну? Хочешь, покажу, что могу?

– Случайно ты оказываешься здесь, и моя пленная исчезает одновременно с твоим подопечным. Разве не удивительно? Этому ты его учишь? Предавать своих?

– Перестань городить чепуху.

– Его видели рядом с будкой, перед тем как кто-то взломал замок и увел ее.

– Еще один повод думать, что те, кто освободил твою пленную, похитили и его.

– Теория, притянутая за уши. Зачем его похищать, когда можно было прирезать? Легко, надежно, тихо…

– То есть, согласно твоей теории, желторотый птенец обошел часовых, взломал замок и сбежал с пленной, чтобы… Чтобы что?

– Это мы выясним, когда поймаем их.

– Для тебя это охота. Всегда так было. А для меня это поисково-спасательная операция. Так что, генерал, я тебя предупреждаю: если с парнем что-то случится, это я тебе сломаю хребет.

Миранда обогнул стол и встал почти вплотную к капитану.

– Эта дрянь убила моего сына! Убила Хуана! – Он в бешенстве посмотрел Амату в глаза. – Скажешь, ты этого не знал?

– Знал. И это меня опечалило, Франсис. Но если честно, тебя мне ничуть не жаль. – Капитан поднялся и направился было в дом, но Миранда преградил ему путь.

– Она выстрелила ему в голову. Никаких тайных намерений. Никаких запасных планов. Я просто хочу посмотреть ей в глаза, прежде чем пристрелить. Ты можешь это понять? – В лице Миранды мелькнуло что-то человеческое.

– Я тебя понимаю, Франсис, правда. И именно поэтому сам избегаю смотреть тебе в глаза. – Амат обошел Миранду, вошел в казарму и закрыл дверь.

За дверью он ждал, пока Миранда уйдет. Телеграмма осталась на столе.

– Думаю, ты не в лучшей форме, так что я дам тебе добрый совет. Подготовься как следует, потому что никто не будет ждать инвалида. Выйдем на рассвете. Посмотрим, кто попадется первым, – сказал Миранда на прощанье.

Его сапоги застучали по ступенькам, и он шумно удалился. Капитан вышел и сжег телеграмму, которая могла изменить его судьбу. Конечно, он был не в лучшей форме, очевидно.

У него было уже две миссии, но времени только на одну. Если Франко намеревается втянуть Испанию в новую войну, это его дело. Это плата за то, что он разрешил нацистам и итальянским фашистам использовать страну как полигон. Капитан решил спасать меня. Взять меня в Эндай было большой ошибкой.

В тишине дома он снял часы и с любовью посмотрел на них. Он так скучал по ней… Перевернув циферблат, капитан прочитал выгравированные слова, которые часто повторял про себя: “Навсегда вместе”.

17. Нарушенные обещания

Небо над Сан-Себастьяном было тех оттенков синего, что предвещают скорый рассвет, который чувствовался и по тому, как волны набегали на берег.

Человек, чей элегантный костюм не вязался со спешкой, торопливо вышел из дворца Айете и бегом направился к роскошному автомобилю, ожидавшему у входа. Под мышкой он держал документы, известные как Протокол Б. Они должны были определить печальную судьбу страны, еще не оправившейся от одной войны и готовой вступить в другую, более длинную, более жестокую и несравнимо более масштабную.

Автомобиль рванул с места, подняв клубы пыли. Тридцать километров шоссе отделяло документ, подписанный Франко, от Адольфа Гитлера, которому он предназначался. Слишком маленькое расстояние для всего того, что готово было совершиться.

Тем временем укрытая лесной зеленью охотничья хижина берегла сон бедолаги, что безмятежно спал, раскинувшись, подле возлюбленной, пока холодный металл наточенного крюка не коснулся его шеи. Моей шеи.

Очнувшись и испытав ужас, я через миг наткнулся на взгляд прекрасных огромных зеленых глаз, смотревших на меня с яростью.

– Ты что! – воскликнул я, хватая ржавый крюк, который Хлоя прижимала к моей шее. – Это же я! Гомер! (Хлоя смотрела на мою форму с нескрываемым отвращением.) Долго объяснять, но…

– Какого черта ты здесь делаешь? Где я?

– А ты как думаешь? Я тебя спас! И убери от меня эту штуку наконец. – Я рывком отбросил крюк, и он полетел в стену хижины.

– Куда ты меня привел?

– Я откуда знаю! Никуда. Было темно, я больше не мог нести тебя. Вот, значит, твоя благодарность.

– Спасибо, – ответила она с издевкой, вставая и открывая дверь, чтобы выйти.

– Стой! – крикнул я и в раздражении бросился за ней. – Что ты делаешь! Зачем ты так?

Ответ пришел в виде ветки. Которую она сначала отодвинула, а потом нарочно резко отпустила. Ветка хлестнула меня по лбу.

– Эй! – Я схватил Хлою за руку, она дернулась, не глядя на меня. – Кажется, ты утратила свои навыки. Ты идешь прямо на их лагерь!

– Знаю.

– Ты с ума сошла? Тебя ищут. Нас обоих ищут.

– Тогда тебе лучше уйти.

– Что ты пытаешься доказать? И почему ты в форме? Почему тебя взяли в плен? – Ни один из моих вопросов ее не остановил. – Ты что, не рада меня видеть?

– Рада? А почему я должна быть рада?

– Хлоя, если ты хочешь, чтобы я…

– Тихо! – шепнула она так громко, как только могла. Закрыла глаза и сосредоточилась, словно забыв обо мне, потом резко и встревоженно открыла их снова.

Я прекрасно помнил эту ее манеру по нашим совместным вылазкам на охоту. Вскоре я тоже услышал кое-что. Лай. Очень далеко, но очень отчетливо.

– Не-е-ет. Опять… – простонал я.

– У тебя есть оружие?

– Только ножик.

Я всегда носил с собой нож Сидящего Быка. Хотя для меня это был нож Томеу. Я держал его в ножнах на поясе. Собачий лай приближался, но Хлоя была спокойна и все еще колебалась.

– Черт, Хлоя. Идем. Давай! – Я схватил ее за руку и первые несколько метров буквально тащил.

Мы побежали дальше в лес и вскоре слышали уже только собственное сопение. Но собаки напали на след, их лай опять раздавался где-то за спиной.

– Нужно сбить их, – на бегу сказала Хлоя.

– Как?

– Разделиться.

– Нет! – отрезал я.

– Это единственная возможность, сам знаешь.

Неожиданно лес кончился, перед нами было шоссе. Решение приняли мгновенно, не обменявшись ни словом, и в открытую побежали по асфальту. К счастью, только рассвело и не видно было никаких признаков цивилизации, кроме автозаправки поодаль, около которой стоял грузовик-развалюха.

Мы подбежали к нему и забрались в кузов, накрытый видавшим виды зеленым брезентом. Скрестив пальцы, пытались отдышаться. Лай доносился уже издалека. А рядом прозвучали другие голоса:

– Ладно, привет Антоньите.

– Передам.

– Тебя точно не подвезти?

– Нет-нет, точно. Тебе в другую сторону, а мне тут всего десять минут пешком. Заодно яичницу переварю.

– Ну смотри не задерживайся.

– Agur[29], Эрнесто. Счастливого пути. Осторожно на дороге, тут полно всякого сброда.

– Agur, Юлен[30].

От простой мысли о яичнице я разволновался. А от запаха свежего кофе у меня потекли слюнки. В животе заурчало, и Хлоя пихнула меня локтем.

Урчание погромче моего возвестило, что мотор завелся. Грузовик выехал с заправки и покатил по шоссе. Мы выглянули из-под брезента: на опушке леса показались солдаты, сдерживающие осипших собак, которые, казалось, одни понимали, где нас искать, и рвались к дороге.

Мы вздохнули и привалились к бортам кузова друг напротив друга. Грузовик шел порожняком, не считая пары ящиков, в которых не оказалось ни еды, ни оружия. Мы ни словом не перемолвились за весь путь, скрашенный лишь насвистыванием шофера.

От одного взгляда на Хлою у меня кружилась голова. Мне до смерти хотелось придвинуться ближе, прикоснуться, заговорить о чем-нибудь, вдохнуть ее запах, поцеловать ее… Но было очевидно, что она не разделяет моих желаний. Гордость не давала мне спросить напрямую. Или, вернее, страх отказа. Страх пробудить абсурдные подростковые фантазии и столкнуться с суровой реальностью. В очередной раз.

Пока я мучительно искал первое слово, чтобы разбить лед, грузовик остановился. Выглянув, я увидел, что мы стоим посередь дороги. Хлоя выглянула со своей стороны и быстро поднесла палец к губам. Я тут же понял почему.

– Здравствуйте. – Голос принадлежал явно не шоферу.

– Что случилось?

– Думаю, бензин кончился. Хотели выехать побыстрее… Нет ли у вас запасной канистры?

– Нет, сеньор. Но за горой, в получасе отсюда, есть заправка.

– Можете отвезти нас?

– Придется возвращаться, сеньор, мне нельзя опаздывать… Начальник… Там дальше есть еще одна… Это час езды. Если хотите, я могу…

– Боюсь, вы неправильно меня поняли. Видите человека в машине? Он всю ночь трудился над документом вместе с самим каудильо. И этот документ нужно доставить к определенному часу, понимаете?

Мы с Хлоей недоуменно переглянулись.

– Д-да. Думаю, да, – промямлил шофер.

– Так вот. Я спросил, не можете ли вы нас подвезти, просто из вежливости. Не хотелось приказывать. Но также мне не хотелось бы докладывать каудильо, что его послание не доставлено вовремя, потому что некий водитель грузовика недооценил важность нашей задачи и помешал ее выполнить.

– Простите меня, сеньор. Садитесь. Я отвезу вас на заправку. Там наполним канистру и вернемся к…

– Нет, – перебил тот. – Вы отбуксируете нас на заправку. Мы не можем целый час ездить туда и сюда. У вас есть веревка?

– Да, сеньор. В кузове. Сейчас.

Мы бесшумно переползли и спрятались за ящиками.

Шофер залез в кузов. Тут я увидел, что веревка валяется у ног Хлои, и прицокнул языком. Она посмотрела на меня с упреком, порицая за шум, а я глазами показал ей на веревку.

Шофер шарил по кузову в паре метров от нас.

– Ох, Эрнесто… Куда же ты ее подевал… – приговаривал он нервным шепотом.

Хлоя скосила глаза на мой нож. Я отрицательно покачал головой.

Шофер отодвинул один из ящиков и увидел нас обоих, съежившихся в углу.

– Черт подери! – испуганно воскликнул он.

– Вам помочь? – равнодушно отозвался снаружи военный.

Эрнесто несколько секунд вглядывался в нас. Мы боялись пошевелиться. Наконец он протянул руку и вытащил веревку из-под ноги Хлои.

– Нет! Нашел! – крикнул он, снова задвигая нас ящиком.

Я мгновенно обмяк. Убрал руку с рукоятки ножа и взглянул на Хлою – она улыбнулась с облегчением.

Сидя рядом за ящиками, мы пережидали, пока шофер привяжет веревку. Несколько минут спустя мы уже ехали в обратном направлении. Мы бы спрыгнули, если бы эти придурки сели к Эрнесто. Но они предпочли остаться в своем роскошном автомобиле, охраняя ценный документ, и тащиться на буксире. Так что мы не могли незаметно вылезти и снова ехали прямо к черту в зубы.

– Нужно что-то делать, – прошептала Хлоя.

– Испариться?

– Это ты как раз умеешь.

– Не может быть… Так ты поэтому? Потому что я ушел?

– Забудь. Дай нож.

– Хочешь вонзить мне в грудь?

– Не наводи на мысль. И дай нож.

Я протянул. Решил, что момент неподходящий, чтобы обсуждать ее манеры. Было ясно, что Хлоя уже что-то придумала, потому что она покинула наше укрытие, подползла, как ящерица, к задней части кузова и свесилась наружу. Так что военным, едущим на буксире, открылась следующая картина: одетая в форму женщина наполовину свесилась из грузовика, пытаясь… Что, собственно, она пыталась сделать?

Я услышал сносимые ветром крики и рев мотора. От борта кузова отскочила пуля, и сердце у меня екнуло. Я присоединился к Хлое – скрываться дальше не имело смысла. Военные, увидев еще и меня, выпучили глаза. Тот, что сидел рядом с водителем, высунулся в окно и прицелился из револьвера, а водитель легковушки отчаянно давил на клаксон, сигналя Эрнесто, который, похоже, ничего не замечал. Я был испуган, но на лицах военных тоже был страх: они смотрели, как Хлоя, без устали орудуя моим ножом, пилит толстую веревку.

Черный дым, вырывавшийся из выхлопной трубы грузовика, мешал чуть не выпадавшему из окна военному прицелиться. Мерзавец снова промазал, но рано или поздно мог попасть в цель. А целью была Хлоя, так что я стал хватать что под руку подвернется и кидать в легковушку. Один из брошенных ящиков обезоружил стрелявшего. Растерянность длилась недолго, водитель отдал ему свой пистолет.

– Ты его что, никогда не точишь? – Хлоя опасно свешивалась, по-прежнему пиля веревку.

Мне нечем больше было кидаться, и я стал кривляться, пытаясь отвлечь внимание. Но военный не дал себя обмануть и спокойно прицелился. Тут раздался треск: веревка лопнула. Хлое не за что больше было ухватиться, она стала вываливаться из грузовика, я бросился к ней.

Роскошный легковой автомобиль уже не поднимался в гору, а, ускоряясь, катился назад под крики пассажиров. Напоследок мы увидели, как он докатился до крутого поворота и сорвался в пропасть.

Мы так и не поняли, никто не понял, что это происшествие означало для будущего страны. Документы, обязывавшие Испанию присоединиться к Оси и, следовательно, немедленно вступить в мировую войну, так никогда и не попали в руки Гитлера. В результате стало ясно следующее: во-первых, его угроза Франко была блефом (предполагаю, Гитлеру тоже не хотелось наживать еще одного врага, и, наверное, он подумал, что пусть лучше Испания соблюдает нейтралитет, чем выступает против него), а во-вторых, приписываемая Франко смелость отказать Гитлеру – полная чепуха.

Вероятно, никто не знает, какова была дальнейшая судьба этих документов. Единственное, что стало известно годы спустя, – что в правительстве были предприняты попытки уничтожить все следы их существования. И это удалось.

Хотел бы я посмотреть на лицо Эрнесто, когда он понял, что потерял по дороге. Но мы не стали дожидаться этого момента и на одном из поворотов, где грузовик сбавил ход, спрыгнули и снова углубились в лес.

За первые полчаса Хлоя не удостоила меня ни единым взглядом. Она шла впереди, шагая широко и решительно, словно знала, куда идет. Я следовал за ней молча, гадая, как долго продлится этот спектакль. Видя, что она не собирается сдаваться, – всегда была упрямая – я сменил тактику и стал подначивать ее.

– Смотри-ка, Amanita caesarea[31], – указал я на семейку грибов во мху. Я понятия не имел, что это за грибы, но был уверен, что Хлоя не упустит возможности поправить меня и сказать, какой я дурак.

На этот раз я уклонился от резко отпущенной ветки и вспомнил слова матери: “Когда у тебя закончится терпение, сдержись и начинай заново”.

– Ты можешь на секунду остановиться? – закричал я, хватая Хлою за руку.

Она влепила мне такую оплеуху, что я еле устоял на ногах. Это было уже чересчур. Я спас ее, тащил несколько километров, нашел укрытие, бросил капитана Амата, рисковал во время преследования, в нас стреляли, а теперь… она лупит меня?

– Можно узнать, что с тобой? – Я снова схватил ее; Хлоя хотела опять ударить меня, но я был уже начеку.

– Пусти! – Она пнула меня в голень. Я скорчился от боли, но успел схватить ее снова, не дав ускользнуть. Хлоя дернулась и стала бороться.

Мы упали на землю и покатились по опавшим листьям. Наконец мне удалось придавить ее к земле:

– Хватит! Посмотри на меня!

– Чего тебе? – зло ответила она, но перестала сопротивляться.

– Это я, Хлоя. Это я, – мягко сказал я, вглядываясь в ее глаза.

– Ты? Это уже не ты.

– Думаешь, мне было легко?

– Думаешь, мне было лучше?

– По крайней мере, я ни в чем тебя не обвиняю.

– Наверное, это потому, что я не предала свои идеалы.

– Какие идеалы? Кто тебе рассказал про мои идеалы? Сколько я помню, идеалы еще ни разу меня не накормили, не спасли родителей и не помогли тебе. Это я тебе помог. Идеалы – кратчайший путь к могиле.

– Ну я, по крайней мере, умру со спокойной совестью.

– Но ведь умрешь, дура! Никакая цель, даже самая благородная, не стоит того, чтобы за нее умирать.

Успокоившись на минутку, Хлоя попыталась застать меня врасплох и снова стала биться, как рыба, вытащенная на сушу.

– Пусти, идиот.

– Знаешь что? Давай покажи мне свои идеалы. Давай. Вот перед тобой солдат. – Я отпустил руки, взял свой нож и протянул ей: – Ну!

Хлоя взяла рукоятку и с силой сжала. Приставила лезвие мне к горлу.

– Ну же! Ради твоих идеалов. Давай!

– Ненавижу! Ненавижу! – Она стиснула зубы.

– Почему ты не можешь признать, что рада меня видеть?

Ловким движением Хлоя слегка порезала мне шею. Стало не смешно.

– Ай! Ты с ума сошла? – испуганно закричал я, но Хлоя нисколько не смутилась.

– Это за то, что ты фашист! – И не успел я ничего сообразить, как она резанула меня по руке. – А это за то, что бросил меня!

– Ай!!! Черт, хватит! – Я попытался вырвать нож, но Хлоя полоснула меня по ребрам.

– За то, что нарушил обещание!

– Черт, Хлоя, я уже весь в крови… – Тут она вонзила нож в землю, схватила меня за шкирку, притянула к себе и жадно поцеловала:

– А это за то, что спас мне жизнь…

Я подумал, что никогда не пойму ее, но жаловаться расхотелось. Мы взглянули друг другу в глаза, будто только сейчас снова встретились.

– Я готов стерпеть еще сто порезов, лишь бы снова прикоснуться к твоим губам. И еще сто, если бы знать, что…

– Замолчи уже.

Мы снова поцеловались. И покатились по осенним листьям, лишь временами застывая, чтобы всмотреться друг в друга и осторожно прикоснуться. Мы правда встретились? Что нас теперь ждет? Каждый поцелуй убеждал меня, что это не сон. И что я люблю ее безумно.

Так я влюбился в нее во второй раз.

Но идеальные мгновения потому и идеальны, что никогда не длятся долго. А если бы длились, то были бы уже не идеальны… В глазах Хлои вдруг появилась тоска. Затем рядом послышались шаги, и не успел я обернуться, как ружейный приклад опустился мне на голову, как молот на наковальню.

Когда я открыл глаза, уже смеркалось. Я сидел на земле, привязанный к толстому стволу дерева. Я замерз. Особенно ноги. Форма была на мне, но сапоги и носки с меня сняли, чтобы не убежал. В нескольких метрах я увидел дюжину партизан у костра под полуразрушенными сводами церкви или монастыря, как я догадался по наполовину засыпанному землей каменному кресту рядом с собой. По мере того как глаза привыкали к сумраку, я стал различать людей, собравшихся у огня.

Прежде всего я забеспокоился о Хлое. Что с ней? Но когда мои мысли приняли уже самое мрачное направление, я увидел ее. Она спокойно сидела там, у костра, вместе со всеми и что-то ела. Других женщин не было. Она не сводила с меня глаз, хотя старалась, чтобы окружающие этого не заметили. Кто же они?

Ее сосед заметил, что мы переглядываемся, наклонился к ней и что-то сказал. Потом встал, потянулся и пошел ко мне, продолжая жевать длинную и тонкую колбасу, которую держал в руке. Он смотрел внимательно и вызывающе. Мне до смерти хотелось врезать ему по морде.

– Как ты? Нужно что-нибудь?

– Может, развяжешь?

– Ох, этого, к сожалению, не могу… Начальство не разрешает. А с начальством лучше не ссориться. Я Паскуаль. А ты?

Остальные продолжали болтать и есть у огня, кроме Хлои, которая, казалось, с большим интересом наблюдала за нами.

– Что-то мне подсказывает, что ты знаешь, как меня зовут.

– Хочется от тебя услышать.

– Чтобы понять, не наврала ли она вам?

– Чтобы понять, можно ли тебе доверять. – Он поднес колбасу к моему рту и дал откусить.

Я так и поступил, ухватив большой кусок. Я был голоден.

– Меня зовут Гомер, – сказал я, жуя.

– Ладно, Гомер. Слушай внимательно. Только между нами. Ночью, когда все уснут, я тебя освобожу и ты убежишь.

– Зачем? – Меня бесила его самоуверенность.

– Ты что, не хочешь сбежать? На твоем месте я был бы благодарен.

Хлоя прихлебывала из плошки и поглядывала на нас. Паскуаль понял и улыбнулся:

– Она с тобой не пойдет. Она бы никогда не ушла с фашистским отродьем. Нас тошнит от негодяев в такой форме.

– Единственное, что я сделал, с тех пор как надел эту форму, – спас ее. А ты в своей форме что сделал?

Этот сукин сын слегка постучал мне колбасой по голове:

– Да, она говорила, что ты очень умный.

– Сравнения – неприятная вещь. Особенно для других. Думаешь, я не понимаю, к чему ты клонишь? Я знаю, чего ты хочешь.

– Ничего ты не знаешь! – воскликнул Паскуаль, забываясь. – Но я тебе кое-что объясню, – шепнул он. – Сказать, как меня называют?

– Как же? Не терпится услышать.

– Костолом. Догадываешься почему?

– Могу себе представить…

– Я все равно объясню. – Он снова постучал мне колбасой по голове. – Видишь ли, Гомер, я не такой, как она. Я не так хорошо стреляю и никогда не убиваю с первого раза. Постоянно забываю, что стрелять надо в голову или в сердце. Знаешь, куда я целюсь? В колени. Мне нравится слышать хруст костей. А когда человек корчится на земле, я снова прицеливаюсь не спеша и стреляю. Никто не умирает сразу. Я стреляю пару раз, чтобы они истекли кровью и умерли в этой луже. От этого их дружки начинают нервничать и теряют уверенность. Ты же не будешь спорить, что это отличная тактика.

– Ты болен.

Паскуаль зубами содрал кусочек колбасной шкурки и стал жевать прямо у меня перед носом.

– Если не хочешь бежать… ладно, тебе же хуже. Но эта ночь будет последней. Достаточно мне развязать тебя и сказать, что ты пытался смыться.

– А как я узнаю, что ты этого не сделаешь в любом случае?

– Я человек слова. Решайся. Сейчас или никогда.

Мы смерили друг друга взглядом. Он ждал, что я буду умолять, а я ждал, когда он уйдет.

– Ладно. Ты уже решил. Ты подписал себе смертный приговор, приятель. – Он на прощанье стукнул меня колбасой по затылку и вернулся к костру.

Паскуаль разминулся с Хлоей, которая шла с плошкой в руках, накинув одеяло на плечи. Она опустилась на колени рядом со мной. Сняла одеяло и укрыла меня:

– Холодно.

– А я и не заметил, – проворчал я, выдыхая облачко пара.

– Прости… – По голосу я понял, что ей стыдно и больно видеть меня в таком положении.

Она поднесла плошку к моим губам, и я, отпив, сразу почувствовал себя лучше.

– Все опять как раньше, а? – рассмеялся я.

– Не понимаю…

– Что не понимаешь?

– Почему ты не злишься на меня?

– А чего мне злиться?

– Гомер, ради бога. Посмотри на себя. Часто тебе случается быть связанным? Это я виновата…

– Хлоя, – вздохнул я, – я думал о тебе все эти годы, а теперь ты здесь, рядом. Как я могу злиться? Наоборот, я счастлив.

– Ты невероятный… – Она улыбнулась и отвела прядь за ухо. – И, насколько я могу судить, все еще живешь в своем мире.

– А ты все такая же красивая. Дашь мне еще бульона?

– Конечно.

– Видно, что не ты варила, – сказал я, причмокивая.

– Почему?

– Очень вкусно.

Хлоя беззаботно рассмеялась. На мгновение мы оба почувствовали себя в нашей пещере. Потом она вспомнила, где мы и с кем, и снова опустила забрало.

– Потяни за шнурок у меня на шее.

– Зачем?

– Затем что у меня руки связаны, и мне самому это не очень удобно.

Хлоя посмотрела на меня с любопытством, но в итоге повиновалась. Глаза ее округлились, когда она увидела медальон.

– Не может быть. Ты сохранил его!

– Разумеется. Я же сказал, что верну.

Хлоя провела пальцами по монете, вспоминая то время, когда главной ее заботой было копить сокровища.

– Ну же, бери. Он твой.

– Нет. Уже нет… – И добавила немного веселее: – Не верится, что ты до сих пор его носишь.

А разве она поступила бы иначе? Для меня сберечь подарок было делом первостепенной важности, а Хлоя, похоже, не придавала этому значения. Самое дорогое, что у меня было, казалось ей просто безделицей.

– Ты нашел отца?

– Да… – Я опустил голову.

– Соболезную.

– Его расстреляли, Хлоя. Республиканцы.

– Вот почему на тебе эта форма… – В ее словах не было упрека – скорее, понимание.

– Трудно объяснить… Но, по крайней мере, я сейчас знаю, с какой стороны летят пули.

– Моего отца тоже убили.

Я почувствовал себя идиотом, оттого что не спросил раньше.

– Ко… когда?

– Больше года назад… Тоже расстреляли… На крыльце нашего дома… У меня на глазах…

– Хлоя…

– Генерал Миранда убил его в упор.

– Я знаю, кто это. У меня от него мороз по коже.

– Потому я и была в Эндае в солдатской форме. Искала Миранду… Он причинил нам столько зла, Гомер. И ни в чем не повинным людям, которые хотели просто покинуть страну. Он безжалостен, жесток, он маньяк… В Эндае нам представилась возможность, которую нельзя было упускать. Мы сделали взрывчатку, хотели подорвать поезд. Я должна была подобраться к Миранде, а они, – Хлоя указала на мужчин у огня, – организовать взрыв.

– Но если бы ты убила Миранду, тебя бы схватили и расстреляли.

– Не вини их. Это была моя идея и мое решение. Таков был мой план. Я сама на это пошла. – Она покачала головой: – Но ничего не вышло. Кончилось настоящей катастрофой, и все из-за меня… Больше такой возможности не будет. – Темные круги у нее под глазами говорили об усталости и постоянной внутренней борьбе.

– Бежим со мной, – взмолился я.

– Не могу, – ласково ответила она.

– Еще как можешь.

– Нет. Это мои товарищи. Сейчас они моя семья. И мы на войне. Я не могу их бросить. – Хлоя так на них посмотрела, что во мне шевельнулась зависть. Может быть, ревность.

– Они придурки. И я не знаю, вдруг ты не заметила, но война закончилась больше года назад.

– Возможно, она закончилась для тебя. Но мы не успокоимся, пока не победим.

– Пока не победите? Боже, что у тебя в голове? Мы все проиграли, Хлоя. Не лучше ли вам выйти из леса и взглянуть на суровую реальность? Война обставила всех нас. Пора уже строить, а не разрушать.

– А у тебя что в голове! Чтобы строить, нужен прочный фундамент. Ты правда думаешь, что он уже есть? Это то основание, на котором ты хочешь возрождать страну?

– Для страны, о которой я мечтаю, важны люди, а не материалы, прочные или нет.

– Вот! – воскликнула Хлоя. – Я не такая, как ты. Не могу притворяться, улыбаться и жить ложью. И заметь – я рада, что ты жив-здоров. Честно. Но ты принадлежишь одному миру, а я другому, совсем другому!

– Это не новость. Всегда так было, но никогда не превращалось в проблему.

– Нет. Было не так. Но ты ушел. Ты помнишь обещание, которое дал мне?

– Хлоя…

– Нет. Не хочу ничего слышать. Мне плевать. – Она протянула руку мне за спину и вложила в ладонь нож. На ощупь показалось, что это мой. – Уходи сегодня ночью. Когда в караул заступит Верста. Вон тот, в шапке-ушанке. Он всегда засыпает. Только, пожалуйста, не делай ему ничего плохого. Ни ему и никому…

– Что это за придурок приходил перед тобой?

– Это… Паскуаль. Он не придурок, Гомер. Ты его не знаешь.

– Ты с ним?

– Ты серьезно меня спрашиваешь?

– Я уже спросил.

– Ты не имеешь никакого права…

– Хлоя.

– Замолчи. Не желаю тебя слушать.

– Ты знаешь, что я не уйду без тебя.

– Еще как уйдешь. Потому что я так хочу. Здесь ты будешь только мешать. Три года назад я спасла тебе жизнь, теперь ты спас жизнь мне. Мы в расчете. На этом все кончится. Не хочу тебя больше видеть.

Как ни старалась она выглядеть холодной и суровой, не смогла справиться с легкой дрожью в голосе, сопровождавшей эту тираду. Так же как не могла сдержать выступивших слез. Но в конце концов Хлоя встала и направилась к костру. Когда я уже думал, что все кончено, она остановилась и несколько секунд колебалась. Потом достала что-то из кармана куртки. Когда Хлоя вернулась – глаза были красные, – в руке она держала книгу – судя по виду, не раз бывавшую в бою. Книгу, которую я сразу узнал и которой она неловко помахала мне. Отцовская книга.

– Вот, твоя. – Хлоя положила ее мне на колени.

– Ты сохранила ее, – взволнованно сказал я, но Хлоя не разделяла мою радость. Скорее, выглядела глубоко опечаленной.

А потом наклонилась и поцеловала меня. Это был самый нежный и соленый поцелуй в моей жизни. Поцелуй со вкусом неизбежного расставания.

– “Так любовь коротка, так огромно забвенье”, – произнесла Хлоя с горечью.

После чего выпрямилась, вытерла слезы и вернулась к своим. К теплу костра, подальше от холодного дерева, под которым остался я. Хлоя села спиной, чтобы не смотреть на меня – или чтобы я на нее не смотрел.

Догорающие угли еще шипели, борясь с ночным холодом. Я по-прежнему сидел под деревом, а Верста, дуралей в шапке-ушанке, не прокараулил и получаса, как уснул. В течение следующего получаса он временами вдруг просыпался, озирался и, удостоверившись, что вокруг тихо, засыпал снова. Между двух таких его пробуждений я сбросил веревку, которую перед тем ослабил оставленным Хлоей ножом. Своим ножом. Увы, Хлоя решила разделить палатку с Паскуалем, и я страдал. Но убеждал себя, что это лишь для того, чтобы держать его подальше от меня.

Окончательно освободившись, я потихоньку выбрался из лагеря. Отцовскую книгу оставил под деревом. Я знал, что Хлоя подберет ее.

Ступать босыми ногами по холодной неровной земле было больно. Стелился легкий туман, доходя мне почти до пояса. Отойдя на приличное расстояние, я умерил шаг. Я шел без определенной цели, размышляя о произошедшем. Возможно, Хлоя была права. Она принадлежала одному миру, а я другому. Не имело смысла цепляться за детскую влюбленность, которая усложняла, а не упрощала мне жизнь. Было очевидно, что Хлоя уже преодолела этот этап. Теперь моя очередь. Мне трудно будет забыть ее, но необходимо. Довольно глупостей. Я начну сначала. В последние годы столько было страданий из-за того, что исправить невозможно…

А это – возможно. Я вернусь к капитану Амату, пойду учиться, найду достойную работу, женюсь, родятся дети… В конце концов, только капитан с самого начала относился ко мне хорошо. Он один не просил ничего взамен. Мне посчастливилось встретить человека, отдаленно похожего на отца, который заботился обо мне как умел, помнил о моем дне рождения и дарил книги. Я понимал, что вел себя с ним не совсем справедливо. Не столько несправедливо, сколько неблагодарно. Я до сих пор не сказал ему спасибо. Какой была бы моя жизнь, если бы не капитан? Где бы я был? Я посмотрел по сторонам и улыбнулся при мысли, что нынешнее мое положение тоже незавидно. Однако я сам был виноват. Капитан попросил меня ждать его возле туалета, но не прошло и пяти минут, как я ослушался. Конечно, я не раскаивался. Хлоя осталась жива и не попала в руки злодея Миранды. Хлоя…

И тут я снова представил себе ее лицо. Всего на долю секунды. Сказал себе, что это в последний раз. Как последний воображаемый поцелуй. Я вспомнил ее улыбку, а потом слезы, когда она читала строчку из Неруды. Нет, Хлоя не хотела меня забывать. Возможно, она не хотела меня любить. Но любила. И возможно, она хотела забыть меня, но не могла… “Так любовь коротка, так огромно забвенье”.

Течение моих мыслей прервал шум. Я не сразу понял, что он означает. Но потом шум повторился. Снова и снова. Вдали. Он доносился с одной и той же стороны, со стороны лагеря Хлои. Выстрелы. Перестрелка. Бой…

Одеяло, в которое я кутался, упало на землю. Пятки сами собой развернули меня туда, откуда я недавно сбежал. Я несся со всех ног, не замечая камней и веток, впивавшихся в стопы.

По мере приближения выстрелы стали звучать реже. Военные нашли партизан. Вопрос был в том, кто побеждает. И еще один вопрос, сложнее: кому я желал победы?

Обессилев, я добрался до лагеря, когда выстрелы уже сменились жалобами и стонами. Мое появление было, должно быть, эффектным: я выскочил из кустов перед испуганным солдатом, который выстрелил в меня несколько раз, доказывая полную неспособность попасть в цель. Впрочем, бедный куст был сражен наповал.

– Не стрелять, идиот! – взревел генерал Миранда. – Этот мне нужен живым.

Миранда сидел на полузасыпанном землей каменном кресте разрушенной церкви. Солдат медицинской службы дрожащими, окровавленными руками зашивал ему на шее след от слегка задевшей пули.

– Проклятая девка, – злобно бормотал тот.

Вокруг лежали тела, я сразу их признал: караульный в шапке-ушанке и еще пара товарищей Хлои, сидевших накануне у костра. В лесу тут и там тоже лежали убитые, среди них было несколько солдат. Я по очереди вглядывался в погибших, стараясь казаться равнодушным, однако страшась увидеть, что у кого-то из них длинные золотистые волосы.

– Откуда ты взялся? – взревел Миранда.

– Мне удалось бежать. – Я знал, что моя судьба зависит от красноречия.

– Как? – допытывался Миранда.

– Вон тот, – я показал на убитого в ушанке, – ни черта не умеет вязать узлы. Меня привязали к этому дереву.

Миранда взглянул на дерево и на валявшуюся под ним веревку. Книги нигде не было видно, и я внутренне улыбнулся. Генерал внимательно посмотрел на меня, на мои израненные ноги… Ничто не вызывало подозрений в правдивости моего рассказа.

– Какого черта ты им дался?

– Я их не заметил, генерал. Кто-то ударил меня сзади по голове, а потом я ничего не помню до тех пор, пока не очнулся, привязанный к дереву.

Миранда подал знак солдату-медику, который уже зашил его рану, чтобы тот вынес свое заключение. Солдат подошел и, тщательно осмотрев мой затылок, утвердительно кивнул. Я сказал правду, и, похоже, это разрушило планы Миранды относительно меня.

– Ладно, – раздраженно буркнул он. – Можешь подойти проститься.

– А?

– Две минуты, – отчеканил Миранда и махнул рукой в сторону лежащего поодаль тела, которое я не мог разглядеть из-за склонившегося над ним человека.

Я с болью в сердце направился в указанном направлении, готовясь увидеть мертвое, окровавленное тело Хлои. Сумею ли я скрыть свои чувства? Это уловки генерала, чтобы разоблачить меня? Тут я наконец увидел, о ком идет речь, и глаза мои затуманились.

– Капитан! – Я побежал, а склонившийся над ним солдат выпрямился и покачал головой, возвещая неизбежное:

– Увы… Пуля вошла в спину и продырявила легкое.

– Нет… – Я упал на колени подле капитана.

Он был еще в сознании. Я сбросил китель и подложил ему под голову вместо подушки. Амат с трудом открыл глаза. Он не сразу узнал меня, но наконец улыбнулся с облегчением.

– Ты жив… – еле слышно произнес он.

Я кивнул, утирая слезы.

– Простите. – Я разрыдался. – Простите меня…

– Успокойся. Хорошо. Все хорошо.

– Нет. Не хорошо. Это я виноват. Я только…

– Знаю, все ради нее, – капитан улыбнулся. – Девушка из пещеры…

Я застыл, удивленный и пристыженный. Он мучительно откашлялся.

– Как все странно в мире, сынок…

– Я должен был спасти ее…

Капитан нашел мою руку и сжал.

– Знаю… Воевать на тысяче войн проще, чем сразиться с тем, что ты любишь…

– Да, этот бой заранее проигран, – договорил я.

Он часто повторял эту фразу. Я вдруг понял, что капитан словно готовил меня к этому моменту. Я опустил голову, не осмеливаясь взглянуть на него.

– Если бы ты видел ее, Гомер. Пламенная женщина. Способная изничтожить любого одним лишь взглядом… Элена…

Я не понимал, о ком он говорит. Очевидно, капитан начинал бредить. Он снова закашлялся, из уголка губ бежала струйка крови.

– Теперь вы решили рассказать мне?

Мы улыбнулись, но глаза его уже закрывались. Я увидел, как ширится под ним лужа крови. Из всех военных, лежавших вокруг, он забежал дальше всех. Он был уже почти в лагере партизан, когда его сразила пуля. И тогда я понял. Как партизанская пуля могла попасть ему в спину? Невозможно. Лагерь находился перед ним, а одного взгляда на то, как разбросаны тела, было довольно, чтобы понять: людей из отряда Хлои застали врасплох. У них не было времени организовать атаку с тыла. Нет, это не трагический эпизод стычки с партизанами. Это убийство… Я зло посмотрел на Миранду, который ждал, не сводя с меня глаз. Я так сжал кулак, что ногти до крови впились в ладонь.

– Забудь о нем, – прошептал капитан, словно читая мои мысли.

– Это он. Я знаю, что это он. – Я стиснул зубы.

– Гомер, послушай… – перебил меня капитан, будто давно хотел сказать мне что-то и теперь торопился. – Миранда тебя тоже подозревает. Я хорошо его знаю. Беги, спрячься от него, слышишь? Не давайся ему. Не воюй с ним. Не спрашивай, не спорь, не отвечай. Просто беги. Граница рядом. Тебе… тебе надо…

– Да, – поспешил ответить я, жалея силы капитана. – Не волнуйтесь. Я убегу.

– Монтойя все знает… Он поможет.

Этот сверхчеловек боролся со своим собственным дыханием. Даже сердце не властно было решать, когда ему умереть. Я ничего не мог с собой поделать, слезы ручьем катились из глаз.

– Почему вы всегда мне помогаете? Что вы во мне видите?

– Себя. – И последним движением он вложил свои драгоценные часы в мою руку.

Я рыдал над убитым, а Миранда и остальные наблюдали за мной. Я вынул свой китель из-под головы капитана и накрыл его. Еще один друг, мой второй отец, оставил меня… Но на этот раз я прекрасно знал, кто убил его. Я отошел от капитана на несколько шагов. Мне разрешили эти мгновения скорби, и я воспользовался ими, чтобы, всхлипывая, отойти подальше. Как ни хотелось мне отомстить, месть казалась невозможной. Я был безоружен, одинок, а главное, должен был исполнить последнюю волю капитана.

– Эй, рядовой! – крикнул Миранда. – Рядовой! Назад!

Он обращался ко мне. Но я уже не был солдатом. Я был им раньше – ради капитана. Ради отца. Ради отчаянной попытки начать сначала. Но теперь все в прошлом. Я отверг этих людей. Я ненавидел их всех. И тех и других, неважно. Я остановился и посмотрел на Миранду. Я был метрах в двадцати от него и его солдат, перевязывавших здесь и там свои и чужие раны. Наши взгляды встретились, и что-то Миранда увидел в моих глазах, потому что через секунду достал из кобуры пистолет и навел на меня. Остальные застыли, раскрыв рты.

– Генерал? – растерянно спросил какой-то капрал.

– Заткнись и задержи его!

– Парня? – растерялся капрал. – Но ведь он только что потерял…

– Тоже хочешь что-нибудь потерять? – рявкнул Миранда, и я воспользовался моментом, чтобы броситься бежать вверх по склону.

– Он убегает! – крикнул другой солдат, находившийся ближе, и попытался преградить мне путь.

Я бросился ему под ноги и повалил на землю. Некогда было врезать ему, и только я вскочил, чтобы бежать дальше, как он схватил меня за голые щиколотки. Брыкаясь, я несколько раз ударил солдата пяткой, пока у него не хрустнул нос.

– Огонь! Огонь! – взревел генерал.

Вокруг меня засвистели пули. Я бежал как одержимый, лес защищал меня своими раскидистыми ветвями. Сколько раз приходилось мне убегать от пуль? Впереди показался обрыв. Высота ужасала, но у подножия катилась полноводная река неизвестной глубины. “Смертельный прыжок”, – подумал я. Что я терял? “Спасительный прыжок”, – передумал я. Я прыгнул. Полетел. Упал.

Ощущение ускорения, пока я летел, было головокружительным. Я знал, что если глубина окажется недостаточной, я расшибусь в лепешку. Наконец страшный удар ног о воду и единственное желание – не коснуться дна в буквальном смысле. В переносном смысле я уже был на дне. Течение было настолько сильным, что едва я погрузился, река властно потащила меня вперед вместе с опавшими листьями, сучьями и прочим мусором в природном хозяйстве. Я держался на плаву – единственное, что мог сделать. Не стоило истощать силы в заранее проигранной схватке. Нужно было как-то приблизиться к берегу и уцепиться за куст или камень. Но русло стало настолько широким, что течение стихло, и я сумел доплыть до берега сам. Руки ныли, дыхание сбилось, ноги болели. И все же, выбравшись на сушу, я побежал дальше. Когда не мог больше бежать, перешел на шаг. Когда не мог больше идти, сел. Когда на землю упала ночь, я упал вместе с ней. Лишь теперь я дал волю чувствам и закричал что есть мочи – от злости, от тоски, от боли, от любви…

Я снова вернулся к началу. Остался один. Но на этот раз было хуже, чем раньше. Намного хуже, потому что теперь я потерял намного больше. Мне стыдно было признаваться себе в этом, но отчасти я прыгнул с обрыва, чтобы со всем покончить. Мне было все равно. У меня ничего не осталось. И все же другая часть меня отчаянно держалась на плаву.

Не так-то просто позволить себе умереть. Больше всего это похоже на борьбу с самим собой. С инстинктом самосохранения. А инстинкт нельзя победить. Его можно только обмануть. Но я слишком устал, чтобы кого-то обманывать. Я окинул взглядом раскинувшийся передо мной пейзаж. Вспомнил Эспронседу и его “Песню пирата”, которую я переделал под себя: Франция по одну руку, Испания по другую, и Пиренеи посередине[32].

Таковы были мои возможности. Отправиться в изгнание, вернуться в Барселону или остаться на месте. Я знал, что в изгнании меня не ждет ничего хорошего. Рассказывали об огромных концентрационных лагерях, разбросанных по всему югу Франции, где с испанскими беженцами обращались скорее как с военнопленными, чем как с жертвами бесчеловечности. Возвращаться домой тоже было опасно, но я мог рассчитывать на помощь Монтойи. К тому же то немногое, что у меня оставалось, находилось в Барселоне… Полито, Лолин и моя гитара. И наконец, была еще третья дверь. Остаться на месте, сдаться и умереть уже раз и навсегда. В течение нескольких секунд я рассматривал эту возможность. Но тело сопротивлялось ей, да и помирать мне было не срочно. Любой из первых двух вариантов был достаточно рискованным, чтобы стоить мне жизни, и я решил, что если это случится, лучше хотя бы попытаться что-то сделать, чем сидеть сложа руки.

Я отбросил мысль о бегстве и снова повернулся к Франции спиной. Опять я мерил шагами Пиренеи. Какие приключения ждут меня в пути? Что ждет меня дома? Мне было всего восемнадцать, но я испытывал странное ощущение, что одну жизнь я уже прожил и теперь нужно попытаться начать вторую.

18. Мечты завоевательницы

Октябрь 1944 года, Пиренеи

– “И мистер Фогг преспокойно закрыл дверь. Итак, Филеас Фогг выиграл пари. Он в восемьдесят дней объехал вокруг света! Он использовал для этого все средства передвижения: пакетботы, железные дороги, коляски, яхты, торговые суда, сани и даже слона”[33].

– Что такое “пакетботы”?

Вокруг Хлои сидело десятка два детей. Она подняла глаза и улыбнулась, увидев, что они научились поднимать руку, прежде чем спрашивать.

– Так, кто-нибудь знает?

– Это подводная лодка! – сказала одна малышка, отчего Хлоя и другие находившиеся тут же женщины, которые наслаждались чтением не меньше, а то и больше детей, рассмеялись.

Но рядом были не только женщины. Тео, прислонив костыли к стене, сидел в кресле-качалке и тоже внимательно слушал. Можно сказать, наслаждался минутами покоя.

– Нет, милая. “Пакетбот” – это большой пароход, который перевозит почту и другие грузы.

– И страусов тоже? – спросил маленький мальчик.

– Ну не знаю. Может быть, – ответила Хлоя.

– А лошадей?

– Возможно… – Хлоя чувствовала себя все неувереннее.

– А людей? – поинтересовался одноногий мальчик, ловко управлявшийся с костылями.

– Ты имеешь в виду пассажиров?

– Да. Мам и пап… Может, они поэтому не могут приехать. Потому что вместе с Филеасом Фоггом путешествуют на пакетботе вокруг света.

Хлоя с нежностью посмотрела на сирот – каждый вечер они собирались вокруг нее, чтобы послушать книжку.

– Ну, ребята, пора спать, – сказала одна из женщин постарше, отчего среди слушателей прокатилось дружное “о-ох”.

Малышка Лупита, всегда жавшаяся к Хлое, потянула ее за руку:

– Ты правда завтра уезжаешь?

– Да, солнышко.

– Можно мне с тобой?

Хлоя улыбнулась и взяла Лупиту на руки.

– Нет, – твердо ответила она.

– Но я уже большая. Я умею стрелять. – Девочка достала рогатку.

– Конечно, умеешь… Но кто-то должен присматривать за деревней. Кто-то очень храбрый, кто обо всех позаботится.

– Я очень храбрая, – обиженно сказала девочка, дергая себя за хвостик.

– Хорошо. Тогда я назначаю тебя хранительницей деревни.

Лупита казалась довольной всего несколько секунд.

– А когда ты вернешься?

– Не знаю, солнышко.

Проще было бы сказать, что она скоро вернется и опять будет читать им книжки, но Хлоя не любила врать. Особенно детям. Они знали, что такое обещание.

На пороге появился Паскуаль. При виде Хлои с Лупитой на руках взгляд его смягчился. Он смотрел на них с грустью человека, который понимает, что сам отказался от такой жизни, и все же у него в глазах светилась надежда, что еще не поздно передумать.

– Что случилось? – Хлоя пробудила его от фантазий.

– Пришли еще люди, – сказал он с воодушевлением. – Много, Беляночка.

Тео удовлетворенно кивнул. Часть этого успеха принадлежала ему. Это он поддерживал постоянную связь с другими отрядами Сопротивления, коммунистами и республиканцами. Писал письма, связывался по рации, отправлял посланцев… Он хотел предоставить укрытие и помочь всем, кто бежал от преследований. День ото дня их становилось все больше. И больше. И больше. Пока некоторые организации левых не предложили ему создать боеспособную армию, способную устрашить франкистов. Сначала Тео возражал. Он не хотел новых войн. Он хотел мира и покоя. Но в конце концов понял, что время небольших отрядов, прятавшихся по лесам, прошло. Настало время начать настоящую войну.

– Скажи, пусть располагаются где смогут и чувствуют себя свободно, – сказала Хлоя.

– Я так и сделал, но они хотят встретиться с тобой, – ответил Паскуаль.

– Но во мне нет ничего особенного, им это известно, правда?

– Паскуаль прав, Беляночка. Надо с ними встретиться, – подтвердил Тео.

– Я устала изображать из себя важную особу.

– Это другое, ты знаешь. Они в тебя верят.

– Тогда ты должен пойти со мной. Ты все это создал. Ты привел нас сюда. Ты более опытный, бывалый, у тебя язык лучше подвешен, и…

– А ты харизматичнее нас всех вместе взятых, а это ровно то, что нужно этим людям. Хватит спорить.

– Я не спорю. И ты не знаешь, что им нужно.

– Зато я знаю, что им не нужно. Посмотри на меня, Беляночка. Ты правда думаешь, что им приятно будет узнать, что все их надежды возложены на увечного беднягу, не способного и двух шагов сделать без своих костылей?

– Он прав, Беляночка, – вмешался Паскуаль.

– Да что с вами? С каких это пор вы стали ко мне так подлизываться? – воскликнула Хлоя, видя, что оказалась в меньшинстве.

– Нравится тебе это или нет, но твоя история уже стала легендой.

– И сильно приукрашенной.

– Это свойство всех легенд.

– В легенду прямо с фермы, – как можно язвительнее сказала Хлоя.

– В этом и состоит твоя исключительность, – пояснил Паскуаль.

– И благодаря этому ты им ближе и понятнее.

– Ладно… – Хлоя вздохнула и встала с Лупитой на руках. – Я выйду и даже дам себя потрогать, если хотите, только, пожалуйста, замолчите уже.

– Трогать необязательно, – уточнил Паскуаль.

– Как скажешь… Но сначала мне нужно уложить спать эту храбрую девочку.

– А вы жених и невеста? – спросила Лупита.

– А ты бы хотела, чтобы он был моим женихом? – спросила Хлоя.

– Только если он не будет мешать нам читать книжки.

– По рукам, – отозвался Паскуаль. – А слушать можно? Обещаю сидеть тихо.

– Нет.

– Нет? – рассмеялся тот. – Почему?

– Потому что ты ее отвлекаешь.

Хлоя подхватила смех Паскуаля. Лупита была ее любимицей. У нее всегда и на все имелся ответ, самоуверенные реплики из уст маленькой девочки звучали забавно. Этакая всезнайка, напоминавшая Хлое одного человека, которого она никак не могла забыть.

Паскуаль ждал снаружи, куря небрежно свернутую самокрутку.

– Хорошую ты нашла себе напарницу…

– Придется тебе заслужить ее уважение, если хочешь быть моим женихом.

– А я-то думал, я уже. – Паскуаль притянул Хлою к себе и поцеловал.

Хлоя позволила любить себя, но ее не хватало надолго. Оба осознавали свои обязательства и понимали, что стоит на кону.

Уже больше двух месяцев они принимали в отряд людей, готовых сражаться за свободу. Поучаствовав в освобождении Франции, те возвращались, чтобы вернуть себе свои дома и свою страну. Во многих приграничных селениях повторялась одна и та же картина. Формировалась не просто новая армия – невзирая на разногласия, объединялись политические партии, и социалистические, и коммунистические (правда, находящиеся со всем комфортом в изгнании), готовые руководить операцией и обращаться за необходимой помощью к международному сообществу. Впервые за долгое время в сердцах затеплилась надежда. То были уже не мелкие отряды жаждавших мести партизан – в Пиренеях формировался новый республиканский фронт. Целью было отвоевать Испанию.

Днем работы хватало для каждого. Одни добывали оружие и информацию. Другие взяли на себя заботу о больных и поиск лекарств. Третьи переходили из селения в селение, координируя дальнейшие действия. Самые опытные тренировали новобранцев. Вода, бревна и доски для построек, еда, одеяла… Каждый вносил свою лепту с надеждой и энтузиазмом.

А когда темнело, зажигались костры, люди собирались вокруг, вели разговоры, мечтали, пели, смеялись… То, за что они сражались и собирались сражаться дальше, обретало смысл. Большинство не были знакомы, но относились друг к другу по-братски. Борьба была общей.

Хлоя превратилась в одну из важнейших фигур этого Сопротивления, даже поддерживала контакты с высшим руководством посредством писем и сообщений, что Тео весьма поощрял, рассказывая ей новости и держа в курсе событий. Сам он предпочитал оставаться в тени, не любил незнакомых людей и личных отношений. Так что именно Хлоя вечерами у костра играла первую скрипку, чертя на земле инструкции, чтобы никто ничего не упустил. По одну сторону от нее всегда был Паскуаль, а по другую – верная винтовка Мосина.

– Мы перейдем границу и войдем со стороны Аранской долины. Это вполне реально: по сообщению наших агентов в некоторых деревнях, сопротивление будет незначительным. Следующий шаг – сформировать новое республиканское правительство во Вьелье[34] и организовать его работу.

– Да, но… зачем тратить время на создание нового правительства?

– Потому что если мы не будем относиться к этому всерьез, то и никто не будет, – резко ответил Паскуаль, он был несилен в искусстве убеждения.

– Послушайте, – продолжила Хлоя, – мы решаем, быть нам настоящим Сопротивлением или шайкой недовольных, которые просто стреляют направо и налево. Как тебя зовут? – спросила она сомневающегося.

– Хулиан. Хулиан Барросо.

– В чем-то ты прав, Хулиан. Сформировать правительство сейчас не так важно. Но это необходимо для следующего шага. Нас день ото дня становится больше, но никогда не наберется достаточно по сравнению с их армией. И ничего не изменится, пока народ не поднимется вместе с нами. Вот это правда важно. Восстание и поддержка населения придадут нам силы, чтобы руководить отвоеванием Испании. Если удастся сделать так, что по мере продвижения с севера на юг люди будут переходить на нашу сторону, мы окажемся неодолимы. Тогда народное восстание докатится до самого сердца страны и приведет наконец ко всеобщей стачке, а для них это уже реальная угроза.

Собравшиеся одобрительно закивали, всем хотелось скорее выступить.

– Ты правда веришь, что люди поднимутся? – спросил кто-то.

– Если они нас не поддержат, все бессмысленно.

– Рискованный план…

– Самоубийственный, – поправила Хлоя. – Поэтому только мы можем осуществить его.

Паскуаль смотрел на нее так же завороженно, как и большинство мужчин, собравшихся у огня. Хлоя была олицетворением уверенности, прирожденным лидером. Ее слова и манера держаться были абсолютно естественны. А больше всего людей привлекал ее личный пример.

Перед ними была Беляночка – возможно, самый опасный снайпер той войны, многие ставили ее в один ряд с лучшими, такими как русский снайпер Василий Зайцев или финн Симо Хяюхя по прозвищу Белая Смерть. Рассказы о ее подвигах переходили из уст в уста. Все знали, как был убит ее отец и как она потом убила сына Генерала Границы. Но, как это почти всегда случается, люди были склонны преувеличивать. Одни говорили, что она выстрелила с расстояния больше тысячи метров, другие уверяли, что это она выбила генералу глаз, потому-то он и носил повязку, а еще ходили слухи, что в шестнадцать лет она перестреляла целый батальон преследовавших ее солдат. Хотя Хлоя пыталась опровергать россказни, Тео не советовал это делать, поскольку ходившие истории вдохновляли людей и привлекали сторонников. Большинство задавалось еще одним вопросом: она и правда так красива, как говорят? Может ли женщина одновременно быть прекрасной и смертоносной?

– Ты и есть Беляночка, правда? А это, наверное, твоя знаменитая трехлинейка. Слышал, ты умеешь стрелять, – сказал один из вновь прибывших, грея ноги у костра.

– Странно, а я о тебе ничего не слышала, – ответила Хлоя, вызвав взрыв хохота.

– Ладно… Сам напросился, – не смутился шутник. – Я Бернеда, сражался в рядах фэ-фэ-и.

– Фэ-фэ-и?

– Forces françaises de l’intérieur, Французские внутренние силы, – пояснил он.

– Тогда добро пожаловать, Бернеда. Хорошо, что ты пришел.

– Ты правда убила больше двухсот солдат? – восхищенно спросил мужчина с детским лицом и голосом.

– А тебя как зовут? – В голосе Хлои угадывалось недовольство.

– Симон, Симон Бласко.

– Я не веду счет, Симон. И неважно, скольких я убила. Сто, двести, триста… Всегда будет мало. Я видела слишком много смертей среди наших.

– Вы ведь Невидимки, правда? – снова спросил Бернеда.

– То, что от них осталось, – неохотно ответил Паскуаль.

Только они двое и были в строю, не считая Зануды и Парижа, которые сейчас разведывали окрестности Вьельи. Остальные (Мус, Ред, Верста и многие другие) погибли на этой проклятой войне, превратились в груду камней в центре площади их нового Эдема. Так сохраняли память: каждому погибшему соответствовал камень, на котором было нацарапано его имя, и вместе камни образовывали холмик – более высокий, чем хотелось бы.

– Говорят, вы возглавите налет на туннель.

– Да, наша задача – расчистить дорогу. Где ты украл эту штуку? – Паскуаль ткнул в медаль, которую Симон Бласко с гордостью носил на лацкане.

– Я не украл, – оскорбленно отозвался тот.

– Это Croix de guerre, французский Военный крест, – вмешался Бернеда, одновременно расстегивая куртку, чтобы продемонстрировать свою награду. – Врученный лично Шарлем де Голлем.

– Я слышал, он освободил Париж…

– Это мы освободили Париж, – ответил Бернеда, задетый тоном Паскуаля.

– Мы первыми вошли в город и освободили его от нацистов, – сказал Бласко, возвышая голос.

– Значит, вы, парни, из Девятой роты? – полюбопытствовал человек, подошедший забрать от огня высушенные ботинки.

– Именно так, приятель, – подтвердил Бернеда.

– У вас вроде были танки, – заметил кто-то.

– Не танки, а бронемашины. Но да, были.

– Могли бы и нам привезти парочку. (Под деревьями раздался смех.)

– Увы, машины были не наши. Хотя не уверен, что янки найдут им лучшее применение.

– Нам даже разрешили назвать их, как мы хотим, – добавил Бласко.

– Ну на самом деле не разрешили, но мы все равно назвали. Посмел бы кто-нибудь нам что-то сказать, черт подери!

– Брат говорил, одна машина называлась “Дон Кихот”.

– Да, – подтвердил Бласко. – Видели бы вы лица французов, когда они увидели наши названия! Они ничего не понимали.

– Ну, мы их тоже не понимали. Они думали, мы американцы, и потому говорили нам “хеллоу” или “йес, йес”.

Хлоя и Паскуаль с улыбкой переглянулись. Давно уже они не чувствовали такого заразительного веселья в большой и пестрой компании партизан из самых разных мест. Это было чудесно. Пять лет вели они борьбу в горах, отряд уменьшался день ото дня, и теперь, когда между вновь прибывшими стали налаживаться дружеские отношения, Паскуаль и Хлоя наконец ощутили, что их усилия были не напрасны.

Но чувства были противоречивы, потому что многим предстояло погибнуть в ближайшие дни; они это знали и уже научились с этим жить. Один из ветеранов взял гитару и заиграл прилипчивую песенку, напоминавшую о лучших временах.

Хлоя освободилась от руки Паскуаля, взяла винтовку и отошла от общей компании. Она часто так делала, и Паскуаль относился к этому с пониманием. Всякий раз, когда можно было отдохнуть и отвлечься, в Хлое словно срабатывал переключатель, возвращавший ее в жестокую реальность. Например, так происходило, стоило кому-нибудь взять гитару, чей звук приводил Хлою в глубокое волнение. Годы шли и наслаивались шрамами от ран, но гитарные аккорды по-прежнему мучили ее, как и книги, попадавшие ей в руки. Почему она не может отделаться от воспоминаний о том парнишке, которому однажды спасла жизнь в своей пещере, и его глупых фантазиях? Где-то он сейчас? Почему ей не все равно? Помнит ли он ее? Нет, это маловероятно. Прежде всего, потому что при расставании она сказала ему: “Не хочу тебя больше видеть”. Как могла она быть такой жестокой? Он всем рискнул ради нее, и… нет. Хлоя покачала головой, отгоняя нелепые бесплодные мысли и запоздалые сожаления. Она вошла в свою палатку в дурном настроении и взяла из рюкзака все необходимое, чтобы почистить оружие, чему собиралась посвятить ближайший час. Хлоя сняла ботинки и куртку и уселась, положив на колени свою винтовку, намереваясь натереть до блеска каждый из тысячи двухсот с лишним миллиметров ее длины. Почему любые воспоминания о Гомере выбивают ее из колеи?

Она как раз почистила прицел, когда кто-то откинул полог палатки. Заглянул Паскуаль:

– Можно?

Хлоя кивнула и подвинулась, давая ему место, но не отрываясь от своего занятия.

– Что с тобой? – спросил Паскуаль, ложась подле нее.

– Ничего.

– Совсем ничего?

– Все эти люди… Они пришли, потому что верят во что-то…

– Для начала, они верят в тебя.

– А если мы ошибаемся?

– Если мы подведем их, мы подведем и себя тоже. Никто их не обманывает. Они прекрасно знают, что стоит на кону и чем они рискуют.

– А ты, Паскуаль, чем рискуешь?

– Не понимаю…

– За что ты борешься? За кого сражаешься? Почему ты еще здесь, Паскуаль?

– Не хочу опять спорить на эту тему. – Он встал, собираясь уйти.

– Почему не хочешь?

– Потому что ты ее поднимаешь, только когда тебе хочется ссоры!

– Это ты сразу раздражаешься, если я хочу поговорить.

– А зачем? Почему тебе всегда нужно обсуждать это?

– А почему тебе не нужно?!

– Потому что речь идет о моей семье, черт подери!

– Если они для тебя так много значат, какого черта ты не с ними? Ты уже несколько лет воюешь в горах, как будто это кому-нибудь нужно, а твои жена и родители ждут во Франции. Если бы у меня была семья, похожая на твою, я бы ни секунды не сомневалась! Я бы ушла к ним.

– Все не так просто.

– Все очень просто. Собираешь свои манатки и уходишь. Никто тебя не упрекнет.

– Чего ты так боишься? Что я останусь сражаться за страну или что я останусь сражаться за тебя? – Паскуаль вздохнул, в его взгляде читалась любовь, какой он ни к кому больше не испытывал. Хлоя была столь удивительной, необычной и сильной, что иногда он и сам забывал, что ей всего двадцать два. – Видишь ли… я не планировал влюбляться в разгар войны, но так случилось, и точка. Ты знаешь, что я люблю тебя. И ты знаешь, что все эти годы я воюю бок о бок с тобой, потому что не могу тебя бросить. Я не скрываю этого и не собираюсь никогда скрывать. Может, ты чувствуешь то же самое, а может, и нет, я тебя об этом никогда не просил, но это ничуть не изменит моих чувств к тебе.

Хлоя пристально посмотрела на него. У нее в душе шла бесконечная схватка между болью и любовью, которые вызывал в ней Паскуаль. Но именно в гуще сражения Хлоя чувствовала себя лучше всего. А это сражение было из тех, где можно принимать даже самые плохие решения, потому что их последствия простирались не далее завтрашнего дня. Ведь назавтра оба могли погибнуть. Хлоя отложила винтовку и притянула Паскуаля к себе.

С утра небо было грозовым. Объявили начало операции “Вернем Испанию”, и члены Сопротивления принялись за дело. План был составлен безупречно.

В течение следующих дней произошли первые столкновения с полицией и гражданской гвардией на пограничных пунктах. Как и предполагалось, войти в долину было несложно, лишь в некоторых населенных пунктах, в частности в Бусосте и Саларду, им попытались оказать сопротивление, но ничего такого, с чем Невидимки не могли бы справиться. Превосходство их сил было очевидно, и вскоре они захватили первые казармы. Но по мере продвижения вперед они чувствовали: что-то не так. Их принимали не как спасителей. Скорее, наоборот. Холодность местных жителей по отношению к ним была почти оскорбительной. Или никто не предупредил людей о надвигающейся революции? Почему никто не приветствует Невидимок? Почему целые деревни не поднимаются вместе с ними? Разве люди не понимают, что они пришли освободить их от ярма фашизма и диктатуры? Но большинство жителей прятали глаза и укрывались в своих домах или садились на велосипеды и телеги, чтобы скорее уехать подальше. Люди боялись? Некоторые даже советовали Невидимкам развернуться и уйти туда, откуда пришли.

Хлоя шагала впереди отряда, наблюдая реакцию жителей с некоторой недоверчивостью:

– Да что здесь, черт возьми, происходит?

– Они знают что-то, чего мы не знаем, – озабоченно заметил Паскуаль.

– Может быть, мы ошиблись. Может быть, люди уже устали воевать, – присоединился к разговору Бернеда, на груди которого сиял Военный крест.

– Нам говорили другое.

– При всем уважении… Кто это говорил? Группка лидеров коммунистов и республиканцев, находящихся в изгнании в тысячах километров отсюда?

Бернеда был прав, но если начать сомневаться в полученных сведениях на этом этапе, то вся операция теряет смысл. Вскоре они дошли до туннеля у Вьельи. Его строили уже несколько лет и еще не достроили, но все же это был удобный маршрут.

– Так, занимаем позиции, как решили. Запад, восток и центр.

Приказы отдавала уже не Хлоя, но Беляночка. Партизаны рассеялись по окрестностям, кроме батальона, которым она командовала лично, готовясь пересечь туннель.

– Мы правда полезем в эту мышеловку? – спросил Бернеда.

– Представь, что на другом конце туннеля сыр, – ответил Паскуаль.

– Это-то меня и волнует, приятель. Никто не оставляет сыр на виду просто так, чтобы другие его съели.

– Думаешь, это ловушка?

– Что-то мне тут не нравится. И сдается мне, что и вам тоже.

– Другие идут вперед, и мы не можем оставаться на месте. Франкисты еще не отошли с позиций, потому что не знали, с какой стороны нас ждать. Каждая минута нашего простоя – это им подарок, чтобы мобилизоваться, – подбодрила Хлоя. – Мы должны занять Вьелью и взять под контроль горные перевалы. А туннель – это наши ворота. Это наш шанс!

И Хлоя вошла в туннель, уверенная, что другие последуют за ней. Она была сыта войной по горло и хотела покончить с ней как можно скорее. Не для того она шла, чтобы развернуться вспять из-за какого-то дурацкого ощущения, которое легко могло возникнуть просто от страха. Если нет настоящих причин, отступление не выход.

О ходе этой операции позже отчитался генеральный секретарь Коммунистической партии Испании Сантьяго Каррильо: “На выходе из Вьельского туннеля нас ждали генерал Москардо и несколько десятков тысяч солдат, танки и артиллерия; все вместе они представляли собой силу, которой нам нечего было противопоставить. Оставаться в Аранской долине не имело никакого смысла, нас легко выбили бы оттуда, а наступать по Вьельскому туннелю, как планировали некоторые, было все равно что лезть в ловушку”.

19. Мечты завоевателя

Барселона, 30 апреля 1945 года

В центре мастерской сверкал чудесный, хотя еще не готовый “мерседес-бенц 540 G4”. Механики двигались в ритме песен: радио орало на полную мощь. Мои ноги тоже плясали, хотя я лежал под машиной, занятый подвеской. Все работали без перерыва до самого звонка, возвещавшего конец рабочего дня, или пока музыка не замолкала, внезапно прерванная специальным сообщением государственного радио Испании. Например, таким, как в тот день: “Положение на европейском театре военных действий сумбурно, события развиваются с головокружительной быстротой. Необходимо отметить ужасающие сражения на улицах Берлина и смерть фюрера, Адольфа Гитлера, на командном посту в Рейхсканцелярии. Отступление армейских частей и прекращение организованного военного сопротивления свидетельствуют, что капитуляция немцев – вопрос нескольких часов и желанный мир близок. Фельдмаршал Герд фон Рундштедт, руководивший последним отчаянным наступлением немцев на Западном фронте, попал в руки союзников после бесплодной попытки продолжить невозможную борьбу…”

Я вылез, весь перепачканный машинным маслом. Почесал бороду – пара лет прошла, пока она стала такой, как надо. На левом запястье я носил часы, всегда показывавшие 12.10, а на шее – монету-медальон. Я посмотрел на товарищей, они молча стояли вокруг радио спиной ко мне. Точно? Гитлер умер? Ну и хорошо… Я пожал плечами и снова заполз “мерседесу” под брюхо. Мне до чертиков надоели войны, смерть, союзники, коммунисты, фашисты, нацисты, предатели, диктаторы, шпионы, партизаны-маки… Я обнаружил, что быть счастливым не так уж и сложно. Надо просто не обращать внимания на некоторые вещи и выстраивать собственный мир.

Тем временем устанавливался новый мировой порядок: то же радио сообщило, что двумя днями ранее расстреляли Муссолини. Это было правдой, но никто не торопился радоваться. Как и последнему известию о Гитлере. В тот момент мы еще не знали, хорошо это для нас или плохо. А доходившие крохи информации подвергались такой цензуре сверху, что это была не столько информация, сколько дезинформация.

Бесспорно было то, что немцы, превратившие Европу в груду развалин, тем не менее умели делать потрясающие вещи. Например, восьмицилиндровый рядный мотор с компрессором из легкого сплава, который я в тот момент созерцал.

– Сеньор Эсприу! – Громовой голос шефа перекрыл музыку, которая снова грохотала в мастерской.

Это был отставник, сумевший приобрести в собственность старый гараж. Связи с командованием и давнишнее политиканство обеспечивали ему преимущество по сравнению с другими мастерскими, и многие армейские автомобили проходили через наши руки. Хотя у армии имелась своя мастерская, работали там почти сплошь юнцы, делавшие первые шаги в профессии механика, а не каждую машину можно было доверить неопытным рукам.

– Сеньор Эсприу! – нетерпеливо повторил шеф.

Это была моя новая фамилия. Я пользовался ей больше четырех лет, но так до конца и не смог привыкнуть. Монтойя, Толстяк, помог мне заново начать жизнь в Барселоне, как они и договаривались с капитаном Аматом на какой-нибудь непредвиденный случай вроде того, что, к несчастью, произошел в Эндае. Монтойя дал мне новую личность и новую работу механиком. Он знал о моем опыте в автомастерской во время военной службы, и это помогло ему пристроить меня в гараж старого полковника, обожавшего каудильо.

– Я, шеф! – крикнул я, снова вылезая из-под машины.

– Когда эта красотка будет готова?

– Скоро, шеф. Была проблема с карбюратором, и…

– Мне неинтересны ваши истории, Эсприу. Отремонтируйте, и точка. – Шеф приосанился и откашлялся. Это означало, что сейчас он обратится ко всем работникам мастерской. – Слушайте все! Отставить работу! Через неделю в город приезжает генералиссимус. В Барселоне с ним будет весь цвет правительства. Каудильо вручит награды вернейшим из приверженцев и встретится с народом. А вы, наверное, думаете: зачем я это рассказываю? Может, и вам вручат награды? Конечно, нет, сборище клоунов! Но, как вы знаете, нам представилась уникальная возможность подготовить для каудильо одно из новейших и ценнейших его приобретений. В этом великолепном автомобиле он объедет улицы города, чтобы жители могли его поприветствовать как полагается. Так что нет нужды говорить, что я с вами сделаю, если все не будет в идеальной готовности к этому великому дню! Ясно вам, мартышки?

– Так точно, шеф! – ответили мы хором и немедленно вернулись к работе.

Шеф поманил меня пальцем:

– Ну-ка, сколько вам осталось?

– Чуть-чуть, шеф. Укрепить пассажирскую дверь, поменять тормоза…

– А что с тормозами?

– Серийные, шеф. – По его рыбьему выражению я понял, что нужны еще объяснения. – Серийные тормоза не особо предназначены для…

– Шеф! – перебил Перес, тощий тип в огромных очках, появившийся в мастерской пару дней назад. – Шеф, домкрат сломался, мы не можем поднять машину…

– Хоть хером своим поднимайте, – бросил шеф, не оборачиваясь.

– Д-да, шеф, – покорно ответил тот и отошел, втягивая голову в плечи.

Никому не дозволялось перебивать полковника. Бедняге еще предстояло это усвоить.

– Так вот, серийные тормоза не особо предназначены выдерживать вес добавленной нами брони.

– Тогда на кой они вообще нужны?

– Это незаметно, пока скорость не превышает семидесяти километров в час. Но мы говорим о моторе в сто пятьдесят лошадиных сил плюс еще семьдесят пять добавочных. Итого двести двадцать пять лошадиных сил, шеф.

– Откуда вы это взяли?

– Из учебников, шеф.

– Понятно… Оставьте тормоза в покое, ладно? Думаете, каудильо будет тут гонять по улицам? Сделайте так, чтобы она не разгонялась больше семидесяти, и все.

– Как прикажете, шеф.

Несмотря на грубость, шеф ценил меня больше, чем склонен был показывать на людях. Он любил музыку и уже слышал меня в нескольких кабаках низкого пошиба. Хотя некоторые из этих заведений можно было счесть недостойными приличного женатого человека вроде него, я никогда на эту тему не высказывался. Думаю, это тоже играло свою роль в наших отношениях. Был ли это своеобразный шантаж? Возможно. Но ему так было спокойнее, а мне не составляло труда хранить секреты. Кроме того, я не хотел терять работу – вид разобранных деталей, ожидающих, чтобы кто-то их собрал, действовал на меня успокаивающе. Пока я собирал и подгонял их, у меня в голове рождались новые песни. Так я проводил большую часть дня: руки перепачканы в масле, а в голове звучит музыка. А еще, думаю, благодаря этому я не забывал, кто я и откуда. Я не боялся испачкаться и обожал работать руками, строить, чинить, как мой дед-кузнец. А еще читать и писать… как отец. А еще петь! Как мама.

Отец бы огорчился, узнав, что из всех работников мастерской один я нигде не учусь. Он хотел бы, чтобы я поступил в университет. Но такая жизнь осталась в прошлом. Она принадлежала кому-то другому. Тому Гомеру, у которого была семья и родители, озабоченные его будущим. Трудно объяснить, как мало меня волновало будущее после всего, что я пережил. Я жил настоящим, причем с энтузиазмом. Я снова стал получать удовольствие от жизни. Я не учился. Но каждый вечер пел и играл на гитаре везде, куда меня пускали и где разрешали подняться на сцену. Чаще в каком-нибудь притоне в Равале[35], но если повезет, то и в окрестностях проспекта Параллел. Мое имя начинало звучать в лучших ночных заведениях, хотя, чтобы добиться этого, пришлось потрудиться.

Больше двух лет я выступал вместе с “Равальскими канарейками” – одной из лучших групп Барселоны. Каждую субботу мы собирали полные залы в заведениях вроде “Амелии”, где люди развлекались и веселились до самого утра.

Джаз вошел в нашу жизнь, чтобы наполнить ее радостью, сколько бы чиновники, жаждущие уморить нас скукой, ни клеймили его нечестивой и дьявольской музыкой. Джаз был под запретом. А что не было?

Нам было плевать. Так же как и толпам охочей до веселья молодежи, набивавшейся в залы, потевшей, трясшей чубами и качавшей бедрами под свинговые ритмы. Что нам могли сделать? Задержать? Это и правда иногда случалось. Ничего страшного. Проводишь ночь в кутузке и, как правило, выходишь на следующий день. На всех нарушителей камер не хватало, а мы всего лишь играли джаз, так что нас быстренько выпроваживали, чтобы освободить место для настоящих врагов режима. Для музыканта основная опасность заключалась не в том, что и как ты пел, а в том, на каком языке ты это делал. Была даже поговорка: “Джаз спел – на ночь сел, спел по-каталански – до смерти в каталажку”[36].

Из всех моих песен лишь одна была на каталанском. Песня для Хлои. Мое посвящение ей. Но проблем не возникало, поскольку я исполнил ее на публике всего раз – тогда, в таверне Хуанчо. Слишком многое было с ней связано, а мне не хотелось изливать душу прилюдно. Песня принадлежала нам и больше никому. Песня одиноких ночей на балконе. Песня, обращенная к звездам. Песня для Хлои, только для нее.

Едва выйдя из мастерской в тот день, я первым делом направился к Монтойе. Я заглядывал к нему не реже раза в неделю. Толстяк сидел на Виа-Лайетана в огромном кабинете с видом на собор. Я по-прежнему плохо себе представлял, что именно он делает и какая у него должность, но он все время занимался какими-то государственными делами, и через его руки проходила куча секретной информации. Он обычно намекал мне на разные секретные слухи. А я обычно проносил ему в кабинет какую-нибудь сдобу с начинкой. Секретарша-зануда следила за ним строже, чем жена и врач вместе взятые.

– Вы знаете, что пронести сюда булочку сложнее, чем перейти границу?

– Когда соберешься переходить границу, скажи мне, и ты поразишься, насколько это просто, – ответил он, с обожанием глядя на принесенный мной пакет.

Хотя мы никогда об этом не говорили, я знал, что он вовлечен в хитрые игры, из-за которых его легко могли расстрелять, стоило о них проведать не тому человеку. Монтойя оказывал услуги тем и этим, но был весьма своеобразным двойным агентом, поскольку нельзя было сказать, что он работает на республиканцев. Он просто устал от ситуации и был раздосадован нарушением обещаний. Целыми днями он говорил о демократии тут и демократии там, о том, чтобы при помощи выборов и политических партий вернуть власть людям. Изначально предполагалось, что Франко восстановит порядок, и он это сделал, но потом Франко принялся строить то, что строил, а такого Монтойя не ожидал. Страх нового мятежа, новой войны был постоянным, и стратегия государства состояла в том, чтобы ограничить нашу свободу, не дать думать самостоятельно. Нас пичкали враньем при помощи радио, кино, пропаганды, прессы. Хотя некоторые еще продолжали борьбу против цензуры, это было слишком рискованно: ничего не стоило оказаться в тюрьме, а то и на кладбище. Тюрьмы были забиты предполагаемыми преступниками, поскольку презумпции невиновности не существовало. Разумеется, оставались и те, кто не сдался и продолжал вооруженную борьбу. Эти интересовали меня больше других, поскольку, так или иначе, я цеплялся за мысль, что если Хлоя жива, то наверняка сражается в рядах партизан-маки. А у Монтойи всегда были про них известия.

– Гомер, ты знаешь, что я не могу делиться с тобой конфиденциальной информацией. И не смотри на меня так… К тому же у меня есть грандиозная новость.

– У вас на первом этаже открыли кондитерскую?

– Ох! Это не повод для шуток. – Он состроил обиженную мину, я рассмеялся.

За эти годы Толстяк стал важной частью моей жизни. Конечно, ему далеко было до капитана, но он и не претендовал на то, чтобы кого-то заменить. Я был уже взрослый и вполне мог сам о себе позаботиться, но Монтойя помогал мне как мог. Например, он предпринял необходимые шаги, чтобы квартира капитана Амата отошла мне. Благодаря такой любезности в двадцать три года у меня уже имелись собственное жилье, оплачиваемая работа и первые успехи в области музыки.

– А я-то… позвал тебя, чтобы сообщить, что вчера ужинал кое с кем, кто заинтересовался твоей музыкой… – Толстяк наслаждался моментом.

– Не хочу выглядеть самонадеянным, но… такое часто случается.

– Приятель, великая Мария Яньес говорила про тебя. Она сама подняла тему, я тихо сидел.

– Что?! Мария… Прекрасная Дорита слышала обо мне?

– Она не только слышала, она хочет с тобой познакомиться.

– Как? Когда?

– Я знал, что ты разволнуешься, поэтому сказал ей, что в этом нет необходимости.

– Да как вы могли!

– Ты же не хочешь просто встретиться с ней за кофе. Ты хочешь – и всегда хотел – подняться на сцену в “Мельнице”. Или я ошибаюсь?

– Да, конечно, но… – Я увидел, что Монтойя самодовольно улыбается. – Стойте! Не может быть! Вы договорились о прослушивании?

– Нет. Прослушивания для любителей. В следующую субботу ты вечером выступаешь в “Мельнице”, – сказал он как ни в чем не бывало.

– Но… это невозможно. В субботу вечером… это же нужно быть…

– Так же невозможно, как пронести сдобу в этот кабинет, – ответил он, с сожалением доедая булочку.

В Барселоне не было хоть сколько-нибудь известного человека, с кем не знался бы Монтойя. Из чего я сделал вывод, что…

– Неужели… – прошептал я, словно кабинет был нашпигован микрофонами. – Прекрасная Дорита… тайный агент?

– Что ты несешь! – Он отвесил мне подзатыльник. – Хватит городить чепуху. Она моя подруга. Точка. Чертенок. Иди репетируй, а то буду из-за тебя дураком выглядеть.

– Да, сеньор. Большое спасибо. Простите, что я снова об этом, но…

– Нет. Ответ на твой вопрос “нет”. Я ничего не знаю ни об этих твоих Невидимках, ни об этой твоей девице.

– Но вы сказали, что…

– Я сказал тебе все, что знал.

– Но это было полгода назад.

– Они сейчас изо всех сил заметают следы произошедшего во Вьелье, понимаешь? Не хотят, чтобы люди узнали. Мне стоит огромного труда добыть хоть какие-то сведения.

– То есть сведения все же есть…

– Чертенок… Видишь, до чего ты меня довел? Из-за тебя я пью с утра. Послушай. То, что я скажу, тебя не обрадует, но не забывай, что это все не точно. Сам знаешь, как бывает. Здесь птичка напела, там, говорят одно, потом…

– Сеньор Монтойя, ради бога…

– Я только знаю, что партизаны-маки вошли со стороны Аранской долины с намерением завоевать Испанию. Несчастные глупцы… Люди сейчас живут трудно, и они думали, что по этой причине народ их поддержит. Это была чудовищная ошибка человека, который не понимает, что происходит в стране. Точнее, в том, что от нее осталось после трех лет войны и голода. Партизаны встретили изможденных и обнищавших людей, которые меньше всего на свете хотели снова браться за оружие.

– Поэтому они снова отступили в горы, так? – спросил я с надеждой.

– Большинство отступили, да. Но некоторые решили в лоб атаковать целую армию, поджидавшую их с другой стороны Вьельского туннеля.

Это сообщение меня сразило, поскольку я хорошо знал, что Хлоя не из тех, кто отступает.

– И… что с ними произошло? – Я сглотнул.

– Их уничтожили, Гомер, – ответил Монтойя мрачно, подливая себе рома. – Разом покончили со всем Сопротивлением. Их окружили и заперли в туннеле.

– А пленные?.. – глухо спросил я.

Монтойя тяжело вздохнул и отрицательно покачал головой.

Я сходил с ума. Неужели я никогда больше не увижу Хлою? Я не переставал верить, что судьба снова сведет нас, как бы все ни сложилось… Мне впервые пришло в голову, что так думать мог только беззаботный простак. Разве мало у меня было возможностей убедиться, насколько жизнь жестока?

– Слушай, может, ее там не было.

– Если бы вы знали ее так же хорошо, как я, то не сомневались бы, что она была в первых рядах.

– Храбрая женщина…

– Глупая девчонка! – воскликнул я, пытаясь совладать с болью. Я уже шел к двери.

– Послушай… Ты же знаешь, я всегда рад помочь тебе…

– Спасибо… И спасибо за “Мельницу”. Мне даже не верится… – Я попытался изобразить радость, но вряд ли убедительно.

– Эй! – окликнул меня Монтойя, заставив обернуться. – Ни пуха ни пера. – И ласково улыбнулся.

Я долго брел наугад. В голове теснились воспоминания о лучших моментах, проведенных с Хлоей, и я непрестанно задавался вопросом, какой была бы моя жизнь, реши я тогда остаться в пещере. Может, Хлоя была бы сейчас жива. Да и капитан Амат тоже. Может, ее отца не убили бы. Может, мы жили бы счастливо, работали на их ферме. Может, может, может…

Наверное, я шел целую вечность, потому что когда наконец поднял голову, то поразился, увидев, куда забрел. Передо мной раскинулось великолепное поле Лес-Кортс, стадион футбольного клуба “Барселона”. Вокруг оглушительно шумела стройка, начатая несколько месяцев назад: стадион расширяли, чтобы увеличить вместимость трибун до шестидесяти тысяч зрителей, благодаря чему он становился самым большим и шикарным в Испании.

– Мы еще строим новый козырек вон там, это будет что-то. Передовая технология, мировой уровень. Если мы и после этого не начнем выигрывать, то я уж не знаю… Буду тогда болеть за “Европу” или “Эспаньол”, честное слово.

Я не первый раз приходил к Полито. Как и многие в то время, он работал на стройке. Спрос на строителей был высок, ведь нужно было восстановить все, что перед тем так упорно разрушали. Барселона в который раз возрождалась из пепла, и Полито был среди тех, кто укладывал кирпичи.

Любопытно наблюдать, как города возрождаются, вырастают заново. В середине XIX века был такой генерал Бальдомеро Эспартеро[37], сказавший, что Барселону нужно взрывать каждые пятьдесят лет. И по правде говоря, его завет аккуратно исполняли. Но Эспартеро не понимал, что сердце города – его жители. Он мог бы взрывать Барселону хоть каждые десять лет, но всякий раз упирался бы в одну и ту же стену. Сколько бы город ни били, ни увечили, ни расстреливали – сердце оставалось невредимым. А пока сердце города бьется, он будет возрождаться снова и снова.

Мне нравилось приходить к Полито под конец рабочего дня. Я покупал бутерброды на полдник, и мы поднимались на какую-нибудь балку на самой верхотуре, откуда был виден весь город. И если я был не в настроении болтать, ничего страшного. Полито справлялся за двоих.

– И это еще не все, приятель. Пусть нам запретили каталанский язык – если бы я его знал, я бы расстроился; пусть нам изменили эмблему и порядок слов в названии – звучит, кстати, жутко[38]. Но чего им у нас не отнять, так это победы в лиге. Честное слово, в этом году она у нас в кармане. Так что хочешь не хочешь, придется отмечать. Можешь сказать Лолин? А то она мне уже не верит, когда я говорю… Да что с тобой сегодня такое? – Полито так долго говорил без умолку, что его голос окончательно смешался для меня с шумом города.

– Ничего.

– Ага, ничего. Позволь напомнить, я женатый человек. “Ничего” – одно из самых опасных слов, которые я слышал. Из той же серии, что “Ни с места!”, “Руки вверх!” и – самое страшное – “Делай что хочешь”.

– Что? Прости, мне…

– …плевать, что я говорю. Вижу, вижу. Ты же не собираешься прыгать, правда? Потому что шлепнешься ты капитально, хотя, конечно, сразу попадешь в историю “Барсы” – то есть я хотел сказать, футбольного клуба “Барселона”. Команды, на эмблеме которой теперь вместо четырех красных полос две[39].

– Никогда не замечал, чтобы тебя так волновала каталонская символика.

– Ха, сам знаешь, мне это все до лампочки. Политика? Нет, спасибо. Но футбол – это уже другое. Тем более когда замахиваются на эмблему. Это наш символ, черт их дери.

– Скажи спасибо, что разрешили оставить красный цвет.

– Черт, правда. Об этом я не думал…

– Мне тут на днях предложили билеты на воскресный матч.

– И ты ответил…

– …“нет”.

– Вот гадство! Хочешь изгадить жизнь себе – пожалуйста, но зачем гадить другим!

– Ты что, все другие слова забыл?

– Да потому что гадство!

– Я отказался, потому что предлагал один тип с работы, страшный зануда. Я бы с ним целый матч не высидел, и ты, я тебя уверяю, тоже.

– Ну как скажешь. Слушай, а ты пойдешь потом в таверну Хуанчо?

– Нет. Сегодня не пойду. Надо репетировать.

– Там и порепетируешь, сцена есть. И даже публика. Твоя публика.

Полито был прав. В таверне Хуанчо я родился как артист и испытывал к этому месту особые чувства. Но я заходил туда встретиться с друзьями, выпить немного, посмеяться. А они, к несчастью, всегда умели повернуть дело так, что я в конце концов оказывался на сцене с гитарой в руках. И всегда пьяный. Но на сей раз я так не мог. Мне нужно было поберечься и сосредоточиться.

– Извини, сегодня я хочу порепетировать один. Нужно кое над чем поработать.

– Поработать? На кой черт тебе над чем-то работать?

– В субботу в “Мельнице” выступаю, – сказал я буднично.

– Класс, а я в воскресенье играю за центрального нападающего. – Полито рассмеялся, но осекся, увидев, что я не последовал его примеру. – Постой-ка, ты что, серьезно?

– Похоже на то. – Я слегка улыбнулся.

– Ты же должен прыгать от радости, черт тебя дери! Ты же всю жизнь об этом мечтал! Ты что, забыл?

– Да не забыл, конечно.

– Черт, это нужно отметить. Как тебе удалось? Не отвечай, неважно, я же твой импресарио, вроде как должен был знать. Надо что-то предпринять! Но что? Волнуешься? Ну конечно, что за идиотский вопрос. Я бы сдрейфил. Ты уже выбрал песню? Думаю, ты выбрал ту, про которую я думаю. Да, знаю, знаю, это твоя особая песня, не для всех и все такое, но это же “Мельница”, черт подери.

– Поли, мне не хочется сейчас об этом говорить.

– Э, стоп-стоп-стоп, так нельзя. Даже не думай.

– Не думать что?

– Разные глупости. Отказаться, например. Слушай, серьезно, что с тобой? Знаю я это твое выражение лица. Если правда решил отказаться, лучше прыгай сразу, пока я сам тебя не скинул.

С высоты мы видели, как строители внизу, словно рабочие муравьи, потянулись к выходу со стройки, возвращаясь к обычной жизни.

– Я уже не знаю, что сделать, чтобы забыть ее.

– Да уж… – Безмолвный холод взобрался по лесам и примостился рядом с нами. – Слушай, дружище… Ты знаешь, я в этом не спец, в отличие от Лолин, но, может, дело не в том, чтобы забыть, а? Я не понимаю, как ты еще можешь испытывать какие-то чувства после всего, что было. Да, она спасла тебя, но можно сказать и по-другому: это ты боролся за жизнь. А что ей было делать? Смотреть, как ты помираешь? И позволь напомнить, что при последней вашей встрече, после того как ты вытащил ее из лап этого Миранды, она привязала тебя к дереву босиком при температуре ноль градусов.

– Она сохранила мою книгу.

– Гомер, она сказала, что больше не хочет тебя видеть.

– И дала мне нож.

– Ах, беру свои слова обратно! Она от тебя без ума! Да что с тобой, Гомер! Что ты несешь! Сколько у тебя других было – бросал, и ничего. Их ты пытаешься забыть? Нет. Просто идешь дальше. Ну так и здесь то же самое. Иди вперед.

– Я и иду.

– Не идешь. Думаешь, что идешь, а на самом деле нет. Даже не пытаешься. Штука в том, что когда идешь, оглядываясь назад, то все время спотыкаешься. А ты попробуй наконец смотреть вперед. Поглядим, что получится. Может, увидишь впереди что-то, что будет не так уж и плохо.

– Не знаю, Поли…

– Ну вот смотри, представь себе голую бабу…

– Поли, мне не до шуток.

– Да уж какие тут шутки! Представь себе: голая женщина. Если всегда смотреть на нее только сзади, что ты увидишь? Задницу, и, положим, задницу что надо, есть за что подержаться, беленькую такую, аппетитную… – Как всегда, Поли в конце концов рассмешил меня, особенно тем, как рисовал руками в воздухе. – А если посмотреть спереди? Ух, сколько ты всего пропустил! Ты хоть раз пробовал рассмотреть женщину анфас? Я, конечно, фанат затылков и задниц, но бывают такие сиськи… У Лолин, например…

– Поли, хватит, я тебя понял.

Он приобнял меня, обдав запахом пота, рука у него была взмокшая, и подбодрил:

– Сейчас тебе нужно думать только о “Мельнице”. Это же твоя мечта, дружище. Твой триумф.

– Я думал, наш триумф.

– Нет, приятель… Не мой и не чей бы то ни было еще. Твой и только твой. Не дай ничему помешать. Пой что хочешь, но пой так, как ты умеешь. Пусть они рыдают. Сделай так, чтобы эти клоуны навсегда запомнили выступление, и они будут твои с потрохами.

Я взглянул на Полито, он поразил меня. Куда подевался мой друг и откуда взялся этот гуру?

– Я никогда тебе этого не говорил, Поли, но… я очень горжусь тобой.

Я правда гордился им. Он один, без всякой помощи, нашел себе потрясающую жену, хорошую работу, друзей, взял на себя новые обязанности…

– Все не идеально, дружище. Ладно, Лолин идеальна. И мне от этого очень страшно, знаешь?

– Боишься собственной жены? – Я рассмеялся.

– Боюсь, что однажды она откроет глаза и увидит, за какого охламона вышла замуж.

– Ты никакой не охламон, Поли.

– По сравнению с ней.

– Раз она такая умная, значит, прекрасно понимает, за кого вышла замуж.

– Да, к сожалению, прекрасно понимает. Особенно по утрам, когда просыпается в этой конуре.

– У вас не такой плохой дом.

– Гомер, я тебя умоляю. Мы друзья и говорим друг другу все как есть, так что не надо. Я видел туалеты побольше нашей квартиры. Живем в помойке, а разве этого она заслуживает?

– Придут лучшие времена. Имей терпение.

– Терпение? В какой-то момент она захочет ребенка. Не знаю, дружище… Похоже, сейчас дорожка будет в гору, а не под гору…

– Слушай, если тебе нужны деньги, я мо…

– Нет! Мне не нужны подаяния.

– Не подаяния, дурак. Ты мне как брат.

– Все в порядке. Просто временные трудности.

Я знал, что это не так. Давно уже я не видел его таким озабоченным. Внезапно я почувствовал себя ужасным, инфантильным эгоистом. Я постоянно жаловался ему на жизнь, вываливал свои проблемы, свои дурацкие любовные неурядицы. А он тем временем в поте лица строил свою жизнь. Его проблемы были настоящими. Я был капризным ребенком, которому хочется недоступную конфетку. Взгляд живых и дерзких глаз Полито был устремлен куда-то вдаль, за море. Наконец он вздохнул, словно отпустил все свои беды.

– Можно задать тебе вопрос? Обещаешь, что не рассердишься?

– Конечно.

– Ты будешь доедать свой бутерброд?

– Черт, Поли! Иди в задницу!

Этот засранец расхохотался:

– Ты же обещал, что не рассердишься! И потом, ты уже двадцать минут к нему не притрагиваешься.

– Забирай. Весь тебе. Ненормальный.

– Спасибо, приятель.

Когда он протянул руку, я отпустил бутерброд, и он полетел в пустоту. Лицо у Полито было такое, что на несколько секунд я забыл обо всем и тоже звонко расхохотался.

– Ну все, тебе конец, приятель.

– Нет, Поли, давай не будем, – сказал я серьезно. – Мы можем упасть.

– Ты только что убил бутерброд, у которого впереди была целая прекрасная жизнь! И думаешь просто так отделаться?

– Поли, прекрати! Поли, мы убьемся!

Потолкавшись немного, мы обнялись, как всегда, – или как никогда. До сих пор не знаю. Этот бесчувственный идиот был моим лучшим другом за всю жизнь.

На следующее утро, после бессонной ночи, я снова был в мастерской под “мерседесом”.

– Сеньор Эсприу! Проклятье! Что вы там делаете? – раздались вопли шефа.

– Заканчиваю работу, шеф. – Я вылез с гаечным ключом в руке.

– Вы подумали, что будет, если он на вас упадет?

– Не волнуйтесь, шеф, мы его неплохо закрепили.

Домкрат у нас сломался, так что мы подперли автомобиль несколькими томами старой энциклопедии, которую в мастерской все равно никто не стал бы читать. К ним добавили ненужные детали старых моторов и соорудили нечто, обеспечивающее нужную высоту.

– По-вашему, это называется “неплохо закрепили”? – Он слегка пнул раму автомобиля, и вся конструкция опасно закачалась. – Скажите, Эсприу, что будет, если хлам, который вы тут нагородили, рухнет?

– Автомобиль меня раздавит? – неуверенно отозвался я.

– Именно! А мы ведь не хотим, чтобы он раздавил вас? Перес! – рявкнул шеф.

– Да, шеф? – с волнением откликнулся новенький.

– Займите место Гомера.

Перес испуганно посмотрел на “мерседес”.

– Особого приглашения ждете?

– Вы… вы сказали, он может упасть?

– Это пока не доказано. По-вашему, я волнуюсь?

– Нет, сеньор.

– Тогда вперед.

По-быстрому наведя в мастерской порядок, шеф увлек меня на улицу:

– У меня для вас новость, Эсприу.

– У меня для вас тоже, шеф.

– Хорошо. Это мне нравится. Померимся членами. Вы первый.

– Я выступаю в “Мельнице”!

– Господи боже, прекрасно! Высоко вы забрались. Видите теперь, что вам нельзя рисковать под “мерседесом”? Перес даже на гитаре не играет. Когда?

– В субботу.

– Черт подери! В эту субботу? Да вы из тех, кто молчит до конца.

– Нет, дело не в этом. Я и сам… только что узнал.

– Как вам удалось?

– Спасибо моему импресарио, – соврал я, не желая выдавать дружбу с Монтойей.

– Этому бродяге?

– Именно, – рассмеялся я.

Шеф в какие только заведения ни хаживал, но от знакомых требовал выглядеть безупречно.

– В общем, спасибо ему, разумеется. Я бы за этого типчика и гроша не дал.

– А у вас какая новость?

– У меня для вас важная миссия.

– Миссия?

– На самом деле поручение, но если назвать миссией, звучит солиднее, вам не кажется?

– Да, конечно. И в чем она состоит?

– Позаботиться денек кое о ком.

– Другими словами, поработать нянькой, – буркнул я.

– Скорее, шофером. И я не обратился бы к вам, если бы дело не было важным. Но меня попросили так, словно положение отчаянное, и нужен человек, который хорошо держится, умеет себя вести и обладает определенным воспитанием. А у меня в мастерской, как известно, только бесполезные юнцы и обезьяны с отвертками.

– А о ком речь?

– О Кармен Франко.

– Дочь…

– Совершенно верно.

– Я думал, у нее свои сопровождающие.

– Разумеется. Но она хочет немного приватности, хочет воспользоваться поездкой и попросила кого-нибудь, кто знает побережье и лучшие пляжи.

– Но я не…

– Не волнуйтесь. Я уже все сделал за вас. Моя жена и ее подруги – хоть зачем-то пригодились эти сушеные мумии, уничтожающие кофе и печенье в моем доме, – посоветовали свозить ее в Гарраф. Там есть бухточки, где сеньориту Франко никто не побеспокоит. Детали обсудим потом. И, кстати, заодно испытаете автомобиль.

– Мне можно взять “мерседес”?!

– Нужно. Но напоминаю: это вам не катание с какой-нибудь распущенной подружкой, у которой на лбу написано “богема”. Вы будете отвечать за дочь каудильо. А это чудо – один из его официальных автомобилей. Постарайтесь на совесть, ведите себя, как вы умеете, пусть у Народной принцессы будет незабываемый день. Не подведите меня, и я обещаю, что не подведу вас. Понимаете?

– Да, сеньор. Когда?

– Пока хватит и того, что вы знаете куда и с кем. Подозреваю, что скоро. Субботний вечер ваш, но начиная с воскресенья вы должны быть доступны двадцать четыре часа в сутки. И еще, Эсприу, ни слова об этом… никому. Понимаете? Полная конфиденциальность.

– Конечно, шеф. Я могила. А подруги вашей жены?

– То есть?

– Женщины не умеют молчать. Не разболтают?

– Сплю и вижу, чтобы хоть одна проболталась, тогда я всех их расстреляю.

Иногда я не мог понять, шутит шеф или говорит серьезно. Но когда имеешь дело с таким персонажем, лучше на все кивать и поскорее убираться с глаз долой.

20. Двое и ростовщик

Колокольчик нервно звякнул. По узкому проходу между стеллажами Полито подошел к прилавку в глубине магазина. Все было таким, как он помнил. Даже затхлый запах, присыпанный многолетней пылью.

За прилавком по-прежнему стоял тот же старик, только заметно одряхлевший. Его кашель было слышно почти что с улицы, но слух и чутье оставались остры, как у дикого зверя.

– Так-так-так. Кто это к нам пожаловал?

– Привет, старик, тебе бы кашель подлечить…

– Не-е-е, – проскрипел он в ответ. – Пустая трата времени.

– А твои псы?

– Зачем они тебе? Убить меня хочешь?

– Не-е-е. Пустая трата времени.

Оба холодно улыбнулись.

– Пришлось ими пожертвовать.

– Стали кусать руку, которая их кормила, так?

– Не-е-е… просто стали не нужны. Им всегда было далеко до тебя.

– Ну разумеется. Я никому за гроши ребер не ломал.

– Верно, но фирме нужны разные люди. Ты был мастер украсть что угодно – изобретательно, бесшумно, изящно даже. А они были мастера сделать так, чтобы тебе не приходило в голову обокрасть меня. Я слышал, сейчас ты работаешь на стройке.

– Правильно слышал.

– Не-е-е… Такой талант губишь. Мы могли много заработать вместе.

– До тех пор, пока ты меня чуть не убил.

– Ты украл у меня монету! – Ростовщик зашелся долгим кашлем.

– Она никогда не была твоей, старик.

– Как и все, что ты здесь видишь, – с гордостью ответил тот, широким жестом указывая вокруг. – Но ты никогда не обращал на это внимания.

– А теперь обращаю.

– Вижу, вижу… И ты не поленился прийти сюда, чтобы сказать мне это?

– Мне нужны деньги, – произнес Полито вымученно, пересиливая гордость.

Тонкие губы Эммета скривились в жестокой и довольной улыбке.

– Конечно, нужны. И я могу их добыть, в этом нет никаких сомнений. Мне сейчас интересно другое: что ты можешь предложить взамен?

– Ты уже сам сказал – свой талант. Послушай, старик, речь не об одолжении, я пришел договориться. Я делаю работу, ты платишь. Точка.

– Я слишком хорошо тебя знаю. У тебя уже есть план. – Эммет придвинулся ближе: – Что ты задумал?

– Завтра вечером я иду в “Мельницу”, а у тебя там дела. Давно уже.

– Раньше, раньше были дела, – поправил старик. – Сейчас все иначе.

– Именно. Становится все труднее найти юные таланты, готовые рисковать шкурой. Или я ошибаюсь?

– Не слишком, – покорно согласился старик. – Сейчас за всеми следят, повсюду соглядатаи и доносчики, появилась военная полиция, и если тебя вдруг поймают, то наказание будет… как бы поточнее сказать… образцово-показательным.

Полито лукаво улыбнулся, и Эммет посмотрел на него не без гордости:

– Я скучал по тебе, малыш. Скажи мне, ты веришь в судьбу?

– Нет.

– Хорошо, потому что я тоже не верю. Но верю в совпадения. И как раз такое совпадение, что мне нужно в ближайшие два дня передать посылку.

– Я передам.

– Не-е-е, не спеши. – Эммет закашлялся, не договорив. Пожевал губами, поднес ко рту истрепанный платок и снова убрал его в карман пиджака, который был ему велик не меньше чем на два размера. – Сам знаешь, в нашей работе спешка – плохой советчик. Если я до сих пор его не передал, то потому, что за ними следят.

– За кем?

– Неважно. Важно то, что и армия, и полиция идут за ними по пятам, знают, что они здесь, и знают, что они явились по делу.

– По какому делу?

– За лекарствами.

– Лекарства… Ты подался к красным?

– Не-е-е… Умоляю. Обижаешь, не такой я дурак. Франкисты, республиканцы, коммунисты, социалисты, нацисты… все пытаются продать миру свой расчудесный товар. Какое мне дело до их идеологий? Посмотри, во что они все превратили. Идиоты. Если бы все эти лидеры меньше заботились об идеальном устройстве мира, продовольственных карточек не было бы в помине.

– Оказывается, старик Эммет – образец благоразумия.

– Не-е-е, я никакой не образец. Но я знаю, как устроен мир, а еще знаю, что поймать любого с этой посылкой все равно что поймать меня. И хотя этот проклятый кашель однажды меня добьет, лучше умереть от кашля, чем от пули в затылок или в тюрьме.

– Тогда почему ты все это не бросишь? Не вернешься к мелким делишкам?

– Ты думаешь, что мы хозяева своих решений, но посмотри на себя. Разве ты по своей воле сюда пришел? Не-е-е. Ты пришел, потому что тоненький голосочек, который не дает тебе спать по ночам, сказал, что ты недостаточно хорош и никогда не будешь достаточно хорош.

– О чем вы договорились? – спросил Полито, устав слушать старика.

– Не-е-е. Сначала ты должен мне кое в чем помочь. Сделать маленькое одолжение.

– За одолжения нужно платить. Ты сам меня научил.

– Отведи меня к нему, – быстро и прямо вдруг сказал Эммет. – Он сменил фамилию, правда?

– Я думал, с этим мы уже в прошлый раз все выяснили.

– С моей стороны никаких вопросов. Я просто хочу поговорить.

– А если я откажусь? Дай-ка угадаю. Ты расторгнешь наш договор.

– Не-е-е, наш договор в силе. Официально. Но мне нужно поговорить с ним. Просто поболтаем, как старые друзья.

– Сомневаюсь, что он захочет говорить с тобой.

– Даже если так, все равно отведи. Зачем человеку менять фамилию? Мне в голову приходят разные причины. Но каковы бы они ни были, я не думаю, что сеньор Эсприу будет очень рад, если все узнают, кто он на самом деле.

– Чертов старик…

– Знаю, знаю, дорогой друг. Я тоже по тебе скучал.

Было бы красиво завершить разговор коварной улыбкой. Но стариком овладел ужасный приступ кашля и испортил концовку.

Было поздно. Город спал. А я гулял. Дома я не мог сосредоточиться. Стены давили, и, устав ворочаться в постели, я вышел пройтись. Ночью у меня всегда было какое-то особое настроение. Все в своих постелях, у всех своя жизнь, все спят и видят что-то свое. Скольким снам суждено стать явью? Немногим. Просто потому, что это сны. Потому что после пробуждения, за сонным завтраком, то, что казалось таким прекрасным ночью, утром превратится в нечто невозможное.

Я шагал, пытаясь думать и в то же время не думать. Думать о своем выступлении в “Мельнице”. Не думать о Хлое. Думать, какую выбрать песню. Не думать о Хлое. Думать о том, чтобы сохранять спокойствие. Не думать о Хлое. И так дом за домом, улица за улицей. Я шел, пока не уловил какой-то звук. Необычный в ночную пору.

Уже пару улиц я слышал у себя за спиной торопливые шаги, сопровождаемые стуком палки.

Ночь может стать вдруг опасной и жестокой. Особенно в городе. Я сунул руку в карман и сжал рукоятку ножа. Я был в нескольких метрах от своего подъезда. Я мог бы прибавить ходу, чтобы скорее оказаться дома в безопасности, но поступил наоборот. Я замедлился и ждал, чтобы преследовавшие меня шаги раздались совсем рядом. Тогда я резко развернулся, выхватил нож Сидящего Быка и впечатал противника в стену:

– Что вам нужно?

– Не-е-е… Отпусти меня, будь добр, – прохрипел тот, поскольку я придавил ему шею. Палка полетела на мостовую.

Еще секунда – и прощай, Эммет-ростовщик. Я знал, что от него не стоит ждать хороших новостей. Но он был слабым стариком, хотя и не беспомощным, и выглядел хуже, чем мне помнилось. Я отпустил его. Пока Эммет откашливался, я наклонился, поднял палку и подал ему.

– Я предупреждал, чтобы вы не смели к нам приближаться.

– И я слушался, правда?

– До этого момента.

– Сейчас, раньше, потом… Есть элементы, которым суждено в финале встретиться. Таков порядок вещей. – Он улыбнулся: – Ты вырос. Не узнал бы тебя с бородой.

– Что вам нужно?

– Поговорить, только поговорить.

С удивлением я отметил, что старик кажется искренним и беззащитным. Два качества, которые я в жизни не приписал бы ему. Способен ли человек измениться?

Улица была пустой и темной, лишь старый фонарь тускло мерцал.

– Не бойся. Я один. Клянусь.

– Ничто из того, что вы можете сказать мне, не интересует меня ни в малейшей степени.

– Она по-прежнему у тебя? Неужели тебе неинтересна ее история? Происхождение?

– Ах вот оно что… Значит, вы узнали.

– Не-е-е, я давно узнал. Гораздо раньше, чем звякнул колокольчик и ты переступил мой порог. Даже раньше, чем ты родился.

– Так. И что изменилось за это время?

– Ничего. Всё.

Эммет расправил свой старый плащ и стал шарить по карманам. Если он сейчас достанет пистолет, я покойник. Я был полным идиотом, дав себя обмануть. Без сомнения, все будет выглядеть как ограбление. Наконец Эммет достал крохотную записную книжку и протянул мне дрожащими руками. Дрожащими от старости, не от страха.

– Что это?

– Ответы.

– Зачем они мне?

– Ты хранитель. А я слишком стар, чтобы пускаться в новые приключения. Здесь ты найдешь ответы на некоторые вопросы. Но не на все.

– Что вы хотите взамен? – спросил я, беря книжку из его скрюченных пальцев.

– Только одно. Скажи мне, где ты нашел ее.

Его взгляд проникал сквозь мою рубашку. Глаза смотрели прямо на монету-медальон. А я уже устал от этих игр.

– В пещере. – Я вздохнул. – Далеко отсюда. В горах. Но это не моя вещь. Это подарок. Временный.

– Должно быть, эта монета много для тебя значит.

– Значила когда-то. Откуда такая одержимость этим медальоном?

– А кто тебе сказал, что это медальон?

Старик ткнул пальцем в записную книжку и испарился, оставив за собой лишь стук палки по мостовой среди ночных теней и докучливый кашель.

Я пришел домой, открыл полученную от Эммета записную книжку и сел на диван. На секунду я представил себе отца. Как он до рассвета сидит в своем кресле с книгой на коленях под настольной лампой, свет которой ложится ему на грудь, оставляя в тени лицо. Я никогда не знал, читает он или спит.

Я провел рукой по коричневой обложке. Она была кожаная, сильно растрескавшаяся по вертикали. Страницы исписаны от руки. Почерк красивый. Ясный, твердый, аккуратный. Похоже было, что это дневник.

Вздохнув, я захватил пальцами все страницы разом и стал быстро листать, пока не наткнулся на… Не может быть. Почти целую страницу занимал подробнейший рисунок моего медальона. Я снял его с шеи и положил рядом. Каждая линия, каждый изгиб, каждая выпуклость были отображены на бумаге.

Тогда я вернулся к началу. И читал всю ночь до рассвета. А когда день стал все настойчивее рваться в комнату, я опустил жалюзи, закрыл дверь и продолжил чтение.

История повествовала о правителе, о целой цивилизации, об иноземце и о драгоценном наряде, украшенном ста восьмьюдесятью тремя золотыми монетами, который носила юная принцесса страны под названием Акрам. В тексте не указывалось в точности, где располагалась эта страна, но можно было предположить, что где-то в районе современной Мексики, ближе к северу. Вся жизнь в Акраме вращалась вокруг золота. Все, абсолютно все было построено и изготовлено из золота. Золото было для них тем же, чем для нас в разное время были дерево, железо, цемент. Основной материал, из которого состояла вся их цивилизация.

Но все изменилось с приходом белого человека. Четверо первопроходцев родом из Старого света случайно набрели на Акрам. Это были отец и три сына. Их приняли радушно и учтиво – скорее из любопытства, чем из природного гостеприимства. Позволили свободно ходить, гулять, общаться, изучать все что им заблагорассудится. При одном условии: все, что есть в Акраме, должно там и остаться.

Не жадностью был продиктован этот закон, но древними верованиями. Пророчеством предков, к которому люди прислушивались со страхом и почтением, – в день, когда золото Акрама покинет его пределы, их цивилизация погибнет. Тот же, кто вынесет золото Акрама в мир, никогда не узнает покоя.

Эти четыре слова стучали в моей голове: “Никогда не узнает покоя, никогда не узнает покоя…” Я снова погрузился в чтение.

Больше трех месяцев прожили отец с сыновьями в Акраме. Но постепенно золото разъедало их сердца. Подсказывало планы, искало выхода к морю. Жадность завладела ими, сокровища ослепили… В своем мире они были никем, Старый свет оставили без сожаления и тем не менее могли вернуться богачами.

Это стремление охватило всех, кроме Филиппа, младшего сына, ему было всего семнадцать, и он полюбил эту древнюю культуру. А также принцессу по имени Юби, младшую дочь правителя Акрама.

Если история нас чему-то и научила, так это тому, что есть всего две вещи в мире, от которых человек может насовсем потерять голову, – золото и любовь. А в Акраме было и то и другое. И тем и другим обладала принцесса Юби. Потому что она была необычайно красивой, а на ее платье позвякивали сто восемьдесят три золотые монеты. Сокровище уникальное и несравненное.

Отец и братья знали, что делать. Филипп тоже знал, но у него был собственный план. Зачем ему возвращаться на ветхий континент, где свиньи валяются в грязи, когда сейчас его окружало богатство, а ночами обнимали руки принцессы Юби. Вдали от мира, который даже судить их не станет, а сразу приговорит: или жить в разлуке, или умереть вместе.

Дверной звонок надрывался. Я спал, лежа на диване, с открытой записной книжкой на лице.

– Иду! – крикнул я, вскакивая и бросаясь к двери.

– Можно поинтересоваться, чем ты занят? – Полито был из тех, кто уже с утра полон энергии. – Ты что, только проснулся?

– Нет, – зачем-то соврал я.

– Ты весь всклокочен.

– На себя посмотри.

– Это другое, – он указал на свою буйную копну, – они живут своей жизнью.

Он поднырнул под мою руку и вошел.

– А почему так темно? Ты знаешь, который час?

– Что-то между утром и полуднем. – Я потянулся, чтобы взбодриться.

– Через три часа ты должен быть на сцене. Ты знаешь, на какой сцене, или это тебе тоже напомнить?

– Через три часа? Н-но…

– Да что ты стоишь? Давай шевелись, ну!

Я вприпрыжку побежал в комнату, будто пол горит у меня под ногами.

– Хорошо, что ты пришел! Время еще есть, – крикнул я из комнаты, пока Полито поднимал жалюзи в гостиной и открывал окна, чтобы проветрить.

– Времени впритык.

– Да ну. За полчаса дойдем, – возразил я, обуваясь.

– Сначала нужно выпить. Или ты собираешься выйти на сцену трезвым?

21. “Мельница”

Это был величайший вечер. Мой величайший вечер.

Полито отвел меня в таверну Хуанчо. В тот уголок мира, который успел стать нашим. Полито не мог допустить, чтобы что-то пошло не так, поэтому не терял меня из виду. Если я допивал один бокал, он наливал другой, если я замолкал, он спрашивал что-нибудь, если мой взгляд терялся, он находил его…

В нашей привычной компании выделялась Алисия, медсестра, работавшая вместе с Лолин в больнице. В тот вечер на ней было потрясающее платье.

– Кому что взять? – спросила она, вставая из-за столика и привлекая взгляды половины заведения.

– Мне еще бокальчик вина, – с улыбкой попросила раскрасневшаяся Лолин. От вина кровь всегда бросалась ей в лицо.

– Еще? – с вызовом переспросил Полито.

– Да, еще, – отрезала она. Конец спора.

Я восхищался тем, как ловко эта миниатюрная женщина управляется с Полито. Слегка унизительно, но очень забавно.

– И мне еще бокальчик, – добавил я с улыбкой.

Стоило Алисии отойти к барной стойке, как Лолин наклонилась ко мне:

– Ну как у вас с Алисией?

Для Лолин Алисия была очередным элементом плана, имевшего целью обеспечить меня приличной подружкой. И на сей раз она попала в яблочко. Алисия мне правда нравилась. Сначала она казалась настолько красивой, элегантной и воспитанной, что чуть ли не тоску наводила. Но когда мы познакомились получше, она превратилась практически в другую женщину. Более страстную, порывистую, кокетливую и смешливую. Мне было с ней весело и хорошо хоть на ночных праздничных гуляньях, хоть дома.

– На работе она всегда говорит, что ей с тобой хорошо и что ты настоящий джентльмен, – не отставала Лолин.

После недавней неудачной попытки свести меня с кондитершей, с которой я, если честно, не знал, за что ухватиться (ни в прямом, ни в переносном смысле), Лолин была убеждена, что Алисия – окончательный вариант. Та недавно переехала с родителями из Валенсии и едва поступила на работу в больницу, как Лолин стала рассказывать ей обо мне. Бедная девушка. Только приехала – и сразу наткнулась на мини-генерала в сестринском халате и на истории “об одном друге, которому срочно нужен кто-то, кто будет следить за тем, как он одет”. Цитирую дословно. Не знаю, зачем она согласилась.

– Да, мне с ней тоже очень хорошо…

– Но?.. – продолжила расспросы Лолин.

– Не знаю, – ответил я, смущаясь под ее непреклонным взглядом.

– Не знаю – что?

– Ну, она мне нравится и все такое, но я не знаю, мой ли это типаж.

– Конечно, не твой, – вмешался вдруг Полито, – твой типаж носит на плече винтовку, а не сумочку, и танцулькам предпочитает охоту на фашистов.

Даже я почувствовал пинок, которым Лолин наградила его под столом.

– Я не понимаю. Вы встречаетесь уже больше месяца, – подчеркнула она раздосадованно.

– А это много или мало? – растерянно спросил я. Я не очень разбирался в отношениях, которые длились больше одной ночи.

– Достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

– Она мне ничего такого не говорила.

– Ну разумеется, нет, дикий ты человек. Она женщина. Она хочет, чтобы этот шаг сделал ты.

– А мне и так все нравится.

– И потом, вокруг увивается туча девушек, готовых его осчастливить, – насмешливо добавил Полито, – зачем ограничиваться одной?

– Это не женщины, это профурсетки.

– Черт, милая, сбавь обороты…

– Нет уж. Если ты думаешь, что я допущу, чтобы твой друг всю оставшуюся жизнь путался с этими ужасными девицами…

– Думаю, это не твоя забота, – сказал Полито не слишком уверенно.

– Нет, конечно же, нет. Моя забота – целыми днями надрываться в больнице за гроши. Мне должны платить вдвое больше, потому что в половине случаев это я говорю врачам, что им делать, но тут есть одно маленькое препятствие…

– Какое? – поинтересовался я.

– Например, то, что у меня имеется грудь.

– Ну, тогда не такое оно и маленькое, – рассмеялся я.

– Эй, хватит обсуждать грудь моей жены.

– Ты же сам целыми днями рассказываешь, в каком ты от нее восторге.

Полито посмотрел на жену и испуганно замотал головой:

– Милая, это неправда. Клянусь, он все выдумывает.

– Тебе что, не нравится моя грудь? – обиделась Лолин.

– Это от заведения! – прогремел голос Хуанчо, и на наш стол опустилась бутылка вина.

Алисия и еще одна их подруга, тоже медсестра, но у которой был воздыхатель, принесли бокалы и оливки.

– Что ты задумал, старик? С каких это пор ты так расщедрился? – Полито подозрительно посмотрел на Хуанчо.

– Не каждый день ко мне заходят музыканты, выступающие в “Мельнице”.

– Спасибо, Хуанчо, я польщен. – Я пожал его потную руку.

– Не за что, не за что… Но если ты вдруг увидишь Прекрасную Дориту, ты ведь расскажешь ей про таверну Хуанчо? Скажи, что здесь ее всегда будут принимать по-королевски.

– Интересно, когда нас начнут принимать по-королевски, потому что мы оставляем здесь больше денег, чем она, – упрекнула его Лолин, и Хуанчо удалился, насвистывая.

– Прекрасная Дорита… – вздохнул я. – Если она вдруг заговорит со мной, я не найдусь что ответить.

– Ты? Не найдешься что ответить женщине? – обольстительно улыбнулась Алисия. – Прости, но что-то не верится.

– А если я выставлю себя на посмешище?

– Вот это гораздо более вероятно, – рассмеялся Полито.

– К счастью, у него есть ты, а уж в том, как быть посмешищем, ты разбираешься, – добавила Лолин.

Мы все вместе вышли из бара и слишком быстро, как по мне, дошли до места. Колени у меня дрожали, а желудок крутило не хуже, чем сияющие крылья “Мельницы” у нас над головами. Я раскаивался, что выпил последнюю рюмку, но меня успокаивало, что Полито психует не меньше моего. Это было заметно по его жестикуляции и срывающемуся голосу, когда он призывал нас не отставать. Этот упрямец тащил на спине чехол с запасной гитарой на случай, если что-то случится с моей. Честное слово, он становился параноиком.

Лолин наслаждалась каждой секундой, и было видно, что она не слишком привыкла бывать где-то еще, кроме таверны Хуанчо. На самом деле никто из нас не привык. Это был особенный вечер, и все мы были немного растеряны. Включая Алисию, которая уцепилась за мою руку, подавленная сутолокой у входа в “Мельницу”.

– Что скажешь? – спросила она, проницательно глядя на меня.

– Скажу, что это несправедливо: я всю жизнь мечтаю сюда попасть, а тебе это удалось за пару месяцев.

– Я везучая, – сказала она, смеясь мне в плечо.

– Везучая и вообще потрясающая. – Эта реплика, хотя и банальная, но справедливая, неизбежно должна была завершиться поцелуем.

Мы прошли под мельничными крыльями, и я поднял взгляд, чтобы еще раз увидеть их. Я хотел запомнить этот момент навсегда. Кто бы мог подумать еще несколько лет назад, что я войду сюда? Потом я глянул на грязный тротуар. Какой-то старик сидел на мятой картонке и играл на старой губной гармонике, чтобы скрасить ожидание людей, стоящих в очереди у входа. Я ностальгически улыбнулся и бросил ему пару монет. У его ног были выложены в длинный ряд недокуренные сигареты. Они были рассортированы по цене, то есть по количеству оставшихся затяжек. Самых длинных хватило бы затяжек на пять или шесть. Так что за пару се́нтимо[40] можно было немного покурить.

Невозможно было не вспомнить, что на таком же тротуаре я и сам тысячу раз сидел и играл для прохожих и их башмаков. Терпел жару и холод, испытывал голод и жажду, страдал от стыда и унижения. На таком же тротуаре я увидел Полито и бросился за ним, чтобы приставить ему нож к горлу. Я будто пересматривал чужую жизнь, не имеющую отношения к моей, и понимал, что мы – всего лишь тени, брошенные и подхваченные капризным ветром. Каким-то образом я смирился с тем, что от меня ничего не зависит. С тем, что успех может привести к провалу, а провал – к успеху. Это был вопрос перспективы, которая, к сожалению, выстраивалась лишь со временем. Может быть, понадобятся годы, чтобы увидеть происходящее под правильным углом. А может, и вся жизнь. То, что должно было произойти, происходило – независимо от моего участия. Но меня этому не учили. И я испытывал дискомфорт, оттого что мой опыт противоречит родительским наставлениям. “Ничто не предрешено”, “Человек сам кузнец своего счастья”. И так оно и есть. Но только если твоя судьба в твоих руках. А мы в то время все были словно подвешены на тонкой ниточке.

– Гомер, сынок! – Нельзя было не узнать голос Монтойи.

– Вы пришли!

– Ну разумеется. А ты что здесь делаешь?

– Вы шутите?

– Шучу? Почему?

– Вы сказали же, что… Прекрасная Дорита… что я могу…

Этот сукин сын расхохотался. Спутница хлопнула его по плечу с ласковым упреком:

– Не смешно, Виктор.

– О, не волнуйся, он шустрый малый. Расплата не заставит себя ждать. Это твои друзья вон там? – спросил Толстяк.

– Да, сеньор.

– Зови их сюда, нечего стоять в очереди. Сегодня особенный вечер.

У Монтойи были забронированы места, и он пригласил нас присоединиться. Женщины были в восторге и на один вечер перестали считать нас бестолочами.

Рядом прошла какая-то беременная со своим спутником. Она была так взволнована, что не заметила, как уронила прямо нам под ноги веер, который тут же поднял кавалер одной медсестры из нашей компании. Он придержал незнакомку за руку, чтобы возвратить его. Та развернулась и устремила на него испепеляющий взгляд зеленых глаз.

– П-простите… вы уронили, – испуганно вымолвил наш друг.

Женщина мгновенно оттаяла и улыбнулась:

– О, вы очень любезны.

– Нельзя задерживаться, – сурово напомнил ей спутник.

– Иду-иду, – отозвалась та, снова взглядывая на нашего друга. – Большое спасибо.

– Не за что, сеньора. – Восхищенный и оробевший, он повернулся к нам: – Видали? Ну и тип при ней.

Я успел заметить только роскошные светлые волосы, хотя любой, кто присмотрелся бы к той паре внимательнее, сказал бы, что они похожи на двух овечек, отбившихся от стада. Или двух партизан-подпольщиков, покинувших лесные укрытия и устремившихся в равнодушный город.

– Ты слишком легко отвлекаешься, – упрекнул мужчина свою спутницу.

– Я же никогда не была в городе. И потом, ты думаешь, мне легко с этим животом?

– Скоро отдохнешь.

– Куда мы идем? У меня такое чувство, что ты тоже не понимаешь, что мы делаем.

– Наш человек сказал нам сесть сзади. Там меньше света.

– И ближе к выходу, если что-то пойдет не так.

Мужчина кивнул, однако лицо его сохраняло напряженное выражение.

– Но все равно, разве не восхитительно? – сказала женщина уже спокойнее, с улыбкой.

– По мне, лучше в лесу – безопаснее.

– А по мне, лучше без живота – удобнее. Но, как видишь… всем приходится с чем-то мириться.

– Скоро это закончится. – Он вздохнул, пытаясь ничего не упустить из виду.

– Но пока не закончилось, можно попросить тебя об одолжении? – сказала она многозначительно.

– Конечно.

– Расслабься. Наслаждайся.

– Мы не отдыхать сюда пришли, Хлоя.

– Я помню, дорогой, – язвительно сказала она. – Но если мы не хотим привлекать к себе внимание, сделай лицо повеселее.

Паскуаль предложил ей руку, как это сделал бы любой обычный муж. И она с готовностью уцепилась за него.

Мы вошли, предводительствуемые Монтойей. Я вытягивал шею, разглядывая зал, который стремительно наполнялся людьми.

– Как себя чувствует артист? – прошептала Алисия, касаясь губами моего уха.

– Трепещу до пальцев ног.

– Знаешь? Мне известна пара надежных способов расслабиться. – Ее пальцы играли расстегнутой пуговицей на моей рубашке.

– Жаль, что ты раньше о них не вспомнила.

– Не расстраивайся. Вся ночь впереди. – Алисия поцеловала меня. Губы у нее были мягкие, теплые и настойчивые.

Мы прошли на свои места, я распрощался со всеми и отправился за кулисы. Оставляя друзей, я почувствовал себя неожиданно одиноким и беззащитным. Словно вдруг понял, что судьба неумолимо надвигается на меня и придется встретить ее, готов я к этому или нет. Рядом был только Монтойя, настоявший на том, чтобы проводить меня, и постоянно смотревший на часы – он понимал, что уже слишком поздно для формальных церемоний. Он коротко переговорил с дежурным у входа за кулисы, и тот пропустил нас. Затем отвел меня в одну из маленьких гримерных и попрощался, возвращаясь на свое место. Я остался сидеть перед зеркалом в самых недрах “Мельницы”, у меня за спиной порхали полуодетые танцовщицы.

В противоположном углу кабаре Хлоя и Паскуаль тоже нашли свои места. Раскрасневшаяся Хлоя энергично обмахивалась веером.

– Как ты? Хочешь чего-нибудь?

– Ведро воды, – пошутила она, продолжая изучать интерьер “Мельницы”. – Потрясающе, тебе не кажется? Убранство, цвет, атмосфера… Просто волшебно, правда?

– Надеюсь. Потому что немного волшебства нам не помешает.

Через несколько минут, не успела еще установиться тишина, зал взорвался аплодисментами, встречая местную диву – Прекрасную Дориту.

Лишь беспокойные глаза Полито во всем зале смотрели не на нее. Он быстро окинул взглядом помещение, нашел то, что искал, и встал, но Лолин удержала его:

– Ты куда?

– Увидел старого знакомого. Я сейчас.

– Ты все пропустишь, Поли.

– Не беспокойся… – Полито нагнулся к жене и нежно поцеловал ее. – Ты же знаешь, что я люблю тебя, правда?

– Что случилось? – подозрительно спросила Лолин. Она настолько же хорошо знала его, насколько сильно любила, и ее женская интуиция забила тревогу.

– Ты и глазом моргнуть не успеешь, как я вернусь.

Полито поспешно ушел, прихватив запасную гитару. Дальнейшее можно считать судьбой, а можно – немолодым толстячком с тонюсенькими, не идущими к лицу усиками. Судя по осаждавшей его подобострастной группке людей, а особенно по бархатному пиджаку с блестками, он здесь работал.

– Поли! – воскликнул он скорее удивленно, чем радостно.

– Как дела, Марио?

– Что ты здесь делаешь?

– Как видишь… Пришел помочь тебе заплатить должок, – сказал Полито с улыбкой, но этого оказалось достаточно, чтобы Марио отослал надоедавших ему просителей и нашел более уединенное место для беседы.

– Что ты затеял? Нельзя вот так появляться и бросаться такими фразами при посторонних.

– Где товар?

– В надежном месте, – буркнул тот, стреляя глазами по сторонам. – Черт, ненавижу это дерьмо. Если они узнают, что это я, я окажусь за решеткой и потеряю работу. А если я потеряю работу, жена меня…

– Никто не узнает, – отрезал Полито.

– Тем лучше для тебя. И скажи старикашке, что больше я ему ничего не должен.

– Сам скажи. Я не работаю ни на него, ни на тебя.

– Сукин сын держит меня за яйца…

– Из его паутины трудно выбраться.

– Насколько я понимаю, ты смог. Какого черта ты вернулся?

– Интересы совпали… Так как мы поступим? – спросил Полито, чтобы закрыть тему.

– Сейчас просто разойдемся. Через несколько минут свет в зале приглушат. Я буду ждать тебя вон там, – он указал на темный угол вдали от сцены, – и умоляю, не задерживайся. Я не собираюсь стоять там с этим дерьмом в руках. Отдам тебе, а дальше сам знаешь, что делать, только быстро и не привлекая внимания.

– Договорились.

– Да, Поли… Время от времени поглядывай вон туда, – Марио кивнул на маленькую лампочку над входом.

– Что там такое?

– Наш швейцар зажигает ее, чтобы предупредить о появлении полиции.

– Черт, вот это система.

– Времена непростые. Итак, на красный – притормози.

– Логично. Спасибо, Марио.

– Не хочу тебя здесь больше видеть.

Марио испарился, Полито остался ждать. Как и было обещано, свет приглушили, а Марио показался в дальнем углу: представление должно было вот-вот начаться.

На одном из последних рядов Хлоя со своим огромным животом радовалась, как девочка. Она завороженно смотрела на сцену и хохотала, слушая, как Прекрасная Дорита исполняет знаменитую песню “Вазелин”. Даже Паскуаль, несмотря на напряжение во всем теле и величайшую настороженность, сумел улыбнуться более-менее естественно. Между ними оставалось свободное кресло. На последних рядах многие так поступали, чтобы сидеть посвободнее.

До чего же я невинна,

не могу никак понять,

для чего мне вазелин

и куда его девать.

Если вам это известно,

вы должны мне объяснить,

если сразу после свадьбы

его нужно применить.

Уверяют все подруги —

кто при муже, кто вдова, —

если смазать вазелином,

не заметишь никогда.

А вчера семья сказала,

что в день свадьбы все равно

вся за раз она ведь в церковь…

не войдет же целиком.

Ну не силой же пихать,

нужно как-то мне схитрить,

я подумаю, как можно

все, что нужно, уместить.[41]

Зал зашелся смехом. Стоя за кулисами, я наблюдал за дивой и понимал: что бы я ни делал, мне до нее далеко. Танцовщицы выбежали на сцену, чтобы эффектно завершить номер. Прекрасная Дорита отдыхала, обмахиваясь веером. Становилось невыносимо жарко. Музыка умолкла, и танцовщицы исчезли под гром аплодисментов и восторженные крики.

– Спасибо! Спасибо всем! Вы потрясающие! – прокричала дива, а на сцену уже поднялся человек в элегантном костюме, чтобы объявить небольшой перерыв.

Элегантный тип уселся за фортепиано и стал совсем не элегантно играть, чтобы скрасить паузу. В этот момент Прекрасная Дорита посмотрела мне прямо в глаза и улыбнулась. Я поверить не мог, что она обратила на меня внимание, и нервно сглотнул.

– Ты, должно быть, Гомер, правда? Вид у тебя такой, будто ты собрался прыгать с моста, – рассмеялась она.

– Да… да, сеньора.

– Сеньора? – переспросила она весело, но с легким неудовольствием. – Значит, я похожа на сеньору?

– Нет-нет. То есть да. Э… нет. – Я истекал потом.

– Виктор просил позаботиться о тебе. У тебя влиятельные друзья… – Разумеется, она говорила о Толстяке, но меня удивила фамильярность, с которой Прекрасная Дорита назвала его по имени.

– Простите. Я просил его не беспокоить вас.

– Не волнуйся. Ты красавчик, так что мне не трудно. – Она подмигнула. – Виктор сказал, ты очень талантлив.

– Так и сказал?

– А что тут такого? Надеюсь, это не одна из его шуточек…

– О! Нет-нет. Просто… Я так понял, что вы меня уже слышали.

– Пока нет, к несчастью. Но надеюсь услышать сегодня. Кстати, Берни сказал, что тебя не нужно представлять публике.

– Да, сеньора.

– Спорное решение, но интригующее. Могу я узнать почему?

– На улице меня никто никогда не представлял, так что… скажем, мне комфортнее сохранять анонимность.

– Хм, эта сцена, к добру ли, к худу, не лучшее место для тех, кто желает сохранять анонимность.

– Я знаю, сеньора… то есть Мария. Спасибо, Мария.

– Берни подаст тебе знак, когда выходить. Ни пуха ни пера, Гомер. – Она легонько коснулась рукой моего плеча и кокетливо удалилась.

Если я и до того нервничал, то теперь готов был взорваться от напряжения. Чертов Толстяк все наврал. Решил надо мной подшутить. Зачем он сказал, что это ее идея? Выходить на эту сцену и знать, что Прекрасной Дорите нравится моя музыка, – это совсем не то же самое, что выходить и знать, что она понятия не имеет, кто я такой. Следующая булочка, которую я ему принесу, будет с какой-нибудь противной начинкой…

В последних рядах публика не теряла времени даром: в антракте здесь шла оживленная торговля с рук. Спекулянты пользовались особыми отношениями с влиятельными людьми и наживались, торгуя растительным маслом, мясом, одеждой, обувью, табаком, наркотиками… Имелось все, только плати. Хлоя искоса наблюдала за сделками, Паскуаль заметно нервничал. У него на лацкане был опознавательный знак – голубая роза. Наконец нужный человек появился.

– Сеньор и сеньора Ортуньес? – Хлоя с Паскуалем одновременно повернули головы и увидели, что Полито протискивается мимо Паскуаля, чтобы сесть в свободное кресло между ними. – Полагаю, это мое место.

– Вы?..

– Мышонок Перес, – улыбнулся Полито, ставя на пол гитару.[42]

– Ладно, Мышонок… Каков план? – спросил Паскуаль недружелюбно.

– Во время следующего номера, когда погаснет свет. После делайте что хотите. Я сваливаю по-быстрому, есть дела поважнее.

Лампы в зале снова начали тускнеть, одновременно стихал гул голосов. Полито не стал тянуть и раскрыл гитарный чехол. Хлоя с Паскуалем окинули взглядом товар: разнообразные лекарства, но прежде всего пенициллин.

– Я должен все проверить, – прошептал Паскуаль.

– Как угодно, только быстро. – Полито передал ему чехол и повернулся к Хлое: – Ну и ну, поздравляю. Своей жене я вряд ли разрешил бы подобные предприятия в таком состоянии.

– С чего ты взял, что кто-то должен мне что-то разрешать?

– Первый?

– Да.

– Мальчик или девочка?

– Двойняшки.

– Ничего себе… А имена уже есть?

– Да. – Она сунула руку в складки платья и освободилась от живота, представлявшего собой подушку с двумя золотыми слитками внутри. – Их зовут Золотко и Золотко.

– Черт… Кажется, я присутствую при самых дорогих родах в истории, – пошутил Полито, протягивая руку к слиткам.

– Не спеши, Мышонок Перес, – остановила его Хлоя. – Сначала муж должен убедиться, что все в порядке. А уж потом я дам тебе побаюкать малышей.

Раздались первые гитарные аккорды, и Полито с Хлоей устремили взгляды на сцену. Она была погружена во тьму, только одинокий луч прожектора деликатно освещал сидевшего на стуле музыканта.

– Да ну… Уже? – вырвалось у Полито.

– Ты торопишься? – спросил Паскуаль.

– А ты нет?

В зале еще раздавались отдельные голоса, но с каждым новым аккордом они становились тише. Мелодичные и настойчивые звуки были словно подготовкой к чему-то большему. Публика постепенно поняла, что мастерство исполнителя так же неоспоримо, как и окружавший его ореол загадки: его не объявили, и выступал он практически в темноте. Полито мгновенно узнал мелодию и обрадовался так, будто его команда забила гол:

– Да! Да! Да! Я знал!

– Тсс, – шикнули с переднего ряда.

Паскуаль бросил на Полито недовольный взгляд и снова погрузился в изучение упаковок с лекарствами, но Хлоя была полностью поглощена происходящим. Возможно ли, что она уже где-то слышала эту мелодию? Почему она так знакома? Хлоя внимательно смотрела на сцену.

А там как раз сидел я. В фокусе сотен безымянных взглядов я превращал старую мечту в новую действительность. Я очень волновался, и на память пришел старик, игравший на губной гармонике у входа в “Мельницу”. Нужно представить себе, что я сижу на улице. Что я невидим. Играю для прохожих, а не для публики, ожидающей от меня невесть чего. И я выбрал эту песню, потому что она была посвящена Хлое. Я потерял ее. Монтойя был уверен, что навсегда. Может быть, я потерял ее гораздо раньше. Но всякий раз, играя эту мелодию, я чувствовал ее рядом. А если она рядом, то все будет хорошо. Я спел “Мельнице” свое главное произведение. Оду жизни и любви, над которой не властны годы, расстояния и… смерть. Может, моей песне суждено было наконец закончиться. Горько и трагично, но закончиться.

Когда я пропел припев по-каталански, по залу пробежал гул. Публика понимала, как я рискую. Берни из своего угла подавал мне знаки перестать, но я уже не мог остановиться. Вся “Мельница” затихла – мне это удалось! Никто из присутствующих никогда не слышал ничего подобного, но в то же время многие могли отнести мой текст к себе: война влияет на всех. Может быть, поэтому все замолчали. Может быть, поэтому умолк смех. И может быть, поэтому в конце меня ошикают, и, может быть, за дело: люди пришли развеяться, а я снова напоминал им про ад. Но нет, никто не зашикал, никто не встал, никто ничего не сказал.

На задних рядах “сеньора Ортуньес” подалась вперед, ее зеленые глаза впивались в сцену, в ушах была только музыка. Когда Паскуаль обратился к ней, она этого даже не заметила. Полито слегка подтолкнул ее локтем, чтобы вернуть к реальности.

– Кажется, он хочет сказать, что ты уже можешь отдать мне своих малышей, – прошептал он.

– А? А, да… Конечно. – Хлоя передала слитки Полито, и тот спрятал их в гитарный чехол.

– Ну что же, приятно было иметь с вами дело… – Полито хотел встать, но Паскуаль остановил его, выставив руку.

– Когда закончится песня, – свирепо шепнул он.

– Ты не знаешь эту песню, приятель. Может быть, она никогда не закончится.

Хлоя удивленно повернулась к нему, но тот уже исчез в темноте. Паскуаль, довольный произведенным обменом, аккуратно уложил лекарства в подушку и протянул ее своей спутнице, чтобы та снова “забеременела”. Хлоя сидела с отсутствующим видом, что было на нее не похоже.

– Можно узнать, что с тобой?

Хлоя нацепила накладной живот, не сводя глаз со сцены.

Полито вернулся на свое место к Лолин и остальным, поставил гитару рядом и улыбнулся как ни в чем не бывало.

– Куда ты подевался? – упрекнула его Лолин.

– Никак не мог распрощаться с приятелем. Страшный зануда.

– Ты что-то затеял, точно… Я тебя знаю.

– Я счастлив, что ты меня знаешь, – Полито влюбленно посмотрел на жену и нежно поцеловал ее, – но сколько можно волноваться. Все в порядке. Все очень-очень хорошо.

Лолин наконец улыбнулась, и они сплели пальцы.

– Только посмотри на него, – прошептала Лолин. – Он будто где-то в другом месте.

– Он сейчас и правда в другом месте.

– Никогда не слышала эту песню, – взволнованно прошептала Алисия.

– Никто не слышал, – с гордостью сказал Полито.

Паскуаль дождался, пока Хлоя окончательно поправит свое платье. Ему не терпелось уйти.

– Идем, – приказал он.

– Нет. Дождемся конца.

– Ты что? Уходим сейчас же!

– Тсс, – снова раздалось с переднего ряда.

– Как думаешь, лучше уйти сейчас в полной тишине или когда все повскакивают с мест вне себя от восторга?

В этот момент стало очевидно то, что Хлоя заподозрила с первой ноты.

On mor el vent,

on arriben totes les paraules

dels desitjos d’aquells que canten,

d’un món que plora, un noi que s’enamora,

de l’esperança de qui l’estima,

d’aquell que somia sense por,

ençà els seus llavis i el seu cor.

La meva Cloe, la meva vida,

el temps ens tornarà vells

però els meus llavis ni ploren ni t’obliden[43].

Вот мой рассказ о том, как жил я и любил.

Ни в чем я не солгал, ни в чем не каюсь,

с тех пор как поцелуем наградила

меня она в пещере, где умирает ветер.

Хлоя была потрясена. Неужели такое возможно? Да, это Гомер. На пять лет старше, чем в их последнюю встречу, с бородой, с влажным от пота лицом…

– Простите… – Она тронула за плечо сидящего впереди зрителя. – Вы не знаете, как зовут певца?

– Увы, нет, сеньора. Странно, что его не объявили.

– Он первый раз здесь выступает?

– Да. И кажется мне, что не последний.

Поблизости снова шикнули.

– Зачем тебе это? – Паскуаль ничего не понимал, пока не заметил блеск в глазах подруги. Он уже видел этот взгляд несколько лет назад. На него она никогда так не смотрела. – Это он? – почти крикнул Паскуаль в ярости.

Сидя на сцене, далекий от всего и в то же время в центре всего, я чувствовал на себе пристальные взгляды зрителей. Получилось… Я мог играть и играть без остановки, хотя духота становилась невыносимой, а одежда промокла от пота. Мне было все равно, потому что я уже отдался своей песне. Я утратил безопасную дистанцию, которую всегда старался сохранять. Песня снова звучала у меня голове, и тогда я понял: я больше не буду ее прятать. Потому что чем чаще я буду исполнять эту песню, тем живее будет она.

Зал “Мельницы” давно куда-то исчез, я был в пещере с холодными стенами, а передо мной у разожженного ею костра сидела прекрасная девушка, я тонул в ее зеленых глазах. Я мог бы остаться в этой пещере на всю жизнь и умереть с этой песней на устах. Прикосновение ее руки к моему плечу, ее локоны, щекочущие мне нос, ее голова на моей груди и ее глубокое дыхание, когда она спит. Ее запах, ее смех, ее губы… Я настолько погрузился в воспоминания, что мне казалось, будто я вижу ее среди публики. У всех женщин в зале было ее лицо. Даже у той, что торопливо спускалась по боковой лестнице, увлекаемая своим спутником.

Но… профиль, выражение лица, волосы… Я похолодел. Застыл, не в силах удержать в руках свою старую гитару. Деревянный стук и взвизг струн эхом отозвались в зале. Я ждал одного: чтобы она обернулась, хотел увидеть ее лицо. Убедиться, что это не мираж.

В этот момент раздались робкие хлопки, потом еще, еще и еще. Я ничего не слышал, но вот она обернулась. Улыбнулась. И я улыбнулся. Публика взволнованно аплодировала стоя, а я… я потерял ее. Я встал, чтобы найти ее взглядом в толпе. Где же она?

Я спрыгнул со сцены, люди обнимали меня, не давая пройти.

– Что он делает? – спросила Лолин у Полито.

– Понятия не имею. Хочет быть ближе к людям?

– Кажется, он порывается куда-то бежать, – заметила Алисия.

Все были так заняты происходящим, что никто не заметил, как красная лампочка над входом замигала. Никто, кроме Полито.

– Ох, дерьмо, – выругался он.

– В чем дело? – Лолин с беспокойством посмотрела на мужа.

– Пора отсюда сматываться.

– Сейчас? Почему?

– Идет облава, солнышко.

– Тощий прав, – вмешался Монтойя. – Нам пора. Хватать будут всех подряд. За мной. Выйдем через черный ход.

– А Гомер? – заволновалась Алисия.

– Я за ним, – крикнул Полито, сунув Монтойе в руки свою гитару. – Берегите ее как зеницу ока.

Двери распахнулись, и в зал толпой ввалились полицейские, производя еще больший сумбур. Люди вскакивали с кресел и разбегались кто куда, а взволнованные и радостные возгласы сменились испуганными криками.

Я не мог и шагу ступить в толпе только что обретенных поклонников, убегавших от полицейской облавы. Пришлось поработать кулаками, чтобы освободиться от десятков хватавших меня рук и вновь взобраться на сцену. Стоя на самом краю, я отчаянно крикнул:

– Хлоя!

И тут я снова увидел ее. Она была рядом. Совсем близко. Она повернула голову, и наши глаза встретились – спустя почти две тысячи дней после того, как она оставила меня связанным у дерева. В ее взгляде была и тоска, и радость. Словно она пыталась сказать мне: “Не теперь”. Главной заботой всех присутствующих было как можно скорее выбраться из мышеловки и скрыться от военной полиции – все знали, где могут оказаться, если их поймают. Но мне не было до этого никакого дела, пока Хлоя была рядом.

Я разбежался и прыгнул поверх голов. Расталкивая людей, добрался до ее руки. Ее пальцы сомкнулись на моем запястье. Но Паскуаль тянул Хлою в другую сторону. Как я его ненавидел! Недолго думая, я бросился на него, и мы покатились по полу среди толпы, натыкаясь на чужие колени. Моя атака сбила Паскуаля с ног и с толку, и я воспользовался замешательством, чтобы оседлать его и колотить что есть мочи. Я опускал и опускал кулак на его лицо, но этот тип оказался железным. В какой-то момент он нагнул голову, и пальцы у меня хрустнули, наткнувшись на его лоб. Прощай, гитара. Я завопил от боли, и этот мерзавец выскользнул из-под меня.

Я вскочил, придерживая дрожащую, бессильную руку, и удивился, увидев, что Паскуаль тоже уже на ногах. Это был момент из тех, когда думаешь: “Куда я полез!” Мы смотрели друг на друга, как два барана, готовых сшибиться лбами, в то время как вокруг по-прежнему творилось черт знает что.

– Хватит! Остановитесь! Нашли время! Надо выбираться отсюда!

– Ну давай, гитарист, – насмешливо сказал Паскуаль, провоцируя меня напасть первым.

И я не стал ждать второго приглашения. Я был уже не тот хилый паренек, что несколько лет назад. Паскуаль был крупнее и сильнее, но я ловко подскочил и, сделав обманное движение, врезал ему по морде. Уклонившись от ответного удара, я снова достал его, на этот раз вывихнутой рукой, отчего боль предсмертной судорогой отдалась во всем теле. Он словно ждал этого, потому что отреагировал молниеносно. Я снова увернулся от удара справа, нацеленного в голову, который враз мог прикончить меня, но тут же железный кулак въехал мне в ребра. Я согнулся от боли, и, прежде чем успел что-либо предпринять, посыпались новые тяжелые удары, свалившие меня с ног.

– Ну! – крикнул этот мерзавец, призывая меня подняться.

– Паскуаль! Брось его! Уходим!

Слова Хлои ударили меня больнее, чем кулаки Паскуаля. Ну или их удар пришелся в другое место. Но Паскуаль не обратил на них внимания. Было очевидно, что наша ненависть взаимна. Я увидел, как он надвигается на меня, чтобы добить. Я попытался встать, хотя понимал, что не успею. Я пропал. И тут, возникнув ниоткуда, моя гитара влетела в лицо Паскуалю и раскололась надвое. Я растерянно обернулся и увидел Полито, зверски сжимающего зубы.

– Врежь ему, черт тебя дери! – прокричал он.

Прежде чем Паскуаль успел что-либо понять, я снова набросился на него. Опасные ситуации всегда заставляли меня соображать быстро. Мышцы Паскуаля были непробиваемы, но суставы у него были такие же, как у простых смертных. Я с силой пнул его в правое колено, потом в левый голеностоп. Ноги Паскуаля подогнулись, как соломинки. Упав на колени передо мной, он попытался нанести удар, но я перехватил его руку и дал коленом в лицо. Нос у него хрустнул, и кровь залила подбородок. Ударом кулака я свалил его на спину. Обессиленный, но совершенно спокойный, я навалился сверху, прижал его руки коленями и принялся колотить с намерением изувечить навсегда. Слепая ярость овладела мной.

– Стой! Хватит! Оставь его! – Хлоя пыталась удержать меня. – Пожалуйста! Хватит!

– Он мерзавец!

– Он мой муж! – Голос Хлои дрогнул, и я мгновенно замер.

Ее муж? Этот сукин сын? Я вгляделся в Хлою и вытаращил глаза, увидев ее живот.

– Ты?.. Ты?.. – Силы вмиг оставили меня.

– Она не беременна! – вмешался Полито. – Секундочку… Сеньора Ортуньес… это она?

В других обстоятельствах можно было бы помереть со смеху, глядя на Полито. Но в зале оставалось все меньше людей, а полиция добралась уже до первых рядов.

– Некогда объяснять. Если нас схватят с этим, – Хлоя указала на свой накладной живот, – мы покойники.

– За мной, если хотите отсюда выбраться. – Прекрасная Дорита глядела на нас сверху, стоя посреди сцены, божественная, недосягаемая, с папироской, которую она вальяжно курила, будто наблюдала подобные картины ежедневно.

Хлоя помогла Паскуалю подняться.

– Где остальные? – спросил я Полито.

– Они в безопасности. А вы нет, – отчеканила дива.

Мы последовали за Прекрасной Доритой за кулисы и оказались у задней двери, где нас ожидал Монтойя. Он вздохнул с облегчением:

– Наконец-то. Можно спросить, о чем ты думал, парень? Если они тебя схватят, знаешь…

– Простите, – перебил его я. Меньше всего на свете мне хотелось слушать отповедь Толстяка.

– Спасибо, Мария, – шепнул Монтойя.

– Не за что. Бывает… – Прекрасная Дорита улыбнулась и распахнула дверь в переулок, где стояли остальные.

Я чувствовал, что Прекрасная Дорита ищет глазами мой взгляд. Я был пристыжен и с трудом заставил себя поднять на нее глаза.

– Я… не знаю, что сказать… Простите за все, что…

– Сегодня я увидела лучшее выступление на этой сцене, Гомер. – Она взяла меня за подбородок и крепко поцеловала, не обращая внимания на мои разбитые губы. – Ты огонь, парень. – И когда я уже думал, что лопну от гордости, она подтолкнула меня к выходу, хлопнув по заднице, как жеребца.

– Извините, – произнесла Хлоя с высоко поднятой головой.

Прекрасная Дорита окинула ее взглядом:

– Ты девушка из песни… Можно дать тебе совет, солнышко? Немного найдется мужчин, способных петь, как ангелы, и драться, как черти.

– А в чем совет? – огрызнулась Хлоя.

Но Прекрасная Дорита только улыбнулась и указала ей на выход. Едва Хлоя с Паскуалем переступили порог, дверь за ними захлопнулась. Двойной оборот ключа и щелчок замка ознаменовали конец вечера в “Мельнице”. Вдали еще слышались полицейские сирены.

Мне было достаточно приключений, и я отправился домой. Лицо саднило, вывихнутая рука нещадно болела.

– Где он? – возбужденно спросила Хлоя.

– Ты правда думаешь, что мы скажем? – откликнулась Лолин.

– Ушел, – сообщил Полито.

– Хлоя, нам надо убираться отсюда. – Паскуаль сидел на земле, тяжело привалившись к груде ящиков в переулке.

– Верно, – поддержал его Монтойя. – Если ты и правда та, кто я думаю, ты играешь с огнем, детка.

Хлоя вперила зеленые глаза в Полито:

– Куда он пошел?

– Спроси его подружку, – вмешалась Лолин, указывая на Алисию.

– Это меня? – откликнулась медсестра, чувствуя на себе изучающий кошачий взгляд Хлои. – Мы только месяц вместе. И не чтобы женаты.

– Но вы же любите друг друга, правда? Он хочет познакомиться с твоими родителями. Ты сама мне говорила, – угрожающе добавила Лолин.

– Лолин, может, отстанешь уже? – одернул ее Полито.

– Нет, не отстану. Я не дам испортить Гомеру жизнь именно тогда, когда все опять стало хорошо. – Она повернулась к Хлое: – Знаешь, чего нам стоило вернуть его к жизни?

– Лолин, прошу тебя. – Полито знал достаточно историй про Хлою, чтобы не давать своей миниатюрной и задиристой жене сцепиться с ней.

– Ты ее не защищай. Что тут неясного? У нее как будто радар: является в самый неподходящий момент и все портит.

– Я не знала, что встречу его здесь. Я просто хочу увидеться, – искренне взмолилась Хлоя.

Лолин скрестила руки на груди и тяжело вздохнула:

– Зачем? К дереву привязать? Застрелить? Разрезать на части? Зачем он тебе?

Хлоя сделала шаг вперед:

– Не хватит ли верещать, пигалица?

– Может, я и невысокая, но чтобы поставить на место беременную, сил у меня хватит…

– Лолин, прекрати. – Полито проявил твердость и отодвинул жену. – Он ушел вон в ту сторону, – махнул он рукой, – ты наверняка его нагонишь, если пойдешь через парк.

Хлоя подошла к Паскуалю и отцепила свой накладной живот под недоуменными взглядами остальных.

– Я знала, что у беременной не может быть таких щиколоток, – буркнула Лолин.

Хлоя отдала лекарства своему побитому товарищу, но тот удержал ее за руку:

– Ты понимаешь, черт тебя дери, что ты делаешь?

– Мне нужно поговорить с ним. Я перед ним в долгу.

– Нет! От нас зависят люди. Ты в долгу перед ними.

– Знаю, но…

– Хлоя, – голос Паскуаля смягчился, – не мне говорить, какая у нас миссия. Мы и так из-за него были на грани провала. Ну же, вернемся, пока остальные не заволновались.

Хлоя взглянула в сторону парка. Она боролась с собой, принимая решение, зная, что Паскуаль прав. Люди надеялись на них, и она не могла все разрушить из-за одного человека. Она раздосадовано помогла Паскуалю встать.

С противоположной стороны здания остановилась машина, и на освещенный асфальт перед “Мельницей” ступили ноги в высоких кожаных сапогах. От одного присутствия этого человека робели все, включая полицейских, – как раз потому, что были о нем наслышаны больше всех.

Миранда в своей идеально подогнанной по фигуре, безупречной, как всегда, форме подошел к руководившему облавой сержанту.

– Добрый вечер, генерал.

– Посмотрим, добрый ли. Где эти собаки-спекулянты?

– Внутри. Операция прошла успешно, генерал.

– Не торопитесь с выводами, сержант. Вы можете меня обнадежить, но потом я, скорее всего, буду разочарован.

Уверенность сержанта мгновенно испарилась, но он подал генералу и двум его сопровождающим знак следовать за собой внутрь.

На сцене под прицелом четырех полицейских дрожали как желе девять человек. Миранда прошел по узкому проходу между креслами, внимательно вглядываясь в лица. И остался недоволен, судя по тому, сколь яростно сжал кулак, так что кожаная перчатка жалобно скрипнула.

– Сержант.

– Да, генерал.

– Лучше уходите, пока я не расквасил вам физиономию за некомпетентность.

– П-простите?

– Мне и отсюда видно, что среди задержанных нет ни одной женщины. А вам как кажется?

– Женщины?

– Да, сержант. Женщины. Вам объяснить?? У них обычно длинные волосы, объемистая грудь, тонкая кожа и ничего не болтается между ног.

– П-простите, генерал. Мы не видели никаких женщин.

Миранда выдохнул, сдерживая злость, и поднялся на сцену. Будь его воля, он давно влепил бы пулю в лоб этому дураку-полицейскому, но сверху ему уже порекомендовали обуздывать свои человеконенавистнические склонности.

Все хотели, чтобы генерал Миранда был на их стороне, но в то же время подальше. Именно поэтому его обычно отправляли в леса выполнять поручения, за которые никто не хотел браться, но сейчас он вернулся в город по просьбе высшего начальства. Или начальство так думало. Его давно уже пытались вызвать, но генерал был занят другим, “делом особой важности” – охотился на убийцу сына. Самая неуловимая добыча за всю жизнь. И судьбе было угодно направить его путь в Барселону.

– Генерал, – обратился один из полицейских, – вот администратор зала.

Миранда презрительно осмотрел того, о ком шла речь. Он ненавидел этих клоунски одетых типов. Настоящий мужчина не носит таких комичных усиков и никогда не нацепит пиджак с блестками.

– Да ты просто балеринка. Скажи мне, ты балеринка?

– Нет, сеньор.

– Нет, генерал!

– П-простите. Нет, генерал.

– Как тебя зовут?

– Марио.

– Марио. Так, значит, это с тобой нужно договариваться, чтобы… ну, сам понимаешь, торговать с рук в этом балагане.

– Нет, генерал, я ни при чем.

– Ну разумеется, нет… Но тогда я, получается, лгу. Или, того хуже, я идиот.

– Нет, что вы…

– Давай сделаем вот что, Марио. (Всякий раз, как Марио слышал свое имя, блестки на его пиджаке нервно вздрагивали.) Полиция говорит, что здесь сейчас все, кто незаконно торговал тут сегодня вечером. А теперь слушай меня внимательно, потому что я спрошу только один раз. Это так? Все?

– Н-нет, нет.

– Хорошо. По крайней мере, теперь мы знаем, что хотя ты и врун, тебе хочется жить. У меня для тебя хорошая новость, Марио. Именно сейчас, хотя и не верится, у тебя появилась возможность выйти отсюда живым. – Марио застонал, и Миранда выждал несколько секунд. – Скажи мне, видел ты сегодня какую-нибудь женщину, которая… проворачивала какое-нибудь дельце?

Одновременно Миранда неспешно и методично обрывал блестки с пиджака Марио.

– Была одна женщина с грубым таким типом.

– Как она выглядела?

– Блондинка, красивая. Такая… не оставляет равнодушным.

– Ну разумеется, нет. И где она?

– Я не знаю.

– Ох, Марио… А все так хорошо шло.

– Клянусь, это правда. Я никогда их раньше не видел. Н-но я знаю, кто доставил им товар.

– Что за товар?

– Лекарства. Особенно пенициллин.

– И кто же?

– Если я скажу… обещаете отпустить меня?

– Если скажешь, обещаю не убивать тебя прямо сейчас.

Получив ценнейшую информацию, Миранда приказал отправить “весь этот сброд” в тюрьму. Затем подозвал пару своих людей и двинулся за кулисы в поисках следа, который приведет его к партизанам и к Хлое. Они распахивали двери пинками и смеялись над визгом перепуганных танцовщиц, пока их забаву не прервал голос:

– Эй! Можно спросить, что вы здесь делаете?

– Прошу прощения, сеньора, – вежливо ответил Миранда. – Мы ищем беглых преступников. Насколько я понимаю, они направились сюда.

– И что, вы их здесь видите? – раздраженно отозвалась Прекрасная Дорита.

– Пока не знаю, сеньора. Поэтому мы все обыскиваем.

– Не похоже.

– Ради вашей же безопасности, сеньора.

– У меня под юбкой тоже посмотрите?

– Сеньора, это опасные преступники. Предатели. Хуже крыс.

– Я знавала многих, кто был хуже крыс.

– Не сомневаюсь… – Миранда обнюхивал все вокруг. – К вам есть потайной вход, сеньора?

– Генерал! Не кажется ли вам, что для первого знакомства это весьма непристойный вопрос? – Прекрасная Дорита в притворном смущении поднесла руки ко рту.

– Сеньора, мне не до шуток. Речь уже не о вашем балагане с клоунами и содомитами, а о реальной жизни. Будьте осторожны.

Но Прекрасную Дориту было не запугать. Она сделала шаг вперед и встала почти вплотную к генералу, так что почувствовала запах пота, катившегося у него по шее.

– Это мой мир, генерал. С клоунами или без. А в своем мире я знаю тысячи могущественных людей, которые будут рады унизить вас и оборвать все ваши медали ради того, чтобы поужинать со мной. – Она выдержала паузу. – Так что будьте осторожны.

Они смерили друг друга долгим взглядом. Наконец Миранда нехотя улыбнулся и дал своим людям знак уходить. Было ясно, что здесь искать нечего.

– Кстати, черный ход там, – промолвила Прекрасная Дорита, прежде чем вернуться в свою гримерную и вздохнуть спокойно.

Миранда открыл дверь и вышел в переулок. Ничего, кроме… Он наклонился, снял перчатку и провел подушечками указательного и среднего пальцев по асфальту. Кровь. Поднеся пальцы к носу, он хищно втянул в себя воздух и улыбнулся.

22. Последняя проверка

В мастерской, как обычно, гремела музыка. Было поздно, я рассеянно ходил вокруг “мерседеса” и смотрел на отражение своего медальона в зеркале заднего вида, натирая до блеска декоративные накладки на дверцах. Почему я не мог просто взять и забыть? Невыносимый, подростковый голос Переса отвлек меня от переживаний:

– Эй, Гомер, идешь? – Он уже забросил рюкзак за плечо, ему не терпелось уйти домой. В мастерской оставались только мы.

– Спасибо, но шеф с этим “мерседесом” держит меня за яйца. – И я не врал.

Шефу совершенно не понравилось, что я заявился побитый, похмельный и с вывихом. Даже холодный душ и горячий кофе не могли скрыть мой неважнецкий вид. Он отправил меня прямиком в медпункт, чтобы меня привели в мало-мальски нормальный вид, а потом велел вернуться и еще раз все проверить. Мне повезло, что дочка каудильо еще не объявлялась. Как говаривала мама, великие дела не делаются сразу.

Перес с порога оглядел машину с гордостью и легкой тоской:

– Отлично мы поработали над этой красоткой, правда? Ты заходи потом, а? Мы с ребятами по такому случаю идем играть в бильярд.

– Конечно. Постараюсь.

Разумеется, я не собирался никуда идти. В моем списке приоритетов бильярд с товарищами по мастерской был далеко не на первом месте. Для начала мне нужно было поговорить с Полито. Мне звонил взволнованный Хуанчо, потому что Полито завалился к нему в таверну явно на всю ночь и опустошал запасы спиртного. Судя по всему, у них с Лолин вышла эпическая ссора, от которой содрогнулся сам фундамент их брака. И Лолин выставила его из дома за то, что он нарушил единственное обещание, которое она с него взяла, выходя замуж. От любого другого она потребовала бы клятвы в верности, но от Полито – покончить со старыми делишками. А что этот идиот сделал в “Мельнице”? Передал красным партию лекарств. Такое в глазах государства равнялось измене и каралось тюрьмой, а то и смертью. Годы шли, но Полито по-прежнему умудрялся всегда выбирать худший вариант.

– Можешь выключить свет, как выйдешь? – попросил я Переса.

– Конечно.

Перес опустил рубильник и ушел, мастерская погрузилась во мрак, я остался лишь с маленькой лампой на верстаке.

Я наслаждался мгновениями покоя. Как будто ненадолго отвлекся от мира, чтобы заново на него настроиться. Я пару раз обошел вокруг “мерседеса”, потом открыл дверцу и сел на водительское место. Коснулся обтянутого кожей щитка и взялся за руль. Ключ торчал в зажигании. Как легко было завести мотор, уехать далеко-далеко и никогда больше не возвращаться. Но я включил радио. Для этого тоже требовалась храбрость.

“А теперь вашему вниманию предлагается песня Bésame mucho[44] в исполнении Джимми Дорси”.

Я откинулся на сиденье, положил босые ноги на приборную панель и погрузился в песню, которая в последнее время звучала повсюду. Но вскоре вздрогнул, увидев на пороге мастерской силуэт. Если это шеф, он сначала убьет меня, а потом уволит. Именно в этом порядке.

Опустив ноги, я наблюдал за приближающейся к автомобилю тенью. В полумраке я не мог ничего толком разглядеть, так что включил фары ближнего света, и фигура застыла на месте. Фары осветили Хлою, как на сцене. Должно быть, ей пришла в голову та же мысль, потому что она поклонилась, словно дива перед поклонниками после гениального выступления. У меня на губах сама собой появилась улыбка, но я поторопился стереть ее, пока Хлоя не увидела. Хлоя подошла к пассажирской двери и села в машину. Мы молча посмотрели друг на друга, песня продолжала звучать. Рядом с Хлоей я всегда немел. Она была красива как никогда, и я отчаянно пытался сохранить самообладание.

– Привет… – сказала она с притворной робостью.

– Привет, – сухо ответил я.

– Красивая машина. – Она провела рукой по приборной панели.

– Как ты меня нашла?

– Я великая шпионка.

– Не смешно.

– Еще как смешно. У тебя же сегодня последний день? Я встретила по пути очкарика, который вспотел, едва меня завидел.

– Это Перес. Странно, что у него кровь носом не пошла… Сюда нельзя посторонним. Особенно женщинам.

– Он мне то же самое сказал. Но ты пока не вспотел. Может, мое присутствие не кажется тебе таким уж неуместным…

– Зато меня беспокоит кое-что другое.

– Я знаю. Потому и пришла… Сильно болит? – Хлоя хотела нежно коснуться моей забинтованной руки, но я отдернул ее.

– Не надо было приходить. Ты сейчас очень рискуешь.

– А, так ты за меня беспокоишься…

– Я не шучу, Хлоя.

– Мне не понравилось, как мы расстались в последний раз.

– С каких это пор ты обращаешь внимание на такие мелочи? (Джимми Дорси все настаивал на том, чтобы “целоваться крепче”.) И послушай, ты не обязана ничего объяснять. Понятно, что ты жила своей жизнью, а я своей.

– А что мне было, по-твоему, делать?

– Ничего…

– А ты как распорядился своей жизнью, если можно спросить?

– Для начала, я не женился на… на… ни на ком! Какого черта ты вышла замуж?

– Так было надо.

– Дерьмовый ответ! Ты его любишь?

– Знаешь, что самое интересное? Он то же самое спрашивает про тебя.

– Потому что это хороший вопрос.

– Проблема не в вопросе.

– Ответ всегда прост, если ты его знаешь.

– Ах, ну конечно. Я и забыла, что передо мной величайший интеллектуал. А ты, о мудрейший, ты меня лю…

– С той первой ложки бульона. – Я не дал ей докончить.

– Я думала, ты ненавидишь мой куриный бульон.

– Я ненавижу твой куриный бульон так же сильно, как люблю твои зеленые глаза.

– Раньше ты не был таким речистым…

– А ты не была такой трусихой. Зачем ты вышла замуж?

– А почему, ты думаешь, я пришла?

– Кто тебя знает… Понятия не имею. Так зачем?

– Ты так спрашиваешь, будто я тебя обманула, – сказала она разочарованно. – Он добр ко мне… Долго обо мне заботился.

– Столько, сколько ты ему позволяла.

– Ты шутишь? Позволь напомнить, это ты ушел. Это ты обещал вернуться. Ты…

– На эту тему мы уже говорили, помнишь? Как раз перед тем, как твои друзья дали мне по башке и взяли в плен.

– Ты не представляешь себе, что нам пришлось пережить!

– А ты не представляешь себе, что мне пришлось пережить! – взорвался я и тут же раскаялся. – Мой путь тоже не был устлан розовыми лепестками, знаешь ли.

– Я никогда этого и не думала.

– Ты его любишь?

– Он меня любит…

– Вот это открытие! Неплохо для великой шпионки.

– Да! Люблю. Доволен? Этого ты хотел?

Просто оттого, что она стала его, мне хотелось стереть Паскуаля с лица земли.

– И какого черта ты заявилась?

– Если не догадываешься, то не такой уж ты и умный.

– А ты не так уж и неотразима.

– Я и не думаю, что я неотразима, – обиженно отозвалась Хлоя.

– Тем лучше.

– Ну и хорошо.

– Ну и отлично.

– Проклятье! Почему ты всегда все усложняешь?

– Я усложняю? – Я опешил. – Я?

– Да, ты! Ты, ты, ты и еще раз ты! Ну почему? Почему с тобой всегда все не так? Даже я какая-то не такая… – выдохнула она с сожалением. – Зачем ты сейчас вот так? Зачем ты появился?

Хлоя открыла дверь машины. Я удержал ее за руку:

– Хлоя, ради бога… Не уходи.

– Что тебе от меня надо, Гомер? Я не замужем, ясно? Я все наврала.

Сердце зашлось от радости, но я сдержался. А Хлоя была напугана. Наверное, поэтому она залепетала:

– Я не могла допустить, чтобы нас схватили в “Мельнице”! У нас были лекарства, люди от нас зависят, а потом я увидела тебя… ты пел нашу песню… Нам нужно было уходить, но в то же время я не могла… А потом ты позвал меня и набросился на него как зверь, люди бежали, полиция везде, и все из-за меня, а я… Я не могла допустить, чтобы нас схватили, понимаешь? И не знаю почему, но я решила, что если я скажу, что он мой муж, ты… отстанешь. Когда мы вышли, я искала тебя, но… Прости, это был единственный способ, чтобы…

Я притянул ее к себе и крепко поцеловал. Хлоя растерянно отстранилась, посмотрела на меня, как никто никогда еще не смотрел, и порывисто приникла к моим губам. Жадно целуясь, мы перебрались назад – толкаясь, но не отрываясь друг от друга. Хлоя села мне на колени, мы целовались снова и снова. Мне не верилось, что наконец она моя, и, готов спорить, ей тоже не верилось, потому что время от времени мы оба отстранялись друг от друга, словно чтобы еще раз убедиться в происходящем. Словно желая запечатлеть этот момент навсегда. Это был не сон и не мираж, терзавшие нас столько лет. Это было по-настоящему. В реальности.

Мы были уже не дети – я понял это, когда Хлоя стала расстегивать мне рубашку. Пуговицы не поддавались, и она рванула ткань. Да, это была моя Хлоя. Мне было проще, я сдернул ее платье через голову, задрав подол. Требовалось действовать быстро, ногти Хлои впивались мне в спину. Мы открыли друг другу свои шрамы и несовершенства, и все равно Хлоя по-прежнему казалась мне идеальной.

Ее теплые груди прильнули к моей груди, а бедра – к бедрам, одновременно взгляды наши встретились. Хлоя соблазнительно выгибалась, извиваясь у меня на коленях, постанывая мне в ухо, доставая языком все, до чего могла дотянуться. Мои ладони легли было на ее крепкие ягодицы, но Хлоя отвела руки мне за голову. Было ясно, за кем инициатива. Я был не против, лишь бы она не останавливалась. По нашим телам, смешиваясь, заскользил пот. Стоны Хлои стали громче, я закрыл ей рот, Хлоя укусила меня за руку, а я потянул ее за волосы. Вздрогнув, Хлоя выгнула спину, отчего грудь у нее поднялась симметричными холмами. Я задыхался, хотел притормозить, чтобы это длилось вечно. Я придержал бедра Хлои, а она пригнула мою голову, позволяя своим солоноватым розовым грудям играть с моими губами. И наконец последний одновременный экстатический возглас…

Мы застыли в объятии, не в силах ни взглянуть друг на друга, ни разъединиться. Ее дыхание смешивалось с моим. Все закончилось, но нам нужно было еще время, чтобы прийти в себя. В это мгновение я понял, что теперь жизнь моя до самой смерти будет полной. Будто вычеркиваешь в магазине покупки из списка. В моем списке была только Хлоя, и моя корзина была теперь полна.

Когда сердца наши успокоились, мы свернулись калачиком на заднем сиденье.

– Я думал, что ты умерла. Думал, что навсегда потерял тебя. Все новости, доходившие до меня…

– Тише… Не будем сейчас. – Ее губы закрыли мне рот. Ее пальцы играли с моими волосами, а я нежно гладил пушок у нее на коже. – Ты еще носишь его, – прошептала она, глядя на медальон.

– Да, ношу, – ответил я, глядя на медальон, но его не видя.

– Что такое?

– Думаю, я наконец знаю, чей скелет ты нашла в пещере, и… думаю, я знаю, чей это медальон.

Хлоя растерянно, но выжидающе взглянула на меня:

– Чей?

– Ты не поверишь.

В другом районе города, не так далеко от мастерской, некий страдалец искал забвения на дне стакана. Полито мычал себе под нос мою песню, растягивая слова и прерываясь лишь затем, чтобы влить в себя очередную порцию пива. Он только что понял две вещи. Во-первых, в таверне Хуанчо не осталось ни души, кроме печального пьяницы и усталого хозяина, мечтавшего закрыть заведение и уйти домой. Во-вторых, деньги, которые он заработал, принеся Эммету золото, не нужны ему, если нельзя разделить их с Лолин.

– Хуанчо, налей еще!

– Поли… Нет, прости, – отозвался тот, перетирая последние кружки. – Тебе пора домой.

– Что? Домой?

– Ну же, Поли… Лолин, наверное, волнуется.

Последнее замечание так развеселило Полито, что он упал со стула.

– Жена? Она-то меня и выгнала. Кто бы мог подумать, а! Предполагалось, что сегодня мы все вместе будем отмечать у тебя. Какой успех, Хуанчо… Какой успех. Жаль, ты не слышал оваций.

– Знаю, Поли. Но день всегда заканчивается, каким бы хорошим он ни был, и на следующее утро нужно вставать и начинать заново.

– Как тебе удается, Хуанчо? – спросил Поли, снова взбираясь на стул. – Как ты можешь вставать каждое утро и приходить в эту унылую нору, чтобы обслуживать других убогих?

– Кроме этой унылой норы у меня ничего нет. Всем нужно за что-то держаться, чтобы идти дальше.

– Верно, черт подери! Да ты, мать твою, философ, ты знал? Налей, выпьем за это.

– Нет, Поли. Ничего не осталось.

– Черт, Хуанчо! – Поли швырнул свою кружку на пол, и та разбилась, усеяв пол осколками.

Хуанчо достаточно повидал пьяных, чтобы и бровью не повести. Ему не пришлось даже ругать Полито, потому что тот и так страдал.

– Прости меня, Хуанчо, прости. Как я мог лишиться Лолин? Я обещал ей не браться за старое, но тут было совсем другое дело, клянусь. Я не ради себя. Я хотел только… Хотел, чтобы у нее было все, что она заслуживает.

– Ты хороший муж, Поли.

– Нет, нет. Это не любовь, Хуанчо. Просто… есть такие люди, знаешь? Особенные. А мы, обычные, должны что-то делать, чтобы не утащить их за собой в канаву. Делать им что-нибудь хорошее, потому что со своей жизнью мы уже не можем ничего поделать.

– Ты идиот, Поли.

– А?

– Я помню тебя воришкой, приходившим сюда чистить карманы посетителей… А ты говоришь, ничего не можешь поделать со своей жизнью! Поли, вот честно, от души: иди в жопу! Иногда мне придушить тебя хочется, но, слушай, я знаю, что тебе ничего в жизни не досталось бесплатно. Может, ты сейчас этого не видишь, но когда перестанешь себя жалеть, ты, я думаю, будешь собой гордиться.

– Можешь написать мне все, что ты сейчас сказал? Передать жене. Про жопу не надо, а про гордиться и вот это все…

– Конечно. Но у меня есть идея получше. Давай ты сам ей скажешь?

Полито проследил за взглядом Хуанчо и увидел в дверях Лолин. Он трусливо сглотнул, но попытался держаться с достоинством, как трезвый.

– Здравствуй, – сказал он серьезно.

Но Лолин не ответила. Она с гордо поднятой головой прошествовала к барной стойке и шепнула Хуанчо что-то вроде “спасибо, что дал знать”. Потом подошла к столику, за которым сидел Полито, и встала напротив. Вид у Лолин был неважный: опухшие глаза – видимо, от слез – и под ними темные круги, которые она даже не попыталась замаскировать. Она выглядела усталой и грустной.

– Ты… слышала, что сказал Хуанчо?

– Да, – сухо ответила Лолин.

– Хорошо, потому что я не смогу повторить.

– Почему ты не сказал мне, Поли? Зачем обманывал?

– Не хотел тебя злить. Кто мог знать, что с той стороны будет Хлоя?

– Это все, что ты можешь сказать в свое оправдание?

– Я не оправдываюсь, Лолин. Я хочу, чтобы ты поняла. Хочу, чтобы ты знала, зачем я это сделал.

– Да знаю я зачем, тупица ты безмозглый. Потому и злюсь, и одновременно не могу на тебя злиться. Намерения у тебя всегда самые лучшие, в твоем сердце никто не сомневается, Поли. Ты самый благородный и верный человек из всех, кого я встречала. Но ты принимаешь неправильные решения и все портишь.

– Ты знаешь, что я никогда не причинил бы тебе боль нарочно.

– Это я знаю. Но что будет, если тебя арестуют? Догадываешься, что тебя ждет за помощь Сопротивлению? Расстрел, Поли.

– Но я же не знал, что они…

– Поли! Скажи, что ты меня понимаешь! Скажи, потому что я уже не могу одна! Я не… – Лолин разрыдалась, и Полито застыл, увидев, как она из-за него страдает.

Он понимал, что совершил ошибку, но не представлял себе какую, пока не увидел, как подавлена Лолин. Она казалась необычно хрупкой, и это его пугало, потому что Лолин всегда была воплощением энергии и жизнерадостности. Он встал, словно разом протрезвев, чтобы поддержать ее.

– Я не смогу без тебя, понимаешь? Ты говоришь, что не хочешь причинить мне боль, но если бы тебя схватили, я бы… не смогла… В такой момент… – Лолин рыдала, уткнувшись мужу в грудь.

– Я никуда не денусь. Обещаю, – потрясенно сказал Полито.

– Ты должен прекратить делать две вещи. И я должна знать, что ты прекратишь… Даже если у нас не будет денег, даже если придется жить под мостом, понимаешь? Ты должен быть рядом.

– Лолин, ты меня пугаешь. Ты больна? Тебе плохо?

– Нет. Со мной все хорошо. Просто… – Лолин высвободилась из объятий Полито и взяла его за руки. Взглянув в глубокие темные глаза мужа, она спросила: – Хочешь вернуться домой?

– Черт, еще бы.

– Хорошо. Тогда повторяй за мной: “Я, Полито…”

– Лолин, куда ты клонишь? – мрачно спросил он.

– Повторяй.

– Я, Полито…

– “…обещаю тебе, Лолин…”

– …обещаю тебе, Лолин…

– “…что буду лучшим отцом в мире”.

– …что буду лучшим… Что? – Полито заглянул в глаза жены. – Я… Я буду?..

– Лучшим отцом в мире.

– Господи боже. – Теперь глаза заблестели у Полито, наполнившись слезами. – Я стану отцом? У нас будет ребенок?

– Да, любовь моя.

– Семья… Настоящая семья… Это… это… – Он со стоном упал на колени и стал целовать живот Лолин, словно величайшее сокровище в мире.

А она поняла, что теперь у нее будут двое, о ком надо заботиться.

Стоя за барной стойкой, Хуанчо с нежностью и некоторой завистью наблюдал за двумя наивными влюбленными.

К сожалению, не он один наблюдал за ними. Через окно с улицы на них смотрел, не упуская ни единой мелочи, еще один человек с двумя приспешниками. Благодаря повязке на глазу его трудно было с кем-то спутать. Он жутко ухмыльнулся, обнажая идеальные зубы. Дверь открылась, и начищенные до блеска сапоги генерала Миранды ступили на пол таверны Хуанчо.

23. Последняя монета

– Филипп с принцессой очень любили друг друга. Но отец и братья Филиппа намеревались уйти и унести столько золота, сколько смогут. На это золото они хотели нанять солдат, вернуться в Акрам и разграбить его. Филипп убеждал их, что в Акраме есть все необходимое для жизни. Все, что им нужно. Но это было не так. Люди жаждут золота не ради его красоты, а ради власти, которую оно дает.

– Зачем богатство, если о нем никто не знает? – удивилась Хлоя, увлеченная моим рассказом.

Мы по-прежнему полулежали на заднем сиденье “мерседеса”, обнаженные, потные. Медальон висел на шее у Хлои – круглая монета между ее совершенных, симметричных грудей; спутанные волосы, горячая кожа, раскрасневшиеся губы…

– Родные бросили Филиппа. Они ушли ночью, никому ничего не сказав, только набив карманы. Едва Филипп проснулся, его схватили как предателя. Через неделю нашли одного из братьев. Еще через два дня – отца. Другого брата дожидаться не стали. Их казнили в соответствии с обычаем. Убили украденным золотом. Изобретательная пытка. Краденое золото расплавили и влили им в глотки. Когда они умерли, через три дня тела разрезали и достали золото. Третьего брата так и не нашли. Но вместо него поймали торговца с дурной славой, и при нем было пропавшее золото. Вероятнее всего, он убил и ограбил третьего брата. Его конец был таким же, что и у остальных, – на коленях со связанными руками и открытым ртом.

– А Филипп? – перебила Хлоя.

– Филиппа хотели наказать иначе, ведь он не сбегал и не крал. Но он допустил побег отца и братьев. И должен был понести за это наказание. Однако не все были с этим согласны. Поэтому однажды дождливой бурной ночью, когда луна скрылась за черными тучами и долина Акрама была погружена во мрак, по золотым покоям бесшумно скользнула тень. Она освободила Филиппа из темницы и сопровождала его по дорогам и тропам, известным лишь местным жителям.

К рассвету принцесса Юби с Филиппом были на берегу моря. Он впервые был так растерян, а она впервые была так далеко от дома. Но сейчас их заботило лишь одно: необходимо сберечь растущую внутри принцессы жизнь. Остаться в Акраме означало верную смерть. Одного рыжего волоска, унаследованного от отца, хватило бы, чтобы убили всех троих. Юби, царская дочь, была готова принять волю богов. Но ребенок – другое дело. Никто не посмеет поднять на него руку. Единственным спасением был бескрайний океан, простиравшийся перед ними.

Филипп укутал принцессу огромным плащом, чтобы спрятать ее золотое платье. И купил два билета – для себя и для своей “рабыни” – на корабль, отплывающий в Старый свет. Это был единственный шанс.

– Им удалось спастись, правда? – не выдержала Хлоя.

– Ответить сейчас или рассказывать дальше?

– Их нашли! Точно. Нашли и убили.

– Их не нашли, – успокоил ее я. – Они прибыли в Испанию. По суше добрались до Пиренеев, избегая посторонних глаз. К этому времени живот принцессы был уже заметен. Они поселились в горной деревушке вдали от всех, и там родился сын.

– И все? – Хлоя задумчиво водила пальцем вокруг моего пупка.

– Нет, не все. Потому что пророчество не лгало. Оно исполнилось. Филипп и Юби, несмотря на свою любовь, так и не обрели покоя.

Палец Хлои замер, нас одновременно посетила одна и та же мысль.

– Их преследовали до конца жизни? – наконец спросила Хлоя.

– Да. Стражи Акрама. Ищейки, готовые отправиться на край света, лишь бы найти и вернуть свое сокровище.

– То есть их все-таки нашли, – мрачно констатировала Хлоя.

– Да. Убили их сына. Потом Филиппа. Круг сужался. Сначала Юби потеряла свой народ, а потом ее народ отобрал у нее семью. Одинокая, озлобленная принцесса сорвала с себя платье и раздала монеты случайным встречным – путникам, богачам, беднякам, детям, женщинам… Стражам Акрама было по силам найти все сто восемьдесят три монеты, разошедшиеся по материку, но на это нужны были десятилетия. Монеты прокляты. Все их владельцы умерли загадочной смертью.

– Это правда?

– Это легенда, Хлоя.

– А ты думаешь, откуда берутся легенды?

– Откуда бы ни брались, эта легенда гласит, что Стражи прятали найденные монеты в одном и том же месте, понимая, что, прежде чем вернуться на родину, нужно найти их все. И лишь тогда народ Акрама снова ждет процветание. Но шли годы, их цивилизация на Новом континенте таяла, пока почти совсем не исчезла стараниями белого человека.

– Человек и его колонизаторские склонности. Смотри “Историю человечества”, том первый, второй, третий и все последующие, – заметила Хлоя.

– Юби спряталась и ни с кем не общалась. Так что некому было рассказать о ней и об оставшейся у нее монете. Потому что одну она оставила себе. Сто восемьдесят третью. Последнюю. Ту, которую никогда не найдут. Так она хотела наказать свой народ за грехи. За убийство семьи. За проклятое золото. Даже целая армия Стражей никогда не нашла бы ее. Из-за этой монеты Акрам должен был погибнуть. Из-за монеты, которой на самом деле не суждено было сеять раздор, потому что ее украли из любви, а не из жадности.

– Это она… Скелет в пещере…

– Принцесса Юби, да, – подытожил я.

Хлоя сняла медальон и подняла, мы оба смотрели на него завороженно.

– Я же говорил, что у всего своя история.

– Мы должны вернуть эту монету, – решительно произнесла Хлоя.

– Кому, куда? – рассмеялся я. – В бюро находок?

– Я серьезно.

– Хлоя… – Я прямо чувствовал, как она ищет решение.

– В дневнике говорится о древней цивилизации на севере Мексики. Может быть, это майя. Или ацтеки…

– Или пигмеи.

– В Мексике нет пигмеев.

– Но великанами их тоже не назовешь. И я не говорил “Мексика”, я говорил “где-то в районе современной Мексики, ближе к северу”, так что, может быть, это и не в Мексике вовсе, а раз “к северу”, то за пределами Мексики, понимаешь? – Я подождал, но Хлоя промолчала. – И в зависимости от того, когда написан дневник, – а похоже, что давно, – это может означать любую часть Соединенных Штатов.

– Тогда нам нужно просто расширить список цивилизаций. – Хлоя вылезла из машины и уже натягивала платье.

Я тоже вышел и стал одеваться.

– Прости за такой вопрос, но откуда прекрасная фермерша, партизанка и упрямица знает о древних цивилизациях Америки? Серьезно. Майя, ацтеки?

– Тео. Один из наших вожаков. Он преподавал историю в университете. У него в хибаре куча книжек, и он всегда дает их почитать.

– Перед сном?

– Ревнуешь? – Хлоя собрала волосы в растрепанный пучок. Она была прелестна.

– Нет. Ни капельки.

– Ага…

– Тео построил Эдем.

– Тогда он просто бог.

– Никакой он не бог, но наш спаситель, да. Он спас множество людей, которые бежали, бросив все. Которые все потеряли. Как я… Или как ты.

– Мы с тобой не все потеряли, Хлоя.

Она поблагодарила меня улыбкой, хотя, очевидно, была не согласна. И тут Хлоя сказала. Вдруг. Как человек, бросающий игральные кости или берущий случайную ноту. Но для меня в этой ноте была вся мелодия. А в костях – судьба.

– Может, какие-нибудь индейцы… – предположила она, обуваясь.

– Кто, прости?

– Индейцы. Которые с перьями. Американские индейцы. Апачи, чероки, сиу, могикане… Если ты не читал “Последнего из могикан”[45], ты многое упу…

– Индейцы! – воскликнул я, спотыкаясь. – Конечно, индейцы! Идем!

– Куда? Сейчас два часа ночи.

– Самый лучший час!

– Для чего?

– Чтобы заглянуть на кладбище.

По дороге от автомастерской до горы Монтжуик я объяснил Хлое свою гениальную теорию о Стражах. Индейцы колесили по Европе в поисках сокровища предков. А чтобы не привлекать к себе лишнего внимания в наши дни, они вполне могли наняться в цирк – например, к Буффало Биллу – и свободно передвигаться по континенту.

Разумеется, Хлоя постоянно перебивала, и мне пришлось ответить на тысячу разных вопросов: “Зачем ты работал на кладбище?”, “Почему никогда об этом не рассказывал?”, “Скольких ты закопал?”, “А себе ты уже вырыл могилу?”, “Кто такой Томеу?”, “Сидящий Бык – серьезно?”, “Как ты сказал? Верный Страж чего?”

Мы вошли на кладбище, оставив море за спиной. Перелезли через невысокий забор и углубились в лабиринт дорожек, надгробий и усыпальниц – настоящих архитектурных шедевров, принадлежащих самым богатым семьям Барселоны.

Я легко открыл замок одной из сторожек и взял две лопаты. Мы прошли насквозь приличную, так сказать, часть кладбища и углубились в дальнюю, заросшую травой и кустарником.

– Осторожно, не уколись, здесь повсюду ежевика.

Вот и могилы, расположенные полукругом.

– Мурашки по коже, – сказала Хлоя, растирая руки, словно от холода. – Надписей нет. – Она провела рукой по ближайшему надгробию. – Здесь кто-то был, плющ ободран.

– Это я. Томеу рассказывал, что тут похоронили двенадцать индейцев, но я насчитал тринадцать могил… так что я пытался выяснить… Хотя на самом деле не знаю, что я пытался.

– А почему ты не ободрал плющ с последнего камня?

Я мог сказать: “Потому что услышал какие-то шепоты, испугался, до крови поцарапался о ежевику, упал на задницу, вляпался в ядовитые грибы и больше двух дней блевал и не слезал с унитаза”.

– Меня отвлекли, – сказал я.

– А потом?

– Потом ничего. Бросил.

– То есть ты расчистил двенадцать надгробий из тринадцати, но когда осталось одно… ты бросил. Ты. Ты бросил.

– На что ты намекаешь?

– Ты испугался.

– Да ну тебя.

– А что такого? Признавайся, – Хлоя весело рассмеялась. – Ты за всю жизнь ни разу ничего не бросил.

Она так заразительно смеялась, что наконец я не выдержал. И это мрачное место огласилось нервным смехом людей, на несколько часов забывших о реальном мире и погрузившихся в мир приключений, индейцев, пророчеств и тайных сокровищ.

Все шло прекрасно. Когда мы ободрали плющ с последнего надгробия, мы не увидели ни дат, ни имен, как и на остальных, но зато там был знак. Хорошо нам знакомый. Тот же, что и на медальоне. И мы засучили рукава.

Мы копали два часа, пока лопаты не ударились обо что-то твердое. Гроб. Мы основательно устали и перепачкались в земле, так что приходилось время от времени отдыхать. Мы застыли, глядя вниз, не в силах произнести ни слова от волнения. Потом достали гроб, применив скорее силу, чем сноровку. Открыли – и обнаружили второй за ночь сюрприз.

Внутри лежало лишь несколько костей. И все. Только кости – теперь рядом с ними упокоились и оставившие нас надежды.

– Не понимаю, – растерянно пробормотал я, – на камне тот же знак, что и на медальоне. Они… они приехали, чтобы…

– Чтобы все забрать, – серьезно сказала Хлоя.

– Но ведь у них были не все монеты. Не хватало твоей. Сто восемьдесят третьей. А если монеты не все, то их народ… Пророчество.

– Наверное, это просто легенда. – Хлоя ободряюще похлопала меня по спине, отчего мне стало только хуже.

Я был зол. Я был так уверен, что мы найдем сокровище…

– Как бы то ни было, монета существует. И знак на надгробии.

– И золото наверняка тоже. Вот скажи, если бы ты был Стражем и знал, где лежат сто восемьдесят две золотые монеты… что бы ты сделал?

– Поверил в пророчество.

– Ага… Пятьсот лет назад – наверняка, но сорок… Это куча золота, Гомер. И ты бросил бы ее только потому, что не хватает одной монеты? Или все-таки вернул бы своему народу?

– Думаю, я забрал бы золото. Чтобы спасти людей.

– Не просто спасти. Ты помог бы им начать новую жизнь, построить новый город и процветать.

– Новый Эдем? – спросил я не без задней мысли.

– А почему нет?

От возбуждения и прилива адреналина не осталось и следа, усталость валила с ног. Поначалу приключения всегда бодрят, но возвращаться на рассвете без сил, с пустыми руками, без золота, в грязи оказалось невыносимо.

Мы закопали гроб и побрели прочь, как печальные призраки, – впрочем, наверняка там были призраки и кроме нас, все-таки дело происходило на кладбище. Мы шли, взявшись за руки, пытаясь оправиться от удара. Я решил идти обратно другой дорогой, не той, которой мы пришли. Это была хорошая возможность.

– Можно познакомить тебя кое с кем?

– Сейчас? Не поздновато ли?

– Думаю, в данном случае это неважно. – Я встал перед парой соседних надгробий и посмотрел на них с нежностью: – Мама, папа… это Хлоя.

Хлоя стояла молча, не сводя глаз с могил.

– Прости, – сказал я, закрывая лицо рукой. Хлоя, по-моему, чувствовала себя неловко. – Прости. Знаю, глупо, и… здесь даже тел их нет, представляешь? Такое же место, как и любое другое, где я могу мысленно побыть с ними… поговорить, рассказать о трудностях. Прости. Я не хотел тебя смущать. Нужно было сначала спросить…

– Нет, – отозвалась Хлоя. – Ты здорово придумал. Правда. Я просто не ожидала… – Снова молчание, а потом смешок: – Меня еще никто никогда не знакомил с родителями, и посмотри, на кого я похожа. Ужас просто.

Среди могильных камней снова раздался наш смех. Да, мы были на кладбище, но ночь была наша, и мы могли делать все что хотим.

Мы вышли за ограду и стали спускаться. Торопиться было некуда. По дороге нам никто не встретился, и хорошо: вряд ли мы смогли бы объяснить, почему перепачканы землей. Было то время суток, когда непонятно, то ли уже очень поздно, то ли еще очень рано. Время играло против нас, потому что мы оба знали, что чары скоро рассеются. А когда это случится, каждый вернется к своей жизни.

– У меня даже под платьем земля, – недовольно сказала Хлоя, отряхиваясь.

– Тебе помочь?

– Лучше бы предложил зайти к тебе. Или мне придется умолять?

– Я был бы счастлив услышать твои мольбы, вот честно. Но нет. Сначала я хочу кое-куда заглянуть.

– Еще кого-нибудь откопать?

– Нет, – рассмеялся я.

– Тогда надеюсь, что это чуррерия[46], потому что я умираю, как есть хочу.

– Боюсь, придется немного подождать.

– Скажи честно. Это стандартный маршрут для всех твоих девиц или ты импровизируешь?

– Для всех, конечно.

– Так я и знала.

Мы шли почти час. Еще целый час, который был только нашим. Целый час, чтобы делиться историями, смеяться и целоваться.

Когда мы уже почти пришли, я завязал Хлое глаза платком, который снял у нее с шеи. Взял ее туфли, подал ей руку, и мы пошли по мокрому песку. Хлоя улыбалась, чувствуя его под ногами. Потом мы остановились, я встал у нее за спиной и прошептал на ухо:

– Слышишь?

– Да.

– Чувствуешь запах?

– Да, – ответила она, вдыхая полной грудью.

Я взял Хлою за талию и легонько подтолкнул вперед. Она нерешительно шагнула, выставив перед собой руки. Еще один шаг, потом другой – и прохладные волны, набегавшие на песок, окружили ее ступни, заволокли пеной. Хлоя немного напряглась, но с губ ее слетел вздох удовольствия.

– Чувствуешь?

– Да! – Хлоя взволнованно рассмеялась, ощупывая песок ступнями.

– Видишь? – Я снял у нее с глаз платок, и Хлоя увидела расстилавшийся перед ней морской простор. Луна заливала соленую воду белым светом. Хлоя вздрогнула всем телом. – Я же обещал, что однажды покажу тебе море.

Она посмотрела на меня так, как почти никогда не смотрела, – взволнованно, счастливо, благодарно, удивленно. Слова были излишни. Потом повернулась и не отрывала взгляда от горизонта, словно хотела запомнить его навсегда. Я молча стоял рядом. И тогда она прошептала:

– “Месяц льет свое сиянье

На серебряные волны,

И, глухих стенаний полный,

Ветер паруса раздул”.[47]

– Красиво.

– Да… Гомер, знаешь, почему я так люблю читать?

– Потому что это способ сбежать.

– Потому что это способ быть ближе к тебе. – Она жадно меня поцеловала.

Я подхватил Хлою и понес в море, не обращая внимания на ее протесты. Мы погрузились в воду, и вся земля, в которой мы выпачкались, вместе со всеми нашими разочарованиями облаком всплыла вокруг нас, и море унесло их навсегда.

Затем мы растянулись на песке и смотрели на звезды, как когда-то в горах.

– Скоро начнется новый день, а этот исчезнет.

Мне стало больно от этих слов. Я тоже мечтал о том, чтобы остановить время. Но я мог только прижаться к Хлое, как корень к земле, и так мы лежали, пока не забрезжили первые лучи солнца.

Проснувшись, я увидел, что Хлоя сидит рядом, глядя куда-то вдаль. Я облокотился и указал на горизонте точку, в которой рождался нежный розовый свет, постепенно становившийся огненно-красным:

– Хотя бы раз в жизни нужно увидеть рассвет на берегу моря.

– Я рада, что вижу его вместе с тобой.

Солнце показалось из волн, окрашивая небо во все цвета радуги. Хлоя, онемев, созерцала это великолепие. Я взял Хлою за руку и с тоской посмотрел на нее. Наверняка она никогда не видела ничего подобного. Да и я. Я навсегда запомнил эти мгновения, потому что мне не суждено было вновь увидеть столь совершенный зеленый, как тот, каким светились глаза Хлои в лучах рассвета.

И тогда я снова это почувствовал. Третий раз в жизни. В третий раз я безумно и безнадежно влюбился в Хлою.

И тут же, словно очнувшись от сна, словно она была марионеткой, которую кто-то потянул за ниточки, Хлоя смущенно вытерла слезы и встала.

– Подожди… Куда ты?

– Прости, мне пора. – Повернувшись спиной к морю, Хлоя пошла обратно.

– Уже? Почему? Что случилось?

– Ничего.

– Тогда почему ты убегаешь, если ничего не случилось?

– Потому что это не я, Гомер. Это не… Не… – Хлоя не находила слов и вдруг рассердилась: – Неважно!

– Хлоя, я хорошо тебя знаю.

– Ты совсем меня не знаешь. Ты ничего не знаешь о том, что я делала.

– Думаешь, мне это интересно? Думаешь, я не сделал ничего такого, в чем не раскаивался бы каждый день?

– А я не раскаиваюсь! – крикнула она. – Видишь? Тебе даже смотреть на меня больно.

– Мне больно смотреть на тебя, потому что я знаю, что мы вот-вот расстанемся.

– Мы оба это знали!

– С чем ты борешься?

– Не с чем, а с кем. Я не могу воевать и в то же время любоваться с тобой рассветом. Что тут непонятного?

– Ты боишься сделать выбор.

– Нет. Я не боюсь сделать выбор. – Хлоя отвела глаза. – Я уже выбрала.

– Ты выбрала войну… – Я пал духом.

– Прямо сейчас люди в опасности. На тайной квартире. Им страшно, они меня ждут, а я тут с тобой. Прости, Гомер, но я выбираю долг и ответственность. – Она пошла прочь.

А я за ней.

– А если я ответствен за тебя?

– Ты не ответствен за меня. Не говори так.

– Это мой выбор.

Она погладила меня по щеке, как гладят щенка:

– Бедный Гомер… Неужели ты не видишь? Так ты никогда не будешь счастлив.

– Думаешь, мне не плевать на это?

– Мне – нет, – сказала Хлоя и снова отвернулась.

Солнце взошло целиком, и по всему было ясно, что уже с утра будет жарко.

– Один день! – крикнул я, догоняя ее. – Всего один день, пожалуйста! Дай мне хотя бы это. Потом можешь продолжать играть в войнушку. Обещаю, я не буду тебя искать. Оставлю тебя в покое.

– Гомер…

– Ты откажешь мне в такой малости?!

– Что изменит один день?

– А почему он должен что-то изменить? Почему люди все время ищут во всем смысл? Не все в жизни зачем-то нужно, не все логично. Иногда мы что-то делаем просто потому что можем, или потому что хотим, или потому что так чувствуем. Зачем встречать рассвет? Зачем бродить по песку, зачем заходить в море по щиколотку? Зачем целоваться? Зачем я влюблен в тебя? – Думаю, я сумел пробудить в ней сочувствие. Но не более того.

– Ты знаешь, что потом нам будет только больнее…

– Да. Но это будет наша боль и ничья больше. Она будет настоящей.

– Гомер, ради бога…

– Помнишь, что отец написал мне на книге Неруды?

– “Живи так, словно читаешь книгу, и люби так, словно читаешь стихи”.

– Наконец-то я понял, что это значит. – Нас разделяло всего несколько сантиметров. – Это значит, что мы уйдем вместе, даже если мне придется тебя унести. Значит, что мы займемся любовью в каждом уголке моей квартиры. Значит, что мы будем пить, танцевать и заниматься любовью снова и снова, как будто завтра не будет. Потому что завтра нет, Хлоя. Его не существует. Для меня. Для нас. Все, что нам остается, это сейчас. А все, что мне остается сейчас, это ты. Я знаю, что сейчас ты более чем готова умереть ради чего-то. Вы ведь всегда так говорите, да? Умереть ради чего-то. Умереть ради чего-то, что больше вас. Умереть, умереть… Но умереть ведь нетрудно, Хлоя. Это даже легко. Ты хочешь ради чего-то умереть? Хорошо, пусть так. Меня это бесит, но пусть. Теперь докажи мне, что еще ты готова ради чего-нибудь жить.

Через полчаса мы ввалились в мою квартиру, самозабвенно целуясь и натыкаясь на всю мебель по пути от прихожей до спальни. Я подхватил смеющуюся Хлою обеими руками, как тюк, и понес к кровати.

Мои планы были начертаны и проработаны. Они были предельно просты и состояли в том, чтобы никогда больше не выходить из этой комнаты. И мы взяли верный курс, потому что все утро не вылезали из постели. Мы любили друг друга, читали стихи, говорили, плакали, смеялись и выучили наизусть каждый сантиметр наших тел.

Если существовало мгновение, когда чистое счастье перестает быть абстракцией, это было оно. Ухватить его и закрыться с ним в комнате.

– Откуда это? – Пальцы Хлои коснулись огромного шрама у меня на груди.

– Оказался на одном корабле, когда его взорвали…

– Как всегда – в нужное время в нужном месте, – пошутила Хлоя.

– И как всегда, виноват я, а не те мерзавцы, что начинили трюм взрывчаткой.

– Ты мог умереть… – произнесла Хлоя, словно сама себе не веря. Начиная осознавать, как легко мы могли потерять друг друга. Потерять это мгновение.

– Здоровая железяка пробила мне грудь, сломав ребра, всего в двух сантиметрах от сердца, так что да, думаю, я мог умереть. – Я улыбнулся, но Хлоя оставалась серьезной. Чтобы отвлечь, я взял ее пальцы и провел ими по шраму: – Смотри, если провести здесь рукой и надавить, можно нащупать металлическую пластину, которую мне поставили.

– У тебя внутри кусок металла?

– И довольно большой.

– Не мешает? – Пальцы Хлои скользили вдоль шрама, находя углы пластины.

– Уже нет. Иногда чувствуется, но это цена, которую пришлось заплатить за железное сердце.

– Сердце у тебя не железное, – покачала головой Хлоя.

– Еще какое железное. Хотя эта штука защищает прежде всего легкие. Поскольку ребра частично вышли из строя, нужно было их чем-то заменить. А иначе малейший удар в эту точку мог отправить меня на тот свет.

– Никогда не слышала, что такое возможно.

– Мне повезло, что эта железяка вошла именно так; повезло, что врачи за меня боролись; повезло, что в тот момент мимо проезжал светоч хирургии… И повезло, что в тот день он решил поиграть в Бога.

– И еще повезло, что ты со мной.

– Посмотрим, – рассмеялся я. – У тебя тоже есть новые шрамы. – Я дотронулся до ее шеи.

– Это еще ничего. Вот что похуже. – Она откинула волосы, и я увидел шрам, который тянулся ко лбу. – Пулей откололо кусок камня, и он решил продырявить мне голову. А здесь, – она провела моей рукой по своему бедру, – меня задело гранатой. Часть осколков так и не вынули. А сюда, – она переместила мою руку к своему правому плечу, – попал один из наших. Можешь себе представить? Этот идиот испугался и выстрелил, не глядя.

– Так и бывает, когда ищешь смерти.

– Так и бывает, когда лезешь на заминированный корабль.

Пользуясь наготой, мы продолжили исследовать друг друга. Потом я принял холодный душ и пошел на кухню за фруктами, чтобы съесть их в постели. Но когда вернулся…

– Хлоя?

Я знал, что в какой-то момент она исчезнет. Просто исчезнет. Без прощальных объятий и поцелуев и не оставит записки, прежде чем скользнуть за дверь. Но прямо сейчас? Так скоро?

Однако ее одежда была разбросана на полу. Я положил фрукты и стал искать Хлою. Пересек гостиную и выглянул на балкон. Никого. И тут я увидел, что открыта дверь в комнату, которая долгие годы стояла закрытой.

– Хлоя? – Я ступил на порог с чувством, что оскверняю храм.

– Я здесь, – просто отозвалась она.

Хлоя сидела на кровати капитана Амата, укутавшись в мою простыню. Окно было распахнуто настежь.

– Что ты здесь делаешь?

– Смотрю. Это твой приемный отец? – Она указала на фотографию капитана в военной форме.

Я мрачно кивнул и отвел взгляд.

– Зачем ты вошла? И открыла окно.

– Воздух был затхлый. Сколько ты уже сюда не заходишь?

– Не знаю.

– Не знаешь? – Казалось, мой ответ ее позабавил. – Неделю? Месяц? Два месяца? Год?

– Ни разу.

– Ни разу?! Почему?

– Капитан погиб после Эндая. Во время налета на руины.

– Ох… – Хлоя изменилась в лице, я ощутил ее смущение. – Мы тоже многих недосчитались в тот день.

– Я знаю. Я там был.

– Ты вернулся?

– Когда услышал выстрелы. Я знал, что мне не надо было уходить, но когда я вернулся, все уже закончилось. Я шел, в ужасе глядя на трупы, уверенный, что найду среди них тебя. Но нашел капитана.

– Гомер…

– У капитана было бурное прошлое, в армии не всем это нравилось. Поэтому единственная догнавшая его пуля прилетела в спину.

– Миранда, – гневно сказала Хлоя.

Я кивнул, подавленный тяжелыми воспоминаниями.

– Выстрелил, может, и Миранда, но это я превратил капитана в мишень. Он никогда бы не оказался там, если бы не надеялся найти меня.

– И ты думаешь, что если просто закрыть дверь, все это исчезнет? – Хлоя взяла что-то с прикроватной тумбочки и протянула мне.

Фотография. Мы с капитаном Аматом в мой первый день службы.

– Он хотел сфотографироваться, потому что, по его словам, я впервые стал похож на человека, а не на черт знает что. Я и забыл про нее.

Я сел рядом с Хлоей. Потянув, сдернул простыню и покрыл поцелуями ее спину. Я снова поразился тому, сколь Хлоя совершенна. Она собрала волосы в растрепанный пучок, заколов его карандашом и обнажив такие участки тела, которых я раньше не замечал. Изгиб шеи, светлый пушок на затылке, две родинки слева за мочкой уха. Но мои поцелуи не производили никакого эффекта и не мешали ей изучать содержимое тумбочки.

– Можешь хоть на секунду перестать там шарить?

– Ты шаришь по всему моему телу, и я ничего не говорю.

Тут в дверь позвонили. Один раз, два, три. Я посмотрел на часы на стене:

– Странно. Еще очень рано…

– Не открывай, – сказала Хлоя.

– Тебя здесь никогда не найдут, – успокоил я.

– Ты не знаешь Миранду.

Звонки в дверь сменились ударами кулаком.

– Не волнуйся. – Я надел старый халат капитана и вышел. – Иду, иду!

Открыв дверь, я увидел перекошенное лицо Лолин. Под глазами разводы расплывшейся туши, слезы фонтаном. Платье мятое и грязное, будто она всю ночь где-то шаталась.

– Боже мой, Лолин, что случилось?

– Его забрали… – с трудом пролепетала она. – Поли забрали.

– Кто?.. Кто забрал?

– Военные… – Я отвел ее на диван; Лолин еле стояла на ногах от страха и потрясения. – Они ворвались в таверну, и… он его ударил, и…

– Он?

– Жуткий человек. С повязкой на глазу… Он искал ее.

– Хлою?

– Он был в ярости… Потому что Поли не говорил ему, где она прячется. Но Поли и не знал. Он ничего не знает про этих. Гомер, я думала, они его убьют. Они били его, и… Прости, прости меня… Я сказала, что ты найдешь ее. – Лолин безутешно рыдала. – Прости меня! Я не знала, что еще сделать, чтобы они перестали его бить.

Я обнял ее и почувствовал, как она дрожит.

– Не волнуйся, Лолин. Ты правильно сделала. Ты все правильно сделала.

– Нет. Это неправда. Он не поверил мне и продолжал бить Поли. И тогда я все ему рассказала. Я сказала, что это ты спас ее в Эндае, и… – Лолин было так плохо, что она едва могла говорить. – Прости. Я знаю, что ты доверял мне. Если бы ты видел, как Поли посмотрел на меня, когда я сказала им, кто ты… Он никогда меня не простит. Он теперь меня ненавидит. Как и ты.

– Как мы можем тебя ненавидеть, Лолин, если мы тебя обожаем. Конечно, он простит тебя, потому что я уже простил. – Я ободряюще улыбнулся, но ей от этого, кажется, стало только хуже. – Послушай. Рано сдаваться. Успокойся и…

– Что он тебе сказал? – перебила Хлоя.

Лолин удивленно посмотрела на нее, но тут же взяла себя в руки, подтверждая мое подозрение, что в глубине души она и сама знала, где Хлоя. Хлоя была одета и выглядела уже не влюбленной женщиной, но воином, готовым к сражению.

– Он сказал, что если я хочу увидеть Поли, ты должен отвести ее к нему. – Лолин грустно посмотрела на меня. – Но я знаю, что тебя он тоже убьет. Это зверь, а не человек.

– Где он? – нетерпеливо перебил я.

– Он сказал, что ты знаешь. – Лолин обращалась к Хлое.

– Мне пора, – заявила та.

– Нет, подожди. Он сказал, что я должен отвести тебя к нему.

– Что за бред. Твоя подружка права, Гомер. Если ты пойдешь со мной, он убьет тебя.

– А если не пойду, он убьет тебя и наверняка еще и Полито. Ты правда думаешь, что я буду сидеть сложа руки?

– Мне надо предупредить своих.

– Своих? – растерянно переспросила Лолин. – Мне кажется… мне кажется, их уже нашли.

– Что?! Откуда ты знаешь?

– Потому он и был в такой ярости… – пролепетала маленькая медсестра. – Он думал, ты с ними, и…

– Нет… – С губ Хлои, еще красных от моих поцелуев, слетел стон. Проходя мимо, она посмотрела на меня с тоской, означавшей конец всего.

– Хлоя, это ловушка. – Я попытался поймать ее руку, но она увернулась. Я знал: Хлою не остановить.

Она в последний раз окинула взглядом комнату. Тот уголок мира, где застыли время и пространство. Сделала шаг ко мне, шепнула на ухо горькое “спасибо”, а затем подарила сладчайший поцелуй и исчезла за дверью. У меня на губах остался вкус расставания.

Я понял, что произошедшее – это какое-то кривое, искаженное и в то же время прекрасное прощание навсегда. Понял, что все, что случилось в последние часы, было молчаливым “не забывай меня”. Я столько всего понял в тот момент, что не мог с этим смириться.

– Хлоя, подожди!

Я по-прежнему был в смешном халате и побежал обратно в комнату. Я не дам ей уйти. Снова уйти – нет. Я не дам ей исчезнуть из моей жизни. Натягивая на себя первую попавшуюся одежду, я думал про открытый дневник рядом с медальоном, планы на будущее и смешные надежды. Все это осталось на кровати. “Дурак”, – сказал я сам себе, прежде чем в последний раз окинуть взглядом то, чем могла быть моя жизнь с ней в этой комнате.

Я вышел, застегивая пуговицы, и увидел бедняжку Лолин, рыдающую возле дивана. Я не знал, куда, собственно, бежать. Обулся на ходу:

– Оставайся здесь и никуда не уходи!

– Гомер!

– Лолин, не сейчас!

Но, обернувшись, я увидел, что моя маленькая несгибаемая подруга обеими руками закрывает живот. Слова были излишни, я понял все…

Я со вздохом закрыл дверь, оставленную Хлоей нараспашку. Любовь всей моей жизни с каждой секундой убегала все дальше. А единственная подруга, родная душа, которая всегда оказывалась рядом, когда было нужно, оставалась одна и была смертельно напугана.

Разбитый, но исполненный решимости, я вернулся к Лолин и положил руку ей на живот. Мы обнялись, и наша боль слилась.

– Иди за ней.

– Я не оставлю тебя одну.

– Со мной все будет хорошо. Правда. Я позвоню Алисии, чтобы она пришла составить мне компанию. А ты иди.

– Поздно. Я не знаю, куда она пошла.

Мы снова обнялись. В моей голове беспрестанно крутилось: я больше не увижу ее, больше не увижу, больше не увижу…

– Нет, подожди… – Лолин отстранила меня. – Ростовщик!

– Эммет?

– Вот почему они нашли партизан! Ростовщик заманил их в ловушку. Солдаты обсуждали, я слышала. Генерал подкупил его. Если он выдаст партизан, золото останется у него.

– Сукин сын…

– Но ничего не вышло. Потому что человек, за которым он охотится, был не там, а здесь. Ты должен найти ее.

Я вернулся в комнату капитана и взял его пистолет, хранившийся на антресолях. Убедившись, что пистолет заряжен, я сунул его в карман.

– Не выходи из дома, слышишь? Звони кому хочешь, но сама оставайся здесь. Я сделаю все, чтобы этот ребенок рос с отцом.

– И с дядей. – Лолин крепко обняла меня.

Я не хотел оставлять ее одну, но другого выхода не было.

24. Вопрос доверия

Вскоре дверной колокольчик в лавке Эммета звякнул, и я ступил на порог. Я вспотел, устал и разозлился. Удивительно, но пока я шел между стеллажей, старика нигде не заметил. Наконец из-за прилавка донесся какой-то шум. Я неловко достал пистолет и решительно прицелился:

– Я знаю, что вы там. Бросайте оружие, руки вверх!

Реакции не последовало. Но я был уверен, что слышу знакомое сопение.

– Повторять не буду. Выходите не спеша – или я изрешечу прилавок.

Угрозы не помогли, и я стал отходить в сторону, стараясь не скрипеть половицами. Угол обзора расширялся, но старика по-прежнему не было видно. Устав от тактических хитростей, я резко прыгнул туда, откуда доносились звуки, надеясь застать Эммета врасплох, но врасплох застали меня: старик ничком лежал на полу в луже крови.

– Черт! – Я убрал пистолет и склонился к Эммету.

Пыхтение мне не почудилось. Старик дышал. Я перевернул его на спину и подложил под голову пару толстых книг вместо подушки. Он был в сознании. В глазах выразилось некоторое облегчение.

– Пришел купить что-нибудь? – с трудом усмехнулся ростовщик.

– Куда вы послали солдат? Где эта квартира?

– Отдай монету.

– Это бессмысленно. – Я посмотрел на его рану, не понимая, как он может еще о чем-то просить.

– Тогда отдай.

– У меня ее нет. – Я распахнул ворот рубахи, чтобы старик убедился сам.

– Ты должен всегда держать ее при себе. Не упускать из виду. Не… – Он закашлялся и скривился от боли.

– Я вернул ее законной хозяйке.

– Законной хозяйке? – Старик поперхнулся смехом, хватая ртом воздух. – Ты что, не читал дневник?

– Читал.

– Тогда ты знаешь, кто его законная хозяйка.

– Откуда у вас дневник?

– Ниоткуда. Это мои записи. Я много лет потратил на поиски. Десятилетия. Собирал истории, легенды и сказки. Всю жизнь искал сокровище и даже не знаю, существует ли оно. – По телу старика пробежали судороги, он глубоко вздохнул. – У меня была такая монета. Очень давно. В детстве. Дедушка давал поиграть с ней после обеда. И вдруг его не стало. Убили. Прямо на улице.

– А монета исчезла, – договорил я.

– Это были они.

– Почему вы отдали мне дневник?

– Посмотри вокруг, парень… Ты здесь кого-нибудь видишь? Люди вроде нас умирают в одиночестве.

– Я не такой, как вы. Где квартира? Куда пошли солдаты?

– Уже неважно, – прошептал старик.

– Важно. – Я с силой встряхнул его, пытаясь вернуть к жизни. – Солдаты пошли за ней. А монета у нее. У нее на шее.

Взгляд у старика изменился.

– Они всё забрали… Обманули обманщика.

– Нет, не всё. Вы еще можете отомстить. Помогите мне.

– Это ты помоги мне… – Он с трудом указал на мой пистолет.

– Что? Нет. Я не могу.

– Дурак, я уже мертв. – Старик лежал на полу, истекая кровью, не в силах пошевелиться, слепой, одинокий. – Прошу тебя…

Я достал пистолет и прицелился.

– Улица Падилья, 285. Второй этаж.

Я узнал, что хотел. И теперь должен был выстрелить в человека? Я никогда ни в кого не стрелял. Хотя сейчас пришел в лавку ростовщика с твердым намерением влепить ему пулю в лоб, если он ничего не скажет.

– Сокровище существует, – сказал я, словно желая утешить старика. – Я видел этот знак на кладбище, на могильном камне. Возле индейских могил. Но внутри уже было пусто. Как бы то ни было, его забрали.

– Значит, правда? Сокровище было? – Старик с облегчением закрыл глаза.

Настала моя очередь. Убить из милосердия или хладнокровно казнить. Какое противоречие!

– Простите. Я не могу, не могу…

– Щенок! – Старик завопил от боли. – Чтоб ты сдох – ты, твоя шлюха и твой дружок…

Два выстрела в грудь покончили с жизнью Эммета, ростовщика.

– Спасибо, что помог мне, старик.

Я окаменел, глядя, как тает первая прерванная мною жизнь, и задумался, до какой степени происходящее было частью какого-то зловещего плана. Словно с той минуты, как я впервые тронул колокольчик, мы неуклонно приближались к этому моменту: Эммет мертв, а у меня в руке дымится пистолет. Я накрыл тело старика одеялом и побежал по адресу, который тот сообщил мне.

С противоположного тротуара, укрывшись за углом, я наблюдал за скромным трехэтажным зданием на улице Падилья. Любой подумал бы, что оно брошено, как и многие другие в Барселоне в то время. От недавней войны, убившей одних и обратившей в бегство других, осиротели не только люди, но и дома по всему городу.

Я знал, что это может быть тактика Миранды, ловушка, чтобы заманить Хлою. Поэтому, как мне ни хотелось, я не заявился туда сразу, а сначала изучил обстановку в поисках странностей. Так меня учил капитан. Я думал, что заметить что-нибудь будет нетрудно, однако ничто не привлекало внимания. Я взглянул на окна второго этажа. И ничего не разглядел сквозь давно не мытые стекла.

Покинув укрытие, я пошел по улице, как обычный прохожий, а поравнявшись с подъездом, вошел и вдохнул полной грудью, чтобы успокоиться. По крайней мере, в меня еще не стреляли. Я поднялся по ветхой лестнице. Непросто было остаться незамеченным, взбираясь по старым, расшатанным ступенькам. Поднявшись на второй этаж, я подошел к двери. Дважды постучал. Зачем? Затем что я дурак и был на грани нервного срыва. Не успел я постучать снова, как дверь скрипнула, приглашая войти. И я вошел.

В пустой комнате царила мертвая тишина. Та тишина, что предвещает катастрофу. Из-за грязных окон крохотная квартирка была погружена в полумрак. Я зажег лампу и осветил предсказуемую обстановку. Все вверх дном и два безжизненных тела на полу. Я побледнел и подошел к окну, чтобы впустить немного света и воздуха. И тут почувствовал затылком оружейное дуло.

– Медленно повернись – или твои мозги вылетят в окно.

– Хлоя?

– Гомер? – Она была поражена. Глаза покраснели от слез. – Как ты?..

– Старик вас предал…

– Ты его знаешь? – спросила она растерянно.

– Долгая история, но, в общем, да. Я знаю, кто он. Или, лучше сказать, кем он был.

– Он мертв?

– Да.

– Ты? – Я почувствовал себя задетым, увидев ее недоверчиво поднятую бровь.

– Можно и так сказать. Не хочешь опустить пистолет?

– Прости, – сказала она, отводя ствол.

– Зачем ты осталась? Это опасно.

– Нужно найти кое-что.

Хлоя отошла, и я смог рассмотреть ее погибших товарищей – мужчину и женщину, оба прошиты пулями. Белые перья, вылезшие из простреленного дивана, разлетелись по комнате, испачкались в крови и прилипли к телам. В глубине у стены был еще один убитый, его я узнал сразу. Судя по кровавому следу, Паскуаль полз туда с противоположного конца небольшой гостиной. Я пытливо взглянул Хлое в глаза и увидел в них горе.

– Соболезную, – сказал я.

Она подошла к нему и встала на колени. Глаза ее затуманились. Бедняге крепко досталось. Руки и ноги были прострелены, из груди торчало мачете.

– Он не заслужил такого. – Хлоя сжала кулаки.

– Нужно уходить, Хлоя. Может быть, это ловушка.

– Какая, к чертям, ловушка! – Она встала и повернулась ко мне. – Если бы это была ловушка, нас бы с тобой уже не было. И он не оставил бы мне послание!

Хлоя указала на Паскуаля, и тут я заметил. На рукоятку мачете была намотана повязка Миранды с имперским орлом. Сукин сын…

– Что это значит?

– Что все это скоро закончится, – ответила Хлоя, сжимая челюсти.

– Он сказал, ты знаешь, где его искать.

– Он хочет, чтобы ты отвел меня к нему… И ты отведешь.

– Я не собираюсь никуда тебя отводить.

– Тогда твой друг умрет.

– Мы найдем другое решение.

– Ты не понимаешь. Он уже все продумал. Все спланировал. Он мог схватить меня здесь, мог выследить Лолин по пути к тебе, но ему это не нужно.

– Какого черта он тогда хочет?

– Хочет, чтобы сраный круг замкнулся! Завершить нашу историю, поставить последнюю точку. Он хочет, чтобы все закончилось там же, где началось.

– Твой дом… – Я размышлял вслух, ища разгадку головоломки.

Хлоя кивнула:

– Твой друг наверняка там.

– Я не собираюсь торговать твоей жизнью.

– До этого мы еще дойдем, – равнодушно заметила Хлоя. – Сейчас главное – найти лекарства.

– Лекарства? Откуда ты знаешь, что их не нашли?

– Они тут все обыскали. – Хлоя кружила по комнате, топая по каждой половице.

– Думаешь, твои товарищи спрятали их под полом?

– Я бы на их месте сделала так, – сказала Хлоя, не прерывая своего занятия.

А я бы спрятал на потолке. До него всегда труднее добраться, чем до пола, но здесь это вряд ли было возможно. И тут в глаза мне снова бросился кровавый след, оставленный Паскуалем. Я представил себе, как Миранда пытает его. Угрожает пистолетом, требуя все рассказать. Но Паскуаль ничего не сказал. Я должен был признать его мужество. И, уже неспособный ходить, он пополз на другой конец комнаты, наверняка под градом насмешек Миранды и его приспешников. Вероятно, те думали, что он предпринял безнадежную попытку бегства, но люди с характером Паскуаля в такие минуты прекрасно понимают, что конец близок. Тогда зачем?..

– Хлоя, – многозначительно сказал я, когда она оказалась рядом с Паскуалем.

Она сразу поняла меня. Вдвоем мы перенесли тело, и Хлоя стала простукивать залитый кровью пол. Отзвук был гулким. Хлоя встала на колени, пачкаясь в крови Паскуаля. Она искала за что зацепиться, чтобы поднять половицы. Как ей удавалось сохранять столь ледяное спокойствие? Ничего не обнаружив, Хлоя встала, подошла к камину, взяла кочергу и стала долбить ею пол. Она наносила удар за ударом, вкладывая в них всю свою ярость до капли.

Я ошибался. Хлоя не была спокойна, совсем наоборот. Наконец истертый паркет затрещал и сломался, и тогда Хлоя отбросила кочергу и стала отдирать паркетные доски голыми руками, не обращая внимания на занозы. Когда дыра стала достаточно большой, Хлоя извлекла из нее запыленный коричневый рюкзак, набитый, без сомнения, лекарствами. Хлоя отставила его в сторону как что-то ненужное и продолжила шарить под полом. Она по плечо запустила руку в пролом и достала еще один сверток. Открыла и с удовлетворением убедилась, что внутри, вместе с другим оружием и боеприпасами, спрятана ее вечная спутница – винтовка. Выбившись из сил, вспотев и перепачкавшись в крови, Хлоя взглянула на меня:

– Теперь мы готовы. – На лице ее отразилась вся невысказанная боль.

– Хорошо, тогда уходим отсюда.

– Вернуться в горы будет не так просто, Гомер. Мы не можем взять и сесть на автобус, надо держаться подальше от контрольных пунктов. Думаю, все шоссе под наблюдением, а другие дороги…

– Обходными путями мы будем добираться сто лет.

– Зато доберемся. Послушай меня, я знаю, что говорю.

– Я тоже знаю, что говорю. Ты мне доверяешь?

– Это другое!

– Ошибаешься. Это то же самое. Так доверяешь или нет?

Она раздраженно вздохнула, но это было неважно. Важно было лишь то, что в конце концов с ее губ слетело неуверенное:

– Да, доверяю.

Чтобы план сработал, прежде всего мне нужно было достать военную форму для себя и платье для нее. Так что мы пошли ко мне, я переоделся, а Хлоя отмылась от крови. Я знал, что ей совсем не нравится подчиняться моим приказам, подобно цирковой собачке, но я сумел убедить ее, что все получится, так что первый раз в жизни Хлоя умерила свою гордость и вела себя смирно.

Лолин, встречая нас, была гораздо спокойнее, чем когда мы прощались. Судя по тому, как неспешно она говорила, я готов был поклясться, что она слегка перебрала с таблетками. Я посоветовал ей быть осторожнее и напомнил про беременность, про ее небольшой рост и про то, что успокоительные, которые она могла найти здесь, сильнодействующие… Но тут Лолин меня перебила. Она же не советует мне, как чинить автомобили? Хлою я отправил в комнату капитана, чтобы она привела себя в порядок. Лолин сказала, что Алисия вот-вот придет. Я рассчитывал на это и очень обрадовался, потому что Алисия тоже входила в мой план. К несчастью, придется с ней говорить и извиняться, что не уделял внимания в последние дни. Я понимал, что это чепуха в сравнении с тем, что творится вокруг, но хотел бы я посмотреть на того, кто сумеет объяснить это разгневанной женщине.

Через некоторое время Алисия уже готовила на кухне чай для Лолин, а я собрал волю в кулак и напомнил себе, что Алисия – женщина сообразительная, благоразумная и с благородным сердцем. Думаю, первая моя попытка вкратце ознакомить ее с фактами выглядела достойно. Я сообщил ей, что мы оба хотим помочь Лолин, поэтому незачем ссориться. Судя по молчанию и враждебному взгляду, Алисия была не до конца со мной согласна.

– Кстати, ты не видела сухари? – спросил я, чтобы разрядить обстановку.

– Нет.

– Они тут на столе стояли.

– Я не видела.

– Ладно. В любом случае, здесь и без них кое-кто ведет себя как сухарь.

– Это шутка? – Она посмотрела на меня с вызовом.

– Нет. Да. Ладно… Алисия, серьезно, я только хочу, чтобы ты знала, что мне очень жаль.

– А что такое? – Она разложила по блюдцам сахар и ложечки.

– Ну ты знаешь. Наша встреча и…

– Ах да… встреча. Что ж, думаю, очевидно, что мы по-разному смотрели на ситуацию.

– Нет, что ты, просто… появились кое-какие дела.

– Когда ты говоришь “кое-какие дела”, ты имеешь в виду другую женщину?

– Ну, это долгая история, но…

– Ах вот оно что, долгая история. Совсем не такая, как наша, наша-то была короче не придумаешь. Такая короткая, что даже не началась.

– Кажется, я уловил некоторую досаду?

– Если ты хочешь сказать, что я чувствую себя использованной и униженной, то да, правильно уловил.

– Ты имеешь полное право чувствовать себя так.

– Мне не нужно твое разрешение.

Как нельзя более кстати засвистел чайник, не дав разгореться ссоре. Моя тактика не работала. Алисия сняла чайник с огня и разлила чай по двум чашкам. Разумеется, ни одна из них не предназначалась мне.

– Может, заключим перемирие? – предложил я, помахивая белой салфеткой.

– Конечно. Я не против.

– Алисия, послушай, я знаю, что вел себя как последний идиот, но думаю, мы сейчас находимся под давлением обстоятельств, которые сильнее нас.

– Не могу не согласиться… Но, кстати, кое под чем я уже не окажусь. Знаешь, под чем именно?

– Подо мной?

– Угадал!

– Тогда, может, ты согласишься быть сверху?

– Придурок! – Алисия фыркнула и вылетела из кухни с чайным подносом.

Я преследовал ее по пятам:

– Прости, прости. Прости, я сейчас сам не свой. И мне нужна твоя помощь.

– Да ну? – недоверчиво воскликнула она, ставя поднос на стол в гостиной и передавая чай Лолин, которая смотрела на нас растерянно и слегка ошалело:

– Вы уже помирились?

– Да, – сказал я. – Разве не видно?

– Да ни за что на свете! – отозвалась, в свою очередь, Алисия.

– Алисия, пожалуйста, помоги мне. Это очень важно.

– Сахар? – спросила та у Лолин, стараясь не замечать меня.

– Две ложечки, пожалуйста. А какая помощь требуется? – поинтересовалась Лолин.

– Мне нужно платье.

– Я тебе дам, – сказала Лолин, с трудом фокусируя взгляд.

– Нет, твое не подойдет. Если бы для маленькой девочки… Прости, Лолин, ты знаешь, как я тебя люблю, но твой размер… Алисия, прошу тебя, – взмолился я снова.

– Ты знаешь, где я живу? Я не пойду сейчас домой за каким-то дурацким платьем… И потом, зачем оно тебе?

– Я и не прошу тебя идти домой.

– Не понимаю, – сказала та растерянно. Но когда я окинул ее взглядом с головы до ног, Алисия возмущенно вытаращила глаза: – Ты с ума сошел? Ты не просто меня унизил, обидел, да еще и посмеялся, у тебя хватает наглости просить меня раздеться и отдать платье?

– Именно так.

– Нет, нет и еще раз нет!

– Прости, Алисия, – сказал я, подходя.

Алисия отступила.

– Ты хочешь снять его силой? – спросила она, не веря в происходящее. – Да как ты смеешь!

– Если ты не оставляешь мне выбора… – Я сделал еще один шаг.

– Стой, подожди, – взмолилась Алисия, как человек, которому нужно привести мысли в порядок или выиграть время.

В этот момент из комнаты капитана послышался голос Хлои:

– Гомер! Где это дурацкое платье?!

Взгляд, который метнула в меня Алисия, можно было бы интерпретировать как “я тебя ненавижу”.

– Здесь! – отозвалась Лолин.

– Пусть несет!

– Надо снять его с вешалки, – пояснила Лолин как ни в чем не бывало.

Выходя на улицу, мы с Хлоей выглядели опрятно и благовидно. Я был в форме капитана Амата и чувствовал себя немного странно, хотя, посмотревшись в зеркало, ощутил удовлетворение. Его форма сидела на мне неплохо. Хлоя была одета в элегантное платье Алисии. Определенно, мы производили впечатление пары из высших слоев, полная противоположность тех двоих, что вошли в этот подъезд часом раньше. Если кому-то от этого станет легче, должен заметить, что в конце концов мне не пришлось снимать платье с Алисии силой, хотя утверждать, что она отдала мне его по доброй воле, было бы наглой ложью. Я знал, что не застану квартиру в прежнем виде, если мне суждено туда вернуться. В то же время Алисия была достаточно благоразумна, чтобы не разнести ее до основания. Особенно пока там Лолин.

“Мерседес” мчался по проспекту Меридиана. Я сидел за рулем, Хлоя сзади.

– Это и есть твой план? – с сомнением сказала Хлоя. – Угнать машину Франко?

– Я тоже думаю, что это блестящая идея.

– Блестящая? Ни один человек в здравом уме и твердой памяти не решился бы на такое.

– Поэтому у нас получится, – улыбнулся я.

– Мы даже из Барселоны еще не выехали… И перестань улыбаться как дурак. Мне в зеркало все видно.

Но я не мог перестать, потому что представлял себе лицо шефа, когда он войдет в мастерскую и увидит, что автомобиля нет. Я так и видел всю делегацию, возглавляемую генералиссимусом, которому не терпится сесть в роскошный “мерседес” и выехать навстречу восторженной толпе, как выражался шеф. Я снова ощущал себя героем приключения, достойного пера Жюля Верна, и мне было плевать на опасности. Я только что угнал машину Франко!

Но, как и положено в приключенческих книгах, ничто никогда не выходит без сучка без задоринки, и через несколько километров мы наткнулись на контрольный пункт. Пара гражданских гвардейцев приказала нам остановиться.

– Добрый день, – самоуверенно улыбнулся я. Мы с Хлоей уже все продумали.

– Здравия желаю, капитан, – ответил гвардеец, присмотревшись к моей форме. Казалось, он не удивился, но подошел ближе: – Куда направляетесь?

– На пляж. Прекрасный день для солнечных ванн.

– Без сомнения. И если позволите… прелестная штучка.

– Вы о машине? – подмигнул я.

– Разумеется, капитан, разумеется…

– Я так и подумал, потому что моя пассажирка – это Кармен Франко, дочь нашего каудильо.

Гвардеец вытянулся, словно кол проглотил, и слегка скосил глаза на Хлою, которая обмахивалась веером на заднем сиденье.

– В чем дело, капитан? – спросила она властно.

– Все в порядке, сеньорита. Эти люди всего лишь выполняют свой долг.

– Замечательно, но нельзя ли побыстрее…

– Как прикажете, сеньорита Франко. – Я вопросительно взглянул на гвардейца.

– Проезжайте, проезжайте, – отозвался тот, обливаясь потом. – Открыть шлагбаум! – приказал он товарищам. – Всего доброго, сеньорита!

– Послушайте, – доверительно шепнул я, высовываясь из окна машины, – нельзя ли нам обойтись без этого каждые сто метров… Надеюсь, вы понимаете…

– Так точно, капитан.

Он ответственно отнесся к моей просьбе, поскольку дальше нас уже везде ждали с открытым шлагбаумом. Любому, кто не с луны свалился, было известно, что у Франко есть дочь, но невозможно было представить себе, что кто-то из постовых хоть раз ее видел, разве что на фотографии в газете. Поэтому если кто и сомневался, то не осмелился бы спросить у дочери Франко, правда ли она дочь Франко или мошенница. Тем более что она ехала на “мерседесе-бенц” модели 540 G4 – подарке покойного Гитлера.

– Говори, не стесняйся… – сказал я самодовольно.

– Что именно?

– Что я гений.

– Твой план работает благодаря моим великолепным актерским данным. Или ты не заметил, что все сомневаются, пока я не скажу что-нибудь?

– Они не сомневаются. Они просто цепенеют.

– Именно. Глядя на меня.

– Я думаю, скорее на машину.

– А я думаю, что ты простой шофер и твое дело – молча крутить баранку. Или я пожалуюсь папе, и он тебя расстреляет.

Это был последний раз за все путешествие, когда мы смеялись. Дальше не было ни шуток, ни смеха, ни анекдотов. Нам предстояло самое трудное, и мы знали: так или иначе, но в этих горах, пока еще еле видных на горизонте, все закончится и судьба наша решится.

25. Там, где умирает все

Семь лет прошло с тех пор, как я последний раз был в этой пещере, но все оставалось так же, как мне помнилось: шершавые стены, песчаный пол, выложенный камнями круг для костра, груда сокровищ, рассортированные по цвету обложек книги. Все было прежним. Кроме нас.

Было довольно поздно, а утром нам предстояло встретиться с Мирандой. Я рассеянно раскладывал хворост, чтобы зажечь огонь и не замерзнуть ночью, и старался ни о чем не думать. Хлоя три или четыре раза перебрала свою винтовку, словно исполняя ритуал.

– Я хочу попросить тебя кое о чем, – сказала она, не глядя на меня. – Что бы завтра ни случилось, ты вернешься к своей жизни. Обещай.

– Почему я должен обещать?

– Потому что я знаю, что ты сдержишь слово.

– Тогда ты должна обещать мне, что завтра не будешь делать глупостей.

– Я? Это ты всем рискуешь.

– А ты согласилась на мой план.

– И в чем проблема?

– В том.

– То есть ты хотел, чтобы я возражала.

Иногда говорить с ней было все равно что биться о бетонную стену. Я имею в виду не только прочность, но и температуру.

– Все получится. Это единственный способ спасти Полито.

– Думаешь, ты очень умный, да? Думаешь, все предусмотрел. Разработал идеальный план, чтобы спасти друга, а меня оставить за скобками.

– Тебя? За скобками? Хлоя! Без тебя ничего не выйдет!

– Спрятать меня и убить Миранду, прежде чем он убьет тебя. Так ведь, нет?

– Так. Но сначала он должен освободить Полито.

– Как думаешь, он его сразу освободит или надо будет попросить?

– Ему придется мне поверить, когда я скажу, что пока он не отпустит Полито, ты не появишься. Ему плевать на Полито. Ему нужны мы с тобой. Особенно ты.

– А его люди? Только не говори мне, что ты думаешь, что Миранда будет один. Гомер, может, ты и правда самый умный парень, какого я только знаю, но иногда ты ужасно наивен. Твой план трещит по всем швам.

– Я знаю, что он будет не один, но еще я знаю, что люди повинуются ему только из страха. Когда он умрет…

– Когда он умрет, они убьют тебя, идиот!

– Если ты можешь предложить что-то получше, я весь внимание. Но снайпер здесь не я. Я не могу засесть в двухстах метрах и попасть ему в голову.

– Я только хочу, чтобы ты понимал: мы будем блефовать, а ты будешь открытой картой… Больше я ничего не говорю.

– Червонный король… – Я обворожительно улыбнулся, и Хлоя улыбнулась в ответ.

– Дурак.

– Хлоя, я должен вытащить Полито. Он ни в чем не виноват. Он мой лучший друг. Он мне как брат.

– Я знаю. – Хлоя прислонила винтовку к стене и села рядом со мной. Затем посмотрела на меня с гордостью и поцеловала в губы.

В ту ночь наш круг тоже замкнулся. В этой пещере все началось, и в ней же все заканчивалось. Потом, хотя и без гитары, я спел ей нашу песню столько раз, сколько Хлоя просила. Думаю, она хотела навсегда запомнить каждую ноту и каждое слово. Хлоя боролась со сном, но наконец веки у нее смежились.

Мне не спалось. Трудно уснуть, когда знаешь, что наступившая ночь может оказаться последней. Очевидно, Хлоя была более привычна к подобным ситуациям, потому что через пару минут она уже спала сном младенца.

Зачем тратить время на сон, когда любимая женщина была рядом? Я неотрывно смотрел на Хлою, желая вобрать в себя ее всю. Она была до боли прекрасна. Я поцеловал ее тысячу раз, словно хотел похитить и присвоить ее сны. Или пробраться в них, к ней. Она казалась такой спокойной… Лишь иногда немного хмурилась и морщила нос. Тогда я гладил ее или ласково шептал на ухо, пока лицо у нее снова не становилось безмятежным.

Мне было страшно. Я не хотел умирать. Я хотел жить полной жизнью – с детьми, внуками, собакой. С любящей женой, которая будет говорить мне “доброе утро” и “спокойной ночи” не из вежливости и не по привычке. Я хотел больше времени, больше лет. Намного больше. Но только рядом с ней. И ради этого я был готов рискнуть всем.

На мгновение я закрыл глаза, лишь на мгновение. Просто моргнул.

И проснулся, когда солнечные лучи проникли сквозь узкий вход в пещеру. Я испуганно подскочил и обнаружил, что остался один.

– Хлоя? Хлоя!

Винтовки тоже не было на месте. Проклятье!

Я выскочил из пещеры и через несколько минут уже быстро спускался по тропинке в направлении дома Хлои. Внутри меня нарастал страх. Где же она? Не натворила ли глупостей, не сдалась ли? Я ускорил шаг и вскоре увидел дом на лугу, где под навесом меня ждали Миранда и его люди. Приближаясь, я чувствовал их напряжение, а еще больше – свое собственное. Хлои не было и следа… Но я увидел Полито. Он сидел под навесом на полу со связанными руками, уткнувшись головой в колени. Только его и было хорошо видно. Пара солдат укрылась за перевернутым на бок столом. Один мелькнул за деревом, и я предположил, что еще несколько прячутся за баррикадой из срубленных стволов. Наверняка кто-то был и в доме. Все они держали меня на мушке, слегка выставив дула из своих укрытий. Должно быть, меткость Хлои наводила на них настоящий ужас, раз они так сдрейфили.

– Руки вверх! – раздалось из-под навеса.

Я поднял руки, не сбиваясь с шага. Не спеша поднялся по ступенькам под навес и остановился метрах в двух от стола. Двое скорчившихся за ним солдат держали меня на прицеле. Оба взмокли от пота, в глазах была тоска. Понимаю, нелегко знать, что твоя жизнь зависит от одного из лучших в мире снайперов. Следуя их указаниям, я подошел к баррикаде с другой стороны навеса. Она была высотой метра в полтора и толщиной в полметра, то есть непроницаема для стрелкового оружия.

– Стоять! – Я узнал голос Миранды.

Он прятался за баррикадой с двумя солдатами. Мы с ним видели друг друга, но Хлоя, если она притаилась на склоне, видела только меня. Этот сукин сын хорошо все продумал. Он понимал, что с одной стороны его прикрывает дом, с другой – отвесная скала, так что изначально у снайпера было всего две позиции, чтобы охватить панораму. А нагородив укрытий, Миранда оказался целиком вне досягаемости.

– Отпустите его! – спокойно произнес я, опуская руки.

Узнав мой голос, Полито поднял голову, и я увидел запекшуюся кровь у него на лице.

– Значит, правда. Эта карлица не врала. Это ты… Одетый, как Амат, – с отвращением заметил Миранда. – Ты не достоин носить эту форму.

– Я спросил бы у него разрешения, но вы убили его выстрелом в спину. – Я заметил, что солдаты растерянно переглянулись.

– Я предупреждал его, что на войне пуля может прилететь откуда угодно. – От смеха Миранды все внутри у меня перевернулось. – Поверить не могу! Пасынок Амата… Говорят, мир тесен, но никто об этом всерьез не думает, пока сам не убедится. Согласен?

– Чего только не говорят.

– К делу: где она? – Тон стал агрессивным, расшаркивания закончились.

– Поблизости. – От этого простого слова солдаты нервно заозирались.

– Спокойно! – рявкнул на них Миранда. – Она не попадет.

– Отпустите его, – повторил я, глядя на Полито.

– Зачем же мне делать такую глупость?

– Затем, что вы не хуже меня знаете, что я здесь только из-за него. Она – из-за меня. А вы – из-за нее. – Я прямо видел, как Миранда скрипит мозгами. – Поверьте, генерал, она не появится, пока вы не отпустите его.

Пораскинув мозгами и убедившись в моей непреклонности, тот снова улыбнулся:

– Здорово придумано, парень. Но ответ “нет”.

– Нет? – растерялся я. – Разве вы не понимаете, что…

– Молчать, черт подери! – презрительно рявкнул Миранда. Затем поднял голову и набрал в легкие воздуха: – Эй, ты, свинопаска! Я знаю, что ты здесь! Если не выйдешь на счет десять, я пущу пулю в лоб этому идиоту! – Дуло винтовки Миранды оказалось меньше чем в полуметре от моей головы.

– Генерал, я уже сказал, что она не выйдет. Отпустите Полито…

– Думаешь, она позволит мне пустить тебе пулю в лоб?

– Думаете, я надеюсь уйти живым? Отпустите его и делайте со мной что хотите.

Миранда кивнул, впервые в его глазах мелькнуло уважение.

– Вот теперь ты начинаешь быть достойным этой формы, парень. – Миранда не был напуган, однако в его поведении было что-то лихорадочное. Глаза горели таким безумием, что было ясно: он непредсказуем. – Посмотри внимательно под ноги. Ты стоишь на том самом месте, где я убил ее отца. А теперь задай себе вопрос: думаешь, она опять будет сидеть сложа руки?

– Вы сукин сын…

– Спасибо, честно. – Миранда снова набрал в легкие воздуха. – Десять! Девять! Восемь!..

– Она не выйдет! – дерзко бросил я.

– Я разочаруюсь, если выйдет. Она-то поумнее тебя будет. Знает, что если она сдастся, я расстреляю всех троих. Думаешь, солдаты здесь для декорации? Государство не пожалело средств, чтобы поймать ее. Твоя подружка нажила себе много врагов. Семь! Шесть!

– Вы ждете ее выстрела! – воскликнул я, не в силах скрыть изумление.

– Ну разумеется. И дождусь. А как только она выстрелит, ей придет конец. Я приготовил ей особенный сюрприз. Пять! Четыре!

От его уверенности мне стало не по себе, и тогда я все понял.

– Снайпер… – проговорил я вслух, в то же время взвешивая возможности.

– Нет. Не просто снайпер. Великий снайпер! И знаешь, что самое лучшее? Герр Аллерберг сам предложил свою кандидатуру, узнав, что его славе угрожает какая-то свинопаска!

– Штеф Аллерберг?

Губы Миранды скривились в довольной улыбке. И было от чего. Штефан Аллерберг был лучшим немецким снайпером. Я знал о нем из пропагандистских киножурналов. На его счету было больше трехсот убитых, включая полсотни соперников-снайперов. Теперь, когда война в Европе закончилась, он отправился искать работу за границей.

Хлоя была права. Мой план провалился. Я вел себя как ребенок. Я недооценил Миранду, и теперь мы все трое погибнем. Из-за моей глупости. Или того хуже, из-за моей самоуверенности. Мне приходило в голову только одно решение. И оно мне не нравилось.

– Стреляйте, чего вы ждете! Стреляйте!

– Нет, подожди. Дадим ей немного времени. – Миранда не мог скрыть удовольствия. Даже его обратный отсчет замедлился. – Время выходит, свинопаска! Три! Два! Один!

В это мгновение в горах прогремел выстрел, и все разом подняли головы. Кто в кого стрелял? Я боялся ответа. Но ответ мог быть только один, потому что и Миранда, и его люди сидели в укрытии.

– Кто-нибудь что-нибудь видел? – спросил генерал, но солдаты отрицательно качали головами.

– Он ее убил? – возбужденно переговаривались они.

– Да! Готово! – отозвался кто-то.

Стоило этому говоруну немного высунуться, как снова раздался выстрел, и его кровь залила дерево, за которым он прятался.

– Черт! – взревел Миранда.

Все снова пригнулись.

– Она уложила нациста! – крикнул кто-то, теряя самообладание.

– Кто-нибудь заметил, откуда стреляли?

– Прощай ваш великий снайпер, – насмешливо сказал я прямо в направленное на меня дуло.

– Я убью его, свинопаска! Слышишь?

– Если вы меня убьете, вы сами покойник.

– Нет, парень. Если я тебя убью, это ты покойник.

– Она держит вас за яйца, генерал. (Наконец у Миранды на лице отобразилась паника, которую мне так хотелось увидеть.) Что вы будете делать, убив меня? Прятаться здесь… как долго? Мы ведь оба ее знаем. Она может сидеть там неделями, и стоит вам высунуть хотя бы палец, как вы его лишитесь.

– Заткнись!

– Еще не поздно согласиться на мое первое предложение, генерал. Отпустите Полито, и она выйдет. Честное слово.

Миранда заново перебрал все возможности, его высокомерие таяло на глазах.

– Думаешь, я не знаю, чего ты добиваешься?

– Не понимаю, о чем вы.

– Ладно… – процедил Миранда и приказал: – Пусть убирается.

Но никто из солдат не покинул укрытия. Недолго думая, я подошел к Полито и развязал его. Бедняга был в полубессознательном состоянии и даже не пошевелился.

– Эй, Поли… Поли… – я встряхнул его, – все хорошо… Ты свободен.

– Гомер? Что… Что ты делаешь?

– Иди домой, приятель.

– А ты? – спросил он, оглядываясь вокруг и приходя в себя.

– Не волнуйся. Я потом.

– К черту. Если ты думаешь, что…

– Да, именно это я и думаю! – шепотом перебил его я. – Давай! Лолин тебя ждет. Я знаю про ребенка, так что хватит, вали домой, пока нас обоих не пристрелили.

– Идиот, – пробормотал он, с трудом вставая.

– Не больше, чем ты, – ответил я, поддерживая его.

– Приходи сегодня ужинать. Не опаздывай.

Я столько всего прочел в его глазах…

– Договорились.

Я смотрел, как Полито, спотыкаясь, бредет прочь под взглядами солдат. И испытал огромное облегчение, когда он дошел до края навеса, но внезапно лицо Миранды исказила безумная улыбка, и он отвлекся от меня, беря на прицел Полито.

Я закричал, но мой крик был заглушен звуком выстрела. Полито рухнул и покатился по ступенькам.

– Сукин сын! – Я бросился было к Миранде, но еще дымящееся дуло снова смотрело на меня.

– Давай! Один шаг – и я размозжу тебе голову! – злорадно пообещал он.

– Я убью вас!

– Думаешь, мне не все равно? Глупый щенок. Думаешь, ты один тут собрался умереть? – Он опустил винтовку, вышел из-за баррикады и встал за моей спиной, достав пистолет и приставив мне к виску. Затем рявкнул солдатам: – Выходите и берите его на мушку!

Те испуганно вышли и навели на меня оружие, не сводя глаз с окрестных гор.

Итак, меня обступили четверо солдат и Миранда. Каждый целился под своим углом. Но я видел только неподвижно лежащего Полито, истекающего кровью на траве. Уже второй раз этот негодяй Миранда убивал дорогого мне человека выстрелом в спину. Слезы ручьем текли у меня из глаз, и собственная судьба была мне безразлична. Я хотел только одного – увидеть, как Хлоя продырявит ему голову, прежде чем кто-то из солдат продырявит мою.

Господи… План провалился… Мой бедный Поли… Что будет с Лолин? И с ребенком? К счастью, я умру тут же и мне не придется смотреть Лолин в глаза. Голос Миранды вернул меня к действительности.

– Ну, свинопаска! Вот я здесь, но больше не сделаю ни шагу! Ни одного, черт подери! – злобно прокричал генерал, брызгая слюной. Он вышел у меня из-за спины и встал рядом, ничем не защищенный, но держа меня на прицеле. – Вот я! Можешь стрелять! На том самом месте, где я убил твоего папашу, помнишь? Если убьешь меня, солдаты убьют его! Умру я – умрет он!

– Убей его! – крикнул я в небо.

– У меня кончается терпение, свинопаска! Такого конца ты хочешь? Ну хорошо!

Миранда перехватил пистолет, готовясь убить меня. Я зажмурился, и вдруг… Бац! Снова прогремел выстрел. Я услышал его звук и одновременно почувствовал, как пуля сбивает меня с ног. Я упал навзничь на деревянный настил под навесом. Все произошло так быстро, что я даже вскрикнуть не успел.

Миранда стоял живой и растерянный. Солдаты по-прежнему целились туда, где я стоял секунду назад.

– Что за?.. – Генерал склонился ко мне и убедился, что пуля попала в грудь и кровь хлещет из раны. Он глядел на меня, словно ожидая объяснений.

Я ничего не понимал. Почему Хлоя выстрелила в меня? Или это была не она?

– Чокнутая. Если бы я ее не ненавидел, я бы на ней женился, – рассмеялся Миранда как ненормальный. – Никогда не верь таким женщинам, парень. Они хуже гиен. А конкретно эта гиена, кажется, хочет еще поиграть со мной.

Я слышал, как Миранда выкрикивает приказы, но уже не понимал ни слова. Все отступало дальше и дальше, голоса терялись в обволакивавшем меня шуме. Потом, откуда-то совсем издалека, донеслись выстрелы и крики. Я смотрел в потолок навеса: птицы, по-видимому, вили к весне гнездо под крышей. Как я им завидовал… Я слегка повернул голову, чтобы видеть своего друга, неподвижно лежащего на траве. Оказывается, я мог еще плакать. Кое-как перевернувшись на живот, я пополз к нему и покатился вниз по ступеням. Я думал только о том, чтобы добраться до Полито. Не хотел оставлять одного. Или сам не хотел умирать в одиночестве. Я делал над собой нечеловеческие усилия, каждое движение причиняло страшную боль в груди, а легкие почти перестали сжиматься и расширяться, я задыхался. Между нами было четыре или пять метров. Целая вселенная. Я знал, что не доползу. В ужасе отвалился на спину. Стояла мертвая тишина. Пришел конец. Влажная трава коснулась моей руки. Я уже не чувствовал боли. Не худшее место, чтобы умереть, хотя я предпочел бы, чтобы все было иначе. Я терял сознание, в голове звучали слова Хлои: “Ты самый умный, но ужасно наивный… Умный… наивный… Умный…”

Потом настала бесконечная тьма.

26. В погоне за невидимкой

Я не смог бы объяснить, где был все это время, но помню, что, открыв глаза, увидел самое красивое небо в своей жизни. Звезды сплошь покрывали небесный свод, почти не оставляя места для ночной черноты. Млечный Путь сиял в темноте прямо надо мной.

Большая Медведица слева, Кассиопея, Андромеда, Персей… Вокруг стрекотали сверчки, я разжал кулак и отпустил стебли травы, которые забрал с собой в смерть. Где родители? А капитан? Почему меня никто не встречает? Рассказывают же люди, как все обстоит на том свете. Харона, перевозящего души в Аид, тоже не было видно, как и Стикса – реки, через которую он должен был меня переправить. Хотя, с другой стороны, я же не грек, сколько бы мама ни твердила, что ее прапрабабушка была из Салоник. Так что пора было задаться вопросом: я мертв? Или даже так: я жив?

Узнать ответ можно было лишь одним способом, а именно попытавшись встать. Так что уже через две секунды я выяснил: да, жив. Я был жив и помнил ощущение от пули, летящей мне в грудь и входящей под ключицу. Я приподнялся и осмотрелся, чтобы понять, где я. Без сомнения, там же, где упал накануне. Но теперь наступила ночь, и рядом никого. Никого?

Я содрогнулся, снова увидев Полито в нескольких метрах от себя. На мгновение я забыл, что случилось. Словно тяжелый сон. Ночной кошмар, от которого я только что пробудился. Но нет. Кошмар продолжался.

Замирая от страха, я добрался до Полито. Я знал, что он мертв, но одно дело – знать, а другое – видеть своими глазами. Я не мог просто уйти. Встав на колени подле друга, я снова оплакал его.

Мне было не под силу унести Полито, так что пришлось оставить его рядом с телами, которые пометила Хлоя, на каждом – аккуратный след единственной смертельной пули. Миранды среди них не было.

Я оторвал кусок ткани и сделал себе стягивающую повязку. В голове стоял туман, мысль была одна – добраться до пещеры, самого безопасного места, какое я мог найти. И единственного, куда я мог доковылять в таком состоянии.

Шатаясь, я бесконечно долго брел в гору, пока наконец не оказался у входа. Заполз внутрь, загребая здоровой рукой.

– Хлоя? Хлоя!

Я сразу понял, что в пещере никого нет. Слишком гулким было эхо. Я зажег газовую лампу. На полу у моих ног лежала записка, придавленная медальоном вместо пресс-папье. Рядом была аптечка для оказания первой помощи. Все аккуратно разложено. Повалившись на пол, я потянулся к записке, а не к аптечке, несмотря на пронзительную боль.

Дорогой Гомер!

Если ты читаешь это письмо, значит, винтовка у меня была отлично откалибрована, рука тверда, а ветер слаб. Я зарядила пулю с плоской головкой, чтобы не пробить твою пластину. Прости, что стреляла в тебя, честно! Надеюсь, ты не слишком серьезно ранен и со временем поймешь, что у меня не было другого способа спасти тебя. Я давно мечтаю увидеть в прицел убийцу своего отца, но если ты думал, что я буду сидеть и смотреть, как тебя убивают, ты плохо меня знаешь. Ты всегда был умным, но ужасно наивным. И не пойми меня неправильно: на самом деле я рада, что ты ошибся, потому что у нас есть право на ошибку, так ведь?

Если бы у нас было больше времени. Если бы все было иначе. Если бы ничего не произошло. Если бы, если бы… Но я давно уже смирилась с тем, что нам выпало жить в такое время и с этими решениями.

Я ни о чем не жалею. Я счастлива, что мы провели тот день в Барселоне, но вместе с тем я поняла, что у нас с тобой разные дороги – у тебя своя, а у меня своя. И ты это знаешь. Мы никогда бы не встретились, если бы ты не заблудился и не оказался в моей пещере. Ты был исключением, случайностью, нечаянно занесенным ко мне осенним листом. Да, ты прав, наши дороги пересекались и дальше. Волшебство? Судьба? Неважно, потому что знаешь, что я обнаружила? Две дороги пересекаются только тогда, когда не могут идти в одном направлении. Давай будем честны друг перед другом: при каждой встрече мы подвергали опасности или себя, или, что хуже, тех, кто нас любит. Мне очень жаль, что с твоим другом так вышло… Я могла бы сказать, что такова война, но знаю, что тебя это только разозлит. И все же я не могу допустить, чтобы из-за меня ты закончил так же, как он. Мы оба знаем, что сейчас все будет хуже, чем раньше, поэтому, пожалуйста, не ищи меня. Если не ради себя, то ради меня. А если не ради меня, то ради тех, кто у тебя еще остался. Ты сам сказал: теперь они твоя семья.

Живи, пожалуйста. Пусть не со мной. Живи, потому что такие люди, как ты, делают мир лучше. Отправься в путешествие, как ты хотел. Верни монету. Без меня. Меня уже нет. Для тебя – нет. Как и тебя для меня. Ты умер, когда я выстрелила тебе в грудь. Так проще, правда? Может быть, если повезет, когда-нибудь потом я и сама себе поверю, кто знает…

Пожалуйста, позволь мне помнить тебя по-своему… И ты меня не забывай, ладно? Я понимаю, что не имею никакого права просить тебя об этом, но ты один знаешь, кто я такая. Хотя если ты решишь забыть меня, знай, что я никогда не упрекну тебя в этом. А я никогда тебя не забуду. Ты будешь в каждой книге, которую я прочту, в каждом море, что я увижу, в каждом автомобиле, в который я сяду, в каждой песне, что я услышу… Ты будешь всегда…

Спасибо за все наши приключения в книгах и в жизни.

Я люблю тебя, мальчик из города. Не забывай смотреть на звезды.

Письмо меня убило. Я скомкал листок и швырнул на пол с яростным воплем. Я знал, что Хлоя во многом права. Может быть, во всем. А может, я знал, что никогда не найду ее, если она этого не хочет. Неужели наша история правда закончилась? Неужели я умер для нее? Неужели можно вот так взять и разрезать по живому? Раскаявшись, я поднял письмо, разгладил и сложил, понимая, что это последний подарок Хлои. Нет, это не конец. Я придвинул аптечку и принялся латать рану. Имевшиеся средства не могли меня исцелить, но позволяли протянуть какое-то время. Хлоя это знала. Было очень больно, и в то же время я чувствовал, что так надо. Словно я исполнял некое покаяние. Я вспотел и измучился от боли и лихорадки. Мое тело, умнее меня, бодрствовало столько, сколько нужно, но после всех трудов адреналин наконец схлынул, и сознание во мне постепенно угасло, как фонарь, в котором садятся батарейки.

Я проснулся в растерянности, лихорадка еще не отступила, и я не знал, прошло несколько часов или несколько дней, но горло пересохло, а желудок требовал себе чего-то, над чем поработать. Рана болела от каждого движения, но выглядела неплохо, обошлось без инфекции и лишней кровопотери, так что, к добру или к худу, было похоже, что я выживу. Спасибо моей пластине. Спасибо меткости Хлои. Спасибо комнате, в которой мы до миллиметра изучили друг друга.

Я протиснулся сквозь узкий проход и выполз наружу. Я не понимал, почему после всех испытаний никак не привыкну к боли. Или как раз наоборот: я привык и потому дожил до этого момента? Вершины гор озарялись уже вечерним светом, и разумнее всего было бы остаться еще на одну ночь. Но я решил идти вперед. Я не мог избавиться от ощущения, что Хлоя издалека наблюдает за мной в прицел своей винтовки. Оно не оставляло меня все время, пока я шел вниз по склону, и усилилось, когда я подошел к ее дому. Было ли это возможно? Могла ли Хлоя наблюдать за мной, не выдавая себя? Неужели она настолько жестока? Да, разумеется. Иногда я забывал, что она воин.

Возле дома по-прежнему лежали трупы солдат и, конечно, Полито. Мое сердце по-прежнему сжималось, стоило взглянуть на него. Он всегда был таким жизнерадостным, энергичным и шумным, что я не мог видеть его неподвижным, не мог привыкнуть к тому, что не слышно его дурацких шуток и пронзительного смеха. Не обращая внимания на незажившую рану, я ухватил тело своего единственного друга и потащил в дом.

Через несколько минут у меня в глазах плясали отблески пламени, пожиравшего дом. Я знаю, что Хлоя была бы не против, ей давно следовало сделать это самой. И тогда, глядя на огонь в наступающих сумерках, я понял, что не смогу вернуться в Барселону. Почувствовал, что не готов признать правду, посмотреть в глаза Лолин и остальным. Я был виноват. Это знал я, знала она, знали все. Как бы я предстал перед Лолин? Я обещал ей вернуть Полито… Обещал… Нет, я не готов был вернуться. Буду ли готов когда-нибудь? Я сознавал, что мной движет страх, желание сбежать, но мне было все равно. Плевать на все. Может быть, кроме одного – желания найти Хлою. Потому что если Миранда по чистой случайности еще жив, я убью его. Так что я был намерен найти Хлою, чего бы это ни стоило. Пусть Хлоя превзошла всех, пусть она невидимка, живущая в горах как рыба в воде, но я ее ученик. Я знал ее уловки, ее повадки, ее принципы… Я решил не останавливаться, пока не найду ее или пока она не устанет и сама не выйдет ко мне. А может, я прежде умру от своих ран, но это заботило меня меньше всего.

Я искал ее больше полугода. Шесть проклятых месяцев, даже больше… Я хорошо это помню, потому что вел счет дням и досчитал до ста девяноста двух, обходя Пиренеи из конца в конец, заглядывая в каждую деревню, от Средиземного моря до Бискайского залива, – и так и не напал на след. Где бы я ни проходил, кого бы ни спрашивал, ответ всегда был один. Но я все искал, искал, искал, не давая себе ни дня отдыха.

Моей ране нужно было настоящее лечение, а не временные заплатки, и с каждым днем силы мои таяли. Ноги кричали мне: хватит! – но в голове звучал детский голосок Хлои, повторявшей: “Твои ноги должны помнить, зачем они нужны”. Хотя они уже ничего не помнили. Они выдержали столько, на сколько хватило моей решимости, то есть всю осень, а потом я уперся в зиму, и горные тропы стали непроходимыми. Но и это меня не остановило. Я давно уже растерял всю одежду и кутался в шкуры, которые наверняка воняли мертвечиной и отпугнули бы любого цивилизованного человека. Борода росла как хотела, и я был больше похож на снежного человека, чем просто на человека.

Я наконец смирился с тем, что Хлои нет в горах. А если есть, она не хочет меня видеть. Неужели она никогда не вернется? Отчего эта упрямая фермерская дочка не хотела понять, что без нее моя жизнь не имеет смысла? Я звал ее, надрываясь, на все стороны света, и эхо разносилось по горам. А если вернуться домой? Я знал, что встретить Хлою в Барселоне совершенно невероятно, но, в конце концов, все мы гибнем за мечту, а надежда, как говорится, умирает последней. Так что я продолжал тешиться иллюзией, что вернусь домой и найду Хлою у себя на кровати, зарывшуюся в простыни, на середине какой-нибудь моей книги. Я войду в комнату, усталый, растрепанный, физически и душевно истощенный после многомесячных поисков, а она поднимет голову, уберет волосы с лица и взглянет на меня со своим обычным выражением, с полуулыбкой выгнув бровь, и скажет одновременно раздраженно и сочувственно: “Можно узнать, где тебя носило?” А я ничего не отвечу. Просто подойду, уткнусь лицом в ее колени и заплачу, как ребенок, и буду плакать дни напролет, а она будет утешать меня лаской и поцелуями. Может же так быть? Неужели это совсем невозможно?

Я часто предавался подобным мечтаниям. В моем воображении все было так реально… С каждым днем я глубже и глубже погружался в фантазии. Я привык к молчанию. И отвык от звука собственного голоса, который вспоминал, лишь когда звал ее по имени.

Наконец однажды, обессилев, с горечью осознав неудачу, я упал навзничь в снег. Мышцы не слушались, рана гноилась, холод пронизывал насквозь, силы иссякли. Я раскинул руки и стал смотреть в синее небо… Да, место было хорошее. Я решил остаться там до ночи – ночью можно будет смотреть на звезды. Тогда и только тогда я закрою глаза. Если Хлоя и правда наблюдает за мной, она не даст мне умереть. А если не наблюдает, зачем мне жить?

Ночь еще не настала, когда я различил тонкий дымок, поднимающийся ниоткуда. Я удивился, потому что хорошо знал долину, никакого жилья там не было, но все же дымок… Точно не лесной пожар. Возможно, костерок. Я привстал больше из любопытства, чем из интереса. Хлоя никогда не развела бы огонь так неосторожно, однако… Стеная от усталости и боли, я побрел в том направлении. Может, ничего и не было, а может, я встречу отряд солдат или партизан. Такое уже бывало, и лишь благодаря советам Хлои мне удавалось остаться незамеченным.

На дорогу понадобилось меньше часа, и я очень удивился, увидев наконец троих ребятишек, игравших с луком. Стрелы, торчавшие из центра нарисованной на дереве мишени, свидетельствовали об их меткости. Играли они или упражнялись? Неподалеку догорал костер, рядом валялись обглоданные кроличьи кости. Откуда взялись эти ребята? Почему они одеты почти в одинаковые серые лохмотья, будто в форму? Впрочем, ясно почему. Так они сливаются с лесом, но зачем им это? Я решил на всякий случай подождать, пока они всадят в дерево все стрелы, а затем вышел из-за кустов и поздоровался, как воспитанный человек:

– Привет!

Все трое повернули головы, как испуганные оленята, и застыли в напряжении. Было ясно, что они оценивают ситуацию.

– Не бойтесь, не бойтесь, я не…

Не успел я договорить, как они исчезли в чаще, не издав ни звука, так что я даже засомневался, правда ли их видел. Потом осознал, что вид у меня так себе, особенно для неожиданного появления в лесу. К тому же я так долго скитался в одиночестве по горам, что звук собственного голоса показался странным даже мне.

Идти за ребятами было непросто. Кто-то научил их быть невидимками. Одежда, движения, следы, а точнее, отсутствие следов, их упражнения с луком – возможно, самым бесшумным из всех видов оружия… Но меня тоже хорошо учили, поэтому я понял, куда идти.

Любопытство мое усилилось, когда я высунулся из-за утеса и разглядел терявшуюся на склоне горы россыпь маленьких домиков с серыми крышами – того же цвета, что и лохмотья детей. Что это за место? Я не раз проходил поблизости и никогда ничего не замечал. Я двинулся вперед, осознавая опасность. Что-то мне подсказывало, что гостям здесь не рады. Но я и сам мог превратиться в тень, подойти неслышно, как дуновение ветерка, пройти сквозь кусты, как шепот, и…

– Руки вверх! – Одновременно с окриком у меня за спиной щелкнул затвор.

Откуда он взялся? Здесь везде живут невидимки, что ли? Или это я утратил сноровку?

– Я безоружен. – Я старался казаться спокойным.

– А нож?

– Я им ногти чищу. – И я не врал.

– Брось. – Голос не дрогнул.

Я вынул нож из ножен и бросил на снег:

– Я не ищу проблем.

– Правда? А ведь нашел! Кру-гом! – рявкнул мой собеседник.

Я повиновался и, повернувшись, увидел толстяка, от которого не ожидал такой прыти. Он старался выглядеть сурово, но был похож не столько на воина, сколько на деревенского булочника. Забавный добродушный тип.

– Твои дети?

– Молчать!

– Я просто спросил. Я увидел в лесу троих детей и пошел за ними, чтобы узнать, не заблудились ли они…

– Сказано – молчать! – Он грозно повел ружьем.

– Где я? Что это за место?

– Какого черта ты не слушаешься? – отозвался тот скорее растерянно, чем раздраженно. – И чего улыбаешься?

– Я знаю, что ты не выстрелишь.

– Ничего ты не знаешь…

– Ты похож на доброго человека.

– А ты – на кроманьонца, так что иногда лучше не верить своим глазам.

– Бесспорно… Можно поднять нож?

– Нет, конечно. Иначе зачем я велел его бросить? – Толстяк начинал злиться, хотя от этого выглядел еще забавнее.

– Он мне дорог, не хочу терять. – Не дожидаясь разрешения, я поднял нож и убрал в ножны, толстяк остолбенел. – Ну так что, отведешь меня в деревню или здесь будем стоять? – И я пошел вперед.

– Ты куда?

– В деревню. Ты же туда хотел меня вести?

– Да, но…

– Я твой пленник.

– Никаких глупостей – или стрелять буду.

– Как скажешь, – ответил я на ходу.

Всю дорогу до деревни толстяк держал меня на мушке. Я боялся одного: что он споткнется и случайно выстрелит. Поэтому если видел торчащий из земли корень или выпирающий камень, предупреждал его, и всякий раз тот ворчал. Мне мало что удалось вызнать. Ребята не были его детьми. А сам он не был пекарем и даже обиделся, когда я высказал такое предположение, хотя действительно помогал на кухне. Собственно, когда дети предупредили его о моем приближении, он собирал грибы на ужин.

Из деревни навстречу вышли две вооруженные женщины. Они выглядели не так любезно, как мой новый знакомец, и я заметил, что тот приосанился, довольный, что захватил меня сам. Я не стал ничего говорить, чтобы не портить ему удовольствие.

Чем дальше мы шли, тем больше любопытных собиралось вокруг. В основном женщины и дети. Немногочисленные мужчины были стары или увечны. Все были одинаково неброско одеты и двигались почти бесшумно. Они в совершенстве овладели искусством оставаться незамеченными, и это восхищало, хотя и выглядело немного нелепо. Небольшое дисциплинированное сообщество, привыкшее к маскировке.

Мы поднялись по узкой, мощенной камнем улице и оказались на главной площади.

– Где Тео? – спросил мой конвоир у пары мальчишек, пинавших мяч, скатанный из травы и бумаги и перемотанный полосами ткани.

– В капелле, – ответил один из них, одноухий.

Я дружески подмигнул ему, но тот не проявил ответного энтузиазма.

– Иди предупреди, – приказала одна из вооруженных женщин.

– Кто такой Тео? – спросил я у повара.

– Сам увидишь, – отозвался тот, подталкивая меня ружьем.

– Не люблю капеллы.

– Черт их тоже не любит…

Мы остановились у небольшой хижины с крестом на двери и стали ждать. Меня нервировало царившее вокруг молчание, хотя столпилось полдеревни.

Вышедшему из часовни человеку было лет сорок, он ловко передвигался на двух костылях. Роста он был невысокого, с длинными сальными волосами. Под глазами залегли круги, щеки покрывала щетина.

– Что ж, посмотрим, что такое… – Тео внимательно оглядел меня, но кругленький повар вылез вперед с ответом:

– Слонялся в окрестностях деревни, я его обнаружил.

– Я не слонялся, – возразил я.

– Кто ты? – спросил Тео.

– Меня зовут…

– Нет. Неважно, как тебя зовут. Здесь нам плевать на имя. Я спросил, кто ты.

Я не знал, что ответить. Забавно, но я никогда над этим не задумывался.

– Я тебе помогу. Что ты здесь делаешь? – Тео оперся на костыли, притворяясь заинтересованным.

– Это мое дело.

– Боюсь, уже нет, – ответил тот, ища одобрения столпившихся вокруг людей. – Видишь ли, мы не очень любим, когда к нам заходят без предупреждения.

– Да, я уже понял.

Почему меня так раздражал этот тип? Было в нем что-то такое… Я не знал его, но голос… Не то что какой-то особенный, просто…

– Кажется, ты не солдат.

– Верно. Сам догадался?

– Да, похоже, это он, – сказал Тео, обращаясь к остальным, и все как будто успокоились.

– А? – спросил я одновременно заинтригованно и раздраженно.

– Она говорила, что ты придешь.

– Она? – Сердце чуть не выскочило у меня из раны на груди.

– Мы знаем ее как Беляночку. Другие зовут ее Ангелом Смерти, Кровавой Фермершей и так далее, всех имен не перечесть. У людей есть фантазия. Думаю, ты тоже знаешь ее под каким-то другим именем.

Я знал ее под настоящим именем, а не по пошлым прозвищам. Кровавая Фермерша, серьезно? Какой шутник до этого додумался? В любом случае речь шла о Хлое, я был уверен.

– Она жива? – спросил я Тео, который по-прежнему интриговал меня. Почему казалось, что он мне знаком?

– Пять месяцев назад была жива. Заходила сюда, домой (эта фраза царапнула меня), но не осталась даже на день. Вряд ли ты знаешь, но никого так не ищут, как ее. За ней пол-армии бегает с тех пор, как она прикончила Генерала Границу и его людей. Оставила в живых одного, чтобы все рассказал.

– Она убила Миранду?

– Да, в одиночку. – Тео махнул рукой, и этот жест что-то мне напомнил. – Труп висел на дереве, повязка во рту, глазницы пустые. Никогда нельзя верить всему, что говорят, но она и не на такое способна. Говорят, выстрелила с пятисот метров, если не больше, и вышибла ему последний глаз.

– Где она?

– Хотела бы, сама бы тебе сказала. Но она ушла молча. Боялась привести солдат сюда или к тебе, – Тео выделил последние слова, будто в исчезновении Хлои была и моя вина.

Но мне было плевать, что говорит калека со знакомым голосом.

– Мне нужно найти ее.

– Увы, это невозможно. И уж если мы заговорили о невозможном… Как ты нас нашел? Деревню могут найти только те, кто бывал здесь раньше.

– Я увидел дым и пошел на него.

Раздались смешки и недоверчивые комментарии вполголоса: “Ну да, ну да. Мы обычно специально разводим костры, чтобы нас заметили. И одеваемся поярче, помоднее”. И новые смешки.

– Правда. Если не верите, спросите вон тех ребят. – Я указал на группку людей справа от себя, среди которых были и юные лучники.

Мои акции поднялись, потому что на пристыженных лицах мальчишек был написан ответ. Тео бросил на них испепеляющий взгляд. Стоявшая рядом женщина дала каждому по совсем не шуточному подзатыльнику, и что-то подсказывало мне, что наказание за неосторожность этим не исчерпается.

– Хорошо. Можешь остаться на ночь. Но завтра уходи на рассвете. Поскольку ты это ты, поскольку ты ее друг, мы верим, что ты никому ничего не расскажешь.

– Спасибо.

– Не мне. Если бы не она, мы давно бы тебя убили. И уж коли мы оставляем тебя в живых… умеешь ты делать что-нибудь полезное? Готовить? Стрелять? Охотиться? Ловить рыбу?

– Играть на гитаре.

– Музыкант! – издевательски воскликнул Тео. – Отлично! Сможешь заработать себе на ужин. – Он сказал это как что-то остроумное, но я давно уже привык зарабатывать на пропитание музыкой.

На прощанье Тео сделал еще один жест – и жест этот перенес меня в прошлое, когда я был маленьким, у меня были любящие родители и уютный дом. А именно он подмигнул и, наставив палец, как пистолет, сделал вид, будто стреляет в меня. Я остолбенел. Пусть ему все равно, как зовут меня, но мне не все равно, как зовут его. Очевидно, не Тео. Его настоящее имя было Матиас, и вся злость, которую я похоронил много лет назад, вырвалась наружу, тысячекратно усилившись.

Кровь вскипела, я утратил всякую логику и соображение – все то, что могло подсказать мне, что не стоит, например, тут же бросаться на мерзавца, потому что меня убьют, и это единственное, чего я добьюсь. Но я бросился на Тео, как дикий зверь. Мы повалились на землю, костыли полетели в разные стороны. Я руками обхватил его шею и сдавил что есть мочи. Вложив в этот порыв все, что я чувствовал. Абсолютно все. Мысли о Полито не оставляли меня ни днем ни ночью, я не мог ни есть, ни спать, не мог дышать, не мог жить.

Я сжимал шею несчастного Тео, а тот растерянно смотрел на меня лезущими из орбит глазами, пытаясь вырваться. Очевидно, мой приступ ярости застал всех врасплох, потому что люди не сразу поспешили Тео на выручку. Наконец я почувствовал, как чьи-то руки оттаскивают меня, но только крепче сомкнул пальцы; лицо у Тео стало синеть, а руки бессильно повисли. Люди бросались на меня с воплями, но я не сдавался. Наконец кто-то с силой ударил меня по затылку ружейным прикладом, и я упал на свою жертву.

Когда я очнулся, голова кружилась, я не мог сообразить, где нахожусь. Откуда несет… дерьмом? Перед собой я увидел Матиаса, нас разделяла дверь из толстых прутьев. Моей тюрьмой был загончик, используемый в качестве лошадиного стойла. На полу валялись грязные пучки соломы. И кучи навоза.

– Кто ты? – спросил Тео, увидев, что я очнулся.

– Интересно стало? – Я оторвал голову от навозного пола и прислонился спиной к каменной стене.

– Кто тебя прислал?

– Никто.

– Осмотрись хорошенько. И подумай… – брезгливо проговорил Тео. – Мне все равно, что она скажет. Будь ты ей хоть брат родной. Не ответишь на мои вопросы – умрешь. Может, от холода; может, от голода; может, от лихорадки… Я видел твою рану. Ты и так одной ногой в могиле, так что отвечай. Кто тебя прислал? И почему ты хотел убить меня?

– Потому что я знаю, кто ты.

– Да ну? И кто же? – спросил тот с дерзкой улыбкой.

– Матиас… – Я угрожающе взглянул на него.

Звук его настоящего имени стер с лица Тео дурацкую ухмылку. Он не рассердился – скорее, удивился. Будто и сам позабыл, кто он, а теперь вспомнил. Он встал со стула и подошел к решетке, пытаясь угадать, кто я. Но прошло больше восьми лет, и мальчишка, которого он знал, скрылся за густой бородой и неопрятной гривой. Не говоря уже о сотнях испытаний, выпавших на мою долю по его вине и превративших в того, кем я стал.

– Мы знакомы?

– Увы, да.

Он вцепился в решетку, вглядываясь в меня. Так легко было вонзить нож ему в грудь… Будь нож при мне, я бы так и сделал.

– Подожди… подожди-ка… Не может быть… Ты… Гомер? Это ты?

Услышав свое имя из его уст, я вздрогнул. Не ожидал, что оно прозвучит так ласково. Я вдруг снова стал ребенком, а он – другом семьи, дарившим мне деревянные самолетики, которые любовно изготавливал сам. Я поднял лицо, глотая слезы, и Матиас поднес руку ко рту, не веря глазам.

– Боже мой, это ты… Как… как ты меня нашел?

– Я тебя не искал. Точнее, искал раньше, давно… Особенно когда узнал, как ты поступил с отцом. А потом убедил себя, что ты уже сдох в какой-нибудь канаве.

– Гомер…

– Нет! Я знаю, что ты сделал! Признайся, будь мужчиной! – Я встал и тоже вцепился в решетку, так что наши лица оказались сантиметрах в двадцати друг от друга. – Ты предал его, предал всех нас… Думаешь, я забыл это? Думаешь, я смог бы, даже если бы захотел?

Матиас опустил голову и тяжело вздохнул. Он отступил от решетки и медленно сел на стул, словно заново взваливая на себя груз, о котором почти забыл.

– Это не то, что ты думаешь.

– Ты понятия не имеешь, что я думаю.

– Ты думаешь, что я заманил его в ловушку. Или хотел заманить. Это неправда. Я любил твоего отца…

– Замолчи! Не смей так говорить! – Мои крики метались между каменными стенами, раскатывались неясным эхом. Пришлось подождать несколько секунд, пока все снова стихло. – Ты заявился к нам в сочельник, смотрел мне в глаза и улыбался, а сам с первой секунды знал, что ты сделаешь.

– У меня не было выбора…

– Ну разумеется.

– Они знали это! Угрожали мне и моей семье! Угрожали дочкам!

– А как же я? И моя мама? Чем мы заслужили?

– Ничем, конечно, ничем… Но…

Казалось, он искренне страдает, я был доволен. Хотел насладиться каждой каплей его раскаяния.

– А папа? Он всегда помогал тебе и твоей семье!

– Гомер, пожалуйста…

– Ты попадешь в ад.

– В ад? – Матиас взглянул на меня, в глазах стояли слезы. – Я уже побывал там, сынок. Посмотри на меня! – Он отбросил костыли и задрал брюки выше колена. Ноги были изувечены, но при виде его шрамов я лишь усмехнулся.

– Думаешь, ты достаточно наказан? Попадись ты мне, я устроил бы что-нибудь похуже сломанных коленей.

– И ты бы тоже убил жену и дочек? – Слезы потекли у него по лицу, я онемел. Наконец Матиас взял себя в руки. Видно, научился за все эти годы. – У каждого свой собственный ад, Гомер. Но если честно, мне кажется, что мой – самый ужасный. – Он подобрал костыли, однако остался сидеть, закрыв лицо руками. – Я предал твоего отца, у меня не было другого выхода.

– Почему? Он правда был шпионом?

– Нет. Твой отец был преподавателем. Ты это зна-ешь.

– Но тогда…

– Шпионом был я.

– Ты работал на мятежников…

– Однажды к нам заявились двое и обещали, что если я вытащу двух парней с “Уругвая”, они помогут нам с семьей выехать и заплатят достаточно, чтобы начать новую жизнь где угодно. Предложение было столь соблазнительным, что я сразу согласился. Но потом все усложнилось, и я обратился за помощью к твоему отцу. Просто потому, что знал: он не откажет. Такой был человек, – добавил Матиас, терзаясь. – Но что бы мы ни делали, все только больше запутывалось. Твой отец даже выяснил, что один из тюремщиков – его бывший ученик, и попытался поговорить с ним, но тщетно. По-видимому, те двое были важными птицами в рядах франкистов, поэтому говорить было особенно не о чем.

Тогда я попытался отказаться, но эти ребята не согласились и пригрозили расправиться с семьей. Я подумал, что они просто болтают, пока однажды вечером не пришел и не обнаружил, что дома пусто. Мне сказали, что я не увижу свою семью, пока не выполню уговор. В конце концов я условился с одним из тюремщиков. Он сам отыскал меня и предложил план. В тот сочельник я пришел к твоему отцу и рассказал почти все – кроме одного. Я не сказал, что по новым условиям обменивал пленников на него самого. – Матиас застонал от злости, и я вздрогнул, почувствовав себя неловко.

– Но папа был самый обычный… Кому он мог понадобиться?

– Человек – презреннейшее существо на планете… На войне люди внешне те же, но внутри – уже нет.

– Не понимаю.

– Получился какой-то фарс… – сказал Матиас, словно сам не мог до конца поверить в случившееся. – Тюремщик, дежуривший в ту ночь, оказался бывшим учеником твоего отца.

– Учеником? – Этого я никак не ожидал.

– Да, причем плохим. По-видимому, твой отец не зачел ему какой-то предмет и пристыдил при всех. Знаю, звучит глупо, но, как ни печально, все так и было…

Столько теорий заговора, шпионских историй, столько войны и смерти по всей стране, а в итоге оказывается, что моего отца убил ученик, недовольный оценкой.

– Этот негодяй всего-то был пакостным недорослем, которому дать бы пару хороших затрещин. Что я и сделал. А потом все пошло не так, как планировалось. Когда я привел твоего отца, юнец отказался выполнять свою часть договора. В его глазах я был шпион и предатель и должен был радоваться, что он дает мне уйти. Негодяй добился своего, а я убрался восвояси, поджав хвост, не солоно хлебавши. Я сделал это ради семьи, Гомер. Ты даже не представляешь себе, как я раскаиваюсь… Я не предполагал, что его убьют. Думал, в конце концов отпустят.

– Не верится. – Я и правда не мог поверить.

– Я не выполнил уговор, а эти подлецы как раз выполнили. Они поджидали меня дома, затолкали в машину и отвезли не пойми куда, где-то на полдороге между Барселоной и Сант-Кугатом. Я понимал, что это конец. И, честно говоря, мне было плевать, я только хотел, чтобы семью оставили в покое. Я сам себя ненавидел за предательство и хотел только, чтобы оно оказалось не напрасным. Но эти сукины дети придумали кое-что похуже. Они привязали меня к дереву и занялись моими коленями, пока я не потерял сознание от боли. Когда я на следующий день очнулся и открыл глаза… Господи… – Матиас содрогнулся, он едва мог говорить. – Они… они лежали у моих ног… мои крошки… мои…

Матиас был разбит. Я молча дал ему выплакаться. У самого у меня уже не оставалось ни единой слезинки. Ни для себя, ни для него. Но я понял, как он прав, говоря, что у каждого свой собственный ад.

Я глядел, как он сидит в этом хлеву, закрыв лицо руками, с изувеченными ногами, страдающий от невыносимой боли… Как я поступил бы на его месте? Думаю, мало кто может учить жизни других. А если кто-то думает, что может, то только потому, что никогда не сталкивался с моральными дилеммами такого масштаба, как многие из нас в те годы.

Если бы капитан Амат нашел Матиаса, когда мы искали его, и вложил мне в руку пистолет, я уверен, что спустил бы курок. И, как ни странно, скорее всего, сам того не ведая, таким образом я оказал бы услугу этому несчастному. Избавил бы его от страданий. А заодно изменил жизнь тех, кто оказался в этой призрачной деревне.

С моим отцом Матиас поступил отвратительно, бесчестно, недостойно человека, но страдания и боль научили его помогать другим людям. Я хотел надеяться, что смерть моего отца была хотя бы не совсем напрасной. Надеяться, что частица его жила в этой деревне и в этих людях. И в Хлое. Наивно? Наверное. Но в конце концов ты понимаешь, что последнее, чего ты хочешь, – это уйти из этого мира с озлобленным сердцем…

– Я прощаю тебя… – прошептал я из-за решетки. И мгновенно ощутил свободу от мучительного чувства, столь долго терзавшего меня. Я почувствовал себя легче, свободнее – свободнее от себя самого…

– Нет, нет, пожалуйста… – Матиас рыдал, – не нужно.

– Отец был бы рад.

Матиас понуро кивнул и утер глаза.

– Как мама? Хорошо?

– Думаю, лучше, чем мы… Она умерла, когда мы пытались бежать во Францию.

– Соболезную.

– Будь она жива, она бы тебе голову оторвала.

– Без сомнения… Она могла.

– Это верно.

Он печально улыбнулся, я тоже.

Матиас глубоко вздохнул и шагнул к решетке. Ключ повернулся, дверь скрипнула, отворяясь. Мы стояли лицом к лицу.

– Думаю, еще она оторвала бы мне голову, если бы я позволил тебе умереть в этом хлеву. Пойдем, отведу тебя в медчасть. Сонсолес творит чудеса.

Матиас не соврал: Сонсолес была настоящая знахарка, старой закалки. Она сделала мне строгий выговор за то, что мучил себя несколько месяцев. Бедняжка не понимала, зачем так поступать, а я не хотел ей объяснять, что больше всего у меня страдала душа, а не тело. Да Сонсолес и не предоставила мне право голоса, но приказала соблюдать покой по меньшей мере неделю, чтобы хоть немного прийти в себя. И я не собирался с ней спорить.

В тот вечер я ужинал у Матиаса. Он был необычайно предупредителен, разве что по нужде меня не сопровождал. Мы проговорили почти до утра, сидя при свече. Он рассказал о своих скитаниях, о том, как построил Эдем, меня же интересовала только Хлоя. Я хотел больше узнать об этой другой ее грани – лидера, воительницы.

И Матиас рассказал о своей первой встрече с Хлоей и о последней. О том, как она помогала деревне, как ее уважали и восхищались ею. Как она стала одной из ключевых фигур Сопротивления, целью которого было освободить Испанию от фашизма. Как возглавила отряд в Аранской долине и чудом спаслась из Вьельского туннеля. Как воевала с Мирандой и его приспешниками… Я ничему не удивлялся. Я тоже рассказал Матиасу, как познакомился с Хлоей, как она спасла мне жизнь, как я научил ее читать и как безумно в нее влюбился в конце концов. Вдруг я понял, что рассказываю в прошедшем времени, словно уже потерял ее, и всей душой восстал против этого.

– Делай как знаешь, Гомер, – отозвался Матиас, – но я не советую тебе искать ее. Так всем будет лучше. Тебе не надо быть с ней.

– Почему?

– Потому что ты не сможешь ей помочь. Скорее, наоборот… Знаешь, почему ее никто не может найти? Потому что она невидимка, черт подери! А это возможно, только если ты ни к чему и ни к кому не привязан. Это жертва, которую она принесла, ее выбор. Ты должен забыть ее, и это будет твоя жертва…

– Но это не мой выбор.

– Знаю. Увы. Но это так.

– Она когда-нибудь рассказывала обо мне?

– Она никогда не была разговорчивой.

Мы оба улыбнулись, понимая, что это способ деликатно обозначить замкнутость Хлои. Точнее, непроницаемость. Но я-то сумел пробить ее броню. И потому чувствовал такую ответственность за нее. Ведь какой бы сильной она ни была, я знал, что без меня она обречена на одинокую или, в лучшем случае, бессодержательную и банальную жизнь. А с ней это совершенно не вязалось. Она была чувствительной, страстной, она была мечтательницей… Но в то же время судьба наградила ее железной волей и вложила в руки оружие.

– Думаешь, она вернется когда-нибудь?

– Не знаю… Я давно уже не пытаюсь разгадать ее. В любом случае ты не можешь сидеть здесь и ждать. – Матиас подошел к обшарпанному комоду, открыл верхний ящик и достал мятый лист бумаги. – Она велела мне все записать и сохранить, чтобы не забыть.

– Что это?

– Приказ. Тебе. Сказала отдать, если придешь. Считай, это ее последняя воля. – Он протянул листок мне.

Я прочел короткую записку: “Это конечная. Ты добрался туда, куда никто не добирается. Теперь выполни свое обещание и возвращайся домой”.

И я вернулся.

27. Короткое прощание

Барселона, две недели спустя

Я сидел в больнице. В холле, полном детей. Не придумал ничего лучше, чем спрятаться в педиатрическом отделении. Оттуда было удобно наблюдать за палатой Лолин.

Проблема была в том, что я не люблю детей. Слишком честные. И непредсказуемые, как мяч, с которым играл какой-то мальчик и от которого матери уворачивались, как по волшебству, не отрывая глаз от журналов.

Нужно ли мне попрощаться с Лолин или лучше уехать, ничего не говоря? Я уже неделю был в городе и не осмеливался даже подойти к ее дому, не зная, как поступить. Позвонить в дверь и сказать “привет”? Я трусил и потому решил спрятаться – нацепить пальто и кепку, не сбривать пышную бороду. Лолин со своим огромным животом, не узнавая меня, проходила мимо. Я всегда дожидался ее на углу напротив дома, как нищий. Опыт у меня был, притворяться не стоило труда. Потом шел за ней следом. Лицо у Лолин осунулось. За несколько месяцев у нее как будто украли десять лет жизни. Хотя у нее украли намного больше. Я понимал, что должен поговорить с ней. Я знал по опыту, что такое ежедневная пытка неопределенностью. Но в последний момент всегда отступал и оттого мучился все сильнее.

Однажды, когда я уже привычно тенью шел за Лолин, она вдруг скорчилась от боли, держась за живот. Прохожие бросились к ней. Я затерялся в толпе. Все хотели помочь, какая-то женщина побежала звонить в “скорую”. У Лолин отошли воды. Ребенок рвался наружу. Ребенок Полито.

Я пошел домой, переоделся, чтобы не выглядеть как бродяга, взял кое-что и отправился в больницу Сант-Пау. Я знал, что Лолин повезут туда, потому что она там работала.

Пусть у меня недоставало храбрости встретиться с ней лицом к лицу, но я не мог уехать, не взглянув хотя бы издали на ребенка Полито. Я должен был убедиться, что все хорошо.

Мяч снова приземлился у моих ног, и я легонько пнул его. Кто-то потянул меня за брючину, требуя внимания.

– Ты гитайист? – Девочка лет трех-четырех показала на мою гитару.

Я взял гитару с собой, не мог оставить. А еще коробку из-под обуви – туда уместились имевшиеся у меня ценности. Это было все, что я хотел забрать из старой жизни в новую. Больше ничего. Я улыбнулся девочке:

– Ну да. То есть сейчас уже нет, но раньше был гитаристом.

– Яньше? Когда?

– Давно.

– Вчея?

– Нет, еще раньше.

– Тогда зачем тебе гитая?

– Анита, оставь сеньора в покое.

– Все в порядке. – Я взглянул на мать и снова обратился к девочке: – Я взял гитару, чтобы ей не было одиноко.

– Ей одной стьяшно?

– Да… думаю, да.

– И мне… – сказала девочка, смущаясь.

– Ничего. Мне тоже, – шепнул я.

– Тебе?! – удивилась девочка. – Ты же взьослый!

– Сказать секрет? (Девочка нетерпеливо кивнула.) Чем старше человек, тем страшнее быть одному.

– А ты один?

– Нет, но скоро останусь один.

– Тогда не оставайся один, – сказала девочка с неумолимой логикой своих четырех лет.

Я уже готов был изменить мнение о детях, но в этот момент мяч, до тех пор пролетавший мимо, угодил малышке в голову, и она завопила так, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки. Виновник? Довольно смеющийся трехлетний бандит.

– Хуанито, немедленно попроси прощения! – приказала мать, но чертенок только шире улыбнулся и замотал головой. – Хуанито Серрат! Или ты сейчас же попросишь у девочки прощения, или…

Увидев, что мать сворачивает в трубочку журнал, который секунду назад читала, он подошел к девочке и с неохотой слюняво чмокнул ее в щеку. Девочка еще хныкала, но матери уже опять уткнулись в свои журналы. Не прошло и пяти секунд, как мяч снова стал летать по холлу. А мы все-таки были в больнице, хотя и в детском отделении! Мяч летал туда и сюда, раздражая меня все сильнее. Он уже двадцать раз попал мне по ногам. Хватит. Я поймал мяч и, не в силах больше сдерживаться, заорал:

– Мальчик, надоел уже со своим мячом!

Я хотел отбросить его подальше, но попал в дверной косяк, мяч отскочил от пола, потом от столика и наконец улетел в окно.

Мамаши оторвали глаза от журналов и дружно уставились на меня.

– Простите… Я не хотел…

И будто только этого мне не хватало, мальчик разрыдался.

– Мой мячик! – завыл он.

Через несколько секунд плач, как вирус, перекинулся на другого малыша и дальше. Вскоре все дети в холле безутешно рыдали, а их матери смотрели на меня с неподдельной ненавистью. Мне оставалось одно – взять гитару. Я вспомнил дурацкую песенку, которую когда-то пел в грузовике сиротам, и прибег к ней снова. Она отлично сработала, слезы сменились смехом. Конечно, я зарекался играть на гитаре, но одно дело – вернуться к своим песням, и совсем другое – паясничать. Я был готов на все, лишь бы маленькие паразиты умолкли.

Старая подруга в последний раз выручила меня. Лишь один мальчик никак не мог успокоиться. Он притих, но лицо его выражало глубокую печаль. Можно понять: это его мячик улетел в окно.

– Хочешь, скажу секрет? (Хуанито утер слезы и осторожно подошел, молодец.) Это волшебная гитара, – шепнул я.

– Волшебная? – удивился малыш, сразу забыв про мяч.

– Да. Она говорящая.

– Честно? – Хуанито открыл рот.

– Честно-пречестно.

Мальчик приложил ухо к деревянному корпусу.

– Я ничего не слышу, – разочарованно сказал он.

– Еще бы! Чтобы гитара заговорила, нужно сначала научиться на ней играть. Тогда она заговорит и даже запоет и засмеется.

– А плакать она умеет?

– Да. Но только когда тебе самому грустно. – Я с горечью взглянул на гитару, но тут же встряхнулся. – Ты все равно играй, даже если очень грустно. Это лучшее лекарство.

Хуанито широко раскрыл глаза и повернулся к матери:

– Мама, мама! У меня волшебная гитара!

– Вы нам ничего не должны. Подумаешь, мячик. Он случайно улетел, а Хуанито вел себя…

– Ну что вы, я просто хочу сделать подарок… правда.

Мать Хуанито стала спорить, говоря, что это уж слишком, но я ее переспорил. Скрепя сердце я протянул ей гитару и подытожил слегка дрогнувшим голосом:

– Там, куда я отправляюсь, гитара мне не понадобится.

– Хорошо, – женщина улыбнулась, – спасибо. Может, Хуанито наконец перестанет надоедать всем своим мячиком.

Остальные мамаши рассмеялись. Когда я попрощался, они проводили меня жалостливыми взглядами. Думаю, ни от кого не укрылось, с какой болью я расставался со старой подругой. На душе было тяжко, я молился, чтобы мелкий хулиган не разломал гитару в щепы.

Уж если я хотел порвать с прошлым, начинать следовало с гитары и всего, что она для меня значила. По правде говоря, я дарил ей новое будущее и спасал от пыли, которой она покрылась бы, оставшись у меня. Теперь она принадлежала трехлетнему малышу Хуанито Серрату. Возможно, со временем он научится ее ценить. Я решил надеяться на это, глубоко вздохнул и окончательно подавил в себе желание вернуться и вырвать гитару из детских ручонок. Что сделано, то сделано. Хуже было осознавать, что если прощание с гитарой разбило мне сердце… то что будет дальше? Как выдержать то, что меня ждет?

В таких раздумьях я направился к палате Лолин. Пора. Другого случая не будет. Нужно просто войти, сказать “привет”, а дальше все само покатится. На полу возле двери стояли два букета. Я заглянул в узкое окошко и увидел Лолин. Она разговаривала с медсестрой, которой наверняка не раз устраивала выговор, когда сама работала. На диване сидели Хуанчо и еще пара знакомых. Нет, я не мог зайти, пока все они там. Наедине-то непросто, а уж при всех… Лучше уйти. Что я там забыл? Дурак…

– Простите, вы позволите? – Медсестра подкатила к двери колыбельку, в которой спал крохотный розовый младенец.

Повернувшись, я увидел, что это не просто медсестра.

– Ох! – только и вымолвил я, застыв с глупым видом. Хотя, уж если на то пошло, она выглядела еще глупее.

– Гомер? – Лицо Алисии выражало полнейшее недоумение. Я был уверен, что за этим последует пощечина, более чем заслуженное оскорбление или что-нибудь наподобие. Но нет, совсем наоборот. Алисия оставила колыбельку и обхватила меня за плечи: – Гомер! Боже мой!

– Привет, Алисия…

– Ты жив! – воскликнула она, не отпуская меня. – Мы думали… Она знает? – Алисия кивнула на дверь палаты.

– Я… Э-э-э… Нет…

– А Полито?

Вместо ответа я застонал.

– Гомер. – В голосе Алисии прозвучали грусть и разочарование. Боль. И нежность. Сочувствие.

– Увы… Не надо было мне приходить.

– Тебе надо поговорить с ней. Ты должен сказать.

– Знаю, – ответил я скованно. Я понимал, что в глазах Алисии, да и любого прежнего знакомого я был не тем, кого они помнили. Я постарел. Выглядел неряшливо. Было время, когда я хотел умереть, и пусть оно прошло, я не был уверен, что хочу жить. Я уставился было в пол, чтобы не встречаться взглядом с Алисией, но увидел другие глаза. Темные, принадлежащие розово-сиреневому существу, выглядывающему из своих пеленок.

– Это…

– Мальчик, – с гордостью отозвалась Алисия.

– Вылитый… – Сердце сжалось, я не смог договорить.

– Копия отца, – помогла Алисия.

Она была права. Передо мной лежал мини-Полито. Глаза заволокло слезами, я ничего не мог с собой поделать.

– Ну же… Пойдем внутрь. Все здесь. – Алисия смотрела на меня с нежностью.

И тогда я понял. Я не могу. Не просто не могу, но и не должен. Встреча с новорожденным сыном для Лолин – первая радость за долгое время. Незабываемое, волшебное мгновение. Я не мог переступить порог и все испортить.

– Нет, – твердо ответил я, вытирая слезы. – Прощай, малыш, береги маму. – Я наклонился и поцеловал его самым долгим, нежным и искренним поцелуем в своей жизни. Поцеловал в лобик это маленькое чудо, ухватившееся за мой мизинец. И отступил, пропуская Алисию. Я едва владел собой.

Глаза у Алисии тоже покраснели, она закусила верхнюю губу, как всегда, когда сильно волновалась. Потом потянулась ко мне и нежно поцеловала.

– Прощай, Гомер.

– Прощай, Алисия.

Я подождал, пока она войдет в палату. Улыбнулся, глядя, как моя дорогая Лолин берет на руки новорожденного сына. Она выглядела усталой, но блаженно улыбалась, не сводя глаз с малыша, который уже лежал у нее на груди, и то и дело целовала его. Лолин заплакала. От счастья и от горя. И я вместе с ней. Я мечтал, чтобы Полито мог увидеть то, что вижу я.

Я в последний раз любовно взглянул на них в окошко палаты. И не мог наглядеться, потому что знал: сейчас я уйду и больше их не увижу.

В такие минуты понимаешь, как трудно отдать швартовы. Но я это сделал. Оставил Лолин, Алисию и остальных и ушел, понурившись, по белому стерильному коридору.

Я выполнил миссию. Потому что наверняка вскоре после моего ухода кто-нибудь заметит в колыбельке рядом с малышом кожаный бумажник с ключами и аккуратно сложенными документами.

Лолин быстро догадается, что это ключи от моей квартиры, дарственная и прочие бумаги, которые помогут ей начать новую жизнь. Ребенок будет расти без отца, но я не допущу, чтобы он рос в бедности.

Сжимая в руке ключи, Лолин задаст вопрос. И Алисия расскажет ей, что видела меня у входа в палату. Лолин выглянет в окошко в коридор, но никого не увидит. Тогда она высунется в окно на улицу, ища меня среди прохожих, но не узнает, если только я не подниму голову. А я не поднял.

И все. Потому что к этому моменту я уже свернул за угол, в смятении сознавая, сколько я потерял, сколько оставляю за спиной. И все равно я знал, что лучший способ закончить жизнь – это начать новую. Лучше прежней – по возможности.

Покидая больницу, я чувствовал себя как никогда бесприютно. Монтойя ждал меня неподалеку на лавочке. На той самой, где мы когда-то разговаривали с капитаном Аматом. Что-то оставалось неизменным, хотя все вокруг изменилось. Раны города уже рубцевались. Барселона исцелялась быстрее, чем я.

На этой лавке Амат сообщил мне о смерти отца. И тогда же процитировал капитана Немо: “Нужны новые люди, а не новые континенты”.

– Чему улыбаешься? – спросил Толстяк, вручая мне новые документы и билет на самолет.

– Может, миру и нужны новые люди, но мне сейчас нужен новый континент.

– Как всегда, не понимаю, о чем ты, сынок. Но мне тебя будет не хватать.

– А мне – вас…

– Напишешь как-нибудь?

– Думаю, нет.

– Хорошо. Потому что если бы ты сказал “да”, я бы не поверил.

Мы посмотрели друг на друга. Наше с Монтойей взаимопонимание только крепло с тех пор, как капитан оставил нас. Мы прочувствованно обнялись в последний раз, хотя мне не хватало рук, чтобы целиком заключить Толстяка в объятия.

– Береги себя, сынок.

– И вы себя. И слушайтесь свою секретаршу, а то я вас даже обнять не могу. – Я улыбнулся, а на глаза навернулись слезы.

– Ладно, проваливай уже. – Глаза у Монтойи тоже блестели.

Я встал с лавки и пошел прочь, не оглядываясь.

Я был чрезвычайно возбужден предстоящим путешествием на край света, и это придавало мне сил. Шаг за шагом. И с каждым шагом я чувствовал себя все дальше от прежней жизни, словно обновляясь.

Эпилог

2019

28. Имя мое – Гомер

Имя мое – Гомер. Мне девяносто семь лет, я читаю без очков, не пью разноцветных таблеток и по-прежнему езжу за рулем своего перламутрового “БМВ” первой серии. Каждый день я играю в бильярд и без труда выигрываю у семидесятилетних юнцов. Иногда хожу в казино и играю в рулетку. Только в рулетку. Картам я никогда не доверял.

Я жил на другом континенте вдали от всех, в маленькой индейской резервации на севере Мексики. Добрые люди приняли меня там с распростертыми объятиями, я нашел новый дом. Я хотел все забыть. Но жизнь смеялась надо мной, даря мне год за годом. Намного больше, чем я просил, и уж конечно, намного больше, чем мне нужно.

Теперь я решил сделать паузу и отмотать жизнь приблизительно на семьдесят лет назад. Вернуться к истокам и увидеть землю, где я родился.

Я думал, что старика, прожившего почти целый век, уже ничто не может взволновать, однако же вот я трепещу от волнения, глядя в иллюминатор, когда мы подлетаем к вытянувшемуся вдоль моря аэропорту. Барселона. Город, который дал мне все и все отнял. Сильно ли он изменился за семьдесят лет? Больше, чем человек, или меньше?

Из багажа у меня только легкий рюкзак, не по годам молодежный. Пришлось препираться с несколькими сотрудниками авиакомпании, чтобы не расставаться с ним. Эти ненормальные думают, что я выпущу его из своих старых рук и брошу в грузовом отсеке или еще где-то. Меня донимали, пока я не прибег к излюбленному трюку. Ничего особенного. Я просто делаю вид, что меня вот-вот хватит удар, – тогда передо мной разве что красная дорожка не расстилается, все сразу к моим услугам. Ни одна авиакомпания не хочет, чтобы у них на борту умер какой-то старик. Можно сказать, я стал профессиональным обманщиком.

Наконец я ступаю на землю и забавляюсь, глядя на лица проверяющих документы. От стюардессы до администратора в гостинице, включая сотрудников службы аренды автомобилей, все поднимают брови и восклицают: “Вот это да, я не знаю больше ни одного человека, родившегося в 1922 году!” – или что-нибудь наподобие. И я с улыбкой отвечаю: “Я тоже”. И это правда. В барселонском аэропорту “Прат” в окошке аренды автомобилей на меня смотрят с подозрением:

– Вы точно можете вести машину?

– Тут так и написано, правда?

Я уже не раз имел этот разговор с дорожной полицией. Поэтому всегда ношу с собой права и медицинские справки, подтверждающие, что я прекрасно могу ездить за рулем. Я попросил ту же машину, на которой езжу в Аргентине, “БМВ” первой серии (хотя тут дали синюю), и дежурный на парковке не сводил с меня глаз с того момента, как я открыл дверь, и до момента, как я включил первую передачу. Я никогда не любил ездить на автомате. Нужно чувствовать мотор так же, как чувствуешь жизнь, чтобы переключать скорость, когда нужно. Сейчас люди чувствуют все меньше, но пытаются что-то менять, и получается к худшему.

Может быть, я плохо выжал сцепление, передача слегка скрипнула между первой и второй. Дежурный решительно и неодобрительно покачал головой, и в благодарность за неослабное внимание к моей персоне я показал ему в окошко средний палец.

Я езжу, не обращая ни малейшего внимания на гудки других машин и адресованные мне ругательства. Да, друзья, я знаю, что еду медленно, но скорость моей машины зависит от скорости моих дряхлых рефлексов. Можете ли вы сказать о себе то же самое? И потом, что с людьми такое? Куда все так спешат? У них вся жизнь впереди, а у меня… У меня позади.

Я один. Я бедный старик, который, вместо того чтобы сидеть на лавочке и кормить голубей, сам кормится собственными историями. “Это все, что у меня осталось”, – говорю я себе, в сотый раз проверяя, лежит ли мой рюкзак на соседнем сиденье. Кто узнает, кем я был и что делал? Мы можем преодолеть смерть, только оставшись в памяти тех, кто не забыл нас. Мы можем вечно жить в историях. Но если их некому рассказать? И некому слушать?

Я всю жизнь молчал, боясь вспоминать, и сейчас жалею, потому что когда я уйду, то унесу с собой всех и вся. Это расстраивает меня больше, чем собственная смерть. Какой смысл жить, если не оставляешь после себя ничего, ни малейшего следа, даже самого крохотного свидетельства своей жизни?

Вот и гостиница. Я никогда не был богат, но впервые в жизни денег у меня больше, чем времени, так что я позволяю себе роскошь остановиться в “Мажестике”. Жил я скромнее не придумаешь, но умереть собираюсь с шиком.

Прежде чем войти в крутящуюся дверь, я оборачиваюсь и смотрю на угол, где так часто играл на своей любимой гитаре. Теперь на том тротуаре расстелен платок, и чернокожий парень продает с него туристам солнечные очки и браслеты. Завидев полицейских, он в мгновение ока сворачивает платок и убегает. Как объяснить, что все кажется мне новым и в то же время прежним?

Когда администратор в гостинице любезно осведомляется, почему я решил вернуться в Барселону в девяносто семь лет, я отвечаю: “Приехал повидаться с семьей”.

В моем возрасте ложь не имеет никакого смысла, но несколько молодит. Да и что он хотел услышать? Что я слон, покинувший стадо, чтобы умереть в одиночестве? Я же для этого вернулся, так ведь? Похоронить свои бивни на слоновьем кладбище. Да, для этого я и вернулся. Именно для этого. “Но сегодня уже поздно”, – говорю я, стоя у окна в своем номере, 508-м, глядя на город, которого больше не узнаю́.

Я ложусь в постель. Рюкзак рядом, возле тумбочки, из-за джетлага мне не спится, все мышцы и суставы болят. Я включаю телевизор и с удивлением обнаруживаю передачи на каталанском языке. Невольно испытываю гордость. Я рад, что хоть в чем-то справедливость восторжествовала. Затем переключаю канал, потому что никак не могу перестроиться на другой язык, и попадаю на какие-то дебаты. Узнаю, что Каталония хочет восстановить республику в своих границах и некоторые политики оказались в тюрьме, а некоторые в изгнании, а в искусство и музыку возвращается цензура[48].

Что я говорил… Все по-новому и одновременно все по-прежнему. Мы рабы привычки и обожаем совершать одни и те же ошибки. Я слышу, как некоторые участники дебатов без всякого стеснения повторяют то, что я уже слышал восемьдесят лет назад… Да так уверенно! Бедные недотепы. Говорят и говорят, оскорбляя друг друга. Почему так трудно слушать? Дело в нехватке терпения или в избытке высокомерия? Неужели они правда считают себя умнее всех? Думают, что никто не может их ничему научить? Им бы послушать прежде всего тех, кто с ними не согласен. Увы, многие родители усиленно пичкают детей глупостями. Это может дорого обойтись завтрашнему миру.

Я ощущаю усталость. Постель слишком удобна или слишком велика, и по телевизору все говорят слишком быстро для моих утомленных ушей. Постоянно звучат слова “конституция” и “демократия”. Демократия тут, демократия там… Когда мне было четырнадцать, отец уже говорил мне о демократии. Если я правильно помню, Испания демократически проголосовала за республику. И что с ней сделали те и другие? Растерзали ее. Зачем давать народу голос, если никто не хочет его слушать? Зачем голосуют миллионы, если власть принадлежит горстке людей?

Раньше о демократии говорили с гордостью, с радостью, с удовольствием. Сейчас это слово произносят со злостью. Чтобы заткнуть тех, кто взывает к разуму, и распалить тех, кто и так уже распален. Если однажды все это выльется в новую войну, я надеюсь, она послужит хотя бы для того, чтобы люди поняли, что на самом деле все было не так уж и плохо.

Я выключаю телевизор. Да ну их со всеми их проблемами. В девяносто семь лет у тебя есть то преимущество, что можно послать всех куда подальше и ничуть не беспокоиться. Когда они начнут убивать друг друга, меня уже не будет в живых. Мне хватило один раз полчаса посмотреть телевизор, чтобы понять, что страна страдает исторической амнезией.

Светает, начинается новый день. В моем возрасте это само по себе ставит определенные задачи. Я гуляю по городу, опираясь на палку. На самом деле она мне не нужна, но, изображая легкую хромоту, я могу без проблем парковаться на местах для инвалидов.

Я возмущен, видя, что церковь Святого Семейства[49] до сих пор не достроена. Как так может быть? И почему вокруг столько китайцев? Я ненадолго захожу внутрь и решаю спуститься к морю. Вот где действительно все изменилось. Я оглядываю берег и отдаюсь воспоминаниям. Некоторые причиняют боль, но… я ведь для того и вернулся, правда? Иду мимо порта, и взгляд теряется там, где затонул “Уругвай”. Под водой наверняка остались какие-то обломки, как остались они у меня в груди. Корабль смерти… Первая встреча с капитаном Аматом…

Я прохожу мимо роскошных яхт, и передо мной возникает огромное здание, отражающееся в воде. Думаю, это гостиница. На дворе февраль, а люди ходят с коротким рукавом. Солнце сияет, жара, как в мае. Все вывихнулось. Но никому до этого нет дела. По крайней мере, на первый взгляд. Мимо проходят счастливые семьи. Дети на своих роликах, а родители… на своих? Не староваты ли они для этого? Сейчас весь мир скользит. Никто уже не шагает. Велосипеды, самокаты, ролики, скейтборды, мотоциклы… Боюсь, какая-нибудь штука из этих собьет меня с ног. Устав от балета на колесах, я ухожу подальше.

Сажусь в машину и еду по проспекту Параллел на площадь Испании. Сердце заходится, когда я проезжаю мимо “Мельницы”. Воспоминаний столько, что приходится притормозить, я уношусь мыслями на сцену. Я пою и играю. Все аплодируют. Но вдруг аплодисменты превращаются в нервные автомобильные гудки у меня за спиной, и я снова показываю средний палец. Похоже, молодежь это забавляет.

Я снова проверяю, где мой рюкзак. В гостинице несколько раз сказали, что его можно оставить в сейфе. Нет уж. Сейфы для тех, у кого всего много. У меня же только одна драгоценность, и пусть она лучше будет при мне.

Доезжаю до кладбища. Тут почти ничего не изменилось. Сохранилась даже сторожка с инструментами, где я оставлял свою гитару. И мертвые по-прежнему на месте… Стали еще мертвее, если это возможно. И у них появились новые товарищи.

В администрации я объясняю, что хочу, чтобы меня похоронили рядом с родителями. На меня смотрят с удивлением. Я говорю, что в молодости работал на этом кладбище, и меня отводят в другой кабинет, где какой-то человек говорит что-то о ценах, нишах, цветах, бронировании и о чем-то еще. Проклятье! Чтобы умереть, нужно больше денег, чем чтобы жить. Я на все киваю. Он делает мне скидку как бывшему сотруднику. Я показываю на плане могилы родителей.

– Для того и вернулся, – добавляю я.

Я много лет жил один, но не хочу умирать в одиночестве. Не хочу больше ни секунды оставаться один. Я выхожу из кабинета.

В глубокой печали я иду к могилам родителей. Плачу. Представляю себе, как грустно это выглядит со стороны: полоумный старик рыдает над могилами. Я уверяю родителей, что никогда не забывал их и до сих пор иногда просыпаюсь ночами от страха, как ребенок, нуждающийся в ласке. Я прошу у них прощения за то, что уехал и бросил их.

И рассказываю, что доплыл на корабле до Америки. Обошел весь континент с рюкзаком за плечами и с монетой на шее. Веря историям, следуя за легендами, ища подсказки одну за другой. Я взбирался на величественные горы, созерцал удивительные пейзажи, продирался сквозь тропические леса и амазонскую сельву, но ни один оттенок зеленого не мог сравниться по красоте с цветом глаз, которые я не сумел забыть.

И наконец однажды в ноябре, когда я меньше всего этого ждал, я нашел Акрам. Или, лучше сказать, Акрам нашел меня. Но это уже другая история. Может, расскажу как-нибудь в другой раз. Может, в следующей жизни.

Главное, что монета почти пятьсот лет спустя вернулась домой. Это событие праздновали несколько месяцев. И мне предложили остаться. Думаю, они поняли, что мне некуда идти. И не ошиблись, так что я остался. Нашел друзей, хотя и немного. Женился. Знаю… Что я мог предложить ей? Осколки сердца? Обрывки жизни? Тем не менее женился. Из порядочности. И по любви. Потому что в конце концов я полюбил ее. Больше, чем думал. И любил до конца, пока она не оставила этот мир почти год назад. Милая моя Элу. Что в переводе с местного языка значит “красивая, разумная и справедливая”. Я никогда не рассказывал ей о прежней жизни. О том, что когда-то любил упрямую молодую воительницу с зелеными глазами и благородным сердцем. Не рассказывал, потому что хотел начать все сначала, а Элу незачем было это знать. Хотя все и так догадались, потому что звали меня Ишна Витка – Одинокий Человек.

Я говорю родителям, что устал. И только хочу, чтобы они гордились мной. Думаю, я делал в жизни все, что было в моих силах.

Воспоминания рассеиваются от до боли знакомых звуков. Ноты. Они звучат у меня голове. Те самые, что несколько десятилетий назад я приказал себе забыть. Одна за одной они слагаются в мелодию. Хорошо мне знакомую. Моя песня. Наша песня. Я слышу ее так, будто кто-то играет ее для меня. Память еще хранит ее спустя все эти годы. А я был уверен, что ее поглотило время… И все же вот она. Я слышу каждый гитарный аккорд, каждую паузу… Песня доносится словно обновленная. И тогда я понимаю, что она звучит не только у меня голове. Она правда звучит. Я тревожно озираюсь, ищу взглядом. Мелодию сопровождает нежное пение, почти шепот. Но какой шепот! Кто-то поет, словно раскрывает секрет.

Голос ведет меня между могил. Мелодия становится все нежнее, меня переполняют эмоции, голова кружится. Мне знакомо это ощущение, взгляд затуманивается, я ищу на что опереться. Проклятая старость. Только не сейчас. Кипарис спасает меня от падения.

– Не сейчас, пожалуйста. Не сейчас, – повторяю я, пытаясь идти дальше.

Я иду на звук и наконец вижу перед собой певицу. Чувства переполняют мое старое сердце.

Она сидит на траве за могильными камнями, играет на гитаре и поет, не замечая меня. Это она. По крайней мере, несколько секунд я в этом уверен. Я узнаю ее волосы, черты, даже позу.

Я выхожу из-за надгробий, как покойник, и, видя мое перекошенное лицо, она замолкает и смотрит с любопытством. Ей лет тридцать. Или не тридцать. Чем старше становишься, тем моложе кажутся все остальные.

Она напоминает мне некую горянку, и сердце переполняет тоска. Не может же время быть над ней не властно. Это невозможно… Но поскольку я выживший из ума старик, с моих морщинистых губ слетает слово, которое, я думал, уже никогда не услышу. Язык у меня поднимается к нёбу и танцует, потому что только так, танцуя, можно произнести это имя:

– Хлоя!

Она смотрит на меня, изогнув бровь:

– Нет. Пенелопа.

– Пенелопа… – с трудом произношу я, блаженно улыбаясь.

Она могла бы испугаться и убежать, но нет – даже в этом она похожа на Хлою.

– Все в порядке? Вы хорошо себя чувствуете? – Пенелопа встает, и я замечаю, что под грудью у нее круглится живот, он прекрасен.

– Да, простите. Дело в том, что ваше имя… напомнило мне кое-что.

– Песню Серрата[50], – подсказывает она вежливо, но без энтузиазма.

– Нет, Пенелопу… жену Одиссея…

– Из “Одиссеи” Гомера? – перебивает она меня, заинтересовавшись.

– Именно. – Я удивлен.

– Откуда вы? Судя по акценту…

– Мой акцент изменился так же, как моя внешность. Но родился я здесь.

Я стараюсь держаться непринужденно, но чувствую, что начинается приступ. Я теряю равновесие. Колени меня подводят. Или это я подвожу их. Я уже представляю, как упаду, но Пенелопа подхватывает меня под руку, не давая рухнуть и раздавить гитару.

– Вы уверены, что не нужна помощь? Позвать кого-нибудь?

– Нет-нет. Все хорошо. Просто ноги…

– …должны вспомнить, зачем они нужны, – улыбается Пенелопа, словно договаривая пословицу.

Я сажусь на сухую траву, чтобы не упасть. Пенелопа помогает мне. Я вожусь целую вечность, устраиваясь поудобнее, и не уверен, что когда-нибудь смогу встать. Но Пенелопа терпеливо дожидается, пока я окончу маневр.

– Сколько уже? – спрашиваю я, кивая на ее живот.

– Пять с половиной.

– Первый?

– Да.

– От души поздравляю.

Ее улыбка прекрасна. Может быть, даже прекраснее, чем у Хлои. Пальцы снова танцуют на струнах. Снова звучит песня. Я снова вздрагиваю:

– Чудесно…

– Это тайная песня, – загадочно отзывается Пенелопа.

Сердце у меня вновь описывает пируэт.

Взгляд Пенелопы соскальзывает на могильный камень перед нами, и хотя голова еще кружится, я пытаюсь разобрать надпись. Точно не “Хлоя” – кажется, “Пенелопа”. И даты: 1920–2002.

– Сегодня у нее день рождения, – говорит Пенелопа, проследив мой взгляд. В груди поднимается жар, я расстегиваю ворот рубахи. – Вы правда хорошо себя чувствуете?

– Да. Почему это тайная песня?

– Потому что ее больше никто не знает. Меня научила бабушка. – Пенелопа бросает ностальгический взгляд на памятник. – У нее от этой песни всегда душа переворачивалась. Это история фермерской дочки и музыканта. Сначала они были почти детьми. Она спасла ему жизнь. А он спас жизнь ей. И научил ее читать. Потом они расстались, она стала партизанкой. Самой лучшей. А он – великим музыкантом.

– Красивая история.

– В детстве я все время просила ее рассказать. Мои друзья засыпали под “Трех поросят”, а мне снилась пещера, полная сокровищ, и волшебный медальон. Потом я поняла, что все это правда.

– То есть?

– Это была история бабушкиной жизни. Я уверена. Она никогда этого не говорила, но я знаю. По глазам видела. Всякий раз, как я играла эту песню, у бабушки в глазах загоралась жизнь. В последние годы она страдала от Альцгеймера… – Взглянув на меня, Пенелопа смущается: – Боже мой, простите. Я надоедаю вам своими историями про бабушку, а вы ведь пришли…

– Нет! – взволнованно восклицаю я. – Прости. Я… Продолжай, пожалуйста…

Такая реакция напугала бы кого угодно, но плюс старости в том, что стариков никто не боится. Худшее, на что мы способны, – уморить со скуки какого-нибудь соцработника.

– Я помню, как бабушка качалась в своем roquinchere…[51] кресле-качалке, – с улыбкой поясняет Пенелопа, – она весь день могла просидеть в неудобной позе, глядя в никуда, словно пытаясь припомнить что-то, чего уже не вернуть. Она медленно угасала. Под конец уже не говорила, не смеялась, никого не узнавала…

– Печально слышать.

– Когда мы приходили к бабушке, я играла эту песню. Маме это не нравилось, потому что бабушка плакала. Конечно, ее было жалко, но она словно ненадолго обретала память, понимаете?

– Песня навевала грусть, но бабушка любила ее. – Я размышляю вслух.

– Да, именно так. Почему мне кажется, что вы были знакомы?

– Может, потому, что все мы здесь души чистилища. Она была замужем?

– Да. Дедушка умер за несколько лет до нее. Он был намного старше. Я его почти не помню, но мама говорит, что не было человека добрее. В то время мало кто готов был жениться на женщине с дочкой. Но деду Хайме было плевать, он обожал бабушку.

– У нее была дочка, когда они поженились?

– Да. Бабушка всю жизнь скрывала это от мамы.

– Что именно?

– Ну а как вы думаете. Что дед Хайме – не настоящий ее отец.

Я холодею, будто только что вылез из ближайшей могилы. Меня охватывает волнение.

– Если бы у нас было больше времени… Бабушка многого не успела рассказать. Если я что и знаю, то только благодаря песне и некоторым историям.

– Сколько лет твоей маме?

– Раньше она всегда шутила, что родилась через девять месяцев после смерти Гитлера и точно знает, как родители отпраздновали это событие. Но когда бабушка рассказала правду, мама перестала шутить. Они долго были в ссоре. Потом бабушка заболела, ну и сами понимаете… Люди всегда мирятся, когда уже слишком поздно. Многое растерялось, знаете… Истории, которые мама сначала не хотела слушать, а потом бабушка не могла рассказать.

Я ошеломлен. У меня есть дочь? И прелестная общительная внучка? И правнук на подходе? Вдруг чары рассеиваются – звонит мобильный телефон, Пенелопа спешит ответить:

– Привет… Да, знаю… У бабушки. Нет, не успела. Да, зашла вот ненадолго… Я же ей обещала. Да, хорошо. Говорю же, да! Пока. – Она опускает трубку и извиняется: – Это муж. С тех пор как я хожу не одна, – гладит живот, – постоянно мне звонит.

– Он волнуется за тебя. Это прекрасно, поверь, – говорю я, чувствуя сильную боль в груди. Слишком много новостей, слишком много эмоций.

Пока Пенелопа собирает вещи, я без зазрения совести беру гитару. Словно та шепотом зовет меня. Я касаюсь деревянного корпуса, приспосабливаю к своему телу, постаревшему, медленному. Я глажу гитару, как погладил бы Хлою. Трудно найти удобную позу, в моем возрасте это невозможно. При первых аккордах Пенелопа поворачивается ко мне:

– Вы не говорили, что умеете играть.

Все мои чувства сосредоточены на гитаре и на собственных негнущихся пальцах, перебирающих струны.

– Проблема этой песни в том, – говорю я, а Пенелопа смотрит на меня своими огромными зелеными глазами, – что у нее нет конца. Никогда не было.

– Откуда вы знаете?

Мне нравится, как у Пенелопы пляшут брови, когда она что-нибудь спрашивает.

– Я знаю, потому что еще не допел ее до конца…

Пенелопа открывает рот в изумлении. Руки опускаются на живот. Она снова садится. Еще осторожнее, чем я. Она поражена. Но молчит. Только слушает.

Я беру первые ноты и убеждаюсь, что пальцы помнят лучше, чем голова. Закрываю глаза и набираю в легкие воздуха. Я и подумать не мог, что судьба подарит мне шанс в последний раз спеть Хлое нашу песню. Но вот я здесь, у ее могилы, рядом с нашей внучкой, и наслаждаюсь каждой нотой.

Я снова рассказываю о пещере, где умирает ветер, о сокровищах, о том, как Хлоя спасла мне жизнь, о наших книгах и приключениях, о медальоне и золоте Акрама и о первом поцелуе, который я помню, словно он был вчера. Слезы текут по моим морщинам. Я пою и вспоминаю… Вспоминаю, как я думал, что потерял ее, как спасся в Эндае, как она всегда возвращалась и меняла мою жизнь. И всегда будет возвращаться. Сердце заходится, руки дрожат, голос срывается. Слишком много эмоций для изможденного старика. Я больше не могу…

И тогда ангельский голос, нежный и сладкий, сплетается с моим. Взгляды встречаются, глаза влажны, как море, ее голос звучит во мне. Он прекрасен. Думаю, Пенелопа уже все поняла. Я вижу, как она смотрит на меня, как плачет вместе со мной, и думаю, что она догадалась. Какой красивый голос… Я тону в ее глазах, она поет, ее голос наполняет меня. Близится конец, и Пенелопа смолкает, потому что она еще никогда не была так далеко от начала песни, а я так близко к концу.

Я пою последнюю строфу, и пальцы испуганно выпускают гитару. Мне страшно, я дрожу. Пенелопа ободряюще кладет свои руки поверх моих. Они у нее мягкие и теплые.

– Тихо, тихо, – говорит она взволнованно, – дыши. Все хорошо.

Я утираю слезы, как маленький, и всхлипываю. Наконец мне удается пролепетать:

– Как… как ты думаешь, она прожила хорошую жизнь?

Зеленые глаза Пенелопы смотрят на меня с нежностью. Она берет мои руки в свои:

– Да. Конечно.

И я плачу от облегчения. Пенелопа обнимает меня. Я прошу у нее прощения. Один раз, десять, сто. Но ей это неважно. Она не выпускает меня из объятий. И хотя она не так экзальтированна, как этот жалкий старик, у нее по щекам тоже катятся слезы.

– Почему ты не вернулся? – спрашивает она с легким упреком и с такой… такой похожей интонацией.

Я опускаю голову и не успеваю ничего ответить. И не нужно, потому что Пенелопа унаследовала не только характер, но и проницательность Хлои.

– Она прогнала тебя. Да, – размышляет вслух Пенелопа.

Я грустно киваю.

– Почему она так поступила?

– Так было нужно. Она хотела защитить меня. Меня и других… В этом была она вся. Но я никогда не знал, что она… – Я опускаю глаза на живот Пенелопы.

– Она тебе не сказала?

– Думаю, тогда она и сама не знала. А потом между нами лег океан.

– Она правда была партизанкой?

– Кем она только не была, – отвечаю я, немного приходя в себя. И меня осеняет. Я понимаю, почему еще жив. Понимаю, зачем я здесь.

Я открываю свой молодежный рюкзак и вынимаю тетрадь – почти такую же старую, как я. Протягиваю Пенелопе, та изгибает бровь. Листает страницы и восторженно поднимает на меня глаза:

– Твои… твои воспоминания…

– Теперь они твои, – улыбаюсь я.

– Не хочешь зайти к нам? – Пенелопа хмурится.

– Нет. Мне хотелось бы еще немного побыть здесь.

– Но… – упрямо настаивает она.

– Ты похожа на нее как две капли воды, знаешь?

– Какие у тебя планы? Мы же еще увидимся?

– Разумеется.

– Когда? Где?

– Все ответы здесь, – я киваю на тетрадь, – здесь ты найдешь и меня, и ее. Ну же, тебе пора, – ласково тороплю я.

Пенелопа смотрит на меня так же, как Хлоя. Потом наклоняется и нежно целует в лоб. Это поцелуй из тех, что должен запечатлеться навек. В глазах у нее стоят слезы. Затем Пенелопа разворачивается и идет прочь, но через несколько шагов останавливается:

– Это правда? Пещера с сокровищами существует?

– Ну конечно, существует.

– Я знала! А где она?

– Там, где умирает ветер, – улыбаюсь я.

– Я тебя еще найду, – добавляет она и исчезает внезапно, как все хорошее в жизни.

Я знаю, что она сдержит слово. Но сейчас хочу побыть один. Наедине с Хлоей. Я чувствую ее рядом… Я не могу встать. У меня нет ни сил, ни желания. Опускается ночь, я ползу к ее могиле. Сворачиваюсь калачиком.

Ночь накрывает кладбище. Я чувствую, как холод пронизывает тело. Мне все равно. Я там, где я должен быть. Впервые за семьдесят лет я чувствую себя дома.

Я поворачиваюсь на спину и ищу ее среди звезд, как делал уже миллионы раз. Она там, наверху, ждет меня, смотрит с вызовом, но улыбается ласково, и в то же время я чувствую ее подле себя. Нам снова нет и двадцати, и мы держимся за руки, глядя на небо. Я чувствую ее горячую руку, а ее волосы щекочут мне нос… Мы вместе ищем звезду – ту, что никогда не погаснет.

Становится все холоднее. Но боли уже нет. Только огромная усталость. И покой. Бесконечный покой. Я решаю закрыть глаза. Ненадолго. Шепотом говорю ей спокойной ночи и еще кое-что напоследок. Не скажу что, потому что у каждой любви свои тайны, как у всякой истории свой конец.

То, что я говорю, – только для нее.

Для моей любимой. Моей воительницы. Моей Хлои.

Примечания

1

“Ах, папенька” (ит.) – ария из оперы “Джанни Скикки” Джакомо Пуччини. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Эта строка и следующая – цитаты из XX стихотворения сборника “Рифмы” испанского поэта-романтика Густаво Адольфо Беккера (1836–1870): “«Что такое поэзия?» – ты вопрошаешь, / голубые глаза твои детски чисты. / «Что такое поэзия? Неужели не знаешь? / Поэзия – это ты!»” – Пер. М. Квятковской, цит. по: “Аккордеон, на котором играет ангел”. Беккер, Густаво Адольфо. М.: Центр книги Рудомино, 2021.

3

Национальная конфедерация труда, Объединенная рабочая марксистская партия (ПОУМ – транслитерация испанской аббревиатуры), Всеобщий союз трудящихся, Объединенная социалистическая партия Каталонии, Федерация анархистов Иберии.

4

Имеются в виду сторонники Ф. Франко в испанской Гражданской войне (1936–1939).

5

Испанские варианты названий провинций: Херона, Лерида.

6

Фрагмент последней главы романа Ж. Верна “Двадцать тысяч лье под водой” цит. по: Жюль Верн. Собрание сочинение в 10 т. Том 3. М.: ОКО, 1991.

7

Этот и следующий – фрагменты стихотворения чилийского поэта Пабло Неруды (1904–1973) “Я могу написать этой ночью стихи…” в переводе О. Савича. Цит. по: Поэзия магов. СПб.: Азбука-классика, 2003.

8

Конец знаменитой речи, произнесенной Мануэлем Асаньей Диасом, президентом Второй испанской республики в годы Гражданской войны в Испании, 18 июля 1938 г. в Барселоне и призывающей всех испанцев к примирению.

9

Эбро – река на северо-востоке Испании. В ходе Гражданской войны летом и осенью 1938 г. на Эбро шли упорные бои.

10

Улица в Барселоне.

11

1 ноября в католическом календаре – День всех святых. В Испании в этот день принято приводить в порядок могилы родственников.

12

Денежная единица Испании, бывшая в ходу до 2002 г.

13

Фрагмент стихотворения П. Неруды “Я могу написать этой ночью стихи…”, пер. О. Савича.

14

От англ. red – “красный”.

15

Безос, Льобрегат – реки в Каталонии, впадают в Средиземное море: Безос – к северу от Барселоны, Льобрегат – к югу.

16

Андалусия – регион на юге Испании. Считается, что его уроженцы отличаются веселостью и легким нравом.

17

Привет, малыш. Хочешь кофе? (англ.)

18

Окей, малыш (англ.).

19

Доброе утро (англ.).

20

Ах ты ублюдок! (англ.)

21

Я всю ночь прождала, засранец! (англ.)

22

Отсылка к знаменитому стихотворению испанского поэта Антонио Мачадо (1875–1939): “Помни, путник, твоя дорога – / только след за твоей спиной. / Путник, нет впереди дороги, / ты торишь ее целиной. / Целиной ты торишь дорогу, / тропку тянешь ты за собой. / Оглянись! Никогда еще раз / не пройти тебе той тропой. / Путник, в море дороги нету, – / только пенный след за кормой”. (Пер. В. Столбова, цит. по: Мачадо, Антонио. Полное собрание стихотворений. 1936. СПб.: Наука, 2007.)

23

Франкистский мятеж вспыхнул 17 июля 1936 года в Испанском Марокко.

24

Одна из центральных площадей в Барселоне.

25

От испанского caudillo – “вождь”, титул Ф. Франко, присвоенный ему на совещании руководства мятежников 28 сентября 1936 г., вскоре после начала Гражданской войны в Испании, одновременно с избранием главнокомандующим сил мятежников.

26

От исп. nacional – так называли сторонников Ф. Франко.

27

Льюис Компаньс (1882–1940) – один из основателей Левореспубликанской партии Каталонии, глава Каталонии в 1934 и 1936–1940 гг. В январе 1939 г. бежал во Францию, где был задержан немцами, выдан в Испанию и расстрелян франкистами. Единственный в истории Европы действующий и демократически избранный глава страны, который был казнен.

28

Эй! Ты там срешь, что ли? (нем.)

29

Пока! (баск.)

30

Баскское мужское имя.

31

Кесарев гриб (лат.).

32

Хосе де Эспронседа (1808–1842) – испанский поэт-романтик. Имеется в виду фрагмент стихотворения “Песня пирата”: “На корме – пират веселый; / Кадикс – влево от корсара, / Вправо – скалы Гибралтара, / С песней правит на Стамбул” (пер. М. Талова цит. по изданию: Хосе де Эспронседа. Избранное. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1958).

33

Цитата из последней главы романа Ж. Верна “Вокруг света в восемьдесят дней” приводится в переводе Н. С. Габинского по изданию: Жюль Верн. Собрание сочинение в 10 тт. Том 4. М.: ОКО, 1992.

34

Вьелья – город, центр региона Валь-д’Аран в Каталонии, Испания.

35

Раваль – центральный район Барселоны, долгое время обладавший дурной репутацией.

36

Во времена правления Франко все языки Испании, кроме собственно испанского, были под запретом.

37

Бальдомеро Эспартеро (1793–1879) – испанский военный и политик; в 1842 г. отдал приказ об артиллерийском обстреле Барселоны для подавления восстания.

38

Футбольный клуб “Барселона” был основан в 1899 г. швейцарцем Хансом Гампером, состав участников был интернациональным, и порядок слов в названии был характерен для английского языка: Futbol Club Barcelona. При Франко название клуба заменили на испанское: Club de Fútbol Barcelona.

39

На флаге Каталонии четыре красные полосы на желтом фоне.

40

Испанская разменная монета, сотая часть песеты (до 2002 г.).

41

Перевод действительно существующей песни авторства Жуана Виладомата и Феликса Гарсо из репертуара испанской певицы и артистки Прекрасной Дориты (Марии Яньес).

42

Мышонок Перес – популярный в Испании сказочный персонаж; считается, что он оставляет детям под подушкой небольшой подарок в обмен на выпавший молочный зуб.

43

Здесь, где умирает ветер, / куда доносятся желания, облеченные в слова, / поющих, / плачущего мира, влюбленного мальчишки; / надеющегося, любящего сердца; / бесстрашного мечтателя, – / здесь его поцелуи и здесь его сердце. / О Хлоя моя, жизнь моя, / со временем мы постареем, / но губы мои не плачут и помнят тебя (кат.).

44

“Целуй меня крепче” (исп.).

45

Роман американского писателя Джеймса Фенимора Купера (1826 г.).

46

Кафе, где подают чурро – кондитерское изделие из такого же теста, что и пончики, но в виде длинных тонких колбасок, которые жарят в масле. Чурро с горячим шоколадом принято есть на завтрак.

47

Фрагмент стихотворения “Песня пирата” Х. де Эспронседы в пер. М. Талова.

48

Имеются в виду последствия попытки проведения референдума о независимости Каталонии в 2017 г.

49

Церковь Святого Семейства (также “Саграда Фамилиа”) – одна из самых знаменитых достопримечательностей Барселоны. Строительство началось в 1882 г. и продолжается по сей день.

50

Жуан (исп. Хуан) Мануэль Серрат (р. 1943) – знаменитый каталонский певец и автор песен как на каталанском, так и на испанском языке. “Пенелопа” – его песня 1969 г.

51

Кресло-качалка (фр. от англ. rocking-chair).

Content

Альберт Бертран Бас
Память – это ты

1. Счастливое Рождество

2. Там, где умирает ветер

3. Пуля в Неруду

4. Возвращение

5. Мир, сострадание и прощение

6. Первые два метра

7. Эммет, ростовщик

8. Новый друг

9. Дочь гор

10. Рассказ из шести слов

11. Хранитель медальона

12. “Уругвай”

13. Конец одной войны

14. Невидимки

15. Тайная миссия

16. Встреча

17. Нарушенные обещания

18. Мечты завоевательницы

19. Мечты завоевателя

20. Двое и ростовщик

21. “Мельница”

22. Последняя проверка

23. Последняя монета

24. Вопрос доверия

25. Там, где умирает все

26. В погоне за невидимкой

27. Короткое прощание

Эпилог 2019 28. Имя мое – Гомер

Примечания