Мария Орунья

Скрытая бухта

Тебе, любовь моя, хоть ты никогда и не прочтешь эту книгу. И всем тем юношам и девушкам, что, сидя на скамеечках в парках, хранят глубоко внутри древние секреты и удивительные истории

У психопатов есть общая черта: виртуозная способность выдавать себя за обычных нормальных людей, тогда как за этим фасадом – жестокой и великолепной маской – бьется холодное сердце безжалостного хищника[1].

“Мудрость психопатов”, Кевин Даттона, доктор философии и член Королевского медицинского общества

María Oruña, Puerto escondido

© 2015, Editorial Planeta, S. A. U.

Книга издана при содействии Pontas Copyright Agency, S. L.

Перевод с испанского Марины Кетлеровой

© Марина Кетлерова, перевод, 2023

© Андрей Бондаренко, оформление, 2023

© “Фантом Пресс”, издание, 2023

Лето. Наши дни

Пейзаж все сильнее и неумолимее погружал его в летнюю атмосферу, в эту особую расплавленную радость, от которой ты чувствуешь необыкновенную легкость.

Ему почти удавалось различить гомон маленького, бурлящего жизнью приморского городка, из лета в лето оживавшего с наплывом отдыхающих, что сбегали сюда, на короткое время возводя стену забвения, отделявшую их от работы и череды дел, и оставались только море и солнце. Открыточный вид был чуть хаотичен: домики, разбросанные по-над морем, без намека на планировку застройки, напоминали цветы, яркими пятнами рассыпанные на зеленом просторе.

Оливер немного расслабился, хоть поначалу правостороннее движение вызывало напряжение у лондонского жителя. Позади уже осталась гора Масера-де-Кастийо, северный склон которой смотрел на деревушку Кортигера, а южный сбегал к городку Инохедо. Необычное плато Кастио, похожее на темный у основания параллелепипед, вырастало из земли, точно гигантская табуретка, забытая после посиделок каким-то местным богом.

По мере того как Оливер продвигался вперед, дома теснились все плотнее, стараясь захватить участки, откуда открывались роскошные виды на прибрежную идиллию.

Движение встало ровно в тот момент, когда Оливер увидел плакат “Добро пожаловать в Суансес”; он сообразил, что раз так отчетливо пахнет морем, то впереди наверняка пробка – длинный душный червяк из машин, набитых пляжными зонтиками, кремами для загара, разноцветными полотенцами, игрушечными ведерками и лопатками, которыми дети скоро примутся возводить кособокие замки.

Предвидя долгое топтание на месте, Оливер вздохнул. Он пригладил густые темные волосы, его темно-синие глаза пристально всматривались в открывавшийся справа пейзаж. Широкое устье реки Сан-Мартин-де-ла-Арена – или Ворчуньи, как называли ее местные – плавными излучинами расширялось к морю, Оливер отчетливо видел, как внизу, под обрывом, река избороздила почву, образовав эстуарии. Чтобы скрасить ожидание, он решил поизучать машину, которую взял напрокат, черный “фиат 500L”, – на его взгляд, типично дамское авто. Он принялся нажимать на кнопки радио. Зазвучали гитарные аккорды, вступило фортепиано, а следом машину заполнил уверенный и проникновенный мужской голос.

Оливер узнал печальную композицию – “Дай ей уйти” группы Passenger. Песня была о том, что люди ценят лишь то, что утратили. Оливер не нуждался в песенках, чтобы вспомнить Анну, ее длинные рыжие волосы, гладкие, как линия горизонта в пустыне. Она всегда была с ним, частью его самого – глубокая, но невидимая рана, которая все никак не затянется, пусть даже черты Анны уже начинали размываться в памяти. И все же музыка перенесла Оливера в их последние дни. В прошлое, казавшееся теперь таким далеким, утонувшее в бездне памяти.

– Иди сюда. Ты в порядке?

– Конечно, я в порядке. Что за вопрос. Важно, в порядке ли ты, – отозвался Оливер, стараясь, чтобы голос звучал не слишком заботливо.

– Нам нужно поговорить. – Она смотрела на него с умудренностью человека, осознавшего, что ему уже нечего терять. – Я хочу, чтобы ты отвлекся, познакомился с новыми людьми. С кем-нибудь познакомился. Мне неважно когда, но я не против, понимаешь?

– Ну что за глупости. Не будь тебя, я бы встречался с двадцатью девушками разом, – улыбнулся Оливер. – И вообще, все у нас наладится. Либо так, либо я потону в распутстве. – Он подмигнул.

Она тоже улыбнулась, но взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, нездешний взгляд.

– Оливер, мы оба знаем… – Анна вздохнула, устало, посмотрела ему в глаза. – Оливер, настоящее счастье только то, что взаимно.

– Не поступай так со мной.

– Как не…

– Не прощайся, – перебил он.

СТОП. Очень вовремя: белые буквы на красном восьмиугольнике возникли на столбе справа. При такой скорости знак выглядел насмешкой. Оливер вынырнул из прошлого, вернулся на дорогу, к пейзажам и к пиликанью мобильного телефона.

– Да? Я слушаю. – Он нахмурился, прищурился, словно это могло как-то улучшить качество связи.

– Оливер Гордон? – Мужской голос в трубке звучал далеко-далеко, фоном ему служило подобие оркестра из молотков, дрелей и еще чего-то, напоминавшего визг циркулярной пилы.

– Это я. Кто говорит?

– Рафаэль Бернандес, партнер Антонио из строительной фирмы… Помните? Мы с вами несколько недель назад созванивались.

– Ах да, точно. Конечно, я вас помню. Вы прораб? Как там все продвигается?

– Ну… (Пауза.) Я как раз на вашей вилле, сейчас работает бригада каменщиков и плотников. Мне нужно вам кое-что сообщить… срочно. Вы можете разговаривать?

– Я за рулем, но в пробке, так что да, могу поговорить.

Собеседник откашлялся, будто подыскивая слова.

– Эээ… А вы, кстати, скоро вернетесь из Англии?

Оливер, начавший уже терять терпение, невольно улыбнулся.

– Смотря что для вас значит “скоро”. Я первым утренним рейсом прилетел в Бильбао, а сейчас нахожусь минутах в пятнадцати езды от Суансеса. Так что, будем надеяться, вернусь скоро, если получится выбраться из пробки отпускников. А можно узнать, что происходит? Какие-то проблемы с перепланировкой?

– Как хорошо, что вы уже здесь, я не ждал вас раньше чем через неделю или две.

– Да уж. Выкладывайте, Рафаэль, в чем дело?

– Дело в том, что мы кое-что нашли между стенными перегородками в подвале… Где вы велели освободить место для детской зоны, ну, для игровой зоны.

Оливер тяжело вздохнул и удивленно приподнял бровь, переключился на первую скорость – движение окончательно замерло.

– Так, и о чем речь? О твердой породе, которую невозможно пробурить, о проржавевших трубах или о мрачной тайной комнате? Что там такого важного? – спросил он, скептически улыбаясь в ожидании какого-нибудь абсурдного ответа. На заднем плане играло радио; музыка, тихая и тоскливая, совершенно не сочеталась с их странным разговором.

– Сами увидите, с такими вещами нужно обращаться осторожно, потому что нам могут остановить все работы, но, ясное дело, только вам решать, стоит ли обращаться к властям и что предпринять. Вот так, в общем.

Оливер начал злиться.

– Могу я, черт возьми, узнать, что вы там такое обнаружили в подвале? Если римские амфоры, то оставим их себе. Или там дремлет братец Дракулы?

– Нет. – Прораб проигнорировал сарказм. И в трубке снова воцарилось молчание, нарушаемое только стуком молотка. – Там… тело ребенка, сеньор Гордон. Гребаное тело ребенка, – выдохнул строитель, словно освобождаясь от давившей на него информации.

В этот момент песня сменилась голосом радиоведущего, принявшегося болтать о последних хитах и музыкальных чартах. Оливер, велев прорабу дожидаться его, дал отбой и уже ничего не слышал; его окутала тягостная тишина, он вел машину точно сомнамбула, лишь глухо стучало сердце, пока, промучившись четверть часа за рулем, не добрался до виллы, где, сопровождаемый Рафаэлем, прямиком направился к страшной находке. Его не покидало чувство, будто он спускается не в подвал своего дома, а в чью-то могилу.

Время от времени стоит сойти с дороги и углубиться в лес. И ты найдешь что-то, чего еще никогда не видел.

Александр Грэм Белл (1847–1922)

Сержант Ривейро припарковал патрульную машину, без полицейских знаков не отличимую от авто туриста, у ворот, рядом с которыми висела небольшая табличка: Вилла “Марина”.

Удивительно, что кости нашли в доме, мимо которого каждый день проходили десятки людей, направляясь к маяку Суансеса, к Пляжу безумцев и к прочим достопримечательностям небольшого полуострова, выдающегося в море. Особняк стоял у самого перешейка, на последнем изгибе Ракушечного пляжа.

Да и сам Ривейро, вместе с женой и двумя маленькими детьми, много раз проходил тут, полагая, что дом необитаем, владельцы его, должно быть, умерли, а для всякого нормального человека цена на него неподъемна. Однако теперь все выглядело так, будто дом наконец-то обзавелся хозяином, который пытается вдохнуть жизнь в эту развалину, но вдруг наткнулся на мертвеца.

Ривейро работал в отделе убийств Сантандера, в полицейском округе Кантабрии, так что, когда тело обнаружили, старший лейтенант Валентина Редондо, шеф отдела, отправила на старую виллу именно его – не только из-за опыта по части расследования убийств, но и потому, что несколько лет назад сержант служил в Суансесе и хорошо знал городок и его окрестности.

Выйдя из машины, Ривейро потянулся и внимательно посмотрел на Оливера: тот, не проявляя к нему никакого интереса, нервно расхаживал по саду, в глубине которого стояло внушительное здание, прикрытое зарослями из одичавших гортензий, инжировых деревьев, пальм и разросшихся кустов мирта.

Понаблюдав за ним, сержант направился к капралу Антонио Масе, служившему в Суансесе, – тот первым приехал в сопровождении патрульного. Капрал с задумчивым выражением смотрел на открывающийся внизу Ракушечный пляж, усыпанный разноцветьем зонтиков, несмотря на то что день был будний. Масу, улыбчивого рыжеватого парня под тридцать, явно интересовали не зонтики, а женские формы под ними.

– Эй, Маса, очнись.

– Извините, сержант, загляделся на пляж. Живут же люди! Представляете, отсюда есть собственный спуск к берегу.

Он указал на тропинку, сбегавшую по крутому склону и едва различимую в зарослях. За садом, как и за домом, явно очень давно никто не ухаживал. Ривейро проследил взглядом: тропка начиналась от боковой темной двери особняка и исчезала в буйно разросшейся зелени, выныривая там, где деревья отступали перед нагретым солнцем песком Ракушечного пляжа.

У тропинки, тоже прикрытое деревьями и кустами, темнело еще одно строение – довольно необычное, нечто среднее между бревенчатой хижиной и крепким каменным кантабрийским домом. Стены небольшого строения были из крупного камня и бревен. Странное, на взгляд Ривейро, сооружение, словно бы из другой эпохи. Наверное, этот дом гораздо старше большого особняка, в подвале которого нашли кости. Он перевел взгляд на впечатляющее здание, стоявшее на самом верху холма, – рамы широких окон, выкрашенные в коричневый цвет, контрастировали с белыми стенами. Не слишком обычно для здешних краев, есть в этом то ли что-то французское, то ли южноамериканское. Интересно, когда его построили? С полвека назад, а то и раньше, наверное.

Он снова оглядел Ракушечный пляж, устье вдававшейся в море реки, каменистый Кроличий остров, угрюмо темневший вдалеке. От этих видов и в самом деле захватывало дух.

– Маса, расскажи, что уже известно.

– Только то, что я сообщил по рации. Останки, похоже, детские. Завернуты в старое тряпье, точно мумия. Выглядят очень старыми.

– Ясно, – кивнул Ривейро. – Ты, полагаю, проследил, чтобы никто там ничего не трогал, а место огородили. – Он вопросительно посмотрел на капрала.

– Конечно. И сразу же уведомил Управление Сантандера, попросил связать нас с криминальным отделом.

– Криминалисты уже выехали? Прекрасно, ты молодец. А судья и судмедэксперт?

– Их тоже предупредили, они едут. Все под контролем. – Маса едва каблуками не щелкнул.

– Черт, Маса, да тебе медаль полагается сегодня. А внутри кто… Мартин? – Ривейро имел в виду патрульного, которого знал по прежней службе в Суансесе.

– Да, следит за всем, а заодно опрашивает рабочих, которые нашли кости.

– А чем они тут занимаются? Перестраивают дом, как я понимаю, – сказал Ривейро, оглядывая строительные леса, бетономешалку и груды стройматериалов.

– Да, работы ведутся уже два месяца. Хозяин вон тот, что все ходит-бродит. – Маса ткнул пальцем в Оливера, который, словно услышав его, вдруг остановился и посмотрел на них.

– Ты его уже опросил? – спросил Ривейро.

– Нет, взял только личные данные. Ждал вас, сержант.

– Хорошо. Сначала я взгляну на находку, а ты пока предупреди этого типа, что я хочу задать ему несколько вопросов. И еще… Маса, можешь сделать мне одолжение? Перестань мне “выкать”. Мы уже лет восемь знакомы.

– Да, сержант. С сегодняшнего дня буду обращаться к вам на “ты”.

Ривейро улыбнулся:

– Ну, вперед.

Маса, кивнув, направился к Оливеру, а Ривейро зашагал к дому. Внутри его встретил Мартин, охранявший место возможного преступления.

Войдя, Ривейро ощутил разочарование: он ожидал чего-то невероятного, замысловатой старинной мебели, накрытой пожелтевшими холстинами, но вместо этого увидел только разложенные повсюду стройматериалы. Пустые комнаты заливал солнечный свет.

Мартин указал Ривейро на лестницу, ведущую в подвал, и они вместе спустились туда. Внизу, среди очередных груд стройматериалов, свежего цемента и бесконечной паутины труб, полицейский показал на перегородку, которую рабочие начали сносить утром, закрепив подпорки, – видимо, чтобы расширить пространство. Внутри снесенной стены и обнаружилось спеленатое тело.

У Ривейро вдруг возникло чувство, будто он вторгается во что-то личное, очень интимное. Воздух в подвале был плотный и тяжелый, в лучах света, лившихся сверху от двери, плясали пылинки.

Нечто, похожее на череп, цвета слоновой кости в бурых разводах, взирало на полицейских из погребального кокона пустыми глазницами.

– Взгляните, сержант, тут все истлело, одни кости. – Мартин указал на то, что проглядывало из-под пожелтевшего, изъеденного савана.

– Похоже, так. Вы, надеюсь, ничего не трогали? – спросил Ривейро.

Мартин глаз не мог отвести от маленького свертка, из которого на них смотрело существо, покоившееся сейчас на фанерном щите, который строители положили подле стены, служившей мумии саркофагом.

– Разумеется, нет, сержант.

– Отлично. Надо вызвать судебного антрополога, судмедэксперт вряд ли что-то сможет определить.

– Хорошо.

– И биолога.

– Чтобы взять ДНК? – удивился Мартин. – Но, сержант, ведь это, может, лежит тут со времен гражданской войны, шут его знает.

Ривейро взглянул на почти двухметрового полицейского, на его чернильную острую бородку, и вздохнул.

– Как знать, Мартин, как знать. К тому же, хоть тело и выглядит человеческим, может, это и не так.

– Думаете, это может быть животное? – Патрульный пригляделся. – Да нет, сержант, череп явно человеческий. Но пусть это решает эксперт.

– Пусть, – согласился Ривейро. – Ладно, я пойду в сад, поговорю с владельцем дома. Ты с ним знаком, видел его раньше?

– Нет, думаю, он нездешний. Тот еще франт. Красавчик упакован исключительно в дорогие бренды, а пострижен как итальянский модник. Вы, кстати, видели его тачку?

– Какую? Тот черный “фиат” снаружи?

– Ага, он самый. С такой тачкой и с такой внешностью стопроцентно педик.

– Мартин, держи себя в руках. Не завидуй. А то потом окажется, что ты от него без ума, – улыбнулся Ривейро.

И, не дав тому возможности ответить, развернулся и стал подниматься по лестнице.

Снаружи, несмотря на жару, Ривейро ощутил легкость и свежесть, как это бывает, когда выйдешь из склепа после похоронной церемонии, на которую пришлось тащиться из чувства долга. К своему удивлению, слева от дома и чуть выше Ривейро обнаружил теннисный корт, потрескавшийся и заросший травой. Поскольку участок занимал склон горы, владельцы дома соорудили террасы, спускавшиеся к пляжу: на верхнем уровне – теннисный корт, на следующем – дом. Чуть ниже – бассейн изогнутой формы. Его огибала тропка, нырявшая в заросли. Выныривала она у хижины, а обрывалась уже у самой кромки песка.

Оливер ждал его, стоя у пустого бассейна, который, судя по слою плесени на стенках и бурой жиже на дне, давно не чистили и не наполняли водой. Сержант в открытую разглядывал парня, который двинулся ему навстречу. Привлекательный тип, сложение вполне атлетичное, но напоказ его не выставляет. Из тех, что умудряются отменно выглядеть даже в старых джинсах и растянутой футболке, – вылитый Ричард Гир при полном параде в фильме “Офицер и джентльмен”. Ривейро, несмотря на свою завидную форму, уже разменял пятый десяток и не мог не позавидовать энергии, что свойственна молодости.

– Добрый вечер, я сержант Хакобо Ривейро из следственного отдела гражданской гвардии[2], – представился он и пожал Оливеру руку.

– Оливер Гордон, владелец дома.

– Вы англичанин? – спросил Ривейро.

– Наполовину, а наполовину испанец. У меня двойное гражданство. Мой отец англичанин, а мама испанка.

– Вот как. – Ривейро достал из кармана блокнот. – А проживаете вы не здесь, а в другом месте? Я имею в виду Англию.

Оливер улыбнулся.

– Прежде я часто проводил лето здесь, в этом самом доме, – он кивнул на особняк, – хотя родился в Лондоне и обычно живу там. Или в Шотландии. Но сейчас подумываю поселиться здесь.

– Вы говорите совсем без акцента, вполне сойдете за испанца. Я имею в виду, за местного.

Оливеру явно было приятно это слышать.

– Да, мама всегда говорила со мной по-испански, с самого детства. А потом я изучал испанскую филологию в Университетском колледже в Лондоне.

– Ясно. – Ривейро восхитило, как ловко Оливер переключается на английское произношение, выговаривая названия. И поразило, до чего открыто держится этот парень, как прямо смотрит в глаза. Чертовски приятный малый. – Хорошо, давайте обсудим ситуацию. Ваши строители обнаружили в подвале человеческие останки, и, как вы понимаете, нам нужно установить их происхождение и причину смерти. Как давно вы являетесь владельцем дома? Вы или ваша семья, – уточнил он, сообразив, что Оливеру лет тридцать.

– По правде говоря, я и не знаю. Дом достался моей матери в наследство, а после ее смерти перешел ко мне. Вот я и решил привести его в порядок и устроить тут небольшой отель, место ведь идеальное.

– Отель? Значит, вы думаете остаться в Суансесе? Я имею в виду… вы собираетесь работать здесь, перебраться из Англии насовсем? – недоверчиво спросил Ривейро.

Оливер вздохнул:

– Да, решил заняться домом, который мне достался от матери, обосноваться в Испании и начать новый этап в жизни.

Сержант решил, что тут наверняка кроется какой-то давний конфликт. Новый этап в жизни? Сбежать из дома в другую страну – поступок не назовешь ординарным. У всех свои демоны, подумал он.

– Вы женаты? У вас имеются здесь родственники?

– Нет, не женат. Думаю, где-то в Испании живет мой троюродный брат, но связь мы не поддерживаем.

– Вот как… То есть, если я правильно понял, семья у вас в Англии.

– Да, отец, два дяди и брат. Хотя где сейчас он, я понятия не имею.

– Он? Ваш брат?

– Да, Гильермо.

– Он что, исчез? – Ну хоть что-то интересное.

– И не в первый раз. Он регулярно исчезает. Иногда надолго. После операции “Телик” он немного… не в себе, – сказал Оливер, помрачнев.

– Операция “Телик”? – изумленно переспросил сержант.

– О, конечно, извините, – Оливер улыбнулся, – вы ее называете иначе. Я имел в виду военную операцию в Ираке.

– Ну да, ну да. – Ривейро пометил, что следует порыться в интернете. – А как давно вы не знаете о его местонахождении? – спросил он с любопытством, хоть эта тема, скорее всего, никак не была связана с костями, найденными в подвале.

– Полтора года, – коротко ответил Оливер.

– Сочувствую. И у вас нет никаких соображений, где бы он мог находиться?

Оливер пожал плечами:

– С моим братом никогда не знаешь наверняка. Ибица, Австралия, Южная Африка… зависит от благотворительной организации, к которой он примкнет. Или какой-нибудь секты. Мы чего только не предпринимали, чтобы его найти. В последний раз он исчез на девять месяцев, а потом вдруг как ни в чем не бывало в сочельник заявился в дом нашей бабушки.

– Ваши родители, наверное, места себе не находят.

– Мама умерла в прошлом году.

Ривейро готов был влепить себе оплеуху: ведь парень только что сказал, что унаследовал дом от матери.

– Точно, вы говорили. – Сержант поколебался. – Получается… Ваш брат не слышал о смерти матери?

– Думаю, нет. Разумеется, нам не удалось его разыскать, а он не звонил ни отцу, ни мне. Но это, полагаю, никак не связано с тем, что нашли в подвале.

– Этого, приятель, мы не можем знать наверняка, – покровительственным тоном произнес Ривейро. Но Оливер прав, пора сосредоточиться на находке. – Скажите, почему вдруг вы решили снести стену в подвале?

– Я собирался устроить там детскую игровую зону для постояльцев. Если люди путешествуют с детьми, тем нужно где-то играть. Например, если на улице дождь, – объяснил Оливер.

– Звучит разумно. – Ривейро задумчиво покрутил в руках блокнот. – Не хочу опережать события, но в зависимости от того, что скажет антрополог, мне потребуются все данные о доме, чтобы установить, кто был его владельцем в тот период времени, когда захоронили тело. Мы, разумеется, все проверим, но вы очень поможете, если предоставите документы, которыми располагаете.

– Конечно, но придется подождать несколько дней, потому что все бумаги у моего адвоката, а он сейчас в отъезде. Но я сегодня же позвоню ему. Копии всех документов я передам вам, как только получу их от него.

– Договорились. И еще имейте в виду, что, вероятно, на какое-то время нам придется приостановить строительные работы, чтобы все обследовать и убедиться, что больше никаких тайников нет. Где мы сможем вас найти? Где вы остановились?

– Здесь.

– Здесь? – удивился Ривейро и невольно оглянулся на разоренный особняк, в котором хозяйничали строители.

Оливер улыбнулся почти весело.

– Ну то есть там. – Он указал на хижину.

– Но разве там можно жить?

– Еще как. Пусть вас не смущают заросли и странноватый вид дома. С садом я буду разбираться после завершения ремонта.

– Да уж, работы вам хватит.

– И не сомневаюсь. – Оливер снова улыбнулся. – А еще бассейн, парковка, да и ограду надо укрепить… Поэтому первым делом я привел в порядок этот дом, – он указал на хижину, – поскольку собираюсь в нем жить. Особняк станет отелем. Еще одним курортным отелем. Но надеюсь, отелем с изюминкой, отличающимся от прочих. Подумываю устроить тематический пансион – например, для тех, кто изучает испанский или английский. Посмотрим. Я уже проанализировал местный рынок, и дело выглядит перспективным. Сейчас как раз обдумываю рекламу, нужно будет сделать сайт, вникнуть в систему студенческих обменов. Хотелось бы запустить все поскорее.

Ривейро был искренне поражен. Да у этого малого все просчитано. Вот только сегодняшняя находка явно не укладывалась в расчеты.

– Итак, вы живете в хижине? – уточнил он, словно не мог поверить в такое.

Очередная усталая улыбка.

– Хижина? Ну, в этой хижине два этажа. С этой стороны это непонятно, но дом стоит на склоне, и на другую сторону выходят два этажа. Внутри прекрасно все оборудовано, в скандинавском стиле, как из буклета “ИКЕА”. Хотите взглянуть?

Ривейро принял бы приглашение, если бы в этот момент к воротам не подъехали три машины. Он издалека увидел, что в одной сидит добродушный толстяк судья Хорхе Талавера и судмедэксперт Клара Мухика, с пшенично-золотыми волосами, такая крошечная и тоненькая, что казалось, ее унесет легкий порыв ветра. Во второй машине прибыл судебный секретарь, который всегда держался отстраненно. Его задачей было проследить за работой судмедэкспертов и транспортировкой останков. В третьей же машине приехали криминалисты из лаборатории Сантандера. Сержант отправился им навстречу, знаком показав капралу Масе, чтобы тот держался поближе к хозяину дома.

Развернулось сложное и кропотливое действо: эксперты фотографировали, снимали видео, фиксировали отпечатки пальцев, брали пробы, проводили первичный осмотр останков. Ривейро ни на шаг не отходил от судмедэксперта – он хотел узнать хотя бы примерный возраст костей. Сержанта не покидало странное, но очень возбуждающее чувство, что эти останки хранят зловещую и давнюю тайну, что меж окаменевшими тряпками прячется какая-то сложная история.

Дневник (1)

На тот случай, если со временем утихнут отголоски прошлого, погаснет его свет и рассеются воспоминания о лицах людей, подаривших нам жизнь, должно сохраниться письменное свидетельство всего, что случилось. Свидетельство того, что продолжает происходить, – до меня долетела весть, что на вилле “Марина” обнаружили маленький скелет. Из моей памяти почти выветрилось, что он покоился там с миром. Но у любой истории есть начало. Я помогу тебе погрузиться в прошлое, чтобы увидеть, как проступила Сущность. Чтобы понять ее, тебе придется отправиться в прошлое вместе со мной.

Ты чувствуешь это? Этот запах селитры и эту беспечную людскую радость? Мы вернулись в лето 1936 года.

Волны нескончаемой чередой накатывают на красивый пляж в северной части Испании, прежде эта территория называлась провинцией Сантандер. Солнце ласкает крупный песок, на котором весело играют дети.

Ракушечный пляж приморского городка Суансес по-матерински тепло принимает семьи. Прячет их от могучих волн Кантабрийского моря в объятиях бухты, окруженной скалами, оберегает от бушующей стихии, атакующей другой, открытый берег, куда более суровый и дикий, прозванный Пляжем безумцев. Макушку выступающего в море полуострова венчает мыс Торко, с которого старый маяк в темноте подмигивает берегу, шлет световые свои поцелуи.

С высоты мыса видно, что Суансес состоит из двух частей. На склоне плато, спускающегося к побережью, небольшой городок, с мэрией, и рыночной площадью, и полицейским участком. Но ниже, за портом, там, где заканчивается протяженный Ракушечный пляж, у речного устья прячутся крошечные, уютные пляжи и бурлит иная, отпускная сезонная жизнь, выплескивается из новеньких отелей и летних домиков, окруживших пристань и рыбацкие лодки.

Суансес… Мысленно я могу нарисовать эту землю даже с закрытыми глазами. На севере – Кантабрийское море; на юге, вверх по реке, – городок Торрелавега; на востоке – старинная деревня Миенго; на западе – прекрасный Сантильяна-дель-Мар. Кантабрийское море омывает россыпь рыбацких деревушек: Инохедо, Кортигера, Онгайо, Пуэнте Авиос и Тагле. О каждой из них сложено немало легенд.

Вновь обратим свой взор к деткам, что играют на теплом песке, к плавным дюнам, подернутым зелеными брызгами травы, сбегающим на золотой берег.

Ты узнаешь эту девочку по ее движениям, по выражению глаз. Ей почти восемь; она такая тщедушная, такая маленькая, такая хрупкая. У нее длинные и волнистые каштановые волосы. Ее повсюду сопровождают взгляды, словно за ней тянется невидимый шлейф. И не скажешь, что она писаная красавица, но перед этой улыбкой, перед этими глазами не устоять.

Ее зовут Хана. Имя это никогда не забудешь.

Она застенчива. Она играет с братьями и сестрой, сражается с волнами, а блики солнца играют на ее коже. Она грациозна от природы, в ней пока еще спит та красота, которой все будут любоваться, и никто не ведает, что таится в этих больших зеленых глазах.

Это особый день, выходной, – подарок их отца. Тот почти час греб к Ракушечному пляжу по реке Сан-Мартин-де-ла-Арена, к которой несут свои воды речки Саха и Бесайя. Через несколько часов им придется вернуться в Инохедо, к тяжкому труду, из которого состоит каждый день крестьянина и рабочего.

Но вдруг происходит что-то странное. Среди людей пробегает волна испуганных возгласов и суетливых движений, и вот пляж пустеет в мгновение ока и теперь будет отсчитывать пустые одинокие часы в ожидании лучших времен.

– Дети! Идите сюда! Сейчас же! – отчаянно кричит кто-то.

Это Бенигно, отец Ханы, – высокий мужчина, худой и жилистый, с темными глазами и орлиным профилем. Дети, мгновение назад безмятежно игравшие в прибое, изумленно смотрят на отца. Еще же рано. Когда зовут обедать, так не кричат, любой дурак догадался бы. Дети испуганно замолкают.

– Идите сюда, я сказал! Давид, Клара, Антонио… Хана! Ну-ка, вылезайте из воды! – Отец торопится к воде, лицо у него бледное, на нем написан страх. – Живо, нам нужно домой! Давайте! Сейчас же! Марш одеваться! – Он срывается на крик и указывает в сторону расстеленных полотенец, где Кармен, их мать, в спешке собирает вещи.

Это невысокая женщина с темно-русыми волосами, взгляд ее ярко-голубых глаз беспокойно мечется по сторонам, она напоминает перепуганную мышку.

– Папа, что случилось? Что мы сделали? – спрашивает Давид, старший, выходя на берег. Он напуган.

– Ничего. Вы ни при чем. Мы возвращаемся домой – и помалкивайте.

– Но папа! – подает голос Хана. – Мы же недавно приехали!

– Уходим! Живо. – Отец замолкает, хватает Антонио и Хану за руки, взглядом приказывает Давиду и Кларе следовать за ними.

Дети в ужасе смотрят, как все люди вокруг лихорадочно собирают вещи.

– Пап, но что?..

– В стране переворот. Республика пала. Война. Поняли? Война. Проклятая гражданская война. Гром их разрази, Бога и всех архангелов, – бормочет отец, тщетно пытаясь сдержать беспокойство.

То утро 18 июля 1936 года Хана запомнит не из-за игр в ласковых волнах, не из-за терпкого соленого и сияющего солнца, а из-за выражения ужаса и потерянности на лицах родителей, из-за спешного возвращения домой на взятой внаем лодке. В тот день мир погрузился в тревожную настороженность.

Когда я вижу мертвого человека, смерть кажется мне уходом. Труп словно оставленный костюм. Человек ушел, и ему более не нужен тот особенный наряд, что он носил при жизни.

Фернандо Пессоа (1888–1935)

Клара Мухика, судмедэксперт-антрополог, была в полном восторге от находки в Суансесе. Она вовсе не утратила эмпатию к жертвам любого насилия, но давно научилась отделять работу от чувств.

Обычно ей не удавалось применить на практике свои антропологические знания, так как трупы, с которыми приходилось работать, были свежими, а причины смерти вполне обыденными – домашнее насилие, наркотики или уличные разборки. Сейчас же ей предстояло иметь дело с останками явно очень старыми.

Проведя около часа в запущенном поместье, судья Талавера распорядился вывезти останки. Клара, притворившись занятой, уклонилась от расспросов сержанта Ривейро, жаждавшего узнать, сколько лет костям. Она не собиралась из-за спешки дать ошибочную оценку. Клара всегда стремилась к максимальной точности и мнение высказывала, только опираясь на результаты экспертизы.

Сидя в машине, направлявшейся обратно в Сантандер, она мысленно прокручивала, что предпримет, вернувшись в свою лабораторию в Институте судебной медицины Кантабрии. Наконец-то можно пустить в ход знания и опыт, что она получила в прошлом году, когда работала с лучшей в мире, по ее мнению, командой антропологов-криминалистов – Аргентинской группой судебной антропологии. Тогда у Клары было ощущение, что за неделю в Буэнос-Айресе она узнала больше, чем за все годы в университете.

Скорее из любознательности, нежели из соображений, что это как-то пригодится ей в работе, в тот месяц, что они с мужем провели по другую сторону Атлантики, Клара сначала посетила семинар в Аргентине, а затем побывала в США, в штате Теннесси, в Центре антропологических исследований, прозванном “Фермой трупов”.

– Мухика, твое молчание обычно означает, что ты что-то замышляешь, – сказал судья Талавера.

Он вел машину, а Клара сидела на пассажирском сиденье. Темные, цепкие глаза Клары блеснули, она едва заметно улыбнулась.

– Женщины все немного Макиавелли.

– Да уж, мне ли не знать. У меня дома их три. – У Талаверы с женой были две дочери-подростка.

– Бедняжки, из всех мужчин в мире им выпал именно ты, – усмехнулась Клара.

С судьей они были знакомы уже семь лет, между ними возникло что-то вроде дружбы, и изредка они устраивали совместные семейные ужины.

– Ну вы и шутница, сеньора судебный археолог.

– Антрополог, с твоего позволения.

– Еще бы я не позволил. Не я же целыми днями играю с мертвецами в подкидного. Ну так расскажи, о чем ты сейчас думала? Сколько лет этим костям? Наверное, еще времен гражданской войны?

Клара задумчиво покачала головой:

– Возможно, что и так, но я не уверена. Надо подождать результатов из лаборатории, но могу сказать, что тело пролежало в стенной нише несколько десятков лет как минимум. Надеюсь, рабочие ничего не повредили, когда раскрыли сверток.

– Сверток?

– Ты разве не видел? Тело было завернуто в старые простыни, и рабочие их частично размотали, прежде чем увидели, что внутри.

– Ты имеешь в виду – увидели череп.

Клара рассмеялась.

– Так точно, ваша честь, череп.

– А ты можешь оценить возраст ребенка? Ну, с учетом погрешности, сколько ему было? Месяц, год, пять лет?

– Это не так просто. Вечно вы все одно и то же… Что судейские, что полиция. Никто не задается вопросом, кто перед нами, что это был за человек, какая у него история.

Талавера помолчал.

– Но ведь это уже следующий шаг.

– Да. А сейчас я думала о своих заметках, которые привезла с “Фермы трупов” в Теннесси.

– Откуда? С “Фермы трупов”? Ты мне об этом не рассказывала. Это так ты отпуск проводишь? Черт, и как только Лукас тебя выносит. Бедняга, наверное, опасается, что однажды ты его утопишь в формалине.

– Напомню тебе, что Лукас врач.

– Ага, но имеет дело с живыми, ну ты в курсе, это которые шевелятся и все такое.

Клара скорчила гримаску и продолжила:

– Мы с ним провели пару дней в Теннесси, а “Ферма трупов” – это центр антропологических исследований, где изучают, как происходит процесс разложения тела в разных условиях.

– В каких условиях – например, если труп стоит на голове? Или потягивает под землей свой утренний кофе?

– Да ты сегодня в ударе. Хотя вообще-то примерно так. Тела кладут в разные позы и создают различные условия: помещают их в воду, в багажник машины, закапывают в землю… Голыми и одетыми. В результате создана уникальная база данных, используя которую, по состоянию трупа можно определить, как долго в конкретных условиях он находился. Ты очень удивишься, узнав, каких результатов удалось добиться и каких ошибок избежать благодаря этим исследованиям. А курирует их Университет Теннесси.

– Университет?

– Вот именно. Кстати, территорию тоже предоставил Университет Теннесси.

– Охренеть. Кому это вообще в голову пришло? Наверняка руку приложил какой-нибудь твой кузен.

– Нет, конечно. Мой кузен, думаю, ни разу не бывал за пределами Паленсии[3]. Нет, идея такой фермы пришла в голову американскому судмедэксперту, который в восьмидесятые годы допустил серьезную ошибку при установлении возраста скелета. Ошибся лет на сто, скелет был времен американской Гражданской войны. Тогда-то он и решил, что хватит экспериментов на свиньях, пора переходить к людям, чтобы результаты были более достоверные.

– Ты меня убиваешь. Какие еще свиньи?

– Свиньи более всех прочих животных схожи с людьми. Глядя на тебя, я понимаю почему. – Клара беззастенчиво уставилась на пузо Талаверы.

Он нахмурился, но тут же рассмеялся.

– Ладно, давайте заключим мир, сеньора судмедэксперт. Через пять минут мы будем в твоей лаборатории. Франкенштейн уже, поди, изнывает от нетерпения. – Они проехали перекресток. – Скажи-ка, а на этой ферме им что-то удалось обнаружить или трупы там просто сваливают, как, типа, в “Техасской резне бензопилой”?

– Много чего. Благодаря им мы знаем, например, что летом тело разлагается быстрее, чем зимой, и что наличие одежды влияет на скорость разложения.

– Тоже мне открытие. Об этом даже я догадывался.

– Еще мы знаем, что можно каждый день проходить мимо трупа, даже не подозревая об этом, потому что зловоние распространяется лишь на десять метров.

Талавера открыл было рот, но Клара продолжила:

– Мы узнали, ваше сиятельство, что чем глубже в земле лежит тело, тем дольше оно разлагается; что труп толстяка, – тут Клара снова глянула на судейские телеса, – быстрее превращается в скелет, чем тело худого, и может терять до восемнадцати килограммов в день. Узнали, что труп может пролежать почти нетронутым всю зиму и весну, а с наступлением первых жарких дней разложиться целиком чуть ли не за сутки… Представь, сколько там насекомых. Первыми, кстати, появляются…

Судья Хорхе Талавера прервал ее:

– Ладно, ладно, хватит. Черт, меня от твоих объяснений чуть не стошнило. И кстати, мы уже на месте. – Он приготовился припарковаться во втором ряду, чтобы высадить Мухику у Института судебной медицины.

– Ну ты и неженка, – сказала Клара, вылезая из машины.

– Ага. Позвонишь, как что-нибудь узнаешь?

– Непременно.

Клара захлопнула дверцу машины и поспешила к себе в офис. Кости ребенка вот-вот должны были доставить, а ей еще нужно закончить два отчета для суда. Все вокруг воображали, что она целыми днями расчленяет трупы, как в сериале “CSI. Место преступления”, но на деле большую часть времени она сидела в кабинете, строчила отчеты, проверяла экспертизы и решала текущие проблемы лаборатории.

Два часа спустя, закинув в себя бутерброд с тунцом и каким-то непонятным соусом – подарок от кафетерия в Университетской больнице Маркес-де-Вальдесилья, – Клара Мухика вошла в отдел патологоанатомии, занимавший нижний этаж больничного морга, чтобы провести экспертизу найденного в Суансесе крохотного скелета. Проходя по коридору, она в который раз мысленно пожелала, чтобы у нее дома на кухне было хоть вполовину так же чисто, как в лаборатории, хоть та и была тесно заставлена стеллажами, на полках которых красовались бедренные и берцовые кости, челюсти и прочие, с трудом узнаваемые, останки как в банках, так и в открытом виде. Что-то было материалом для изучения, а что-то – уликами.

Клара подошла к столу для вскрытий, где уже лежал крохотный скелет. С трудом верилось, что в нем когда-то теплилась жизнь. Возле стола ее ждали помощники – Педро Мигес и Альмудена Кардона. Там же безмолвной тенью маячил Ульоа, агент из лаборатории криминалистики. Он почти не раскрывал рта, а участвовал в процессе и того меньше и потому оставался столь незаметен, что работавшие в зале аутопсии не обращали внимания на его присутствие, словно он был призраком, приглядывающим за трупом.

Обменявшись с коллегами приветствиями, Клара попросила Педро Мигеса подготовить резервуар, чтобы прокипятить кости и удалить остатки мягких тканей.

Пока Мигес занимался приготовлениями, Мухика с Кардоной начали разворачивать затвердевшие и пожелтевшие простыни, в которые было запеленато тельце. Когда первый слой ткани был снят и они принялись за второй, женщины так и застыли. Такого они не ожидали. Первой очнулась Кардона.

– Мухика, ты тоже это видишь?

– Глазам не верю, – изумленно отозвалась Клара.

– Что это за штуковина? Фигурка майя или что-то подобное?

Кардона нахмурилась, наблюдая за тем, как Клара Мухика осторожно берет в руки странную маленькую фигурку тусклого зеленого цвета. Ульоа, обычно сидевший в своем углу, тоже подошел взглянуть. Фигурка была размером с большой палец руки и, возможно, изображала представителя какого-то экзотического племени – с перьями у пояса и на голове. Две змеи то ли вползали внутрь через непропорционально огромный разинутый рот, то ли выползали из него.

– Да… – наконец заговорила Клара, – похоже на какой-то символ ацтеков или инков… Очень странно. Останки найдены в доме около Ракушечного пляжа, в Суансесе, особняку не более восьмидесяти лет. Надо будет привлечь кого-то из Управления культурного наследия.

Клара взглянула на Ульоа, затем на Кардону, а потом ее взгляд вернулся к гротескной фигурке. Та, казалось, безучастно насмехалась над ними.

– Смахивает на сувениры, которые нам впаривали в Тулуме или на Плайя-дель-Кармен, уже не помню. Когда мы ездили на Ривьера-Майя, – сказала Кардона, которая пару лет назад провела отпуск в Мексике.

Клара Мухика кивнула, не отрывая взгляда от этого необычного артефакта, внушавшего ей беспокойство.

– Смотри, – она показала Кардоне, – он, наверное, висел на этом шнурке. Напоминает подвеску.

– Довольно уродливую подвеску. – Кардона поморщилась.

Клара усмехнулась.

– Да уж, не шибко красив этот зеленый карлик, – сказала она, изучая со всех сторон фигурку. – Надо бы выяснить, что это за материал… на изумруд не похоже. Зеленый цвет… оливин? Нужно показать эксперту.

Наконец Клара отложила статуэтку, и они с Кардоной продолжили разворачивать саван. Больше сюрпризов не было. Судя по всему, крошечное тело при жизни весило килограмма два, сохранилось немало фрагментов мягких тканей, сухих и потрескавшихся, будто выделанная кожа.

– Видишь? – показала Кардона. – Тело почти мумифицировано.

– Да, и это наводит на мысль…

– Что где-то рядом находился источник тепла, так? – предположила Кардона.

– Возможно. Но я имела в виду другое. Младенец либо родился мертвым, либо умер сразу после рождения.

– Почему это?

– Потому что тела новорожденных ведут себя иначе, они разлагаются не совсем так, как организмы взрослых. У них еще нет микрофлоры, которая ускоряет разложение. А потому тело, в которое никогда не поступало пищи, обычно мумифицируется, если находится в сравнительно сухом помещении.

– Понятно. – Кардона постаралась скрыть досаду от того, что сама не сообразила.

– Разумеется, причина может быть и в источнике тепла, как ты и сказала. Не исключено, что рядом со стеной, в нише которой лежало тело, находится труба или отопительный котел. Но я ничего такого в том подвале не заметила. – Она помолчала, глядя на тело. И прошептала: – Бедный малыш.

У Клары Мухики, которой исполнилось сорок восемь лет, детей не было. Проблемы начались еще в молодости, ее дважды оперировали, но безрезультатно. В конце концов она решила, что счастлива и без детей, хватит ей мужа и трех его сумасшедших племянниц. К тому же материнский инстинкт особо не напоминал ей о себе, за исключением того дня, когда она осознала, что не сможет иметь детей. Но этим вечером, стоя у стола для вскрытий, на котором лежали детские кости и загадочная зеленая статуэтка, она ощущала острую жалость и к этому крошечному скелету, и к себе.

Дневник (2)

В учебниках истории пишут, что гражданская война в Испании продлилась три года. Для Ханы она началась в тот момент на пляже в Суансесе, когда всех смело, точно песчаной бурей, и закончилась в апреле 1939 года. Не стоит верить тому, что написано на бумаге – за обрывками правды там часто скрывается ложь. То, что написано в учебниках, не всегда точно. Ведь именно оттенки и детали придают событиям масштаб и реалистичность. То были смутные времена, которые тяжело вспоминать.

Оденься потеплее: на дворе раннее и холодное утро октября 1936 года. Война идет уже три месяца.

– Возьми только одеяла и пару буханок кукурузного хлеба, а остальное брось, – торопливо говорит мужчина жене. Видно, что он на взводе.

– Сейчас, – отвечает та, не глядя на него.

Она озирается, останавливает взгляд на груде одежды, которую прижимает к груди, откладывает ее, судорожно собирает одеяла и хлеб, как велел муж. Набивая огромную холщовую торбу, женщина громко, но спокойно говорит старшему сыну:

– Давид, надень на Антонио пальто, пора уходить.

Давиду двенадцать, глаза у него карие, в прожилках, точно сухие дубовые листья, он худой, но сложен ладно, в мальчике уже прорывается сильный и решительный характер. Он запихивает младшего Антонио в пальтишко, круглолицему малышу три с половиной, в нем все еще явственны младенческие черты, в зеленых с медовыми крапинками глазах читается абсолютная невинность. И страх – вот уже которую неделю.

Хана и Клара уже готовы. Они тепло одеты. Но там, наверху, никакая одежда не спасет, там ледяной ветер и сырость, там трудно дышать.

Кларе десять, она до того бледна, что выглядит почти болезненно. Глаза у нее прозрачно-серые, и когда она подолгу задерживает на чем-то взгляд, всем становится не по себе. Она очень миловидна, даже красива. Отец любит повторять, что Клара прямо фарфоровая куколка – такая же белая, хрупкая, нежная. Каштановые волосы у нее вьются, как и у Ханы, в остальном совершенно на нее не похожей – та очень живая, излучающая тепло.

Девочки терпеливо ждут, сидя на краешке большой кровати, которую делят с братьями. Кровать стоит напротив двери в родительскую спальню. Домик у них крохотный – две комнатушки, коридор-обрубок, ведущий в кухню, и пристройка-курятник, служащая также уборной. Дом стоит неподалеку от Астурийской цинковой фабрики, где работает Бенигно, вокруг растут высокие платаны, которые напоминают стражников, несущих караул.

– Боишься? – спрашивает Клара у младшей сестры.

– Не-а. С чего ты взяла? – отвечает Хана, уткнувшись взглядом в свои ботинки.

– Ты молчишь.

– Ты тоже.

– Но ведь это ты у нас болтушка, рта не закрываешь целыми днями. Я не боюсь. Ничуточки. Совсем-совсем.

– Правда? – Хана поднимает на сестру взгляд.

– Конечно. Ничего плохого не случится. Знаешь почему?

– Нет. Почему?

– Потому что мы все вместе. Самое важное – наша семья, чтобы мы были все вместе. А еще ты можешь не волноваться, потому что я о тебе позабочусь. Я же старшая. – Клара выпрямляется и вытягивает шею, чтобы казаться выше.

– Старший Давид. – Хана улыбается.

– Мальчишки ничего не понимают. Мне почти столько же, сколько ему. Я скоро стану женщиной. – Клара делает паузу. – Я всегда буду заботиться о тебе, так что не бойся. Как Папа Лис.

Она обнимает сестру, а та снова утыкается взглядом в ботинки и, морща лоб, бормочет:

– Папа Лис?

– Конечно, глупенькая. Ты что, не знаешь, что Папа Лис всегда присматривает за лисятами, пока мама ищет еду?

– Врушка. Это Мама Лисица так делает, пока Папа Лис работает. Как наш папа.

– А вот и нет. Это Папа Лис. Он сидит с детенышами. Мне так бабуля говорила. Самца можно узнать по ушам, у лисьих пап они как у летучих мышей, – объясняет Клара и смешит Хану, корча рожицу, изображая летучую мышь.

– Готовы? – Бенигно прерывает их. Но ответа он не ждет. – Так давайте, вперед.

И вот в кромешной тьме, еще не рассвело, семья карабкается в гору, которая, подобно матери, ждет их, чтобы укрыть в своем лоне, заключить в объятия и убаюкать тихой мелодией ветра.

– Руки вверх! Стоять! – раздается сзади мужской голос.

Бенигно оборачивается, голос ему знаком. Он пытается разглядеть в сумерках лицо человека.

– Браулио! Твою мать, как же ты меня напугал. В следующий раз хоть покажись сначала. В чем дело?

– Да не волнуйся ты, приятель. Я еще вчера собирался с тобой потолковать, но совсем позабыл из-за Хуаны.

– Точно, поздравляю вас. Кармен мне рассказала, что ребенок родился здоровым. Я не успел к вам заглянуть, сам знаешь, работа. Так, а в чем дело?

– Мы прокладываем путь в горах, протаптываем тропу по краю склона. Чтобы с воздуха ее не было видно. Поэтому я и пришел, хотел сказать, чтобы вы с детьми шли другой тропой, она к тому же полегче будет, Лучо вам покажет.

– А остальные? Они пойдут тоже по ней или прежней дорогой? Еще есть тропа в районе Кастру, но та подлиннее.

– Мы собираемся менять тропы каждый день. Молодежь сегодня поднимается по южной стороне, мы – со стороны крепостной стены, а семья Касете там, где ходят коровы. Моя Хуана уже наверху.

Бенигно кивает:

– Ну ладно, идем.

Он готов следовать за соседом, довериться ему, потому что у них одна общая цель – выжить.

Поздно.

Издалека, но уже вполне отчетливо доносится слабый гул самолета. Звук негромкий – это истребитель. И не один.

Семье Бенигно не нужно ничего объяснять. Соседу Браулио тоже, он бросает взгляд на Бенигно. И уже в следующий миг все срываются с места. Они мчатся что есть мочи. Антонио отец подхватил на руки, остальные дети бегут сами.

Никогда еще они так быстро не добирались до пещер. Две крохотные пещерки, где в сытые довоенные времена обитали только лисы да летучие мыши.

Хана добегает первой – она всегда была быстрой. Остальные отстают на несколько мгновений. Согнувшись, они залезают в одну из пещер, где уже находятся их более предусмотрительные соседи. Жена Браулио тоже там, на руках у нее сверток – должно быть, младенец, завернутый в одеяло. Она прижимает его к выпростанной груди – у младенца ранний завтрак.

Все молча толкаются в темноте, даже не здороваясь друг с другом. Страх сдавливает горло, что-то сжимается между желудком и сердцем, которое гулко и часто колотится.

Оглушительный рев моторов. Совсем близко. Неужели их заметили? Но нет, кажется, пронесло. Это просто патруль. Два советских истребителя, монопланы Поликарпова облетают Масера-де-Кастийо. Самолеты республиканцев. В темноте не всегда удается различить, из какой стаи эти металлические птицы, – такие монопланы оливкового цвета есть и у франкистов, и у республиканцев. Первые называют врагов “крысами”, вторые – “мухами”. Пулеметы, установленные на крыльях самолетов, производят по тысяче шестьсот выстрелов в минуту. Этим утром ШКАСы[4] обоих самолетов остаются полными.

В пещере тихо, по вибрирующему воздуху ее обитатели ощущают, что небо рассекает новая металлическая угроза. Так и есть. Ревет третий самолет. Хана задерживает дыхание. Британский истребитель “Фантом”, серебристый, с двумя пулеметами М2 и четырьмя бомбами по десять килограммов каждая, пытается догнать два других самолета. Они удаляются. Это тоже республиканцы.

В пещере постепенно нарастает гул разговоров.

– И чего не спится этим козлам, – говорит Браулио, когда от самолетов остаются лишь точки на светлеющем небе.

– Да, – выдыхает отец Ханы и замолкает, опустив голову.

– Это “крысы”, вы видели? – спрашивает Педро, крепкий широкоплечий парень лет шестнадцати, их сосед из Инохедо, тоже укрывшийся в пещере.

– Так кто это был, красные? – спрашивает Бенигно.

– Ну ясное дело, – отвечает Браулио, не дожидаясь, что скажет Педро, который открыл было рот, – краснее некуда. Метят территорию, как псы. Поссали бы тут еще.

– Да получше сраных “мух”, – раздается фальцет Педро. Он и не пытается скрыть, что на стороне республиканцев.

– Проклятые “мухи”, – улыбается Браулио, который разделяет политические взгляды парня.

Бенигно кивает в знак согласия. Правительство Республики было избрано на демократических выборах, так что он считает его законным. Но ни он, ни прочие крестьяне не горят желанием выступать на стороне какой-либо партии, они слишком заняты тем, как бы выжить.

Как бы то ни было, “крысы” республиканцев и “мухи” националистов тем утром прочесывали небо. Выбравшись наконец из пещеры, где она три часа просидела на корточках, Хана поняла, что обмочилась.

Последовавшие затем месяцы и годы оставили неизгладимый отпечаток на Хане и ее близких. Шрамы избороздили женские души, до краев наполнив их силой и яростью. У Ханы появилась цель. Не забывай, что в каждом из нас дремлет зверь.

Кто хочет показать нам истину, пусть не говорит ее: пусть сделает так, чтобы мы сами ее обнаружили.

Хосе Ортега-и-Гассет (1883–1955)

В Сантандере Оливер ждал в кабинете своего адвоката. Это была просторная комната, куда секретарь провела его через лабиринты устланных коврами коридоров. Сидя в кабинете, Оливер гадал, действительно ли адвокат прочитал все эти книги, что теснились в массивных шкафах, или они тут просто для красоты. Он сдержал любопытство и не стал проверять, являются ли эти сотни томов в твердых переплетах настоящими книгами или картонными подделками, какие продаются в мебельных магазинах. Обманка для доверчивых клиентов, чтобы произвести на них впечатление.

Появление адвоката отвлекло Оливера от изучения классического кабинета, заполненного книгами, дипломами и полотнами в золотых барочных рамах с какими-то морскими баталиями. Адвокат Сан-Роман выглядел вполне моложаво, хотя и было ясно, что он мог бы давно уже удалиться от дел. Войдя в комнату, дышащую стариной и покоем, через боковую дверь, а не через ту, в которую ввели Оливера, адвокат, раскинув руки, направился к молодому человеку и заключил его в объятия.

– Как же я рад тебя видеть, дорогой мой, отлично выглядишь. – Голос Сан-Романа звучал радостно и энергично.

– Спасибо, и вы тоже.

Адвокат отмахнулся и направился к своему креслу за письменным столом.

– Ну прекрати, что еще за комплименты, прекрасно знаешь, что я развалина, набитая имплантами. И обращайся ко мне на “ты”, к чему нам эти церемонии.

Пока Сан-Роман устраивался в своем кресле, Оливер задумался, о каких имплантах тот говорит. Пожалуй, зубы выглядят слишком идеально, так что, наверное, о них. Или, может, Сан-Роман носит парик? А вот это что за штука в ухе… современный слуховой аппарат?

Однако вслух он, конечно, ничего не сказал.

– Что ж, такие вот дела. Очень сочувствую тебе с этой суматохой на вилле “Марина”. До чего же неприятная история. – Разумеется, адвокат говорил о детском скелете, найденном на вилле.

– Да уж, честно говоря, словно кирпич на голову.

– Удалось что-нибудь выяснить про эти кости?

– Без понятия. Думаю, нет, прошло пять дней, а из полиции мне не звонили, хотя дом обследовали еще раз. Возможно, у них есть и более срочные дела. Они два дня рыскали по дому и вокруг, даже использовали георадар, чтобы убедиться, что никаких других тел нет. Прямо как в кино. Работают они очень осторожно, но в прессе уже поднялась шумиха. Должно быть, вы в курсе.

– Да, я читал. Наверняка ты знаешь, что историю эту окрестили “Делом о мумии с виллы «Марина»”.

– Знаю. А в некоторых газетах останки прозвали “ангелом виллы «Марина»”. Наверное, потому что скелет совсем маленький, будто это кости новорожденного. И вдруг пошли разговоры, что видели что-то странное вблизи дома, какое-то свечение, и якобы раздавался какой-то подозрительный шум. Ну и призрак ребенка, как же без него. Надеюсь, слухи не очень расползутся, потому что это может загубить весь мой замысел с отелем.

– Или принести небывалый успех.

– В смысле?

– Слухи – отличная реклама. Люди обожают истории про призраков. Подумай об этом, может быть, ты сумеешь как-то использовать ситуацию себе во благо. – Адвокат улыбнулся, и от улыбки морщины на его благодушном лице проступили отчетливей. – Кстати, как твой отец?

– Хорошо, спасибо. Сейчас он гостит у своего брата в Шотландии, в Хайленде. Пробудет там какое-то время.

– Ясно. А твой брат? О нем что-нибудь известно?

– Ничего. – Оливер покачал головой, во взгляде его мелькнуло раздражение.

– Понятно. Твоя матушка каких только поручений мне ни давала, чтобы как-то на него выйти, но все безрезультатно. Мы даже наняли частного детектива, однако без толку. Знаешь, незадолго до того, как… умереть, она приходила сюда, обсуждала, что можно еще предпринять, чтоб выяснить его местонахождение. Она была уверена, что он в Испании.

– Да, я знаю.

– Мне ужасно жаль, Оливер. Я очень хорошо к ней относился. И много лет на нее работал. Хотя большую часть ваших дел вел лондонский адвокат, я продолжал заниматься всеми делами, связанными с Испанией, ты, наверное, в курсе. Мы были знакомы больше тридцати лет.

– Я это помню. Она очень ценила тебя. И полностью доверяла твоему профессионализму.

Мужчины несколько секунд молчали. Выражение лица адвоката вдруг сделалось суровым.

– Поверить не могу, что ее убийца уже на свободе.

– Да… Но это несчастный случай, Сан-Роман. Что ни день, таких инцидентов сотни, просто мы всегда думаем, что ни с нами, ни с кем-то из наших близких ничего подобного не произойдет. – Взгляд Оливера остался безмятежным, но лицо напряглось.

– Водитель был пьян. Его должны были посадить, а не приговаривать к исправительным работам. Ему вменили “непредумышленное убийство”, но вести машину в таком состоянии… Знаешь, Оливер, после стольких лет работы в этой сфере я не раз убеждался, что трусы и убийцы всегда находят лазейку в законе и прогибают его под себя.

– А я думал, этим занимаются адвокаты, – пошутил Оливер, пытаясь снять напряжение и сменить тему, ему совершенно не хотелось разговаривать о том, как однажды субботним вечером какой-то двадцатилетний алкаш сбил его мать на пешеходном переходе в Саутфилдс, на юге Лондона, когда та возвращалась домой из магазина.

Сан-Роман понял, что Оливер пытается перейти к менее личным темам. Однако его удивят сведения, за которыми он пришел сюда в поисках информации о своей семье. Что ж, Сан-Роман постарается изложить все как можно тактичнее, а Оливер пусть делает собственные выводы, ведь он парень смышленый.

– Оливер, я собрал для тебя документы о вилле “Марина”, о которых ты просил, но до того, как ты начнешь их изучать, я, как эксперт по юридическим вопросам, обязан пояснить кое-что.

Оливер изумленно приподнял брови. Этого еще не хватало, опять сюрпризы. Что от него скрывает этот старый лис? Он покорно вздохнул, готовый выслушать все, что адвокат собирается сказать.

– Слушаю.

Без дальнейших церемоний Сан-Роман раскрыл коричневую папку, лежавшую на столе, и достал несколько фотокопий, с виду совсем свежих. Он протянул их через стол Оливеру.

– Должно быть, ты в курсе, что твоя мать, будучи резидентом Британии, а позже получив британское гражданство, заключила брачный договор с раздельным владением собственностью, согласно англосаксонской модели, то есть в свободной форме, без обязательства оставить наследство детям, как того требует испанская норма.

– Я в курсе, – перебил Оливер. – Тем не менее думаю, что она достаточно разумно все поделила, не забыла про нас.

– Действительно, – кивнул Сан-Роман, – тебе она завещала виллу “Марина”, зная, что ты любишь бывать в Суансесе и Сантандере. Хоть дом и нуждается в серьезном ремонте, уже само его местоположение, возле пляжа, придает ему ценность.

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Потерпи. Я расскажу тебе подробности, а ты составишь общую картину. Продолжим. Гильермо она оставила маленькую квартиру в Челси, в Лондоне…

Оливер снова перебил:

– Это вполне справедливо, ведь Гильермо плевать хотел на Суансес и Кантабрию, а любая квартира в Челси стоит куда дороже, чем самый роскошный особняк в Суансесе.

Сан-Роман улыбнулся.

– Не защищайся ты так, Оливер. Безусловно, это справедливо, особенно учитывая, что завещание было составлено несколько лет тому назад. Ни ваш лондонский адвокат, ни я – у меня хранится копия документа, которая сейчас перед тобой, – никогда не показывали вам завещания, подписанного вашей матерью. Это было сделано по ее просьбе. Она хотела, чтобы вам было известно о разделе имущества, но вы избежали возни с бумагами.

– Так, и что? – нетерпеливо спросил Оливер, листая документы без особого интереса.

– И, – невозмутимо продолжал адвокат, – она завещала значительный капитал каждому из вас, хотя деньги твоего брата лежат на депозите. А еще она оставила внушительную сумму некоему третьему лицу.

– Третьему лицу? – изумился Оливер. – Что значит – третьему лицу? Ты имеешь в виду отца?

– Нет, – коротко ответил адвокат.

Оливер фыркнул.

– Если ты хочешь намекнуть, что у моей матери, разменявшей седьмой десяток, имелся тайный любовник, можешь не продолжать. Как выйду отсюда, сразу наверну рюмочку цикуты.

Сан-Роман расхохотался.

– Постой, парень, не торопись. Думаю, твоя матушка была самой верной и любящей женой на свете. Расслабься, я не собираюсь отнимать у тебя много времени. Давай к делу. Оставшиеся средства она завещала монахиням-францисканкам из прихода Сантильяны-дель-Мар в Кантабрии.

– Монахиням? Но ведь она не была верующей! – удивленно воскликнул Оливер.

– Нет, верующей не была. Но была благодарной.

– Благодарной?

– Сейчас все поймешь. Я рассказываю тебе о францисканках, потому что это напрямую связано с той информацией о вилле “Марина”, которую ты ищешь. Наберись терпения. Слева от тебя завещание, содержание которого я тебе пересказал, за исключением того лишь пункта, что вашему отцу отошли значительная сумма денег и коллекционный автомобиль. Так, а справа – документ на владение виллой “Марина” и все надлежащие бумаги. Если ты внимательно их изучишь, то увидишь, что никакого акта купли-продажи заключено не было.

– Как так? Дедушка с бабушкой купили этот дом, после их смерти он достался маме, она умерла, оставив дом мне, вот и все.

– Нет, не спеши. Ты принимаешь на веру историю, которая не соответствует правде. Твои дедушка с бабушкой никогда не покупали виллу “Марина”. И она досталась им не по наследству, а по сроку давности, это называется узукапия.

– Узу… что? – Оливер не верил своим ушам.

– Узукапия. Другими словами, в силу давности владения.

– А это что такое?

– Это означает, согласно статьям № 1930–1960 Гражданского кодекса Испании от 1889 года, что твои бабушка и дедушка приобрели дом на основании того, что непрерывно владели им в течение продолжительного времени.

– Ты мне хочешь сказать, что они окупасы?[5]

Сан-Роман улыбнулся, и его морщины разгладились.

– Нет, я хочу сказать, что они стали владельцами дома, потому что распоряжались им очень долгое время, без каких-либо тому препятствий и возражений со стороны его законных владельцев. Согласно Гражданскому кодексу, срок распоряжения недвижимостью должен составлять по меньшей мере десять лет в случае добросовестности человека и наличия правового основания для передачи ему в собственность или же тридцать лет при их отсутствии.

Оливер помолчал.

– Получается, что законный владелец подарил им дом. Ты это имеешь в виду?

– Если упрощать, то можно сказать и так. Они даже подписали отдельный документ, согласно которому узукапия начнет действовать по истечении десяти лет – с условием, что дом не будет продан и будет передан по наследству законным наследникам.

– Понятно. Полагаю, тебе известны причины такой щедрости? Никто ведь просто так не станет дарить дом у пляжа. Не припомню, чтобы у бабушки с дедушкой была другая собственность, а дружбы с миллионерами они не водили, так что на то должна быть серьезная причина. – Оливер вопросительно смотрел на адвоката.

– Вот именно. Причина должна быть. Несомненно, она имелась, но мне она неизвестна. Твоя мать узнала, каким образом был приобретен дом, только много лет спустя, уже после смерти твоего деда.

– То есть мама об этом знала? – Изумленный Оливер почти гротескно распахнул глаза.

– Она узнала об этом лет десять назад, когда ей пришлось разбираться в документах и устанавливать, какой недвижимостью владели твои бабушка с дедушкой. Это случилось, когда дедушка умер, а в живых оставалась только твоя бабушка, донья Урсула. У той уже начались проблемы с головой – Альцгеймер, кажется. Твою мать оформили в качестве ее опекуна, а я тогда как раз занимался всеми бумагами и вел это дело в суде. У бабушки случались моменты помрачения, когда она чего только не фантазировала, и это перемежалось с периодами, когда она была в ясном сознании. Но она все больше уходила в воспоминания о прошлом. Как-то раз во время встречи с твоей матерью она заявила, что та ей не родная дочь.

– Прости? Ты это о чем? Мою маму удочерили? Чтоб тебя, только этого не хватало. Но это разве не старческие бредни? – Оливер повысил голос и замотал головой, оглушенный информацией, от которого весь его мир вдруг перевернулся с ног на голову. Он почувствовал себя потерянным и очень одиноким.

Адвокат медлил, давая Оливеру прийти в себя. На парня в последние дни немало обрушилось.

– Оливер, я понимаю, что слишком много для одного раза. Если бы на вилле “Марина” не нашли это… тело, то не было бы нужды в документах и ты бы никогда ничего не узнал. Твоя мать не хотела, чтобы вы знали. Я даже не в курсе, говорила ли она что-то твоему отцу, когда вернулась в Лондон. Она не хотела забивать этим еще чью-то голову.

– Отец точно знает. Он всегда ездил с ней.

– Не всегда, Оливер. Твоя мать часто приезжала одна, проводила тут пару дней, а потом уезжала… наверняка ты и сам помнишь. Когда бабушка была при смерти, она нашла сиделку на полный день, ухаживать за ней на вилле “Марина”. В любом случае, Оливер, не так уж важно, знает об этом твой отец или нет. Видишь ли, узнав о прошлом, твоя мать продолжила жить как жила. Она была сильной женщиной. И, думаю, счастливой.

Оливер помолчал, потом спросил:

– Ладно. А как с этим связаны францисканки? Сан-Роман, если ты сейчас мне сообщишь, что моя мать – незаконнорожденная дочь какой-нибудь монахини, боюсь, я устрою тут погром.

Адвокат рассмеялся.

– Эта мебель такая же развалюха, как я сам, но, надеюсь, ты не собираешься колотить мой дубовый письменный стол, потому что тогда перелом тебе обеспечен. Оливер, успокойся. Насколько понимаю, никаких страшных тайн в удочерении твоей мамы нет. Ее забрали из монастыря, когда ей было два года.

– Два года? Черт, поверить не могу. А о ее родителях ничего не известно?

– Думаю, нет. А если твоей матери и удалось что-то выяснить, мне она о том не сообщила. Пойми, когда она родилась, в Испании царила нищета, продукты выдавали по карточкам. Детей тогда частенько подкидывали в монастыри. В Сантандере был детский дом, но люди больше доверяли монахиням. Тяжелые были времена.

Оливер ошеломленно слушал объяснения Сан-Романа, пытаясь уложить все в голове. Он вздохнул.

– Так, а когда мама все это узнала… ну, что ее удочерили, а дом фактически подарили ее родителям… что она тогда сделала?

– Отправилась к францисканкам. Но с ними просто так не поговоришь, это закрытый орден. Полагаю, встретили ее там тепло, потому что она завещала им сто тысяч фунтов. Как-никак это они ее растили первые два года.

– Ладно. А что дом, чей он? Какое отношение к нему имеют бабушка с дедушкой?

– Вилла “Марина” когда-то принадлежала одному влиятельному семейству из Торрелавеги по фамилии Онгайо, и в то время у них было столько денег, что хоть подтирайся ими. В Испанию Онгайо прибыли из Латинской Америки, сделав состояние вроде бы в Уругвае. Думаю, строительство дома началось году в сорок седьмом, а твои бабушка с дедушкой поступили к ним на службу в пятидесятые. Судя по тому, что твоей маме удалось разузнать у бабушки, какое-то время спустя они решили взять ребенка у монахинь. Вот все, что мне известно.

Оливер помотал головой:

– Что значит – поступили на службу? Они же не слуги! Дедушка работал на “Сольвей”, занимался подъемными кранами.

Химический комбинат “Сольвей” уже много десятков лет работал в Торрелавеге.

Тут уже вздохнул Сан-Роман:

– Это было позже, Оливер. А до этого они служили на вилле. Типичная семейная пара, которой доверили присматривать за домом. Владельцы собирались приезжать только на лето, иногда на выходные весной. Бабушка была за домохозяйку и кухарку, дедушка работал шофером и садовником, он был мастер на все руки. Обычная история.

Оливер, совершенно подавленный, сгорбился на стуле. Какое-то время он молчал.

– Допустим. Но если мама ходила к францисканкам, то, зная ее характер, я уверен, что она пошла и к Онгайо. Если, разумеется, люди, подарившие дом нашей семье, были живы. Могу себе представить, как такой подарочек взбесил их наследников.

– Да уж, полагаю, наследники были не в восторге. Я помню, что к Онгайо твоя мать действительно ходила, но, как уже сказал, о результатах встречи не имею понятия. Это было ее личное дело. Прошло столько времени. Думаю, из свидетелей той эпохи в живых осталась только сеньора Онгайо. Она была и остается очень известной в Комильясе личностью. Успешная предпринимательница, всегда принимает участие в благотворительных вечерах, все в таком духе. Ей, должно быть, уже сильно за восемьдесят.

– Она живет в Комильясе?

– Да, вроде бы там. Если, конечно, еще жива. Ты не удивляйся, у нее тут тьма собственности повсюду, но проживает она именно в Комильясе. По крайней мере, твоя мама ездила к ней туда.

Оливер встал, не переставая качать головой.

– Поверить не могу, что мама ничего нам не рассказала.

– Сынок, у всех женщин есть секреты.

– Ну да. А у меня теперь голова взрывается от вопросов, которые некому задать. Я должен выяснить, почему вилла “Марина” досталась нашей семье и откуда взялся этот скелет, найденный строителями.

Адвокат тоже поднялся.

– Оливер, я рассказал тебе все, что мне известно о вилле “Марина”. Если тебе нужны еще какие-то ответы, придется искать их самому. Я, разумеется, готов помочь, если понадобится помощь.

Оливер кивнул:

– Спасибо. Постараюсь привести мысли в порядок, чтобы найти хоть какую-то логику во всем этом. Позвоню отцу. И в полицию, потому что мне нужно предоставить им документы. – Он помолчал, потом продолжил: – Возможно, они обратятся к тебе по каким-нибудь юридическим вопросам. Например, насчет узу… как там ее?

– Узукапия, – улыбнулся Сан-Роман. – Конечно, я буду сотрудничать со следствием. Оливер, иди-ка отдохни, а то ты совсем бледный.

– Еще бы. Из меня за эти полчаса будто всю кровь выкачали.

– Спокойнее. Вот увидишь, скоро все разрешится. Звони, если тебе что-нибудь будет нужно, чтобы здесь обустроиться. Ты уже точно решил остаться или еще думаешь вернуться в Лондон? – Адвокат обошел стол.

– Я собирался заскочить на пару дней, чтобы посмотреть, как продвигаются работы, но теперь придется повременить с вылетом. В любом случае я твердо намеревался поселиться на вилле “Марина” в конце лета и остаться зимовать.

– Ясно. Но не стоит отмечать Рождество в одиночестве, парень.

Оливер улыбнулся:

– Говорят, лучше быть одному, чем в плохой компании. Однако, может быть, на несколько дней ко мне заедут друзья. Пока не знаю. Я теперь не строю долгосрочных планов. Особенно семейных.

– Да, – согласился Сан-Роман, – иногда так намного лучше. Кстати, мне очень жаль, что с Анной так получилось. Мне рассказал твой отец.

Взгляд Оливера сделался непроницаемым, но голос не изменился:

– Спасибо.

– Наверное, тебе сильно досталось. Но ты еще очень молод. Сразу предупреждаю: у нас тут женщины с характером. Но встречаются среди них убийственно красивые. – Адвокат выразительно изогнул бровь, что не произвело на Оливера особого впечатления.

– Понял. Спасибо за все, Сан-Роман. – Он пожал адвокату руку. – Я позвоню, если будут новости.

– Непременно. Буду ждать. Вот, возьми документы. – Адвокат ловко подхватил стопку листов и отправил их в коричневую папку.

После этой встречи Оливер решил поехать прямиком на виллу “Марина”. Выпить крепкого кофе, спокойно просмотреть все документы и найти какие-то объяснения всему этому безумию. Затем он позвонит в полицию и поищет в интернете информацию про семейство Онгайо. И про францисканок, раз уж такое дело. Его мать два года растили монахини! Надо позвонить отцу – вдруг он что-то знает.

Но планы резко поменялись.

Сев в черный “фиат”, взятый напрокат, Оливер проверил мобильный, который он забыл в бардачке. Три пропущенных вызова из полицейского управления Сантандера. Он тут же перезвонил. Ответивший на звонок капрал мгновенно соединил его с сержантом Ривейро. День и так не обещал ничего приятного, но от того, что Оливеру сообщили по телефону, у него в буквальном смысле перехватило дыхание. В тот момент, когда он решил снести перегородки в подвале виллы, он, сам того не ведая, открыл дверь прямиком в головокружительную бездну страха и смерти.

Дневник (3)

Белые круглые облака плотной массой надвигаются с моря, наползают с Кортигеры на плато Масера-де-Кастийо, повисают над противоположной стороной, угрожая обрушиться на Инохедо, выплеснуться на долину, подобно пивной пене, рвущейся из-под крышки.

В январском небе 1937 года еще угадывается тень ночи. Хана вместе с братьями и сестрой готовятся лезть в пещеры. Раньше они забирались туда только утром – казалось, что самолеты облетают земли только на заре. Сейчас они все чаще прячутся в укрытие и сидят там весь день, спускаясь с горы только с наступлением темноты, ведь франкисты готовы летать, строчить из пулеметов и сбрасывать бомбы в любое время суток. Республиканских самолетов уже почти не видно. Становится понятно, что их край захватывают франкистские войска.

Мама готовит тортилью: картошка, немного муки, молока и яйцо – чтобы скрепить смесь. В сиянии карбидной лампы, как те, что используют шахтеры, Кармен похожа на добродушное, без устали хлопочущее привидение. Обычно она застенчиво опускает глаза, но сейчас ее взгляд сделался жестче.

Страх вынуждает Кармен, и так не особо разговорчивую, совсем замолчать. Две недели назад националисты бомбили Сантандер. Восемнадцать трехмоторных самолетов оставили после себя десятки раненых и по меньшей мере семьдесят погибших. Республиканцы в ответ убили сто пятьдесят семь пленных с корабля “Альфонсо Перес”, пришвартованного в Сантандере в качестве филиала тюрьмы Эль-Дуэсо. Ужасающий кровавый хаос. Войне удалось ожесточить и притупить чувства, загасить те маленькие огоньки света, что теплились в душах множества мужчин и женщин.

Тем пронизывающе холодным утром 1937 года Кармен поняла, что обе стороны конфликта преступили черту морали, черту чести и достоинства, справедливости и человечности. Нарушив эту границу равновесия, границу разумного, человек становится опасен, потому что отныне он непредсказуем. Кармен боится за детей, за их будущее. Она изводит себя мыслями о том, станут ли ее дети жертвами этой всеобщей деморализации, которая расползается подобно вирусу. Она наблюдает за Ханой, обнимает ее и кутает еще в одну шаль. Целует девочек в макушки, гладит по волосам. Заключает Антонио в объятия, прячет его в своих юбках, и малыш нежно жмется к ней, мурлыча и требуя ласки.

Все вместе они покидают дом и поднимаются в горы. Бенигно не всегда идет с ними, потому что работает на фабрике, но тем утром он с семьей, будто ангел-хранитель. Хана и Клара негромко смеются, легонько пихаются и даже отваживаются напевать “Хоровод картошки”:

В хороводе из картошки

Пожуем салата немножко,

Как едят сеньоры

апельсины и лимоны!

Ачу! Ачу!

Сажусь

Куда хочу!

– Да заткнитесь, черт бы вас подрал! – сурово шепчет Бенигно, и девочки замолкают. – Вперед. И чтоб тихо. – Он подносит палец к губам.

Давид смотрит на сестер и корчит им рожу. Вот уже и пещеры. Путь к ним они знают до последнего камешка. Держась за руку старшего брата, Антонио поднимается по тропинке так ловко и решительно, словно всю жизнь только этим и занимался. Разговаривать он толком еще не умеет, но жестами и взглядами умудряется выразить столько всего, что постоянно привлекает внимание остальных, вызывая улыбки своими ужимками.

Вместе с другими жителями Инохедо и Кортигеры они уже с час находятся в пещере, когда доносится гул самолета. Лица у взрослых каменеют. Все мгновенно замолкают, наклоняют головы и пошире раскрывают глаза, будто так будет слышнее.

Первым пролетает немецкий истребитель-биплан Arado AR 68, самолет франкистов. Вскоре он окажется на вооружении у легиона “Кондор”. Обычная разведка. Или нет. Потому что прямо за ним, выстроившись в цепочку, летят несколько самолетов Heinkel He 51. Но Хана и ее родные знают, что следом за истребителями, с их привычными пулеметными очередями, почти всегда появляются другие самолеты. Их можно почувствовать. Они уже совсем близко.

Рев их оглушает. Звук такого мотора ни с чем не спутаешь – это бомбардировщик. Итальянский Savoia Marchetti S.M.81 – темная мощная громадина. Экипаж – восемь человек. Вооружение – более двух тонн бомб и шесть пулеметов. Самолет все ближе. Как странно. Обычно они не подлетают так близко к фабрике – ближайшему к пещерам зданию.

Этим мерзлым январским утром на Инохедо падают три бомбы. Их свист навсегда врежется в барабанные перепонки жителей деревни.

От первой же бомбы здание Астурийской цинковой фабрики почти обрушивается. Почти, но не до конца. Небольшая ошибка наведения. Вторая бомба задевает устье реки, вода вперемешку с осколками снарядов и землей разлетается вокруг зияющей воронки.

Третья бомба падает почти вплотную к пещере, в которой прячется Хана. Ее, Давида и Клару подбрасывает взрывной волной. Дети ударяются о низкий потолок убежища, все вокруг в дыму и летящей отовсюду земле, ничего не видно. Крики и стоны несутся со всех сторон. Ужасно тяжело дышать. Педро, такой крепкий и сильный, скособочившись, потерянно мечется по пещере и в конце концов выбирается наружу, не замечая, что у него оторвало левую кисть. Основной удар пришелся на пещеру, но они этого еще не поняли.

Бенигно зовет детей. В голосе его отчаяние. Вслепую он ощупывает тела. Вслушивается в стоны, пытаясь различить родные голоса.

– Кармен! Кармен! Давид! Клара!.. Господи, помоги… Кармен! Хана! Тони! – в безумии выкрикивает он, давясь песком. Он вроде бы цел. Но нет. Из правой ноги хлещет кровь.

– Папа! Мы тут! – кричит Давид, которому удается расслышать голос отца сквозь хаос. Он с трудом выталкивает из себя слова. Он лежит на земле, рядом с Кларой и Ханой. Внизу воздух чище и даже можно немножко дышать.

– Господи, благодарю тебя, спасибо, спасибо, Господи Боже… – всхлипывает Бенигно, начав молитву криком и закончив шепотом.

Он обхватывает обеими руками Давида, обессиленный от рыданий. Клара явно в шоке, она не может сказать ни слова, девочка вслепую нащупывает отца, прижимается к нему. Хана почти не видит их, но чувствует их присутствие. Она безутешно рыдает, заходится в истерике и ждет, что ее тоже обнимут. Отцовские успокаивающие объятия не заставляют себя ждать, он судорожно прижимает дочь к себе.

– А мама? Папа, где мама? И Антонио? Антонио! Тони! – Давид предчувствует беду, она будто уже сдавила его легкие.

Вслед за отцом он пытается отыскать мать и брата.

Вид разорванных на куски тел парализует его. Невозможно понять, кому принадлежат эти ошметки. Крошечные части чьей-то жизни, разбросанные повсюду, вплоть до выхода из этой норы, укрытого в зарослях. Вокруг кровь и человеческие внутренности, все тонет в сладковато-металлическом запахе, смешанном с запахом гари.

Только через несколько минут они осознают весь ужас ситуации: везде убитые и раненые, и нужно срочно искать другое убежище на случай новых налетов. Воздух начинает проясняться, и неуверенный луч света отваживается заглянуть в пещеру.

Из девятнадцати человек, укрывшихся в просторной лисьей норе, семерых не стало тем зимним утром. Четверо, превратившиеся в неопознаваемую массу, умерли сразу, на месте. Двое – в тот же день в походном госпитале в центре Инохедо, а последний, седьмой, – трое суток спустя на руках у своих родителей, Хуаны и Браулио, глаза которых навсегда утратят блеск и никогда больше не озарятся радостью.

Сбросив третью бомбу, бомбардировщики исчезли. Может, им помешал туман, который, судя по прогнозам, ожидался на рассвете и стелился по долине. Но до самого конца войны налеты на фабрику больше не повторятся. Видимо, это был абсурдный и случайный маневр.

Выбравшись из пещеры, Хана даже не почувствовала ледяной холод, от которого обычно сжимались внутренности. Ее, наоборот, жгло изнутри, она вся горела. Она даже не осознала, что чьи-то заботливые руки уводят ее, Клару и Давида прочь, как можно дальше от пещеры, пока за спиной у них раздаются душераздирающие вопли отца, которого пытаются удержать другие мужчины.

От Кармен и Антонио, которого смерть настигла в подоле матери, почти ничего не осталось. Их тела обратились в ужасающее неразличимое месиво.

Хана познала, что такое кровавая бойня, – она слышала ее, ощущала ее запах, прикасалась к ней. С изумлением она обнаружила, что мамы и Антонио больше нет. Поверить в это ей никак не удавалось. Но когда ее сознание впустило в себя эту мысль, та охватила ее целиком и легла внутри столь непомерной тяжестью, что впервые в жизни девочка потеряла сознание и в чувство пришла лишь спустя три часа. Но она не спала. Она просто пребывала в аду.

Акт правосудия позволяет закончить главу; акт мести начинает новую.

Мэрилин вос Савант (1946)

Статья в газете “Эль Диарио Монтаньес” от 9 июля 2013 года.

Вчера, в понедельник, в устье Сан-Мартин-де-ла-Арена в Суансесе был обнаружен труп мужчины, всплывший на поверхность реки.

Инициалы жертвы – П. С. Д. Погибшему приблизительно шестьдесят четыре года, он житель Суансеса. На данный момент обстоятельства его смерти неизвестны, поскольку отчет судмедэкспертизы еще не готов.

Тело обнаружил рыбак. Он увидел труп в воде рядом с причалом в устье реки и тут же сообщил об этом по рации портовым властям. Труп был извлечен из реки силами местной полиции и спасательным патрулем при участии работников Красного Креста и членов местной гражданской обороны.

– Дочитали? – спросил сержант Ривейро у Оливера, пока тот изучал заметку в газете, лежавшей на письменном столе в кабинете в комендатуре гражданской гвардии Сантандера.

– Да. Но я не понимаю… – удивленно сказал Оливер. – Газета ведь сегодняшняя… так?

– Да, сегодняшняя. Вам ничего не известно? В городе сущий переполох. Со вчерашнего дня, кажется, ни о чем другом тут не говорят.

– Нет, я ничего не знал. Честно, ничего. Я из дома-то вышел только на пробежку и в супермаркет, а сегодня утром ездил к адвокату в Сантандер, чтобы забрать документы, которые вы просили.

– И больше вы из дома не выходили?

Оливер устало вздохнул.

– Ну сами посудите. Сначала в моем подвале находят человеческие останки. Почти сутки дом осматривают и все такое. Потом на два дня останавливают строительные работы, что еще куда ни шло, потому что были выходные. Но тут ко мне являются полицейские с георадарами – убедиться, что я не прячу целое кладбище. Сами понимаете, сколько времени у меня ушло на то, чтобы возобновить строительные работы, поговорить с каменщиками и подрядчиком, побеседовать с журналистами и побегать от них, – кстати, ума не приложу, где они взяли мой номер. А еще я консультировался с моим испанским адвокатом, ну и другие дела никто не отменял.

– А телевизор у вас есть?

– Да, но в новостях я ничего такого не видел. Хотя, если честно, я пока не разобрался, какой тут местный канал. Я смотрел международные и искал в интернете информацию о вилле “Марина”. Если хотите, дам свой ноутбук, вы сами убедитесь.

– Нет. Это не нужно… пока что, – успокоил Оливера сержант, хотя голос у него теперь был совсем не таким дружелюбным, как в их первую встречу, скорее, суровым и напряженным. – Как вы, наверное, догадались, я звонил вам не только по поводу найденных останков, но и насчет этого трупа в реке.

– Что вы имеете в виду? По телефону вы сказали, что останки, найденные в подвале, связаны с какой-то ацтекской статуэткой, и все. Мне этого было достаточно. Я сразу же поехал к вам. Но новость в газете как со мной связана?

– Надеюсь, никак. Однако с виллой “Марина” она может быть связана напрямую, поэтому мы вас так срочно вызвали – не только обменяться информацией по вашему делу, но и задать ряд новых вопросов.

– Хорошо. Я в вашем распоряжении. Но прошу мне все разъяснить! Честно говоря, я только что узнал невероятное о доме и о своей семье и как раз собирался позвонить вам и завезти необходимые документы.

– Прекрасно, – кивнул Ривейро. – Оливер, если честно, находка на вилле “Марина” не числилась среди наших приоритетов, учитывая срок давности. У нас хватает куда более актуальных дел. К тому же мы еще не получили заключение патологоанатомов, но, принимая во внимание последние события, придется ускорить этот процесс.

Сержант сделал паузу. Оливер вдруг снова ощутил, как и утром, в кабинете адвоката Сан-Романа, непонятную уверенность, что сейчас он услышит нечто такое, что запутает ситуацию еще больше.

– Оливер, если вы не против, давайте сначала заглянем в кабинет к лейтенанту Редондо, моей начальнице. Ей будет интересно услышать информацию лично от вас.

– Звучит тревожно. Мне звонить адвокату? – с легкой иронией вопросил Оливер.

– Как сочтете нужным, – абсолютно серьезно ответил Ривейро.

Оливер выдохнул. День точно будет долгим.

– Нет, звонить я никому не стану. Это шутка, сержант. Мне больше, чем кому-либо еще, хочется распутать эту историю.

Ривейро кивнул. Ему нравился этот молодой человек, и он надеялся, что тот никак не связан с телом в реке. Дело становилось все серьезнее.

– Проходите. – Ривейро без стука распахнул дверь в другой кабинет, где царил бы идеальный порядок, если бы не громоздившиеся в углу коробки с делами.

За маленьким круглым столиком с мрачным видом сидел тучный низенький мужчина в штатском. Казалось, дожидаясь их, он извелся от безделья.

Кроме него, в кабинете находилась молодая женщина, выглядевшая полной противоположностью мужчине: строгая, но женственная, стройная, с резковатыми и одновременно нежными чертами лица, с серьезным взглядом. Сидя за большим письменным столом в этой безупречно чистой комнате, она сосредоточенно смотрела в монитор компьютера. При их появлении она подняла голову, и гриву каштановых кудрей позолотил солнечный свет из окна. Что-то в этой женщине привело Оливера в замешательство, что-то в ее лице заставило его задержать взгляд чуть дольше, было в этом лице нечто странное, необычное, притягивавшее точно магнит.

– Младший лейтенант Сантьяго Сабадель, – Ривейро прервал размышления Оливера, представив толстяка у круглого столика, – руководитель отдела культурного наследия. Бакалавр искусств и магистр археологии. – Все ведь верно? – спросил он у Сабаделя.

– Абсолютно, сержант, – подтвердил Сабадель и, не сводя неприязненного взгляда с Оливера, пожал ему руку.

– И старший лейтенант Валентина Редондо, – представил Ривейро женщину, которая уже вышла из-за стола. – Выпускница факультета психологии Университета Сантьяго-де-Компостела и доктор судебной психологии.

– Ну если вы собирались меня впечатлить, то это вам удалось. Такому и ФБР позавидовало бы, – пошутил Оливер, пытаясь ослабить напряжение, скручивавшее ему живот.

Но лишь Ривейро отреагировал дружелюбной улыбкой. Лейтенант Редондо молча пожала Оливеру руку. Оливер посмотрел ей в глаза, пытаясь понять, что в ее облике так притягивает. Привлекательна, хоть и не писаная красавица, стройная, но никаких соблазнительных изгибов. Наконец он понял, что так растревожило его: один глаз у лейтенанта Редондо был насыщенно-зеленого оттенка, он будто светился, будто таил в себе отблеск луны, а другой глаз был темный, словно подернутый дымкой. Этот глаз выглядел живым, ни намека не стеклянный. Но дело было не только в этих разных глазах, а еще и во взгляде – это был взгляд кошки, изготовившейся к прыжку. Отвечая на рукопожатие этой женщины, Оливер ощутил, как запульсировало где-то в груди.

– Сеньор Гордон, до настоящего момента дело виллы “Марина” вел я, – снова подал голос Ривейро, явно не заметивший состояния Оливера, – но, учитывая внезапный поворот событий и возможную связь утопленника с вашим домом, дело переходит к лейтенанту Валентине Редондо.

Возможную связь? Что еще за связь? Что, черт возьми, общего может быть у утопленника с детскими костями, найденными на его вилле? Растерянный Оливер молча кивнул в ответ. Полицейские сели за круглый стол, и Оливер машинально присоединился. Лейтенант Редондо наконец заговорила:

– Добрый вечер, сеньор Гордон.

– Добрый вечер, лейтенант.

– Я задам вам несколько вопросов, ответы на которые могут пролить свет на ситуацию. Постараюсь не особо вам докучать. – Говорила она вежливо, но твердо и бесстрастно. – Вам знакомы инициалы П. С. Д.?

– Простите, так с ходу не могу сказать.

– Хорошо. А если я назову имя Педро Салас Диас?

– Впервые слышу. Не знаю человека с таким именем. Это утопленник, если я правильно понял.

– Правильно. Это житель Суансеса. Моряк, из рыбацкого рода. Вдовец с двумя детьми. Неизвестно, были ли у него проблемы или враги. В прессу это еще не просочилось, но скоро раструбят, что хотя тело нашли у маленького причала в устье реки, но погиб он не в результате несчастного случая на воде, а из-за пулевого ранения в живот.

В комнате стало тихо. Оливер словно оцепенел. Редондо, не сводя с него разноцветных глаз, положила на стол фотографию:

– Вот погибший. Вам он знаком?

Оливер внимательно изучил фотографию, почти прожигая ее взглядом. Судя по всему, это была увеличенная копия снимка из паспорта. Слабая улыбка, немного одутловатые щеки, слегка поредевшие седые волосы, округлые и приятные черты лица.

– Нет, я его не знаю. Никогда не видел. Я ничего не понимаю. Как это связано со мной и с виллой?

– Пока что напрямую никак, но у нас имеются некоторые намеки на связь между убийством этого человека и вашим домом, сеньор Гордон.

– О чем вы? Извините, утро у меня выдалось трудное. Прошу говорить все как есть, потому что у меня нет сил гадать. Думаю, вы хотите взглянуть на мою реакцию, как в детективных фильмах, но клянусь, я понятия не имею, что вы собираетесь мне сказать.

Выражение лица Редондо слегка смягчилось, даже мелькнуло подобие улыбки. Мужчины полицейские смотрели на нее. Сержант Ривейро спрятал улыбку.

– В куртке погибшего обнаружили целую коллекцию газетных вырезок с сообщением о том, что в вашем доме обнаружено тело.

Тишина. Оливер даже не попытался скрыть изумления.

– Вот это новость. Что я могу на это сказать? Может, он любитель всяких загадок, привидений… или убийств.

– Возможно, но маловероятно. Близкие покойного не сумели объяснить столь очевидный его интерес к находке на вилле, сеньор Гордон. Мы сейчас пытаемся нащупать связь.

– Да… но послушайте…

– Слушаем.

– Тело нашли в воде? Я хочу сказать… Как эти вырезки не размокли?

На этот раз Редондо не сдержала улыбку. А парень оказался неглуп.

– Оливер, еще немного, и мы возьмем вас на работу, – ответила она с внезапным дружелюбием. – Вырезки находились в пластиковой папке, которая была внутри другой пластиковой папки. Все разложено невероятно аккуратно.

– А, – только и пробормотал Оливер, окончательно сбитый с толку.

Валентина Редондо чуть подалась к нему. Он почувствовал запах ее духов – тонкий цветочный аромат, сдержанный, едва уловимый.

– Теперь расскажите мне, сеньор Гордон, что вам удалось узнать сегодня. А после мы поделимся с вами остальной информацией, если хотите.

Глубоко вздохнув, Оливер принялся излагать то, что сообщил ему Сан-Роман. Коричневую папку, которую ему дал адвокат, он положил на стол.

Рассказ его прерывала только старший лейтенант Редондо, задавая уточняющие вопросы. Ривейро и младший лейтенант Сабадель хранили молчание, хотя документами они заинтересовались, как и рассказом. Оливер заметил, что Редондо раскладывает бумаги в порядке их давности, стараясь ничего не перепутать. “Отлично, – подумал он, – следствие ведет невротичка”. Когда он закончил рассказ, первым заговорил младший лейтенант Сабадель, взглядом испросив разрешения у Редондо.

– Подвеска, найденная вместе с телом в вашем доме, сеньор Гордон, – это статуэтка Тлалока, одного из важнейших божеств в ацтекской и вообще мезоамериканской культуре. Хоть это всего лишь копия, возраст статуэтки не более ста лет, она обладает определенной культурной и исторической ценностью.

– Просто невероятно. Тлалок, вы сказали? Ну и головоломка. – Оливер покачал головой. – А можно на нее взглянуть?

– На подвеску? Боюсь, что нет, она сейчас у криминалистов. Но вы можете посмотреть фотографии. Мы как раз собирались показать их вам, чтобы удостовериться, что вы раньше ничего подобного не находили на вилле, – сухо ответил младший лейтенант, кладя перед Оливером изображения ацтекского божества.

Рассматривая фигурку, Оливер спросил:

– Говорите, что это мезоамериканское божество? Так вот, Онгайо, первые владельцы дома, сколотили свое состояние где-то в Уругвае. Может, это как-то связано?

Сабадель пощелкал языком и снисходительно посмотрел на Оливера.

– Сеньор Гордон, божество, о котором я говорю, относится к определенному географическому ареалу. Мезоамерика включает Мексику, Гватемалу, Гондурас, Коста-Рику… это обширная зона Центральной Америки, никак не Уругвая, от Мексики он в восьми тысячах километров.

Оливер слегка побледнел, поняв, что Сабадель насмехается над ним, а тот продолжал:

– Это все равно что сказать, что кантабрийский гуляш – типичное блюдо для Лас-Вегаса, от которого до Сантандера как раз восемь тысяч километров.

Оливер не собирался позволять себя унижать.

– Ого, да вас можно назвать просто ходячей гугл-картой. Спасибо, что просветили. Если вдруг окажусь в Лас-Вегасе, то знаю, что заказать.

После его слов в комнате повисло неловкое молчание. Оливер заметил, что лейтенант Редондо сдержала улыбку, переглянувшись с сержантом Ривейро.

– В любом случае, – Оливер слегка смягчил тон, – буду благодарен, если вы объясните, почему возле останков лежал этот божок. Мне нужно хоть что-нибудь понимать в этой истории. Пожалуйста, – добавил он совершенно искренне, не желая больше соревноваться в остроумии.

Сабадель тоже немного расслабился и, поймав одобрительный взгляд лейтенанта Редондо, продолжил:

– По правде говоря, это не совсем божество, поскольку в таких древних примитивных культурах не существует богов в привычном нам понимании. Это скорее покровители атмосферных явлений и горные духи, некие поставщики чего угодно, например дождя. Обычно изображения Тлалока встречаются в ацтекских Кодексах[6], на муралах, в виде барельефов и скульптур… но не подвесок. Если вы внимательно присмотритесь к фотографии, то увидите головной убор из перьев кетцаля и цапли и двух змей, заползающих фигурке в рот, сплетясь вокруг головы.

– Выглядит как-то гротескно.

– Это символы, сеньор Гордон, – возразил Сабадель. – Одна из змей символизирует воды земные, которые питают землю, а другая змея – воды небесные, которые должны пролиться сверху.

– То есть… это что-то вроде бога дождя?

– Да, нечто в этом роде, – согласился Сабадель. – Фигурка вырезана из нефрита, который как раз символизирует воду в мезоамериканских культурах. В культуре майя есть похожий бог, Кукулькан, но мы уверены, что найденная фигурка – ацтекский бог Тлалок.

– Вот как, – Оливер обвел взглядом полицейских, – но понятнее мне не стало. Получается, этот Тлалок – не хранитель детских душ и никак не связан с погребальными ритуалами.

– Это правда, – сказал Сабадель, – поначалу может показаться, что с похоронными обрядами и подобными традициями он никак не связан, но иногда Тлалока призывали к утопленникам.

– Значит, детские останки…

– Сомневаюсь, сеньор Гордон. Не думаю, что ребенок утонул. Впрочем, надо дождаться результатов медэкспертизы. К тому же считается, что Тлалок приносит удачу, служит чем-то вроде амулета, чтобы урожай был хорошим. Источник жизни, понимаете?

– Ладно, но все равно я не вижу никакой связи ни с трупом из реки, ни с Кантабрией, ни с Испанией, ни уж тем более с виллой “Марина”.

– Это мы и стараемся выяснить, сеньор Гордон.

– Понял. А я вам как-то могу помочь? Я уже рассказал все, что знаю.

Лейтенант Редондо ненадолго задумалась.

– Оливер, какие у вас планы на завтра?

– Ну… учитывая то, что я сегодня узнал, пожалуй, мне надо бы позвонить отцу, побывать у францисканок, поговорить с сеньорой Онгайо… как получится. Еще я думал поискать информацию в интернете.

Трое полицейских заговорщицки переглянулись, хотя было ясно, что все тут решает лейтенант Редондо. Она и сказала:

– Оливер, если вы не против, составьте завтра компанию нам с лейтенантом Сабаделем, вместе навестим францисканок, а вечером, если выйдет, сеньору Онгайо.

– Мне вам составить компанию? А не наоборот? Да зачем это! В личных вопросах мне полиция не нужна, – ответил Оливер слегка агрессивно. Ему совершенно не улыбалось провести целый день в компании неприятного толстяка и невротички с кошачьими глазами.

– Оливер, это уже не ваши личные дела. Речь идет о сотрудничестве, благодаря которому мы сможем добиться успеха в расследовании. Вы наверняка не в курсе, что францисканкам, хоть это и закрытый орден, принадлежит мастерская по реставрации культовых предметов. Это главная мастерская в провинции, если не на всем севере Испании. Так что францисканки – прекрасные знатоки местных скульптурных и живописных достопримечательностей, и если божество Тлалок как-то связано с Кантабрией, они наверняка смогут нам помочь.

– Действительно, – Сабадель снова прищелкнул языком, – а кроме того, сестра Мерседес, настоятельница монастыря в Сантильяне, нам уже как-то помогала с вопросами культурного наследия.

Оливер обескураженно молчал.

– Затем поедем к Онгайо. И возможно, все мы получим то, что ищем, – решительно резюмировала лейтенант Редондо, ясно давая понять, что никаких возражений слушать не станет.

Удрученный Оливер молча кивнул в ответ, он отступил – как отступает песок Ракушечного пляжа под мягким натиском морских волн.

Преступник не может, особенно в напряженный момент осуществления преступления, действовать, не оставляя следов своего присутствия.

Принцип обмена, сформулированный Эдмоном Локаром (1877–1966), согласно которому при любом взаимодействии человека с окружающей средой они оставляют след друг на друге: человек оставляет свой след на среде, а она – на нем

Сержант Ривейро терпеливо дожидался Клару Мухику у нее в кабинете. Ему хотелось поскорее со всем разобраться. Близость зала для аутопсий вгоняла его в ужас – казалось, что эти клинически чистые коридоры заполнены какой-то липкой тяжестью.

– Доброе утро, Ривейро, ну ты и ранняя пташка! – шутливо поприветствовала его Клара, закрывая за собой дверь. Она еще не надела халат, так что на ней были обычные джинсы и легкий пиджак с яркой бабочкой на отвороте.

– Доброе утро, Клара. Да, в последнее время прямо какой-то завал, а мы-то надеялись, что летом будет поспокойнее.

– И не говори. У вас многие в отпуске?

– Нет, сейчас проблема не в этом. Мы по-прежнему работаем обычными сменами. Но из-за случая в Суансесе нас по уши загрузили работой. Лейтенант Редондо взялась вести дело, а оно становится все запутаннее… ну, ты в курсе: утопленник у причала в Суансесе и младенец на вилле “Марина”.

– Эти случаи связаны? – удивилась Клара. – Так вот почему ты здесь, – поморщилась она, – и, как всегда, меня торопишь. А знаешь, что у меня в очереди на вскрытие жертва насилия и ребенок?

– Ребенок?

– Да, – Клара вздохнула и прикрыла глаза, – из онкологии. Это, разумеется, клиническое вскрытие, не для полиции.

– Понял. Но я здесь по личному поручению лейтенанта Редондо, сама понимаешь. – Последние слова он выделил особо, чеканя каждый слог.

– Ну и хитрец, – засмеялась Клара. – Мы, конечно, подруги, ну и что теперь… Да я и не сомневалась, что это она тебя прислала. Когда она берется за расследование, ее не остановить. Но у меня, Ривейро, своих дел по горло, надеюсь, ты понял.

Ривейро надул щеки и принялся задумчиво гонять во рту воздух, потом ответил:

– Мухика, я в курсе, что у тебя дел по горло, а сейчас лето и многие в отпусках. Я же не прошу полный отчет, даже не нужно что-то там писать, просто скажи мне, что тебе известно.

– Что мне известно? Мне, Ривейро, известно, что я должна оперировать точными сведениями, а не строить предположения, и без конкретных результатов я не могу дать тебе никакой информации. Вдруг я допущу ошибку и направлю тебя по ложному следу.

– Черт подери, Мухика, да я все прекрасно понимаю, но прямо сейчас у нас нет вообще никаких зацепок, кроме найденных у утопленника бумаг. Только они и указывают на связь этого тела с останками на вилле “Марина” и с ее нынешним владельцем.

– С нынешним владельцем?

– Ага. Утопленник хранил всевозможные газетные вырезки с новостями про скелет на вилле, а также всю информацию, какую только можно найти в Сети про Оливера Гордона.

– Ничего себе. А ему вы об этом сказали?

– Нет. Лейтенант Редондо все держит под контролем. Так что он поедет с ними в Сантильяну и Комильяс.

– Получается, что он под подозрением?

– Честно говоря, на данный момент нет. Думаю, лейтенант хочет просто держать его в поле зрения, а не рассматривает как подозреваемого.

– Ясно. – Лицо Клары немного расслабилось. – Полагаю, судья Талавера слегка на вас наседает со всем этим делом.

– Все как всегда. – Ривейро улыбнулся. – Поэтому нам как можно скорее нужны данные о приблизительном времени смерти и о том, что послужило ее причиной… чтобы проверить алиби, в том числе Оливера Гордона.

– Ладно, садись. Скажу тебе, что знаю сама и какие результаты может дать экспертиза. Идет?

Ривейро, будто ребенок, расплылся в счастливой улыбке.

– Идет.

– Так, начнем с тела на вилле “Марина”. – Клара вынула из досье одну из папок и взяла ту, что лежала у нее на письменном столе. – Изначально мы не зафиксировали летальных травм или переломов ни на черепе, ни…

– Мухика, погоди. Не сыпь, черт подери, терминами. Ты же знаешь, что так я не пойму. Объясни попроще, как…

– …трехлетнему ребенку, – закончила Клара с улыбкой, свидетельствующей о том, что подобный разговор у них не впервые. – Это я, с твоего позволения, и пытаюсь сделать.

Ривейро кивнул и приготовился слушать.

– Как я уже говорила, на теле не было найдено никаких смертельных повреждений – по крайней мере, структура костной ткани не повреждена, нет ни переломов, ни следов от холодного оружия. Также не было обнаружено и посмертных травм. Тело частично мумифицировано, в связи с этим мы полагаем, что находилось оно в сухом помещении, где было достаточно воздуха. Скорее всего, речь идет о теле новорожденного. Возможно, смерть наступила во время родов – зачатков зубов не видно, а размеры и вес тела соответствуют этой гипотезе. Поскольку внутренние органы не сохранились, нам не удалось установить, в каком положении пребывало тело в момент смерти. Но благодаря образцам, взятым с перегородки, за которой было спрятано тело, мы можем предварительно заключить, что все процессы происходили в одном месте, тело никуда не переносили. – Она сделала паузу, посмотрела на Ривейро. – Я, опять же, подчеркиваю, что мы ждем результатов из лаборатории.

– Разумеется, я все понимаю. Пожалуйста, продолжай.

– Череп европеоидного типа, так что предварительно мы можем сделать вывод, что перед нами представитель белой расы, европеец. Пол пока установить не удалось, хотя, учитывая строение таза, возможно – сержант, я подчеркиваю: возможно, – это индивид женского пола.

– Девочка? – удивился сержант. – Я почему-то был уверен, что это мальчик.

– В работе я оперирую только понятием “индивид”, Ривейро. Мне продолжать?

– Да, пожалуйста.

– Возраст останков мы можем отнести к пятидесятым-шестидесятым годам, но это получится указать точнее, когда будут готовы результаты лабораторной экспертизы, – закончила Клара.

– И все? Новорожденная девочка, которая, возможно, умерла во время родов более пятидесяти лет тому назад?

Клару не переставало удивлять, как умело Ривейро все упрощает, как в двух словах он резюмировал то, что ей никак не удавалось изложить без пространных комментариев.

– Можно и так сказать, – вздохнула она. – И пока это все. Но еще не выполнены лабораторные исследования относительно давности останков и не проведена ДНК-экспертиза, которую сделают в Мадриде.

– То есть тело было спрятано, но убийства, вероятно, не было.

– Вероятно, – согласилась Клара. – Конечно, ребенка могли задушить… И вам еще предстоит выяснить, какое отношение к телу имеет этот зеленый гном.

– Да, мы в процессе. Чертов гном, кстати, оказался мезоамериканским божеством дождя и удачи, как тебе такое? Для своих – Тлалок.

– Тлалок? Такой очаровашка, особенно эти змеи у него во рту. – Клара открыла другую папку. – Ривейро, я тебя предупреждала, что у меня куча работы, так что давай перейдем к индивиду П. С. Д., найденному у причала.

– Отлично, давай.

– Постараюсь вкратце. Ему выстрелили в живот из короткоствольного оружия, может, 38-го калибра, но, опять же, нужно дождаться заключения из лаборатории. Полагаю, данные отправили в Логроньо. Они там очень расторопные.

– В Риоху? Ну, какими бы расторопными там ни были…

– Там все делают быстро и качественно. Потерпи. Рассказываю дальше. Отверстие в теле одно, пуля осталась в животе жертвы. Стреляли с небольшого расстояния, жертва стояла лицом к убийце: вокруг входного отверстия там, где частицы пороха осели на коже, образовалась темная отметина. Но в любом случае мы ждем результатов теста Уокера, чтобы точно установить, с какого расстояния был произведен выстрел.

– Какого еще Уокера?

– Баллистической экспертизы, Ривейро, ты вчера, что ли, в полицию пришел? – упрекнула его Клара. – Тест Уокера проводят с целью установить количество нитритов вокруг входного отверстия и на одежде жертвы. Конечно, из-за мокрой одежды разобраться будет сложнее. Полагаю, ты в курсе, что с каждым выстрелом высвобождается некоторое количество нитрита калия.

Ривейро кивнул, не обращая внимания на ее саркастический тон, и сделал пометку в блокноте. Казалось, он не только усваивает информацию, но мысленно структурирует ее и рассматривает разные варианты.

– То есть, возможно, убитый был знаком с убийцей.

– Это ты следователь, – улыбнулась Клара, – так что тебе и делать заключения.

Ривейро улыбнулся в ответ.

– Да, похоже на то. Но только скажи, причина смерти – выстрел?

– Нет.

– А что тогда?

– Хоть в него и стреляли, при своевременном медицинском вмешательстве он бы выжил, если бы не упал в воду. Или если бы его туда не столкнули.

– Получается…

– Жертва утонула. Об этом свидетельствуют разные факторы – к примеру, глаза блестели, будто у живого, что характерно для утопленников. Зеленое пятно на животе обычно проступает спустя сутки или тридцать шесть часов после гибели, под влиянием клостридий и кишечной палочки, от которых гемоглобин распадается на сернистые соединения зеленого цвета…

– Погоди, – прервал сержант, – не путай меня. Все эти нитриты, зеленые пятна… я в них ничего не понимаю.

Клара вздохнула и бросила взгляд на настенные часы.

– Поясняю: зеленое пятно обычно проявляется спустя сутки после смерти, ты наверняка такое видел в десятках случаев. У погибшего оно располагалось между шеей и грудной клеткой, где у утопленников чаще всего скапливается кровь. Индивид находился в позе зародыша, а наличие воды и планктона у него в желудке и в легких свидетельствует о том, что этот человек погиб от утопления.

Ривейро жестом дал понять, что хочет что-то сказать, но Клара прервала его:

– Сейчас ты спросишь про время смерти. Учитывая, что в воде тела разлагаются медленнее, и принимая во внимание температуру печени и состояние кожи, я бы сказала, что самый больший срок – около суток. Я бы предположила, двадцать шесть часов, но я ведь еще не получала заключений из лаборатории, о чем тебе уже сто раз сказала, Ривейро. – Она скрестила руки на груди, давая понять, что разговор окончен.

Сержант пребывал в задумчивости.

– Это совпадает с газетными вырезками, которые при нем нашли, самая свежая – позавчерашняя. Но я кое-чего не понимаю. Труп разве не должен был затонуть? Просто другие найденные нами трупы всплывали на поверхность через два-три дня, под влиянием газов и всего такого.

– И всего такого? – ухмыльнулась Клара. – Думаю, тело почти все это время болталось у причала, среди огромных камней, а когда вода спала, оно оказалось на виду. Кстати, на теле присутствуют следы ушибов и царапины, которые мы оценили как посмертные, – наверняка это от ударов о скалы.

– Да, нужно перечитать показания рыбака… Конечно, мне лично кажется странным, что за целый день тело никто не заметил… оно же было у самого причала, а тот рядом с Ракушечным пляжем. Кто-то же должен был его увидеть, даже если бы тело находилось со стороны устья реки… Кстати, а нет ли у него каких прижизненных повреждений?

– Вроде бы нет. Мы отправили в лабораторию одежду, но не знаю, найдут ли хоть что-то, ведь тело столько часов пролежало в воде. Да, кстати, все вещи забиты водорослями. Возможно, тело скрывали морские заросли. Мы не обнаружили никаких следов борьбы, ничего инородного под ногтями. Если его и столкнули в воду, сопротивления он не оказывал – думаю, его скрутило от выстрела в живот. Или он потерял сознание, потому что ни на руках, ни под ногтями нет никаких признаков того, что он пытался взобраться по скалам, цеплялся за них. Я знаю, что коллеги-криминалисты прочесали весь причал, но пока ничего не нашли. Даже следов крови, так что если преступление произошло там, то жертву сразу сбросили в воду.

– Хорошо. Но в него могли стрелять в другом месте, а потом положить в машину и бросить у причала. Или скинуть с корабля. Или что-то такое.

– Могло быть и так. Но между выстрелом и смертью прошло не так много времени, согласно исходным сведениям о состоянии внутренних органов. Максимум минут десять-пятнадцать.

– Понял. Если я верно подсчитал, мужчина получил пулю в живот между семью и девятью часами утра в воскресенье, у причала или неподалеку, а затем упал в воду – или его туда столкнули – и захлебнулся. Но что он, черт возьми, делал там в это время? Приспичило поудить рыбу? Все рыбаки отдыхают, а этот тип вдруг отправляется на рыбалку? – вслух размышлял Ривейро. – Ты что-то хочешь добавить, Мухика?

– Прямо сейчас – ничего. Но я чувствую, что завтра ты снова начнешь приставать с вопросами. Я права?

– Ты всегда отличалась догадливостью. – Ривейро спрятал блокнот и направился к двери. – Большое тебе спасибо, правда. Я твой должник.

– И давний должник.

Когда дверь за сержантом закрылась, Клара вздохнула и села за письменный стол. У нее возникло тоскливое предчувствие, что все только начинается, что сейчас они видят лишь первые брызги клокочущего, ревущего потока.

Дневник (4)

Повстанцы, которых сначала называли националистами, а затем франкистами, с апреля 1937-го начали Северную кампанию, отказавшись от осады Мадрида и решив вместо этого объединить линии фронта, пользуясь, среди прочего, индустриальным потенциалом Кантабрии, Астурии и Страны Басков.

В июне пал “железный пояс” – Бильбао, и более ста пятнадцати тысяч басков теперь вынуждены искать убежище в провинции Сантандер. Многие местные жители укрывают в своих домах чужаков, сражающихся под красным знаменем Республики. Столица Кантабрии бурлит. Провизии на всех не хватает, с моря их блокируют корабли франкистов, так что снабжение почти невозможно. В деревнях тоже нуждаются, но там голод не так свирепствует, как в городе, – огороды и природа помогают прокормиться.

Бенигно больше не поднимается в пещеры. Клара, Давид и Хана тоже. Отчаявшийся отец решил, что пусть чертов рок и проклятый Бог вершат судьбу его семьи. Во время авианалетов они прячутся в доме. Если налеты застают их за работой в поле или на выпасе скота, прыгают в какую-нибудь яму или ров. Будь что будет. В их мире не спастись от смерти, которая прилетает с неба, – это они усвоили.

Бенигно совершенно раздавлен. И не только скорбью, на него навалились проблемы. Никто не может помочь ему с детьми, лишь соседи. Хана только год назад пошла в школу, и совершенно непонятно, сможет ли он, когда лето закончится, отпустить Клару и Давида учиться, когда дома столько работы – и в огороде, и со скотиной. А сам он целыми днями пропадает на фабрике, с понедельника по субботу, времени на детей почти не остается.

В Галисии живут его родители и одна из сестер, но он не может связаться с ними с самого января и не знает, получили ли они два его письма. Рассчитывать остается только на мать Кармен – бабушку Хулию, которая работает кухаркой в усадьбе у молодых господ в Торрелавеге. Но она может навещать их лишь по понедельникам, в свой единственный выходной, и то не всегда. Оба брата жены, совсем еще молодые парни, убежденные республиканцы, ушли воевать с франкистами, и о них тоже ничего не известно. Может, они погибли или ждут казни. Может, где-то во Франции или в Англии. Может, в Венесуэле.

Сейчас мы проберемся сквозь баррикады времени и окажемся в июле 1937 года. Мы в Инохедо. Бенигно на кухне спорит с Браулио, соседом и давним другом.

– Так валите во Францию, как все! Уезжайте! Живите, мать вашу, своей жизнью! А я отсюда ни ногой. Здесь у меня работа на фабрике, мои дети и мои покойники. Осталось недолго, война почти проиграна, – лихорадочно говорит Бенигно, нарезая круги по кухне и яростно жестикулируя.

– Ты не слушаешь никаких доводов, – напирает на него Браулио. – Бог знает что может случиться, если остаться. Националисты наступают, и если Сантандер падет, то кто позволит тебе сидеть дома и пасти коров? Ты как это себе представляешь? Нас погонят на фронт подавлять Астурию, я читал об этом в “Ла Републике”.

– Где?

– В газете, мать твою. Не знаешь, что ли? Теперь у нас ни “Эль Диарио Монтаньес”, ни “Эль Кантабрико”, ни хрена… чернила кончились. Выходит только “Ла Република”. Срань господня, ты с фабрики сразу домой, а что вокруг творится, без понятия.

Бенигно молчит пару секунд.

– Меня не заберут. У меня трое детей, я один у них.

– Ну ты даешь. Да любого заберут, если им приспичит! – Браулио переходит на крик и тут замечает в дверях Клару и Хану.

Бенигно прослеживает за его взглядом и, не меняясь в лице, негромко говорит:

– Мы остаемся.

Браулио качает головой. Прощается взмахом руки, без единого слова, только судорожно вздохнув. Выходя из дома, он с болью думает, что никогда больше не увидит ни Бенигно, ни его детей, – он в этом совершенно уверен.

Дневник (5)

Война в Кантабрии, которая идет уже чуть больше года, вот-вот закончится. Тем не менее в конце августа 1937 года сражения и политические дрязги продолжают сотрясать другие территории полуострова, и все это часть гражданской войны.

Наверняка по чистой случайности тем вечером именно Хана и Давид должны были отвести скотину – двух своих коров и пять соседских – на пастбище и привести их обратно. Одно из жутких совпадений, из-за которых в душе разгорается огонь.

Сначала они увидели красных. Их было около дюжины. Красные бежали, точно преследуемые кролики, перепуганные и изможденные. Ломились сквозь кусты, уворачивались от ветвей деревьев, хрипели, задыхались, поглядывали поминутно в небо и бежали, бежали не останавливаясь.

И тут появились истребители. Два “хенкеля” рассекали воздух – как и во все остальные дни. Они не просто гудели в небе, на этот раз пулеметчики не дремали, а безостановочно поливали огнем бегущих. Замерев от ужаса, Клара смотрела на это из окна. На лугу Хана и Давид застыли как вкопанные. Разве что опустились на корточки, словно это могло как-то защитить их от пуль. Они даже не пытались укрыться. Они наблюдали, запечатлевая в своей детской памяти, как души покидают тела убитых.

Республиканцы падали, точно созревшие ягоды вишни, если тряхнешь ветку, падали замертво в устье реки, чьи холодные воды ласково смывали в море их кровь.

На следующий день стало известно, что Торрелавега в руках националистов, и один из жителей Инохедо, из ультраправых, ходил от дома к дому, сообщая всем, что “славное войско” вступило в Барреду и нужно идти встречать солдат. Обрати внимание на дату: 25 августа 1937 года. Столица Сантандер только что сдана. Хана долго еще будет помнить, как им с братом и сестрой было велено одеться и бежать в Барреду, чтобы приветствовать входящие войска. Тех самых франкистов, которые одним стылым утром убили с неба ее маму и брата.

– Открой глаза, Хана, – говорит Бенигно дочери и подталкивает ее локтем, заметив, что она хлопает в ладоши, зажмурившись.

– Да, пап. – Хана никогда бы не осмелилась ослушаться отца. – Просто я не хочу смотреть, не хочу… там мертвый… – Она впивается взглядом в мертвого республиканца, лежащего на тротуаре. Его рука свисает на проезжую часть, а тело наполовину прикрыто коричневым покрывалом.

– Так не смотри вниз, – говорит отец, – просто хлопай и улыбайся, доченька. Хлопай и улыбайся, – повторяет Бенигно сквозь зубы, косясь на Давида и Клару, которые послушно улыбаются изо всех сил.

Один из солдат победоносной армии спотыкается о руку республиканца. Солдат пинает ее, и от удара рука прижимается к телу.

– Оп! Коммуняка, коммуняка! – хохочет солдат и идет себе дальше, едва глянув на мертвое тело.

Но какая-то непреодолимая сила толкает Хану. Внезапно она перестает хлопать и с силой вцепляется в юбку сестры, ткань рвется, перекручивается.

Один из солдат останавливается прямо рядом с ними. Отец словно растворяется в воздухе. Хана может думать только об одном. И видит она только куклу. Потрясающую куклу – с волосами, глазами, улыбающуюся, с руками и ногами. Бесполую куклу, зачем-то болтающуюся у солдата на ремне. Как бы ей хотелось поиграть с ней, у нее никогда не было куклы, как, впрочем, и других игрушек. Она робко тянет солдата за штанину:

– Дядя… Дай куколку… – На солдата устремлен ангельский взгляд. Такая хорошенькая девочка.

Солдат секунды три что-то соображает. И вдруг взгляд его делается бешеным.

– Черт тя дери, девка, сгинь! Это тебе не кукла. Усекла? Это Асанья! И я его вздернул!

Солдат разворачивается и присоединяется к шествию победителей, которые время от времени останавливаются лишь для того, чтобы обрушить на зрителей политические лозунги.

Хана испуганно молчит. Она не знает, что Асанья – президент Республики. Клара шепотом принимается отчитывать сестру. Как ей только взбрело в голову заговорить с солдатом? Давид, не заметивший, что отец куда-то исчез, в каком-то экстазе завороженно смотрит на военных, пока колонна франкистов не сворачивает на другую улицу.

Только вернувшись домой, дети узнают, что отец исчез, потому что франкисты прямо на улице выдергивали из толпы зрителей мужчин, чтобы превратить их в солдат для предстоящих сражений в Астурии. Дворами он пробрался к железной дороге, связывающей Реосин с Инохедо.

“В конце концов, – думал Бенигно, – козлина Браулио оказался прав”.

Несколько дней он скрывался дома – невидимый страж своей разрушенной семьи. В первой половине сентября 1937 года последние кантабрийские территории, Туданка и Льебана, были взяты националистами, и военные действия в Кантабрии затихли. Кровопролитная война на этих землях наконец закончилась.

Но с завершением боевых действий новый период в истории не начался – продолжило расти и крепнуть нечто, порожденное во чреве этой войны. Нечто слишком сложное для разумения простого крестьянина, не познавшего крови. Не вдыхавшего ее густого, сладкого, металлического запаха.

Злоба, отдающая страхом, – вот что живет в душе человека, на глазах которого мать и брат разлетелись на кусочки.

Что-то темное, рожденное из холода, поселившегося в кишках, когда умирающий солдат смотрит на тебя так, будто ты – последнее, что удерживает его в жизни, которая вот-вот его покинет.

Ледяной дух, который мог так и остаться едва различимым холодным колодцем где-то в глубине, но холод пророс, начисто уничтожив доброту, безмятежность и спокойствие в нежной женской душе. Есть люди, что просто принимают эту жизнь, – и это либо мудрецы, либо трусы.

Никто не попросит для нее пощады, никто не попытается ее оправдать, потому что она будет вселять в них ужас. Так сколько же оттенков у правды?

Ты не очень раздувайся, мой мальчик, не стоит того. Не показывай, какой ты крутой, это дешевка, поверь мне. Ты должен быть поскромнее, незаметнее, ты маленький человек, тихий, простой, открытая душа. Взгляни-ка на меня: если бы тебе не было известно, кто я, разве ты сказал бы, что я хозяин мира?

Аль Пачино в образе Дьявола, обращаясь к директору адвокатской конторы (“Адвокат дьявола”, 1997)

В хижине на вилле “Марина” играла музыка. Оливер сидел на террасе, положив ноги на низкий столик из тикового дерева. Он пил кофе, устремив взгляд на Ракушечный пляж, который сегодня был окутан легким тихим туманом. Жаркое лето в Кантабрии обычно не задерживается; влажный воздух здесь источает свежесть, изливающуюся благодатным дождем или стелющуюся туманом. Музыка доносилась из глубины дома. Оливер поставил диск американской группы Imagine Dragons, которая по чистой случайности была родом из Лас-Вегаса, что напомнило ему о саркастичных замечаниях младшего лейтенанта Сабаделя.

Оливер слушал песню “Демоны” и думал, что она про него. Он был разбит. Казалось, гигантский, сеющий разрушения шар влетел к нему в голову, снеся все, что казалось устойчивым и понятным, безжалостно порушив незыблемые основы его жизни, семейные связи, непреложные истины. Сколько он ни пытался, не получалось связаться по телефону с отцом, Артуром Гордоном. Да и сумеет ли тот успокоить его? Их отношения пусть и были не идиллическими, но достаточно доверительными, Рождество всегда проводили вместе, регулярно созванивались, дабы удостовериться, что оба живы-здоровы и жизнь идет своим чередом.

Но когда начались исчезновения Гильермо, каждый раз все более длительные, отец замкнулся в себе, словно спрятался в панцирь. Смерть жены по вине пьяного сопляка окончательно подкосила Артура Гордона, и он влился в ряды тех, кто отказывается смотреть вперед, кто решил, что финиш уже пройден и осталось только ждать, когда завершится жизненный путь.

Слова отца часто обрушивались на Оливера словно камни: он не такой умный, как Гильермо, не такой амбициозный, не такой харизматичный. Казалось, перекати-поле куда лучше джентльмена.

Оливер подумал, что в шотландских горах проблемы со связью. Отец все чаще наведывался в те края в компании своего старшего брата и его жены, чтобы порыбачить в тишине, молча пить скотч у камина. Два года назад он вышел на пенсию и мог позволить себе праздное существование благодаря доходам от своего бизнеса в сфере недвижимости. Артур полагал, что ему просто больше ничего не нужно от жизни.

Но как только он увидит пропущенные звонки, сразу перезвонит. Оливер надеялся, что так и случится.

Ему лишь тридцать пять. Неужели он так рано побывал на самом дне? Или, наоборот, слишком поздно? И давно следовало сразиться со своими демонами. Одиночество навалилось на него, точно огромный блок сухого льда. Анна больше не с ним, она ушла. Это жизнь. Брат погружается в безумие, и Оливер чувствовал, что теряет его, Гильермо неведомо где, от былой близости не осталось и следа. Оливер подумал: пусть хотя бы этот придурок будет жив. Отец потихоньку угасает, от матери остался только пепел в уродливой урне. А он сам, отправившись на поиски нового будущего, наткнулся лишь на клубок из тайн и смертей – не будущее на надежной основе, а темный непроглядный омут.

Младший лейтенант Сабадель и лейтенант Редондо приехали на виллу утром. Он впустил их в особняк, чтобы они осмотрели место, где спал вечным сном маленький “ангел виллы «Марина»”, но сам к ним не присоединился, попросил прораба сопроводить полицейских в подвал. Часы показывали девять, и ему хотелось спокойно доесть завтрак. Оливер понимал, что день предстоит долгий. Он задался вопросом, что будет чувствовать завтра, сидя на этой террасе в это же самое время, какие секреты всплывут сегодня, какие горести прошлого заговорят? Или же все так и останется спрятано под покровом тайны и безмолвия, а им самим окончательно завладеют демоны?

Оливер выругал себя за плаксивое настроение, решительно отогнал жалость к себе и увидел, как к нему приближаются три человека. Лейтенант Редондо шагала впереди, за ней, сильно отстав, шли Сабадель и прораб, занятые разговором. Сегодня Валентина была без формы, цивильная одежда придавала ей несколько андрогинный вид. Никакого макияжа, и Оливер поразился вдруг, до чего она красива.

Лейтенант Редондо подошла к террасе, взгляды их встретились, но оба молчали, просто глядя друг на друга. Лейтенант понимала, что сегодня она на его территории.

Оливер смотрел в упор, не пытаясь казаться любезным. Тишину нарушала лишь музыка. Казалось, даже воздух задержал дыхание.

Когда приблизился Сабадель, они прекратили игру в гляделки, оставили попытки просверлить друг друга взглядом. Лейтенант Редондо бесстрастно сказала:

– Мы уже закончили. Когда будете готовы, поедем в Сантильяну.

– Конечно. – Оливер залпом допил кофе. – Только схожу за курткой, и можем отправляться.

Они ехали в полной тишине, мимо бескрайних лугов, проплывавших слева. Справа открывался захватывающий вид на отвесные скалы, омываемые Кантабрийским морем. Оливер наконец решил нарушить молчание.

– Так мы заявимся к монахиням инкогнито?

– Почему вы так решили? – спросила Редондо.

– Потому что вы в гражданском, а машина без опознавательных знаков.

Лейтенант улыбнулась.

– В следственном отделе мы не носим форму, сеньор Гордон, за исключением официальных и протокольных мероприятий. Но в любом случае лучше не заявляться в монастырь в форме и на патрульной машине, вам так не кажется? – ответила она, слегка повернула руль и покосилась на сидевшего рядом Сабаделя. – Просто проявляем осмотрительность. К тому же мы уже предупредили францисканок о своем визите.

– Ясно… А можно вопрос? – Оливер решил не обращать внимания на тяжкие вздохи Сабаделя, который сегодня был особенно неразговорчив. – Если францисканки не помогут нам с этим божком Тлалоком, что тогда? Станете названивать в консульство Мексики и спрашивать, не теряли ли они кости ребенка доисторических времен?

Лейтенант Редондо покачала головой:

– Не бегите впереди паровоза, сеньор Гордон. Кстати, напоминаю, что возраст останков криминалисты еще устанавливают. Нет, в таком случае – хоть и будем надеяться, что этого не понадобится, – придется обращаться в университет и в Кантабрийский музей доисторической эпохи и археологии в Сантандере.

– А… – только и выдавил озадаченный Оливер.

Сабадель, прекрасно понимавший, что эти поручения достанутся именно ему, прищелкнул языком, но ничего не сказал, хотя скептическое выражение его лица говорило само за себя. Оливер задумался, всегда ли младший лейтенант издает такой звук, похожий на сухой щелчок, – это что-то сродни нервному тику или же так он специально демонстрирует собеседнику свою неприязнь?

– Скажите, Оливер, – снова заговорила Валентина Редондо, – а не слишком ли рискован ваш план? Бросить все в Англии, приехать в места, где вы никого не знаете, и начать тут с нуля свое дело.

– Кто не рискует, тот не может рассчитывать на победу.

– Это верно. И все же достаточно большой риск, особенно если действовать в одиночку.

– Осторожно, – вдруг сказал Сабадель. – Если лейтенанта Редондо не остановить, она за пару минут проведет вам полный психоанализ.

Валентина Редондо устремила на него ледяной взгляд своих разноцветных глаз, и Сабадель немедленно потупился. Лейтенант Редондо могла поставить кого угодно на место одним-единственным взглядом. Она мысленно вернулась к телу, найденному у причала в устье Суансес. Неужели Сабадель не понимает, что она пытается выведать как можно больше о человеке, который вполне может иметь отношение к убийству? И почему ей подфартило получить в команду непроходимого идиота? Валентина знала, что Сабаделю не нравится быть у нее в подчинении, но куда ему деваться. Она никому не позволит усомниться в ее авторитете, не говоря уж о том, чтобы покушаться на него. С Сабаделем она еще поговорит, позже.

Несмотря на тягучее молчание, будто залившее машину, Оливер не смог сдержать грустную улыбку, когда принялся рассказывать:

– Как-то отец сказал мне, чтобы я не рассчитывал, что он бросится на помощь, если дела пойдут не так. А еще он сказал, что если я не хочу все время вариться в собственном соку, то не следует идти проторенным путем. Поэтому я выбрал другой. Считайте, что я решил проверить, не окажется ли этот путь верным и не приведет ли меня к успеху.

– И на данный момент ваш успех – это два трупа, – буркнул Сабадель, снова прищелкнув языком, но потише, чем прежде.

Редондо и на этот раз не потеряла самообладания, пропустила мимо ушей комментарий и понимающе оглянулась на Оливера. Тот сказал:

– Кроме того, у меня есть план Б.

– План Б?

– Отец говорит, что все мы сделаны из одного материала и если не хотим ощущать себя потерянными и одинокими, нам необходимо найти другое существо, которого не волнуют наши глупые несчастья.

Редондо снова изучающе посмотрела на него.

– То есть, – улыбнулся Оливер, – мне следует завести собаку.

Сабадель расхохотался:

– Мудрый человек ваш отец. Английский юмор, да, приятель? Завести собаку!

Редондо тоже рассмеялась, ощутив внезапную легкость. Интересный персонаж этот старый Гордон. Но времени на разговоры не осталось – они приехали. Невероятно: и десяти утра нет, а туристы уже толпятся в Сантильяне-дель-Мар. Неужто из-за тумана у курортников проснулся интерес к достопримечательностям? Лейтенант Редондо признала, что место очаровательное, каждый камень словно хранит тайны прошлого, чьи-то секреты, следы какой-то иной жизни. И это несмотря на то, что вокруг старинных особняков сгрудились лавки, торгующие сувенирами и чипсами с шоколадками, и далеко не все из них вписывались в атмосферу старины. Автомобили и автобусы сновали между центром деревни и располагавшейся неподалеку пещерой Альтамира, хотя поглазеть там можно было разве что на ее копию из папье-маше. Странное место – мир, на какие только причуды люди не падки.

– Пошли, – скомандовала Редондо, захлопнув дверцу машины. – Сабадель, ты тут уже не раз бывал и все знаешь. Веди нас.

Сабадель был доволен тем, что наконец-то может взять на себя руководство.

– Вход сзади, вон по тому проходу.

С этого момента инициатива перешла к нему, поскольку он был знаком с францисканками. Сабадель повел Редондо и Оливера по узкому проходу между стенами. Хоть это и была самая обыкновенная улочка, казалось, она ведет в прошлое – по обе стороны высились мощные трехметровые каменные стены. Судя по всему, их не так давно отреставрировали, камень был чистый и светлого оттенка.

– Потрясающе, – сказал Оливер. – Состояние безупречное.

– Да. Раньше францисканки обитали в приходе Пресвятой Богородицы, где сейчас Епархиальный музей, это в соседнем квартале. А теперь они тут, – кивком головы Сабадель указал на каменную стену справа, – в монастыре Сан-Ильдефонсо, раньше принадлежавшем доминиканкам. Они-то все и привели в порядок, когда лет пять назад покидали монастырь.

Оливер и лейтенант Редондо внимательно слушали. Лейтенант была здесь впервые.

– Со стороны сестры Мерседес готовность принять нас – великодушный жест, потому что у францисканок закрытый орден. – Сабадель со значением посмотрел на Оливера. – Так что я буду говорить первым, – он перевел взгляд на Редондо, – а когда речь зайдет про мезоамериканское искусство, вы, сеньор Гордон, спросите о своей семье.

– Хорошо, – согласился Оливер.

Впереди в каменной стене возникла полукруглая арка – ворота, две темные деревянные створки, утыканные круглыми черными шипами. Они словно очутились в шестнадцатом веке, только ухоженном и чистом. Над каменной аркой выступал небольшой навес – черепичная крыша, опирающаяся на деревянные балки. Справа от ворот – табличка из черненого металла, в форме свитка пергамента, средневековым шрифтом выбита надпись:

Кондитерская сестер францисканок:

печенье, бисквиты, продажа с рук

– Они торгуют печеньем? – удивился Оливер.

– Ну вы же не думали, что они живут только за счет реставрации предметов культа и милостью божьей. – Сабадель опять прищелкнул языком.

Они прошли в огромное патио, облицованное камнем. Впереди, по левую руку от них, возвышалась внушительная крепостная башня, а правее – еще одна полукруглая арка, напоминавшая вход в древнюю пещеру. В нее-то они и вошли, оставив за спиной огромную каменную купель с цветами – розовыми, красными и белыми.

Пройдя под аркой, они оказались в зале с каменными стенами и полом. Кое-где стены были побелены, над узкими дверями висели маленькие таблички: приемная для посетителей, еще одна приемная. Простенькая табличка с надписью “вертушка” – над вращающимися дверками из полированного дерева, через которые монахини могли продавать сладости туристам и посетителям, не опасаясь, что их увидят. В этом зале, где из украшений был только небольшой изящный столик, внимание прежде всего привлекал стеклянный шкаф рядом с “вертушкой”. Шкаф занимал почти всю стену – освещенная изнутри витрина, заполненная печеньем, сладкой выпечкой и свежими бисквитами.

– Аппетитно. Пожалуй, возьму парочку, – сказал Сабадель и нажал на звонок – единственное средство связи с монахинями для желающих попасть на прием или купить монастырских деликатесов.

Ответили тут же, Сабадель коротко переговорил с кем-то через подобие телефона, после чего они прождали не менее получаса – в компании выпечки, сиявшей в стеклянной витрине. Наконец одна из боковых дверей приотворилась и выглянула молодая пухленькая монахиня. Широко улыбаясь, она пригласила гостей пройти внутрь. Девушка сказала, что ее зовут сестра Пилар, но дальше хранила молчание, хотя лицо ее и глаза так и сияли, слегка даже чересчур. Оливера удивил ее явственный южноамериканский акцент, не сочетавшийся с традиционным облачением: черное с белым, вневременный облик. Они словно очутились в ином мире. Сестра Пилар сообщила, что их ожидают, а остальные сестры осведомлены и находятся у себя в кельях, и провела гостей через небольшой, аскетичного вида дворик с невысокими арками, над которыми располагался верхний этаж с простыми окнами без намека на декоративность. Они оказались в прохладном каменном коридоре со множеством деревянных дверей. Когда монахиня открыла последнюю дверь, в коридор проникла струя света. Их ввели в огромный, залитый светом зал, где запахи краски, скипидара и чего-то смутно похожего на акрил боролись с духом прошлого, затхлости, сырости. Это была мастерская сестер-францисканок.

Там их ждала одна-единственная женщина – мать-настоятельница, сестра Мерседес. Она спокойно обернулась к ним, оторвавшись от работы над огромным полотном в синих и темно-красных тонах, которое реставрировала. Сестра Мерседес была явно в очень преклонном возрасте, но ее светлые, почти прозрачные глаза светились уверенностью, силой, самообладанием и умиротворением.

– Добро пожаловать, сеньор Сабадель, – улыбнулась она, – я вас ждала.

Младший лейтенант представил спутников, юная сестра Пилар встала позади настоятельницы, точно пастушья собака, покорно ждущая хозяина, всем своим существом источая внимание и восхищение. Перебросившись с сестрой Мерседес парой обязательных реплик о погоде и неустанной работе полиции во благо мира и спокойствия, Сабадель коротко рассказал ей о сути дела и показал фотографии Тлалока в большом разрешении, однако умолчал о том, что фигурку нашли возле тела младенца в особняке в Суансесе. Также он ни слова не сказал об убийстве, возможно связанном с этим делом. Но сестра Мерседес, пусть и монахиня, была еще и женщиной, так что она с кошачьей ловкостью увернулась от вопроса:

– Дорогой сеньор Сабадель, вы знаете, что наш орден всегда готов сотрудничать с силами правопорядка, но, чтобы вам помочь, мне нужно знать, откуда у вас это мезоамериканское божество.

– То есть оно вам знакомо? – изумился лейтенант.

– Конечно. Мне известны изображения различных языческих божеств – как современных, так и древних. Не забывайте, что мы, монахини, хоть и посвящаем жизнь молитве Господу нашему Иисусу Христу, нищему и распятому, но знаем и об иных формах духовной жизни, включая верования других народов и племен.

– Сестра Мерседес, боюсь, на данный момент это совершенно секретная информация и я не могу сказать вам, откуда взялся этот предмет.

– А раньше вы мне все рассказывали.

– То были преступления, связанные с культурными объектами, сестра, а сейчас речь идет об убийстве. – Сабадель даже вспотел, подыскивая правильные слова, чтобы уломать монахиню. – Мы помним ваш неоценимый вклад в возвращение Кодекса, – сказал он, ссылаясь на одно из недавних расследований, – и мы не хотели бы лишний раз нарушать ваше уединение. Мы лишь хотели спросить, не знаете ли вы о связи этой фигурки с Кантабрией или хотя бы с Испанией.

Сестра Мерседес улыбнулась, но взгляд ее остался настороженным.

– Я не хочу проблем для нашего монастыря, сеньор Сабадель, а это дело кажется серьезным, раз вы прибыли такой представительной компанией, дабы побеседовать о такой, по сути, малости.

Несколько секунд все пребывали в молчании. Сабадель прищелкнул языком и заговорил с вымученной деликатностью:

– Я должен пояснить, что сеньор Гордон прибыл сюда по личному вопросу, связанному с этим делом. Как бы то ни было, мы не хотим вас беспокоить, как я уже сказал…

– Нет, сын мой, вовсе вы нас не беспокоите, – прервала его сестра Мерседес, глядя на Оливера. – Личное дело, вы говорите… Ну хорошо, значит, фигурку нашли на вилле “Марина”.

– Что?.. Простите, сестра, как… как вы это узнали? – ошеломленно спросил Сабадель.

Оливер и Редондо потрясенно молчали. Мать-настоятельница не спешила с ответом, явно наслаждаясь.

– Боюсь, в газетах уже написали все то, что вы, сеньор Сабадель, стараетесь охранять как совершенно секретную информацию.

– В газетах? Но у вас ведь нет… я имею в виду, вы ведь закрытый орден.

– Закрытый. Но затворничество – не самоцель, а средство для сохранения нашего уклада. Мы не пропускаем мимо ушей то, что происходит снаружи, пусть и не участвуем в этом. Затворничество, сеньор Сабадель, это не тюрьма. Мы покидаем эти стены, чтобы голосовать на выборах, проходим профессиональные курсы… у нас даже есть молитвенный дом за пределами монастыря – для тех, кому нужно провести несколько дней в уединении и тишине.

Сестра Мерседес сделала паузу, и хотя она сидела прямо напротив посетителей, казалось, обращается она к ним откуда-то сверху.

– Мне, например, хоть я и чувствую себя неплохо, в мои девяносто с лишним приходится покидать эти стены, чтобы посетить докторов. Вот и накануне пришлось отлучиться. – Она помолчала и пояснила: – Артроз.

– Вот как, надеюсь, вам лучше… – начал было Сабадель, но настоятельница остановила его пренебрежительным взмахом руки и привстала, словно демонстрируя, что она в прекрасной форме.

– Ревматолог хорошо обо мне заботится, а в приемной у него полно всякой прессы, вот в одной из газет и оказалось фото этого юноши, – взгляд на Оливера, – в дверях его дома, где, как там было написано, обнаружили детский скелет.

Сабадель и Редондо ошеломленно молчали. Оливер с сомнением посмотрел на полицейских, он-то помнил толпы журналистов и фотографов, осаждавших последние пару дней виллу. Сестра Пилар не сводила влюбленного взгляда с настоятельницы и улыбалась. Голос подал Сабадель:

– И вы догадались…

– Любой бы догадался, сын мой.

– Тогда прошу вас быть благоразумной.

– De nihilo, nihil, – ответила старушка и тут же сама перевела, лукаво улыбнувшись: – Из ничего ничто и получается.

Лейтенанта Редондо начинало раздражать, что настоятельница подтрунивает над ними, будто они какие-то школьники. Она решила взять беседу в свои руки, раз уж от Сабаделя нет толку.

– Сестра Мерседес, мы не намерены злоупотреблять вашей любезностью, у вас наверняка хватает забот, – она указала на огромное полотно, над которым трудилась монахиня. – Мы лишь хотим узнать, есть ли связь между мезоамериканским божеством с каким-то местом здесь или вообще в Кантабрии. Вы обладаете обширными познаниями в культуре, искусстве и истории этих краев.

– Это единственная мастерская в Кантабрии, которая занимается реставрацией произведений искусства, – ответила настоятельница, пристально глядя на Редондо. Даже если разноцветные глаза лейтенанта и привлекли внимание монахини, виду она не подала. – Я уже более пятидесяти лет изучаю живопись, скульптуру и историю искусства Кантабрии. Уверяю вас, если бы я ранее наткнулась на подобного божка со змеями во рту, я бы точно такое не забыла. У христиан и мусульман змей ассоциируется с дьяволом, это вам наверняка известно. В других же религиях – например, в индуизме – бог Шива предстает в виде змея, обычно в образе кобры… но я никогда не видела божества со змеями во рту. – Сестра Мерседес примолкла, перевела дыхание и взглянула на Сабаделя: – Мне жаль, но в этом случае, боюсь, я не смогу вам помочь.

У того на лице читалось явное разочарование. Они вернулись в ту же точку, откуда начинали. Придется наведаться в Музей доисторической эпохи и археологии в Сантандере, чтобы узнать, не обнаружат ли там связь Тлалока с Суансесом.

Лейтенант Редондо снова заговорила:

– Что ж, сестра Мерседес, нам остается лишь уйти. Тем не менее спасибо вам за мгновенный отклик и готовность помочь.

Настоятельница слегка кивнула. Валентина указала на Оливера:

– Сеньор Оливер Гордон приехал с нами не только из-за того, что дело касается и его дома, он хотел бы прояснить кое-что относительно своей семьи. Его мать, сеньора Гордон, наведывалась сюда лет десять назад, так как до двух лет ее растил ваш орден, а потом ее удочерили супруги Перейро, которые жили и работали на вилле “Марина” в Суансесе.

– Ах да, я помню ее. Лусия Перейро. Разумеется, нам она сначала представилась как Лусия Гордон, по фамилии мужа. Мы очень сожалеем о ее кончине, наверняка вы знаете, как щедра она была к монастырю. – Настоятельница посмотрела на Оливера. – Боюсь, сегодня я мало чем могу быть полезна и вам, и молодому человеку, – посетовала она. – Мы искали в архивах, но даже о вашей матери удалось установить лишь то, что в возрасте нескольких месяцев ее оставили у ворот прихода Пресвятой Богородицы, это случилось в начале 1949 года, а семейство Перейро удочерило девочку в начале пятьдесят первого, однако месяц, увы, не припомню. До тех пор мы заботились о ней как могли, в те годы нам частенько подкидывали детей, через мои руки прошло с десяток малышей.

Оливер не смог сдержаться:

– Так вы знали мою маму, когда она была маленькой?

– Да, но совсем недолго. Я ведь поступила в монастырь через несколько недель после того, как девочку подобрали мои сестры, а до этого несколько месяцев готовилась к постригу. Но и самой сеньоре Гордон я не смогла сообщить о ее происхождении ничего больше. Только то, что сейчас говорю и вам: ее оставили в монастырской вертушке, вот и вся история.

– А не было при ней никакой записки или, скажем, одежды, которая могла бы указать на ее происхождение? – продолжил расспросы Оливер.

– Боюсь, что нет, сеньор Гордон, а если и было, то все поглотило время. Уж сколько лет прошло, посудите сами… шестьдесят пять. Ваша мать поняла, что мы не можем рассказать ей ничего. В конечном счете, сын мой, родить ребенка – просто перетерпеть боль, а вырастить его – наполнить его любовью. И именно те, кто ее вырастил, были ей настоящими родителями, неважно, по крови или нет.

– Ладно, спасибо и на том. – Взгляд разочарованного Оливера застыл на полотне за спиной у настоятельницы.

Сабадель и Редондо уже прощались, произнося надлежащие слова благодарности, пусть толку от встречи и не было. Сестра Пилар изготовилась проводить их.

Оливер вдруг спросил:

– Скажите, а почему у одного человека на картине нет глаз? Простите мое любопытство, но этот персонаж буквально притягивает взгляд.

Сестра Мерседес, явно польщенная его интересом, обернулась к полотну четырнадцатого века, на котором изображалась смерть святого Франциска. Святой Франциск возносился на небеса под взглядами парящих в воздухе ангелов, а десятки монахов, рыцарей и крестьян наблюдали за этим с земли. Глаз не было у одного из рыцарей, будто их долго терли ластиком, пока не протерли краску до самого холста.

– Должно быть, кто-то подумал, что этот рыцарь – дьявол, сеньор Гордон. В былые времена глаза могли стереть, чтобы избежать дьявольского взгляда и защититься от сглаза.

– Вот как, я не знал, – потрясенно ответил Оливер.

– Да, это одна из проблем, которыми нам придется заняться при восстановлении картины. Ex umbra in solem.

Оливер вопросительно взглянул на монахиню. Но сестра Мерседес уже развернулась к гостям спиной, усевшись перед полотном.

– “От тьмы к свету”, сеньор Гордон, “от тьмы к свету”, – сказала она, не оборачиваясь.

Дневник (6)

20 октября 1937 года националисты берут Хихон, так что последний форпост республиканцев в Астурии и во всей северной части Испании пал. Бой на земле проигран, а мировая пресса твердит, что победа франкистов на всем полуострове – лишь вопрос времени.

Вечер, ужин. Хана, Клара и Давид сидят с отцом за кухонным столом, они ничего не знают о происходящем в Хихоне. Их центр мира – вот эта маленькая комнатушка в Инохедо, освещенная карбидной лампой.

Той ночью Хана как подкошенная падает второй раз в жизни – лишается чувств, оглушенная, с ощущением, что живот у нее набит льдом. Бенигно не мог поступить иначе. В конце концов, так всем будет лучше. Он делает это ради них, хотя у самого разрывается сердце. Он пытается подарить им еще один шанс. Но как предугадать, получится ли? Как знать, не всесильно ли зло? Может ли быть хорошим то решение, от которого на душе скребут кошки? Он понял, как безгранична его любовь к детям, когда понял, что надо отпустить их.

Давид уже со следующей недели начнет работать в животноводческом хозяйстве в Ла-Таблии, в районе Суансеса. Там о нем позаботятся Хорхе, троюродный брат Бенигно, и его супруга. Почти каждое утро парень сможет ходить в школу в Суансесе, а по вечерам будет ухаживать за скотом. Неплохой вариант, к тому же недалеко от дома.

Клара поедет к бабушке Хулии в Торрелавегу, будет помогать ей на кухне, по хозяйству и тоже продолжит учебу. Люди, на которых работает Хулия, отнеслись к этому с пониманием, согласились принять старшую из сестер, пусть девочка “подсобляет” по дому, но не могут же они приютить и накормить всех родственников прислуги. Милосердию и доброте, о которых толкуют в церковных заповедях, незачем доходить до таких крайностей.

Хана – младшенькая. Совершенно особенное создание, чьи зеленые глаза пленяют всех. Несмотря на то что девочке довелось пережить, блеск этих глаз все равно завораживает любого, кто встретится ей на пути, словно сверкающий бриллиант из волшебных снов. Ее юное сознание еще очень пластичное, очень восприимчивое. Судя по всему, она самая везучая из троих детей. Их двоюродная бабушка Ампаро живет в Комильясе – наиболее респектабельном местечке Кантабрии. Ампаро – сестра бабушки Хулии. Один ее сын сражается на стороне националистов, другой служит священником в Мадриде. Ампаро с мужем держат таверну. Муж ее моряк, так что дела у них идут неплохо даже в эти трудные времена, и они готовы прокормить еще одного человека. Живя у них, Хана сможет ходить в школу, и ей даже не придется прислуживать в таверне или хлопотать по дому. Станет прямо-таки настоящей городской сеньоритой.

Узнав о своем будущем, Хана крепко зажмуривается, но, прежде чем она успевает это сделать, все погружается в непроницаемые сумерки. Уехать с этой милой старушкой, которую она видела всего с полдюжины раз за всю свою жизнь, значит разорвать связь со знакомым миром, с братом и сестрой, с отцом, с животными, с родными полями и синим небом. Давид и Клара будут жить в часе ходьбы от Инохедо, хоть и по разные стороны от деревни, а она… Где вообще находится этот Комильяс? Сколько до него – три часа ходу? Или больше? Сложно ли будет сбежать оттуда домой?

Спокоен только Давид. Он думает, что с ним наконец обращаются как с мужчиной, и предстоящее похоже на самое настоящее приключение. Но страх разлуки сдавливает ему горло. Ведь, в конце концов, он всего лишь тринадцатилетний мальчишка, который пытается казаться сильным мужчиной.

Клара плачет от разочарования, хотя сдержанно и тихо, как взрослая, умоляет отца позволить ей заботиться о брате и сестре, взять на себя хозяйство. Но поскольку Бенигно тверд в своем решении, она утирает слезы и перечисляет ему, какая бы из нее получилась отменная кухарка, огородница и хозяйка. В свои одиннадцать она готова ухаживать за всеми. Но все впустую.

Бенигно плачет без надрыва, просто слезы текут по щекам. Он объясняет детям, что это временная мера, пока гражданская война не закончится и “все это дело” не уляжется. А пока что он поживет один в их доме, осиротевшем после смерти хранительницы очага.

Но Хана не понимает ни масштаба, ни длительности “временной меры”. Хана не понимает, почему их с братом и сестрой – их, которые были одним целым, – разрывают на части и разбрасывают по миру, а отец должен оставаться дома наедине с воспоминаниями. Потеряв сознание, она ударяется головой о деревянный кухонный пол, но ничего не чувствует. Погружение в свинцовые облака и плутание в потемках сновидений действуют на нее неожиданно успокоительно. Даруют ей немного времени. Придя в себя, девочка обнаруживает, что лежит в объятиях отца, тот мягко баюкает ее, а рядом спят Клара и Давид. Хана глядит на отца огромными ясными глазами, будто заснула и проспала много-много часов.

– Папочка…

– Очнулась наконец, моя малышка, – с облегчением шепчет Бенигно.

Ее личико вдруг кажется ему повзрослевшим, он с изумлением замечает, что от дочери исходит сдержанное спокойствие.

– Папочка… а мы увидимся, мы будем снова вместе?

– Конечно, дорогая моя. Я буду тебя навещать часто-часто. И как только станет получше, мы снова заживем все вместе, тут, в нашем доме.

– Это будет как каникулы?

– Да, как каникулы, – улыбается Бенигно, в восторге от такого объяснения, которое вдруг немного успокаивает его совесть, хоть и не усмиряет тоску, скребущуюся в груди. – Ты пойдешь в школу, заведешь подруг, а потом вернешься домой и обо всем мне расскажешь. Тетя Ампаро и дядя очень добрые, вот увидишь.

– Но я не хочу уезжать.

– И я не хочу, чтобы вы уезжали, но вы уже большие. И помни – это просто каникулы. Тебя ждет много всего нового, побываешь в таких красивых местах… работать будешь намного меньше. – Бенигно вздыхает, но тут же выдавливает улыбку.

– Но я хочу работать! Я могу остаться и вставать рано!

– Нет, малышка. Ты и так рано встаешь. Ты поедешь в Комильяс, тебе там понравится, непременно понравится. Это прекрасное место, а жить будешь в доме дяди и тети, рядом с портом. Оттуда видно море, и ты сможешь смотреть, как рыбаки возвращаются, а над ними вьются чайки.

– Я люблю чаек.

– Знаю. А ты знаешь, что когда я был маленьким, мы с дядей Пепе выходили рыбачить в открытое море?

– С дядей Пепе?

– Ну да, глупышка. Это муж тети Ампаро. Он молчун, но человек славный, сама увидишь. Может, он как-нибудь даже возьмет тебя на рыбалку. Нужно только научиться править лодкой, потому что там неглубоко и много камней.

Хана задумывается.

– Значит, это просто такие каникулы. Давид и Клара будут приходить ко мне в гости. И ты тоже. Ты же придешь, пап?

– Ну разумеется, моя радость. Ты же сама понимаешь, что это просто каникулы?

Бенигно крепче прижимает к себе Хану, укачивает ее, дожидаясь, когда она уснет, когда перестанет выпытывать правду, вязкую и в то же время неуловимую – как дым. Прежде чем позволить убаюкать себя, Хана всматривается в лицо Бенигно и впервые в жизни понимает, что отец лжет.

Будущее уже не изменить. Барабаны уже стучат в детском сознании, в маленьком сердце. У всех поступков – серьезных и несерьезных, значительных и незначительных – есть последствия. Уже зарождается новая личность – решительная, хитрая и опасная.

Знаешь, где таится настоящая опасность?

В непредсказуемости.

Он не психический больной. Он знает, что делает.

Проблема в том, что он не чувствует, что делает.

Он принимает решения без эмоций, без чувств и сожалений.

Он убивает не как человек. Он убивает как хищник: просто уничтожает свою добычу.

Определение психопата, данное профессором Хосе Санмартином (1948), директором бывшего Центра королевы Софии по изучению насилия

Утро у сержанта Ривейро выдалось, мягко говоря, не очень спокойное. Они расследовали сразу два дела, предположительно связанных между собой, – останки на вилле “Марина” и утопленник с причала. Лейтенант Редондо мобилизовала весь следственный отдел.

Ривейро знал лейтенанта хорошо, хотя отделом она руководила всего год с небольшим, работала она оперативно, а следственной группой управляла чуть ли не с одержимостью. Никаких ошибок, оправданий и опозданий. Четкость и порядок во всем. Лейтенант сама подавала пример: первой приходила на работу и уходила последней. Она вовсе не была ледяной стервой, муштрующей подчиненных, скорее, наоборот: вела себя любезно и открыто, смешно шутила, хотя иногда юмор ее был черным и слишком саркастичным. Расследуя преступления, она требовала абсолютной точности и внимания к мельчайшим деталям. Ее кабинет полностью соответствовал ей – чистота и порядок. Ривейро уже привык к ее строгости и скрупулезности, к тому, что она постоянно моет руки, к ее мании чистоты – все это шло в комплекте с ясным и сверхэффективным умом, с ее принципами чести и честности. Валентина Редондо была деликатна с людьми, несмотря на свое положение шефа. Ривейро мог упрекнуть ее разве что в полном непонимании компьютерных технологий и нетерпимости к опозданиям. В последнем она явно перегибала палку, ведь если накануне вечером сотрудник задержался допоздна, почему же следующим утром он не может прийти попозже? У нее самой разве нет семьи? Впрочем, о личной жизни лейтенанта Редондо он ничего не знал. Она жила в Сантандере, в доме почти напротив Верблюжьего пляжа, и у нее был мужчина – а может, нет? Кажется, она как-то упомянула о нем, но его никто не видел. Лейтенант была чрезвычайно скрытна во всем, что касалось ее личной жизни.

Редондо взяла с собой в Сантильяну-дель-Мар и Комильяс младшего лейтенанта Сабаделя, чтобы на пару незаметно приглядывать за сеньором Гордоном. Лучше было держать его на всякий случай в поле зрения. Капрал Роберт Камарго, еще один подчиненный Редондо, только что позвонил из реестра собственности Tоррелавеги и подтвердил рассказ Оливера о владельцах виллы “Марина”. Информацию следовало перепроверить, так что Редондо отправила Камарго в Сантандер к адвокату Сан-Роману, а также к полицейскому юрисконсульту. Она также поручила агентам Марте Торрес и Альберту Субисаррете наведаться в Суансес и навести справки о жизни и связях Педро Саласа Диаса, утопленника, а заодно поговорить с моряками и рыбаками, со знакомыми жертвы и с владельцем таверны “Ла Чалана”, где, судя по всему, Педро Салас имел обыкновение завтракать.

Лейтенант Редондо, разумеется, не обошла вниманием и Ривейро, которого считала своей правой рукой и с кем ладила лучше, чем с другими. Именно он выполнял самые важные ее поручения, и сержант уже запросил технический отчет о компьютере погибшего, с детальным описанием всех содержащихся там данных, но отчет мог быть готов лишь назавтра после полудня. Поскольку из телефона Педро Саласа не удалось извлечь никакой ценной информации, Ривейро получил у судьи Хорхе Талаверы ордер для обращения в телефонную компанию. Нужно было установить содержание удаленных сообщений и отследить последние звонки на некий номер, которого не нашлось в телефонной книжке жертвы, а сам номер теперь оказался нерабочим. Проверить следовало все, абсолютно все. К счастью, судья Талавера всегда был готов содействовать следствию, с ним группе сыщиков повезло.

Была половина одиннадцатого утра.

Ривейро уже чувствовал острую потребность в дозе кофеина. Сегодня он поднялся особенно рано. Попрощался с женой Рут, оставив ее досыпать, она что-то неразборчиво и нежно пробормотала. И отправился к причалу в Суансесе, надо было успеть до семи утра. С собой он прихватил кофе с молоком и пару собаос[7], которые его жена всегда покупала в легендарной лавочке “Каса Борона” в Торрелавеге. Для него это были самые лучшие собаос на свете, они возвращали его в детство, в дом бабушки и дедушки, которые жили в Веге-де-Пас, куда из “Каса Борона” регулярно привозили выпечку. Доносящийся из лавки аромат свежеиспеченных кесадас-пасьегас[8] плыл по улице, Ривейро от этого манящего запаха почудилось, что он вновь сидит на коленях у матери, а вокруг расстилаются душистые горные луга Веги-де-Пас.

Но тем ранним утром, сидя в патрульной машине, он не позволил воображению перенести его в детство; сосредоточенно доедая свой завтрак, он цепко наблюдал за пристанью. Это был длинный пирс, он начинался у Пляжа Риверы, там, где река Сан-Мартин-де-ла-Арена впадала в Кантабрийское море, и тянулся далеко в бухту, отделяя Ракушечный пляж от марины. Как и лейтенант Редондо, Ривейро знал, что люди склонны цепляться за рутину как за гарантию надежности, порядка и уверенности, а потому, если между семью и девятью в утро убийства здесь произошло нечто необычное, кто-то наверняка обратил на это внимание. Но этот кто-то решил ничего не сообщать полиции. Что вполне объяснимо, мало кому охота усложнять себе жизнь, напрашиваясь на проблемы. Но Валентина Редондо была убеждена, что хоть кто-то да должен был находиться поблизости в это время – заниматься спортом, развозить хлеб, выгуливать собаку. И потому она отправила Ривейро выяснить все.

До восьми утра Ривейро не увидел ничего интересного, разве что несколько рыбацких лодок вышли в море, да какие-то юнцы уныло брели со стороны пляжа явно после затянувшейся до утра вечеринки. И куда только смотрят их родители, сегодня даже не выходной, а они совсем еще мальчишки. Хотя, может, это просто он стареет и становится консервативнее, но мир явно сходит с ума. Он вспомнил о своих детях, которым было семь и девять, и поежился. У старшего сына вот-вот первое причастие, воспримет ли он те принципы, которые они с женой пытаются ему привить? И поможет ли им в том религия? Или новому поколению она вовсе не нужна? Помнится, он полистал катехизис сына и подумал, что в современном мире от таких книжиц мало проку.

Ривейро отогнал эти мысли и сосредоточился на деле, из-за которого поднялся ни свет ни заря. Вокруг были только отели и рестораны, а в столь ранний час они закрыты. Ему не давал покоя один вопрос: как могло случиться, что никто не слышал выстрела? В этот тихий, блаженно-сонный час он должен был прогреметь. Убийца использовал глушитель? Пока это установить не удалось.

Ривейро прочесал взглядом окрестности. Ближайшее заведение – ресторан “Хижина”, со стеклянной стеной, выходящей на причал. Но в воскресенье в это время ресторан наверняка не работал.

Чуть подальше – пансион “Ракушка”, маленькое здание лимонного цвета, и гостиница “Сорайя” – полная противоположность “Ракушки”, массивный бело-синий особняк. Ривейро решил дождаться девяти и поспрашивать постояльцев этих отелей, не видел или не слышал кто чего-то необычного. Может, стоит заглянуть и в отели, что стоят уже в стороне от пристани, – “Сидней” или “Причал”. А затем ему предстоит побеседовать с детьми погибшего, пусть у них уже взяли показания. Нужна хоть какая-то зацепка, любая связь между Педро Саласом и виллой “Марина”.

В начале девятого появились первые прохожие. Ривейро поговорил с пенсионером, который выводил своего золотистого ретривера на прогулку по пляжу каждое утро в четверть девятого, с очень спортивной девицей, совершавший рывки от одного конца короткого пляжа до другого, с торговцем круассанами и чуррос. Никто из них ничего подозрительного в тот день не заметил. Но старый рыбак, который пришел половить рыбу на удочку с причала, – он представился Антонио Руа – рассказал, что был знаком с Педро Саласом, как и со многими из местных, и что тот частенько приходил по воскресеньям рыбачить вот у этого длинного каменного парапета, у которого они сейчас стоят. Странно, конечно, что рыбак и в свой выходной предпочитает проводить время, ловя рыбу. Однако в день убийства Антонио Руа на причал не пришел, поскольку накопились домашние дела, да и на море был полный штиль, вряд ли стоило рассчитывать на улов. Тут Ривейро заинтересовался: зачем же тогда Педро Салас явился на причал? Наверняка он, как и Антонио Руа, прекрасно понимал, что улова ждать не приходится. Попутно Ривейро понял, почему утопленника так долго не замечали. Если волн в воскресенье почти не было, то в густых водорослях неподвижное тело вполне можно было принять за корягу. Антонио Руа сказал, что тот воскресный штиль – предвестник скорого шторма, туман и затишье всегда несут тревогу. И совсем скоро тут забушуют привычные волны, на которые сбегутся серферы, хотя, конечно, волны тут не те, что накатывают на Пляж безумцев.

Ривейро вздохнул. Он опросил еще парочку рыбаков, но не услышал ничего нового или полезного. Тогда он отправился побеседовать с работником ближайшего отеля, пусть в такой час рассчитывать приходилось только на портье. Показав удостоверение, Ривейро сказал портье, что ему нужен список постояльцев, зарегистрированных на вечер субботы. Портье ответил, что список сумеет отправить лишь по факсу. Снова ждать.

Ривейро направился в штаб полиции Суансеса, где по поручению Редондо опрашивали детей погибшего.

Проведя повторную беседу и удостоверившись, что Педро Салас действительно по воскресеньям иногда ходил порыбачить с причала, Ривейро пришел лишь к одному выводу: несмотря на то что погибший вел вполне заурядный образ жизни, денег у него имелось явно больше, чем можно ожидать от рыбака предпенсионного возраста. Его дочь, мать двоих детей, безработная, между всхлипами сообщила, что ее несчастный отец выдавал ей каждый месяц две-три сотни евро. То же самое сказал и сын покойного, безработный механик, не обремененный семьей.

Ребека оказалась поразговорчивей брата.

– Я говорила себе: Ребека, папа, наверное, во всем себе отказывает, только бы нам помочь. Я не хотела брать у него деньги, понимаете? Но он, бедняжка, так настаивал!

– А он никогда не объяснял, откуда у него деньги? Вы ни разу не задумались об этом?

– Ну разумеется, сержант, задумывалась. А как иначе, это же мой отец. Говорила себе: Ребека, что-то тут не так. Спрашивала его, как ему на все хватает, не нуждается ли он в чем. А он отвечал всегда, что у него есть сбережения, что всех трат у него – на аренду да еду, а это немного.

– Понятно. А вы в последнее время не замечали ничего странного в поведении отца, что-нибудь, может, изменилось в его поступках или привычках? Может, появились новые знакомые?

– Ой, нет, сержант! У отца были свои причуды, но бедняжка только и делал, что ходил в порт и домой, туда-сюда, да еще завтракал в таверне после ночного лова. В последний раз мы виделись… – тут женщина разразилась столь судорожными рыданиями, что начала икать, ее горе показалось Ривейро совершенно искренним, – виделись в субботу, и он казался даже довольнее обычного. Я сказала себе: ну, Ребека, у папы точно появилась подружка. Я даже спросила его, но он отмахнулся, мол, что за глупости. Я настаивала, подшучивала, сказала, что наверняка познакомился по интернету с какой-нибудь латиноамериканочкой, но он ответил: какой-такой интернет?

– Любопытно, что у вашего отца был компьютер и интернет. Ему ведь было шестьдесят четыре, и всю жизнь он провел в море… Он учился на каких-нибудь курсах?

– Да нет, сержант! Просто в их дом протянули интернет, сделали вай-фай, он даже не платил за него. А компьютер этот раньше был моего Педро, – голос женщины наполнился нежностью, когда речь зашла о ее сыне, – вот мы и отнесли его к отцу, чтобы мальчик мог играть, когда остается с дедулей. И домашние задания делать. Это мой сын научил дедушку, как пользоваться компьютером, чтобы записаться к врачу, посмотреть банковский счет, почитать про рыбалку… Как грустно. Теперь это в прошлом.

Ривейро переваривал услышанное. Дочь жертвы казалась откровенной и бесхитростной женщиной. Когда она ушла, получив разрешение забрать тело отца для похорон, он почувствовал, что вопросов у него теперь больше прежнего. Ривейро перебрал новую информацию. Педро Салас помогал детям финансово, пятьсот-шестьсот евро в месяц. Каждый месяц. Агенты, побывавшие в таверне “Ла Чалана”, где регулярно столовался Педро Салас, сообщили, что он исправно оплачивал счета, иногда даже угощал персонал, и что его там все любили. Во время осмотра его съемной квартиры Ривейро сам видел современный большой телевизор, хорошую мебель, новенький газовый котел… И это при ежемесячном доходе в тысячу двести евро. Как-то это не стыковалось. В роскоши он не купался, но ни в чем себе не отказывал. Разумеется, сержант Ривейро не был наивен и прекрасно понимал, что рыбаки частенько имеют дополнительный доход, продавая часть улова соседям и в местные рестораны. Но так точно не скопишь много, и заработок этот точно не регулярный. Нет, это объяснение не годится. У Саласа должны были иметься другие источники, причем тайные, надо копать в этом направлении. С согласия Валентины Редондо он запросил разрешение у судьи Талаверы на проверку банковских счетов Саласа, хотя сознавал, что левые доходы вряд ли проходили через банк.

Мог ли рыбак быть связан с контрабандистами? Это не выглядело такой уж бредовой идеей, история с ввозом наркотиков по морю стара как мир. Но Педро Салас вообще не был ни в чем замечен. У него даже автомобильных штрафов не было. Информаторы из Торрелавеги и Сантандера, связанные с наркомафией, утверждали, что никогда не слышали про Педро Саласа Диаса. Сержант размышлял: какие же секреты ты таил, приятель?

Полдень.

Солнце уже начало прорезаться сквозь пелену тумана, хотя жары не ожидалось. Выдался один из тех дней, когда хочется просто прогуляться по пляжу, подышать морским воздухом, сыграть в палас[9] – популярную местную игру, так же укоренившуюся тут, как трайнерас[10] или болос[11]. Возможно, рыбак Антонио Руа, которого он встретил утром, был прав и приближалась буря. Ривейро направился к своей машине, чтобы переговорить по рации с лейтенантом, сообщить новости и выслушать дальнейшие инструкции, хотя очевидно, что надо ждать отчетов от техников, медиков и телефонной компании. Но стоило ему сесть в машину, как зазвонил телефон.

– Это капрал Маса.

– Привет, капрал, – отозвался Ривейро.

– У нас авария со смертельным исходом на улице Хенераль, на подъезде к Ла-Таблии, сержант.

Тишина. Ривейро помолчал, и его молчание можно было истолковать как “А мне-то какое дело?”. Капрал Маса продолжил:

– Жертва – пожилой доктор, дон Давид Бьесго, пенсионер. Семьдесят два года. Жена забила тревогу вчера, когда не дождалась его к ужину, хотя он сказал, что вернется не позже семи. Его машину, похоже, занесло на повороте, она слетела с дороги, проскользила по склону и врезалась в огромное фиговое дерево. Утром на машину наткнулся пастух, который пасет свое стадо на этом склоне.

– Капрал, вы ведь знаете, что я расследую другое дело. Почему вы мне все это рассказываете? – Ривейро не сумел скрыть раздражения.

– Я в курсе, сержант, поэтому и позвонил, вдруг это может быть важно. Я пытался связаться с лейтенантом Редондо, но она не отвечает ни по рации, ни по телефону.

– Наверное, телефон на беззвучном режиме, она собиралась в монастырь к францисканкам.

– Понял. В общем, сержант, жена погибшего сказала, что накануне он должен был заехать к сеньоре Онгайо, в Комильяс. Потому я и звоню, мало ли… Вдруг это важно. Ведь именно семья Онгайо прежде владела виллой “Марина”? – Капрал замолчал, словно подвесив вопрос в воздухе. Чувствовалось, что он готов извиниться и опасается, не наломал ли дров, побеспокоив начальство из-за какой-то аварии.

Ривейро пару секунд пребывал в оцепенении, но затем встряхнулся.

– Вы абсолютно правильно сделали, поставив меня в известность, Маса. Эксперты уже на месте, труп вытащили из машины?

– Да, его уже отвезли в Институт судебной медицины. Мы не сразу обнаружили связь, только когда начали опрашивать вдову, она-то нам и сказала насчет Онгайо, хотя это и смахивает на несчастный случай. Может быть, у доктора случился сердечный приступ за рулем, как знать. Ни следов торможения, ни следов столкновения мы на месте не обнаружили.

– Хорошо, Маса. Если узнаете еще что-то, сразу же сообщите мне. И отправьте мне отчет с опросом вдовы как можно скорее. Я тоже поговорю с ней, но прежде хочу ознакомиться с отчетом. А сейчас съезжу в Институт судебной медицины, посмотрим, что нам там скажут.

– Так точно, сержант.

– И еще, Маса…

– Слушаю, сержант.

– Отличная работа.

– Спасибо, сержант.

Ривейро почувствовал, что капрал Маса улыбается. Хороший парень этот капрал из Суансеса, подумал он. А дело-то обрастает новыми деталями с тошнотворной скоростью. Если погибший в аварии действительно как-то связан с виллой “Марина”, то это точно может оказаться чрезвычайно важным, а пресса разнюхает быстро. А что, если его убили? Не многовато ли совпадений? Третий труп за неделю, если считать обнаруженный скелет. Но Ривейро сомневался, что это дело рук серийного убийцы, слишком мало времени прошло между двумя последними предполагаемыми преступлениями, да и сценарии непохожие. Разве что общий рисунок, ключевое звено – нет, не modus operandi убийцы, а связь между жертвами.

Нужно было как можно скорее связаться с лейтенантом Редондо. А пока Ривейро поспешил в Институт судебной медицины Кантабрии – следовало повидать Клару Мухику и выяснить, что могло произойти с пожилым доктором. Он не сомневался, что лейтенант одобрила бы – она не любила, когда впустую теряют время.

Когда наконец ближе к часу дня Ривейро смог дозвониться до Валентины Редондо, обоим было что рассказать. Лейтенант решила продолжить копать в Комильясе, оставила при себе Оливера Гордона, а Сабаделя отправила в Музей доисторической эпохи и археологии Кантабрии, а затем на философско-филологический факультет, где им могли что-то подсказать. Пусть Сабадель землю роет, выясняя, как индейский божок оказался в подвале виллы. Ривейро улыбнулся. Он знал, что лейтенант не особо любит Сабаделя. Они были полными противоположностями: она – образец перфекционизма, умеренности во всем, преданности работе, он же – хамоватый лентяй, с нетерпением ожидающий конца рабочего дня, чтобы сбежать на репетицию в любительской театральной труппе. Когда Ривейро только познакомился с Сабаделем, он и представить не мог, что Сантьяго Сабадель, детектив с немалым стажем, мечтает об актерской карьере. Мир не переставал удивлять сержанта.

Лейтенант одобрила решение Ривейро немедленно ехать в Институт судебной медицины, чтобы получить всю доступную информацию о новом трупе, а заодно проверить, не готовы ли предыдущие судебно-медицинские экспертизы. Валентина Редондо сказала, что ближе к вечеру надо связаться и обменяться новостями. А завтра утром, ровно в восемь, она ждет всех на летучке, чтобы обсудить уже имеющиеся находки, улики и предположения и определиться с дальнейшими действиями.

Ага, подумал Ривейро, находки, улики и предположения? Последних у него хватало. Сержант вспомнил, как холодными зимами в Веге-де-Пас они с дедом коротали вечера за игрой в домино. Ривейро не нравилось домино. Ему нравилось выстроить все двадцать восемь костяшек, начиная с белой без точек, в один ряд, а затем подтолкнуть и завороженно наблюдать, как они падают одна за другой – будто солдаты в строю, ложатся кверху белыми нумерованными половинками, в то время как черная оборотная сторона, словно побежденная, утыкается в стол. Паркуясь у Института судебной медицины, сержант размышлял: если дон Давид Бьесго умер не просто в результате несчастного случая, то эта смерть приведет к быстрому и неминуемому обрушению остальных фигур. И он знал, какая именно из костяшек пришла в движение первой, какая увлекла за собой все остальные. Костяшка под названием “Ангел виллы «Марина»”.

Дневник (7)

Луис зачарованно наблюдает за Ханой с каменного мола в порту Комильяса. Ему пятнадцать – он уже мужчина. У него худое и жилистое тело, которое от тяжелой работы мало-помалу наливается силой, кожа загорелая – того цвета, что появляется, когда солнечные лучи сливаются с морской солью. Черные волосы густые и вьющиеся, черты лица угловатые, губы тонкие, а глаза темно-синие, как штормовое море. Луис уже вернулся на берег и под мягким апрельским солнцем завершает рабочий день починкой рыболовных сетей. И он не может отвести от нее взгляда.

Юная Хана очень красива. Ей почти одиннадцать, и она играет во взрослую женщину, развешивая одежду, чтобы ее выбелило прохладное солнце их северных земель. Она босая, и кажется, что она танцует на лугу, внезапно заканчивающемся крутым берегом – отвесной пропастью. Она наделена даром красоты, но, похоже, еще не догадывается об этом. Само ее присутствие смягчает загрубевшие души. Она заканчивает развешивать белье, многократно отжав его. Она выглядит старше своих лет. Почти взрослой. Луис смотрит на нее, и время будто замирает, он забывает и о прошлом, и о насущном, он может лишь смотреть на нее, весь во власти очарования ее женственности.

Он никогда не видел, чтобы она отдыхала, хотя уже много дней за ней наблюдает. Его будоражит что-то в ее манере двигаться, в ее осторожном, недоверчивом, умудренном взгляде, под которым он чувствует себя маленьким и неуверенным. Он влюблен со всем отчаянием и безоглядностью юношеской любви.

Луис не дурак, он понимает, что еще слишком рано. Но также он знает, что время неумолимо и его час настанет. Он видит, каким глубоким делается взгляд Ханы, когда она смотрит на него, а когда им случается поболтать, только ему она улыбается.

Луис – мальчик-рыбак, живущий с матерью-вдовой, – грезит наяву. Он мечтает, как попросит у Ханы ее руки, как позволит ей танцевать на траве все отведенные им дни, как они просто будут рядом, если войны этого мира дозволят. Может, она вовсе не хочет, чтобы ее спасали, но он заключит ее в самые крепкие на свете объятия, подарит ей веру в будущее, даст что-то настоящее и надежное, чего не смогли сделать для нее ни семья, ни Бог. Он уверен, что его любви будет достаточно. Будущее – необъятно.

Сегодня, хоть Луис, как обычно, не таясь, наблюдает за Ханой, день вовсе не обычный. 1 апреля 1939 года войдет в учебники истории как день окончания гражданской войны, а по радио повстанцев – “Национальному радио Испании” – объявят:

Сегодня Красная Армия окончательно разбита и разоружена, национальные войска достигли своей цели. Война окончена. Бургос, 1 апреля, год победы. Генералиссимус Франциско Франко Баамонде.

В таверне тети Ампаро не протолкнуться. Все, включая Луиса и нескольких республиканцев, какое-то время назад предусмотрительно перешедших на сторону франкистов, празднуют окончание гражданской войны. Конец – это новое начало. Однако те бойцы-республиканцы, что не бежали, не были расстреляны или брошены в тюрьму, где-то рядом, они надеются на помощь извне, на то, что судьба развернется к ним лицом. Но им не спастись, и кантабрийские горы станут приютом для героев-одиночек, продолжающих войну, что становится все более вялой.

Официальная пресса переполнена репортажами о том, как страна возвращается к миру, лишь изредка проскальзывают упоминания об операциях республиканцев, которые именуются не иначе как актами бандитизма. Давид, старший брат Ханы, тоже ушел в горы, чтобы вершить собственное правосудие в этой несуществующей войне, чтобы скрываться от преследования в ущельях и зарослях у горных речушек.

Тебе придется меня простить – боюсь, мои воспоминания о давнем прошлом не всегда последовательны. Мы как раз прогуливались по апрелю 39-го. Ах, если бы тебе только удалось своими глазами увидеть эти места, их красота тебя бы поразила, Комильяс совершенно удивителен. Его кельтское имя так и нашептывает о стародавних тайнах, намекает, что Комильяс находится среди трех холмов у самого моря. На одном из холмов, Кардосе, возвышается величественное песочно-черное кирпичное здание Духовной семинарии Сан-Антонио-де-Падуа, от одного вида которого захватывает дух. Отсюда вышло немало церковников, это колыбель священничества, которая со временем прославится как Папский университет Комильяса. На вершине другого холма, подарившего городку имя, стоит дворец Собрельяно, также построенный из кирпича, хоть и более темных, медных оттенков. Из этого приземистого, но внушительного здания, выполненного в неоготическом стиле с венецианскими и романскими мотивами, открываются виды на простирающийся внизу городок Комильяс. Чуть поодаль от дворца расположена вилла Кихано, которую вскоре прозовут Эль-Каприччо, “капризом” Гауди, она бросает вызов всем стереотипам: невозможная смесь арабского, персидского стилей и модерна, поражающая любого, кто пожелал увидеть ее. Последнему холму не удалось спастись от разрушений минувшей войны. Всего несколько месяцев назад его венчал дворец Котерука, сдержанное и несколько скучное квадратное строение, но теперь дворец обратился в воспоминание – после бомбардировок от него уцелели лишь внутренние стены и пара башенок.

Три холма словно сторожат уютный городок, который, несмотря на войну, сохранил свою благостность, во-первых, благодаря эмигрантам, разбогатевшим в Америке, а во-вторых, летним месяцам, когда сюда наезжали короли Альфонсо XII и Альфонсо XIII. Эти визиты стали магнитом для буржуа и дельцов, которые устремились в Комильяс и понастроили себе особняков в стиле модерн, что теперь соседствуют с типичными для этих краев старинными родовыми поместьями из камня, просоленными ветрами с Кантабрийского моря, впитавшими нежную сладость цветущих окрестных лугов.

Хана считает себя везучей, потому что тетя Ампаро и дядя Пепе забрали ее к себе в Комильяс. Она ходит в школу, где, помимо прочего, три вечера в неделю учат швейному делу. В оставшееся от школы время она хлопочет по дому, помогает в таверне. Уже полтора года она живет под этой крышей и больше не скучает по Инохедо. Отец за это время лишь трижды навестил ее – по его словам, ему приходится разрываться между детьми, работой на фабрике, скотиной и огородом. Хана решила поверить ему и признала, что жизнь к ней благосклонна. Изредка она переписывается с Давидом, который не такой уж охотник до писем, потому сестре о нем известно лишь то, что он уже настоящий силач, много работает и водит дружбу с ребятами постарше. Кажется, он посещает тайные политические собрания республиканского толка, но в письмах не особо распространяется об этом. А вот с Кларой они переписываются по меньшей мере раз в два месяца, хотя из-за войны письма не всегда приходят вовремя. Иногда сестры по три месяца не имеют весточки друг от друга, и только общие знакомые передают им при встрече какие-то новости, которые к тому моменту уже стали воспоминаниями.

За Клару – хоть та уже умеет складно писать сама – письма пишет бабушка Хулия. О том, как много Клара работает, как учится готовить, какие важные люди бывают в доме, в каких платьях красуются беззаботные девочки из богатых семейств. Клара рассказывает о мире, где существуют торты со взбитыми сливками, фарфоровые куклы, деревянные лошадки, где сладкое оставляют недоеденным на тарелке. Она обещает, что, как только вырастет, всегда будет рядом, станет заботиться о младшей сестре, как Лис о лисятах, обещает вызволить Хану из заточения в замке, где та томится. Обещания двенадцатилетней девочки.

Тетя Ампаро в письмах своей сестре Хулии отвечает на письма Клары со слов Ханы – хоть и та уже прекрасно умеет писать сама. Хана пишет, что после этих длиннющих каникул она хочет, чтобы они снова зажили все вместе. Но что ей уже полюбился Комильяс, его суетливая атмосфера приморского городка, полюбилась вечно гудящая таверна, где постоянно пахнет свежей рыбой, – поначалу этот запах ввергал ее в тоску, а теперь она его полюбила. Тетя Ампаро тоже поддалась ее чарам, Хана ей будто дочь, которой у нее никогда не было, поздний подарок. И это притом что сперва ее хотели вернуть обратно отцу, поскольку девочка постоянно падала в обморок и мучилась кошмарами. Она могла не один час пролежать без сознания, после чего приходила в себя, а спустя несколько минут снова лишалась чувств. Хана была странным ребенком – иногда Ампаро с мужем ловили ее остановившийся, холодный, бесчувственный, пугающий взгляд. Но она потихоньку прижилась, привыкла к своей комнате, к домашним хлопотам, к запаху моря. Ей купили два платья, и Хана, прижав их к себе, танцевала в коридоре, повторяя, что она как будто принцесса, а если и нет, то наверняка какой-нибудь принц ждет ее где-то в тайном месте.

Тем утром, когда война официально закончилась, Хану ждет не принц, а юный рыбак Луис, который вместе с другими ребятами и девчонками носится по берегу, восторженными воплями приветствуя окончание войны. Хане разрешают к ним присоединиться. Сегодня мальчишкам и девчонкам можно быть вместе, кричать и петь песни.

Выбившись из сил, ребята валятся на золотистый песок пляжа Комильяса. Парни достают из карманов табак и сворачивают самокрутки. Луис подходит к Хане.

– Какая ты сегодня красивая.

– Нахал, – с улыбкой осаживает его Хана.

– Ты прямо настоящая женщина, – продолжает он, не обращая внимания на ее слова.

– Вот ведь приставала. Конечно, я уже почти женщина. Ты курить не собирался? – Она кивает на мальчишек, а девчонки следят за ними, смеясь и перешептываясь. Кажется, что сегодня все наполнено радостью.

– Нет, я лучше с тобой поболтаю. Может, я тебя разозлю, ведь ты так еще красивше.

– Ну и дурак же ты… от тебя рыбой воняет.

– Ясное дело. Я же только из моря, – отвечает он слегка обиженно. Она что, не видит, что у него настоящая работа, как у взрослого мужчины? Лицо его становится серьезным.

Хана понимает, что задела его, и, чтобы искупить это, решает доверить ему свой секрет. Пусть она и мала, но уже знает силу женского оружия.

– Знаешь, что мне сегодня вот это снилось? – Она кивает на роскошный особняк в английском стиле на вершине зеленого холма, откуда открывается восхитительный вид.

– Что снилось, Дом герцога? – Изумленно приподняв бровь, Луис смотрит, куда она указывает.

– Ага. Будто я там живу. Будто я хозяйка этого дома.

– Ну и аристократочка досталась сеньоре Ампаро. Дом герцога! Сказала бы еще дворец Собрельяно, пришлось бы с тобой тогда цацкаться, как с принцессой, – смеется он.

Но Хана пропускает его шутку мимо ушей, она не отрывает взгляда от особняка.

– Знаешь, во сне я видела его изнутри. Это такой большой дом. Там полным-полно драгоценной фарфоровой посуды, слуг, садов, бисквитов и шоколадных пирожных.

– Ну конечно, и богатых девочек тоже, красавица. А не было там волшебных принцев, каких ты любишь? Которые жрут булки и жиреют, как поросята, болваны, что просыпаются за полдень. – Луис с презрением смотрит на викторианский дом, даже с такого расстояния и при свете дня кажущийся полным тайн.

– А ты почем знаешь? Ты только в рыбе разбираешься.

– Да, в рыбе, которую ловят, продают и едят. А в мечтах глупых девчонок, которые мнят себя принцессами, сама видишь, не разбираюсь.

Хана сердится, корчит недовольную мину – и женщина, и маленькая девочка.

– Сам ты тупица. Не хочу с тобой больше разговаривать.

– Какая же ты красивая, когда дуешься на меня, – улыбается он. – Будешь себя хорошо вести, может, куплю тебе однажды такой дом. – Луис пытается вызвать у нее улыбку, он хочет увидеть, как приподнимутся уголки ее губ.

– Не хочу такой. Хочу этот.

Луис от души хохочет:

– Ох и много придется наловить рыбы для сеньоры герцогини.

Хана старается скрыть улыбку, ей это не удается, так что она отворачивается и идет к девочкам, но потом вдруг оборачивается и дерзко показывает язык своему Ромео. Вот же кокетка. А Луис на седьмом небе от счастья.

Хана по-настоящему наслаждается этими днями в Комильясе, хранит их в одном из тех ящичков воспоминаний, которые нельзя открывать, и осторожно поглаживает, будто мягкий теплый бархат, прежде чем снова возвращает в укромное место. Но атмосфера праздника и безмерной, всеохватной радости от того, что война закончилась, – лишь мираж. Свет, который рассеивает тьму, предвещает новое начало, вот только начало это благоволит далеко не ко всем.

Война закончилась. И начался долгий послевоенный период, убогий, темный. Сотни республиканцев будут скрываться в горах или в подвалах, на чердаках. За поражение в войне между гражданами одной страны придется дорого заплатить. Сбежавшие смогут какое-то время пожить спокойно, однако покой этот недолог. Многие пойдут воевать против нацистов во Второй мировой, до которой остаются считаные месяцы. Я могу рассказать тебе, как Первая испанская рота, целиком состоящая из республиканцев, высадилась в Нормандии или же как Девятая бронетанковая рота, в составе которой в основном были испанские коммунисты, стала одним из самых прославленных соединений той войны, но это будет уже другая история.

Закончилась кровопролитная бойня.

Каникулы закончились. Тебя ждут. Ты едешь домой, Хана.

Женщины c прошлым и мужчины с будущим – самые интересные личности.

Чавела Варгас (1919–2012)

Валентина Редондо почувствовала, как завибрировал мобильный. Звонил Ривейро. Она сидела на террасе кафе “Росалия”, расположенного почти что напротив францисканского монастыря в Сантильяне-дель-Мар, в том месте, где начинается исторический центр. Редондо решила, что до поездки в Комильяс нужно перекусить. Сабаделя подхватили на патрульной машине, и лейтенант рассчитывала, что ему удастся установить связь между Тлалоком и виллой “Марина”.

Валентина ответила на звонок сержанта. Так, еще один труп, на этот раз старый доктор, который, судя по всему, попал в аварию после встречи с сеньорой Онгайо. Пока не было ясно, несчастный ли это случай, Ривейро обещал перезвонить, когда выяснит подробности в Институте судебной медицины. Однако у Валентины появились новые вопросы, помимо тех, которые она готовилась задать пожилой даме. Накануне ночью Редондо собрала о сеньоре Онгайо всю возможную информацию – восемьдесят пять лет ее жизни походили на кинофильм.

– Вы о чем-то задумались, – дружелюбно сказал Оливер, заказав им в баре горячие бутерброды и усаживаясь за столик.

Лейтенант ответила на эту попытку сближения легкой улыбкой, разбавившей серьезность их официальных отношений. Она решила пока ничего не говорить Оливеру о новой жертве – может, это всего лишь трагическая случайность.

– Я думала о сеньоре Онгайо. Судя по тому, что мне удалось установить с помощью коллег из Комильяса и нашей картотеки, она всегда была необыкновенно щедра ко всем, постоянно устраивала благотворительные вечера и ужины, открывала социальные столовые, брала под опеку детей и спонсировала художников.

– Прямо местная мать Тереза, – задумчиво сказал Оливер. – Но все равно как-то странно. Я о том, что она подарила дом моим бабушке с дедушкой. Уж слишком это щедро, вам так не кажется?

– Да, Оливер, я согласна с вами, хотя порой реальность оказывается удивительней, чем наши фантазии. Поверьте, каждый день происходит масса абсурдных вещей, а мы в полиции порой становимся свидетелями как невероятно благородных поступков, так и безумств, каких не придумать даже сценаристам фантастических фильмов.

– Представляю, – улыбнулся тот. – Ваша работа, должно быть, очень увлекательна.

– Я бы не сказала. Мы же не каждый день ищем ацтекских божков и изучаем детские мумии, – парировала она, пытаясь сложить лежавшую на столике салфетку квадратом, – а расследуем преступления другого рода, в основном гнусные и жестокие, и для их распутывания надо ровно столько же, а то и больше усилий. Грамотно собрать вещественные доказательства, обеспечить порядок их хранения и перемещения, ходатайствовать о проведении следственных действий и в срок составить отчеты.

Оливер восхищенно смотрел на лейтенанта Редондо. Говорила она спокойно, в ней чувствовались здравомыслие и выдержка, и рассказчиком она была интересным, несмотря на одержимость порядком во всем. Так что вопреки его тоскливым предчувствиям день в компании этой невротички оказался вовсе не кошмаром. Его уже даже не смущали разноцветные глаза лейтенанта.

– Расскажите, пожалуйста, побольше о сеньоре Онгайо. Ну, что можете. Поймите меня правильно, я ведь только что узнал столько нелепых и странных фактов о своей семье. Мне нужна информация, мне нужно знать правду.

– Понимаю. К счастью, я могу с вами поделиться сведениями о сеньоре Онгайо, в них нет ничего конфиденциального.

– Тогда слушаю вас. – Оливер обратился во внимание.

– Пока что у нас недостаточно информации о ее юности. Мы знаем, что она выросла в маленькой деревушке возле Суансеса, что происходит из бедной семьи, о которой никто ничего интересного сказать не может. До того, как она попала на виллу “Марина”, будущая сеньора Онгайо работала служанкой в богатых домах.

– Служанкой? Она работала служанкой на вилле “Марина”? Но как же это? Разве она не богачка? – опешил ошеломленный Оливер.

Официант принес бутерброды. Редондо улыбнулась, ее явно позабавила реакция Оливера. Все равно что рассказывать историю ребенку, который на каждом шагу удивляется.

– Всего год или два, это пока не удалось установить. Затем она вышла замуж за старшего из сыновей Онгайо. Их семейство, как вам известно, большую часть состояния сколотило в Уругвае. Выйдя замуж, она поменяла девичью фамилию Фернандес на фамилию мужа. Вместе они создали империю “Анчоусы Онгайо”. Наверняка вы видели их рекламу.

– “Анчоусы Онгайо” принадлежат этой сеньоре? Я даже не догадывался! Я думал, это распространенная здесь фамилия.

– Не особо. Словом, “Анчоусы Онгайо” – часть торговой империи. Им принадлежат фабрики в разных частях кантабрийского побережья, они поставляют свою продукцию даже в Азию. Покопалась вчера в интернете, – пояснила Редондо, не пытаясь впечатлить Оливера своими сыщицкими навыками.

– Ну да, значит, у них куча денег.

– Это точно. Но не только из-за анчоусов, а еще и благодаря многим другим предприятиям, которые она сумела создать в Уругвае и Чили.

– Она?

– Сеньора Онгайо рано овдовела, так что, несомненно, она и есть мозг компании. Позже она вновь вышла замуж – вступила, можно сказать, чуть ли не в “династический брак” еще с одним гигантом на рынке анчоусов. Компания ее нового мужа поглотила “Анчоусы Онгайо”, они переехали в Комильяс, в тот самый дом, куда мы направляемся и где, судя по данным из реестра, она проживает уже более сорока лет.

Оливер задумался.

– А почему ее по-прежнему называют сеньорой Онгайо? Если она снова вышла замуж…

– Полагаю, что дело в анчоусной компании, носившей это имя, Оливер. Она взяла фамилию первого мужа, но, наверное, решила не брать фамилию второго, потому что к тому моменту уже была известна как сеньора Онгайо. Как бы то ни было, спустя лет пять она еще раз овдовела.

– Ну и женщина! Так и тянет на ней жениться. Судя по всему, та еще штучка, да и явно неглупая.

– Да уж, неглупа. К тому же в Комильясе некогда ходили слухи, что в пятидесятые-шестидесятые она близко дружила с Мариной де ла Вереда Барсеной, но это не удалось подтвердить.

– Марина де ла Вереда? Это кто такая?

– Французская шпионка из Торрелавеги. Когда в сорок пятом закончилась Вторая мировая, эта женщина переключилась на выслеживание нацистов и пособников гитлеровского режима, многие из которых успели бежать в Южную Америку, на Канарские острова и на Коста-дель-Соль. Учитывая, что сеньора Онгайо активно торговала в Южной Америке, можно предположить, хоть это просто догадки, что она сотрудничала с Мариной де ла Вереда, помогая устанавливать местонахождение сбежавших после войны нацистов.

– Охренеть!.. – выдавил изумленный Оливер.

Лейтенант Редондо снова улыбнулась.

– Я уже говорила, что порой реальность превосходит все наши самые смелые фантазии. Мы часто смотрим, но ничего не видим. Нужно искать глубже, сеньор Гордон, нужно хорошенько расчистить поверхность.

Сказав это, лейтенант Редондо осторожно прихватила бумажной салфеткой свой бутерброд и задумчиво откусила. Оливер, погруженный в мысли, последовал ее примеру и тоже сосредоточился на еде. Ели они в полном молчании.

По дороге в Комильяс они говорили о пейзажах, о проносящихся мимо красотах – зеленые поля, серый камень, лазурное море, сливавшееся с синевой неба, белеющие в низинах обрывки тумана. Когда проезжали через деревушку Кобресес с ее изящной колокольней, Оливеру подумалось, что она выглядит как типичная швейцарская деревня. Зачарованный мелькавшими за окном видами, он вдруг вспомнил одно место, куда его как-то возили бабушка с дедушкой, когда он был совсем маленьким. Он поделился воспоминанием с лейтенантом Редондо. Они с Гильермо тогда вволю наплавались в природном бассейне с морской водой, бассейн был почти идеальной овальной формы, а рядом расстилались бескрайние луга. Еще там был небольшой грот… Как же, черт возьми, называлось это место? Он помнил, что бабушка и дедушка болтали там с какими-то своими друзьями, пока дети играли в догонялки и плескались в воде, сбегая к ней по ступенькам, вырубленным в скале. В этой потаенной бухте бывали только местные, никаких туристов. Много лет спустя он попытался найти это место в интернете, но тщетно. Где-то там, в уголке, сокрытом от чужих глаз, они с Гильермо играли в пиратов. Это была их тайная бухта, где никто не мог их достать, а время останавливалось.

Лейтенант Редондо сказала, что ее направили в Сантандер лишь пять лет назад, так что она не особо хорошо знает окрестности, а уж тем более тайные бухточки, которых нет на картах. Возможно ли в эпоху навороченных технологий, когда GPS-навигаторы стали обыденностью, существование места, о котором никто не знает, – скрытой бухты? Валентине в это верилось слабо, но она и в самом деле не была знатоком этих краев, поскольку в отпуск всегда ездила в Галисию, в родной Сантьяго-де-Компостела. Там был ее край, стоящий на древних камнях и вековых легендах, упоительно прекрасный, и когда лейтенант Редондо думала о нем, в душе поднималась щемящая радость. Ей бы тоже хотелось иметь свою скрытую бухту, свое тайное место для отдыха и созерцания, где можно дать волю чувствам и перестать быть такой требовательной к самой себе. Место, где можно просто упасть в траву и безмятежно всматриваться в небо – так, как это умеют только дети.

Разговор на этом увял.

Они добрались до Комильяса. Дорога, по которой они въезжали в городок, будоражила воображение. По правую сторону расстилалось Кантабрийское море, сейчас спокойное, вдоль берега – пляж, кемпинг и приморский бульвар. Слева – три холма, с которых городок надменно взирал на пляж, на море и на путников. Комильяс был словно спрятанное сокровище, невидимое от моря, но чтобы проникнуться его великолепием, надо было приблизиться, взобраться на холмы.

Оливер бывал там в детстве, но, к своему удивлению, почти ничего не помнил. Машина начала подниматься в гору, и за каждым поворотом открывалось какое-нибудь чудо. Над старым кладбищем нависала фигура – крылатый ангел с зажатым в руке мечом. Даже на расстоянии эта мрачно-романтическая фигура впечатляла. Чуть дальше, уже совсем на холме, устремлялась в небо мощная колонна в форме носовой части корабля – памятник маркизу Комильясу.

– Нам как раз туда, – лейтенант Редондо кивком указала на колонну.

– В смысле… прямо к этому памятнику? Вылитый младший брат Нельсона с Трафальгарской площади.

Редондо улыбнулась.

– Не прямо к памятнику, а за него. Вон в тот дом.

Оливер проследил за взглядом лейтенанта, но ничего не сказал. Дом, который она имела в виду, скорее следовало назвать особняком. Впечатляющее здание в английском стиле, нечто среднее между изысканным гнездышком и декорацией для готического триллера. Там и тут выступали многочисленные карнизы из черной черепицы, фасад обрамляли деревянные вставки, скрывавшие водостоки и трубы. Два этажа, угадывающийся внизу подвал, изящная мансарда – дом явно был просторный, a из высоких окон с рамами из светлой древесины наверняка открываются захватывающие дух виды побережья Комильяса.

Часть фасада укрывал аккуратно подрезанный плющ, а прилегавшая к особняку территория оказалась так велика, что было сложно понять, где она заканчивается. Дом был со всех сторон обнесен стеной. Главным входом служила слегка проржавевшая от старости железная решетка. Маленькая табличка сообщала: “Луг Святого Иосифа”.

– Мать твою, дом прямо как из “Психоза”, — восхищенно сказал Оливер, пока лейтенант Редондо парковалась. – Вот увидите, сейчас и сам Хичкок появится.

Редондо улыбнулась. Она пристально смотрела на решетку.

– Что-то не так? – Оливер проследил за ее взглядом.

– Как-то уж слишком спокойно… – Она помолчала, подбирая слова. – Слишком тихо.

Лейтенант направилась к высокой решетке, распахнутой чуть ли не настежь. Удивленный Оливер двинулся за ней.

– Нет, слушайте… там музыка! – воскликнул он, нерешительно следуя за лейтенантом к парадным дверям, которые тоже оказались открыты. Из дома лилась нежная французская песня, становившаяся все громче по мере их приближения.

Они подошли к дверям. Слышалась только музыка. Никаких следов человеческого присутствия – ни снаружи, ни внутри. Ни шепота, ни дыхания. Редондо инстинктивно положила руку на свой “зигзауэр”. Весь ее профессиональный опыт взывал к осторожности. Она отодвинула Оливера в сторону, взглядом приказав не входить, а сама стала медленно продвигаться вперед.

– Эй! Есть кто-нибудь? Это полиция! Лейтенант Редондо из уголовного розыска. Есть кто дома?

Ответом ей была лишь разливающаяся мелодия.

В песне говорилось что-то о неумолимом ходе времени, о потерянной любви, о былых чувствах, саднящих, словно незажившая рана.

Оливеру было неуютно ждать снаружи. Валентина Редондо скрылась из его поля зрения, он слышал лишь ее осторожные шаги, под которыми скрипел деревянный пол. От двери можно было разглядеть только холл – мебель из благородного дерева, зеркала и ковры, очень старые на вид, но в прекрасном состоянии. Вдруг шаги лейтенанта зазвучали отчетливо, где-то справа от входа, – она уже не старалась ступать бесшумно. Стук, звон разбитого стекла, словно что-то упало на пол и разлетелось вдребезги. Оливер ринулся в дом, не в силах и дальше торчать у двери, которая за сотни лет наверняка повидала немало.

И вновь лишь музыка, наполняющая пространство почти осязаемой тоской. Нет. Снова уверенные быстрые шаги. Оливер пошел на звук – к просторной зале, прячущейся за широкими двустворчатыми дверьми по правую руку от него. Именно оттуда доносились музыка и шаги лейтенанта Редондо, которая даже спиной почувствовала его присутствие.

– Оливер! Дайте стакан воды, быстро!

– Сейчас. – Он огляделся, увидел на тумбочке стакан, попытался понять, что происходит.

Похоже, Валентина Редондо пыталась привести в чувство пожилую сеньору, неподвижно лежавшую на огромном диване из розоватого бархата. Из окна, у которого стоял диван, виднелась решетка входа в поместье и даже припаркованная машина лейтенанта.

– Что?.. Что с ней? – спросил Оливер.

– Ничего страшного, думаю, просто потеряла сознание. Но непонятно, куда подевалась прислуга. В этом доме должна же быть прислуга. – Редондо быстрыми, но аккуратными движениями смачивала старушке лицо и затылок.

– Она приходит в себя, – сказал Оливер.

Старая женщина заморгала, возвращаясь в мир живых.

Зеленые глаза устало посмотрели на Оливера, затем на Валентину Редондо. Старуха приподнялась и села. Несколько секунд она просто смотрела на них.

– Прошу меня извинить. Кажется, я упала в обморок. Со мной такое бывает, еще с детства. Я видела, что вы приехали, но провалилась в этот черный сон, от которого никогда не знаешь, когда очнешься.

Лейтенант Редондо внимательно изучала ее. Это была хрупкая маленькая старушка, но в каждом ее жесте сквозила элегантность. Она напоминала изящную кошечку.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросила Редондо, распрямляясь.

– Да, моя дорогая. Я прекрасно себя чувствую. Благодарю. Вы словно явились меня спасти.

– А вместо этого разбила ваш прекрасный кувшин, простите! Мне казалось, вы можете упасть с дивана, я кинулась к вам и задела его.

– Не волнуйтесь. Муранское стекло, Венеция. Мне давно надоела эта посудина, – улыбнулась старушка. – А с кем я имею честь разговаривать?

– Лейтенант Валентина Редондо из следственного отдела комендатуры гражданской гвардии Сантандера. А со мной сеньор Оливер Гордон. – Она указала на Оливера, предоставляя тому возможность включиться в разговор.

– Ясно, – спокойно ответила женщина. – Дорогая моя, вы, конечно, мне сейчас расскажете подробно о цели вашего визита, но позвольте сначала распорядиться, чтобы нам подали кофе. Вы же, надеюсь, составите мне компанию. Или вы предпочитаете чай?

Редондо взглянула на Оливера, тот кивнул.

– Кофе, пожалуйста. Если я правильно понимаю, вы сеньора Онгайо.

– Ну разумеется, моя дорогая. Простите мне мои дурные манеры, я ведь даже не представилась. Привыкла, наверное, что все и так меня знают. Обычно мое имя опережает меня. – Она потупила глаза, но тут же вновь посмотрела на Оливера: – Дорогой мой, вы не могли бы, если вас это не затруднит, выключить музыку? Сегодня я решила позавтракать в компании Карлы Бруни, но это, как видите, оказалось не лучшей идеей. От ее Quelqu’un m’a dit становится немного тоскливо. Да, выключите. Так мы сможем спокойно поговорить.

Оливер поискал глазами проигрыватель и обнаружил навороченный музыкальный центр, хотя старинная мебель в этом помещении, судя по виду, могла принадлежать самому Моцарту.

– Сеньора Онгайо, – заговорила Редондо, – меня несколько удивило, что все двери у вас открыты настежь, даже входная, а никого из слуг мы не видели. Вам бы стоило быть поосторожнее, ведь кто угодно может сюда войти, когда вы одна.

– Дорогая, вы прелесть. Очень трогательно с вашей стороны так беспокоиться о моей безопасности, но я никогда не бываю одна. Боюсь, это просто нелепая случайность. Садовник, видимо, занят гортензиями в дальней части сада, но он любит работать в наушниках, так что из-за своей жуткой музыки наверняка вас не услышал. А обе мои помощницы понесли сладости в пансион для пилигримов Ла-Пьедра, это в шаге отсюда. Там сейчас проводят важное мероприятие при участии мэрии, и мы решили внести свою скромную лепту… Хотя не знаю, куда запропастилась моя кухарка Марта. – Старушка помолчала, словно раздумывая, чем может быть занята кухарка. – Ах да, наверное, она в подвале разбирает стирку. Она уже скоро должна подняться.

И в тот же миг, будто материализовавшись из ниоткуда, в дверях возникла упомянутая Марта, встревоженная голосами. Получив распоряжения, она поспешила на кухню, и вскоре оттуда поплыл волшебный запах. А пока хозяйка дома разглагольствовала о высокой кухне, особенностях местного климата и Комильясе. Наконец им подали кофе в изящных чашечках английского фарфора, а к нему – свежеиспеченные кесады. Их аппетитный дух окутал помещение, создавая атмосферу надежного убежища, располагающего к доверительной беседе. К этому моменту Оливер и лейтенант Редондо уже выслушали несколько историй про особняк, узнали, что в отделке дома использовалась самая разная благородная древесина, привезенная специально из Фернандо-По, старой испанской колонии в Африке. Казалось невозможным остановить поток этих рассказов, одна тема причудливо переплеталась с другой. Им прочли целую лекцию о достоинствах местной кухни, поведали анекдоты о городском совете, они узнали, что уже через год после изобретения Томасом Эдисоном лампы накаливания Комильяс стал первым испанским городом, где установили уличное электрическое освещение – по случаю визита королевской четы. С наслаждением поведав, что в 1881 году Комильяс на целый день превратился в столицу Испании, пусть даже чисто символически, потому что именно тут Альфонсо XII созвал свой кабинет министров, старая дама перешла к другим любопытным фактам – например, оказалось, что во дворец Собрельяно провели первый во всей Кантабрии телефон и что там же устроили первое поле для гольфа на всем полуострове. Было очевидно, что сеньора Онгайо без ума от своего края. Лишь когда кофе был выпит, она словно осознала, что настал момент перейти к делу, к истинной причине их визита. Терпение лейтенанта Редондо как раз уже подходило к концу, и она собиралась взять быка за рога, но сеньора Онгайо ее опередила.

– Ну вот такие дела, дорогие мои. Расскажите же мне наконец, чему я обязана вашим визитом. Думаю, не ошибусь, если предположу, что он как-то связан с “ангелом виллы «Марина»”.

И уже во второй раз за сегодняшний день, как и ранее с сестрой Мерседес, Редондо и Оливер на несколько секунд потеряли дар речи. Однако Валентина, не выказав удивления, улыбнулась хозяйке:

– А я вряд ли ошибусь, если предположу, что нас уже опередила желтая пресса, пестрящая фотографиями сеньора Гордона. Раз уж, судя по всему, вы в курсе основных событий, я проясню ситуацию, а потом задам вам кое-какие вопросы, если вы не возражаете.

– Возьмете у меня показания по всем правилам, дорогая? Конечно, не возражаю. В моем возрасте все важное уже позади. Лгать вам буду только при крайней необходимости, – шутливо, но дружелюбно ответила сеньора Онгайо.

Валентина Редондо вздохнула. Этой старой даме явно нравилось играть, и она умна. Но им-то не до игр. Кроме тела ребенка на них висит еще один труп, совсем свежий, и другой на подходе, пусть даже случай пока неясный.

– Как вы наверняка знаете, на вилле “Марина”, некогда принадлежавшей вам, были найдены останки – скорее всего, скелет новорожденного, в данный момент они на экспертизе, чтобы установить время и причину смерти. Нам известно, что строительство дома началось в 1948 году, а закончилось в начале лета 1949 года. Возможно, тело было спрятано в фундаменте дома во время строительства, но это мы узнаем лишь после экспертизы. Так что мы бы хотели, чтобы вы рассказали о том времени, когда вы поступили домработницей к Онгайо.

– Домработницей? Как вы деликатны, дорогая. Я была обыкновенной служанкой. Мы вкалывали как проклятые, и у себя дома, и в домах сеньоров. Такая тогда была жизнь, не как сейчас… Я несколько раз прислуживала в доме Онгайо, когда была совсем молоденькой, лет в семнадцать, но на постоянное место к ним поступила в конце лета 1949-го. И не в Суансесе, а в Торрелавеге. В Суансес Онгайо наезжали только летом. Так что я впервые оказалась там летом 1950 года. И еще до конца того года я вышла замуж за Эладио… старшего сына господ, – она пренебрежительно выделила слово “господ”, – а свадебным подарком стала как раз вилла “Марина”. У свекров было много домов, а лето они предпочитали проводить в Сантандере.

– Понятно. А у вас нет предположений, откуда могли там взяться эти кости?

– Боюсь, что нет, дорогая. Будь у меня предположения, я бы выложила все как на духу. Как знать, сколько лет мы прожили бок о бок с этим маленьким “ангелом” в нашем подвале.

– Но вроде бы вы не так уж часто проводили лето на вилле “Марина”. Меня интересует, почему вы вдруг подарили дом паре, которая присматривала за ним в ваше отсутствие.

Старушка помолчала, глядя на Оливера.

– А я ведь знала твою маму в детстве. Она просила называть ее принцессой Лусией. Чудесный ребенок.

Редондо проявила настойчивость:

– Так могли бы вы объяснить, зачем было нужно дарить, по сути, незнакомцам ваш свадебный подарок?

Сеньора Онгайо перевела взгляд на лейтенанта:

– У вас есть дети?

– Нет, – сдержанно ответила Редондо.

– Жаль. Вам стоит завести детей, они наполняют жизнь смыслом. Вы молодая женщина, у вас есть характер. Послушайте меня и не теряйте времени.

Хозяйка сделала паузу, прекрасно понимая, что испытывает терпение Редондо. Помолчав, она снова заговорила:

– В то время, в пятидесятые, я полагала, что не могу иметь детей. Меня лечил молодой прогрессивный врач из Сантандера, но все было бесполезно. Супружеская чета, поселившаяся на вилле “Марина”, была помоложе, но тоже бездетная, и однажды они удочерили малышку Лусию, взяли ее в монастыре в Сантильяне-дель-Мар. Это произошло в пятьдесят первом году, кажется. Всякий приезд туда наполнял меня дыханием жизни, радостью. Супруги Перейро сделались мне как родные, их жизнь напоминала о том, кем я была когда-то, – скромные бедные люди, но знающие себе цену, работящие. А эта чудесная девчушка… После смерти первого мужа мне пришлось взять на себя все дела, бесконечно путешествовать, проводить по нескольку месяцев в Южной Америке, налаживать торговлю в Европе и даже в Советском Союзе, а потом и в Азии. Я попросту не успевала посещать все наши владения. Их было столько! Некоторые сохранились до сих пор, хотя ныне мои вложения не окупаются, как прежде. Конечно, я больше не инвестирую в рынок недвижимости. – Она покачала головой. – Так что я решила, что со временем, если ничего не изменится, передам дом в собственность Перейро – с единственным условием, что потом виллу унаследует Лусия, а она уж пусть действует по своему усмотрению. Я хотела, чтобы у этой девчушки было будущее, чтоб хотя бы ее не мучило такое же серое и трудное прошлое, каким было мое. Может, вам это покажется романтичными бреднями, но их семья помогла мне почувствовать собственные корни. Я искренне их любила.

– Простите, но я никогда не слышал, чтобы мама о вас упоминала, – сказал Оливер как можно деликатнее, чтобы не обидеть старушку.

Она улыбнулась ему:

– Думаю, для Лусии я была просто одной из маминых подружек, которые со временем стираются из памяти. И это нормально. К тому же она уехала в Англию совсем молодой, когда познакомилась с твоим отцом и вышла за него замуж. А у меня было полно работы. Во втором браке, слава богу, наперекор всем медицинским прогнозам, у меня родилась дочь, и я, само собой, обрушила на нее все свое внимание, хотя давалось мне это нелегко, поскольку мой супруг умер, и мне пришлось возглавить все наши предприятия. У меня было очень много работы и очень мало времени на простые радости. Сложно сохранять равновесие между ними, сложно понять, в чем истинная ценность. Амбиции – слишком мощная штука, милый мой.

Лейтенант Редондо недоверчиво смотрела на старую сеньору.

– И все же, прежде чем подарить дом фактически чужим людям, вы могли подумать о собственных родных. Разве у вас не было братьев, сестер или родителей, которым вы могли оказать помощь?

– Разумеется, дорогая. Но моих денег хватило бы и на десяток таких семей. К тому же отец умер в шестидесятые, а с его женой и нашим братом по отцу отношения у нас всегда складывались не очень.

– Сын вашего отца от второго брака?

– Да. Если честно, понятия не имею, что сталось с беднягой. Последний раз я слышала о нем лет тридцать назад, когда он уехал в Картахену. Как летит время. Впрочем, мы практически и не знали друг друга, ведь когда он родился, я как раз собиралась покинуть отчий дом, чтобы поступить в услужение.

– А ваша мать?

– Моя мать? – Сеньора Онгайо вздохнула. – Мама умерла во время гражданской войны.

– А братьев и сестер у вас не было?

– Конечно, были, дорогая моя. Почти у всех тогда были братья и сестры. Мой старший брат – коммунист каких поискать – бежал во Францию. Там у него дела шли неплохо, но он умер от рака кишечника в Париже девять лет назад. А сестра… – старушка помолчала, – та давно умерла. Вскоре после моего второго замужества. Племянников у меня нет, так что…

– Ясно. Ну а ваша дочь? С ней вы общаетесь? А с внуками?

– Дочь живет и работает в Сантандере, но, увы, мы редко видимся. Думаю, она никогда не простит меня за то, что меня вечно не было рядом… и за то, что я отправила ее учиться в Швейцарию, а потом в Оксфорд… Она не понимает, что я сделала это для нее. Я пахала ради будущего компании, которая нас кормит. – В голосе старушки слышалась искренняя печаль. – Иногда она заезжает, и мы прогуливаемся по саду, пьем кофе. С моим артрозом я не могу пройти больше двадцати метров, постоянно останавливаюсь передохнуть. К сожалению, внуков она мне не подарила… – Сеньора Онгайо замолчала. – Она уже несколько недель не появлялась… бедняжка все время занята, она врач. Знаете, дорогая, меня утешает мысль, что я покину этот мир, успев увидеть, что женщины теперь занимают куда лучшее положение, чем во времена моей юности.

– Да уж… А с человеком по имени Педро Салас вы не знакомы?

– Педро Салас? Кажется, нет. Он из Комильяса?

– Нет, он жил в Суансесе. Он погиб на этой неделе, его тело нашли в воде у причала, в устье реки.

– Господи пресвятой! Так его звали Педро Салас? Да, я читала об этом, но в прессе указывали только инициалы… А почему я должна его знать, дорогая?

– Потому что он мог быть как-то связан с останками на вилле “Марина”, а значит, косвенным образом и с вами тоже.

– Но что это значит?..

– Вы же понимаете, что в данный момент я не могу предоставить вам больше информации, – сказала Редондо. – Вы абсолютно уверены, что не знали этого человека? – Она показала старушке фотографию, та после паузы покачала головой. – Хорошо, тогда скажите, к вам ведь вчера приезжал доктор Давид Бьесго?

– Доктор Бьесго? – Старая женщина явно удивилась, и на какой-то миг вся ее непроницаемая сдержанность треснула, показная беспечность будто слетела. – Да, он был тут вчера вечером, примерно в это же самое время, мы выпили кофе. Мы давние друзья. Это как раз тот самый молодой врач, о котором я упоминала. Врач, который помог мне зачать ребенка. Не понимаю, дорогая, почему вы меня о нем спрашиваете.

– Дело в том, что доктор Бьесго попал в аварию, вероятно возвращаясь от вас.

– Боже! Надеюсь, он в порядке?!

Оливеру волнение сеньоры Онгайо показалось естественным, но новость про несчастье с доктором его поразила не меньше, чем хозяйку.

– Боюсь, нет, – медленно ответила Редондо. – Он погиб, его тело обнаружили всего несколько часов назад. Машину занесло, она сорвалась с обрыва. Мне жаль, что вы узнали об этом от нас.

– Нет… не может быть! – Старушка потрясла головой. – Нет-нет, это невозможно… Господи боже, нужно позвонить Элене. Это его жена.

– Сеньора Онгайо, – продолжала лейтенант, – я понимаю вашу боль, но нам необходимо знать, зачем к вам приезжал доктор Бьесго.

Хозяйка дома, прежде державшая беседу под контролем, словно рассыпалась на части.

– Зачем приезжал? – пробормотала она. – Просто навестить. Ради всего святого, мы же были друзьями.

– И вы не говорили ни о чем необычном? Не ссорились, например?

– К чему вы клоните? Что я его довела до того, что он убился на машине? Лейтенант Редондо, у меня нет сил продолжать нашу встречу, прошу меня извинить.

– Понимаю вас, – Редондо осталась непреклонна, – но и вы поймите, что это необходимые, обязательные вопросы, которые мы обязаны задать любому свидетелю. Может, вы заметили, что он был чем-то взволнован…

Оливер сидел потрясенный. Еще один труп. Было ясно, что лейтенант тщательно дозирует информацию, которой с ним делится.

– Нет-нет, – возразила сеньора Онгайо, – мы беседовали только на личные темы, ничего особенного. Он надолго не задержался, пробыл с полчаса. Выпил кофе, мы немного поболтали, а потом он ушел. Слуги могут это подтвердить. Еще и пяти не было, когда он ушел.

– Ясно. Но я должна буду опросить ваших работников, если вы не против.

– Да-да, разумеется. Боже пресвятой, поверить не могу, нет… – Сеньора Онгайо закрыла глаза.

Лейтенант не сдавалась:

– Но раз доктор приехал сюда из Сантандера и пробыл всего полчаса, это свидетельствует о том, что либо ваш разговор был важен, либо доктора Бьесго привело какое-то иное дело. Он ничего не сказал вам, не поделился, куда поедет?

– Боюсь, нет. Он просто ушел. Как и всегда.

– Понятно. Возможно, впоследствии нам понадобится ваша помощь и мы с вами свяжемся…

– Разумеется, – слова лейтенанта были прерваны движением морщинистой руки, – я помогу во всем, что потребуется. Но поймите, сейчас мне нехорошо… Дорогая моя, я не в силах разговаривать. Какой ужас… бедный Давид.

Увидев, что лейтенант Редондо встает, Оливер понял, что свои вопросы он при таком раскладе задать не успеет, так что осмелился встрять в разговор:

– Сеньора Онгайо, если позволите, я заеду к вам как-нибудь. Сейчас, наверное, не лучший момент, но мне хотелось поблагодарить вас за то, что вы сделали для моей семьи, за то, что подарили нам дом.

– Очень любезно с твоей стороны, Оливер. Буду рада тебя видеть. – Она вдруг резко постарела, будто съежилась. – Расскажешь мне о своих планах. Я читала, что ты собираешься открыть там отель, так ведь?

– Да, сеньора.

Старушка посмотрела ему в глаза, и он прочел в ее взгляде лишь нежность и тоску. Сеньора Онгайо повернулась к внушительному окну, откуда открывался невероятный простор, и прошептала:

– Пожалуйста, зови меня Хана.

Дневник (8)

В сентябре 1939 года закончилась гражданская война. На смену ей пришла Вторая мировая: немцы вторглись в Польшу. Мир агонизирует под грохот пушек и взрывов. Предполагается, что Испания останется вне шахматной доски, на которой идут военные действия, но в 1940 году Франко отправляет Голубую дивизию на Восточный фронт. Пять тысяч убитых. Восемь тысяч раненых. Кому сейчас есть до них дело? Все они обратились в прах.

Вновь теряюсь в прошлом: мы уже говорили о том, что Хане пришлось вернуться в свою колыбель зеленых лугов у подножия горы Кастио? Ну конечно. И вот что произошло.

Через полтора месяца после окончания войны Хана узнала, что за ней приедет отец. Она получила от него короткое, но содержательное письмо: Бенигно познакомился с какой-то женщиной, через несколько недель он женится, но прежде хочет вернуть домой детей, чтобы те могли пойти в школу. Ни обсуждать это, ни поддаваться на мольбы тети Ампаро он не собирался. Хана – его дочь, так или не так? К тому же договоренность была временной. Это все из-за чертовой войны. Это все чертовы бомбы, уносящие жизни матерей и детей. Так или не так? В конце концов, в этой печальной игре каждый имеет право попытаться выловить хоть какие-то крупицы счастья.

Хана плакала, кричала, унижалась, умоляя отца. Потому что жить в темноте не так уж сложно, пока ты не увидел свет, но, единожды отведав сахара, трудно забыть его вкус. Для Ханы бедность была подобна самой глубокой и бесконечной темноте, а жизнь в Комильясе походила на свет, на сахарную сладость волшебной детской сказки. Но мне не хочется говорить о грустном, я просто хочу рассказать правду о том, как родился монстр. У нас не так много времени.

Сама того не желая, Хана все же добивается своего, так как возвращаются обморочные припадки, по ночам ей теперь регулярно снятся кошмары, она просыпается в поту. Во сне зовет мать. Отец почти готов отступить, но тут уже тетя Ампаро уговаривает его забрать Хану. Очевидно, что девочка нездорова, а они с мужем слишком стары. Так Хана может осиротеть, не успев выйти замуж, а ее обмороки и этот потерянный тяжелый взгляд пугают их и тревожат. Что-то во всем этом непонятное и мрачное.

Хана вновь увиделась с семьей лишь на свадьбе у отца. Это было скромное торжество, гостей едва дюжина, включая священника, а из угощения – рис с курицей. Давид вел себя как сильный и независимый мужчина, словно семейные драмы его никак не касаются. Он ожесточился – казалось, вся радость жизни покинула его, совсем еще молодого человека. И Давид не собирался возвращаться в Инохедо. Ему исполнилось шестнадцать, он заканчивал школу, так что мог остаться работать на производстве в Ла-Таблии, куда, судя по всему, его охотно взяли.

А Клара и Хана вернулись. Вернулись в дом, который не был похож на прежний, вернулись совсем к другой жизни, к ненастоящей матери, которая была им чужой. Новой жене Бенигно было лишь двадцать пять, низенькая, с темными глазами и длинными черными волосами, словно в противовес своему имени Аврора, то есть “заря”. Она встретила девочек приветливой улыбкой и попыталась подружиться с ними, но задача оказалась нелегкой. Отчуждение падчериц можно было предугадать заранее.

Хана, которая в сентябре вернулась к обычной рутине, все больше проникалась ненавистью. У нее больше не было ни своей комнаты, ни свежей рыбы на обед, ни веселых беззаботных прогулок по Комильясу; в доме всем заправляла незнакомка, в огороде куча работы, приходилось рано вставать к скоту, за дневным пайком картошки таскаться в шахтерскую деревеньку Реосин. Вместе с Кларой они залезали в пустые вагоны, в которых доставляли пирит и сфалерит на Астурийскую цинковую фабрику в Инохедо, и так добирались до Реосина, что в восьми километрах вглубь побережья. Заполучив драгоценные клубни, они пешком возвращались домой, потому что оттуда вагоны уже гнали груженными минералами.

Послевоенное время оказалось куда более жестоким и нищим, чем военное. Это становится понятнее, если вникнуть в систему продовольственных карточек, стоимость которых каждый месяц вычитали из заработка Бенигно на фабрике. Вообще-то по этим карточкам работнику должны были предоставить на выбор разные продукты по сниженным ценам, но качество продуктов было столь ужасным, что активизировались контрабандисты, которые устанавливали на товар совершенно заоблачные цены. Система карточек просуществовала до 1951 года. Черный хлеб был совсем несъедобен, в чечевице копошились отвратительные черные жучки, а рис был приправлен белыми личинками.

Семья Ханы не могла позволить себе покупать продукты у контрабандистов, но им удалось получить доступ к крупам и молоку качеством чуть лучше, чем в городах. Женщины терпели, следили за огородом и за скотом, готовили, стирали, прибирали, а еще и шили – ради небольшого дополнительного дохода. Они не препирались с мужьями и старались не попрекать их. Мужчины вставали до петухов, а счастливцы вроде Бенигно вкалывали на какой-нибудь фабрике.

Но Кларе и Хане не хотелось такой участи. Может, это рано обретенная независимость будоражила их, наградив некоторой строптивостью.

А может, виной тому бесконечные часы, проведенные в несбыточных мечтах о будущем.

Молодость мачехи не внушала девочкам уважения, хоть та время от времени и лупила их шваброй или награждала парой затрещин, чтобы приструнить. В те годы такое считалось вполне нормальным, так что не стоит слишком сурово осуждать методы воспитания, бытовавшие в ту печальную пору в Испании.

Время текло однообразно и тоскливо, а радость в гости захаживала редко. Жизнь казалась бесконечной и беспросветной ночью.

В мае 1940 года, спустя год после официального окончания гражданской войны, Бенигно и Аврора сообщили, что в ноябре они ждут ребенка. Маленькие женщины отнеслись к новости на удивление равнодушно, прикрыв свое равнодушие любезными, но не особо восторженными поздравлениями.

Как-то вечером, ранней весной, Хана получила письмо. Они с Кларой хлопочут на кухне, тут же и Аврора.

У Ханы сердце бешено колотится.

– А можно узнать, что это за Луис? – спрашивает Аврора, разглядывая конверт.

– Какой Луис? Луис? Это письмо мне? – Хана заливается краской и подскакивает к мачехе.

– Ну да, сеньорита, тут написано “Хане Фернандес”, вполне разборчиво. Значит, времени мы в Комильясе не теряли. Ох, что будет, когда отец про это узнает! – восклицает Аврора, задирая руку, чтобы Хана не могла перехватить письмо.

– Дай мне прочесть, это мое!

– Ну и нахалка! Тебе ведь еще и двенадцати нет. Ты испросила у отца разрешения переписываться с парнями, а? Пусть сначала он прочтет, а там видно будет, чего хочет этот твой Луис. Только глянь, что пишет, “дорогая герцогинюшка”, – насмешливо говорит Аврора, отпихивая Хану, которая пытается вырвать у нее письмо.

Тут вмешивается Клара. Она говорит спокойно, размеренно, но в голосе ее звучат уверенность и холод, необычные для тринадцатилетней девочки:

– Положи письмо на стол. Ты нам не мать. А письмо не твое. И не смей трогать мою сестру, – медленно и непреклонно произносит она, отчетливо выговаривая каждое слово.

Аврора застывает на месте. Почему эта девчонка осмеливается с ней так разговаривать? Разве это не нахальство? Она переводит взгляд на Клару, собираясь ее приструнить, но не может выдавить из себя ни слова. В прозрачных глазах Клары ясно читается, что она не шутит. Одна рука у нее лежит на столе, а другая сжимает нож, которым чистила картошку. Она стискивает его с такой силой, словно не дает вырваться ярости.

Хана подходит к Авроре, вырывает у нее письмо и медленно-медленно чеканит:

– Это мое письмо. А ты мне не мать.

Зеленые глаза впиваются в черные, их разделяют считаные сантиметры. Тишина. Две, три, четыре секунды. Но вот Хана, похоже, понимает, что монстра лучше усмирить.

– Если хочешь, – она не сводит взгляда с Авроры, – когда папа вернется, мы дадим ему письмо, чтобы он прочел, а потом он мне скажет, могу я ответить или нет.

Хана отводит глаза, они с Кларой переглядываются, и от этого воздух, плотный, как загустевшая кровь, становится чуть более разреженным.

– А вообще, Луис – один из парней, что ходят в таверну тети Ампаро. Наверняка он пишет, чтобы узнать, собираемся ли мы с Кларой на июльское шествие…

– Да, на праздник Девы дель Кармен, покровительницы рыбаков. Там еще залезают на столб, ты разве не знаешь такую игру? – Клара обращается к Авроре, уже полностью переменившись в лице, вся вдруг сделавшись сущим ангелом. Она встает и подходит к мачехе. В руке по-прежнему зажат нож.

– Да знаю я, знаю. – Аврора отступает назад. Кровь стынет у нее в жилах, от страха сдавливает грудь. – Отец вернется, и вы ему все объясните. А ты, Хана, дашь ему письмо. Ты еще слишком мала, чтобы писать парням. – Аврора пытается говорить властным тоном. – Пусть он с вами разбирается, а у меня полно других забот, не до ваших глупостей.

Она быстро выходит из кухни и спешит укрыться от ужасных девчонок в огороде.

Аврора пытается осмыслить случившееся, но мысли у нее путаются. Клара и Хана куда взрослее, чем кажутся с виду. В четырнадцать каждая закончит школу. Аврора решает, что надо сделать так, чтобы сестры побыстрее уехали из дома, подальше от нее и ее ребенка, который вот-вот родится. У этих детей войны с головой беда.

Прошло два дня, Хана уже раз сто перечитала письмо Луиса, а отец, у которого больше нет сил воевать, разрешает ей отвечать на письма, но предварительно показывать их ему для родительской цензуры. В конце концов, паренек этот живет аж в двадцати пяти километрах, дорога очень плохая, так что вряд ли он станет тащиться сюда четыре часа, чтобы приударить за его дочерью. Это все мальчишечьи глупости.

А конкретно эта глупость, написанная кособоким почерком, выглядела так:

Дорогая герцогинюшка!

Я попросил у твоей тети адрес в Инохедо, чтобы писать тебе. Ты же не будешь ругаться, правда? Она дала добро.

Я часто вспоминаю вечера, как мы болтали в таверне, а ты смеялась над мальчишками, когда они в порту играли в прыжки с осла и падали. Потом еще вы с тетей вылечили коленку Диегито, помнишь? Его сейчас отправили учиться в Сантандер, к дяде и тете.

Еще я всегда о тебе вспоминаю, когда корабль проходит у Дома герцога. Кстати, сеньоры снова уехали в Венесуэлу.

Я все еще рыбачу у сеньора Марсиала, и он уже разрешает мне править. Улов у нас хоть куда. Ты давно уже уехала, и по тебе очень скучают в таверне и в порту. Твои одноклассницы ходили к тете Ампаро справиться о тебе, и она сказала, что ты, может, приедешь на праздники вместе с сестрой. Она такая же хорошенькая, как ты? Спрашиваю, потому что интересно. И вдруг ты немного рассердишься, ты тогда еще красивше.

Перед твоим отъездом я попросил тебя меня поцеловать, а ты меня, видать, не так поняла, потому что от твоей пощечины у меня все лицо горело, и на другой день я отправился рыбачить с красным лицом.

Ты мне разрешаешь писать тебе? Ты приедешь на праздники? Чтобы знать и сказать это твоим одноклассницам, а то они все время ноют.

Посылаю дружеский поцелуй.

Луис

Клара и Хана устроились у подножия Кастио. Гора стала частью их жизни, важной точкой в их мире. Уже подступает жара. Девочки лежат в зарослях фенхеля, скрытые от посторонних глаз, и только небо видит сестер.

– Если ты хочешь в Комильяс, давай поедем, – говорит Клара, не глядя на Хану. Она следит за маленькими облачками, которые стремительно двигаются по небу.

– Папа не разрешит.

– Разрешит, конечно. Занятия уже кончатся, а Мария может нас проводить, она поедет на автобусе. Ты разве не знаешь, что ее семья оттуда?

– Какая Мария? Учительница? – удивляется Хана.

Клара смеется:

– Учительница? Ее назначили тетрадки проверять, но она никакая не учительница. Она даже шить не умеет, ты не поняла разве?

– Нет.

– Тебе нужно быть порасторопнее, Хана. Я тебе говорю: хочешь в Комильяс – поехали. Но смотри не втюхайся в рыболова.

– Я ни в кого не втюхалась.

– Да конечно. А чье письмо ты таскаешь в переднике?

– Ты просто ревнуешь.

– Нет, Хана. Просто нельзя кидаться на первого попавшегося. Хочешь выскочить за такого, как папа?

– Ты что такое говоришь? Что папа тебе сделал?

– Вот именно. Что он мне сделал? Ничего, – почти со злостью говорит Клара. – Вкалывает и живет в нищете, а дети у него разбросаны кто где, как ему вздумалось.

– Клара! Это война, это из-за войны все так случилось с мамой и Тони… это война. Ты злая, как ты можешь так говорить?

– А сейчас мы тоже на войне? Потому что работаем мы как во время войны, а то и побольше. Я повидала, как живут городские. Мы бедняки и деревенщина. А ты не знала? Деревенщины, вот как нас зовут. Чтоб ты знала.

– Ну и пусть деревенщины, зато мы честные. Ты злая, что так говоришь о папе.

– Я не злая. Он не позаботился о нас, когда должен был. Не дал мне сделать, как я просила. Я бы и за домом смотрела, и за вами, и жили бы мы припеваючи. Но нет. Знаешь, что нам нужно сделать?

– Что?

– Выйти замуж.

– Как замуж? Нам нет шестнадцати!

– Да нет, дуреха, не сейчас выйти, но поскорее. За фермера или за какого-нибудь сеньора.

– За фермера?

– Да, но не за того, у кого пять коров и две свиньи, и он расхаживает гордым индюком. А за того, у кого голов сорок скота. И еще свиней без счета, чтобы зимой всегда было копченое мясо.

Хана смеется, сочтя это шуткой, и вспоминает про Давида, который работает на ферме:

– Так чего же мы в Ла-Таблию не едем!

– Можно и поехать, – серьезно говорит Клара. – Ну а если нет, то найдем какого-нибудь сеньора.

– Ага, сеньора, и уж конечно, в жилете. А как ты такого привадишь? Своими абарками[12] или юбками, сшитыми из картофельного мешка? Или ароматом коровьего хлева? Видала я таких сеньоров в Комильясе, даже взглянуть лишний раз на них не решалась, чтобы ненароком не запачкать. Да и на праздники наши они не ходят.

– Ну ты и глупышка, Хана. Ты не заметила разве, что все, кто уезжает служанками в город, находят себе там сеньоров? Кузине Тенсии, например, только-только шестнадцать исполнилось, а через месяц она выходит за одного из семейства Конде, у которых еще матрасная фабрика.

– Наверное, любовь у них.

– Да он ей ребенка заделал, дуреха. Ну ты прямо как с луны свалилась, уже все вокруг знают, почему она в таких свободных рубашках ходит. Эта проныра Тенсия уже месяце на пятом.

Возмущенная Хана подносит руку к губам, словно пытаясь удержать секрет, который разболтала не она. Клара хохочет.

– Ну ты поняла? И думать забудь о нищих рыбаках. Нужно метить выше – скотоводы или сеньоры. Я подамся в служанки, как только школу закончу, а это уже на следующий год. Работать я умею, и у меня есть рекомендации от бабушки. Потом смогу и тебя пристроить. Пусть даже мужей не добудем, но работать-то все равно придется меньше и питаться будем лучше. Это уж точно.

– Да ты просто безумная, – улыбается Хана.

– Нет, наоборот, я разумная. И тебя этому учу, – серьезно отвечает Клара. Несколько секунд она молчит. – В общем, надеюсь, этот Луис хотя бы красавчик. – И она щипает Хану.

Сестры смеются и затевают шутливую потасовку. Потом успокаиваются и смотрят в небо, которое внимает им, принимая в свои безграничные объятия, пряча от будущего, полного самых разных возможностей.

Женский ум – извилистый лабиринт, который в сотни раз сложнее мужской прямоты. Знаешь, что делает женщину безжалостной?

Амбиции.

Три ежевичных куста живут столько, сколько одна собака.

Три собаки – как одна лошадь.

Три лошади – как один человек.

Три человека – как один орел.

Три орла – как тисовое дерево.

Жизнь тисового дерева равняется целой эпохе.

Семь эпох – со дня сотворения до дня Страшного суда.

Английская пословица

Отравлен.

Валентина Редондо вдохнула и медленно выдохнула, быстро перебрала в голове новую информацию. До летучки оставалось всего полчаса. Ровно на восемь часов утра она назначила рабочее совещание следственной группы.

Накануне вечером, после того как она отвезла Оливера Гордона на виллу “Марина”, ей позвонил сержант Ривейро. Доктор Бьесго был отравлен ядом, который пока определить не удалось. Скорее всего, яд растительного происхождения, который очень сложно обнаружить, – возможно, белена, или белладонна, или даже опиумный мак. Автомобильная авария – неизбежное следствие потери сознания. По всей вероятности, доктор был уже мертв в тот момент, когда автомобиль врезался в столетнюю смоковницу. Попади эта новость в газеты, поднимется переполох. И дело передадут в Мадрид. Ну уж нет, черт подери, это дело их следственной группы, твердила про себя Валентина. Действовать нужно было быстро. Да еще Сабадель сообщил, что не добился результатов ни в музее, ни в университете. Продолжает оставаться загадкой, как злополучный зеленый бог дождя и удачи оказался на вилле “Марина” и почему он лежал вместе со скелетом ребенка. Прочая информация, собранная ее подчиненными, также ничего не прояснила, а лишь породила новые вопросы. После утреннего совещания лейтенант собиралась незамедлительно ехать в Институт судебной медицины Кантабрии, чтобы поговорить с Кларой Мухикой. Ей требовались результаты экспертизы, и срочно. Любая информация могла оказаться ключевой, стать поворотным пунктом, направить наконец расследование в нужное русло. Если нужно, она обратится в частную лабораторию, это ей не впервой. Но мадридских криминалистов она тут видеть не желает. Во всяком случае, пока. Останки на вилле “Марина” были найдены неделю назад, а дело передали их группе трое суток назад, после того как в устье реки обнаружили тело Педро Саласа. Валентина знала, что в мадридском управлении прекрасные специалисты, настоящая следственная элита Испании, да и Европы. Но она также знала, что и ее команда умеет давать результат. Просто им нужно время. Она вовсе не ждала наград для себя или своего отдела и понимала, что, скорее всего, даже если они раскроют дело, их имена не попадут в прессу. Они солдаты, люди без лиц и имен, государственные сотрудники, которым не положена индивидуальность. Все подчинено делу. Для Валентины работа была чем-то очень личным, она словно постоянно бросала вызов самой себе, пыталась снова и снова доказывать, что идеально эффективна. Когда судья Хорхе Талавера позвонил ей накануне вечером, чтобы выяснить, как продвигается расследование, она, не добившись еще практически никаких результатов, тотчас ощутила себя виноватой, словно школьница, которая показывает отцу дневник с плохими оценками. Но судья пока не счел их команду некомпетентной и предоставил Валентине полное право требовать проведения экспертиз без очереди, а в случае необходимости – и в частных лабораториях. Также он пообещал, что постарается ускорить переговоры с телефонной компанией Педро Саласа и прояснить вопросы, связанные с делом доктора Давида Бьесго. Валентина сознавала, что она жертва собственной одержимости совершенством и порядком, стремления держать все под контролем, она не могла себе позволить проявить слабость. Но случались дни, как этот, когда она была так взвинчена, что позволяла людям наблюдать за собой, пока сама занималась самокопанием.

Вскоре члены следственной группы начали подтягиваться в общую комнату, куда выходила дверь кабинета Валентины; она заранее подготовила большую карту и доску. Обменявшись приветствиями, сержант Ривейро, младший лейтенант Сабадель, капрал Роберто Камарго и агенты Марта Торрес и Альберто Субисаррета, самые молодые члены команды, расселись.

– Господа, давайте пробежимся по всей имеющейся у нас информации и решим, какой версии будем придерживаться, – начала лейтенант Редондо.

Сабадель прищелкнул языком, и было неясно, выражает он одобрение или же дает понять, какая тоска все это.

– Сабадель, еще раз так сделаешь, и я тебе отсеку язык катаной, – предупредила лейтенант с еле сдерживаемой яростью в голосе, но лицо ее осталось бесстрастным.

Все промолчали. Сабадель был не самым приятным в общении человеком, даже на начальство он поглядывал с тенью превосходства, но сейчас он явно чувствовал себя униженным. Побагровев, он заерзал на стуле, а Ривейро изобразил улыбку. Отличное начало совещания.

– Итак, что у нас на сегодня имеется. – Валентина Редондо подошла к доске, где уже были написаны даты, имена и названия мест. – В четверг, четвертого июля, в доме под названием вилла “Марина” в Суансесе было обнаружено мумифицированное тело младенца. Согласно предварительным результатам экспертизы, тело подверглось разложению там, где было оставлено после смерти, поэтому можно исключить вероятность того, что его спрятали нынешние владельцы или строители. Тело, судя по всему, пролежало в этом месте от пятидесяти до семидесяти лет. Это требует уточнения. Найденный при теле ацтекский амулет называется Тлалок и, по-видимому, представляет собой бога удачи, но в остальном эта статуэтка – полная загадка. Возможно, когда мы установим его происхождение, то получим подсказку. Сабадель, – она взглянула на младшего лейтенанта, все еще красного от возмущения, – сможешь это выяснить?

– Этим я и занимаюсь, лейтенант, – ответил тот, хотя во взгляде его читалась злость. – Университет обещал связаться со мной сегодня утром, надеюсь, они сообщат что-то существенное. Я уже переговорил с другими экспертами по культурному наследию и южноамериканским божествам и выяснил, что в Университете Деусто в Бильбао есть профессор истории и философии религий, его докторская диссертация посвящена как раз тому, как изображения латиноамериканских божеств проникали в Испанию…

– Отлично, – перебила его Редондо и сделала небольшую паузу, словно взвешивая информацию. – Постарайся связаться с ним, как только мы закончим. Если нужно, поезжай в Бильбао, реши сам, но к полудню мне нужна конкретная информация. – Это прозвучало как жесткий приказ. – Продолжим. После обнаружения останков на вилле “Марина”, обыска в доме и в хижине сеньора Гордона, а также георадарного обследования участка возможность того, что в доме или вокруг него есть другие тела, была исключена, поэтому будем рассматривать этот случай сокрытия тела как единичный. Более того, пока неизвестно, имело ли место преступление или нет. – Она оглядела подчиненных, и те закивали. – В воскресенье, седьмого июля, между семью и девятью часами утра, был убит Педро Салас, житель Суансеса. Его тело нашли в устье реки, недалеко от пристани. Сначала в него выстрелили с близкого расстояния из револьвера тридцать восьмого калибра – мы все еще ждем баллистическую экспертизу. Салас упал в воду и утонул. Тело застряло между большими камнями у пристани. Стреляли в него либо там же, либо где-то неподалеку, а затем перенесли тело и сбросили в воду. Но второй вариант практически невозможен, разве что жертву выбросили из лодки, потому что на машине к концу причала не подъедешь, а человек, который тащит бесчувственное тело, несомненно привлек бы к себе внимание, пусть даже ранним утром людей у причала немного. Кроме того, на цементе тогда должны были бы остаться следы крови, но ничего подобного там не обнаружили.

– Я подумывал снова связаться с близлежащими отелями и порасспрашивать, не видел ли кто из гостей что-нибудь странное, – сказал Ривейро, не перестававший делать записи в своем блокноте.

– Хорошо, – согласилась лейтенант, – мы позже обсудим план действий для всей команды. Меня беспокоит, что никто за целый день не заметил тело, болтавшееся у пристани все это время. И это учитывая, сколько народу летом в Суансесе.

– Думаю, у меня есть объяснение, – вновь прервал ее Ривейро.

Глядя на Редондо, он пересказал слова старого рыбака Антонио Руа о том, что в последние дни море было на редкость спокойным, а у причала скопилось так много водорослей, что труп среди этой растительности просто терялся.

– Это довольно необычное стечение обстоятельств, – заметила лейтенант, – особенно для Кантабрийского моря, но тогда действительно все вполне логично. Мы не должны принимать это просто на веру, но выглядит довольно правдоподобно. Я продолжу. Педро Салас не имел судимостей и всю жизнь прожил в Суансесе. Вдовец, есть двое детей, которые утверждают, что получали от отца в общей сложности от пятисот до шестисот евро в месяц. Учитывая, что его заработок рыбака составлял в среднем тысячу двести в месяц, что-то тут не сходится. У него должен был иметься дополнительный постоянный доход, но пока что не похоже, чтобы он был как-то связан с контрабандистами. Нам придется подробно изучить его жизнь и биографию, узнать все о его семье и уточнить у детей, когда отец начал проявлять такую щедрость. Возможно, был какой-то переломный момент, – задумчиво сказала лейтенант и посмотрела на Ривейро: – Нашлось что-нибудь интересное в компьютере Педро Саласа?

– Я пока не успел просмотреть все содержимое жесткого диска, начал только сегодня, но есть деталь, которая мне кажется важной. В истории браузера помимо новостей о находке на вилле “Марина” есть страницы с информацией о компании “Анчоусы Онгайо”.

– Еще одна зацепка. Дело все усложняется. – Лейтенант сделала запись на доске. – А какие именно страницы?

– Экономические разделы из самых разных газет, от “Эль Диарио Монтаньес” до “Эль Фаро де Кантабрия” и “Эль Кантабрико”.

– А нет в истории поисков указаний на интерес к самой сеньоре Онгайо? Он интересовался только компанией?

– Кажется, да. Но я этим и занялся-то буквально только что, вчера допоздна проторчал в Институте судебной медицины.

– Конечно, – проявила снисходительность Редондо. Непунктуальность и проволочки она ненавидела, но понимала, что людям иногда нужно спать. Несколько секунд она молчала, обдумывая услышанное. С чего бы старому моряку интересоваться делами анчоусной компании? Сомнительно, что он собирался устроиться туда на работу. Шантаж? Она снова взглянула на Ривейро: – Нужно проверить, не шантажировал ли Педро Салас компанию “Анчоусы Онгайо”. Не будем исключать такую возможность.

Все снова закивали – все, кроме Сабаделя, который почти прищелкнул языком, но все же удержался в последний момент.

– Хорошо, двигаемся дальше. – Валентина Редондо покосилась на настенные часы. – Я закончу с общей картиной, а затем вы поделитесь догадками, сомнениями или вопросами. Договорились?

Подчиненные опять согласно закивали, даже Сабадель, который нервно елозил на своем стуле.

– В четверг мы находим тело младенца. В воскресенье на рассвете в Суансесе убивают Педро Саласа. Его тело находят рано утром в понедельник, у пристани в устье реки. Вечером девятого июля, во вторник, владелец дома Оливер Гордон встречается со своим адвокатом в Сантандере и просит предоставить ему информацию о своих предках и о вилле “Марина”. Последнее может подтвердить капрал Камарго, который вчера побывал у адвоката Сан-Романа в Сантандере. – Она посмотрела на капрала, и тот кивнул в ответ. – Сразу после этого сеньор Гордон встретился с Ривейро, Сабаделем и со мной здесь, в комендатуре. В среду, десятого июля, то есть на следующий день, сеньор Гордон с девяти утра и до позднего вечера был с нами – сначала ездил с нами в Сантильяну-дель-Мар, а затем в Комильяс. Другими словами, у Оливера Гордона есть алиби на весь вторник и почти на всю среду, так как я подвезла его до виллы “Марина” где-то в половине девятого. О том, насколько это важно, можно будет судить, когда будут готовы лабораторные экспертизы об отравлении доктора Бьесго, погибшего, по нашим сведениям, вечером во вторник, хотя его тело наши коллеги из Суансеса обнаружили в среду утром. Однако точное время смерти еще предстоит установить.

Редондо снова ненадолго прервалась, изучая свои записи и схемы на доске, будто проверяя, не пропустила ли что-то. И перешла к следующему пункту:

– Кажется, сеньору Онгайо удивила и расстроила весть о смерти доктора. Но эта женщина всю жизнь заключала сделки, она умеет лгать и манипулировать. У меня такое ощущение, что она солгала мне во многом, но прямо сейчас против нее у нас имеются только эти догадки и ничего больше.

Редондо глубоко вздохнула, словно пытаясь привести мысли в порядок.

– На данный момент мы имеем три трупа, первому из которых, вероятно, более пятидесяти лет, и именно эта находка, похоже, послужила спусковым крючком для остальных убийств. И нельзя исключать, что убийств может быть больше. Педро Саласу было шестьдесят четыре года. Давиду Бьесго – семьдесят два. Возрастной диапазон позволяет предполагать, что убийце примерно от шестидесяти до семидесяти пяти лет. Может, мы имеем дело с психопатом, хотя, судя по modus operandi, дело не в психопатии, а в связи между жертвами. В любом случае для составления криминологического портрета убийцы, если это действительно одно и то же лицо, придется подождать результатов судебно-медицинской экспертизы.

Прежде чем обратиться к подчиненным, Редондо постаралась взвесить, имеются ли какие-нибудь замечания по изложенному у нее самой.

– Есть комментарии? – наконец спросила она.

Сабадель опустил взгляд. Он знал, что его усилия пока не принесли результата, так что его нынешняя задача сводилась к тому, чтобы узнать, как очутился бог Тлалок на вилле “Марина”. Гребаная зеленая кукла, думал он. Его раздражало, что никак не получается установить эту связь, а установить ее должен был именно он. Такое в отделе случалось нечасто. Его бесило, что вот уже почти год следственным отделом руководила лейтенант Редондо, хотя вообще-то он чувствовал себя куда более подходящей кандидатурой на эту должность, чем эта истеричка с манией чистоты. Разве полиция – место для домохозяек? Конечно, нет. Вот то-то.

– По-моему, – заговорил Ривейро, не умевший читать мысли Сабаделя, – обнаружение останков младенца сработало как детонатор для последовавших затем убийств, хоть я не уверен, что это дело рук одного человека, – способы совершенно разные. Убийство Педро Саласа похоже на месть в припадке ярости. В него стреляли в упор, убийца стоял прямо перед ним. С врачом расправились куда более изощренно, по-женски, всем нам известно, что среди убийств посредством отравления пропорция составляет семь к одному в пользу женщин.

– Это правда, – согласилась Редондо, – но чтобы составить портрет преступника, нам нужны результаты всех экспертиз. Сначала необходимо узнать “что”, а потом выяснять “как” и “почему”.

– Я как раз об этом думала, – подала голос Марта Торрес. – О “почему”. Я не вижу мотива. Возможно, ребенка даже не убивали, а если и так, то срок давности преступления истек. Зачем кому-то убивать из-за того, что нашли давние останки?

– Это нам и предстоит установить, Торрес, – ответила Редондо. – Мотив, причину. Похоже, вместе с ребенком похоронили какие-то тайны.

– Когда потревожишь мертвеца, ничего хорошего не жди, – ко всеобщему изумлению, вдруг изрек агент Субисаррета, который обыкновенно отмалчивался на собраниях.

– Да уж, – сказала Валентина. – Возможно, тут нам поможет геопрофилирование.

Она указала на карту, припомнив методы расследования, которые изучала в отделе поведенческого анализа Центрального разведывательного подразделения судебной полиции Испании. В Мадриде она провела всего две недели, пару лет назад прошла там интенсивный курс, предназначенный не только для специалистов, но и для психологов-криминалистов гражданской гвардии и некоторых подразделений спецназа. За те насыщенные две недели у нее сформировались как собственная точка зрения, так и обширная база для работы на годы вперед. Хотя отдел поведенческого анализа был первым отделом, занимающимся психологическим анализом насильственных преступлений в Испании, там использовались уже проверенные методы, заимствованные у британского Скотланд-Ярда, французской Сюрте и американского ФБР.

Валентина обозначила точки, где были найдены три тела. Ребенок – в Суансесе, Педро Салас – в Суансесе, доктор – в Ла-Таблии. Он жил в Сантандере, но ездил к сеньоре Онгайо в Комильяс, и это был его последний визит. Где разместить его на карте?

Коллеги вопросительно смотрели на нее.

– Ищешь точку привязки, да? – спросил Ривейро, с которым Редондо подробнее, чем со всеми остальными, делилась мадридским опытом и вообще обсуждала возможные способы криминального профилирования.

– Точку привязки? – не поняла Марта Торрес, самая молодая сотрудница в отделе.

– Да, именно ее. – Не отрывая пристального взгляда от карты, Редондо продолжила: – Точка привязки – место, связанное с убийцей. Это в случае, если у нас один убийца. – Она начертила на карте круг. – По месту совершения преступления можно определить и особенности поведения самого убийцы. Преступления совершаются не слишком далеко от его собственного местонахождения, чтобы успеть скрыться, но и не слишком близко, чтобы ненароком себя не выдать… Чаще всего преступления совершают в так называемой зоне комфорта, но не думаю, что в нашем случае все именно так. Это вряд ли случайные жертвы, скорее всего, их устранили по какой-то конкретной причине, связанной, вероятно, с прошлым самого убийцы.

В комнате ненадолго повисло молчание, будто все пытались найти ответы на карте.

– Предполагается, что убийца должен жить внутри круга, который вы нарисовали? – спросила Марта Торрес.

Круг – точнее, эллипс – соединял Сантандер с Комильясом и включал в себя Суансес, Торрелавегу, Сантильяну-дель-Мар, а также большой участок Кантабрийского моря.

– Не совсем. Для точного определения точки привязки нам потребуются все данные экспертизы – важно знать не только место, но и время совершения преступления, в каких временных рамках действовал убийца. Я лишь показала здесь “гипотезу круга”, а смысл в том, чтобы отметить места преступления на карте, взяв в качестве конечных точек диаметра две самые удаленные точки. В случае с отравленным доктором я расширила диаметр до Сантандера, учитывая, что он проживал там, и до Комильяса, откуда он выехал незадолго до смерти. Центральная часть круга – это наиболее вероятное место жительства убийцы. Но мы, естественно, не можем быть в этом уверены, особенно в случае врача, потому что нам еще только предстоит узнать, где он был отравлен.

– Ну, согласно этой гипотезе, – вмешался капрал Камарго, – убийца должен находиться где-то в Суансесе или в Сантильяне-дель-Мар.

– Это густонаселенные места, – вздохнула Редондо, – поэтому надо немедленно взяться за дело. Сабадель, думаю, ты уже знаешь свою задачу. К полудню мне нужны данные о Тлалоке, – холодно распорядилась она. – Если будет нужно поехать в Бильбао, поезжай. Говори с кем угодно, но проясни все, хорошо?

– Хорошо, – покладисто ответил Сабадель, хотя явно с трудом сдерживал кипевшее в нем раздражение.

– Торрес и Субисаррета, вы двое займитесь семейной, личной и рабочей биографией Педро Саласа, Давида Бьесго, Оливера Гордона и сеньоры Онгайо. Мне нужны также сведения об их близких родственниках, родителях, братьях и сестрах… любые детали, которые покажутся вам необычными. Это понятно? Особенно обратите внимание на родственников в возрасте от шестидесяти до восьмидесяти лет и старше.

Агенты покивали в ответ, делая заметки.

– И особенно прошу узнать о последних случаях смерти в их семьях. Причины, даты, места. Например, сеньора Онгайо упомянула покойного брата и сестру, а еще у нее должен быть младший брат, местонахождение которого неизвестно, хотя он мог переехать в Картахену. Также мне нужна вся доступная информация о дочери, которую она родила во втором браке.

– Но за этим придется обращаться в архив, что может занять несколько дней… – удрученно протянула Торрес.

– Поэтому я поручаю это вам двоим. У нас в запасе нет дней, счет идет на часы, так что действуйте быстро. – Редондо перевела взгляд на капрала: – Камарго, ты будешь на подхвате у Торрес и Субисарреты, но мне бы хотелось, чтобы ты сосредоточился в первую очередь на “Анчоусах Онгайо”, изучил историю компании и проверил, не случалось ли у них в последнее время спада или чего-нибудь необычного. В Торговом реестре сможешь получить финансовые отчеты компании, сведения о последних назначениях, любую информацию. А чтобы разгрузить коллег, – она сочувственно взглянула на Торрес и Субисаррету, – займись делами фирмы, самой сеньорой Онгайо и ее семьей. Работайте быстро и слаженно, договорились?

Агенты и капрал кивнули, прекрасно понимая, что именно Камарго будет руководить всем процессом, причем не только из-за более высокого положения, но и потому, что он всегда становился негласным лидером, даже работая в тех узких рамках, в которых Редондо предоставляла ему свободу действий.

– Сержант Ривейро, изучите диск компьютера Педро Саласа, узнайте, как обстоят дела с получением ордера на доступ к его мобильным данным, перепроверьте информацию, которую могут сообщить отели, расположенные поблизости от места, где было найдено тело Педро Саласа. Но сначала мы вместе съездим в Институт судебной медицины, потому что от их информации зависят дальнейшие решения. Возможно, придется обратиться за услугами в частные лаборатории, снова допросить вдову доктора и сеньору Онгайо, так что…

– Лейтенант! – В дверях возник капрал. – Извините за беспокойство, могу я с вами поговорить?

– Прямо сейчас? Это срочно? – раздраженно спросила лейтенант Редондо.

– Думаю, да. Только что позвонили, это касается вашего расследования. Если хотите, можем поговорить об этом наедине, я…

– Нет, капрал, говорите.

Капрал набрал в грудь побольше воздуха, словно мысленно воспроизводя телефонное сообщение.

– Похоже, подвергся нападению мужчина лет восьмидесяти, пациент больницы Святой Клотильды, здесь, в Сантандере… Звонил инспектор Мансанеро из корпуса национальной полиции. Он не захотел дать мне больше никакой информации, но сказал, что свяжется с вами, как только освободится, а сейчас они занимаются этим делом. По его словам, жертва находится в состоянии средней степени невменяемости, твердит что-то о лиґсе и его семейке, что Оливеру Гордону угрожает опасность и что он хочет поговорить с ним.

– С Оливером? – изумилась лейтенант, удивив такой неформальностью подчиненных. Но в конце концов, они столько пробыли наедине, болтали в машине обо всем на свете. Кстати, очень приятно провели время. Семья лиса? Оливер Гордон в опасности? Еще одно убийство? Хотя нет, на этот раз сорвалось. Но замурованный ребенок, загадочный ацтекский бог… Что за чертовщина?

Как будто явившись прямиком из абсурдистской комедии братьев Маркс сороковых годов, в дверях нарисовалась девушка в форме и также спросила лейтенанта Редондо.

– Ну что на этот раз? – спросила Валентина.

– Вас к телефону.

– И это так важно, что нужно прервать наше совещание?

Агент слегка покраснела.

– Не знаю, но этот парень утверждает, что срочно.

– Парень?

– Оливер Гордон.

– Оливер? Но что?..

– Он на линии, я… – Агент почти заикалась, но все же собралась с духом и под взглядами устремленных на нее глаз закончила: – Он говорит, что знает, какая связь… знает, откуда взялся Тлалкол… или Тлалок.

Единственным звуком в наступившей тишине стали щелчки Сабаделя. Младший лейтенант раскраснелся от досады и жаждал скорее узнать новую информацию, а главное, понять, в каком он теперь положении. Неужто от него, выпускника факультета истории искусств и магистра археологии, ускользнула какая-то деталь, которую смог разглядеть этот чертов англичашка? Лейтенант Редондо даже не услышала, как он прищелкивает языком, – она уже рванула к телефону.

Тут завибрировал мобильник в кармане у сержанта Ривейро. Институт судебной медицины Кантабрии. На связи судмедэксперт Альмудена Кардона, помощник Клары Мухики:

– Сержант Ривейро?

– Да. Кардона, ты меня слышишь?

– Да. Думаю, мы знаем, каким ядом отравили Давида Бьесго. Чистое везение: у нас на конференции в больнице Вальдесилья сейчас находится доктор Гаэль Барсена из Национального института токсикологии… Он эксперт отдела судебной токсикологии.

– Ага… и что?

– Предварительно можем сказать, но потом это нужно будет подтвердить, что использованный яд получен из тиса.

– Из тиса? В смысле – из тиса? Из дерева, ты имеешь в виду? Ты серьезно?

– Серьезно, конечно. Я звоню, потому что вчера ты настаивал, что вам срочно нужны данные, но подчеркиваю, результаты еще должны подтвердиться.

– А доктор Мухика?

– Ее пока нет на месте.

– Ага. Значит, тис… Но ведь это дерево растет всюду – в парках, садах… неужели оно ядовитое? В смысле, ядовитое настолько, чтобы кого-то убить?

– Еще как. Я так понимаю, ты к нам подъедешь, так что, если хочешь, доктор Барсена подробно ответит тебе на все вопросы. Все, отключаюсь, у нас тут такой балаган. Мы тебя ждем?

– Да. Думаю, мы с лейтенантом Редондо очень скоро будем у вас. Спасибо, Кардона.

– Не за что.

Ривейро дал отбой, коллеги выжидательно смотрели на него. Но Ривейро ничего не успел им сообщить, потому что в этот момент вернулась Валентина Редондо, и ее слова повергли всех в полное изумление.

Дневник (9)

Боюсь, при таком головокружительном развитии событий придется опустить подробности. Слишком много всего происходит. Слишком стремительно. Жизнь – это лишь настоящее и будущее, но прошлое липнет к ним, как тяжелое шелковое покрывало к спине, сковывает ноги идущего. Нужно продолжить рассказ о том, как все это случилось. Столько лет уже прошло, столько лет…

Клара и Хана из года в год ездили на праздники в Комильяс. Что-то начало происходить среди каменистых дорожек, среди колониальных и традиционных кантабрийских построек, что-то, что не могли сдерживать ни ярость моря, ни тяжелые величавые взгляды модернистских дворцов, ни предостережения взрослых. Девушки проживали те дни как последние мгновения жизни на этом свете. Сдержанно, но во всей полноте.

Может быть, это все вечерний свет.

Может, сангрия тети Ампаро.

Может, мягкий летний зной и страх, что завтра не наступит.

Может, дело было в темно-синих глазах Луиса. Или во взглядах, которыми парни провожали сестер, когда те, проходя мимо, оставляли после себя шлейф аромата ромашки и фенхеля.

В чем же было дело? Возможно, это все музыка праздничного оркестра, пронизывающая воздух, и беспечные обещания, которые нашептывались на ушко.

В августе 1944 года Хане уже шестнадцать, Кларе восемнадцать. Они превратились в красивых женщин с длинными блестящими волосами каштанового цвета. Но красота их застенчива, прячется в поношенной и выцветшей дешевой одежде. Клара уверенна и независима, от нее так и веет силой, хотя кажется, что она постоянно настороже, постоянно подозрительна; она рядом, но всегда где-то далеко, будто внутри нее колодец, до которого никому не добраться, – холодная пропасть, принадлежащая ей одной.

Хана по-прежнему ни на кого не похожа, ее изящество и элегантность не могут скрыть ни одежда, ни бедность. Все думают, что они с Луисом встречаются, потому что она позволяет ему провожать себя после вечеринки до дома тети Ампаро и дяди Пепе.

Все знают, что он ездил на гуляния в Ла-Караву, которые зимой по воскресеньям проводятся на старом складе в Инохедо, и там танцевал с ней под шарманку, которую заводили деревенские музыканты.

Также всем известно, что целых четыре года Луис каждое лето ездил на автобусе в Инохедо, а там пересекал устье Сан-Мартин на лодке дона Китерио и попадал в Рекехаду, где в украшенной разноцветными флажками эвкалиптовой рощице по воскресеньям устраивались танцы. Пользуясь возможностью переночевать в доме двоюродного брата, служившего в полиции в Убиарко, неподалеку от Суансеса, он тратил время и деньги на дорогу, лишь бы упросить зеленоглазую девчушку потанцевать с ним хотя бы разок, пока играющие в беседке оркестранты наполняли музыкой оживленный ночной лес.

Сегодня действительно поздно: уже почти десять. Хана пожалуется, что лодка дона Китерио опоздала, скажет, что приплыла поздно, чтобы забрать их, приличных молодых девушек, возвращавшихся с воскресного вечера. Домой ее провожает Луис, они только вдвоем, потому что предполагаемая компаньонка, то есть Клара, отбыла в Торрелавегу два часа назад.

Клара уже два года служит в городе, в том самом доме, где выучилась на служанку и где столько лет стряпала бабушка Хулия. Клара прибирает в доме, присматривает за детьми, готовит, а также встречает у входа важных гостей, так как сеньоры повысили свой статус – а ей жалованье – благодаря выгодным инвестициям в Уругвае. Но Клара там одна. Бабушка Хулия умерла в прошлом году, что-то с легкими, сказал врач. В них скопилось слишком много жидкости, объяснил он, как в водоемах после ливней.

Но Хана сейчас не думает о Кларе. Она думает о себе, о том, что теперь она настоящая блудница, но тут же мысли эти отступают под натиском фантазий, что она позволит Луису нынче вечером. Страстное желание сжигает ее изнутри, пульсирует где-то внизу живота, но рассудок кричит “нет”, призывая сохранять достоинство, вот только чувства отказываются следовать разуму.

Луис отчаянно покрывает ее поцелуями, лежа на ней, пока их тела движутся на теплой соломе в конюшне дона Гумерсиндо, всего в каких-то двухстах метрах от ее дома. Сосед даже не подозревает, что в этой развалине приютились юные влюбленные.

Луис медленно расстегивает блузку Ханы, стараясь не спешить, сочетая глубочайшее уважение к девушке с самым нестерпимым желанием.

– Только не лифчик, лифчик нет, – умоляет Хана.

– Нет, не волнуйся, не лифчик, – уступает Луис, не прекращая целовать ее, сплетая свой язык с ее, почти поддаваясь животному инстинкту, почти теряя над собой контроль. – Только чуть-чуть, совсем чуть-чуть… пожалуйста, только чуть-чуть, – умоляет он, трогая ее грудь через лифчик, лаская все быстрее и быстрее.

Хана, забыв про приличия, расстегивает хлипкую застежку, уступая похоти этот последний бастион. Луис теряет голову, набрасывается на ее грудь, мягкую, горячую, с набухшими розовыми сосками. Ласкает их сначала медленно, восторженно. Наконец-то он наслаждается близостью после стольких лет. Затем, разрываясь между губами и шеей Ханы, он долго смотрит в ее зеленые кошачьи глаза и спускается вниз, накрывая губами грудь, преподнесенную ему точно дар. Он лижет, сосет, покусывает, и каменная эрекция рвется из штанов, рвется в Хану, в ее влажное, обволакивающее тепло.

– Нет, это нет, – молит девушка, осознав, что он расстегивает штаны, но и сама она полностью во власти желания.

Он не отвечает. Убирает руку с пуговиц на штанах и вновь ложится на Хану, мягко заставляя ее раздвинуть ноги, пока сам он отчаянно движется сверху, покрывая жадными влажными поцелуями ее груди, безжалостно пожирая их, крепко сжимая своими загрубевшими, отполированными морской водой руками. Хана не успевает понять, что произошло, как вдруг он, тяжело дыша, завершает свои дикие движения, кончив в штаны. От трения их промежностей она испытала что-то похожее на оргазм – жгучий, влажный и неведомый жар. Несколько восхитительных минут они лежат в обнимку. Наконец Луис достает из кармана серый носовой платок, сует руку в штаны и вытирается. Она никогда не видела его голым. Он вновь ложится на девушку и обнимает ее, целует в шею. Она мягко, игриво отталкивает его, как кошка, садится, оправляет на себе одежду и говорит, что уже слишком поздно и ей пора домой. Он останавливает ее, снова кладет на сухую траву и обхватывает руками.

– Когда ты собираешься сказать отцу, что мы встречаемся? – спрашивает он Хану.

– Не сейчас, – слабо улыбается она.

– Но мы встречаемся.

– Ну ладно, – соглашается она.

– Ладно? То есть не сейчас? А когда? Не понимаю, чего ты боишься. Мы могли бы попросить его разрешения жениться. Пусть знает, что все серьезно. Если он хочет подождать до твоего совершеннолетия – подождем, но я уже устал от всего этого. Вечно эти секреты, эти прятки, дурацкие оправдания. Я хочу жениться на тебе. – Луис сдерживает напор, как будто это уже давний и извечный разговор. – Или ты не любишь меня?

– Нет. Нет, я люблю тебя, – отвечает она и на мгновение замолкает, – но ты слишком спешишь.

– Спешу? Это после четырех-то лет ухаживаний? Да ведь все вокруг думают, что мы встречаемся! – Луис возмущенно повышает голос, выпускает ее из объятий и вскакивает почти в бешенстве.

Хана мрачно смотрит на него:

– А на что мы будем жить? И где?

– Как это где! В Комильясе, мы, твою мать, уже сто раз это все обсуждали. У нас дома, с мамой, я же предупреждал тебя, что не оставлю ее одну. А выручки от рыбной ловли более чем хватит. Хана, я мужчина. Я буду приносить в дом деньги и еду. Сардинки, которые ты так любишь. Будем есть то дораду, то хек. – Луис смотрит на нее с надеждой. – Этого разве мало, чтобы быть вместе? Ведь у нас будут пища и кров.

– А я что?

– А что ты?

– Да, а что я буду делать? Убираться, присматривать за твоей матерью, готовить, рожать бог знает сколько детей и шить с утра до вечера, чтобы скопить хоть что-то, чтобы были какие-то сбережения? Этим я буду заниматься? – вызывающе спрашивает Хана, встает и направляется к выходу из амбара, останавливается и смотрит на Луиса, уперев руки в бока.

Луис молчит несколько секунд.

– Не знаю, чего ты хочешь. Чего ждешь. Жизни принцессы? Я от тебя многого не требую. Но да, тебе придется работать по дому.

– Ну конечно. До посинения. Все, что ты мне предлагаешь… у меня уже есть.

Луис холодно смотрит на нее:

– Нет. У тебя нет меня.

Хана отвечает пристальным взглядом, резко разворачивается и быстро выходит из амбара. Каждое движение демонстрирует, в какой девушка ярости. Луис идет за ней. На улице он хватает ее за руку, прижимает к стене. Он целует ее как сумасшедший, а она отвечает на его поцелуи. Любовь – непостижимая борьба между самыми основными и самыми сильными инстинктами.

Хана плачет, урвав напоследок у Луиса еще несколько поцелуев.

– Я люблю тебя. Но больше не могу терпеть все это, эту нищету, – говорит она, глядя на свои туфли, сделанные из обрезков черных ремней, которыми обвязывают пирит для доставки с Астурийского цинкового завода в трюмы кораблей и которые держатся на ногах за счет лент из брезента.

– А мы и не будем жить в нищете, – ласково говорит Луис и снова целует ее. – Мы будем жить счастливо, хотя и скромно. Мы будем вместе. Что может быть лучше.

– Да, но Клара…

– Забудь про Клару! Вечно она пудрит тебе мозги. Знаешь же, чего она добилась? Знаешь? Подтирает задницы отпрыскам всяких богачей да вкалывает от зари до зари.

– Не говори так. Она моя сестра. Зато у нее красивые платья и туфли из Лас Галериас. И вкусная еда на столе. Клара очень умная.

– Разумеется. Еще одна умница, решившая выскочить за принца.

– Луис!

– Прости, но это правда. Давай не будем спорить. Я тебя люблю. – Луис улыбается. – Вот видишь, какая ты красивая, когда сердишься?

– Мне пора.

– А когда мы поговорим с твоим отцом?

– Потом, не теперь.

Луис в последний раз хватает Хану за локоть. Улыбка уже исчезла с его лица.

– Ты пойдешь за меня или нет? Мне ведь тоже могут надоесть все эти игры, Хана, и я больше не стану к тебе ходить.

Ее обдает холодом. Он никогда не намекал, что может перестать ухаживать за ней.

– Дело не в том, что я тебя не люблю. Просто еще слишком рано, – отвечает она, глядя на него нежно.

Луис кивает:

– Тогда я подожду. Но терпение не бесконечно, Хана. Не держи меня за дурака. Если ты меня не любишь или вдруг перестанешь любить – скажи мне, потому что я уже не могу так волочиться за тобой. Я просто уйду, и ты меня больше не увидишь.

Хана улыбается. Для нее яснее ясного, что спор окончен. Вообще-то они уже не раз говорили об этом. Она целует Луиса на прощанье. Оба знают, что пора расходиться.

– Бывают дни, когда я ни капли тебя не люблю. Когда ты начинаешь нудеть про женитьбу. – Она еще раз целует его, в щеку. Луис вздыхает покорно.

– Если ты меня не будешь любить, я стану любить тебя за нас обоих. – Он внимательно глядит на нее.

Хана понимает, что пусть даже разум и мечты влекут ее к несбыточному, но в сердце ее навсегда останется этот спокойный синий взгляд молодого рыбака, провожающего ее домой сегодняшней ночью. Приближается решающий момент выбора. Выбора пути, по которому следовать дальше в единственной жизни, что дана человеку. Путь победителей манит своим блеском, но сложно понять, куда ступить. Однако лишь труґсы перестают бороться за то, что им принадлежит. Знаешь, какие воины опаснее всего?

Те, кто понимают, что им нечего терять.

Ганнибал: Первый принцип, Кларисса. Простота. Почитайте Марка Аврелия. О любой вещи спросите себя: какова ее природа? Чем занимается человек, которого вы ищете?

Кларисса: Убивает женщин.

Ганнибал: Нет, это второстепенно. А что первостепенно, что самое важное? Что он утоляет посредством убийства?

Кларисса: Гнев, жажда социального одобрения… сексуальная фрустрация…

Ганнибал: Нет! Вожделение… вот его суть. А как мы начинаем вожделеть? Мы ищем объект вожделения? Сделайте усилие, подумайте.

Кларисса: Нет, просто…

Ганнибал: Нет! Мы начинаем вожделеть того, что видим каждый день. Вы не чувствуете взглядов вожделения на себе, Кларисса? Вы не ищете сами взглядом того, что вожделеете?

Диалог из фильма “Молчание ягнят” (1991), в котором Ганнибал Лектер (психиатр, осужденный за каннибализм) помогает Клариссе Старлинг (молодой агент ФБР) найти серийного убийцу

Со своей уютной террасы Оливер Гордон наблюдал за бушующим морем. За тем, как волны нарастают, играя необыкновенными переливами зеленых оттенков, такой цвет у моря бывает обычно перед неминуемым штормом. Море больше не было спокойным. Тишина и тяжелый липкий зной, стоявшие накануне, казались чем-то искусственным и зловещим, чуждым самой природе – словно что-то ревело в морских недрах, корчилось где-то в глубине. Оливер подумал, что бурлящие волны – отражение его собственного состояния: до сих пор он лишь притворялся спокойным и безмятежным, хотя на самом деле только и ждал, что чья-то рука распахнет железный ящик, выпустит демонов наружу…

Может, они в итоге раскроют все тайны его семьи, виллы “Марина”, а заодно тайны людей, с которыми он даже не знаком. Младший лейтенант Сабадель должен прибыть с минуты на минуту. Лейтенант Редондо пообещала присоединиться к ним, как только сможет, из разговора по телефону он понял только, что ей срочно нужно ехать в больницу в Сантандере по какому-то вопросу, связанному с его собственным делом. Что это могло быть? Когда он позвонил ей, полный оптимизма и настроенный раскрыть одну из загадок, то лишь наткнулся на новую тайну.

Накануне вечером отец позвонил из их небольшого шотландского поместья в Стирлинге, и с тех пор Оливер без устали рылся в интернете и в скудной библиотеке на вилле “Марина”, ночью он почти не спал.

Артура Гордона искренне удивили события в Суансесе. Новость о том, что дни летнего отдыха на вилле “Марина” он проводил бок о бок с человеческими останками, совершенно его не обрадовала. Упоминание зеленого божка поначалу не заинтересовало Гордона-старшего, однако несколько минут спустя что-то вдруг замерцало у него в памяти. Человек с двумя вползающими в рот змеями? Да уж, как такое забудешь. Правда, у того, которого он видел, не было ни тела, ни перьев, ни бусин, которые описал Оливер. Артур Гордон помнил только огромное каменное лицо с гротескно выпученными глазами и с лезущими в рот рептилиями. Это изображение висело в одном из поместий в Сантильяне-дель-Мар, почти напротив романской коллегиаты Санта-Юлианы, то есть у всех на виду. В библиотеке виллы “Марина” имелась книга, в которой что-то об этом упоминалось, и там было несколько пояснений… деталей он не помнил, принял это за какую-то легенду. Да и давно это было…

Однако разговор отца и сына Тлалоком не ограничился. Куда больше Оливера интересовали мать, ее происхождение, правдивая история о нем самом и о его семье. Оказалось, для Артура Гордона не было секретом, что его супругу в детстве удочерили, она все рассказала ему, узнав об этом десять лет тому назад. Но она не хотела забивать головы сыновьям давним прошлым, которое осталось позади, решила продолжить свою обычную жизнь, проживать собственную историю в своем ритме, как и раньше. Отец был за то, чтобы рассказать детям правду, но доверился жене. В этот момент Оливер испытал вспышку глубокого уважения к отцу, остро ощутил близость к нему. Однако, судя по всему, мать не раскрыла отцу ничего такого, чего уже не знал бы сам Оливер. Версия, рассказанная Лусией Гордон мужу, полностью совпала с той, что поведала им мать-настоятельница францисканок, сестра Мерседес.

Возможно, больше никаких тайн тут и не крылось, за исключением личности биологических родителей Лусии. Наверняка какие-то безнадежные бедняки, которых уже и в живых-то нет.

Затянувшийся разговор с отцом закончился почти в час ночи, Оливер напоследок с полдюжины раз заверил Гордона-старшего, что тому не нужно лететь в Испанию и быть с ним рядом, пока идет расследование. Попрощавшись с отцом, он решил заняться поиском информации о Тлалоке, надеясь, что у него появится веский повод позвонить утром лейтенанту Редондо.

Порывшись в картонных коробках, куда он велел рабочим сложить все книги, найденные в доме, Оливер обнаружил два очень полезных издания, которые в детстве ни разу не удосужился открыть. Одно из них называлось “Геральдика Сантильяны-дель-Мар”, а другое, с более интригующим названием “Живое дыхание времени”, представляло собой путешествие по всей истории Сантильяны-дель-Мар, от ее палеолитических пещер до разрушенных башен, с подробным описанием романских монастырей и дворцов с геральдическими знаками. Именно во второй книге он увидел это широкое толстощекое лицо с распахнутыми, словно от удивления, глазами, с мясистыми, полураскрытыми губами, по которым внутрь рта вползали змеи. Без сомнений, это был Тлалок. Одна лишь голова – ни туловища, ни перьев, ни мезоамериканских символов. Одно лишь насмешливое таинственное лицо на каменном фасаде, совершенно не подходившее ему, принадлежавшее иной эпохе, иной религии. Странный символ выглядел неуместно на стене дома среди остальных гербов. Располагался он ровно над парадной входной дверью огромного величественного здания – над дверью с притолокой, обрамленной пилястрами, а прямо над Тлалоком нависал длинный балкон, укрывавший его от непогоды. Возможно, мезоамериканский бог не бросался в глаза именно потому, что находился в тени балкона-галереи. Сам балкон украшал огромный барельеф в виде щита, который держали два свирепых льва, стоявшие на задних лапах, над львами парили драконы, а внизу находились музыкальные инструменты, что-то навроде валторн. Хотя “Живое дыхание времени” вышло около пятидесяти лет назад, книга была в хорошей сохранности, и Оливер смог изучить рисунок, выполненный будто китайской тушью, с тщательной прорисовкой деталей. Внизу значилось: “Поместье Кеведо”. Стоп, подумал Оливер, какой такой Кеведо? Ке-ве-до. Кеведо? Серьезно? Разве это не испанский писатель золотого века? Тот самый поэт, который в семнадцатом веке написал “Испанский Парнас” и дружил с Лопе де Вегой и Сервантесом? Оливер решил покопаться в интернете – оказалось, автор строк “Дивной властью наделен Дон Дублон”[13] был родом из Кантабрии и жил в Сантильяне-дель-Мар, хотя дом принадлежал не ему, а его кузенам. Невероятно. Когда Оливер на факультете испанской филологии изучал литературу золотого века, а среди прочих авторов Гонгора и Кеведо, он и представить себе не мог, что будет делить с писателем место летнего отдыха, хоть и с разницей в четыре столетия. Откуда, черт подери, взялся Тлалок в доме Кеведо? В книге “Геральдика Сантильяны-дель-Мар” про это вообще не упоминалось, а в “Живом дыхании времени” он не нашел ничего примечательного, кроме строчки про то, что “под балконом можно увидеть индейский барельеф”.

Барельеф с американскими мотивами. Оливер застыл в задумчивости перед экраном. Напрашивались два вывода: во-первых, если учесть, что расцвет и возвращение так называемых индианос[14] на родину, согласно Википедии, приходились на конец XIX века – начало XX века, то барельеф Тлалока должен был появиться над дверью особняка намного позже золотого века, а значит, оформление фасада не имеет ничего общего с его изначальным видом. А во-вторых, если барельеф оригинальный, то его наверняка велел разместить на фасаде один из тех кантабрийцев, что разбогатели в Америке и вернулись на родину с карманами, набитыми золотом. Оливер рылся в интернете, вбивая в Гугл все, что приходило ему в голову. Он выяснил, что вчерашние деревенские простаки превратились чуть ли не в дворян благодаря индейскому золоту, что Америку наводнили кантабрийские гербы. В своем стремлении стать “кем-то”, стать “кабальеро”, то есть дворянами, людьми высокого статуса, провинциалы понаделали себе величественных гербов, полных всяких символов. Оливер подумал, что, должно быть, одному из таких “индианос” – эксцентрику, склонному к чудачествам, – показалось мало связать свое семейство с традиционными символами могущества – орлами, львами да драконами. Он решил добавить кое-что и от себя – американского божка, который принес ему удачу в Южной Америке. Вот он, должно быть, и приказал высечь на камне свой амулет удачи, чтобы и на родной земле ему улыбалась фортуна. Кто же это мог быть? Кто-то из потомков Кеведo? Оливер продолжил изыскания в интернете. К трем утра, обессиленный, он уже собрался выключить ноутбук, как вдруг на одном из форумов, посвященных кантабрийской культуре, обнаружил, что с начала двадцатого века особняк Кеведо принадлежал семье по фамилии Чакон. Родом из Мексики. Из “индианос”. Бинго! Вот и ключ к разгадке. Его гипотеза оказалась вполне логичной. Мексика, Тлалок. Вернувшийся из Америки испанец, который из суеверия велел высечь на своем великолепном новом доме символ удачи. Вообще-то причина, по которой тому пришло в голову поместить на фасаде изображение Тлалока, не столь важна. Главное, что он его там разместил. Но тут же возникал вопрос: каким образом семья неких зажиточных “индианос” из Сантильяны-дель-Мар связана с виллой “Марина” в Суансесе и с останками “ангела” в подвале дома? Может, Чаконы как-то связаны с Онгайо? Оливер отправился спать. Утром, как только проснется, первым делом позвонит лейтенанту Редондо.

Так он и поступил, вызвав переполох в полицейском отделении, спутав все дальнейшие шаги, намеченные Редондо для следственной группы. И вот сейчас, неторопливо попивая кофе на террасе своей “хижины”, Оливер наблюдал, как земля и море готовятся к большой буре, и желал, чтобы та уже скорее разразилась, чтобы могучий циклон с корнем вырвал все секреты, все полуправды, все пустоты из его собственной истории, чтобы он наконец мог без опасений вернуть контроль над своей жизнью.

Тем временем Валентина Редондо подъезжала к больнице Святой Клотильды в Сантандере. На аллее Генерала Давилы она повернула направо и через широкий каменный проем въехала на территорию больницы, в засаженный платанами и пальмами сад. Она была тут впервые, и сейчас ей подумалось, что величественное, но обветшавшее больничное здание построено где-то в сороковых или пятидесятых годах. Стоявшие по обе стороны от ворот крылатые каменные львы яростно взирали друг на друга. Они стерегли проход к зданию, некогда получившему название “Белла Виста”, то есть “Прекрасный вид”, за открывавшиеся оттуда удивительно красивые виды на Сантандерский залив.

– Добрый день, лейтенант Редондо, – поприветствовал ее инспектор национальной полиции Мигель Мансанеро, знакомый с Валентиной по предыдущим расследованиям. Инспектор был немногим старше Валентины, а его цветущий и жизнерадостный вид свидетельствовал о веселом нраве и о том, что спортзалом он явно не пренебрегает.

– Привет, Мансанеро, ты как? – бодро ответила Редондо, пытаясь скрыть усталость. – Как там малыш Мартин? Ему ведь уже полгода?

– Девять месяцев, Редондо, девять с половиной! – гордо уточнил тот. – Время летит быстрее, чем кажется! А ты продолжаешь все так же отшивать ухажеров?

– Нет, конечно, я прошу их записываться у моей секретарши, если они хотят распевать мне серенады, потому что прямо сейчас я занята поиском серийных убийц, – улыбнулась Редондо, но ее лицо тут же приняло серьезное выражение. – Спасибо, что встретил меня… и что готов уделить мне время, учитывая, какой у вас там, должно быть, переполох. – Она кивком указала на полицейские машины, запрудившие стоянку, и на снующих туда-сюда полицейских. – У нас такое дело, Мансанеро, сам черт ногу сломит. Одного за другим убивают стариков самыми разными способами, а началось все с того, что мы нашли детские кости в Суансесе, наверняка ты читал об этом в газете.

Мансанеро задумчиво покивал:

– Да, потому и решил позвонить, хотя с отчетами я могу тебя ознакомить только с разрешения судьи.

– Знаю, но огромное тебе спасибо, что предупредил. По пути сюда я связалась с Талаверой, а он уж объяснится с мировым судьей, который ведет это дело, чтобы как можно скорее его передали нам.

– Отлично, но пока у тебя не получится опросить жертву и свидетелей. По идее тебя здесь вообще нет.

– По идее нет. Я сразу же уеду, правда. Я не собираюсь тебе мешать, я приехала обсудить дело с тобой лично, а заодно и поблагодарить.

– Ну конечно, Редондо, так я тебе и поверил. Ты приехала, чтобы тайком тут все прочесать. – Он взглянул вверх, на двухэтажное здание в классическом английском стиле, окна мансарды были из черного сланца. Лейтенанту больница напомнила дом сеньоры Онгайо в Комильясе.

В дверях показался высокий седовласый мужчина, который, поозиравшись, направился прямо к ним.

– Черт, – скривился Мансанеро, – опять он. Это Андрес Сьерво, глава больницы. Беспокоится об имидже Святой Клотильды, изводит меня уже больше часа.

– Выглядит решительно, – чуть насмешливо заметила Валентина, наблюдая, как главврач приближается к ним широченными шагами.

– Инспектор Мансанеро, – пошел в атаку Андрес Сьерво, едва подойдя к ним, – народу все больше, а я ведь просил вас действовать осторожно, вы понимаете? Это гериатрическое отделение среднего и длительного пребывания, у нас высочайшая репутация, вы понимаете? Тут лежат хронические больные, которым требуются покой и постоянный уход, особенно, я подчеркиваю, покой. Поэтому я прошу вас быть благоразумным и не говорить ничего лишнего прессе, потому что родственники больных могут себе что-нибудь не то вообразить. Решат, что здесь небезопасно, что к нам может войти кто попало, не знаю, понимаете ли вы, – закончил он, ожидая знака, что его просьбы услышаны. Врач в открытую разглядывал Редондо, словно спрашивая, она-то что тут забыла? Еще одна ищейка в его больнице?

– Я вас понял, – сухо ответил Мансанеро, – мы будем осторожны и лишнего не скажем, но над прессой мы не властны, за связь со СМИ я не в ответе. А сейчас, если вы не возражаете, мы должны делать свою работу.

Врач нервно замахал руками:

– У жертвы, то есть у пациента, у него деменция как следствие болезни Паркинсона. Это нейродегенеративное заболевание, в его случае стадия достаточно продвинутая, так что не тревожьте его без лишнего повода ради него самого и его семьи… Его дочь, как вы можете себе представить, вне себя от переживаний. Надеюсь, вы понимаете.

– Я вас понимаю, но повторю: если вы позволите нам без помех работать в границах допустимого, мы скоро закончим и все вернется в норму. – И Мансанеро демонстративно отвернулся от доктора, чтобы продолжить прерванный разговор с лейтенантом Редондо.

Андресу Сьерво не оставалось ничего другого, кроме как принять, что с ним распрощались, и он двинулся обратно в больницу, что-то бормоча себе под нос.

Валентина вздохнула:

– Хлопотливое тебя ждет утро, Мансанеро. Расскажи мне вкратце о случившемся, и я уеду, по рукам?

– По рукам. В общем, от старика особого толку нет. У бедняги, как тебе сказали, Паркинсон в очень тяжелой форме, в рассказах он мешает актуальные события с событиями шестидесятилетней давности. Его зовут Хуан Рамон Бальеста, ему восемьдесят. Есть дети, внуки, когда-то работал в “Сольвей”… в общем, самая обычная и нормальная жизнь, какую только поискать. Житель Торрелавеги, вдовец. Сейчас о нем заботится дочь, и она впервые слышит о всех тех ужасах, о которых говорит отец, или, по крайней мере, так она утверждает. Сам я ей верю – не похоже, что она лжет. Бальеста периодически ложится в Святую Клотильду, потому что должен проходить некоторые процедуры. Вчера где-то около девяти часов, когда время посещений закончилось и его дочь уже ушла, старика кто-то пытался задушить. Так он твердит, и это не глюки, потому что у него на шее действительно есть следы. Нападение не увенчалось успехом – видимо, потому, что в палату зашла медсестра, чтобы дать лекарство соседу Бальесты по палате, тот пребывает в состоянии овоща. Нападавший толкнул медсестру и выстрелил. Медсестра уверяет, что ничего не разглядела.

– А свидетелей больше нет?

– Никого. На данный момент никто не сообщал, что видел или слышал что-то странное, кроме криков медсестры, когда ее толкнули.

– А камеры видеонаблюдения? – Валентина указала на одну, размещавшуюся над главным входом в здание, и на две другие, установленные между входными воротами, рядом с крылатыми львами, и над парковкой.

– Ничего. В общей сложности по всему внешнему и внутреннему периметру больницы семь камер, все рабочие, но предназначены только для контроля входа и выхода, запись не ведется.

– Что, вообще не ведется?

– Нет. Но как сдерживающий фактор для защиты от хулиганов камеры вполне годятся. А на стойке регистрации с их помощью контролируют парковку и тех, кто входит и выходит.

– Понятно. Просто прекрасно, – иронично заметила Редондо. – А что говорит Бальеста? Откуда он, кстати, знает про Оливера?

– Так, по порядку. Из всего бессвязного бреда Бальесты мы смогли только лишь сделать вывод, что напавший на него человек, должно быть, молодой мужчина, который, по его словам, происходит из “семейства лиса” или из другого рода, над которым, по его мнению, властвует кто-то из “семейства лиса”.

– Из “семейства лиса”?

– Так он сказал. А еще сказал, что Оливер Гордон в опасности и если свет правды выйдет из чрева “ангела” с виллы “Марина”, за ним придут.

– Свет из чрева “ангела”? – Валентина вздохнула, не зная, стоит ли полагаться на слова выжившего из ума старика.

– Так он сказал. Но до этого вылил на нас поток хаотичной информации, смешав все в кучу, и начал звать свою мать, которая, если я не ошибаюсь, уже двадцать пять лет как умерла.

– Черт.

– Ага. Оказывается, дочь каждый день приносила старику газеты – видимо, чтобы как-то его развлечь. Но после того, как он прочитал об обнаружении останков на вилле “Марина”, а особенно о смерти Педро Саласа, он вдруг стал одержимо твердить о каком-то мешке, о тайне, о том, что помогал “горным людям”, что ничего никому не скажет, что унесет тайну с собой в могилу.

– Мешок? Горные люди?

– Да. Похоже, он имеет в виду республиканцев, которые в конце гражданской войны скрывались в горах. Дочь Бальесты подтвердила, что, насколько ей известно, отец в те годы был связан с политикой и уж точно всю жизнь был коммунистом до мозга костей.

Валентина поверить не могла во всю эту мешанину: мезоамериканский бог, замурованный в подвале младенец, труп с простреленным животом в устье Суансеса, отравленный старик, еще один старик, да еще с деменцией, которого пытались убить. И последний несет чушь про какого-то лиса, мешок и республиканцев, прятавшихся в горах семьдесят лет назад, и о том, что Оливер Гордон в опасности.

– Знаешь, Мансанеро, если так и дальше пойдет, придется звать на помощь Центральный оперативный отдел и самого Шерлока Холмса. Дело все запутаннее.

– Мадрид? Может, и стоит, но вы же только начали. Дай себе время, Редондо, вы ведь еще даже не получили результаты судебно-медицинской экспертизы, верно?

– Не получили. Если честно, у нас вообще почти ничего нет. Мы пытаемся как-то ускорить процесс. Скажи, а этот старик, сеньор Бальеста, больше ничего интересного не говорил?

– Пока ничего, кроме того, что я уже рассказал: мол, нападавший – молодой мужчина из семьи лиса или из связанного с этим семейством рода. И Оливер Гордон должен быть начеку. Похоже, все зависит от того, что выяснится о ребенке.

– Возможно. А ты не знаешь ничего такого о “горных людях”, что могло бы пригодиться?

Мансанеро нахмурился, изображая сосредоточенность. Он словно припоминал забытую информацию.

– Ну, я знаю то же, что и все местные… А ты разве не помнишь про Хуанина и Бедойю?

– Нет. Не забывай, что я не отсюда.

– Точно, ты же наша галисианочка[15], – шутливо проговорил он. – Так вот, эти двое – наша легенда, местные герои. Они до конца оставались в горах. Отец даже рассказывал мне, что в детстве, вместо того чтобы играть в индейцев и ковбоев, они играли в полицейских против Хуанина и Бедойи… Народные герои, прятались в горах, обводя треуголки[16] вокруг пальца.

– “Треуголки”? – Валентина нахмурилась. Может, Мансанеро забыл, что она, хоть и в гражданском, такая же “треуголка”?

Инспектор от души рассмеялся.

– Эй, ну не дуйся, это же давно было. Все меняется. Эту парочку убили в конце пятидесятых… кажется, в 1957-м, и с “горными людьми” было покончено.

– В пятьдесят седьмом? – удивленно переспросила Валентина. – Они восемнадцать лет проторчали в горах после окончания гражданской войны? Да ты шутишь?

– Нет, конечно. Но и Франко шутить не собирался. А ты как думала, лейтенант? – улыбнулся инспектор Мансанеро.

Валентина тоже вымученно улыбнулась.

– Ладно. Если еще что-то обнаружишь, позвони, пожалуйста. Я сейчас в Сантильяну-дель-Мар.

– Договорились. Будем на связи. Береги себя, а то ты никакая.

– Вот уж спасибо. – И Валентина, состроив обиженную гримасу, направилась к служебной “альфа ромео”.

Инспектор пошел к больнице.

Валентина завела машину, автоматически включилось радио, которое она обычно слушала, когда ехала в одиночестве. Песня Эми Уайнхаус “Вернуться в черном”. Эта печальная композиция идеально подходила для серого и дождливого дня, который, судя по всему, предстоял.

Музыка следовала за ее мыслями, словно тень.

Головоломка. Вот что за дело ей досталось. Валентина поддала газу. Чем раньше она приедет, тем раньше они примутся за работу. Как, интересно, дела у остальных? Все должны заниматься ее поручениями. Кроме Сабаделя, которого отправили на виллу “Марина”, чтобы изучил, что там обнаружил Оливер Гордон, а оттуда он должен поехать в Сантильяну. И кроме Ривейро, которого она отправила добывать информацию в Институт судебной медицины. Ей не удалось дозвониться до Клары Мухики. Валентина знала, что накануне той пришлось задержаться на работе допоздна, так что, должно быть, она еще приходила в себя. Но ее удивляло, что Мухика до сих пор не перезвонила. А вот уж кому Валентина теперь обязана, так это инспектору Мансанеро. И все же, прежде чем дело старика из больницы Святой Клотильды передадут их отделу, могут пройти недели две, даже если Талавера вмешается. Бюрократический процесс – медленный, липкий, абсурдный.

Но, несмотря на все преграды, темноту прорезал луч света: Оливер Гордон обнаружил Тлалока в Кантабрии. Кто бы мог подумать! Треклятый божок красуется посреди главной улицы Сантильяны, на виду у всех. Просто невероятно: всего за несколько часов Оливер Гордон развязал узел, который не удалось распутать ни следственной группе, ни францисканкам, ни музею, ни университету. До отъезда в больницу Святой Клотильды Валентина узнала от Сабаделя, что в телефонном справочнике Сантильяны-дель-Мар значатся три Чакона, но один из номеров оказался нерабочим, а по двум другим трубку не брали. В любом случае они собирались взглянуть на чертова Тлалока. Если жильцов дома не окажется на месте, наверняка можно разжиться какой-никакой информацией у соседей.

Поверить невозможно, что такой важный шаг в расследовании сделан благодаря Оливеру Гордону. Однако Валентина не была расположена слишком ему доверять. Она достаточно знала о психопатах, чтобы продолжать подозревать всех вокруг, даже людей с железным алиби, и для обаятельного красавчика Оливера она исключение не делала. Казалось, найдя останки на вилле “Марина”, они распахнули ящик Пандоры. Чего хотел убийца – скрыть семейную тайну? Утаить давнее преступление? Деньги? Кого-то защитить? От чего? Пытаясь собрать головоломку, Валентина не заметила, что начал моросить дождик – словно прелюдия к приближающейся буре. Она машинально включила дворники, мысленно перебирая всевозможные гипотезы, сомнения и подозрения. Может ли быть совпадением, что Оливер приехал на виллу как раз в то утро, когда там обнаружили скелет? И это притом что, по словам прораба, его приезда ожидали только через две недели? Почему он приехал раньше? Что за прошлое у этого Оливера Гордона? От чего он пытается бежать? Хватит разводить церемонии, пора его допросить, тщательно и подробно, выяснить всю его подноготную. Тем не менее Валентина честно признавалась себе: ей хотелось, чтобы Оливер Гордон никак не был замешан в этой истории. Когда накануне утром на пороге его “хижины” их взгляды на мгновение встретились, она уловила в глазах Оливера вызов, внутреннюю бурю – но во взгляде не было ни злобы, ни ярости. Возможно, все это притворство. Но возможно, и нет. Черт возьми, ее влекло к нему, притягивало мощным магнитом. По дороге в Сантильяну-дель-Мар Валентина Редондо с полдюжины раз прокляла себя, понимая, что ей не терпится снова увидеть загадочного, странного и обаятельного Оливера Гордона.

Дзззззыыыыынь.

В кабинете судьи Талаверы зазвонил телефон. Его секретарь Ольга Сантана, которой было велено не соединять судью ни с кем, все-таки не смогла сопротивляться настойчивости звонившей. Да и голос показался ей знакомым. Она поставила звонок на ожидание, но заходить в кабинет Талаверы не стала, крикнув:

– Хорхе?

– Да…

– Тебе звонок.

– Я разве не просил не беспокоить меня несрочными звонками?

– Вроде это срочно.

Хорхе Талавера вздохнул.

– Насколько срочно? Я по уши в делах. Ну кто там?

– Вроде бы Клара Мухика.

– Клара? – изумился мировой судья. Та всегда звонила ему на мобильный. – Ладно, соедини.

Ольга мгновенно соединила.

– Клара! Что случилось? Почему ты звонишь не на мобильный?

– Не… не знаю. Думаю, потому что это не что-то личное.

– Черт, не пугай меня так. (Ее голос звучал как-то бесцветно.) Клара, ты же мне даже про трупные кишки по мобильному рассказываешь! Что такое, в чем дело?

– Дело в том, что мне нужно сказать кое-что важное по поводу виллы “Марина”. Поначалу я не думала, что это как-то меня коснется. Вообще-то говоря, это никак меня не касалось, но теперь все стало намного запутаннее, поэтому я думаю, что не могу работать над этим расследованием. Я не хочу, чтобы потом возникли неприятные сюрпризы.

– Да ты о чем, Клара? – удивился Талавера, у которого никогда не возникало никаких проблем с Кларой. И он никогда не слышал у нее такого голоса – глухого и печального. – Выкладывай, в чем проблема?

– Меня связывают… семейные узы с одним из подозреваемых.

– Что? С кем?

– С сеньорой Онгайо.

– С сеньорой Онгайо? Какие это, нахрен, у вас семейные узы?

Судья Талавера услышал, как на том конце провода Клара Мухика набрала побольше воздуха, а потом тихо, с какой-то тоской выдохнула:

– Она моя мать.

И тут судья Хорхе Талавера, который чего только не видел и не слышал за долгие годы работы в полиции, почувствовал, как глубочайшее изумление заполняет его легкие, проникает в кровь, пробирается в мозг. Он еще не знал, но снаружи – в море и в воздухе – уже набирала силу буря.

Дневник (10)

Время утекает, словно песок сквозь пальцы. В июне 1947 года Хане исполнилось девятнадцать. Она продолжает играть с Луисом в любовные страдания, но их история уже давно обречена. Сроки отодвигаются, исполнение обещаний откладывается, а она пытается расправить крылья, платя за это, как платят мятежники. Луис даже начал встречаться с Сарой, смуглой швеей из Комильяса, в глазах которой, устремленных на него, лишь восторг и преданность.

Хана постепенно сокращает расстояние между прошлым и будущим, которое она для себя выбрала. В течение двух лет она периодически прислуживает в доме Онгайо в Торрелавеге, где работает Клара, обучившая ее ремеслу горничной. У Клары большие виды на младшую сестру. Самой ей не удалось ни вырваться из своего сословия, ни даже захомутать какого-нибудь многообещающего фермера, но она планирует взлететь на крыльях Ханы. Когда-то она пообещала позаботиться о сестре.

Клара сама порой теряется от ясности своего непреклонного, твердого и холодного взгляда. Она чувствует, что ей не повезло, что ее жизнь – череда несчастий, войн и варварства. И кто станет с ней спорить? Гражданская война сменилась мировой, а едва она закончилась в 1945-м, как последовали нищие годы, продолжающиеся и поныне; их брат Давид, несмотря на яростное сопротивление отца, бежал в горы – воевать за республиканские идеалы, которые все быстрее растворялись в реке забвения. Но Хана должна выбраться из этой тьмы. Клара всегда внушала это младшей сестре. Обе они знают о существовании другого мира – такого близкого мира мужчин в костюмах и лакированных мокасинах и изысканных женщин, которые заказывают платья из Мадрида и туфли из Барселоны. Мира, в котором всего в достатке.

Клара устроила Хану горничной в “Голубой дом” – отель в Убиарко, всего в нескольких километрах от Суансеса. Отель принадлежит семье Чакон, одной из самых влиятельных в Сантильяне-дель-Мар, владельцам особняка на одной из главных площадей городка. Дон Антонио Чакон, уехав в Америку, времени там явно не терял, вернулся он с полными карманами песет. Сеньор Чакон был одним из тех испанцев-“индианос”, что после триумфального возвращения на родину сделались почти что аристократами, хотя свое состояние он сколотил сначала на строительстве, а затем на торговле табаком, специями и кофе. У семейства Чакон имеются поместья в разных странах Центральной Америки, а также внушительный традиционный кантабрийский дом в Сантильяне-дель-Мар.

Старший сын Чаконов работает в Банке Испании, младшая дочь Долорес только что сделала удачную партию с одним из лучших представителей сантандерской буржуазии, но сохранила свою аристократическую фамилию. А вот средний сын, двадцати семи лет от роду, совсем другое дело – беспечный прожигатель жизни.

Чтобы чем-то занять непутевого сына, а также в качестве вложения средств два года назад семейство приобрело маленький отель рядом с пляжем Санта-Хуста в Убиарко, где начал набирать силу туризм благодаря растущей известности благотворных свойств морских ванн, особенно с тех пор как эти купания вошли в моду. Отель назвали “Голубым домом”, поскольку именно в этот цвет сеньора Чакон велела покрасить ставни и двери – в тон морю.

Среднего сына Чаконов – прожигателя жизни – зовут Игнасио. Он не какой-то непроходимый тупица, а всего лишь беспечный лентяй, от которого уже забеременела одна из служанок, и дело без лишних разговоров исправил семейный доктор. Игнасио спустил немало денег на вино, шлюх и азартные игры, в сантандерском “Гран Казино” его узнают в лицо.

После бесчисленных попыток призвать сына к порядку и угроз лишить его наследства дон Антонио Чакон, посовещавшись с супругой, решил пристроить своенравного отпрыска к делу, пусть даже только на лето, – может, это привьет непутевому парню уважение к их состоянию и роду, за которые он тоже должен нести ответственность, а затем надо выгодно женить этого паршивца. Ведь они, в конце концов, богаты. Найдется предостаточно кандидаток из высшего света, пусть даже парня не интересует ничего, кроме развлечений.

Игнасио расценил необходимость проводить лето в “Голубом доме” и руководить гостиницей как несправедливое наказание. Он не слишком серьезно относился к работе и частенько тайком наведывался в столицу, для него обязанности управляющего отелем были лишь платой за возможность жить в свое удовольствие.

Из сплетен Хана знала, что дон Игнасио любит лишь вечеринки да деньги. А еще она знала, что он холост, о чем Клара неустанно напоминала ей. И что, конечно, ему, как кабальеро, придется жениться на девушке, которая от него забеременеет. Прямо как с кузиной Тенсией, сказала Клара. Разве брак по расчету не может в конце концов породить любовь? Ведь эта песня стара как мир.

Я не хочу отклоняться от повествования. Ты же понимаешь, что у нас не так много времени. Возвращение к прошлому требует больших и порой болезненных усилий. Мы в июне 1947 года, стоит невыносимая жара, северные края тоже умеют раскаляться.

Хана спускается по дорожке, ведущей к “Голубому дому”, путешествуя по лабиринту своих сладостно-горьких мыслей. Конечно, она любит Луиса, по-настоящему любит. Однако этого недостаточно. Но ведь ее родителям хватило? Хватило чего? Жить в жалкой лачуге? Быть бедняками, работать от рассвета до заката, вечно голодать? Иметь только одно залатанное платье, в котором можно пойти на танцы, где собираются лишь несчастные деревенщины, люди без будущего? Такие же, как она сама. Погибнуть от бомбы в лисьей норе? Луис даже не пастух, не моряк, у которого есть своя лодка. Он ей ничего не может предложить. Вообще ничего. Поцелуи да объятия, любовный лепет, но все это со временем износится, как метла, которой метут и метут один и тот же пол. Вообще-то он врун, и иногда она презирала его за это, ведь он не любил ее по-настоящему. Если бы любил, то поднялся бы высоко-высоко, стал бы чем-то, кем-то ради нее, предложил бы ей что-то большее – спасение от нищеты, а не пустые обещания, приукрашенные мечтами о детях, у которых тоже не будет будущего и с которыми на нее навалится еще больше работы, больше обязанностей, больше бессонных ночей.

Перед ее отъездом он взмолился, встал перед ней на колени, залив ей руки слезами; попросил, чтобы она его обняла, поклялся, что будет заботиться о ней. Его взгляд, полный любви, его необыкновенные синие глаза на какое-то мгновение загипнотизировали ее, так что ей не хотелось ничего другого, кроме как быть с ним. Но это длилось только мгновение.

– То, что между нами, это так прекрасно, Хана. Это так редко встречается. Разве ты не видишь? Ты правда хочешь это потерять? Хочешь бросить меня ради своей дурацкой детской мечты? – Луис повысил голос, он чуть ли не тряс Хану, крепко вцепившись ей в плечи. – Ты что, не видишь, что мы не сможем стать сеньорами, как бы много ни работали? Мы другой породы, Хана. Или ты меня не любишь? Неужели тебе не жаль уехать отсюда, бросить меня, свою семью? Что ты забыла в Убиарко? Хана, неужто лучше быть служанкой в чьем-то доме, чем хозяйкой в собственном? Останься со мной, давай поженимся… останься со мной. Скажи, тебе совсем не жалко бросать меня? – отчаянно молил он.

Но слова Луиса теперь в прошлом.

Спускаясь извилистыми тропками, Хана пытается выбросить из головы воспоминания и мысли.

– Одной жалостью жив не будешь, – произносит она вслух, эти слова она сказала ему как-то. И на этом все, она больше не станет разговаривать даже с призраками воспоминаний. Она шагает быстро, взволнованная, но полная решимости. Кажется, она даже не замечает, как ее обливает жаром безжалостное солнце, выжигающее зеленые поля вокруг.

Она идет по краю тропы, между истоптанной землей и травой, стараясь шагать осторожно, чтобы не поднимать пыль, и удивляется, почему такой роскошный отель не заасфальтировал дорогу, ведущую к нему из Убиарко. Поскольку деревьев на этом отрезке пути почти нет, разве что встретится где белая ива или смоковница, отсюда открывается захватывающий вид: светло-зеленые луга, прерывающиеся на горизонте линией безбрежного темно-синего моря. Странно, что все еще не показался сам “Голубой дом”, наверное, прячется за каким-нибудь изгибом дороги.

И в самом деле: за последним поворотом наконец возникает отель “Голубой дом”. Это не традиционный кантабрийский дом, а, напротив, современное здание, которому от силы лет пять-десять, белое с синими, распахнутыми настежь ставнями, крепящимися к стенам железными скобами в форме бабочек. Что-то среднее между французским деревенским домом и английским особняком.

Хана приближается к отелю и вот уже слышит журчание родника или ручья, которого отсюда не видно, она может рассмотреть этот свой новый “дом”, который намного больше, чем казалось издалека. От дороги к отелю ведет короткая, метров в пятьдесят, дорожка, достаточно широкая, чтобы по ней мог проехать автомобиль. На первый взгляд кажется, что в здании только два этажа, восемь окон на верхнем этаже и шесть на нижнем, деревянная входная дверь выкрашена в синий. Однако, приблизившись к гостинице, путник подивится масштабу строения, так как сторона, обращенная к морю, спускается еще двумя уровнями, и то, что поначалу издалека представляется большим идиллическим двухэтажным летним домом, на самом деле четырехэтажное здание, в котором шестнадцать номеров, каждый с видом на море, на нижнем этаже расположены кухня и комнаты для прислуги.

Через дорогу еще три домика, очень простых и скромных, обшарпанных и даже несколько неопрятных, явно принадлежащих кому-то из местных жителей или морякам. За “Голубым домом”, в двухстах метрах, уже у самого обрыва, спускающегося к морю, горизонт разрезают непонятные руины, похожие на старую квадратную башню, три стены которой уже обрушились, а теперь готовится обвалиться и четвертая.

Добравшись до конца тропы, Хана ненадолго задерживается, осознав вдруг, как ей удушливо жарко, как она взмокла от пота и как жалко она сейчас выглядит. Наклонившись, она отряхивает юбку от пыли и платочком, который всегда носит в подоле юбки, утирает с лица пот, пытается привести себя в порядок, собирает длинные волосы в скромный узел.

Когда она вновь поднимает голову, ее взгляд поневоле ускользает от “Голубого дома”, стоящего по правую руку, и теряется в бесконечном пейзаже, столь же величественном, как и дом. Перед ней отвесная скала, к которой сбегаются луга, словно реки, впадающие в море, огромное ущелье, где, будто по волшебству, гаснет зелень травы и растворяется ее аромат, уступая место тридцатиметровому обрыву. Ближе к гостинице неровная поверхность скалы приобретает плавные очертания, переходя в песчаные дюны, растянувшиеся на триста метров, полные поджаренного песка и ракушек. Это пляж Санта-Хуста, без которого, возможно, популярности “Голубому дому” и не видать.

– Правда, красиво? – приводит ее в чувство дружелюбный голос полной женщины лет пятидесяти, наблюдающей за ней с дорожки, что ведет к отелю. – Ты прямо потонула в своих мыслях, я все ждала, когда ты очнешься. – Выглядит женщина крепкой, но уставшей, одета в черное, на ней юбка до колен и блузка с подвернутыми до локтей рукавами. Глаза в сеточке морщинок улыбаются.

– Извините, пожалуйста, сама не знаю, о чем задумалась. – Хана растерянно моргает, возвращаясь в реальный мир.

– Да о чем ты можешь думать, детка, на такой-то жаре! Надо было кого-то за тобой отправить в Убиарко, но у нас тут тьма хлопот с началом летнего сезона.

Женщина подходит к Хане, берет ее под руку и ведет в дом по маленькой дорожке, обсаженной разноцветными гортензиями, разбавляющими яркими красками зелень и синеву пейзажа.

– Ты, конечно же, Хана, тебя прислала моя кузина Лурдес, которая работала с твоей сестрой… как там ее? Клара, нет? – Хана кивает, но женщина не дает ей времени ответить, продолжая: – Я Эльвира, экономка, знаешь, нас тут вообще трое, сама увидишь, но заправляю всем я. – Она приподнимает брови, явно в ожидании соответствующего отношения.

– Да, сеньора.

– Я тебе не сеньора, нечего со мной подобострастничать, поняла? Я донья Эльвира, и все тут, поняла?

Хана послушно кивает, готовая впитывать информацию, как сухая губка, ждущая, когда ее смочат воды родника.

– Какая ж ты тощая, матерь Божья! – удивляется донья Эльвира, оглядывая девушку с ног до головы. – Надеюсь, у тебя хватит сил на тяжелую работенку, ее тут завались. Сегодня приезжают трое постояльцев, а у нас уже восемь комнат заняты. Всего их шестнадцать. Я тебе позже все покажу, сейчас дел невпроворот, ты мне потом поможешь, когда разложишь вещи и немного отдохнешь.

– Да, донья Эльвира. Я не хочу отдыхать, а из вещей у меня только вот это. – Хана показывает маленькую холщовую торбу с двумя комплектами одежды на каждый день, выходным платьем, шерстяной кофтой и нижним бельем.

– Да уж, приданое небогатое, – разочарованно тянет донья Эльвира. – Проходи, дочка, проходи, тут внутри прохладно, вот увидишь. – С этими словами донья Эльвира толкает одну из огромных синих створок, и взору Ханы открывается роскошь, внушающая трепет тому, кто всегда был беден.

В глазах Ханы испуг.

Прихожая, в которую они вошли, размером с весь их дом в Инохедо. Отсюда на верхний этаж ведет широкая деревянная лестница, украшенная резьбой в виде виноградных лоз.

За лестницей, на которую можно попасть также из библиотеки, спрятана единственная на первом этаже спальня с великолепными панорамными видами, где, согласно протоколу и рангу, а также по причинам удаленности от других комнат проживает сам дон Игнасио.

Прихожая, которую донья Эльвира упорно называет на английский манер холлом, как это делает их молодой хозяин, погружает Хану в жизнь людей высшего общества. Длинная, со спинкой, скамья благородного дерева по левую руку от входа так и приглашает гостей передохнуть, твердое дерево смягчают красные кашемировые подушки, достойные того, чтобы на них опускались лишь самые аристократичные ягодицы. За скамьей, прямо перед внушительной лестницей, стоит маленький письменный столик с тремя ящичками, подле него – барочный стул, обтянутый красным английским бархатом. Стол расположен точно напротив входа, словно предназначен для того, чтобы принимать гостей. Два ковра, в песочных, зеленых и коричневых тонах, разграничивают пространство между скамьей у входа и маленькой зоной для приема у лестницы.

Взглянув направо, Хана не может сдержать восхищенное восклицание: через полукруглую арку видно залитую светом столовую, в центре стол примерно на двенадцать персон, на концах стола – тяжелые витые канделябры. Чуть правее огромный буфет, он словно нависает над комнатой, за его зеркальными дверцами можно разглядеть посуду из фарфора и начищенного до блеска хрусталя. В глубине, слева, – еще одна арка, но квадратной формы, она соединяет столовую со следующим помещением – гостиной, из широких окон которой открывается вид на море, чья гладкая поверхность сегодня спокойно поблескивает, не желая бунтовать против жестокого солнца. По разным углам гостиной расставлены удобные диваны и кресла, рядом изящные журнальные столики, а огромный синий диван, на котором могли бы разместиться несколько человек, стоит напротив панорамных окон, чтобы гости могли беспрепятственно любоваться красотой открывающихся видов. Возле дивана столик со стопкой свежей прессы и экземпляром “Дон Кихота”, который, кажется, лежит там в качестве украшения, а не излюбленного чтения.

У стены гостиной – такой же буфет, как в столовой, но гораздо меньшего размера, там хранятся бесчисленные бутылки, расставленные в безупречном порядке, а за полупрозрачными дверцами красуется кофейный сервиз тонкого фарфора. Возле бара – механические напольные часы в человеческий рост, которые отбивают каждые полчаса и час с английской пунктуальностью.

– Поди сюда, девочка. Сначала представлю тебя хозяину, – говорит донья Эльвира, направляясь в столовую и жестом показывая, чтобы Хана оставила сумку на скамье в прихожей. – Давай, чего застыла? Иди же, – торопит она Хану.

– Иду.

– Вперед. Ему говори “сеньор”, поняла?

– Да, донья Эльвира.

– Ну давай же!

Донья Эльвира проходит в светлую гостиную через квадратную арку, поворачивает налево и мимо буфета и огромного синего дивана направляется к чему-то наподобие маленькой библиотеки из темного дерева почти во всю стену. На фоне резного дерева едва различима небольшая дверь, придающая гостиной еще более уютный вид. Эта зона отдыха, с массивным столом в барочном стиле и креслом, обитым зеленым английским бархатом, прекрасно гармонирует с остальными интерьерами первого этажа “Голубого дома”. Кресло не пустует: молодой человек в элегантной рубашке, жилете и льняных брюках, кажется, сосредоточенно работает со стопкой документов.

Донья Эльвира прочищает горло, давая знать, что они уже на месте. Она надеется по-быстрому представить хозяину новую служанку. Вот ведь ее кузина додумалась прислать им такую тщедушную соплячку, эту овечку всему придется обучать, даже дышать.

Бедная женщина, она не знает, с кем связалась.

Когда попадаешь в Сантильяну, кажется, что ты покидаешь этот мир.

Этот вход словно гласит: “Не входи”.

Бенито Перес Гальдос (1843–1920. Отрывок из статьи “Сорок лье по Кантабрии”, 1876)

Хакобо Ривейро сидел перед овальным столом в светлом зале, обстановленном скромно, но со вкусом. Он никогда раньше здесь не был и подумал, что это помещение отводилось для встреч с наиболее важными посетителями Института судебной медицины Кантабрии.

Напротив него сидели судмедэксперт Альмудена Кардона и доктор Гаэль Барсена из Национального института токсикологии. Видимо, Ривейро должен был беседовать с обоими в ожидании Клары Мухики, которая все еще не появилась. Вчера она выглядела не очень – то ли слишком устала, то ли простыла. Но если Мухика действительно заболела, то на памяти сержанта такое случилось впервые, а без причины она бы работу не пропустила. Ривейро чувствовал себя странно, обсуждая подробности расследования с Кардоной, но так уж складывались обстоятельства. Медлить было нельзя. Судмедэксперт представила ему опытного специалиста, доктора Барсену, прежде работавшего в отделе токсикологии криминальной полиции, а ныне – в Национальном институте токсикологии и параллельно с этим читавшего лекции и проводившего курсы по своей специальности в других европейских странах.

“Да это долбаный гений всея Европы в том, что касается ядов и отравляющих веществ, и если уж он нам не поможет, то никто другой и подавно”, – думал Ривейро, дожидаясь, когда наконец Кардона и Барсена закончат переговариваться между собой и прекратят перебирать бумаги и изучать на экране ноутбука какие-то данные, смысл которых совершенно от него ускользал.

– Ривейро, – сказала Кардона, – у нас сейчас начнется очень важный конгресс, так что у тебя несколько минут, чтобы задать доктору Барсене все интересующие тебя вопросы об отравлении Давида Бьесго.

Ривейро хотелось подчеркнуть, что это не просто отравление, а убийство, но, учитывая, что времени в обрез, он решил перейти к делу.

– Доктор Барсена, – обратился он к эксперту, спокойно и приветливо смотревшему на него. Глаза доктора были безмятежно голубыми, а густые седые волосы зачесаны назад. – Из вашего сообщения я понял, что убивший сеньора Бьесго яд может быть из тиса. Это так?

– Да, это действительно так. Симптомы очевидны: цвет волос и глаз, rigor mortis, то есть характер трупного окоченения – все свидетельствует об использовании яда. Мидриаз зрачков…

– Простите, что? – перебил Ривейро.

– Расширение зрачка. Зрачки умершего были расширены, губы посинели. Прямо-таки классический случай из учебника.

– Ясно. А как вы пришли к выводу, что это именно тисовый яд?

– Благодаря многолетнему опыту, сержант. Хотя самые быстродействующие и эффективные яды животного происхождения, самые медленные и сложные для распознавания – растительные. Смерть в случае использования последних в целом наступает довольно мягко и почти безболезненно, а ей предшествует что-то вроде погружения в наркотическое опьянение. Однако этот человек умер не так легко: на его одежде обнаружены следы рвоты, а также неконтролируемой диареи, а при вскрытии отмечено сильное воспаление почек и печени, что и стало причиной дыхательной и сердечно-сосудистой недостаточности.

– Но если вы считаете, что тут имел место сильнодействующий, агрессивный яд, то логично предположить, что он животного, а не растительного происхождения?

– Нет. Растительных ядов, действующих так быстро и тяжело, не столь уж много, но они все же есть. Так что если мы убеждены в растительном происхождении яда, то количество вариантов для получения такого сильного вещества значительно снижается, поэтому нам проще установить, о каком конкретно яде идет речь. А чтобы удостовериться, что мы имеем дело с ядом растительного происхождения, достаточно проанализировать содержимое желудка.

– Значит, у вас уже есть результаты экспертизы? – удивился Ривейро.

– А, нет, конечно, они еще не готовы. Вы, разумеется, понимаете, что я подключился к расследованию исключительно по просьбе доктора Мухики, хотя сам уже не работаю в институте и не имею никакого отношения к лабораторным исследованиям. Но я дважды наблюдал, как проявляется действие этого вещества в желудках погибших: тот же цвет, вяжущий запах. Ни с чем не спутаешь. Сеньора Бьесго напоили смертоносным отваром.

– То есть как? Прямо из чашки?! – изумленно воскликнул Ривейро. – Просто взяли и подмешали яд в послеобеденный чай?

– Почему бы и нет, не вижу ничего невозможного. Как бы то ни было, коллега вам уже наверняка сказала, – Барсена кивком головы указал на Кардону, – что окончательные результаты зависят от биохимического и гистологического анализа, в особенности печени. Я просто поделился соображениями, в которых уверен, скажем так, на девяносто девять процентов.

– Неплохой показатель. – Нахмурившись, Ривейро ожесточенно писал в блокноте. – Тогда, с вашего позволения, я попробую структурировать все это, чтобы потом ясно изложить коллегам. Значит… – сержант немного помедлил, словно раздумывая, с чего начать, – если мы предположим, что яд действительно тисовый, где искать исходный материал? То есть, я так понимаю, нужно ведь с чем-то смешать тис, чтобы получить яд.

– Нет, сеньор Ривейро, тис смертоносен сам по себе.

– Но тогда… Господи, да ведь это дерево в Кантабрии есть в каждом парке!

Доктор Барсена улыбнулся – без чувства превосходства, а с сочувствием, видя замешательство сержанта.

– Дерево как таковое не ядовито, ядовиты его листья и семена, в которых содержится чрезвычайно токсичный алкалоид, называемый “таксин”, он способен вызвать, помимо вышеупомянутых симптомов, артериальную гипотензию и остановку дыхания.

– Допустим, а как это работает? Я хочу понять, нужно ли быть экспертом, чтобы приготовить такой яд? Или просто завариваешь листья тиса как чай – и готово?

– Фактически, да. Но тот, кто приготовил тисовый отвар для нашей жертвы, должен был хорошо разбираться в свойствах этого дерева и его особенностях. Похоже, в отваре содержалась высокая концентрация таксина, какая бывает при отваривании сухих листьев вместо свежих.

– Значит, яд приготовили заранее.

Доктор Барсена пожал плечами:

– Как знать. Возможно.

– Интересно. А как быстро действует яд? Хотя бы приблизительно.

– С момента попадания внутрь до летального исхода проходит примерно полчаса. Максимум час.

– Так быстро?

– Очень быстро и очень эффективно, мало кто мог бы это пережить. А если бы и пережил, то с жуткими последствиями для печени и почек. Сами посудите: два грамма листьев из расчета на килограмм массы тела способны прикончить лошадь. А жвачные животные очень выносливы.

– Другими словами, мы можем предполагать, что сеньору Бьесго дали смертоносный отвар из листьев тиса, и самое позднее через шестьдесят минут после того, как он проглотил яд, должна была наступить смерть.

– Именно так. Сначала таксин должен был разогнать сердце, а затем сбавить сердечные ритмы, понизить кровяное давление и вызвать желудочно-кишечные боли, даже диарею и судороги, воспаление в печени и почках, а это, как я уже говорил, приводит к остановке сердца.

– Ужасная смерть.

– Но зато быстрая, сержант. Учитывая возраст жертвы, смерть, скорее всего, наступила где-то через полчаса.

– М-да… – протянул Ривейро. – Получается, что хотя тот, кто приготовил для доктора Бьесго этот ядовитый отвар, должен был обладать определенными знаниями, нарвать листьев в парке и сварить яд мог любой. То есть не надо за этим обращаться к травнику-специалисту, все верно?

– Да, все верно. Достаточно набрать нужное количество листьев.

– А кто может знать, что это дерево так ядовито? Как вам кажется? Врач? Судебный медэксперт? Ботаник?

– Хороший вопрос. Конечно, специалист в области токсикологии знает все о тисе, но этот яд в наше время не особо используется. Сейчас мы обыкновенно имеем дело с отравлением барбитуратами, лауданумом, инсулином, стрихнином и даже цианидом. Но как раз в Кантабрии он широко известен в народе, его использовали, например, чтобы вызвать выкидыш у скота. А древние воины-кантабры держали его при себе на случай, если вдруг попадут в плен к римлянам. Чтобы покончить с собой.

– Ничего себе! – Все утро Ривейро не переставал удивляться, причем каждый раз все сильнее.

– Вообще-то, – доктор Барсена поднялся, словно давая понять, что разговор окончен, – тис должен быть для вас священным деревом.

– Простите?

– Вы разве не из Кантабрии?

– Да, я родился в Поланко и…

– Ну так это ваше священное дерево, ваш символ, сержант. Тис славится своим долгожительством и, по преданиям, символизирует бессмертие. Он может прожить тысячу пятьсот лет.

– Но его яд вызывает немедленную смерть.

Гаэль Барсена улыбнулся:

– А его кора с таксолом, например, является мощным противораковым препаратом. Почти у всего есть обратная сторона, сержант.

– Ваша взяла. Священное дерево Кантабрии, значит…

– Вот именно. Надеюсь, что смог вам помочь. По остальным вопросам обращайтесь к моей коллеге – сеньорите Кардоне.

– Разумеется. Большое спасибо за помощь, доктор. Только один вопрос, раз уж вы, как я понял, разбираетесь не только в медицинских свойствах тиса, но и, скажем так, в его культурных особенностях. Я имею в виду восприятие дерева в народе. По вашему опыту получается, что его использовали только тут, в Кантабрии? Понимаете, нам нужно выявить личность преступника, и очень важно установить географическую привязку, место его происхождения.

Доктор Барсена задумался.

– В исследованиях, которые я изучал, говорилось об использовании тиса в качестве яда на севере полуострова, в особенности в Кантабрии, и чуть реже в Астурии. Там это скорее символ, нежели орудие смерти. В День всех святых, например, в Астурии принято относить усопшим ветвь тиса, чтобы те могли найти дорогу в Чертог теней.

У Ривейро возникло такое чувство, будто он слушает упрощенную и испанизированную версию “Властелина колец”. Чертог теней? Древо бессмертия? Почему он сам не знал, что тис – священное дерево в Кантабрии?

Он уже собирался попрощаться с доктором, когда тот вдруг словно вспомнил что-то важное.

– Сержант, и еще кое-что.

– Слушаю вас.

– Англичане тоже почитают тис. По крайней мере, почитали в прошлом. В Средние века это дерево почти исчезло, потому что его древесина шла на корабли. И сама по себе первоклассная древесина, а к ней еще и прилагаются легенды о вечной жизни. Думаю, вашему расследованию это вряд ли поможет, но мне вдруг вспомнилось. Кстати, все изученные мной работы про тис были написаны англичанами.

– Вот как. Ну спасибо большое. Может, нам и пригодится.

Перед мысленным взором Ривейро тотчас предстал Оливер Гордон. Он как раз англичанин, а убийства начались после его прибытия в Суансес. Факт налицо. Конечно, на вечер вторника, когда был отравлен доктор Бьесго, у англичанина имеется алиби – он встречался с адвокатом, а потом находился у них в отделе. А если у него есть сообщник?..

Ривейро попрощался с доктором Гаэлем Барсеной и понял, что Альмудена Кардона ничем не могла ему помочь, так как была по уши в делах, совещаниях, а тут еще конгресс, ради которого доктор Барсена и прибыл в Сантандер. Все это навалилось на нее не только из-за того, что многие сотрудники были в отпуске, но и из-за отсутствия Клары Мухики, главного светила Института судебной медицины. Пришлось бы ждать допоздна, и Кардона все равно не гарантирует, что будут готовы результаты экспертиз, пусть даже некоторые из них были в срочном порядке перенаправлены в частные лаборатории. Кардона не смогла даже предоставить никаких новых данных о вскрытии Давида Бьесго. Только приблизительное время смерти: между половиной девятого и девятью вечера вторника 9 июля.

Сержант вышел из здания и увидел, что зарядил сильнейший дождь, настоящий ливень, а раскаты грома слышались все ближе. Он метнулся в свою машину и достал телефон. Следовало переговорить с лейтенантом Редондо.

Валентина Редондо находилась всего лишь в пяти километрах от Сантильяны-дель-Мар, когда ей пришлось остановиться у обочины, чтобы ответить на звонок Ривейро. Ливень все не унимался, дорогу было едва видно за плотными тяжелыми струями.

Она внимательно выслушала Ривейро. Значит, убийца доктора Бьесго разбирается в растениях и древних ядах. Если подтвердится, что яд действительно получен из тиса, то, учитывая, как быстро он действует, можно вычеркнуть Оливера Гордона из списка подозреваемых. Во вторник, когда был убит доктор Бьесго, Оливер находился с ними примерно с семи до девяти тридцати вечера. Разве что у него имелся сообщник, но сам он отравить врача не мог никак, поскольку смерть наступила в промежутке от восьми тридцати до девяти, а яд, послуживший причиной смерти, был применен самое позднее за час до этого. Потому это точно не Оливер. Валентина ощутила облегчение. Но тут же одернула себя: нужно быть начеку. У Оливера нет алиби на время убийства Педро Саласа. В предыдущих своих расследованиях Валентина сталкивалась с неожиданными поворотами, когда любящие отцы семейства в свободное от забот время убивали молодых доверчивых девушек-подростков, или же клоун, веселивший детишек на праздниках, страстно любил на досуге издеваться до смерти над старухами, а после насиловать их мертвые тела и обчищать дома. Валентина поручила Ривейро поговорить с женой доктора Бьесго. Выяснить все, что та знала об отношениях мужа с сеньорой Онгайо, об их встрече в злополучный вторник, – это были крайне важные сведения. Редондо знала, что от Ривейро ничего не скроешь, и полностью ему доверяла. Она напомнила ему также, что надо бы позвонить детям Педро Саласа – нужно установить, когда старый рыбак начал выдавать им щедрые денежные суммы. За поиск остальных подробностей истории этой семьи отвечали другие члены ее команды. А если у нее самой останется время после того, как она разберется с делами в Сантильяне, хорошо бы увидеться с сеньорой Онгайо еще раз.

Так, еще один звонок. Валентина попрощалась с Ривейро.

Младший лейтенант Сабадель сообщил, что они с Оливером Гордоном только что прибыли в Сантильяну-дель-Мар, Гордон настоял на этом, поскольку тоже хотел увидеть дом Кеведо. Что же, так даже лучше. По крайней мере он будет у них под присмотром, и не нужно ломать голову в случае чего, как подсунуть ему маячок. Валентина распорядилась, чтобы они подождали ее у въезда в Сантильяну, в туристическом центре, где можно укрыться от дождя.

Лейтенант уже собиралась ехать дальше, но телефон зазвонил снова. Судья Хорхе Талавера. Как странно. Он никогда не звонил ей на мобильный, только на служебный номер. Что?! В каком это смысле Клара Мухика – дочь Ханы Онгайо? Но ведь Клара ее подруга, как Валентина могла не знать?.. Твою мать, как же так?.. Обрывки фраз, воспоминаний запрыгали у нее в голове. Ну конечно! Мухика – это, должно быть, фамилия второго мужа сеньоры Онгайо, она ведь не называла его фамилию во время их встречи. Но Субисаррета, Торрес и Камарго выяснили бы это уже в ближайшие часы. Помнится, сеньора Онгайо сказала, что ее дочь работает в больнице в Сантандере, что она медик… и не соврала. Клара была судебно-медицинским экспертом в Институте судебной медицины в Кантабрии, а основные рабочие залы института располагались в больнице Вальдесилья в Сантандере. Конечно, Валентина за пять лет их знакомства много раз спрашивала Клару про семью, они выпили не одну чашку кофе в компании друг друга, но Клара сообщила ей лишь то, что отношения с матерью у нее не очень близкие, а живет та за пределами Сантандера, вот и все. Может, Валентина сама не проявила должного интереса, но после уклончивого ответа Клары она переключалась на другие темы: работа, многочисленные путешествия Клары и ее мужа Лукаса. Теперь Валентине стало понятно, откуда у Клары такие изысканные манеры и свободное владение языками, – из английских и швейцарских пансионов. Может, она так самозабвенно отдается работе и любит путешествия, потому что это служит ей прекрасной отговоркой, чтобы оказаться вне зоны доступа, сбежать, исчезнуть и не видеться с матерью, которую, судя по всему, Клара презирает. Но пока что опрометчиво ставить такие диагнозы, несмотря на познания Валентины в области криминальной психологии.

Наконец она растерянно заговорила:

– Ваша честь, я… скажите, Талавера, и что нам теперь делать? Мы ведь собирались заняться дочерью сеньоры Онгайо, то есть Кларой, но против нее нет улик.

– Продолжайте расследование по намеченному плану. На данный момент Клару мы ни в чем не подозреваем, хотя она не предупредила, что знакома с доктором Давидом Бьесго, когда его тело отправили на вскрытие.

– Это она проводила вскрытие?

– К счастью, нет. Она сразу распорядилась, чтобы этим занялись ее коллеги, и даже сама позвонила доктору Барсене из Национального института токсикологии, который очень кстати оказался в Сантандере. Попросила его помочь, когда поняла, что жертву отравили. Затем обратилась к директору Института судебной медицины за разрешением отстраниться от расследования, после чего позвонила мне.

– Все по протоколу. – Валентина испытала облегчение.

– Именно. Я удостоверился, что она не была знакома с Педро Саласом, а когда мы ездили на виллу “Марина”, она даже не знала, что дом когда-то принадлежал ее семье. Однако она была знакома с доктором Бьесго, довольно часто навещавшим ее мать, хотя уже много лет его не видела.

Валентина поколебалась.

– Но другие вскрытия… Я уверена, что они сделаны на совесть, что ее заключения безупречны, так что не знаю, стоит ли перепроверять данные.

– Не думаю. Судебно-медицинскую экспертизу всегда проводят два специалиста, не один. В случае с детским скелетом и трупом Педро Саласа это были Мухика и Кардона. Как бы то ни было, я думаю, не будет лишним поговорить с Кардоной, чтобы перепроверить данные, но я готов головой ручаться за Мухику. В конце концов, она сама попросила сегодня утром отстранить ее от участия в расследовании, так что она больше не в деле.

– Однако она понимала, что мы скоро все о ней узнаем, ваша честь, – возразила Валентина.

Сейчас в ней говорила не подруга, а профессионал, но она почти тут же пожалела о сказанном. Она знала, что Мухика и Талавера в прекрасных отношениях, что они по-настоящему дружат, тогда как сама она с судьей вне работы общалась лишь пару раз, пусть ей и импонировали его добродушный нрав и хорошая репутация.

– Пока продолжайте следствие, как наметили. Я постараюсь посодействовать в деле Педро Саласа и отравленного доктора, а также отправлю запрос в телефонные компании и банки. По поводу старика, которого вчера пытались прикончить в Святой Клотильде, я уже переговорил с судьей, который ведет это дело, чтобы он передал мне все материалы. – Талавера помедлил и закончил: – Репутация Клары Мухики пока безупречна.

– Клара и моя подруга тоже, ваша честь. Но она давно могла сказать нам о своей связи с семьей Онгайо. К моменту обнаружения трупа Давида Бьесго она была в курсе многих подробностей, хотя нужно будет уточнить у Ривейро, какой именно информацией она владеет.

На том конце линии на несколько секунд воцарилось молчание. Судья вздохнул, будто его внезапно доконала усталость.

– Пока не появится доказательств обратного, на данный момент, насколько нам известно, она не нарушила кодекс медицинской этики, не соврала, не создала никаких внезапных сюрпризов для вашего следственного отдела, нам не пришлось оформлять официальное отстранение от дела, так что мое доверие она не предала. Кстати, ставлю вас в известность, что она возьмет отгул на несколько дней.

– На несколько дней?

– Да, но будет на связи и открыта к сотрудничеству в расследовании. Она попросила меня сказать об этом.

Значит, Клара не захотела позвонить ей сама. Валентина ощутила легкий укол обиды. Но не стоит придираться к этой мелочи – должно быть, Кларе уже было довольно того, что за утро пришлось дважды объясняться, сначала с начальством, потом с судьей Талаверой, чтобы теперь еще тратить время на нее, лейтенанта.

Валентина и судья Талавера попрощались, оба встревоженные и полные подозрений. Наконец Валентина завела свою “альфа ромео” и направилась в сторону Сантильяны-дель-Мар.

Оливер с удовольствием смотрел на спешащую к нему Валентину – распущенные волосы намокли, она пыталась укрыться от дождя под легкой ветровкой, растянув ее над головой. Двигалась она, как и всегда, стремительно, но на лице было написано беспокойство, и даже на расстоянии ощущались ее озабоченность, усталость, но вместе с тем – непреклонность.

– Мамочки, а вот и наша девушка с катаной! – пробормотал Сабадель.

– Что? – спросил Оливер, не уверенный, что верно расслышал. Некоторые испанские выражения были ему в диковинку. – С катаной?

– Так, ерунда. Хотел сказать, что вот и наша лейтенант. И кстати, раз уж вы так настояли на том, чтобы приехать…

– Я собирался приехать в любом случае, с вами или без вас.

– Ну да, ну да. Как я сказал, раз уж вы потрудились приехать из Суансеса, то можете нас сопровождать, это не проблема, но задавать вопросы будем мы. Учитывая, что вы тут, если мы сегодня не наткнемся еще на один труп, буду считать этот день удачным.

Оливер собирался огрызнуться, но в этот момент подошла Редондо, их взгляды встретились, и Оливер тотчас забыл про Сабаделя.

Промокнув, они решили купить зонтики в сувенирной лавке и выпить горячего кофе, а потом уже двинуться по таинственным безмолвным улочкам Сантильяны-дель-Мар, вымершим на время ливня. Мокрые туристы попрятались в кафе и антикварных лавках.

Они вошли в бар-ресторан под названием “Ветер”, надпись у входа напоминала, что соблюдать золотую середину – истинное благо: “Свеча не должна опалить святой образ, но должна его осветить”. Валентина Редондо задумалась, стоит ли делиться с Оливером новостями. В конце концов, старик, на которого совершили покушение в Святой Клотильде, пытался предупредить, что Оливер в опасности. Избегая конкретных деталей, она сказала Оливеру, что он должен закрыть и запереть все двери и окна, когда вернется домой, во избежание нежелательных рисков. На всякий случай. И, дабы он проникся серьезностью ситуации, сообщила, что доктор Бьесго был отравлен, однако не упомянула ни тип яда, ни как быстро он действует – пусть не думает, что у него есть железное алиби. На самом деле она вовсе не относилась к нему как к возможному подозреваемому, но предусмотрительности много не бывает. Лучше Оливеру Гордону быть начеку и понимать, что в любой момент его могут вызвать на допрос. К тому же лейтенант была настроена подробно расспросить его о прошлом и о настоящих мотивах, которые заставили его перебраться в Суансес, учитывая, что у него нет здесь ни родных, ни друзей. И нужно проверить его алиби не только на момент смерти Педро Саласа, но и на момент попытки убийства сеньора Бальесты, хотя Оливер должен был уметь передвигаться со скоростью ракеты, чтобы успеть добраться до больницы, если учесть, что она сама высадила его в Суансесе без четверти девять накануне вечером, а покушение произошло в девять. Нет, виновность Оливера Гордона практически исключена.

Валентина попросила Оливера подождать их с Сабаделем за столиком уютного бара, пока они сделают заказ у стойки и обговорят детали расследования: ей нужно было поделиться с коллегой новостями, в том числе и невероятными – Клара Мухика оказалась дочерью сеньоры Онгайо. Как она и ожидала, Сабадель остолбенел от такого поворота событий. Могли ли у Мухики быть свои интересы в деле об убийствах?

Когда они выпили по огромной чашке идеального кофе с молоком, угостились горячей кесадой и выслушали удивительные планы Сабаделя по поводу готовящейся театральной постановки, в которой он играл римского императора, настало время наконец углубиться в улочки городка. Холодно не было, дождь слегка поутих. Как будто в насмешку из какого-то бара неслись летние хиты – привязчивая веселая мелодия “Неважно, что дождь” группы Efecto Pasillo:

Неважно, что дождь,

Когда я рядом с тобой,

Жизнь кажется игрой,

Когда ты рядом со мной.

Сабадель и Оливер шли под одним зонтом, а Валентина отдельно, вполне довольная этим. Оливер то и дело косился на нее – даже без макияжа, со спутанными мокрыми волосами, в ней было что-то колдовское, она из тех женщин, что пленяют одним лишь своим взглядом, к тому же эти необыкновенные разноцветные глаза… Они осторожно спускались по улице Картера – сверху потоки воды, сбоку каменные стены; улица была такой узкой, что здесь вряд ли протиснулась бы даже конная повозка.

Я отведу тебя туда, куда убегает солнце,

где рождаются новые мечты.

Я научу тебя плавать среди миллионов звезд,

если ты решишь остаться со мной.

Сами того не зная, продвигаясь по карте, которую держал Оливер, на подходе к улице Кантон они оставили по правую руку дворец Веларде, построенный в пятнадцатом веке, даже не обратив на него внимания. Зачарованные лабиринтом улочек и переулков, переносящих в другие эпохи, они шли в полном молчании, почти неслышно ступая по мокрому камню, и рассматривали фасады с гербами, деревянные ворота с замкаґми в виде свирепых драконов, чередование архитектурных стилей и материалов – тесаного камня, благородной древесины и булыжника.

– Дом, который мы ищем, разве не где-то тут? – спросил Сабадель, восхищенно любуясь фасадом здания на пересечении улиц. Первое, что бросалось в глаза, – огромный герб, который придерживали два суровых каменных воина.

– Нет, – ответил Оливер, глядя в карту, – это дворец Вилла, а герб прозвали “Герб богатырей”. Видите? Там должно быть написано: “Хорошая смерть – честь для хорошей жизни”, только надпись не разглядеть сквозь дождь. А дом, который нам нужен, вон там, впереди, напротив прачечной, – кивнул он в сторону крыши из дерева и черепицы над каменной прачечной, видневшейся в конце дороги.

– Вижу, – сказала Валентина. – Вперед.

Через несколько минут они оказались у прачечной, живописной, словно с открытки, как и выступавшая на заднем плане коллегиальная церковь Святой Хулианы. Тут же стало понятно, почему улица “дель Рио”, то есть “Речная”, так называется: мощные потоки воды, образовавшиеся после непрекращающегося дождя, скапливались в районе прачечной, убегая с главной улицы на прилегающую к ней улочку по высоченному туннелю с деревянным сводом. Улочка располагалась между двумя крепкими величественными особняками и, вполне возможно, служила именно для водоотвода и предотвращения наводнения.

– Это здесь, – сообщил Оливер.

– Здесь? – хором переспросили Редондо и Сабадель.

– Да, под рисунком в книге я прочитал, что часть здания принадлежала семье Коссио, а другая – Кеведо. Вот, смотрите, – он указал на огромный дом, словно разделенный надвое длинным водостоком, – в той части, что ближе к храму, должен быть Тлалок.

И он действительно был там. Апатично глядел куда-то в бесконечность, абсолютно равнодушный к их присутствию. Гигантское лицо Тлалока, которое Оливер видел на страницах книги “Живое дыхание времени”, на самом деле оказалось над главным входом в дом, под длинным сплошным галерейным балконом, а над балконом нависал массивный тяжелый герб. Как могло случиться, что никого не удивляло наличие такого символа всего в нескольких метрах от романской церкви Святой Хулианы – одной из известнейших святынь Кантабрии? Тлалока наверняка успели запечатлеть на сотнях и тысячах фотографий туристы со всего мира, но никому как будто не бросалось в глаза это несоответствие, никто не задумался, что тут делает этот символ.

– Передоз красоты. – Оливер словно озвучил мысли всех троих.

– Простите? – Валентина изумленно взглянула на него, удивленный Сабадель тоже развернулся.

– Я имею в виду, что у того, кто сюда попадает, случается передоз красоты, потому что просто невозможно сразу такое переварить. Не совсем синдром Стендаля[17], но объясняет, почему никто не заметил тут Тлалока. Да у любого, кто минут двадцать прогуляется по деревушке, так замылится глаз от красивых уголков, гербов, улочек и башен, что уже сил не хватит разглядеть этот рельеф.

– Черт дери, этого еще нам не хватало. Теперь он у нас еще и философ, и знаток искусства, – тихо пробурчал Сабадель.

Валентина же просто кивнула и решительно двинулась к дому, пройдя прямо под каменным изображением Тлалока. Большая деревянная дверь была открыта. Может, у дома и было аристократическое прошлое, но сейчас здесь продавали кесады, собаос и прочие сладости. Широкая кованая вывеска в старинном стиле гласила: “Лавка «Дом Рекехо». Основана в 1950 году”. Внутри их встретила улыбающаяся девушка, она стояла за скромным прилавком там, где, судя по всему, раньше было элегантное и роскошное патио. Каменная лестница у нее за спиной вела на второй этаж, расходясь наверху в обе стороны и исчезая в полумраке. Никакой пользы разговор с ней не принес – девушка знать ничего не знала ни о бывших владельцах дома, ни о том, когда его приобрели нынешние хозяева.

Но вдруг им улыбнется удача?.. Местная жительница по имени донья Тулия укрылась от дождя в “Доме Рекехо”. Она была уже в преклонном возрасте и знала, как и все деревенские, истории, которые нигде не прочтешь. Донья Тулия рассказала, что Чаконы продали дом нынешним владельцам как раз в 1950 году. Она прекрасно помнила это, потому что в том году и открылся магазин. Чаконы решили продать дом после трагедии.

После трагедии? Какая трагедия?

Как это какая? Да это ж всякому известно, где только об этом не писали, даже в газете “Случай” несколько лет спустя попытались восстановить ту странную, таинственную историю. Конечно, с тех пор лет шестьдесят прошло, понятно, что все позабылось и стерлось. Бесследно пропал один из членов семьи. Как в воздухе растворился.

Член семьи? Исчез?

– Случайно, не новорожденный? – отважилась спросить Валентина, чувствуя, как колотится сердце.

– Новорожденный? – удивилась донья Тулия. – Ах, нет, упаси господи! Это младший сын Чаконов, ему уже было лет тридцать… Но я, честно говоря, мало что знаю… Вот моя мама могла бы вам рассказать, да бедняжка умерла несколько лет назад. Я только по рассказам кое-что помню, ведь все тогда об этом судачили, каких только слухов не ходило. Болтали даже, что во всем замешаны националисты и горные люди. Такие дела. Другие были времена, тяжелые времена, мужчины были настоящие, серьезные, а не как сейчас, безответственные и пустоголовые, сами знаете.

– “Горные люди”… – пробормотала Валентина, припоминая слова Бальесты, пациента Святой Клотильды, о том, что он будет хранить секрет своих друзей-республиканцев, пришедших с гор.

Валентина, до того момента запросто способная сойти за обыкновенную туристку, представилась донье Тулии как лейтенант гражданской гвардии и попросила ее вспомнить что-нибудь еще, но любезная женщина, совсем не изменившаяся в лице, узнав, кто перед ней, только и смогла указать, где сейчас проживают Чаконы, – в удивительно красивой вилле на площади у мэрии, то есть на Рыночной площади, куда они переехали вскоре после исчезновения сына, поскольку мать семейства помешалась рассудком и впала в депрессию, ей мерещились призраки в каждом углу старого особняка. Но сейчас потомки Чаконов бывают на вилле только летом, а вообще живут в Сантандере.

Когда они уже попрощались с доньей Тулией и собирались вновь выйти под проливной дождь, Валентина вдруг развернулась, решив узнать у продавщицы одну вещь, которая у нее совсем вылетела из головы. Знает ли девушка о значении символа над входом?

– Символ? Какой, эта мерзкая рожа? Не знаю, я же тут не хозяйка, а просто работница. Но мне всегда казалось, что это горгулья или что-то такое. В этой деревушке столько разных изображений и странных гербов… поди разберись.

Валентина с улыбкой попрощалась с девушкой. Она сопоставила номер телефона и адрес, который дала им донья Тулия, – они совпадали. Это был тот самый дом, куда они безуспешно звонили утром, а по соседству располагался еще один, где тоже значилась фамилия Чакон. У Валентины возникло предчувствие: они приближались к правде. Все трое укрылись от дождя под навесом дома напротив дома Кеведо.

– Передоз красоты, значит, – с неприкрытой издевкой ухмыльнулся Сабадель, глядя на Оливера. – А эта женщина вот думает, что Тлалок – просто гребаная горгулья, как вам такое?

– Ничего удивительного, если учесть, что и университет, и музей, и францисканки, и умнейшие сотрудники криминальной полиции понятия не имели, что в Кантабрии есть его изображение, да и сам я об этом только несколько часов назад узнал.

Сабадель внимательно посмотрел на Оливера, несколько ошеломленный тем, что этот англичанин вдруг на мгновение отбросил свою британскую вежливость и деликатность, проявив наконец характер. Валентина Редондо вмешалась:

– Хватит. У нас нет времени на глупости.

– Да этому типу вообще тут быть не положено, будь он сто раз английским денди, – парировал Сабадель, откровенно бросая вызов Валентине.

– Оливер, если вам некомфортно, вам придется вернуться на виллу “Марина”. Вообще-то это не совсем законно, что вы находитесь с нами во время расследования. Сабадель, на минутку. – Она отвела младшего лейтенанта в сторону. – Я не намерена дальше ни слушать эту чушь, ни терпеть этот тон и твои дурацкие комментарии. Не хочешь работать под моим началом – проси перевода к капитану или хоть к самому полковнику, но не провоцируй меня и не спорь с моими решениями.

Сабадель собрался было ответить, но Валентина жестом его остановила и продолжила:

– Раз уж ты у нас актер, покажи, что умеешь перевоплощаться, и перестань изображать обиженного на весь мир придурка, потому что мне куда приятнее думать, что ты не такой. И напомню, что Оливер Гордон здесь, потому что ты его сам сюда притащил. А еще хочу тебе напомнить, что если бы не он, мы бы ничего не узнали о Тлалоке, и пока что, если мы не станем посвящать его во все детали следствия, его помощь нам весьма на руку. Так что не беси меня и не доводи, а то мне самой придется поговорить с капитаном.

Сантьяго Сабадель ничего не ответил. Пару секунд он смотрел на лейтенанта Редондо, и за эти секунды они достигли молчаливого перемирия, испытывая при этом друг к другу непривычное уважение. Хотя они и отошли в сторону, но Оливер услышал все. Он подошел к ним.

– Лейтенант, – сказал Сабадель бесстрастно.

– Да?

– Есть в этом деле кое-что, что после звонка сеньора Гордона меня беспокоит весь день.

Валентина нахмурилась. Cабадель явно собирался сказать нечто такое, что и ей самой не давало покоя.

– Говори.

– Насчет францисканок. Мать-настоятельница сестра Мерседес является авторитетом в области сакрального и местного искусства. Хоть орден и закрытый, но она сама сказала нам, что они покидают иногда монастырь, и, уж конечно, посещают по особым случаям коллегиальную церковь Святой Хулианы… вход в которую прямо напротив дома с барельефом Тлалока.

– К чему ты ведешь? Ты не веришь, что можно было не заметить этот барельеф с противоположной стороны улицы?

– Мне кажется странным, что она шестьдесят лет прожила в Сантильяне-дель-Мар, является крупным специалистом в области искусства, реставратором, принимает участие в выставках, касающихся истории и искусства Сантильяны-дель-Мар, – и не знает, что у них тут есть рельеф Тлалока. Ну хотя бы просто неизвестное изображение со змеями во рту.

Валентина кивнула:

– Да, вполне логично. Она явно разбирается в других культурах и религиях. Думаешь, она нам соврала?

– Почти уверен.

Валентина глубоко вздохнула. Узлы. Невидимые нити, связывающие истории. Мать Оливера в течение двух лет воспитывали францисканки, в том числе мать-настоятельница сестра Мерседес, когда была еще юной послушницей. Она взглянула на Оливера и Сабаделя и поняла, что оба думают о том же.

– День будет долгим. – Она слабо улыбнулась.

Оливер и Сабадель кивнули. В тишине, укутанные пеленой дождя, они начали спускаться на Рыночную площадь Сантильяны-дель-Мар.

Дневник (11)

Хана уже четвертый месяц работает в “Голубом доме”. Она прекрасно помнит свой самый первый день здесь. Молодой господин Игнасио не показался ей обыкновенным городским щеголем, а произвел впечатление удивительно энергичного молодого человека; в нем не было ни надменности, ни чувства собственного превосходства, хотя в том, как он двигался и разговаривал, несомненно, сквозило безупречное воспитание.

Когда она увидела его впервые, в день своего приезда, он разбирал бумаги с очевидным отвращением, даже не пытаясь его скрыть. Донья Эльвира торопливо представила Хану, мысли ее были заняты мясом, что тушилось на плите, и уборкой трех комнат, с которой надо было закончить к пяти часам.

– Дон Игнасио, вот я вам новенькую привела. – И донья Эльвира испустила усталый вздох.

– Новенькую? – Он оторвал взгляд от бумаг.

– Новую служанку, дон Игнасио, девчушку из Инохедо, вы забыли? Я вчера ей сказала приехать. Она прибыла на трехчасовом автобусе, а дальше шла пешком из Убиарко.

Карие глаза дона Игнасио задержались на Хане.

– Добрый вечер, сеньорита. Только не говорите мне, что по такой жаре вам пришлось проделать путь от Убиарко до нашей скалы в полном одиночестве. Похоже, прием мы вам оказали катастрофический. – Дон Игнасио насмешливо улыбнулся и медленно поднялся.

Хана, не знавшая, что сказать, растерявшаяся от того, что впервые кто-то из “высшего общества” с ней заговорил, опустила глаза.

– Из Инохедо, значит. – Дон Игнасио чуть нахмурился, разглядывая девушку. Его явно это забавляло. – А как, позвольте мне спросить, зовут нашу новую работницу?

Хана с мольбой глянула на донью Эльвиру, но та покачала головой, давая понять: ты уж сама ответь.

– Меня зовут Хана, сеньор, – пробормотала Хана, выдержав взгляд дона Игнасио и не зная, что лучше – выглядеть покорной овечкой или же выказать достоинство. Она подивилась тому, какой он высокий – метр девяносто, не меньше. Не худой, но и не массивный, на вид крепкий, хотя вряд ли особо сильный – из тех, кому к лицу отутюженный костюм с жилеткой, но кто в жизни ничего тяжелее ложки в руках не держал. Светлая кожа, прямые каштановые волосы, пухлые губы и лукавый взгляд.

– Хана… Хана, и все?

– Хана Фернандес, сеньор.

– Хана Фернандес, значит. Из Инохедо, – повторил он насмешливо.

– Да, сеньор. Из Инохедо, – ответила она с некоторым вызовом, глядя на него в упор.

– Ну так добро пожаловать, Хана. Мы еще познакомимся получше. Обращайся к донье Эльвире за всем, что тебе нужно. Она уже несколько лет служит здесь и приглядывает за гостиницей, хотя наша семья не так давно стала тут владельцами. Она тебя посвятит во все тайны “Голубого дома”, договорились?

– Да, сеньор.

– И разумеется, скажи ты заранее о своем приезде, мы бы забрали тебя из Убиарко. По такой-то жаре, святый боже. Донья Эльвира, пусть девочка немного отдохнет, а потом вы ей все покажете, хорошо? – Он отвернулся к столу, давая понять, что разговор окончен.

Донья Эльвира не сочла нужным напомнить молодому господину, что она предупреждала его о прибытии новой горничной с трехчасовым автобусом. Услужливая экономка – роль, которую она оттачивала много лет.

– Конечно, дон Игнасио, я отведу ее в комнату, а потом покажу дом и расскажу об обязанностях. Если вы не против, я подам ужин в восемь часов на террасе.

– Ладно, – кивнул он, – пусть будет на террасе.

И дон Игнасио сделал вид, что целиком поглощен бумагами, разложенными на столе, но как только обе женщины развернулись, чтобы выйти из комнаты, он посмотрел на Хану, маленькую и хорошо сложенную, на нежные изгибы ее тела, длинные волнистые каштановые волосы, небрежно собранные в узел. Мысли его уже занимали сладкие шипы этой нежной розы, выглядевшей такой невинной и покорной. Может, девушка и не писаная красавица, но определенно очень привлекательна. Есть в ней что-то от маленького дикого зверька, этот ее смелый взгляд, ладное тело – в нем уже разгоралось желание. Ну что ж, вполне возможно, этим летом ему будет тут и не так уж скучно, появился стимул продержаться бесконечный летний сезон в этой забытой богом дыре. Он улыбнулся, встал, подошел к буфету и налил себе хереса. Девушка и вправду хорошенькая. Чертовски хорошенькая. Миленькая игрушка.

Хана отчетливо помнит тот первый день. Но уже сентябрь 1947 года, и она чувствует себя куда уверенней. Она много трудилась все лето, а заодно наслаждалась предвкушением перемен. Все оказалось совсем несложно: дон Игнасио бегал за ней как привязанный. Однажды во время отлива, провожаемая неодобрительным взглядом доньи Эльвиры, она отправилась с ним прогуляться к скиту Святой Хусты – удивительному святилищу в каких-то нескольких десятках метров от “Голубого дома”. Это место располагалось неподалеку от пляжа – расщелина в утесе, прямо под полуразрушенной башней, которую Хана увидела в первый день. Потом она узнала, что башня называется Сан-Тельмо, – средневековая постройка, которой суждено исчезнуть.

Прогулка оказалась на редкость плодотворной: дон Игнасио поведал Хане, что очень доволен ее работой и собирается нанять ее на всю зиму, в семейное поместье в Сантильяне-дель-Мар. Разумеется, за пылкими похвалами последовал долгий поцелуй, влажный и страстный, надежно укрытый от чужих взглядов за изгибами скал. Все шло как по маслу. Хана надеялась, что не потеряет голову. Но честолюбие способно заставить забыть обо всем.

Хана еще не отдалась молодому господину. Она не так глупа. Клара наставила ее, что надо дождаться, когда тот обезумеет от желания. Спешка ни к чему, если хочешь, чтобы мужчина уважал тебя и пытался спрятать от взглядов себе подобных. Главное – спокойствие. Пусть пламя как следует разгорится.

Огромный потенциал, и он растрачивается. Черт возьми, мы вкалываем на фабриках и в ресторанах, гнем спину в офисах.

Нас дразнят, рекламируя одежду.

Мы работаем в дерьме, чтобы купить дерьмо, нам не нужное.

Мы – пасынки истории, ребята.

Мы не востребованы. Ни тебе Великой войны, ни Великой депрессии.

Наша война – война духовная. Наша депрессия – наша судьба.

Телевидение внушило нам веру в то, что все мы станем миллионерами, звездами кино и рок-н-ролла.

Все вранье, и мы начали это осознавать.

И это приводит всех в ярость.

Речь Тайлера Дердена (в исполнении Брэда Питта) в фильме “Бойцовский клуб” (1999)

Рыночная площадь Сантильяны-дель-Мар встретила благодатным влажным молчанием. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был стук дождя, барабанившего по неровной каменной поверхности и водостокам. Одно из величественных зданий, с аркадой полукруглых арок, балконом с коваными решетками в обрамлении цветов и с национальными флагами, явно занимала мэрия.

Но Сабадель, Редондо и Оливер Гордон направились к противоположной от мэрии стороне площади. Вот и старинный особняк семьи Барреда-и-Брачo, постройка явно городского типа, в отличие от соседних зданий, а огромный герб подчеркивал его представительность, аристократизм. Фасад, если не считать герба и четырех консольных балконов, был элегантно прост.

Валентина нажала кнопку современного видеофона, показавшегося ей совершенно неуместным. Ответила молодая девушка, и, едва лейтенант Редондо представилась, раздался щелчок и дверь приоткрылась.

Не мешкая, Валентина толкнула дверь, желая побыстрее укрыться от дождя. Они очутились в просторном холле, который в прежнюю эпоху, скорее всего, использовался как стойло для лошадей. В жилую часть здания вела внушительная каменная арка.

Навстречу им вышла девушка, ответившая на звонок, – судя по всему, прислуга. Она провела посетителей в маленькую уютную гостиную, заставленную креслами и диванами охристого оттенка с цветочным узором, пестрая мебель и дубовый паркет смягчали суровость каменных стен. Валентина попросила Оливера подождать в холле – на случай, если им сообщат конфиденциальную информацию. Оливер кивнул. Что ему еще оставалось?

В гостиной открылась боковая дверь, обрамленная остроконечной каменной аркой. Появился мужчина лет сорока, крепкий и жизнерадостный, одетый явно дорого, но как-то неряшливо. Он направился к гостям, протягивая руку.

– Добрый день, я Исан Саэнс Чакон. Горничная сказала, вы из полиции. Я подумал, что плохо припарковал машину, но потом вспомнил, что она в гараже, так что расскажите, чему обязан визитом, – сказал он с искренним интересом.

Валентина представила себя и Сабаделя и сразу перешла к занимавшему их вопросу. Она постаралась изложить все так, будто они заняты расследованием, связанным с искусством, а не серией убийств.

– Сеньор Саэнс, мы расследуем дело, в центре которого Тлалок, мезоамериканский бог удачи. Он изображен на барельефе над дверью дома Кеведо, некогда принадлежавшего вашей семье. Мы бы хотели узнать, есть ли у вас информация об этом языческом божестве или, может, о его значении для семейства Чакон.

На лице хозяина отобразилось облегчение, словно его успокоила причина их визита.

– Ну вы меня застали врасплох… Языческое божество? По правде говоря, меня никогда о таком не спрашивали. Я знаю, что мой дед, вернувшись из Мексики, распорядился поместить это странное существо на стене дома рядом с коллегиальной церковью, но я понятия не имел, что это какой-то Тлалок. В детстве мама мне рассказывала, что он символизирует удачу у народов майя или что-то такое и что из Мексики ее родители привезли несколько фигурок, из которых сделали подвески, пресс-папье и прочие вещицы.

– А что-то из этого сохранилось?

– Боюсь, с этим будет непросто. Я могу, конечно, распорядиться поискать в чуланах и спросить у мамы, но память у нее уже не та… У нее Альцгеймер, так что придется проводить изыскания во всем доме.

– Ясно. А вашу мать зовут…

– Долорес. Долорес Чакон.

– Хорошо, спасибо. – Валентина сделала запись в блокноте. – А вы не припомните, не было ли такого, что какая-то из фигурок вдруг исчезла? Или, может, какую-то фигурку подарили родственникам или друзьям?

– По правде говоря, без понятия. Могу только сказать, что эти штуковины валялись по всему дому, так что наверняка они сейчас где-то в старых вещах. Наша семья владеет этим домом уже более шестидесяти лет, так что количество хлама должно быть впечатляющим. А могу я узнать, почему вас интересует эта ерунда? Только не говорите, что Рожищу стащили!

– Рожищу?

– Ну, мы в детстве так называли это чудище на доме Кеведо. Я слышал, что недавно пытались похитить герб на улице Инфантэ, даже трактор использовали, представьте себе. Что-нибудь в этом роде?

– Нет, ничего такого, – ответила Валентина. – Просто наше расследование связано с этим Тлалоком.

Хозяин дома явно сгорал от любопытства, однако удержался от расспросов, молча ждал продолжения.

– Сеньор Саэнс, насколько нам известно, в пятидесятые годы исчез кто-то из членов вашей семьи. Вы не могли бы поделиться этой информацией?

– Вы про моего дядю? Про Игнасио? Но с тех пор уже шестьдесят лет прошло! Насколько я знаю, он мертв и его похоронили. Или частично похоронили.

– Частично? Можете пояснить?

– Конечно, но я не понимаю, к чему это все, после стольких лет… В общем, я знаю, что фрагменты его тела нашли на пляже, они покоятся в семейной усыпальнице. Произошло что-то ужасное, совершенно очевидно. Но дело было после войны, тогда люди как с ума посходили. Трудно сказать, может, он как-то был замешан в политику. Мама не любила говорить об этом, а когда я пытался расспросить, тут же начинала плакать, так что я перестал о нем вспоминать.

– Ясно. Вы сказали, что фрагменты его тела нашли на пляже. Вы не помните, на каком именно?

– Конечно. На пляже Санта-Хуста в Убиарко, одном из ближайших к Сантильяне-дель-Мар. Знаете, несмотря на название, в нашем городе нет моря, так что мы сбегаем на пляж при любой возможности. Мой дядя был управляющим в прибрежной гостинице, а однажды летом он вдруг исчез. Мама, конечно, могла бы рассказать куда больше, но у нее, как я уже сказал, Альцгеймер, и она совершенно потерялась в воспоминаниях. Сегодня, кстати, она так плохо спала, так нервничала и путалась, что пришлось утром дать ей успокоительное. Представьте себе, мы даже телефон отключили, чтобы ее ничто не потревожило.

– Да, мы звонили, но никто не ответил. В соседнем доме вроде бы тоже проживает кто-то по фамилии Чакон, так указано в телефонной книге. Должно быть, ваш родственник?

– Это я и есть, – широко улыбнулся тот. – В этом доме живет моя мать, а в соседнем – я.

– Понятно. А ваших бабушки с дедушкой, разумеется, уже нет в живых?

– Ох, конечно. Бабушка умерла лет через пять после исчезновения дяди. Мама говорит, ее сожрала тоска. Вообще-то я ее не застал, потому что меня мама родила довольно поздно. А дедушки не стало в семидесятые, год не вспомню.

– А вы могли бы припомнить точную дату исчезновения дяди?

– Уф, нет… где-то в пятидесятые, но нужно искать.

– Понимаю… А у вашей матери есть еще братья или сестры?

– Были. Старший брат умер в восемьдесят седьмом. Он был прекрасным человеком, всегда заботился обо мне и о родителях. Сгорел, бедняга, от рака кишечника.

– Мне очень жаль. А двоюродные братья или сестры у вас есть? Может, кто-нибудь мог бы вспомнить что-то еще.

– К сожалению, нет. Дядя был женат, но умер бездетным. Его жена была бесплодна, а раньше усыновление было редкостью. Так что братьев и сестер у меня нет, но зато сам я восполнил этот пробел, у нас четверо, жена вот-вот приведет их из бассейна.

– Вы живете здесь летом?

– Да. Зиму мы проводим в Сантандере, я управляющий в экспедиторской компании… в общем, приходится возвращаться в город. А летом мы располагаемся в двух этих домах. Моя жена была бы счастлива не уезжать из Сантандера, но мне нравится возвращаться в места детства. – И он добродушно улыбнулся.

– Понимаю. – Валентина непринужденно улыбнулась в ответ, пытаясь расположить к себе, чтобы попросить его кое о чем. – Скажите, а нет ли у вас родственника или друга семьи, какого-нибудь доверенного человека, кто мог бы подробнее рассказать об исчезновении и смерти вашего дяди?

– Даже не знаю. С ходу бы сказал, что нет.

– А ваш отец?

– Он умер два года назад.

– Соболезную. А ваша мать? Может, нам все-таки удастся побеседовать с ней? Больные Альцгеймером словно погружаются в прошлое, они прекрасно помнят события их молодости и даже детства, пусть не всегда могут вспомнить, как пользоваться ножом и вилкой.

– Боюсь, что нет. – Исан Саэнс тут же посерьезнел. – Матушка очень слаба, а вы мне так и не сказали, почему расследуете исчезновение, случившееся шестьдесят лет назад.

– Это пока строго конфиденциально, сеньор Саэнс. Думаете, вашего дядю могли убрать по политическим соображениям?

– Наверняка нечто в этом роде действительно и произошло, я слышал, что в этом были замешаны то ли франкисты, то ли республиканцы. Гостиницу, которой управлял дядя, дедушка в конце концов продал, потом его захватили сквоттеры, а три или четыре года назад здание вообще снесли. От дома ничего не осталось.

– Ясно… А фамилия Онгайо вам знакома?

– Онгайо? Что-то связанное с анчоусами?

– Да, в Кантабрии есть производитель анчоусов и хамсы с таким названием. Вы не знаете никого с такой фамилией? Или, может, кто-то из ваших родителей упоминал кого-то по фамилии Онгайо?

Сеньор Саэнс задумался лишь на мгновение.

– Нет, не припомню.

– А Хану Фернандес?

– Тоже.

– Понятно. И последнее: вы не могли бы, пожалуйста, попросить поискать в чулане фигурки Тлалока?

Хозяин сдержал вздох.

– Ладно. Я распоряжусь… но это может занять несколько дней. К тому же у прислуги полно других дел, как вы понимаете.

– Я прошу вас об этом, потому что так куда удобнее для всех, нежели запрашивать официальный ордер на обыск. Но, конечно, выбор за вами. Если что-то еще вспомните, прошу немедленно с нами связаться, особенно нас интересует исчезнувшая или подаренная кому-то фигурка Тлалока. – Валентина протянула ему визитную карточку.

Лицо Исана Саэнса сделалось напряженным. Больше не было того радостного и открытого человека, что их встретил. Сейчас он походил на замершего в ожидании льва.

Когда они покинули особняк, Валентина решила, что не будет лишним пересказать Оливеру содержание их разговора. Получалась странная и тревожная картина. Молодой человек пропадает в пятидесятые годы. Позже на пляже находят фрагменты его тела. Все указывает на то, что убийство носит политический характер. Ну, по крайней мере, пока так кажется. Но как это связано с младенцем на вилле “Марина”, с последующими убийствами, с францисканками, с сеньорой Онгайо и с покушением на старика в больнице? Кого могло так испугать, что всплывет преступление, срок давности которого давно истек?

Валентина размышляла вслух: завтра пятница, то есть последний рабочий день для архивов и лабораторий. Она по опыту знала, что на выходных расследование замедлится.

Они разделятся: Оливер отправится домой или куда ему хочется, потому что, несмотря на его готовность участвовать в расследовании, дальше они будут действовать сами, Сабадель же займется архивами издания “Эль Диарио Монтаньес”, а также газетой “Случай”, если она еще существует, и изучит все, что касается исчезновения молодого Чакона. Кроме того, покопается в полицейских архивах, а если понадобится, наведается в Убиарко и опросит местных стариков, вдруг там есть свидетели. Но в первую очередь необходимо назначить новую встречу с матерью-настоятельницей францисканок сестрой Мерседес.

Она же сама поедет в Комильяс, чтобы снова побеседовать с сеньорой Онгайо. Возможно, та слышала об исчезновении молодого Чакона. Любопытно взглянуть на ее реакцию, когда ей зададут этот вопрос. К тому же Валентина хотела проследить маршрут, по которому ехал доктор Бьесго, когда покинул Комильяс. Согласно показаниям сеньоры Онгайо и ее слуг, он ушел примерно в пять вечера, то есть остаются целых четыре часа до момента его смерти в окрестностях Ла-Таблии. Почему он выбрал именно этот путь? Куда он собирался заехать? Если они установят место, где он остановился по дороге, то получат указание на отравителя. Нужно сверить время и расстояние, которое он проехал. А по возвращении в Сантандер она поговорит с Кларой Мухикой.

– Я согласен на все, – ответил Оливер. – Но имейте в виду, что я намерен сегодня вечером не только разбираться со строителями на вилле “Марина”, но и продолжать собственные поиски в интернете и в библиотеке. Что-нибудь да обнаружу.

– Надеюсь, не труп очередного старика, а то мы знаем уже, что бывает, когда вы беретесь за дело. – На этот раз Сабадель шутил дружелюбно.

Валентина с улыбкой покачала головой, и все трое, вслушиваясь в далекие раскаты грома, покинули волшебный городок Сантильяна-дель-Мар.

Тот четверг 11 июля выдался не очень плодотворным. Валентине не удалось побеседовать с сеньорой Онгайо, поскольку та, по словам прислуги, чувствовала себя очень плохо с того самого момента, как узнала о смерти доктора, и не вставала с постели. Как путь в Комильяс, так и обратная дорога в Сантандер оказались сущим мучением из-за разгулявшейся бури. Валентина выяснила, что из Комильяса Давид Бьесго мог вернуться в Сантандер разными путями: либо по побережью, что было наиболее вероятно, учитывая, что его тело нашли в Ла-Таблии, на подъезде к Суансесу, либо вариант попроще – пересечь Сантильяну-дель-Мар, добраться до района Виведа, а там выехать на шоссе. Однако доктору Бьесго, кажется, был больше по душе прибрежный пейзаж, летние вечера долгие, а от открывающейся закатной красоты дух захватывает. По дороге он мог заехать в Кобресес, в Оренью и в кучу других деревушек. Он даже мог заглянуть еще куда-то в самом Комильясе. Или отклониться с пути и заехать в Сантильяну-дель-Мар, на это ушло бы всего минут пять. И где-то он выпил смертоносное зелье. Но где?

Добравшись до Сантандера, Валентина позвонила Кларе Мухике, которая сдержанно повторила слово в слово все, что лейтенанту сообщил судья. Но Валентину успокоило хотя бы то, что у Клары имелось алиби на вечер, когда убили Давида Бьесго, – она работала в Институте судебной медицины вместе с коллегами, а утром того дня, когда был убит Педро Салас, была дома вместе с мужем, и он мог это подтвердить. Единственной действительно интересной новостью было то, что когда Мухика увидела труп доктора Бьесго и позвонила матери, та сквозь рыдания проговорила, что это исключительно ее вина и что она постарается все исправить. Может, сеньора Онгайо имела в виду, что доктор приехал навестить ее, а через несколько часов был убит? А может, и что-то другое. Они условились, что завтра Клара даст подробные показания, после чего в восемь вечера измученная Валентина отправила членам команды сообщение, назначив совещание на утро, затем сжевала бутерброд – она ничего не ела за весь день, не считая маленькой порции кесады на завтрак, – и заснула мертвым сном в своей сантандерской квартирке, а за окном фоновой музыкой шелестел дождь.

Сабадель тоже столкнулся с препятствием – в виде настоятельницы сестры Мерседес. Прождав напрасно у вертушки более часа, он ни с чем уехал в Сантандер, где обнаружил, что газета “Случай” закрылась в восемьдесят седьмом году и никто не знает, где могут храниться ее архивы, а редакция “Эль Диарио Монтаньес” откроется лишь завтра утром. Остаток вечера он провел, зарывшись в документы Центрального полицейского архива, поскольку сведения о столь давнем событии, как исчезновение молодого Чакона, не были оцифрованы. Нужные отчеты он нашел лишь в одиннадцатом часу. Сабадель аккуратно собрал материалы и отправился в свое холостяцкое жилище в сантандерском квартале Астильеро, чтобы ночью, вооружившись кофе, вылавливать голоса прошлого.

А Оливер, закончив спорить с прорабом и рабочими, обнаружил, что интернет в его уютной “хижине” накрылся из-за бури. В книгах, найденных на вилле, он не отыскал ничего интересного и лег спать в скверном настроении.

Зато остальные члены следственной команды, в том числе и Хакобо Ривейро, смогли обнаружить нечто такое, из-за чего утреннее совещание прошло в атмосфере возбуждения и одновременно растерянности.

Дневник (12)

Хана полна энергии, она буквально сияет. Обычно в ее душе всегда присутствует холодок тревожных воспоминаний, от которого любая радость быстро улетучивается, но этим вечером ей кажется, что призраки исчезли. Она провела чудесную зиму в прекрасном городке Сантильяна-дель-Мар, насквозь пропитанном историей, каждый закоулок там хранил средневековые тайны, а ведь расположен он в каких-то восьми километрах от Инохедо, в четырех от Убиарко и в десяти от Суансеса.

Зимой Хана почти не видела Луиса – он лишь дважды приезжал со скоротечными визитами, а сама она не наведывалась в Комильяс, до него же бесконечные двадцать километров в сторону Астурии. И ни одно любовное послание не преодолело в ту зиму этот путь.

Впервые в жизни Хана различает какой-то свет, надежду, мерцающую в конце долгой северной зимы. Уже несколько месяцев она не падает в обморок, с ней не случается привычных необъяснимых припадков, когда она словно проваливалась в бездну. Она чувствует, что наконец-то сама управляет своей судьбой. Хоть она и служила горничной в поместье Чаконов, работа была легкой, а прогулки – вполне благоразумные – с доном Игнасио случались все чаще. Хана наслаждалась его ухаживаниями, и ей все больше нравилось заставлять себя умолять, нравилось разжигать в нем страсть. В своих самых смелых мечтах, какие мы все порой позволяем себе перед сном, она уже представляла себя хозяйкой поместья в Сантильяне, раздающей распоряжения слугам, устраивающей приемы, праздники и благотворительные вечера. Она станет благородной дамой, но никогда не забудет о своем происхождении.

Безусловно, дом Чаконов в Сантильяне-дель-Мар мог поразить чье угодно воображение. Он стоял по соседству с другим величественным зданием, но был отделен от него узким туннелем с деревянным навесом, по которому зимой стекала вода. Хана не дала себя запугать ни выступающему на фасаде огромному каменному гербу, ни балкону, ни даже главной лестнице, начинавшейся за порогом и ведущей в оба крыла дома, но у нее вызывала трепет царящая во всех помещениях атмосфера. Атмосфера изобилия. Хане хотелось остаться здесь навсегда, принадлежать этому миру, стать его частью.

Но мы снова в “Голубом доме”.

Июнь 1948 года, момент истины. Сегодняшняя ночь – решающая. Она выдалась безлунная, темная, лишь звезды лениво помаргивают в чернильной тьме. Бормотание моря убаюкивает Хану. Все идеально, она не будет одна. Утром приехала Клара – под предлогом помочь подготовить гостиницу к летнему сезону. Чета Онгайо на месяц уехала в Уругвай. Клара работает на них уже не первый год, продолжает дело бабушки. Клара и Хана – не разлей вода, самые лучшие и верные подруги. Им повезло друг с дружкой. Люди редко осознают свою взаимную зависимость, редко понимают, что у них общий путь к счастью. Сегодня Хана чувствует, что пересечет границу двух миров, навсегда покинет страну мрака. После ужина она скажет ему то, что должна сказать, и отныне все будет чудесно.

Сегодня ночью несколько сердец с головокружительной скоростью сорвутся в пропасть.

Шаловливое время бежит стремительно, вот и подошел к концу ужин. Взволнованная Хана помогает усталой донье Эльвире убрать со стола, Клара тем временем моет полы в кухне, а остальные слуги мечутся между кладовкой, шкафом со спиртными напитками и кофеваркой. Последние дни перед началом сезона, а сеньор Игнасио ввел традицию устраивать торжественный ужин вместе со слугами перед тем, как на всех обрушатся жаркое лето и горы хлопот. Большая удача – работать на такого незаносчивого и приятного сеньора в столь непростые времена.

Слуги, вымотанные и разморенные от выпитого за ужином хорошего вина, а потом еще и ликера на десерт, наконец уходят спать.

Дон Игнасио идет к себе – в единственную спальню на главном этаже, сбоку от библиотеки, сразу за роскошной деревянной лестницей в холле. В комнате большие окна, из которых открывается прекрасный вид на море. Слуги и экономка спят двумя этажами ниже, рядом с кухней. Из их комнат тоже видно Кантабрийское море. Игнасио знает, что ночь проведет не в одиночестве. В Сантильяне-дель-Мар он тайком пробирался в комнату Ханы, но здесь Хана прокрадется в его спальню, потому что в “Голубом доме” эта комната в стороне от всех остальных. Оба знают, что, несмотря на все старания, их все равно могут услышать, и тогда уж точно пойдут сплетни. Да уже какое-то время и в Сантильяне, и в Убиарко болтают на их счет, ведь даже от слепца не укроется аромат свежеиспеченного хлеба.

Выждав сколько необходимо, Хана прощается с Кларой и поднимается в спальню дона Игнасио. Дом погружен в тишину, усталые и захмелевшие слуги крепко спят. Хана бесшумно открывает дверь. Он уже ждет ее, радостно подхватывает на руки, чтобы отнести в кровать. Его дыхание отдает ликером и виски.

Игнасио целует ее жадно, не сдерживая желания, а спиртное окончательно сносит все преграды. Хана чувствует, как язык Игнасио проникает в ее рот и ворочается внутри, словно кусок говяжьей вырезки. Она позволяет ему это, стараясь не думать о том, что он с ней делает. Игнасио привлекательный мужчина, но у нее не вызывает того жара, как это было с Луисом, она привыкла думать о чем-то другом, когда он прикасается к ней, целует, тискает, овладевает. Это всего лишь необходимая процедура, вот и все. Разве не все женщины так делают?

– Какая же ты сладкая, малышка, – бормочет он, забираясь ей под юбку.

– Игнасио, осторожно, чулки… ты слишком пьян, – говорит Хана.

– Чулки в июне? – смеется он. – Ну мы сейчас с ними разберемся. Какая же у меня славная красотуля. Иди сюда, дорогая. Тебе понравится, вот увидишь. – Он опрокидывает Хану на спину и торопливо задирает ей юбку. Стаскивает с нее исподнее.

– Игнасио! Медленнее, пожалуйста… медленнее.

Он немного замедляется, их взгляды встречаются. Она вдруг спрашивает:

– Ты меня любишь?

– Конечно, люблю. Сколько уже раз я тебе это говорил, глупышка? Но какая же ты сладкая.

Игнасио с силой входит в Хану, перестав сдерживаться. Хватает ее за волосы, кусает в шею, проводит языком по лицу, а затем принимается лихорадочно двигаться, чтобы через пару минут взорваться жарким оргазмом.

Кончив, Игнасио целует Хану в щеку.

– Иногда ты прямо как животное. – Хана переворачивается и встает. Тон у нее немного недовольный, но она улыбается.

Он весело и пьяно смеется.

– Ух, моя маленькая! А ты не видишь, сладкая моя, что я не могу сдержаться? Это любовная горячка! Ну и характер же у моей красавицы. – И он снова хихикает.

– Я еще не твоя красавица, – серьезно говорит Хана, со сдержанным гневом подчеркнув последние два слова.

– Как это не моя? Моя-моя. Мы разве не живем вместе? Ты не спишь со мной? Ну так, дуреха!

– Я тебя люблю, – говорит она, выбивая из него такие же слова.

– А я – тебя, – отвечает Игнасио, вытирая пот со лба рукавом рубашки, которую так и не снял.

Хана кивает.

– Но я не твоя жена. И у нас тайные отношения. Это нужно изменить, сделать все по-божески, чтобы все знали.

– Да ты с ума сошла? Хочешь, чтобы отец меня лишил наследства? Я тебя уже просил дать мне время. Пусть сначала узнают, что ты моя подружка, а потом посмотрим. Но пока не время об этом говорить. Ты разве не знаешь, что он ведет переговоры о моей женитьбе на дочери маркиза из Сан-Висенте-де-ла-Баркера? Все ты знаешь, вот и не вынуждай меня его расстраивать, мать твою. – Игнасио морщится, улыбки и след простыл, слова у него путаются, потому что мозг все еще затуманен спиртным.

Хана сбавляет тон, но не отступает. Сегодня не отступает.

– Будет только хуже, если ты затянешь. Ты говорил, что женишься на мне.

– Но не сейчас!

– Ну а когда?

– Когда придет время, черт тебя дери! – Игнасио начинает злиться.

– Время уже пришло. – Хана отвечает, глядя ему прямо в глаза, словно пытается впечатать в его сознание правду.

Игнасио трясет головой. До него начинает доходить.

– Нет… – выдавливает он.

– Да. Я достаточно ждала. Я терпела. Но мы больше не можем ждать, Игнасио. – Хана набирает воздуха в грудь, прежде чем продолжить: – У меня второй месяц задержка. В декабре или январе у нас родится ребенок. Я не смогу долго прятать живот, нам придется рассказать моему отцу и твоим родителям, а потом мы поженимся по всем правилам.

Хана говорит уверенно, твердо, она чувствует свою власть. Игнасио долго молчит, опустив голову. Потом встает, быстро пересекает комнату, подходит к окну и всматривается в море, как оно неустанно и бесшумно движется в кромешной темноте, как бьются волны о берег на пляже Санта-Хуста.

Почти минуту он молча и неотрывно смотрит в окно, отвернувшись от Ханы, покачиваясь из стороны в сторону, сжимая руки. Тишина начинает раздражать Хану. Он же без ума от нее: надарил ей одежды, сережек, подвеску. Он заваливал ее обещаниями, и она отдалась ему. Разве не так все должно быть? Разве это не обычно так бывает? Что же она сделала неправильно? Может, она и сама уже догадывается.

Игнасио не смотрит в ее сторону, его взгляд устремлен в ночную темноту за окном. Когда он наконец пытается заговорить, сначала его хватает только на шепот.

– Да ты просто шлюха, – произносит он вполголоса.

От неожиданности Хана застывает.

– Как? Что… что ты сказал?

– Ты просто шлюха, вот что я сказал. Хотела, сука, заполучить богатенького? – Игнасио повышает голос, подходит к Хане, встряхивает ее: – Убирайся откуда пришла, красотка. И молись, чтобы тебя не выкинули с работы, а от этого, – он указывает на ее живот, – можешь избавиться.

Хана на грани обморока. Игнасио никогда не разговаривал с ней так, она даже не могла припомнить, чтобы он с кем-то вел себя неуважительно. Он всегда со всеми вежлив, даже когда отпускает саркастические комментарии. Всего несколько минут назад он с ней переспал. Он говорил, что любит ее. Хана ничего не понимает, Клара ведь уверяла, что все получится. Голову сжимает обруч боли, и звон такой, словно в ушах разрываются снаряды.

Хана начинает говорить – медленно, не понимая, что чувствует. Все тело охватывает дрожь, от живота до горла, руки и ноги немеют.

– Я… как я могу от этого избавиться? Это же ребенок. Наш ребенок.

– Наш? Точно наш? А не от рыбака ли ты понесла, от того, что заявлялся к нам в Сантильяну? Ты меня за идиота держишь, Хана? Думаешь, я не понял, что он тебе уже хорошенько вставил?

– Я, я никогда… Но ведь он просто пришел с моей сестрой, принес письмо от отца и тот сыр…

– Заткнись, дай мне подумать. – Игнасио принимается ходить кругами по комнате, подносит руки к губам, словно в молитве, хотя и сыплет проклятиями. – Опять, опять, опять, мать твою, только не это.

– Опять? – спрашивает Хана и, не отдавая себе отчета, разражается рыданиями, в ужасе видя, как нежданная жестокая волна смывает ее песочные замки.

Игнасио тяжело дышит. Смотрит на нее.

– Послушай-ка меня, Хана. Я все буду отрицать, поняла? Я все буду отрицать. Как думаешь, кому из нас скорее поверят?

При виде ее сдавленных рыданий Игнасио на мгновение будто смягчается, голос звучит уже менее жестко. Но он быстро приходит в себя.

– Нет, черт подери, нет. Не впутывай меня в это. Наверняка твой ублюдок от рыбака. – Игнасио вновь приходит в ярость, его страх оборачивается бешенством. – Мне надо выпить. Прочь с дороги, дрянь! – кричит он, отталкивает ее, выходит из спальни и направляется в библиотеку, где у него хранится виски.

Там он мечется из угла в угол, подтаскивает кресло к большому окну, садится и смотрит на море, такое темное, что единственный свет – отблеск неба. Мысли путаются от ярости. Как он мог позволить себя одурачить этой деревенской девчонке? Снова! Отец взбесится. Второго шанса ему не дадут. Придется годы лизать старику зад. Нет, и думать тут не о чем, решено: он заявит, что ребенок от рыбака, ясное дело. Как будто ему женщин не хватает, что он повадился трахать какую-то служанку.

Хана борется с собой, чтобы не рухнуть в обморок, хотя прямо сейчас ей это кажется не худшей идеей: впасть в беспамятство и больше не просыпаться. Все пропало. Что ей делать с ребенком? Все знают, как относятся к матерям-одиночкам. Если она родит, то навсегда превратится в изгоя, ни один порядочный мужчина на нее даже не взглянет – ни богач, ни бедняк, – никто не захочет на ней жениться. Ей придется вкалывать за двоих, чтобы прокормить ребенка, на которого она и глядеть-то не сможет. Он никогда не женится на ней, теперь она понимает, что у него и в мыслях такого никогда не было. Он обманул ее, купил за безделушки и подарки, а она-то считала, что игра идет по ее правилам.

У Ханы дрожат руки, дрожит все тело. Он оставил ее одну в спальне, ему плевать на своего ребенка, которого она носит, на ее чувства и унижение, на разрушенную ее жизнь. Хана выходит в холл “Голубого дома”. Взгляд задерживается на садовых инструментах, которые занесли в дом, чтобы уберечь от утренней росы. Утром слуги закончат расчищать дорожку, выпалывать сорняки, которые разрослись повсюду за весну, и обрубать сухие сучья.

Тянутся бесконечные минуты. Как странно. Тишина засосала обитателей дома, будто воронка. Даже треска цикад не слышно. Мир замер? Игнасио так и сидит в кресле, глядя в темноту. Прикладывается к своему виски, размышляет, как ему все обставить, – решение он уже принял. Он все обдумал. Она всего лишь бедная девушка, а он – состоятельный господин. Он позволит ей выбирать: избавиться от младенца и сгинуть с глаз долой или же смириться с тем, что он ребенка не признает. Даже говорить не о чем. Он не собирается взваливать на себя заботу о выблядке, который к тому же, может, вообще не от него. Эта хитрая шлюха захомутать его вздумала. Он будет все отрицать. А что ему делать?

Руки женщины сжимают рукоятку топора, тихие шаги все ближе. Она двигается бесшумно, хотя и не старается таиться, словно ей все равно, – шаг ее решителен, безжалостен. А ведь он даже ее не знает – и уже не узнает.

Удар, топор рассекает ухо, раскалывает череп, височную кость и часть теменной. Если он и вскрикнул, она не услышала. Лишь уловила глухой стук, с которым он упал на деревянный пол, лицом вверх, на лице застыло удивление, в глазах ужас. В лживых глазах. Как легко поддался этот придурок. Хрупкая девушка снесла почти двухметрового мужчину одним ударом. Сидя в кресле, он был с нее ростом, спина обращена к правосудию, принявшему женское обличье.

Удивительно красивая в ночном сумраке, с волной каштановых волос, вздрагивающих при каждом движении, она снова и снова вскидывала и опускала топор, пять раз лезвие вошло в плоть, круша мышцы и кости Игнасио. Ярость заполняла ее целиком, ослепляла, рвалась наружу – необузданная, иррациональная и безнадежная ярость. Она не успела ничего осмыслить – вскинула топор и с силой, невесть откуда взявшейся в ее маленьком теле, ударила человека, который еще несколько часов назад был ее будущим, ее шансом на чудесную жизнь…

Сердце сжалось от дикого гнева, и на долю секунды силы чуть было ей не изменили, но осознание, что она загнана в угол, позволило не упасть в обморок и довершить начатое. Если бы всю эту сцену можно было переложить на музыку, то получились бы первые аккорды “Кармины Бураны”, в которых сливаются барабанный бой, а теноры и баритоны звучат апокалиптическим воплем. Эта музыка смогла бы передать все, от первого до последнего удара топора, – как хлещет кровь, забрызгивая элегантное кресло и окно, как ковер набухает вязкой влагой, как она медленно расползается. И вот все замирает.

Кларе показалось, что она слышит шум где-то наверху. Не напрасно она решила подождать, не принесет ли Хана радостную весть о помолвке.

Но, поднявшись на главный этаж и осознав, что произошло, тут же оценив ужасные последствия, Клара не колеблется ни мгновения: она должна помочь сестренке. Защитить, укрыть, излечить нанесенные ей раны, извлечь из ее души темноту и яд. Спасти ее честь. Однажды она пообещала заботиться о ней, как Папа Лис о лисятах. И она сдержит свое обещание.

Клара не поддается разочарованию, страху, злобе. Она знает, что нужно действовать быстро. Хана пребывает в странном состоянии, в какой-то сонливой апатии. Сестра молча всматривается в заоконную тьму. Но по крайней мере, она в сознании. Нужно все отмыть. Избавиться от искореженного, обескровленного тела. До рассвета пять часов. Действовать следует быстро, но без суеты, и не время рыдать. Им уже невероятно повезло, что никто ничего не услышал, – и благодаря тому, что на этом этаже больше нет никого, и благодаря сытной еде с вином. Слуги и экономка спят двумя этажами ниже.

Хана машинально выполняет указания Клары: молча спускается в кухню, ставит на огонь воду, приносит четыре больших мешка из-под картошки. Она действует бесшумно, словно призрак. Замирает с мешками на пороге, точно очнувшись от недавнего транса.

– Что… что ты наделала? Господи, нет… Но что же ты наделала? – спрашивает она, глядя на останки Игнасио.

На пропитанном кровью ковре лежат шесть частей. Клара его расчленила. Взмокшая, обессиленная, она поднимает взгляд. Топор все еще у нее в руках, с лезвия капает вязкая кровь.

– Как это что? Ты еще спрашиваешь? Пытаюсь нас спасти. А прямо сейчас избавляю тебя от тяжкой работы. Мы не смогли бы перетащить его даже вдвоем. Почти два метра ростом и очень крепкий. – Она кивает на останки, не глядя на них. – А теперь он разделан на куски. Давай мешки, – решительно приказывает она Хане таким тоном, будто прирезала курицу к ужину и сейчас следует быстро обработать тушку, как и полагается опытной прислуге.

Хана не может сдвинуться с места. Но вот ее глаза встречаются с глазами сестры, и взгляд той будто наделяет Хану силой. Она понимает, почему Клара так поступила. Она защищает ее. Дороги назад больше нет.

Какое жуткое и гротескное зрелище: в одном мешке – левая рука Игнасио и его голова с выпученными в изумлении глазами. В мешке потяжелее – туловище. В третьем – ноги, согнутые в коленях. В четвертом – правая рука и ковер, перепачканный кровью.

– Живей, пока не начали протекать. – Клара берется за один из мешков и кивает на другой: – Бери этот. Придется сходить дважды.

– Куда сходить?

– К обрыву.

Хана подчиняется. Она начинает догадываться, что сестра собирается сделать с телом Игнасио, но у нее нет сил ни думать, ни чувствовать, ни спорить. Она словно окаменела.

Сестры бредут в ночной тишине к обрыву над пляжем Санта-Хуста, волоча мешки с частями дона Игнасио, – героини готической пьесы, разыгрываемой под безлунным ночным небом. Отсутствие луны только на руку, это сущее благословение. Клара и Хана едва ковыляют – мертвец тяжелый. Они молчат, их ведет инстинкт и едва уловимый свет звезд, и вот они у обрыва, рядом с развалинами башни Сан-Тельмо, над святилищем Святой Хусты, которое сверху и днем не видно, оно прячется в расщелине скалы.

Клара подбирает камни в руинах башни, подкладывает их в мешки, туго перевязывает веревкой из рафии. Сестры вдвоем поднимают мешок, раскачивают и кидают в море как можно дальше от каменистого обрыва – теперь пусть разбирается море. Обе не произносят ни слова, только переглядываются в отчаянии.

Во второй раз они преодолевают путь уже быстрее. В любой момент может проснуться кто-то из слуг. Им везет. В доме все спокойно.

Теперь нужно все убрать. Вода успела согреться. Они принимаются смывать кровь. Ошибка. От горячей воды кровь лишь глубже проникает в деревянный пол. Но откуда им знать о таком? По счастью, большую часть крови впитал в себя ковер, который уже покоится на морском дне.

Холодная вода с добавленным в нее аммиаком справляется с пятнами. Дольше всего сопротивляется обивка кресла. Они распахивают окно, чтобы из комнаты выветрился запах смерти. Библиотека постепенно обретает прежний вид, чистота и порядок. Спальня молодого господина тоже безупречна, кровать идеально застелена, никаких следов недавнего присутствия.

Вместо библиотечного ковра они приносят очень похожий из спальни дона Игнасио. Может, донья Эльвира и заметит, но они что-нибудь придумают.

Клара и Хана вновь выходят во двор. Озираются, проверяя, все ли чисто, все ли на своих местах, не осталось ли каких следов. Отмыв топор, посыпают лезвие щепой и землей и кладут к остальному садовому инвентарю. Затем поднимаются по тропе, ведущей к Убиарко, останавливаются на одном из поворотов, где за большой смоковницей бьет родник с ледяной водой. Раздеваются, тщательно моются, переодеваются в чистое. Обе совершенно без сил. Одежду от крови они очистить не могут, потому решают припрятать ее в укромной норе, а вход в нее засыпают камнями. Вернутся сюда как-нибудь позже, когда все стихнет.

Почти бегом девушки возвращаются в “Голубой дом”. Клара шепотом растолковывает Хане: утром все слуги, включая донью Эльвиру, да и они сами, будут спрашивать, где же молодой сеньор. Все, и они тоже, будут удивляться, куда же он запропастился. Судя по всему, в гостинице он не ночевал. Пройдет слух, что он, должно быть, удрал в свое любимое казино в Сантандере, как это не раз бывало. Видать, кто-то из богатых приятелей заехал за ним ночью на машине. Есть и другие варианты – не очень правдоподобные, но и не невозможные. Может, он напился и пешком отправился в Убиарко, вчера все изрядно выпили, а он потом наверняка еще сидел и тянул виски. Клара скажет, что видела его в гостиной с бутылкой. Пешком далеко ему не уйти, а в машине отец отказал Игнасио наотрез, зная, что для того это будет слишком большим соблазном сбежать от работы в гостинице.

Клара соображает быстро. Хана подчиняется, словно тело ей не принадлежит, словно случившееся ночью – просто страшный, прилипчивый и мерзкий сон. Клара предупреждает, что в “Голубой дом” может нагрянуть полиция. После того, как объявят об исчезновении Игнасио. Нужно сохранять хладнокровие. Донья Эльвира может припомнить пересуды о том, что у господина “особые” отношения с одной из служанок. Хана должна все отрицать. В самом крайнем случае пусть признает, что сеньор пытался сблизиться с ней, но она простая деревенская девушка, разве может она притязать на такого господина. Да она и мечтать о таком не смела.

В гостинице по-прежнему тихо. До рассвета часа два. Клару беспокоит, что в библиотеке разит аммиаком. Она вдруг осознает, что кресло до рассвета не просохнет. Глаза обшаривают комнату. Так, вот недопитая бутылка кофейного ликера, вылить остатки на кресло. Крепкий кофейно-приторный дух перебьет аммиак, а также это объяснит, почему кресло мокрое. Она кладет бутылку на подоконник прямо над креслом, тут же перевернутый стакан, вторую пустую бутылку, из-под виски, бросает на само кресло, предварительно расплескав остатки по ковру. Молодой хозяин перебрал с алкоголем, залил тут все вокруг. А потом решил прогуляться, спустился пьяный к пляжу, а там захотел искупаться. Хана слышала, что Игнасио такое проделывал не раз, сильно набравшись. Он же, в конце концов, прожигатель жизни. Может, Кантабрийское море решило забрать тело этого пьянчуги благородных кровей, течение подхватило его, и воды сомкнулись над ним, чтобы выплюнуть где-нибудь на пустынном пляже или у крутых скал.

К счастью, постояльцев еще нет, сезон начнется в середине июня, у них в запасе неделя. И их никто не видел.

Они должны быть сильными, должны поверить в свою версию истории, как будто она и есть правдивая, настоящая, истинная. События этой ночи – сон. Ночной кошмар, который они позабудут, как позабыла про них удача. И сейчас они отправятся спать. А утром встанут одними из первых, как обычно, и примутся готовить завтрак. А когда отнесут завтрак господину в комнату, то обнаружат, что его там нет.

Забравшись в постель, такую холодную и бесприютную, Хана начинает всхлипывать.

– Что же мне теперь делать? – спрашивает она.

– Продолжать жить, как мы всегда делали, – отвечает Клара. – И угомонись, – мягко добавляет она, – не шуми. Мы же спим.

Хана понимает, но не в силах остановить рыдания.

– Без Игнасио могут и гостиницу закрыть. Его отец всю Кантабрию на уши поставит. Нас поймают, Клара. И отведут на гильотину. Я хочу умереть. Я хочу умереть! Господи, как же так? – И Хана срывается в яростный плач. Безнадежный, усталый. Ее тело сотрясается, отказывается принимать эту ночь, случившуюся дикость, руки тянутся к животу, пока еще плоскому, хотя где-то внутри уже растет сгусток из крови и плоти.

Клара обнимает сестру, укачивает, баюкает. Утешает ее, не в силах утешить саму себя. А может, ей и не нужно утешение. Может, она видит справедливость в том, что тело Игнасио болтается где-то в темном царстве рыб.

– Сохраняй спокойствие. Все обойдется, – пытается внушить она Хане. – Мы это все скажем и полиции, не забудь. Так оно и было. Ты не ходила в спальню к этому выродку. Ночью ничего не было. Мы спали. И ни слова лишнего. А если будут спрашивать, было ли у тебя с ним что, скажешь, что нет, и дело с концом. Скажешь, что ты слышала, как обсуждали его помолвку с той девушкой из Сан-Висенте-де-ла-Баркера.

Хана резко прекращает рыдать.

– Но, Клара, а что мне делать с животом? Боже мой, он же скоро начнет расти.

Ее душат слезы – до боли в горле, в желудке, в легких.

– Я подумаю. Мама мне рассказывала о разных травах. И бабушка. Я знаю, какие помогут избавиться от ребенка.

– Клара! Нет…

– Да знаю я. Это грех. Смертный грех. Невинный младенец не то что этот ублюдок. Но мы что-нибудь придумаем.

– Мы не можем навредить малышу, Клара. Не можем. Я думала… что если будет мальчик, то назову его Антонио.

Клара грустно улыбается. Сестра, кажется, уверена, что будет мальчик. Малыш Антонио, которого война убила в их жалком укрытии в тот жуткий день, сам того не желая, забрал с собой частицу их душ.

– Ты права. Мы не станем ничего делать с ребенком. Я найду выход. Никто ни о чем не узнает.

– Этот грех не отмыть, Клара. Игнасио мертв. Мы сбросили его с обрыва.

– Не отмыть не грех, а скандал, – резко отвечает Клара. – Он получил по заслугам. Не забывай, что он собирался тебя бросить, словно какую-то шавку. Он получил по заслугам, – с убеждением повторяет она. – На войне мы и похуже вещи видали, и ничего. И хватит плакать, завтра глаза будут опухшие.

Она ласково вытирает Хане слезы и вновь принимается баюкать ее.

Сестрам не удалось заснуть. Обнявшись, они пытаются свыкнуться с этим новым миром, в котором им предстоит жить, – миром, где лишь испытания, тоска, чувство вины и пустота. Но Клара, не желающая остаться навсегда в этом лабиринте расходящихся тропок, уже различает выход. Может, они еще смогут спастись. Хотя бы Хана. Она обязана заботиться о сестре и будет рада делать это. Клара убеждена, что должна добыть для младшей сестры хотя бы толику счастья, она в ответе за ее судьбу. Настало время позаботиться о Хане как следует. И она ни перед чем не остановится. Она отдаст всю свою жизнь, которая после смерти мамы и маленького брата кажется ей будто бы позаимствованной. Она станет щитом и трамплином для сестры. Клара ощущает, как ее наполняют свобода и сила, – ей нечего терять.

Ночь все тянется, оставляя отметину на всю жизнь, впечатываясь в их души. Они сделали титаническое усилие, пережили кромешный ужас и невозможную боль. Они стерли все следы и придумали план. Ночь была такая трудная. Неудивительно, что ни одна не заметила, как из темноты, когда они возвращались от обрыва, за ними следили удивленные глаза.

В принципе, для расследования больше нужны светлые головы, чем средства.

Северо Очоа (1905–1993), испанский биохимик, лауреат Нобелевской премии

Пятница, 12 июля, 08:30.

После бури небо прояснилось, день обещал быть солнечным и безмятежным. Но, в отличие от разгулявшейся погоды за окном, в зале совещаний комендатуры в Пеньякастильо было неспокойно.

Хакобо Ривейро дотошно выстроил все данные, чтобы рассказ прозвучал как можно более четко. Все выжидательно смотрели на него – сержанту выпало докладывать первым, лишь Валентина успела рассказать о своей вчерашней поездке с Сабаделем.

– Итак, – начал Ривейро, глядя на Валентину, приготовившуюся делать записи на большой схеме, – во-первых, мы получили кое-какие новости от судмедэкспертов, включая баллистические экспертизы. Вчера мне поздно вечером позвонили из Логроньо и отправили по факсу отчет об оружии, из которого стреляли в Педро Саласа. Это, – Ривейро сверился с материалами, – пистолет двадцать второго калибра “Астра”, известный в свое время как “сигара” из-за цилиндрического ствола, по форме напоминающего сигару.

– В свое время? – спросила Валентина.

– Да, их начали выпускать в 1935 году, а в 1946-м производство прекратилось. За это время было произведено… где-то сто тысяч единиц. Выпускали их в Валенсии, но поскольку в сорок шестом году пистолет перестал быть уставным оружием, его производство остановили, хотя военные продолжали им пользоваться.

– Военные? Этот пистолет был на вооружении в армии? – изумленно спросила Валентина.

– Похоже на то. Единственное уставное оружие испанской армии – по крайней мере, во время гражданской войны. Его даже использовал президентский эскорт.

– То есть у нас устаревшее оружие, владелец наверняка тоже в возрасте… Полагаю, в Риохе они не найдут уголовных дел, где фигурирует такая же гильза, – скептически проговорила Валентина, обращаясь скорее к себе самой, чем к команде.

– Да, ничего нет. Поэтому невозможно установить личность владельца.

Марта Торрес вмешалась:

– А если стрелял не старик? Может быть, это коллекционер… какой-нибудь молодой человек, который приобрел раритет для своей коллекции или получил пистолет в наследство.

– Может, – согласилась Валентина, – но я упомянула про возраст преступника не столько из-за оружия, сколько из-за возраста жертв. Продолжай, Ривейро.

– Мне пришло в голову, что стрелять должны были с глушителем, потому что такая развалюха, без сомнения, адски громыхнула бы при выстреле… но это только мои предположения. О баллистике пока все, хотя я продолжу терзать лабораторию в Логроньо. А вот что я действительно считаю важным и что точно указывает на связь убийств Педро Саласа и Давида Бьесго, так это то, что на обоих трупах найдены следы свинцового сурика, а именно… – он сделал паузу, чтобы найти нужную строку в отчете, – разные пропорции этого порошка, а также оксида и тетраоксида свинца.

– Оксид свинца? Его обнаружили в организме?

– Нет. У Педро Саласа – на задней стороне рубашки, хоть и немного. То, что тело так долго пробыло в воде, затрудняет анализ. У Давида Бьесго свинец обнаружен в гораздо большем количестве, на ногах и на нижней части брюк.

– Следовательно, либо оба перед смертью побывали в месте, где высокая концентрация этого вещества, либо убийца проводит много времени там, где есть оксид свинца.

– Либо и то и другое, – сказал Ривейро. – Если это вещество находилось где-то на полу, Бьесго мог наступить на него, а Саласа мог просто столкнуть кто-то, кто тоже в него наступил. Раз оксид оказался на рубашке Саласа, можно предположить, что убийца пнул его. Не забывайте, что Салас именно утонул, выстрел не прикончил его сразу, а от ранения в живот он, наверное, согнулся пополам, так что хватило бы небольшого толчка рукой или ногой, чтобы тело упало в воду.

Валентина кивнула, отдавая должное умению Ривейро обрисовать картину преступления.

– Согласна. Весьма вероятно, что Давид Бьесго сам пришел к убийце. Это означает, что врач, скорее всего, был с ним знаком. Отлично, Ривейро, круг сужается. Остается узнать, не нашли ли следов оксида свинца в больничной палате престарелого Хуана Бальесты. Но снова придется ждать, – вздохнула Валентина. – Ты уже поискал информацию об этом оксиде, где и для чего он нужен?

– Да, кое-что глянул. В зависимости от способа производства он используется как антиоксидантная краска для металлов и как средство для покрытия металлических поверхностей, для герметизации отдельных частей автомобиля… В общем, вариантов много, но особенно часто он используется в химической и керамической промышленности.

Все переглянулись. Сабадель пытался припомнить, где он читал или слышал про порошок сурика или оксид свинца, но воспоминание ускользало. Капрал Роберто Камарго задал вопрос, уже крутившийся в голове у всех:

– “Сольвей”? – Он имел в виду известную в Кантабрии химическую компанию, возраст которой насчитывал уже более ста лет.

– Не исключено, – согласился Ривейро, – но это нужно проверить. В Сантандере, возможно, тоже есть фабрика, где работают с этим веществом. Надо тщательно изучить вопрос, поскольку у оксида свинца тьма применений.

– Но первым делом нужно узнать про небольшие производства в Суансесе или в Комильясе. Если станем искать по всей Кантабрии, то зароемся окончательно, – сказала Валентина. – Хуан Бальеста, если я правильно помню, до выхода на пенсию работал именно в “Сольвей”. Может, это и неважно, но лучше проверить возможную связь. Продолжай, Ривейро.

– Хорошо. Вчера я также переговорил с дочерью Педро Саласа, Ребекой, и она припомнила, что отец начал выплачивать им ежемесячное “пособие” за несколько месяцев до смерти их деда.

– Деда? И кто он?

Вновь вмешалась Марта Торрес:

– Педро Антонио Салас, еще один местный рыбак, нарекший сына своим же именем. Мы с Субисарретой вчера проверили его прошлое. Оказывается, он был одним из самых активных здешних республиканцев, много лет скрывался в горах. У него было прозвище Однорукий, потому что он потерял руку в гражданскую войну. И спорю, вы не угадаете, с кем он водил дружбу? C Давидом Фернандесом!

– А это?..

– Старший брат Ханы Онгайо. До замужества она была Фернандес Кампийо.

– Ого! Хоть какая-то зацепка. Торрес, подожди, пока Ривейро закончит, а дальше подробно расскажешь.

Торрес кивнула, и Ривейро продолжил:

– К сожалению, моя встреча с вдовой Давида Бьесго результата не дала. Она совершенно разбита, не в состоянии говорить. Сказала лишь, что с сеньорой Онгайо ее мужа не связывали никакие особые отношения, что та была просто одной из пациенток и обращалась к нему по поводу разных недомоганий. Обычно Бьесго посещал сразу нескольких пациентов, которых продолжал консультировать даже на пенсии. Небольшой дополнительный заработок. Однако она не припоминала, чтобы в прошлый вторник ее муж собирался заехать к кому-то еще. Я спросил, знакомы ли ей такие вещества, как оксид свинца, порошок сурика и тетраоксид свинца, но бедняжка лишь вытаращилась на меня. И она не помнит, чтобы у доктора были хоть какие-то недоброжелатели или кто-то затаил на него обиду. Совсем ничего.

– Но все же мы можем предположить, что врач знал убийцу, поехал к нему домой и выпил у него чаю – с ядом. Вполне вероятно, что жена тоже знакома с этим человеком, – задумчиво сказала Валентина.

– Да, но пока это все, что удалось узнать. С младенческими останками успехов тоже мало. Я звонил в мадридскую лабораторию, и они утверждают, что установить возраст костей затруднительно, хоть они и пытались, провели тесты на… – тут он снова заглянул в отчет, – на флуоресценцию и степень рацемизации аспарагиновой кислоты, но эти методики дают не слишком точные результаты, и останки старше двадцати лет им не поддаются.

Валентина вздохнула. Еще один тупик.

– Остается анализ ДНК, да?

– Да, – подтвердил Ривейро. – Мы отправили запрос в частную лабораторию, так что уже через несколько часов, максимум через сутки они получат результаты и передадут криминальным экспертам, чтобы те сопоставили полученные данные с имеющимися в наших базах. Пока все, – заключил он смущенно.

Валентина повернулась к Сабаделю:

– А тебе удалось что-нибудь узнать?

– Еще бы, – ответил тот. – Перескажу кратко, поскольку в самом досье несколько дюжин рукописных страниц, и я до трех утра пытался в них разобраться и выстроить хронологию. – Он особо подчеркнул “до трех утра”. – Самым ценным оказались примечания полицейского, который вел это дело и записывал свои заключения, гипотезы и впечатления о свидетелях. Оказывается, двадцативосьмилетний Игнасио Чакон исчез ночью 3 июня 1948 года из принадлежавшей его семье гостиницы в Убиарко под названием “Голубой дом”. Судя по всему, парень был лентяем и бездельником, и отец, сделавший состояние в Мексике, решил занять сына, вверив ему управление гостиницей на время летнего сезона. Изначально предполагалось, что это любовная драма, поскольку на следующий после исчезновения день в гостинице вдруг объявился жених одной из служанок – рыбак из Комильяса по имени Луис Сальвадор, и в ожидании суда его отправили под арест в областную тюрьму Сантандера. Предположительно Игнасио увел подружку у Луиса, но, судя по всему, парень смог предоставить алиби на ночь исчезновения Чакона, так что в итоге благодаря вмешательству отца исчезнувшего Луису позволили вернуться домой. Оказалось, что он уже встречается с другой девушкой, на которой потом женился. В общем, тот еще сериал. Учитывая, что в ночь исчезновения Игнасио Чакона даже слуги были пьяны…

– Слуги были пьяны? – прервала отчет Валентина, удивленно подняв бровь.

– Да, – подтвердил Сабадель, – там устроили ужин по случаю скорого открытия сезона. Через неделю должны были приехать первые постояльцы. Когда все отправились спать, Чакон к себе не пошел и, судя по всему, устроившись в библиотеке, в одиночку опустошил бутылку виски. Это вдобавок к тому, что он выпил за ужином. В общем, был вариант, что он мог напиться и свалиться в пропасть, но данную версию отбросили, когда 14 августа того же года на пляже Санта-Хуста рядом с гостиницей обнаружили мешок с ногами парня и флагом франкистов.

– Твою мать! – не сдержался Ривейро.

– А как узнали, что это ноги пропавшего парня? – спросила Валентина. – Тогда ведь не было тестов на ДНК.

– Его расчленили прямо в одежде, так что по брюкам и по обуви родные смогли его опознать. Ноги похоронили в семейной усыпальнице, с расчетом на то, что найдутся и остальные части тела, но этого так и не произошло. И я вам еще не рассказал самое интересное. – Сабадель выдержал эффектную паузу, сделав над собой невероятное усилие, чтобы не прищелкнуть языком. – Угадайте, кто обнаружил мешок на пляже. И еще угадайте, кто служил тогда в доме.

– Хана Онгайо? Она была там служанкой? – предположила Редондо.

– Именно. Хана Фернандес, так ее тогда звали. Да не одна, там же временно работала ее сестра Клара, которая в то время служила у Онгайо. Остальных слуг можно в расчет не брать, я не нашел ничего примечательного, хотя надо проверить их семейные связи.

– Сестра Ханы служила у Онгайо? – воскликнула Валентина. – Давай-ка теперь угадаю, кто обнаружил мешок. Хуан Рамон Бальеста? После нападения он что-то твердил про мешок, секрет и “горных людей”.

– Он самый – Хуан Рамон Бальеста. Именно Бальеста оповестил полицейских, сообщил о находке на пляже.

– Это очень важная история, – задумчиво проговорила Валентина, разглядывая схему, испещренную стрелками, которыми она соединяла детали следственной мозаики. – Что-нибудь еще?

– Пока нет, нужно досконально изучить уже имеющиеся сведения и собрать данные обо всех, кто упоминается в досье, от рыбака до слуг, включая исчезнувшего Чакона и полицейского, который расследовал дело. Пробью по базе, жив ли он еще.

– Договорились. Ясно, что скелет ребенка на вилле “Марина” как-то связан с Чаконами, а может, даже с исчезновением Игнасио Чакона. По крайней мере, в этом есть логика: вилла “Марина” становится собственностью Ханы Онгайо, которая когда-то служила у Чаконов и присутствовала при исчезновении непутевого сына. Отлично, Сабадель. Продолжай работать над этим. Как только наткнешься на что-нибудь интересное, сразу докладывай мне.

– Хорошо.

– Мы, со своей стороны, – заговорил капрал Камарго, указывая взглядом на агентов Торрес и Субисаррету, которые, судя по всему, не возражали, что он говорит от их лица тоже, – выяснили, что фирма “Анчоусы Онгайо”, пусть даже сейчас у них все выровнялось, потеряла множество активов, им даже пришлось провести сокращения на фабрике в Сантонье. Но на компанию зарегистрирована собственность, не обремененная долгами, хотя в последние десять лет от части собственности они избавились – видимо, для большей ликвидности.

– То есть дела не из рук вон, но и не слишком завидны. Или в целом неплохо? – спросила Валентина.

– Сейчас они остаются одной из самых влиятельных компаний в своем секторе, но, видимо, ощутили последствия мирового кризиса. Что касается личных активов Ханы Онгайо, то с ними все в порядке, за ней не числятся долги, и от долгов свободна вся недвижимость, тут и дом, в котором она живет и который ей принадлежит, плюс два других дома в Комильясе, пара торговых помещений и квартира. Мы еще не узнали, сдаются ли последние в аренду или нет. Также у нее есть бизнес в Южной Америке и недвижимость в Чили – с ними все нормально. Что касается ее банковских счетов, то если судья Талавера не распорядится заняться ими, мы ничего не можем сделать, но, судя по тому, что долгов у нее нет, с финансами у сеньоры все хорошо.

– Понятно. Что еще?

– У Ханы Онгайо, ну или Ханы Фернандес, были два брата и сестра. Младший, Антонио, погиб во время гражданской войны в возрасте двух лет. Старший, Давид, действительно скончался во Франции девять лет назад, согласно официальным документам. А вот с сестрой все сложнее. Полное имя – Клара Фернандес Кампийо. Свидетельство о ее смерти нигде не фигурирует, в загсе упоминаний о ней нет, она словно исчезла бесследно – ни единого документа, чтобы выяснить, жива она или мертва.

– Давайте, капрал, подробнее, а то нам только призраков не хватает, чтобы достойно завершить рабочую неделю, – вздохнула Валентина.

– Последнее место проживания упоминается в ее свидетельстве о рождении от 1926 года – это лачуга в Инохедо, их семейный дом. Но сейчас на месте лачуги стоит гостевой дом, и никакую Фернандес Кампийо там не знают. Мы не нашли ни телефона, ни недвижимости на имя Клары Фернандес. А также никаких счетов на электричество или газ, никаких контрактов на аренду жилья. Ничего. Полнейшая пустота. Есть вероятность, что свидетельство о смерти затерялось где-то в реестре, но все равно это как-то странно. Может быть, как сказала ее сестра, она действительно мертва, но нужно будет побеседовать еще раз с ней и с Кларой Мухикой, чтобы они это прояснили, потому что последние данные о Кларе Фернандес относятся к периоду, когда она работала на Онгайо, на этом все обрывается, а в конце лета 1949-го ее место в доме заняла Хана. С того момента и до настоящего времени вся жизнь Клары Фернандес – сплошная загадка.

– Я сегодня же позвоню Кларе Мухике, а также ее матери, попрошу поговорить со мной, если ей уже получше. Понятно, что она как-то связана с Тлалоком, с необъяснимой передачей дома предкам Оливера Гордона, а возможно, боюсь, и с убийствами. Сеньора Онгайо едва ходит, но у нее может быть сообщник. И еще нужно по всем пунктам допросить Оливера Гордона. Кстати, а что-нибудь известно о брате Ханы Онгайо по отцу?

– Он поселился в Картахене и, кажется, проживает там и поныне. Владеет тремя отелями на побережье, даже есть свой веб-сайт. Все отели – его собственность, хотя на одно жилище оформлена ипотека. Его жена родом из Мурсии, у них трое детей, и в их биографии мы не обнаружили ничего любопытного, кроме пары дорожных штрафов, да и те нарушения были совершены на территории Мурсии. Не похоже, чтобы его что-то связывало с Кантабрией или с этим делом. Его мать, она же мачеха Ханы Фернандес, еще двадцать пять лет назад переехала к сыну. Скончалась в январе этого года. Разве что от нас что-то ускользнуло, но по этой линии мы не видим ничего, что могло бы как-то помочь следствию.

– Ладно, – задумчиво ответила Валентина. – Однако есть еще кое-что: необходимо подтвердить алиби Клары Мухики на время убийств Давида Бьесго и Педро Саласа. Предполагается, что в первом случае она находилась в лаборатории Института судебной медицины, а во втором – дома с мужем. Опросите свидетелей. Мы не можем ничего упустить.

В дверь быстро постучали и тут же открыли, не дожидаясь разрешения. Капрал, который прервал их совещание вчера утром, сегодня, словно играя все по тому же дурацкому комическому сценарию, вновь нарисовался на пороге:

– Лейтенант Редондо? Срочный звонок от Оливера Гордона, переведен в режим ожидания. Соединяю его с вами?

– Да, переводите на меня, – распорядилась Валентина, – сейчас отвечу.

Остальные выжидательно молчали. Ну что там опять случилось, черт возьми? Когда лейтенант вернулась из своего кабинета, на ней лица не было.

– Ривейро, ты едешь со мной на виллу “Марина”. Кто-то облил хижину Оливера Гордона бензином и ножом прибил на террасе записку с требованием убираться. Камарго, пожалуйста, передайте экспертам. Все остальные продолжают рыть в том же направлении. Сабадель, помимо прочего, попробуй еще раз побеседовать с сестрой Мерседес. А вы, – она посмотрела на Торрес и Субисаррету, – выясните, что случилось с Кларой Фернандес, опросите всех соседей, знакомых, местных жителей. Будьте осторожны и звоните мне, как только что-то обнаружите.

Когда все потянулись к выходу, в дверях снова возник капрал. Лицо у него было очень серьезное.

– Лейтенант Редондо, звонят из штаба в Комильясе.

– Что там?

– Хана Онгайо. Туда уже выехали. Сегодня утром она покончила с собой.

Дневник (13)

Этим августовским вечером 1948 года перед церковью Святой Хулианы в Сантильяне-дель-Мар, в присутствии многочисленной публики, среди которой и семейство Чакон, представляют религиозную пьесу. Атмосфера праздничная. Это одна из тех теплых ночей, когда никто не откажется от бокала вина, толики веселья, всего того, что делает жизнь чуточку приятнее. Место для спектакля выбрано как нельзя лучше – каменная площадь, суровая и загадочная. В сгустившихся сумерках актеры разыгрывают “Больницу безумцев”.

Дон Антонио Чакон пытается сосредоточиться на пьесе, но постоянно отвлекается на фасад церкви, в свете мерцающих свечей тысячелетняя каменная стена кажется позолоченной и изменчивой, будто поверхность моря. К нему подходит человек, это его доверенный слуга Флорентино. Он шепчет что-то господину на ухо. Сеньора Чакон, сидящая рядом с их дочерью Долорес, не сводит с них глаз: после исчезновения Игнасио нервы у нее на пределе.

Уже несколько недель она не может спать, ее снедают тревога и подозрения. На это театральное представление ее затащили чуть ли не силком, чтобы только отвлечь. Полиция допросила ее несколько недель назад самым невыносимым образом, указав в качестве предполагаемой причины исчезновения сына крупные проигрыши и даже возможную связь с республиканцами, поскольку известно, что франкисты все еще устраивают облавы и избивают бывших коммунистов, а если дело того требует, то и сбрасывают со скалы, дважды выстрелив в голову. Такие места, как Пеньяс-Неграс, Пуэнте-Арсе или Сан-Чиприано, были свидетелями последних минут многих расстрелянных.

Разумеется, семейство Чакон не допускает такой версии. Наверняка Игнасио похитили с целью потребовать выкуп у них, богатых предпринимателей. Может быть, что-то в процессе пошло не так, отсюда и эта мрачная неизвестность. Сеньоре Чакон приходят в голову исключительно литературные сюжеты.

Но сеньор Чакон – человек куда более приземленный. Он начинает осознавать новость, которую только что сообщил слуга. Опустив голову, он молча качает ею из стороны в сторону. Встает и осторожно покидает импровизированный театральный атриум. Сеньора Чакон следует за ним, она почти в истерике. Она предчувствует, какое известие сейчас услышит, как на смену стылой горечи ожидания придет обжигающая боль. Как ни странно, она обращается не к мужу, а к слуге, поскольку знает, что достаточно один раз властно взглянуть на него, и тот все ей расскажет. Так и есть – он тут же открывает ей правду. Морские волны выбросили на пляж Санта-Хуста мешок, в котором обнаружили полуразложившиеся мужские ноги, которые могут принадлежать дону Игнасио. В мешке также нашли остатки ткани с гербом, который ни с чем не спутаешь, – черный орел, у лап которого лежат ярмо и красные стрелы. Все это символы, черный цвет символизирует порох, красный – кровь. Вверху три слова: “Единая, великая и свободная”. Герб с орлом – знамя франкистов.

Кажется, это подтверждает слухи о связи Игнасио с коммунистами. Может, он сотрудничал с ними или поддерживал оставшихся повстанцев – могло ли такое быть? И за это его приговорили к смерти, несмотря на фамилию?

А если нет, то откуда там взялся франкистский флаг? И почему его засунули в мешок – ведь сразу понятно, на кого тогда падет подозрение?

Узнав об этом, Хана и Клара поражены, испуганы и сбиты с толку. Этот флаг, который мог отвести от них возможные подозрения, – как же он умудрился попасть в мешок? Они ведь тщательно завязали мешок. И нашли его завязанным, а не открытым. Франкистскому флагу там просто неоткуда было взяться.

Снова я сбиваюсь с повествования. Плита времени давит на мою память и путает прошлое. Тебе, конечно, не терпится узнать, что же произошло после той жуткой ночи, что случилось на следующее утро. Итак, я продолжаю рассказ.

Суматоха в “Голубом доме” поднялась не сразу. Сначала все в растерянности из-за внезапного исчезновения молодого хозяина. Затем наступает черед беспокойства. Донья Эльвира в сопровождении Ханы самолично отправляется в Убиарко и с единственной телефонной станции, расположенной в мэрии Сантильяны-дель-Мар, звонит Чаконам, чтобы уведомить о внезапном исчезновении их сына. Учитывая, что в то время информацию сначала узнавал телефонист, конфиденциальность соблюсти было невозможно, и новость об исчезновении дона Игнасио распространилась мгновенно.

Однако, как бы быстро ни разлетались слухи, все же не настолько быстро, чтобы Луис поостерегся появиться без предупреждения на пороге “Голубого дома” тем же утром. Он не мог ничего знать об исчезновении дона Игнасио. Но сложно поверить и в то, что созвездия и коварные ведьмы сговорились и подстроили такое невероятное совпадение. Что там забыл Луис? Почему он заявился именно в то самое утро? Он ведь прежде даже не бывал в “Голубом доме”, а в Убиарко приезжал, чтобы навестить двоюродного брата Мануэля, у которого останавливался много раз после гуляний в Инохедо, куда ездил ради Ханы.

Скажи, читатель, веришь ли ты в судьбу?

Может, ты увильнешь, сказав, что не веришь в случайности. Может, то была не судьба, а лишь результат долгой работы, щедрый урожай на любовно обрабатываемом поле. Не терзай себя, будет и финал, а с ним придет и понимание.

Хана встретила Луиса, когда возвращалась с доньей Эльвирой из Убиарко. Тот уже шел обратно. Экономка позволила им недолго поговорить; сама она была поглощена мыслями о том, что надо все проверить в гостинице, убедиться, что все готово к приезду сеньора Чакона или на случай, если дон Игнасио, дай-то бог, объявится.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Хана вместо приветствия.

– Пришел тебя навестить. Но уже ухожу. – Взгляд у Луиса был непривычно холодный.

– Как это – уходишь? Уже? Ты разве не ко мне пришел? Что-то случилось? – Хана вдруг ощутила прилив отчаяния от близости Луиса, всегда такого надежного и спокойного. Он был полной противоположностью безумию прошедшей ночи.

– Нет, ничего.

Между ними повисло тягостное молчание, полное невысказанных вопросов и упреков. Хана понимала, что ни один мужчина никогда не будет смотреть на нее так, как смотрел Луис. Она сожалела о своих амбициях, но слишком поздно. Да и сожалела она лишь потому, что игра пошла не по ее правилам.

– Давай прогуляемся, поговорим, – примирительным тоном сказала она.

Он поколебался.

– Нет. Я пришел сказать… – Во взгляде снова отразилось сомнение. – Хотя я знаю, что тебе плевать. Я пришел сказать, что женюсь на Саре. Просто чтобы ты знала.

Хану обожгло болью, горячая дрожь пробежала по животу, по позвоночнику. Но в то же время она почувствовала, что Луис врет. Между ними все кончено уже какое-то время назад, так с какой стати он пришел в Убиарко, чтобы сообщить ей эту новость… Может, чтобы позлорадствовать?

– Ясно. Ну спасибо, что проделал такой путь, чтобы сообщить мне радостную новость. Желаю вам счастья.

– Спасибо.

Они снова замолчали. Они, в былые времена болтавшие часами напролет, теперь не могли и двух слов связать.

– Ладно, я пойду. Удачи, Хана.

– И тебе.

Взгляды на мгновение встретились, и Луис, развернувшись, двинулся в сторону Убиарко. Пять, десять секунд.

– Луис!

Он обернулся, лицо угрюмое – он уже ни на что не надеялся. Хана выпалила:

– Не думай, что я тебя не любила. Я любила тебя каждый день, любила с той самой минуты, как мы встретились.

Он неуверенно улыбнулся.

– Бывали целые месяцы, когда не любила.

– Потому что знала, что ты любишь за двоих. – Она тоже улыбнулась.

Луис кивнул ей и двинулся дальше, ни разу не обернувшись. И она поняла, что больше не увидит его.

Когда Хана вернулась в “Голубой дом”, Клара рассказала, что приходил Луис и ждал ее. Клара, ночью продемонстрировавшая чудеса выдержки и хладнокровия, была явно взволнована из-за этой встречи. Может, потому, что ей пришлось заметать слишком много следов за один день?

Тем же вечером в Убиарко прибыли полиция и семья Чакон. “Голубой дом” обыскали. Опросили трех слуг, донью Эльвиру, Клару и Хану. Ничего. Накануне вечером все ушли спать, а утром дона Игнасио и след простыл. Как сквозь землю провалился. Никаких идей, никаких зацепок – кроме попойки с неясным концом, на которую указывают следы кофейного ликера в библиотеке и практически пустая бутылка из-под виски. Чемоданы дона Игнасио на месте. Одежда и деньги тоже. Очевидно, донья Эльвира не заметила пропажу ковра из спальни господина, а Клара и Хана изо всех сил старались избавить экономку от мелких забот и взяли на себя уборку во всех комнатах, пока дело не прояснится.

Сеньор Чакон был в отчаянии. Исчезновение беспутного сына, вечного источника головной боли, наполняло его неуверенностью и тревогой. Он нутром чувствовал, что случилось что-то ужасное, непоправимое. Чертов безмозглый мальчишка.

Прошло трое суток. Были допрошены все местные жители. Фамилия Чакон открывала любые двери. Поскольку полиция не сбрасывала со счетов деревенские сплетни, расспросили и про его амурные похождения, но ответы не смогли пролить свет.

Однако кое-кто в деревенской таверне заявил, что молодого сеньора видели со служанкой – той хорошенькой, зеленоглазой. А у служанки имелся ухажер, пока она не стала работать в “Голубом доме”. А потом ее взяли в Сантильяну, не пойми зачем, ведь там и так целая рота прислуги. А парень ее был в Убиарко в день исчезновения молодого сеньора и уехал обратно в Комильяс на дневном автобусе.

Служанка-то не могла ничего сделать сама, она такая маленькая, такая тщедушная, а сеньор под два метра ростом и весит изрядно. Разве сардинка может проглотить кита? Дона Игнасио уже как будто считали мертвым. Должно быть, упился до беспамятства, пошел гулять да и свалился в пропасть. Там совсем близко. Но осмотр пляжей, скал, обрывов не дал результата.

Сеньор Чакон тоже чувствовал, что именно смерть – причина исчезновения его непутевого отпрыска. Но где же тогда его тело? Кто-то ведь в этом повинен, но кто? Местные знакомые из франкистов и чиновников заверяли, что никакие вооруженные люди не рыскали по окрестностям в поисках прячущихся республиканцев. И в “Голубом доме” ни один такой не появлялся.

А затем произошло то, чего следовало ожидать, – нашелся козел отпущения. На допрос в Убиарко вызвали рыбака Луиса.

Три дня и три бесконечные ночи его продержали в камере при мэрии, дожидаясь, что парень сломается и сознается во всем. Его угрожали отправить в тюрьму Сантандера, до суда, почти гарантированно грозившего закончиться смертным приговором или, если повезет, пожизненным заключением в Дуэсо.

Усилия его кузена Мануэля, служившего в гражданской гвардии, увенчались успехом только тогда, когда отчаявшийся арестант отсидел пять недель в тюрьме Сантандера, на своей шкуре познав тяготы жизни заключенных, многие из которых были политическими. В камере на стене было нацарапано: “Лучшее и худшее в человеке то, что он привыкает почти ко всему”. Мануэль обивал пороги всех военных чиновников, обещал быть их должником, взывал к здравому смыслу и наконец, с помощью адвоката из Торрелавеги и свидетелей, смог доказать, что Луис засиделся в тот вечер в таверне тети Ампаро. А оттуда, сильно в подпитии, побрел домой, где его ждали мать и тетя, а перед рассветом он уже был в порту. Из моря вернулся между семью тридцатью и восемью утра, позавтракал в таверне и поехал в Убиарко первым утренним автобусом. Дорога заняла примерно полчаса. Никакой машины у Луиса нет, он ведь всего-навсего бедный рыбак, а последний автобус в Убиарко в восемь вечера. Их только три – утренний, что уходит в девять, потом в полдень и вечерний, восьмичасовой. Луис попросту не мог проделать весь путь пешком, на это ушло бы три часа, расправиться с доном Игнасио, пешком же вернуться домой и в обычное время выйти в море. Это если ему вообще было дело до дона Игнасио, ведь парень уже обручился с некоей Сарой, швеей из Комильяса.

Но что же тогда парень делал в Убиарко в тот самый день? Он утверждал, что хотел сообщить своей бывшей подруге, что женится, окончательно, так сказать, попрощаться. Никто не смог добиться от него хотя бы одной детали, противоречащей этой версии. Возможно, его визит и правда оказался катастрофической случайностью.

Луиса освободили без суда, семейство Чакон не предъявило официального обвинения, а полиция не нашла достаточных доказательств для удержания под стражей. Луису повезло. Он всего лишь бедолага, подумал сеньор Чакон, когда попросил устроить им встречу и взглянул в честные глаза обвиняемого. Говорят, это он и ходатайствовал о скорейшем освобождении парня.

Кошмар Луиса продолжался шесть недель, над левой бровью у него остался шрам – в память о том, как слуги закона безуспешно пытались выбить из него нужные показания.

Тем не менее, несмотря на его очевидную невиновность, имя Луиса оказалось запятнано, на него легла мрачная тень подозрений, а душа его будто покрылась копотью. Хана много раз спрашивала себя, действительно ли Луис приходил в “Голубой дом” только для того, чтобы сообщить ей о своей помолвке. Изъеденная чувством вины, она попыталась встретиться с Луисом – чтобы примириться с самой собой, подарить ему хоть немного спокойствия. Но тому уже не нужны были любовные игры с зеленоглазой герцогиней. Луис бежал без оглядки, потому что знал: если снова взглянет на Хану, то рухнет к ее ногам, отдастся ее ласке.

Он твердо был намерен жениться на Саре, как и объявил Хане в тот день. Сара – милая девушка и любит его. С ней он чувствовал себя спокойным, укрытым от невзгод. Может, в этом и состоит настоящая любовь – найти тихую гавань для растревоженного сердца.

Смерть придет, и у нее будут твои глаза.

Чезаре Павезе (1908–1950), итальянский писатель и поэт

Хана промаялась без сна всю ночь. Это опять началось. Ее припадки вернулись, а с ними вернулся и ужас. Сколько душ, сколько тел она оставила после себя? Первым был Игнасио Чакон. Он унизил ее, предал – и потому заслужил, правда? Но за ним последовали и другие, жизнь которых обрывалась, когда они становились помехой.

Однако, когда умер ее второй супруг, сеньор Мухика, к Хане возвратилась ясность сознания и она поняла, что ею руководят не амбиции и даже не страх перед нищетой, а беспримесное зло, управлявшее ею. Это осознание пришло к ней не только из-за смерти второго мужа, но после долгих и мучительных раздумий, после борьбы с той яростью, что переполняла ее. Несколько месяцев она пребывала в глубочайшей депрессии, размышляла, кто же она такая, на что тратит свою жизнь и что это за неумолимая злобная сущность сопровождает ее с детства. Она решила отстраниться от всего и всех, от семьи, сосредоточиться на работе, заново изобрести саму себя – новую личность, с которой она могла бы жить без этого гложущего чувства вины. Она пыталась облегчить груз, что лежал на душе, устраивая благотворительные аукционы и ужины, покровительствуя местным художникам, помогая женским организациям, жертвуя деньги на парки, субсидируя местный детский приют. Это была новая Хана – одинокая вдова, с головой погрузившаяся в работу и заботы о маленькой дочери.

Но когда на вилле “Марина” нашли младенца, демон вернулся, чтобы снова завладеть ею, чтобы снова подтолкнуть ее к действиям, – для злобного божества это было частью ее сути, естеством, могущественным и неукротимым.

Зря она позвонила. Может, все сложилось бы точно так же и без ее звонка, но ведь она позвонила – в момент отчаяния, поддавшись панике. После этого действовал уже не человек – эта злая сущность попросту не могла быть человеком. И она никогда не остановится. Разве что сама Хана прекратит существовать.

Она встала и накинула халат поверх ночной рубашки, ей хотелось еще раз встретить рассвет. Стояла тишина. Хана положила на ночной столик короткую записку, подготовленную накануне вечером. Взяла из сейфа все необходимое, медленно проковыляла из спальни, с трудом спустилась на первый этаж. Она испытала удовольствие, проделав это все сама, без помощницы, словно непослушный ребенок, и подумала, что только в раннем детстве, когда еще были живы мать и младший брат, она в последний раз чувствовала себя дома. Эти воспоминания не были оттенены грустью – они были ее прибежищем, ее скрытой бухтой, местом, где ее никто никогда не предавал.

Босиком она дошла до двери Дома герцога, открыла и побрела к выходу. Небо было ясным, и день точно будет чудесным. Мокрая трава под ногами давала почувствовать себя живой и бодрой, куда сильнее, чем за все последние месяцы. Она вышла за железные ворота, закрыла их за собой, не оглянувшись. Пересекла узкую заасфальтированную дорожку и вошла в парк, где был установлен памятник маркизу де Комильяс. Миновала главную аллею, песчаную, усыпанную сосновыми иголками. Прошла еще немного, даже не взглянув на помпезный памятник, и села на деревянную скамью, обращенную к кладбищу Комильяса. Справа от скамьи на скромном постаменте возвышался массивный каменный крест.

Она с наслаждением смотрела на открывающиеся виды: внизу простирались поля, а дальше – бесконечное, живое, вечное море. Там, внизу, под защитой потрясающей красоты ангела, охранявшего кладбище, спал Луис. Ее Луис. Может, она его идеализировала, но лишь память о нем озаряла ее существование. Воспоминание о другой жизни, которой не случилось – то ли по ее собственной воле, то ли по воле демона, неотступно следовавшего за ней. После той встречи в Убиарко, когда они попрощались навсегда, их дороги пересекались едва ли с полдюжины раз, хотя жили они в одном городе. Глядя на Луиса при тех редких встречах, она так и не смогла понять, обрел ли он счастье, но, по крайней мере, ей казалось, что он обрел покой и совесть у него чиста. Это немало. Он умер почти десять лет назад, и когда Хана об этом узнала, она вдруг почувствовала себя самой несчастной вдовой во всем мире – безутешной, бесприютной, неспособной раскрыть истинную причину своей ненависти к жизни и к смерти.

С тех пор она много раз тайно навещала его, сидя вот так, на этой скамейке, – не вызывая подозрений, не плодя сплетни, не спускаясь на само кладбище. Ей так хотелось присоединиться к нему, спастись от демона, с которым не умела совладать. Хана вынула из кармана таблетку цианистого калия, которую хранила столько лет. Она надеялась, что таблетка подействует. В послевоенные годы она участвовала в охоте на нацистов, в ее арсенале была целая коллекция ядов, оружия и секретных документов. Она прожила неплохую жизнь, пусть и очень одинокую. От самого авантюрного периода в жизни, когда они охотились на немцев в Южной Америке, у нее сохранились некоторые привычки: никогда не садиться спиной к двери, а в отеле всегда просить номер на первом этаже – на случай, если придется бежать. Сколько же у нее было разных маний, у этой сумасшедшей старушенции, уставшей от мира, что равнодушно продолжит вращаться, мгновенно позабыв о ней.

Хана подумала о дочери. Поймет ли та ее письмо? Как бы то ни было, Клара сможет жить своей жизнью. Она также оставила коротенькую записку на ночном столике, в которой изложила свою последнюю волю, – ее приводила в ужас сама мысль о том, что ее скрюченное тело может попасть на анатомический стол для вскрытий. Она просто хотела обрести покой и похоронить демона вместе с собой.

Она вспомнила Оливера. Едва тот вошел, она чуть было не лишилась чувств. Как можно не увидеть столь очевидное доказательство?

Она вновь взглянула на каменного ангела, с такого расстояния его черты были плохо различимы, но она знала их наизусть. Безмозглые туристы, начитавшиеся путеводителей, называли его Ангелом-хранителем, который якобы охраняет тех, кто дремлет у его ног, под защитой его раскинутых крыльев. Но она-то знала, что это совсем другой ангел – Аваддон, Ангел смерти, он вышел из бездны, чтобы вершить суд над теми, кто избрал ложный путь, и забрать их в свое царство. Она подумала, что на самом деле никогда не причиняла зла намеренно, и на секунду засомневалась, который из двух ангелов придет за ней – хранитель или губитель, воплощение дьявола. Улыбнулась, принимая худший из вариантов, и отогнала ужас, на миг сдавивший ей грудь. Забормотала, будто странную последнюю молитву, слова, прочитанные ею в последней книге Нового Завета, Откровении: Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны. Царем над собою она имела ангела бездны; имя ему по-еврейски Аваддон, а по-гречески Аполлион[18].

Больше времени она не теряла. Власть Аваддона над ее жизнью должна закончиться и умереть вместе с ней, потому что она знала, что демон связан с ее плотью, ее разумом, ее душой. С самого детства ее сопровождал не кто иной, как ангел бездны. Она знала, что смерть будет практически мгновенной. Проглотила таблетку и улыбнулась. Она готова. Ангел повернулся и посмотрел на нее. Рассек воздух каменными крыльями и пришел за ней. Такой величественный и пугающий. Это происходит на самом деле? Или это предсмертный бред? До Ханы донесся аромат фенхеля, растущего на склонах горы Масера-де-Кастийо, и она ощутила, что наконец-то возвратилась домой. Ангел обхватил ее своими огромными крыльями, и она не смогла понять, кто пришел за ней – ангел-хранитель или же Аваддон из бездны. Но тут нечто новое, какой-то свежий аромат, почти неуловимый, наполнил все ее тело, успокоил, и она перестала думать и перестала бояться, а мир вдруг обратился в тишину и мрак.

Ночь вселяет особые ожидания.

Жаклин Кэри (1964)

Закат выдался особенно сценический. Оливера не было дома – он пошел прогуляться по тропинке, ведущей от виллы к маяку Суансеса, стоявшему на самом краю этого небольшого полуострова, рядом со старинными береговыми укреплениями Эль-Торко. Проведя вечер в библиотеке в надежде найти отголоски прошлого, Оливер наткнулся на информацию о том, что на маяке в гражданскую войну проводились расстрелы, а тела сбрасывали со скалы. Интересно, как далеко может зайти человек в своей жестокости? Понимая, что прогулка займет от силы минут десять, Оливер шагал медленно, радуясь, что сбежал от толпы криминалистов, наводнивших хижину. Там фотографировали каждый квадратный сантиметр, засыпали всю террасу порошком и елозили по нему щетками, чтобы снять отпечатки следов человека, который пытался запугать Оливера, облив его жилище бензином. Поскольку поджога не произошло, было ясно, что задумывалось это не как покушение, а как предупреждение.

Спасибо хоть к полудню журналисты от него отстали. Он недоумевал, как они так быстро узнали о случившемся на вилле “Марина”, притом что о самоубийстве сеньоры Онгайо, произошедшем на рассвете, слух разлетелся только через несколько часов. После того как одному из журналистов поступил звонок с сообщением о трагическом решении легендарной Ханы Онгайо, репортеры поразительно быстро растворились, едва удосужившись кивнуть на прощанье, попрыгали в свои машины и умчались в направлении Комильяса. Оливер предположил, что первые полосы местных газет, за неимением других новостей, на следующий день будут пестреть заголовками о проклятии “ангела виллы «Марины»” и о торжественном прощании с “королевой анчоусов” – успешной бизнес-леди и щедрой благотворительницей. Оливеру понравилась сеньора Онгайо, и ему было жаль ее. Разумеется, она могла оказаться убийцей, но он предпочел не спешить с выводами. Лейтенант Редондо еще не подъехала. Утром она перезвонила ему буквально через несколько минут, сообщила о трагическом происшествии в Комильясе и сказала, что ей нужно поехать на место самоубийства. Вместо себя Валентина отправила на виллу “Марина” капрала Камарго.

За спиной у Оливера остался отель “Замок Суансеса”, действительно построенный в виде настоящего замка на утесе перед Пляжем безумцев. По мощеной дорожке, отделенной от обрыва лишь невысокой деревянной оградой, Оливер подошел к самому краю и посмотрел вниз, где десятки серферов боролись с волнами, а еще больше сидели на песке и слушали инструкторов. Потом перевел взгляд на море – какое же оно мощное и необъятное. Слева от места, где он стоял, море опоясывал вытянутый подобием рукава кусок каменистой суши, заканчивавшийся у мыса Бальота. Оливер сел на деревянную скамью, чтобы полюбоваться величественным пейзажем. Позади скамьи кто-то установил интересную модернистскую статую, нечто среднее между роботом и человеком да Винчи, – тело чуть отклонено назад, руки раскинуты в стороны. Статуя словно отдавалась соленому ветру, палящему солнцу и этой бесконечной морской лазури. Человек, отдавший душу мгновению.

На каменном постаменте статуи были выбиты строки с заголовком “Душа побережья”:

Море, земля и воздух сливаются

Воедино, бесконечно стремясь друг к другу.

Каждая из волн – тысяча объятий,

Несокрушимая сила и ласковая подруга.

Оливеру хотелось быть таким же свободным. Какое счастье пусть даже ненадолго снова почувствовать себя как тогда, в детстве, когда они с Гильермо играли в пиратов в своей скрытой бухте, названия которой он не помнил. Там, где их переполняла лишь беззаботная радость, а мир был понятным и надежным. Но скрытая бухта была всего лишь воспоминанием, географическим и временным ориентиром счастья, с тех пор он давно уже научился держаться всегда настороже, а радость сменилась гневом. Почему его мать должна была так глупо погибнуть? Куда, черт возьми, подевался Гильермо? Его брат, конечно, чокнутый, но это его брат, и он ему нужен. Оливеру хотелось хотя бы узнать, где Гильермо и что с ним, чтобы перестать мучиться неизвестностью. Он хотел, чтобы мир снова стал простым и надежным местом. Почему с Анной это случилось? Какой в том был смысл? И какого черта этот крошечный скелет вдруг возник на вилле “Марина”? И те погибшие мужчины… а теперь еще и сеньора Онгайо наложила на себя руки. От чего или от кого она пыталась бежать?

Он вспомнил, как утром нашел записку, прибитую к столбу террасы. Может ли он знать того, кто рискнул угрожать ему на пороге его собственного дома? Оливер подумал, что есть такие глубинные страхи, к встрече с которыми невозможно подготовиться, и сейчас его тревожила эта внезапная собственная уязвимость. Его все еще преследовала вонь бензина, на рассвете казавшаяся лишь легким эфирным дуновением, но оно нарастало, сгущалось, пока наконец до него не дошло. Сначала он был уверен, что запах ему чудится – откуда бензину взяться в саду? Потом закралось сомнение. Может, эта вонь бензоколонки и в самом деле доносится из сада? Из его сада. Мозг сомневался, но рука уже решительно легла на дверную ручку. Первое впечатление было странным: все на своих местах, но будто что-то не так. Запах буквально сбивал с ног. И обшитая деревом терраса выглядела каким-то темным чуланом. Что за?.. Первым делом он подумал про хулиганов, каких-нибудь пьяных подростков, которые после попойки отправились на пляж, чтобы продолжить веселье, а его хижина с пляжа может произвести впечатление заброшенной. Но ни похабных надписей, ни пустых бутылок, ни вони мочи… Только бензин. Это вовсе не шутка. Но… что это? Медленно и осторожно он пересек террасу. Записка, белый листок, пришпиленный маленьким пластиковым ножиком, трепетал на ветру. Сначала это показалось ему чуть ли не забавным, сразу вспомнились комиксы о приключениях ковбоев, которые он читал в детстве. Там к деревьям прибивали записки с портретами грабителей, за которых назначалась награда. Но детские воспоминания тут же поблекли. Террасу его дома облили бензином. И оставили записку. Что там написано? Издалека не разобрать, нож воткнут точно в центр листка. Он шагнул ближе, прищурился. Записка его не слишком напугала. Если этот сюрприз оставил убийца, то он не особо постарался, чтобы выглядело устрашающе. Но нервы уже напряглись, холодок пробежал по спине – а что, если убийца или тот, кто пытается его напугать, все еще здесь? Он спустился в сад и внимательно осмотрел дом, заметных повреждений вроде нет, если не считать потемневших от бензина террасы и одной из стен. Обошел дом раз, другой. Поднялся на виллу “Марина” и не заметил там ничего странного. Скоро придут рабочие. Он решил вернуться к себе и позвонить Валентине Редондо, а до ее приезда лучше ничего не трогать. Возвращаясь в хижину, он испытывал смесь страха, тревоги, внезапной беспомощности и ярости. И разозлился на себя за свою растерянность. Что вообще движет человеком? И возможно ли познать его истинную сущность? Разве что в самые суровые времена – когда война, голод и настоящие, а не выдуманные страдания. Вот этот маяк, неподалеку от которого он сейчас сидит, хранит память о невероятных зверствах войны. Можно ли скрыть зло? Можно ли подавить в себе ад?

– Какая красота. Могу я присесть?

Оливер вынырнул из своих мыслей и обернулся. Валентина Редондо смотрела на него с усталой улыбкой.

– Да, разумеется.

– Я заглянула в дом, но капрал Камарго сообщил, что вы пошли прогуляться, ну я и не смогла устоять перед соблазном немного проветрить голову и размять ноги… День сегодня выдался длинный, сеньор Гордон.

– Да уж, могу себе представить, только, пожалуйста, не зовите меня сеньором Гордоном. Сразу чувствую себя стариком. Давайте на “ты”. У меня тоже был тяжелый день.

Валентина кивнула:

– Сожалею о случившемся, Оливер.

– И я. Но мне куда больше жаль сеньору Онгайо. Это правда самоубийство?

– Да, похоже на то. Она оставила короткую прощальную записку без адресата.

Валентина прикрыла глаза и припомнила содержание записки: “Я хочу обрести наконец покой. И пусть ни моя дочь, ни кто-либо еще меня не вскрывает и не зашивает мое тело, которое охладеет по моему собственному решению. Моя последняя воля – не трогайте мое тело, дайте ему покоиться с миром. Хана Онгайо”.

– По крайней мере, умерла она быстро, – сказала Валентина, открыв глаза и посмотрев на морской горизонт.

– Но как?..

– Вполне возможно, приняла цианид. У нее в сейфе был целый запас. Дочь сеньоры Онгайо – судмедэксперт, по прибытии в Комильяс она сразу установила признаки отравления. Все кажется довольно очевидным, так что ее дочь, с согласия судьи, решила соблюсти последнюю волю матери и не проводить вскрытие.

– Ее дочь судмедэксперт? Так… Я хочу сказать, вы знакомы?

– Да, – коротко ответила Валентина.

Было очень тяжело видеть Клару Мухику рыдающей у тела матери, совершенно раздавленную, считавшую себя ответственной за эту смерть. Возможно, боль ее была особенно острой от того, что в прощальной записке, до нелепости короткой по контрасту с такой долгой жизнью, не нашлось ни единого ласкового слова для единственной дочери, единственной ее наследницы. Клара почти не общалась с матерью, но, похоже, очень любила ее. Возможно, они обе позволили недопониманию разделить их, забыли о главном – о неумолимости времени. Валентине ничего не оставалось, кроме как воспользоваться ситуацией и устроить Кларе допрос, в ходе которого выяснилось то, о чем можно было догадаться с самого начала: ее назвали в честь тетки, Клары Фернандес. Судя по всему, Кларины мать и тетя были очень близки, но тетка умерла вскоре после рождения племянницы. Мать никогда о ней не рассказывала, а когда Клара приставала к ней с расспросами, замыкалась в себе, отделываясь общими фразами. Клара даже не знала, где похоронена сестра матери. Валентине показалось, что подруга была с ней честна и рассказала все, что знала. Искренне обняв Клару, она передала ее мужу, и Лукас прижал жену к себе, будто пытался защитить от горя. Следователи осмотрели дом и заручились разрешением Мухики на необходимые меры, так что в обозримом будущем можно обойтись без судебных ордеров на обыск и прочих формальностей. Но никакой ценной информации обнаружить не удалось, никаких намеков на то, что сеньору Онгайо могли убить. Все, что у них имелось, – коротенькая прощальная записка, и почерк не оставлял сомнений в авторстве. Переговорив с судьей Талаверой, которого каждая новая деталь в этом деле приводила в еще большее замешательство, Валентина уехала из Комильяса, а Ривейро остался опрашивать прислугу. Могла ли Хана Онгайо быть убийцей или же она была достойной пожилой сеньорой? Какую правду скрывали ее потухшие зеленые глаза?

Оливер, увидев, что Валентина задумалась, вернулся к своему происшествию:

– Думаешь, тот, кто облил хижину бензином, и убийца – один и тот же человек?

– Не знаю. Имейте в виду… то есть имей в виду, что некоторые мои коллеги подозревают, что ты сам облил дом бензином и оставил записку, чтобы сбить нас со следа, – сказала Валентина.

– Я?! Вы издеваетесь? – возмутился Оливер. – Да ты представляешь, во что мне обойдутся дополнительные работы? Хорошо хоть страховка покрывает оба строения… Теперь я, оказывается, под подозрением? – Оливер рассердился всерьез.

– Я этого не говорила, но мы не исключаем никакие варианты. У тебя есть алиби на время убийства Давида Бьесго и на то время, когда произошло покушение на Хуана Рамона Бальесту, но в случае с Педро Саласом алиби нет. И вся эта цепочка событий началась с твоим приездом в Суансес, Оливер.

– Не совсем. Все началось, когда на вилле “Марина” нашли детский скелет и об этом сообщили газеты, – возразил он. – Да мне надо было быть самым хитроумным убийцей в истории. Кстати, если ты вдруг забыла, это я вам помог выяснить про Тлалока.

– Я помню. И я не сказала, что подозреваю тебя. Я сказала, что мы не исключаем никакие варианты.

– Это одно и то же.

– Вовсе нет. Тебя я психопатом не считаю, а я уверена, что мы имеем дело с психопатом. Хладнокровные и продуманные убийства, выбор жертв. Он будто пытается убрать все костяшки с поля, словно повинуясь какой-то фатальной необходимости. Его отличает полное отсутствие моральных принципов и брезгливости. Например, в случае Давида Бьесго убийца был рядом, когда тот пил смертоносный травяной сбор. Он знал, что скоро яд подействует и Давид умрет.

– Врача отравили травяным сбором? – удивился Оливер. – Ты говорила, что он был отравлен, но, знаешь, травяной сбор – это как-то совсем уж сюрреалистично.

– Да, реальность порой превосходит самую изощренную фантазию, а уж в нашем деле тем более.

– Допустим, а откуда ты знаешь, что я не сумасшедший? Я могу притворяться кроткой овечкой, вести тонкую игру, скрывать безумные планы под маской нормальности.

– Вполне можешь. Да, вполне, но, во-первых, речь не о сумасшедшем, а о психопате. А во-вторых, у тебя алиби на время одного из убийств и на время покушения. У тебя, возможно, есть сообщник, но я доверюсь своей интуиции, твоему алиби и отсутствию у тебя очевидных мотивов для убийств. Но пока расследование не закончено, имей в виду, что мы внимательно наблюдаем за тобой.

– Да хоть круглосуточную охрану приставьте, я только рад буду. Оказали бы огромную услугу, отвадили всяких мародеров шастать ко мне с бензином по ночам и писать любовные записки.

– “Вали к себе домой, англичашка” не очень похоже на любовную записку, – улыбнулась Валентина.

– Это первый шаг. Скоро меня позовут на свидание, – рассмеялся Оливер, но тут же снова сделался серьезным. – Вы что-нибудь обнаружили?

– Боюсь, пока ничего. Разве что следы указывают на то, что этот тип пробрался снизу, со стороны пляжа, потому тебе стоит всегда запирать заднюю дверь. И нож, и записку, и образец бензина отдадут на экспертизу. Наши ребята осматривают все мусорные баки поблизости в поисках емкости из-под бензина. А ты ничего не слышал?

– Нет, ничего. Заснул часов в двенадцать, а в половине восьмого, когда варил кофе, почувствовал сильный запах бензина, хотя окна были закрыты. Открыл дверь – и влип в эту гадость, а потом увидел записку.

– Ясно. Я же тебя просила быть осторожней. Еще раз повторяю: тебе нужно запирать все входы на территорию поместья. Может, даже установить сигнализацию.

– Нет. Я отказываюсь жить в страхе. Если этот сумасшедший снова объявится, я буду наготове.

– Почему ты думаешь, что это мужчина?

– Что?

– Ты сказал “сумасшедший”. Это ведь может быть сумасшедшая, женщина. К тому же я тебе говорила, что мы имеем дело не с помешанным, а с психопатом.

– А это не одно и то же?

– Нет, абсолютно. Психопаты – почти что нормальные люди, различают добро и зло, но они полностью лишены эмпатии, а кроме того хладнокровнее, решительнее, уравновешеннее и спокойнее, чем обычный человек.

– М-да, и чьи это мысли, доктора Фрейда? Потому что такой человек как раз и является безумным.

– Нет. Томографические исследования головного мозга психопатов выявили, что лобная доля у них менее активна, чем у остальных людей. Эта часть мозга отвечает за регуляцию и подавление насильственных действий.

– Отлично. Значит, будь моя лобная доля менее активна, это послужило бы оправданием для убийства Педро Саласа?

– Разумеется, нет, – терпеливо ответила Валентина. – Оправданий нет ни у кого, но у этого есть научные объяснения. У психопатов меньше серого вещества в области префронтальной коры, кроме того, в диагностике психопатии важнейшую роль играет миндалевидное тело – небольшая область мозга, величиной с арахис. Миндалевидное тело – бастион контроля над эмоциями, своего рода пульт управления. Оно отвечает за наши эмоциональные реакции, за наши чувства… у психопатов отсутствует часть этого спектра эмоций.

– Какая именно часть? – Оливер выглядел заинтересованным.

– Отвечающая за страх.

– Ух ты. По правде говоря, мне уже немного страшно. А у вас нет какого-нибудь теста на выявление психопатов?

Валентина рассмеялась.

– Конечно, есть. Но это не так просто. Этот, как ты его называешь, тест очень большой и сложный, состоит из трехсот вопросов и заданий. А еще можно изучить мозговые волны человека. Если простым языком, то у “нормальных” людей появляются тета-волны, когда мы засыпаем, медитируем или просто пребываем в расслабленном состоянии. А у психопатов эти же волны возникают в моменты большого возбуждения и напряжения – в стрессовых ситуациях они сохраняют полное спокойствие, в то время как у любого обычного человека мозг работал бы в режиме бета-волн, которые включаются в момент опасности.

– То есть, став свидетелем, например, ограбления, психопат останется спокоен настолько, что попросит принести ему попкорн, чтобы насладиться зрелищем.

– Это перебор, но в целом – да. Психопаты в среднем меньше подвержены тревожности, у них реже бывает депрессия, они эмоционально устойчивы. Но даже если твой мозг устроен так, что имеется предрасположенность к психопатии, это совершенно не означает, что ты автоматически становишься психопатом. Очень многое зависит от генетики, от семьи, от образования и даже от уровня интеллекта. А также от воли случая – выпадет ли возможность действовать.

– Теперь мне еще страшнее.

Валентина рассмеялась.

– Психопат вовсе не обязательно жесток. Он может быть бесстрашным, харизматичным, отчаянным, но жестоким. Или обаятельным и остроумным, но отстраненным. Например, Джон Кеннеди или Билл Клинтон – наглядные примеры такого рода психопатии. А знаешь, что для некоторых задач специально подбирают людей с высоким уровнем психопатии? В те же саперы.

Оливер во все глаза смотрел на Валентину.

– Значит, если мы вычеркнем милого симпатягу Оливера Гордона из списка подозреваемых, то нам останется расчетливый псих, истребляющий старичков и обливающий дома бензином? Можно спать спокойно. Так, а что делают психопаты, чтобы выжить и не попасться? У вас нет статистики или каких-нибудь исследований на эту тему?

– Ну, из того, что я знаю, у психопатов нет такой потребности в близости, как у других людей, и они, как ты выразился, “выживают”, постоянно перебираясь с места на место. Они довольно часто переезжают.

– Постоянно переезжают? Не слишком-то удобно, – покачал головой Оливер. – Но если психопат умен, то он ведь может просто создать для себя надежное убежище.

– Надежное убежище… – повторила Валентина раздумчиво. – Очень интересное замечание, Оливер.

– Клянусь, я не психопат и не убийца, в моем лице вы имеете незаинтересованного участника расследования. – И Оливер подмигнул ей.

Валентина улыбнулась.

– Замечательно, что ты так рвешься принять участие в расследовании, потому что я как раз хочу задать тебе несколько вопросов.

– Опять?

– Да. О тебе, твоей семье и работе. Извини, но нам нужно выстроить картину. Важна любая информация.

Оливер перевел взгляд на горизонт, за который уже опускалось солнце.

– Боюсь, это невозможно.

– Почему это?

– Потому что я умираю с голоду и сначала мне требуется хотя бы приличный бутерброд. Так что если ты согласишься поужинать со мной, я расскажу тебе такую длинную и унылую историю, что ты мечтать начнешь о звонке от психопата.

– Прости, но пока идет следствие, у меня нет времени на ужины, тем более с человеком, замешанным в деле об убийствах, – дружелюбно, но твердо сказала Валентина. – К тому же мне еще надо вернуться в отдел, чтобы оформить отчет.

– Но тебе же все равно придется что-то съесть. Не волнуйся, это не свидание, а допрос, просто с горячей пищей. Обещаю не звать тебя на свидание, пока вы не поймаете психопата, контролирующего свои мозговые волны.

Он поднялся. Валентина смотрела на него с подозрением.

– Если ты не против, недалеко от вашего отдела есть кафе, мы как раз сможем там перекусить, а ты задашь мне свои вопросы. Идет?

Валентина вздохнула. Вообще-то она и вправду за весь день ничего не съела. Ладно, черт с ним, и в самом деле лучше беседа в неформальной обстановке, чем допрос в участке.

– Ладно. Как оно называется?

– “Эль Торто”. Кондитерская у супермаркета “Лупа”, возле мэрии.

– Я знаю это место. Договорились.

Через двадцать минут Оливер и Валентина встретились в полупустой кондитерской “Эль Торто”. Каждый подъехал туда на своей машине, и хотя это считалось официальной встречей, атмосфера была как нельзя более располагающей. Помещение с огромными окнами было оформлено в разных стилях, смесь всего подряд – индастриал, английская классика, ар-деко. У каждого стола – разные стулья. На полу и на стенах каждые два метра менялся узор керамической плитки и текстура. Негромкая музыка. Ностальгическая композиция “Глядя через плечо” группы Mike & The Mechanics. Оливер и Валентина заказали пиццу и горячие бутерброды.

– Кем ты работал в Лондоне? – Валентина достала блокнот и ручку.

– Преподавал испанский в Университетском колледже, там же, где и учился.

– И бросил эту работу, чтобы приехать сюда и начать бизнес с нуля? У тебя был временный контракт?

– Нет, постоянная позиция, но я решил уехать, причин было несколько. Я нуждался в переменах. Моя мать год как умерла, брат пропал, и о нем по-прежнему ничего не известно, а отец, недавно вышедший на пенсию, почти все время проводит в Шотландии с родственниками. В Лондоне меня ничто не держало.

– Но и в Кантабрии тоже. Было бы логичнее уехать в Шотландию, раз уж там у тебя семья. К тому же сомневаюсь, что у тебя совсем не было никаких привязок в Лондоне – друзей, девушки, коллег по работе…

Оливер улыбнулся:

– Иногда нужно в одиночестве искать свой путь, чтобы найти счастье и научиться жить с другими. Вообще-то через пару недель кое-кто из моей компании приедет в Суансес.

– Вот как? А они знают, что здесь произошло?

– Нет. Кстати, я приехал раньше времени не только для того, чтобы проверить, как движется ремонт, – надо сказать, даже без трупа работы было завались, – но и чтобы подготовить домик к приезду друзей.

– И только поэтому ты принял решение приехать раньше?

– Да. Мне было все равно, когда приезжать, поскольку учебный год в университете закончился две недели назад. Единственное неудобство было в том, что мне пришлось лететь до Бильбао вместо Сантандера, но дорога оттуда на машине занимает всего на час больше времени.

– То есть ты хочешь сказать, что просто взял и бросил стабильную работу ради авантюры с отельным бизнесом и языковыми курсами, как сообщил сержанту Ривейро во время первого опроса?

– Не такой уж и риск. Я взял годичный отпуск. Если бизнес не пойдет, то оставлю дом для летнего отпуска. Или даже продам. А если получится – может, перееду насовсем. Или вернусь в Лондон и доверю бизнес управляющему. Посмотрим, как сложится.

– И все же это рискованный шаг, который требует больших финансовых вложений.

– У меня есть сбережения, а дом достался по наследству вместе с приличной суммой денег. Мне даже не пришлось брать кредит. – Поймав недоверчивый взгляд Валентины, Оливер сказал: – Если хочешь, могу показать выписку из банка, заверенное заявление на отпуск, дать контакты моих друзей, да что угодно. Я же вам без всяких ордеров предоставил документы о собственности на виллу?

– Да, – согласилась Валентина, – это правда. Но два момента в твоей истории меня удивляют. Первый связан с твоим братом. Ты говорил сержанту Ривейро, что у него, похоже, был посттравматический шок после службы в Ираке. Это так?

– Так нам кажется. До того, как он попал на эту чертову войну, он был нормальным. А вернувшись с войны, он почти не разговаривал, только торчал целыми днями у телевизора или компьютера.

– И у тебя совсем нет идей насчет того, где он может быть?

– Нет, честно, нет. Мы искали его по всей Англии, прочесали Шотландию, даже где могли в Испании. Его банковскими счетами никто не пользуется. Мы связывались с разными благотворительными организациями, духовными сообществами, с его бывшими подружками, друзьями, сослуживцами – да просто со всеми подряд. Но Гильермо хотел очиститься от тех ужасов, что ему пришлось пережить в Ираке, – так он говорил. Но что там случилось, он рассказывать отказывался наотрез. Я просто надеюсь, что однажды он вернется, появится из ниоткуда, и я смогу обнять его, а потом хорошенько врезать. Родители настрадались, когда он исчез… Мать, ясное дело, его уже не увидит, а отец будто погрузился в свой мир, словно замер, ждет его возвращения. Я надеюсь, что он хотя бы не влип в какую-нибудь секту.

– Понятно, – сказала Валентина, в голосе ее прозвучало сочувствие. – А второе, что меня удивляет, – я сейчас говорю как лейтенант полиции, принимая во внимание факты, – молодой привлекательный мужчина, предприимчивый, состоятельный или, по крайней мере, производящий такое впечатление на окружающих, вдруг бросает привычный мир ради нового этапа в жизни и пускается в авантюру в другой стране. Допустим, я еще могу понять, что ты захотел сбежать от семейных трагедий. Но мне как-то не верится, что у тебя нет ни друзей, ни каких-то связей, ни подруги в Лондоне. Так, может, ты бежишь от чего-то еще? Например, от любовного разочарования. Или от кого-то. Если так, то кто этот человек и может ли он быть связан со всем происходящим?

Оливер молчал. Ему совсем не хотелось обсуждать эту тему. Но придется, обратно уже не повернуть. Глядя на бутерброд, который ему принесли, он сказал:

– Мы с Анной жили в Челси.

– Анна, а фамилия? – холодно уточнила Валентина.

Оливер посмотрел ей в глаза:

– Анна Николс. Мне продолжать?

– Конечно.

– Ладно. Мы три года были вместе и собирались пожениться. Однажды она почувствовала небольшую боль в груди. А через неделю нащупала маленькую припухлость чуть выше, у основания шеи. Через три недели, проведя множество анализов, мы выяснили, что у нее рак лимфоузлов. К счастью, это была неходжкинская лимфома – наименее агрессивный из всех видов рака, но на четвертой стадии, то есть последней, самой тяжелой. Болезнь уже перекинулась на другие органы, и в какой-то момент мы уже потеряли всякую надежду, но потом вдруг все изменилось в один…

Валентина прервала его:

– Оливер, если не хочешь, не продолжай. Я думала о других вариантах: вдруг ты бросил кого-то, и этот кто-то решил превратить тебе здесь жизнь в ад, чтобы заставить вернуться… Я это из-за записки. А про Анну… В общем, представляю, каково тебе пришлось. Все по-разному переживают боль утраты. Меня не удивляет, что ты решил уехать так далеко. Все это я спрашивала лишь для того, чтобы построить твой профиль в рамках расследования. Я просто укажу, что ты недавно пережил смерть близкого человека, без уточнений, договорились?

– Нет, не договорились. Спасибо, что решила не ковыряться в ране, но ты пришла к неверному выводу, или, может, я не так объяснил.

– В смысле?

– Анна не умерла.

– Нет? – удивилась Валентина.

– Нет. Я сказал, что неходжкинская лимфома – самый неагрессивный из раков. Несмотря на то что в какой-то момент и мы, и врачи думали, что ей осталось жить всего несколько месяцев, после сильных и тяжелых курсов химиотерапии и новой терапии, практикуемой в США, неоперабельная опухоль сжалась до размера горошинки, а после пяти недель радиотерапии совсем исчезла. Лимфатическая система практически нормализовалась. Процесс был тяжелым, мучительным и долгим. У нее выпали волосы, она начала чувствовать себя очень неуверенно, стала задумываться о том, какой была ее жизнь до болезни. Ей казалось, что все было серым, правильным, предсказуемым… все, включая меня. Наша жизнь представлялась ей будничной, однообразной и тоскливой. Она, как и я, тоже преподает, но английскую литературу – наверняка тоже одна из самых заурядных профессий на земле. В общем, все то, что раньше для Анны было идеальным миром, стало чертовым идиотским идеальным миром. – Оливер замолчал, издав что-то среднее между насмешливым фырканьем и глубоким вздохом.

– И она тебя бросила?

– Очень аккуратно, но да, бросила. В жизни не догадаешься, где она сейчас.

– Где?

– В Индии. Работает в благотворительной организации и чувствует, что спасает мир. Может, оно так и есть. Удивительно, правда? Вдобавок она уехала туда со знакомым, который вместе с ней проходил курс химии и тоже, вопреки всему, остался жив. И поскольку они оба чувствовали, будто заново родились, а никто вокруг не в состоянии понять, через что они прошли, они отправились в это путешествие вместе. Я и понятия не имел, что парень тоже проходит сеансы химиотерапии. Мне туда доступа не было. Но я уже почти не злюсь на нее. Уже нет, хотя довольно долго проклинал ее, пил. Мы ведь были счастливы, но жизнь изменила ее. Весь наш мир изменился. Вот и все. Думаю, сейчас я ей даже завидую. Может быть, поэтому я тоже захотел приключений, захотел ощутить прилив адреналина, сбежать от рутины и предсказуемости. Не знаю, понимаешь ли ты. Но если я не слишком подхожу под ваше описание психопата, то под описание чокнутого – точно. Сумасшедшего, который вдруг возненавидел стабильность и все, что давало ему безопасность и уверенность.

Валентина заговорила после паузы:

– Ты не сумасшедший. Ты потерял все, во что верил. Теперь я понимаю, почему ты решил приехать на виллу “Марина”. Возможно, в конце концов ты разочаруешься и вернешься в Лондон, но жизнь у нас всего одна, и она очень хрупкая, так что я приму любое твое решение.

– Спасибо.

– Не за что. Но, поверь, я тебя не жалею, всех нас когда-нибудь бросали. Это случалось с каждым.

– Не могу себе представить, чтобы кто-то мог бросить тебя, – сказал Оливер. – Ты же вооружена.

– Очень смешно. Разумеется, я не собираюсь тебе рассказывать о своей личной жизни. Если вдруг забыл, я вообще-то лейтенант полиции и задаю тебе эти вопросы, чтобы собрать пазл, это не обмен воспоминаниями. И не свидание, так что никаких quid pro quo, рассказываешь тут только ты.

Оливер улыбнулся:

– То есть мариачи, которых я нанял, и лимузин, который взял напрокат… все это отменяем?

Валентина расхохоталась.

– Конечно, не заставляй людей ждать. Пусть идут по домам – со мной не на что рассчитывать. У меня есть время только на работу. Сейчас доем это, – она указала на остатки пиццы у себя на тарелке, – и тут же уеду.

– Что поделать, хотя раньше ты меня и характеризовала как “привлекательного мужчину”… – Оливер замолчал, улыбнулся. – Однако все-таки кажется, что ты мне не доверяешь.

– Я ничего не принимаю на веру, Оливер. Пока преступления не раскрыты, я должна учитывать, что у тебя, как и у остальных людей, замешанных в это дело, могут быть скелеты в шкафу. Я, например, проверила все данные об исчезновении твоего брата и о попытках вашей матери установить его местонахождение через полицию, но этот вопрос продолжает приводить меня в некоторое замешательство, поскольку это не самое обычное дело. Действуя заодно, – не могу сказать, каков мотив и какова цель, – вы с братом Гильермо вполне могли все это обставить вдвоем, а он при этом оставался бы в тени. – Валентина попыталась взмахом руки успокоить Оливера, который явно собирался перебить ее. – Но это всего лишь одна из миллиона гипотез, которые сейчас навскидку могут прийти мне в голову, а многие из них выглядят совсем безумными и обидными. Моя работа – докопаться до правды, понимаешь?

Оливер больше не улыбался.

– Одна из миллиона и абсолютно безумная. Я не убийца. А мой брат, к большому сожалению всей нашей семьи, – пустоголовый бродяга, сбившийся с пути. И это в лучшем случае, потому что, может, он вообще мертв. Я тоже могу напридумывать кучу гипотез, лейтенант, но эта твоя – полный бред.

– Я не хотела тебя обидеть, Оливер.

– Ну конечно, ты только хотела взглянуть, не сбросит ли убийца маску хорошего парня. Ты мне не доверяешь, это понятно, ведь я незнакомец с мутной семейной историей, а с момента моего появления в Суансесе потянулась целая цепочка страшных событий. Но знаешь что? Я проведу собственное расследование и докажу, что не имею к этому никакого отношения.

– Тебе нельзя в это ввязываться. Расследовать – это наша работа. Уже случились два убийства и покушение на убийство, а сегодня утром на пороге твоего дома оставили предупреждение. Любой твой шаг может оказаться опасным.

– Но сидеть сложа руки еще хуже. А кроме того, если я поймаю психопата, тебе придется согласиться сходить со мной на настоящее свидание. – Он снова улыбался.

– Разумеется, ты всегда можешь позвонить мне или заехать в отдел, чтобы узнать, как продвигается дело. – От предложенного свидания лейтенант уклонилась. – Оливер, я уже опаздываю. Боюсь, нам нужно заканчивать.

Пряча блокнот, Валентина Редондо скрыла ответную улыбку.

Дневник (14)

В тот летний сезон 1948 года “Голубой дом” так и не принял гостей. Чаконы решили разобраться с его дальнейшей судьбой, как только все прояснится и нормализуется. Может, он останется гостиницей, поскольку в летние месяцы постояльцев было много. Или, может, здание продадут, чтобы избавиться от воспоминаний про Игнасио.

С Ханой вновь стали случаться обмороки, и она на какое-то время вернулась в Инохедо, в дом отца, где уже вовсю резвился восьмилетний братик. Безудержная энергия ребенка была для нее почти невыносима – по крайней мере, в те дни. Успокоение она находила только во сне. А в остальное время сердце ее дико стучало, словно от затяжной и сильной тахикардии. Она понимала, что долго у отца оставаться не сможет. Ее выдал бы растущий живот. Клара обещала все уладить, попросила только подождать пару недель. Довериться ей.

Три недели спустя, как раз когда подходил к концу первый триместр беременности Ханы, Клара сдержала слово и явилась, как воинственная амазонка, в скромную семейную лачугу в Инохедо, чтобы сообщить всем важную новость. Новость с большой буквы, которая изменит все.

Хана потеряла сознание.

Аврора, их мачеха, отреагировала на это почти равнодушно, потому что ее вниманием завладело лицо Клары – еще более прозрачное, бледное и безупречное, чем когда-либо, с выражением абсолютной безмятежности и решимости.

Душа потрясенного и растерянного Бенигно разрывалась между гордостью, радостью и грустью.

Существует три разновидности людей: те, кто видит; те, кто видит, когда им показывают; и те, кто не видит.

Леонардо да Винчи (1452–1519)

Суббота, 13 июля.

Валентина проснулась поздно, ближе к десяти, но отдохнувшей себя не чувствовала. Легла она на рассвете, потому что допоздна выправляла отчеты и сопоставляла данные. Валентина встала и подошла к окну своей маленькой квартирки в Сантандере, день выдался прекрасный, пляж Сардинеро уже наводнили отдыхающие. Как же ей повезло найти за довольно небольшие деньги жилье прямо у пляжа, да еще в таком красивом здании в английском стиле, с белыми деревянными панелями. Правда, квартирка на четвертом этаже без лифта, но подобные мелочи не особо Валентину беспокоили, к тому же так у нее каждый день была физическая нагрузка. Сегодня она была бы совсем не прочь спуститься на пляж и поплавать, расслабить мышцы, но она не могла позволить себе передышку, пока дело о вилле “Марина” не закрыто. Вчерашний разговор с Оливером Гордоном заставил ее задуматься: может, нужно посвящать больше времени самой себе, гулять, развлекаться? Раньше она делала это чаще, а теперь разве что время от времени ходила перекусить и выпить с коллегами в конце рабочего дня. Карлос, ее последний бойфренд, один из немногих, с кем она встречалась, ушел от нее именно из-за этого – из-за того что она не умела жить в нормальном ритме, не планировала завести ребенка, из-за того, что понимал: он для нее не на первом месте. Прошло почти восемь месяцев с момента их расставания. Возможно, он был прав и она его не очень-то любила – или, во всяком случае, не настолько, чтобы он не чувствовал себя, как он выражался, “второстепенным персонажем”, она спокойно отпустила его после двух с половиной лет совместной жизни. Скучала ли она именно по нему или же накатывающая порой тоска просто от одиночества?

Она взглянула на свое отражение в зеркале: этот двухцветный взгляд. Она знала, что ее глаза приводят в замешательство незнакомых людей. Валентина задумалась: правда ли ее близкие привыкли к этому взгляду или же по-прежнему боятся смотреть ей в глаза? Эта “аномалия” была не врожденной, а приобретенной. Ей не нравилось вспоминать тот вечер, когда в возрасте двенадцати лет она стала гетерохромом. Той ночью ее брат Агустин умер в заброшенной галерее в Старом городе Сантьяго-де-Компостелы. Была ли и она ответственна за случившееся? Да, она была ребенком. Но вовсе не глупым, могла поступить иначе, могла вмешаться, не промолчать. Но Валентину лишило равновесия не случившееся с ее левым глазом, а то, что произошло той ночью, когда брат покинул свое тело, оставшееся лежать, словно какой-то мусор, среди древних камней. Он, такой большой, такой благородный, ее вечный защитник, вдруг превратился в неприступного молчаливого чужака с пустым взглядом, оказался способным на неожиданные подлости. После той зловещей ночи она замкнулась в себе. Врачи ничего не могли сделать с глазом, кроме как следить, чтобы он нормально функционировал. Глаз так и остался темным, черным, как горе матери, потерявшей ребенка. Безутешные родители отвели ее к психологу, а затем к психиатру. Она справилась с горем неплохо, хотя со временем у нее развилось небольшое навязчивое расстройство – болезненная мания порядка и чистоты. Она не терпела, когда что-то оказывалось не на месте, когда путь к счастливому финалу вдруг начинал идти зигзагом. Она хотела жить в идеальном мире, в котором ни один мальчишка из хорошей семьи не сможет связаться с дурной компанией и умереть. Чертов идеальный мир. Ради него она пошла в полицию, как ее дядя Марсиал. И никогда не надевала зеленую контактную линзу, потому что зло таилось там, внутри, настоящее зло, и она хотела помнить о нем всегда, осознавать его близость и его силу.

Валентина стряхнула путаный, болезненный сумбур и сосредоточилась на экране мобильного телефона. Ого. Несколько десятков звонков и сообщений – спасибо благословенному беззвучному режиму. Зато она хотя бы смогла поспать. Она принялась читать сообщения и отвечать на звонки. Все, кроме одного, были от людей из ее команды.

– Ривейро? Это я. Извини, телефон был на беззвучном режиме. Я тебя слушаю.

– У меня есть новости, – ответил сержант, наблюдая, как его жена Рут играет с детьми на кровати. В конце концов, суббота и еще нет десяти.

– Слушаю.

– Во-первых, личная помощница Ханы Онгайо, которая каждую неделю отправляла ее почту, сообщила, что раз в месяц один конверт исправно уходил по одному и тому же адресу в Суансесе. Угадай чьему.

– Педро Саласа?

– Бинго.

– То есть это подтверждает версию с шантажом. А помощница не знает, что было в конвертах?

– Без понятия, а она пять лет проработала у сеньоры Онгайо. Я раздумывал об этом, и мне кажется, что мотив шантажа наследственный.

– Это как? Объясни.

– Дети Педро Саласа начали получать деньги за несколько месяцев до смерти их деда. Мне пришло в голову, что незадолго до смерти тот мог поделиться с сыном источником своего благополучия, который, похоже, не иссякал годами.

– Если так, то дело касается какой-то тайны из сорок восьмого года, – задумчиво сказала Валентина, – когда исчез Игнасио Чакон, причем произошло это в поместье, где в то время работали Хана с сестрой. По удивительному совпадению потом они же служили у семейства Онгайо, в чьем доме и обнаружились кости ребенка с амулетом удачи семейства Чакон. Кроме того, в деле фигурируют “горные люди” – по-видимому, каким-то образом причастные к исчезновению Чакона, а Педро Салас-старший, как мы знаем, активно участвовал в республиканском сопротивлении. Конечно, все это не тянет на мотив, потому что события столь давнего прошлого утратили юридическую силу. Если честно, я не вижу тут мотива для шантажа.

– Согласен. Срок давности преступления, если оно имело место, истек, но после обнаружения скелета ребенка на вилле “Марина” словно распахнулась какая-то дверь, которую мы никак не увидим. Что-то от нас ускользает. Я вот что подумал, а вдруг останки – это ребенок сестры Ханы или самой Ханы? Если этот Игнасио Чакон и правда был таким бабником, как следует из отчета, который цитировал Сабадель…

– Да, но Хана сказала, что не могла зачать ребенка, пока не обратилась к покойному доктору Давиду Бьесго. И только спустя годы ей удалось родить Клару Мухику. Возможно, это ребенок Клары Фернандес.

– Мы можем сравнить ДНК ребенка с ДНК Чаконов или даже с ДНК Оливера Гордона. Педро Салас как-то связывал его с этим делом… иначе зачем он искал информацию о нем в интернете? И почему Хуан Рамон Бальеста повторял, что Оливер в опасности?

– Ты прав, – согласилась Валентина. – С Оливером Гордоном проблем не будет, я попрошу его предоставить нам образец слюны. С потомком Чаконов, которого я допрашивала на днях, могут возникнуть трудности, но мы постараемся вести себя с ним повежливей – на тот случай, если судья Талавера откажется выдать ордер. На образец ДНК Клары Мухики тоже было бы интересно взглянуть. – Валентина сделала паузу, будто раздумывая над чем-то, что они только обсудили. – Но послушай, Ривейро… ведь Педро Салас шантажировал Хану Онгайо лет двенадцать, и безо всяких мертвых детей, спрятанных на вилле “Марина”. Появление костей, похоже, все перевернуло с ног на голову, но это как-то связано с настоящим, поэтому Педро Салас и искал информацию об Оливере Гордоне, о вилле “Марина” и об Онгайо. Вспомни вырезки из газет, которые при нем нашли.

Ривейро увернулся от подушки, брошенной во время подушечной баталии, которую его жена с детьми затеяли на кровати, и вышел на террасу.

– Возможно, Педро Салас обнаружил какие-то скандальные подробности, связанные с детскими останками, и потребовал больше денег. Вот почему у него были при себе вырезки, когда в день своей смерти он отправился на причал. Что, если он вовсе не собирался рыбу там ловить? Он ведь знал, что день для рыбалки неподходящий. Да и просто прогуляться как-то не в его духе. Нет, он отправился на пристань по какой-то конкретной причине. Раннее утро, свидетелей почти нет, а если бы кто и встретился, то не удивился, ведь Педро вечно околачивался там с удочкой. Собеседника его могли принять за обычного туриста или зеваку из тех, что липнут с вопросами, как нынче клюет… Словом, встреча шантажиста и шантажируемого, – заключил Ривейро, хоть и не особо уверенно.

– Эта версия не лишена оснований. – Валентина прикрыла глаза, пытаясь сконцентрироваться. – Но я не могу себе представить сеньору Онгайо бредущей по причалу в Суансесе. Пистолет вполне мог принадлежать ей, он из военной эпохи, а она, судя по нашим данным, охотилась на нацистов, так что могла оставить себе оружие. Но я же видела ее, Ривейро, – крошечная, худенькая, еле ходила. Не под силу ей такое сделать. К тому же на пристань ее должна была отвезти прислуга, не такси же ей заказывать.

Ривейро рассмеялся:

– Только представь: “Сеньор таксист, подождите меня тут, но только выключите счетчик, я быстро, лишь укокошу вон того типа на причале и мигом вернусь”.

– Да брось, – тоже рассмеялась Валентина, но тут же вновь стала серьезной. – А что там с компьютером и телефоном Саласа? Нашли что-нибудь?

– Ничего. В компьютере, как я уже говорил, запросы о фирме анчоусов – полагаю, для проверки платежеспособности компании, раз уж для Педро Саласа они были постоянным источником дохода. Наверняка он был наслышан про увольнения в Сантонье, про кризис в этом секторе и все такое. Следил, чтобы его курица, несущая золотые яйца, не сдохла. Насчет мобильного телефона пока тоже тишина, потому что из телефонной компании на наш запрос еще не ответили.

– Ну да, обычная песня. Посмотрю, даст ли Клара Мухика разрешение установить, с какими абонентами связывалась ее мать незадолго до смерти. Вряд ли она будет против. Но иначе придется просить судью Талаверу, а пока он выдаст запрос и из компании что-то ответят, могут уйти недели. Еще ведь и пора летних отпусков. Так, есть у тебя еще что-нибудь?

– Кое-что любопытное. Думаю, ты оценишь. Вчера поздно вечером, когда я возвращался из Комильяса, мне позвонили из одного отеля, расположенного недалеко от причала. Один швейцарский турист во время утренней пробежки видел мужчину, по описанию похожего на Педро Саласа, в компании женщины.

– Женщины? Но на Хуана Рамона Бальесту покушение, кажется, совершил молодой мужчина. Черт, с этого и надо было начинать. А он смог ее описать?

– Приблизительно. Сказал, что, похоже, не очень старая, брюнетка, волосы средней длины, собраны в хвост, довольно полная, одета во что-то свободное вроде спортивного костюма, но больше ничего добавить не может. Он видел ее только в профиль.

– Брюнетка? – Валентина вздохнула. – А Клара Мухика блондинка.

– Она могла быть в парике, – заметил Ривейро, – не будем исключать и такой возможности.

– Конечно. А вы пробовали сделать фоторобот с его слов?

– Нет, если честно. Говорит, что видел ее полсекунды, сбоку, больше ничего припомнить не может. Саласа он описал тоже весьма абстрактно, поэтому у нас есть серьезные сомнения в том, что это действительно был Педро Салас и его убийца. Но есть еще кое-что.

– Ривейро, ты меня до инфаркта доведешь, клянусь.

– Да просто много всего, и все важное. Перескажу, что мне сообщили Камарго, Торрес и Субисаррета, – кстати, они тебе тоже названивали. В общем, они довели до белого каления всех сотрудников архива, но выяснили последнее местонахождение Клары Фернандес. Лучше сядь. Готова?

– Готова, давай.

– Монастырь Регины Коэли в Сантильяне-дель-Мар, куда она поступила в качестве монахини в сорок девятом году. А дальше ее след теряется, она просто растворилась в воздухе.

– Но ведь это же… черт, Ривейро, ведь это там раньше были францисканки, Сабадель об этом рассказывал. А сейчас они в другом монастыре, как его там, ну, тот, куда мы ездили…

– Сан-Ильдефонсо, – подсказал Ривейро. – Я помню. Торрес вчера им звонила, но нам велели ждать разрешения настоятельницы – сестры Мерседес, с которой мы на днях беседовали и которой очень вовремя поплохело.

– Мы можем затребовать ордер. К тому же Сабадель убежден, что сестра Мерседес солгала про Тлалока. Он уверен, что она должна знать, что в Сантильяне-дель-Мар есть его изображение. Возможно, она пытается защитить Клару Фернандес. В конце концов, если Клара еще жива, то она послушница ее ордена. Но это будет непросто. Придется обращаться за ордером к начальству, потому что речь идет о вопросах, касающихся епархии Сантандера.

– Да, я тоже так думаю. Может, лучше дождаться понедельника и постараться договориться по-хорошему? Да и ордера все равно пришлось бы ждать несколько дней, – вздохнул Ривейро. – Расскажу тебе пока, что мне удалось узнать благодаря приятелю из лаборатории.

– Разумеется, информация неофициальная.

– Само собой. Значит, я спросил его насчет обыска в палате Хуана Рамона Бальесты, нет ли чего важного, что нам могло бы помочь, но они ничего не обнаружили – ни следов, ни биоматериала, ничего.

– Что это значит? – удивилась Валентина.

– Они не нашли ни свинцового сурика, ни оксида свинца, ничего подобного.

Валентина несколько секунд помолчала.

– Тогда получается, что преступников может быть двое, при этом они могут быть сообщниками, а могут и не быть. В первом случае подозреваемая – молодая женщина, которую якобы видел швейцарский турист, а во втором – молодой человек, который, по словам Хуана Рамона Бальесты, на него напал, хотя, если учитывать не слишком здоровую голову старика, полагаться на его версию особо не стоит.

– Думаешь, мы можем исключить Хану Онгайо из списка подозреваемых даже в случае Давида Бьесго? Хотя… А вдруг это все-таки она его отравила? Конечно, с временем осечка, принимая во внимание свойства яда, но она ведь могла разработать схему, нет? – предположил Ривейро.

– Нет, Хана Онгайо не могла убить врача. Не сходится: слуги утверждают, что он ушел в пять, а до момента смерти прошло много времени, просто невозможно такое замедленное воздействие. А вот почему она покончила с собой – открытый вопрос. Из чувства вины?.. У тебя есть варианты?

– Никаких.

– Ну тогда я поговорю с остальными, пусть продолжают рыть, но раньше понедельника, боюсь, мы не сможем сделать ничего больше. В любом случае сегодня я иду на похороны сеньоры Онгайо, не только чтобы поддержать Клару, которая вряд ли сейчас нуждается в моем обществе, но и понаблюдать за присутствующими. Поскольку тут все так тесно переплетено, убийца вполне может заглянуть на кладбище, как считаешь?

– Да вообще-то я как раз собирался спросить, не подъехать ли и мне тоже, хотя, думаю, там соберется тьма народу и будет сложно кого-либо вычислить.

– Ну уж нет. Нечего тебе сегодня делать в Комильясе. Мне птичка нашептала, что у тебя дома есть двое троглодитов, которые мечтают пойти на пляж с мамой и папой. Отдохни, Ривейро. В понедельник ты мне нужен бодрым, а то и завтра, если вдруг будут новости. Сейчас переговорю с остальными, но им всем тоже надо отдохнуть и проветрить мозги, переключиться, иначе мы увязнем в старых идеях. Я же займусь францисканками.

Ривейро улыбнулся, благодарный за то, что Редондо не давит на него. После этого расследования будет новое, а потом опять и опять – и все важные. Им всем и правда требовался отдых.

– Лейтенант, а сама ты собираешься отдохнуть?

– Ну разумеется. Планирую тут устроить супермегавечеринку на выходных, но тебе ничего не говорила, потому что ты не приглашен.

– Ладно, но если соседи вызовут полицию, ты влипла, – ухмыльнулся Ривейро, наблюдая, как дети наводят порядок после подушечного сражения.

– На это я и рассчитываю, Ривейро, – сказала Валентина и серьезно добавила: – Если вдруг будут новости, то мы на связи, договорились?

– Договорились.

Закончив разговор, Валентина почувствовала еще более глубокую пустоту, чем обычно. Голоса домочадцев Ривейро, доносившиеся из трубки, пробудили в ней тоску по собственной семье – родителям, младшей сестре и двум племянникам, оставшимся в Галисии. Ее немного утешила мысль, что через несколько дней она уедет в отпуск. Валентина не была склонна к сентиментальности, но сейчас отчаянно затосковала по маминому голосу, по запаху, доносившемуся с кухни, когда мама колдовала у плиты, даже по вечному ворчанию отца по поводу ее одежды, прически и отсутствия стабильных отношений. Не то чтобы они никогда не конфликтовали, но все свои разногласия выясняли в открытую, а потому Валентина, несмотря на мрачную тень прошлого, всегда находила у родителей тепло и надежную поддержку. В самых неприятных и тяжелых ситуациях, в моменты самых сложных решений они были рядом. Скрытой бухтой лейтенанта Редондо было не какое-то место или воспоминание, а ее родители.

Набирая номер родительского дома, Валентина подумала, что где-то совсем рядом убийца, а то и двое, караулят какого-нибудь очередного старика или бродят вокруг виллы “Марина”. Она поняла, что в эти выходные она точно не сумеет расслабиться. Она ясно ощущала, что где-то там, снаружи, ее поджидает хитрая, холодная, властная тень.

Дневник (15)

Постепенно о том ужасном преступлении, совершенном таинственным убийцей, стали упоминать все реже. И, как это водится, народная молва признала виновником некий демонический и кровожадный дух, проживавший в так называемой Ведьминой пещере в Суансесе. Кочуя из уст в уста, история о страшном и загадочном убийстве превратилась в легенду, согласно которой летними ночами на пляже Санта-Хуста можно встретить дона Игнасио, что бродит возле часовни и руин Сан-Тельмо в поисках своих потерянных ног, без которых он не может перебраться в иной мир и почить там спокойным сном, как и полагается мертвецу.

Клара, умная и расчетливая, а также невероятно великодушная, вознамерилась избавиться от того чувства пустоты, что преследовало ее, отогреть свое заледеневшее сердце. Для этого, а также чтобы позаботиться о будущем младенца, который вот-вот должен был родиться, она продумала поразительный план действий.

Чтобы удовлетворить твое любопытство, перенесемся в ноябрь 1948 года.

Клара и Хана находятся в Суансесе, в доме господ Онгайо, которые отбыли в Южную Америку, хотя к Рождеству намерены вернуться. Их потрясающий летний особняк еще строится, хотя правое крыло уже готово. Но остальная часть дома будет завершена после суровой кантабрийской зимы. Из огромных окон виден Ракушечный пляж, к которому имеется собственный выход, поскольку особняк расположен на скалистом холме, что отделяет Ракушечный пляж от Пляжа безумцев. Господам Онгайо принадлежит там часть плоской вершины холма, что смотрит на море, дом расположен в самой верхней части, а отдельное жилище для слуг находится ниже, потому виды оттуда открываются не такие роскошные, зато пляж прямо под боком. По странной прихоти сеньора Онгайо, много путешествовавшего по свету, оба здания совершенно не похожи: двухэтажный семейный особняк с мансардой явно вдохновлен викторианским стилем, в то время как дом для прислуги напоминает скорее горную хижину, сложенную из тяжелых булыжников и гигантских бревен.

Романтический облик обоих зданий оттеняют высаженные секвойи и две пальмы, а аллея платанов, что тянется к дому от ворот, защищает поместье от любопытных взглядов.

Прямо сейчас сестры находятся на небольшой кухне в доме прислуги. Они спорят.

– Я все равно не согласна. – Хана качает головой, глядя на свой огромный живот, она сидит на стуле у дровяной плиты.

– У тебя нет другого выхода, сестренка. К тому же я сама так решила. Чего мне ждать от жизни?

– Почему это? Ты можешь найти себе мужа, пусть даже небогатого, будешь счастлива с ним, построишь свой собственный дом. Ты можешь…

– Могу вкалывать всю жизнь как рабыня. Могу не найти мужа. До сих пор ведь не нашла.

– Ты просто не хотела. Многие парни к тебе сватались, Клара, ты же знаешь.

– Но ни один мне не понравился настолько. – Клара отворачивается к окну, смотрит на пустынный Ракушечный пляж.

– А как же все твои планы?.. Все наши планы? Мы могли бы осуществить их, тебе необязательно уходить в заточение.

– Это монастырь, а не тюрьма, – отвечает Клара, не глядя на сестру.

Хана говорит громко и решительно:

– А что может больше походить на тюрьму, чем орден францисканок? Францисканки, придумала тоже! Хоть бы выбрала не такой закрытый орден. У тебя еще есть время передумать.

Клара вздыхает. Похоже, они не впервые спорят на эту тему. Когда она отвечает Хане, на лице у нее написана решимость.

– Это наилучший вариант. Я буду рядом с вами. Мы уже сто раз это обсуждали, Хана. Ты не понимаешь, что Сантильяна-дель-Мар находится близко от всего? Разве ты не знаешь, что у ордена францисканок самый хороший приют в Сантандере? Ты не думаешь, что лучшего места, чтобы позаботиться о будущем, не найти? – Она смотрит на выпирающий живот Ханы, а потом устремляет цепкий и суровый взгляд в ее зеленые глаза.

– Ясное дело: святая Клара уходит в монастырь, чтобы заботиться о моем приблудыше, чтобы никто не узнал, что мы сделали с отцом ребенка и что я мать-одиночка, да? Так лучше я сама и уйду в монастырь! – сердито кричит Хана, чувствуя, что ее лишают материнского статуса, что Клара задвигает ее на задний план. – Мне не нужно от тебя никаких жертв, незачем тебе становиться мученицей, Клара! Ты не понимаешь, что так я останусь совсем одна? Не понимаешь? – Рыдая, она встает, в мольбе сжимает ее руки.

Клара обнимает младшую сестру.

– Случившееся той ночью, может, и было грехом. Но я не чувствую своей вины, Хана. И ты тоже не должна. Этот подлец заслужил, чтобы с ним так поступили. Я ухожу в монастырь не из-за ребенка. Ты же догадываешься, что, скорее всего, его усыновят? Но в этом случае, если мы захотим, мы его не потеряем и позаботимся о нем. Как сможем. Но мы заслуживаем жить, Хана. Ты заслуживаешь жить. И я. Я больше не хочу прислуживать, склонять голову перед гостями, подбирать объедки за господами, мечтать о взаимной любви, которой никогда не случится. Я хочу другой жизни. Это ты меня не понимаешь. Я смогу читать и писать… смогу не думать о войнах, терактах, голоде. Смогу жить спокойно, – со вздохом говорит Клара, глядя на Хану с бесконечной нежностью.

Та отзывается:

– Францисканки живут очень аскетично. Может, тебе придется голодать. А как тогда я смогу тебе помочь? Как? И как мы будем общаться?

Клара улыбается чуть ли не весело.

– Будем переписываться. А если понадобится, я смогу иногда сбегать. Например, притворюсь больной, чтобы посетить доктора. И я сомневаюсь, что они голодают. Я там не видела ни одной тощей монахини! – Клара чуть ли не прыскает.

Хана слегка улыбается. Сестры ненадолго замолкают. Хана с тоской думает о том моменте, когда они расстанутся.

– Когда ты уйдешь в монастырь?

– Да сколько можно повторять! В конце лета. Весь этот процесс до пострига ужасно скучный. Мне нужно еще немного времени, чтобы все подготовить и уладить, мое желание вступить в орден и посвятить себя служению Богу должно быть достаточно сильным – они очень недоверчивы, эти францисканки. К тому же сестра Мерседес, которую ко мне приставили, постоянно заставляет меня молиться и искать в душе ответ, правда ли я хочу порвать с… “прежними условиями жизни”. – Клара искренне смеется. – Представляешь? Мои условия! Да мы же с детства только и делали, что работали!

Хана грустно улыбается.

– Да, за исключением праздников… и нашего незабываемого лета в Комильясе.

– Да, – кивает Клара, – и нашего лета в Комильясе. Больше такого не повторится.

– Нет. Ни для меня, ни для тебя. А я? Что станется со мной, Клара? Ты все еще веришь, что я найду мужа, добьюсь хорошего положения, но я-то потеряла надежду. И друзей у меня нет. А моего ребенка будут растить другие люди. И если никто про это не узнает, то разве что чудом. Если бы кто узнал… мать-одиночка, Клара! Все тут же свяжут это с исчезновением Игнасио. Люди начнут болтать. А вдруг я совершила ошибку? Я часто об этом думаю. Я позволила Луису уйти. Я все еще гадаю, зачем он все же пришел тогда в Убиарко.

Выражение лица Клары становится жестким.

– Луис уже женился. И он всегда останется жалким бедняком. Тебе это известно. Не окажись дон Игнасио таким негодяем, все было бы иначе. Тварь! – Клара со злостью сжимает кулаки. Она старается сдержаться, расслабляется и снова улыбается. – К концу лета я еще не стану монахиней. На это понадобится два года. Я буду носить облачение, но клятвы будут временными. Затем три года буду послушницей. И только после этого приму постриг. Я стану молиться обо всех. Прежде всего – о Давиде, потому что кто знает, что с ним может случиться, раз он угодил в такое. Хоть бы он остался во Франции и не возвращался в горы, в это разбойничье гнездо. И буду молиться о тебе и твоем будущем. У меня так много причин молиться, Хана. Может, так я стану ближе к маме… и к Антонио. И о тебе смогу позаботиться, дуреха. – Она крепко обнимает Хану. – Видишь, еще не скоро все случится.

– Не скоро… – печально повторяет Хана.

– Хватит времени, чтобы выдать тебя за старшего сына Онгайо.

– Что?! Да ты тронулась умом? – изумленно спрашивает Хана и отстраняется от сестры.

– Спокойно, я все продумала.

– Ага, как с доном Игнасио, – ехидничает Хана, которую беременность не сделала мягкой и покладистой.

– Нет. Теперь все будет иначе.

– Конечно. Потому что я, Клара, больше не собираюсь охотиться на сеньоров. Мне хватило тайной беременности. Я уже четыре месяца прячусь в этой хижине. Четыре! Когда ребенок родится, я не хочу его видеть, я не могу. Отнеси его в монастырь, как мы решили. Но больше не кружи мне голову. Буду вместо тебя прислуживать Онгайо, раз они милостиво согласились на это после твоего внезапного религиозного порыва, – Хана особо подчеркивает последние слова, – но пусть жизнь сама рассудит. А после той ночи… я не думаю, что это может закончиться хорошо.

– Хватит притворяться скромницей, Хана. – Сестра насмешливо глядит на нее. – Пока все идет по моему плану. Ты смогла укрыться здесь, дом достроят только весной, а ребенок родится в декабре или первых числа января, и мы отнесем его францисканкам. А потом мы вместе станем служить в Торрелавеге, пока я не оставлю работу в начале лета…

– Но ты разве не собиралась вступить в орден до окончания сезона?

– Да, но это же не в один момент делается. К тому же на Рождество вернется чета Онгайо с сыном.

Хана вздыхает.

– С каким еще сыном?

– С каким, каким… старшим. Их четверо. Один уже женат, другой еще совсем молокосос, третий военный, его интересует только оружие, да и вообще он туповат, а вот старший из них…

– Дон Эладио?

– Он самый.

– Но разве он не обручен с кем-то в Пуэнте-Вьесго?

– Что-то вроде того. Но они уже несколько месяцев не виделись. Так что просто улыбайся и будь милой. И, как ты говоришь, “пусть жизнь рассудит”.

Хана качает головой:

– Ты ведьма. Не знаю, что тебя ждет в монастыре.

Клара хохочет.

– Как что? Веселье.

Смех вдруг смолкает, словно срезанный ножом, – лицо Ханы искажает гримаса боли. Струйка крови появляется между ног, пропитывает складки юбки.

Сегодня виллу “Марина” впервые посетит смерть.

Пусть смерть вас не пугает. Она либо закончит, либо изменит наше существование.

Луций Анней Сенека (4 г. до н. э. – 65 г. н. э.)

Вечер субботы выдался удушливым не только из-за жары. На похоронах Ханы собралось много народу. Ривейро оказался прав: в такой толпе невозможно приметить подозрительное лицо. Но Валентина поняла, что Хану очень любили в Комильясе, и пусть не все были с ней близки, но ее уважали. Местные жители понимали, что во многом своим прогрессом городок обязан именно Хане, а также хотели воздать должное ее благотворительной работе. Могла ли Хана быть убийцей? Возможно, но при этом часть ее души стремилась делать добро.

Валентина Редондо долго беседовала с судьей Талаверой, который тоже приехал в Дом герцога перед похоронами. Заручившись согласием судьи, Валентина осмелилась обратиться к Кларе Мухике с необычной просьбой, да еще и в такой особый день. Для этого она выждала момент, когда сможет остаться с Кларой наедине, причем в той самой комнате, где несколько дней назад Хана угощала Валентину и Оливера кофе. С того их визита, казалось, прошла вечность.

– Клара, прости, но мне придется попросить тебя об одной вещи, которая тебе не понравится. Я понимаю, что это не лучший момент…

– Нет, не лучший. – Судмедэксперт покачала головой. Выдохнула, набрала воздуха и покорно сказала: – Говори, что тебе нужно.

Валентина подошла к Кларе, сидящей на том самом диване розового шелка и бархата, где они в последний раз видели Хану. Присела перед ней на корточки, взяла ее руки в свои.

– Ты же понимаешь, что я бы ни о чем таком не просила сейчас, если бы не считала крайне важным. – Она вздохнула и немного промолчала. – Но мы думаем, что смерть твоей матери может быть связана с делом на вилле “Марина”.

– Валентина, она покончила с собой. Покончила с собой, понимаешь? Никто в нее не стрелял, ее не травили… – Голос у Клары сорвался. – Или тебе что-то известно, чего не знаю я?

– Нет, однако нам нужно проверить все версии. Ты сама всегда так делаешь. Я не ставлю под сомнение самоубийство, но причина?.. Твоя мать приняла это решение после того, как были найдены останки ребенка в доме, некогда ей принадлежавшем. Ты знаешь, что затем произошло два убийства. Клара, мы знакомы уже несколько лет, и я уверена, что ты тоже хотела бы добраться до сути этого дела.

Клара кивнула. В других обстоятельствах она бы прошлась насчет покойников, отпустила пару своих фирменных шуток из разряда черного юмора. Но сегодня – нет. Сегодня она хоронит мать. Клара посмотрела Валентине в глаза:

– Что вам нужно?

– Еще раз осмотреть дом. По крайней мере, комнату твоей матери и кабинет, где она работала, что-то явно от нас ускользнуло. И еще ДНК. Мне нужна твоя ДНК. И… ДНК твоей матери.

– Моей матери? Но…

– Да, поэтому я так тороплюсь. Я могу взять образец ее волос с расчески, но если не получится, мне придется…

– Взять их у трупа. – Клара договорила за нее.

– Именно, – почти прошептала Валентина. – Мы будем осторожны, всего пары волосков хватит для достоверной пробы.

Казалось, Клара задумалась.

– Понимаю… Делай, что считаешь нужным. Я доверяю тебе. У тебя есть все необходимое? – На мгновение в Кларе заговорил эксперт-профессионал.

Валентина достала из сумки ватную палочку в стерильной пластиковой капсуле и протянула подруге. Клара вынула палочку из упаковки, без колебаний поелозила ею во рту и вложила обратно в капсулу. Потом поднялась и устало улыбнулась Валентине. Выходя из комнаты, она вдруг развернулась и впилась в Валентину взглядом:

– Если какой-то ублюдок как-то связан со смертью мамы, остановите его. Я не хочу его видеть, только в зале аутопсии.

Валентина лишь кивнула. Удостоверившись, что Клара направилась к мужу и его родственникам, она взялась за работу. К счастью, тщательно изучив расчески Ханы, Валентина сумела собрать достаточно материала, чтобы передать на экспертизу в одну из частных лабораторий Сантандера. Она испытала облегчение: не придется возиться с трупом Ханы, чтобы получить образец ДНК. Просмотрев почту и бумаги покойной, она не обнаружила ничего интересного, кроме только что полученного счета за телефон, который оставила себе, чтобы внимательно изучить после похорон. Она приехала поддержать Клару, но не только объятиями, а еще и действиями, расследованием. Валентина не собиралась уезжать из Комильяса с пустыми руками, хотя и сомневалась немного в том, что Клара пойдет ей навстречу. Она считала, что хорошо знает подругу, но в минуты горя люди не всегда ведут себя согласно ожиданиям. Однако Клара не стала возражать. Возможно, понимала, что судья Талавера все равно выдаст ордер, но прежде всего, она сама хотела приблизиться к разгадке. Может ли “ангел виллы «Марина»” быть связан с Кларой Мухикой? Или с убийствами?

Клара похоронила мать, не пролив ни слезинки, хотя глаза ее скрывали огромные темные очки. В воздухе ощущалось какое-то беспокойство, какая-то будоражащая неизвестность – это было самоубийство, а не естественная смерть. Все гадали, почему Хана так поступила. Люди перешептывались, обменивались домыслами.

Клара тоже задавалась вопросом, почему мать решила опередить смерть, а не дождаться ее неминуемого прихода. Ее печалила не только сама смерть матери, ее изводило ощущение вины. Навещай она мать почаще, позвони ей накануне… Когда они вообще, черт возьми, разговаривали в последний раз? Не считая быстрого обмена репликами, когда им привезли тело Давида Бьесго почти три недели назад. Как твой артроз? Что читаешь? Ну да, разумеется, я скоро к тебе приеду, так много работы. Да, Лукас прекрасно, ну только аллергия, сама понимаешь. Звони, если что-то понадобится. Целую, мам.

Как, наверное, ей было одиноко. Хане Онгайо, которая всегда была такой сильной и решительной, такой деловой и предприимчивой – женщине, в каком-то смысле опередившей свое время. По крайней мере, такой Клара видела мать: железная леди, вежливая и приятная в общении, но в глубине души всегда одинокая, всегда держащаяся настороже. Клара знала, что мать в прошлом сотрудничала с охотниками за нацистами, с политиками, даже со шпионами, но капсула с цианидом… Как матери удалось хранить что-то такое тайком от нее? Возможно, у Ханы Онгайо хватало секретов, о которых никто не знал. Клара любила мать, но долгие годы обида на нее перекрывали прочие чувства. Она так часто чувствовала себя брошенной… Мать то отсутствовала месяцами, то чередой шли деловые встречи и благотворительные вечера, то погружалась в заботы о бездомных, словно пытаясь усмирить муки совести, в то время как ее дочь оставалась на попечении нянь или торчала в дорогущих школах-пансионах. Клара сдержала рыдание. Тоска сдавила ей горло. Она попыталась представить себе последние минуты жизни матери. Почему она решила уйти из жизни именно там, на той скамейке? Когда ее нашли, она улыбалась. Она все еще улыбалась, когда приехала Клара. Она напоминала нашкодившего ребенка, усохшая с годами, крошечная, худенькая… На расслабленном лице покой, совершенно не вязавшийся с самоубийством. Что мать хотела увидеть перед смертью? Бескрайнее море? Кладбище? Нависающий над кладбищем ангел крепко сжимал огромный меч, и казалось, что он вот-вот оживет и вырвется из-под каменной пленки, скрывающей живую плоть. Эта статуя из белого мрамора, эти полные ярости глаза видели последний момент жизни ее матери.

Клара постаралась сосредоточиться на погребальной процессии, чтобы только не думать, не сломаться. Она посмотрела на Валентину. Та стояла прямо – воплощенный профессионализм, никаких эмоций. Но она тут. И Клара знала, что не только из вежливости. Она невольно скривила губы в улыбке: глаза Валентины прочесывали публику. Даже сейчас на службе. Валентина никогда не отдыхает. Но Клара знала, сколько в подруге тепла, пусть даже та не особо умела проявлять нежность. Но как осторожно она задавала вопросы, как она ее обнимала… За двухцветным взглядом лейтенанта прятались не только строгость и цепкость.

Для Клары не было секретом, почему потух один из зеленых глаз Валентины. Она знала, как та тоскует по своему брату, сбившемуся с пути, и знала, что об этой потере известно очень немногим – Валентина ревниво оберегала свое горе, как тяжкий груз, от которого не старалась избавиться. Присутствие подруги подействовало на Клару успокаивающе – она не сомневалась, что всегда может на нее рассчитывать. Но тут же снова навалилась усталость, мысли опять устремились к матери. Мама, что ты сделала? И как я теперь могу попросить тебя остаться?

Валентина чувствовала, что Клара за ней наблюдает. Печаль подруги не была показной, это очевидно. Тягостная атмосфера, почтительное молчание, за которым последовали перешептывания, напомнили Валентине похороны брата. С того дня прошло уже больше двадцати лет. Ей тогда не следовало ходить на похороны, врачи предписали покой. Ей было всего двенадцать, и ее потухший левый глаз скрывался под повязкой, заплывший уродливым кровоподтеком. Это он ее ударил. Он не хотел причинить ей боль, в этом она не сомневалась. Просто хотел оттолкнуть, убрать с дороги, он был не в себе. В тот момент это был не ее брат. Это был кто-то другой, забравший его голос и тело. Его отравили наркотики. Ему нужны были деньги. Точка. Убраться оттуда и достать товар. Точка. Так он сказал. И безо всякого стыда вытянул жемчужную нить из маминого комода. Родители отвезли его в реабилитационный центр. Он проходил терапию. Все еще можно было изменить к лучшему. Разве они не были сплоченной семьей? Но однажды в автобусе он познакомился с девушкой. В той поездке что-то случилось, что-то хорошее. Романтические отношения были запрещены до выздоровления, он это знал, таковы правила. Но что ему эти правила. В гробу он видал подобное дерьмо. Но потом вдруг девушка исчезла, и это его уничтожило. Его мозг снова оказался во власти наркотиков.

Валентина знала об этом. Она видела его с девушкой. Она должна была что-то сказать. Сделать что-то. Но тогда их бы разлучили, а разве это не ускорило бы финал? Возможно, он заслужил такой жестокий удар. Она знала, что если бы не наркотики, он никогда бы не ударил ее. Когда Валентина упала, его уже не было в комнате – он сбежал, забрав все ценное, что только сумел найти, а она не смогла его остановить. Понимал ли он, что натворил? Может, и да. Может, он прекрасно осознавал свои действия. Может, именно по этой причине он превысил дозу. Наркоман прекрасно знает порог сопротивления собственного тела. И Валентину мучила мысль, что в момент просветления брат решил уйти навсегда, чтобы больше никому не причинить вреда. Родителям. Ей. Ее старший брат, смелый и благородный засранец. Все его обещания растаяли в воздухе.

Лейтенант Редондо отбросила воспоминания. Она пришла на похороны не для того, чтобы отдаться собственной скорби. Она внимательно изучала толпу, иногда поглядывая на экран мобильного телефона, переведенного в беззвучный режим. Звонки, сообщения, но не от того, от кого она ждала. Она несколько раз звонила Оливеру Гордону, но все безрезультатно. Ей кое-что было нужно от него, но сейчас она всерьез беспокоилась. Эта записка с угрозой на террасе его дома… вдруг с ним что-то случилось? Печаль уступила место тревоге: куда, черт возьми, подевался Оливер Гордон?

Самое прекрасное, что мы можем испытать, – это ощущение тайны. Она источник всякого подлинного искусства и науки.

Альберт Эйнштейн (1879–1955)

Воскресенье, 14 июля.

Было раннее утро, однако выходной день явно не сулил спокойствия. Валентина пыталась спланировать день, сидя в своей квартире, такой же безупречной и ухоженной, как она сама, и потягивала горячий кофе с молоком из большой кружки. Перед ней была разложена схема с данными по делу виллы “Марина”, испещренная стрелками.

Звонок.

– Оливер? Куда ты подевался? Я пыталась дозвониться до тебя вчера, звонила минимум полдюжины раз. Ты как, в порядке?

– Да, в порядке. Бензином меня больше не обливали. Прости, что вчера не ответил – забыл телефон дома, а когда увидел пропущенные звонки, было уже слишком поздно перезванивать.

– Ясно. Нам надо встретиться. И лучше не на кладбище, потому держи телефон при себе, пока дело не закрыто, договорились?

– Так и знал, что ты соскучилась.

– Мне надо взять у тебя образец ДНК. – Валентина невольно улыбнулась.

– ДНК?

– Да, поэтому я тебе вчера и звонила.

– А я-то надеялся, что ты хочешь позавтракать вместе. То есть могу не рассчитывать, так?

– У англичан, я смотрю, хорошее настроение по утрам в воскресенье. Сегодня лаборатории закрыты, так что я бы взяла пробу завтра утром, чтобы образец отправился на экспертизу свежим.

– Договорились, никаких проблем. А что нужно сделать? Вы возьмете у меня кровь или как?

– Нет, – рассмеялась Валентина, – достаточно просто немного слюны.

– Понял. Когда мне подъехать?

– В девять не слишком рано?

– Ради всего святого, я же англичанин, как это может быть “слишком рано”?

– Спасибо, Оливер. – Валентина помолчала. – Это необязательно, ты можешь отказаться, а судья уже решит, нужно проводить тест или…

– Лейтенант, – перебил Оливер, – я уже сказал, что готов сотрудничать со следствием. Но я не очень понимаю, зачем тебе моя ДНК. Думаешь, этот ребенок может быть связан с моей семьей? Мою мать удочерили, и она вряд ли имеет какое-то отношение к дому.

– Я знаю, Оливер. – Валентина не собиралась признаваться, что продвигается вслепую. – Но мне нужно проверить абсолютно все, чтобы выработать обоснованную гипотезу.

– Ладно. Кстати, и я смогу быть вам полезен.

– Вот как?

– Да. Я же говорил, что займусь собственным расследованием, что не буду сидеть сложа руки. Вчера ты не смогла до меня дозвониться, потому что я ездил в Сантильяну, к Чаконам.

– Куда?! Да как тебе это в голову взбрело? Я же предупреждала, чтобы ты не лез куда не просят! – Валентина разозлилась. – Оливер, твои английские шуточки и игра в детектива не спасут тебя ни от пули, ни от яда, ни от того, что твой дом могут облить бензином и поджечь. Господи… И что там произошло?

– Если ты закончила орать, расскажу.

– Закончила орать?! – взъярилась Валентина, но тут же осознала, что и вправду орет. – Отлично, Шерлок, так что ты узнал?

– Что Исан Саэнс, с которым вы разговаривали, вам соврал.

– Соврал? В чем?

– Когда я вчера приехал, его дома не оказалось, но зато там были его жена с детьми – кстати, те еще разбойники, – а в гостиной сидела бабушка в инвалидном кресле…

– Бабушка? То есть его мать и сестра Игнасио Чакона, который исчез в сорок восьмом году?

– Она самая – Долорес Чакон. В общем, я представился, объяснил жене Саэнса, что на вилле “Марина” обнаружили фигурку Тлалока…

– Но это же тайна следствия, Оливер!

– Не совсем. Я же не сказал ей, что фигурку нашли вместе с костями. Из газет она уже знала об этой истории и обо мне, но я даже не заикнулся о связи Тлалока с ребенком. И не сказал, что приходил уже вместе с вами и что сотрудничаю с полицией.

– Извини, Оливер, технически ты не сотрудничаешь.

– Ну да. В общем, я просто сказал, что нашел дома эту фигурку и хотел бы знать, принадлежит ли она им или, может, они знают ее происхождение, учитывая, что их дед привез изображение Тлалока из Мексики.

– И?..

– И Берта, жена Саэнса, понятия об этом не имеет. Она только в курсе, что вы к ним заезжали на днях, а ее муж велел обыскать чуланы, нет ли там этих “зеленых человечков”. Кстати, по ее словам, пока ничего не нашли. И тут вдруг старуха, которая, как мне казалось, ничего не понимала из нашего разговора, запела “Травиату”.

– То есть…

– Я рассказал Берте, что вилла “Марина” принадлежала семье Онгайо до того, как перешла к моей семье, и тут началось. Услышав фамилию Онгайо, старуха чуть с ума не сошла… Но для начала подтверди мне вот что. Саэнс ведь уверил вас, что ничего не знал про историю дяди, кроме того, что тот мог быть замешан в мутные послевоенные дела, так?

– Так.

– В общем, его мать, едва услышав фамилию Онгайо, словно вернулась из небытия и заявила, что во всем виновата “шлюха-служанка”. Я дословно цитирую. Она раз шесть повторила “шлюха”, Берте даже пришлось отправить детей на кухню с няней.

– Служанка… Хана, наверное.

– Конечно. Она работала в их гостинице в Убиарко, которая называлась “Голубой дом”, а потом на всю зиму Игнасио забрал ее в Сантильяну, хотя, по словам его сестры Долорес, там было достаточно прислуги. Ну вообще-то она сказала “у нас было достаточно челяди” и “эта шлюха Хана” убила ее брата. Она всегда была убеждена в этом, говорила об этом родителям и считала очень подозрительным, что в “Голубой дом” вдруг заявился ухажер “этой шлюхи” прямо на следующий день после исчезновения Игнасио. Она сказала, что как-то раз видела, как брат целует Хану в губы… и в довершение она заявила, что “отродье сатаны” порешила всех своих мужей, чтобы получить их состояние, творить что в голову взбредет и жить как королева. Судя по всему, старуха всю жизнь проклинает сеньору Онгайо, обвиняя ее во всех бедах Кантабрии. Интересно, что Берта неоднократно слышала эту историю, но мне она сказала не обращать внимания, потому что у свекрови Альцгеймер и она несет чушь. Так что я попрощался, сделав вид, что меня интересует только Тлалок.

– То есть раз уж даже жена Саэнса сто раз слышала эту историю, то сын за столько лет уже должен был выучить ее наизусть. К этому ты ведешь?

– Да. Но я не понимаю, почему он решил умолчать о Хане, почему не сказал вам правду? Почему он не хочет узнать, кто виновен в смерти его дяди? Конечно, служанка, та самая “шлюха”, – необязательно Хана Онгайо, но странно, что человек лжет полиции о деле, которое, как кажется, его не касается напрямую.

Валентина немного помолчала.

– Спасибо, Оливер, это интересная информация, но пожалуйста, не лезь больше в расследование, это может быть опасно. Отдохни. Сегодня такой солнечный день. Увидимся завтра в отделении?

– Договорились. Буду ровно в девять. Пригласишь меня на кофе?

– Только если обещаешь вести себя как полагается английскому джентльмену и не станешь соваться куда не надо.

Оливер рассмеялся:

– Я постараюсь. Образец примерного джентльмена. До завтра, лейтенант.

Когда Валентина положила трубку, сердце у нее неслось в сумасшедшем ритме. Прошлое. Игнасио Чакона. Где-то там кроется разгадка. Она позвонила капралу Камарго, чтобы узнать, что удалось выяснить им с Торрес и Субисарретой. Но, к сожалению, поиск компаний, которые работают с суриком и оксидом свинца в Кантабрии, продвигался медленно, да еще выходные.

Следующий звонок Сантьяго Сабаделю.

– Ты что, все еще спишь? Одиннадцать почти! Тебе не стыдно? – спросила она со смешком.

– Боюсь, всякий стыд я забыл вчера ночью в баре. Спектакль закончился поздно, и мы всей труппой отправились выпить.

– И как все прошло? Я про спектакль.

– Зал был битком. Абсолютный успех. Торрес и Субисаррета пришли, кстати.

– Правда? – Валентина расслышала упрек в голосе подчиненного. – Так предупреди меня, когда будет следующий спектакль, и я тоже приду.

– Не вопрос, лейтенант. – Голос у Сабаделя звучал хрипло, словно со сна.

– Нам нужно встретиться, прямо сейчас, ненадолго. Сможешь?

– Конечно. Не вопрос, лейтенант. – Сабадель закатил глаза, благо начальница не могла этого видеть.

– Сколько тебе нужно времени, чтобы собраться? Час?

– Меньше. Но в чем дело?

– Нужно просмотреть старые полицейские отчеты oб исчезновении того парня в сорок восьмом. Тебе удалось установить, кто вел расследование?

– Один сержант, но он погиб в автокатастрофе двадцать лет назад. Я поискал двоюродного брата Луиса Сальвадора – рыбака, которого поначалу обвинили в убийстве. Брат работал в полиции, но и он уже пять лет как умер.

– Похоже, нам не шибко везет. Любой след, который мы берем, обрывается пятьдесят лет назад. Кстати, а что с францисканками, есть новости?

– Нет. Насчет Клары Фернандес в монастыре мне сообщили, что данные о бывших послушницах найти не так просто, потому что многие документы были утрачены во время переезда из монастыря Регины Коэли в Сан-Ильдефонсо.

– Звучит как оправдание.

– Полная брехня, на мой взгляд. К тому же, говорят, настоятельница все еще плохо чувствует себя, а на моей памяти у нее раньше никогда и насморка не было. Очень странно, – заключил Сабадель и, не удержавшись, прищелкнул языком.

– М-да. У тебя есть на сегодня планы?

– Да вроде нет.

– Хорошо. Тогда встретимся в отделении через час, идет?

– Буду как штык, – пообещал Сабадель, подумав, отдыхает ли эта стерва хоть иногда.

Закончив разговор с Сабаделем, Валентина набрала номер Камарго.

– Добрый день, лейтенант.

– Привет, капрал. У меня кое-что есть для тебя, Торрес и Субисарреты. Через час буду в отделении и оставлю вам последний телефонный счет Ханы Онгайо. Надо попытаться извлечь из него что-то необычное.

– Будет сделано.

– И еще: Оливер Гордон был помолвлен с некоей Анной Николс, которая, предположительно, заболела раком, вылечилась и сейчас работает в НКО где-то в Индии. Проверить эти данные сможете?

– Попробуем.

– Хорошо. А что насчет оксида свинца? Нашли хоть что-нибудь?

– Ничего. Все равно что иголку искать в стоге сена. Мы смотрим по зонам. Кстати, я только что переговорил с Торрес на эту тему, она возьмет на себя Комильяс и Сантильяну, Субисаррета – Сантандер и Торрелавегу, а я все остальное. Если что-нибудь обнаружим, сразу сообщим.

– Звони в любое время, Камарго.

Попрощавшись с ним, Валентина какое-то время колебалась, звонить ли Ривейро. Все же воскресенье, а погода чудесная. В конце концов она, все еще полная сомнений, набрала его номер.

– Ривейро? Привет.

И пересказала сержанту последние новости.

– Да, очевидно, все указывает на связь с давним исчезновением Игнасио Чакона, а новые преступления случились после того, как на вилле нашли детские останки, – сказал Ривейро, выслушав. – Но без результатов экспертизы мы вряд ли можем наведаться к францисканкам… А если они не захотят сотрудничать, то придется иметь дело с епархией.

– Знаю. Поэтому хочу через другие источники попытаться выяснить, что случилось с Игнасио Чаконом. Если у тебя какие-то планы, я все пойму, съезжу с Сабаделем или одна.

– Лейтенант, я готов ехать когда угодно и куда угодно, лишь бы распутать это чертово дело. Можешь на меня рассчитывать. Куда едем?

– Еще уточню, это зависит от результатов нашей встречи с Сабаделем. И нужно будет сделать пару звонков. Но если все пойдет по плану, то после обеда поедем в Комильяс.

Во второй половине дня лейтенант Редондо и сержант Ривейро ехали вдоль побережья из Сантандера в Комильяс. Они почти не разговаривали по дороге, лишь в начале пути обсудили, кого нужно навестить после того, как утром Сабадель и Валентина прошерстили старые полицейские архивы.

Когда они добрались до Комильяса, выбравшись из плотного потока машин в районе пляжа, пестревшего зонтиками, было почти пять часов.

Они вышли из машины и направились к симпатичному домику почти на самом берегу – простому, но привлекающему особой приморской наружностью, которая так и манит узнать, а как там внутри. Дверь им открыл мальчик, назвавшийся Эриком. Похоже, это был внук той, к кому они приехали. Мальчик провел их в небольшую гостиную с двумя окнами. Из одного открывался вид на пристань с рыбацкими лодками, а из другого – бескрайнее море до горизонта.

У второго окна в старинного вида кресле, обтянутом шотландкой, сидела старушка с шитьем. Кресло выбивалось из остальной обстановки удивительно уютной комнаты.

– Добрый вечер, я Валентина Редондо, из полиции, мы говорили с вами по телефону… а это мой коллега, сержант Ривейро.

– Здравствуйте, – старушка проворно поднялась, – я вас ждала. Проходите, присаживайтесь. Может, принести что-нибудь выпить?

– Нет, спасибо, мы не хотели бы вас надолго отвлекать.

– Да полно, как вы можете меня отвлечь, у меня ведь столько свободного времени. Вы приехали расспросить о прошлом, так? Скоро я и сама стану прошлым, – добродушно улыбнулась она. – Но пока я еще тут, суечусь.

Валентина тоже улыбнулась.

– Спасибо, что согласились с нами побеседовать, Сара. Вы не против, если я буду так вас называть? И записывать? – Она вынула блокнот из портфеля.

– Конечно, пишите что хотите, но вряд ли я вам что-нибудь интересное могу рассказать.

Валентина взглянула на Ривейро, сделала паузу, а затем объяснила пожилой женщине цель их визита:

– Сара, мы приехали расспросить вас насчет давних событий, поскольку, увы, с вашим супругом Луисом Сальвадором мы уже не сможем поговорить.

– Это так, – кивнула Сара, и во взгляде у нее промелькнула печаль. – Скоро уж десять лет, как его нет. Но я все эти годы каждый день с ним разговариваю, ну точно спятившая старуха. Это мое утешение. Вы же хотите узнать, почему его когда-то арестовали, да? Это из-за того, что сеньора Онгайо покончила с собой? Это как-то связано?

– Возможно.

– Она так и не разлюбила его, я уверена. Видела, как она на него смотрела, когда мы встречались на площади. Когда-то я ее ненавидела.

– Почему?

– Потому что он тоже любил ее, даже когда мы уже были женаты. – Она отвернулась к окну. – Но я простила его. Видимо, для мужчин естественно всегда искать и желать что-то, чего они не могут иметь. Но со временем он забыл ее. Мы были счастливы. У нас двое детей и трое внуков, они его обожали… Он рано умер – рак… но жаловаться я не могу. – Она посмотрела Валентине в глаза: – Что вы хотели спросить?

– Он рассказывал вам о том дне, когда ходил в Убиарко повидать Хану? Говорил – зачем?

– Нет, никогда. Лишь сказал, что это что-то навроде прощания, потому что, вернувшись, он позвал меня замуж.

– Но судя по отчетам полиции, я думала… вы разве не встречались до этого?

– Просто иной раз ходили куда-то вместе, он провожал меня до дому, но почти всегда мы были в компании друзей. Можно сказать, мы только наполовину встречались.

– А вам не показалось странным, что он именно в тот день попросил вашей руки?

Старушка немного помедлила с ответом.

– Наверное, я просто не хотела видеть этой странности. Решила, что он захотел попрощаться с той, кого любил раньше, потому что влюбился в другую… Конечно, они к тому времени уже долго не общались, хотя за пару месяцев до того он ходил вместе с ее сестрой в Сантильяну-дель-Мар… но я уже плохо помню те события. Это ведь так давно было.

– А что случилось после того, как Луис вернулся из Убиарко?

– Через пару дней поднялся переполох, заявились полицейские, его дня три продержали в каталажке при мэрии, а потом перевели в местную тюрьму. Это был кошмар. Отец мне потом запрещал выходить за него, но я была так влюблена в Луиса, что думать о других не могла, и когда его выпустили, мы вскоре поженились. Слава богу, его кузен из Убиарко всех на уши поставил – он же полицейским был, – и ему удалось доказать, что мой бедняжка Луис ни в чем не виноват. Луис всегда был хорошим человеком и, клянусь вам, ни в чем не повинен.

– Мы его ни в чем не обвиняем, Сара, не волнуйтесь. Вы помните что-нибудь еще о том времени?

– Мало что, – медленно, словно перебирая воспоминания, проговорила старушка. – Помню лишь, что началось, когда обнаружился мешок с ногами того бездельника Чакона. Да еще флаг тот! Но из-за флага все отстали от моего Луиса и принялись болтать, что это все либо франкисты, либо республиканцы. Тогда все смешалось.

Валентина вздохнула. Толку от рассказа вдовы Луиса Сальвадора было мало.

– Сара, вчера я была на похоронах Ханы Онгайо, пришло много людей. Вы тоже там были?

– Ах, нет. Что мне там делать? Я с ней даже словом ни разу не перемолвилась. Но я вам уже сказала, что ненависть моя к ней давно в прошлом. В какой-то момент я перестала ревновать, хотя и завидовала ей: такая красавица, и платья у нее… а туфли! Но мой Луис уже начал забывать ее, а она сама нам никогда не досаждала. Позволила жить своей жизнью, так что я даже была благодарна ей. Я, правда, не раз замечала, как она смотрела на него. Наверное, с трудом удерживалась, чтобы не подойти. А вот сестра ее, Клара, та совсем другое дело. Мы познакомилась, когда они приезжали летом к нам в Комильяс на праздники. Мы, девочки, между собой называли Клару Люсбел.

– Простите, как?

– Люсбел. Или Люцифер. Она была очень красивая, но какая-то надменная и холодная. Мы ее побаивались. Как она за нами наблюдала, как управляла сестрой… ну прямо ледяная женщина. От ее взгляда все внутренности словно льдом сковывало. Вы ведь знаете, кто такой Люцифер?

– Да, – серьезно ответил Ривейро, покосившись на Валентину. – “Несущий свет”, самый красивый ангел, а Люсбел – одно из его имен.

– Одно из имен? – внезапно насторожилась Валентина. – Кого?

– Дьявола. Ангела, что восстал в своей гордыне и увлек за собой других мятежных ангелов… Люсбел, Люцифер…

– Так и есть, – подтвердила старушка, неодобрительно качая головой. – Клянусь вам, она была очень красива, но одного ее взгляда хватало, чтобы понять, кто перед тобой. Настоящий демон, воплощение зла.

Дневник (16)

Ничто, ну или почти ничто не является в действительности тем, чем кажется. Кто угодно может угодить в ловушку, обмануться первыми впечатлениями. Так случилось и со мной – долгое время меня обманывала напускная холодность одного человека, а за внешней холодностью скрывалось нежнейшее сердце. Сейчас ты удивишься: именно Давид вложил тот флаг в мешок с ногами дона Игнасио. Чтобы понять его поступок и этот поворот, послуживший началом другой тайной истории, мне придется рассказать подробнее. Я расскажу о Давиде.

Покидая свою родную деревеньку Инохедо, чтобы устроиться на ферму в Ла-Таблии, неподалеку от Суансеса, Давид ощущал что-то среднее между гложущим одиночеством и юношеским стремлением освободиться, начать жить своей собственной жизнью, стать настоящим мужчиной. Для столь юного возраста он успел пережить слишком много боли: мать, брат, коммунисты, погибшие у подножия горы Кастио. Слишком много мертвых лиц отпечаталось на сетчатке. Слишком много труда, ответственности и забот для тринадцатилетнего мальчишки.

Он шел пешком от Инохедо до Ла-Таблии, неся за спиной немногочисленные пожитки. Его провожал отец. При обычном темпе они могли бы проделать этот путь за час, но они шли вдвое дольше, разговаривая о жизни, о будущем и о том, как все будет хорошо, когда закончится война. Они прощались так, словно мальчик всего лишь уезжал на каникулы, как Бенигно говорил Хане. Но во время этого прощального путешествия по лугам и тропам всюду им встречались напоминания о том, что идет война, это отражалось в лицах идущих мимо людей, сам воздух был наполнен печалью. Казалось, даже птицы перестали петь.

Они свернули за Ракушечный пляж, чтобы подняться по склону, с которого путь вел прямо к маяку Суансеса, – а если повернуть в сторону Тагле, можно было дойти до Ла-Таблии и еще дальше, до Убиарко и Сантильяны-дель-Мар, – и увидели самый охраняемый отель во всей Кантабрии. Любопытно, что, живя так близко, им ни разу не довелось бывать здесь в последние месяцы, а гостиница тем временем стала охраняемой международной территорией, уже около года окруженной стеной и несколькими рядами колючей проволоки. Гостиница эта служила приютом для жертв ужасающей войны – иностранцев, находившихся под дипломатической защитой. Здание напоминало посольство, над ним развевались флаги всех цветов: швейцарский, итальянский, чилийский, аргентинский, американский, британский, греческий… Бронированное подобие Вавилонской башни в Суансесе.

Когда они проходили мимо, вооруженные гвардейцы беспардонно оглядели их с ног до головы и определили как безобидных местных жителей. Давид почувствовал на себе этот взгляд, который, по-видимому, пропустил его отец. И в парне забурлила ярость. Ему хотелось, чтобы на него смотрели с уважением, даже со страхом. Разве они не видят, что он уже не ребенок? Он тоже мог бы быть воином, солдатом, преподать урок тем, кто уничтожил его семью, осквернил его землю и его память.

Однако всему свое время. А пока глубоко внутри зрело семя обиды, злости и ненависти. Давид знал, чью сторону он примет. Но пока еще рано. Он слишком молод, сначала ему предстоит несколько лет поработать на ферме. В Ла-Таблии с ним хорошо обращались. У него не было никаких особых привилегий как у самого младшего, но хозяева соблюдали договоренности, заключенные с Бенигно. Парень даже мог каждое утро ходить в школу, а в четырнадцать он ее окончил.

Давид переписывался с сестрами, но редко. Писать ему не нравилось, да он и не знал, о чем им рассказать. Он чувствовал себя так, словно его выдернули из родной среды, словно он нигде не был своим, не принадлежал ни одной семье, ни одной группе. О какой жизни, о каком будущем он мог мечтать? Его сестренкам, еще таким маленьким, тоже пришлось нелегко: одна пошла в служанки, другая убиралась в таверне. А ему выпало возиться с коровами и свиньями, пускать их на мясо, принимать у них роды, вычищать хлев и продавать молоко.

Когда его сестры после окончания войны возвратились в Инохедо, он почувствовал себя лучше. Словно мир вернулся на круги своя, словно кусочки пазла, хаотично разбросанные по столу, наконец собрались воедино. У него появилось смутное ощущение, что дома они были в большей безопасности – там, где жизнь как будто шла своим чередом. Как только выпадала возможность, он ездил в Инохедо и отвозил им свинину или – реже – телятину.

Ему нравилась компания парней постарше, хотя у него и выбора-то не было, поскольку в Ла-Таблии просто не было его ровесников. Иногда по воскресеньям он ездил в Суансес и гулял в порту, где работал Педро, земляк из Инохедо. Они почти не разговаривали после того ужасного холодного утра в пещере. Теперь Педро называли Одноруким. Но Педро было плевать на прозвище – он к нему привык. Он выходил в море и ловил рыбу, как любой другой мужчина, и отсутствие руки никак ему не мешало. Той самой руки, что разлетелась в воздухе, а он ощутил лишь едкий жгучий жар.

Это Педро как-то раз пригласил Давида выпить пива в темном кабаке в порту. Именно там медленно стала разрастаться их тайная группа, к ним постепенно присоединялись другие рыбаки и жители Суансеса и даже кое-кто с ферм. Разговор перескакивал с политики, теневой экономики и рыбной ловли на женщин и “эту гребаную жизнь”. Так Давид и обнаружил свой путь, свой способ дать выход злости, ненависти, безграничной ярости. Так он наконец почувствовал себя частью чего-то, почувствовал себя личностью и поставил перед собой цели, придававшие ему сил, придававшие смысл его существованию, смысл всему вообще. Смысл, позволяющий ему оставаться в живых, когда мамы и Антонио больше нет. У него появились идеалы, ради которых стоило бороться. Им двигала уже не подростковая импульсивность, которая порой оборачивается бессильным бунтом против системы, – у него появились четкие и продуманные мысли и идеи, хотя и в них отражалась кипящая в нем злость и ненависть к националистам, пустившая свои корни глубоко в его душе.

Давида захватили романтические идеалы, и он пытался понять, как изменить мир, сделать так, чтобы “хорошие” победили, а “плохие” проиграли. Он стремился к чему-то вроде универсальной справедливости.

Шло время.

В 1940 году освободили первых заключенных республиканцев. Они вернулись в свои города и деревни. Но везде царила атмосфера подозрительности и страха. Новые местные власти, врачи, священники, фалангисты могли упростить или затруднить социализацию вернувшихся заключенных. Кто-то помогал им, а кто-то нет. Если положение становилось нестерпимым, иные сбегали в горы.

Давид тем временем трудился на ферме, крепчая и мужая, и тайком участвовал во встречах подпольных борцов за Республику, помогал ушедшим в горы с пропитанием, добывал для них молоко, сливки, лепешки и кукурузный хлеб. Сопротивление продвигалось на запад от провинции Сантандер, потому что ближе к Потесу, в районе реки Миера и гор Комильяса, имелись горы с большим количеством укромных уголков, пещер и хижин, где можно было укрыться от полиции. Недалеко от шахты Реосин, на горе Меркадаль, пряталась большая группировка красных, которые вели свою партизанскую борьбу при поддержке местных жителей, хотя большинство из них в конечном итоге бежало во Францию, в Перпиньян или Париж.

А время продолжало течь плотным потоком, как убегает песок в песочных часах. В 1941 году сгорел Сантандер. Исторический центр города исчез в клубах дыма, и многие сокрушались, что уцелели только Банк Испании да здание почты. “Пламя кормится бедняками”, – услышал Давид в портовой таверне.

Ему все происходящее казалось адской несправедливостью. Хоть он в Ла-Таблии не голодал, несмотря на послевоенную карточную систему, но в изобилии он тоже не жил и не стремился к нему, поскольку никогда его и не знал. Жизнь была настолько рутинной и серой, что Давиду казалось не такой уж плохой идеей уйти в горы, присоединиться к Сопротивлению, ожидавшему помощи от сбежавших за границу. Они, конечно, проводят там реорганизацию, думали повстанцы. Но в том же году в Сантандере погиб один из известнейших бойцов – Эль Кариньосо, Ласковый. Это немного поубавило пыл молодых идеалистов.

Иногда Давида грызли сомнения. Он размышлял: а что, если франкистский режим принесет нормальную жизнь? Трусливую и покорную, но нормальную. Одна девчонка в Суансесе ему очень нравилась. Ее звали Кончита. Возможно, с ней получится построить что-то хорошее. Уехать с ней – подальше от Испании. Может, стоит пригласить ее на празднества в честь Кармельской Богоматери. Сам он никогда не ходил ни на какие гулянки, но знал, что его сестры это любят. Ведут себя сдержанно и прилично, но повеселиться не прочь. Правда, вот Хана как-то очень уж сошлась с одним парнем из Комильяса. Давиду казалось, что тот слишком молод, но говорили, что парень неплохой – работящий, живет с матерью, без ума от его младшей сестры. Нужно за ней приглядеть. Хана с Кларой этого не знали, но Давид всегда был в курсе того, где и с кем они водят компанию. Однорукий и его друзья все ему доносили.

Едва успев распробовать жар и близость первой любви и обменявшись обещаниями и крепкими объятиями со своей Кончитой, которая так и горела желанием, чтобы он пошел с ней на праздник в честь Богоматери, Давид отправился в горы. Может, он хотел отомстить за мать и брата, за свою расколотую семью. А может, его влекли романтические идеалы.

Те, кто ушел в горы в тридцать седьмом и сразу после окончания гражданской войны, в тридцать девятом, считались “беглецами”. Но те, кто, подобно Давиду, уходил туда в 1944-м, были “бойцами”. Каждый партизанский отряд состоял примерно из десяти человек. В отряд Давида входили Педро Однорукий и другие республиканцы, в основном выпущенные из сантандерской тюрьмы или “Эль-Дуэсо” в Сантонье. Не все разделяли идеи коммунистов, не все были революционерами, но в их деревеньках чинились такие жестокие репрессии, что некоторые предпочитали уйти в горы, нежели жить в страхе и повиновении.

Их называли бандитами, потому что ради выживания они воровали и грабили, хотя все добытое тратили на дело: на листовки и плакаты, на тайные собрания, на пропитание. Но многие жители так стремились поддержать партизан едой, нужными вещами и информацией, что командиры из осторожности запретили контакты с местными.

Народ любил партизан.

Разумеется, в прессе не освещались победы повстанцев, и у Давида кровь вскипала от того, что вести об их подвигах передавались только из уст в уста, а газеты о них помалкивали, словно они были призраками, невидимками.

Поэтому было так важно, чтобы люди знали, что вооруженное сопротивление не заглохло. В сорок пятом году, когда отмечался юбилей государственного переворота, Давид распространял листовку, подготовленную другой группой партизан, где говорилось:

Юный патриот! Ты, кто 18 июля 1936 года решил выйти на борьбу с предателями Республики, не можешь оставаться в стороне и забыть о титанической борьбе партизан. Они призывают тебя освободить Испанию от палача Франко, присоединившись к партизанам.

18 июля 1945 г.

Партизанская группа Сантандера.

В горах поблизости от Потеса действовал партизан по имени Хуанин. С сорок третьего года он перебирался из одного горного района в другой, словно кантабрийский Робин Гуд. О его ловкости и неуловимости, отчаянной храбрости и веселом нраве ходили легенды. Хуанин был примером для всех, включая Давида. Но время шло, и постепенно партизанское движение хирело, отряды распадались, исчезали. К 1948 году на реальную политическую поддержку партизанам рассчитывать не приходилось, так что становилось все сложнее оправдывать пребывание в горах такого количества мужчин и горстки отчаянных женщин.

Давид, к тому времени сытый по горло бесплодной борьбой и жизнью беглеца, решил отказаться и от партизанской романтики, и от жажды мести. Надо дать себе шанс. Ему было двадцать четыре года. Настало время создать семью. Отношения с Кончитой пережили уже многое, и взлеты, и падения, наступила неопределенность. Пусть девушка и придерживалась левых взглядов, но в конце концов устала от такой призрачной жизни, и Давид пообещал, что летом они подадутся во Францию. Он поговорил с отцом, попрощался с ним и сестрами. Ему следовало соблюдать осторожность, ведь он уже два года числился в полицейской базе.

Когда Давид сказал Бенигно, что уезжает во Францию, где они с Кончитой наконец поженятся, отец не мог сдержать вздоха облегчения. Слава богу. Сын больше не будет прятаться в горах, скрываться от полиции. Все наладится. Сын женится и обоснуется во Франции. Старшая дочь служит в Торрелавеге, а младшая – в Убиарко. Через неделю Хана вернется на работу в гостиницу “Голубой дом”.

Давида удивило, что Клара не в Торрелавеге, а с Ханой в Убиарко, но выяснилось, что ей дали отпуск, пока господа Онгайо в Уругвае. Он счел очень благородным со стороны Клары ее решение помочь младшей сестре, хотя могла бы наслаждаться бездельем в пустом господском доме.

Давид отправился в Убиарко – надо было попрощаться с сестрами. Его сопровождал Однорукий, который продолжал партизанить, но спустился с гор, чтобы наведаться к дантисту – тайному коммунисту, лечившему зубы партизанам. Передвигаться следовало осторожно, хотя полиция вряд ли стала бы искать их в тех краях.

Переодевшись крестьянами, они отправились в Убиарко пешком, так что добрались до цели лишь к ночи. Отсидеться решили в одной из пустующих рыбацких хижин поблизости от “Голубого дома”, где, казалось, никогда живой души не бывало – только снасти, удочки и сети.

Давиду пришла в голову шальная мысль, что они могут разведать, в какой комнате спят сестры, и разбудить их, напугать, совсем как в детстве. Они с Одноруким залегли в поле и терпеливо ждали, укрытые ночной мглой и высокой травой. Они болтали, перекусили хлебом с вином, покурили, наслаждаясь приятным теплом, наступившим после дождливой весны.

Наконец шумный ужин в доме закончился, суматоха сменилась тишиной, осталось дождаться, когда погаснут последние огни, но в одной из комнат свет все горел. Прождав достаточно долго и обсудив все политические темы, они решили подобраться к гостинице поближе. Да так и замерли. Клара и Хана тащили к пропасти какой-то мешок. Было слишком темно, чтобы толком что-то разглядеть. Это точно они? Голосов не слышно.

А вдруг не они? Да точно они. Господи боже, да Клара вся в крови. И вся одежда Ханы в темных пятнах. Первым порывом Давида было кинуться к сестрам. Но Педро Однорукий его резко осадил. Они партизаны. Откуда им знать, что происходит сейчас в доме? А вдруг засада? Или их кто увидит и выдаст? Может, там не только слуги? Давид-то скроется во Франции, но Педро никуда не собирается. Он подумывает спуститься с гор, просто надо понять, как и когда.

Осторожно. Сестры снова появились, опять направляются к обрыву. Они на довольно долгое время скрылись в отеле и вот во второй раз что-то тащат. С трудом взбираются на скалу над обрывом. Теперь возвращаются. Остановились у источника возле дороги. Давид уже не сомневался: сестры таятся ото всех, иначе умылись бы в “Голубом доме”. Он еле сдерживал себя, чтобы не рвануться к ним. Но в конце концов терпение лопнуло. Он должен узнать, что происходит. Он уже собрался покинуть укрытие, однако тут получил такой удар по голове, что потерял сознание.

Прошло более получаса, прежде чем Давид пришел в себя. Однорукий жестко объяснил: он не мог позволить ему так рисковать. Там явно произошло убийство, и им незачем вмешиваться, у них и своих проблем хватает. Речь уже не о невинном желании попрощаться с сестрами, прежде чем умотать во Францию. Эти сестрички – черт, да от чертовых девчонок надо держаться подальше – явно вляпались во что-то серьезное, и глазом не успеешь моргнуть, как заявится полиция. По словам Однорукого, Хана и Клара ушли в дом, где царила тишина, и Давид решил послушаться товарища и переждать пару дней, а уж потом потолковать с сестрами об увиденном. Так что они той же ночью вернулись в Инохедо и укрылись в доме у Педро, в секретном подвале, который тот использовал по особым случаям.

Однако ждать два дня не пришлось, вскоре уже вся деревня гудела про исчезновение дона Игнасио. Скандальные слухи расползаются в мгновение ока. Давид в ужасе начал догадываться, что могло быть в мешках. “Голубой дом” так и не открылся, и где-то через неделю парень сумел встретиться с сестрами, не наведываясь в Убиарко, который наводнили полицейские. Однорукий оказался прав.

Давид не сказал сестрам, что видел их. Он просто сообщил, что через неделю уезжает во Францию, а затем спросил, что они знают про исчезновение дона Игнасио. Его потрясло хладнокровие Клары. Она лгала с поразительным спокойствием. От Ханы, выглядевшей взвинченной, он также ничего не добился. Если бы он надавил, она наверняка бы грохнулась в обморок, но девушка смотрела на брата твердо, а разговаривала почти надменно. Обе вели себя так, будто и не произошло ничего ужасного. Их лишь беспокоило, что Хана осталась без работы, потому Клара пыталась найти ей другую. Сам Давид не сомневался, что сестры связаны с исчезновением молодого господина, но он также был уверен, что этот подлец заслужил свою участь, как бы с ним ни поступили эти дьяволицы. Он не стал признаваться, что они с Одноруким видели их в ту ночь и догадываются, что тогда произошло. Он не знал, почему они сделали то, что сделали, – впрочем, ему было все равно. Наверняка одна из сестер, а может, и обе оказались загнаны в угол и им пришлось действовать. В горах такое случалось постоянно. Ему тоже приходилось действовать. Такова жизнь.

Давид попросил Бальесту, надежного товарища Однорукого из Убиарко, каждый день осматривать берег у скалы – он опасался, что море выбросит то, что сестры скинули с обрыва, и тогда беды не миновать.

За несколько дней до его отбытия во Францию море действительно вернуло один таинственный мешок. Давид через луга кинулся на пляж Санта-Хуста, чтобы взглянуть на находку. С ужасом он осознал, что самые страшные его подозрения оказались правдой. Увидев содержимое мешка, уже начавшее разлагаться, он едва сдержал отвращение. Он сунул в мешок флаг с гербом франкистов – как указание полицейским, дабы отвести подозрение и от сестер, и от того арестованного бедолаги из Комильяса. Давид отсчитал сотню песет из той тысячи, что ему удалось скопить для отъезда во Францию, и отдал человеку, нашедшему мешок, попросив его держать рот на замке и утопить второй мешок, если вдруг всплывет. А этот пусть лежит на берегу. Учитывая, что средний заработок рабочего составлял тринадцать песет в день, парень не прогадал. Но Хуан Рамон Бальеста молчал бы и безо всяких денег – он был из тех редких людей, для кого честь и чувство товарищества значили очень много. Он будет держать рот на замке.

Давид оставил сестер бороться с их демонами, а сам отправился бороться со своими в дальние края. Он не осуждал сестер, а они ничего не знали о его действиях.

Наверное, тебя интересует, откуда мне известно все это. Что ж, у меня ушло много сил на то, чтобы доискаться до правды, но без сторонней помощи ничего бы не вышло. Ты можешь спросить, откуда мне известна история Давида, история его жизни. Откуда я знаю подробности, что делал, что думал и о чем умолчал молодой партизан.

Я знаю, потому что Однорукий проболтался.

И потому что Давид – мой брат.

И когда к человеку подступает смерть, то смертная его часть, по-видимому, умирает, а бессмертная отходит целой и невредимой, сторонясь смерти.

Платон (427 г. до н. э. – 347 г. до н. э.)

Понедельник, 15 июля.

Валентина провела большую часть ночи без сна перед экраном ноутбука, изучая записи по делу виллы “Марина”. Когда в семь утра она встала еще до того, как прозвенел будильник, то уже знала, кто убийца, пусть пока им отчаянно недоставало информации, чтобы все распутать. Минут через пятнадцать раздался звонок, это был чрезвычайно возбужденный Сабадель, и ее догадки подтвердились, хотя по-прежнему оставались кое-какие детали, не вписывающиеся в общую картину.

В восемь она уже была в отделении в Пеньякастильо, через полчаса было назначено совещание, так что она успела выпить вторую чашку кофе и позвонить Талавере. Судья, обычно пребывавший в прекрасном расположении духа, в этот раз был явно недоволен как запросом Валентины, так и столь ранним звонком, но, принимая во внимание обстоятельства, выдал ордер на обыск; через пару часов к ним для сопровождения приедет судебный секретарь.

Первым появился Ривейро.

– Сержант, есть новости, – сказала Валентина, даже не поздоровавшись.

– Что случилось?

– Мы с Сабаделем обнаружили кое-какие следы, которые напрямую указывают на убийцу, но пока нам не хватает информации. Вчера после разговора с вдовой Луиса Сальвадора в голове крутилась одна мысль, не дававшая мне покоя, и Сабадель пришел к такому же заключению, что и я, хоть и другим путем. Оказывается, оксид свинца…

Раздался стук в дверь.

Капрал, который в последние дни, похоже, завел обычай прерывать их совещания, просунул в кабинет голову, затем просочился целиком и положил на стол конверт.

– Это срочное, результаты экспертизы. Курьер только что принес, – протараторил он. Выражение лица говорило, что времени на разъяснения у него нет.

– В следующий раз я его придушу, – пообещала Валентина, беря конверт. – Это из мадридской лаборатории. Результаты по ДНК ребенка с виллы.

– Открывай, – поторопил Ривейро.

Оба одновременно пробежали глазами текст. Сомнений не оставалось. Все это казалось невероятным, но вот научно обоснованное доказательство. Они перечитали отчет.

Каждая последовательность ДНК содержит около трех миллиардов спаренных оснований… Эти спаренные основания уникальны для каждого человека, поскольку последовательность никогда не бывает одинаковой у двух индивидуумов… Однако последовательность ДНК изученного индивидуума…

А вот и “однако”. Какая-то особенность “исследуемого индивидуума”. Так, что там?..

Мы имеем дело с исключением, которое встречается только в случае гомозиготных близнецов с идентичной последовательностью ДНК. После сравнения последовательности индивидуума № 03625 с образцами ДНК прямых родственников из реестра “Феникс” было установлено полное совпадение вышеупомянутых оснований ДНК указанного индивидуума с образцом № 7425 из реестра “Феникс”.

Реестр “Феникс”. База генетической информации, созданная полицией более десяти лет назад для распознавания путем сравнения ДНК людей, которые разыскивают пропавших без вести родных, с ДНК неопознанных останков. И в этой базе есть кто-то, искавший своего пропавшего человека по всему земному шару, исчерпав все возможности. Лусия Гордон, мать Оливера, незадолго до своей смерти предоставила свою ДНК полиции, надеясь, что если вдруг где-нибудь обнаружится тело ее сына Гильермо, они смогут проститься с ним. Разве могла сеньора Гордон предположить, что ее ДНК поможет идентифицировать останки не пропавшего сына, а ее сестры-близнеца?

Дневник (17)

Теперь нужно рассказать, что произошло на вилле в ноябре 1948 года.

По ногам Ханы течет кровь.

– Нет… он не может родиться сейчас. Еще слишком рано. Слишком рано, – стонет Хана, корчась от нещадной боли. Привалившись к стене, она сползает на пол, перепачканный кровью.

Клара бросается к сестре. Укладывает ее на спину. Бежит в одну из комнат, приносит два покрывала и подушку. Внутри у нее все сжимается. Она знает, как рождаются дети, она много раз видела, как телятся коровы, она читала медицинский справочник Онгайо в Торрелавеге. Она даже знает, что нужен стерильный зажим для пуповины. Но она не успела сходить в аптеку, где ее никто не знает. Не успела! Ладно, перевяжет благословенный кровавый кусочек плоти шнурком.

Ребенок родится на седьмом с половиной месяце. Сможет ли он выжить в монастыре без материнского молока?

Хана теряет сознание. Клара, обычно сохраняющая спокойствие в критических ситуациях, чувствует, как ею завладевает паника. В целом мире у нее есть только сестра да еще брат Давид, которого она и не видела толком несколько лет, а сейчас он и вовсе во Франции. У отца новая жизнь, новая семья.

– Хана! Очнись, Христа ради! Ребенок вот-вот родится. Ты должна тужиться. Хана, умоляю, очнись!

Но сестра не реагирует. А вдруг она умрет от кровотечения? Нужен доктор. Но даже у отца нет денег на повитуху, какой там доктор. Да и роды нужно держать в тайне. Никто не должен об этом узнать, никогда. Плевать на ребенка, плевать на то, что Хану ошельмуют как мать-одиночку. Но убийство… Все сразу поймут, кто отец ребенка… Их обеих повесят. Ох, как бы ей хотелось, чтобы той ночи никогда не было.

Внезапно к Кларе возвращается обычное хладнокровие. Она ставит на плиту кастрюлю с водой. Находит ножницы, вынимает из башмаков шнурки и тоже ставит кипятиться. Хана наконец приходит в себя. Обнаруживает, что раздета до пояса. Она снова корчится от боли. Хана знает, что после родов ее не ждут ни объятия мужа, ни поздравления матери, подруги, брата. У нее впереди нет ничего. Клара распоряжается: дыши быстро, дыши медленно. Что она говорит? Тужиться? Хана тужится. И с каждым толчком чувствует, как что-то внутри нее обрывается. Если это роды, то все происходит очень быстро, она и не знала, что это бывает так.

Наконец она выталкивает из себя нового человека, и ее накрывает неземное облегчение. Она беззвучно плачет. Поднимает голову. Клара заворачивает ребенка в простыню и кладет на покрывало, расстеленное на полу. Сестра такая сосредоточенная.

– Что… что ты делаешь? Малыш в порядке? – спрашивает Хана, задыхаясь.

Клара отвечает, помешкав:

– Это была девочка.

Хана чувствует острую боль, словно в грудь ей вонзили нож. Была? Она собиралась отдать ребенка, она не хотела его, но боль от утраты того, кто не принадлежал бы ей, такая сильная, такая темная. Может, она все же любила его, может, она готова была отдать его именно из любви, чтобы у него было будущее. Хана чувствует, что вот-вот опять провалится в беспамятство, но внезапный новый приступ острой боли приводит ее в чувство. Схватки возвращаются. Сильные, частые.

– Господи боже… – глухо бормочет изумленная Клара. – Готовься. Еще один.

И под крики боли рождается второй ребенок, еще одна девочка. Но она дышит. Крошечная, бледная, словно дух своей матери. Но живая. Она начинает розоветь. Клара бережно омывает ее теплой водой, перевязывает пуповину шнурком от башмака, остаток пуповины привязывает к ноге Ханы. Нужно подождать, чтобы вышла плацента. Клара знает, что если плацента не выйдет или остаток пуповины попадет внутрь, будут проблемы. Надо дождаться, когда выйдет послед.

Завернув девочку в чистые простыни, она кладет ее Хане на грудь, и малышка тут же затихает. Такая крохотная и хрупкая. Клара смотрит на сестру с неожиданной улыбкой, полной нежности к матери и ребенку, но Хана вновь теряет сознание. Клара моет сестру, прибирает все на кухне, перетаскивает туда одну из кроватей, чтобы мать и новорожденная были в тепле. Холод и сырость могут убить младенца. Уж потом она придумает, как объяснить, почему в доме горел свет, если вдруг кто-то заметил. Надо было прогреть помещение, просушить, чтобы плесень не завелась… Она придумает кучу причин. К счастью, в ноябре на пляже редко кто появляется, а от пристани дом не видно.

Закончив приводить в порядок сестру, которая то ли в глубоком обмороке, то ли спит, совершенно обессиленная, Клара позволяет себе рассмотреть девочку, лежащую на груди у Ханы. Еще не понять, красивая ли она. В любом случае надо следовать плану. Но может, малышке, родившейся до срока, лучше какое-то время побыть с матерью, а не отдавать ее сразу? Вынесет ли это Хана?

А ей самой пока нужно заняться другим ребенком. Клара подходит ко второму младенцу. Эта девочка родилась мертвой. Она похожа на сломанного пупса. Надо придумать, что делать с трупиком. Клара улыбается: в последнее время она только тем и занимается, что отмывает кровь и прячет трупы. Ей точно есть что замаливать. Но у нее есть цель, и она должна к ней двигаться. Никаких терзаний совести, никакого покаяния. Только логика и желание помочь своей семье.

Глянув в окно, откуда виден дом сеньоров Онгайо, Клара вдруг понимает, где можно спрятать ребенка. Она прикрывает мертвое личико, не в силах смотреть на него. И, прежде чем покинуть теплую кухню, где теперь стоит младенческий запах, она вспоминает о той единственной реликвии из прошлого, о единственной улике, которая способна привести к ним и которую сохранила ее глупая сестра, – об одном из никчемных подарков дона Игнасио. Ужасный семейный символ, уродливая безделушка, страшилище, вырезанное из блестящего зеленого камня, названия которого Клара не помнит. Хана носила уродца как подвеску на длинном шнурке, пряча его под одеждой. Клара снимает с шеи сестры зеленого идола и прячет в саван из простыней, больше нет никакой связи между Ханой и доном Игнасио, между сестрами и родом Чаконов. Может, Хана и рассердится, но, учитывая, каким мерзавцем был дон Игнасио, фигурка запросто может быть дешевой поделкой. А даже имей она ценность, кому они ее смогут продать? Разве тогда не обнаружится связь между ними и Чаконами?

Клара методично уничтожает любой след, способный бросить тень подозрения на сестру или на нее саму. Но ей не дает покоя одна загадка – франкистский флаг с орлом. Как, черт возьми, эта тряпка очутилась в мешке с ногами Игнасио? Она постоянно перебирала возможные варианты, но флаг никак не мог попасть в мешок. Господи боже, это ведь был обычный мешок из-под картошки! Но сейчас недосуг снова ломать голову над этим, она подумает позже и наверняка найдет объяснение.

Клара решительно кладет спеленатое тельце в корзинку и накрывает сверху поленьями на случай, если вдруг попадется кому-то на глаза. Выскальзывает из домика прислуги и торопливо идет к господскому особняку, которому предстоит стать усыпальницей и хранить секрет.

Финал произведения всегда должен напоминать начало.

Жозеф Жубер (1754–1824)

Дело приняло новый оборот. Прочитав отчет о ДНК “ангела виллы «Марина»”, Ривейро несколько секунд молча размышлял: останки принадлежат сестре-близнецу Лусии Гордон, матери Оливера. Вместе с останками лежал символ семьи Чакон. Согласно давнему отчету, найденному Сабаделем, о связи Ханы Фернандес с Игнасио Чаконом болтали в Убиарко и даже в Сантильяне, и это подтвердила Долорес, сестра пропавшего…

– Лейтенант, нам нужно узнать дату рождения Лусии Гордон, – сказал он.

– Январь сорок девятого. По крайней мере, так указано в записях. А Чакон пропал в июне сорок восьмого…

Они переглянулись. Поняли, что думают об одном и том же.

Ривейро продолжил:

– Хорошо, представим такое: Хана беременеет от Игнасио Чакона, его кто-то убивает. Может быть, и сама Хана, но мне в это слабо верится, потому что его тело расчленили, а в мешке был обнаружен франкистский флаг. Но я уже готов рассмотреть любую версию. Или его убил брат Ханы, узнав, что Чакон не собирается признавать отцовства. В общем, Игнасио исчезает. Хана, наверное, боится позора и прячется в доме Онгайо, где в это время идет ремонт, там же она и рожает. В доме ее укрыла сестра Клара, работавшая в услужении у Онгайо. У Ханы рождаются две девочки, одна из них – мертворожденная. Я думаю, логично предположить, что ребенка никто не убивал, он просто родился мертвым, потому что иначе должны были убить и второго…

– И Хана прячет мертвого ребенка на вилле, решив, что перегородки зальют цементом, а выжившую девочку отдают в монастырь… – подхватила Валентина. – Позже Хане удается убедить семейную пару, приглядывавшую за домом, взять ребенка из приюта Пресвятой Богородицы, куда по удивительному стечению обстоятельств поступила послушницей ее сестра Клара.

– Может, Хана пообещала подарить им дом и платить содержание всю жизнь… не забывай, дело происходило после войны. Это было словно выиграть в лотерею. Или такой вариант: Хана взяла супругов приглядывать за домом именно потому, что они хотели завести ребенка, но не получалось, а она дает им все сразу, берет на свое попечение будто из чистой щедрости, но на самом деле имея свой интерес.

– Муж Ханы, наверное, не был в восторге от столь роскошного подарка. Вилла у самого пляжа.

– Наверное, – согласился Ривейро, – но он вскоре умер… К тому же договор о передаче собственности был заключен не сразу, а по прошествии нескольких лет. Просто поразительно: несмотря ни на что, Хана смогла наблюдать, как растет ее дочь. Педро Салас, Однорукий, наверняка узнал обо всем от брата Ханы, Давида Фернандеса, и начал вымогать у нее деньги.

– Да, однако смысл шантажировать ее имелся в те времена, когда быть матерью-одиночкой считалось позорным… но сейчас? Как это могло навредить Хане? К тому же ее тайная дочь Лусия умерла год назад.

– Ты права, что-то тут не сходится. Может, опасалась сплетен? Не хотела испортить свою идеальную репутацию? Или же боялась за другую дочь, Клару.

Лицо Валентины вдруг сделалось сосредоточенно-серьезным.

– Ривейро, у нас есть мотив для убийства. Но все это не сочетается с личностью человека, которого я считаю виновным.

Сержант выжидательно взглянул на нее:

– Объясни.

– Хана Онгайо была богата. В большинстве предыдущих наших расследований убийств причиной были деньги. И в данном случае, мне кажется, тоже, поскольку дело касается наследства.

– Наследства?..

– Единственная наследница Ханы Онгайо – ее дочь Клара Мухика. Но если вдруг выяснится, что Оливер Гордон тоже прямой наследник, состояние должно быть поделено на двоих. Оливер – внук Ханы, прямой наследник, понимаешь?

– Ты хочешь сказать, что Мухика?..

– Не знаю, Ривейро, не знаю. Но мотив у нее имелся. Надеюсь, Камарго сможет подтвердить ее алиби.

– Ты кое о чем забыла.

– О чем?

Ривейро помолчал, затем медленно сказал:

– Оливер Гордон наследник не только по линии бабушки, Ханы Онгайо, но и по линии деда.

Валентина изумленно уставилась на него:

– Ну конечно! Так вот почему Исан Саэнс солгал, что не знает ни Хану Онгайо, ни о ее связи с Тлалоком. Знал он все, знал он об этой связи. Просто не хотел, чтобы мы докопались до истины, потому что тогда бы выяснилось, что он не единственный наследник собственности Чаконов, и ему пришлось бы разделить имущество с Оливером… Но откуда бы он об этом узнал?..

– Думаю, это Педро Салас, сын Однорукого, открыл ящик Пандоры, – сказал Ривейро. – Если тот знал правду, то мог решить сосать из двух источников, получать мзду и с Ханы Онгайо, и с Исана Саэнса. Возможно, Саэнс ни о чем не подозревал, пока Педро Салас не рассказал ему. Вот почему шантажист тщательно собрал все вырезки и сложил в папку, это был его инструмент для шантажа.

– И кто-то из Онгайо или из Чаконов захотел устранить Оливера, – добавила Валентина. – Но история с бензином… Хана такого никак сделать не могла, она покончила с собой тем же самым утром. Значит, остается Саэнс. Но кто тогда напал на Хуана Рамона Бальесту в больнице? Видимо, хотели заставить его молчать, чтобы старик ничего уже не рассказал об исчезновении Игнасио Чакона. Или просто припугнуть, а заодно проверить, не сболтнет ли он нечто такое, что не спишешь на деменцию. Не знаю, что там за “семья лиса”, но ясно, кто “другой отпрыск”, – наверное, старый Бальеста имел в виду Чаконов.

– Да, но почему убили доктора Бьесго? – спросил Ривейро.

– Не могу понять, – вздохнула Валентина. – Он был врачом Ханы много лет, более того, ее гинекологом. Она сказала, что хотела зачать ребенка, но были проблемы… однако если Лусия Гордон – ее дочь, то она солгала. Допустим, Бьесго, будучи ее гинекологом, понимал, что она уже рожала, а когда на вилле нашли детские кости, решил с ней поговорить. Но это лишь предположения. К тому же по времени опять не сходится, Хана его убить не могла.

– Но кто же тогда?

– Ее сестра.

– Сестра? Клара? Но мы до сих пор ничего про нее не выяснили.

– Думаю, выяснили. Я до утра изучала информацию о монастыре Регина Коэли и ордене францисканок, даже прочитала брошюру с заповедями для праведных христианок, желающих вступить в орден.

– Да ты шутишь?

– Нисколько. А сейчас самое важное: ты же знаешь, что после пострига монахини получают новое имя?

– То есть…

– То есть весьма вероятно, что Клара Фернандес все это время была у нас под носом, а судя по ее возрасту и по тому, что удалось узнать Камарго и ребятам о монахинях из Сан-Ильдефонсо, я уверена, что настоятельница сестра Мерседес и есть сестра Ханы.

Ривейро поперхнулся и потрясенно уставился на Валентину.

– Но если даже так, ничто не указывает на ее причастность к убийствам. Допустим, она соврала про Тлалока, чтобы защитить Хану, но вряд ли она выстрелила в Педро Саласа или отравила Бьесго. Улик у нас нет.

– Пока нет. Парафиновый тест поможет установить, стреляла ли она в последнее время, тем более та рухлядь, из которой убили Саласа, наверняка оставила следы на коже.

– Но свидетель, швейцарский турист, видел молодую женщину, а не старуху.

– Я думала об этом. Возможно, настоятельница попросила пойти с ней на встречу молодую монахиню. Помнишь ту, что была при ней? Как раз темненькая, пухленькая, подходит под описание. Сестра Пилар. При настоятельнице она словно сторожевая собака. Если Клара Фернандес психопатка, а я в этом уверена, она должна быть умелым манипулятором. Но на самом деле у нас уже есть серьезная улика, так что судья Талавера выдал ордер на обыск монастыря.

– Как это? – воскликнул Ривейро, совершенно сбитый с толку.

– Я тебе как раз собиралась рассказать про этот чертов оксид свинца. Сабадель был уверен, что где-то ему такое вещество уже встречалось, но до сегодняшнего утра этот остолоп никак не мог вспомнить. Он же изучал историю искусств, помнишь? И вот он порылся в своих учебниках и нашел, что тетраоксид свинца и порошок сурика используются при реставрационных работах для сохранения текстуры оригинального произведения. Оказывается, раньше для придания ткани нужного тона использовали много странных материалов – например, животная желчь помогала придать зеленый оттенок. Угадай, из чего получали красный цвет?

– Тетраоксид свинца?

– Именно. Голову даю на отсечение, то огромное полотно, над которым мать-настоятельница трудилась, когда мы ее посетили, содержит очень много этого тетраоксида. Помню, там был гранатовый фон, хотя больше всего внимания картине уделил Оливер Гордон.

– Это объясняет, почему тетраоксид свинца обнаружился на подошвах обуви и на нижней части брюк Давида Бьесго. Но что он там делал? Хотел поговорить с Кларой про детские останки, после того как обсудил это с Ханой? Полагаю, он ничего не заподозрил, когда монахини предложили угостить его травяным отваром.

– А еще ты сам выдвинул версию, что преступник после выстрела ногой спихнул Саласа в воду. И это могла быть или сама настоятельница, или сестра Пилар, – сказала Валентина. – Остаются некоторые неувязки, но главная линия, думаю, ясна. Мы сегодня же обыщем монастырь, я прихвачу кого-нибудь из лаборатории, чтобы взять в мастерской образцы для экспертизы.

В этот момент дверь открылась и в кабинет вошли остальные члены команды. Они мгновенно ощутили перемену в настроениях Ривейро и Редондо. Валентина поприветствовала всех взмахом руки, а затем, даже не дождавшись, когда они рассядутся, принялась излагать новости и версию, которую они обсуждали с Ривейро.

– Клара Мухика невиновна, – объявила Марта Торрес, когда Валентина закончила. – Мы проверили ее алиби. Двое коллег из Института судебной медицины подтверждают, что в день убийства Давида Бьесго она весь день провела с ними, даже обедать ходили вместе. Насчет Педро Саласа… тут мы побеседовали с Лукасом, мужем Клары, и он хорошо помнит, что они вдвоем вышли из дома в восемь тридцать, это помнит и портье. Что касается покушения в больнице на Хуана Рамона Бальесту, то десятого июля в девять вечера Клара ужинала с мужем и двумя его племянницами в “Бургер Кинге” в центре Сантандера. Так что, полагаю, мы можем вычеркнуть ее из списка подозреваемых.

– Отлично, – ответила Валентина, не скрывая облегчения. – Выяснили еще что-то?

– Мы также разыскали Анну, бывшую невесту Оливера Гордона, – включился Камарго. – Похоже, все правда. У нее даже есть страница в фейсбуке, где два года назад она сообщила о помолвке с Оливером.

– О помолвке? – вырвалось у Валентины, но она тут же вспомнила, что Оливер сказал и об этом.

– Да, они собирались пожениться. Затем на ее странице долго не было никакой активности, а потом она разместила фотографию, на которой выглядит очень истощенной, голова повязана платком, она пишет о том, как борется с раком. В общем, типичная история. А сейчас она публикует фото чуть ли не каждую неделю – судя по всему, пиарит свою некоммерческую организацию “Шива” в Патне, это в штате… – Капрал Камарго заглянул в бумажку, – в штате Бихар, на севере Индии.

– Ясно, – сказала Валентина, радуясь, что Оливер был с ней честен. – Знаю, времени у вас было в обрез, тем более воскресенье, но вдруг удалось разобраться с телефонными звонками Ханы?

Камарго взглянул на Субисаррету, тот кивнул:

– Да, кое-что есть. Большинство звонков на номера фабрик анчоусов в Сантонье и Сантандере, есть международные звонки в Чили, где, как нам удалось выяснить, у нее тоже процветающий бизнес, но не консервный, а текстильный. Еще есть один звонок в монастырь Сан-Ильдефонсо, в полдень пятого июля, то есть на следующий день после того, как на вилле “Марина” нашли детские останки. Скорее всего, Хана Онгайо позвонила, прочитав новость в утренней газете. Есть еще звонки на мобильные телефоны, но на это нам нужно больше времени.

Стук в дверь.

Это был все тот же капрал, которого Валентина грозилась придушить.

– Пришел Оливер Гордон. Он уверяет, что вы его ждете. – Капрал выжидательно смотрел на Валентину.

Та вздохнула.

– Пять минут – и пусть проходит. – Она обратилась к Ривейро: – Он пришел сдавать ДНК. Но, может, этого уже и не требуется.

– На всякий случай можем удостовериться, – возразил Ривейро. – Хотя чья ДНК нам нужна, так это Чаконов.

– Ты прав. Так, нужно вызвать Исана Саэнса, чтобы ответил на некоторые вопросы, – сказала Валентина, глядя разом на Камарго, Торрес и Субисаррету. – А если он будет препятствовать взятию ДНК у него или у его матери, запросим ордер. Надеюсь, до этого не дойдет и он сам все расскажет на допросе. Камарго, возьми руководство на себя.

Капрал молча дал понять, что все ясно. Марта Торрес что-то пробормотала.

– Все в порядке, Торрес? – спросила Валентина.

– Да, лейтенант. Я просто подумала, что гипотеза о точке привязки, которую мы обсуждали несколько дней назад, оказалась верна. Убийца находится прямо в центре круга, в Сантильяне-дель-Мар. Любопытно.

Валентина кивнула, давая понять, что сама она об этом еще не думала, затем взглянула на Сабаделя и Ривейро:

– Вы двое поедете со мной в монастырь Сан-Ильдефонсо, возражений нет?

– Нет, – ответили они хором.

– А теперь, – Валентина вздохнула, – нам предстоит рассказать Оливеру Гордону, что кости, найденные в подвале виллы “Марина”, принадлежат его тете.

Когда Валентина с коллегами добрались до монастыря Сан-Ильдефонсо, день уже раскинулся, будто синий веер, приглашая насладиться летней негой. Несмотря на то что на машинах не было полицейских обозначений, их появление невозможно было не заметить: целых четыре автомобиля, в двух первых ехали судебный секретарь и криминалисты, а в двух других – Сабадель, Ривейро и Валентина, завершал кавалькаду автомобиль с зарешеченными окнами. Никто не помешал им войти. Даже ордер на обыск никто не потребовал. Казалось, в монастыре были предупреждены. Валентина посмотрела на монахиню, впустившую их, – лицо у той было приятное и открытое, хотя и очень бледное. Первыми в монастырь вошли она, Сабадель и Ривейро. Монахиня провела их в реставрационную мастерскую. Было ясно, что ей дали четкие инструкции. При появлении полицейских мать-настоятельница даже не повернулась, продолжая работать над полотном “Вознесение святого Франциска”.

– Проходите, я вас ждала. Сейчас закончу.

– Сестра Мерседес, мы к вам не с визитом, – сказала Валентина, – мы пришли вас допросить. Можем здесь, а можем в отделении полиции, как вам угодно. – Ледяной тон ясно давал понять, что никто не позволит настоятельнице вновь играть с ними.

– Вы хотите меня арестовать? В мои-то годы? Какой абсурд, – спокойно ответила та, по-прежнему не отрывая взгляда от холста.

– Сестра Мерседес, у нас достаточно свидетельств, указывающих на то, что ваше настоящее имя – Клара Фернандес. Это так?

– Я никогда этого не отрицала. Я взяла свое нынешнее имя в честь монахини, которая напутствовала меня при моем вступлении в орден. Вы разве спрашивали меня об этом раньше?

– Нет, не спрашивали. Но мы спрашивали, известно ли вам значение мезоамериканского символа, найденного на вилле “Марина”, а вы нам солгали, поскольку прекрасно знаете, что такой символ есть на доме Чаконов в Сантильяне-дель-Мар.

– Я должна была защитить свою семью. Я всегда так поступала, как Папа Лис со своими детенышами. Миром движет голос крови. – Она наконец повернулась и холодно посмотрела на Валентину.

Папа Лис? Валентине вспомнились слова Хуана Рамона Бальесты про лиса… Она догадалась, что Клара знает, что ее раскрыли. И ей все равно. Монахиня смотрела на нее в упор, и Валентине почудилось в ее взгляде безумие. Ледяной, безжалостный взгляд прожигал насквозь.

– Вы знаете, что ваша сестра мертва. Она покончила с собой.

– Cotidie morimur, cotidie conmutamur, et tamen aeternos esse nos credimus, – медленно ответила монахиня и перевела: – Мы умираем каждый день, мы меняемся каждый день, и все же мы верим, что мы вечны[19]. Я не могла защитить ее от ее собственной слабости. Она выбрала свой путь, и теперь у меня остались долги только перед Богом. – Она сделала глоток из чашки, стоящей возле холста, и улыбнулась.

От этой улыбки по спине у Ривейро пробежали мурашки.

Валентина продолжила:

– Убийства Педро Саласа и Давида Бьесго тоже входят в список ваших долгов перед Богом?

– Мне нравится ваше чувство юмора, дорогая. Убийства? Скорее, очищение от скверны. Педро Салас был ничтожной крысой, пустым местом, мерзким созданием, он паразитировал на беззащитности слабых. Я защищаю слабых. Я защитила Хану от этого мерзавца, и я защитила бы ее от Однорукого, узнай о нем раньше.

– Раньше? Вы имеете в виду шантаж?

– Я имею в виду трусов, ничтожеств, от которых никто не желает очистить планету. Однорукий начал шантажировать Хану, когда умер наш брат Давид, девять лет назад. Сволочь! – выплюнула она зло. – Пока Давид был жив, он не осмеливался. А перед смертью Однорукий, видимо, раскрыл наш секрет своему неудачнику-сыну, и бедняжка Хана… она позвонила мне, только когда на вилле нашли девочку.

– Мы знаем, что она позвонила вам на следующий день после обнаружения останков. Почему этот секрет столько значил для вас, Клара? Если вы убили Игнасио Чакона, у преступления давно истек срок давности.

– Раскрытая тайна перестает быть тайной, – ответила мать-настоятельница напевно, и лицо ее обрело болезненно-безумное выражение, а взгляд сделался совсем уж демоническим.

Ривейро шагнул вперед, но Валентина жестом остановила его.

– Мы наверняка обнаружим оружие, из которого убили Педро Саласа, в вашей комнате или где-то еще в монастыре. Я права, Клара?

– Это сувенир, который я некогда позаимствовала из коллекции Онгайо. Годы назад одна из последних моделей, у него даже был глушитель. Никогда не знаешь, как повернется, женщина может попасть в очень тяжелую ситуацию. Грязная крыса не хотела умирать. Пришлось немножко его подтолкнуть. Месть сладка, лейтенант Редондо. Кто говорит иначе – лжец. Узнай я, что он вымогал у Ханы деньги, я бы давно перерезала ему горло. Ему и его калеке-отцу.

– А где сестра Пилар? Это ведь она отвезла вас на пристань в Суансесе на встречу с Саласом? Она вам помогла, так?

Задавая последний вопрос, Валентина рисковала, поскольку вовсе не была уверена в участии молодой монахини.

Клара ненадолго задумалась, и Валентине показалось, что монахиня начинает терять концентрацию.

– Сестры Пилар тут нет. Я велела ей уйти – ваше появление было лишь вопросом времени. И существовала лишь мизерная возможность, что кто-то свяжет Пилар с этим делом. Надо же, вы вовсе не глупы. Извините, я не привыкла удивляться. Людишки, как правило, очень предсказуемы.

– Людишки, значит? А вы кто?

Клара снисходительно оглядела лейтенанта и ее коллег. Отпила еще немного из чашки и повернулась на своем стуле. Рука Ривейро дернулась к пистолету в кобуре.

– Я всегда была другой. Я человек, но еще я что-то другое. Христос тоже был человеком, но еще он был Богом. Попав сюда, я устремила всю себя к Вечности, душу – к сиянию Славы, а сердце – к Божественной Сущности, преобразившись в этом созерцании целиком и полностью в божественный образ.

– Я читала это в заповедях францисканок. Но они стремятся стать достойными невестами Отца Небесного, а вовсе не божествами. Вы просто вывернули заповеди на свой лад, – сказала Валентина.

– К тому же, хоть вы и божество, для убийства Педро Саласа и Давида Бьесго вам пришлось прибегнуть к земным методам. – Сабадель не выдержал. Его явно потрясло осознание того, кем на самом деле была женщина, множество раз помогавшая ему в расследовании преступлений, связанных с искусством.

– Я и не знала, – спокойно ответила Клара, – что полиция теперь изучает божественные заповеди. Не иначе, вы мне решили устроить Никейский собор? Что ж, было бы весьма забавно. – Она снисходительно улыбнулась и посмотрела на них с откровенным презрением.

– Какой нахрен Никейский собор? – шепотом спросил Ривейро у Сабаделя.

– В четвертом веке его созвали, чтобы разрешить вопрос о природе Иисуса Христа, установить, человек он или Бог, – ответил Сабадель, не отрывая взгляда от Клары, все так же презрительно улыбавшейся. – Популярный сюжет в средневековом искусстве. Известен также как “арианский спор”.

Клара вздохнула:

– Как же я устала от человеческого невежества. Вы понятия не имеете ни кому молитесь, ни кто вы, ни куда направляетесь. Откуда, как вам кажется, взялась доктрина о Троице? Разве вы и ваши дети не креститесь во имя Отца и Сына и Святого Духа? – Она покачала головой.

Сабадель, неотрывно глядя на Клару, пояснил Ривейро:

– На том соборе постановили, что Христос – сын Бога, но поскольку Иисуса сотворил Господь, он не может быть подлинно божественной сущностью. Так собор согласился, что Святой Дух стоит вровень с Богом Отцом и Богом Сыном, и так появилось учение о Троице.

Ривейро скривился. Его уже начинала утомлять эта божественная чушь.

Валентина вдруг направилась к матери-настоятельнице, подошла к ней почти вплотную. Та холодно наблюдала за ней.

– Давид Бьесго умер во вторник 9 июля, его отравили. Он приехал поговорить с вами, находился в этой самой комнате. Наверное, прямо здесь или где-то еще в монастыре он выпил с вами чаю, отвар из листьев тиса. Врач тоже был полным ничтожеством, как и Педро Салас? Зачем вы его убили?

– Вы не перестаете удивлять меня, лейтенант. Я подозревала, что вы способны отыскать верный путь, но не думала, что сумеете разглядеть каждый камешек на тропе. Да так быстро. Поздравляю. Уничтожив Саласа, я сделала подарок человечеству. Бьесго пришлось устранить исключительно из прагматичных соображений. Очень жаль, ведь он был неплохим врачом. Но он был всего лишь человеком, ему оставалось не так уж много времени. Когда-то, осматривая Хану, он понял, что она уже была матерью, и предположил, что что-то пошло не так в первый раз. Сначала она отмалчивалась, моя невинная овечка. Но Бьесго был умен, он догадался, что она родила незамужней. Простая служанка, ставшая сеньорой в результате удачного брака. А когда на вилле “Марина” нашли кости, он все сложил воедино и отправился поговорить с Ханой. Он думал, что она убила ребенка, а потом спрятала тело в доме, где раньше прислуживала ее сестра и где потом она сама стала госпожой.

– А это не так?

– Нет, конечно. Моя сестра не убивала. Девочка родилась мертвой, я своими руками положила ее в ту нишу. Цемент еще не затвердел. Крохотный ребеночек. Мы не знали, что детей двое. Вторая девочка родилась здоровой, мы назвали ее Лусией. Но Хана призналась Бьесго, все ему рассказала, после чего он приехал сюда, начал задавать вопросы и твердил, что мы не можем и дальше скрывать случившееся много лет назад, что нужно похоронить ребенка по-христиански… И это он говорил мне! Кому бы на моем месте понравилась такая наглость? Стало ясно, что он примется и дальше досаждать сестре, так что я позаботилась о нем. Не понимаю, к чему столько переполоха из-за двух стариков. Можно подумать, мир без них перестанет вертеться.

– Похоже, что так. Для Ханы он перестал вертеться. Она, напомню, из-за этого покончила с собой, – жестко ответила Валентина.

– Не стоило ей этого делать. Она должна была понимать, что причинит мне боль. Но она была слабой.

– Боль? Вам? Может, она так пыталась остановить вас, Клара, чтобы вы перестали защищать ее, убивая людей? Вам такое не приходило в голову? Своей дочери Кларе Мухике она сказала, что смерть Давида Бьесго на ее совести. Она чувствовала себя ответственной за то, что вы творили от ее имени, и я уверена, что она никогда не просила вас никого убивать ради нее.

– Как она могла просить меня о таком? Это не в ее духе. Она была честолюбива, но неразумна. Позволила бы волку сожрать себя. А я – нет, я всегда заботилась о ней, и в открытую, и тайком, она даже не всегда догадывалась, и это благодаря мне у нее все сложилось неплохо. Вы, люди, такие двуличные существа, такие падкие до морали… Неужто вы думаете, что ее судьба могла сложиться так, как сложилась, без моих пригляда и участия?

Валентина вспомнила слова Оливера, что он сказал на смотровой площадке у Пляжа безумцев. Она тогда объясняла ему, что психопат вынужден постоянно менять место пребывания, а Оливер возразил: только если у него нет надежного убежища. А что может быть лучшим убежищем, чем монастырь?

– Тем не менее, когда мы в первый раз беседовали с Ханой, она заявила, что вы мертвы. Почему? Она пыталась вас защитить?

Клара разразилась театральным хохотом.

– Защитить меня?! Меня! Нет… скажем так, у нас возникли разногласия. Кое-что, что я сделала, ей не понравилось. Она не должна была ни о чем узнать, но та маленькая… – она помешкала, словно подыскивая слово, – да, та маленькая шалость отдалила сестру от меня. Она решила, что хватит мне заботиться о ней, и это когда я уже положила мир к ее ногам. Моя милая Хана. Понимаете ли, для Ханы я уже лет сорок как мертва, но стоило возникнуть проблемам, она тотчас кинулась к Папочке Лису, – видите, сколь силен зов крови? И я поступила так, как и положено старшей сестре, – позаботилась о ней и защитила, как делала всегда. А кто защитит вас, лейтенант?

Валентина не повелась на ее провокации. Она сделала еще шаг. Ривейро и Сабадель встали у нее за спиной.

– А Хуан Рамон Бальеста? Вы отправили сестру Пилар в больницу Святой Клотильды припугнуть его?

– Вы меня разочаровываете. Вы правда считаете, что королеве пристало терять время на пешку? На какую-то там жалкую шестерку? Некоторые люди выделяются среди прочих, потому что наделены каким-никаким достоинством и принципами, которые я уважаю… Бальеста, в отличие от Однорукого, никогда не предавал моего брата. Я как-то с ним побеседовала и объяснила, что не стоит путаться под ногами у нашей семьи, но я сразу поняла, что это было излишне, что он человек достойный. Зачем бы мне на него тратить время?

– А Оливер Гордон? Он ведь ваш внучатый племянник. Разве вы не имеете отношения к угрозам, которые он получал?

Клара удивленно приподняла брови:

– Кто-то полез к детенышу? Я и не знала. Я не читала газет с того дня, когда Хана, моя дорогая Хана покинула нас. Любопытно было взглянуть на него, вылитый дед. – Она растянула губы в злой улыбке.

– Оливер похож на Игнасио Чакона?

– Знаете, что меня удивляет? – Клара проигнорировала ее вопрос. – Что вы так скоро до меня добрались. Неужто судье удалось получить ордер, миновав епархию? Какой смельчак – противостоять монашкам из закрытого ордена.

– Тетраоксид свинца, который вы используете для реставрации “Вознесения святого Франциска”, оставил заметный след на телах Педро Саласа и Давида Бьесго. Он и привел нас в вашу мастерскую и к вам. Доказательства весомые. Мне придется арестовать вас, Клара. Протяните руки, наручников под вашим одеянием видно не будет, сделаем все без лишнего шума. Пожалуйста, встаньте.

Клара улыбнулась:

– Так это сурик привел вас сюда? Я еще тогда, в первый раз, поняла, что вы не такая безнадежная тупица, как прочие. Будь я из вашего поколения, глядишь, могла бы тоже работать в подобном месте. Полицейский из меня получился бы отменный. Но не всем выпадает счастье родиться в золотую эпоху. Время мое на исходе. Неплохая получилась прогулка. Fatum fatis ego perea.

– Что?

– “Пусть вершится судьба, хоть я и умру”, – сказала она с усмешкой, глядя Валентине прямо в глаза. Не отводя взгляда, взяла в руки чашку и сделала глоток.

Валентина осознала свою оплошность.

– Черт! “Скорую”! Срочно! – закричала она, выбивая из руки Клары чашку.

Старуха заваливалась набок. Ривейро успел ее подхватить, а ничего не понимающий Сабадель звонил в “скорую”.

– Поверить не могу, – бормотала Валентина. – Она же вливала в себя яд с той минуты, как мы появились, а я ничего не поняла. Черт, черт, черт! И как только я не сообразила?

– Гребаный тис. Она выпила яд прямо у нас перед носом! – Ривейро пытался просунуть пальцы ей в рот, чтобы вызвать рвоту, но все без толку.

Тело настоятельницы задергалось в конвульсиях. Смерть забирала ее, и не было зрелища более мрачного и отталкивающего, чем умирающая убийца в монашьем облачении на фоне “Вознесения святого Франциска”. Конец наступил через две минуты. Мастерскую наводнили полицейские. Клара, мнившая себя другой, отличной от тех, кого она именовала “людишки”, умерла в окружении незнакомцев.

Дневник (18)

Меня раскрыли, я знаю. Они придут за мной, даже не подозревая, что я сама позволила им подойти ближе. Все так обескураживающе просто. Тебе, получатель моих слов, я позволяю дышать воспоминаниями, тебе я дарую этот дневник, чтобы стало понятно, кто такой Папа Лис, заботящийся о лисятах, о своей родной крови. Я не знаю, кто ты – может, та лейтенант полиции с разноцветными глазами и цепким взглядом, а может, одна из моих сестер-францисканок. Мне нет дела до того, кто обнаружит и прочтет мои воспоминания. Я всего лишь хотела освободиться от этой ноши. Но не сомневайся: моя совесть чиста и спокойна. Я не оправдываюсь. Я демонстрирую свою власть. Сможешь ли ты различить что-то еще, кроме того, что лежит у самой поверхности? Я верю в чудо.

Меня назовут злобной, бесчувственной, исчадием ада. Но это лишь вопрос перспективы. Оспаривать базовые инстинкты выживания – удел дураков. Как будто ты не сделаешь все, абсолютно все возможное, чтобы спасти себя или спасти от бездны плоть от плоти твоей, единственного дорогого для тебя человека? Разве уж так важны жизни, оборванные ради этого? Разве на войне люди не убивают, ища собственного спасения?

Теперь, когда она ушла и мне больше не о ком заботиться, я позволю смерти забрать и меня. Но расставание с этим увядшим телом – всего лишь переход, потому что дух мой нетленен и вечен.

Мне только что сообщили, что они уже здесь. Быстро же. Хотя, по правде говоря, я жду их уже целую вечность. Однажды я предала ее – мою прекрасную доверчивую Хану. Но я долго искупала свой грех. Может, она ждет меня там. Бедняжка моя, позволит ли она мне снова позаботиться о ней?

Будущее – это не подарок, а достижение.

Роберт Фрэнсис Кеннеди (1925–1968)

Время неслось стремительно, прошло уже три недели после самоубийства настоятельницы монастыря Сан-Ильдефонсо. За эти дни отдел расследования гражданской гвардии выстроил схему произошедшего.

Исан Саэнс Чакон после задержания признался, что это он совершил покушение на Хуана Рамона Бальесту, хоть и клялся здоровьем своих четырех детей, что не собирался убивать старика. Педро Салас, как верно предположили Ривейро и Редондо, узнав об обнаружении костей на вилле “Марина”, вышел на Чакона, чтобы шантажировать и его тоже, угрожал навести на него полицию, после чего Исан утратил бы статус единственного наследника Чаконов. Чтобы угроза была более убедительной, Педро Салас заявил, что есть и другие люди, которые знают правду, – тот же Хуан Рамон Бальеста. Салас обещал проследить, чтобы Бальеста не проговорился, – при условии, что Саэнс единоразово выплатит ему скромную сумму. Саэнс не ответил ни да ни нет, а тут с шантажистом внезапно кто-то разделался. И он, посчитав себя свободным, решил разыскать Бальесту и выяснить, действительно ли тот обладает опасной информацией. Однако это оказалось большой ошибкой. Опыта в подобных делах у него не было, старик же без умолку болтал и говорил ужасные вещи.

Положение Саэнса было критическим, вся его жизнь зависела от наследства, на которое он рассчитывал, поскольку его судовая компания балансировала на грани банкротства. Он как раз пытался ускорить оформление документов, чтобы стать законным опекуном своей матери и распоряжаться ее имуществом. Достойный племянник Игнасио Чакона завершил свою скоротечную карьеру преступника, попытавшись напугать Оливера, чтобы тот вернулся в Англию. Доказать поджог было легче легкого: канистры из-под бензина, которым облили хижину Оливера, так и стояли в гараже в Сантильяне-дель-Мар. Его арестовали, и он нанял адвоката из очень дорогой юридической фирмы в Сантандере.

А вот масштаб действий Клары оказался куда внушительнее, чем предполагали следователи. Вообще-то они так бы никогда и не узнали обо всех совершенных ею зверствах, если бы не письмо, которое Клара Мухика получила спустя сутки после того, как ее тетя покончила с собой. За день до смерти Хана своим четким, хоть и мелким почерком написала дочери длинное прощальное письмо, полное удивительных откровений.

Моя дорогая девочка!

Не чувствуй себя виноватой. Не обращай внимания на то, что говорят окружающие, и верь в себя. То, что я собираюсь сделать или уже сделала к тому моменту, когда ты будешь держать в руках это письмо, – исключительно мое собственное решение, и ни ты, ни кто-либо еще не смог бы меня остановить.

Я натворила много зла в своей жизни, моя девочка. Я отдалила тебя от себя, пытаясь защитить, но я не понимала, что ребенку все равно предстоят страдания, что они часть жизни, а миссия родителя не в том, чтобы оградить его от боли, но в том, чтобы научить с ней справляться. Научить страдать. Я любила тебя и всегда буду любить всем сердцем.

Мне восемьдесят пять лет, у меня прогрессирующий остеоартрит, и я постепенно становлюсь тенью себя прежней, так что мой уход, пусть я пока еще и дееспособна, следует понимать не только как прощание, но и как побег. Я бегу от больного человека и от всего, что она творит от моего имени, от смерти, которую сеет на своем пути. Знаю, я сказала тебе, что моя сестра Клара умерла, но это ложь. Ты не должна искать ее или сообщать ей, что знаешь о ее существовании. Она жестокий и умелый манипулятор, и любое общение с ней, если ты ей вдруг не угодишь, может оказаться для тебя смертельно опасным.

В детстве я любила ее и восхищалась ею. Мы выросли в трудные времена, и я следовала за ней, поддавшись на обещание безопасности, увлеченная ее мечтами, которые захватили и меня. Не думай, что я пытаюсь взвалить всю вину на Клару в той истории, которую собираюсь тебе рассказать. Я знаю, что заслужила тот приговор, который вынесла себе много лет назад.

Начну с самого начала, но постараюсь быть краткой. Когда я была молода, я влюбилась в одного парня из Комильяса. Замечательный парень, но бедный и скромный, без перспектив. Я послушалась Клару и сделала глупость: позволила своему любимому уйти и заставила молодого господина с деньгами обратить на меня внимание. Я даже забеременела от него в надежде, что ребенок станет моим билетом в счастливую жизнь без нищеты и страданий. Но однажды ночью он заявил, что если я не избавлюсь от ребенка, он откажется признать его своим. Я была потрясена. Помню, как вышла из комнаты в холл и долго смотрела в никуда, я словно отключилась. Должно быть, это было что-то вроде моих обмороков, но только я осталась стоять на ногах. Я пришла в сознание, кажется, от каких-то резких и звучных ударов, которые услышала за спиной. Когда я вошла в библиотеку, мой любовник лежал на полу с отсеченными конечностями, а моя сестра Клара держала топор, с которого капала кровь. Это был первый раз, когда она убила человека, чтобы защитить меня. Я помогла ей избавиться от тела. Это была, без сомнения, самая черная ночь в моей жизни.

Сестра продолжала мне “помогать”. Никто не должен был узнать, что я беременна, – не только потому, что я была незамужней, но и потому, что можно было легко связать это с исчезновением молодого господина и его убийством, о котором стало известно месяц спустя, когда обнаружили часть останков. Прости, не буду вдаваться в подробности, это было очень мерзко. Моя первая дочь родилась мертвой, и Клара спрятала ее тело в подвале виллы “Марина”. Боюсь, что, сама того не зная, ты провела исследование останков родной сестры. Мне правда очень жаль. Моя вторая дочь – у меня родились близнецы – была отдана на воспитание в монастырский приют в Сантильяне-дель-Мар, и я внимательно следила за тем, как она растет и взрослеет. К сожалению, в прошлом году она погибла в автокатастрофе, и ты уже не сможешь с ней познакомиться. Именно из-за этой новости, а вовсе не из-за остеоартрита я пролежала в постели весь май прошлого года.

Как же мне тяжело рассказывать тебе об этих зверствах вот так, девочка моя, но у меня слишком мало времени. Моя сестра продолжала защищать меня несколько лет, хотя я не видела – или не хотела видеть, не хотела верить в это. Начала она с того, что устранила невесту моего первого мужа – Эладио Онгайо. Милая девушка из Пуэнте-Вьесго. Все думали, что она умерла от перитонита. В то время вскрытие производилось только в исключительных случаях. После полдника она скончалась в доме семьи Онгайо в Торрелавеге. Чай, который она выпила, приготовила моя сестра, и, конечно, он был отравлен. Клара сказала, что это был ее “особый чай”. Она поставила себе целью устранить все препятствия, чтобы я смогла пройти путь от служанки до любовницы и выйти замуж за мужчину из богатой семьи.

Когда мой первый муж стал доставлять беспокойство, сделался подозрительным, в том числе по отношению к ней, она выслушала мои жалобы и воспользовалась одним из своих немногих визитов, чтобы отравить его и дать мне свободу. Бедняга. Будь он поглупее, прожил бы намного дольше.

Мой второй муж – твой отец, к которому я искренне привязалась, – скончался в силу естественных причин. Как ты сама помнишь, от сердечного приступа. По крайней мере, я так думаю, ведь Клары не было рядом, когда это произошло. Но на похороны она все-таки приехала и осталась у нас на два дня. Она даже играла с тобой. Мне было очень грустно и невероятно одиноко, поэтому мы сделали то, чего никогда раньше не делали, – напились. Один бокал вина за другим. Клара потеряла свой обычный самоконтроль, и в ту ночь с глаз моих спала пелена.

Впервые я увидела ее такой, какой она была на самом деле, – больным монстром, неуравновешенным и страшным человеком. Она открыто призналась, что убила моего первого мужа и его невесту. Смеялась над их нелепыми жизнями. Я подозревала, что она как-то была к этому причастна, но никогда не хотела в это верить, понимаешь? С тем молодым господином все было иначе, то был момент замешательства, ярости, когда она узнала, что этот подонок думает бросить меня в затруднительном положении… Я могла даже оправдать ее… Я слишком ей сочувствовала.

Но это признание Клары оказалось не единственным. Она раскрыла мне еще одну тайну, которая перевернула мой мир и заставила понять, что мы с ней, ослепленные болью и страданиями, разрушили собственные жизни. Помнишь, я говорила тебе, что влюбилась в парня из Комильяса? Его звали Луис. Он пришел в господский дом прямо перед прибытием полицейских, на следующий день после того, как Клара убила молодого господина. Его арестовали и уже собирались было казнить, но, к счастью, через несколько недель получилось доказать его невиновность, в итоге его отпустили. Я все никак не могла понять, зачем он пришел туда, ведь он никогда прежде не бывал в этом доме.

Но после похорон твоего отца, благодаря тому что в крови Клары бурлил алкоголь, я узнала правду. Помочь мне достичь высокого социального статуса и избавиться от нищеты было всего лишь второстепенной задачей для моей сестры. Ее главной целью всегда был Луис – мужчина, за которого я должна была выйти замуж и прожить с ним простую счастливую жизнь. Она призналась, что влюбилась в него с первого взгляда – такого загорелого, такого красивого и сильного, такого благородного, с синими глазами, которые преследовали меня во снах. Ее план был прост и идеален: как только я забеременею от молодого господина, простофиля женится на мне, и я получу ту комфортную жизнь, которую так хотела (или которую она заставила меня хотеть – честно говоря, я уже не разберу, чья это была мечта). Когда я буду носить под сердцем чужого ребенка, Луис откажется от меня и сможет жениться на другой. Вынашивая свой план, Клара действовала очень хитро: делала вид, что неустанно следит за мной, младшей сестрой, однако на самом деле старалась оставить нас одних, а я думала, что она наша сообщница и друг. Но теперь она призналась, сверкая безумными глазами, что следила за нами, подглядывала за нашими поцелуями и ласками.

Клара искала повод, чтобы в компании Луиса отнести мне еду или одежду в дом, где я служила, – дескать, не хочет идти туда одна. Я верила, что так она помогала мне увидеться с Луисом, но на самом деле это меня она использовала как предлог, чтобы самой увидеться с моим парнем. Оглядываясь назад, я удивляюсь, как могла быть такой слепой.

За день до того, как Клара убила молодого господина, она вовсе не приехала из Торрелавеги прямо в Убиарко, в дом, где я работала, а вместо этого сначала отправилась в Комильяс, нашла Луиса и сказала ему, что я беременна от кого-то другого, что я его больше не люблю и что он должен забыть обо мне. Она разделась перед ним, предлагая себя, давая ему то, в чем я ему отказывала, но он в ярости оттолкнул ее. Вот почему Луис пошел на следующий день в дом, где я служила, – он хотел проверить, правда ли это. Там он узнал об исчезновении молодого господина, и это, должно быть, убедило его, что я ношу в своем чреве внебрачного ребенка от другого. Поэтому он решил расстаться со мной и объявил о своей предстоящей женитьбе. Забавно, но только спустя годы я узнала, что помолвка с будущей женой случилась после этого дня, а не накануне. В глубине души я храню подлую надежду, что он женился мне назло, а не потому что разлюбил меня. Обиженная и взбешенная Клара рассказала мне, зачем ходила в Комильяс в тот день. Делала вид, что вместе со мной смеется над этим бедным дурачком Луисом, которого я не любила и который имел наглость не полюбить ее. Но я не смеялась. Я впервые поняла, что во всех смертях, во всей этой боли я была инструментом. Она приехала в Убиарко не помочь мне, а убедиться, что ее план работает.

Тогда у нас случилась страшная ссора, от которой весь алкоголь из моей головы выветрился. И после этого мы многие годы не разговаривали друг с другом. Я впала в глубочайшую депрессию, дистанцировалась от всего и всех – боюсь, и от тебя тоже. Возможно, хотела защитить тебя, ведь я тоже стала чудовищем, правда? Но недавно я проявила слабость. Мое бедное дитя нашли на вилле “Марина”, и я снова превратилась в прежнюю трусиху, нуждающуюся в наставлениях старшей сестры. Если бы правда вышла наружу, все демоны прошлого вернулись бы, чтобы терзать меня, и ты тоже угодила бы в эту паутину. Я позвонила ей, и от ее голоса в трубке меня словно ударило током. В ту же секунду я поняла, что совершила ошибку, но Педро Салас не давал мне покоя в последние годы… Он узнал о случившемся с тем молодым господином от своего отца, которого все звали Однорукий. Однорукий тоже годами шантажировал меня после того, как умер твой дядя Давид, который, так уж случилось, был одним из его лучших друзей. Пока твой дядя был жив, Однорукий никогда не осмелился бы пасть так низко. Клара устранила эту проблему с Педро Саласом, как ты понимаешь… Но она также убила доктора Бьесго. Мне не нужны доказательства, я знаю, что это была она. Я не могу допустить, чтобы это продолжалось, поэтому ухожу, освобождая свою душу и свой разум от тяжести моей совести. И чтобы смерть перестала следовать за мной, куда бы я ни пошла, я сама пойду за ней.

Но должна сказать тебе еще кое-что. На этой неделе я получила – хочешь верь, хочешь нет – одно из самых радостных известий в моей жизни. Я узнала, что шестьдесят пять лет прожила в заблуждении. Лусия – дочь, которую я носила в своем чреве до того, как там появилась ты, – не была ребенком того ничтожества, убитого Кларой. Эта девочка была плодом страсти, настоящей любви, которую мы с Луисом испытывали друг к другу. В последний раз я видела его за два месяца до той темной кровавой ночи, когда он нанес мне визит в Сантильяну вместе с Кларой. Тогда мы остались одни всего на двадцать минут – в крохотной кладовке, куда он помог мне отнести мешок с мукой. Это случилось только один раз, единственный раз… как я могла подумать, что беременна от него? Возможно, у него были причины сомневаться, поэтому он и решил сходить в тот день в Убиарко… А увидев нас с сестрой и всю эту суматоху с исчезновением молодого господина, он, возможно, решил, что у нас с ним не могло ничего получиться. Однако на днях у меня побывали нежданные гости, ко мне приходила лейтенант гражданской гвардии в сопровождении Оливера Гордона. Надеюсь, голова у тебя не лопнет от избытка новостей, но Оливер – сын твоей сестры Лусии. По крайней мере, теперь у тебя есть племянник.

Когда они приехали, я сидела в своем любимом кресле у окна и увидела их. Как только он вышел из машины, я сразу все поняла. Ох, Клара, ты не можешь себе представить мое удивление и безмерное счастье… Знаешь ли, каково это – услышать, как после многих лет тишины бешено колотится сердце? Оливер Гордон – вылитый Луис, мой Луис, те же синие глаза, тот же открытый взгляд, даже форма челюсти и носа в точности такие же. Разумеется, я потеряла сознание, ты же знаешь, со мной это постоянно случается. Я уже видела его фотографии в газетах, но на них он напоминал только свою мать. А когда я увидела его вживую, как он двигается, как смотрит… Я все поняла, и я уверена, что не ошиблась. Он такой очаровательный молодой человек… Я думаю, ты должна с ним познакомиться, мне он показался очень милым.

Теперь я должна попрощаться с тобой. Я покидаю этот мир, зная, что дала жизнь тебе, и Лусии, и Оливеру, и его брату, которого никогда не видела. Я безмерно счастлива, что мы с Луисом стали родителями и бабушкой с дедушкой, хотя все эти годы мы прожили, ни разу не коснувшись друг друга, не заговорив и даже почти уже незнакомцами, но все равно вместе.

Живи своей жизнью, моя девочка. Это единственный совет, который я могу тебе дать.

Я люблю тебя, я всегда любила тебя, а в те дни, когда ты меня ненавидела, я любила тебя за нас обеих.

Мама

Нелепо. Как нелепо. Исан Саэнс Чакон сидел в тюрьме ни за что, он рисковал без всякого смысла: Оливер Гордон не приходился ему родственником. Оливер – всего лишь молодой человек, вернувшийся в лето своего детства, к памяти о земле, которая дарила ему ощущение безопасности, вернувшийся, чтобы сбежать от пустоты и неопределенности. Однако в месте, которое должно было стать его убежищем и приютом, его ждали кости младенца – кости родной тетки, о существовании которой он не подозревал. Еще он познакомился со своей бабушкой, которую сразу же потерял, потому что она принесла себя в жертву, узнал темный секрет своей семьи и историю безумной женщины, изощренно маскировавшейся десятилетия и наложившей на себя руки. Что и говорить, этот год Оливер вряд ли мог назвать безоблачным, но постарался сохранять британскую флегматичность и склонность к черному юмору.

Его отец, поставленный в известность обо всем, покинул свое убежище в Шотландии и провел с сыном целую неделю, за которую они, прогуливаясь по Ракушечному пляжу, смогли узнать друг друга заново. Как и планировалось, погостить на вилле “Марина” также приехали из Лондона трое друзей Оливера. Уолтер и Анжелина уже сто лет вместе, с Оливером они знакомы с университетских времен, а Майкл – музыкант и вечный бродяга, с ним Оливер дружил еще со средней школы. Эта троица была частью разношерстной лондонской компании, собиравшейся в пабе “Роза” в Челси почти каждую субботу, чтобы разбавить серые будни парой пинт. Оливер устроил своим гостям путешествие по Кантабрии, и, разумеется, они навестили Тлалока в Сантильяне-дель-Мар. При этом Майкл не переставая ныл, почему это его не уведомили о происходящем здесь, он бы примчался раньше, а не когда все “веселье уже позади”, и грозился провести весь остаток сезона на вилле “Марина”, чтобы найти новые краски для своей музыки.

Когда друзья уехали, Оливер наконец смог осознать все, что с ним произошло. Небольшой отпуск в компании отца и друзей пошел ему на пользу, позволил отстраниться от недавних событий. Но теперь Оливер снова был один.

Работы в большом доме подходили к завершению. После легкого ужина Оливер пил кофе на террасе, глядя на Ракушечный пляж. Вечера становились все прохладнее и короче. Темнело, успокаивающий луч маяка с мыса Торко скользил по пляжу, создавая особенную романтическую атмосферу.

– Тебе следует запирать ворота, иначе любой сумасшедший, желающий поплескать бензином на дом взбалмошного англичанина, решит, что это приглашение.

– Валентина! Как ты вошла? – удивленно воскликнул Оливер, оборачиваясь и едва не расплескав кофе.

– Я же говорю, – она насмешливо улыбнулась, – ворота нараспашку. Серьезно, ты должен быть осторожней. Сестра Пилар до сих пор на свободе, и кто знает, насколько она адекватна.

Оливер спустился с террасы.

– Эта милая монахиня-убийца ничего против меня не имела. Более того, кажется, она даже пыталась строить мне глазки, когда мы встретились в монастыре. Обычная реакция на мое неотразимое британское обаяние. Но сейчас она наверняка уже в Рио-де-Жанейро… Но зачем ты здесь? Я думал, ты больше не желаешь меня знать, я оставлял для тебя сообщения в комендатуре. Все еще подозреваешь, что я чокнутый, замышляющий коварные злодейства?

– Ты определенно чокнутый, – рассмеялась Валентина, – но я не вижу признаков, что ты замышляешь что-то. Уж точно не злодеяния. Я уезжала, да и работы навалом, поэтому не могла приехать раньше.

– Ясно. Ты, полагаю, здесь по делу… есть какие-то новости?

– Да, Оливер, есть. – Валентина посмотрела на чашку Оливера. – Угостишь меня кофе?

– Конечно.

Оливер скрылся в доме, оставив дверь открытой. Из дома плыла музыка. Обычно она заменяла ему компанию. Сейчас играла группа из Лас-Вегаса, Imagine Dragons, – вступительные аккорды композиции “На вершине мира”; поначалу меланхоличная, музыка перерастала в крещендо, ускорялась, становилась энергичнее.

Оливер крикнул из дома:

– Говоришь, работы навалом?

– И это тоже, – отозвалась Валентина. – А еще я уезжала домой, в Галисию, повидаться с семьей. Вернулась обессиленной после двух недель. Но у меня есть еще неделя, чтобы отдохнуть. – Она понизила голос, потому что Оливер вернулся на террасу: – Кроме того, перед моим отъездом в управлении случился ужасный завал. Бесконечные отчеты, мелкие расследования, всякая суета… Но, знаешь, по делу виллы “Марина” нас поздравил сам полковник и даже член сената от Кантабрии. Настоящий успех, – подмигнула она зеленым глазом.

– Да, я читал в газетах, – сказал Оливер, – но там не упоминались ни ты, ни вообще хоть кто-то из твоей команды.

Валентина засмеялась.

– Конечно, не упоминались. Мы давно оставили мечты стать рок-звездами. Но для нас же главное – не светить в газетах наши ПУЛы, а раскрыть дело.

– А, да. Но что еще за ПУЛы?

– Профессиональное удостоверение личности. Личный номер. – Валентина отпила кофе. – А еще я не спешила навестить тебя, потому что здесь были сначала твой отец, потом друзья… Не хотела тебя беспокоить.

– Откуда ты знаешь про моих гостей?

– Капрал Маса из отдела в Суансесе доложил.

Оливер кивнул:

– Да, мы с ним разговаривали. Он пару раз приезжал, чтобы убедиться, что все в порядке. Неужели это ты его присылала?

– Да какая разница. Оливер, я пришла поделиться с тобой новостями, а также заключением по делу о вилле “Марина”.

– Подожди… ты разве не сказала, что еще в отпуске?

– Сказала, но ты же меня знаешь. Кроме того, я должна тебе кофе. Я ведь так и не угостила тебя в то утро, когда ты пришел в комендатуру.

– Уже два кофе, потому что сейчас опять угощаю я.

Валентина улыбнулась. С Оливером она чувствовала себя безоружной. Проклятый англичашка. Прежде чем прийти на виллу “Марина”, она некоторое время бродила по Суансесу, пытаясь обнаружить у себя здравый смысл, но тщетно. Сохраняй спокойствие, твердила она себе, сохраняй чертово спокойствие и веди себя как чертова неприступная принцесса.

– Оливер, я здесь по двум причинам. Начну с первой. Тесты ДНК подтвердили, что ты являешься родственником Клары Мухики и Ханы Онгайо, которая приходится тебе бабушкой. Кроме того, сегодня пришли результаты анализа ДНК потомков Луиса Сальвадора, и процент сходства с твоей ДНК очень высок.

– Долго же они шли!

– Это тебе еще повезло. Бывает намного дольше. Тесты ДНК младенца сделали быстро, потому что нам пришлось обратиться в частную лабораторию. Наконец, согласно профилям ДНК, семейство Чаконов не имеет к тебе никакого отношения.

– Итак, у меня есть родственники в Комильясе, верно?

– Верно. Две дочери и трое внуков Луиса Сальвадора состоят с тобой в родстве. И еще одна родственница в Сантандере, Клара Мухика – твоя тетя по матери. Между прочим, она моя подруга. Я думаю, она тебе понравится… хочешь с ней познакомиться?

– Да мы уже познакомились, – ответил Оливер, удивив Валентину. – Она позвонила мне пару недель назад, и мы с отцом съездили в Сантандер. Она и ее муж очень приятные люди. Я сказал, что намерен отказаться от доли наследства Ханы. Честно говоря, не думаю, что имею какие-либо права на ее состояние. Мы с Кларой и с Лукасом договорились на этой неделе пообедать вместе. Может, захочешь присоединиться?..

– Может быть. – Валентина уткнула лицо в чашку, которая уже была почти пуста. – А еще я приехала сообщить тебе, что дело закрыто, мы расставили все точки. Нам удалось подтвердить, что Педро Салас звонил с мобильного на рабочий телефон Ханы Онгайо. Потребовалось некоторое время, чтобы установить это, так как номер не был зарегистрирован, но в итоге мы связали все ниточки. Однако я признаю, что если бы не письмо, которое Хана отправила дочери, твоей тете, многие вопросы так и остались бы без ответа.

– Да, я его прочитал, Клара мне разрешила. Похоже на историю из кино, только эта история произошла в моей собственной семье.

– Кстати, о кино… Об этом деле столько писали, что, говорят, кое-кто из кинопродюсеров заинтересовался. Думаю, прежде всего их привлекает дневник Клары. Для криминальной психологии это бесценный документ.

– Про дневник я слышал, Ривейро пересказал мне его содержание, но коротко, подробностей я не знаю, и мне очень хотелось бы его прочитать. Думаешь, это возможно?

– Почему нет. Если честно, я перечитала его три раза. Похоже, Клара начала его вести, когда был обнаружен скелет на вилле “Марина”. Сейчас дневник является частью материалов дела, поэтому надо будет сделать запрос судье Талавере. Этот дневник – впечатляющее свидетельство того, как безумие и психопатия меняют личность. Она обращается в дневнике к воображаемому читателю, рассказывая о жизни Ханы и их семье. О себе она тоже пишет как бы со стороны, в третьем лице. При этом в центре всегда Хана. Словно она была одержима ею, почитала Хану за абсолютное совершенство, но при этом выставила ее виновницей убийства Игнасио Чакона. Свои зверства она попросту переадресовала Хане.

– Да, Ривейро что-то такое говорил.

Валентина кивнула:

– Она оставила дневник на своей постели в монастырской келье, зная, что мы его найдем. В последней записи она прямо указывает на меня как на будущую читательницу дневника. Она также оставила рядом с дневником пистолет, из которого убила Педро Саласа. Она словно хвасталась. В Кларе Фернандес доведено до совершенства то, что в криминальной психологии известно как “темная триада”.

– Темная триада? Опять загадки, – рассмеялся Оливер. – Что это?

– Это определение психопата высокого уровня, в психологии которого четко проявлены три личностные черты. Во-первых, нарциссизм с заоблачной самооценкой. Клара считала себя намного выше обычных людей, бессмертной божественной сущностью. Во-вторых, изощренный макиавеллизм, способность манипулировать другими, искусно лицедействовать, имитировать чувства. Даже вообразить не могу более умелого манипулятора, чем твоя двоюродная бабушка. Кстати, коллеги из Англии уже запросили материалы по этому делу для исследования психологии психопатической личности.

– Ого, – удивился Оливер и допил кофе. – А что за третий элемент “темной триады”?

– Собственно сама психопатия, – Валентина посмотрела на темнеющий внизу пляж, – которая делает человека бесстрашным, жестоким и импульсивным. Вряд ли можно поспорить с тем, что твоя двоюродная бабушка соответствовала этим определениям.

– Да… Может, мне все же не стоит читать дневник. Закрыть раз и навсегда эту главу моей жизни. Слишком это все жутко, – серьезно сказал Оливер. – Однако кое-какую деталь вы не проверили.

– Вот как? И какую?

– Мою маму. После встречи с францисканками она должна была отправиться к Хане Онгайо в Комильяс. Состоялась ли эта встреча? Мне хотелось бы думать, что да. По крайней мере, Сан-Роман, мой адвокат, подтвердил, что они встречались. Что произошло во время той встречи? Поняла ли моя мать что-нибудь или ушла, ничего не узнав?

Валентина задумчиво помолчала.

– И правда, мы не успели спросить Хану об этом… Мне жаль, Оливер. Может быть, она солгала твоей матери, как и нам. Из прощального письма Кларе понять нельзя. Мы не можем знать все о других, Оливер.

– Да, – согласился он. И посмотрел Валентине в глаза. – Но ты сказала, что пришла по двум причинам. Одна – завершенное расследование. А вторая?

– Твоя скрытая бухта.

– Моя… что?

– Помнишь, ты рассказывал, что когда был маленьким, вы с братом Гильермо играли в бухте, о которой знали только местные жители, а потом ты не смог ее отыскать? Ты рассказал мне об этом, когда мы ездили в Комильяс.

– Я помню.

– В общем, я выяснила, где это. Не думай, что это не стоило мне усилий, но я ее нашла. Не забывай, что я лейтенант уголовной полиции и гений расследований. – Отставив пустую чашку, Валентина встала.

– Правда? Ты сделала это ради меня? – удивился Оливер. – Здорово! И где же эта бухта? Сможешь показать на карте?

– Конечно, нет. Сейчас ты наденешь плавки и мы с тобой туда поедем. Отсюда меньше получаса, это недалеко от порта Кальдерон.

– Ты серьезно? А сама…

– Я уже в купальнике, а в машине есть полотенца. Не забывайте, сеньор Гордон, что я в отпуске, так что нельзя терять ни секунды.

Оливер восхищенно улыбнулся. Он сразу отметил, что сегодня Валентина была одета совсем иначе, легко и женственно.

– Отлично, переоденусь и поедем, а то скоро совсем стемнеет. А если на потом у тебя нет планов, приглашаю тебя в хороший ресторан. Теперь твоя очередь раскрыть какой-нибудь из своих секретов.

– Моих секретов?

– У женщины с разноцветными глазами должен быть как минимум один секрет.

Валентина молчала пять долгих секунд. А потом негромко сказала:

– Я не родилась такой, Оливер. Раньше я была… нормальной.

– Прости, я…

– Не извиняйся, все в порядке. – Валентина глубоко вздохнула. – Прежде чем пригласить меня отужинать одним из тех огромных бутербродов, которыми ты обычно подкрепляешься, ответь на вопрос… Если бы встречался с кем-то, у кого пунктик на тему чистоты и порядка, а также ненормированный рабочий график, ты смог бы с этим смириться? Или с тем, что твоя подруга не всегда перезванивает тебе, или что иногда она убегает в четыре утра, потому что случилось что-то серьезное, или с тем, что иногда она даже заявляется к тебе с пистолетом? Это я гипотетически, конечно.

Оливер улыбнулся, хотя Валентина смотрела серьезно.

– Я так и понял, что гипотетически. Думаю, что смог бы смириться с таким адом, но только если бы она терпела мою стереосистему, три тонны книг, которые у меня разбросаны повсюду, мою бессонницу и мой английский юмор.

– Раскиданные повсюду книги – это катастрофа, но все можно исправить парой хороших стеллажей. А вот английский юмор – штука совершенно безнадежная… – Валентина сделала вид, что размышляет. – В таком случае, пожалуй, я вряд ли соглашусь сегодня ужинать с тобой, Оливер.

– Значит, нет?

– Нет. По крайней мере, не в ресторане. Мы можем поужинать здесь, а завтра, если ты будешь хорошо себя вести, я приготовлю нам завтрак.

Во взгляде Валентины сквозило веселье.

– Я буду идеальным джентльменом, – пообещал Оливер и шагнул к ней.

И вот наступил момент, когда их уже ничто не разделяло.

Поцелуй был нежным, теплым и естественным, будто он просто дожидался их на этой террасе. В доме запиликал мобильный телефон, но ни Оливер, ни Валентина его не слышали.

Где-то изможденный Гильермо Гордон, полтора года не разговаривавший с братом, в отчаянии дал отбой. По спине его стекал холодный пот, в глазах застыл ужас.

Оливер увидит пропущенный звонок несколько часов спустя. А пока они с Валентиной исследовали друг друга, слившись в поцелуе. Много лет назад молодой моряк из Комильяса смотрел с причала на девушку по имени Хана, развешивавшую постиранное белье. И таким же взглядом Оливер смотрел на Валентину – как когда-то его дед, думая, что будущее прекрасно.

Благодарности

В первую очередь я должна поблагодарить моего литературного агента Кристину Мора, умнейшую женщину с лучезарной улыбкой, без которой “Скрытая бухта” так и осталась бы в недрах моего компьютера.

Спасибо Сильвии Сесe и Хуану Вере, благодаря их редакторскому таланту мой текст не ввергнет читателя в депрессию. А еще я искренне благодарна всем испанским и зарубежным издательствам, поверившим в “Скрытую бухту”.

Мои признания и глубокая благодарность тем, кто великодушно помогал придать форму и точность той истории, что была у меня в голове. Вот эти люди:

Хесус Пастор, младший лейтенант центрального оперативного подразделения полиции, – его наблюдения и его книга “Священная реликвия” послужили мне источником вдохновения и пособием;

Хесус Алонсо, сотрудник сантандерского подразделения уголовной полиции;

Маркос Каталине, капрал полицейского отделения в Суансесе;

Пилар Гийен Наварро, глава Кантабрийского института судебной медицины в Сантандере.

Разумеется, если дотошный читатель заметит какую-нибудь нелепость в описании экспертиз или полицейского протокола, вина будет исключительно на мне.

Спасибо моему мужу за спокойствие и терпение, за уважение к моей писательской страсти, за безусловную поддержку. И моему сыну Алану, который, сам того не ведая, подарил мне множество часов, чтобы я могла работать над этой историей. Вы – моя сила и мой источник вдохновения.

Я благодарна моим родителям по многим причинам, но в первую очередь за то, что, несмотря на различные обстоятельства в моей жизни, они никогда не подвергали сомнению мое решение стать писательницей. Моей галисийской и кантабрийской семье, а особенно бабушке и дедушке, чьи истории о Кантабрии помогли мне и вдохновили описать жизнь Ханы и ее семьи так достоверно. Моим дорогим подругам Беатрис и Рут и их семьям – за их веру в меня, а это уже немало. Словом, я благодарю всех тех, кто интересовался моими успехами в этом приключении, – даже тех, кто присоединился лишь тогда, когда ветер стал попутным.

Спасибо всем, кто верит в литературу, поддерживает ее, живет ею, отдавая ей свой пыл и свое время, – это неуловимое сокровище, ускользающее от нас. Надеюсь, что каждый, кто прочел эту книгу, смог побывать, пусть и невольно, в собственной скрытой бухте.

Комментарии автора

“Скрытая бухта” – полностью вымышленная история, и все персонажи тоже выдуманы, хотя описанные в романе места реальны: пляжи, деревушки, улицы… Даже некоторые кафе и магазинчики – я изменила названия, но описала их такими, какие они есть.

В Комильясе действительно существуют Дом герцога и парк напротив него (он называется Парк Гуэля и Мартоса). Оттуда открываются потрясающие виды на море и на знаменитого Ангела смерти скульптора Жузепа Льимоны.

Все упомянутые улицы, здания и гербы в Сантильяне совершенно реальны, даже Тлалок насмехается над ходом времени со стены напротив романской коллегиаты Святой Хулианы, хоть мне и неизвестно, что он там делает; версия, которую я излагаю в книге, казалась мне наиболее похожей на правду.

Экскурс в историю монастыря францисканок и его внешний вид, описание реставрационной мастерской, комнаты с вертушкой и знаменитых тортов и бисквитов также соответствуют действительности, но внутри самого монастыря я не была и никогда не разговаривала ни с одной из монахинь-францисканок. Боюсь, мое воображение дорисовало его интерьеры.

В Суансесе хижина Оливера – частная собственность, куда я не заходила, – и Статуя ветров на скале у Пляжа безумцев существуют на самом деле.

В Инохедо невозможно отвести взгляд от Масеры-де-Кастио – особенной горы, формой напоминающей широкий табурет или перевернутое корыто. Пещеры наверху горы, описанные в романе, – крошечные, забытые и затерянные среди зарослей – и правда служили укрытием для местных жителей во время бомбардировок в годы гражданской войны, но я не знаю, погиб ли кто-то в этих расщелинах.

Истории о гражданской войне в Испании вообще и на севере страны в частности, а также легенды об “ушедших в горы” тоже достоверны – по крайней мере, судя по историческим документам, которые я изучала. Отсылки к кантабрийской шпионке Марине де ла Вереда, работавшей на французов, выдуманы мной, но в основу легла биография реальной исторической личности – Марины Вега де ла Иглесиа, родившейся в Торрелавеге в 1923 году и уже в семнадцать лет ставшей агентом испанского отделения “Свободной Франции”.

Ну и в довершение расскажу любопытному читателю, что в 1953 году молодая экономка, работавшая в гостинице под названием “Лас Фондас” в Убиарко, убила, расчленила и сбросила в пропасть своего сеньора. С тех пор этот летний дом отдыха назывался Домом убийств, хотя сейчас его уже нет – в 2006 году его снесли. Это событие заставило меня задуматься и изучить социальные и культурные координаты той девушки. Ее настоящую историю, по правде говоря, я так и не узнала, однако выяснила, что во многих семьях, живших в то время в отчаянной нищете, дочерей вынуждали идти прислуживать и “охотиться” на сеньоров, надеясь обрести источник существования. О том старом преступлении я узнала самым невероятным образом, но это, дорогой читатель, еще одна длинная и удивительная история.

Примечания

1

Перевод И. Маяковой.

2

В Испании существует несколько видов полиции. – Здесь и далее примеч. перев.

3

Небольшой город на севере Испании.

4

Авиационный скорострельный пулемет Шпитального – Комарицкого (ШКАС) – первый советский скорострельный синхронный авиационный пулемет.

5

Испанский аналог сквоттера – человека, самовольно вселившегося в пустую квартиру.

6

Ацтекские Кодексы – рукописные пиктографические книги, в которых содержатся сведения о культуре и истории, политической системе, структуре общества, религиозных обрядах и мифологии, астрономических и космологических представлениях и пр.

7

Традиционный вид кантабрийской выпечки, небольшой прямоугольной формы нежный бисквит, пропитанный сливочным маслом, медом и ромом.

8

Еще один типичный кантабрийский десерт, разновидность густого пудинга, приправленного корицей и лимонной цедрой.

9

Разновидность игры с деревянными ракетками и теннисным мячом. В современном виде игра в палас известна с начала двадцатого века.

10

Вид лодочных состязаний, популярный в Кантабрии.

11

Местная вариация игры в кегли. Самый популярный вид спортивных состязаний в Кантабрии после футбола.

12

Абарки – вид открытой обуви типа сандалий, особенно известный на Менорке. Изначально подошвы делались из использованных шин, а верх – из кожи свиньи или вола.

13

Цитируется перевод М. Донского.

14

Так называют испанских эмигрантов, зачастую безродных голодранцев, уезжавших попытать счастья в Америке (американские континенты по традиции долго называли “Индиями”) и возвращавшихся на родину разбогатевшими.

15

Инспектор Мансанеро дружески называет Редондо “галисианочкой” (galleguiñа), но это слово имеет не только положительные коннотации, поскольку к выходцам из Галисии остальные испанцы зачастую относятся несколько снисходительно, как к глухим провинциалам, а слово “галисиец” в словаре Королевской академии испанского языка какое-то время было помечено как синоним “глупый”.

16

Треуголка – часть униформы гражданской гвардии, в которой служит Валентина Редондо.

17

Психосоматический феномен, при котором человек слишком ярко реагирует на произведения искусства, вплоть до галлюцинаций или сердечного приступа. Термин был предложен в XX веке итальянским психиатром Грациэллой Магерини (р. 1927), однако не принят в академической литературе.

18

Откровение, 9:1, 9:12. Русский синодальный перевод.

19

Сенека. “Нравственные письма к Луцилию”.

Content

Мария Орунья
Скрытая бухта

Лето. Наши дни

Дневник (1)

Дневник (2)

Дневник (3)

Дневник (4)

Дневник (5)

Дневник (6)

Дневник (7)

Дневник (8)

Дневник (9)

Дневник (10)

Дневник (11)

Дневник (12)

Дневник (13)

Дневник (14)

Дневник (15)

Дневник (16)

Дневник (17)

Дневник (18)

Благодарности

Комментарии автора

Примечания