Лора Стивен

Абсолютно ненормально

Тории и Люси, моему так называемому ковену – потому что, как говорится в бессмертной песне Келли Кларксон, моя жизнь была бы невыносимой без вас

Привет

Ты, наверное, купила эту книгу, увидев на рекламном плакате, что она о бедненькой сиротке, которая оказалась в самом центре сексуального скандала национального масштаба, и подумав: «О, отлично, очередная душераздирающая история. Наверняка после нее моя жизнь не будет казаться мне такой ужасной». Но ты ошибаешься. Эта история не в стиле «Оливер Твист повстречал Ким Кардашян». И если тебе хочется хорошенько поплакать, то это не ко мне. Могу лишь предложить запастись выпивкой и посмотреть какую-нибудь драму про медиков.

Или на свои фотки в стиле ню. Они есть у многих. Мои сиськи разного размера привлекли больше внимания прессы, чем эпидемия в небольшой стране, – и могу поспорить, микробы-переносчики в ярости. Все их старания по уничтожению человечества остались незамеченными.

Но если серьезно, я не знаю, почему издатель попросил меня написать эту книгу, ведь в мой жизни не было ничего интересного, если не считать случая, когда я случайно съела пирожок с травкой, а затем ввалилась в дом престарелых. Я еще расскажу тебе эту историю. И хоть она и не из разряда секс-скандалов и чего-то подобного, зато заставит тебя смеяться до коликов.

Знаю, знаю, тебя может смутить то, что сейчас я буду говорить о покупке этой книги – если только ты не скачала ее на пиратском сайте, потому что в этом случае тебе не позавидуешь, ведь этот PDF самоуничтожится через сорок пять секунд, – но дело в том, что я очень мета и претенциозна, и мне захотелось взорвать тебе мозг, как при первом просмотре «Начала».

Для начала же, думаю, я лучше расскажу, как ввязалась в международный скандал в восемнадцать лет. Но вместо того, чтобы писать историю, я скопирую в книгу посты из своего блога, добавив к ним ценные замечания в квадратных скобках. Эти посты занимают примерно девяносто пять процентов книги, и это очень радует меня, потому что не пришлось много сочинять. Всегда, когда сомневаешься, выполняй поменьше работы, чтобы сохранить силы на такие важные вещи, как смех и секс.

Не смотри на меня так. Это книга о сексуальном скандале: ты же не думаешь, что я стану притворяться монахиней и/или Девой Марией?

13 сентября, вторник

07:01

Клянусь, я единственный человек во Вселенной, который понимает, насколько бессмысленна жизнь. Люди считают, что их существование – это прекрасный подарок, полностью игнорируя тот факт, что упомянутое существование не что иное, как результат ужасного взрыва, произошедшего почти четырнадцать миллиардов лет назад.

Не хотелось бы кого-нибудь расстроить, но нас ожидает лишь определенное количество оборотов вокруг Солнца, прежде чем мы сыграем в ящик и окажемся в бесконечном аду, как Дональд Трамп и Адольф Гитлер. Возможно, я преувеличиваю, но то, чем мы занимаемся все это время, не стоит того, чтобы вставать с постели.

А может, я просто мелодраматична, потому что ненавижу вылезать из кровати.

14:47

У меня только что закончилась беседа на тему профориентации с мистером Русенквистом, очень колоритным шведом. Как Бруно[1], только покрупнее. Правда, насколько я помню, Бруно был швейцарцем, или австрийцем, или что-то в этом роде. Но каждый раз, взглянув на мистера Русенквиста, я вспоминаю Сашу Барона Коэна в светлом парике.

Мужик изо всех сил старается помочь каждому ПОСЛЕДОВАТЬ ЗА СВОЕЙ МЕЧТОЙ [он громкоголосый, поэтому я пишу большими буквами], ВЫБРАТЬ НЕ САМЫЙ ЛЕГКИЙ ПУТЬ и ПЕРЕСТАТЬ УПОТРЕБЛЯТЬ ГЕРОИН ПО ВЫХОДНЫМ. [Последнее я добавила от себя. Стоит уточнить: никто в старшей школе Эджвуда не употребляет героин так часто, чтобы это заинтересовало нашего консультанта по профориентации. К тому же если это сейчас читает юрист, пожалуйста, не обращайте внимания на подобные заявления в этой книге, потому что мне бы не хотелось добавлять иск о клевете к моему впечатляющему списку проблем.]

Мы сидим в маленьком кабинете без окон мистера Русенквиста. Когда-то эта комната была кладовкой, если судить по все еще витающему тут запаху чистящего средства. Перед мистером Русенквистом крошечный стол, который больше подошел бы добывайкам[2]. Нас окружают шкафы для хранения документов. В них стоят папки с информацией о каждом ученике. Вероятно, существует какая-то электронная база данных, способная заменить эту устаревшую систему, но библейские школы[3] привыкли всё делать «по-старинке».

– Мисс О’Нилл, вы подумать о том, какую профессию учить, когда пойти в колледж осенью? – говорит Русенквист.

[Больше я не буду писать с акцентом, чтобы не показаться расисткой. Хотя сложно быть расистом по отношению к белокожим скандинавским мужчинам.]

– Эм, нет, сэр. Я подумала, что могла бы немного попутешествовать. Ну, вы знаете, посмотреть мир и тому подобное, – отвечаю я, вдыхая через рот, чтобы запах чистящего средства не сжег волоски в носу.

И, ради справедливости, последующий за этим допрос на тему моего финансового положения был вполне обоснован, учитывая, что мы с бабушкой нуждаемся сейчас в деньгах больше, чем армия США.

– Значит, у вас есть средства, которых хватит на оплату ваших поездок? – спрашивает он, даже не вздрогнув, когда за его спиной с верхней полки падает метелка для пыли.

Как начинающему комику и полной идиотке, мне сложно удержаться и не поставить метелке для пыли оценки, которые обычно ставят на спортивных соревнованиях: восемь целых девять десятых за трудность исполнения и т. д.

Но вернемся к проблеме: мой отрицательный баланс на банковском счету.

– Нет, сэр, мне восемнадцать, и я безработная.

Он одаривает меня сочувственным взглядом, неспешно убирая метелку для пыли в ящик стола. Оттуда вырывается зловоние заплесневевшего яблока, и мистер Русенквист поспешно захлопывает его. Здесь, должно быть, нарушено не меньше дюжины санитарных норм. Мне кажется или я слышу топот маленьких мышиных лапок?

– Я вижу. А вы пытались найти работу?

– Боже мой, какая великолепная идея! – изображая удивление, выпаливаю я. – Как я до этого не додумалась! Вы просто обязаны стать консультантом по профориентации!

Если серьезно, это больная тема. Я уже трижды в этом году оставляла свое резюме в каждом магазине, ресторане и гостинице в городе. Но у них слишком мало рабочих мест, а желающих слишком много, и до меня никогда не дойдет очередь.

Мистер Русенквист вздыхает.

– Я знаю, что говорю очевидные вещи. Но вы… пытались?

Скрипнув зубами от раздражения, я выпаливаю:

– Дасэр, но проблема в том, что даже на самые простые рабочие места сейчас требуются люди с трехлетним опытом работы, степенью по астрофизике и дважды победившие в Суперкубке, иначе на собеседование не зовут. К сожалению, у меня средний IQ и отсутствуют спортивные достижения, поэтому я все еще безработная.

А значит, мы оба понимаем, что мое самоотверженное и благородное желание сесть на самолет и отправиться в Южную Африку спасать слонов так и останется неисполненным.

Просматривая мою ужасающе пустую папку, мистер Русенквист меняет тактику.

– Какие предметы вам больше всего нравятся? – Он старательно делает вид, что его не шокировал мой средний балл.

Какое-то время я раздумываю, крутя в руках нитку, которая торчит из стула подо мной.

– Не математика, потому что я не социопат.

Он заливается заразительным шведским смехом.

– И не научные дисциплины, по той же причине.

Еще одна милая усмешка.

Феминистка во мне тут же чувствует вину, потому что все вокруг поощряют девушек заниматься точными науками, но, честно говоря, я не настолько предана своей вагине, чтобы стать программистом. Не все сражения нужно выигрывать.

Если честно, я точно знаю, кем хочу стать, но слегка побаиваюсь это озвучивать.

Большинство консультантов по профориентации заинтересованы лишь в одном: чтобы ты поступил в колледж. Рейтинг школы зависит от того, сколько выпускников продолжили обучение, и это главная цель таких консультаций. А еще не стоит выбирать то, чему не учат в Лиге Плюща[4]. Вот только там нет кафедры комедиантов.

Кроме того, шансы осуществить мечту у меня малы. У такой девушки, как я.

Русенквист продолжает свои расспросы:

– А что насчет английского?

Неуверенно покачав головой, я отвечаю:

– Мне нравится английский, особенно писать сочинения. И читать пьесы. – И не давая себе ни секунды на раздумья, добавляю: – Иногда я пишу и разыгрываю разные сценки с друзьями. Знаете, просто ради веселья. Ничего серьезного, не подумайте.

Судя по всему, мои щеки стали ярко-красными.

Но, несмотря на мое жалкое бормотание, мистеру Русенквисту понравился этот ответ. Его светлые усики задергались на лице, словно хорек, застрявший в двигателе машины.

– ФАНТАСТИКА! СЛЕДУЙТЕ ЗА СВОЕЙ МЕЧТОЙ, МИСС О’НИЛЛ.

[Я же говорила.]

И теперь, несмотря на то, что это не самая надежная карьера, в моем рюкзаке лежит куча буклетов с информацией об импровизационных[5] коллективах, театральных школах и театрах, в которые можно отправить сценарии скетчей. На самом деле я очень благодарна Русенквисту, что он не отверг сразу же мои нестандартные карьерные амбиции, как многие учителя до этого.

Он даже рассказал мне о своем друге, который за небольшие деньги делает фотопортреты для школьников. Конечно, это немного подозрительно, но вряд ли стоит искать подвох. Я бы очень расстроилась, узнав, что мистер Русенквист получает деньги за то, что отправляет школьников к фотографу-педофилу.

17:04

На радостях мистер Русенквист посоветовал мне поговорить с миссис Крэннон, учителем театрального мастерства, о моей карьере, поэтому я все еще в школе. Я в самом деле торчу здесь после уроков. По собственной воле. Это явное и недвусмысленное доказательство того, что контроль над разумом – не выдумки и что мой милый, хотя и громкоголосый, скандинавский консультант по профориентации – вроде Темного Лорда, владеющего телепатией. Это единственное объяснение. Хотя… Если кто-то не верит в сверхъестественное, то, возможно, Русенквист сделал мне какую-нибудь лоботомию, пока мы с ним разговаривали.

[При всем моем цинизме и остроумии мне действительно нравится писать. Но меня нельзя назвать умной в традиционном, академическом понимании. Я скорее сильна в том, чтобы «смотреть много фильмов» и «талантливо высмеивать всех и вся». И так как на уроках не место фильмам и приколам, это не моя любимая среда. Наверное, учителя, с их стороны, так же не понимают, как можно их предмет считать самым жестоким и изощренным наказанием за появление на свет. Чудно.]

Как бы то ни было, в офис миссис Крэннон можно попасть по лестнице за актовым залом. Я пробираюсь туда, как только звенит звонок и ученики разбредаются по домам. С собой у меня блокнот, распечатка сценария и тонна пачек конфет-корзинок из молочного шоколада с арахисовой пастой, потому что, на мой взгляд, разговор с учителем в свободное время сродни походу к татуировщику: вам приходится есть много сладкого, чтобы пережить боль и не потерять сознание.

Миссис Крэннон – прекрасная женщина. Она носит очки в фиолетовой оправе, сандалии Birkenstocks и туники сумасшедших расцветок, что говорит об ее эксцентричности. А еще она всегда дает мне отличные роли в школьных пьесах, потому что я говорю так громко, что мне не нужен микрофон. Поэтому сейчас я играю Дейзи в «Великом Гэтсби», хотя во мне нет ни капли гламурности и элегантности.

Мне всегда нравилась миссис Крэннон, хотя я считаю это проявлением стокгольмского синдрома. Нет, ну серьезно, кто-нибудь действительно любит своих учителей? Люди, а ведь это важный философский вопрос!

Когда я вхожу, она сидит за столом, на котором нет пустого места из-за стопок книг, кофейных кружек и массивного бежевого компьютера из девяностых [да здравствует уменьшение расходных статей бюджета]. Вся комната пропахла пыльными сценическими костюмами и застаревшим лаком для волос. Любимый запах в мире.

– Иззи! Приятно хоть раз увидеть тебя не на репетиции.

Она приглашает меня войти, и я усаживаюсь на самый неудобный пластиковый стул из всех, что мне встречались. Это «железная дева»[6] в виде стула. Я не преувеличиваю.

– Спасибо, – говорю я, пытаясь скрыть за приятным выражением лица, как неудобно мне сидеть на стуле, который предназначен для пыток. – Я принесла конфеты с арахисовой пастой в качестве компенсации того, что домой к мистеру Крэннону вы сегодня придете позже.

– Вообще-то, к миссис Крэннон.

Она усмехается, помахивая передо мной левой рукой. И я вижу помолвочное кольцо с бриллиантом размером с Дуэйна «Скалы» Джонсона, а рядом прекрасно дополняющее его обручальное кольцо.

– Я лесбиянка. И поженилась. Такое сочетание многим трудно понять.

– Ой! Потрясающе. Простите, что проявляю такой активный интерес. – [Или мне следовало сказать «пассивный»? Честно, с ними чувствуешь себя как на минном поле.] – Вас обоих зовут миссис Крэннон? Разве это не сбивает всех с толку?

Она смеется, с воодушевлением открывая упаковку с конфетами, которую я положила перед ней.

– Да, мы задумывались над тем, не стоило ли нам оставить девичьи фамилии. Но мне хотелось хоть как-то порадовать моих родителей, приверженцев католических традиций.

Я усмехаюсь.

– Разве вам не хотелось написать какой-нибудь скетч о двух женах с одинаковым именем?

Миссис Крэннон тепло улыбается.

– Что возвращает нас к писательству. Мистер Русенквист сказал мне, что ты пишешь сценарии? Замечательно! Расскажи мне об этом поподробнее. – Она откидывается на спинку стула [на случай, если тебя заботит спина моего учителя театрального мастерства, то спешу тебя обрадовать – спинка ее стула выглядела восхитительно мягкой].

И тут внезапно меня охватывает легкое смущение, большей частью потому, что я ожидала тяжелого разговора, а не наполненного неуместными шуточками и самоуничижительным юмором. Поэтому я даже не знала, что сказать.

Как идиотка, бормоча что-то про Нору Эфрон[7], я лезу в свою сумку, украшенную булавками и значками, чтобы хоть сделать вид, что я подготовилась, и вытащить принесенный сценарий.

Это сценарий полнометражного фильма, который я написала летом. Логлайн [проще говоря, идея] таков: жиголо без копейки в кармане влюбляется в одержимую карьерой клиентку, которая боится серьезных отношений. В принципе, эта история – новый взгляд на «Красотку», бросающая вызов гендерным стереотипам и сдобренная впечатляющим количеством шуток про секс. [Уверена, вы бы посмотрели этот фильм.]

– У тебя уже есть написанный сценарий? – Одарив меня изумленным взглядом, миссис Крэннон начинает хлопать в ладоши, как цирковая обезьянка. – Иззи, это фантастика! Множество начинающих сценаристов стремятся написать хотя бы один, при том что они закончили киношколы. Когда я ставила пьесы в театре, то постоянно сталкивалась с писателями, которые не смогли реализовать свою идею. Писательство «уходит в прошлое» – так что написать сценарий – это уже успех.

– Правда?

– Да!

Она берет сценарий и рассматривает хорошо оформленный текст и аккуратный титульный лист. [Мой лучший друг Дэнни, зная о моих проблемах с деньгами, на каком-то пиратском сайте скачал для меня программу для работы с текстом. Не заявляйте в интернет-полицию. Ну, и вообще в полицию.]

– Я бы с удовольствием прихватила его домой, чтобы там прочитать. Можно?

Эта невероятная поддержка застает меня врасплох.

– Вы это сделаете? Потратите время на чтение моей работы?

– Конечно!

Миссис Крэннон закидывает еще одну конфету в рот и отправляет обертку в переполненную мусорную корзину за ее спиной. Там полно фантиков от конфет и пустых бутылок из-под газировки. Очевидно, она так же заботится о своем питании, как и я о своем, то есть совсем не заботится.

– Я же работаю с тобой над школьными постановками и знаю, что ты талантлива. Ты заставляешь смеяться до слез своими великолепными импровизациями и остроумными замечаниями.

Я сильно краснею. Снова.

– Спасибо. Большинство людей это раздражает.

– Ну, большинство людей не мечтают стать писателями-юмористами. Ты думала о том, что будешь делать после окончания школы? Поступишь в колледж? Или поищешь стажировку? Если ты планировала и то, и другое, лучше присмотрись к Университету Южной Калифорнии: у них невероятный курс для сценаристов – там учился Спилберг, – и ты сможешь стажироваться во время весенних и летних каникул в Лос-Анджелесе. Лучшее из обоих миров.

Я тереблю застежку молнии на моей курточке из кожзама, которую я купила в секонд-хенде прошлой осенью. Я опасалась разговора о моем безденежье. Второй раз за сегодня. Не такая уж это большая проблема, и обычно меня это не беспокоит, но сейчас я впадаю в ступор, так как это действительно влияет на мое будущее.

Однако я считаю миссис Кэннон хорошим человеком, поэтому говорю ей правду:

– На самом деле, я не уверена, что у меня хватит денег на колледж. Я думала утроиться на работу здесь, чтобы хватало нам с бабушкой, а в свободное время писать. А если получится собрать денег, то снять несколько короткометражек.

Она хмурится. Тихое тарахтение компьютера сменяется тишиной, как только он переходит в спящий режим. Даже ему неинтересно, что творится в школе после уроков.

– А ты смотрела, что требуется, чтобы взять кредит? На учебу я имею в виду.

Так и знала, что она это спросит.

– Смотрела. Но даже мысль о таком долге пугает меня до чертиков. Ведь у меня нет родителей, которые могут подстраховать.

Она закатывает фиолетовые рукава своей яркой туники, открывая браслет из черных бусин, который трижды обвязан вокруг ее запястья. Еще одна конфета исчезает со стола. Она поедает их с такой скоростью, что можно лишь позавидовать. Если бы поглощение шоколада включили в олимпийскую программу, то Крэннон наверняка завоевала бы медаль. Сейчас она выглядит так же впечатляюще, как Симона Байлз[8].

– Понимаю, – говорит миссис Крэннон, но так, что мне очевидно: она не понимает. – Правда. Но ты должна думать об этом как об инвестициях. В себя, в будущее. Да, звучит избито, и ты уже не раз слышала это от Русенквиста, но ты так молода, способна, амбициозна. И просто обязана решиться на это.

Я киваю, но чувствую себя немного опустошенной. Так происходит всегда, когда люди читают проповедь «следуй за своими мечтами» тому, кто «делает то, что должен», хотя всей душой желает обратного. Возможно, они безрассудны и не боятся рисковать, но я не такая.

Миссис Крэннон чувствует, как изменилось мое настроение, хотя я изо всех сил стараюсь скрыть это. Мне не хочется показывать свою уязвимость так же сильно, как засовывать голову в ведро с личинками. Но она все поняла.

Вытирая шоколад в уголке рта, она говорит:

– Я помогу, чем смогу, Иззи. Стряхну пыль со старых контактов, поищу, кто предлагает оплачиваемые стажировки и куда можно отправить твои работы. Попасть в УЮК было бы здорово, но это не единственный путь в индустрии. – Она улыбается мне, и я не могу не улыбнуться в ответ. – Мы что-нибудь придумаем. Я обещаю.

Когда через двадцать минут я – с животом, набитым конфетами Reese’s и мольбами о том, чтобы миссис Крэннон действительно понравился мой сценарий, особенно после такой невероятной поддержки с ее стороны, – отъезжаю от школы, то понимаю, что мои чувства к ней никак не связаны со стокгольмским синдромом. Она мне нравится просто по-человечески.

А значит, у меня есть сердце. Кто знал?

19:58

– И тут выясняется, что у меня действительно есть орган сердечно-сосудистой системы, – ликующе заканчиваю я.

Я сижу в закусочной с Аджитой и Дэнни, моими лучшими друзьями во всем мире. Нас объединяет любовь к начос и высмеиванию всего и вся.

«Закусочная Марты» оформлена супертрадиционно: неоновые вывески, музыкальные аппараты, кабинки с диванами вместо стульев и двухцветная плитка на полу. Здесь невероятно дорого: нужно заложить жилье, чтобы оплатить их гамбургер, но картофель фри они жарят как минимум восемнадцать раз, поэтому он самый вкусный в мире. Уверена, ты не пропустила шумиху, которая развернулась перед их открытием. Об этом писали многие люди, которым нравится публиковать в соцсетях цитаты Мэрилин Монро и плакаться о том, что они родились не в пятидесятых годах прошлого века. Типа успокойтесь. У нас все еще есть молочные коктейли и расизм.

Кстати, именно у Марты подрабатывает моя бабушка Бэтти, выпекая блинчики. Хотя это не совсем подработка, а ее единственное место работы. Зато звучит эффектно. Вот только ей приходится по двенадцать часов в день проводить на ногах, из-за чего они почти постоянно болят, но уволиться бабушка не может. Вот почему я не отправлюсь в колледж. Дело не только в плате за обучение. Мне нужно остаться в родном городе и шевелить задницей, чтобы она наконец могла отдохнуть после стольких лет тяжелого труда. Пришла моя очередь зарабатывать деньги.

Как бы то ни было, я только что рассказала друзьям о разговоре с миссис Крэннон и о том, как пришла к выводу, что не так мертва в душе, как думала раньше.

– Интересная гипотеза, но наверняка ошибочная, – заправляя за ухо прядь черных волос, отвечает Аджита и делает глоток яблочно-карамельного молочного коктейля. На ее руке все еще виднеется татуировка хной, которую она сделала на свадьбе кузины в прошлом месяце. – Мне не верится, что ты искренне заботишься о людях. В действительности, за исключением инопланетного паразита, который питается твоим мозгом, ты способна любить не более трех человек, и это место уже занято мной, Дэнни и Бэтти.

– Это точно, – соглашаюсь я.

Учуяв запах сожженного блинчика, я пытаюсь разглядеть сквозь окошко для подносов, не бездельничает ли Бэтти на огромной хромированной кухне. Но не вижу ее. Вероятно, она перекидывается грязными шуточками с посудомойкой, прихлебывая из своей фляжки. [Стоит уточнить, что посудомойка – это человек. Не техника. Бабушка, может, и чокнутая, но не станет разговаривать с кухонной техникой.]

– Круто, что Крэннон прочитает твой сценарий, – говорит Дэнни, помешивая свой бананово-молочный коктейль с соленой карамелью тремя огромными соломинками. На нем грязная футболка с покемоном, которую я дарила ему еще на двенадцатилетие. У него такой пугающе низкий индекс массы тела, что он все еще влезает в нее. – Ведь она не обязана этого делать.

Я усиленно киваю.

– Вот-вот! И при этом она меня хвалила.

Ей даже нравятся мои импровизации во время репетиций. А когда я заявила, что большинство людей это раздражает, она отмахнулась. Ей искренне нравятся мои подшучивания.

– По-моему, эту женщину пора упрятать в психушку в соответствии с законом о психическом здоровье, – любезно заявляет Аджита.

Я сдуваю ей на лицо взбитые сливки. Они приземляются на нос, и Аджита слизывает их своим шокирующе длинным языком. Она из Непала и ростом не больше метра, зато язык у нее длиннее, чем у сенбернара. Если бы я пролила свой коктейль на пол, то она могла бы не оставить от него ни капли, даже не наклоняясь. Это реально круто.

– Ну, я считаю Иззи забавной, – бормочет Дэнни, прячась за буйной копной спутанных волос.

Мы с Аджитой обмениваемся пораженными взглядами. Дэнни ни разу в жизни не делал мне комплиментов. Даже после смерти моих родителей, когда мне было пять лет, наша дружба основывалась на добродушном подтрунивании.

– В смысле внешне? – уточняет Аджита, мысленно надеясь, что он это имел в виду.

– Заткнись, – говорит он, так и не взглянув на нас. – Пойду заплачу за коктейли.

А затем Дэнни выскальзывает из-за стола и подходит к кассе, где грудастая девятиклассница приветствует его с таким восторгом, на который только хватает ее мизерной зарплаты.

– Что это было? – шепчу я Аджите, настолько потрясенная, что даже не могу придумать шутку. – Он считает меня забавной? А потом он заявит, что я вполне порядочный человек?

– Давай не будем забегать вперед, – поспешно отвечает она. – Хотя… Он что, платит за коктейли? Дэнни. Платит за нас. Почему? Он все время обманывал нас? Он тайный миллионер[9]? Кажется, последнее, что он мне покупал, – это пачка тампонов, – чтобы показать, что я слишком остро отреагировала на что-то в споре с ним.

Расставшись с бабками, Дэнни с довольным видом прячет кошелек в карман джинсов и возвращается к нашей кабинке. По пути он чуть не сталкивается с официанткой, несущей три клаб-сэндвича, отчего Пикачу на его футболке вызывающе улыбается. Она одаривает Дэнни неодобрительным взглядом, но он так пристально смотрит на меня, что не замечает этого. А затем и вовсе улыбается какой-то странной, застенчивой улыбкой, какую я никогда раньше не видела у него на лице. Улыбается. Дэнни. Я серьезно.

Что, скажите мне на милость, это за хрень?

14 сентября, среда

07:41

Вселенная причудлива. Мои родители были совершенно здоровы и счастливы, когда их машину снес грузовик с пьяным водителем [и, очевидно, напился не только водитель, но и грузовик, иначе все закончилось бы по-другому]. Бум – и они умерли в одно мгновение. Зато моя бабушка Бэтти, женщина, воспитывавшая меня с того дня, постоянно жалуется врачу, что скоро умрет из-за избыточного веса, но до сих пор пинает меня под задницу и постоянно контролирует.

Как бы то ни было, несмотря на неоднократные советы врача перестать есть жиры/сахар/углеводы и прочие вкусняшки, Бэтти готовит этим утром гренки на завтрак. Они всегда получаются невероятно вкусными, потому что ей приходится по восемьсот семь раз на дню подавать подобные блюда в кафе. Наша крошечная кухня с таким старым гарнитуром, что он снова вошел в моду, наполнена ароматами сладкой корицы и бекона в кленовом сиропе. Из старого радио в углу доносится приставучая реклама.

– Что сегодня в школе, малышка? – насвистывая, спрашивает Бэтти, делая вид, что не замечает, как я подкармливаю Дамблдора под столом. [Между прочим, Дамблдор – это наша такса. Я не прячу у себя на кухне призрака могущественного волшебника.]

– Да как обычно. Буду притворяться, что мне интересна периодическая таблица. Будто знаю, что такое тектоническая плита. В тысячный раз попытаюсь, но, как и всегда, мне вряд ли удастся, выпросить освобождение от физкультуры.

Я помешиваю сахар в двух чашках кофе, которые стоят на пачканной-перепачканной стойке [попробуйте сказать это быстро пять раз и не сбиться].

Это наше обычное утро: она готовит завтрак, я – кофе, и мы беззаботно болтаем о планах на день. Так было всегда, сколько я себя помню.

– Хочешь, я напишу записку учителю? – спрашивает она. – Объясню, что твои родители недавно умерли и тебе тяжело.

– Учитывая, что это случилось тринадцать лет назад, не думаю, что они купятся, – фыркнув, отвечаю я и продолжаю: – К тому же недавно пара учителей довольно хорошо отозвались о моих карьерных начинаниях. И это побуждает меня появляться на уроках чаще, пусть даже просто для того, чтобы показать, что мне не плевать на свое будущее.

Когда все готово, мы усаживаемся за наш миниатюрный деревянный столик. Сложенные в стопку гренки немного напоминают Пизанскую башню. Бабушка внимательно слушает о вчерашнем разговоре с мистером Русенквистом, о том, что он швед до кончиков волос, а также о его восхищении моим желанием писать скетчи, которые я категорически запретила ей читать, но она все равно это делает. Затем я рассказываю о последующей удивительной встрече с миссис Крэннон и о том, что от их с мистером Русенквистом воодушевления я становлюсь более уверена в своем странном фирменном стиле: сочетании общественной критики и многочисленных сальных шуточек.

– Меня не удивляет их восторг, малыш, – говорит она. – Ты смешная. Но почему ты никогда раньше не говорила про сценарий?

– Наверное, потому что стеснялась, – признаюсь я. – Что какой-то подросток может знать о написании сценариев фильмов? Чувствую себя шарлатанкой.

Я почти решаюсь рассказать ей о своих страхах оказаться ненужной в Нью-Йорке или Голливуде, если у меня получится когда-нибудь туда попасть, но мне не хочется, чтобы она переживала. В глубине души она знает, что я не страдаю из-за нехватки денег и не корю ее из-за нашего затруднительного положения. Но если она узнает, что из-за этого пострадает моя карьера, она станет винить себя. А это последнее, чего бы мне хотелось.

– Если бы твоя мама была здесь, она бы сказала… – усиленно моргая, Бэтти замолкает. Она редко заканчивает фразы о маме. Поэтому не удивительно, что она тут же делает равнодушное лицо, а я не пристаю с расспросами. – Ты не должна чувствовать себя шарлатанкой. Все с чего-то начинают, верно?

Верно. Но большинство успешных людей – не с этого.

– Может, нам снова купить тебе камеру? – говорит Бэтти, потягивая свой кофе через соломинку. – Я так много в последнее время беру двойных смен в закусочной, что уже нет проблем с квартплатой. И, если ты заметила, мы даже едим не просроченный бекон. Можно сказать, шикуем. Так что, думаю, мне не составит труда наскрести пару центов на подержанный фотоаппарат и объектив или два. Ну, если ты хочешь.

У меня сдавливает грудь. В начале года, когда я осознала, что хочу стать комедиантом, Бэтти купила мне камеру и освещение, чтобы я могла запустить свой канал на YouTube. Я сняла пару видео, и мне это понравилось. Да и люди неплохо отреагировали. Одно видео даже разошлось по сети. Но из-за долгой и холодной зимы, растянувшейся до самого апреля, в «Закусочной Марты» мало кто появлялся, поэтому Бэтти почти не работала. И в итоге мне пришлось заложить камеру, чтобы оплатить счета за газ. Это отстойно, но иногда не остается выбора.

– Нет, все в порядке, – уверяю я Бэтти. – Я хочу побольше времени уделять написанию сценариев. А для этого нужен лишь работающий компьютер, а если произойдет худшее, я могу отправиться в библиотеку. – Я с благодарностью улыбаюсь ей. – Но спасибо. Я обещаю, что верну тебе деньги, как только соберу полный стадион Мэдисон-Сквер-Гарден со своим стэндап-шоу.

Какое-то время мы еще беседуем о моем странном фирменном стиле – свое неподобающее чувство юмора я унаследовала от Бэтти. Затем она рассказывает мне о том, что в ее молодости считалось для женщины неприличным отпускать грязные шуточки или пародировать политиков. И что это вызывало у бабушки желание почаще так делать.

Каждый раз, когда я распускаю нюни из-за того, что родителей нет рядом, или безденежья, я тут же напоминаю себе, как мне повезло, что меня воспитывает такой невероятный человек, который научил меня смеяться в любой ситуации.

Я люблю бабушку. Особенно в такие моменты, когда она кормит хрустящим беконом упитанную собаку-сардельку и напевает детские песенки, дополненные собственными рифмами. Сегодня это: «Крошка Бо Пип потеряла овечек и не может их найти. Просто она чертовски безответственный человечек, и не стоило их ей пасти». Впихнуть две последние строчки в ритм песни сложно, но у нее это получается.

08:16

Дэнни ждет меня у выхода из моего жилого комплекса, чтобы вместе отправиться в школу, как мы делали последнее десятилетие. Я решила выкинуть из головы его вчерашнее странное поведение в закусочной и списать это на необъяснимую аномалию, которая никогда не повторится.

– Доброе утро, – чирикает он, как какаду, ну, или кто-то подобный. Как и большинство людей, я плохо разбираюсь в птицах. А потом – ТАДАМ! – он вручает мне бумажный стаканчик, над которым витает пар и аромат кофе.

– Прихватил для тебя мокко.

У него в руках нет другого стаканчика. Только для меня.

И вот так моя попытка не обращать внимания на его внезапное и невероятно тревожащее изменение личности вылетает в трубу.

– Ой. Хм, спасибо.

Когда я забираю у него из рук стаканчик, случайно задеваю его кончиками пальцев – и он тут же отпрыгивает от меня, словно я выстрелила ему электрошокером в пах. Его сумка валится на землю, и Дэнни так неловко, что он битый час тратит на то, чтобы собрать свои вещи.

– Ни слова об этом, – усмехается он.

Когда Дэнни выпрямляется, с порывом ветра до меня долетает новый аромат его одеколона. И прежде чем отвернуться, он дарит мне еще одну застенчивую улыбку.

Прости, но что за фигня? Мы дружим целую вечность, но я никогда не видела его таким. А бывало всякое. Особенно после смерти родителей. Пока суд решал, кто станет моим опекуном, я жила у Дэнни, потому что его мама – моя крестная. Мы играли во дворе с разбрызгивателями и поливали друг друга водой из шлангов. Помню, как мне нравилось это, ведь никто не видел, что помимо воды по моему лицу текут еще и слезы.

Некоторое время все считали, что суд оставит меня жить с ними, потому что у Бэтти были проблемы со здоровьем. Но будьте уверены, я рада, что выбрали ее, а не Уэллсов. Не поймите меня неправильно, они потрясающие люди. Но я даже представить себе не могу жизнь без бабушки.

Все это я говорю к тому, что уж если кто и заметит странности в поведении Дэнни, то это я. А они точно есть.

Так или иначе, оставшаяся часть пути прошла спокойно. Мы поговорили о домашнем задании по географии, которое чуть не ввело нас в состояние комы – таким сложным оно было. Затем обсудили планы на вечер – выбирая между съемками скетча и просмотром Монти Пайтона[10] в стопятьсотый раз – и поболтали о том, какие фильмы выдвинут на «Оскар» через несколько месяцев.

Он не взял подставку для стаканчиков, поэтому кофе греет мне руку, не давая забыть о произошедшем. На полпути к школе мы встречаемся с Аджитой, и она смотрит на стаканчик как на гранату с выдернутой чекой. Никто из нас не произносит ни слова, но я знаю, что наши мысли сходятся: «Что происходит с нашим лучшим другом?»

10:24

На географии, как и предполагалось, я чуть не сдохла от скуки. Если бы сейчас мне кто-нибудь предложил полмиллиона долларов за рассказ по теме урока, я бы не смогла его получить. А это о многом говорит, потому что на эти деньги можно не только поехать в колледж, но и нанять киллера для Дональда Трампа. [По-видимому, мне не стоит так говорить, поэтому уточню: ЭТО ШУТКА. И вообще, любые сомнительные с юридической точки зрения фразы в этой книге – шутка. Не уверена, что это снимает с меня ответственность, но сильно на это надеюсь, потому что уж очень не хочется попасть в тюрьму, где я буду гнить до скончания века, так как у меня не хватит терпения на трюк в стиле «Побега из Шоушенка». К тому же без Netflix желание жить у меня попросту испарится через неделю.]

В момент, когда мистер Ричардсон бубнит что-то о беспилотниках, я перевожу взгляд на Карсона Мэннинга, который сидит в соседнем ряду. Он признанный шут класса, и у меня точно будут проблемы, потому что я совершенно не умею сдерживать смех.

Ухмыляясь, Карсон показывает мне карикатуру, нарисованную ручкой на полях своего блокнота рядом с редкими заметками с урока. К моему удивлению, там не пенис – парни мало что любят рисовать больше, чем свои гениталии, – а очаровательная карикатура на нашего учителя. У нарисованного Ричардсона гигантские челюсти и татуировка альпаки на руке. Это смешно не только потому, что у нашего учителя географии реально есть такая татуировка, а еще и потому, что почти через каждые тридцать секунд он рассказывает нам о своей поездке в Перу и о том, как побывал в Мачу-Пикчу.

Как и ожидалось, я прыскаю со смеху, но мистер Ричардсон ничего не замечает, потому что погрузился в воспоминания об альпаке, которая украла у него протеиновый батончик.

Моя реакция нравится Карсону, и он расплывается в самодовольной и широкой улыбке, демонстрируя ямочки на гладких темных щеках. Черная рубашка, которую он надел сегодня, плотно обтягивает его руки и плечи – он звездный игрок в школьной баскетбольной команде, и его тело в потрясающей форме, – а синяя шапочка слегка сдвинута вбок.

Несмотря на то, что мы редко общались, мне кажется, я хорошо его знаю. Ну, как человека. Это странно? У нас много общего: нам обоим нравится смешить людей и, если слухи не врут, его семья тоже не купается в деньгах. Кстати, кажется, я видела его в бесплатной столовой несколько лет назад, куда сама ходила потому, что у Бэтти вылез опоясывающий лишай и она не могла работать. [Это было темное время для гигиены наших ртов. Когда у вас каждая монетка на счету, зубная паста становится роскошью. К счастью, Аджита притаскивала в школу свой тюбик, чтобы я хотя бы раз в день могла чистить зубы.]

Так вот, Карсон Мэннинг – хороший человек. Да и лицо у него не совсем страшное.

Любопытненько.

11:58

По пути на наш последний урок перед обедом мы с Дэнни и Аджитой сворачиваем к шкафчикам, чтобы я могла забрать учебник, который забросила туда на прошлой неделе и больше не доставала. Коридоры переполнены учениками, спешащими по своим классам, и скрипами кроссовок по линолеуму.

Мы добираемся до моего шкафчика, и я едва могу сосредоточиться на наборе кода к замку: раздумываю над тем, что, черт возьми, происходит с моим закадычным другом. Но как только открываю дверцу, что-то мягкое темно-красного цвета вываливается мне под ноги. В недоумении, я наклоняюсь и поднимаю это с пола. В моих руках незнакомый мне свитер, но со знакомым словом спереди. «Гриффиндор». Мой факультет в Хогвартсе.

– Что за фигня? – бормочу я. – Кто это сюда положил? Я что, ошиблась шкафчиком?

А затем я замечаю маленькую открытку рядом со своими кроссовками. Это подарок.

Кроме меня, только Аджита и Дэнни знают, как открыть мой шкафчик.

Дэнни, уставившись в пол, переступает с ноги на ногу.

А Аджита так же быстро, как я, складывает два плюс два.

– Эй, Дэнни, – говорит она с озорной улыбкой. – Помнишь, как в четвертом классе ты так переволновался из-за выхода нового фильма про Гарри Поттера, что тебя аж вырвало на себя?

Вместо того, чтобы, как обычно, огрызнуться в ответ, Дэнни ведет себя странно и неловко: бормочет такие ужасные проклятия, после каких и его и всю его семью должны отлучить от церкви.

Нахмурившись, Аджита подталкивает его в плечо.

– Да ладно, я же шучу. Ну, вернее, это было в самом деле. Но не стоит сейчас обкладывать меня трехэтажным матом.

Судя по виду, Дэнни готов ее убить. Он раздраженно складывает руки на груди и смотрит на ноги. Черт побери, куда подевалось его чувство юмора?

13:25

Сегодня очередь Дэнни вместо обеда делиться карьерными планами с Русенквистом, поэтому, пока он отстаивает свое желание стать блистательным хирургом, несмотря на невысокий средний балл, мы с Аджитой пользуемся возможностью поболтать о его странном поведении в последнее время.

[Да, я понимаю, что раз это не посты в блоге, а книга, то стоит описывать все в деталях, чтобы читатели смогли представить обстановку, но ведь это школьная столовая: все прекрасно знают, как она выглядит. А если и нет, то не думаю, что расширять ваш кругозор – моя задача. Она шумная, вся из пластика, и в ней попахивает старым расплавленным сыром.]

Аджита откусывает кусочек от своего вегетарианского хот-дога и внимательно смотрит на меня.

– Мне придется сказать это, подруга. Ты, конечно, можешь сколько угодно ерничать и категорически отрицать все из-за огромного недоверия к моему мнению, но, думаю, ты и сама понимаешь, что происходит.

– Да?

Мой обыкновенный хот-дог покрыт таким слоем горячей горчицы, что мог бы убить лошадь. Ноздри жутко жжет.

– Парень явно старается скрыть внезапную влюбленность в тебя. Это выбило его из колеи, ведь он знает тебя вечность. Теперь он осознал это Чувство и не понимает, как себя вести.

Я обдумываю ее слова.

– Так он покупает мне напитки и новенькие свитера, а еще отпускает комплименты чертам характера, которые его раньше раздражали, в надежде, что я каким-то образом влюблюсь в него?

Свитер лежит у меня на коленях, как теплый кот, но при каждом взгляде на него я чувствую себя виноватой. Мы с Дэнни часто смотрели «Гарри Поттера», когда я оставалась у него дома. Мы подружились с Аджитой только в средней школе, а до этого были только Дэнни и я против всего мира. И «Гарри Поттер» был нашей фишкой. Мы сбегали в Хогвартс при первой возможности.

– Ну, я и не говорила, что он выбрал тонкую тактику, – жуя хот-дог, произносит Аджита, отчего из ее рта во все стороны летят крошки. Просто восхитительно. Мне бы хотелось прикрыться от нее зонтом или щитом. – Думаю, у него проблемы по части романтики.

Но только я собираюсь высказать свои полное отвращение и ужас из-за этой ситуации, на стол рядом с Аджитой ставит поднос необычайно высокая и незнакомая мне девушка с широкой улыбкой на лице.

– Привет, Аджита, – весело здоровается она. – Привет, Иззи.

Что-что?

– Из, это Карли, – говорит Аджита, внезапно заинтересовавшись крошками от своего хот-дога.

Предполагаю, это пристыженное выражение на лице расшифровывается так: «Мне жаль, дорогая Иззи, что в моей жизни есть люди, о которых ты не знаешь. Я понимаю, что это грубо и неуместно, ведь мы лучшие друзья, но обещаю в будущем стать еще лучше и рассказывать обо всех-всех новых знакомых, которые становятся друзьями, – как им рассказываю о тебе. Или коротать мне вечность на уроке географии, так же известном как ад».

Ну или что-то в этом роде.

Но реально – что за хрень? Мы с Аджитой делимся друг с другом каждой мелочью, которая случается с нами, в том числе: проблемы с кишечником, невкусная еда, новые и причудливо длинные волоски, которые мы находим на себе, – и это не весь список. Поэтому мне кажется чем-то невероятным, что она знакомится с высокими, симпатичными девушками и забывает упомянуть об этом.

[Если поразмышлять на эту тему, то, возможно, меня мучает дружеская ревность.]

– Привет, Карли, – наконец говорю я, как только перевариваю факт чудовищного предательства.

Она улыбается, демонстрируя прямые и ровные зубы.

– Приятно наконец-то познакомиться.

НАКОНЕЦ-ТО???

Еще раз. Что за хрень?

– Ну, Аджита, – говорит Карли и, наколов немного салата на вилку, громко хрустит им. Серьезно, она ест салат. Я не шучу. Настоящий салат. Мне казалось, его едят только в кино. – С нетерпением ждешь предстоящего отбора в теннисную команду?

Я так истерично смеюсь над этим, что, кажется, сейчас умру или как минимум не сдержусь и пукну.

Аджита с Карли смотрят так, будто у меня случился припадок. Но, знаешь, так, без стремления, убедиться, что со мной ничего серьезного. Думаю, это не те люди, которые помогут, когда ты нуждаешься в срочной медицинской помощи.

Как только я наконец вытираю слезы, то выпаливаю:

– Аджита? Спорт? Теннис? Это что-то новенькое.

– Вообще-то, новенькая здесь я, – отвечает Карли, отправляя в рот помидорку черри.

Чертов помидор черри! Представляешь?!

Аджита кашляет.

– Эм-м, Из, я на самом деле… думаю, что мне стоит попробовать. Предполагаю, мне даже понравится теннис. Кажется, Серене Уильямс он очень нравится. – Робкая улыбка. – Карли выбрали капитаном команды.

А затем наступает самый странный момент. Они обмениваются взглядами, словно меня там нет, как и всей столовой. Они просто смотрят друг на друга. [Это вроде не кажется странным, но подумай, как часто ты просто СМОТРИШЬ на человека, сидящего рядом, и не говоришь ни слова? Для большинства сцен это слишком сильно.]

Пережевывая последний кусочек хот-дога, я пытаюсь смириться с тем, что мою лучшую подругу подменил некто любящий спорт, будто выбрать больше нечего, и что я теперь стану лишь воспоминанием, благодаря появлению в нашей жизни модели из Victoria’s Secret, и что Аджита несомненно совершенно перестанет интересоваться мной и моим существованием, раз у нее появилась новая подруга.

Оба моих друга ведут себя странно. Мне всегда казалось, что я буду в курсе, если в жизни моих близких начнется апокалипсис, но теперь уже в этом не уверена.

Это действительно хреновый день.

15:46

Весь день я слегка нервничаю из-за сейсмических сдвигов в треноге нашей дружбы.

Во-первых, я искренне надеюсь, что Дэнни не увлечен мной, потому что не испытываю к нему подобных чувств. По крайней мере, мне так кажется. Просто я никогда не задумывалась о нем как о парне. Когда ты растешь рядом с кем-то с раннего детства, то относишься к человеку как к члену семьи, а не как к потенциальному поклоннику. [Поклонник? Я что, какая-то принцесса из волшебного королевства, которым управляет принц-лягушка?]

Поэтому все еще цепляюсь за надежду, что, возможно, это временное помутнение рассудка, а Аджита просто нагнетает ситуацию. Может, эти подарки – его способ продемонстрировать, как он гордится мной за написанный сценарий? А улыбки – показатель, что наконец закончился мрачный период его переходного возраста? Очень на это надеюсь. Потому что понятия не имею, как быть с безответной любовью. Ты же знаешь меня? Видишь, как мне неловко? Вот-вот. Я просто не представляю, как справиться с этой дилеммой, пока мое достоинство еще не пострадало.

А еще есть Карли/Аджита. Я понимаю, что ревновать неразумно, но ничего не могу с собой поделать. Думаю, человеку свойственно испытывать собственнические чувства по отношению к лучшему другу. Не как у собак «все, на что я пописал, принадлежит мне», а скорее «это моя игрушка, и я не хочу ей делиться». Согласна, это эгоистично. Но разве так ужасно стремиться к моногамной дружбе? [Да, я исключение. Да, это очень неправильно.]

Во всяком случае, я предпочитаю, когда все остается неизменным. Как это называют в биологии? Гомеостаз[11]? Это слово применимо к нашей ситуации? К нашей дружбе?

16:32

Еще не все потеряно!

Миссис Крэннон пригласила меня в свой кабинет после уроков. Когда я захожу к ней, то замечаю несколько висящих на ее компьютере париков в стиле двадцатых годов прошлого века, которые она заказала для постановки «Гэтсби». И еще до того, как я усаживаюсь на стул – «железную деву», она предлагает мне чашку кофе и тройное печенье с шоколадной крошкой, что лишь подтверждает: мое шестое чувство меня не обмануло, и миссис Крэннон действительно фантастический во всех отношениях человек.

– Так! Я прочла твой сценарий, – ласково и дружелюбно говорит она.

Из-за напряжения и стресса, которые я испытываю в этот момент, мой желудок почти вываливается через задницу. [Понимаю, что это отвратительно, но теперь ты точно знаешь, как я себя чувствую, поэтому не стану извиняться за такие подробности.]

– Ой, правда? – Я отхлебываю кофе и, тут же заработав ожоги третьей степени, пытаюсь не поддаться желанию сбежать из комнаты, крича, как банши, размахивая руками и оставляя после себя след из крошек от печенья.

Убрав парики в сторону, она наклоняется вперед и упирается локтями в стол, как это любят делать учителя.

– Иззи, уверяю: то, что я сейчас скажу, никак не связано с тем, что ты моя ученица и мне хочется тебя приободрить. Просто ты невероятно талантлива.

– Правда? – ухмыляюсь я, словно безумная.

– Правда! Вчера вечером я планировала прочитать только страниц десять и сделать несколько заметок для тебя, но сама не заметила, как наступила полночь, а сценарий был прочитан полностью. И я не сделала ни одной пометки. Вот насколько он хорош. Текст остроумный, забавный, и в нем прекрасно заметна твоя социальная осведомленность. Не знай я изначально, то и не подумала бы, что читаю работу старшеклассника.

Циничная часть меня подсказывает, что миссис Крэннон слегка преувеличивает, но я так счастлива, что мне все равно.

– Спасибо, миссис Крэннон. Это очень много для меня значит.

– Я рада, – с гордой улыбкой говорит она. – И еще размышляла над тем, что же тебе стоит предпринять дальше. Ты не уверена, что будешь поступать в колледж, что совершенно нормально, и пока не готова пойти на неоплачиваемые стажировки. Опять же – ничего страшного. У меня возникло несколько других идей. Во-первых, я считаю, что тебе следует показать сценарий людям из этой индустрии – агентам или продюсерам.

Я вздыхаю.

– Согласна. Но никакие агенты или продюсеры не принимают сценарии с улицы. Я уже пробовала.

– Возможно, и так, – соглашается миссис Крэннон. – Но есть множество конкурсов сценаристов, которые судят агенты, продюсеры и разработчики сюжетов, разыскивающие таланты. Я исследовала этот вопрос во время обеда и нашла довольно известный конкурс в Лос-Анджелесе для молодых писателей. Он побуждает развивать навыки, потому что на каждом этапе участники получают массу отзывов от людей, которые действительно в теме, а в финале проводится встреча со светилами индустрии. И угадай, каков главный приз?

Я качаю головой, едва веря в услышанное. Почему я раньше не знала об этом конкурсе? Это похоже на сон.

– Стипендия в колледже!

Я моргаю, задаваясь вопросом, правильно ли расслышала.

– Что?

Она передает мне распечатку интернет-страницы [именно так, как делают только старики] со всей информацией о конкурсе. В верхней части жирными буквами написано: «Особенный сценарий».

Но мой взгляд остановился на одной строчке: «Стартовый взнос: пятьдесят долларов».

– Это здорово, миссис Крэннон, но… я не могу себе это позволить. – Мой голос звучит совсем глухо, больше похож на эхо. – Я про вступительный взнос. И не стану просить бабушку дать мне такую сумму. Это же плата за семнадцать часов в закусочной.

[Я уже упоминала, что не сильна в математике?]

– Так и думала, что ты это скажешь, – говорит она, и в ее голосе нет и нотки снисходительности.

А затем происходит немыслимое. Она достает свою сумочку, вытаскивает кожаный кошелек и вручает мне пятидесятидолларовую купюру.

Я ошеломленно смотрю на ее руку.

– Миссис Крэннон, я… я не могу этого принять. Нет. Большое вам спасибо, но нет. Я не могу.

– Можешь, Иззи. Я хочу этого. Недавно умер мой отец и оставил мне немного денег. Он тоже был учителем. Только английской литературы. И думаю, он был бы рад помочь талантливому молодому писателю найти свой путь.

Яркие цвета на ее тунике – розовые и желтые цветы на оранжевом фоне – сливаются, когда мои глаза наполняются горячими слезами. Я привыкла к эмоциональной поддержке от близких мне людей, но такая искренняя вера в меня от чужого человека ошеломляет.

– Я не знаю, что сказать. Спасибо. Огромное вам спасибо.

– Я рада помочь. Просто вспомни обо мне, когда станешь знаменитой, хорошо? – с усмешкой говорит она и включает свой компьютер, настолько древний, что в нем есть дисковод для дискет. – А теперь давай заполним анкету? Заявки принимают до завтра, поэтому стоит поторопиться.

23:12

Вечером мы встретились с Дэнни и Аджитой (которая только пришла с отбора в теннисную команду с ОЛИЦЕТВОРЕНИЕМ САТАНЫ, то есть Карли), и, к сожалению, развернувшиеся события лишь подтверждают ее теорию о том, что Дэнни безумно в меня влюблен.

Мы в подвале дома Аджиты, площадью больше всей моей квартиры, играем в пул и смотрим малоизвестное канадское скетч-шоу, которое нам всем нравится. Как это часто бывает, мы обмениваемся школьными сплетнями, и я как бы невзначай упоминаю, что считаю Карсона Мэннинга горячим в сексуальном, но не пугающем смысле.

– Карсон Мэннинг? – недоверчиво спрашивает Дэнни.

Он таращится на меня, а затем поправляет на носу свои толстенные очки, чтобы рассмотреть красный шар, который собирается загнать в лузу. Его мышиного цвета волосы вновь причудливо вьются – он это так ненавидит!

– Но он…

– Черный? – выпаливает Аджита, яростно натирая мелом кий.

Синяя пыль окутывает ее, придавая ей слегка дьявольский вид. Боже, она чересчур прямолинейна, когда указывает людям на их проблемы. Это шестьсот девять тысяч триста пятнадцатая причина, почему я ее обожаю.

– Нет, – поспешно отрицает Дэнни. – Просто… он весь день в школе притворяется идиотом ради смеха. Не думал, что тебя заводит притворная глупость.

Я пытаюсь объяснить, что считать кого-то сексуальным не значит испытывать к нему чувства, но он слишком разозлился. Поэтому мы с Аджитой просто едим свои начос, игнорируем надутые губы Дэнни и громим его на столе для пула в семитысячный раз в этом году. Аджита входит в раж и забивает четыре полосатых шара подряд. Я восхищенно кричу, и мы ударяемся кулаками, исполняя сложную комбинацию, которую придумали еще в девятом классе. Наша тактика пренебрежения срабатывает, и Дэнни, уже почти успокоившись, собирается заговорить, но вдруг…

– Эй, Иззи, мне тут птичка кое-что на хвосте принесла, – выдает Аджита и забивает пятый шар.

У Дэнни чуть удар не случается. Он не умеет проигрывать.

– Да? Ее случайно не Карли зовут? – моя пассивно-агрессивная реплика в сторону. Я стараюсь показать, что мне все равно.

Но Аджита знает, что я безумно любопытна и, хотя сама не ввязываюсь в конфликты, схожу с ума, пока не узнаю абсолютно каждую деталь драмы других людей.

– Закари Вон хочет позвать тебя на свидание.

Я давлюсь содовой, и она вылетает из моего носа. В мозгах шипят пузырьки. Что? Это просто невероятно.

Думаю, стоит пояснить, что Вон с презрением относится практически ко всем. Он симпатичный и прекрасно об этом знает; богат и постоянно выставляет это напоказ; его отец такой закоренелый расист, что не удивлюсь, если у него есть чучело Мартина Лютера Кинга, которое он ежегодно сжигает.

– Это нелепо! – тут же взрывается Дэнни. – Что за прикол? Он когда-нибудь хотя бы разговаривал с тобой?

Я молчу, ошеломленная его злобой. [Приятно такое слышать. Спасибо за поддержку.]

Но Дэнни на этом не успокаивается. Он прицеливается к белому шару – и промахивается. Затем вздыхает и со всей силы бросает кий Аджите. Но вместо того, чтобы поймать его, она отпрыгивает в сторону, что, по-моему, говорит все о ее способности играть в теннис.

– Я не понимаю, – все так же надменно продолжает Дэнни. – Его отец – полный урод. Чего он пытается добиться, приглашая такую девушку, как ты?

Эти слова слегка взбесили меня, но из-за своей нелюбви к конфликтам, о чем уже упоминала, я позволяю высказаться Аджите.

– Что значит такая девушка, как она?

Аджита невероятна, когда переходит в боевой режим.

– Ну, он сын сенатора, – мямлит Дэнни в своей неловкой манере. – Республиканского сенатора.

– А я бедная, – фыркаю я. – Разве парень обратит внимание на мое миленькое личико и потрясные буфера, если у меня нет денег?

Но вместо того, чтобы язвительно ответить, Дэнни смотрит на меня так, будто и в самом деле чувствует себя виноватым за напоминание о моей бедности. Поэтому, несмотря на обиду, я молчу. Аджита придерживается той же тактики. И забивает черный шар, в результате чего мы проигрываем партию.

– Что-о-о ж. Как ты собираешься отметить свой день рождения в этом году, Дэ?

День рождения Дэнни в следующем месяце, и, по сравнению с моим, который обычно проходит незаметно по причине недостатка финансов, на его он всегда придумывает что-то крутое. Дэнни – единственный ребенок, поэтому его родители не против, чтобы я во всем участвовала. В прошлом году мы ходили в пейнтбол, а за год до этого – на картинг.

– Думал, может попробуем футбол в шарах? – говорит Дэнни, в тысячный раз подталкивая свои очки на носу. – Знаете, когда залезаешь в надувной пузырь, а затем бегаешь по полю, пытаясь забить мяч и сталкиваясь с другими игроками, как на машинках в детском аттракционе. Это выглядит забавно. И это единственная причина, по которой я готов участвовать в каких-то спортивных играх.

– О да, это выглядит невероятно, – с воодушевлением вспоминаю я. – Смотрела как-то видео на YouTube. Один из нас наверняка умрет мучительной смертью, но я в игре.

– Скорее всего, именно меня ожидает мучительная смерть, но я ни за что это не пропущу, – выпаливает Аджита.

– Отлично, – усмехается Дэнни. – Думаю, твоему брату это тоже понравится, Джит.

Брату Аджиты, Праджешу, тринадцать, и он потрясающий спортсмен.

– Ты хочешь и его позвать? – заваливаясь на диван, спрашивает Аджита. Я сажусь рядом, а Дэнни выстраивает шары на столе для пула, в надежде, что тренировка поможет ему играть не так ужасно. – Это очень мило с твоей стороны. Ему понравится.

– Конечно, понравится, – говорит он. А затем с идеальной точностью ударяет по битку, отчего шары с грохотом разлетаются по столу. Два из них залетают в лузы, и Дэнни расплывается в удовлетворенной улыбке. – Кажется, у него сейчас тяжелое время в школе.

– Что? – с суровым видом спрашивает Аджита.

Я разделяю ее озабоченность. Праджеш мне словно младший брат.

– Я не говорю, что там что-то страшное, – слегка пасует Дэнни. – Не думаю, что над ним издеваются. Но в последнее время я несколько раз видел, как он шел один по коридору и выглядел немного потерянным. Я знаю, каково бывает слегка неуклюжему и занудному подростку в тринадцать лет. Поэтому не против взять его под свое крыло на некоторое время.

– Спасибо. Я ценю это, – говорит Аджита с улыбкой, которая, однако, не отражается в ее глазах.

Уверена, она станет переживать и зациклится на этом. Большая и сплоченная семья Аджиты – весь ее мир.

Вспышка зависти застает меня врасплох. И я задаюсь вопросом, каково это – когда тебя любит и о тебе заботится так много людей? Но тут же, как и всегда, прогоняю эту мысль. Жалость к себе не в моем стиле.

[Запомни эту мысль, О’Нилл. Худшее еще впереди.]

15 сентября, четверг

13:23

Карсон подходит к нам в столовой во время ланча. Аджита пинает меня под столом из-за моего вчерашнего признания, и в ответ я бросаю вареную картошку в ее прекрасное смуглое лицо. Серьезно, как у кого-то могут быть настолько полные губы, гладкая кожа и темные глаза? Кажется, я влюблена в свою лучшую подругу. Она до смешного привлекательна. [Мне кажется смешным, что, говоря об озабоченных подростках, обычно подразумевают мальчиков. Вот вещи, которые возбуждали меня в последнее время: вишневый блеск для губ, пушистый плед, но больше остального – фонарный столб фаллической формы.]

Но вернемся к Карсону. Ему понравился эпизод с картофелем, и, используя это как предлог, он заводит разговор, размышляя о том, какие еще овощи могли бы стать оружием. Но затем Дэнни грубо спрашивает у него, чего ему надо, проявляя свою мудаческую сторону, которую мы редко видели в Дэнни Уэллсе – по крайне мере, до признания у стола для пула.

Я старательно строю глазки/извиняюсь перед Карсоном, но Аджита снова пинает меня по ноге, что, полагаю, означает: «Иззи, перестань, а то ты выглядишь так, будто стоишь на приеме у окулиста перед пыточным прибором, который дует тебе в глаза». Поэтому я тут же останавливаюсь. Когда вы дружите с кем-то почти всю жизнь, то учитесь расшифровывать секретные послания по силе нанесенного удара.

– Та-а-ак, – начинает Карсон, – в эти выходные у Бакстера будет вечеринка. Напитки приносим сами. Ребята, вы идете?

– Конечно, – отвечает Аджита за всех нас.

Я благодарна ей, так как чувствую, что мой язык прилип к небу. Сделав отчаянный глоток апельсиновой газировки, я притворяюсь, будто мне не интересна тема разговора, и смотрю на группку девятиклассниц, которые пытаются разобраться в сложной иерархии столиков в столовой.

Когда я перевожу взгляд на Дэнни, он выглядит так, будто еще чуть-чуть – и он взорвется от ярости. Вспомнив про свитер Гриффиндора, упрятанный дома в глубину шкафа, я чувствую себя не в своей тарелке. Что мне теперь делать? Вообще не разговаривать с другими парнями при нем?

– Потрясающе. Увидимся там, – ухмыляется Карсон, не обращая внимания на разворачивающуюся перед ним запутанную мелодраму.

А затем он исчезает, и я снова могу вдохнуть полной грудью. Я немного разочарована, что мы с Карсоном так и не встретились взглядами, особенно после недавнего эпизода с альпакой. Но, полагаю, у меня еще получится поразить его своим остроумием и сарказмом после того, как мы выпьем по несколько кружек пива на вечеринке. [Простите, юристы. Я говорила про соки «Капри-Сан». После них разговор так и клеится.]

Затем я спрашиваю у Дэнни, что ему не нравится, хотя мне это совершенно не интересно, а он вместо ответа бормочет что-то о домашнем задании по истории и отправляется в библиотеку – возможно, в первый раз в жизни.

Мы с Аджитой идем в туалет, чтобы она могла убедиться, что в ее бровях не осталось картофельной шрапнели. А я в это время пишу Бэтти о вечеринке. Я не собираюсь отпрашиваться: не помню, чтобы она когда-нибудь мешала мне веселиться [привилегия трагичной сиротки], просто бабушка любит быть в курсе моих гулянок, чтобы знать, когда самой можно напиться.

Бэтти пишет в ответ: «Круто. Бакстер – это тот паскудник с крошечным пенисом? Я встретила его маму на родительском собрании. Думаю, ее доктор впихнул ей в губы дозу для крупного рогатого скота!»

Честно говоря, единственное, что меня раздражает в бабушке, – ее манера ставить пробелы перед знаками препинания в сообщениях. Но стоит порадоваться, что она хотя бы перестала называть меня в них «малышка». Это бесило до дрожи.

Аджита вытирает следы от туши под глазами, и я показываю ей ответ, после чего она заливается ведьминским смехом.

– Я так тебе завидую, – говорит она. – Хотелось бы, чтобы меня растила твоя бабушка.

Я любезно предлагаю ей устроить ужасную аварию, чтобы вся ее семья погибла, раз уж она так хочет, но Аджиту не слишком впечатляет эта идея.

А затем мы переходим к долгим обсуждениям и построению теорий, и она приходит к выводу, что сын сенатора Вона заставил Бакстера пригласить нас, чтобы соблазнить меня самовлюбленным подшучиванием и залезть ко мне в штаны. Но мне-то нравится парень, который нас позвал, – Карсон. А значит, это может быть sehr interessant[12].

И, как любая школьница, я начинаю обдумывать, что надеть, и разрабатываю план «Как очаровать парня, который мне нравится», при этом заталкивая мысли о Дэнни в дальний угол сознания.

20:48

Сегодня Дэнни тусуется с Праджешем, чтобы убедиться, что у того все в порядке. Наверное, Дэнни покажет ему свою коллекцию старых приставок Nintendo, и они станут рубиться в Mario Kart, поэтому мы проводим время вдвоем с Аджитой. Честно говоря, я рада этому девичнику. Из-за новообретенных чувств Дэнни ко мне я боюсь пошутить или сделать что-то не так, когда он рядом. А как приятно просто расслабиться и не беспокоиться о том, чтобы ненароком не ухудшишь ситуацию.

Мы тусуемся, поедая вредную пищу, в подвале Аджиты, и я решаю рассказать ей о конкурсе сценариев и невероятной щедрости миссис Крэннон. Про ее пятьдесят баксов. Пятьдесят баксов. У меня никогда не было такой суммы. Чувствую себя Биллом Гейтсом.

– Аджита, я тут подумала… а что, если – только выслушай меня, пожалуйста, я и сама знаю, как это бредово звучит, – но что, если не все учителя – дементоры в человеческом облике?

– Ты права, это звучит бредово.

Она подбрасывает драже M&M's и ловит его ртом. Звучит впечатляюще, но ты забываешь про ее непомерно длинный язык. В такие моменты она похожа на ящерицу, которая ловит мух.

– Мне немного страшно, – признаюсь я, – участвовать в этом конкурсе.

– Почему?

Я убираю ворсинку с рукава свитера, коря себя за признание в слабости, но мне очень нужна поддержка лучшей подруги.

– Просто не могу избавиться от мысли, что я слишком очевидно из низшего класса. Слишком обычная. Они посчитают меня мусором. Разве возможности даются «таким людям, как я»?

Высыпав оставшиеся драже из пакета в рот, Аджита расплывается в забавной улыбке.

– Я непалоамериканка. Поверь мне, я прекрасно тебя понимаю.

– Да уж, – признаю я. – Согласна, что ты намного лучше меня знаешь, что такое социальная изоляция, но когда-нибудь тебя охватывало чувство, что все против тебя?

– Каждую. Чертову. Минуту. – Она сминает пакетик и запихивает его под диван, где его примерно через год отыщут родители. – И думаю, что так буду чувствовать себя всегда в этой стране. Но неужели ты даже не попробуешь? Что плохого случится, если ты попадешь на конкурс, но не выиграешь его?

Это мой самый большой страх.

– Надо мной будут смеяться. И не в хорошем смысле.

– Ну и что? – повернувшись ко мне лицом, спрашивает Аджита.

Я улыбаюсь: понимаю, что будет дальше.

– Ну, я буду чувствовать себя глупо.

– Ну и что?

– И неловко.

– Ну и что?

Когда одна из нас отказывается от какой-нибудь прекрасной возможности из страха проиграть, мы затеваем такой разговор. Задавая раз за разом вопрос «Ну и что?» и заставляя другую осознавать свои страхи, мы вскоре понимаем, что на самом деле бояться-то нечего.

Я изо всех сил пытаюсь придумать еще какой-нибудь ответ.

– А вдруг я после такого вообще откажусь от писательства?

– Ну и что? – слышу я в очередной раз.

– Хорошо. Ты победила, – соглашаюсь я, наблюдая, как Аджита с самодовольной улыбкой укладывает ноги под попу.

– Нет, это ты победишь, – усмехается она. – Несмотря ни на что. Просто предоставив свою работу на конкурс. Послушай, людям свойственно избегать ситуаций, в которых они могут опозориться, особенно на публике. Есть что-то примитивное в желании избежать неловкости любой ценой. Не хочу тебя грузить научностью, но психоаналитик сказал бы, что таким образом мы стремимся уберечь свое эго и, соответственно, свою личность.

– Успокойся, Фрейд, – говорю я. – Убереги от подобных мыслей идиотов в этой комнате.

– Прости, я забыла о твоем маленьком IQ. Я лишь говорю, что чувство самосохранения и желание избежать позора естественно. И при этом нелогично. А поэтому сложно подобрать логичный ответ. Используй свои эмоции. Собери всю свою страстность, храбрость и бесшабашность, а потом кинь их в лицо страху, хорошо?

– Хорошо. – Моя улыбка становится шире. – Ты лучшая. Хотя и слишком умная, чтобы быть моей лучшей подругой.

– Знаю. Я каждый день себе это говорю. Но при этом я совершенно не знаю, что делать со своей жизнью. Вот так. А чем ты планируешься заняться сейчас? – спрашивает Аджита. – Тебе нужно над чем-то работать, а то сойдешь с ума, ожидая результатов.

– Я не уверена, – погружая руку в миску с соленым попкорном, говорю я. [Тебе может показаться, что мы постоянно едим… но так оно и есть.] – У меня была мысль сделать короткометражку о паре, застрявшей в неудачном браке, где один – чрезвычайно экстравертный человек, который никогда не слушает своего партнера, – лишается способности говорить из-за редкого заболевания мозга. И это полностью меняет их отношения. Это меняет в корне все, что они знали о любви, общении и юморе. И заставляет их самих поменяться ролями.

– Звучит круто.

– Да? Я пока еще не решила, экстравертом будет мужчина или женщина, потому что из-за этого могут возникнуть проблемы в понимании основной мысли. Когда мужчина прямолинейный, властный тип, а женщина суперпокорная и кроткая – это обычные отношения, которые встречаются часто. Учитывая это, если роль молчуна отдать женщине, в фильме можно будет разглядеть смысл, что успешный брак возможен, лишь когда женщина сидит и помалкивает. Что думаешь?

Аджита смотрит на меня так ошеломленно, будто на самом деле потрясена, что я способна глубокомысленно размышлять о чем-то.

– Это утомительный внутренний спор, и я искренне удивлена, что в воздухе не чувствуется запах гари от того, что твой мозг плавится. Почему бы тебе не попробовать набросать обе версии и посмотреть, какая выйдет лучше?

– Хороший план, Казахстан. Дашь свой ноутбук? Я теперь не успокоюсь, пока не вывалю все на чистый лист.

– Конечно. – Она бросает мне свой гладкий MacBook, по сравнению с которым мой дряхлый ноут с отпавшей буквой «H» кажется доисторическим надгробным камнем. – А ты не думала, что они могут быть однополой парой? Две женщины: экстраверт и интроверт. Совершенно запутавшиеся в отношениях. Почему бы и нет?

Хорошо, что она не смотрит в мою сторону, когда я открываю компьютер. Ведь первое, что я вижу, – это открытая страничка в «Фейсбуке». Последнее, что Аджита смотрела в интернете, – фотография Карли в крошечном бикини на пляже.

На которой она целуется с девушкой.

16 сентября, пятница

06:17

Может, я слишком себя накручиваю? Может, Аджита от нечего делать смотрела фотоальбом Карли из отпуска в Канкуне и случайно остановилась на той фотке, когда я приехала?

Но я помню странные взгляды и приветствие в столовой, будто они хорошо друг друга знают. Помню, как была удивлена, что Аджита не упоминала о своей новой подруге до того момента.

Что, если они не просто подруги?

Почему я никогда не задумывалась об этом? Да, мы сплетничали о парнях бог знает с каких пор, но если повспоминать… не мои ли драмы мы всегда обсуждали? Она хоть раз упоминала о парне, который ей нравится? На самом деле я не уверена, что такое случалось, по крайней мере – в романтичном смысле. Я напрягаю извилины. О какой влюбленности она рассказывала в последний раз? Ничего не приходит на ум. Мне всегда казалось, что она девственница, потому что ждет подходящего парня, но что, если дело не в парне??

Боже, какая же я самовлюбленная. Мне, конечно, никогда не стать детективом, но отсутствие у меня наблюдательности поистине поразительно, особенно в том, что касается личной жизни моей лучшей подруги. Что еще я не заметила?

Если Аджита лесбиянка, что она сейчас испытывает? Как давно она это поняла? Она напугана и боится открыться, потому что не знает, что подумают ее друзья и семья? А что думаю об этом я? Ну, конечно, я бы гордилась тем, что Аджита принимает свою сексуальную ориентацию, и была бы за нее счастлива. И надеюсь, она знает об этом. Но предугадать реакцию других людей непросто. Получить отзывы заранее.

Мне лишь хочется быть с ней рядом, но я не знаю, как лучше поступить. Поэтому размышляю о том, чего бы хотелось мне, будь я на ее месте. Наверное, чтобы она усадила меня и сказала: «Подруга, я вижу, что происходит, но это не важно. Я по-прежнему тебя люблю и буду хранить это в секрете, сколько потребуется».

Но как бы мы ни были близки с Аджитой, мы все-таки разные, и не стоит относиться к ней так же, как я хотела бы, чтобы относились ко мне: она заслуживает, чтобы к ней относились так, как ей этого хочется. Это важно. Что хорошо для одного – худший кошмар для другого. И прямо сейчас, мне кажется, Аджита предпочла бы хранить все в тайне, пока сама не разберется в этом. Ну, если там есть в чем разбираться. Возможно, я просто придумала все это, как я обычно делаю.

Скажи мне вот что, дорогой читатель: как узнать у лучшей подруги, лесбиянка ли она, если она явно не готова рассказать об этом?

14:45

Я тайком пишу этот пост на уроке информатики, потому что я бесстрашная бунтарка, которую никак не усмирить. В любой другой день я бы дотерпела до дома, где бы устроилась в своей комнате размером с картонную коробку с горкой конфет с арахисовой пастой, но это чрезвычайная ситуация.

Во время обеда я разговаривала с Дэнни. Это правда. Он действительно в меня влюблен. И это катастрофа небывалых масштабов. Наш разговор был примерно таким:

Я: «Чувак, что происходит? В последнее время ты ведешь себя как-то странно».

Дэнни: «Что?»

Я: «Дэнни».

Дэнни: «Меня просто бесит, что вы с Аджитой постоянно обсуждаете парней».

Я: «Мы с Аджитой обсуждаем парней с одиннадцати лет. И раньше тебя это не волновало».

Дэнни: *краснеет и долго молчит*

Я: *так же долго молчу, не желая с ним ссориться*

Дэнни: «Ну а сейчас это меня беспокоит».

Я: «Почему?»

Дэнни: «Не знаю».

Ты можешь сказать, что это не похоже на обычное признание в любви. И да, пока печатала наш разговор, я тоже задумалась, правильно ли все поняла. Но, хотя, возможно, это покажется излишне самолюбивым, остаюсь при своем мнении. Он влюблен в меня. И у меня есть доказательства.

Во-первых, когда я поинтересовалась, почему он так странно себя ведет, он выпалил ответ со скоростью света. А значит, он ожидал, что я об этом спрошу. И знает, что ведет себя странно. А потом, когда я чуть сильнее надавила на него, он провалился, как игрок в покер с парой двоек. Поверь мне, я прекрасно знаю Дэнни. Он точно что-то скрывает.

Во-вторых, он покраснел. Дэнни ни разу в жизни не краснел. Собственно, он такой бледный, что я даже предполагала, что его кровь бесцветная, как физраствор в капельнице.

В-третьих, он сказал: «Не знаю». Но уверяю тебя, Дэнни – самый занудный сын проповедника на планете. Возможно, во всей Солнечной системе. Поэтому такие слова ему совершенно не свойственны. Он просто не знает, что сказать.

Я не уверена, как мне относиться к таким переменам. Думаю, в большей степени мне грустно: меня пугает все, что может поставить под удар нашу дружбу. Все знают: безответная любовь – рак дружеских отношений. А я ни капли не влюблена в Дэнни. Я люблю его как надоедливого кузена или хомяка, требующего особой заботы, но уж точно не влюблена в него. Не думаю.

А может, все-таки влюблена? Может, мне просто не хватает какого-либо знака. Может, тошнота, охватывающая меня, когда он отрыгивает национальный гимн, вызвана не отвращением, а глубоко спрятанным влечением. Может, нам так комфортно друг с другом, что я даже не стесняюсь совершать видеозвонки из туалета, потому что мы родственные души. Я, конечно, не так представляла себе свою первую великую влюбленность, но действительно ли стоит ждать эпической истории, как в «Дневнике памяти», в наши дни в моем возрасте?

А как ты понимаешь, что втрескалась в кого-то?

[Я не уверена, стоит ли тут использовать «втрескаться», но оставлю, как было в блоге.]

21:16

В четверть десятого в пятницу вечером, вместо того чтобы трясти хаером на концерте и/или употреблять наркотики ради забавы, я беседую с Бэтти в гостиной за чашкой какао.

Наша гостиная не больше сарайчика в саду. Стены оклеены странными рельефными обоями, какие встречаются в старых деревенских домах. Наш бархатный диван мы нашли на улице, после чего, осмотрев его (не поели ли его термиты), накрыли одеялами и подушками из благотворительного магазина. На пособие, выплачиваемое за опеку, и заработную плату у Марты не купишь мебель из IKEA, слыша про которую, мистер Рузенквист, наверное, содрогается по причине своего шведского происхождения.

А еще у нас есть один из тех старых телевизоров, которые в толщину больше, чем в высоту, и нет кабельного телевидения. Но хотя бы есть Wi-Fi, за установку которого у нас была война с Бэтти. Примерно как во Вьетнаме, только с большим количеством воды.

Мы сидим в трениках на бархатном диване. Она вяжет, положив морщинистые ноги мне на колени, а я массирую ее ступни. Бэтти стонет, как только я задеваю ее выпирающие косточки. И мне в тысячный раз становится жаль, что я не могу пойти на тяжелую работу вместо нее. Когда я вернулась из школы, то обзвонила все места, где оставляла свое резюме, но никто не захотел меня нанять. Даже Марта.

Я принимаюсь красить Бэтти ногти ярким лаком цвета фуксии и рассказываю ей о ситуации с Дэнни. Она не притворяется удивленной. Даже Дамблдор смотрит на меня так, словно говорит: «Тоже мне новость, это было написано на его лице еще в начале лета, а теперь подай-ка мне одну из этих конфет с арахисовой пастой или я выпущу Авада Кедавра в твою задницу». Она спрашивает, как я к этому отношусь, и я повторяю, что безответная любовь – это рак дружеских отношений, и, возможно, на самом деле влюблена в Дэнни, но принимаю это чувство за легкий желудочный грипп. После этих слов она замирает.

– Иззи О’Нилл, ты уж точно не любишь Дэнни Уэллса.

– Нет, не думаю, что люблю. – Я вытираю ваткой пятно лака с ее мозолистой кожи. – А ты откуда знаешь?

– Ты хочешь его поцеловать?

– Нет.

– Хочешь выйти за него замуж и стареть рядом с ним, а потом помогать ему завязывать ботинки, когда его замучит артрит?

Она щелкает спицами со скоростью света, и эти звуки сливаются в единый гул, словно рой цикад залетел в нашу гостиную.

– Ни капли. Даже мысль об этом меня ужасает.

– А может, ты хочешь переспать с ним?

– Определенно нет.

По-видимому, этого достаточно, чтобы вынести окончательный вердикт: любовь Дэнни безответна. А затем она пускается в юмористический монолог о том, как ей всегда нравился Дэнни и что она не удивлена такому развитию событий. Позвольте, я перескажу его вам:

– Вы с Дэнни всегда были близки, особенно когда дружили вдвоем. А когда вы на третьей неделе шестого класса пришли из школы с Аджитой и взобрались на этот диван, увлеченно обсуждая ваши первые посиделки за играми, я поняла, что вас связывает что-то особенное. Он единственный ребенок в семье, поэтому ему нелегко пришлось, когда ты стала жить с ними, но вскоре он преодолел это. Вы постоянно цепляли друг друга, шутили, придумывали игры и делали прекрасные сценические постановки даже без сюжета. Уже тогда мальчик сдувал с тебя пылинки, но ты всегда держала его на расстоянии. Дэнни всегда до безумия тебя любил и, думаю, этим летом все для себя решил. Бедный ребенок.

– Ну, – говорю я. – Это дерьмово.

– Действительно дерьмово. – Она шикает на спустившуюся петлю на шарфе, который вяжет, держа его между указательным и большим пальцами и оценивая ущерб. – Эй, он ничего не говорил тебе в последнее время про своих родителей? Я про Дэнни.

Нахмурившись, я закрываю лак для ногтей и любуюсь проделанной работой. Ноги выглядят уже не так ужасно.

– Вроде нет. А что? У них все в порядке?

Она пожимает плечами.

– В общественном центре говорят, что их брак на грани краха. Может, это просто сплетни маленького городка, но вдруг нет? – говоря это, Бэтти откладывает вязальные спицы и принимается растирать виски круговыми движениями больших пальцев.

Сначала мне кажется, что таким образом она пытается вызвать Святого Духа, но, судя по муке на ее лице, она не очень хорошо себя чувствует.

– Снова мучает головная боль? – спрашиваю я.

– Это всё проклятые светильники на кухне в закусочной, – ворчит она. – У любого будет мигрень, если смотреть на люминесцентные лампы по шестьдесят часов в неделю.

Примерно в то же время, что и BuzzFeed[13], в интернете появился феномен – прославлять бойких пожилых женщин, работающих до ста лет. Только посмотрите на них! Они затмевают любого рядового завсегдатая и безжалостного менеджера, которым подают вчерашний кофе! Так весело и вдохновляюще! И это правда. Все больше и больше беззащитных пожилых людей не могут позволить себе уйти на пенсию – и поэтому продолжают каждый день выходить на изнуряющую работу просто потому, что иначе им не прожить. Они работают, несмотря на больные ноги, головные боли, ноющие кости, усталость, болезни, травмы и горе. От этого так тошно.

Как бы то ни было, после разговора с Бэтти мое всепоглощающее уныние из-за ситуации с Дэнни сменилось сокрушающим чувством вины. Что мне теперь делать? [Это чисто риторический вопрос. Я очень редко прислушиваюсь к советам других из-за безумного упрямства.]

Мне хотелось бы набраться храбрости, чтобы взять дело в свои руки, как солдату, который с гордостью бросается в бой. Но, увы, вместо этого я собираюсь спрятаться в сырой траншее, пока проблема не исчезнет или меня не разорвет случайной гранатой. И по тому и по другому сразу понятно, что я трус и не тот человек, с которым вы захотели бы пойти в разведку. [В этом посте много военных метафор, которые, как мне кажется, прекрасно передают эмоциональную сумятицу в моей голове и глубокий внутренний конфликт. Образы и прочее. Вот такой я поэт. Как Т. С. Элиот[14], только с сиськами.]

Конечно, неразумно, но я немного сержусь на Дэнни за то, что он испортил совершеннейшую дружбу. Если подумать логически, в этом нет его вины.

А моя есть? Может, все дело в моей необузданной сексуальности, поразительной способности вдохновлять окружающих и внушающей благоговение скромности, подающих неверные сигналы?

23:59

Последняя информация: посмотрела на себя в зеркало. Мои светлые волосы больше бы подошли страшному пугалу, чем рекламе шампуня. Вокруг глаз – разводы туши и подводки, которые уже впитались в кожу, делая меня похожей на енота. У меня никогда не хватало денег, чтобы купить хороший бюстгальтер, поэтому кажется, будто у меня четыре сиськи. Футболка Hooters[15] [заткнись, я случайно купила ее] из секонд-хенда спереди вся закапана какао и и украшена пятном от слюней Дамблдора в виде Австралии.

Видимо, необузданная сексуальность тут ни при чем.

17 сентября, суббота

13:30

Сегодня вечеринка! Мы с Дэнни полдня таскаемся за Аджитой по всевозможным магазинам одежды в поисках идеального наряда, делая полезные и информативные замечания. Мы уже успели наложить вето на комбинезон с блестками [кабаре-шоу стошнило на деревенщину], джинсы с высокой талией для мамочек [с ее ростом ниже метра они доходили ей до груди] и искусственно состаренную, псевдовинтажную фанатскую футболку [когда мы попросили ее назвать хоть одну песню или альбом Pink Floyd, она пробормотала что-то в наш адрес, я расслышала только слово «засранцы»].

Я безумно рада, что уже определилась с нарядом: серая шелковая рубашка, которая у меня уже не первый год. Но я все еще чувствую себя королевой, надевая ее. Она от Армани, о чем говорят серебристые буквы на ярлычке у воротника, и это единственная дизайнерская вещь в моем гардеробе.

Мне было четырнадцать лет и я только начала мучительно осознавать, насколько плохо одеваюсь по сравнению со всеми, когда наткнулась на нее, ходя по магазинам с Аджитой однажды в выходные [у меня никогда не было денег, чтобы купить что-либо, но мне нравилось тусоваться с Аджитой]. Я увидела ее в «Гудвилле» за сорок баксов, что дороговато для секонд-хенда, и у меня, конечно, не было столько. Вернувшись домой, я умоляла Бэтти одолжить мне мелочи, и она согласилась выделить на рубашку немного денег с зарплаты. Каждую ночь я молилась, чтобы никто не купил ее за это время. Но, когда мы пришли в магазин с деньгами, ее уже не было, и я осталась с разбитым сердцем.

А знаешь, кто ее купил? Аджита. И подарила мне на день рождения. Честно, я чуть не расплакалась, когда разорвала упаковочную бумагу и увидела серый шелк, о котором грезила в течение стольких недель. Я до сих пор надеваю ее только в особых случаях, чтобы волшебство не исчезло.

Но вернемся к нашей подготовке. В торговом центре толпы людей, и я надеюсь, что мы столкнемся с Карсоном и компанией. Я замечаю группу баскетболистов у фонтана желаний, смеющихся над чем-то в телефоне, но Карсона среди них нет. В действительности, взглянув на них второй раз, я даже не могу с уверенностью сказать, что они из нашей школы. Когда мы наконец-то усаживаемся за столик, чтобы поесть горячих крендельков, мне кажется, что я потянула шею.

Думаю, даже к лучшему, что мы не повстречали Карсона, а то Дэнни лопнул бы от ярости. Хотя, вообще-то, сегодня он ведет себя вполне обычно: делает остроумные замечания о тупых тенденциях в моде и тому подобное. Надеюсь, это надолго.

Тем не менее, пока Аджита заказывает нам крем-соду и крендельки, я, вспомнив о том, что рассказывала о его родителях Бэтти, подталкиваю Дэнни в плечо. Он изо всех сил старается не смотреть мне в глаза и вместо этого разглядывает искусственные пальмы, прикрывающие нас от солнца, которое ярко светит в огромные окна торгового центра.

– Эй, дома всё в порядке? – спрашиваю я, достаточно тихо, чтобы не услышали мамаши сопляков-футболистов за соседним столиком, но при этом достаточно громко, чтобы это не выглядело странно или заговорщически.

Но Дэнни все равно напрягается.

– А должно быть по-другому?

Он сметает соль со стола рукавом своей толстовки с капюшоном, а затем трет большим пальцем засохший круг от стакана.

Все понятно.

– Нет. Забудь.

Мы договариваемся собираться на вечеринку у Аджиты, потому что ее дом – безумно красивый особняк и стоит неподалеку от дома Бакстера. Ее родители – очень богатые гении нейрохирургии и ожидают, что Аджита пойдет по их стопам. Но самое смешное, что она завалила все контрольные по биологии за последние два года. Нет, она не тупая [это совершенно не так], просто мы с Дэнни – ужаснейшие люди, которые изо дня в день сбивают ее с пути истинного. А еще мы надоедливые попугаи, которые сидят на плече и щебечут в ухо о том, что разыгрывать немое кино перед одноклассниками веселее, чем слушать о структуре растительных клеток.

Кроме того, знаю из надежного источника, в будущем вас никто и никогда не спросит о функциях митохондрий [ЭТО ДВИГАТЕЛИ КЛЕТОК! Видишь, я кое-что знаю] или вакуолей [нет, даже не спрашивай]. Под «надежным источником» я подразумеваю бабушку.

[Думаю, ты даже не представляешь, куда мои размышления могут завести! От модных советов – до биологии клеток. Настоящие американские горки. Я действительно невероятно разносторонняя и проницательная.]

Но вернемся к нашим договоренностям. Вооружившись ящиками с пивом [соками «Капри-Сан»], мы примерно в семь тридцать отправимся к еще пустому дому Бакстера. Вечеринка начнется в восемь, и такой ранний приход сродни катастрофе, но ты же помнишь, что я люблю знать все подробности скандалов и быть в курсе дел окружающих?

Да, я боюсь пропустить что-то важное, если чуть задержусь и не приду к началу важного мероприятия. И Аджита тоже. Поэтому мы обычно просто отсиживаемся в углу и едим попкорн, наблюдая за всеми, как Большой Брат, только более навязчиво.

18:24

Пишу этот пост из ванной комнаты Аджиты из-за ДЭННИ-И-И.

Минут пять назад, после того как я начесала себе волосы, словно у пугала, и старательно нанесла макияж [угольный смоки айс и светло-бежевая помада, если тебе интересно], я вытащила из сумки свой наряд и начала переодеваться перед Аджитой и Дэнни, как делала это сотни миллионов раз до этого. Серьезно, они так часто видели, как я переодеваюсь, что вполне могли бы нарисовать меня с точностью до каждой веснушки. Меня не сильно заботит моя фигура, да и мы знаем друг друга давно, поэтому я никогда не чувствовала себя некомфортно. Просто ничего такого не случалось. До сегодняшнего вечера.

Аджита сидит за туалетным столиком, пытаясь идеально накрасить ресницы и не размазать тушь, но на одном глазу они случайно склеились. А Дэнни уселся на край кровати и листает что-то на своем телефоне. Реально, он едва обращал внимание на меня или Аджиту. У меня такое чувство, что он бы предпочел рубиться в видеоигры с Праджешем, но одаренный легкоатлет, то есть братец Аджиты, уехал в какой-то садистский тренировочный лагерь в другом штате.

Я сняла футболку и осталась в джинсах и лифчике, как и сотни миллионов раз раньше, чтобы надеть свою фантастическую рубашку от Армани, но тут раздается стон Дэнни, он закрывает глаза руками и восклицает:

– Иисусе, Из, тебе обязательно делать это здесь?

Аджита от шока широко раскрывает свои глаза со склеенными ресницами.

– Ты чего, чувак? Ты же уже видел ее без рубашки. Черт, да десять секунд назад ты видел без рубашки меня. В чем дело?

Он опускает руки на колени и смотрит на свои грязные ногти, а его щеки становятся цвета фуксии, как лак на ногтях Бэтти. Но прежде чем он находит, что сказать, я спасаю от неловкости его задницу.

– Да ладно, – быстро говорю я. – Переоденусь в ванной.

Он бросает на меня благодарный взгляд, после которого мне становится все понятно.

Дерьмо. У нас проблемы.

22:53

Новости с линии фронта: Дэнни болтает с одной из чирлидерш, которая похожа на младшую сестру Мишель Обамы, но при этом посматривает на меня, чтобы убедиться, что я вижу, как превосходно он флиртует. Не придумав ничего лучше, я ободряюще киваю ему, пытаясь не обращать внимания на то, что со стороны смотрюсь как жуткий дядюшка, который жмется по углам, чтобы поддержать своего развратного племянника, выбирающего, с кем трахнуться в первый раз.

Мы с Аджитой расположились на ярко-зеленом диване в гостиной. Дом забит потными подростковыми телами, которые совершенно не сочетаются с безупречным декором. Освещение приглушенное, музыка громкая, и все пьют пиво из пластиковых стаканчиков, проливая его на деревянные половицы. Утром тут будет ужасно вонять.

Мою лучшую подругу, благослови господь ее сердце, совершенно не волнует, что я пишу пост в блог во время вечеринки. За столько лет Аджита привыкла, что я яростно тычу в сенсорный экран телефона, пока она попивает свое пиво и наблюдает за подростковой драмой, разворачивающейся вокруг нас.

По обстановке дома Бакстера даже и не скажешь, что его мама всего два года назад открыла фирму, которая быстро раскрутилась. Раньше они жили в районе с недорогим жильем, как я, где на окна ставят металлические решетки, чтобы никто не влез, а сейчас обосновались в модной части города, где у каждого особняка стоит как минимум по три машины на подъездной дорожке. И будем честными, одна из них обычно «рэндж ровер». Их дом будто сошел со страниц журнала интерьеров: пестрые обои, металлические скульптуры и стеклянные кофейные столики. Но некоторые стены оформлены в виде кирпичной кладки, а светильники будто принесли с завода: в индустриальном стиле, который сейчас так популярен. Стоит отдать им должное, это выглядит круто. И благодаря моей модной рубашке я не чувствую себя здесь неуместно, как обычно.

– Хочешь, сыграем в пиво-понг? – спрашиваю у Аджиты, которая свернулась в углу дивана, обнимая черно-белую подушку с шевронным принтом.

Она уже навеселе после двух стаканов пива: из-за ее миниатюрности.

– Не-а, ведь придется двигаться, – отвечает она, практически зевая.

Она сонная пьяница. Мы еще не видели Карсона или Карли, но, возможно, они в другой комнате. И, видимо, мы никогда этого не узнаем, судя по равнодушию моей лучшей подруги к физической активности.

– Верно подмечено, хорошо сказано, – признаю я. – Раз так, может передать тебе еще одну бутылку?

– Теперь ты так говоришь. – Она подмигивает мне, как какой-нибудь гангстер.

Вообще, я думаю, не все гангстеры подмигивают друг другу, но ты меня поняла.

О боже, Вон только что прибыл со своей многочисленной свитой. Его волосы зачесаны назад, рубашка из магазина «Abercrombie» обтягивает тело, а на обнаженной груди виднеется татуировка-свастика. [Последний пункт, конечно, выдуман. Ты же знаешь, я люблю это делать.]

И теперь он осматривает комнату, вероятно, выискивая меня, как те птицы, которые парят в вышине над своей добычей, пока не соберутся нанести удар. Я, правда, не знаю, что это за птица, но клянусь, что видела ее в каком-то документальном фильме о природе, или своими глазами, или на уроке, в тот редкий момент, когда прислушивалась к учителю. Мне трудно сейчас вспомнить. Во всяком случае, эта аналогия пришла мне на ум, когда я начала набирать текст, поэтому решила ее записать.

Я червь. Или кто-то вроде. Пьяный маленький червь, который пытается скрыться от ужасного хищника.

Скоро вернусь, только выкопаю яму в грязи и спрячусь там, пока он не уйдет.

23:48

Да, я переспала с Воном.

18 сентября, воскресенье

09:18

Вчерашняя ночь пронеслась перед глазами. Серьезно, я выбираю неправильные варианты. Можно ли всё списать на то, что я несчастная сирота? Нет?

Вздох. Что ж, проехали.

Итак, Вон находит меня в моей маленькой червоточине, вернее, на диване – что-то мне уже не очень нравится сравнение с существом, живущим в грязи, – и предлагает выпить.

Я вынуждена согласиться, потому что наш ящик с пивом уже на исходе, а алкоголь почти выветрился. К тому же, думаю, мы уже выяснили, что я совершенно бесстыдна во многих аспектах.

По пути к холодильнику он делает несколько довольно проницательных наблюдений, таких как: «Вау, здесь так много народу», «Бакстер облажался в пиво-понге» и «Если Кенан Митчелл позеленеет, то станет похож на Шрэка». Я добродушно соглашаюсь с ним, потому что сгораю от жажды. [Ты не о том подумала. Прекрати хихикать.]

И, конечно же, моя дыхательная система именно в этот момент решает, что пора избавиться от чертовой тонны мокроты, и я целую вечность кашляю как безумная.

– Да, здесь правда душно. Давай выйдем на свежий воздух, – говорит Вон.

Никто из стоящих поблизости подростков не курит сигарет или что-либо еще, что кажется совершенно нереальным, но я все же следую за ним. Во-первых, он несет мое пиво, а во-вторых, благодаря ароматам, наполняющим комнату из-за толпы народа, фраза «свежий воздух» звучит не так ужасно.

Мы садимся на одну из тех фантастических скамеек-качелей, которые бывают только у богатых людей. В саду кромешная темнота, а значит, мне не нужно смотреть на его кудрявые волосы, и, возможно, поэтому я даже забываю, что говорю с Закари Воном (не называйте его Заком, его это почему-то расстраивает). Я так и жду, что между нами повиснет неловкая тишина, но он просто передает мне пиво и спрашивает про бабушку. Это один из признаков того, что я провалилась сквозь червоточину и очутилась в альтернативной вселенной – и поэтому могу безнаказанно творить все, что захочется. Или что-то в этом роде.

– Как проходит кампания твоего отца? – спрашиваю я, как только заканчиваю рассказывать о том, что, когда умрет Дамблдор, мы заведем еще одну таксу, назовем ее Волан-де-Мортом и станем рассказывать всем нашим гостям, что Темный Лорд восстал и убил всех наших животных, включая золотых рыбок Полумну и Невилла и хомяка Гермиону (никого из них у нас никогда не было, но история станет более захватывающей, если Волан-де-Морт совершит массовое убийство в первом акте).

Нам с Бэтти кажется, что именно этого хотелось бы нашей собаке. Вона эта идея ни капли не смутила, что меня восхищает.

Но при упоминании отца он сразу напрягается.

[И снова не о том мысли. Да что с тобой?]

– Нам обязательно об этом говорить? – рявкает он, сделав глоток из пластикового стаканчика.

Двойные стекла в окнах прекрасно сдерживают шум, поэтому до нас почти не доносятся гул смеха и низкие басы музыки из дома. И это прискорбно, потому что я не знаю, чем разрезать повисшее неловкое молчание.

Я торопливо объясняю, что ни черта не знаю о кампании его отца и задала этот вопрос только из вежливости.

– Ты милая, когда так лепечешь, – говорит он, а меня охватывает ужас и отвращение, ведь, в отличие от популярных рок-групп нулевых, я никогда не стремилась быть милой.

– Расскажи мне что-нибудь о себе, что не имеет никакого отношения к спорной политической позиции твоей семьи, – прошу я.

Наверное, не стоило добавлять «спорной», но, думаю, к этому моменту Вон уже привык к моей манере общаться с вызовом, поэтому он не реагирует.

– Хорошо. Я самый старший среди четверых братьев и сестер. И хочу поступить в юридическую школу, желательно подальше отсюда.

– Круто, – говорю я. – Ты всегда хотел стать юристом?

– Нет, – признается он. – Этого хотят мои родители. Они оба адвокаты. Или были до того, как отец ушел в политику. Боже, почему каждый разговор сводится к моему отцу?

Последнее предложение сказано с горечью, чего я никак не ожидала.

Снова повисает тишина. Я осматриваюсь вокруг и замечаю цветущие кусты роз, пруд с карпами, а еще жутких гномов на соседней клумбе. Один из них держит удочку, как ружье.

– Э… Ладно. Ну. Тогда ответь на вопрос, – бормочу я, пытаясь придумать тему, в которой не всплывет его отец. – Какой у тебя патронус?

Вообще-то, этим интересным вопросом я провожу хитрый тест. Если он не знает, что такое патронус, то мне сразу станет ясно: продолжать тусоваться на этой скамейке смысла нет.

– Утконос, – ни секунды не колеблясь, отвечает он.

Я в шоке. Это совсем не тот ответ, которого я ожидала. Большинство парней выбирают что-то банальное, например льва, а тут нечто уникальное.

– Правда? Почему?

Вон снова делает глоток пива. Он хоть и часто прикладывается к стаканчику, но все еще выглядит трезвым.

– Просто они потрясающие. Ты знаешь, что это единственное млекопитающее, у которого есть электрорецепция? Утконосы охотятся, ориентируясь на электрические поля, создаваемые мышцами жертв, когда те двигаются. Так что они суперумные, но по-своему. – Он расправляет плечи, словно это имеет отношение к нему. – И это единственное ядовитое млекопитающее на Земле. Мне нравится, что они могут нанести ответный удар и защититься, если потребуется.

Какого черта? Он долго раздумывал об этом. Закари Вон очень серьезно подошел к выбору патронуса. Если и есть верный способ завоевать мое уважение, то это он.

Я улыбаюсь, рассматривая его профиль. На него приятно смотреть: симпатичный подбородок с ямочкой и прямой нос со слегка вздернутым кончиком. Его отец, может, и фашистский диктатор, но, очевидно, с хорошими генами.

– А какой у тебя? – спрашивает Вон.

– Ленивец, – выдаю я ответ, заготовленный более десяти лет назад.

Он громко смеется, прыская пивом по сторонам.

– Вот умора. Прекрасный патронус. Милый, сонный и очень занимательный. Да, ты ленивец, Иззи О’Нилл.

Я усмехаюсь, не в силах сдержаться.

– Хорошо… что же еще рассказать о себе? – размышляет он, оглядывая сад, словно ожидая божественного озарения.

Он замечает гномов и вздрагивает, как и следовало ожидать.

А затем на его лице мелькает удивление, словно какая-то мысль впервые пришла ему в голову, и он говорит:

– О, я знаю. Я девственник, ха-ха-ха.

???[Да. Не то, чего я ожидала. Я дам тебе несколько минут, чтобы переварить это. …Ты в порядке? Отлично, ты пришла в себя быстрее, чем я.]

У меня нет/ноль/нихт/nada/ни капли проблем с тем, что он девственник, просто я совершенно не ожидала такого сюжетного поворота.

Поэтому со всей заботой и проницательностью говорю:

– О-о-о. – Затем повисает неловкое молчание, и, собравшись с мыслями, я добавляю: – Почему ты сказал это мне, а не кому-то другому? Мы никогда не разговаривали до этого вечера, хотя уже знаем патронусы друг друга. Как ты можешь доверять мне? Ну, полагаю, это же секрет.

– Ты мне нравишься, Иззи, – пожимая плечами, говорит он. – Ты забавная и все такое. Но я вижу, что ты напрягаешься рядом со мной. Вот и сказал тебе о личном в надежде показать, что я не такой придурок, как все думают.

Я считаю его логику корявой, потому что я могу оказаться мстительной психопаткой и растрезвонить всем об этом. Конечно, я не стану этого делать, но откуда он знал, что я не настолько ужасна? Кроме того, можно быть и девственником, и придурком, поэтому все это не укладывается в моей голове.

– Спасибо, Вон. Я чувствую себя… польщенной? Так говорят?

Он улыбается и молчит.

И, по большей части потому, что не знаю, что сказать или сделать, я залпом допиваю пиво, а затем целую Вона. Да, я провоцирую его, но мне и самой хочется. И это оказалось ошибкой. Ведь если ты хоть однажды выпивала за раз три четверти стакана газированной жидкости, то знаешь, что произойдет дальше.

*отрыжка*

Че-е-е-е-е-ер-р-рт…

Я отстраняюсь, и мои щеки загораются так, что могут посоперничать с огненной магмой вулкана Этна.

Очередной поворот сюжета: Вон не ведет себя как задница, а просто смеется и говорит:

– Полагаю, теперь мы оба знаем что-то стыдное друг о друге.

Я собираю всю свою серьезность, удивляясь, что способна на это в данной ситуации.

– Быть девственником не стыдно, Вон. Ты же знаешь?

– Расскажи это парням из баскетбольной команды.

А потом он снова целует меня, и это совсем не ужасно. На самом деле это приятно, действительно приятно, к тому же он пахнет свежестью, а его губы настолько мягкие и сладкие, Иисус из Назарета…

Ты знаешь, что будет дальше. Да, я забираю его девственность на скамейке в саду.

Совет Иззи О’Нилл: никогда не исполняй такой трюк.

12:42

Бэтти, как настоящая спасительница, только что постучала в мою дверь с бутербродом с беконом и стаканом апельсинового сока с мякотью, а затем потребовала подробностей вечеринки. Я рассказала ей сокращенную версию. Она так сильно смеялась, что, наверное, заработала себе грыжу. [Многим, наверное, покажется странным, что я рассказываю бабушке о своих сексуальных похождениях, но она всегда нормально к этому относилась. Вообще, она считает, что мама (ее дочь) вела жизнь святоши, но затем умерла в двадцать четыре года, поэтому я могу наслаждаться жизнью, ведь ее могут отнять в любой момент. Думаете, мне хочется у ворот рая/ада вспоминать о всех вещах (читай: людях), которых я не получила?]

[Оглядываясь назад, я думаю, что, возможно, в секс-скандале есть доля вины моей бабушки.]

Так вот. Помнишь Карсона Мэннинга? Горячего-не-в-пугающем-смысле шута класса, который любит рисовать альпак? Да, его.

Когда мы с Воном вернулись в дом, мы не выглядели, как в тех фильмах, где по одному только виду можно понять, что люди только что занимались сексом. Из моих волос не торчали веточки, а колени не были испачканы землей.

Как и Вон тридцать секунд назад, вечеринка, судя по всему, достигла кульминации: несколько человек спят по углам, примерно столько же подпирают шкафчики на кухне, а из колонок доносятся мягкие переливы регги, которое я не ненавижу. Стекла в окнах запотели так, что ничего не разглядишь, а пол усеян пластиковыми стаканчиками.

Я скрываюсь, чтобы найти Дэнни (черт возьми, Дэнни!) и Аджиту, оставив Вона на кухне с Бакстером и несколькими баскетболистами. Я благодарна Вону, что он не делает ничего непристойного перед моим уходом. Ну, типа не сжимает мою задницу. Романтика в стиле «улюлюканья строителей» меня совсем не прельщает. Понимаю, что некоторым это покажется необоснованным и абсурдным, но это так.

Когда я разыскиваю Аджиту, она со скучающим видом сидит в той же самой позе на диване и играет на телефоне. Быстрый осмотр комнаты показывает, что Карли все еще считается пропавшей без вести.

– Где Дэнни? – спрашиваю я, слегка опасаясь ответа из-за его неизбежного гнева.

Она многозначительно приподнимает бровь, как Будда или другая мудрая религиозная фигура, а затем указывает в его сторону.

Ура! Дэнни облизывает гланды младшей сестры Мишель Обама! Это отличная новость. Он больше не вправе, как судья Джуди[16], осуждать мои романтические выходки. Я подхватываю еще одно пиво и сажусь на диван. Мы с Аджитой принимаемся играть в «Эй, закрой лицо!»: издалека наблюдаем за чьей-нибудь беседой и, импровизируя, придумываем, что они говорят. Каждый берет на себя одного человека. Проигрывает тот, кто не знает, что сказать, и медлит, а потому слышит: «Эй, закрой лицо!» Да, это специфическая игра, в которую абы где не поиграешь.

Посреди нашего эпического диалога – спора о том, отличается ли тертый сыр по вкусу от его кускового собрата [несложно догадаться: я предпочитаю тертый из-за моей врожденной лени], – к нам подходит Карсон. Поскольку мы с Аджитой обе любим соперничать и никто из нас не хочет проигрывать, мы продолжаем и продолжаем, и продолжаем, наше жаркое обсуждение достоинств тертого чеддера. И Карсон не находит, что сказать. Он не пытается вставить и слова, хотя даже не догадывается, что попал на конкурс импровизации. Может, у него просто нет своего мнения о сыре. Это кажется мне странным.

В конце концов я проигрываю. Я сейчас не в лучшей форме из-за выпитого пива. Аджита вежливо извиняется и скрывается в направлении ванной комнаты для гостей.

– О’Нилл, – окликает Карсон. Его голос сиплый и сексуальный. – Можно присесть?

– Конечно, – отвечаю я, не поддаваясь искушению отказать ему с саркастичной ухмылкой.

Кажется, он искренне рад занять место на диване рядом со мной. Он садится так близко, что его рука прижимается к моей, и я чувствую, как вздуваются его мускулы. От него так приятно пахнет, что мне хочется прижаться к нему, но я сдерживаюсь. Регги по-прежнему мягко разливается по комнате.

– Крутая музыка играет, – пытаясь пританцовывать сидя, говорю я.

Мне искренне хочется перестать вести себя как идиотка, но, увы, это выше моих сил. А на самом деле я безумно нервничаю, хотя и не хочу в этом признаваться. Мне редко кто нравится настолько, чтобы продолжить с ним отношения после секса, – я не девственница, но у меня никогда не было серьезных отношений. Ну, ты поняла: отношений, длительных.

– Спасибо, – усмехается он. – На самом деле это музыка с моего iPod.

Он явно доволен комптиментом. Но при этом не смотрит на меня, а отрывает этикетку со своей бутылки пива. Неужели нервничает так же, как я? Очень на это надеюсь.

Мы долго болтаем. Мне бы хотелось выдать тебе протокол разговора, но, положа руку на сердце, я мало что из него помню.

Однако я не забыла следующее…

– Итак, – слегка невнятно говорит он. – Я нашел твой блог.

Любой блогер поймет ужас и унижение, которые я испытала после этих слов. Это самый жуткий кошмар. Это вполне обоснованный повод залезть в огромную пушку и выстрелить собой в сторону океана, прижимая ноутбук к безжизненной груди.

Я начинаю рыться в архивах своей памяти, пытаясь вспомнить, говорила ли я там о: а) месячных; б) других функциях организма; или в) Карсоне. Бинго, бинго, бинго. Уверена, что упомянула все значимые позорные случаи в своих не очень веселых шуточках. Но только я собираюсь распрощаться и вернуться домой, чтобы тут же сменить адрес блога, установить пароль [ты будешь рада узнать, что я это сделала] и выпрыгнуть из окна [этого я еще не сделала, но всему свое время], как он добавляет:

– Так я тебе нравлюсь, да?

– Нет, – говорю я, как ни в чем не бывало. – Просто считаю тебя горячим, но в сексуальном, а не пугающем смысле.

– Так и задумывалось, – усмехается он.

Думаю, мне уже вполне можно вытатуировать румянец на лице, потому что количество минут, которые я сегодня смущалась, беспрецедентно и безумно настораживает. Стоит избавить мою кровь от хлопот приливать к коже и покрыть щеки красными чернилами. К счастью для моей одурманенной пивом «Корона» глотки, Карсон снова берет эстафетную палочку разговора.

– Я тоже считаю тебя горячей. Совершенно пугающим образом.

А затем целует меня!!!

Чтобы вы не признали меня более худшим homo sapiens, чем я есть, позвольте уточнить: я полностью осознаю, насколько это неуместно. И даже не могу насладиться моментом, о котором мечтала на каждом уроке математики, потому что краем глаза осматриваю комнату в поисках Дэнни и/или Вона. Пару секунд я размышляю, почему меня так волнует Вон. Может, на меня так повлияло то, что он не первоклассный мудак и близок мне по духу? Кто знает.

Но этого явно мало, чтобы прервать поцелуй Карсона и все, что за ним последует, ведь, хоть у меня и есть совесть, ты же знаешь, но она погребена под литрами пива и необыкновенно высоким сексуальным влечением.

Музыка играет невероятно громко, многие уже напились, а у меня кружится голова, будто я вертелась волчком одиннадцать дней, и поэтому в конце концов я просто расслабляюсь и позволяю себе насладиться моментом. Удивительно, но Карсон целуется хуже, чем Вон: по-моему, слишком много слюны со вкусом чипсов «Дорито», хотя уверена, некоторым бы понравилось. Но при этом мне кажется довольно милым, что он отстраняется и застенчиво улыбается, прежде чем устроить очередной период хоккея языками. Не волнуйтесь, он не сможет прочесть этот анализ своей техники поцелуев и обнимашек. Как я уже упоминала, мой блог теперь защищен паролем. [Мне стоило это сделать сразу после его создания, но век живи – век учись.]

И я оказываюсь в небольшом затруднении.

Часть меня – большая часть – желает трахнуться с Карсоном. Он симпатичный, забавный, я его хочу. Думаю, вы понимаете мои чувства.

Но есть и назойливая, придирчивая часть, которая беспокоится, что подумают обо мне люди, если я это сделаю. Если в школе узнают, что я переспала с двумя парнями за одну ночь, то девочки назовут меня шлюхой, а парни – легкодоступной и даже дадут друг другу «пять», но при каждом удобном случае станут поливать друг друга дерьмом.

Во всяком случае, из-за невероятно высокого сексуального влечения, которое уже упоминала, я вскоре отправляюсь с ним в спальню родителей Бакстера, где мы продолжаем прекрасно проводить время. Я бы поставила сексу с Карсоном Мэннингом десять из десяти. К тому же за одну рекламную паузу он успел бы сделать это как минимум трижды. И я считаю, что быстротечность – недооцененное качество полового акта. Меня больше привлекает быстрый и сладкий секс, чем тот, что затягивается и превращается в обычное трение.

[Уверена, ты считаешь себя невероятно прогрессивной, но сейчас, читая это, думаешь: «Боже, какая же она шлюха!». Но не волнуйся. Чуть позже я затрону твою озабоченность моей распущенностью в сочинении под названием: «Пожилым белым мужчинам нравится, если тебя осуждают за бесстыдство».]

19 сентября, понедельник

05:47

Знаю! Посмотрите на время! Хоть я и придерживаюсь мнения, что нельзя вставать до восхода солнца, если только тебя не разбудил рой саранчи, но и спать не могу. И дело не только в том, что на этой неделе я узнаю, прошла ли в следующий раунд конкурса сценариев – уже шесть тысяч раз сегодня обновила почту, хотя на западном побережье еще час ночи, – но и в том, что прошлым вечером произошло еще больше дерьма, и мой метафорический хвост поджат между ног. Я совершила Нечто Очень Плохое. Настолько плохое, что мне стыдно говорить об этом даже Бэтти. Вчера днем дописываю я пост в блоге о произошедшем на вечеринке, как Аджита в сообщении в нашем общем чате зовет меня и Дэнни к себе, чтобы выпытать у нас подробности вечеринки под тонны начос с халапеньо. Из-за этого я немного нервничаю, поскольку не знаю, в курсе ли уже Дэнни о моих сексуальных похождениях. Под словами «немного нервничаю» я подразумеваю, что стадо носорогов топчется по моим кишкам. Но, как храбрая душа, откладываю домашнюю работу по физике и сажусь на свой ржавый разваливающийся велосипед.

Восемь коварных километров спустя я добираюсь до Аджиты, и меня приветствует в дверях Праджеш с ягодно-шпинатным смузи в руках. Поскольку он спортсмен, то постоянно ругает меня за посещение кофейни «Дейли Грайнд», а также читает лекции о том, что я ем мало витаминов. [Не бойтесь, я не спала с ним, потому что ему всего тринадцать, и даже у меня есть некоторые рамки.]

– Привет, Прадж, – говорю я со всей теплотой и братской любовью в голосе, на которые способна. – Как ты?

– Отлично, а ты? – интересуется он в ответ, застегивая толстовку.

Так и тянет спросить его, как дела в школе. Но вдруг он догадается, что мы обсуждали у него за спиной его проблемы с друзьями, и почувствует себя дерьмово. Поэтому я говорю:

– Жива-здорова. Слышала, ты тусовался с Дэнни. Рубились в видеоигры и не только.

– Да, – кивает Праджеш. – Он классный.

А затем повисает неловкое молчание, которое никогда раньше не возникало в наших разговорах. Он точно переживает трудный период переходного возраста. Его голос изменился летом, но мне по-прежнему сложно соотнести Праджеша и то, как он говорит.

Из вежливости я делаю глоток смузи – и он приятный на вкус, хоть и выглядит не очень. Затем благодарю Праджеша и машу ему вслед: он отправляется на тренировку.

Подойдя к двери подвала, я замечаю кроссовки Дэнни, и нервные носороги начинают спариваться в моем толстом кишечнике. Я понимаю, что ни черта ему не должна, но чувство вины – забавная и непредсказуемая скотина.

Порой Аджита не тот человек, с которым хочется обсудить щекотливый вопрос. Она мастерски умеет манипулировать и подстраивать невероятно неловкие ситуации и разговоры, что довольно интересно, когда на крючке ее проницательности кто-то другой. Но не так забавно, когда пешкой на ее шахматном поле душевных терзаний становишься ты.

Она свернулась в кресле, как самодовольный питон, из-за чего мне приходится сесть рядом с Дэнни на двухместный диван. Кресло-мешок куда-то испарилось. Бьюсь об заклад, она заплатила десять баксов Праджешу, чтобы он утащил его в свою комнату и навонял, сидя на нем, тем самым делая его непригодным для нашей встречи. Но я это ей припомню, и если она и вправду окажется «розовой», то ни капли не посочувствую ей.

Первый признак того, что Дэнни ОБО ВСЕМ знает: он не поднимает головы, когда я «случайно» спотыкаюсь на последних трех ступенях. Аджита фыркает, как дикий кабан. Но Дэнни сидит так, словно палку проглотил. Я опускаюсь на диван рядом с ним.

– Что с вами, ребята? – спрашиваю я с такой улыбкой, которой позавидовала бы миссис Веселье с Национальной недели веселья, и пододвигаю к себе горстку начос.

Они едва к ним притронулись, что является еще одним признаком того, что у меня не разыгралось воображение и здесь действительно повисла «атмосфера».

Аджита выразительно смотрит на меня, но без ее умелого дозирования физического насилия мне трудно расшифровать ее взгляд. Наверное: «Будь осторожна, он злится». Но это лишь бесит меня, поскольку у него нет никаких, даже воображаемых, прав на мою вагину. Так с какой кстати я должна чувствовать себя дерьмом за то, что иду на поводу у упомянутой вагины?

Поэтому я использую свой фирменный крученый прием от Иззи О’Нилл:

– Как поживает Мишель Обама-младшая? – ухмыляясь и пихая его локтем, как в старые добрые времена, спрашиваю я.

Мне кажется, что я выбрала отличную тактику, указав на его поведение, а не на собственное, пока не слышу бормотание:

– А как поживают Вон, Карсон и остальная часть баскетбольной команды?

Я вздрагиваю.

– Я буду наверху, – говорит Аджита, что удивляет меня, потому что она живет ради таких, невероятно неловких, ситуаций.

Но больше всего меня огорчает, что она забирает начос с собой, и я до глубины души жалею об этой потере.

Сверху доносится щелчок закрывшейся двери, и я начинаю ухмыляться, хоть и ненавижу себя за это. Не знаю почему. Иногда мне кажется, что наши тела справляются с сильным напряжением посредством неконтролируемого смеха. Как на уроках, когда учитель говорит тебе перестать хихикать, но от этого смех вырывается еще сильнее, и тебя выгоняют из класса, чтобы ты успокоилась. А как только тебе это удается и ты возвращаешься, тебя вновь накрывает истерика. Да, я об этом.

– Это не смешно, Иззи, – возмущается Дэнни.

В углу бесшумно работает телевизор, освещая пурпурный бархат на бильярдном столе, на котором оставлены шары от недоигранной партии.

– Почему? – спрашиваю я, искренне желая узнать ответ.

– Ты действительно хочешь, чтобы у тебя была такая репутация? – его голос холоднее, чем климат на Северном полюсе до глобального потепления.

И внезапно – мне уже не смешно. Решив придерживаться наступательной тактики, которую я эффективно использовала до этого, повторяю:

– Что с тобой?

– Я забочусь о тебе, Иззи. Мне не нравится, что ты выставляешь себя идиоткой.

Он теребит свои украшения: кожаные часы из какого-то винтажного магазина в центре, акулий зуб на шнурке, как у серферов, совершенно не подходящий ему, и браслет с летнего фестиваля, на котором стерлись все буквы и который теперь выглядит как пластиковое кольцо.

– Я просто хорошо проводила время, Дэнни. Не понимаю, как это делает меня идиоткой. Разве кто-то осудил бы парня за то, что он переспал с двумя девушками за одну ночь?

Теперь уже он ошеломленно смотрит на меня.

– Ты переспала с обоими? Я думал, что с Воном ты просто целовалась! Иисус, Иззи. Что с тобой?

Меня охватывает злость, но я отчаянно пытаюсь проглотить ее, чтобы не вбивать клин между нами.

– Со мной все в порядке, черт тебя побери.

Ой, я не хотела его проклинать.

– Они же просто используют тебя.

Он выглядит таким грустным, что я чувствую себя виноватой, хотя, по-моему, нелогично и бесполезно сожалеть о случившемся. Вообще-то, я ни о чем и не жалею. Просто мне не хочется причинять ему еще больше боли.

– Что с этого? – более спокойным голосом спрашиваю я. – Я тоже использую их, Дэнни. И не собираюсь выходить за кого-либо из них замуж. Я молода. Мне разрешено веселиться.

Он вздыхает, все еще уставившись на свой потертый браслет с фестиваля. А затем подталкивает очки на носу.

– Не лучше ли спать с тем, кто действительно заботится о тебе? Кто захочет общаться с тобой и на следующий день? Кому нравится не только твое тело, но и ты сама?

Я покусываю губу, которая потрескалась от чудовищного похмельного обезвоживания.

– И кто же это, Дэнни?

Наконец он встречается со мной взглядом, и в его глазах я вижу ответ. Молчание окутывает нас, как ядовитый газ.

Дыхание учащается. Когда мне стало тяжело дышать? Воздух искрится.

– Ох. Прости, – наконец выговариваю я.

А затем наклоняюсь, чтобы обнять его – а что вы делаете, когда вашему лучшему другу грустно? И он обнимает меня так нежно и ласково, что «атмосфера» становится еще более напряженной. Его сердце бьется у моего плеча, и он невероятно теплый, в отличие от большинства худых людей. Что-то щекочет мне шею, и сначала я думаю, что это волосы, но это его спокойное дыхание, отчего у меня в груди тоже зарождается волнение.

Что происходит? Бэтти убедила меня, что я не хочу этого, а сейчас предательское тело утверждает обратное. Но я не могу. Нет-нет. Чувак влюблен в меня! Я не могу себя так вести! Остановись, Иззи. Стоп!

Нет! Но теперь я, кажется, прижалась лицом к его шее – и ох, он так хорошо пахнет: дело не в одеколоне, а в запахе чистоты, просто он, ну, знаешь, пользуется действительно хорошим мылом, вероятно, украденным из роскошного отеля… Но КАКОГО ЧЕРТА, ЭТО ЖЕ ДЭННИ! Помнишь Дэнни? Он видел твои слезы и сопли, когда ты сломала запястье, играя в классики на школьном дворе, как ты выставила себя полной дурой, пародируя Кевина Спейси, и как в одиночку съела огромную порцию в ресторане TGI Friday’s, и…

Подождите, почему, вообще, я думала, что это плохо? Разве не здорово, что он, зная это, все еще хочет поцеловать меня? О! Теперь я поняла, к чему он клонит. Все ощущается острее и так прекрасно, будто я очутилась дома. И даже если голос в глубине души настойчиво повторяет, что я этого не хочу, он становится все тише и тише. Поэтому, когда Дэнни отстраняется всего на несколько сантиметров, а наши губы почти соприкасаются, я ничего не делаю, чтобы помешать ему. Затем его губы прижимаются к моим, и мое тело охватывает дрожь, а потом…

Потом мы целуемся, и это совсем не ужасно, и все, что, мне казалось, я знаю, разлетается вдребезги.

Заметили, что меня затянуло в круговорот мыслей: «Это неправильно, нет правильно, нет неправильно, но разве это не прекрасно»? Не помню, чтобы я когда-либо так много думала во время поцелуев, а я много целовалась и много думала, просто никогда не делала это одновременно.

Дэнни неплохо целуется. Лучше, чем Карсон, но хуже, чем Вон. Думаешь, это жестоко? Думаешь, не стоит устраивать соревнование между парнями, как в какой-нибудь лиге поцелуев? О-о-о, а может, организовать анонимное онлайн-голосование, где учащиеся смогут отметить свои лучшие и худшие поцелуи, и настроить его так, чтобы результаты видела только я? И тогда в следующий раз я с умом подойду к выбору, и никто при этом не пострадает.

Он переплюнет даже «Фейсбук». Возможно, стоит продать эту идею Марку Цукербергу, чтобы не пришлось заниматься разработкой, или дизайном, или поддержкой сайта. Уверена, у него есть люди, которые справятся с этим. Или, может…

Христос на велосипеде, О’Нилл. ХВАТИТ. ДУМАТЬ.

Его руки скользят вниз к моей талии, затем к бедрам, вдоль пояса моих джинсов, и именно после этого мне все начинает казаться немного неправильным. Думаю, у меня случается когнитивный диссонанс, когда дело доходит до поцелуев. Наверное, из-за искренней веры в то, что на этой планете не так много людей, которых бы я не стала целовать. Не так уж это и важно. Но секс даже я считаю очень интимным, поэтому прикосновения Дэнни вызывают у меня нервную дрожь.

На его лице появляется странное выражение: упорство и настороженность. Будто он понимает, что в любую секунду я осознаю, какую огромную ошибку совершаю, и его примитивная часть пытается воспользоваться моментом по полной до того, как это произойдет. В то время как хорошая часть, та, что помнит о нашей дружбе, хочет убедиться, что я готова сделать шаг.

Но это просто неправильно. Это не так. Совсем. У него выпирающие кости и прозрачная кожа [прошу прощения, если это прозвучало оскорбительно для костлявых людей или вампиров]. Хочу, чтобы он остановился. И как только я осознаю это, на меня обрушивается чувство вины; это моя ошибка, я ввела его в заблуждение, и теперь все мои мысли о том, что мне придется его оттолкнуть.

На его лице написана надежда, и мне это не нравится. Потому что явно этот момент прояснил что-то и для него – но противоположное тому, что поняла я.

Вот почему в середине нашего поцелуя я начинаю плакать. Сначала раздается лишь хныканье, но оно быстро перерастает в шмыганье носом, а вскоре появляются первые рыдания. Полный комплект.

И Дэнни все понимает. Он знает меня так хорошо, что даже не стоит пытаться соврать. Знает, что означают мои слезы. И видеть, как меняется выражение его лица, видеть, как рушатся его надежды, – для меня словно получить удар прикладом в грудь.

– П-п-прости, – заикаюсь я.

А затем, как трусиха, убегаю.

Я все еще плачу, когда выхожу из дома Аджиты, и продолжаю плакать, когда сажусь на велосипед и начинаю крутить педали. Слава богу, улицы пусты: на моем лице растеклась тушь, а из носа текут сопли.

Почему, почему, почему, почему, почему-у-у…

Но я знаю почему. Точно знаю. Я безумно надеялась, что, когда поцелую его, во мне проснутся чувства. Что пойму, насколько это правильно, что мы с Дэнни должны быть вместе, что я люблю его. Если бы так произошло, все было бы намного проще. Проще, чем сказать ему «нет», оттолкнуть его, причинить ему боль, которую мне никогда не хотелось бы причинить своему лучшему другу.

Но вместо этого я все испортила. Окончательно и бесповоротно.

06:24

Мне не спится, но, раз будильник скоро сработает, я перечитываю вчерашние сообщения. Они от Аджиты, от Дэнни, а некоторые от них обоих в нашем групповом чате. Но я ни на одно не ответила.

Аджита: «Малышка, Дэнни рассказал мне, что произошло. Позволь мне убедиться, что ты в порядке, а не валяешься где-то в канаве? Я же знаю, что каждый раз, когда ты плачешь, у тебя проявляются суицидальные наклонности. Я волнуюсь. Люблю тебя ХО».

«Я злюсь на тебя. А ты же знаешь, что из-за этого у меня поднимается температура, я начинаю потеть и покрываюсь прыщами как минимум на неделю. Так что пошла ты! С любовью, кожа Аджиты ХО

(Я действительно тебя люблю. И ты не ужасный человек. Вот Сталин был ужасным человеком. А ты прекрасна. Увидимся завтра. ХО)».

Дэнни: «Прости меня, Из. Мне показалось, что ты тоже этого хочешь. Иначе я бы никогда так не поступил. Пожалуйста, не дай этому разрушить нашу дружбу. Ты слишком важна для меня».

А в общем чате Аджита и Дэнни прислали смайлики в виде фаллических овощей.

Я ненавижу их обоих, но и сильно люблю. Поэтому я снова плачу.

Может, если мы все соберемся вместе, то сможем придумать, как применить Ctrl+Alt+Z в ситуации принятия ужасных жизненных решений?

09:17

В школе я выгляжу как зомби, потому что спала ночью секунд семь. Всю историю и экономику, на которые я хожу без Дэнни и Аджиты, у меня так сильно крутит живот, что мне начинает казаться, будто я подхватила кишечную инфекцию.

В моей голове прокручивается несколько сценариев, в которых Дэнни: а) сжигает меня на костре как жертву Сатане, его повелителю и спасителю, а Аджита наблюдает за этим и маниакально хохочет; б) где он рисует несколько впечатляющих плакатов, на которых мы в виде персонажей компьютерной игры The Sims трахаемся на диване, и развешивает их по всей школе; и в) делает из меня начос, покрывая с ног до головы сыром, сальсой и сметаной, а потом запекая в духовке, как в какой-нибудь мексиканкой «Гензель и Гретель».

Судя по этим тревожащим и детальным галлюцинациям, недостаток сна и тяжелая эмоциональная травма довели меня до бреда и безумия.

Ведь я из тех людей, которые раздувают из мухи слона и ведут диалоги с другими у себя в голове. Иногда, пребывая в плохом настроении, я устраиваю воображаемую ссору с кем-нибудь, хотя этот человек даже не догадывается о моем с ним конфликте. Обычно это происходит в душе, потому что там больше нечем заняться. Так что подобные фантазии мне не в новинку. Но начос из человека – слишком извращенно даже для меня.

С другой стороны, к началу третьего урока, когда пришло время отвечать за свои поступки, мне уже не так страшно, ведь что бы ужасное ни произошло, это не будет хуже, чем в моем воображении.

Поскольку кабинет экономики находится на другом конце кампуса, к тому моменту, как я наконец добираюсь до биологии, урок уж начался, и я плюхаюсь на место позади Дэнни.

Он не поворачивается, но Аджита смотрит на меня и подмигивает: она не злится за то, что я, возможно, разрушила нашу компанию до основания. У нее на подбородке образовалось впечатляющее скопление прыщей, и я делаю мысленную заметку купить ей конфет с арахисовой пастой, чтобы извиниться перед ее взбунтовавшейся кожей.

И следующие сорок пять минут я смотрю на затылок Дэнни. Может, дело в недостатке сна, но мне почему-то кажется, что передо мной сидит незнакомец; словно после одного поцелуя я перестала узнавать его физическую оболочку. Его бледная кожа, покрытая коротким бледно-рыжим пушком и крошечными родинками, выглядит незнакомой и чужой.

Чувство вины давит на меня с такой силой, что на глаза вновь наворачиваются слезы.

Раздается звонок, врезаясь в мой череп, а шуршание сумок и скрип стульев по линолеуму вызывают у меня новую волну беспокойства. Когда Дэнни поворачивается ко мне, я натягиваю на лицо самую глупую улыбку.

Он выглядит усталым, как черт. Забудьте о мешках под глазами, у него там целые проклятые тележки для покупок. И они показывают то, что он мучается не меньше меня.

– Из.

Он переступает с ноги на ногу, потирая шею.

– Привет.

И тут вступает в силу мое не подводившее меня ни разу [хм] умение оценивать ситуацию, которое твердит, что мы не в том месте, где стоит обсуждать произошедшее, поэтому, нацепив на лицо улыбку палача, я добавляю:

– Давай поговорим за обедом?

Он улыбается, вероятно, испытывая такое облегчение, что чуть не оставляет содержимое кишечника на полу кабинета пятьсот шесть «б». Аджита видит, что у нас временное перемирие, и медленно подходит к нам.

– Привет, ребятишки. Пойдемте вместе на урок театрального мастерства?

А затем мы бок о бок (или делая вид) отправляемся к актовому залу, декламируя реплики из «Великого Гэтсби», и сшибаем на своем пути шкафчики/учеников/фонтанчики с водой/мистера Русенквиста, пока оттачиваем наше мастерство драматических актеров, достойное «Оскара». В безумном порыве я начинаю говорить с ямайским акцентом, что вызывает у них смех, и, честно, кроме этого меня ничего не волнует.

Обед приходит так же быстро, как Карсон Мэннинг достигает оргазма.

Набрав столько сырных палочек, что хватило бы на батальон солдат, Аджита усаживается за наш столик, а нас отправляет на улицу, чтобы мы могли поговорить. За спортивным залом есть небольшая рощица, и мы, пока уходим подальше, встречаем несколько четырнадцатилеток, которые, столпившись, курят сигареты, а также учителя физкультуры, прыгающего среди деревьев, как шимпанзе, чтобы поддерживать себя в форме. Думаю, он из придурков-кроссфитеров. Но не уверена в этом.

Наконец мы останавливаемся на небольшой поляне, и я так ужасно себя чувствую, что просто падаю на землю и прислоняюсь к стволу дерева.

– Ты прошлой ночью спал так же ужасно, как и я?

Он улыбается, несмотря на то что в нашей ситуации нет ничего смешного.

– Если под «ужасно» ты подразумеваешь «не спал совсем», то да.

Я вздыхаю и закрываю глаза, отчасти потому, что при взгляде на него во мне просыпается чувство вины [вины, а не сексуального желания, только его тут не хватало], а отчасти потому, что надеюсь немного вздремнуть, пока подбираю слова.

– Дэнни, мне очень жаль. Я думала, что хочу…

– Я тоже так думал. Иначе бы этого не сделал…

Я кривлюсь.

– Наша способность заканчивать предложения друг за друга всегда меня удивляет.

Он опускается рядом, и воспоминания о прошлом вечере вспыхивают в моей голове. Он срывает пучок травы и начинает рвать его в клочья. Нас окружает запах сырой земли, а тишину разрезает лишь фырканье физкультурника при каждом подтягивании, которое он выполняет так, будто от этого зависит его жизнь. Хотя, может, так и есть. Я мало что о нем знаю.

– Эй, – говорит Дэнни. – Помнишь, в детстве мы часами могли играть лишь с коробкой белых мелков?

Я улыбаюсь и откидываю голову на ствол дерева.

– Мы шли на улицу и рисовали на тротуаре мини-города.

– Да. А затем заполняли их безумными персонажами и разыгрывали целые сцены из мыльных опер. – Он усмехается. – Я никогда не забуду старого кладовщика-женоненавистника, которого ты постоянно играла.

– Этот парень был придурком, – возмущенно отвечаю я. – Он считал, что все женщины ему что-то должны. Никогда не прощу ему то, как он относился к своей воображаемой жене.

На мгновение мы умолкаем, вспоминая наше несчастливое детство. Ну, мое детство стало таким. Дэнни я просто затащила на свой поезд.

– Ты для меня как сестра, Из, – тщательно подбирая слова, добавляет он. – И всегда ей была. Из-за чего все становится еще запутаннее.

Понимая, что шутка про Ланнистеров сейчас будет неуместна, я не произношу ни слова.

– Ты знаешь, как я к тебе отношусь, – хриплым голосом говорит он.

– Да, – прошептала я.

– Я не хотел на тебя давить.

– Ты этого и не делал.

Я действительно так думаю. Я знала, что делала, и часть ответственности лежит на мне. Я едва собираюсь с силами, чтобы задать следующий вопрос:

– Что теперь?

Он проводит руками по своим курчавым волосам. Мне так сильно хочется его обнять, но я не уверена, что этим все не испорчу.

– Я знаю, что чувствую, – бормочет он, – но также знаю, что чувствуешь ты. И это нормально. Я не хотел, чтобы это произошло, и не позволю этому разрушить нашу дружбу. Думаю, лишь вопрос времени, когда ты вытворишь что-то такое, что изменит мои чувства. И все пройдет, я уверен. Как камень в почках. Он причиняет боль, но потом выходит.

И на его лице появляется еще одна вымученная улыбка.

Мы встаем, обнимаемся и делаем то единственное, что нам остается: движемся дальше.

Мы в порядке, наши лица не залиты слезами, и Аджита с облегчением вздыхает.

– О, слава богу. На мгновение мне показалось, что наша тренога потеряла одну ногу. А теперь, пожалуйста, съешьте немного сырных палочек. Выпейте содовой. Замажьте кетчупом одежду. Все будет хорошо.

20 сентября, вторник

16:41

Судьбоносное электронное письмо приходит в последний день отбора, и я визжу, как свинья на восковой депиляции бикини [У свиней же есть лобок? Люди, это важный вопрос.]

Учитель ничего не замечает, но Аджита смотрит на меня как-то странно, и это не удивительно, учитывая, что обычно я не веду себя как животное с фермы, придерживающееся мнения, что волосам не место на теле. Поэтому я строчу ей сообщение, от волнения не обращая внимания на знаки: «Я попала в лонг-лист конкурса!!1!!1!!11!!!!»

Видеть, как ее маленькое лицо озаряется счастьем на другом конце кабинета – лучшее из того, что я когда-либо испытывала. Я добилась этого! Мои достижения сделали другого человека счастливым!

«Да иди ты! Супердетка! Я так горжусь тобой. Не думала, что это когда-нибудь случится, хоть ты и наполняешь хаосом и шутками каждую минуту своего существования. Но это правда. Я горжусь. А что будет дальше?! ХО»

В этот момент я улыбаюсь шире, чем машина для улыбок на турборежиме.

«Судьи, супер-пупер-крутые продюсеры и сценаристы, пришлют мне свои замечания, и у меня будет пара недель, чтобы внести изменения. Затем я отправлю сценарий обратно, и они выберут тех, кто перейдет на следующий этап. После я получу еще одно письмо с замечаниями, после которого объявят финалистов – троих счастливчиков, которых пригласят на ВСТРЕЧУ с АГЕНТАМИ и МЕНЕДЖЕРАМИ, и А-А-А! Кто бы мог подумать! Мое дурацкое чувство юмора на самом деле можно воплотить в реальные продающиеся сценарии!»

Аджита ухмыляется, набирая свой язвительный ответ: «Это уж точно не приходило мне в голову. Вообще, мне казалось, что твое ужасное чувство юмора не принесет тебе нечего хорошего. Ты самый не смешной человек в северном полушарии. ХО»

Ее слова могут показаться ужасными и совершенно не подбадривающими, но за века нашей дружбы я поняла: когда Аджита счастлива и возбуждена, то несет всякую чушь. А раз она написала «нечего» вместо «ничего», значит, ненавидит меня не так сильно, как хочет показать. Слава богу.

«Будем отмечать сегодня вечером?»

Через несколько секунд приходит ответ: «Черт возьми, конечно! ХО».

Как только заканчиваются уроки, я со спринтерской скоростью несусь [ну, скорее просто бегу, потому что, если я решу пробежать спринт, мои ноги тут же убегут от моего тела от шока] в учительскую и стучу в дверь.

Учитель математики, мистер Вонг, тут же интересуется:

– Мисс О’Нилл, я могу вам чем-нибудь помочь?

Я едва осознала, что он подшучивает надо мной, потому что готова взорваться от волнения.

– Миссис Крэннон здесь?

Через несколько секунд она появляется у дверей, надевая плащ. Наверное, собирается уходить.

– Я попала в лонг-лист, – задержав дыхание, выпаливаю я.

– Иззи! Это же замечательно!

И она обнимает меня, хотя учителям не стоит этого делать, ведь их могут обвинить в сексуальных домогательствах. Но ни одну из нас сейчас это не заботит. Мы чертовски счастливы, что в мире происходит хоть что-то хорошее.

Это действительно хорошее. Очень, очень хорошее.

22:18

Бэтти отпускает нас и даже дает мне немного денег, что можно посчитать примером плохого воспитания. Если забыть, конечно, что я трагическая сирота. Поэтому около восьми мы с Аджитой и Дэнни отправляемся погулять, а затем со щелчком открываем пару бутылок пива и выпиваем за мой совершенно неожиданный и, откровенно говоря, вызывающий удивление успех.

Мы дружно валимся на видавший виды диван в нашей гостиной, Аджита занимает место между мной и Дэнни, чтобы не допустить какого-либо телесного контакта, и открывает пакет с чипсами. Я так сильно искусала кожу вокруг ногтей – нервная привычка, – что соль и уксус безумно жгут мне пальцы, поэтому сегодня я тянусь за чипсами не так часто, как обычно.

– Вот бы мне определиться, чем я хочу заниматься в жизни, – облизав пальцы своим причудливым языком, говорит Аджита. – Ты в этом обошла всех, Из. И это потрясающе. Но я немного завидую. – Вздохнув в очередной раз, она начинает рыться на дне пачки. – Но мне одно не понятно. Как, черт возьми, мы должны определиться в восемнадцать лет? Мы еще в себе-то не разобрались, но уже должны выбрать, что будем делать следующие полвека. Это безумие.

Интересно, говоря «в себе-то не разобрались», думала ли Аджита о своей сексуальной ориентации? Может, она все еще не определилась?

Дэнни ерзает, отчего, несмотря на скудную массу его тела, диван скрипит.

– Но мы разберемся. Каждый из нас. Ведь мы поддерживаем друг друга, верно? Джит, если у тебя есть какие-нибудь мысли о карьере, я готов их выслушать. – Я улыбаюсь. Давно не слышала, чтобы он так ее называл. – Я знаю, что родители давят на вас с Праджем, как пресс, но должно же у тебя быть любимое занятие. С этого и начнем, хорошо?

На самом деле, невероятно приятно снова увидеть старого Дэнни. Он всегда становится таким милым, когда поддерживает Аджиту или меня. Несмотря на то, что его чувства ко мне слегка испортили наши отношения, он все еще такой же славный и готов подставить свое плечо, не прося ничего взамен. Я скучала по этой его версии. Может, потусоваться с Праджем оказалось хорошей идеей: у Дэнни не так-то много друзей-парней.

– Спасибо, Дэ, – говорит Аджита. – Есть несколько профессий, которые мне нравятся, но, думаю, если я скажу родителям, что хочу попасть в индустрию моды, их хватит удар. – На ее лице появляется грустная улыбка. И я снова задаюсь вопросом, не думает ли она и о других вещах, которые должна рассказать родителям. – А, впрочем, может, нам и не придется ничего делать, – добавляет она. – Иззи разбогатеет и купит нам особняк.

Пока Аджита разглагольствует о преимуществах дружбы со всемирно известной комедианткой, большая часть из которых связана с получением вещей на халяву, на мой телефон приходит сообщение с неизвестного номера: «Хай, Иззи, это Закари. Вон. Услышал о твоем сценарии – поздравляю! Вспомнишь обо мне, когда станешь знаменитой?»

Украдкой, чтобы Дэнни не увидел, как я общаюсь с его заклятым врагом, я отвечаю: «Спасибо! Слухи быстро разлетаются. Надеюсь, у тебя все хорошо».

Проходит две секунды, и снова «бззз-бззз».

«Все отлично, спасибо. Не могу перестать думать о прошлых выходных».

А НИЖЕ – ФОТО ЕГО ЧЛЕНА. Я не вру. Фотография его эрегированного члена. Я чуть не роняю телефон от ужаса и отвращения. [Ладно-ладно, любопытные вы стервы. Он чуть длиннее и чуть тоньше среднего, а еще слегка отклоняется влево. Всё, счастливы?]

Я честно не знаю, почему парни думают, что кто-то возбудится, увидев фото их члена, которое у них даже не просили. Они когда-нибудь вообще видели пенис? Неужели они смотрят на свои гениталии и думают: «Да, выглядит отлично»? Нет. Уверена.

Кажется, Дэнни заметил ужас и отвращение, охватившие меня, потому что на его лице появляется странное выражение, но, к счастью, они с Аджитой как раз перешли от обсуждения малозаметного успеха помешанной на сексе лучшей подруги к скетчу о серфингистах и акуле, которая боится людей. Так что, надеюсь, они не замечают, как моя кожа приобретает восхитительный оттенок лосося. Несколько секунд пытаюсь восстановить самообладание, но не успеваю я набрать и половину остроумного ответа, Вон снова присылает сообщение: «Твой ход;)».

Сейчас принято писать по три сообщения подряд – и это несказанно меня радует по причине моей чрезвычайно нуждающейся во внимании натуры, но если одно из сообщений – фото члена, наверное, это слишком?

Я слегка опьянела от пива, которое выпила залпом, как жираф [да, не очень удачное сравнение], но этого недостаточно, чтобы пуститься во все тяжкие. Поэтому я пишу: «Спасибо за великолепное шоу. Правда. Тебе стоит брать деньги за вход на подобные мероприятия мирового уровня! Не уверена, что смогу купить себе билет, ведь я простая бедная сиротка, но как твой бизнес-консультант не могу не предложить тебе рискнуть».

Не знаю, почему я ответила ему в стиле Ричарда Брэнсона, но у меня нет привычки раздумывать, откуда берутся мои «шутки», и я уж точно не собираюсь выяснять это сейчас, пока еще не отошла от смущения.

«Боже, ты такая странная. Но при этом сексуальная. Так как насчет фотографии?;)»

А три миллисекунды спустя: «Ты не пожалеешь…»

Мальчишки-подростки и в самом деле не могут успокоиться, когда дело касается обнаженки.

Я оставляю Вона в подвешенном состоянии на некоторое время, а сама злорадствую и наслаждаюсь мыслью о том, как он сидит на диване рядом со своим отцом – республиканским сенатором, неосмотрительно проверяя телефон по пять раз за минуту и пытаясь скрыть свой кривоватый стояк подушкой из гусиного пуха или чем там еще аристократы пользуются, чтобы не светить своими возбужденными пенисами друг перед другом.

Но когда Аджита и Дэнни вываливаются на улицу, как слегка пьяные оленята, я отправляюсь в свою спальню, сбрасываю одежду, делаю чертову фотографию и отправляю ее, прежде чем успеваю передумать.

[Да, ох и ах. И ты даже удивилась?]

21 сентября, среда

07:20

Я уснула, не дождавшись ответа Вона, но ничего не потеряла. Все, что он смог написать, это: «Очуметь». После чего, думаю, он слегка подпортил подушку из гусиного пуха. Как-то так.

11:57

Первую большую перемену я прячусь в туалете, чтобы меня не выгнали на улицу злобные дежурные, которые относятся к своим обязанностям в школьной полиции серьезнее, чем реальные полицейские США. По правилам мы должны проводить большие перемены на свежем воздухе. Руководство школы не задумывается о том, что нас это бесит. «Свежий воздух» занимает третью строчку в моем списке переоцененных вещей, который постоянно меняется, но в данный момент выглядит так:

1. Нарезанный хлеб. Не понимаю, почему люди говорят: «Круче только нарезанный хлеб». Я считаю, что нет ничего лучше хрустящего багета. Может, просто тот, кто придумал эту фразу, посчитал, что «Круче только французская булка» звучит чересчур сексуально.

2. Суперкубок. Единственное оправдание, которое я нахожу для него, – то, что нация в едином порыве собирается у телевизора, чтобы поесть крылышки и громко покричать. Но это можно сделать в любой другой день без необходимости смотреть футбольный матч.

3. Свежий воздух. Выйти на улицу означает отдать себя во власть погоды, насекомых и вероятности того, что в любой момент тебя собьет автомобиль. И кстати, не стоит доверять людям, которые вообще любят отдыхать на природе.

4. Секс в душе. Кошмар от первой до последней минуты.

5. Курение. В какой-то момент это стало синонимом крутости. Но почему? Отвратительный вкус. Отвратительный запах. И вдобавок легкие, покрытые пеплом. [Не уверена, что это так с медицинской точки зрения. Напомни мне спросить у Аджиты.]

6. Чтение в ванной. Приходится вытирать руки каждые тридцать миллисекунд, чтобы перевернуть страницу, при этом постоянно опасаешься уронить книгу и угодить корешком по неприкрытой пелотке.

7. Шекспир. Я считаю необоснованным, что у него монополия на изобретение слов. [Уверена, редакторы раньше не слышали слова «пелотка».]

8. Телевизионные шоу талантов. Может, все дело в том, что с моим лицом можно попасть только на радио.

9. Йога. А вернее то, что все считают ее расслабляющей. Не вижу ничего расслабляющего в том, чтобы свернуться в крендель и гудеть «ом».

10. Дабстеп. Думаю, тут и объяснять нечего.

К счастью, слухи о моем скандальном загуле в эти выходные так и не появились. Первую половину недели я опасалась разоблачения и насмешек, но оказалось – напрасно, так же как и надеяться на возвращение на экраны сериала «Друзья». Сексмагеддон остался тайной.

Но вселенная порой ведет себя как сын проповедника с буйными гормонами. Я давно жду подлянки из-за плохой кармы, поэтому неудивительно, что на перемене я сталкиваюсь с Воном и Карсоном. Они идут вместе, Вон с учебником, а Карсон с баскетбольным мячом, вероятно, болтая о тактике защиты или какой-нибудь еще спортивной фигне, которую я и не надеюсь понять.

Несмотря на толкотню у шкафчиков, они оба замечают меня за «Грозовым перевалом», который я держу вверх ногами перед своим лицом в надежде укрыться. Аджита злорадно ухмыляется и окликает их – наверняка это сродни выстрелу в спину своей лучшей подруге, – но в этот момент я лишь благодарю бога, что у Дэнни сдвоенный урок продвинутой химии в другом конце школы и он не становится свидетелем этого неудачного стечения обстоятельств.

А ведь парни играют в одной баскетбольной команде – меня не удивило бы их желание, хоть это и отвратительно, выяснить, кто круче, но, к счастью, ни один из них явно не знает, что я переспала и со вторым. А дальше следует реакция, возникающая в дикой природе у мужских особей при виде их последнего завоевания:

Карсон: самоуверенная улыбка, фирменное нахальство и:

– И-и-изззи-и-и.

Вон: мгновенное покраснение щек, бешеное откашливание и молчание. [Вероятно, вспомнил о подушке из гусиного пуха и вновь возбудился].

– Привет, джентльмены, – невозмутимо говорю я, хотя в моей голове бьется мысль: «ОСТАНОВИСЬ, СТОП, СТОП».

Ты же помнишь, что я люблю те драмы, в которых не участвую сама? Эта ситуация определенно того жанра, который я не люблю.

Аджита, ухмыляясь в экстазе, замирает рядом со мной, вероятно, жалея, что у нее нет ведра попкорна и 3D-очков. Ее насмешливый взгляд летает между нами по очереди: она ожидает, кто первым что-нибудь скажет. На минуту повисла тишина, нарушаемая лишь хихиканьем девятиклассников, стоящих поблизости, и шелестом страниц учебника по истории, в котором так неловко роется Вон, будто это сейчас важнее, чем разговор. А затем:

– Так…

– Ты…

Мы с Карсоном вместе начинаем говорить, а затем оба замолкаем и взмахиваем руками, предлагая друг другу продолжить фразу, чего не делает ни один из нас. Это именно тот феномен, за который я и презираю телефонные разговоры.

К счастью, Вон бормочет что-то под нос, а потом извиняется и исчезает в направлении лаборатории по химии. Отлично.

Аджита, понимая, что у меня появилась возможность поболтать с Карсоном и определиться в своих чувствах, неохотно говорит:

– Увидимся на английском, Из.

А затем быстро уходит, перед этим сдавив мой локоть в знак поддержи.

– Слышал, у тебя отличная новость, – говорит Карсон, перекидывая рюкзак с одного плеча на другой. – Это круто. Всегда считал тебя чертовски смешной.

Его последние слова влияют на меня так же, как признание в любви на нормальных людей. Я превращаюсь в кашу. Особенно потому что эти слова произнесены невероятно сексуальным голосом.

– Спасибо, мужик, – удается выдавить мне, после чего я тут же жалею, что назвала его «мужик».

– Не за что. Главное, чтобы на премьере твоего фильма ты появилась со мной. – Он медленно и выразительно подмигивает, чтобы я знала, что в этой шутке есть и серьезное намерение.

Я отбиваю подачу.

– А что я за это получу?

Он поглаживает свой свежевыбритый подбородок, делая вид, что обдумывает варианты.

– Разве что-то может сравниться с удовольствием от моей компании?

– Сложный вопрос, – отвечаю я. – Мне пора идти на занятия, но дай знать, если придумаешь что-то стоящее моего времени.

Карсон так широко улыбается, что мне практически видны его миндалины, и, объективно, у него харизма кинозвезды, благодаря которой он мог бы чувствовать себя как дома на красной дорожке.

– Так и сделаю, О’Нилл. Так и сделаю.

12:49

Святой ад. Итак, мы покидаем класс после вызывающего зевоту урока, посвященного двум идиотам Кэти и Хитклиффу, и идем на улицу, где должны встретиться с Дэнни, чтобы вместе пойти на обед, как вдруг Аджита резко замолкает. Она увидела что-то или кого-то, пока не замеченного мной. Я прослеживаю направление ее взгляда.

У шкафчиков, прислонившись к ним спиной, стоит Карсон и подбрасывает баскетбольный мяч. Видимо, почувствовав наши взгляды, он тут же прекращает свое занятие – вернее, просто не ловит мяч – и идет к нам.

– Привет, – говорит он, даже не замечая Аджиту, потому что не сводит с меня взгляда. Он одаривает меня еще одной широкой улыбкой. – Я подумал над тем, что может убедить тебя появиться со мной на красной ковровой дорожке.

Я ухмыляюсь. На его рубашке виднеются капли красной и белой краски, а на ладонях – пятна синей. Должно быть, он только с урока ИЗО.

– Да? И что же…

И прежде чем я успеваю закончить предложение, он ЦЕЛУЕТ МЕНЯ!

Прямо посреди коридора!

У него потрясающий свежий вкус, как у мяты, а техника намного лучше, чем на вечеринке. Теперь он предлагает не битву языков, а что-то более ласковое и нежное. Мне нравится. Я роняю «Грозовой перевал» и прижимаю руки к его груди.

Когда он отстраняется все с той же мультяшной ухмылкой, я так и жду, что Аджита начнет аплодировать. Но вместо этого она произносит странным голосом:

– Иззи…

А затем морщится, глядя мне за спину. Я поворачиваюсь, не убирая рук от Карсона.

В дальнем конце коридора стоит Дэнни и смотрит на нас. Когда я встречаюсь с ним взглядом, он с отвращением качает головой, ударяет кулаком по ближайшему шкафчику и устремляется к пожарному выходу.

– Вот дерьмо, – говорит Карсон. Широкая улыбка исчезла с его лица. – Я не собирался влезать между вами. Вы, ребята, …

– Нет, – перебиваю я. – Это не так. Просто… все сложно.

Карсон не выглядит убежденным, но в его глазах читается облегчение.

– Отлично, – говорит он, потирая затылок. – Ну, думаю, найду тебя чуть позже?

Со слегка обескураженным видом он подбирает свой мяч и уходит. Я беспомощно поворачиваюсь к Аджите, которая на этот раз совсем не наслаждается шоу.

– Это не твоя вина, – бормочет она, поднимая мою книгу с пола. – Правда. А Дэнни, который как последний дурак избил шкафчик. Это было не круто с его стороны, и неважно, влюблен он или нет. Не вини себя, хорошо?

– Хорошо, – лгу я, зная, что буду думать об этом еще несколько часов. Я понимаю, что она права и это он хреново поступил в этой ситуации. Собственно, меня злит, что из-за него Карсон почувствовал себя дерьмом. – Может, мне написать ему? Извиниться?

Не уверена, кого я имею в виду – Дэнни или Карсона, но Аджита предполагает первое.

– Не думаю. Просто дай ему остыть. Пусть сам к тебе придет. Пойдем на обед?

Впервые в жизни я не доедаю чизбургер. И все из-за чувства вины, поселившегося у меня в животе, и первого трезвого поцелуя.

19:56

Оказаться главной героиней удивительной истории успеха действительно сложно. Аджита зовет меня снять скетч вечером, но мне нужно переписать сценарий до понедельника. Я делю замечания судей на две категории:

«Большие правки» [например, эволюция персонажей, сюжет, скорость развития событий и так далее] и «Маленькие правки» [реплики, которые можно вычеркнуть, отрывки, которым нужно уделить немного любви и внимания, и все в таком духе]. Это невероятно круто, что настоящие профессионалы пишут замечания к моему сценарию. Поначалу их критика меня слегка задевает, но, думаю, это потому, что в школе все считают критику чем-то отрицательным. А это совершенно не так. Она чертовски позитивная, и ее интересно читать и обдумывать. Например, этот эпизод растянут, а смысл этого немного не понятен – почему бы тебе не попробовать какую-нибудь другую супертехнику? Я уже многому научилась.

Сегодня вечером я планирую поработать над персонажами [в основном над главным героем – жиголо, который не меняется на протяжении всего сценария: моя ошибка], поэтому я делаю себе гигантскую кружку горячего какао с горкой маршмеллоу и приступаю к работе.

Да! Я! Работаю! На первый взгляд, это звучит абсурдно. И странно. Ведь когда тебе нравится то, что ты делаешь, это не работа. Это весело, хоть и сложно, конечно. Какое открытие. Я никогда не испытывала подобного, приступая к домашним заданиям, потому что считаю именно их тяжелой работой.

Я в ритме наклеиваю на стену над своей кроватью стикеры, находя удовольствие в том, что делаю полезное дело, а не просто занимаю пространство. А затем заполняю их чертами персонажей – как жиголо, так и его клиентки, дополняю их красочными деталями, чтобы потом вплести их в повествование и сделать героев более реалистичными и гармоничными.

Но пока я пишу, все не могу выкинуть поцелуй Карсона из головы. Я помню его в мельчайших деталях: пощипывание мяты на губах, легкий запах краски от рук, рельеф груди под моими ладонями. В моем животе трепещут бабочки.

Как я уже говорила, это был мой первый поцелуй не под влиянием алкоголя. Не то чтобы я против делать это трезвой, просто раньше так не получалось. У меня никогда не было парня и я никогда не встречала того, с кем хотела бы пообщаться после вечеринки.

[А еще, *шепотом* может быть, я не так уверена в себе, как показываю, поэтому мне нужны стимулы в виде соков «Капри-Сан», чтобы переступить через себя и страх, которому Аджита каждый раз предлагает бросать вызов.]

В любом случае, несмотря на очевидные проблемы с Дэнни, мне действительно понравилось. И очень хотелось бы повторить это в ближайшем будущем.

Но вернемся к делу. Пока я редактирую сценарий, мне попадаются несколько черт, например одержимость карьерой, которые делают главную героиню холодной и замкнутой, поэтому я начинаю составлять список того, что нужно обсудить с миссис Крэннон при встрече.

Все идет хорошо, пока не раздается сигнал моего телефона. Я почти уверена, что это снова Вон с фотографией гениталий или Дэнни с проклятиями в мой адрес, но это моя возлюбленная Аджита.

«Хм. Из. Я не знаю, как тебе это сказать, но и промолчать не могу. Ну… вот. ХО».

А ниже ссылка: http://izzyoneillworldclasswhore.com/

Что за фигня?

Нахмурившись, я открываю новое окно браузера, а затем вбиваю адрес сайта. И тут же жалею об этом.

Кто-то создал блог. С названием «Иззи О’Нилл – шлюха мирового класса». А ниже страницы, и страницы, и страницы сообщений о том, какая я ужасная.

Руки трясутся как у сумасшедшей, пока я прокручиваю все селфи, которые выкладывала в прошлом году, но в фотошопе на них кто-то добавил член рядом с моим ртом.

Просматриваю анонимные «признания» парней о моих отвратительных сексуальных пристрастиях, к которым я их якобы склоняла.

Читаю подробный отчет о субботнем вечере, моем Сексмагеддоне. О моих развлечениях с Воном и Карсоном могут прочитать все желающие. Но это не самое ужасное. Кто-то сфотографировал, как я оседлала Вона на скамейке в саду – судя по ракурсу, снимок сделан из кухни. Конечно, там не видно пениса или вагины, но сразу понятно, что мы занимаемся сексом.

Желчь подкатывает к горлу.

Я понимаю, что никак не скрывала свои сексуальные приключения на вечеринке. Скорее, все было в стиле «Давай будем делать это, как на канале Discovery»[17], и Bloodhound Gang мной гордились бы, только я не совсем уверена, что это моя целевая аудитория и это считается.

Но… Черт. Тут много такого, чего никто не мог знать.

Как человек, написавший это, узнал, что секс с Карсоном длился тридцать секунд?

Как они узнали, что у меня пирсинг на сосках?

Как они узнали все детали?

Я закрыла доступ к своему блогу до того, как написала там об этом.

Все внутри холодеет. Я не знаю, что делать – смеяться, плакать или разбрасывать по столу самоклеящиеся листочки.

Кто мог так со мной поступить? Кто так меня ненавидит? Даже Дэнни и Аджита не знают обо всем. Есть вещи, о которых я не рассказывала ни одной живой душе. Как это произошло?

Кто-то влез в мою личную жизнь, но я даже не могу обдумать сейчас это. Все, что я чувствую, – колющая боль в груди, как учащенное сердцебиение, только в десять раз сильнее.

Я могла бы сделать вид, что меня это не задело… но никто не любит, когда его ненавидят.

Аджита снова присылает мне сообщение: «Ты посмотрела? Все нормально?»

Я несколько раз стирала ответ, прежде чем отправить его: «Нет. Не нормально. Абсолютно не нормально».

22 сентября, четверг

09:04

Я не пробыла в школе и двадцати минут, а мне уже кажется, что здесь второй круг унизительного ада. На меня смотрят все.

Я иду по коридору, заполненному хором бормотаний и шепотков, как в тех жутких сценах из «Кода Да Винчи», где скандируют иллюминаты. [Такое было на самом деле? Может, я воспользуюсь этим сюжетом и напишу комедию. Несмотря на происходящее, мне хочется натянуть какой-нибудь эффектный плащ с капюшоном и взять древний факел.]

Я актриса. И привыкла, что люди смотрят на меня. Но сейчас все ощущается по-другому, понимаешь? По крайней мере, когда я на сцене или выдаю какую-нибудь сальную шутку, я хочу, чтобы на меня смотрели. Хочу, чтобы надо мной смеялись.

А сейчас?

Все происходило не на моих условиях.

Низкий гул, прикрытое ладонями хихиканье… мне хочется кому-нибудь врезать. Аджита изо всех сил старается приободрить меня, но я почти не слышу ее шуточек. В голове громко звенят и вертятся едкие комментарии: «Шалава. Шлюха. Сука. Уродка».

Но хуже всего от фотографии, на которой я оседлала Вона, как в каком-то дешевом порно. Там не видно моего лица, но это не спасает. Все, кто был на той вечеринке, знают, что это я.

Когда мы идем по коридору, всё вокруг свистит и размывается. Я чувствую себя так, будто это происходит не со мной, что раньше считала мелодраматичным. Мне нужно абстрагироваться от этого. Я не могу позволить интернет-хулиганам победить. Поэтому натягиваю улыбку на лицо и притворяюсь, что меня это не задевает.

К тому же, полагаю, все могло быть хуже. Всегда есть худший вариант. Не совсем уверена какой, но Бэтти часто говорит: я настолько оптимистична, что это граничит с социопатией. Сейчас самое время верить в светлое будущее. Я лишилась обоих родителей в один день и пережила это. И не позволю словам жалкого хулигана оставить шрам в моем сознании.

Поэтому, как подозрительно жизнерадостная личность, я весело насвистываю, идя по коридору и игнорируя толпы людей, которые смотрят на меня. К сожалению, я не умею свистеть, поэтому просто дую беззвучно [веду себя прилично], и это все равно поднимает мне настроение.

Но когда захожу в класс на второй урок, я замечаю группу девушек, которые столпились вокруг стола. Они смотрят в телефоны и шепчут: «О, боже мой, какая шлюха!», «Чертова шлюха!» и «Я бы на ее месте даже не показывалась в школе».

Они замолкают, увидев меня, но слишком поздно. Я все слышала.

14:34

Ну конечно. Ну конечно, именно сегодня у нас обязательная лекция по половому воспитанию в спортзале. Как без нее-то.

Сотни школьников заняли места на трибунах. Вчера вечером здесь проходил баскетбольный матч, и под скамейками все еще валяются пластиковые бутылки и билеты.

Аджита усаживается между мной и Дэнни. О блоге он сказал лишь: «Мне очень жаль, Из». И это, вероятно, к лучшему. Что приятного в том, чтобы смотреть на фотографии, где запечатлено, как любимая девушка трахается на скамейке с ненавистным тебе парнем.

Все смотрят на меня. Не одновременно, а по очереди – я постоянно это чувствую. Как только один человек отворачивается, тут же в мою сторону устремляется новый, зачастую косой взгляд.

По какой-то причине лекцию ведет наша учительница английского языка, мисс Кастильо, – глубоко верующая и чемпионка по воздержанию. Видимо, в Америке считается, что подросткам о сексе надо знать одно: этим не стоит заниматься вообще. Не занимайтесь сексом, потому что вы забеременеете и умрете. В таком духе. Да-а-а, это прямо решает все проблемы.

Поэтому вместо того, чтобы рассказать нам о контрацепции и тому подобном, она заводит эпическую речь о воле Бога и о том, что девственность нужно хранить до брака. Теоретически для мисс Кастильо это лучший вариант, потому что к тому времени, как мы соберемся замуж, мы будем уже далеко от старшей школы Эджвуда, а значит, мисс Кастильо не придется проводить неприличные демонстрации на банане[18]. Уверена, это главная причина, по которой она проповедует воздержание: она испытывает отвращение к бананам. [Это же очевидно.]

А затем наступает время задавать вопросы. Ох, вопросы. Никогда не стоит спрашивать у двух сотен озабоченных подростков: «Остались ли у вас вопросы о сексе?»

– Нормально ли мастурбировать более пятидесяти раз в неделю? – тут же откликается какой-то футболист.

Все смеются.

Кастильо яростно разглаживает несуществующие складки на своей блузке с котятами.

– Я-я… мастурбация греховна, Джексон, и…

– Нормально ли, если фантазируешь о сексе с учителем? – перебивает ее баскетболист, а затем подмигивает Кастильо.

Похоже, она готова провалиться сквозь землю.

Следующий вопрос задает Аманда Бейтман, которая имеет звездную репутацию любительницы пообжиматься.

– Это правда, что парни не любят, когда им мастурбируют девушки, потому что сами делают это лучше? – щебечет она. – Значит, их устроит только минет?

Кастильо так съеживается, что кажется, будто она сейчас родит, как та героиня из «Чужого».

– Я не знаю Аманда, но…

– Может, стоит спросить у Иззи О’Нилл? – выкрикивает кто-то, и все начинают хихикать. – Похоже, она эксперт в этом.

По моему телу будто проносится электрический разряд.

Та фотография. Мои щеки тут же вспыхивают. А затем начинаются издевательства.

– Да, сколько у тебя было парней, О’Нилл? Или ты сбилась со счета после сотни? – выкрикивает какая-то девчонка.

– И это только за последнюю субботу! – кричит какой-то чувак.

Не привыкшая прятаться в углу, я заставляю себя громко ответить:

– Ты просто злишься, что не попал в этот список. Сотня парней, а в их числе нет тебя! Это, неверное, задевает.

Я кричу с такой силой, чтобы никто не услышал, как дрожит мой голос. Так держать, О’Нилл. Ты сможешь пережить это.

Кастильо слегка напрягается, но бросается на мою защиту.

– Достаточно! Вы все свободны.

Думаю, я ей нравлюсь, что сбивает меня с толку из-за моих скверных моральных принципов и предполагаемой роли сексуального центуриона[19]. Но все равно я ей благодарна.

Все дружно встают, и тут же вспыхивают разговоры. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, кого они обсуждают. Бормотание и хихиканье, которые сопровождают нас, пока мы выходим из спортзала, никак не связаны с удручающей лекцией Кастильо. Все это по мою душу. Аджита вцепляется мне в локоть. А я стараюсь дышать как можно размереннее, чтобы успокоиться. Я порыдаю потом, когда окажусь дома, в одиночестве.

20:17

После уроков я настолько разбита, что, несмотря на все мои усилия, эмоции прорываются, поэтому Аджита зовет в свой подвал нашу несколько покосившуюся треногу на импровизированную вечеринку и поиграть в игру «Что бы вы предпочли». Обычно это происходит так: мы по очереди задаем друг другу невероятно сложные вопросы, такие как «Что бы вы предпочли: зубы вместо лобковых волос или лобковые волосы вместо зубов?», а затем обстоятельно обсуждаем ответы. Как будто мы члены ООН.

Из-за этой чрезвычайной ситуации Дэнни соглашается объявить перемирие. Хоть он и не извиняется за избиение шкафчика, но и не вспоминает о поцелуе. Полагаю, это победа.

Праджеш присоединяется к нам, но по мере того, как вопросы становятся откровеннее, он чувствует себя все более неуютно рядом со старшей сестрой, которая так открыто говорит о сексе. Поэтому он отговаривается общими фразами, как человек, которого тошнит.

Перед уходом он ударяет кулаком по кулаку Дэнни и говорит:

– На завтра все в силе? Потусуемся после тренировки?

– Конечно, брат, – отвечает Дэнни.

Невероятно странно слышать, что он называет кого-то братом, но Аджита пихает его в плечо и посылает ему благодарный взгляд.

Примерно через час, если судить по скорости поглощения начос, я медленно возвращаюсь к жизни, истерически смеясь над объяснениями Дэнни, почему он предпочитает пенис вместо рук, а не влагалище вместо рта. Аджита же настаивает на том, что это попросту непрактично, ведь: а) пенисом невозможно брать вещи; б) сложно будет скрыть возбуждение. Просто представь, как ты разгуливаешь по супермаркету, случайно сбивая коробки с хлопьями с полок, а затем пытаешься убедить сотрудника магазина, что тебя не возбуждают хлопья «Капитан Кранч». И я не вспоминаю про тот сайт, пока Аджита не спрашивает:

– Ты бы предпочла сидеть на торте и делать минет или сидеть на члене и есть торт?

Ну, это легко, потому что в отличие от дилеммы волосы-зубы тут есть только один правильный ответ.

– Определенно, последнее, – говорю я. – Вообще, не многими ситуациями я бы наслаждалась сильнее.

– Иисус, – усмехнувшись, бормочет Дэнни. – Ты хоть иногда не думаешь о сексе?

Его язвительный тон несколько сбивает меня с толку, но, как талантливый импровизатор, я тут же нахожусь с ответом:

– Нет. Как-то я решила поразмышлять о темпах инфляции в Китае, но на ум шли лишь общественные места, где можно позаниматься сексом.

– Невероятно, – качая головой, бормочет он. – Неудивительно…

И он тут же замолкает.

От его слов волоски на моей коже встают дыбом. Аджита тут же бросается меня защищать.

– Неудивительно что, Дэнни? Неудивительно, что кто-то создал мерзкий сайт, на котором выставил на всеобщее обозрение личную и сексуальную жизнь нашей подруги?

– Забудь, что я сказал, – не поднимая взгляда, говорит он.

Но я просто не в состоянии развивать эту тему: готова разрыдаться в любой момент. Поэтому говорю:

– Следующий вопрос, пожалуйста.

Но злость и отвращение на его лице и в движениях терзают меня оставшуюся часть вечера.

А как только я ухожу от Аджиты, меня посещает ужасная мысль.

Что, если это Дэнни создал блог?

23:24

В эти выходные я решила устроить бойкот интернету. Мне нужно прочистить мозги, а также держаться подальше от места, где меня так старательно уничтожают. Я сказала Аджите, что не стоит ждать от меня сердечных сообщений в наш групповой чат в ближайшем будущем. Она же, как самое ужасное существо на свете, ответила, что мои сообщения и так мало кто замечал, поэтому не видит в этом большой потери. Еще я попросила ее поразвлекать Дэнни, чтобы он не интересовался, куда же я пропала. А если она недостаточно веселая и ласковая, то просто сказать ему, что я присоединилась к «Гитлерюгенд» и пропала там на некоторое время. Мне кажется, он поверит в это, хоть и посчитает ужасным. Однако ему придется смириться и двигаться дальше, и, надеюсь, после этого Дэнни быстро и окончательно разлюбит меня.

Ну вот: до встречи, прощай, auf wiedersehen[20], спокойной ночи – или как там поется в той нелепой песне[21].

26 сентября, понедельник

06:14

Все выходные я работала над сценарием, после чего отправила его судьям, гуляла с Дамблдором, пройдя в общей сложности чуть меньше сорока метров, и пыталась придумать, как выяснить у Дэнни, участвовал ли он в создании блога «Иззи О’Нилл – шлюха мирового класса».

Приложив сверхчеловеческие усилия, я уговорила себя держаться подальше от этого блога. Я так радовалась образовавшемуся информационному вакууму, что даже не рассказала Бэтти об этом ужасе. Я не хотела не только показывать ей фотографию, где запечатлено, как я занимаюсь сексом на скамейке, но и расстраивать ее. Хоть я и делюсь забавными, а иногда и яркими подробностями своей сексуальной жизни со стареющей бабушкой, но вот сопровождающие их стыд и страх кажутся мне слишком личными. [Знаю. Я очень странная.]

Тьфу, стыд? Откуда это взялось? Мне никогда не было стыдно за свою сексуальную жизнь. Я отказываюсь идти на поводу у этих интернет-троллей. Отказываюсь.

Но больше всего на свете я хочу знать, кто и почему это сделал. Я как одержимая взвешивала за и против того, что за всем стоит Дэнни. Такими обвинениями нельзя разбрасываться, и, думаю, он свяжет и поджарит меня на костре уже за один наводящий вопрос. Но я должна узнать.

И вот почему:

1. Он расстроился, что я не ответила на его чувства и склонен к импульсивным поступкам.

2. Он увидел, как Карсон поцеловал меня, и ударил шкафчик.

3. Мы говорим о Дэнни.

4. Дэнни!

Разве этого мало? С другой стороны, он никак не мог знать и половины того, что опубликовано в блоге, а та фотография была сделана в момент, когда он целовался с Мишель Обамой-младшей. Он не знал, что я занималась сексом с Воном, пока я не сказала ему об этом следующим вечером. То есть он не мог сделать ту фотографию.

Кроме того, может это и не существенно, но такие поступки совсем ему не свойственны. Дэнни довольно вдумчивый и умный парень. Он часто зависает на форумах альтернативной истории. Поэтому такие незамысловатые и довольно тупые оскорбления, как «шлюха», «шалава» и «слаба на передок» [да, я серьезно], – совсем не в его стиле.

Но да. Я собираюсь поговорить с ним в обед. Это глупо? Скоро узнаем.

При мысли о том, что придется вернуться в школу и столкнуться не только с неизбежными издевательствами сверстников, но и с возможным гневом моего лучшего друга, у меня сводит живот. Невероятно сильно. За утро я уже четыре раза побывала в туалете, и каждый раз мне не составляло труда распрощаться с содержимым кишечника.

Это похоже на «День Д»[22], но уверена: солдаты, высадившиеся в Нормандии, были менее напряжены, чем я. Единственный человек, который когда-либо был напряжен больше меня, – это Джек Бауэр в сериале «Двадцать четыре часа»[23], и то он вымышленный персонаж. Интересно, не захочет ли какое-нибудь контртеррористическое подразделение завербовать меня? Может, стоит отправить им свое резюме? Но если подумать, Аджите вряд ли понравится, если я перееду в Лос-Анджелес, даже в интересах нашей страны.

Черт! Аджита! Я же забыла напомнить о своем существовании в групповом чате. Поэтому, несмотря на ранний час, я быстро отправляю сообщение: «Guten Morgen, meine Freunde![24] Я прекрасно провела время с гитлерюгендами, но решила, что мои взгляды слишком либеральные. Поэтому вернулась в страну храбрецов. Да благословит бог Америку!»

Очень надеюсь, что Аджита успела за выходные передать Дэнни мою историю о поездке в Германию, потому что без нужного контекста после моего сообщения он подумает, что я и правда безумная психопатка, а еще немного ксенофобка.

[Возможно, в этот момент ты думаешь: «Вау, Иззи О’Нилл, как прекрасно, что чувство юмора и остроумие не покинули тебя в такое время». Но, честно, у меня просто нет способности переживать сложные ситуации. Будь уверена, апокалипсический срыв неизбежен. Поэтому, пользуясь возможностью, заявляю: ТАКОЙ ПОДХОД НЕЦЕЛЕСООБРАЗЕН. Мне бы хотелось стать девушкой с плаката о безупречной и здоровой психике, но, к сожалению, я птица другого полета.]

07:13

Чтобы убить время до школы, решаю выщипать брови. К сожалению как для меня, так и для окружающих, я слегка переусердствовала, орудуя пинцетом, и удалила значительную часть правой брови. Поэтому сейчас выгляжу как актриса из модных фильмов девяностых о стычках футбольных болельщиков и соперничающих бандах наркодилеров. Не уверена, что это прямо кинематографический жанр, но ты поняла, что я имею в виду.

07:16

Я лишилась брови, но зато нашла коробку с карандашами. И зарисовала безволосый участок жженой умброй. Выглядит так, будто брови покрыты воском, но разве об этом стоит волноваться в наши дни? Люди покупают отдельно краску для бровей и отдельно воск, а нужны всего лишь карандаши для рисования.

07:17

Пришлось смыть карандаш. Думаю, у меня на него аллергия: мой лоб покрылся очаровательными красными пятнами. Я буду безумно рада, если Дэнни сможет смотреть на меня без смеха, когда я стану обвинять его в том, что он разрушил мою жизнь.

10:32

Когда я иду по коридору в сторону класса математики, мне попадается стайка смеющихся тринадцатилеток. Новости распространяются очень быстро. Но только хочу отмахнуться от этой мысли, как мне приходит в голову, что они видели фотографию, на которой запечатлено, как я занимаюсь сексом, знают о пирсинге сосков и, вероятно, верят в то, что я шлюха невероятных масштабов. А от этого меня бросает в жар, и я чувствую себя обнаженной под светом ламп в коридоре.

Это ужасный удар, и внезапно группа младшеклассников обретает власть надо мной.

13:34

К сожалению, мои брови не отросли волшебным образом до обеда, и это печально. А я так надеялась, что к этому моменту появится хотя бы легкая щетина. Встревоженное выражение на лице Дэнни, когда я приближаюсь к нему, смотрится мультяшно и уморительно. Он стоит в очереди за картошкой фри с чили и пристально смотрит в телефон.

Très подозрительно, non?[25]

– Эймыможемпоговорить? – бормочу я, когда до него остается около двадцати шагов.

– Прости? – подняв голову, говорит он, явно сбитый с толку.

Я кашляю и заставляю себя посмотреть ему в глаза. А затем приблизиться к нему еще на метр. Его взгляд скользит по моему пятнистому лбу.

Как бы там ни было, мы договариваемся встретиться в рощице после уроков. У меня мелькает мысль, не поджечь ли ее, но я решаю, что не стоит.

17:42

Ну, все могло быть и хуже. Например, если бы кто-то вернул динозавров в наш мир – и они разгромили бы школьный двор.

В рощице холодно, хотя только ранняя осень, и я дрожу, пока набираюсь смелости сказать, что у меня на уме. Дэнни неуклюже переступает с ноги на ногу, при этом пиная сосновую шишку резиновыми носками сникеров.

– Итак, тот блог, – невероятно тактично и красноречиво начинаю я, стараясь не встречаться взглядом с учителем физкультуры, который прыгает, используя длинную ветку как шест, в трех метрах от нас. – Дерьмовая ситуация.

– Да. Мне жаль, Из. Это дерьмово.

Ну, мы сошлись во мнении, что это дерьмово. Но я так измучена эмоционально, что даже не могу придумать никакой шутки.

– Я просто подумала… Может, ты знаешь что-нибудь о том, кто это сделал?

Конечно, я не ожидаю, что он с ходу признается: «Да, Иззи, это сделал я, брошенный друг и просто хороший парень. Как ты узрела?» [Снова я со своим сомнительным средневековым жаргоном.] Но пристально слежу за его реакцией: вдруг покраснеют щеки или он отведет взгляд.

Дэнни лишь пожимает плечами.

– Не знаю. – А затем, осознав, что кажется равнодушным, он решает показать злость. Поэтому сжимает распухший и покрытый ссадинами кулак, которым ударил шкафчик, и добавляет: – Но если я когда-нибудь узнаю, кто это, то помоги мне бог…

– Мне очень нравится, когда «прекрасный принц спешит на помощь», – с полуулыбкой замечаю я, – но мне не нужно, чтобы ты защищал мою честь. Я могу позаботиться о себе сама.

– Ясно, – рычит он с такой явной и сильной злобой, что я невольно отшатываюсь.

При этом его ответ пропитан сарказмом.

– И что это значит? – набрасываюсь я на него.

На лице Дэнни читается внутренняя борьба: он хочет отступить, но знает, что я упряма и оставлю это просто так.

– Я тринадцать лет защищаю тебя, – наконец бормочет Дэнни. – От нападок в школе, от социальных работников. – Он выразительно поднимает бровь. – От самой себя.

Я скрещиваю руки на груди и натягиваю маску стервы. Это сложно, потому что у меня совершенно не подходящее для этого лицо. Из-за пухлых щек, больших глаз и манеры вести себя неприметно незнакомые люди часто заговаривают со мной на автобусных остановках. Это кажется милым, вот только я уже не раз опасалась, что кто-нибудь запросто может облить меня кислотой.

– Защищаешь от самой себя? – переспрашиваю я. – Ты издеваешься? По-твоему, я ходячая катастрофа и не могу принимать решения, касающиеся моей жизни?

Он не отвечает, но по саркастической усмешке, появившейся на его лице, могу сказать, что он думает: «Если бы ты принимала правильные решения, то не появилось бы блога “Шлюха мирового класса”». Осуждающий придурок.

– Послушай, Дэнни, – говорю я, стремясь подобраться к сути разговора. – Я знаю лишь, что ты не был счастлив, услышав о моих приключениях той ночью. И что в мире совсем не много людей, кто в курсе стольких интимных подробностей моей жизни. Вот и все.

Между нами повисает такая тишина, что слышно, как трещат и щелкают ветки и как шуршат штаны учителя физкультуры.

Дэнни смотрит на меня, но я никак не могу разгадать выражение его лица. Я бы предположила, что это гнев, но там есть что-то еще.

– Ты меня в чем-то обвиняешь?

– Ни в чем.

Во всем.

Мое сердце бьется о грудную клетку. В голове вертятся тысячи жалящих высказываний: «Шлюха. Шалава. Уродливая сука».

– Я просто пытаюсь понять, кто это сделал. К тому же ты знаешь мой девиз: не навреди, но дерьма не прощай. И это то самое дерьмо.

Прищурив глаза, он медленно качает головой.

– Не могу в это поверить. А ведь когда ты позвала меня поговорить, я решил, что ты передумала. О… нас. Решил… – не договорив, он замолкает. А затем: – Но нет. Ты просто обвиняешь меня в создании блога.

Смесь неловкости и отвращения разрастается внутри, заставляет меня отступить и настоять на том, что я ни в чем его не обвиняю, но я слишком расстроена. Поэтому пру напролом.

– Да.

Я никогда не забуду тихую ярость в его голосе, когда он сказал:

– Да пошла ты, Иззи О’Нилл.

18:00

«Так он вышел из себя? ХО»

Не трудно догадаться, что это сообщение от Аджиты.

«Аджита, думаю, он с две тысячи шестого года перестал держать себя в руках. Но да. Сегодня он слетел с катушек».

Ей тоже нелегко, ведь она разрывается между нами. [Хотя кого я обманываю? Она любит драму. Она питается ей, как пиявка, пристрастившаяся к реалити-шоу.]

«Ты все еще считаешь, что это сделал он? ХО»

«Понятия не имею. И меня это пугает. А ты что думаешь?»

Пауза.

«Думаю, парень по глупости влюбился в тебя, потому что у него ужасный вкус. Но нет. Я не думаю, что это сделал он. ХО»

Честно говоря, мне немного не по себе из-за того, что я спросила у него об этом. Мы лучшие друзья с незапамятных времен, и да, он зачем-то скрывал от меня свою глупую влюбленность, и да, он видел наш поцелуй с Карсоном всего несколько дней назад. Но я же хорошо его знаю. Он никогда не причинил бы мне боль, тем более таким образом.

Меня мучают сомнения. Может, не стоило набрасываться на него?

23:04

Погрязнув в ненависти к себе и скандале, я чуть не позабыла, что в том блоге упоминались еще двое – Вон и Карсон, также попавшие под раздачу. Конечно, за сексуальной жизнью парней, как правило, следят не так пристально из-за наличия у них Y-хромосомы, но всё же.

Чувствуя себя Матерью Терезой, которая пишет кому-то вроде далай-ламы, я обращаюсь к этим бедным засранцам, чтобы убедиться, что они в порядке. Да, знаю, знаю. И готова принять Нобелевскую премию мира в любое время. Посуди, любой может получить пулю в голову от «Талибана»[26], но требуется преодолеть себя, чтобы написать какому-то засранцу. [Я на сто тринадцать процентов саркастична. Я твердо верю, что Малала[27] должна стать лидером свободного мира, а также генеральным директором Hershey’s[28], потому что, клянусь богом, корзинки с арахисовой пастой становятся всё меньше, а это само по себе акт терроризма.]

Сообщение для Вона: «Привет. Думаю, ты уже видел блог. Понятия не имею, кто сделал это и откуда он так много знает о произошедшем той ночью, но я могу лишь извиниться: конечно, это последнее, чего мне хотелось бы. Ну, не совсем ПОСЛЕДНЕЕ. Думаю, зомби-апокалипсис намного хуже. В любом случае надеюсь, ты в порядке».

Сообщение в «Фейсбуке» для Карсона: «Привет. Думаю, ты уже видел блог. Понятия не имею, кто сделал это и откуда он так много знает о произошедшем той ночью, но я могу лишь извиниться: конечно, это последнее, чего мне хотелось бы. Ну, не совсем ПОСЛЕДНЕЕ. Думаю, зомби-апокалипсис намного хуже. Или разрыв заднего прохода. В любом случае надеюсь, ты в порядке».

Как ты заметила, я отлично умею пользоваться функцией «копировать-вставить» на телефоне. [Я лишь добавила предложение про задний проход во втором сообщении, потому что чувство юмора Карсона еще более отвратительное и недооцененное, чем мое.] Ты знаешь, что я предпочитаю не делать лишних усилий, например когда брею ноги [никогда не брею выше коленей] или дело касается других волос на теле. Да и, я думаю, так стоит поступать почти во всем, что касается манипуляций с телом, за исключением, наверное, операций на головном мозге.

Как, безусловно, хороший человек/засранец, Карсон единственный мне отвечает:

«Йоу! Ах, не волнуйся. Эта штука меня совсем не беспокоит. Ты-то в порядке? Там встречаются грубые слова, старина. Жаль, что на тебя это обрушилось. Дай знать, если тебе что-нибудь понадобится».

Меня так трогают его слова, что я готова простить ему обращение «старина».

«У меня все хорошо. Пытаюсь не реагировать на это. Спасибо за поддержку».

Вопреки всему я ложусь спать при хорошем огарке свечи. [Это равносильно слову «счастливой» в семнадцатом веке, и я твердо верю, что эту фразу нужно возродить в современном языке. Иногда я все же слушаю, что нам говорят в школе, чтобы выцепить какое-нибудь новое словечко или фразу – как, например, эту.]

27 сентября, вторник

10:34

Вышеупомянутый «огарок свечи» радует меня не так долго, как можно было бы надеяться. Во-первых, первым уроком у нас математика. И почему Пифагору не жилось спокойно? Ведь теперь из-за него все ненавидят обычный треугольник. Это же наплевательское отношение к другим.

Думаю, из-за многократного повторения слова «гипотенуза» большая часть класса погружается в состояние невероятной скуки, которая развеивается только шуточками над кем-то. Конечно, этот кто-то – я, из-за моих бесстыдных сексуальных пристрастий и, как правило, веселого нрава; и теперь приходится терпеть все их грубые шуточки. Например, у меня появилось новое прозвище – Герпес МакСыпь. Школьники в наши дни не очень-то изобретательны.

Как правило, я спокойно отношусь к шуткам надо мной. Трудно удержаться в повороте, если вы сильно разогнались и потеряли управление, поэтому я вчера подписала свою домашнюю работу «Г. МакС.» и тут же забыла об этом. Неудивительно, что мистер Вонг, раздавая нам проверенные работы, хмурится и спрашивает:

– Кто такой Г. МакС.? У нас новый ученик?

Класс взрывается хохотом. Может, я больная, но мне нравится смеяться. Комик во мне готов бросить свою гордость под автобус, если из-за этого кто-то захихикает.

Но мистер Вонг не дает отвертеться от объяснений и настаивает, чтобы я рассказала, что означают эти инициалы. Он из тех учителей, которые воображают, что у них приятельские отношения с учениками. Это вовсе не так. Крутым парнем его не назовешь.

– Сэр, – говорит Аджита, как всегда приходя мне на помощь, – я считаю, что это намек на болезни, передаваемые половым путем, которыми якобы заразилась моя подруга согласно блогу «Иззи О’Нилл – шлюха мирового класса». Вся информация из анонимных источников. Сделать для вас сноску или оформить ссылку в библиографический список?

Даже я не удерживаюсь от хихиканья. Люди вокруг меня просто валятся под столы, как будто сейчас умрут от смеха, а мистер Вонг изо всех сил старается сохранить на лице ухмылку в стиле «Я с вами, друзья», хотя видно, что ему до усрачки противно.

А знаешь, кто единственный выглядит так, словно ему под нос подсунули тухлую рыбу? Дэнни. Он с пренебрежением смотрит на меня, стиснув зубы.

И от этого я снова чувствую себя грязью.

13:04

В обед все шутки крутятся вокруг скамейки в саду. Ну, ты же помнишь ту фотографию, на которой я занимаюсь сексом именно на скамейке в саду. Целый ассортимент шуток о стертых коленках.

Мы в столовой, где удивительно тихо, потому что девятиклассники отправились на экскурсию на какое-то предприятие. Сегодня на обед спагетти и фрикадельки, но повара, видимо, забыли о том, что народу будет меньше, поэтому все, кто пришел, набрали огромные порции.

Парень, вроде бы из школьной команды бега по пересеченной местности (понятно, что он психопат; кто в здравом уме побежит куда-то, только если ему не приставили пистолет к голове?), подходит к скамейке, на которой сидим мы с Аджитой. Она размышляет о достоинствах и недостатках нашей нелепой двухпартийной политической системы, поэтому не очень рада, когда ее перебивают.

– Эй, Иззи, – говорит бегун-психопат с вызывающей тошноту усмешкой и странным, притворно-озабоченным, выражением на лице. – С тобой всё в порядке? Может, сбегать к медсестре за аптечкой?

Я вздыхаю.

– Хорошо, давай я тебе подыграю. Зачем мне аптечка?

– Ну, – говорит он взволнованно, потому что у него появилась возможность закончить шутку, – чтобы обработать ссадины, которые появятся у тебя на коленях, пока ты будешь скользить назад и вперед на этой скамье. Назад. И вперед. И…

– Да, да, конечно. Спасибо, – говорит Аджита, делая глоток сока «Капри-Сан». [В этот раз это именно «Капри-Сан». Даже Аджита не пьет пиво в школе. Впрочем, всё еще впереди.] – До свидания.

Он удаляется, по пути ударяясь кулаками со своими друзьями-психопатами из команды бега по пересеченной местности.

Аджита допивает сок и сминает коробочку.

– Эй, я кое-что сделала для тебя.

Она бросает коробочку в мусорный бак на расстоянии, но промахивается, а затем начинает копаться в своем рюкзаке, пока с торжествующим видом не вытаскивает глянцевую карточку.

Это распечатанное фото с садовой скамейкой, но она превратила ее в произведение искусства! Думаю, она применила какой-то из фильтров в «Фотошопе», отчего изображение стало напоминать витраж. Но все же это смешно и в стиле Аджиты.

Я сжимаю ее руку.

– Спасибо. За… ну ты знаешь.

За поддержку. За то, что заставляешь смеяться. Что позволяешь почувствовать, будто я смогу пережить это испытание, хотя я слишком горда, чтобы просить о помощи.

Она прижимает меня к себе.

– Знаю. Пожалуйста.

16:23

Девушка, которая вроде бы ходит со мной на математику, направляется ко мне на перемене перед последним уроком. Она на инвалидном кресле, с мышино-каштановыми волосами и в маленьких круглых очках. По-моему, ее зовут Мэг.

– Иззи?

Я изо всех сил стараюсь сохранить невозмутимый вид, потому что процентов на девяносто пять уверена, что она будет издеваться надо мной.

– Эмм, я…

– Если ты собираешься выдать мне очередную шутку о скамейке в саду, постарайся сделать это побыстрее, а то я опаздываю на географию, и, господь не даст соврать, всё, что занимает сейчас мои мысли, – это скальные породы. А последний урок закончился на невероятно интересном моменте, как в фильме «Скалолаз». [Понимаешь? Скалолаз! Скальные образования! Стоит объяснять только лучшие шутки.]

– Нет! – яростно качает головой она. – И даже не собиралась. Я хотела… хорошо, я хотела сказать, что считаю тебя невероятно крутой. И смешной. Ты действительно рассмешила меня сегодня утром на математике. Ну, с инициалами Г. МакС. Мне бы хотелось быть такой же забавной, как ты. – Она неистово краснеет.

Огромная улыбка расплывается на моем лице. И я ничего не могу с ней поделать. Слова Мэг так умиляют меня, что я совсем забываю про маску равнодушия, за которой хотела спрятаться.

– Это так приятно слышать, Мэг! Ты должна как-нибудь прийти и потусоваться со мной и Аджитой. Мы делаем отличные начос.

– Омойбог, правда? – лучезарно улыбается она. – Мне бы этого хотелось!

Я записываю ей свой номер телефона и направляюсь к классу географии, чувствуя необычайную радость: в школе есть хоть немного хороших людей.

17:16

Какого черта? Дэнни заваливается на репетицию «Великого Гэтсби» с кучей тюльпанов и коробкой моих любимых конфет [ «Ферреро Роше». Да, мой вкус в кондитерских изделиях неразумно притязателен, учитывая мое финансовое положение]. А с учетом того, что его последние слова, адресованные мне, были «Да пошла ты», я поначалу (и по глупости) думаю, что это всего лишь извинение. Увы, но по следующим событиям я понимаю, что это не так.

Он легким шагом двигается по проходу между сиденьями. И все поворачиваются в его сторону. Мы только заняли свои позиции, чтобы отрепетировать первую сцену, и нам прекрасно видно, как он идет к нам, хотя его лицо скрыто огромным букетом цветов. В зале повисает жуткая тишина.

Миссис Крэннон совершенно не знает, как поступить. Так что я соскальзываю со сцены и подхожу к Дэнни.

– Пожалуйста, скажи, что это не для меня, – шепчу я, молясь про себя, чтобы они не решили, что я эгоцентричная идиотка.

– Я думал, что ты любишь тюльпаны и мажорные шарики с «Нутеллой», – недоуменно нахмурившись, отвечает он.

– Так и есть. Но… зачем?

И я жду от него признания, что он вел себя как полнейший мудак и что, конечно же, просит прощения.

Но он сует подарки мне и неуклюже засовывает руки в карманы.

– Да просто так. Я хочу начать все сначала. Можешь забыть последние несколько недель? – Не дождавшись от меня ответа, он продолжает: – И… ну. Я хотел показать тебе, как может быть здорово. Если мы начнем встречаться.

И вот тогда я наконец-то понимаю. Это не извинение. А взятка. Я принес подарки. Пожалуйста, стань моей девушкой и взорви мой мир своими умениями в сексе. Что-то в этом роде.

– О, – говорю я. – Благодарю. Наверное.

А что я еще могу сказать на виду у толпы больших любителей драмы? Кроме того, я все еще очень обижена, что он послал меня со злобным видом.

– Пожалуйста, – с неуверенной улыбкой отвечает Дэнни. – Я завоюю тебя. Вот увидишь.

На мой взгляд, это нереально. Хотя неискушенному зрителю это может показаться милым. Я так и представляю, как он говорит: «Мне наплевать на твое решение не трахаться со мной, и я, черт возьми, буду давить на тебя, пока ты не передумаешь».

Но тут, конечно же, раздается один ленивый хлопок (спасибо Эвану Маклину), который перерастает в продолжительные аплодисменты, поскольку каждый из них [как и Аджита] считает, что это проявление романтики и привязанности, а не тонко завуалированное мужское доминирование и окончательный отказ от звания моего друга.

Я оставляю свои «подарки» на первом ряду [я наплевательски отношусь к личным вещам, кошельку, телефону и другим пожиткам, поэтому перед каждой репетицией просто оставляю их где-нибудь за кулисами] и возвращаюсь на свое место, чувствуя, как скручивает желудок. А Дэнни с вызывающим отвращение застенчивым, но невероятно гордым видом выслушивает вздохи девушек и терпит, пока парни хлопают его по плечу.

Р-р-р. Я же сказала ему, что меня не интересуют романтические отношения.

Неужели этого мало?

20:02

К концу репетиции я измучена и немного раздражена, поэтому все, чего мне хочется, – это вернуться домой к остаткам макарон с сыром и литрам горячего какао. Но нет! Это было бы слишком просто!

У школьных ворот меня поджидает Вон, перекатываясь с пятки на носок, словно торговец наркотиками. Только я собираюсь сказать, что меня интересует травка, как он с силой хватает меня за руку и бормочет:

– Мы можем поговорить в роще?

Прижимая к груди возмутительные подарки Дэнни, я следую за ним, пока мы не доходим до поляны.

– Если за нами увяжутся какие-нибудь детективы, то это точно станет похоже на неудавшуюся покупку наркотиков, – говорю я.

Он смотрит на меня так, будто у меня неожиданно вырос еще один нос. Я провожу рукой по своему лицу, чтобы убедиться, что это не так.

Вон скрипит зубами. И в этот момент, честно говоря, мне кажется, будто он не совсем удачно имитирует крупный рогатый скот. Я бы сказала ему об этом, но он и так, похоже, не слишком мной доволен.

– Это не смешно. Прекрати шутить.

– Прости. Просто я такой человек.

Только я собираюсь спросить, о чем он хочет поговорить, как наши телефоны одновременно пиликают. Это впечатляет. Но как часто два телефона невероятно синхронно издают один звонок? Разве это не должно доставить некое удовольствие? [Мой послужной список подсказывает, что должно.]

Но радость и веселье тут же испаряются, когда я вижу сообщение.

Кто-то разослал всем фотографию, где я в обнаженном виде. Ту, что я отправляла Вону.

Каждый сантиметр моего тела. Она разошлась по интернету, где ее сможет увидеть каждый.

Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, пожалуйста, нет.

Кто бы это ни сделал, он подставил вместе со мной и Вона, потому что его имя видно сверху.

А значит, это скриншот сообщений.

И он отправлен с моего телефона. Потому что в синих пузырях – мои сообщения. Тут же и его уговоры, и фотография его члена, и остальное. Но все, что я сейчас вижу, – это мое обнаженное тело.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, неееееееееееееееееееет.

[Извини за ругательства, но больше ничего сейчас на ум не приходит.]

Мои сиськи и вагину теперь может увидеть весь мир. Я чувствую себя омерзительно.

Грудь стягивает, а сердце сжимается. Этого не может быть. Меня трясет так сильно, что, вероятно, это можно измерить по шкале Рихтера.

Вон хлопает ладонью по стволу дерева. Уверена, он пожалеет об этом сегодня вечером, потому что не сможет дрочить.

– Это ты, не так ли? Ты слила фотки. Решила, что это послужит неплохой рекламой для сценария? Ничего так не способствует карьере, как секс-скандал, верно? – Его зрачки расширены от ярости и/или наркотиков.

– Уверяю тебя, я не настолько умная, – ошеломленная, отвечаю я.

Безумная ухмылка делит его лицо пополам. [Не в буквальном смысле.]

– Ты хоть представляешь, что сделает мой отец, когда узнает об этом? Он убьет меня. – Вон выглядит так, будто сейчас заплачет. – Как заставить это исчезнуть? Как заставить тебя отвязаться от меня? – Он практически выплевывает последние слова.

А затем выхватывает тюльпаны Дэнни из моих рук, бросает на землю и начинает втаптывать их в землю, словно тараканов.

Я наблюдаю за ним, наверное, секунд тридцать, но потом все же спрашиваю:

– Чего ты пытаешься этим добиться?

Вон тут же замирает.

– Ты хоть представляешь, как все это на меня давит? Поддержи отца, поступи в юридическую школу, добейся успеха! Будь охренительно идеальным сыном с охренительными качествами и охрененно прекрасной жизнью!

– Нет, не представляю, – говорю я. – Потому что мои родители мертвы. – В ушах гудит. – И ты так меня разозлил, что я лучше уйду. Найди меня, когда успокоишься, и мы придумаем, как разобраться со всем этим. Я буду либо здесь, либо в Мексике – пока еще не решила.

20:54

Новый план: пойти домой и рассказать Бэтти о катастрофе, в центре которой я оказалась. Возможно, купить по дороге каких-нибудь овощей и съесть их, чтобы исключить хотя бы цингу из всего, что мне грозит в этой ситуации.

21:28

Бэтти выглядит сильно уставшей после двойной смены в закусочной и, честно говоря, пропахла картофелем фри, но я все равно крепко стискиваю ее в объятиях, когда она возвращается домой. Ее одежда промокла от дождя, что к лучшему, так как она не замечает следы моих слез на шерстяном желтом кардигане.

– Малышка! Ты чего? – спрашивает она. Мы замираем в дверях, ее сырой зонтик валится рядом со стойкой для обуви, а я вцепляюсь в нее, как пиявка в водоеме. – Не подумай, мне нравятся внезапные и волнующие проявления любви. Но это на тебя не похоже.

– Прости, – фыркнув, отвечаю я и наконец отстраняюсь.

Бэтти закрывает дверь, запирает ее на замок и вешает цепочку, не отрывая от меня крайне озабоченного взгляда.

На ее очках капли дождя, но, вместо того чтобы вытереть их, она продолжает смотреть на меня, словно в калейдоскоп.

– Тяжелый день?

– Точно.

Она отводит меня на кухню и там сразу же берет чайник и наполняет его водой. Этого тяжеленного монстра Бэтти унаследовала от своей бабушки и с трудом поднимает его, несмотря на суперсилу Попая[29], которую получила после десятилетний физической работы.

Поставив его на плиту, она садится за стол рядом со мной. На нем остались крошки от наших утренних сэндвичей с беконом. Я рассказываю Бэтти про выходку Дэнни, но почему-то, как только дохожу до фотографий, попавших в интернет, слова тут же застревают у меня в горле.

– Как мило, что Дэнни купил тебе цветы, – говорит она, упуская из виду причину его поступка.

– Нет, это не так.

На плите свистит чайник, и Бэтти собирается встать, но я жестом останавливаю ее. Она и так весь день провела на ногах. Потом я наливаю чай в самые большие кружки, которые смогла найти.

– Так почему нет? – спрашивает Бэтти, поднимая ноги на стул, с которого я только что встала.

Перемешивая молоко и три ложки сахара, добавленные в каждую чашку, я вздыхаю.

– Этим он хотел утвердить свое мужское превосходство надо мной как женщиной, наплевав на мой отказ от романтических отношений с ним. Разве ты не читала книгу «Феминизм для новичков», которую я подарила тебе на Рождество?

– Там не описывался подобный сценарий.

Я переставляю кружки на стол, сажусь и укладываю ноги Бэтти к себе на колени. Дамблдор обнюхивает пол, надеясь отыскать кусочек бекона или на худой конец маршмеллоу из какао, которое мы пили вчера вечером, хотя, вероятно, сегодня он обнюхал здесь все уже сотню раз. Его я тоже поднимаю к себе на колени, чтобы он погрел ноги Бэтти. Несколько секунд он неуклюже ерзает, но вскоре замирает в странной позе, принимая мои нежные поглаживания его мягкой коричневой шерстки.

– Это не самое важное, – отвечаю я. – Просто это все измучило меня. Школа. Дэнни. И… кое-что еще, – невнятно бормочу я.

Не знаю, почему именно мне не хочется рассказывать Бэтти о блоге или фотографиях. Мне кажется, что я не хочу волновать ее, особенно когда она чертовски устала. Но на самом деле меня снедает вина за то, что я собираюсь ей жаловаться, хотя она стольким пожертвовала, особенно здоровьем, чтобы я выросла и пошла учиться в школу, а не работать.

Но, похоже, она не особо прислушивается к моим словам. Бэтти обводит морщинистым пальцем край чашки, пристально всматриваясь в пар. Похоже, она собирается сказать что-то душещипательное, но обычно ей нужно собраться с мыслями для такого, поэтому я не трогаю ее.

– Послушай, малышка, – начинает она хриплым голосом, который часто бывает у нее после долгой смены. – Мне бы хотелось, чтобы твоя мама увидела тебя сейчас. – Ее голос дрожит. – Ты очень умная и не боишься это показывать, ведь так?

Глаза ее наполняются слезами.

«Нет, это не так, – хочется закричать мне. – Если бы родители появились здесь, то увидели бы мои откровенные фотографии в интернете!»

Но я не говорю этого. Не могу. К тому же Бэтти слишком устала, чтобы затевать этот разговор. Поэтому я меняю тему.

– Спасибо, – говорю я, не обращая внимания на боль, которая в сравнении с бабушкиными жертвами кажется незначительной. – А теперь расскажи, как прошел твой день.

22:01

Как только я остаюсь одна, тут же загружаю блог «Шлюха мирового класса». Не для самобичевания, а чтобы разобраться в происходящем, так как случившееся с Воном в лесу помешало мне. Каким бы безумным экстравертом я ни была и как бы ни любила находиться в гуще событий – когда происходит что-то важное, мне нужно обдумать это в одиночестве.

Умывшись и почистив зубы, я натягиваю доисторическую пижаму, выключаю свет в комнате и ложусь в постель. Затем приступаю к созданию кокона из одеяла и подушек, прячусь в него с головой и сворачиваюсь в позу эмбриона. Я не уверена, что это как-то поможет. Будь я каким-нибудь ученым, могла бы предположить, что это связано с желанием воссоздать утробу матери. Но, увы, меня совершенно не интересует наука. [Напомни спросить об этом у Аджиты.]

Загрузка сайта на телефоне занимает несколько секунд, но мне их не хватает, чтобы морально подготовиться. Хотя я точно знаю, чего ожидать, все равно чувствую, как перехватывает дыхание, когда перед глазами появляется скриншот.

Мои сиськи и вагина на виду у всего мира. Прямо под фоткой пениса Вона, который чуть длиннее и чуть тоньше среднего, а еще слегка отклоняется влево. Но я на сто четыре процента уверена, что его не будут критиковать так же, как меня.

Я смотрю, и смотрю, и смотрю на свою фотографию, чувствуя, как скручивает кишки. Дело не в том, что я стесняюсь собственного тела. Это не так. Но, можете считать меня старомодной, мне нравится самой решать, кому показывать свои сиськи и другие части тела, а не демонстрировать их семи миллиардам пользователей. Можешь посчитать это неразумным, но это правда.

Боже мой, боже мой, боже мой. Мурашки бегут по коже: так это унизительно. Будто я сижу в полицейском участке в той камере с зеркалом, через которое все тебя видят, а ты не видишь никого. Я словно обнаженный экспонат, выставленный перед каждым подростком в школе – черт, в городе.

Повторюсь, я не стесняюсь своего тела. Но некоторые его части слишком… интимные. Мне даже трудно решиться показать их семейному врачу. Пару лет назад я нащупала странный комок в груди, и, даром что это оказалось пустяком, я все еще смущаюсь от мысли, что меня трогал мужчина средних лет, от которого пахло кофе, пока я безуспешно пыталась завести разговор о курсе доллара.

Сейчас я чувствую тот же стыд, но умноженный на тысячу. И я все еще ничего не понимаю в девальвации.

01:14

Черт. Что мне теперь делать?

28 сентября, среда

08:05

Ужасная тревога охватывает меня при мысли о появлении в школе сегодня. Я проснулась невероятно рано, поэтому решила написать скетч о том, как сенатор и его сын попадают в мусоросжигательную печь, как в весьма травматичной сцене в «Истории игрушек-3». Не то чтобы у меня возникают мысли о насилии или чем-то подобном по отношению к семье Вона.

По крайней мере, с бровью наблюдается некоторый прогресс. Аджита одолжила мне свой карандаш, и я попыталась дорисовать им недостающее, но он оказался на пять оттенков темнее, чем мне нужно. Поэтому мне пришлось подкрашивать и вторую бровь в том же месте. Теперь кажется, будто у меня на лбу сидят две светло-темные гусеницы, а взгляд поразил бы поклонников в каком-нибудь бьюти-влоге.

Я больше не лезу на сайт «ШМК», потому что опасаюсь реакции, которую вызвало мое фото. Одно дело фотография меня с Воном на скамейке, но эта… слишком откровенная. Всякий раз, когда я вспоминаю о ней, примерно каждые две целых три десятых миллисекунды, мне кажется, будто желудок куда-то проваливается, словно я на большой скорости проезжаю через «лежачего полицейского». Меня мучают мысли о тех, кто смотрит эти фотографии – где я голая, открытая, восемнадцатилетняя – и осуждает меня за это. Оценивает мое тело, мой выбор, мою жизнь.

Я понимаю, что это когда-нибудь закончится. Но пока все похоже на ад.

09:01

Мы с Аджитой и Дэнни подходим к школьным воротам, где столпились девятиклассники, направляющие камеры смартфонов прямо на меня. Как только я оказываюсь в шести метрах от них, они начинают фотографировать и снимать видео, а парочка школьников даже ведут прямые трансляции для своих подписчиков, которые не вылазят из соцсетей. Дэнни обнимает меня за плечи. Я не знаю, как расценивать этот жест в свете того, что произошло между нами, но в данный момент я благодарна ему за поддержку – как эмоциональную, так и физическую. Она придает мне сил.

А затем кто-то выкрикивает:

– Боже, О’Нилл, ты и с Уэллсом спала?

И в этот момент Аджита снимает свой рюкзак, вытаскивает из него несколько перезрелых киви и бросает их в девятиклассников. Зеленая мякоть разлетается в разные стороны. Выглядит потрясно. А затем она тянет меня за руку, уводя нас с Дэнни, и мы ни разу не оглядываемся.

– У нас закончились яйца, – спокойно говорит Аджита, когда замечает, как я с недоумением смотрю на ее руки, перепачканные соком киви.

09:14

За последние полчаса я уже больше пятисот восьмидесяти семи раз услышала саркастическое замечание: «Хорошие сиськи».

09:37

Ох, дерьмо, и merde, и scheiß, и на всех остальных языках мира. Только Дэнни решил забыть о своей влюбленности и поддержать меня в этом испытании, как наткнулся на смятые тюльпаны в рощице. Ну конечно же! Мне же мало проблем! Я же сценарист – и должна была догадаться, что тюльпаны, как чеховское ружье, выстрелят в третьем акте. [Я понимаю, что пока еще второй акт, но и ты не из литературной полиции, правда?]

Он нашел их грязные и поломанные останки перед уроками. Просто вышел прогуляться на свежем воздухе [я пыталась объяснить Дэнни, что важность свежего воздуха переоценена, но он даже не стал слушать. Вот если бы люди чаще ко мне прислушивались, то реже оказывались бы в расстраивающих их ситуациях]. Проветриться. И бум – он замечает под ногами израненные цветочные трупы.

А так как он любит раздувать драму, то вместо того, чтобы просто оставить цветы там и не доставать меня, он собирает их в бумажный пакет, возвращается в школу и высыпает мне на стол перед химией.

– Видимо, ты забыла их вчера.

Это ужасно мелочно, ведь я изо всех сил стараюсь не сходить с ума из-за недосыпа и отсутствия энергии, и при этом все мои мысли занимает моя откровенная фотография из блога.

– Это сделала не я, – пытаюсь я оправдаться.

Дэнни трясет головой и с понурым видом опускается на стул передо мной.

Мда. Как же он жалеет себя прямо сейчас. Если бы его действительно заботило эмоциональное состояние лучшей подруги, которая была выставлена во всей своей обнаженной красе на потеху миру, то он отложил бы свои обиды в сторону.

Но нет. Его состояние важнее, впрочем, как и всегда. Он даже представить не может, что проблемы есть не только у него, думает лишь о собственных чувствах. Вот что значат его цветы: ему стало больно, что его отвергли, поэтому он решил исправить это. Чтобы почувствовать себя лучше. И плевать на мои чувства, плевать, что я все еще хочу остаться друзьями.

Я устала от этого дерьма. Но, к сожалению, сейчас мне нужны те друзья, которые у меня еще остались.

15:56

Итак, все в школе в деталях рассмотрели мою леди. Черт бы их побрал.

Чувствую себя Серсеей Ланнистер в той откровенной сцене [спойлер], где она идет голой по улицам Королевской Гавани, пока крестьяне кидают в нее овощи и кричат: «Позор». [На мой взгляд, это расточительно и определенно излишне. Те люди явно голодали, но при этом бросались едой, как шимпанзе.] И благодарна, что никто не обстриг мне волосы, как ей, потому что я последний человек в Северной Америке, кому бы пошла короткая рваная стрижка. Мои уши слегка напоминают слоновьи, поэтому мне не обойтись без волос как у пугала, чтобы прикрыть их.

[Как обычно, я отвлекаюсь. Как бы научиться вести связный и последовательный рассказ?! Это было бы круто!]

Время до конца уроков превратилось в настоящий кошмар. Куда бы я ни пошла, школьники всех возрастов и достатка показывают на меня пальцем, шепчут и смеются, а по коридору вновь и вновь разносится: «Шлюха», «Шалава» и «Герой». Последнее относилось к двум парням, которые переспали со мной. Вот они – двойные стандарты школы и всего мира. На какой-то из перемен я вижу в коридоре Праджа. Он один, но не здоровается со мной. Просто прижимает подбородок к груди и проносится мимо, будто меня не замечая.

Я понимаю, почему он так поступает. Когда ты чувствуешь, что тебя сторонятся, то последнее, что ты станешь делать, – это общаться с тем, кого действительно сторонятся, и выбиваться из толпы еще сильнее. Но мне все равно обидно.

В обед в школе появляется отец Вона и практически вытаскивает его за школьные ворота, возможно, чтобы подготовить заявление для прессы о том, что его сын не виновен в случившемся, а слухи о его участии – всего лишь треп. Честно говоря, мне уже все равно. После того, как он растоптал цветы и устроил представление в стиле «Горе мне, горе», я пожалела, что спала с ним.

Я надеялась, что вокруг меня сплотятся школьницы, чтобы проявить свою поддержку мне и феминизму, но, увы, этого не произошло.

Сразу после обеда я иду в туалет.

– Неудивительно, что она сюда бегает, – доносится до меня голос какого-то ужасного существа с посредственным чувством юмора. – Беременные всегда много писают. Ха-ха-ха.

Серьезно. Как кто-то может быть настолько несмешным? Это уму непостижимо.

Стоит отметить, что ее подруга не поддерживает эту вялую шутку.

– Не думаю, что она беременна. Она просто шлюха. С разноразмерными сиськами и талантливыми ручонками, – говорит она и тоже хихикает.

Восхитительно.

Я со всей серьезностью заявляю, что не виню школьников за их бурную реакцию. Уверена, нездоровый интерес к личной жизни других людей заложен в человеческой природе. По той же причине я люблю смотреть на чьи-то драмы. Думаю, то, благодаря чему время тянется не так уныло, неизменно будет у всех на устах. Так что да, я не виню их за это пристальное внимание ко мне.

А если вы еще глубже покопаетесь в себе, то поймете, что вас тоже мучает нездоровый интерес, даже к событиям в вашей собственной жизни. Это чувство появляется из-за волнения, которое охватывает вас в первые несколько секунд, пока реальность вас не затопит. Когда я в первый раз открыла тот блог, то – прежде чем осознала реальность происходящего – почувствовала странный… трепет. Трагедии возбуждают, ты знала?

Понятия не имею, почему так. Может, потому что людям просто скучно. И мы постоянно изобретаем новые технологии, надеясь, что именно они помогут нам избавиться от скуки. Думаю, именно поэтому мы так любим смартфоны. И готова поспорить, многих преступников – серийных убийц, поджигателей, хакеров, – скорее всего, подталкивало на злодеяния именно желание ощутить этот нездоровый интерес. Черт, наверное, поэтому кто-то создал блог «Шлюха мирового класса». Возбуждение. Желание поразвлечься.

Как бы то ни было, пора заканчивать с рассуждениями о мотивах убийц. Меня тянет поразглагольствовать, когда я расстроена. Поехали дальше.

Вечером я договариваюсь потусоваться с Аджитой и Дэнни. Интересно, насколько он зол из-за цветов? Может, свидетельство моего публичного позора заставит его немного пожалеть меня? Обычно меня бесит, если кто-то мне сочувствует, но сейчас я, как уже говорила, приму любое проявление доброты.

И раз уж об этом зашел разговор, Аджита решила показать, что заботится обо мне. И я снова смеялась! Да, я все еще на это способна. Она пришла ко мне с красиво обернутой коробкой, к которой была прикреплена карточка. На ней рукой ее брата было каллиграфически выведено: «На случай, если наступят тяжелые времена. С любовью ХО».

А внутри лежали веревка и мыло! Она понимает меня, как никто другой.

[Извиняюсь, если мои двусмысленные шутки про самоубийство тебя задевают. Возможно, ты заметила, что для меня юмор – как эмоциональный костыль. Я дважды всерьез задумывалась об этом, но расскажу в другой раз. Я просто кладезь уморительных и в то же время душещипательных историй. Тебе несказанно повезло. Купить/украсть эту книгу было отличным решением.]

16:08

Сообщение от Карсона:

«Привет, Из. Извини, что пропал с радаров в последние дни: семейные дела. Но если ты хочешь встретиться и поговорить на тему того, что происходит, пиши. Сегодня баскетбольный матч, но завтра я весь день свободен. К».

Почему мое сердце трепещет, словно я влюбленный подросток?

Шутки в сторону. Мы же говорим о Карсоне Мэннинге. Шуте класса! Известном блуднике! Почему моя нелепая любовь к нему лишь крепчает, несмотря на все происходящее?

Но я чувствую облегчение. После того как Дэнни ударил шкафчик, после появления блога «ШМК» и особенно публикации фотографии с моим обнаженным телом я опасалась, не перестанет ли Карсон общаться со мной. Знаю, что в принципе он хороший парень, но вокруг меня так много драмы, что это у кого угодно может отбить желание со мной связываться. Да и мало кому хотелось бы, чтобы весь мир узнал, что на одной из пьянок ты продержался в спальне лишь тридцать секунд. По непонятной причине парни слишком переживают о таких вещах, будто от этого зависит их мужественность.

Нет, ты только посмотри на меня! Мое достоинство бьется в мучительной агонии, а я переживаю о репутации какого-то засранца. Мне бы стоило прочитать Дэнни Уэллсу лекцию о чуткости. [Упс, снова прозвучало как-то заносчиво. Получается что-то вроде эгоистичного альтруиста.]

18:21

После школы мы отправляемся к Аджите, чтобы снять скетч-другой. Чтобы отвлечь меня от мыслей об ужасающей ситуации, в которой я оказалась.

Наш последний ролик на YouTube собрал головокружительные четыреста восемнадцать просмотров, поэтому нам кажется, будто мы чуть ли не на вершине успеха и достаточно дерзкие, чтобы попытаться извлечь из этого выгоду.

Мы пристали к Шэрон, девчонке с китайскими корнями, которая ходит с нами на театральное мастерство (у нее великолепно получается делать самое бесстрастное выражение лица, какое ты когда-либо видела в своей жизни), с просьбой помочь нам со скетчем, написанным мной до того, как начался конкурс сценаристов. По сути, в этом скетче высмеивается система Selfie Pay, которую запустил MasterCard. Может, шуточки получились и простыми, но я не всегда в язвительно-сатирическом настроении.

Начало такое. В банке по громкоговорителю объявляют: «Проблемы с Selfie Pay, включая ваше недовольство собственным лицом, никак не могут быть решены в нашем отделении. Спасибо».

Затем появляется чувак с пакетом на голове, который утверждает, что у него возникли проблемы с оплатой через Selfie Pay. Девушка, одна из менеджеров филиала, говорит ему: «Но, сэр, ваша проблема в другом: у вас пакет на голове».

Дальше в разговоре выясняется, что недовольный клиент врезался на велосипеде в грузовик, на котором красовалась надпись: «Правовой нигилизм». Так как правдоподобие – не главное при написании сценариев (за что я их и люблю), после этого у клиента на щеке остался отпечаток: «ИГИЛ[30]». Он рассказывает: «Я загрузил фотографию в “Фейсбук”, после чего на меня обрушились сообщения от восхищенных джихадистов. Затем на порог моего дома заявились агенты ФБР. По какой-то причине они посчитали, что история с грузовиком выдуманная. А после того, как возле станции метро меня повалили на землю полицейские, я решил, что осторожность не повредит. Поэтому и надел на голову бумажный пакет».

После этого менеджер пытается заставить его сделать новое фото и зарегистрировать его в Selfie Pay, от чего чувак бесится только сильнее. Он выспрашивает: «Отменит ли это мою предыдущую фотографию? Вы же понимаете, что этот отпечаток не навсегда? Только пока опухоль не сойдет». Но она не слушает его, из-за чего чувак начинает кричать, что он – честный гражданин своей страны и в каком он отчаянии, ведь его собственное лицо стало рекламой гангрены человечества.

Это очень трогательно.

Как ты заметила, мой юмор основывается на абсурдных ситуациях. Но больше всего мне нравится, что я могу сделать или написать что-то смешное, несмотря на творящийся вокруг хаос. Это… помогает мне отыскать себя, если можно так сказать. Я осознаю, кто я на самом деле, когда пишу, снимаю или шучу. И всегда приятно, когда люди смеются вместе со мной, а не надо мной.

Дэнни еще не заявился, поэтому я прохожусь по репликам с Шэрон, а Аджита разбирается с освещением – очень профессиональным и продвинутым сочетанием настольных ламп, подвесных люстр и одинокого светоотражателя. После того, как все установлено [этому Аджиту научил отец; может и не слишком похоже на банк, но что нам еще делать при таком бюджете], мы дожидаемся Дэнни с его камерой и микрофонами.

Телефон Аджиты гудит, и она украдкой смотрит на экран. Интересно, это Карли? Чувствую себя ужасно, потому что до сих пор не поговорила с Аджитой об их возможном романе, но это дерьмовая неделя, а я эмоционально истощена. Знаю, плохое оправдание. Мне нужно стать более внимательной подругой. В течение последних нескольких недель Аджита так поддерживала меня, что я должна ее отблагодарить. Я делаю мысленную пометку поднять эту тему, когда в следующий раз мы будем одни, хотя разговор может стать не самым приятным для нас обеих. Мы не очень сильны в душещипательных беседах.

Наконец появляется Дэнни, запыхавшийся от того, что пришлось тащить штатив. Он едва смотрит на меня, пока мы разбираемся с оборудованием. И я вспоминаю, как он разозлился из-за сломанных цветов. Нужно ли мне упомянуть об этом? Или замести это «под ковер»? А может, мне уехать в Мексику раньше, чем я планировала? Думаю, здесь нет правильного ответа.

Поразмыслив, я решаю забросать его шуточками про маму[31], пока он не смягчится [да брось, я же не стану пошлить]. Самое гениальное в этой тактике то, что он никак не сможет огрызнуться, потому что моя мама мертва: любой ответ в том же духе прозвучал бы жестоко и грубо.

Но у меня получается только рассмешить Аджиту до мокрых штанишек, отчего ей приходится отправиться в душ, чтобы привести себя в порядок. И я остаюсь болтать с Дэнни и Шэрон, которая очаровательна, но у нее и в обычной жизни бесстрастное выражение на лице, поэтому трудно понять, о чем она думает. Это вполне может быть как «Ничего себе, мои новые друзья такие классные и творческие», так и «Что за кучка дебилов». Невозможно угадать.

Пока Аджита принимает душ, а Шэрон переодевается, я пользуюсь случаем и спрашиваю у Дэнни:

– Как дела у Праджа? Есть о чем беспокоиться?

Не глядя на меня, Дэнни пожимает плечами и продолжает возиться с микрофонами.

– Кажется, у него все в порядке. Он сосредоточен на грядущем забеге. Хотя до сих пор выглядит немного одиноким. Мы договорились встретиться на следующей неделе, и это его поддерживает, но мне все же хочется, чтобы у него появились друзья среди сверстников, понимаешь?

– Да. Ты хороший друг, присматриваешь за ним, – на полном серьезе говорю я.

Не так много восемнадцатилетних парней согласились бы тусоваться с младшим братом своей лучшей подруги, чтобы убедиться, что он в порядке. Это напоминает мне, почему я дружу с Дэнни, несмотря на нашу мелодраму.

Есть у меня подозрение, что ему и самому нравится проводить время с Праджем. Как я говорила, у Дэнни не так много друзей-парней, а если у него еще и проблемы дома, то это, вероятно, немного его отвлекает. К тому же он действительно любит Mario Kart.

Как только Аджита смыла следы непроизвольного мочеиспускания и, надеюсь, отыскала подгузник, я объявляю начало съемки. Несмотря на мою любовь к исполнению ролей, я также люблю руководить процессом, хоть и скрываю это за постоянным нытьем. По большей части мне просто нравится командовать людьми, но еще приятно наблюдать за тем, как твое творение оживает на экране. И меня охватывает необъяснимое волнение, когда я понимаю, что могу заниматься этим всю жизнь.

А затем в миллионный раз за сегодня обновляю почту, надеясь получить новости о сценарии, хотя прошло всего несколько дней с тех пор, как я отправила исправленный вариант. Но там пусто.

И тут меня озаряет. Что, если судьи видели мое фото?

20:50

Честно говоря, я какая-то королева драмы, зацикленная на себе. Зачем продюсерам комедийных фильмов и профессиональным судьям-сценаристам рыться в интернете в поисках фото с обнаженными подростками? А если они это все-таки делают, то стоит смущаться им, а не мне.

Возьми себя в руки, О’Нилл.

22:14

Мы с Дэнни вместе возвращаемся домой. Мы живем практически в соседних кварталах, правда, его квартал благоустроеннее, отчего мне кажется, будто мы живем в разных мирах.

Мы останавливаемся на перекрестке, чтобы попрощаться, и тут Дэнни говорит:

– Эй, почему бы тебе не зайти ко мне ненадолго? Мама уже несколько месяцев ворчит, что я не приглашаю тебя. Давно ты к нам не заглядывала.

Если быть честной на сто процентов, то я очень устала и просто хочу вернуться домой к Бэтти, Дамблдору и уютной кровати, но при этом не хочу выдумывать оправдание для отказа. К тому же я помню, что бабушка говорила о проблемах его родителей и как Дэнни отреагировал, когда я спросила его об этом. Приглашение – показатель его доверия ко мне – то, в чем сейчас так нуждается наша дружба. И было бы здорово повидаться с его мамой, Мирандой. Она была лучшей подругой моей мамы и всегда рассказывает интересные истории. Поэтому девять минут спустя я сижу в гостиной их модного дома с четырьмя спальнями и поддерживаю вежливую беседу, мечтая оказаться в своей квартире. Эта гостиная излишне показушная. Здесь жесткие диваны с маленькими твердыми подушками, белый мраморный пол и гигантский персидский ковер. В камине пусто и нет даже намека на то, что его используют, зато на каминной полке стоят старинные часы, а рядом – статуэтки Иисуса и его учеников.

Миранда Уэллс прекрасна, хотя добилась этого с помощью пластической хирургии. Кожа у нее на лбу немного натянута, а губы чересчур пухлые, но одета она, как всегда, безупречно. Трудно представить, что в колледже они с мамой были лучшими подругами. Мама была убежденной хиппи со всем, что к этому прилагалось: джинсы-«варенки», травка, протесты. Может, Миранда тоже участвовала в этом, но на моей памяти она всегда была такой, как сейчас.

– Иззи, как дела в школе? – спрашивает она, закидывая одну ногу на другую и делая глоток охлажденного белого вина. – Ты уже решила, в какие колледжи будешь поступать?

Ну, снова-здорово.

– На самом деле я…

– Иззи решила не поступать в колледж, – влезает в разговор Дэнни.

Конечно. Это потому что мне там нечего делать. Я поджимаю губы.

– Просто не думаю, что для меня сейчас это лучший вариант.

Миранда выглядит так, словно пытается поднять брови, но из-за ботекса я не очень в этом уверена.

– Но, Иззи, дорогая! Получить хорошее образование очень важно. И уверена, это то, чего бы хотели твои родители, особенно твоя мама. Ты знала, что она закончила колледж с отличием? По специальности «Политология».

[Когда читаешь разговор, он кажется неприятным, но я знаю, что Миранда хорошо ко мне относится. Она упомянула моих родителей не для того, чтобы я почувствовала себя дерьмово. Просто у нее старомодные взгляды.]

– Я пытался поговорить с ней, мама, – снова встревает Дэнни, – но она думает, что лучше знает, как ей поступить. Иззи в своем репертуаре. – Он добродушно улыбается, чтобы показать, что шутит, но его слова меня ранят. Наваливаются грузом.

Стремясь уйти от этого разговора, я меняю тему.

– Миссис Уэллс, вы едете на озеро Мичиган на День благодарения в этом году?

– Вообще, я думаю, не полететь ли мне к сестре и шурину в Европу. Мы давно с ними не виделись, – отвечает она и слегка покачивается.

Интересно, сколько бокалов вина Миранда уже выпила? И где пропадает мистер Уэллс в десять тридцать в среду вечером? Она думает, я не заметила, как она поглядывает на часы каждые несколько секунд, но это не так.

В поведении Миранды сегодня чувствуются какая-то странная грусть и безучастность. Интересно, действительно ли все так ужасно у них с мистером Уэллсом? Мне жаль ее, правда. Может, она иногда и кажется слишком холодной, но всегда поддерживает меня. И она была важна для моей мамы, поэтому важна и для меня.

– Какого черта, мам? – выпаливает Дэнни, застигая нас с Мирандой врасплох. – И когда ты собиралась мне об этом сказать?

– Прости сынок, я не была уверена, что…

– Почему тебя не волнует, чего я хочу? – фыркает Дэнни и скрещивает руки на груди. – Ты знаешь, как я люблю ездить на Мичиган на праздники. Это единственное, что удерживает меня не бросить все.

Он ведет себя как избалованный ребенок, который стал таким потому, что единственный в семье. В целом так и есть. Я долго не заходила к нему в гости – и уже позабыла, каким испорченным он иногда себя показывает. Конечно, мы все по-разному ведем себя с родителями или опекунами. Но всё же. Я едва выношу его, когда он становится таким.

Внезапно я чувствую неимоверную усталость. Мне так все надело, что я не хочу находиться здесь больше ни секунды.

– Миссис Уэллс, я лучше пойду, – говорю я, вставая с дивана. Дэнни даже не смотрит на меня. – Рада была вас повидать. Постараюсь больше не пропадать.

Покачнувшись, Миранда тоже встает и с силой опускает бокал на журнальный столик. А затем неожиданно обнимает меня. От нее пахнет дорогими духами и «Совиньон Блан».

– Береги себя, Иззи. Ты знаешь, где меня найти, если тебе что-нибудь понадобится.

В ее словах нет материнской заботы, и не чувствуется, что у нас разница в тридцать лет. Мне кажется, мы с ней сверстницы и одна сильная женщина обнимает другую.

– Как и вы, – с улыбкой говорю я, сжимая ее в ободряющих объятиях.

Дэнни не смотрит на меня: не встал с дивана и мечет сердитые взгляды в бедную маму. Я иду по коридору ко входной двери, которая в этот момент распахивается передо мной: мистер Уэллс вернулся домой… неизвестно откуда. Судя по запаху скотча, он сидел в баре напротив своего офиса.

Он неуклюже снимает пальто и кладет его на подставку для зонтиков у двери. Его седые волосы еще больше побелели, и меня удивляет обвисшее брюхо над ремнем брюк: он сильно поправился с тех пор, как я его видела в последний раз.

Обернувшись, он наконец замечает меня. На его лице расплывается неприятная ухмылка.

– Иззи! Рад тебя видеть. Ты к нам давно не заходила.

А затем он медленно, демонстративно скользит по моему телу взглядом. И в то же мгновение я понимаю, что он видел фотографию.

Меня охватывает отвращение, и кажется, в эту секунду я повзрослела на несколько лет.

29 сентября, четверг

13:35

Сегодня какой-то заботливый человек распечатал сотни, и сотни, и сотни моих фотографий в стиле ню и разложил их аккуратными стопками в каждом уголке школы, как какие-нибудь листовки для посетителей. Все они черно-белые и не очень хорошего качества, но дело не в нем. Проблема в том, что, куда бы я ни посмотрела, я вижу их торчащими из папок, журналов и карманов рубашек и р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р.

Когда я иду по проходу в столовой, несколько мальчиков-горилл из футбольной команды бросают бумажные самолетики, сделанные из распечаток фото с моим обнаженным телом. Аджита по пути отмахивается от них, словно от мух. Но один прилетает в мое слоновье ухо. И все смеются.

Аджита невозмутимо усаживает меня за наш столик, сметает с него флот корабликов оригами, также сделанных из распечаток, и пускается в монолог об источниках дохода эфиопских фермеров, выращивающих ячмень. Имей в виду, я не особо прислушивалась, и, возможно, она говорила о чем-то другом, но давай доверимся ей.

Не передать словами, как я в этот момент благодарна Аджите Дутте. Если бы не она, я бы наверняка все обеды отсиживалась в туалете или пряталась на дереве, отчаянно пытаясь не столкнуться с Тарзаном-фетишистом, который постоянно тренируется.

Тем не менее не могу заставить себя начать разговор о Карли. Это явная трусость, но я не уверена, что смогу поднять эту тему, не обидев Аджиту. Она ведь не знает, что я наткнулась на фотографию Карли в бикини на ее ноутбуке. Возможно, Аджита даже не в курсе, как очевидны для окружающих искры, которые пробегают между ней и красноволосой богиней при встрече. Не хочу разбивать ее розовые очки и показывать ей то, с чем она еще не готова столкнуться.

Почему я не так хороша в этом? Я могу шутить, рассказывать истории и смешить мою лучшую подругу до бесконечности, но, кажется, у меня совершенно отсутствует способность эмоционально поддерживать кого-то в трудную минуту. Мне нужно поработать над этим, потому что это не нормально. Может, я могу записаться на какие-нибудь курсы? Или получить диплом лучшего друга? Напомни мне разузнать.

16:47

Невероятно. Дэнни купил мне еще один подарок, чтобы извиниться за то, что он взбесился из-за уничтожения тюльпанов, которые тоже преподнес в качестве извинения. Мне так и хочется крикнуть ему: «Мне не нужны твои подарки! Мне нужно, чтобы ты перестал вести себя как мудак!», – но не думаю, что это лучший выход. Для него очень важно сохранить образ хорошего парня.

Как бы там ни было, когда мы все вместе возвращаемся домой после уроков, стеная из-за холодного ветра, он заявляет:

– Так… что вы планируете делать в первые декабрьские выходные? О, знаю! Пойдете на концерт Coldplay.

Замечательно. Циник внутри меня подозревает, что он, скорее всего, во время песни «Fix You» станет подпевать им со слезами на глазах, пронзая меня взглядами.

Аджита визжит и обнимает его.

– Дэнни! Это так здорово. Спасибо! Я даже не могу придумать ничего ужасного и саркастичного прямо сейчас.

Я пытаюсь собрать по крупицам благодарность и получше выразить ее, но задора хватает лишь вяло «дать пять». Вяло, потому что я эмоционально истощена и настороженно отношусь к выходкам мистера Уэллса, у которого, кажется, есть какие-то скрытые мотивы.

Он кривит губы, явно расстроенный отсутствием у меня воодушевления. В его защиту скажу, что это, скорее всего, обошлось ему в сотню или две долларов карманных денег, потому что билеты были распроданы еще за несколько месяцев до этого.

Хотя если посмотреть с другой стороны, картина проясняется. Кажется, каждый раз, когда он хочет произвести на меня впечатление, он тут же достает кошелек. Молочные коктейли, свитер как у Гарри Поттера, тюльпаны, «Ферреро Роше», билеты на концерт. Словно хочет купить мою любовь.

Он же говорил: «Я хотел показать тебе, как может быть здорово. Если мы начнем встречаться».

Может, я слишком остро реагирую? Получить билеты на концерт Coldplay довольно приятно. Дэнни знает, что мы с Аджитой их любим, и, хотя ему слишком нравится хипстерская музыка, чтобы наслаждаться «этим переоцененным бредом», он достаточно великодушный человек, поэтому молчит о своих предпочтениях и идет с нами на концерт. По крайней мере, он старается быть хорошим другом. По-своему. Просто мне трудно понять его в данный момент. Вот он заботится об Аджите и Прадже как о своей семье, а затем с членами своей семьи обращается как с отбросами. Видимо, слишком много дерьма бурлит в семье Уэллсов. Скорее всего, дело не просто в интрижке на стороне. От одной мысли об этом мне становится настолько скверно, что хочется забить на его странное поведение.

К тому же мои дела сейчас тоже паршивы. Поэтому, наверное, стоит простить Дэнни нескончаемый поток высококлассного мудачества и попытаться заново отстроить нашу поломавшуюся дружбу. Мне всего-то хочется, чтобы все снова стало нормально, и этот момент не хуже других, чтобы начать действовать.

Поэтому я благодарю его и тоже сжимаю в объятиях.

18:58

Мы уже около одиннадцати минут играем в настольный теннис в подвале дома Аджиты, старательно не замечая голого слона в комнате, когда мой телефон начинает вибрировать. Пришло сообщение.

Поскольку мы с Аджитой яростно сражаемся на тай-брейке, Дэнни без предупреждения и прежде, чем я сама успеваю его остановить, берет телефон и читает.

– Это Карсон, – говорит он, – Он хочет встретиться.

Черт! Я же забыла ответить на последнее сообщение Карсона! Черт! С какой стати Дэнни прочитал его?

– Ох. Ладно, – отвечаю я, старательно избегая взгляда Дэнни.

Он пытается оценить мою реакцию, а я хочу лишить его этой роскоши. Я подбрасываю шарик для подачи с таким выражением, будто победа в этом матче для меня важнее всего остального в этом мире, даже потрясающих мальчиков-баскетболистов, которые выглядят как кинозвезды, заставляют меня смеяться и не осуждают за то, что я облажалась.

– Оу, трали-вали! – услужливо добавляет Аджита, несмотря на то что я последние пять лет по два раза на день твержу ей, что так уже никто не говорит. – Мэннинг хочет устроить второй раунд. Как будто могло быть по-другому.

Я пытаюсь подать, но шарик улетает за пределы стола. Теперь у нас по двадцать два очка.

Сильно покраснев после комментария Аджиты, Дэнни бросает мой телефон на диван и запихивает ноги в свои потрепанные кроссовки, бормоча, что встретится с нами позже. «Хоть бы нет», – безмолвно молюсь я. А через три секунды его и след простыл.

Господи. А я только решила оставить в прошлом этот запутанный эпизод безответной любви и эмоциональных манипуляций.

Я так ошеломлена его уходом, что пропускаю подачу Аджиты. Двадцать два – двадцать три.

– Что это за херня?!

– Я поняла. Парень безнадежно влюблен в тебя. И при этом осознает, что определен на постоянное место жительства во френдзону.

– Да ладно, – выпаливаю я. – Значит, раз он потратил кучу денег и оказал мне знаки дружеского внимания, то может теперь в любое время делать предложения переспать/пожениться?

Она вздыхает и начинает подбрасывать шарик, ожидая, пока я успокоюсь, чтобы продолжить игру.

– Знаю. Это дерьмо из-за мужского доминирования.

– Но?

– Не думаю, что ему было приятно читать сообщение.

– О да. Бедный Дэнни. Именно его мы должны жалеть сейчас. Разве я просила его читать сообщение? Нет. Знаю, что изредка во мне просыпаются садистские наклонности, но я не мазохистка. А это причиняет мне боль не меньше, чем ему.

– Правда? – задумчиво спрашивает она. – Что именно?

– Когда я обижаю вас.

Она кладет ракетку для настольного тенниса на стол, догадавшись, что я не успокоюсь в ближайшее время, и делает глоток крем-соды.

– Кажется, ты слишком спокойно реагируешь на все это. Блог, твоя откровенная фотография, шепотки в коридоре. Закари. Дэнни. Знаю, ты крепкий орешек и предпочитаешь бросаться на амбразуру вместо того, чтобы попросить о помощи или проявить какие-нибудь эмоции, но иногда стоит поистерить, понимаешь?

«Я не спокойно реагирую! – хочется закричать мне. – Это совершенно убивает меня! Но мне трудно показать ранимость и попросить о помощи, потому что я ТРАГИЧЕСКАЯ СИРОТКА, КОТОРАЯ ИСПОЛЬЗУЕТ ЮМОР КАК ЗАЩИТНЫЙ МЕХАНИЗМ!!!»

– Ты когда-нибудь думала о карьере психолога? – вместо этого спрашиваю я. – Образ с амбразурой был очень ярким.

– Ты ведь услышала меня, – вздыхает она. – Не стоит все держать в себе. Иногда нужно просить о помощи.

Она попыталась поговорить об этом со мной серьезно – я это ценю, но, если честно, во мне сейчас столько гнева на Дэнни за его жалость к себе, что я не готова к такому разговору. Еще я понимаю: вероятно, в этот момент она говорила о себе, о своей сексуальной ориентации. Так что с моей стороны было бы нечестно сейчас срываться.

– Может, – ухмыляюсь я, – мы поговорим о чем-нибудь другом, например о том, как ты вчера обоссалась?

По телевизору начинается очередной эпизод «Клиники» с ее вечно раздражающей и приставучей мелодией: «Я не могу со всем справиться самостоятельно, я знаю, я не Супермен». Или как оно там.

Конечно же, Аджита не удерживается:

– Ты не Супермен, Иззи. И не можешь справиться со всем одна.

Как я уже говорила, у меня нет настроения, поэтому я заканчиваю этот разговор, пока нас не понесло.

– Хорошо поговорили, наставник.

Наконец она сдается. Но мне все еще не по себе, ведь я знаю, насколько для нее мучительны попытки быть хорошим человеком. Но что я могла бы ей сказать? Что все это похоже на ночной кошмар, словно я проснулась парализованная от ужаса и могу лишь сидеть и наблюдать за происходящим?

20:21

Съев пять порций макарон с сыром, коронного блюда Бэтти, я иду на баскетбольную площадку. Это секрет, но она добавляет в тертый сыр измельченные чипсы с солью, чтобы получилась хрустящая корочка, которая даже круче, чем секс. Мне-то лучше знать, ведь я не раз пробовала и то и другое.

Видимо, вселенная решила, что с меня хватит того дерьма, которое уже на меня свалилось, ведь я вижу на площадке Карсона, одного, он тренирует броски. Без рубашки. Серьезно, чем я заслужила эту милость?

На улице еще светло, но небо уже посерело, а в воздухе кружатся мошки и повисла небольшая дымка.

Карсон прекращает терзания [мяча, а не губ], когда замечает меня на трибуне. Я неуклюже машу ему, впрочем, как делаю это всегда. Он медленно пробирается ко мне, его грудь то вздымается, то опадает от напряжения. Ох, эти воспоминания.

– Иззззззи-и-и, – с усмешкой говорит он, завалившись на скамейку напротив меня. – Готова на второй раунд со мной?

Я спускаюсь взглядом по темной дорожке волос, которая исчезает в его желтых баскетбольных шортах.

– М-м-м.

Карсон подмигивает. Он такой красивый, серьезно.

– Я не шучу. В прошлые выходные я хорошо повеселился. И ты тоже.

Теперь и я усмехаюсь. Перестань, Иззи! Не стоит погружаться в обмен кокетливыми шуточками! Повторяю, не стоит!

– Спасибо, Карсон. Вот только весь мир называет безобидное веселье распутством мирового класса.

Выражение его лица тут же меняется, и я чувствую себя паршиво оттого, что я так быстро испортила ему настроение. Я не хотела заводить разговор о своей унылой личной жизни, но – бам – и это случилось. Я тереблю свой брелок – индийского слона в большой шляпе. Аджита привезла мне его из Дели, куда ездила с семьей в десятом классе. Она сказала, что он своими ушами напомнил ей меня. Благослови ее господь.

– Да, – поморщившись, кивает он. – Прости, чика. Отстойно, что люди так относятся к тебе. Будто подобное не случалось раньше.

– Справедливости ради, с большинством такого не случалось.

– Это точно. – Он насмешливо закатывает глаза, вращая мяч на указательном пальце. – С девственницами.

Не знаю, что он пытался этим показать, но он произнес «с девственницами» с таким сарказмом, что я решаю не переспрашивать. Парни странные.

– У тебя есть мысли, кто это сделал? – спрашивает он, пока я безуспешно заставляю себя посмотреть ему в глаза. [Мне не стыдно, просто его торс невероятно привлекательный.] – Создал блог. Выложил твою фотографию. Все это.

– Нет, – пожимаю плечами я, притворяясь беззаботной, хотя на самом деле мой пульс в этот момент ориентировочно сто девяносто два удара в минуту. – Кто бы это ни был, он явно покопался в моем телефоне. Я обычно оставляю его за кулисами во время репетиций. Так что любой мог сделать скриншот.

Он смотрит на меня так, будто я только что выдвинула свою кандидатуру на пост премьер-министра Узбекистана.

– Ты, должно быть, единственный человек в северном полушарии, у кого нет пароля на телефоне, чика.

Я снова пожимаю плечами – по-видимому, я не в состоянии сделать что-нибудь еще.

– Я с трудом иногда вспоминаю свой адрес. Или то, что по утрам нужно чистить зубы. И я бы не хотела добавлять в свою жизнь еще что-то, что могу забыть.

На его лице появляется дерзкая ухмылка, от которой у меня внутри все холодеет.

– Ну. Не думаю, что смогу быстро забыть ту фотографию.

Ух. Теперь ясно. Мне сразу это не понравилось. И думаю, по моему лицу все можно прочесть, потому что он тут же добавляет:

– Ты там такая сексуальная. А не потому что, ну, знаешь, ты должна быть скромнее или вроде того. Так как ты не должна. Совсем нет.

Нет, не знаю. Я не хотела, чтобы, комментируя мои фото, со мной делились благочестивыми чувствами вроде того, как это отвратительно. Согласна, он подросток. А они в основном отвратительны по своей природе. Но… ух.

Теперь меня ждет именно это? Придется выслушивать отвратительные комментарии, потому что я осмелилась отправить парню откровенную фотографию? Неужели весь мир теперь предполагает, что я стану выставлять себя на всеобщее обозрение постоянно, раз уже сделала это однажды?

Неужели люди думают, что после этого я стала частично принадлежать им, чем-то вроде общественного достояния?

Не думаю, что Карсон такой. Совсем нет. Но я превратилась в чертова параноика и уже не знаю, кому доверять. Особенно после того, как один из моих лучших друзей отвернулся от меня просто потому, что я отказалась спать с ним.

И тут звонит мой телефон. Приходит текстовое сообщение с неизвестного номера: «Чертова шлюха».

Клянусь богом, мое сердце замерло. В самом деле остановилось. Глаза щиплет от слез. Не знаю почему. Не знаю, почему из всех оскорблений и насмешек, которые я выслушала, меня задело именно это. Ненавижу себя за то, что я жалкая, потому что обычно горжусь тем, что я какая угодно, но не жалкая.

Но сейчас мне хочется лишь плакать. Это желание так внезапно накатывает на меня, что я начинаю задыхаться.

– Извини, Карсон. Мне пора идти.

Как только я отхожу, тут же заливаюсь слезами. Не знаю, почему это анонимное сообщение так меня задело. Может, потому что оно напомнило мне о том, сколько людей видели меня голой. Или потому что меня теперь всегда будет преследовать это неловкое чувство, будто за мной кто-то наблюдает. Возможно, я просто устала, и это та соломинка, которая сломала спину верблюду. А еще надо сказать: когда вас ненавидят знакомые – это бьет сильнее, чем когда вас ненавидят незнакомые. Но ненависть и тех, и других разрушает вас до основания.

Карсон кричит мне вслед, но я едва его слышу.

21:48

Вернувшись в спальню, я достаю свой телефон и смотрю, и смотрю, и смотрю на свою фотографию, пока она не отпечатывается на сетчатке навечно.

Я рассматриваю ее, как какой-то незнакомец, подмечая недостатки и изъяны и красноречивые признаки того, что я все еще испуганная девочка-подросток. Смотрю на животик, которого не замечала раньше. Смотрю на разноразмерные сиськи и сосок, проколотый прошлым летом по безрассудной прихоти. Смотрю на короткие, чуть расставленные ноги: я попыталась принять соблазнительную позу перед помутневшим от времени зеркалом. Смотрю на свою вагину – и хочу умереть оттого, что знаю, как много людей ее видели.

Смотрю на счастливую, наивную девушку, которая понятия не имеет, как сильно она пожалеет о том, что поддалась порыву и сделала эту фотографию. Что это заставит ее сомневаться во всех знакомых и незнакомых парнях и их намерениях. Что это, прежде всего, заставит ее придираться к себе.

Услышав мои всхлипы, Бэтти тихо стучит в дверь. Не дождавшись ответа, она заходит в комнату.

– Малышка, – бормочет она. – Что случилось?

Я всхлипываю и прижимаюсь лицом к подушке, прежде чем протянуть ей свой телефон.

– Пожалуйста, не ненавидь меня.

30 сентября, пятница

08:47

Я торчу на перекрестке двадцать минут, но Дэнни так и не появляется.

10:05

Аджита потрясена, увидев меня в школе. Ее родители иногда бывают хуже фашистов и заставляют ее идти на уроки, даже если у нее ночью отвалятся руки, но она знает, что Бэтти мягче. Однажды бабушка разрешила мне остаться дома из-за того, что я порезалась бумагой. Справедливости ради надо сказать, что порез был между пальцами и стал для меня невероятно травмирующим событием – наравне с потерей родителей, если честно. Но все же.

Дело в том, что Бэтти, как правило, прекрасно понимает меня. Она такая удивительная, словно умеет читать мои мысли. Например, тот случай с порезом – мы обе знали, что у меня был ужасный день. За неделю до этого у меня впервые начались месячные, и, хотя бабушка была тогда на высоте, мне всю неделю не хватало матери. Это было такое чувство… хотелось ее поддержки – вместо, как тогда, когда я впервые села на велосипед или попробовала травку, случайно съев печенье с марихуаной, и вломилась в дом престарелых. Поэтому, порез бумагой стал последней каплей для чаши моего горя, и Бэтти позволила мне остаться дома.

По той же невероятной причине бабушка поняла, что сегодня мне не стоит оставаться дома и мучиться из-за фотографии в интернете, задаваясь вопросом, какой же будет реакция, когда я наконец покажусь людям. Поэтому она и отправила меня в школу.

Первый урок я пережила, а на перемене Аджита хватает меня и тащит в пустой класс рядом со столовой. Кажется, будто мы попали в Нарнию: пустые классы в старшей школе Эджвуда – это бесценная находка.

Не включая света, мы закрываем дверь, бросаем наши вещи на стол учителя и опускаемся на стулья в дальней части класса. Небо затянуто тучами, поэтому после ярко освещенного коридора нам требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте.

Лицо Аджиты покрылось прыщами. Она явно переживала из-за меня.

– Подруга, что сказала Бэтти-О?

Нам нравится звать ее Бэтти-О: это звучит как название известных хлопьев для завтрака.

Я вздыхаю и потираю глаза. Их щиплет от слез и недосыпа.

– Она была действительно на высоте. Я ждала, что она прибьет меня к кресту, как в фильме «Страсти Христовы», но…

– Как в фильме «Страсти Христовы»? Иззи, ты знаешь, что этот фильм снимали по Библии? Ты должна это знать.

– Что? – притворно возмущаюсь я. – Нет! Еще скажи, что Санта-Клаус существует!

– Мы поговорим об этом позже, – с настолько же притворным раздражением заявляет она. – А пока мне нужны подробности. Что сказала бабушка?

Несмотря на то, что дверь в кабинет закрыта, подонки десятиклассники собрались за окном, с любопытством разглядывая нас. Не раздумывая, Аджита подходит к окну, резко распахивает его – заставляя некоторых вздрогнуть, – а затем опускает рольставни. Она усаживается обратно, словно последних десяти секунд не было. Может, ничего и не произошло. Как я уже говорила, я плохо сплю в последнее время – и мне могло померещиться.

– Честно, Бэтти отреагировала великолепно. Во-первых, она ничего не сказала про мои разноразмерные сиськи, что я очень ценю. Некоторые бабушки на ее месте стали бы выражать свое беспокойство по поводу эстетического несовершенства и потащили бы меня прямо к пластическому хирургу. Но не Бэтти.

– Я не знаю бабушек, которые бы так поступили, – хмурится Аджита.

– Аджита, перестань воспринимать все мои слова буквально. Ты никогда не воспринимала меня всерьез, почто решила haben[32] это сейчас?

[О, замечательно. Вдобавок к устаревшему варианту слова «почему» я добавила еще и немецкий глагол. Я становлюсь все лучше и лучше в интеллектуальном плане. Думаю, одной прекрасной ночью мозг у меня потечет из ушей. Напомни мне купить беруши.]

– Нет, правда, – добавляю я, прежде чем она еще раз прервет меня мучительно буквальной интерпретацией моих странных ответов. – Она отреагировала потрясающе. Сначала она вызверела, но не на меня, а на отморозка, который создал блог, и всех других отморозков, которые делают бумажные самолетики из распечаток моей фотографии.

– А потом?

– А потом она посоветовала мне сохранять спокойствие, держать голову выше и прочий шаблонный вздор, всё, что говорят в таких ситуациях… пока она не решит, что делать дальше. Или пойти к директору, или заявить в полицию, так как это преследование и тому подобное, или развешать яйца парней из баскетбольной команды на своей бельевой веревке.

– Надеюсь, реализует все три идеи.

– Я тоже, Аджита. Я тоже.

– Эй, так, хм… – говорит она с застенчивой улыбкой. – Угадай что случилось?

– Что?

Ее прекрасное личико светится.

– Я попала в теннисную команду! Оказывается, моя зрительно-моторная координация очень хороша, благодаря настольному теннису и видеоиграм. Кто знал?

– О боже мой! Подруга! – Я подумываю обнять ее, но все же не решаюсь, опасаясь, что непрошенный телесный контакт может быть ей неприятен. И хотя я, как домашняя кошка, лащусь к людям при любой возможности, мне следует уважать ее желания. – Это потрясающе. Я так горжусь тобой!

На самом деле. Я рада за нее. Но когда она уходит, чтобы встретиться с Карли перед обеденной тренировкой, я немного чувствую себя брошенной. Знаю, это звучит эгоистично, и ненавижу себя за собственную слабость, но, когда ее нет рядом, я чувствую себя более подавленно.

Как я уже говорила, мне и правда нужно стать лучше как подруге. Аджита заслуживает гораздо большего.

18:58

После школы я снова тусуюсь с Карсоном на баскетбольной площадке.

Я люблю конец сентября. В это время можно увидеть все оттенки осенней листвы: горяще-оранжевые, темно-красные и другие, и в свежем воздухе чувствуется запах дыма от каминов. Это так прекрасно, что я почти забываю об адском взрыве, разнесшем мою личную жизнь в пух и прах. Почти.

Мы решаем вместе побросать мяч в кольцо(хотя спортивные данные у меня – как у гиппопотама), пока я рассказываю ему о последних событиях. На этот раз мне удается избежать нервного срыва. Слава богу! Значит, у меня еще не клинический случай. Так или иначе, кажется, он искренне обеспокоен моим состоянием. Беспокойство раньше было неизведанной территорией для засранцев. Он как первопроходец. Прекрасный, прекрасный пионер, на чьи кости я готова наброситься в любой момент.

– Я могу что-нибудь сделать? – спрашивает он. – Ну, чтобы помочь тебе. Тебе и Бэтти.

Это такая мелочь, но он помнит имя моей бабушки! На сердце становится теплее.

Он же, не целясь и даже не глядя на кольцо, изящно бросает в него мяч. Тот описывает идеальную дугу и попадает прямо в сетку, не задевая обод. Даже не будучи любителем игр с мячом, должна признать, что это впечатляет.

Он вручает мне мяч. Я пару раз ударяю им о землю, притворяясь, будто знаю, что делаю, и говорю:

– Нет. Не беспокойся о нас. У каждого есть дерьмо, которое нужно разгребать, ты же знаешь? Думаю, даже у тебя, несмотря на то, что ты горячий не в пугающем смысле. – Он усмехается. И я тоже усмехаюсь, прежде чем добавить: – К тому же я не люблю перекладывать свои проблемы на кого-то. Это нечестно.

Установив тот факт, что я и понятия не имею, как бросать мяч, Карсон подходит ко мне сзади, кладет руки мне на бедра и чуть поворачивает их в сторону кольца. Кровь стучит в висках, пока он меняет мою позу, чтобы получился удачный бросок, даже не обошел вниманием положение моих ступней. Я не знаю, почему его действия кажутся мне настолько интимными, учитывая, что мы уже занимались сексом. Но мне это нравится.

– Ты знала, что у меня девять братьев и сестер? – спрашивает Карсон.

Он снова встает позади меня, а руки кладет мне на плечи. Я же стараюсь успокоить свое дыхание

– Вау. Как много.

– Да. Моя мать – плодовитая женщина.

Я обдумываю это, пока он медленно скользит ладонями по моим рукам от плеч до пальцев.

– Ты, наверное, знаешь, что я единственный ребенок, к тому же сирота, куда не взгляни – всюду беда, – говорю я.

– Да, – кивает он.

Я жду продолжения. Мне кажется, он хотел сказать что-то еще, но я, как обычно, перебила его, упомянув о трагических деталях своей жизни.

Мы вместе держим мяч, Карсон прицеливается. Даже через свитер я чувствую спиной, как бьется его сердце. Он медленно отводит мои руки назад, затем отправляет мяч прямо в кольцо, словно выстреливая из лука.

Тот снова попадает прямо в сетку.

Я вскрикиваю, а затем с улыбкой поворачиваюсь к нему лицом. Он улыбается мне в ответ.

– Ты прирожденный игрок.

Видишь? Он хороший парень. Но при этом он сильно отличается от «хорошего» парня а-ля Дэнни Уэллс. А еще с Карсоном мне совсем не хочется постоянно шутить и показывать, насколько я смешная. Сначала я решила, что это плохо – как это мне не нужно все время подтрунивать и сыпать шуточками? – но на самом деле очень приятно расслабиться и поболтать как нормальные люди. И это странно.

Наши лица так близко, что на мгновение мне кажется [я надеюсь], что он снова поцелует меня, но после нескольких мучительных секунд Карсон отходит, чтобы подобрать мяч.

Я пользуюсь этим, чтобы продолжить разговор.

– Так у тебя дома все в порядке? Ты упомянул о семейных проблемах. Ну, ты не должен мне об этом рассказывать. Но можешь, если тебе этого хочется.

Он снова улыбается, обходя меня. Карсон действительно милый с большой буквы «м». Широкая улыбка. Гладкая темная кожа, симметричные черты лица, выразительные глаза, как у Уилла Смита.

– Спасибо, Из. Но правда всё в порядке. Пустяки по сравнению с тем, что приходится переживать тебе.

– Ну, это глупо, – возражаю я. – У меня нет монополии на семейные заморочки. Спроси об этом у Фритцлев[33].

Карсон даже, кажется, отпрыгнул.

– Иззи, это ужасно.

– Сам такой.

– Серьезно? Ты все еще используешь этот – «сам такой»[34] – детсадовский прием?

– Кто бы что ни говорил, но шуточки с «сам такой» и про «твою маму» всегда будут вызывать истерический смех.

– Как скажешь. Комик здесь ты, – смеется он.

«Но я даже не пыталась тебя рассмешить!» – хочется мне сказать. Может, мне и не надо стараться? Какое облегчение!

– Нет, честно, у нас все в порядке, – говорит он.

Мы смотрим за полетом чайки, которая, сжимая свежепойманную рыбу в клюве, исполняет в небе кульбиты в стиле «Макарены».

– Мамин хахаль, который прожил с нами восемь лет, на прошлой неделе бросил ее. И оставил нас в полном дерьме, а еще и без денег. Одиннадцать ртов, которые нужно кормить и не только. Поэтому мне пришлось взять дополнительные смены в пиццерии в центре города.

– Это невероятно дерьмово. Мне очень жаль.

– Не переживай. Я получаю бесплатную пиццу.

– Это же Святой Грааль рабочих привилегий, – я изображаю, что задыхаюсь от восторга. – Я люблю пиццу больше всего на свете, даже больше, чем воздух.

Он опускает глаза к земле. [Опять же, не стоит воспринимать мои слова буквально. Ему было бы не очень приятно это сделать. Никто не хочет, чтобы у него на роговице оказался гравий. Хотя всякое может быть. Я же не знаю ваших фетишей.]

– Тогда, – прикусывая губу, наконец говорит он, – эм, может, нам как-нибудь поесть вместе пиццу?

У него такие длинные ресницы. [Черт возьми, мне и в самом деле нужно перестать рассматривать этого бедного мальчика как объект – обычно этим грешат парни.]

– Да, – улыбаюсь я, – наверное.

После того как мы закончили обстреливать кольцо, Карсон предлагает проводить меня до дома, и я с радостью соглашаюсь. Он успокаивает и умиротворяет меня, одновременно возбуждая. Это ощущение я ценю сейчас больше, чем когда-либо. И не могу им насытиться.

Мы идем и болтаем в свете заходящего солнца, которое окрасило в теплые тона город. Мы с Карсоном живем в одном районе, поэтому мне не нужно смущаться, когда мы проходим мимо разбитых машин, переполненных мусорных контейнеров и бродячих собак, выискивающих еду. Честно говоря, я должным образом воспринимаю эти вещи, только когда смотрю на них глазами других людей. В основном глазами Дэнни и Аджиты. И, хотя я знаю, что они никогда не осудят меня, но приятно находиться рядом с кем-то, кто живет в моем мире. Так… проще.

Мы идем домой знакомым маршрутом, когда я замечаю женщину, которую видела уже не раз. Она сидит на пороге с сигаретой в руках, а двое ее малышей бегают вокруг. Она ругает мальчика за то, что он слишком сильно толкнул сестренку, хотя девочка даже не расстроена.

Женщина высокая и красивая. Ее черные волосы убраны под ярко-желтый платок, а губы накрашены фиолетовой помадой. Она замечает Карсона.

– Привет, мам, – говорит Карсон в своей расслабленной манере, в какой обычно разговаривает и со мной.

Я моргаю от удивления, хотя мне стоило догадаться. У женщины такая же идеально гладкая темная кожа и широкая улыбка, как у Карсона.

– Это Иззи. Я провожаю ее домой. Иззи, это моя мама, Аннализ.

– Приятно познакомиться, Аннализ, – с улыбкой говорю я.

Его мама делает последнюю затяжку, а затем закапывает окурок в терракотовый горшок, стоящий у порога. Обтерев руки о свое платье с рисунком, она встает и тепло обнимает меня.

– Карсон много о тебе рассказывал.

Ее глаза озорно сияют, и я понимаю, что этим она хочет сказать: «Он рассказывал о тебе много хорошего». Я в ответ заговорщически ухмыляюсь.

– Это можно и опустить, Аннализ, пожалуйста, – шутит Карсон, но его голос звучит радостно.

Дэнни никогда не говорил так с Мирандой.

– Все хорошо?

– Да, – кивает его мама. – Скот собирался прийти, но не пришел. Не знаю, почему меня это удивляет.

Наверное, они говорят о мужчине, который недавно бросил их без денег.

Карсон хватает девчушку за лодыжки и поднимает. Она визжит от восторга, когда он начинает раскачивать ее на уровне своих плеч.

– Все будет хорошо. Я взял несколько дополнительных смен в эти выходные. – Он опускает хихикающую девчушку и поворачивается к мальчику – его брату? – Похоже, кто-то снова получит пиццу на ужин. Пицца-а-а-а-а-а-а! – Он растягивает последнюю букву и, изображая монстра, преследует малыша несколько метров по улице. – Р-р-р-р-р-р!

Мы с его мамой тоже смеемся.

– Хватит, Пицца-монстр, – говорит она через несколько секунд. – Твоей жертве пора принимать ванную.

– Да, он довольно вонючий, – говорит Карсон, выразительно раздувая нос, чтобы продемонстрировать это. Его жертва истерически хохочет. – Хочешь, я его искупаю?

– Нет, все в порядке, – говорит Аннализ. – Ты же провожаешь Иззи домой. Идите уже.

Несмотря на дерьмовую ситуацию, в которой она оказалась, глаза Аннализ прямо сияют, когда она поглядывает на нас с Карсоном вместе.

Мы снова отправляемся в путь, но мне не нужно искать тему для разговора. Он завязывается сам собой.

– А твой тренер не возражает, что ты пропускаешь тренировки из-за работы в пиццерии? – спрашиваю я.

– Нет, он хреново к этому относится, – отвечает Карсон. Он разминает пальцами мышцу на плече, немного морщась при этом в своей манере. – Но что он может сделать? Выгнать меня из команды? Пф-ф. Мне бы хотелось посмотреть, как они выиграют без меня.

Он самоуверен. Но не высокомерен при этом. И говорит с нахальной ухмылкой и шуточным тоном, а не снисходительно.

– Ты довольно хорош, да? – спрашиваю я. – Вернее, я видела, как ты играешь, и это впечатляет. Но я даже в математике понимаю больше, чем в спорте.

– Да, я неплох, – смеется он. – Хотя и не стану великим баскетболистом.

– Нет?

– Нет. Я слишком низкий для этого.

Я выстреливаю в него взглядом. Его рост выше метра восьмидесяти.

– Эй, я не выдумываю, – поднимая руки, говорит он. – Я коротышка по сравнению со звездами НБА. Так что да, недостаточно высокий или целеустремленный. Или не заинтересован в этом, если честно.

– Серьезно? – последняя его фраза застигает меня врасплох. – Я думала, ты любишь баскетбол.

– Так и есть, подруга, так и есть. Но если ты что-то любишь, это не значит, что ты должен посвящать этому свою жизнь, понимаешь?

У меня перехватывает дыхание: такое это глубокомысленное высказывание. Кажется, его можно применить и к моей ситуации, к напряжению, которое не отпускает меня из-за желания преуспеть в конкурсе сценариев. Но я сейчас слишком занята разговором, чтобы обдумать эту идею. Поэтому вернусь к ней позже.

– Но ты планируешь играть в колледже? – спрашиваю я, радуясь, что могу узнать получше Карсона, а не шута класса.

– Не знаю. – Он пожимает плечами. – Полагаю, мне бы там понравилось, но стоит ли это того, чтобы влезать в долги? – Еще одно пожатие плечами. – Сейчас я так не думаю. Лучше уж остаться дома и поддержать семью. А увлечения пусть останутся хобби. Играть, когда захочется погонять мяч. Читать, когда потянет к книгам. Думаю, мне этого хватит.

Я улыбаюсь, а в груди разливается тепло. Мы с Карсоном на одной волне. Он искренне считает, что не каждому стоит следовать за своими самыми смелыми мечтами. И смирился с этим, но при этом не унывает. Он счастлив. И в тысячный раз с начала нашего разговора он помогает мне по-новому взглянуть на мою жизнь. Он сам, его доброта, его мировоззрение.

Ой-ой. Я попала.

– А какие у тебя еще есть увлечения? Кроме баскетбола.

Мне действительно интересно, что он скажет. То есть я жду его ответа, а не обдумываю свою следующую реплику. Обычно я сильно увлекаюсь только своими словами. Для меня это просто разрыв шаблона.

– Я люблю рисовать. Но не холмы, деревья и прочее дерьмо. А в стиле вроде арт-активизма. Это искусство, которое рассказывает что-то о мире. – Он берет мою руку в свою, но не как какой-нибудь неуверенный подросток, а непринужденно и деликатно. – Я никогда и никому не рассказывал об этом раньше.

Я вспоминаю, насколько хорош был рисунок альпаки, а еще синюю, белую и красную краски на Карсоне, когда мы впервые поцеловались в коридоре.

– Арт-активизм. Как Бэнкси[35]?

– Чика, Бэнкси – просто какая-то белая задница. Прости, – поспешно извиняется он, как будто его слова оскорбили чувства моей белой задницы.

Я игриво подталкиваю Карсона в плечо, пытаясь показать этим, что все в порядке.

– Почему? – спрашиваю я.

Карсон все еще немного насторожен.

– Мне правда интересно, – добавляю я, сжимая его руку.

– Ладно, просто этот чувак летал в Сектор Газа, чтобы нарисовать граффити котенка на стене дома, разрушенного от воздушного удара. И зачем, черт возьми? Чтобы потом бесстрастно рассуждать об этом. И наш Белый Спаситель имеет наглость называть это искусством и требовать, чтобы люди слушали его мнение о зверствах войны, а не палестинцев, которые там живут. – Он качает головой, его рука напрягается, а потом расслабляется в моей ладони. – Прости. Иногда я завожусь из-за какого-нибудь дерьма.

– Не извиняйся, – настаиваю я. – Мне нравится тебя слушать. И ты прав. Он просто какая-то белая задница.

Карсон смеется.

– Ты классная, О’Нилл. Может, я как-нибудь покажу тебе свои работы.

– Мне бы этого хотелось, – улыбаюсь я.

[Позволь мне принести свои извинения за то, что в сцене избыток улыбок и ухмылок. Оказывается, у этих слов не так много синонимов. К тому же в этом стоит винить Карсона: он всегда вызывает у меня улыбки и ухмылки.]

Проходя мимо подсвеченных сумерками окон по улице Карсона, я ловлю в стеклах наши отражения.

Я согласна с Аннализ – мы хорошо смотримся вместе. Неудивительно, что ее глаза сияли.

Мои тоже.

22:42

В «Фейсбук» приходит сообщение от Дэнни: «Привет, нашел тут классный онлайн-мастер-класс «Разберись в написании сценариев». Его проводит парочка крутых сценаристов, о которых ты как-то рассказывала».

И ниже ссылка. Но как только я собираюсь щелкнуть по ней, приходит еще одно сообщение: «Знаю, ты, скорее всего, начнешь нервничать, увидев, что он стоит сто двадцать долларов, но я буду рад заплатить:)».

Какие чувства я испытала после этого, в порядке их появления:

Сердце сбивается с ритма, а к горлу подкатывает тошнота от суммы в сто двадцать долларов. Сколько я себя помню, у меня всегда такая реакция на большую стоимость чего-либо.

Появляется неверие, что Дэнни готов столько заплатить.

Накатывает настороженная благодарность.

Охватывает искушение воспользоваться его предложением.

Всплывает воспоминание, что Дэнни влюблен в меня.

Меня затапливает чувство вины.

Пробивается понимание, что он все еще пытается купить мою любовь.

Начинает бурлить гнев оттого, что Дэнни пытается манипулировать моими эмоциями так, как это делает любой богатенький мальчик.

Переживание, что я слишком много думаю об этом.

Мне снова кажется, будто у него какой-то скрытый мотив. До недавнего времени Дэнни никогда мне ничего не покупал, и мне это нравилось. Это позволяло мне думать, что мы равны. Он никогда не указывал на разницу наших положений. А теперь он постоянно подчеркивает это, покупая мне молочные коктейли, свитера, цветы, билеты на Coldplay и предлагая потратить деньги на то, что поможет мне в карьере.

Не добивается ли он, чтобы я почувствовала себя ему обязанной?

Или я слишком серьезно все воспринимаю?

Он же видит, как я живу, и понимает, что у меня не так много денег, поэтому использует мое затруднительное положение, чтобы манипулировать моими эмоциями. Не от отца ли он этому научился, наблюдая, как тот покупает мамину привязанность, а не добивается ее?

Когда мы учились в начальной школе, ходили слухи о том, что у мистера Уэллса роман на стороне, а затем у их семьи появился домик на озере Мичиган. Тогда я была слишком мала, чтобы понять это, но сейчас мне кажется, что отец Дэнни таким образом откупился за свою ошибку, но морально никак не компенсировал нанесенный ущерб.

И тут я вспоминаю, что он сказал, когда узнал о том, что я нравлюсь Вону: «Чего он пытается добиться, приглашая такую девушку, как ты?»

Девушку, как я. Что он тогда имел в виду? Все тринадцать лет дружбы я чувствовала себя с ним на равных. До этих пор.

Подбирая слова и опасаясь разбудить в нем зверя, я составляю, на мой взгляд, максимально дипломатичный ответ: «Спасибо за предложение! Это отличная возможность, но я никогда не возьму у тебя денег. Не хочу чувствовать себя обязанной, понимаешь?»

Тут же появляются три точки, означающие, что он набирает мне ответ.

«Вау, все так ужасно? Теперь я чувствую себя мудаком за желание сделать тебе приятно. Я все всегда делаю не так, да?»

Тпру. Только я собираюсь написать противовоспалительный ответ, как приходит еще одно сообщение: «Ты все время жалуешься, что киноиндустрия несправедлива к обездоленным детям, которые не могут ничего добиться без связей. А сейчас набрасываешься на меня за безобидное предложение помочь! Как я и говорил. Все не так».

Почему он так быстро завелся? Знаю, что он запутался в своих чувствах ко мне, но, чувак, это уже чересчур.

Сделав глубокий вдох, я отвечаю: «Я жалуюсь на недоступность киноиндустрии для бедных людей не потому, что хочу, чтобы какой-нибудь богач купил мне туда билет. А потому, что хочу, чтобы этого барьера вообще не существовало».

Через две секунды…

«Ты замучила меня».

Мне хочется кричать от разочарования. Его мотивы чертовски прозрачны. Дэнни предложил мне деньги, ожидая в ответ слезы благодарности и подтверждение того, какой он потрясающий, чтобы затем холить свое эго, думая, что помог такой девушке, как я.

Хотя на самом деле это ничего ему не стоило. Его родители богаты. И такая сумма для него незначительна. Но для меня это не так, и он бесстыдно этим манипулирует.

Не удивительно, что он взбесился. Как богатенький белый парень, он привык покупать все, что ему захочется. А в нашей стране можно купить даже президентский пост.

Но он не сможет купить мою любовь. И это чертовски его злит.

23:07

Мы переписываемся с Карсоном. Знаешь, по-настоящему порядочным парнем, который всегда хорошо относился ко мне и ни разу не пытался купить мое расположение, чтобы я переспала с ним. Вот это откровение!

Он написал мне первым, что, несомненно, приятно, хоть я и не поддерживаю сексистскую идею о том, что девушки должны писать первыми только потенциальным женихам. Всегда приятно чувствовать себя желанной.

«Смотрю документальный фильм о Фритцлях. Видимо, ты меня вдохновила. Там все так запутано».

Я улыбаюсь, отвечая ему: «Не знала, что кто-то снял фильм о Фритцлях. Ты уверен, что это не “Семейство Кардашян”? Я никогда не смотрела их, но, думаю, там похожий сюжет».

«Ха-ха-ха. Ты реально смешнее, чем все парни из баскетбольной команды вместе взятые».

Думаю, это лучший комплимент, который я хотела бы получить сейчас.

Я собиралась поддаться искушению и в миллионный раз за сегодня посмотреть комментарии под постом с моей фотографией, но сообщение Карсона отвлекает меня еще на минуту или две.

«Ну, я даже не напряглась. Особенно если сравнить с тем, как обычно напрягаются парни из баскетбольной команды. Наверное, из-за бушующих гормонов и постоянной демонстрации пенисов друг другу».

Он не отвечает примерно полчаса, и я уже начинаю волноваться, что обидела его.

За это время я несколько раз обновляю электронную почту, но от судей конкурса так ничего и нет. Мне просто хочется узнать, прошла ли я на следующий этап, черт побери! И если я не получу ответа в течение сорока восьми секунд, то стану причиной ядерной катастрофы, как в Чернобыле, из-за зашкаливающего напряжения.

Но потом Карсон пишет: «Эй, твоя подруга Аджита же ни с кем не встречается? Один из моих товарищей по команде хочет пригласить ее на свидание».

Ох, Аджита, круты-ы-ы-ы-ышка-а-а-а. То есть я не удивлена, что кто-то заинтересовался ей, потому что она прекрасна как богиня и веселый человек. Но все же всегда приятно слышать, что моя подруга получает то внимание, которое заслуживает.

«Она и правда ни с кем не встречается! Но я не уверена, что твердые пенисы – это ее тема. И мягкие тоже. Думаю, пенисы вообще не ее любимый вид гениталий. Но твой приятель должен спросить у Аджиты, я же не ее агент!»

Затем отсылаю эту новость самой королеве и быстро засыпаю с самой абсурдной для меня улыбкой на лице, в ближайшее время поесть пиццу с Карсоном Мэннингом.

3 октября, понедельник

10:13

Список того, что произошло за это утро в школе:

1. Дэнни игнорировал меня на уроке. Вздох. Как не вовремя все это, потому что мне нужно, чтобы он починил мой ноутбук. Он не хочет ловить Wi-Fi независимо от того, сколько жертв я приношу богам технологий, включая обещание отдать моего первенца.

2. Аджита заболела. Она отравилась пиццей пеперони (которая пролежала неделю), хотя вообще-то вегетарианка. Я написала ей, что она очень эгоистичная и нечуткая личность. И подруга ответила, что надеется на заключение контракта между мной и ротовирусом в ближайшие несколько часов, чтобы я смогла присоединиться к ней на диване для марафона Comedy Central[36]. Честно говоря, это звучит ужасно.

3. Все так же слышатся насмешки и шепотки, и прочие глупости. Меня сильно озадачивает, что людей все еще интересует моя обнаженная натура, ведь я поставила бы себе твердую шестерку из десяти баллов, так как до боли заурядна. Именно поэтому у меня прекрасное чувство юмора: им я компенсирую внешность. И я совершенно нормально отношусь к оценке «выше среднего, и только». Но при этом меня настораживает пятнадцатилетний японец, который преследует меня и просит оставить ему автограф на чехле для iPhone, сделанном из распечатки моей фотографии.

4. Завалила контрольную по математике. Но самое ужасное, что квадратные уравнения и/или древний грек-задрот, иными словами Пифагор, не возглавляют список того, что меня сейчас волнует.

5. Вон произнес в столовой речь в ответ на все вышеупомянутые насмешки и шепотки, и прочие глупости. Это звучало примерно так: «Ахой, сплетничающие рыбаки! Это я, внук Бенито Муссолини, злого фашистского диктатора и отвратительного человека. Короче [не уверена, что здесь стоило использовать это слово, но все же оставлю его], думаю, всем совершенно ясно: у меня не было полового акта с Иззи О’Нилл». Я слегка перефразировала его выступление. Оно было менее красноречивым. Просто ему хотелось, чтобы все знали: несмотря на доказательства, он никак, ничем, никаким местом не связан с той ситуацией. И ничто так не подтверждает то, что он случайный свидетель, как публичное признание в невиновности.

6. Снова не выдержала и залезла в блог «ШМК». Он славно пополнился голосованием по поводу того, какой у меня вес, размер бюстгальтера и индекс массы тела, если судить по откровенной фотографии [странно, но цифры довольно точны]; написанным в довольно резкой форме постом о том, что я совершенно несмешная [ха-ха-ха, ну да, конечно]; несколькими картинками, по-дилетантски сделанными в «Фотошопе» [на одной мое лицо наклеили на скриншот из порнофильма, на котором актрису имеют во все возможные отверстия].

7. Наткнулась на Карли в туалете, но как только она увидела меня, то тут же вышла. Спасибо за поддержку, дорогуша! Я, конечно, понимаю, что, как новичку в школе, ей не хочется портить свою репутацию, общаясь с подобными мне. Но все же если они с Аджитой станут встречаться, то мне бы не хотелось, чтобы между нами возникла неловкость.

Вздох. Пойду потусуюсь с миссис Крэннон. Кажется, она единственная в Эджвуде, кто не презирает каждую мою клеточку.

14:45

Крэннон тоже заболела. Я слегка озадачена тем, что она отсутствует в то же время, что и Аджита, и в любой другой день уже построила бы теорию о страстном тайном любовном романе между ними. Но я не в настроении.

Черт, когда же это закончится? Что может быть хуже?

16:56

Ха. Ха-ха. ХА.

Иззи, ты же посмотрела достаточно фильмов и прочитала достаточно книг, чтобы знать: когда главный герой произносит это роковое предложение: «Что может быть хуже?», он тут же узнает – что.

И в моем случае оно ужасно.

Кто-то снял выступление Вона в столовой и отправил его в местную газету, где эту новость разместили на сайте вместе со ссылками на непристойный, «позорящий Иззи» блог, а ниже написали, что сын сенатора-республиканца причастен к секс-скандалу в маленьком городке. А также попросили прокомментировать это Тэда Вона.

А еще там разместили несколько изображений, и в том числе, как ты догадалась, мою откровенную фотографию.

И этой новостью уже поделились четыре тысячи человек.

23:07

Несмотря на то, что Аджите так и не стало легче, она организовывает экспромтом крайне важный девичник, чтобы обсудить катастрофические события, которые произошли сегодня.

Она открывает дверь, одетая как R2-D2, что оказывается неожиданным дополнением вечера, поэтому я решаю, что будет забавно сделать вид, будто я ничего не заметила. Поэтому я приветствую ее как обычно и запросто захожу к ней, будто к себе домой. Она же прекрасно вжилась в роль, даже для правдоподобности издав: «Бииб-боб».

Ее большая семья отправилась на какую-то убийственную встречу по легкой атлетике [Праджеш, судя по всему, следующий Усэйн Болт[37]], а значит, дом полностью в нашем распоряжении. Поэтому мы идем на кухню, а не в подвал. Там на самом деле красиво: сверкающий холодильник с диспенсером для льда, большой островок и барная стойка, и всегда свежие лилии в вазе.

Аджита медленно делает начос – посыпая тертым сыром и измельченной в крошку тортильей их, а также все вокруг, потому что до сих пор не вышла из образа дроида, – пока я возмущаюсь…

– Мне одно не понятно, – говорю я со своего насеста у барной стойки, – почему кого-то заботит моя сексуальная жизнь? Это же абсурдно.

– Согласна, – отвечает она, а затем слизывает пролитую сальсу со своего комбинезона. – Мне вот все равно. Я даже не слушала, что ты сейчас говорила. Ты действительно очень неинтересный человек.

– Вот видишь? Но четырем тысячам человек не дает покоя тот факт, что я переспала с сыном сенатора. На садовой скамейке. И отправила ему откровенную фотку. ПОЧЕМУ?

Аджита засовывает поднос с начос под гриль и запрыгивает на стойку, где сидит при каждом удобном случае. Она уверяет, что там намного удобнее, чем на любом в мире диване. Моя лучшая подруга – чудачка.

– А как ты сама к этому относишься? Мне кажется, это нелегко понять.

Меня передергивает.

– Хуже всего осознавать, сколько взрослых людей теперь увидят эти фотографии. Когда это был просто блог, то я полагала, что моя репутация пострадает только среди старшеклассников. Конечно, не идеальный вариант, но переварить намного проще, чем мысли о том, что и родители, и учителя, и все остальные видели мое влагалище. – С губ срывается стон. – О боже. Знаешь, что я сейчас поняла? Никто в этом богом забытом месте не наймет меня теперь на работу.

Это ужасно. Бэтти придется и дальше трудиться, потому что внучка, ее зона бедствия, теперь пожизненно безработная.

Аджита изо всех сил старается направить мои мысли в позитивное русло.

– Ну, нельзя же сказать наверняка. Думаю, ты можешь стать УТП для владельцев забегаловок. Когда они поймут, что твои невероятные сиськи привлекут к ним целую кучу озабоченных клиентов, то пойдут на все, чтобы заманить тебя к себе. Продажи виски «Джонни Уокер» взлетят до небес.

Я снова стону и опускаю голову на руки. Все это похоже на ночной кошмар. Почему я не могу проснуться?

– Итак, Дэнни упомянул, что вы слегка повздорили, – говорит Аджита, меняя тему, чтобы отвлечь меня от моего будущего, исчезающего на глазах. – Из-за чего-то вроде курсов сценаристов? Расскажешь мне свою, не предвзятую и Дэннистичную, версию?

Вместо того чтобы расписывать произошедшее, я передаю ей свой телефон, чтобы она прочитала сообщения.

– Боже, – выпучив глаза, говорит она. – Дэнни, когда же ты уже успокоишься? Ты уже показал, что умеешь сорить деньгами.

Раздраженная и голодная, я плетусь к холодильнику, открываю его, а затем осматриваю в поисках какой-нибудь закуски.

– Неужели так трудно понять меня? Неужели я слишком категорична, когда говорю, что мне не нужен богатенький мальчик, который будет мне все покупать? – Я нахожу остатки тертого сыра и начинаю запихивать их в рот, как попкорн.

– Совсем не слишком, – говорит она, встряхивая поднос с начос и поливая их гуакамоле. – Ведь когда я говорю о расизме, то не прошу одного-единственного белого человека взмахнуть волшебной палочкой привилегий и решить какую-то одну проблему. А говорю о том, чтобы расизма не было вообще. Я хочу лекарство, а не пластырь. – Она пожимает плечами. – Но многим богатым белым парням никогда не понять этого. Они всегда будут так думать. А почему бы и нет? Ведь это не раз срабатывало.

Разочарование так быстро разносится по моим венам, что даже новая порция чеддера не помогает снять напряжение.

– Знаешь, Аджита, я начинаю терять всякую веру в мир.

– Так, как бы нам отвлечь тебя от этих мыслей? Я надеялась, что костюм из «Звездных войн» сработает.

– Какой еще костюм из «Звездных войн»? – невинно спрашиваю я.

– Да, очень смешно. Ха-ха. Может, караоке? Для тебя у меня есть костюм Чубакки.

Невероятно, насколько становится легче, когда поешь дуэтом [что, кстати, крайне сложно] хиты Эминема. Лучше всего у нас получилась «Love the Way you Lie». Я зачитывала рэп Эминема, а Аджита исполняла вокальные партии Рианны. Волшебно.

К сожалению, ее родители вернулись в тот момент, когда Аджита держала плюшевого мишку брата над газовой плитой, распевая: «Будешь стоя-а-а-а-а-ать там и смотреть, как я горю?», когда сгоревшие начос запустили пожарную сигнализацию. Но не может же все быть великолепно.

[Я бы показала видео, как мы танцуем на барной стойке, одетые в костюмы вуки и дроида, но тогда мне придется тебя убить.]

4 октября, вторник

06:31

Кто-то подкинул нам презерватив, наполненный собачьими какашками, через окошко для почты. Дамблдор был озадачен, благослови его господи, и решил, что это необычная новая жевательная игрушка. Это история о том, почему нам понадобился новый диван.

12:58

Сегодня Бэтти позволила мне остаться дома. Она такая милая и заботливая и ухаживает за мной. Она даже связала мне шарф, чтобы я могла носить его в прохладную погоду. И хотя это самая уродливая вещь, которую я когда-либо видела – напоминает раздавленное на дороге животное, – но она уже моя любимая.

И у меня все еще не хватает смелости, чтобы проверить новости.

14:12

Почему-у-у-у-у-у-у-у???????

Почему-у-у-у-у-у-у-у мне позволили проверить новости???????

Статья с речью Вона собрала более ста тысяч просмотров по всему штату, и к ней добавили комментарии Тэда Вона, чьи политические убеждения так же противоестественны, как изюм в салате [или похожи на салат по своей концепции]. Он говорит:

Обвинения в причастности моего сына к этому отвратительному свидетельству подростковой распущенности возмутительны и ужасно оскорбительны. Мы с женой посвятили свои жизни воспитанию этого молодого человека, поэтому намеки на то, что его поведение не идеально, – не что иное, как ужасная ложь. Иззи О’Нилл, кем бы вы ни были, пожалуйста, возьмите на себя ответственность за собственные поступки, которые хорошо отражают то, что творится с молодежью в Америке сегодня.

Тэд Вон, наверное, только рад полезному маленькому пиару, так необходимому его кампании. После он пускается в рассказ о политике абортов и о том, какие шаги он предпримет, чтобы оказать помощь нам, сломленным подросткам: систематическая кастрация гомосексуалистов, пояс целомудрия для незамужних женщин…

Также мне попались сообщения о провале программы сексуального воспитания по всей стране, список известных женщин, откровенные фотографии которых просочились в интернет, чьи-то страстные проповеди о воздержании как единственном работающем средстве контрацепции и множество высказываний религиозных фанатиков, обрекающих меня на вечность в аду.

И фотография, на которой запечатлено, как мы с Воном занимаемся сексом на скамейке. Она везде.

Я изо всех сил стараюсь переварить увиденное: мое имя, лицо и интимные части тела заполонили весь интернет. Но при этом чувствую себя странным образом отстраненно, словно не могу осознать, что это происходит со мной на самом деле.

Аджита прислала мне шесть тысяч сообщений, интересуясь, в порядке ли я, а Дэнни, предсказуемо, ни одного. Последним от Аджиты приходит: «Послушай, понимаю, что в это трудно поверить, но я переживаю за тебя. На моем лице такое месиво, как, ну не знаю, Лионель Месси. А у школьных ворот дежурят репортеры, которые расспрашивают о тебе, и хотя я, что удивительно, задира, но смогу опрокинуть наших сверстников на землю, как в регби, всего пару раз, прежде чем мое плечо запротестует. И ТВОЮ МАТЬ, ПОЧЕМУ ТЫ МНЕ НЕ ОТВЕЧАЕШЬ, ЖЕНЩИНА?? Не вынуждай меня звонить тебе, мы обе знаем, что ты ненавидишь разговаривать по телефону, когда можно написать сообщение. ХО».

Я незамедлительно отправляю ей образное и исчерпывающее сообщение о моем психическом состоянии: «Мой ответ репортерам: мне плевать. Более того, если прислушаешься, то до тебя донесутся звуки того, как все посланные в их сторону плевки, один за другим, разлетаются на крошечные плевочные частички, которые нельзя увидеть невооруженным взглядом. Зайдешь ко мне после школы? Люблю тебя».

На что она отвечает: «Люблю тебя??? Ты точно не умираешь? Это звучит так, будто ты при смерти. Я поняла, ты неутомимый куратор плевков, но поклянись мне, что ты в порядке. После сегодняшней шумихи в прессе ситуация стала совершенно, беспрецедентно отсосной. Даже если объединить минет от непревзойденной Аманды Бейтман с высококлассным пылесосом “Дайсон”, то все равно не получится достичь этого уровня. ХО».

Несмотря на множество заманчивых вариантов текста для ответа, родившихся в голове, у меня нет сил, чтобы напечатать сообщение.

19:28

Я провела весь день в одиночестве в безуспешной борьбе с сильным, терзающим стыдом, поедающим меня изнутри, и теперь собираюсь выйти. Из дома, тела, подальше от мыслей. Мне просто нужно выбраться отсюда.

Желая меня приободрить, Аджита настойчиво зовет пойти с ней за покупкой реквизита для скетча. У меня есть некоторые опасения, что меня узнают в торговом центре – где торчат по вечерам и в выходные дни все, кто живет в радиусе ста шестидесяти километров, – но помимо школьников, которых я знаю, кажется, никто меня не замечает.

Ради справедливости стоит заметить, что большая часть сообщений в блоге «ШМК» и недавнее освещение в прессе привлекли внимание только к моему телу. Моим лицом никто особенно не интересовался. А с телом, прикрытым сейчас одеждой, что́ я могу предложить миру? Точно ничего.

Тем не менее я присматриваюсь к каждому менеджеру в магазине, который помогает нам; к каждому кассиру, который принимает оплату с маминой карты у Аджиты. Мне интересно: они видели меня голой? Интересно, смеялись надо мной со своими друзьями или обсуждали с коллегами в перерыв? Интересно, думают они, что я получила по заслугам? Интересно, разглядывали они интимные части моего тела, которые стали достоянием общественности?

Я чувствую бессилие. Совершенное и крайнее бессилие.

Мы сидим на фуд-корте с молочными коктейлями [я выбрала с арахисовой пастой и печеньем «Орео», потому что стараюсь, чтобы моя еда была разнообразна, и верю, что необходимо употреблять одинаковое количество жира и сахара] и обсуждаем серию сатирических постов в «Инстаграме» с пижамами-комбинезонами в виде авокадо. Хотя гурманы-хипстеры абсолютно невинные и, вероятно, очень приятные люди, они чрезвычайно легкая цель. Кстати, отказ от банальных приколов проходит у нас мучительно. Когда я отучалась подкалывать людей «про маму», чуть не ударила саму себя, так что это вполне можно счесть самобичеванием ради самоконтроля. Это известный медицинский и философский феномен. Верьте мне. У меня IQ восемьдесят четыре.

Как только мы перестаем смеяться над переодетым в авокадо, которого «размазало» по куску цельнозернового хлеба, а сверху присыпало молотым черным перцем, Аджита с наигранной беззаботностью спрашивает:

– Ты больше не думала о том, кто создал блог? Ты же знаешь, что это их ответственность. Не твоя. Не хотелось бы подпитывать твою самовлюбленность, а то твое эго и так уже невыносимо, но… Ты замечательная. И ты ни в чем из этой истории не виновата.

На глаза наворачиваются слезы, но я сдерживаю их, чтобы Аджита не решила, что я переживаю.

– Мне хочется верить, что Дэнни сказал правду, – говорю я. – И что он действительно не имеет к этому никакого отношения.

Она обдумывает мои слова, делая очередной глоток молочного коктейля. Рядом с ней стоит табличка с надписью: «Твой сэндвич для меня – закон». [Даже не вздумай смеяться. Это самое несмешное название кафе во всем мире. Лучше подумай, сколько еще вариантов! «Властелин фри». «Форрест Гамб’ургер». «Карасный отец». Я могла бы придумать еще, но не буду.]

– Думаю, стоит поверить ему просто потому, что иначе можно впасть в депрессию, – добавляю я.

– То есть?

– Ну, я устала от того, что люди каждую секунду доказывают, какие они величайшие мудаки, – и я многозначительно замолкаю, теребя обертку от трубочки. – Ты приглашала его сегодня?

– Нет. Я лучше трахну тарелку фруктов, чем стану смотреть на его мученылое лицо весь обед.

Я так сильно смеюсь, что меня начинает тошнить.

21:04

Драматический звук клаксона. За последние тридцать минут произошло следующее:

1. Мне позвонил Вон [реальный телефонный звонок, в наши дни! Да кем он себя возомнил??], чтобы извиниться за шумиху в СМИ, которую он случайно вызвал своей речью в столовой. Думаю, решение произнести ее было более опрометчивым, чем вторжение в Ирак в две тысячи третьем году. Я в ответ посоветовала ему совершить половой акт с кактусом, после чего он назвал меня сучкой и бросил трубку.

2. Дэнни как-то узнал про мои тайные посиделки с Аджитой и написал мне: «Спасибо, что позвали меня сегодня. Было приятно услышать, что двое моих предполагаемых лучших друзей тусуются за моей спиной». Он словно большой ребенок. И теперь я ищу древние колдовские ритуалы, надеясь уговорить вселенную терзать его. [Я чувствую, «терзать» – недооцененный глагол, правда?]

Но это уже не задевает меня, у меня не осталось эмоций.

23:02

Сегодня я почувствовала столько презрения и печали, что отправляюсь принять долгий горячий душ в надежде смыть с себя это. Блог, обнаженную натуру, освещение в прессе. Дэнни. Всё.

Обычно мне хватает пяти минут, чтобы не глядя намазаться дешевым гелем и провести бритвой там, где необходимо, но сегодня вечером я рассматриваю свое тело пристальнее, чем в последние годы. Оно побывало под микроскопом, где его изучил весь мир, и мне хочется понять, что же они увидели. Это попахивает садизмом, но мне хочется расчесать эту болячку.

Целлюлит и растяжки на боках и бедрах. Гигантская родинка на левой ягодице. Припухшая грудь из-за предстоящих месячных.

Недостатки, которые еще несколько недель назад были моими и только моими. Пока я не поделилась этим с двумя парнями, которым доверяла. И теперь это увидел весь мир.

Я моюсь в душе целый час. Но чувство, будто я грязная, так и не смывается.

5 октября, среда

08:28

Как только ты думаешь, что твоя жизнь просто не может стать еще более драматичной и участить твой и так бешеный пульс, стая репортеров стекается к выходу из твоего жилого комплекса и достает тебя вопросами всю дорогу до школы. Я не шучу: большие пушистые микрофоны, камеры и прочие аксессуары. Теперь я понимаю, как чувствует себя Дженнер-женщина[38], когда ее спрашивают о губах.

– Мисс О’Нилл! Мисс О’Нилл!

Нет. Уходите.

– Иззи? Иззи, ты можешь поговорить с нами о Закари Воне? Его отец пытался связаться с тобой?

Нет.

– Каково это – выставлять свое тело на всеобщее обозрение?

ХВАТИТ.

Они говорят, что просто хотят услышать мою версию событий. Да, как и шестьсот тридцать один блогер/журналист/отморозок, которые прислали мне лично электронные письма, желая узнать, где ПРАВДА, где ЛОЖЬ, СКАНДАЛЬНЫЕ ПОДРОБНОСТИ, а также, цитирую, «насколько большой засранец Тэд Вон».

Многие из них стервятники. Но я до сих пор не понимаю, почему их интересуют мое обнаженное подростковое тело и отвратительная сексуальная жизнь. Неужели нет более серьезных тем – войн или чего-нибудь еще? Неужели сексуальные скандалы все еще интересны людям, или мы вернулись в две тысячи седьмой год? Неужели я слышу жужжание бритвы Бритни?

Честно говоря, это напоминает проход сквозь строй. Дэнни нигде не видно. Вероятно, «золотая рыбка» все еще дуется на меня и на то, что Вон получает больше внимания, чем он. Но, к счастью, Аджита, мой ангел-хранитель-тире-питбуль, всячески старается закрыть меня от вспыхивающих камер. Это было немного похоже на то, как если бы муравей решил заслонить Хагрида, но все равно тронуло меня.

Кстати, добравшись до кабинета, я собираюсь оторвать Вону его шары и сшить из них куклу на руку, а затем, с помощью моего инновационного приспособления, рассказать журналистам, что я думаю об этом невероятном подонке.

10:54

Единственный школьник, не считая Аджиты, кто не общается со мной как с прокаженной, это – сюрприз – Карсон Мэннинг.

Мы встречаемся перед вторым уроком у фонтанчика с водой. Он подкрадывается ко мне сзади и сжимает мои плечи.

– Привет. Ты как, справляешься?

От него пахнет гелем для душа: скорее всего, он идет с тренировки.

Я вытираю образовавшуюся дорожку воды возле рта [есть ли какой-нибудь способ изящно попить воды из фонтанчика?] и поворачиваюсь к нему, натягивая на лицо самую убедительную улыбку.

– Думаю, у меня все в порядке. Стараюсь не смотреть новости.

На нем серая футболка и черные джинсы, и мне хочется сорвать их с него. Приятно осознавать, что сексуальный скандал не отпугнул ненасытную нимфоманку, живущую во мне.

Карсон потирает лоб, обеспокоенный такой моей самозащитой.

– Не вини себя. Пожалуйста, только не надо… – Он замолкает и качает головой.

– Не надо чего? – подсказываю я, поправляя рюкзак.

У меня ужасная привычка таскать учебники на правом плече вместо того, чтобы натянуть лямки на оба. Поэтому, думаю, недалек тот день, когда я превращусь в горбуна из Нотр-Дама.

Он оглядывает оживленный коридор, где школьники всех возрастов и социальных положений смотрят на нас и заговорщически шепчутся.

– Пожалуйста, не надо думать, что ты виновата хоть в чем-то из этого, хорошо? Потому что это не так.

У меня комок встает в горле.

– Я постараюсь.

А затем, несмотря на взгляды и шепотки, он сжимает меня в самых больших медвежьих объятиях, в какие я только когда-либо попадала.

– Ты сильнее, чем они, – с теплотой и ободряюще шепчет он мне на ухо. – Черт, ты сильнее, чем большинство людей.

И прежде чем я успеваю ответить, он выпускает меня из рук, поднимает учебник, который уронил, и, подарив мне еще одну утешающую улыбку, отправляется на следующий урок.

Последние несколько дней мне казалось, что мои внутренности нашпиговали сосульками стыда, но Карсон растопил их. Потому что он не изменил своего отношения ко мне. Он смотрит на меня так же, как раньше: будто я смешная и крутая, и та, с кем он хочет быть рядом. Словно я человек, а не кусок мяса.

Что-то колет в груди, но это не печаль.

11:35

Черт побери! Как только своевременная беседа с парнем, который мне не безразличен, возвращает мне веру в то, что я смогу пережить все это, моя история попадает в новостную ленту BuzzFeed. Я вышла на мировой уровень.

Ну, вернее семья Вона вышла, а я просто попала под раздачу. В нашем штате все еще законно выкладывать интимные фотки своих бывших, чтобы позлить их, к тому же громкое имя сына политика не могло не привлечь внимания СМИ и не вызвать обсуждения. А поскольку мне восемнадцать, и юридически я не ребенок, то они могут выкладывать мои фотографии, не опасаясь услышать обвинения в детской порнографии.

Часть меня радуется, что кто-то поднял эту дискуссию. Только хотелось бы не быть ее предметом.

В очередной раз я обновляю свою электронную почту в надежде получить письмо о конкурсе [и чтобы удовлетворить параноика внутри меня, который все еще беспокоится, что продюсеры увидят мою фотографию и сложат два плюс два]. Nada[39], но зато мне пришло еще больше писем от журналистов и блогеров с просьбой дать им эксклюзивное интервью, несколько гневных сообщений, а также предложение от одного из этих мерзких брендов чаев для похудения продвигать их продукцию своим двумстам тринадцати подписчикам в «Инстаграме», так как, видимо, теперь я – международная икона пороков современного мира.

До сегодняшнего дня я получала лишь письма вроде «Вы потолстели и у вас опустились руки?» или заманчивые предложения сделать липосакцию за один доллар у черта на куличках, но, видимо, век спама уже на исходе.

13:20

Хотя к обеду я уже начинаю привыкать чувствовать себя сплошным травмированным нечто, сегодняшние события выносят ситуацию на какой-то нереальный уровень – теперь обо мне как о шлюхе узнал весь мир.

Школьники прислушиваются к нашим с Аджитой приглушенным разговорам и записывают их на телефон. А ведь мы просто обсуждаем, какой фильм посмотреть в выходные.

Они фотографируют и снимают видео, и в тысячный раз разглядывают мою фотографию в стиле ню, мастурбируя в свою расползшуюся лазанью. [И снова я не удержалась. Если ты в данный момент ешь лазанью или любое другое запеченное блюдо из макарон, то приношу извинения за этот образ.]

Я понимаю, что гражданская журналистика[40] должна развиваться, чтобы освещались произошедшее на протестах, жестокость полиции и стихийные бедствия, в этом есть свои плюсы. Но это? Серьезно?

Подростки, наверное, отправляют друг другу тысячи своих откровенных фотографий каждый день. Чем же моя так интересна? Спор о законности порномести – это одно. Но демонстрация моего тела ради спортивного интереса – другое.

К тому же, ребята-школьники, вы действительно думаете, что новостной канал Fox News заплатит вам за фотографию моих перекрещенных за скамейкой ног только потому, что я оказалась в центре внимания? Неужели вы так отчаянно нуждаетесь в нескольких четвертаках?

Аджита изо всех сил пытается отвлечь меня и продолжает рассуждать, посмотреть ли нам высокобюджетный триллер или артхаусное кино, но в конце концов мы сдаемся и отправляемся в рощицу, чтобы провести остаток обеденного перерыва подальше от других людей и всего мира.

Ну, знаешь, за исключением нашего учителя физкультуры, также известного как шимпанзе-кроссфитер. Но рядом с ним я чувствую себя комфортно. Он словно живет в своей вселенной, отдельно от нас, простых смертных, думая лишь о том, сколько отжиманий он может сделать прежде, чем потеряет сознание, поэтому есть вероятность, что он не видел меня голой. В любом случае это победа.

14:34

Мисс Кастильо почти не говорит о стихотворении Уолта Уитмена «О капитан! Мой капитан!» на английском. Она обращает внимание на враждебность и напряжение, царящие в классе, и произносит мотивационную речь о важности доброты и воздержания, и тому подобного. Но ощущение, что она тут же распадается под дружное: «Даже не начинайте». Все равно с ее стороны было мило попытаться сделать ситуацию чуть менее дерьмовой.

Зато потом она просит меня задержаться после урока, дожидается, пока все покинут класс, садится и расплывается в самой покровительственной улыбке.

– О милое дитя.

Я сопротивляюсь желанию затянуть Guns N’ Roses[41] и вместо этого натягиваю на лицо маску послушной девочки.

– Для тебя настало тяжелое время, да?

Что-то вроде этого я уже выслушала почти от каждого учителя в нашей школе. Как только я, по их мнению, лажала, они отводили меня в сторонку и затевали долгий и мучительный разговор о непростой доле сироты. Они смотрят на мою поношенную одежду и распущенные волосы, как у пугала, и думают, что моя жизнь так же трагична, как у Энни[42], и зачастую у меня не хватает наглости разрушить их заблуждения.

Я получаю еще одну приторно-сладкую улыбку.

– Наверное, очень тяжело потерять родителей в столь юном возрасте.

Я пожимаю плечами. Какого ответа она от меня ждет?

– У меня было тринадцать лет, чтобы свыкнуться с этим.

А затем она перевоплощается в «неравнодушного взрослого» и выдает шекспировский монолог о том, что последствия глубоких травм, таких как потеря родителей, проявляются и через много лет.

– Я это говорю к тому, – продолжает она, – что никто не обвиняет тебя в том, что ты…пошалила, и ты можешь рассчитывать на поддержку от окружающих независимо от того, что будет дальше. Понимаешь?

О да. Как же взрослые любят говорить «пошалить». Это смешно, потому что, когда они употребляют это слово для описания своего поведения (например, когда занимаются сексом или выпивают), оно приобретает более позитивную окраску. Одна из причин, почему я так люблю бабушку: она никогда меня им не упрекала.

Обычно я пропускаю подобное мимо ушей, но по какой-то причине сейчас оно меня задевает. Наверное, потому что я уверена: с Воном она не вела такую беседу.

– Простите, мисс Кастильо, но что вы подразумеваете под словом «пошалить»? Я изо всех сил пытаюсь это понять.

– Наш Господь не поддерживает добрачный секс, Иззи, – сочувственно склонив голову, говорит она. – Ты же знаешь.

И в этот подходящий/неподходящий момент мой безжалостный монстр поднимает свою уродливую голову.

– Ой! Ну, к счастью, я атеистка, и у меня есть основания полагать, что научный мир не интересует личная жизнь девочек-подростков.

Она судорожно сжимает рукой изящный крестик на ее колье, словно пытается оградить это неживое воплощение «нашего Господа» от подобного богохульства. Хотя готова поспорить: если Господь действительно всевидящий и всемогущий, то он сталкивался и не с таким.

– Он все равно любит тебя, Иззи. И всегда готов простить того, кто попросит об этом. Надеюсь, ты это знаешь.

– Потрясающе, – ухмыляюсь я. – В таком случае я могу еще немного пошалить, прежде чем он сотрет все записи.

Я переборщила. Знаю. Поэтому с напускной покорностью добавляю:

– Я могу идти?

Люди в моем родном городе очень серьезно относятся к религии, поэтому не стоит дразнить медведя, если ты не хочешь, чтобы за тобой погнались с вилами по главной улице.

[Что, кстати, меня и так ожидает. Не откладывай книгу.]

14:59

В коридорах и столовой я чувствую себя знаменитостью. Школьники, которых я даже не знаю, похоже, разрываются между желанием: а) позаискивать передо мной, чтобы узнать все сплетни, а потом продать их в газету Daily Mail; и б) при виде меня сделать такое лицо, будто их угги трахает лабрадор. Некоторые даже пытаются сделать и то, и другое одновременно, что, на мой взгляд, похвально.

Ожидая, пока начнется математика, я поддаюсь соблазну и читаю статью с зацепившим меня заголовком: «Почему вы должны переживать по поводу обнаженной Иззи О’Нилл». Вообще-то понятно, почему именно на эту статью я положила глаз: мне и самой интересно, из-за чего весь сыр-бор.

Сюжет статьи основывается на том, что порнография – это что-то немыслимое, а автор пытается защитить меня и мои поступки. Статья начинается с галереи скриншотов из «Твиттера», на которых видны все грубые слова, сказанные политиками, журналистами и подонками всего мира в мой адрес. Например:

«Несмотря на мнение Ким Кардашян, демонстрация сисек и вагины всему миру НЕ ОТНОСИТСЯ к феминизму».

«Нет ничего более отталкивающего, чем шлюха. Прикройся, девочка».

«Эти обнаженные подростки отвратительны. Неужели мы так плохо воспитали молодое поколение? Где мы ПРОКОЛОЛИСЬ?»

«Я понимаю, что мы должны осуждать фотографию в голом виде Иззи О’Нилл, но… ЧЕРТ ВОЗЬМИ. Спасибо, что поделились #милыесиськи».

«Иззи О’Нилл и Закари Вон символизируют, что не так с подростковой культурой».

Но затем эта обалденная журналистка проходится по каждому от моего имени, напоминая им о возложении вины на жертву и нарушение неприкосновенности частной жизни. Что отправление фотографии восемнадцатилетним в стиле ню – это не преступление. Как и порноместь.

Слышите, черт возьми, слышите?

15:51

Не могу поверить в только что произошедшее. Хотя нет, могу – и от этого мне еще хуже.

Урок математики, как обычно, проходит словно психологическая пытка, сродни экспериментам русских по лишению человека сна. Но я держу себя в руках, притворяясь, что хоть немного понимаю в синусах и косинусах, при этом не свожу взгляда с часов на дальней стене, следя за мучительно медленно передвигающейся секундной стрелкой. Затем случается чудо – и раздается звонок. Все начинают собираться и тайком застегивать пеналы под партами, отвлекая от этого внимание покашливаниями. Я в том числе.

Но прежде чем мне удается сбежать, мистер Вонг говорит:

– Мисс О’Нилл, задержитесь на минутку.

Головы одноклассников тут же поворачиваются ко мне. Они смотрят на меня как на актрису дешевого комедийного сериала, желая насладиться моим унижением. Они жаждут этого. Те фотографии возбудили их аппетит, и теперь они хотят большего.

Покусывая губу изнутри, я останавливаюсь перед его столом. Мне кажется, будто я попала в ловушку, и меня охватывает такая безысходность, какой я еще не чувствовала в эти дни.

– Да, сэр.

К огорчению моих одноклассников, он дожидается, пока они все выйдут, и закрывает дверь. Я предвкушаю очередную лекцию о моем отвратительном поведении в духе Кастильо.

Когда мистер Вонг возвращается к столу, то присаживается на него спереди, оказываясь невероятно близко ко мне, и раздвигает ноги. Это напоминает мне кадр из фильма «Назови меня своим именем», который я недавно смотрела. Мистер Вонг изо всех сил старается поддерживать несуществующую репутацию крутого учителя.

– Что я могу для вас сделать, мистер Вонг? – спрашиваю я, когда он ничего не говорит.

Мистер Вонг как-то странно кивает, словно оценил, что я сказала или сделала. Затем расплывается в неприятной ухмылке, значение которой я не могу понять.

– Ты очень хорошо справляешься, мисс О’Нилл.

– Сэр?

– С вниманием СМИ. – Он пристально смотрит на меня. – Мне нравится, что ты не унываешь. – Из его рта пахнет салатом с тунцом.

Я отступаю на несколько шагов, оставляя некоторое расстояние между нами, и прислоняюсь к первой парте.

– Мм, спасибо, сэр.

– Ты не стыдишься того, кто ты есть, не так ли, Иззи? – На его лице появляется жуткая улыбка, от которой волосы на моих руках встают дыбом. – Но тебе и нечего стыдится. Ни… капли.

А затем его взгляд скользит на юг, и в этот момент я понимаю, что он видел ту фотографию. И сейчас вспоминает об этом. Он пялится на мою одежду, но видит перед собой обнаженное тело, которое скрывается под ней.

Старая Иззи, та, что существовала до всех этих событий, возможно, ответила бы ему. Возможно, накричала на него или посоветовала отвалить. Но она ушла. И все, на что у меня хватает сил, – это выбежать из кабинета, чувствуя, как мои глаза жжет от слез, а каждый сантиметр моего тела покрывается мурашками. Я проношусь по коридору мимо обеспокоенного Карсона так, будто от этого зависит моя жизнь, а затем вылетаю из парадных дверей и останавливаюсь, только когда оказываюсь на свежем воздухе.

Замерев на нижних ступенях крыльца и пытаясь перевести дыхание, я борюсь с желанием соскрести с себя кожу. Всем плевать, кто я на самом деле: на мой характер, душу, чувство юмора, – меня оценивают по зернистому фото и паре сисек. Как какой-то сексуальный объект.

Интересно, перестану ли я когда-нибудь чувствовать себя такой грязной?

16:17

Мне не по себе из-за того, что я пролетела мимо Карсона несколько минут назад, поэтому, как только привожу себя в порядок в туалете и подкрашиваю блеском губы, сразу отправляюсь к своему шкафчику в надежде снова наткнуться на него. Мое желание сбывается, но не так, как хотелось бы. Совершенно не так.

Напротив моего шкафчика собрались несколько баскетболистов, и Карсон среди них. На их плечах висят спортивные сумки, и, судя по всему, они собираются на тренировку. Они не замечают, что я подхожу к своему шкафчику и дрожащими руками пытаюсь ввести код.

Думаю, лучше попробовать встретиться с Карсоном позже, когда он будет один. Я не готова сейчас иметь дело с тычками и неуместными шутками его товарищей по команде.

– …фотографию. Эх, черт. У нее хорошее тело, верно? – говорит коротышка, которого я не знаю.

Он хихикает и вращает мяч на указательном пальце, пока Карсон копается в своем шкафчике.

Я навострила уши. Они говорят обо мне?

Хватит параноить, О’Нилл. Наверное, он просто говорит о девушке, с которой встречается.

– Поддерживаю, – писклявым голосом говорит Бакстер. – Особенно пирсинг на сосках… – Он целует кончики пальцев, словно французский официант, нахваливающий миску лукового супа.

Все смеются.

– Но я бы не притронулся к ней даже под дулом пистолета, – добавляет коротышка. – Не после того, как ее, обнаженную, увидел весь мир. Спрос рождает предложение, верно? И если ты отдаешь что-то бесплатно, никто тебе за это не заплатит. К тому же у нее там, наверное, уже дырка протерлась. А еще легкодоступные девушки все с ЗППП.

Теперь я уверена, что не параноик. Они определенно обо мне.

Чувствуя, как горят щеки, я засовываю голову в шкафчик. Но даже закопавшись в пустые пакетики из-под конфет с арахисовой пастой и учебники, я все равно слышу, о чем они говорят.

Или не говорят, как Карсон.

Он не защищает меня. Ни единым словом. Просто молча слушает, как его друзья разбирают меня по кусочкам.

18:59

Наконец, после бесконечной репетиции «Гэтсби», я выхожу из школы, чувствуя себя совершенно вымотанной. Если я не усну в ближайшие пять секунд, то медленно и с особой жестокостью выпотрошу кого-нибудь шариковой ручкой.

Репортеры не отстают от меня по дороге домой, но все прошло более спокойно, чем утром.

Чем больше я думаю о Карсоне и случившемся в коридоре, тем сильнее колет в груди. До сегодняшнего дня он так старался поддержать меня и не обращался со мной, как с грязью, из-за фотографий. И при этом молча слушал, как его друзья поливают меня дерьмом.

Он действительно заботится обо мне? Или это представление для меня? Он просто хочет переспать со мной? Или его больше заботит, что друзья станут осуждать его за общение со мной? Я не знаю, что хуже. Это такое тяжелое испытание: скачки от плохого к ужасному и обратно.

Это выматывает, и я хочу, чтобы все поскорее закончилось.

Вспомнив, какой ощутила прилив сил и уверенности в себе после съемок скетча про Selfie Pay, я пытаюсь продумать сюжет для трехактного сценария по моей новой идее про лесбийскую пару в неудачном браке. Но, кажется, я потеряла дар речи. Ощущение, будто мне вырывают зубы. Только не так болезненно. Обычно мне не сложно придумать ключевые сцены, но сегодня ничего не выходит.

Может, я слишком сильно устала, чтобы сосредоточиться на таком большом проекте. Может, мои писательские соки текут, только если я пишу пародии.

С другой стороны, обычно мой мозг переполнен сотнями идей для скетчей, и мне остается лишь протянуть руку, ухватиться за одну из них и выплеснуть ее на бумагу. Но сейчас ничего смешного, остроумного или поэтичного в голову не приходит.

Я листаю новостную ленту, надеясь почерпнуть сатирическое вдохновение. Читаю интервью со спортсменами, биографии политиков и репортажи с Ближнего Востока, но в голове не возникает ни одной шутки. К тому же мне все время приходится отводить взгляд от боковой панели, где на четвертой строчке новостей дня виднеется заголовок статьи: «Сын сенатора замешан в сексуальном скандале».

Нет. Нет, нет, нет. Не лезь туда, О’Нилл. Игнорируй это.

Что насчет пародии? Может взять что-то из прочитанных книг или просмотренных фильмов и поднять на смех?

Ничего.

Мой творческий оазис ресурсов, кажется, стал напоминать Сахару.

20:03

Я пишу Аджите. Я собираюсь рассказать ей о мистере Вонге, а также о том, что Карсон не заступился за меня. И в этот раз искренне хочу поделиться с ней своими чувствами. Рассказать, как паника и бессилие сжимают мои кости.

«Чувствую себя немного подавленной. Зайдешь вечером?»

Она отвечает минут через пятнадцать: «Извини, подруга, я тусуюсь с Карли после тренировки по теннису. Давай завтра? ХО»

Я засовываю телефон под подушку и сворачиваюсь под покрывалом, вероятно, выглядя так же жалко, как себя чувствую.

22:14

Я смываю макияж, когда слышу, как звонит домофон. Угадай, кто через несколько минут подходит к моей двери?

Дэнни.

6 октября, четверг

13:02

Вчера вечером я так разозлилась, что даже не смогла заставить себя записать наш диалог с мистером Уэллсом. На самом деле я все еще злюсь, поэтому просто лежу в кровати, стараясь проглотить подступающую тошноту, какая, наверное, бывает у Меланьи, когда она смотрит на Дональда, снимающего рубашку.

Так вот, он появляется с таким невинным видом [Дэнни, а не Трамп], просит разрешения войти, и Бэтти любезно предлагает ему горячего какао с виски, несмотря на то, что он за рулем. Дэнни отказывается и просит разрешения поговорить с ее внучкой наедине – это довольно смешно, потому что наша квартира не больше квадратного метра – и здесь не существует такого явления, как конфиденциальность [об этом я узнала в то же время, что и о предназначении вагины]. Как бы там ни было, Бэтти идет в гостиную и быстро прижимается ухом к тонкой стене. Я в этом уверена потому, что прекрасно слышу, как она пытается высосать маковое зернышко из своих вставных зубов.

– Что случилось, Дэнни? – спрашиваю я в своей манере.

Я не знаю, какой оборот примет разговор, поэтому решаю использовать проверенные методы. [Оглядываясь назад, могу сказать, что мне стоило начать со слов: «Привет, ужасный маленький кретин». Но век живи, век учись.]

Дамблдор с интересом наблюдает за нами. Дэнни проводит руками по своим спутанным волосам, которые сейчас напоминают дреды. Я подумываю о том, чтобы прочитать ему лекцию о культурной апроприации[43], но не решаюсь.

– Я просто… хотел тебя увидеть, – наконец говорит он. – Убедиться, что у тебя все в хорошо, несмотря на происходящее.

Лучше поздно, чем никогда.

Мы почти не говорили с тех пор, как он предложил мне помощь. Даже когда в BuzzFeed впервые написали статью о фотографии, он держался на расстоянии. И теперь мне кажется, что уже слишком поздно и этого будет недостаточно, но, думаю, Дэнни заслуживает шанса исправить ошибку. Мы же так долго дружим. Он словно член моей семьи, и ему тоже сейчас тяжело.

– О, знаешь, у меня все в порядке. Ситуация отстойная. Но, ты знаешь, все хорошо.

Это преуменьшение, и оно звучит так же глупо, как утверждение, что ситуация на Ближнем Востоке «слегка напряженная», но я не в настроении вдаваться в подробности.

Честно говоря, Дэнни выглядит ужасно. Его кожа шелушится, как засохшее печенье, а глаза красные. Я думала, я запатентовала подобный вид в прошлом году, когда Аджита уехала изучать швейное дело в летний лагерь, а я так сильно скучала, что практически не спала. Поэтому видеть Дэнни в таком состоянии удивительно.

После нескольких секунд неловкого ерзанья и рассеянного перебирания крошек от тоста, оставшихся на столе [у Дамблдора чуть не случается припадок, и он их буквально всасывает], Дэнни говорит:

– Хорошо. Я рад. Просто… просто хотел, чтобы ты знала… что я прощаю тебя, Из.

Такого я не ожидала. Насколько мне помнится, я никак его не обижала, только если своим поцелуем, который больше не должен повториться. По-моему, мне никто не запрещал целоваться, парни вообще делают это все время. Может, не стоило делать это с лучшим другом, но так уж получилось.

– Меня… что? – В этот раз я и в самом деле теряю дар речи.

– Я прощаю тебя. Правда. Все хорошо.

– Но… почему?

– Потому что не хочу, чтобы мы враждовали. Только чтобы мы были вместе… – Он замолкает, увидев ярость на моем лице.

– Нет, я имею в виду – за что ты меня прощаешь? – с раздражением уточняю я.

Он вопросительно смотрит на меня сквозь свои очки, которые необходимо протереть.

– За все.

Может, из-за усталости или гормонов, или это стало последней каплей в моей чаше терпимости ко всякому дерьму, но я еле сдерживаюсь, чтобы не врезать ему.

– Что ты подразумеваешь под «все», Дэнни? Ну же.

– Ну, ты знаешь, – заламывая руки, говорит он. – За устроенный скандал. За то, что спала с кем попало. За обман. За встречи с Аджитой без меня. За отправку откровенного фото. За поцелуй с Карсоном у меня на виду. За растоптанные цветы. За обращение со мной как с дерьмом из-за предложения помочь деньгами. Ты хочешь, чтобы я составил список?

– Звучит так, словно он у тебя уже есть, – огрызаюсь я.

– Что с тобой? Я пытаюсь быть хорошим.

– В точку! Ты «прощаешь» меня за то, как ведет себя любой парень в старшей школе. И все потому, что ты такой «хороший парень».

– Что это значит?

– Ты хоть раз задумывался, что мне не нужно твое прощение за все это? – спрашиваю я. – Мы не вместе, Дэнни. Я могу встречаться с кем захочу. И мне не обязательно получать твое одобрение, чтобы принять решение, что делать со своим телом. Так что засунь свое прощение себе в задницу.

Я не оставляю надежды, что сейчас он отступится – спрячет голову в руках, на глаза набегут слезы, полный джентельменский набор, – но он, очевидно, в таком же боевом настроении, поэтому рычит, как Римус Люпин в полнолуние, и говорит:

– Знаешь, после всего, что я для тебя сделал, ты должна быть благодарна, что в твоей жизни есть такие люди, как я. Не каждый парень будет мириться с подобным дерьмом, не говоря уже о том, чтобы быть с тобой. А остальные? Где они сейчас? Может, рассказывают на CNN, что ты пустышка?

ТЫ ИЗЗЗЗЗДЕВАЕШШШШЬСЯ НАДО МНОЙ???

– Должна быть благодарна? – кричу я. – За то, что ты унижаешь меня с уважением? Проваливай из моего дома, Дэнни. Прямо сейчас.

Клянусь, я слышу сквозь стену, как Бэтти шепчет: «Проклятье!» Хотя, учитывая мои невероятные усталость и разочарование, мне могло и показаться.

К его чести, он уходит.

И сейчас я сижу в кафетерии, пересказывая все в подробностях Аджите. Она так же злится на него, как и я из-за ее наклонностей питбуля, и мечтает провести ему ректальный экзамен бутылкой кетчупа, когда ее телефон гудит. Она опускает взгляд – и тут же на ее лице появляется ужас.

– Что? Что случилось? – спрашиваю я.

– Без паники… – медленно говорит она. – С этого лучше начинать всегда.

Она кусает нижнюю губу, водя глазами по экрану. Затем, даже не глядя на меня, в неверии качает головой и говорит:

– Карсон Мэннинг продал свою историю.

Сердце ухает к пяткам, как камень с горы.

– Продал свою историю? Какую историю?

А затем наступает худший момент в моей жизни. Она морщится.

– Ты сказала ему, что я лесбиянка?

16:44

Карсон дал интервью одной из региональных газет. Они попросили его рассказать свою историю, так как он миллион раз упоминался в блоге «Шлюха мирового класса», а он на это решился, скорее всего, потому, что ему нужны были деньги или у него нет души. И все им рассказал.

Все-все. Не только свое мнение по поводу дерьма, которое уже всем было известно, например о той роковой вечеринке [как ни странно, он не упоминает, что наш секс длился менее сорока пяти секунд] и моих интимных фотографиях, но и то, что произошло между нами с того времени. Как я написала ему сообщение с извинениями, тем самым, если верить статье, признавая свою вину. Как встречалась с ним на баскетбольной площадке. Про мои дурные шутки о Фритцлях.

Есть и цитата, в которой он называет меня шлюхой.

А еще в статье – скриншоты нашей переписки.

«Эй, твоя подруга Аджита же ни с кем не встречается? Один из моих товарищей по команде хочет пригласить ее на свидание».

«Она и правда ни с кем не встречается! Но я не уверена, что твердые пенисы – это ее тема. И мягкие тоже. Думаю, пенисы вообще не ее любимый вид гениталий».

Не думаю, что журналист заботился о чувствах Аджиты или парня, который хотел пригласить ее на свидание. Часть статьи посвящена моим отвратительным манерам и тому, что теперь все девочки-подростки в мире потеряли самоуважение и чувство собственного достоинства. Но в основном автор поддерживал все, что говорило семейство Вон с тех пор, как атомная бомба лошадиного дерьма взорвалась в моей жизни. На самом деле, я бы не удивилась, узнав, что Вон заплатил журналисту, чтобы тот написал эту достойную желтой прессы статью.

Но Аджита тоже пострадала. И я никогда себя за это не прощу.

Карсон написал мне, как только вышла статья. Он утверждает, что никому ничего не говорил, что мы оба облажались, что не стал бы такого делать. Утверждает, что его телефон взломали, а статью придумали, основываясь на нашей переписке. Возможно, это правда. Может, его телефон взломали. А может, и нет.

Уже не знаю, во что верить. И даже не о Карсоне сейчас мои мысли. Я дерьмово себя чувствую и думаю лишь о том, как ужасно поступила со своей лучшей подругой.

Почему мне пришло в голову, что могу шутить о том, о чем сама Аджита никогда не говорила? Почему это внезапное и жестокое необдуманное решение пришло мне в голову, и я бросила лучшую подругу под автобус ради глупой шутки?

Все это время в СМИ обсуждали череду моих отвратительных ошибок; то, что мне стоит обдумывать свои поступки; то, что я настолько недальновидна и безответственна, что даже не понимаю, какими катастрофическими могут быть последствия.

До этого момента мне не хотелось признавать это. До этого момента я осознавала свои поступки и всячески отгоняла мысли о том, что в чем-то ошиблась. Да, я переспала с парнями. Да, выпила пива. Да, отправила свою откровенную фотку. Но эти поступки ежедневно и ежечасно совершают миллионы людей, не только подростки, но и взрослые. Где-то в глубине души я знала, что я не плохой человек, и мне оставалось лишь цепляться за эти мысли, как за спасительный плот.

Но эта ситуация? Аджита? Это была моя ошибка. Необдуманное решение.

И это делает меня ужасным человеком.

Я в тысячный раз пытаюсь дозвониться до нее – моей прекрасной лучшей подруги, которую готова защищать до последней капли крови, моей прекрасной лучшей подруги, которую так сильно обидела, моей прекрасной лучшей подруги, которая никогда меня не простит, – потому что она убежала из столовой в слезах.

Но она не берет трубку.

20:59

Я только что получила письмо из Лос-Анджелеса. Мой сценарий попал в шорт-лист. И меня это совершенно не радует. Ни капли.

7 октября, пятница

07:14

Весь мир сошел с ума. И это нехорошее, причудливое безумие, как Аджита после двух стаканов пива или «Шоу ужасов Рокки Хоррора».

Ох, Аджита. Сердце сжимается всякий раз, когда я думаю о ней. Я отправила ей больше тысячи сообщений, но она на них не ответила.

И я не виню ее.

Интересно, видели ли статью ее родители? Интересно, устроила ли ее большая семья ей допрос с пристрастием? Интересно, не разрушила ли я ее жизнь? Интересно, была ли я настолько далека от истины, что это ей ни капли не навредило? Я просто хочу знать, причиной насколько большого ущерба я стала для нее.

Хотя наказания мне не избежать. Фотографию на скамейке показали вчера в вечерних новостях. Вечерние новости! Это не смешно, я же обычная девочка-подросток, которая любит начос, конфеты с арахисовой пастой и секс. Так зачем приглашать на телевизионное шоу в прайм-тайм какого-то политического аналитика, чтобы обсудить с ним кампанию Тэда Вона, его ошибки в воспитании и последствия участия его сына в этом глупом скандале в маленьком городе?

Зачем всему семейству Вона каждый раз вспоминать меня, когда они хотят высказать свое дурацкое мнение о воздержании?

Зачем профессиональные журналисты называют восемнадцатилетнюю девочку шлюхой?

Мне сегодня придется идти в школу, потому что я отстаю практически по всем предметам. Я предпочла бы усесться голышом на дорожный конус, чем ходить по школьным коридорам. Но мое упрямство вопит, как банши: «Да пошли вы, парни! Да пошли вы все! Я не позволю вам трахать мне мозги!» Вот только они с легкостью это делают, а я не очень хорошо с этим справляюсь.

Например, вчера я так сильно ревела, уткнувшись в Дамблдора, что на его шерсти не осталась чистого места от соплей и слюней. Поэтому Бэтти пришлось купать его в кухонной раковине, пока я продолжала истерически рыдать из-за различных вещей: а) неприятных статей в прессе; б) обожаемой бабушки и домашнего животного, которым приходится преодолевать огненные ямы ада и/или кочки на трассе для беговых лыж из-за меня; в) Вона, оказавшегося невероятным козлом, хотя на вечеринке он показался мне совершенно безобидным; г) брови, которая до сих пор не отросла после яростного выщипывания и только подчеркивает мое косоглазие; д) людей, пишущих «поедим» вместо «поедем»; е) лучшей в мире подруги, которая, вероятно, никогда больше со мной не заговорит, что я несомненно заслужила; ж) моего ангела-хранителя, миссис Крэннон, которую я разочаровала; з) влюбленности в Карсона, оказавшегося очередным засранцем… и так до бесконечности.

Короче говоря, мне нужно пойти в школу и притвориться, что я в Англии эпохи Тюдоров. И если мне на глаза попадутся Вон, Дэнни или Карсон, то представить себя Генрихом VIII по отношению к ним[44]. Я понимаю, что мы не женаты, поэтому метафора не совсем точна, но будь уверена, я не почувствую и капли раскаяния, когда увижу публичную казнь этих предателей козлов.

У меня, правда, есть опасения, что я не смогу как следует замахнуться топором, но ведь Эддард Старк делает это с легкостью. Буду держать тебя в курсе.

08:05

Как обычно по утрам, Бэтти предлагает мне тарелку с хлопьями и столь необходимый разговор по душам, прежде чем я отправлюсь в Эджвуд для того, чтобы провести там очередной убийственный день.

Я с хрустом поглощаю колечки «Лаки Чармс», а она прихлебывает молоко со дна с крошками.

– Послушай, малышка, – причмокнув губами, говорит она, как только у нее в тарелке ничего не остается, – я знаю, что сейчас тебе тяжело, но обещаю – это скоро закончится. Ты хоть представляешь, как быстро люди переключают свое внимание? Уже через месяц они о тебе забудут. Знаю, что до тех пор ветер погнет немало деревьев, но у тебя есть чем заняться. Например, сценарием! Ты же прошла на следующий этап. Миссис Крэннон, должно быть, в восторге.

– Я ей еще не говорила, – отвечаю я.

– Так чего ты ждешь? Тащи свою задницу в школу, натяни улыбку на свою милую мордашку и скажи своей наставнице, что у нее есть основания тобой гордиться. Договорились?

– Хорошо, – вру я, зная, что все еще не готова показаться в кабинете миссис Крэннон.

Я вообще не уверена, что когда-нибудь смогу посмотреть ей в глаза. Да и вообще кому-либо. Я даже уклоняюсь от обеспокоенного взгляда Бэтти, хотя знаю, что она беззаветно меня любит.

Стыд проник даже в мои кости. И они кажутся мне невероятно тяжелыми, когда я покидаю свое крошечное убежище-дом и выхожу в мир, полный людей, которые меня презирают.

08:27

На пути в школу еще больше журналистов, они преследуют меня, и без Аджиты, которая меня защищала, все кажется намного хуже. Они не отстают от меня до самых школьных ворот со своими пушистыми микрофонами и телевизионными камерами, блокнотами и мигающими диктофонами, хотя я не говорю ни слова. Я даже стараюсь сохранять крайне безразличное выражение на лице на случай, если вдруг они захотят запечатлеть меня: а) сердитой, б) опустошенной или б) какой угодно, кроме как в образе бездушной ледяной королевы, в котором я предпочитаю казаться.

За школьными воротами не лучше. Ко мне никто не подходит, но все на меня пялятся. Такая сцена уже стала штампом, но так и есть. Все. Пялятся. Ни один человек не отводит взгляда, пока я пересекаю двор. Я слышу обрывки разговора – с уже привычными словечками «шлюха», «шалава» и «самоуважение», – но не позволяю себе роскоши задержаться, чтобы послушать остальное.

Как бы я ни презирала мальчика японца, который гонялся за мной с телефоном, или неряшливого парня, подошедшего ко мне, чтобы сказать комплимент по поводу пирсинга на соске, но благодаря им я не чувствовала себя в изоляции.

Нет ничего хуже ощущения, когда на тебя смотрят, но даже не пытаются с тобой заговорить. От него жжет и колет, словно ты муравей, жарящийся под увеличительным стеклом.

10:23

Тэд Вон использует мою откровенную фотографию как повод для выражения своих патриархальных женоненавистнических взглядов. Он публикует категоричное заявление о том, как скучает по старым временам, когда женщины и элегантно одевались, и вели себя почтительно, и прислуживали своим хозяевам мужчинам как тихие маленькие бесхребетные мышки. И все в этом роде.

Меня ужасно раздражает, что я стала иконой всех проблем американских подростков. Некоторые так стараются привлечь к себе внимание, что даже отправляются на реалити-шоу и притворяются безмозглыми идиотами, а я всего лишь жила своей жизнью: занялась сексом на скамейке в саду и отправила фотографию в стиле ню одному засранцу, но каким-то образом обо мне узнала вся страна.

А ведь среди подростков есть реально достойные стать иконами поколения. Те, что борются за равенство, с несправедливостью, за права человека. Так обратите на них внимание. Я его совершенно не заслуживаю. Мой новый статус знаменитости делает для меня пребывание в школе совершенно невыносимым. Кто-то написал безумную и озадачивающую фразу на двери туалетной кабинки: «Иззи О’Нилл – в президенты!». А ниже добавлено розовым маркером: «Общества шлюх». Согласна, это немного забавно и гораздо интереснее, чем большинство оскорблений, которые я слышала в свой адрес, но все равно неприятно.

Пока я писаю и восхищаюсь некоторой оригинальностью клеветы в мой адрес, две каких-то девушки начинают болтать. Судя по голосам, девятиклассницы. И их разговор примерно такой:

– Мы просто перебрасывались сообщениями, понимаешь? Слегка подшучивали друг над другом. Он и правда забавный, в смысле живой, веселый, я прямо подзаряжалась от него, понимаешь? С ним легко говорить, в отличие от наших ровесников, понимаешь?

– Да, понимаю.

В этот момент я прямо чувствую облегчение, что мы установили понимание Второй Девочкой сказанного Первой.

– А затем ни с того ни с сего он начинает посылать мне странные сообщения! Спрашивает, что бы я надевала или делала, если бы мы встречались. Мне было так неловко, но пришлось ему подыграть, чтобы он не подумал, что я фригидна, понимаешь?

Господи.

– Боже, Луиза! Не могу в это поверить!

– Знаю! Но самое невероятное то, что он попросил прислать ему фотографию. Я подумала: «Фу, нет!» Мне бы не хотелось закончить, как Иззи О’Нилл, понимаешь?

– Тьфу, конечно, понимаю. Меня удивляет, что она еще не выпрыгнула из окна.

И в этот момент я выхожу из кабинки. Выражения их лиц представляют собой кладезь для шуток, но мне почему-то совсем не хочется смеяться.

10:59

Ни Аджита, ни Карсон, похоже, не появлялись в школе. Что касается Карсона, то я даже рада. Хоть мне и не хочется в этом признаваться, он начал нравиться мне по-настоящему. Сейчас я чувствую себя опустошенной: он оказался даже хуже, чем остальные. А больше всего на свете мне ненавистно то, что Дэнни оказался прав: «Не каждый парень будет мириться с подобным дерьмом, не говоря уже о том, чтобы быть с тобой. А остальные? Где они сейчас? Может, рассказывают на CNN, что ты пустышка?»

Так что да, меня радует, что Карсона здесь нет. Как бы мне ни хотелось поотрывать ему конечности за то, что он сделал, я сейчас просто не готова к серьезному столкновению.

На самом деле, я вообще ни к чему не готова. Хотя обычно я гиперактивнее, чем среднестатистический кокер-спаниель [это наглая и вопиющая ложь: я ленива до мозга костей], последние несколько недель выжали из меня все соки. Силы меня покинули.

Это прозвучит меланхолично, но в последнее время все, чего мне хочется, – уснуть и очень долго не просыпаться. Не потому, что я хотела бы умереть. Совсем нет. Это желание девочек из туалета никогда не исполнится. Но радоваться жизни мне в последнее время намного сложнее, чем раньше, и я бы с огромным удовольствием поспала подольше, чтобы проснуться, когда эта история покроется пылью.

Ох, как страшно получить дурную славу на международном уровне из-за того, кто ты есть.

Но знаешь? Я бы с радостью терпела это всю жизнь, если Аджита простила бы меня. Мне жаль, что она не появилась в школе. Будь она здесь, это означало бы, что у нее все хорошо, что ее родители на сожгли ее на костре и не отправили в одно из этих ужасных исправительных учреждений для не гетеросексуальных людей.

Зачем я это сделала? Серьезно, о чем я думала, когда отправляла то сообщение Карсону? В том-то и дело. Я совершенно не подумала. Ни секунды. И из-за этой небрежности создала так много проблем. Меня безумно пугает, что я могу так эпично и безвозвратно все испоганить и не понять этого, пока не станет слишком поздно.

Почему я такая? Я знаю, что моя обычно флегматичная и комичная натура может нравиться. [Полагаю, именно поэтому ты до сих пор торчишь тут со мной. Ты прочла уже пятьдесят тысяч слов про мою жизнь и до сих пор не сбежала! Ты заслуживаешь медаль, это точно.] Но этот поступок не нормальный. И это не нормально, что я такая.

Я отправляю Аджите еще одно сообщение: «Мне очень жаль. Очень-очень жаль. Я люблю тебя. Прости меня. Пожалуйста, поговори со мной. Или нет. Потому что я определенно этого не заслуживаю. Просто знай, что мне безумно жаль. Я такая потерянная без тебя XXXX».

А вот Вон сегодня в школе, но старательно избегает меня. Наверное, он слышал о том, что я планирую обезглавить его с особой жестокостью в духе жителей Вестероса.

И вдруг – после того как все, что я знала о себе и окружающих меня людях, лопнуло как мыльный пузырь – мне приходит в голову интересный вопрос: «Действительно ли тот, кого мне следует здесь ненавидесь, – это Вон?» Да, он произнес ту дурацкую речь в столовой, которая потом попала в прессу, и он несколько раз вел себя со мной как мудак (например, растоптал мои цветы), но я могу понять, почему так произошло: он боится своего отца. И хоть совершает глупые поступки – как и я, по-видимому, – но не думаю, что в них был злой умысел. Скорее страх и отчаянное желание заслужить одобрение.

Тот, на кого я действительно должна направить всю свою злобу, – человек, который из частного происшествия между мной и Воном раздул полномасштабный скандал. Человек, создавший блог. Человек, который выложил мою фотографию. Это был холодный расчет и ужасный поступок. Вот это было совершено со злым умыслом.

Я должна разоблачить его.

11:45

Когда я выхожу из кабинета биологии после крайне травмирующего препарирования сердца свиньи, то вижу ту, кого совершенно не ожидала увидеть в школе: Бэтти.

Она выходит из кабинета директора и выглядит взбешенной. Директор, суровый парень с большими седыми усами, подходит к ней пожать руку, но она игнорирует его и устремляется прочь. Она чуть не сбивает с ног стайку девушек, сбившихся у фонтана как гусыни-разини [Зацени эту аллитерацию. Если вдруг случилось невероятное – и ты изучаешь эту книгу на уроке литературы, то, пожалуйста, не стесняйся указать среди моих качеств отличное владение литературными приемами. Но, скажу по секрету, это просто счастливая случайность, только учителю об этом не говори.]

Наконец Бэтти замечает, что я смотрю на нее, и бросается ко мне с безумным блеском в глазах.

– Иззи! Дорогая внученька! Почему ты мне не сказала, что ваш директор – кретин с самым отвратительным в мире запахом изо рта?

Она говорит так громко, что ее слышат все в радиусе пятидесяти километров, но в данный момент меня это мало заботит. Моя репутация и так уже валяется в канаве, и это чудовищное преуменьшение, поэтому ей никак не повредит моя бабушка в образе обезумевшей психопатки.

– Бэтти-О. Позволь спросить, что ты здесь делаешь? – Я натягиваю на лицо напряженную улыбку.

– Ну, Из-спиногрыз, я…

– Веселенькое прозвище ты придумала.

– Спасибо. Так вот. Я решила поговорить с директором школы о том, что он даже не пытается отыскать создателя блога «Шлюха мирового класса», и о его наплевательском отношении к тому, как обращаются с тобой в этом богом забытом святилище гоблинов-идиотов.

Вокруг собралась небольшая толпа, чтобы послушать наш разговор, а с ними и мистер Вонг. Со стороны кажется, будто он вышел из класса, чтобы получше рассмотреть разыгрываемое представление: сумасшедшая бабулька пошла вразнос в так называемом святилище гоблинов-идиотов. Но я знаю правду. Скорее всего, он хочет убедиться в том, что я не донесла на него. Что это драматическое представление никак с ним не связано.

– Ну и? Что он сказал?

Лицо Бэтти становится цвета свеклы.

– Забавно, что ты спросила! Он сказал, что по поводу блога проводится расследование, но у школы ограниченные ресурсы, и случаи самопиара у них не в приоритете.

Что за хрень?

– Самопиара?! Кто-то залез в мой телефон! Это перекладывание вины за насилие на жертву! К тому же порноместь – это не игрушки. Как минимум в тринадцати штатах за это и посадить могут.

– Так я ему и сказала, Из-спиногрыз, но гоблин-идиот ответил мне на это парой ханжеских замечаний о самоуважении. А еще сказал, что в нашем штате выкладывание интимных фотографий других людей не преступление, в отличие от секса в публичных местах. И нам стоит еще быть благодарными, что никто не выдвинул обвинения.

– Это произошло на частной территории.

– Знаю, знаю. Но он, кажется, думает, что мне стоит, цитирую, «залечь на дно, чтобы ситуация не стала еще хуже, чем сейчас».

Я выдыхаю, надувая щеки.

– Черт побери.

– Да, действительно, черт побери.

После того как Бэтти прощается со мной, столпившиеся вокруг нас ученики шепчутся и не спешат расходиться. Я очень надеюсь, что мои слова об обвинении жертвы услышаны ими, хотя бы некоторыми.

Залезли в мой телефон. Вторглись в мое личное пространство. Мою интимную жизнь выставили на обозрение всей страны. Мне надоело винить себя в этом.

Когда Бэтти уходит, я иду в рощицу. Единственное место на школьном дворе, где я могу передохнуть. А мне отчаянно хочется скрыться от глаз, следящих за мной, взглядов, которые не отрываются от меня ни на секунду. Я от этого задыхаюсь.

Но когда я добираюсь до поляны, обнаруживаю там Дэнни. Он сидит на земле, прислонившись спиной к дереву, на которое опиралась я, когда мы с ним ругались несколько недель назад после нашего случайного поцелуя.

Его лицо спрятано в руках, а тощие плечи вздрагивают. Он… плачет? В последний раз я видела, как он плакал, когда нам было по двенадцать лет.

Под моей ногой хрустит веточка, но Дэнни никак не отреагировал. Он, кажется, еще не видел и не слышал, что я пришла, и мне безумно хочется развернуться и уйти. Его последние слова, сказанные мне, все еще гудят в голове: «Знаешь, после всего, что я для тебя сделал, ты должна быть благодарна, что в твоей жизни есть такие люди, как я. Не каждый парень будет мириться с подобным дерьмом, не говоря уже о том, чтобы быть с тобой».

Просто уйди, Иззи, Уходи.

Но это не так легко. Когда ты дружишь с кем-то очень долго, его боль или грусть задевают немного и тебя. Это твоя семья, и даже если ты злишься, даже если вы поссорились, все отходит на задний план, если кому-то из вас плохо.

– Дэнни, – осторожно говорю я, не желая его напугать.

Но он меня не слышит.

– Дэнни? – громче повторяю я.

Он замирает, будто его поймали с поличным. Потом шмыгает носом, утирает его и говорит:

– Уходи, Иззи.

– Нет, – возражаю я. И подхожу ближе. – Ты расстроен. Давай отбросим на время наши разногласия. Что случилось?

– Неужели тебе не все равно? – грустным голосом с нотками язвительности спрашивает он. – Я же ничего для тебя не значу.

– Ты знаешь, что это неправда, – упорствую я. – Ты мой лучший друг. И мне не наплевать, если тебе больно.

Я подхожу еще ближе, пока не оказываюсь рядом с ним, но он все так же продолжает смотреть перед собой, стиснув зубы.

– Что случилось, Дэнни? – вновь допытываюсь я. – Поговори со мной. Это из-за родителей?

На секунду на его лице появляется задумчивость, будто он решает, сказать мне или нет, но затем качает головой, растворяясь в новом потоке слез.

– Пожалуйста. Просто уйди.

И я ухожу.

12:36

Обед. Столовая. Я сижу в одиночестве на скамейке, пытаясь спокойно съесть сырные палочки и томатный суп. Я пересолила суп, поэтому каждый раз, когда отправляю ложку с ним в рот, выгляжу как бульдог, попробовавший лимон, но, уверена, в моей жизни в целом на сегодняшний момент это не самая серьезная трагедия. Тем не менее мне потребовалось полчаса, чтобы начать есть, поэтому суп уже остыл и покрылся пленкой.

Карли и группа ее подруг-теннисисток сидят на скамейке позади меня, но я не прислушиваюсь к их разговору, потому что меня не интересуют мячи. Но потом до меня доносятся слова, от которых я замираю.

– …эта цыпочка, Аджита, – говорит белая девушка с афрокосами [я не шучу]. – Это правда? Между вами что-то есть?

– Уф, боже, нет, – говорит Карли так, будто никогда не слышала ничего более отвратительного. – Она меня так раздражает. Ходит за мной, как потерянный щенок. Я всего лишь из вежливости пригласила ее на отбор, а теперь она попала в команду и мне от нее не избавиться.

Гнев, который я пыталась подавить всю неделю, начинает бурлить в крови.

– Правда? – спрашивает другая девушка. – Мне показалось, что вы неплохо провели время в рощице на прошлой неделе, и если судить по сообщениям, просочившимся из телефона этой шлюхи Из…

Все начинают хихикать. Боже, я ненавижу старшую школу.

– Заткнись, ладно? – щелкает Карли, как палочка сельдерея, которую она грызет. – Зачем такой, как я, интересоваться кем-то вроде нее? Она карлик и думает, что веселая, а еще ее странные индийские родители…

Как бы я ни старалась оставаться спокойной, но встаю, беру тарелку с холодным супом и выливаю его на голову Карли.

Вокруг стола раздаются вздохи и визги, а Карли чертовски сильно кричит. Кусочки томатов скользят ей в рот и в декольте. Запахло так, будто взорвалась соусная фабрика. Школьники заглядывают в столовую, замирают и смотрят, не веря своим глазам.

Возвышаясь над Карли, как осуждающий родитель, я насмехаюсь над ней и ее самодовольством, которое покрыли кусочки томатов.

– Ты никогда не будешь достаточно хороша для Аджиты Дутты.

А затем ухожу. Или, по крайней мере, пытаюсь. Еще до того, как я добираюсь до двери, кто-то хватает меня за руку. Мистер Ричардсон.

– Мисс О’Нилл. В кабинет директора. Прямо сейчас.

14:25

– Она могла бы получить ожоги третьей степени, – сердитый голос мистера Шумера еще тише, чем обычно.

Он пугает своей холодностью и спокойствием, как президент Сноу в «Голодных играх».

В его офисе невероятно чисто и аккуратно, и он никогда не включает отопление, поэтому я практически вижу пар, вырывающийся из моего рта. Здесь как в морге.

Я сижу перед его столом, не собираясь стесняться или раскаиваться в своем поступке.

– Я же не поджигала ее. Суп к тому моменту остыл.

– Ты не знала этого наверняка.

– Знала, – таким же спокойным тоном говорю я. – Потому что ела его секунд за тридцать до случившегося.

Мы молча сверлим друг друга взглядами, и тишину нарушает лишь гул ламп и проезжающих по улице машин.

– Почему ты это сделала? – спрашивает он, но, судя по его голосу, правильно ответить мне не удастся.

Он просто пытается еще сильнее унизить меня, доказать, что я неконтролируемый монстр.

– Потому что они с неуважением говорили о моей лучшей подруге.

На соседнем стуле лежит шарф Бэтти. Вероятно, она оставила его здесь утром. Конечно, просто совпадение, но это придает мне сил. Словно она здесь со мной. Я поднимаю его и оборачиваю вокруг шеи, вдыхая такой знакомый запах – виски и какао.

– Ох, – говорит он с отвратительной усмешкой, – я удивлен, что вы знакомы с понятием «уважение».

Гнев снова бурлит во мне, но я изо всех сил стараюсь сдержаться. Чтобы доказать, что способна контролировать себя.

– Они хамки.

Он, словно робот, откидывается на спинку стула, не прерывая зрительный контакт.

– То, что кто-то действует определенным образом, с которым вы не согласны, не означает, что вы можете наказывать его за это.

– Вот вы и разобрались в сути моей проблемы, мистер Шуман, – с издевкой говорю я. – Ведь несколько недель назад я тоже поступила так, как не понравилось некоторым людям. И с этого момента мир лишь наказывал меня за это.

И снова повисает тишина. Но я не замечаю этого, потому что его взгляд вероломно опускается на мою грудь, правда, всего на пару секунд.

Он тоже видел ту фотографию. Ну конечно.

Я демонстративно вскидываю подбородок. И прежде чем успеваю отговорить себя, добавляю:

– И поскольку эта тема так важна для вас, может, вы захотите поговорить об уважении с одним из учителей. Всем известный учитель математики не сводит с меня глаз. Особенно когда задерживает после урока, чтобы сделать неуместные замечания.

Он прищуривается. Свет отражается от его часов прямо мне в глаз, но я даже не вздрагиваю. Я ломлюсь дальше.

– Разве вы не хотите узнать, кого именно из учителей я обвиняю в сексуальных домогательствах, мистер Шумер? Или мне лучше пожаловаться школьному совету? Мне подойдет любой из вариантов.

– Можете попробовать, – пренебрежительно усмехаясь, отвечает он. – Но после ваших выходок не думаю, что хоть один член правления воспримет ваши обвинения всерьез. Мисс О’Нилл, почему мне это кажется небольшим совпадением? Почему вы вспомнили об этом инциденте, как только оказались под угрозой дисциплинарного взыскания? Но ложные обвинения в сексуальных домогательствах не помогут вам соскочить с крючка. – Гнев застилает мне глаза, и я борюсь с желанием взобраться на стол и вцепиться ему в лицо. – Мне следует немедленно отстранить вас от уроков. Но я не буду этого делать.

– Дайте угадаю, – фыркаю я. – Потому что я трагическая сирота?

– Что-то вроде этого.

Мы сверлим друг друга взглядами еще несколько минут. Кажется, будто это недолго, но бывают моменты, когда время тянется будто вечно. Например, когда ждешь, пока в пробке тебя пропустит какой-нибудь водитель или пока микроволновка согреет еду. И сейчас один из таких случаев.

Я понимаю, что он ждет моих извинений, но их не будет.

– Можешь идти, – наконец говорит он. – Но в следующий раз я не буду так снисходителен. Ваше поведение и так привлекло много внимания к нашей школе, мисс О’Нилл, и если вы не успокоитесь, то сделаете только хуже себе. Я знаю, что у вас было трудное детство, но моя чаша понимания скоро переполнится, и мне придется принять меры.

А теперь он ждет от меня благодарностей за то, что позволил мне соскочить с крючка, но и их не будет.

Я ухожу, не сказав ни слова.

16:47

Отчаявшись вновь поверить в этот мир, я поднимаюсь в кабинет миссис Крэннон после уроков. Вместо горы фантиков ее окружают смятые салфетки и баночка с ментоловым маслом, а нос краснее, чем попа бабуина. Ей-богу.

И все же, увидев, в каком я измученном состоянии, она единственная, кто сочувствует мне.

– О Иззи. Бедняжка. Как твои дела?

У меня мурашки бегут по коже. Мысль, что эта милая, душевная и добрая женщина видела мою вагину, так отвратительна, так мучительна, что я едва могу вздохнуть. Но почувствовав, что в легких нет ни капли воздуха, я пытаюсь протолкнуть его туда.

С силой сглотнув, я усаживаюсь на стол, не желая обрекать себя на несколько минут ада на мучительно неудобном стуле.

– Я в порядке. Вроде. Просто не знаю, как на все это реагировать, понимаете? Стоит ли мне давать отпор? Или просто залечь на дно на некоторое время?

Высморкавшись так громко, словно прогудев в трубу, она бормочет в салфетку:

– Ну, думаю, только ты можешь дать ответы на эти вопросы. Правильных не существует. Просто делай то, от чего тебе самой будет комфортно, и помни, что ты не совершила абсолютно ничего плохого. Те, кто действительно переживают за тебя, тоже так думают и смотрят на тебя совершенно по-другому.

Хоть она и очень милая, но мои щеки горят от смущения, пока я осознаю, что мой учитель театрального мастерства действительно видела меня голой. Помнишь сны из детства, в которых случайно приходишь в школу без одежды и все смотрят на тебя, но спрятаться негде – и от этого хочется умереть?

Для меня это реальность. И мне от нее не сбежать.

Я хотела поговорить с ней о моем сценарии, но чувствую себя слишком подавленной. Поэтому ухожу, даже не попрощавшись.

Может, она и окрикивает меня, но я ничего не слышу из-за ревущей в ушах крови и пульсирующей в венах ненависти к себе.

16:59

Я почти не замечаю его.

Спешу по коридору корпуса искусств и общественных наук. Голова низко опущена, сердце колотится, и я мечтаю лишь о том, чтобы поскорее оказаться на свежем воздухе, при этом в глубине души понимая, что не почувствую себя менее грязной.

К счастью, вокруг никого нет. Большинство школьников либо на тренировках – да, даже в пятницу вечером, потому что спортбол – это зло, – или отправились отдыхать. Восторг от предстоящих выходных – это чужеродное понятие для меня в эти дни.

Но тут тихий, спокойный ремикс регги расплывается по коридору, хотя дверь в художественную студию закрыта. Это так странно, так неуместно, что просто взрывает мое сознание. И мысленно возвращает меня в недалекое прошлое – на вечеринку Бакстера, когда я сидела на мягком диване, потягивая пиво, а Карсон прижимался к моему плечу. Когда… ничего еще не произошло.

Я останавливаюсь.

Художественная студия дальше по коридору, и, хотя дверь закрыта, жалюзи на окно не опущены. Меня охватывает любопытство, поэтому подхожу поближе, отчего музыка становится громче. Не такой громкой, как на вечеринке, да и качество звука – словно ее включили на телефоне, но это определенно та же мелодия. Карсон стоит спиной к двери и рисует на гигантском холсте, установленном на мольберте. Я подкрадываюсь к окну, чтобы получше рассмотреть картину, но он своим телом закрывает половину рисунка. На той части, что мне видна, изображен знакомый звездно-полосатый флаг… пятна белого и красного я видела на его рубашке, когда он поцеловал меня в коридоре, а синего – на его руках.

Близко подойдя к холсту, Карсон подкрашивает что-то кисточкой и внимательно рассматривает детали. Я будто прирастаю к месту, хотя и чувствую, что вторгаюсь в его личное пространство. Он как-то предлагал мне показать свою работу, но, как я уже говорила, это было до всего безумия.

Только я собираюсь уйти, оставив его рисовать дальше, ради чего он, вероятно, пропустил тренировку, как Карсон отворачивается от холста и тянется за краской. Его рубашка задирается, обнажая полосу темного торса, но не это приковывает мой взгляд.

По центру холста, окрашенная в бирюзовый цвет, изображена статуя Свободы, которую тащит раб-афроамериканец. Он вспотел от усилий, а из ран по его телу струится кровь. Позади него виднеются фигуры еще сотни рабов, которые уменьшаются и уменьшаются, в конце концов исчезая вдали, сливаясь с полотном американского флага. И все это окрашено в яркие и выразительные цвета, а игра света и тени так умело передана, что кажется, будто факел статуи Свободы освещает лишь ее, а не рабов внизу.

Черт, Карсон талантлив. Он хорошо играет в баскетбол – черт возьми, он отлично играет, – но это? Это совершенно другой уровень. Это так невероятно, что аж дыхание перехватывает.

Спокойный ремикс регги заканчивается. В этот момент Карсон поворачивается обратно к холсту и краем глаза замечает меня. Наши взгляды встречаются через стекло. И что-то нечитаемое проскальзывает на его лице. Внутренний голос подсказывает мне подойти к нему и сказать, насколько невероятна его работа. Насколько невероятен он.

Но тут на меня обрушиваются воспоминания. Он предал меня. Продал меня.

И тогда трепет перед его талантом отступает, начинает играть другая песня, а я выхожу на свежий воздух, которого, как мне казалось, так жаждала. Но увидев Карсона, я узнала правду.

Все, чего я жажду, – это Карсон.

18:13

Бэтти ушла на одно из своих бредовых вечерних занятий. Их проводят бесплатно в общественном центре. По-моему, в пятницу вечером у них йога-рисование пальцами, где они пишут друг друга обнаженными, принимая для этого немыслимые позы. Смейся сколько хочешь, но Бэтти теперь обладает гибкостью вдвое складывающегося циркача, а если подольше посмотреть на ее картины, они кажутся не такими уж жуткими.

Ее не будет весь вечер, а это значит, у меня есть время, чтобы покопаться в интернете и попытаться выяснить кто – и почему – превратил мою жизнь в ад, так как школьному совету, по-видимому, это совсем не интересно. Отсутствие Бэтти выгодно мне вдвойне: а) я могу плакать сколько хочу, не беспокоясь о ней; и б) мне не нужно делить с ней Wi-Fi – это бонус, потому что она постоянно незаконно скачивает фильмы, хотя у нее никогда не получается открыть эти файлы. Она худший пират в мире. Я делаю тыквенный латте с пряностями, используя капучинатор из магазина распродаж, и усаживаюсь на диван рядом с Дамблдором и коробкой салфеток [которые мальчики-подростки используют совсем для другого, насколько я знаю]. А затем загружаю блог «Шлюха мирового класса».

Все последние посты содержат лишь ссылки на статьи в СМИ с очаровательными замечаниями от владельца блога, такими как: «Вот что происходит, когда ты шлюха мирового класса!» Это все еще задевает меня, но я ищу кое-что другое. Мне нужно вернуться к первым сообщениям.

Я нажимаю «Предыдущая страница», пока не добираюсь до цели. Самый первый пост. Фотография, на которой запечатлено, как я занимаюсь сексом с Закари Воном на скамейке в саду. Подпись гласит: «Иззи О’Нилл, непревзойденная шлюха, за работой». Также есть несколько тегов: «#шлюха #шалава #секс #сучка #бесстыдница». А ниже тысяча семьсот четыре комментария.

Дерьмо. Когда я впервые открыла этот блог, под постом было только два комментария: оба от анонимных пользователей и оба довольно банально повторяющие, какая я шлюха. Но тысяча семьсот четыре? Как я думаю в них разобраться?

Я начинаю с самых рейтинговых комментариев. Тщательно просматриваю десятки сообщений о том, что никто и никогда после этого не станет воспринимать меня всерьез, о том, что теперь я даже мечтать не могу о какой-либо карьере, заслуживаю гореть в аду вечность, раз занялась сексом до брака. Да уж. Возможно, главный подозреваемый – мисс Кастильо.

Но сейчас меня интересуют лишь ответы владельца блога «ШМК» – правда, их на удивление мало. Только под самыми мерзкими и унизительными комментариями можно увидеть его странные фразочки: «Проповедую», «Аминь!» или «Благослови господь». Поэтому я предполагаю, что человек, создавший блог, скорее всего, религиозен, и это неудивительно. Это все, что мне удается узнать.

Пробежавшись по постам в «Фейсбуке», я узнаю, что Вон получил приглашение от Стэнфордского университета. Его статус лайкнули четыреста три раза и оставили по его поводу сто восемьдесят девять комментариев, но ни в одном из них не упоминается его член. И я даже не знаю, почему меня это удивляет.

Я открываю «Твиттер». Я не заходила сюда ни разу с тех пор, как это все началось, поэтому не уверена, что морально готова к потоку обидной клеветы, которая неизбежно обрушится на меня. Но потом задумываюсь: насколько она может быть хуже того, что я уже видела? Все самое ужасное, что могли сказать обо мне, уже стало общественным достоянием. Мне и с лупой не найти чего-то нового. На данный момент доподлинно установлено, что мои кривые сиськи и я заслуживаем самой мучительной смерти. Так что, «Твиттер», попробуй удивить меня.

Спустя примерно десять минут просмотра тегов, поиска по моему имени и пролистывания ленты я не чувствую ни капли удивления от оскорблений. Я не прочла ничего нового. Ни от сотен политиков, правых журналистов и религиозных организаций, порицающих меня, ни от обычных людей, возмущающихся произошедшим, ни от школьников, которых я считала своими друзьями. Даже есть твит от королевы невозмутимости Шэрон: «Я единственная не вижу привлекательности? Девушке следует сбросить вес, прежде чем следующее ее откровенное фото попадет в интернет». Это слегка задевает, особенно после того, как я взяла ее под свое крыло и позвала сняться в нашем скетче. Но мне нужно двигаться дальше как можно быстрее.

Тэд Вон тут выступает больше всех, он каждый час пишет обо мне и своем ангеле сыне. У меня нет самоуважения, я мерзавка, шлюха и олицетворяю все пороки нынешнего молодого поколения. А еще пытаюсь разрушить жизнь его сыну, навредить его будущей карьере, выставить его плохим парнем. И что мне нет места на этой планете. Бла-бла-бла.

Но что меня удивляет – это огромное число людей, выступающих в мою защиту. Это и слова поддержки от девочек-подростков, которые говорят, что, несмотря ни на что, я красивая, заслуживаю уважения и мне нечего стесняться. И рассуждение членов феминистических организаций о давлении и женоненавистничестве. И призывы обратить столько же внимания на пенис Закари Вона от обозревателей, анализирующих проявления гендерного неравенства и осуждение женщин за бесстыдство.

На каждый отрицательный комментарий – один положительный. Мне должно стать от этого лучше, но это не так. Это слишком. Все это – слишком.

Бэтти нет. Аджита и Дэнни ненавидят меня. Даже Дамблдору интереснее лизать свои яйца, чем лежать со мной.

Целый мир смотрит, как я страдаю. Даже наслаждается этим. Каждый знает, кто я, каждому есть что сказать обо мне. И я никогда еще не чувствовала себя такой одинокой.

8 октября, суббота

08:15

Я почти не спала этой ночью из-за сильного сердцебиения. Примерно в пять я наконец задремала, но через несколько часов меня разбудил стук в дверь.

Еле открыв глаза и еще не до конца проснувшись, я прислушиваюсь, как Бэтти отпирает замок и открывает дверь.

Звучит тихий голос, мужской и смутно знакомый. Но в нем нет южной гнусавости Дэнни или четких аристократических интонаций Вона. Он теплый, сиплый и уверенный.

Карсон.

Я не могу разобрать, о чем они говорят, но тон Бэтти довольно суровый. Затем снова хлопает дверь, и через несколько секунд она садится на край моей кровати. Я переворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, осознавая, что мои глаза, скорее всего, склеившиеся и опухшие из-за слез, пролитых ночью. Она гладит мои волосы, убирая самые непослушные пряди за мои уши Дамбо.

– Пришел Карсон. Он хочет поговорить с тобой.

Я издаю бессвязный стон.

– Он сказал что-то о томатном супе, но я, вероятно, ослышалась.

Бэтти сидит сгорбившись и выглядит грустной. Эта выходка лишила ее последних сил, а ей ведь работать сегодня. Еще один пункт, который нужно добавить в бесконечный список того, за что я чувствую себя виноватой.

– Карсон настаивает на том, что это был не он. Что не разговаривал с прессой. Ты веришь ему? – тихо спрашивает она.

– Не знаю, – бормочу я. – Я уже не знаю, кому верить. Даже себе не верю. Особенно себе.

– Не говори так. Никогда так не говори. Ты лучшая из всех, кого я знаю. И очень сильно тебя люблю. И сделаю все, чтобы защитить тебя. – Она целует меня в лоб, и новая волна рыданий захлестывает меня. – Я скажу ему, чтобы уходил.

– Спасибо, бабушка, – хриплю я. – Я тоже тебя люблю.

10:43

Из-за выходки с томатным супом, о которой родители Карли тут же сообщили прессе, журналисты стали обсуждать методы воспитания моей бабушки или их вероятное отсутствие, и Бэтти пришлось отговаривать меня от похода на местную радиостанцию, где я собиралась разгромить ведущего программы, как Халк-разрушитель.

Как и большинство самых мерзких оскорблений, эти комментарии были замаскированы под беспокойство. Вспомните, как фэтшеймеры[45] читают нравоучения тучным людям, хотя на самом деле они лишь осуждающие гадины, которым не нравятся растяжки, и поэтому они готовы давиться коктейлями, заменяющими еду. Так и эти репортеры в комментариях выражают свою обеспокоенность из-за программы социальной защиты и ее недостатков, удивляясь, как пожилая женщина с мизерным доходом смогла получить опеку над осиротевшей внучкой, рассуждая о том, была ли она морально готова вырастить ребенка, который получил такую травму, и не виновата ли Бэтти О’Нилл, что ее внучка стала такой неразборчивой шлюхой.

Тебе нужно добавить это в свое резюме: «Иззи О’Нилл: талантливый писатель, не очень хороший математик и неразборчивая шлюха XO».

Я могу лишь представить, каким бы был комментарий Аджиты. И кажется, у меня получилось.

Бэтти ведет себя так, будто общественное негодование по поводу родительских навыков ее не беспокоит, но я знаю, что это ее расстроило. Обычно она поет оптимистичный мотаун[46] в душе, и после сегодняшнего утреннего исполнения «Everybody Hurts» с импровизированными рэп-вставками, красивого, однако тревожного, я забеспокоилась.

Я вновь перечитала письмо о шорт-листе. О том, что у меня есть три недели, чтобы исправить сценарий, прежде чем они отберут финалистов. О том, что я подаю надежды и что судьи уверены, что меня ждет светлое сценаристское будущее.

Но мне по-прежнему все равно.

12:34

Твою мать. Я знаю, кто создал блог «Шлюха мирового класса». И… твою мать.

Автор блога совершил критическую ошибку. Он зарегистрировал аккаунты для «ШМК» во всех социальных сетях и связал их. А затем разместил фотографию с садовой скамейкой в «Инстаграм».

И случайно репостнул сообщение в личный аккаунт «Фейсбук».

Когда я бездумно захожу на свою страничку, пока ем свой обед, первая новость, которую я вижу в ленте, – садовая скамейка с надписью: «Иззи О’Нилл – шлюха мирового класса».

С аккаунта Дэнни.

Мой бывший лучший друг разрушил мою жизнь, разжег сексуальный скандал национального масштаба и заставил меня почувствовать себя куском дерьма лишь потому, что я отказала ему. Что я захотела лишь дружить с ним.

«После всего, что я для тебя сделал».

Он думал, что заслужил мою любовь.

И когда я не согласилась с этим, то отомстил, уничтожив меня.

Думаю, в глубине души я всегда знала: это он. Но поверила ему, когда он стал все отрицать. Я хотела поверить, потому что тяжелее признать, что мой лучший друг меня предал.

Нет. Оглядываясь назад, я понимаю: он никогда не отрицал этого. Он ни разу не сказал: «Нет, я этого не делал». Вместо этого говорил:

«Я тринадцать лет защищаю тебя. От нападок в школе, от социальных работников. От самой себя».

«Ты меня в чем-то обвиняешь?»

«Не могу в это поверить. А ведь когда ты позвала поговорить, я решил, что ты передумала. О… нас. Но нет. Ты просто обвиняешь меня в создании блога».

«Да пошла ты, Иззи О’Нилл».

Он никогда ничего не отрицал. Но я закрыла на это глаза. Позволила себе поверить, что я действительно знаю парня, стоящего передо мной. Что он слишком заботился обо мне, чтобы позволить отказу и ревности встать на пути нашей дружбы. Что он никогда не причинит мне боль, ведь он видел, как я столько лет горевала из-за потери родителей.

Меня сейчас должно трясти от гнева. Я должна долго и громко пересказывать свои возмущения Аджите, или кричать на Дэнни, или тщательно продумывать жестокую месть этому жалкому уроду. Но это не так.

Во мне нет ни злости, ни слов. Я чувствую лишь опустошение от его предательства.

И где-то глубоко в душе – скорбь. Я лишилась лучшего друга. Я вспоминаю, каким был Дэнни еще в прошлом году: веселым, умным, преданным. Счастливым. После мы наблюдали лишь отблески прежнего Дэнни – когда он рубился в дурацкие игры; когда взял Праджеша под свое крыло; когда поддержал Аджиту в кризисе в связи с ее будущим; когда обнял меня за плечи, чтобы защитить от журналистов, напавших на меня у школы, – но это не отменяет главного: он уже давно не выглядел счастливым. Не был тем Дэнни, которого я знала.

Может, из-за меня. Может, из-за родителей. Может, еще из-за чего-то, запрятанного так глубоко, что он никогда никого к этому не подпустит. И да, это отстойно. Отстойно, что он переживает трудные времена. Но грусть – это не карточка выхода из тюрьмы, как в «Монополии». Ты не можешь использовать окружающих тебя людей как боксерские груши. Будто они существуют единственно для того, чтобы снова сделать тебя счастливым.

Во всем виноват Дэнни. Он стал злобным, ревнивым и жестоким. И в глубине души я знаю это. Однако мрачная часть сознания, рожденная в этом огне ненависти, все еще винит в этом меня.

Это я зарядила пистолет. Он лишь спустил курок.

16:09

Я решила отправиться к Аджите и умолять ее поговорить со мной. Можно ли тосковать по человеку, как по дому? У меня в животе будто незатягивающаяся рана вины и грусти. Она мне нужна. Это эгоистично, но она нужна мне. Мне нужно, чтобы она перестала меня ненавидеть. Иначе я не смогу это пережить.

Я подъезжаю к ее дому на шатком старом велосипеде, и мне требуется добрых десять минут, чтобы набраться смелости, подняться на крыльцо и позвонить в дверь. [Какое скучное предложение, куда делось мое чувство юмора? Может, Аджита и была им, и я – как тот парень Самсон, который обрезал волосы и потерял свою суперсилу? Может, я просто не смешная без нее. Мне это сложно понять. Вот авторская шутка от Иззи О’Нилл: «Вы слышали о том, что Шекспир использовал самодельные бомбы против своих конкурентов? Они были нашпигованы неудачными рифмами». Ха. Ха-ха. Нет, Аджита определенно была энергией моего комедийного творчества.]

Дверь открывает ее мама, одетая в праздничное красное сари. Она ничего не говорит, а просто строго смотрит на меня. Настроена максимально враждебно. Она маленькая, еще ниже, чем Аджита, и невероятно тучная. Я вспоминаю, насколько она умна, и это только усугубляет мой стресс. Я запугана и физически, и морально.

– Здравствуйте, миссис Дутта, – с трудом выдавливаю я из-за пересохшего горла.

– Иззи, что ты хотела?

Странно, но из их дома не доносится ни звука. Обычно там постоянно что-то происходит: или брат Аджиты рубится в в супергромкие видеоигры, или пять кошек носятся по дому, сбивая вещи и сея хаос вокруг. Но сегодня он напоминает кладбище.

– А Аджита дома?

– Нет.

Я не верю в это ни на секунду.

– Ладно. А вы знаете, где я могу ее найти?

Миссис Дутта вздыхает, снимает очки и устало потирает глаза. Она выглядит чертовски уставшей.

– Я не уверена, что моя дочь хочет тебя видеть, Иззи. Особенно после лжи о ней, которую ты распространила.

«Лжи». Значит, Аджита убедила родителей, что все не так, хотя мне до сих пор неизвестно, правда это или нет. Но я могу ее понять. Они крайне традиционные и крайне консервативные индусы. Я сомневаюсь, что они приголубили бы ее из-за каминг-аута в семнадцать лет. [Посмотри, я даже удержалась от шутки о том, кто бы ее приголубил. Я перевоспиталась. Вроде.]

– Пожалуйста. Я просто хочу объясниться. Извиниться. Пожалуйста, миссис Дутта.

– А что тут объяснять? Свою попытку хоть на минуту привлечь к себе внимание? Это? – Тяжелый вздох. – Ты правда думаешь, что в нашей общине не знают о твоих выходках, Иззи? Ты правда думаешь… – Она осекается. А затем поднимает ладони, ее слова безжалостны, но голос ласковый: – Это не мое дело, и не мне тебя судить. Ты можешь делать все, что тебе нравится. Это твоя жизнь, и ты вправе ее испортить. Только не впутывай в это мою дочь, ладно?

Мое сердце разбивается на тысячи осколков.

– Пожалуйста, – шепчу я, чувствуя, как отчаяние наполняет меня с каждой секундой. – Позвольте мне поговорить с ней. Всего пять минут.

Странное выражение на секунду появляется на ее лице. Думаю, это жалость, которую я так ненавижу.

– Я всей душой сочувствую тебе, Иззи. Это так. Ты всего лишь ребенок – и уже прошла через многое. Ты потеряла родителей в таком юном возрасте… я бы этого никому не пожелала. И это в какой-то степени оправдывает тебя. Но то сообщение? Это непростительно.

Я уже близка к тому, чтобы встать на колени и умолять, когда слышу позади себя бормотание. На миллисекунду на лице миссис Дутты вспыхивает страх, а затем он сменяется гигантской фальшивой улыбкой. Думаю, она предназначена тому, кто стоит у меня за спиной на подъездной дорожке. Повернувшись, я вижу группу индусских женщин примерно ее возраста, одетых в красивые сари бирюзового, фиолетового и персикового цветов. Я пытаюсь вспомнить, какой сегодня день. Наваратри?[47] Дивали?[48] И тот, и другой отмечают осенью, но я не знаю, на какие даты они выпали в этом году.

Боже, я такая дерьмовая подруга. Я должна знать это, но в последнее время вела себя так эгоистично, что едва замечала что-то кроме своего отражения. Неудивительно, что Аджита ненавидит меня.

– Уходи. Сейчас, – сквозь зубы бормочет миссис Дутта.

Я прикусываю губу, чтобы сдержать рыдания, и отступаю к женщинам. Они смотрят прямо на меня. Все замолкают. Одна из женщин, одетая в великолепное сари небесно-голубого и бледно-голубого оттенков, качает головой и цокает.

Я прохожу мимо них с опущенной головой, не в силах посмотреть им в глаза.

Пока я поднимаю велосипед и забираюсь на сиденье, до меня доносятся обрывки разговора у порога.

– …прости, что мы не пришли раньше, но эти слухи…

– …такой скандал в общине…

– …мы не знали, захочешь ли ты нас увидеть, вот и все, – говорит женщина, цыкнувшая мне.

– Это слухи, уверяю вас, – веселым голосом опровергает всё миссис Дутта. – Просто злобная ложь.

Размах последствий того, что я натворила, вновь поражает меня. Одно неосторожное сообщение встряхнуло весь мир Аджиты: ее семью, ее общину, ее жизнь.

Правда это была или нет, но она явно не была к этому готова. Это должно было произойти на ее условиях. А я украла у нее эту возможность. И никогда не прощу себя за это.

17:36

Я не еду сразу домой. Вместо этого медленно качу по городу в странном оцепенении, совершенно не воспринимая то, что происходит вокруг меня. Я еду на автопилоте, выбирая, куда свернуть, интуитивно.

Мне следовало бы быть осторожнее, чтобы не попасть под колеса грузовика или какие-нибудь еще [на мой взгляд, в поэтическом смысле было бы красиво умереть так же, как мои родители, ведь я на сто процентов уверена, что разочаровала их настолько сильно, насколько это возможно, за тот короткий срок, который провела на этой планете], но даже в таком состоянии я объезжаю машины и звоню пешеходам, которые выходят на велодорожку.

«Ты правда думаешь, что в нашей общине не знают о твоих выходках, Иззи?»

Я почти не слышу звуки улицы: рев двигателей, скрип тормозов, смех, порывы ветра и гудки светофора. В голове лишь отчетливым эхом разносится голос миссис Дутты: «Это твоя жизнь, и ты в праве ее испортить. Только не впутывай в это мою дочь».

Мои глаза жжет от выхлопных газов и слез.

«Но то сообщение? Это непростительно».

Это правда? Мне действительно нет прощения? Конечно, люди каждый чертов день совершают и более ужасные вещи, чем я, и при этом они не чувствуют себя так – как полнейшая мерзавка, которая не заслуживает того, чтобы дышать. Так ли это? Или они просто хорошо это скрывают?

Позади меня раздается звук клаксона, но я почти не замечаю этого.

Однажды, когда моя самооценка упала ниже плинтуса – обычная подростковая драма из-за того, что мои сиськи разного размера, которая случилась еще до того, как их увидел мир, – Аджита сказала мне: «Иззи, ненормально то, что люди, размахивающие флагом Конфедерации, чувствуют себя хорошо, а ты нет».

Это все еще правда? Или я уже перешагнула какую-то грань?

Кажется, я остановила велосипед. Или нет?

Если бы в подобную ситуацию попала какая-то другая девушка, я бы убеждала ее сохранять гордость и самоуважение. Да, ты отправила свое фото в стиле ню, занялась сексом с двумя парнями и поцеловала своего лучшего друга, хотя и не хотела связываться с ним.

И что?

Ты вела себя как обычный подросток. Не твоя вина, что всю Америку заинтересовали твои подвиги только потому, что одним из парней оказался сын сенатора. Не твоя вина, что ты не влюблена в своего лучшего друга, а он не смог принять это. Не твоя вина, что это с тобой происходит.

Но есть то, в чем ты виновата. Аджита. Ты облажалась. По-крупному. Ты не подумала, прежде чем заговорить. Ты не первая, кто так ошибся, и не последняя. Думаю, кто-то делает это прямо сейчас, в эту секунду. Прости себя.

Но почему-то у меня не получается прислушаться к этим словам. Я? Я мерзавка. Полнейшая мерзавка. Вся самооценка, которая когда-либо была у меня, испарилась прямо в эту секунду, прямо здесь, посреди оживленной улицы в центре города. И все, чего я хочу, – все, чего заслуживаю, – чтобы подо мной разверзлась земля и поглотила меня.

Но конечно, вселенная так не работает. Как бы тебе ни хотелось исчезнуть, ты этого не дождешься. Зато это случается с такими людьми, как мои родители, которые желают жить, но их сбивают пьяные водители, стирая с лица земли.

Мысль о родителях мучительно возвращает меня в настоящее. Оказалось, я замерла посреди дороги, но «зеленый» уже загорелся, и машины позади меня сердито сигналят. Какой-то придурок высовывается из окна и кричит, что я идиотка. Да, чувак. Знаю. Поверь мне, я знаю.

Я снова начинаю крутить педали, не выбирая дороги. Неподалеку торговый центр. Может, заехать за реквизитом? Идея кажется настолько абсурдной, настолько смехотворно-нормальной, что мне почти смешно. Почти.

Вместо этого я заворачиваю за угол. И первое, что вижу, – как удар в живот.

Аджита и Дэнни. Вместе. Без меня.

Она откидывает голову и смеется над его словами.

В руках у них стаканчики. И хоть я не знаю, что в них, но догадываюсь: горячий шоколад с мятой для Аджиты и чай «Эрл Грей» для Дэнни. Он улыбается. Его волосы сейчас чистые, а на щеках румянец, которого не было, когда я видела Дэнни в последний раз.

И в этот момент я понимаю: они могут жить и без меня. Их миры лучше, когда меня в них нет.

19:48

Бэтти снова ушла. На турнир по настольному теннису. Помнишь, как Форрест Гамп вернулся из Вьетнама и случайно узнал, что феноменально хорошо играет в настольный теннис? То же случилось с Бэтти после потери дочери и зятя. В той неописуемой трагедии была и положительная сторона – бабушка открыла в себе талант игрока в самый бессмысленный вид спорта среди бессмысленных видов спорта. [Прошу не обижаться на меня игроков в настольный теннис. Но правда. Какой в ней смысл?]

Чувствуя себя пустотой в оболочке, как мячик для настольного тенниса, я открываю ноутбук и загружаю Final Draft[49], чтобы отредактировать сценарий. Я так часто перечитывала первые страницы, что уже и не осознаю, есть ли в них какой-то смысл. Но судьи прислали мне по электронной почте тонну комментариев с сообщением о попадании в шорт-лист. По крайней мере, у меня есть некоторое понимание, что нужно изменить. Могу хотя бы отвлечься. Правка помогает мне занять крошечную горошину мозга, пока остальной мой мир разваливается на куски.

Я открываю почту в браузере, чтобы перечитать отзывы, и строка «Непрочитанные сообщения (308)» настойчиво напоминает мне о том, сколько людей знают о моих наклонностях мерзавки. Так как отыскать что-то среди них очень сложно, я фильтрую письма по имени продюсера. И хмурюсь. Потому что вижу: «Непрочитанные сообщения (1)». Я не ожидала от них ничего еще неделю.

Привет, Иззи!

Надеюсь, у тебя все хорошо. Хочу сообщить тебе об изменениях в конкурсе.

После долгих размышлений и обсуждений судьи приняли непростое решение исключить твою работу из шортлиста «Особенного сценария».

Нас сильно беспокоит, что некоторые твои неосторожные поступки, освещенные в прессе, могут привлечь неблагоприятное внимание к конкурсу. На протяжении нескольких лет мы выстраивали определенную репутацию в отрасли, поэтому нас высоко ценят сегодня (и именно поэтому прохождение на последние этапы конкурса – повод для гордости!). В результате, любая угроза этой репутации рассматривается очень серьезно.

Пересмотреть твою позицию нас вынудило также то, что твой сценарий носит сексуальный характер, и, к сожалению, мы приняли решение снять тебя с конкурса.

Я понимаю, что это расстроит тебя, но, мы надеемся, не остановит на пути к миру сценаристов. У тебя большой потенциал, а судьи отмечали в твоей работе то, с чем не так уж и часто сталкивались.

Мы хотим пригласить тебя принять повторное участие в конкурсе через пару лет – когда шумиха вокруг твоей личной жизни уляжется (что, мы уверены, произойдет). И будем очень рады увидеть твое имя в списках участников «Особенного сценария».

Всего наилучшего,

Том.

21:02

Как только я чувствую, что наконец могу выдохнуть, что могу действительно пережить все это, нечто еще более ужасное вновь выбивает воздух из легких.

Боже. Как мучительно потерять все и знать, что это моя вина.

21:06

Когда все только началось, у меня были мимолетные опасения, что продюсеры конкурса могут узнать о скандале. Но я отбросила такие мысли: наверняка они вызваны моей склонностью драматизировать. Судьи, посчитала я, не увидят эти фото, а если и увидят, то пусть им будет стыдно. Я отчетливо помню, как думала о том, что это им нужно будет смущаться, если их поймают за просмотром фотографий обнаженной девушки-подростка.

Но теперь смущение и явный стыд сносят меня саму.

Как, черт возьми, мне рассказать об этом миссис Крэннон? Она будет потрясена. И я не могу перестать думать о пятидесяти долларах. Знаю, что деньги – меньшее из зол, но меня воспитывали помнить об их ценности. Мне доверили их. Пятьдесят долларов для меня – целый мир. Я мучаюсь из-за невероятных знаков любви, поддержки и доверия, оказанных мне в память замечательного отца миссис Крэннон. Ее умершего отца.

Я подвела их. Но еще сильнее я подвела Бэтти. После всего, что она для меня сделала, всего, от чего отказалась, каждой жертвы, которую она принесла. Каждой дополнительной смены, которую она брала. Каждой таблетки болеутоляющего, которую она проглотила. Каждого предложения выйти на пенсию, которое она отвергла. Каждого раза, когда она ставила мои потребности выше своих. Она работала, и работала, и работала, чтобы я могла учиться, чтобы могла писать сценарии в свободное время, чтобы у меня были обувь, зубная паста и вода из крана. Чтобы мне не пришлось жить с Уэллсами после смерти родителей. Чтобы я могла остаться самой собой вопреки всему.

Я обязана ей всем своим миром – и вот так ей отплатила.

21:14

Мой телефон сигналит. Сердце подпрыгивает в надежде, что это Аджита наконец решила ответить на мои сообщения, но на экране вспыхивает сообщение с неизвестного номера: «Убей себя, шлюха».

Я сразу же удаляю его, но слишком поздно. Слова будто выжгли на сетчатке.

21:16

Том написал, что у меня есть что-то особенное. Они будут рады моему возвращению. Мне следует и дальше упорно работать, хотя я и ужаснейшая мерзавка, которую только можно представить.

Наш разговор с Аджитой о том, что, возможно, таким «людям, как я», не место в Голливуде, кажется, был вечность назад.

И я оказалась права. «Людям вроде меня» там делать нечего. Если ты не безупречная и стильная, не безупречная и красноречивая, не безупречная и уравновешенная, не безупречная и богатая – тебе там нечего делать. И электронное письмо лишь подтвердило это.

Посмотри на Вона. Он делал то же, что и я. Он пил пиво, занимался сексом, отправил свою интимную фотографию. И при этом получил приглашение от Стэнфорда. Неужели он достоин лучшего только потому, что богат и мужского пола?

Сердце разрывается. Представь, тебя посчитают настолько никчемной и ужасной, что даже талант и тяжелая работа не позволят тебе удержаться на плаву в деле, которым ты хочешь заниматься больше всего на свете. Представь, что один упущенный шанс лишил тебя всего.

Один момент меняет все. Когда ты отправляешь откровенную фотографию, или шутишь о сексуальной ориентации своей лучшей подруги, или твой автомобиль корежится от столкновения с грузовиком пьяного водителя, твоя жизнь превращается в руины.

Один момент может изменить всё – это самое ужасное, что только можно представить.

Как мы вообще живем, зная это? Зная, как хрупко наше существование, как хрупко наше счастье? Как только ты задумываешься об этом, то сразу опускаются руки. И теперь мне никогда не избавиться от этой мысли.

21:21

Раньше я верила, что смогу справиться со всем сама, что мне не нужна ничья помощь. Но последние несколько недель показали, что я была совершенно и далеко не права. На самом деле мне нужны люди. Нужны мои друзья и Бэтти. Так сильно нужны. Но ирония в том, что я осознала это слишком поздно: я уже потеряла всех.

Я наконец признала, что мне нужна помощь, но ни у кого нет сил, чтобы меня поддержать.

Я чувствую себя чертовски одинокой.

21:27

Пока я ворочаюсь в постели, переживая каждую мучительную секунду последних нескольких недель, меня грызут изнутри мои же ошибки. Все, чего мне хочется, – машину времени.

Я поняла, почему люди спонтанно самовозгораются, – из-за раскаяния. Этого достаточно, чтобы вспыхнуть.

Как много всего навалилось. Слишком много. И я готова на что угодно, лишь бы это остановить.

21:30

В этот, вероятно, самый темный момент моей жизни вновь сигналит телефон.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не швырнуть его в стену: я уверена, что меня ждет еще больше ненависти. Еще одно сообщение, в котором мне пожелают покончить с собой. Но я все же смотрю, смутно надеясь, что это Аджита.

Еще один неизвестный номер.

«Эй, Иззи! Это Мэг. Мы вместе ходим на математику, помнишь? Надеюсь, у тебя все в порядке. Знаю, что тебе нелегко, но мне хотелось сказать, что я считаю тебя сильной и храброй, ты круто справляешься со всем этим. Извини, что я так долго не решалась написать тебе… мне просто не хотелось навязываться. Но все же, если ты захочешь пообщаться, то я свободна в следующие выходные. Мх».

Грудь больше не стягивает так сильно. Я не одинока. Не одна.

Я собираю осколки душевных сил, а затем заставляю себя похоронить самые темные мысли – мысли о том, как все это остановить, – и продолжить дышать.

Вытираю проклятые глаза, одергиваю простынь и ложусь под одеяло, зная, что завтра будет лучше, чем сегодня.

10 октября, суббота

07:20

Я засыпаю, прижимая к себе веревку, подаренную Аджитой. Проплакав примерно восемь тысячелетий, я просыпаюсь с привычными уже глазами енота и волосами пугала, но просыпаюсь же. И жизнь кажется немного лучше.

Натягивая мягкий свитер и джинсы, я старательно отворачиваюсь от зеркала, зная, что сейчас слегка напоминаю Злую Ведьму Запада. В квартире тихо. Видимо, Бэтти уже ушла или еще не вставала. Я беру телефон, сумочку и направляюсь к двери.

Я знаю, куда пойду. Туда, где не была с тринадцати лет. С тех пор, как Бэтти разрешила мне не идти в школу из-за пореза бумагой.

На улице пахнет мокрой травой. Солнце бледное и холодное, но ветра нет. Улицы такие тихие воскресным утром. Почти нет машин, почти нет людей, только фанатичный бегун и собачник с питомцем. И голуби. Много, много голубей.

Старые шестеренки на велосипеде звенят и стонут, когда я кручу педали, как робот, не сводя взгляда с дороги перед собой. Странные мысли всплывают в моей голове, но я не позволяю им там надолго задержаться, не развиваю их. Кажется, у меня не осталось ни моральных, ни физических сил, поэтому мне даже в какой-то степени приятно просто сосредоточиться на легкой боли в ногах при подъеме на холм, где я уже давно, очень давно, не была.

На единственной возвышенности в нашем городе, такой же плоской, как Нидерланды, расположилось кладбище. Еще здесь есть крошечная церковь, которая сейчас пустует – думаю, еще слишком рано для утренней мессы, – и одинокий гигантский дуб, затеняющий самые старые надгробия, по большей части заросшие густым мхом. Вокруг безупречно чисто, а трава аккуратно подстрижена. У входа видна свежая могила, на которой лежат букеты и записки. Мне грустно на это смотреть, поэтому я отворачиваюсь. В моей жизни сейчас слишком много бед, чтобы переживать из-за незнакомцев.

Я направляюсь к скамейке, на которой часто сидела в свои то ли одиннадцать, то ли двенадцать лет, когда у меня появился велосипед. В то время бабушка стала разрешать мне гулять одной, и я часто приезжала сюда навестить родителей. Я вполне могла делать это и раньше, прося Бэтти поехать со мной. Но она всегда справлялась с проблемами, не раздумывая, а просто их решая. Наверное, ей было бы трудно продолжать в том же духе после созерцания могилы, в которой покоится ее дочь.

С мемориальной скамьи из темного дерева прекрасно видны надгробные плиты родителей: скромные и простые, расположенные бок о бок, с одной и той же датой смерти. Скамья не попадает под сень дуба. Вместо этого она стоит прислонившись спинкой к низкой каменной ограде, согреваемой лучами осеннего солнца. Не так близко к могиле родителей, чтобы можно было прочитать их имена и даты рождения, но и не так далеко, чтобы не ощущать их присутствие.

Все выглядит в точности так, как я помню и как себе представляла. За исключением одного.

На моем месте, посередине скамейки, где расположена памятная табличка, сидит Бэтти. Ее светлые поседевшие волосы убраны под фиолетовый шарф с ярким рисунком, в одной руке она сжимает трость, которую я не видела уже много лет. Я подозревала, что она пользуется ею, когда никто не видит, когда никто не может засвидетельствовать, что ей нужна помощь. Бабушка такая же упрямая, как и я.

Бэтти не поднимает взгляда, когда я подхожу, прислоняю велосипед к ограде, а затем усаживаюсь на скамейку рядом с ней. Если она и удивилась, увидев меня здесь, то не показывает этого.

– Как дела, малышка? – спрашивает она, сжимая термос с кофе в руках.

На каждом из ее пальцев по три серебряных кольца, как у эксцентричной старой карги.

– Слегка обеспокоена тем, что моя бабушка носит больше колец, чем у Сатурна. Но в остальном все прекрасно.

[Знаю, это сильно расстраивает: даже после прозрения, как мне нужны близкие люди, я продолжаю шутить, чтобы скрыть боль. Но эй. От старых привычек трудно сразу отказаться.]

Но бабушка ни капельки не поверила в мою ложь.

– Ах, ну да, – фыркает она. – А меня зовут Харрисон Форд.

– Мне бы этого хотелось, – говорю я.

– И мне. Я бы тогда могла заняться сексом с самой собой.

Раньше, в далекие-далекие времена, я бы смеялась над этими словами до слез. Но не сегодня.

Я всматриваюсь в ее лицо, пытаясь отыскать следы от слез, но ее щеки сухие, а глаза не красные. Она выглядит просто уставшей.

Я вздыхаю. Самое время.

– Я просто… подавлена. Так много всего навалилось, что это трудно переварить.

Ссутулив плечи, я готовлюсь услышать ее обычные шутки и подбадривающие слова. Но вместо этого после долгой паузы слышу совсем другое.

– Мне тоже, – говорит она тихим голосом.

А потом происходит немыслимое. Она кладет свои палку и термос, обхватывает меня руками и целует в голову. Затем заправляет прядь волос мне за ухо и гладит по щеке большим пальцем. Меня окутывает ее привычный запах: виски и какао.

– Это было нелегко, не так ли? – хриплым голосом говорит она.

Не знаю, говорит она о последних неделях или последних тринадцати годах, но и в том и другом случае ответ один.

– Да, – признаю я. – Это было нелегко.

Она выпускает меня из объятий, но одной рукой продолжает сжимать мои плечи, а второй берет термос и предлагает мне. Я с благодарностью принимаю.

– Мне кажется, я подвела тебя, Иззи, – говорит она полным сожаления голосом, который я так ненавижу.

– Ни капли, – настаиваю я. – Ты отказалась от всего ради меня. Я никогда не смогу отплатить тебе за это. Я так тебе благодарна.

На ее лице появляется натянутая улыбка.

– Но я никогда не делилась с тобой своими эмоциями. И ты всегда старалась быть храброй, всегда шутила, потому что именно так я справлялась со своей болью. И тебе ничего не оставалось, кроме как поступать аналогично.

Я задумалась над ее словами. Наверное, так и есть. Мне никогда не приходило в голову, будто Бэтти сделала меня такой, какая я есть, но, полагаю, что я многому научилась, просто живя с ней рядом. В каждой частичке моей личности можно найти что-то от нее: как хорошее, так и плохое.

– Ну, каждый хотя бы однажды облажается при воспитании ребенка, – наконец говорю я. – И раз уж со мной должен был кто-то напортачить, то я рада, что это была ты.

Мы обе смеемся над этим, но не в привычной вызывающей манере. Мягче. Более искренно.

– Мы исправимся, да? – говорит она, но глядя не на меня, а на могилу мамы. – Мы станем разговаривать о своих чувствах. И будем плакать, когда это будет необходимо. И признаем, что иногда жизнь чертовски несмешная.

Я делаю глубокий вдох, а затем медленно выдыхаю.

– Хорошо. Договорились.

Уборщица выходит из задней двери церкви со шваброй и ведром, а затем выливает грязную воду за оградку, на поле.

– Я скучаю по ним, – тихо говорит Бэтти. – По твоим родителям. Они были замечательными людьми. – Ее голос звучит еще глуше сейчас, и она не кашляет. По щеке скользит слеза. Еще одна. А затем плечи начинают трястись, и я обнимаю ее. – Мне бы хотелось иногда получить их совет, понимаешь? Их заверение в том, что я поступаю правильно. С тобой. Со всем.

Огромный комок появляется в моем горле, я не успеваю проглотить его – и тоже начинаю рыдать. Но на самом деле от этого чувствую себя лучше. Мы крепко обнимаем друг друга.

Она шмыгает носом.

– Ты замечательный человек, Иззи. И я просто… горжусь тобой. Тем, что ты моя внучка. И я уверена, что твои родители тоже бы тобой гордились.

Слез, скатывающихся по моих щекам, стало еще больше, хоть я и пытаюсь их сдерживать.

– Но я все испортила, бабушка.

– Нет, – яростно качает она головой. – Это не так. То, что все так чертовски сильно заинтересованы в сексуальной жизни девочки-подростка, скорее характеризует их, чем тебя.

Я соплю в ее фиолетовую тунику. Голубь с интересом наблюдает за нами.

– Я знаю, но… я не рассказала тебе самое ужасное. Об Аджите.

– Я уже все знаю, милая, – ласково говорит она, что обычно у нее не очень хорошо получается из-за вечного кашля.

– Знаешь? – искренне потрясенная, спрашиваю я.

– Да. Миссис Дутта позвонила мне.

От беспокойства у меня все сжимается внутри.

– Боже. Что она тебе наговорила?

– Она бесновалась. Конечно, ей пришлось объяснить все от начала и до конца, потому что, как ты знаешь, я не дружу с интернетом и не видела этой статьи. – Пауза. – Это правда? Про Аджиту.

– Не знаю, – шепчу я. – В том-то и дело.

Поглаживая мои волосы, Бэтти делает глоток кофе из термоса.

– Мм. Миссис Дутта считает, что это невозможно. Буквально за гранью реальности. Я попробовала объяснить, что ей не стоит принимать все в штыки, что это может быть правдой, что стоит попытаться поговорить по душам с дочерью, но… Но мне показалось, что это вряд ли произойдет.

Я протираю глаза, из которых наконец перестали литься слезы.

– Мне бы хотелось быть с ней рядом. С Аджитой. Если это правда.

– Так что тебя останавливает? – хмурится Бэтти.

– Как что? Миссис Дутта не позволит мне ее увидеть.

– Вы с Аджитой дружите так долго, – разочарованно сопит она. – Неужели ты позволишь ее гомофобной матери указывать, как вам общаться?

Я замираю.

– Мне почему-то кажется, что ты хочешь сейчас услышать «нет», но ты видела эту женщину? Она пугающая.

Бэтти смотрит на меня сурово, чего еще ни разу не делала за всю мою жизнь.

– Иззи.

– Я знаю.

Да, знаю.

11 октября, понедельник

07:32

Согласно плану, разработанному мной и Бэтти, я должна перехватить моего Lieblingsfreundin [ «лучшего друга» auf Deutsch, даже в свои худшие времена мне хочется просвещать людей] по дороге в школу, поэтому я, как дура, с самого утра прихожу к дому Аджиты. Серьезно, рано вставать – это дурость. Никогда не доверяйте людям-жаворонкам. У них есть глубоко укоренившиеся психологические проблемы, и я, как человек с глубоко укоренившимися психологическими проблемами, считаю себя экспертом в этом вопросе.

Припарковав велосипед через дорогу [и немного за углом, чтобы миссис Дутта не смогла застрелить меня из винтовки], я достаю термос с кофе, а затем делаю большой и жадный глоток, как алкоголик, пьющий первую рюмку за день, и принимаюсь ждать.

07:33

Прождав примерно сорок пять секунд, я начинаю мысленно возмущаться, что Аджита до сих пор не вышла, и подумывать о том, чтобы бросить все и предаться старому доброму занятию «спрятаться в кустах и рыдать, пока тебя не стошнит». Но сдерживаюсь.

[Знаю. Моя стойкость просто поразительна.]

Пока я жду, раздумываю о конкурсе сценариев. Да, отстойно, что меня исключили. Невероятно отстойно. Но по большей части мне стыдно перед миссис Крэннон – и лишь немного жалко себя и упущенные возможности. Меня успокаивают слова Карсона, которые напоминают охлаждающую маску при мигрени:

«Если ты что-то любишь, это не значит, что ты должен посвящать этому свою жизнь, понимаешь?»

Я люблю писать. И выступать. И смешить людей.

Школьная система и общество в целом заставляют меня верить в то, что я просто обязана сделать на этом карьеру – использовать свои интересы и таланты, чтобы вернуть деньги в экономику. Что я прежде всего должна быть продуктивной. Белка в колесе, приводящая в действие машину моего успеха.

Конечно, было бы здорово продать сценарий Голливуду и когда-нибудь услышать, как актеры произносят мои слова на большом экране. Но даже если этого никогда не случится, я не сильно расстроюсь. Мое страстное увлечение так радует меня, что мне этого хватит, даже если оно и останется только в статусе хобби.

Ведь что важнее всего для меня? Люди, которых я люблю. И в этом нет ничего плохого, черт возьми. Если бы люди больше заботились о том, чтобы быть добрыми, чем успешными, то мир бы стал намного лучше. Вот почему я так хочу наладить отношения с Аджитой. Вот почему так стремлюсь защитить Бэтти, не задумываясь о том, от чего мне придется для этого отказаться.

Не думаю, что это дошло бы до меня, если бы не Карсон. Острые иглы впиваются в грудь, как только я вспоминаю о том вечере, когда мы играли на баскетбольной площадке, шли домой вместе и повстречали его маму. О том, как меня охватывало волнение, тепло и чувство безопасности. А еще о его прекрасной до дрожи картине.

Мог ли этот парень предать меня? Я все больше и больше сомневаюсь в этом.

20:19

К тому времени, как Аджита выходит из-за угла, я нервничаю так, что обливаю кофе свои джинсы. Вытерев самые большие пятна шарфом, я смотрю на нее, укутавшуюся в спортивное пальто и несущую стопку учебников, что меня невероятно тревожит, ведь она никогда в жизни не открывала учебник по собственной воле. Она выглядит как одна из «Девочек Гилмор».

Через долю секунды она тоже замечает меня и тут же останавливается, но при этом смотрит на меня с отсутствующим видом. Как будто не знает меня.

Я постепенно, бочком, продвигаюсь к ней, словно подходя к бешеному волку с утренним запахом изо рта.

– Аджита…

Ее огромные карие глаза поблескивают. Она выглядит так, будто вот-вот расплачется, и я ненавижу себя еще больше – за то, что вызвала эти слезы. Аджита прикусывает губу и смотрит на землю, стискивая книги так сильно, что костяшки ее пальцев белеют. На улице холодно, и я вижу, как она дышит.

– Прости меня. Мне очень жаль, – говорю я дрожащим голосом. – Все говорят, что не нужно портить извинения оправданиями. Какое облегчение, потому что мне нет оправдания. Никакого. Это сообщение было… ошибкой.

Между нами повисает холодная тишина. А затем:

– В том-то и дело, – шепчет она. – Ты не ошиблась.

Господи.

Я обнимаю ее. Ничего не могу с собой поделать. Она выглядит такой одинокой и грустной, стоя посреди тротуара в окружении опавших листьев, пустых пакетов из-под чипсов и окурков.

– Я не была к этому готова, Иззи, – бормочет она мне в плечо. – Я до сих пор не…

– Знаю, – говорю я, выпуская ее из своих медвежьих объятий.

По ее щекам катятся слезы. По моим тоже.

– Все так… неопределенно. Я не знаю, кто я, кем хочу быть. Какой хочу быть. И… все так запутанно. Словно над моим будущим нависло серое облако. Моя семья хочет, чтобы я стала богатым врачом, вышла замуж за успешного человека из нашей общины и родила им два целых четыре десятых внука. Но я не знаю, смогу ли это им дать. Захочу ли вообще. – Она морщится и качает головой. – Я возненавидела тебя, знаешь? Когда впервые увидела статью. Я испытала страшную ненависть.

– Я это заслужила. И тоже себя возненавидела.

– Я все еще ненавижу тебя немного.

– Опять же. Я это заслужила.

Поджав губы, она наконец смотрит на меня. Ее глаза все еще блестят, а веки покраснели.

– Но ты все равно мне нужна. Ты – моя лучшая подруга. И я сейчас переживаю то, для поддержки в чем и нужны лучшие друзья. – Хмурый взгляд. – И ты тоже, верно? Полагаю, ты чувствуешь то же самое. Ты тоже нуждаешься во мне и все такое.

– Да. Разве это не ужасно? Признать, что мы нужны друг другу?

На ее лице появляется улыбка, хоть и меньше ее обычной, той, которой бы позавидовал Чеширский Кот.

– Совершенно ужасно. Твое лицо ужасно.

– Я бы ответила: «Твоя мама ужасна», – но думаю, что она наняла несколько снайперов, которые прямо сейчас держат меня на мушке. Одно неверное слово – и она отдаст приказ.

Аджита шмыгает носом, втягивая пузырь из соплей. Мы обе несимпатичные плакуньи, но ее нос вообще выходит из-под контроя в подобных слезопроливательных ситуациях.

– Они послушаются и меня, так что тебе следует быть осторожной, Иззи О’Нилл. Очень острожной.

– Принято к сведению. А ты можешь отдать им приказ убить кого-нибудь еще? У меня есть список, который я не прочь тебе озвучить.

– Конечно. Кто первый? Карсон?

– Нет, – отвечаю я, допивая кофе. – Карли, пожалуйста.

И вот появляется привычная улыбка Аджиты.

– Я слышала, что ты сделала. Спасибо, что заступилась за меня. Не могу поверить, что Шумер не отстранил тебя.

Я киваю.

– Да, если честно, я даже на это надеялась. Мне бы хотелось недельку отдохнуть от школы. Но, думаю, этот ублюдок догадывался о моем желании. Потому и не отстранил. Как мерзко.

– Он никогда мне не нравился. – Она хлюпает носом на холодном ветру. – Хорошо, первая Карли. Кто следующий?

– Дэнни. Я выяснила, что это он создал блог «Шлюха мирового класса».

– Стоп, что? – В глазах Аджиты вспыхивает бешенство.

– Именно. Отстойно, да?

Ее грусть сметается апокалиптической яростью. Она чуть не брызжет слюной, сердито топая своими док-мартенсами:

– Маленький сукин сын… да как он посмел! И подумать… подумать только! Он все это время изображал из себя жертву, манипулировал мной, нами обеими, хотя… он единственный виноват во всем этом! Он разрушил жизнь лучшей подруги из-за ревности?! БОЖЕ МОЙ, ГДЕ МАМИНА ВИНТОВКА, КОГДА ОНА ТАК НУЖНА?

10:02

Мы с Аджитой выходим из класса математики и замечаем Карсона в другом конце коридора. Он продолжает писать мне, что не делал этого. Мне хочется поверить ему. Боже, как же мне хочется ему поверить.

Пока он не увидел нас, Аджита хватает меня за руку и заталкивает обратно в класс, почти нокаутируя невозмутимую Шэрон своим рюкзаком. Что показалось бы мне ужасным, если бы не ее высказывание в «Твиттере» о моем теле.

Оказавшись за дверью, мы старательно отворачиваемся от мистера Чуна и притворяемся, будто ищем тампон в своих рюкзаках, что, как известно, срабатывает всегда, когда нужно, чтобы учителя-мужчины не лезли в твои дела.

– Черт, Аджита, что мне делать? Мне придется поговорить с ним? – тихо бормочу я, чуть ли не падая в обморок. – Карсон не мистер Чун.

Она с мгновение раздумывает над этой мыслью, размахивая перед собой супервпитывающим тампоном в упаковке, словно пытаясь загипнотизировать меня во имя богини месячных.

– Послушай, Иззи, мальчики как автобусы.

– Все появляются одновременно?

– Нет, они низкие, ненадежные и воняют немытыми пенисами. Но ты-то классная, и ни один из этих уродов тебя не заслуживает. Ни Дэнни, ни Вон, ни Карсон.

Что-то глубоко у меня в груди сопротивляется тому, что Карсон меня не заслуживает. Если он такой человек, каким мне показался, то точно заслуживает.

– Просто иди и выскажи ему все, что ты о нем думаешь. Тебе нечего терять.

– А что насчет чувства собственного достоинства? – хмурюсь я.

– Не смеши меня. Ты потеряла его еще прошлым летом, когда задела свою вагину после того, как резала чили, и тебе пришлось потом сидеть на миске с греческим йогуртом.

– Понятия не имею, о чем ты.

– А помнишь, как потом ты поехала на машине ритуальных услуг, которую я остановила для упомянутого достоинства? Бэтти высказалась по этому поводу, а Дамблдор помочился на гроб.

Я уже отчаянно хочу, чтобы этот разговор закончился, поэтому даже не сопротивляюсь, когда она выталкивает меня за дверь, и мне уже все равно, что произойдет дальше.

Мы встречаемся взглядами с Карсоном, и в его глазах читается полнейший ужас. Я пытаюсь изобразить на лице некоторое подобие ярости и не думать о здорово засевших в голове наблюдениях Аджиты о немытых пенисах, когда подхожу к нему.

– Иззи, я…

– Что за чертовщина, Карсон? Ты продал свою историю? Да ты надо мной издеваешься!

Буквально все на этой планете смотрят на нас. Водители на шоссе повыскакивали из своих автомобилей, чтобы им было лучше видно сцену. Каждый дрон в мире устремился к нам. Внеземные формы жизни наконец показались на Земле, но никто этого даже не заметил из-за жалкого сексуального скандала, на котором все помешались в маленьком американском городке.

– Ты не понима…

– Я не понимаю? – Меня наполняют раскаленные пузыри злости. – Не понимаю зачем могут понадобиться деньги? Правда? Ты действительно говоришь мне это сейчас? Чертово сраное сакэ, почему…

Он по-настоящему растерялся от моих изощренных ругательств.

– Я могу объяснить. Пожалуйста. Позволь мне объяснить.

– Хорошо. Валяй.

Карсон, похоже, ошеломлен моей резкостью.

– Прямо здесь?

Вокруг нас уже собралась небольшая толпа. Не знаю, очерствела ли я так после нескольких ритуалов общественного порицания за последний месяц, но мне уже все равно, кто за нами наблюдает.

– Почему нет? Ты же, скорее всего, снова продашь свою историю, и эти люди все равно узнают все до мельчайших подробностей, так что мне публика не мешает.

Он морщится, и в его взгляде столько боли, будто я ударила его по почкам.

– Я не продавал тебя. Даю слово. Ты должна мне поверить.

– Нет? А как газета Enquirer получила те скриншоты? – Я срываюсь на крик, и в коридоре становится тише, чем когда-либо, и мои слова отлетают эхом от шкафчиков.

– Это был не я, хорошо? – почти шепчет он. – Как я уже сказал, кто-то, должно быть, взломал мой телефон и подставил меня, чтобы по-быстрому срубить денег. Я не такой, Иззи. Я бы не поступил так с тобой. Или с Аджитой. Никогда.

Он сжимает кулаки и не отводит взгляд – отчаянно хочет, чтобы я ему поверила. И как человек, кому тоже недавно взломали телефон и выставили его содержимое на всеобщее обозрение, я знаю: подобное может произойти даже в крошечной, беспонтовой старшей школе.

Я помню, как он вел себя после создания блога. Карсон не стал относиться ко мне по-другому, не разговаривал со мной с пренебрежением. Он был милым, любезным и приободрял меня. А как он вел себя со своей мамой, и братьями, и сестрами? Парень, который так заботится о своей семье, не стал бы разрушать мою жизнь.

И мне очень, очень хочется ему поверить. Потому что мой список людей, которых нельзя назвать полными придурками, чертовски короток.

– И ты знаешь, что я никогда не назвал бы тебя шлюхой, – через минуту добавляет он, не дождавшись от меня ни слова. – Даже если бы они заплатили мне миллион долларов.

– Ну, это просто глупо, Карсон, – ухмыляюсь я. – Миллион долларов решил бы и твои и мои финансовые проблемы навсегда. Я бы позволила тебе выбить слово «шлюха» на моей ягодице за миллион долларов.

– Это можно устроить! – издевается кто-то в нескольких метрах от нас.

– Твою мать, давайте скинемся на это! – выкрикивает кто-то еще.

Все смеются.

Поэтому следующие слова я говорю тише:

– Ты не заступился за меня.

– Что? – переспрашивает он так же тихо. Он делает шаг вперед, сокращая расстояние между нами. И при этом выглядит так, словно собирается взять мои руки в свои, но передумывает, оставляя свои висеть по бокам. – Когда?

– В коридоре. Когда Бакстер и ваши товарищи по команде обсуждали фотографии. «Если ты отдаешь что-то бесплатно, никто тебе за это не заплатит».

Его лицо бледнеет.

– Ты это слышала?

– Последние несколько недель я только такое и слышу.

– О боже. – Он закрывает глаза. – Я должен был что-то сказать. И почти решился на это. Просто я ненавижу ссориться, понимаешь? Меня тошнит от этого. Но это не оправдание. Я должен был заткнуть их. И мне жаль, что я этого не сделал. – Он снова открывает глаза и проводит рукой по остриженным волосам на затылке. – Но ты должна мне поверить. Я не имею никакого отношения к той статье. Я был так же шокирован и чувствовал такое же омерзение, как и ты. Даю слово.

И тут мне в голову приходит одна мысль.

– Эй, а ведь… человек, который создал блог «Шлюха мирового класса» знал, что мы переписываемся с тобой. – Я вспоминаю, как Дэнни отбросил мой телефон и вылетел из подвала Аджиты. Все сходится. – Он мог взломать твою учетную запись в iCloud и прочитать сообщения. Наверное, он решил, что я и тебе посылала свои откровенные фотографии.

Карсон с надеждой поднимает бровь.

– Значит, ты мне веришь?

В толпе раздаются крики:

– Поверь ему!

– Как ты можешь устоять перед этим лицом?

– Какого черта тут творится? Почему вы не на втором уроке?

[Думаю, последние слова принадлежали мистеру Чуну, и они на сто процентов справедливы.]

Помолчав несколько секунд для создания нужного драматического эффекта, я отвечаю:

– Я подумаю об этом.

На его гладких темных щеках появляются ямочки, как и всегда, когда он мне улыбается.

– Да? – бормочет он. – Так что… насчет пиццы как-нибудь? Потому что я устал притворяться, будто мы не нравимся друг другу.

Дурацкая часть моего сердца, которая так некстати запала еще несколько недель назад на его вид милого щеночка, трепещет.

– Кто сказал, что я притворяюсь? – Я улыбаюсь. – Но я никогда не откажусь от пиццы.

16:56

Аджита договаривается с Дэнни, чтобы я и он встретились в рощице после школы.

Она прощается со мной у ворот и говорит:

– Удачи, подруга. Встретимся в кафе через полчаса? Тебя будет ждать шоколадно-молочный коктейль с зефирками. – Робкая улыбка. – О, и Мэг тоже придет.

Второй раз за сегодня мое каменное сердце тает. Мне нравятся мои друзья. Старые и новые. Настоящие – которые не создают блоги, не осуждают меня на вечность в аду только потому, что не привлекают меня в сексуальном плане.

Дэнни даже не догадывается, что я все знаю, поэтому не ждет разоблачения и появляется на поляне с обычным выражением безразличия на лице. Это скоро изменится, потому что я собираюсь обрушить на него град упреков, который будет сильнее, чем муссон в… сезон муссонов. Я выхожу из-за дерева, как злодей из бондианы, раскрывающий свою личность. [Думаю, совершенно очевидно, что я не смотрела много фильмов о Бонде, но предполагаю, что это примерно так и происходит.]

И прежде чем он успевает моргнуть, я бросаюсь в атаку.

– Это был ты. Ты создал блог. Это ты.

Мне даже не нужно сильно стараться, чтобы в голосе слышалась злоба. Я просто вспоминаю, как ужасно себя чувствовала после письма с конкурса сценариев, пока Мэг не отправила мне сообщение, пока я, наконец, не попросила о помощи… и гнев возвращается ко мне.

– Иззи, я…

– Нет! Не говори ничего. Ты причинил достаточно вреда, и никакие твои слова этого не исправят. Никакие. Ты знаешь, как называют то, что ты со мной сделал? Порноместь. За это могут арестовать в Великобритании, и это становится все более нелегальным здесь. Штат за штатом подписывают подобный закон. Возможно, наш – еще нет, но подпишет. Скоро. Что касается лично меня? Я надеюсь, что ты поплатишься за это.

Он ничего не говорит, только смотрит на меня с безразличием.

Не испытывая раскаяния.

– Ты меня слышишь? – сдерживая рыдания, спрашиваю я. – Ты чуть не разрушил мою жизнь, Дэнни. Ты знаешь, что меня выгнали с конкурса сценариев? Ты знаешь, что на Бэтти ежедневно обрушиваются нападки журналистов и политиков? Ты знаешь, что для меня теперь каждый выход на улицу сопровождается мучительными мыслями о том, сколько незнакомцев видели меня обнаженной, и от этого мне хочется провалиться сквозь землю? Ты знаешь, что в субботу вечером, когда мне казалось, что я потеряла все, мне действительно не хотелось больше жить?

Он роняет рюкзак на землю и прислоняется спиной к дереву, а на его лице наконец-то появляются эмоции.

– Ты взломал телефон Карсона и слил те сообщения, – продолжаю наступать я. – Ты говорил с журналистом от его лица. Ты позволил всему миру узнать о сексуальной ориентации Аджиты. И все почему? Из-за обид? Я уже ничего не понимаю. Зачем тебе это понадобилось? Зачем кому-то, утверждающему, что он любит меня, целенаправленно разрушать мою жизнь? Тебе нравилось смотреть, как сильно я страдаю?

Он все еще молчит, только трет лицо руками и выглядит так, словно его сейчас вырвет.

Я усмехаюсь, протягиваю руки к небу и повышаю голос, так что он разносится над деревьями:

– Или этого ты и добивался? Уничтожить мое чувство собственного достоинства, чтобы я рухнула в твои объятия и умоляла тебя помочь мне? – я срываюсь на крик, такой громкий, что стая птиц срывается с ближайшего дерева и улетает прочь. – Ты чуть не убил меня. Этого ты хотел?

На эти слова Дэнни реагирует. Он отталкивается от дерева и устремляется ко мне так быстро, что я буквально отпрыгиваю.

– Нет, Иззи! Все, чего я хотел, – это ты. – Его глаза сияют, но он кричит так, будто сгорает от ярости. – Как ты думаешь, что я к тебе чувствую? Я чертовски сильно тебя люблю, Иззи, но раз я не Ченнинг Татум, меня отправили по френдзону на целую вечность. И мне остается лишь смотреть, как ты гоняешься за симпатичными засранцами, с которыми хочет трахнуться каждая вторая, а затем собирать по кускам, после того как они несомненно пошлют тебя.

Я прищуриваюсь и борюсь с желанием плюнуть в него.

– Боже мой, меня уже тошнит от твоего дерьма. Ты не получил желаемое, поэтому накинулся на меня, чтобы причинить боль. Обидеть меня за то, что я не ответила взаимностью. Как ты думаешь, Дэнни, каково мне? Когда мой лучший друг думает, что я обязана встречаться с ним только потому, что он этого хочет? – Я сжимаю и разжимаю кулаки. – Да, я облажалась, поцеловав тебя, и мне жаль, если этим ввела тебя в заблуждение. Но хватит нести это дерьмо про бедного «хорошего парня». Ты и правда думаешь, что быть во френдзоне хуже, чем узнать, что тот, кто, по-твоему, ценил тебя как личность, просто хотел трахнуться с тобой? Если тебе недостаточно моей дружбы, то иди на хер. Просто… иди на хер.

Дэнни ужасающе рычит. А потом говорит:

– Уверена? Дело не во мне. А в тебе и в том, что ты эмоционально закрыта. Ты вообще способна любить, Иззи? Или ты слишком напугана, чтобы позволить себе что-либо чувствовать? Ты… мертва внутри.

Это как удар ножом в грудь. Я даже чуть горблюсь.

– Так что, единственная причина, по которой тебе не удалось меня привлечь, – это моя психологическая травма? Не могу в это поверить…

Я замолкаю, потеряв дар речи – наверное, во второй раз в жизни. А потом усталость и опустошенность из-за того, что мой бывший лучший друг так жесток, открывают мои шлюзы.

– Что ты хочешь от меня услышать, Дэнни? Что я разбита и облажалась так сильно, что стала равнодушной? – Я дышу с трудом из-за накатывающих рыданий, но не останавливаюсь. – Что в моей жизни есть зияющая дыра в форме родителей? Что я сейчас боюсь влюбиться из-за того, что с ними случилось?

– Из…

– Нет, Дэнни. Хватит. Твое самолюбие уязвлено, и поэтому ты снова набрасываешься на меня, оправдывая это верой в то, что у тебя есть право переспать со мной, право на мою любовь, но… просто хватит. Все кончено. Нашей дружбе пришел конец. И это совершенно нормально. Оказывается, тебе этого всегда было мало.

А затем я просто ухожу. Впервые с тех пор, как все это началось, я искренне верю: в этом нет моей вины.

Я этого не заслуживаю. Ни капельки.

15 октября, пятница

09:05

Как только я прихожу в школу, тут же отправляюсь в кабинет миссис Крэннон. Я посмотрела ее расписание, и в течение недели у нее только на первом уроке в пятницу нет занятия.

Она вгрызается в даниш и как будто удивляется, увидев меня.

Интересно, не мистер ли Русенквист подсадил ее на скандинавские сладости? Я бы очень хотела увидеть приятельскую сценку Крэннон-Русенквист.

– Здравствуйте, миссис Крэннон, – говорю я, неловко переминаясь с ноги на ногу в дверях. – У вас найдется минутка для меня?

– У меня всегда найдется для тебя время, Иззи, – доносится ее голос из-за книжных башен. – Садись, садись!

Я настроена воинственно, поэтому без раздумий опускаюсь на стул – «железную деву». Извинюсь перед своими ягодицами позже.

Сделав глубокий вдох, я заставляю себя посмотреть на нее и не ерзать на месте, как делаю обычно во время серьезных разговоров.

– Могу я быть честной с вами, миссис Крэннон?

Одна из ее теплых улыбок озаряет комнату.

– Всегда.

– Хорошо. С тех пор, как все начали сходить с ума, ну, знаете, из-за фотографий и прочего, я сгорала от стыда даже при мысли о том, чтобы прийти и поговорить с вами.

– Иззи! Это…

– Пожалуйста, позвольте мне закончить. – Мне не по себе от того, что я ее перебиваю, но если не скажу все сейчас, то не решусь никогда. – Знаю, это покажется безумием, ведь вы мой учитель, а не мама или какой-нибудь родственник, но мне кажется, будто я вас подвела. – Я останавливаюсь. – Мой сценарий попал в шорт-лист. – Ее лицо озаряется радостью, но я тут же добавляю: – Нет. Через несколько дней они исключили меня из списка. Они узнали о… скандале.

Я проглатываю волну стыда, которая накатывает как тошнота.

От сочувствия она опускает голову. Ее туника покрыта крошками от выпечки.

– Мне очень жаль, Иззи. Не верится, что они это сделали.

Я пожимаю плечами.

– Многое удивляло меня в последнее время, но не это. Я понимаю их. Им не хочется такого внимания.

– Но все же ты талантливая девушка и заслуживаешь шанса независимо от того, что происходит в твоей жизни, за которую, кстати, тебе никогда не должно быть стыдно. Все занимаются сексом. И отправляют интимные фото. Этого не нужно стыдиться.

Она произносит это так искренне, не краснея, не бормоча и даже без намека на дискомфорт, что это приободряет меня.

– Спасибо вам. Огромное спасибо. Вы поддерживаете меня с самого первого дня, и я очень-очень вам благодарна. Мне жаль, что вы потратили впустую пятьдесят баксов своего отца.

– Впустую? Иззи, ты получила отзывы от судей?

Я киваю.

– Твой сценарий стал после этого лучше?

Я снова киваю.

– Теперь ты поняла, что хочешь заниматься этим всю жизнь?

Думаю, все понятно по моему лицу.

Она улыбается.

– Отлично. Разве можно сказать, что я потратила их впустую?

14:46

Мы с Аджитой и Мэг попиваем апельсиновый сок, выжатый моей замечательной бабушкой в «Закусочной Марты». Да, в пятницу без четверти три.

Полчаса назад мы сидели на уроке английского, слушая Кастильо, тщетно пытающуюся заинтересовать нас творчеством Эмили Бронте, которая и вполовину не так интересна, как Шарлотта, и рассуждающую о феминистическом подтексте в книге «Грозовой перевал».

И в этот момент Шэрон выступает с комментарием, пассивно-агрессивно по отношению ко мне:

– Мне кажется странным, что все считают, будто феминизм расцвел в двадцать первом веке. Думаю, все как раз наоборот. У женщин было намного больше самоуважения во времена Бронте. Они, вероятно, ужаснулись бы, увидев, как некоторые ведут себя в наши дни. Ну, знаете, спят с кем попало, рассылают свои вульгарные фотографии и много чего еще.

Все, как обычно, тут же стреляют в меня осуждающими/жалеющими/издевательскими взглядами, но, честно говоря, я уже не обращаю на это внимания. А просто закатываю глаза. Забавно, как быстро привыкаешь к тому, что с тобой обращаются как с куском дерьма.

Но знаешь, кто не хочет молчать и позволять мне страдать?

Аджита.

Она гордо встает и начинает собирать свои вещи.

– Иззи, мы уходим.

– Я… что?

Я шокированно смотрю на нее, как и все остальные в классе.

– Я не собираюсь сидеть и слушать, как невежественные дуры говорят подобное дерьмо о тебе. Особенно, если человек, отвечающий за класс, никак на это не реагирует. – Она стреляет в Кастильо таким взглядом, что ему позавидовала бы Медуза Горгона. – Поэтому мы уходим.

Я чертовски люблю эту девушку. Она только что вылила холодный томатный суп на Кастильо. Ну, метафорически.

Собрав свои вещи, я быстро запихиваю их в рюкзак. Во все стороны разлетаются ручки, но мне все равно. Совершенно все равно.

– Так, послушайте, девочки, – наконец-то обретает дар речи Кастильо. – Если вы посмеете уйти, то я поставлю вам прогул.

Аджита пожимает плечами так, словно это заботит ее меньше всего в жизни.

– О, так вы решили заговорить? Не когда над одной из ваших учениц издевались сверстники, а когда она наконец решила постоять за себя? Как вам не стыдно, миссис Кастильо. Как не стыдно.

И с этими словами она уверенно шагает к двери. Я следую за ней. Все в крайнем изумлении смотрят на нас.

В последнем ряду сидит Мэг. Когда Аджита проходит мимо, она произносит:

– Мэг, ты идешь?

Та усмехается в экстазе от возможности поучаствовать в протесте и выезжает за нами, бросив все. Она буквально оставила пенал, учебники и все остальное на столе. Удивительно.

– Но подождите… – кротко говорит нам вслед Кастильо.

Но мы не обращаем на это внимания. Потому что старательно вышагиваем по коридору, словно самые крутые сучки на планете.

И вот мы сидим, пьем молочные коктейли (я выбрала со вкусом клубничного чизкейка, а девочки – мятного «Орео»), болтаем и чувствуем невероятное воодушевление. Закусочная почти пуста, так как здесь в основном встречаются старшеклассники, а они не поддержали протеста и сейчас на уроках.

– Знаете, – говорю я, стараясь перекричать грохот кастрюль с кухни и голос Элвиса Пресли из музыкального автомата, – я устала покорно принимать все, что случается со мной, даже не пытаясь сопротивляться.

– Черт, согласна, – говорит Аджита. – Пришло время постоять за себя, понимаете? Пора повсюду разлить холодный томатный суп. Почему я должна молчать большую часть своей жизни только потому, что этого требует мама? Почему мы позволяем людям заставлять нас чувствовать себя дерьмом?

Мэг подпрыгивает.

– Помните, Элеонора Рузвельт говорила: «Никто не может вызвать в вас чувство собственной неполноценности без вашего на то согласия».

– ДА! – кричим мы с Аджитой.

Она ударяет по столу так сильно, что солонка чуть не сталкивается со своим жгучим кузеном.

– Я сыта этим, – продолжаю я. – Я устала чувствовать себя ущербной/жить в ущербном мире и от того, что я ничего не могу с этим сделать. Женщину проклянут, если она что-то сделала и если не сделала – тоже. Шлюха, если отправила свою фотографию в стиле ню, и ханжа – если нет. Шалава, если занимается сексом, и фригидная – если нет. Сука, если дает отпор, и покорная – если нет.

– Мы должны изменить отношение к слову «сука», – заявляет Аджита, ее глаза горят страстью. Мне нравится, когда она такая. Мэг с трепетом наблюдает за своей новой пылкой подругой. – Его слишком долго использовали, чтобы заставить замолчать самоуверенных женщин. Женщин, у которых есть убеждения, цели в жизни и свое мнение. Женщин, которые не терпят несправедливости или плохого обращения. Их называли «суками» мужчины и те женщины, которых слишком запугали.

Я киваю всем телом. Как одна из тех собак на пружинке, которых люди непонятно зачем крепят у задних стекол своих автомобилей.

– Сучки дают отпор, – говорит Мэг. – А люди этого не любят. Общество этого не любит.

На ее верхней губе остались маленькие очаровательные усики от молочного коктейля, но мы воспринимаем ее так же серьезно, как президента, обращающегося к нации.

У меня в голове загорается идея – сначала вспыхивает искорка, но через пару секунд она уже сияет ярче солнца.

– Мы должны создать блог, – взволнованно говорю я. – Сообщество для девушек-подростков, которые больше не хотят молчать. И назвать его «Сучки дают отпор», – усмехаюсь я.

Аджита взволнованно смеется.

– Это так потрясающе.

– Думаю, на него подпишется множество молодых женщин, – соглашается Мэг. – Из всех слоев общества. Разве есть девушка, которая защищена от этого оскорбления?

Мы смотрим друг на друга, магия и аромат молочных коктейлей витают в воздухе.

– Давайте сделаем это.

23:34

Трудно поверить в то, что меньше месяца назад моя жизнь была совершенно другой.

Я еще не пыталась достичь своей мечты. Я еще не влюбилась в Карсона и не переспала с ним и с Воном. Дэнни еще был моим лучшим другом. Аджита скрывала от всех свою ориентацию. Мэг вообще не появилась в моей жизни. Я не была в центре сексуального скандала национального масштаба. Мое обнаженное тело еще не появлялось на экранах всего мира, а журналисты не толпились у школьных ворот. Бэтти еще не говорила, что гордится мной. Мое имя не полоскали на страницах блога, созданного только для того, чтобы разрушить мою жизнь. А я не осознала, как мне нужны люди, которых я люблю больше всего.

Стыд. Он похож на зверя, особенно когда накидывается на тебя на людях. Он оставляет тебя беспомощной. Лишает всего, что, казалось, ты знала о себе, заставляет в себе копаться. Нравлюсь ли я себе такой? Горжусь ли своими поступками? Как мне стать лучше?

А затем: как я могу изменить этот мир – и себя?

Я не жалею, что отправила свою откровенную фотографию. Не жалею, что переспала с двумя парнями за один вечер. Но мне жаль, что я ранила свою лучшую подругу.

Люди, которых я люблю, – действительно важны для меня. Мне потребовалось оказаться в дыре эпических размеров, чтобы понять это.

Если бы месяц назад ты попросила меня сказать в трех словах, какой бы я хотела быть, то услышала бы: забавной, классной, всеми любимой.

А какой я хочу быть сейчас? Смелой. Свирепой. Честной.

Бойцом. Революционером. Сукой.

То, как мир относится к девочкам-подросткам – как к шлюхам, как к вещам, как к сукам, – не нормально.

Это абсолютно ненормально.

Пожилым белым мужчинам нравится, когда тебя осуждают за бесстыдство

[опубликовано Иззи О'Нилл в блоке «Сучки дают отпор»]

«Осуждение за бесстыдство»[50] – явление, когда женщину называют «шлюха» или «шалава» из-за того, что она наслаждается сексом (или просто выглядит сексуально), а потом социально наказывают.

Стоит отметить, что только девушек и женщин критикуют за их сексуальность; подобное поведение парней и мужчин поощряется. В этом и суть двойных стандартов: мальчики останутся мальчиками, а девочки окажутся шлюхами.

А если вы не «шлюха», то одна из них: «фригидная сука», «динамщица», «скучная ханжа» или «любительница отправить во френдзону».

То есть если вы женщина, то вас осудят в любом случае: если вы совершите действие или не совершите его. Если вы стараетесь никак не подчеркивать свою сексуальность, то вас назовут неинтересной и неженственной, а если станете следовать руководствам по завоеванию мужчин, то не удивляйтесь, если вас начнут осуждать, стыдить и ограничивать. Потрясающе.

Вы, наверное, думаете: «Но, Иззи, учитывая эти обстоятельства, не лучше ли девушке воздержаться от проявлений сексуальности?» И я вам отвечу: «Нет». Если опустить сексизм, которым веет от этого суждения, то вы поймете, что проблема не в том, что девушка или женщина любит секс или как-либо выражает свою сексуальность. А в том, как в обществе принимается соответствующее поведение. Получается, фраза «осуждение за бесстыдство» никак не связана с женской сексуальностью. Она связана с убеждением, что мужчины имеют право на самоутверждение, самозащиту, а женщины – нет.

Это не новое явление – спросите об этом у Моники Левински[51], – но в эпоху социальных сетей оно становится более ядовитым, чем когда-либо. Мне достаточно лишь раз взглянуть на свою ленту в «Инстаграме», чтобы убедиться в этом. Орды пользователей (в основном мужчин) комментируют фотографии девушек в бикини, называя их «шлюхами» и «шалавами» за то, что они показали свое тело или накрасили губы красной помадой (стоит добавить, что зачастую такая реакция вызвана неудачными попытками поразить этих девушек, – удивительно, сколько дерьма на вас готовы вылить из-за обиды, вызванной отказом). Эти девушки не знают, что никто после этого не станет относиться к ним с уважением?

Между прочим, я искренне восхищаюсь людьми, которые осуждают за бесстыдство в интернете. Обычно, когда у кого-то низкий IQ, он пытается это скрыть, а они открыто об этом заявляют.

Стоит ли говорить, что эти же самые придурки потом идут в магазин и покупают за пять долларов глянцевые журналы со смазливыми полуголыми моделями на обложках. Ты можешь купить сиськи, но быть их у тебя не может. Это же полный абсурд!!

Я думаю, что девочкам при рождении должны выдавать мануалы, в которых раздел о сексуальности начинается с предупреждения: «Если пожилой белый мужчина не может извлечь выгоду из твоей сексуальности, то лучше скрывать ее. Иначе ты будешь наказана».

Наша сексуальность – это товар, к которому применяются принципы спроса и предложения. Если мы сексуальны, но недоступны, то появляется дефицит. Спрос растет. А раз спрос растет, то вышеупомянутый пожилой белый мужчина может получать за это больше денег. А если мы свободно пользуемся своей сексуальностью? Если мы занимаемся сексом и имеем наглость наслаждаться этим? Поставки увеличиваются. Прибыль падает. Пожилые белые мужчины уже не могут заработать много денег. Поэтому они вытаскивают розги и вбивают в нас стыдливую покорность. И общество принимает это за чистую монету.

Для любой молодой девушки растущая сексуальность – заряженное оружие. Вам нужно отполировать его до блеска ради мужского взгляда, но при этом вы не должны получать от этого удовольствие. Играйте с властью до тех пор, пока не претендуете на нее. Разыгрывайте страсть, пока не добьетесь своего.

Я называю это собачьей чушью.

Френдзона так же реальна, как Нарния

[опубликовано Иззи О'Нилл в блоке «Сучки дают отпор»]

Френдзона – воображаемая область, куда попадают самопровозглашенные Хорошие Парни, с которыми не захотели спать женщины несмотря на то, что они вели себя Хорошо. Также: удобные социальные взаимоотношения, которыми утешаются люди, не справившиеся с отказом. Также: инструмент для манипуляций Хорошего Парня, с помощью которого он пытается заставить женщину чувствовать себя виноватой за отказ заниматься с ним сексом.

Феномен Хорошего Парня проявляется, когда самонадеянные мужчины считают несправедливым, что женщина, с которой они проводят много времени, не сосет их член и/или не влюбляется в них.

Бедненькие Хорошие Парни. Наверное, очень сложно прикладывать столько усилий, притворяясь достойным человеком, и не получить за это в награду секс или любовь. Они выслушивают наши проблемы, покупают нам подарки, одаривают нас комплиментами, обсуждают с нами всех тех ужасных парней, с которыми мы встречаемся. Но после этого мы не срываем с себя одежду и не падаем им в руки. Мы вновь уходим к другим чувакам, у которых есть харизма и характер. К тем, которые привлекают и смешат нас, с которыми мы чувствуем себя хорошо. Это так несправедливо, так бесит. Должно быть, они ужасно жалеют, что влюбились в такую Сучку.

Вот мой ответ: сейчас распла́чусь. Ты должен быть хорошим, потому что так нужно жить. Если ты хороший с целью получить что-то взамен – думаю, ты совсем не хорош.

Вероятно, в таком поведении повинен Голливуд. Ведь если судить по большинству романтических комедий, мужчины могут быть ленивыми, или непостоянными, или стеснительными, или наглыми – какими угодно! Но если они чуть-чуть постараются и притворятся хорошими, то в конце концов получат девушку. Даже у не самых хороших и ужасно испорченных появляются красивые девушки, если они прикладывают хоть немного усилий и не ведут себя с ними как мудаки. Планка настолько низкая, что Хорошие Парни, смотря на это, думают: «Ух. Я тоже могу так. И если решусь на это, то заполучу любую женщину, какую захочу. Кто она такая, чтобы мне отказывать? Кто она такая, чтобы выбирать?»

Но у меня для вас новость, Хорошие Парни: мир устроен не так. Конечно, было бы здорово, если бы вы могли заполучить все, что хотите, – работу, продвижение по службе, ипотеку, – изображая порядочного человека и достаточно стараясь, но реальность не такова. Спросите у миллионов обездоленных людей во всем мире, которые сталкиваются с дискриминацией из-за пола, расы, сексуальной ориентации, социального положения и инвалидности каждый день.

Вероятно, поэтому Хорошие Парни так злятся, когда встречают отпор. В мире, где все дается им просто так, они впервые не получают то, чего хотят, по щелчку пальцев. Они не привыкли трудом добиваться желаемого, и их одолевает досада.

Это не норма. Мир ничего вам не должен. Девушки ничего вам не должны.

Нам действительно нравятся хорошие парни. Просто вы такими не являетесь.

Эпилог

Дорогая Иззи,

Я агент по сценариям и работаю в Западном Голливуде. Я была в числе судей, отбирающих работы в шорт-лист на конкурсе «Особенный сценарий» в этом году. Я с самого начала болела за твой сценарий. Он остроумный, злободневный и просто смешной. У тебя большой талант, и ты можешь гордиться своей работой. Однако недавно я узнала о твоей дисквалификации. Я уверена, что это ужасное (и, честно говоря, трусливое) решение – на совести организаторов, и мне даже трудно представить, насколько ты разочарована.

Когда будешь в Лос-Анджелесе, позвони мне. Мне бы хотелось встретиться с тобой лично, чтобы обсудить твое будущее как сценариста и сотрудничество с нашим агентством.

Тебя ждет успех, Иззи О’Нилл, и мне бы хотелось отправиться с тобой в этот путь.

Всего наилучшего,

Элиза Кеннеди

Благодарности

Чистосердечное признание: я очень долго откладывала написание этих благодарностей. Не только потому, что это вызывало у меня панику (что я кого-то забуду, и они разгневаются), но и потому, что я почти по часу рыдаю каждый раз, когда вспоминаю обо всех замечательных людях, которые меня окружают. Но, увы, завтра мне нужно сдать рукопись, так что пришло время их написать. Отправьте мне по почте платочков и успокоительного.

Когда я подписала контракт с литературным агентом в целых двадцать два года, мне невероятно повезло начать работать с удивительными профессионалами издательского дела. Сара и Сьюзи, вы лучшие агенты, о которых я могла мечтать, и мне искренне жаль, что вам ежедневно приходится иметь дело с непрекращающимися нервными письмами. И остальная часть семьи издательства New Leaf, в частности: Крис, Пуйя, Кэтлин, Миа и Джоанна. Мне часто приходится щипать себя, чтобы поверить, что я стала частью вашей команды.

Далее, рок-звезды издательства Egmont. Вы все с самого первого дня были большими фанатами Иззи О’Нилл. Начиная с моей грандиозной редакционной команды – Али, Лиз, Стеллы и Лидии – и заканчивая удивительной рекламной и маркетинговой (я рассчитываю на вас, Ребекка, Алиса, Эмили, Рианнон и Шивон), а также великолепным дизайнером обложек Лаурой и Goodwives & Warriors. Мне необыкновенно повезло, что я нашла такой замечательный дом для книги «Абсолютно ненормально».

Кроме того, вы приобрели права на книгу в день инаугурации Трампа, что является средним пальцем для женоненавистничества, фанатизма и ненависти. Ваш вкус безупречен.

Теперь перейдем к благодарностям тем несчастным, которым приходится иметь дело со мной в реальной жизни, уверяю вас – это непросто. Маме, папе, Джэку (хотя ты и утверждаешь, что не выносишь меня), бабуле, Гарри (псу, который гораздо менее дружелюбен, чем Дамблдор, но все же потрясающий) и остальным членам моей огромной безумной семьи. Лучшим друзьям, которые только могут быть у девушки: Тории, Нику, Ханне, Лорен, Люси, Габи, Эми, Стиву и Спайку. А еще Хилари, хоть ты технически и относишься к нашей безумной семейке, но твой сарказм и умение пить просекко заслуживают особого внимания. Книжному клубу: Софи, Джесс и Лоре, – мы только недавно подружились с вами, девчата, но, надеюсь, не расстанемся еще долго. Всем, с кем я работаю в Mslexia, – с вами невероятно прекрасно пить чай и обсуждать «Игру престолов». Моей прекрасной крестнице Милли – надеюсь, этот мир станет лучше относиться к молодым женщинам, когда ты станешь одной из них.

И Луи, моему fiancé[52] (!!). Спасибо за разговоры о жизни за начос, за веселые забеги по дому, за поездки с караоке, за постоянный перевод часов, за мытье посуды и за то, что заставляешь меня улыбаться, несмотря ни на что. Нет никого, с кем бы мне хотелось быть больше, чем с тобой. Что радует, раз уж мы собираемся пожениться и все такое. (О мой бог.)

За последние несколько лет я познакомилась как онлайн, так и в реальной жизни с невероятными писателями, с которыми подружилась. Виктория Авеярд – моя сестра по агентству и собутыльник, наши ежегодные коктейльные туры по Эдинбургу – одна из моих любимых традиций. Эмма Терио – другая сестра по агентству и мой критик – нет никого лучше тебя, чтобы пожаловаться, получить сочувствие и что-нибудь отпраздновать вместе, и я не могу дождаться, когда приеду к тебе в Канаду. Кларибель Ортега – еще одна сестра по агентству (Сьюзи, твои дети отбились из рук) – ты удивительный чемпион по разнообразию публикаций, и мне повезло стать твоим другом. Предлагаю тебе встретиться в Лондоне этой весной! Спасибо каждому в Electric Eighteens – самой поддерживающей дебют-команде на этой земле. Бинду Писупати – шоколадный мишка к моему ванильному мишке, и единственной, кто любит «Скрабл» так же сильно, как я. Скарлетт Коул, одной из моих самых первых друзей-писателей – ты больше всех вдохновляешь меня и самая трудолюбивая из всех, кого я знаю. Ребекке Маклафлин, подопечной в PitchWars, ставшей мне подругой на всю жизнь, – твои ободряющие слова столь же великолепны, как и твой вкус в кондитерских изделиях. И огромная благодарность Луизе О’Нилл, Кэтрин Уэббер, Саманте Шеннон и Кэтрин Вудфайн за смешные и хорошие отзывы на «Абсолютно ненормально». Я благодарна сильнее, чем вы думаете.

И, наконец, всему YA-сообществу – авторам, блогерам, читателям, рецензентам, агентам, редакторам, координаторам мероприятий и всем профессионалам. Спасибо, что приняли меня с распростертыми объятиями.

Примечания

1

Бруно (англ. Brüno) – главный герой одноименного фильма Ларри Чальза с Сашей Бароном Коэном, который исполнил роль австрийского гомосексуального журналиста. – Здесь и далее, если не оговорено иное, примечания переводчика.

2

Добывайки (англ. Borrowers) – персонажи детской книги Мари Нортон «Добывайки», крошечные человечки, которые живут в стенах английского дома и таскают у людей разные вещи, чтобы выжить.

3

Библейские школы – школы, которые входят в так называемый Библейский пояс в США – регион, в котором религия (евангельский протестантизм) является одним из основных аспектов культуры. – Примеч. ред.

4

Лига Плюща – восемь университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США. Их здания обвивают побеги плюща. – Примеч. ред.

5

Импровизация – театральный жанр. Актеры выходят на сцену, не имея в голове сценария. – Примеч. ред.

6

«Железная дева» (англ. Iron maiden) – орудие казни и пыток, представляющее собой железный шкаф с острыми шипами внутри.

7

Нора Эфрон (англ. Nora Ephron) – американский кинорежиссер, продюсер, сценарист, журналист, писатель и блогер. Трижды номинировалась на «Оскар» за лучший сценарий.

8

Симона Байлз (англ. Simone Biles) – американская гимнастка, четырехкратная олимпийская чемпионка 2016 года, десятикратная чемпионка мира.

9

Тайный миллионер (англ. Secret Millionaire) – реалити-шоу, в котором миллионеров переодевают и на неделю переселяют в бедный район, выдавая им на руки сто пятьдесят долларов.

10

Монти Пайтон (англ. Monty Python) – английская комик-группа из шести человек, которая оказала влияние на комедийный жанр и популяризировала жанр абсурдистского юмора. За время совместной работы они выпустили сорок пять серий скетч-шоу и четыре полнометражных фильма, ставшие классикой комедии.

11

Гомеостаз – способность организма не менять своего внутреннего состояния при изменении внешней среды.

12

Очень интересно (нем.).

13

BuzzFeed – медиапортал, на котором можно найти самую разнообразную информацию: от мировых новостей до статей «Сделай сам».

14

Томас Стернз Элиот (англ. Thomas Stearns Eliot) – американо-английский поэт и драматург, обладатель Нобелевской премии по литературе, один из самых популярных поэтов англоязычного мира.

15

Hooters – сеть американских ресторанов с полуобнаженными официантками.

16

«Судья Джуди» (англ. Judge Judy) – американское реалити-шоу.

17

Строчка из песни «The Bad Touch» американской рок-группы Bloodhound Gang.

18

Скорее всего, имеется в виду демонстрация того, как правильно надевать презерватив. – Примеч. ред.

19

Центурион – в римской армии предводитель сотни человек.

20

Увидимся (нем.).

21

Героиня говорит о саундтреке к фильму «Звуки музыки» «So long! Farewell».

22

«День Д» (6 июня 1944 года) – день высадки в Нормандии десантных союзных войск во время Второй мировой войны.

23

«24 часа» (англ. 24) – американский драматический телесериал о сотруднике контртеррористического подразделения Лос-Анджелеса.

24

Доброе утро, мои друзья! (нем.)

25

Очень подозрительно, нет? (фр.)

26

«Техрик-е Талибан Пакистан» – исламская террористическая организация, объединяющая несколько пакистанских группировок. Признана в Российской Федерации экстремистской и запрещена.

27

Малала Юсуфзай – пакистанская правозащитница, лауреат Нобелевской премии мира, которая в одиннадцать лет стала всемирно известной благодаря блогу, который вела для канала ВВС. В возрасте пятнадцати лет была ранена боевиками из движения «Талибан» за свою правозащитную деятельность.

28

The Hershey Company – крупнейшая американская кондитерская компания.

29

Моряк Попай (англ. Popeye the Sailor) – герой американских комиксов и мультфильмов, который становится суперсильным, съев банку шпината.

30

ИГИЛ – международная исламистская суннитская террористическая организация. Признана в Российской Федерации экстремистской и запрещена. – Примеч. ред.

31

Американские шутки про «твою маму» (англ. «Your Mom» jokes), которые строятся по шаблону: «Твоя мама такая… [глупая, ужасная, толстая, старая и т. д.], что…» Например, «Твоя мама такая жалкая, что лук плачет с нее». – Примеч. ред.

32

Делать это. Дословно: иметь. (нем.).

33

В апреле 2008 года Элизабет Фритцль призналась полиции, что ее в течение двадцати четырех лет удерживал в плену собственный отец. За это время она неоднократно подвергалась сексуальному, физическому и психологическому насилию и родила семерых детей, один из которых умер.

34

Имеются в виду американские шутки с фразой «твое лицо» (англ. your face), когда часть предложения собеседника заменяется на нее. Например:

– Это ужасно.

– Твое лицо ужасно. – Примеч. ред.

35

Бэнкси (англ. Banksy) – самый известный уличный художник, прославившийся благодаря граффити, нарисованным во множестве запрещенных мест, в том числе на стенах музеев.

36

Comedy Central – американский кабельный телеканал, специализирующийся на показе юмористических сериалов.

37

Усэ́йн Сент-Лео Болт – ямайский легкоатлет (бег на короткие дистанции), восьмикратный олимпийский чемпион и одиннадцатикратный чемпион мира. За время выступлений установил восемь мировых рекордов. – Примеч. ред.

38

Кейтлин Дженнер – американская телеведущая, в прошлом олимпийский чемпион по легкой атлетике, одна из самых известных представительниц трансгендерного сообщества в мире. – Примеч. ред.

39

Ничего (исп.).

40

Гражданская журналистика основывается на том, что обычные граждане принимают активное участие в процессе сбора, анализа и распространения информации. – Примеч. ред.

41

Иззи намекает на песню «Sweet Child o’ Mine» (англ. «Мое милое дитя») американской хард-рок-группы Guns N’ Roses.

42

«Энни» (англ. Annie) – американский фильм-мюзикл о бедной сиротке Энни, которая живет в ужасном приюте.

43

Культурная апроприация – использование элементов одной культуры (ритуалов, стандартов, норм поведения и прочего) членами другой, считающееся оскорбительным.

44

Генрих VIII – второй английский монарх в династии Тюдоров, отличавшийся жестоким и крайне непредсказуемым характером. За время своего правления отправил на казнь нескольких своих жен.

45

Фэтшеймер (англ. fat-shamer) – человек, допускающий поступки или высказывания, которые оскорбляют или унижают людей за полноту.

46

Мотаун – соул, фанк и ритм-энд-блюз с особым звучанием, записывавшиеся компанией Мотаун Рекордз (англ. Motown Records) начиная с 1960-х, которая специализировалась на продвижении чернокожих исполнителей.

47

Наваратри (также Праздник девяти ночей) – один из важнейших праздников в индуизме, длящийся десять дней и девять ночей, во время которого индуисты поклоняются девяти женским формам Бога.

48

Дивали – главный индийский и индуистский праздник, символизирующий победу добра над злом. В честь этой победы повсеместно зажигают свечи, фонарики и устраивают фейерверки.

49

Final Draft – популярная программа для сценаристов, облегчающая написание сценариев.

50

Англ. slut-shaming.

51

Моника Левински – главная фигура общественно-политического скандала, возникшего из-за ее сексуальной связи с президентом США Биллом Клинтоном.

52

Жених (фр.).

Content

Лора Стивен
Абсолютно ненормально

Привет

13 сентября, вторник

14 сентября, среда

15 сентября, четверг

16 сентября, пятница

17 сентября, суббота

18 сентября, воскресенье

19 сентября, понедельник

20 сентября, вторник

21 сентября, среда

22 сентября, четверг

26 сентября, понедельник

27 сентября, вторник

28 сентября, среда

29 сентября, четверг

30 сентября, пятница

3 октября, понедельник

4 октября, вторник

5 октября, среда

6 октября, четверг

7 октября, пятница

8 октября, суббота

10 октября, суббота

11 октября, понедельник

15 октября, пятница

Эпилог

Благодарности

Примечания