Айвен САУТОЛЛ

МЭТТ И ДЖО

Здесь рассказано о мальчике и девочке. О том, как они в первый раз полюбили. И больше ни о чем. Кому не интересно, пусть пока отложит книгу и попробует к ней вернуться как-нибудь в другой раз.

1

Такой уж выдался день сумасшедший. Бывает.

Мэттью Скотт Баррелл встал с правой ноги и под душем распевал по-сорочьи,[1] потому что день начинался, по всему судя, как раз такой, и во время завтрака он не спихнул со стола кружку с ананасовым соком или там еще что-нибудь, и раз в жизни все вообще шло как по маслу, и его личная счастливая звезда, должно быть, уже всходила на востоке. Иного объяснения не придумаешь.

В такой день перекидываешь листок календаря и глядишь на дату с изумлением. Тебя словно вдруг током дернуло. Сегодняшний день, он сегодня впервые, его никогда еще не было — и никогда больше не будет.

Само по себе это еще не делает его таким уж необыкновенным днем, началом великих перемен, но что-то все-таки в воздухе чувствуется» Затаилось и ждет открытия. Золотая жила, например, или, скажем, новый мир в иных измерениях. Неизвестно почему, пульс у тебя начинает биться с частотой девяносто восемь ударов в минуту. Предынфарктное состояние, да и только. Это в пятнадцать-то лет.

Мамин голос:

— Не задерживайся сегодня после школы в спортзале, хорошо, Мэтт? Не забудь, что сегодня — третья среда месяца, я вечером ухожу.

На полдороге к воротам кричишь ей в ответ:

— Ладно, мам! Не беспокойся, мам! Можешь не сомневаться, мам! Приеду электричкой шестнадцать тридцать одна!

И топаешь на станцию. В портфеле — домашние задания, все чин чином, все сделано, написано, в коробке — завтрак. На душе легко. Задачки по математике решены и сошлись с ответом. Французские глаголы заучил назубок, что твой попугай. Шагаешь так, будто росту в тебе добрых десять футов пять дюймов, а не наоборот, пять футов и десять дюймов на босу ногу. Ну небожитель, и только. Ни пятнышка на горизонте.

Светит летнее солнышко. Небо ясное, синее.

Новые ботинки нигде не жмут.

И со всех сторон птицы поют как полоумные.

По шоссе несутся на службу машины, каждый болт, каждую пружину распирает радость жизни и быстрого движения.

Через улицу задорно перемигиваются светофоры.

Почтальон свистит в свой свисток, будто кто-то с флейтой карабкается все выше и выше по пожарной лестнице:

«И-и-и-и-и-ип!»

Чуть настроение не испортил.

Над закрытым шлагбаумом качается красный сигнал, туда-сюда, мимо проносится дальний поезд, в окнах лица, лица, лица, и ритмично клацают на стрелках колеса.

Вот бы положить на музыку.

Из переулков, из-за поворотов идут и идут ребята, все чистенькие, умытые, в серых фланелевых пиджачках, и на ходу обстреливают друг друга зелеными желудями.

И если он впадает в красивости, так ведь такой уж сегодня день. Поневоле впадешь. Старик Мак-Нэлли, учитель английского у них в четвертом классе, плюхнулся бы в кресло и сказал, обмахиваясь:

— Баррелл, у тебя, наверно, жар.

Ну да.

Самочувствие отличное.

— Здорово, Жиртрест. Здорово, Джок. Здорово, Стивен. Привет, Кейт. Неумеха, привет.

Все как в любой другой день. На первый взгляд. Все старые ребята. И слова те же самые.

— Эй, ты, Жиртрест, поосторожнее, смотри, куда тыкаешь своей паршивой клюшкой! В морду, что ли, захотел?

На первый взгляд, все как обычно. А оказывается, совсем не то. Чувствуется какое-то электричество. Трудно объяснить, но вроде как бы находишься под током. Вроде как если такой день прозевать, простоять попусту, опустив руки, это будет все равно, как епископ в соборе провозгласил бы: «Бога нет!» (Вот это образ! Ну прямо в духе старого Мак-Нэлли!)

Такой день надо хватать на лету, покуда он не пронесся. Встать, например, во весь рост на перроне и крикнуть всем-всем:

«Сегодня я не ваш! Сегодняшний день — для меня! Не сяду я в вашу чертову электричку. Что мне захочется, то и сделаю, раз в жизни!»

Например, что?

Ну, например, можно проехать на электричке до конца. Правильно, будут знать. Чем плохо? Не сойти, а доехать до самого конца.

А вот и она, дергаясь и визжа тормозами, останавливается у перрона, эта электричка, на которой Мэтт ездит каждый божий день с тех пор, как кончил начальную школу в незапамятную старину. Опять подъезжает к перрону, и впереди машинист выглядывает из оконца, как всегда нахмуренный, вне себя от страха, как бы кого-нибудь из шалой ребятни не угораздило сверзиться с платформы на рельсы.

Рано или поздно это должно случиться. Кто-нибудь из этой шалой ребятни в конце концов поплатится за свои шалости. А вот поди ты их предостереги. Не слушают никого, сумасшедшие дети. Им даешь свисток, а они смеются. А переедешь которого-нибудь, боже избави, как жить тогда дальше? Будешь остаток дней ломать голову над тем, как бы повернуть часы вспять и начать этот день заново. Чтобы успели сработать тормоза. Чтобы свернули с рельсов колеса. Да только состав разве свернешь с рельсов, на которых лежит кто-то маленький? Состав не может не идти туда, куда он идет. Бесповоротность — так это называется. И ты на всю жизнь останешься для посвященных тем машинистом, что переехал ребенка. Хотя маленький дурень сам просто сунулся под колеса.

Но сегодня день — не для этого. Не для машиниста, замершего у окна. Сегодня — другое. Мимо Мэтта промелькнули два слова над головой машиниста: «Узловая Раздолье».

Четвертый год эти два слова каждое утро в восемь пятнадцать, замедляя ход, проплывают над Мэттом, а он всякий раз задирает голову и прочитывает их: мало ли что, может, поезда пошли не по расписанию и это не его электричка. Мало ли, вдруг какой-нибудь олух из Департамента железных дорог вздумал пошутить и переменил станцию назначения его электрички на Элис-Спрингс, например, или Кейл-Йорк.

Узловая Раздолье!

До чего же красивое название!

Всю жизнь живешь в городе, за домом у тебя с утра до ночи каждые пять минут проносятся поезда, по железнодорожному полотну, можно сказать, ходить учился, а вот поди ж ты, ни разу не поднял головы, не рассмотрел толком, что это за станция такая, куда можно попасть на школьной электричке, если не сойти на третьей остановке, в Восточном Теддингтоне, а проехать дальше, до конца.

Ай-яй-яй!

И вдруг оно всходит прямо над тобой, и ты читаешь: «Узловая Раздолье!»

Будто кто-то тебе телеграмму прислал, или протрубил над ухом, или воткнул тебе булавку в одно место.

Потрясающее название!

Узловая Раздолье!

2

Это, должно быть, где-нибудь на широкой-широкой, неоглядной равнине. Где земля желтая, травы выгорели на солнце и тучи пыли встают до неба, как в песне поется.

Где-то там сходятся две дороги. Одна идет на север, другая на запад. И они пересекаются. Вокруг, куда ни глянь, пасутся стада овец. Тысячи темных точек. Жарища там адова, на равнине, где сходятся две дороги и где скачет на лошади Большой Мэтт Барреля.

— Ребята, закрывайте двери. Что вы, не понимаете? Будешь так висеть, тебя в два счета срежет.

— Срежет?

Ничего себе.

— Хорошо, мистер, конечно.

Дверь с грохотом захлопывается, но ребята продолжают набиваться в вагон через вторую дверь. Тонны ребятятины.

Ну вот. Совсем как в обычный день. Угодил в давку.

Сардинный экспресс.

Иначе как на лошади там нельзя. Да разрази меня гром, ну кто же, кроме последнего болвана, захочет пыхтеть на велосипеде в таком месте, которое называется Узловая Раздолье? Где вокруг — тысячи овец. И пахнет кожами и пылью. Пыль из-под овечьих копыт плывет по широкой равнине, подсвеченная закатным солнцем, как на глянцевых высокохудожественных открытках.

Опять красивость? Ну и что ж. Такой уж сегодня день.

Да, иначе как на лошади там невозможно. На могучем сером скакуне той масти, которая называется белой. Вот он, Мэтт, полюбуйтесь. Большой Мэтт едет верхом, непринужденно придерживая поводья в одной руке.

И потом там еще эта девчонка.

Обыкновенные девчонки, они, конечно, тоже ничего. Для других. Но что касается Большого Мэтта, то тут должна быть такая — закачаешься. А то он и не посмотрит даже. Чтобы волосы золотые россыпью до пояса. Мягкие, как шелк, и пахнут цветами, заденут по лицу — у тебя сердце так и екнет. Она уйдет, а аромат остается, будто она разбросала вокруг пахучие цветы. Розы там или боронию, в таком роде. Нюхаешь и прямо балдеешь.

А целуется она так, словно сейчас наступит конец света и у нее осталось времени последние пять минут.

Да, братцы, скажу я вам.

Подлетаешь прямо вверх по голой стене и висишь себе там ни на чем, кулаками в потолок барабанишь. И спасибо еще, что есть потолок, не то бы взмыл аж в самые небеса, к ангелам господним, аллилуйя!

Она вон там, в соседнем отделении, посмотрела на Мэтта.

Постой. Кто?

И волосы у нее не золотые и не россыпью до пояса. Скорее коричневатые, солнечные, и стрижка «фасонная». Славная какая. Кто эта девчушка? Когда успела вырасти, да такая хорошенькая? Не сегодня же она родилась?

Где она раньше-то всю мою жизнь пропадала?

Стоит в соседнем отделении, сдавленная со всех сторон, словно колбаса в бутерброде. Это уж как закон, братцы. Если хорошенькая, то не достать. Вот бы мне быть хлебом в этом бутерброде.

Привет, малышка.

Как насчет того, чтобы прогуляться в темном парке при луне с Большим Мэттом?

Тут что-то остренькое, вроде заточенной палочки, впивается Мэтту в аппендикс. В соседнем отделении эдакая красота, а здесь этот колючий шпенек.

Эй, малыш, ну-ка убери локоть. Убери локоть из-под моей… как ее?.. диафрагмы. Ну прямо хирургический ланцет без наркоза, ей-богу. Или стилет убийцы. Бедный шпенек, видно, глух как пробка. Витаминная недостаточность, это ясно. Разве он виноват, что мама плохо его кормит и что вагон набит битком?

Твоя беда, Мэтт, что, если уж у тебя хорошее настроение, с этим совершенно ничего невозможно поделать. Надо совсем самому себе опротиветь, от чего покуда бог упас, чтобы с утра пораньше орать на маленьких детей, которые плохо питаются.

Да у него самого, может, дома десять малюток братиков плачут. Десять сверхостреньких шпеньков. А отец безработный и деньги из пособия по безработности пропивает или проигрывает в тотализатор на скачках. А мама моет полы в какой-нибудь жуткой дыре вроде автомобильного завода или там сборочного цеха, где стоит вой и скрежет. Бедная старушка. Вся в морщинах, под глазами мешки, ногами шаркает, спина горбом, четырех зубов уже нет и волосы висят патлами. Каждую пятницу в полночь отец возвращается домой «под градусом» и выбивает матери еще один зуб. Бедная старушка с утра до ночи на четвереньках драит заляпанные маслом и бензином цементные полы и таскает детишкам объедки из мусорных бачков. Или, может, надрывается в рабочей столовке, моет склизкие вонючие тарелки и разносит тысячам жадных обжор лошадиные порции пищи, вокруг нее тонны рыбы с жареной картошкой, и булочек с кремом, и мясных пирогов под соусом, а она не имеет права ни к чему прикоснуться. Бедная старушенция помирает от голода, язык вывалился, серый, растрескавшийся, жутко смотреть, до того жутко, что уже не замечаешь выбитых зубов. Видишь только этот страшный вывалившийся язык и десятерых ребятишек, которые плачут дома, широко разинув рты, точно птенцы в гнезде, десятеро ребятишек, и у всех локти как заточенные палочки.

— Эй, приятель, побойся бога! Ты что, хочешь пронзить меня насмерть? Да убери ты свой чертов локтище у меня из-под ребер, пока я не переломил твою тощую шейку, слышишь?

Сработало.

Всякое терпение имеет предел. Живой человек не камень. Мэтт — фигура внушительная. У него могучий, зычный бас. И сплошь и рядом звук выходит такой, что Мэтт сам пугается. И все остальные тоже. Полвагона людей оглядываются на него, задирают головы, и бедный шпенек съеживается от страха, он готов спрятаться на дно собственных башмаков.

Ну, и тогда Мэтт ухмыляется, заговорщицки подмигивает малышу, словно бы говоря: «Ну, ну, чего дрожишь? Я вовсе не такой страшный, как кажусь. Сам знаешь». Но откуда бедному шпеньку это знать, в его распоряжении нет никаких данных. А вид у Большого Мэтта Баррелла такой, что, если ты — шпенек, у тебя могут нервы не выдержать.

Да-а, тебе-то хорошо, Большой Мэтт Баррелл, ты вон какой длинный и горластый. Думаешь, все тебе нипочем, да? Воображаешь из себя невесть кого просто потому, что в тебе больше молекул. Потому что во всей школе не найдется храбреца, который залепил бы тебе оплеуху. Землекоп, тупая башка! Не знаешь даже, как меня зовут. Что же, я из-за этого не человек, а муха на стене? Жучок Хьюм? Ну и прозвище. Бог ты мой! Но все равно, и мне нужно где-то стоять. А ты вон какой здоровенный, никому места не оставил. Разве я могу дотянуться до ремня, он вон как высоко. Не прыгать же мне, будто кенгуру. Почему же мне нельзя держаться за тебя? Что, если я упаду? Меня тут же затопчут, превратят в кровавое месиво. Вот погоди, Мэтт Баррелл, вырасту шести футов ростом, буду каждый божий день угощать тебя оплеухами к чаю. И пинать тебя под ребра, когда мне только вздумается. Меня тогда прозовут Мясник Хьюм, или Молотило Хьюм, или Хьюм Железный Кулак. И еще я получу Нобелевскую премию, вот. А по субботам буду лучшим футбольным форвардом.

А та, хорошенькая, за стеклянной перегородкой опять смотрит на Мэтта. Рассеянно? Мечтательно? Невидящим взглядом? Трудно сказать.

Славная какая девочка.

Мэтт глубоко-глубоко вздохнул.

Привет, малышка, лучистые глаза.

Так как насчет прогулки при луне? Может, подаришь Большому Мэтту один поцелуй? С Большим Мэттом тебе нечего бояться.

Кажется, кто-нибудь из этих дуболомов мог бы отлипнуть от скамейки и уступить ей место. Вон Уильяме, например. Темнота невоспитанная. И вообще, когда это они успели там рассесться? Но им делать знаки бесполезно. Все равно как король Канут приказывал морю уйти вспять. Помнится, про это недавно было в телерекламе «Новейшего сверхактивного моющего вещества «Прибой». Старик Мак-Нэлли прямо так и сказал: «Вредное коммерческое краснобайство, Баррелл. Каждая метафора отравлена. Каждая фраза — на продажу».

Чудак этот старик Мак-Нэлли.

Вон она стоит, за стеклом. Ишь какая. Качается, держась за ремень. Будто застекленная картинка в раме.

Могли бы железнодорожные власти почище протирать свои стекла.

Лентяи беспробудные.

Вон какие сальные пятна от пальцев наляпаны за годы по краю стекла, все равно как желтые налеты на ногтях у людей, которые слишком много курят. (Опять тот же старик Мак-Нэлли и ему подобная нервная публика.)

Надо же, сальные пятна вместо рамки, а в них вставляют лица девочек. Хороших девочек. Хорошеньких. В аккуратных нарядных платьицах. Зачем только девочки носят джинсы, протертые, на коленях заплаты? Да у тебя, Мэтт, оказывается, отсталые взгляды.

Какое должно быть имя у этой девочки?

Джо?

Подходит. Что-то в ней есть похожее на Джо.

Она училась с ним в начальной школе, если напрячь память и пробиться сквозь каменную стену лет.

Да, да, точно. И все эти годы была где-то чуть позади. Моложе, наверно, класса на два? В жизни слова с ней не сказал. Не обращал на нее внимания. Подумаешь, потеря. А теперь вот вспоминать ее — как складывать головоломку, в которой не хватает куска. Вроде она и раньше всегда ездила с ним на одной электричке, только близко не оказывалась. И на стадионе мелькала жаркими вечерами, но в окружении других девчонок и никак с ним не пересекалась. Кажется, в Юношеский день шла в колонне, несла флаг какой-то церкви. Толстушка такая, помнится, была. Или это совсем другая девочка? Нет, она, такая была толстуха, руки и лицо липкие — все время сосала взахлеб какую-то сласть, словно без этого ей тут же и конец придет. Противно вспомнить.

Узловая Раздолье.

Да, вот это название для станции.

Там сходятся все пути.

Длинные плети рельсов, и на них маневровые паровозы. Свистки, гудки, высокие платформы с зерном. Со всех направлений подходят составы. Вагоны для скота, платформы с углем, серебристые цистерны. Вой гудка. Большой Мэтт ведет грохочущий экспресс по Индийско-Тихоокеанской магистрали. Грузные товарняки и пригородные электрички торопятся перебраться на соседние пути, чтобы уступить ему дорогу.

Всеобщее восхищение. У девчонок глаза на лоб. Смотрят ему вслед, а он исчезает на западе в облаке пара и сверхзвуковой пыли.

А что это — сверхзвуковая пыль?

И опять та небывалая красавица, золотые волосы россыпью до пояса. С ума сойти! Что ни остановка, она тут как тут, перелетает на собственном ракетном самолете.

— Мэттью Скотт Баррелл, — говорит она, и голос у нее срывается. — Где же ты был всю мою жизнь?

И не то чтобы это только сегодня. Это уже года два как с ним случается. Внезапная материализация. Во время футбольного матча и на уроке французского, а то в спортзале, когда он стоит перпендикулярно на параллельных брусьях. Как гром среди ясного неба. Даже опасно. Завис в воздухе на половине оборота, локти сжаты, мускулы поют, ступни подрагивают, будто березовая листва, чуть не под самыми стропилами крыши. И вдруг — бац! Вот она. Та роскошная красавица. Его переполняло и несло вверх. Как это он только не сорвался и не переломал себе кости?

Зовут ее как-нибудь вроде — Елена. Или Руфь. Но большей частью — Елена, редко-редко выпадает день, когда «Елена» вроде бы не годится. К этим золотым волосам вдобавок лицо такое, что коленки подкашиваются, и Мэтт все время высматривает, ищет ее, но она лишь порой мелькнет в толпе или на той стороне улицы. Он тогда припускает вдогонку, скорей, нельзя же так, но всякий раз оказывается, что это не она. Без исключения. Бывает, оглянется, глаза перепуганные. Бывает, совсем некрасивая девочка, а волосы — золотой шелк. Он бы умер на месте, если бы она обернулась и оказалось — она! Упал бы на месте, и готово.

Что-то, наверное, есть в этих побасенках про перевоплощение. А иначе как понять? Должно быть, они любили друг друга в прошлом тысячелетии. Во время Крестовых походов, к примеру. И она была мавританка в шатре под чадрой или невольница в гареме, и ему добраться до нее не было никакой возможности. Ни малейшей — хоть плачь, хоть умри. Всегда их что-то разделяло. Расстояние, или время, или положение в обществе, или какая-нибудь невыполнимая задача. Она всегда оставалась недоступной. Хоть одним глазом на нее взглянуть, хоть пальцем коснуться!

Нет, не достать. Чем больше к ней тянешься, тем дальше она отступает. И с тех пор он ищет ее в одной жизни, в другой, в третьей… Но каждый раз они рождаются то совсем в разных концах земли, то в веках, которые не совместить…

Узловая Раздолье вдруг оказывается раскиданным свежим сеном. А что? Мое дело.

Как пышный зеленый ковер. Луг. Лютики. Пушистые, нежные мхи. Она плывет по зеленому ковру, утопая в нем босыми ногами, а сверху падает солнечный луч и зажигает золото ее волос. На ней что-то белое, воздушное, развевается на ветру, и словно чья-то рука берет твое сердце и встряхивает, чтобы слетел детский пушок.

А это ты откуда взял? Неплохо, ей-богу. «Стряхивая детский пушок…» Это тебе не телереклама. Вот бы старик Мак-Нэлли услышал. Да он просто помрет от удивления, и ребята пойдут за его гробом на Центральное кладбище под звуки медленного марша. Гулко стуча в барабаны.

Здесь лежит Герберт Мак-Нэлли, первейший и тончайший знаток английского языка в Восточном Теддингтоне. Скончался от изумления. Милостью Мэтта.

А эта малышка Джо опять на тебя смотрит.

Что бы им прямо рождаться в готовом, пристойном виде. А то пока еще они вырастут. Черт знает что. Сопливые девчонки, все в чем-то липком, губы перепачканы шоколадом. Могут на всю жизнь привить отвращение к женскому полу.

У этой малышки Джо выступают два верхних зуба. Небось от того, что слишком много ела. Слишком часто, когда была маленькая, надкусывала большие сладкие яблоки и не могла раскусить. Теперь ей, должно быть, лет тринадцать-четырнадцать. С чего это он взял, кстати сказать, что она хорошенькая? Испортил глаз, что ли? Самая что ни на есть обыкновенная, заурядная девчонка.

Ну, Мэтт, это ты все-таки чересчур. Разве нельзя сказать, что зубки у нее торчат очень даже мило? Поезд поворачивает, сейчас она виднее. Довольно складная девочка. Относительно, конечно. Не может же она в таком возрасте быть статной, как богиня. Пальцы сжимают ременную петлю, немного высоковато для нее, но висит, покачивается с рассеянным видом, словно рассматривает отражения на стекле.

Может, даже свое же собственное отражение.

От этого и вид такой вроде отсутствующий и глаза как бы смотрят перед собой. Не на тебя она смотрит, а на себя!

Унизительная мысль.

Много же ты теряешь, крошка, что смотришь на себя, когда прямо за стеклом стоит такой красавец малый, как Мэттью Скотт Баррелл. И если тебе нравится собственное изображение, значит, плохо смотрела.

Вон прыщик у нее на подбородке, верно, созревал там не одну неделю. И нос плосковат. И глаза чересчур широко расставлены, непонятно даже, как она ими смотрит в одном направлении. А лоб скошен, это уж точно. Что она, неандертальский человек, что ли? Сбежала из меловых пещер Франции? Очень даже может быть. Заглянуть к ней в тетрадки, там у нее изображения мамонта. Спорим?

И с виду вполне первобытная.

Будто на целый век опоздала родиться. Висеть бы ей сейчас на ветке каменноугольного древовидного папоротника да орешки щелкать.

Но тут как раз ее взгляд вдруг переместился. И оказался направлен прямо на него!

Словно свет полыхнул где-то в глубине.

Ух ты! Шея и лицо у Мэтта вспыхнули. Сто градусов выше нуля по Фаренгейту. Чудо еще, что он не загорелся настоящим огнем.

И что она не загорелась настоящим огнем.

Видел, Мэтт?

Живая, настоящая девочка из настоящей, стопроцентной плоти и крови, сама хозяйка своим мыслям, фигурка и личико — умереть можно, и эта девочка смотрела на него. Застигнута с поличным. Он сам видел. Смотрит не него! На Мэтта! И покраснела, словно знает, что ее заметили.

Ну и ну!

Еще ни одна девочка за всю его жизнь — ни одна девочка на свете — так на него не смотрела. Он, по крайней мере, не замечал.

Оказалось, что он дрожит. С головы до пяток. Набрать в легкие достаточно воздуху, чтобы можно было дышать, — ох, как это непросто.

3

Он посмотрел на нее, честное слово, и сразу залился румянцем! Таким чудесным, алым, стыдливым румянцем. Похоже на румяный закат, вот на что. На закат в сезон лесных пожаров, когда небо огненно-красное в клубах огненно-красного дыма. А между небом и землей сгорает дымным пламенем Большой Мэтт.

Звоните во все колокола и сзывайте народ. Такой отличный мальчишка. Такой олух несчастный.

Господи, как он ей нравится!

Сколько лет на это ушло?

Наконец-то он посмотрел на нее, и вот еще раз, словно в самом деле хочет разглядеть, какая она. Словно в первый раз не успел, не разглядел как следует. Словно на второй раз уже оправился после первого раза. И смотрит на Абигейл во все глаза. Смотрит, потрясенный. Как в книжках.

Играй, музыка, пляшите люди, на улицах! Потому что вот он стоит, весь красный. Весь залитый горячим, жгучим румянцем. Хоть яичницу жарь. Или бифштекс. Чуть-чуть напрячь воображение — и слышно, как шипит сало.

Мы с тобой на пару, Большой Мэтт, в таком бедственном положении.

Телепатия. Магнетическая мозговая энергия. Потрясающий триумф чистой силы духа. Годы я стучалась к тебе и все не могла достучаться. Старалась попадаться тебе под ноги. Как могла мозолила глаза, что уж скрывать. Прохаживалась мимо твоих ворот. Приходила в зал, когда ты занимался, — браво, Большой Мэтт, как ты лихо подлетаешь на брусьях, чуть не до крыши! И на футболе, когда ты играл, орала до хрипоты.

Эй, послушай, говорила я и заклинала, погляди же, красивый мальчик, на эту девочку, которая от тебя голову потеряла. Ну как можно этого не увидеть? Не замечать меня целую тысячу лет? И вдруг, будто по волшебству, все переменилось. Будто по волшебству, проскочила искра. И посыпалось, затрещало: ба-бах!

Только искры ведь не бабахают?

Взгляни-ка сюда, Большой Мэтт, видишь, какая рыбка тебе попалась? Четырнадцать лет и два месяца назад меня выпустили в жизнь. Весеннее полнолуние, и весенняя девочка, и чудесный весенний день. Так говорят те, кому виднее, значит, это правда, хотя и трудно поверить. Это и была я. Вышла прямо тебе навстречу из-под яблони. И с тех пор тебя ждала. Честное слово. Ну, не с самых тех, а с трех лет, когда я тебя впервые заметила. А может, мне было тогда девять? Но я знаю, что была слишком развита для своего возраста. Эмоционально. И от этого мне нелегко приходилось, даже очень нелегко. Попробуй любить кого-то, когда тебе три, или девять, или четырнадцать, но из гордости вида не показывать. А мама определенно говорит: «Абби, милая, когда ты родилась, был чудесный весенний день». И это, она считает, добрый знак. «Это добрый знак, Абигейл». Знак всего, что есть хорошего, и благородного, и честного в жизни. «Ты так думаешь, мама? Я буду верить, что это все — про меня».

В тот день они придумали для нее имя («Абби, Абби! Отзовись!») и записали его так: Абигейл Элен. Куда красивее было бы перевернуть его задом наперед, тогда бы оно звучало: Элен Абигейл. Но родители в нашем городе не особенно изобретательны. Запустили колеса, и на этом выдумка их исчерпалась. Скажи спасибо, что вообще тебе дали имя, если ты — Пятый Номер. Скажи спасибо, что тебя на свет родили. Да, да. Удивительно, что тебя не засунули в мешок и не швырнули в синее море. Легко ли родиться Номером Пятым, самой последней в семействе Цуг.

Но если уж в день ее рождения была такая прекрасная погода, почему бы господу богу не довести дело до конца? Один день, он ведь проходит, сейчас здесь, и уж нет его, а вот Абби остается. Неужели бог всю красоту отдал дню и ничего не приберег для Абигейл? Тут станешь безбожницей, честное слово.

Но все-таки тот потрясающий мальчишка покраснел из-за нее. Больше не из-за кого. Ни одной особы женского пола в подходящем возрасте. Если, конечно, ему не приглянулась вон та женщина, которой уже, наверное, лет тридцать, не меньше. Или он очарован малюткой у нее на коленях? Нет, не может быть, чтобы его заинтересовал четырехлетний ребенок.

Нет, решительно никого тут нет, кроме меня.

Ходишь вокруг него тысячу лет, а он ни разу и не посмотрел в твою сторону, до сегодняшнего дня. Наверное, вздыхал по какой-нибудь фигуристой красотке, вроде Деборы Хеммертон или Алисы Мунро. А что, очень может быть. Мальчишки всегда хвостом бегают за такими, кого и в дом-то приглашать неприлично. Из Беспардонной Команды. А последняя в семье Цуг — это для них вот уж действительно последняя из девчонок. Хорошая, благородная, честная — не для них.

Цуг?

Они чешут в затылках и притворяются, будто первый раз слышат такую фамилию.

«Цуг? Это еще что? Вроде «цуцик»? Или «цук-цук», когда берут на цугундер?»

Умереть от них можно, шуты проклятые.

«Ой, как смешно! Ха-ха-ха! Умереть можно».

Что, если и он такой?

«Абигейл Элен Цуг? — повторит вот так же. — Ах, ну да, малютка Цуг — исполнительница фуг».

Папа, папа, ну давай сменим фамилию на Смит! Под фамилию Смит не подкопаешься. Ее нипочем не вывернуть так, чтобы вышла смешная и грубая шутка. Или — Аббот, чтобы мы стали первые по алфавиту. Встречал ли ты когда-нибудь, папа, такой список, по которому Цуги имеют право первого выбора? Чтобы даже Цуги могли менять свой жребий?

А он держится за ремень, покачивается и снова смотрит на нее. Свешивается в ее сторону и смотрит сквозь стекло, а сам притворяется, будто глядит еще куда-то. Лицо, отраженное в румяном пруду.

Что это еще за румяный пруд?

Или тень в глубине зеркала, может, даже на самом деле ничего такого нет. Надо смотреть правде в глаза, Абби. Факты — вещь упрямая. Ты совсем не в его вкусе. Дурацкое грязное стекло разделяет вас, как многомильное непроходимое пространство, как разница во времени, которую не преодолеть.

Может, он и правда глядит куда-то еще? А вовсе не на тебя. А что покраснел, так ведь не обязательно от смущения. Может, он простудился, может, у него жар. Сто два градуса. Или, например, он поперхнулся, что-нибудь в глотке у него застряло.

Убрать стекло, и вы окажетесь лицом к лицу.

И что тогда?

Представь себе, ты только попробуй себе представить, Большой Мэтт!

Лицом к лицу, глаза в глаза, и так близко, дотронуться можно.

Это стекло, оно не только нас разделяет, но еще и защищает. Пока оно есть, не над чем ломать голову. И смущаться не надо. И нет нужды сочинять слова для общения, самые трудные в мире слова. Ни о чем не нужно беспокоиться, пока есть защитное стекло. Можешь даже оглянуться через плечо, Большой Мэтт, повиснув на ремне. И я тоже могу притвориться, будто смотрю куда-то еще.

Но что, если все-таки убрать стекло и очутиться лицом к лицу? Если вдруг взять и оказаться рядом? Не по-сказочному, не в лунном свете или в бликах солнца. А по-настоящему.

«Здорово», — скажет он. Может быть.

«Здорово», — ответит она.

«Я — Мэтт, — возможно, прибавит он. — Неужели ты не слыхала, какой я гимнаст? Ай-яй-яй. На параллельных брусьях я — циркач».

«А я — Элен».

«Я думал, ты Абби Цуг».

«Нет, если можно, зови меня, пожалуйста, Элен. Это мое второе имя. Я имею право зваться так, если захочу».

«Ясное дело, ты можешь зваться так, если хочешь, малышка. Но все равно ты — Абби Цуцуг из третьего класса, девчонка, у которой зубы торчком».

Скорее поставьте стекло обратно. Ради бога, скорее, чтобы можно было только смотреть, и все.

А если попробовать иначе? А что? Попробовать в темноте. Скажем, он сталкивается с тобой на углу. С разбегу — бах! На нем зеленый тренировочный костюм с картой Австралии на груди, он бежит двухмильную дистанцию, хочет побить рекорд, а ты возвращаешься домой из церкви.

Да. В воскресенье вечером, скажем так.

Столкнулись.

«Прости меня! — говорит он огорченно. — Я был слишком поглощен своим рекордом».

И подымает тебя. Совсем отрывает от земли, будто ты ничего не весишь. Но не сразу, сначала прилаживается, как поудобнее взяться. Такие надежные, крепкие руки, обхватывают тебя так плотно… И бежит с тобой на руках к ближайшему фонарю. А сам дышит тяжело, и весь разгорячен, и весь жутко мокрый от пота.

«Скажи, — просит он, — скажи, что ты цела и невредима».

«Ох, прости меня, Большой Мэтт. Прости, пожалуйста, Большой Мэтт! Из-за меня ты не смог побить рекорд, когда победа была уже у тебя в руках».

«Глупости вся эта победа, лишь бы ты была цела и невредима».

Волосы падают ему на глаза, его горячее дыхание обжигает тебе лицо. И сердце у тебя готово выпрыгнуть. Невероятно! Три миллиона людей живут вокруг, и изо всех ты, в воскресенье идя из церкви, натыкаешься именно на него. На него единственного, который снится тебе по ночам. Не то что другие девчонки, которые, бывает, управляются сразу с восемью.

Он вносит тебя в круг света. Под фонарь. На желтый островок среди тьмы.

«Фу, черт, — говорит он. — Да это же Абби Цуг!»

Шлеп!

И ты сидишь в канаве, и тебе слышен стук его убегающих подошв. Или это стук колес электрички на подъезде к станции Восточный Теддингтон?

4

Железнодорожная станция Восточный Теддингтон. 8.21 утра.

Любого утра, сегодняшнего утра в особенности.

Вот где ребят видимо-невидимо. Хлынули из вагонов на перрон, точно воды через плотину, точно стадо бешеных бизонов.

Из техникума ребята, из школы третьей ступени, из монастырской школы, бьют копытами, трясут рогами (так представляешь себе), теснятся, фыркают, ржут, из ноздрей пар, на губах клочья пены, так сказать.

Мэттью Скотт Баррелл, как из пушки, выскакивает на перрон.

Спасайтесь бегством, шпеньки несчастные, не то будете раздавлены насмерть.

Вот идет Большой Мэтт.

Школьники первой и второй ступени с грохотом валят из вагонов, а великовозрастные леди и джентльмены из педагогического училища, поджимая губы, отступают в сторону, пропуская бегущее стадо.

Как только перрон не проваливается под эдакой ребячьей массой?

И Джо тоже где-то там, в этой массе?

Эй, Джо, смотри не потеряйся.

Мэтт ныряет в самую гущу, работает локтями, спасая жизнь, тут давят так, что не дыхнешь, да и кислорода еще, гляди, не хватит. Демографический взрыв, слыхали? Все уши вам прожужжали, что к двухтысячному году мы будем стоять плечом к плечу и вдыхать воздух, который выдохнул сосед. Миллиарды людей, задыхаясь, хватают ртами воздух из атмосферы, а кислород в ней уже весь использован. Ничего себе. Но не обязательно ждать двухтысячного года. Приезжайте на станцию Восточный Теддингтон в 8.21 утра, и все испытаете сами уже теперь. Чтобы контролер у выхода видел твой сезонный билет, размахиваешь им у самого его лица, и все без толку. Ему не до того, ему бы только удержаться на ногах и не погибнуть под копытами.

Эй, Джо!..

Куда же ты подевалась? Одна маленькая девочка во всей этой толкотне. Неужели тебя уже сбили с ног и затаптывают каблуками?

А крику-то сколько. И не то чтобы кто-то особенно кричал. Но крик несется, будто после ливня вода в канаве. Как бывает, когда все капли сливаются и бегут в одном потоке. Просто шум, который производят все скопом оттого, что оказались вместе.

Вот чем особенно страшен двухтысячный год. Шумом. Силой потока.

Сколько, интересно, людей на земле?

Вот именно, сколько?

Жуткое, убийственное, изничтожающее сознание. Человек затеряется на дне канавы, на дне несущегося людского потока. Никто и не узнает, что Мэтт Баррелл родился на свет. И что он кем-то должен был стать в жизни. Никто не расслышит его в этом шуме. В этом оглушительном человеко-шуме. Слишком много людей сверху. А он затеряется на дне. Это опять звучит как цитата из Мак-Нэлли, Мак-Нэлли в скорбном свитере.

— Ты, Баррелл, родился на сто лет позже, чем следовало.

Иногда Мэтт поднимается на цыпочки и смотрит через головы назад, на электричку. Зачем, кто его знает. Просто хочется вытянуться, вот как сейчас, ведь сегодня особенный день — был, во всяком случае, пока не начал понемногу линять.

А где же электричка?

Какая еще тебе электричка, Мэтт?

Никакой электрички нет, приятель, у платформы Восточного Теддингтона. Она мчится сейчас вперед и уже подъезжает к следующей станции — к Верхнему Теддингтону, или к Лужам, или что там дальше идет.

Неужели человеко-шум оказался громче, чем свисток и грохот отходящего поезда?

Мэтта несет дальше, как каплю воды по канаве, по отводной трубе под шоссе. Подземный переход, это ведь для вашей безопасности. Чтобы люди не скапливались на поверхности земли. Закопать их под землю. Упрятать куда поглубже. Чтоб как муравьи под корнями, в почве. Как термиты в сырой темноте.

Но я, Мэтт, шагаю вперед, подняв голову, расправив плечи.

Видите ли вы меня, люди? Это я, Мэтт, который только что был наверху, а теперь скатился, кажется, куда-то вниз. Взгляните же на меня, эй, люди!

Какое им до тебя дело? Никто и знать не знает о твоем существовании. И наплевать им на тебя и на то, чего ты хочешь. А ты сам-то уверен хоть, что ты — это ты? Всегда ли ты знаешь, чего хочешь, Мэттью Скотт Баррелл? Может, это и не ты вовсе, а кто-нибудь другой? Ты бы поклялся?

Бывает, ты бредешь по жизни ощупью, как во сне. В тумане, густом, как суп. Проснись, человек! Открой глаза и увидь самого себя.

Это чье-то изречение.

Приезжал тут один в школу. Выступал перед учащимися. В прошлом году. Денек был, помню, — жарища. Со всех пот градом — с ума сойти. Все набились в зал, каждому хочется посмотреть.

Вон он! Ишь какой тощий! А ты думал!

Человек с лицом, которое забыть нельзя. С лицом Юлия Цезаря — сразу узнаешь, хоть никогда раньше не видел. Человек с железным сердцем и крылатыми стопами.

Мистер Чемпион-Континента-на-Средние-Дистанции. Мистер Пролагатель-Огненного-Следа-во-Мгле.

Вон он поднялся, стоит на эстраде, и мир вращается вокруг его подножия. Он сам достиг, чего достиг. И этого у него никто не отнимет. Тысяча ребят смотрит на него восторженно в две тысячи глаз, и он приветливо смотрит прямо в эти две тысячи глаз, и каждому школьнику верится, что дальше очередь за ним. Словно он заглядывает тебе в душу и говорит:

«Ну-ка, Мэтт Баррелл, теперь давай ты».

Это так кажется, покуда сам не очутишься на эстраде и не поглядишь вниз в зал. Оттуда все представляется иначе. Когда поёшь, например, в школьном хоре, как в этом году, когда ставили музыкальный спектакль. Поешь басовую партию — точно гудит гудок на борту судна в густом тумане. Поешь, а сам думаешь о нем, о мистере Одна-Миля-за-Четыре-Минуты. Как он смотрел в зал, замерший глубоко внизу. Там сумрачно. Не освещено. И ничего, ничегошеньки не видно. Людей тысяча, да где они? Кажется, собственное пение уносит тебя с какой-то горы чуть не к самой луне. Вполне может быть, что никто тебя не слушает и даже не смотрит в твою сторону. Может, все повернулись спиной или вышли на цыпочках из зала и разошлись по домам. И Чемпиону небось чудилось, будто он говорит сам с собой? Да нет, друг, я же тебя слушал. Честное слово, слушал. И мне здорово понравилось.

Джо…

Как же это так получилось, что ты вдруг исчезла? Сошла с электрички и — растаяла! Земля, что ли, расступилась и тебя поглотила?

Джо, а что, если ты правда упала? Упала и лежишь у людей под ногами. И никому дела нет, потому что слишком много народу на свете. Слишком много девчонок, одной меньше, велика ли разница? Одну девчонку затоптали — ну кому до этого дело? Матери с отцом? Маленькому братишке, если он у нее есть? Мне?

Но я по-прежнему иду вперед. Я не повернул обратно. Даже ради нее я все равно не перестаю идти вперед — вместе со всеми.

Вот и кончился подземный переход. Но, оказывается, кончился и чудесный день. Уже? Так скоро? Видно, и был-то не бог весть что за праздник.

Бензиновая вонь. Грохот. Эти машины на мостовой, не заметно что-то, чтобы они торопились, надрывали болты и гайки — нет, ползут нехотя, с отвращением. Ребята снуют повсюду, все вдруг какие-то серые. Взрослые ныряют в магазины, в учреждения, вид у всех такой, будто они после восьмичасового рабочего дня мечтают скорее очутиться дома. Всех куда-то гонит, несет, даже седобородых старцев. Где здесь хоть один свободный человек?

Вам-то хорошо, мистер Одна-Миля-за-Четыре-Минуты. Видно, вам здорово повезло. Наверно, у вас был богатый папа. Я так думаю. И вы могли поступать так, как вам хотелось, именно тогда, когда вам хотелось. Никто не подвертывался вам под копыта, не навешивал вам гирю на хвост. Другое дело — Мэттью Баррелл. Или девочка по имени Джо, затоптанная толпой.

Вот, например, мой папа.

Всю свою сознательную жизнь он прикован к магазинному прилавку. Начал четырнадцатилетним парнишкой тридцать шесть лет назад. На что ему рассчитывать? Теперь он продает чьи-то ковры, а не катушки, как раньше, но мечтает-то он всю жизнь об одном — выращивать бананы на прибрежном клочке земли в Южном Квинсленде, чтобы над головой качалась одна зеленая пальма и перед глазами открывался безбрежный Тихий океан.

Почему у моего папы не может быть своей зеленой пальмы? Неужели не заслужил он после тридцати шести лет работы по шесть дней в неделю? Ну, да такие люди, как мы, где поселились, там и живут, возле самых железнодорожных путей, и что делали в жизни, при том и останутся. Может быть, папа и съездит туда на недельку, когда выйдет на пенсию. Он, когда говорит об этом, то подмигивает, такой уж он человек. Но ты-то знаешь, на самом деле ему плакать хочется.

Об этом даже думать неловко, начинаешь озираться: а вдруг твои мысли печатными строками просочились наружу и стали видимы для других? Вовсе папа не думает плакать. Просто пожимает плечами, и все. Ну и что, говорит он. Фантазировать никому не заказано. Даже если и не на что рассчитывать.

На что спорим, к перемене небо обложат тучи! А к обеду пойдет дождь. И все учителя будут сегодня орать и придираться.

О! Писчебумажный магазин.

— Пока, Жиртрест! Мне надо бумаги купить. Я еще, может, тебя догоню.

И Жиртрест шагает дальше без тебя, держа под мышкой бейсбольную биту. Жиртрест и все другие ребята, с которыми каждое утро вместе идешь в школу. Знакомые вроде, а хорошо ли ты их знаешь? Товарищи вроде, а может, и нет. Не то что те ребята, с которыми вырос в начальной школе. Твои первые соученики, которые вошли в твою жизнь, когда ты еще и говорить толком не научился. Вы вместе выбрались на свет из тумана. Расплывчатые тени, обретающие четкий контур.

А теперь твои товарищи — Жиртрест, Джок, Стивен.

Те, прежние, куда-то делись. Разбрелись в разные стороны. Разъехались по миру. И остались только эти: Жиртрест, Джок, Стивен.

С ними хоть сегодня расстанься навеки, не жалко. И им тоже не жалко будет с тобой расстаться, я думаю.

Ужасно. Но факт.

С ними разговариваешь и минуту, и час, а почти и не слышишь, что они говорят. Слушаешь только свои собственные голоса, которые препираются внутри тебя самого.

С ними играешь в одной команде и стараешься не отстать от них, это важно. Переодеваешься с ними в одной раздевалке. Под душем моетесь рядом голые, это могло бы иметь значение. Могло бы, но не имеет. Как папа и его бананы: ну и что?

Может, просто их слишком много? Слишком много соучеников. Тысяча в одной школе. Или две тысячи. Кто это знает точно? Разве их пересчитывали? Да и не все ли равно, тысяча, две тысячи? Сложим, и получится толпа.

5

Писчебумажный магазин.

Пятьдесят листов бумаги с пятью пробитыми отверстиями на каждом. На четыре цента больше за пакет, чем в прошлом месяце. Вот тебе, пожалуйста, купил апельсин себе к завтраку.

— Да нет, леди, что вы. Я понимаю, это не ваша вина. Послушайте, забудьте, что я сейчас сказал, хорошо? Да разве стал бы я есть этот апельсин? Что вы! Я бы его запузырил прямо в помойку. — Со вздохом: — Вовсе я не нахальный, леди, это у меня бодрый тон от рождения.

Кто-то остановился у окна. Кто-то с улицы заглянул внутрь магазина. Сердце у него перевернулось. От неожиданности потемнело в глазах.

Эй, Джо. Ты чего это там остановилась? Ведь не из-за меня же? Что это ты там разглядываешь, а? Надо же, чтобы ты остановилась перед витриной, как раз когда я здесь. Такое случается в тысячу лет раз, да и то в книжках. Посмотри, сколько народу проходят по улице мимо, а на витрину и не обернутся, им дела нет, какие там выставлены канцелярские принадлежности. Только ты одна. Спасибо вам, канцелярские принадлежности.

Большие карие глаза. Где ты взяла такие, Джо?

По-моему, мы смотрим прямо друг на друга. По-моему, я смотрю ей прямо в глаза.

Я задыхаюсь, Джо.

А что было бы, если убрать стекло? Если ты выйдешь наружу из своего стеклянного ящика, а я выйду из своего?

Раздается голос, и все разрушено. Как тяжелой кувалдой.

— Берешь ты эту пачку бумаги или не берешь?

Ну разве можно так?

— Бери свою бумагу и отойди от прилавка, раз тебе больше ничего не нужно. Ведь знаешь порядок: сделал покупку — иди, не задерживайся.

— А почему не задерживаться, леди?

— Потому что такой порядок!

Где только сейчас стояла Джо, зияет прозрачная стеклянная пустота. Продавщица превратила солнечноволосую девочку в голое, пустое окно. Почему это женщины такие? У них не кровь, а кислота в жилах. Неужели и Джо вырастет вот в такую женщину?

Да никогда в жизни!..

Эти школьники, они все на руку нечисты.

Вот и получается, что честные лавочники не могут свести концы с концами.

Входит такой ученичок нахально к тебе в лавку, купит товару на два-три цента, а выходит — все карманы оттопырены. Тронь его хоть пальцем, тебя же еще привлекут за избиение малолетних. Попробуешь позвонить директору, он выслушает тебя молча. «Конкретные примеры?» — спросит. «Доказательства?» — спросит. А эта публика, они как фокусник Гудини. Доказательства уносят с собой. Учить этих детей — напрасная трата общественных средств. Напрасная трата налогов, которые я плачу. Кому нужны образованные воры? Им бы землю копать. Зарабатывать честные мозоли на рытье честных канав. Прежние-то поколения не жили белоручками. А эти вон в каком раю обитают. Я с четырнадцати лет на фабрике, ручки к чемоданам привинчивала. За двенадцать долларов шесть центов в неделю, и хорошо, когда из этого три цента мне оставались. Три цента на сласти или на мороженое — и за это неделю работаешь. А эти бездельники в двадцать лет болтаются по всей стране. Демонстрации устраивают, против старших. Права им подавай, право на то, право на се, когда сами еще ни на что не способны. Требуют себе весь белый свет, только платит пусть кто-то другой… Чек пробить мне надо? Надо. И пакет достать, чтобы уложить ему покупку, — тоже. А много ли такому времени требуется?..

6

Мэтт сидит на скамье у автобусной остановки, дышит выхлопными газами. Вся вонь ему прямо в лицо. Он сидит, подбородок в ладонях, нос как раз на уровне выхлопных труб. И выхлоп за выхлопом — прямо ему в лицо.

Никакого автобуса он не ждет. Просто скамейка была не занята, что же ей зря стоять. Для того ведь и скамейка, чтобы на нее садились. Шел мимо. Вижу, стоит скамейка. Что-то мне подсказало: сядь. Я и сел. Может, есть такой закон, что школьникам запрещается сидеть в общественных местах? А что школьникам нельзя дышать в общественных местах, такого закона случайно нету? Наверное, есть вообще закон против детей и подростков. Я бы не удивился.

Наплевать мне на эти чертовы четыре цента. Ну, купил бы апельсин, да он бы наверняка оказался гнилой.

Вышел из магазина, туда смотрю, сюда — Джо как сквозь землю провалилась.

Что она, на роликах, что ли?

Не может живой человек вот так, в одно мгновение, исчезнуть. А она второй раз. Тогда с поезда сошла и — фьюить. И теперь, выходишь из магазина, а от нее — ни следа, ни волоска. На улице, конечно, народ. Тысячи человек. Но как же не разглядеть среди них девчонку, от которой у тебя температура подскакивает до точки кипения?

А что, если ничего этого и не было? Ну, то есть на самом деле.

Может, от потрясения ты повредился в уме. И у тебя галлюцинации. Видения. Ух ты! Ничего себе видение. Призрак, рожденный в больном мозгу. Два призрака: эта девочка Джо и та, вторая, с волосами до пояса.

Елена…

Ну сколько может это выдержать нормальный человек? Должен же быть какой-то предел. Ведь сходят же с ума люди, если никто не протягивает им дружескую руку помощи. Мне уже целых пятнадцать лет. Да в некоторых странах таких ребят, как я, считают взрослыми мужчинами и разрешают украсить свою жизнь парой-тройкой жен. А мое все украшение — только прыщи на лице да зеленый тренировочный костюм. Да еще красотка из журнала, и ту не могу никуда приколоть, а то мама увидит.

Откуда ты это взял, Мэтт? ОТКУДА-У-ТЕБЯ-ЭТА-ВЕЩЬ?

Какая вещь, мам?

ЭТА ФОТОГРАФИЯ, КОТОРУЮ ТЫ ПРИКОЛОЛ НА ПОТОЛКЕ У СЕБЯ НАД КРОВАТЬЮ?

Да господи, мам, ничего особенного. Просто картинка, я выменял ее на четыреста тридцать две аргентинские марки, одну банку красной краски для велосипеда, прошлогодние бутсы и сорок девять центов.

СНИМИ СЕЙЧАС ЖЕ! МНЕ СТЫДНО ЗА ТЕБЯ!

А чего тут стыдного, мам? Обыкновенная девушка. В мире их знаешь сколько!

ДА, НО ТЕБЕ ТОЛЬКО ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ.

О да.

Это я знаю.

— Всему свой срок, ребята. Не рвитесь прежде времени. Не то и сами не узнаете, как много потеряли, — пока не вырастете.

Так сказал старик Мак-Нэлли. Сказал, чуть не плача, это было, когда Джексон попал в беду. Подумать, что такой безобидный парнишка, как Джексон, нарвался на беду с такой девчонкой, как Натали. Старик Мак-Нэлли стоял огорченный, губы поджаты, носком ботинка тычет в пол. Остальные-то все уклонились. Вроде как задвинули вопрос в отдаленный ящик. Один Мак-Нэлли не побоялся. И Джексона с тех пор больше не видели. Натали — тоже.

Да понимаю я. Я же не такой, как Джексон. Уверен, что не такой. Только всякий раз ведь не задвинешь это в ящик, и не скажешь этому всякий раз «нет», и не пробежишь лишний круг по стадиону, чтобы это вышло из тебя с потом. Вы же сами знаете, сэр. Оттого-то вы и стояли такой огорченный, да? Вот вы, например, вы ведь тоже когда-то росли, мистер Мак-Нэлли. Тоже тяжело было? И мне, как и вам тогда, совсем неохота оставаться маленьким. Мы только о том и мечтаем, чтобы вырасти, чтобы вступить в жизнь. Нет, правда, не может же быть, чтобы у вас в детстве все было совсем уж иначе, чем у нас. Помните, как вы нам рассказывали о себе. Вам самому было весело вспоминать, как вы жили в деревне и как все тогда было. Фермы одна от другой далеко. Ребята по целым дням без призора. Не станете же вы меня уверять, что в той вашей жизни, когда еще мир не был перенаселен, мальчики не были мальчиками, а девочки — девочками или что это не имело значения? Когда вы иной раз замечтаетесь, вдруг замолчите или улыбнетесь про себя, я знаю, это потому, что вы вспоминаете какую-то девчонку. Но для нас все не так, сэр, возьмите на себя труд и посмотрите сами. Ничего не ждет нас за ближайшим поворотом, кроме уличных фонарей, патрульных полицейских машин, да 550 семейств, распивающих пиво на своих тенистых верандах. И за забором — тоже ничего, только электрички, все в огнях, точно именинный пирог, с воем проносятся мимо каждые полторы минуты. По субботам с утра — легкая атлетика, вечерами — крикет, по воскресеньям — плавание. Каждый день стройся в шеренгу. И каждый день тренер гоняет чуть больше, чем накануне. Вечером два часа на уроки, перед этим и после нужно помочь маме. А в каникулы подрабатываешь в продуктовом магазине. Честное слово, сэр, это просто заговор какой-то, нам не остается ни минуты свободной. Вся наша жизнь расписана по минутам — и дни и ночи. Удивительно еще, что нас не заставляют спать по счету: на раз — вдох, на два — выдох, на двести — перевернуться на другой бок. Я даже не представляю себе, откуда у Джексона нашлось время, сэр.

Выхлоп за выхлопом прямо в лицо.

А через улицу на одной из скамеек, что поставлены вдоль тротуара, сидит Джо. Сидит и ногти свои разглядывает!

Вот это да!

7

Солнечноволосая Джо.

Нехорошо, что ты сидишь там без шапки. На самом солнцепеке. Как подсолнечник. Солнце струит свет между телеграфных столбов и зажигает для меня блики в твоих волосах.

В твоих волосах солнце, Джо, мне видно даже отсюда. В промельках между автомобилями. За машинами, изрыгающими ядовитые дымы. За морем вздохов — земля обетованная. Или это в духе старика Мак-Нэлли, образ, употребленный не совсем к месту? Какие у тебя волосы, Джо! Ты их, наверно, гладишь, гладишь, гладишь щеткой, чтобы блестели?

Ау, Большой Мэтт, чего ты расселся в тенечке? Переходи на эту сторону и пойдем дальше вместе, не хочешь? Неужели стесняешься? Не может быть. Или боишься, что ребята задразнят? Большой Мэтт, и боится? Но мы вольемся в толпу, и никто нас не заметит. Затеряемся, неизвестно, кто такие. Ты можешь не держать меня за руку. Можешь идти не рядом. Не так близко, чтобы смущаться, но все-таки поблизости, чтобы я знала: ты со мной. Не медли, Большой Мэтт, до звонка осталось всего восемь минут. А такой случай может больше не повториться. Куй железо, пока оно в огне. Ну давай же, скорее сюда.

Солнечноволосая Джо, зачем ты перешла на ту сторону? Зачем оказалась там, через улицу от меня? Что я теперь должен сделать? Ведь говорят про девчонок, что они не такие, как мы, что они манят и дразнят, и подначивают, и оставляют с носом. Так и ты? И если я сейчас встану и перейду через улицу, ты небось опять исчезнешь, как уже дважды исчезала от меня? Или ты хочешь поиграть со мной в догонялки? За тобою, верно, многие гоняются. Но на самом-то деле ты меня вовсе и не видишь даже, я знаю. Охота была девочке глазеть на меня. Разве только чтобы посмеяться, прикрыв ладошкой рот.

Ау, Большой Мэтт! Ну, что же ты, давай сюда. Боишься, машины тебя облают? Ты ведь умеешь разговаривать с девочками? Еще бы! Как мне яснее показать, что я тебя жду? У такого парня, как ты, знакомых девчонок, должно быть, пруд пруди. А я что же, хуже других? Разве я уродина, или тупица, или умственно отсталая? Или от меня пахнет? Вроде бы нет. И с виду девочка как девочка. Всё на месте. Довольно красивая, хоть и не мне это говорить. Как же еще я должна себя вести? Как заставить мальчика, чтобы он к тебе подошел? Хула-хуп покрутить или стриптиз затеять? Неужели повесить на шею табличку с надписью: «Эта девочка сохнет по тебе»? Ну что я тут сижу, словно вянущая роза, а драгоценные минуты уходят? Подумай сам.

О солнечная Джо.

Все мои сны и грезы были про тебя. Только я этого сам не знал. Я, наверно, тысячу раз о тебе грезил. Оттого и тосковал так, когда тебе было восемь лет и ты ходила измазанная ирисками. Понимал, наверное, что это — ты. Понимал в глубине души и злился, что ты ходишь, как чумазое чучело. Джо, неужели ты там ждешь, чтобы я сделал первый шаг? Откуда мне знать, что я все это не придумал, как и про других девчонок, которые мне нравились? Если я перейду на ту сторону и заговорю с тобой, а ты скажешь: «Пошел ты!» — я помру от стыда, милая Джо. Ей-богу! В твоих волосах солнце. Хоть бы ты посмотрела на меня. Что ты так заинтересовалась своими ногтями?

Большой Мэтт! Ты что, не понимаешь? Через три минуты прозвенит этот чертов звонок. Если мы сейчас не вскочим и не припустимся во всю прыть, считай, что мы опоздали. Но ты по-прежнему сидишь как приклеенный, и я тоже сижу как приклеенная. Ну пожалуйста, Мэтт, будь мужчиной. Еще минута, и тогда как хочешь — у меня тоже есть гордость. Я просто вешаюсь тебе на шею, — так ведь говорят, когда девчонка не такая заторможенная, как считается приличным? Сижу тут, как бесплатный подарок, который никому на свете не нужен. Эх ты, растяпа, ворона, дурачина! Разве ты не понимаешь: раз девчонка сидит здесь, мальчик — там, а времени — без семи минут девять, то, значит, мальчик с девочкой должны встретиться и теперь всегда ходить вместе? Мне, например, это ясно. У тебя что, мозгов нет, одни мускулы в голове? Или ты не слыхал, что мальчики с девочками «идут попарно», так и в Библии написали, чтобы каждый знал. Прямо на первой странице! Что же мне, платочек ронять? Или флагами сигнализировать? Или плясать танец с семью покрывалами, как Саломея? Она-то своего добилась.

Ну пожалуйста, Большой Мэтт, взгляни на часы!

Еще секунда-другая, и прозвенит звонок, тогда уж я окончательно опоздала на занятия. А меня видели в электричке. Что могло случиться с Абби? — спросят. Куда она делась? Может, ее тошнит в уборной? А может, она провалилась в яму? Без пяти девять, а ведь я никогда не опаздывала в школу. Ни единого раза за все три года. И ни одного дня не пропустила. Самая здоровая школьница со времен Гиппократа.[2] Даже насморком никогда не болею.

Послушай, Джо, я знаю ребят, которые взяли бы тебя с ходу. Подлетели бы, и ты бы упала к ним прямо в руки. У них хватило бы духу. Хватило бы стиля. Это у них в крови, я думаю. А у меня — только гул в ушах, словно барабаны бьют и поезда несутся. Девчонки в компании и одна девчонка в одиночестве — это совсем разные вещи. И я, конечно, дам тебе уйти. В это трудно поверить, но, кажется, мне придется отпустить ее на все четыре стороны.

Глупый мальчишка. Уже, можно сказать, девять часов, и чертов звонок, считай, уже прозвенел. А где же я? Сижу на мели. В самовольной отлучке. Абигейл, на гауптвахту! Или она бесследно исчезла? Схвачена на пути в школу? Бедная невинная крошка Абигейл. Напечатают во всех газетах. Жертва торговцев живым товаром. Наряжена в прозрачное неглиже, запечатана в белый Конверт и отправлена по почте шейху Аравии. Так будут говорить о ней все. А я на самом деле сижу здесь и как глупенькая дурочка дожидаюсь этого идиота. Слепой он, что ли? Что он там сидит как прикованный? Или он всегда так? Большой Мэтт, по-моему, если бы я подожгла сейчас край твоей одежды, ты бы не догадался затоптать огонь. Ну что я теперь скажу, когда приду в школу? Что заблудилась? Что сломала каблук? Не могу же я объяснить, что дожидалась, пока ты оторвешься от скамейки и побежишь за мной. Не могу же я рассказать, что дожидаюсь тебя с тех пор, как мне минуло три года. Или это двенадцать мне тогда было? Ну пожалуйста, Большой Мэтт, подумай, что нам теперь делать? Сидеть здесь, пока нас не оштрафуют за превышение срока стоянки в неположенном месте? Или пока нас не подберут в свой фургон собачники? А может, нам превратиться в статуи, на головы нам будут садиться голуби, а раз в году, в годовщину сегодняшнего дня, уборщики с ведрами и щетками будут смывать с нас натеки помета. Честное слово, не смешно. Я должна бежать, вот что, не то опоздаю настолько, что в жизни не оправдаюсь.

АБИГЕЙЛ ЦУГ, ГДЕ ТЫ БЫЛА?

На лице ее такое выражение, какое оценить могут только девочки. Что же мне, войти, едва волоча ноги и держась за стенку? Или разбить голову о фонарь, чтобы подумали, будто я свалилась с электрички? Так или иначе, но я ухожу. Прямо вот сейчас. Решительно и бесповоротно, зову тебя в последний, заключительный, конечный раз. Это мое окончательное предложение, и повторять его я не буду. Ровно на счет «три» я встаю и ухожу. И никогда не вернусь. Раз. Два. Два с половиной. Два и три четверти. Два и семь восьмых. Ну давай же, Большой Мэтт, жалко тебе, что ли?..

Солнечная Джо.

Горячий свет. Земля обетованная за морем вздохов.

8

Восточный Теддингтон, Главная улица. Примерно девять утра. Сейчас решается что-то очень важное. Но ведь это и всегда так? Все должно произойти с минуты на минуту. Хотя, может быть, не для Мэтта. Но произойти должно сейчас, это уж точно.

Джентльмены в белых пыльниках, темных очках и с пышными усами — похоже, что накладными — измеряют рулеткой ширину проезжей части, длину участков вдоль тротуара, где стоянка машин запрещена, отмечают количество проезжающего транспорта. Университетские студенты собирают материалы для курсовых работ? Или грабители банков рассчитывают предстоящий налет, который должен состояться в среду на будущей неделе после девяти часов утра, если сохранится жаркая погода? Выбирай на вкус.

Дж. К. Баньян, зубной врач-хирург. Сидит у зашторенного окна и обламывает кончики игл на шприцах, чтобы уколы были больнее. И смеется, как бес, будто давится. Уж в чем в чем, а в этом можете быть уверены: Баньян ненавидит детей. Спросите любого, кому он выворотил челюсть.

Фургон пекаря. Нарезанные ломти хлеба для бутербродов, фасованные, в обертке, а между колесами под выхлопной трубой собираются голуби: у них назначена тренировка по подбиранию крошек. До чего обнаглели. Играют со смертью.

А вон тот тяжелый грузовик, нарочно, что ли, его так разогнали на подъеме? Чтобы сорвался с обрыва и полетел в пропасть? Правильно, туда ему и дорога.

А дальше по улице — урок английского, председательствующий — Герберт Мак-Нэлли, тридцать первый кабинет. Сейчас невидим, однако реально существует.

А ГДЕ ЖЕ БАРРЕЛЛ?

Боюсь, сэр, вам оттуда не слышно. Из того пункта на поверхности земли, где вы находитесь. Он помечен крестом на карте — тем самым крестом, сэр, что вы каждый день таскаете на спине. Баррелл на мели, застрял в четверти мили от вас, ему не хватило образования. Ему не хватает инициативы, предприимчивости. Придется вам в следующий раз, когда вы будете рассказывать (мечтательно) про своих знакомых девчонок, осветить вопрос подробнее. А то интересно-то интересно, только недостаточно поучительно. Мне нужны прецеденты, сэр, вот почему я вовсе не приветствую ваши тактические умолчания. Как вам удалось преодолеть изначальную, главную пропасть в пятнадцать лет, в каковом возрасте вы, вне всякого сомнения, тоже некогда были? Просто-напросто перешли через улицу и сказали: «Здравствуй, красотка. Я — Герберт. Считай меня частью своей жизни»? Или сидели, как Мэтт? Слова не могли вымолвить. В неоспоримой недвижности. (Вот это словосочетание! Невозможные обороты так и лезут в словарные трещины.) Вы тоже пустили корни, сэр? Как дерево, держащееся за землю.

Эй, Джо, приди посидеть под моими ветвями.

Можно так обратиться?

Под моими могучими ветвями. Раскидистыми. Где звон кузнечный, тук, тук, тук. Я — большой каштан.

Честное слово, сэр, должен быть специальный предмет. Как это никто раньше не догадался? Ребятоведение. Чтобы учить мальчиков и девочек, то есть нас, как правильно общаться друг с другом, как понимать, что думает другой. Тогда бы из нашей жизни ушли муки. И остались бы только радости — знай подбирай. Или без муки не бывает радости? Чего тут спрашивать. Так и вижу, как вы снова принимаетесь за свое: «В том-то и дело, брат, что мука и радость — одно». Это мы от вас уже слышали. Дурацкая взрослая привычка из простых вещей делать жуть какие великие истины. Любите вы сесть на край учительского стола, покачать ногой, посмотреть поверх очков, спущенных на кончик носа, поскрести в заросшем затылке своей длиннющей деревянной линейкой — эдакий Бертран Рассел,[3] весь с ног до головы засыпанный мелом. Но мы-то все видим, мистер Герберт Мак-Нэлли. Нас так просто не надуешь. Мы знаем, что образование у вас доморощенное. Что вы ушли из восьмого класса средней школы, еще когда кругом бродили динозавры. И дипломы свои получили, вызубрив всё дома при свечах. (А мой папа пока был занят… чем?)

Учебник, конечно, должны написать вы, сэр. Больше некому. «Ребятоведение», часть первая, автор — Герберт Мак-Нэлли, бакалавр искусств, магистр педагогики. «Руководство по любезничанию с милой Шейлой без риска заработать пулю от ее папаши».

Только я ведь не об этом. Глупо получилось. Такие вещи всегда глупо получаются. Глупо и грубо. А это все такое тонкое, даже трудно найти подходящие мысли, чтобы про это думать.

Казалось бы, сэр, необходимая подготовка у меня есть по основам этой самой механики. Уйма книг, в которых все написано. Столько в них понаписано, может даже отбить охоту. Разве меня мучает то же самое, что Джексона? По-моему, я не горилла в обличии парфюмерного принца. Мне важно, как навести мост через пропасть, как усмирить бурю внутри себя, а где об этом прочтешь?

Как остаться наедине с девчонкой и не загубить свою жизнь? Или буря, которая внутри тебя, совершенно заглушает разум? Как быть хорошим? Каким тоном выговорить: «Джо», чтобы передать ей все твои мысли и не испугать ее до полусмерти?

Ведь девочки не такие, как мы, сэр. Хорошие девочки не такие. Не могут же они думать о том, что мучает нас. Им это и в голову не придет. Разве Джо может об этом подумать? Она, по-моему, даже в церковь ходит, если я ее не путаю с кем-то еще. В ее лице есть какая-то высшая чистота, сэр, словно бы она сделана из особой материи. Не совсем земная, так сказать.

Плохие девчонки не в счет — те, что знают все на свете. Они как бы другой породы, взялись откуда-то еще. Меня к ним не тянет, наоборот. Словно тебя берут за шиворот и переключают на заднюю скорость.

Моя буря — совсем не про то; разыгрывается, когда девочки хорошие. Вас это не смущает, сэр? Меня беспокоит ужасно. Чем они чище, тем больше во мне сумбур поднимается.

А все-таки, зачем бы она там оставалась сидеть, если не ждет, чтобы я к ней подошел? Уроки уже с полчаса как начались. Неужели такая девчонка может ждать, чтобы я с ней заговорил? Ведь прогулять школу — это не шутка. Неприятностей потом не оберешься. С ума мы, что ли, сошли? Прогулять школу! В жизни никогда не прогуливал. Ну что я им скажу? Не правду же. Они сразу поймут, что что-то не так. Пустое место в классе. Видели, как я зашел в писчебумажный магазин. Что же, Мэтт зашел в магазин, скажут, а обратно не вышел? Может, людоед Суини Тодд переключился на торговлю канцелярскими принадлежностями? А с заднего хода продает свои пироги? Запек Большого Мэтта в горячий пирог с томатным соусом?

Восточный Теддингтон, Главная улица. Девять часов двадцать шесть минут. Мисс Абигейл Цуг сидит с открытой тетрадкой на коленях, от ослепительно белого чистого листа резь в глазах. Еще немного, и ее нервы не выдержат. Что-то важное сейчас решается. Ведь это и всегда так.

9

Мэтт поднимается со скамейки, медленно потя-я-я-гивается (видишь, Абби?), словно и присел-то передохнуть, потому что спина устала, рассеянно подносит руку с часами к глазам, словно только и дожидался, когда будет ровно девять часов двадцать семь минут, и бодрой походкой пускается вдоль по Главной улице к школе.

Так это все выглядело со стороны. А уж что видишь своими глазами, то видишь, тут и спору нет.

В душе Абби прямо взвыла: «Свинство, и больше ничего! Столько лет ждала этого недотепу! Столько лет ждала, и вот он, пожалуйста, удирает! БОЛЬШОЙ МЭТТ, ВЕРНИСЬ!»

Абби тоже быстроногой газелью припускается вдоль по Главной улице, на ходу пытаясь застегнуть портфель, не растерять книжки, очертя голову бросается на ту сторону, пробирается между скрежещущих тормозами машин, трижды едва не погибает под колесами, клаксоны со всех сторон воют, шины справа и слева визжат. Даже трудно поверить. Такой шум, такая ругань! Такие свирепые лица! Такой хаос!

И все это из-за одной невинной крошки Абби?

Она ищет глазами Большого Мэтта. Его и след простыл. Бегом, что ли, он побежал? Вот подлый!

Она ведь ни секунды не промешкала. Ни секунды. Ни одна девчонка на свете не перелетела бы улицу быстрее нее, даже если бы ею выстрелили из пушки.

Ах, Мэтт. Ну что мне теперь делать? Надо же мне было попасть в такую историю. Зачем же ты сидел там все это время, меня морочил? Я и поверила. Поводил за нос и скрылся. Как я теперь покажусь в школе? Как я войду и объясню, где была? А дома что я скажу маме? Она пятерых дочек вырастила. Знает наизусть все, что ей ни придумаешь. Для последней в семействе Цуг не осталось ни одного убедительного предлога. Не можешь же ты меня так подвести, Мэтт. Уж я с тебя за это стребую фунт мяса, вырежу из твоей филейной части. Страшнее фурии не сыщется в аду, чем женщина, которую отвергли.[4] И это про меня, братец, вот посмотришь.

ГОСПОДИ, ДА КАК ЖЕ ОН ОКАЗАЛСЯ НА ТОЙ СТОРОНЕ?

Большой Мэтт стоит на той стороне улицы, где только что сидела она! Стоит на краю тротуара. И вид у него ужас какой дурацкий. Смотрит через улицу. Словно его сейчас по макушке ударили.

Побежали сигналы туда и оттуда.

Связь установлена.

Телепатическая.

Что ты там делаешь, Большой Мэтт?

Как же это вышло, что ты на той стороне, Джо, а я — на этой?

Ты перебежал туда?

А я тем временем перебежала сюда?

Как же мы не столкнулись посредине?

Тррах!

И будьте добры начать с первого квадрата. Так бы небось и было.

Выходит, встреча нам заказана? Господь в премудрости своей не пускает нас друг к другу?

А ведь я тебя ищу еще со времен Крестовых походов, если не раньше. В этом вся история моей жизни. И всегда нас что-нибудь разделяло. Жуть до чего ты была хороша в том шатре-гареме! Особенно если учесть, что ты находилась внутри, а мне туда ходу не было.

Вот смех-то, Мэтт.

Знаешь что, Джо, я, кажется, сдаюсь. Ты недостижима. После всех этих столетий я выдохся. Женюсь, пожалуй, на первой встречной посимпатичнее. Да кому нужен Мэтт? Я ведь только и умею, что гонять по беговой дорожке, отыгрывать секунды. Нет, правда, зачем тебе было переходить улицу? И не один, а целых два раза. Да вдобавок еще все твои прежние фокусы.

Ну, Мэтт, не могу же я тебя прямо позвать. Я, кажется, уже все делаю.

Я пошел домой, Джо. Скажу, что плохо себя чувствую. Это, в общем-то, не так уж далеко от истины. На самом деле я чувствую себя не плохо, а просто невыносимо. Видно, мне на роду написано жить одиноким. Я парень простой, Джо. По мне, эта игра требует слишком большого напряжения нервов. Покидаю женщин и возвращаюсь к леденцам на палочке.

А теперь что он делает? Уходит, честное слово! Или хочет еще раз перейти улицу по подземному переходу? Нет, милочка Абби, не обманывайся. Он просто удирает. Верзила безмозглый!

Мэтт делает шагов двадцать или тридцать и оглядывается. По улице в одном направлении идут бензовозы, изрыгая клубы дыма, в обратном — грузовик за грузовиком сплошной железной стеной, Джо не видно.

— Джо!

Мэтт слышит, что вслух произнес ее имя. Крикнул через улицу в уличный грохот. Это все равно, что стрелять ватным пыжом в кирпичную стену.

— ДЖО!

Там ничего нет. Одни машины. С ума сойти. Со всех сторон машины. Грузовики, фургоны, легковые автомобили, пикапы, похоронные процессии. Вынырнули из-под земли и катят.

Надо же, похоронная процессия! Это в полдесятого утра. Кому охота, чтобы его хоронили до обеда? Мужчины-прохожие снимают шляпы. Женщины с колясочками ныряют в магазины. У Мэтта душа тонкой струйкой стекает в пятки, а оттуда — в придорожную канаву. Прости меня, друг, прости, что ты умер, ну и вообще, но только все-таки надо же было тебе подгадать так, чтобы из-за тебя ничего не было видно. Разве не могли бы тебя похоронить в море или еще там где-нибудь?

Джо, конечно, уже там нету.

Кто сказал, что Человек — хозяин своей судьбы? Какой болван это выдумал? Даже покойник может погубить Живого человека, хотя обратная теорема и не верна. Сыграл в ящик, приятель, и считай себя в безопасности. Пусть дуют ветры и бушуют бури. Даже в армию тебя призвать не могут. Лежи себе под крышкой и показывай им язык. Вот именно. Ты и показал язык пока что Мэтту. А я не согласен.

— ДЖО!

А тебе не приходило в голову, Мэттью Скотт Баррелл, что ее, может быть, зовут Доротея или Эрминтруда? И что ты явно остался в дураках? А все из-за того, что ходил вокруг да около. Из-за недостатка нутряной смелости — выражение, которое Герберт Мак-Нэлли приписывает некоему славному, ныне покойному джентльмену по имени Вини.[5] Не медвежонку Винни-Пуху, понятное дело. Винни — боевому коню. Можешь себе представить, друг, чтобы Черчилль вот так упустил девчонку? Да он бы рявкнул: «Женщина! А ну поди сюда!» И она приползла бы к нему на четвереньках. А машины на мостовой громоздились бы одна на другую и горели голубым огнем. Ну а Мэтт? Берет и сматывается потихоньку, будто какой-то жалкий представитель семейства собачьих. Так сильно поджав хвост — если бы он у него был, — что непременно бы об него запнулся. Баррелл, ты позоришь свой род. Тебе надо отречься и пойти в чайки или, скажем, в лошади. Но боевой конь из тебя все равно не выйдет. Или настоящий, горячий, кровный скакун голубых кровей. Или шотландский пони, если на то пошло, — этим чертенятам мужества не занимать.

Баррелл. морской конек.

Испугался девчонки, которой и от земли-то не видать. У которой зубы торчком. Силач Мэтт. Вот смех-то! Горе ты мое, Баррелл. Ну и что, по крайней мере, я умею отступить в сторону и трезво оценить самого себя. Этому, мистер Мак-Нэлли, вы сумели меня выучить. Этому и почтительному отношению к мертвым (вон я стою, сокрушенный, будто это меня хоронят). Но вы не преподали мне сведения о том, как подступиться к любви. А это плохо. Большая оплошность с вашей стороны и чреватая, если подумать, катастрофическими последствиями. Ну что станется с родом человеческим, если каждый вздумает вести себя, как я? Не будет никакого рода человеческого.

Мужчины-прохожие снова понадевали шляпы.

Слава тебе господи!

Гнетущее действие оказывают похороны. Мысли разные находят унылые. Тянется траурная процессия. Но что особенно неприятно, четверо из проезжающих ухмылялись. От уха до уха, будто топором раскололи. Смотрели прямо на меня и ухмылялись. А это не очень-то прилично. Кем же тебе должен приходиться покойник, если ты смеешься на его похоронах? Вы мне на это не ответите, мистер Мак-Нэлли?

Может, они наследники, получили от него загородное имение? Или радуется каждый, что это не он возглавляет в деревянном ящике похоронную процессию? Или они как генералы, которые приступают к мирным переговорам и не плачут по мертвым, не ужасаются случившейся трагедии, не кричат о покалеченных детях, а отпускают сальные шутки? Что же, дело такое, зато с перенаселением хоть чуточку полегчает. Факт. Тут каждый помогает чем может. Одному следовать вдоль по Главной улице к месту печного упокоения, другим продолжать свое бренное существование, расходиться по своим делам. Например, идти к маме и жаловаться на нездоровье.

Ты, Мэтт, — и вдруг нездоров?

Да, мама, так болен, что хуже не бывает. Сердечной лихорадкой. Это самая тяжелая на свете мальчишеская болезнь. От нее нет исцеления, мама, я, по крайней мере, Не знаю такого. А уж кому и знать, как не мне, я уж вон как давно болею.

Сердечная лихорадка, сын? Это еще что за выдумка?

Это когда у тебя все болит, мам, с ног до головы. А углы губ сами опускаются, и никакими силами не улыбнешься. На душе так муторно, даже думать не можешь. Все в тебе натянуто; кажется, сейчас порвется, жилы гудят, как проволочный забор. Еще немного, и начнутся конвульсии. Все, что делаешь, — делаешь, по большей части, только чтобы спрятать эту боль. Вот что такое мальчишеская сердечная лихорадка, мам. Смертельный недуг. Мое состояние ухудшается день ото дня. И это с незапамятных времен. Лет с двенадцати, я думаю. Кончится тем, что я не выдержу и взорвусь, как бомба.

Да только разве скажешь такое собственной матери?

Она и не поймет ни слова. Откуда ей понять. Живет себе, горя не знает. Она росла в старое время, она — мать. Лицо, так сказать, священное. Есть такие вещи, которые матерям не говорят. Не говорят, и все. Матерей надо беречь. Отцов, если уж на то пошло, тоже.

Их послушаешь, так выходит, при них мир вроде как бы не пробудился ото сна. Жили, будто в доме без окон. Отгороженные, защищенные от всего, что происходило. Да и что там могло происходить, когда мама и папа еще не были взрослыми? По улицам за лошадьми тащились телеги и расфуфыренные кареты. Только представить себе! На каждом углу — кузня. Мигали световые рекламы кинотеатров, ну просто каменный век, а внутри старые дамы колотили по клавишам пианино. Пленка без конца рвется. Скандал! В зале сразу тьма. Женщины от страха визжат. Мороженое — пенни за порцию. И это у них считалось роскошная жизнь. Может, конечно, на самом деле все было иначе, но так Они рассказывают. Тысячи людей ездили по улицам на велосипедах, а если кто попал под машину — сенсация! По будням вечером продаешь на улицах газеты. И это сразу после школы, так что домой не возвращаешься до ночи. Доучивались до восьмого класса, и привет. Больше ни тебе занятий в классах, ни уроков дома. Будьте добры прямо на работу с полным рабочим днем. Какой-нибудь церковный вечер — у них это верх разгульной жизни. Играли в фанты и в «третий лишний», уже когда были совершенно взрослыми людьми. Где им было узнавать жизнь? Век невинности, одно слово. А еще говорят, что им тяжело жилось, что им выпала тяжкая доля. Воздуху свежего — океан! Никаких тебе радиоактивных осадков. Хороша тяжелая доля! Детский садик.

Мэтт сидит на станции, ждет обратной электрички. Глубокое, глубокое уныние окрашивает все вокруг в черный цвет старинных угольных шахт.

На платформе напротив служитель заменяет дощечку на указателе:

«Узловая Раздолье. Со всеми остановками»

Что-то с этим было связано в незапамятные времена. Когда еще не было Джо. Когда еще день не сошел с рельсов и не пошел ломать и крушить.

А, ну да. Узловая Раздолье. Где сходятся все пути, где широкая желтая равнина, а по ней скачет Мэтт Баррелл верхом на коне.

Мэтт решительно встает, подбородок выпятил, левую руку в бок и кричит служителю через пути:

— Эй, мистер! Сколько времени до поезда на Узловую?

— Четыре минуты! Да только с той платформы на Узловую не уедешь.

Мэтт несется по платформе, у которой останавливаются поезда на город, стук его подошв отдается в долине рельсов и шпал. Мэтт ныряет в калитку, над которой написано: «Выход», и с разбега налетает на Абби Цуг, которая как раз входит на станцию!

Все-таки мальчик с девочкой встречаются. Избежать этого уже невозможно.

10

Абби приземлилась основательно. Чуть не отбила себе зад. Больно, и даже очень. Плюхнулась, как мешок. Откуда-то, невесть откуда, один голос, без человека: «Цела, девчушка? Ишь верзила нескладный, летит, никого не видит». Голос пожилой, с проседью. И доносится словно издалека.

Абби, еще морщась от боли и с трудом переводя дыхание, представляет себе эту романтическую картинку. Сама, кстати, виновата. Сколько раз воображала, рисовала себе в мечтах, как сталкивается с Большим Мэттом. Так хорошо было грезить! В воскресенье вечером, после церкви; Большой Мэтт в зеленом тренировочном костюме скупо, по-мужски вздыхает от жалости и несет ее хладный труп к ближайшему фонарю. Несет на руках, крепко обняв. Половина ее грез была про это. Но ближе к жизни оказалась, увы, вторая половина: Мэтт отскакивает в сторону, словно его током ударило, и так и стоит, словно боится дотронуться еще раз.

А пожилой голос без человека звучит как бы с дальнего расстояния:

— Помоги-ка девчушке на ноги подняться.

Мэтт растерялся и так, растерянный, стоит целых пять секунд, не меньше. А пять уж наверное. Стоит пять секунд и за это время успевает сто раз крикнуть про себя: «Джо! Джо! Джо!» Как крещендо в оркестре. «Джо!» — на сотни разных голосов, громче, выше, словно все самое потрясающее в жизни вдруг сбылось.

Лицо ее бледно, видно с перепугу, ноздри чуть вздрагивают, это от боли. Губы сжала. А ноги вон какие длинные. Может, она вовсе не такая уж коротышка, как он себе представил? Джо, ты что, сильно расшиблась?

Голос ниоткуда:

— Эй, приятель, вот сейчас выйду, надаю тебе подзатыльников, если ты не поможешь ей подняться.

Ну разве он не милый? Стоит, на лице написана такая растерянность и даже что-то другое, еще гораздо мягче. Ну, что же ты, Большой Мэтт?

Он бы очень хотел взять ее за руки и помочь ей встать; взять ее и поставить на ноги. Но понимаешь, Джо. Это ведь будет совсем не то. Меня пробьет током в тысячу вольт. Только дымок останется.

И Абби встала сама, отряхивает с себя тучу пыли (она бы ее, как розовые лепестки, рассыпала под ноги влюбленным), а на Мэтта не глядит и только поводит из стороны в сторону шеей — не заело ли? — словно что вот тебя сбили с ног и чуть не втоптали в землю — это самое привычное, обыкновенное дело, ничего и даже приятно.

Оказывается, она много выше, чем ему представлялось.

Портфель с книжками вон куда отлетел. Мэтт подбирает его и с удивлением слышит собственный голос:

— Джо, сейчас будет поезд. С той платформы. До Узловой.

Кто это — Джо? Кому ты это говоришь, Мэтт? Что еще за Джо? Джо — а как фамилия? Я же Абби Цуг, та самая девчонка с зубами торчком. Но если ты едешь до Узловой, я буду Руфь. Видишь, я киваю, Мэтт. Обычно голова у меня так не болтается. Я готова ехать с тобой на Южный полюс, я готова ехать с тобой на Луну. Да я куда хочешь поеду.

Человек с пожилым голосом в окошке кассы сокрушенно почесывает щеку. Много, много лет прошло с тех пор, как ему было пятнадцать с хвостиком и была девчушка чуть помоложе. Ему-то ясно, что тут происходит.

— Полегче, приятель, — говорит он. — Первый раз, брат, не повторяется.

И она заспешила вслед за Мэттом чуть не вприпрыжку, отставая на полшага, уж очень быстро шагает Большой Мэтт. Ей больно, она ведь сильно ушиблась. Но это даже хорошо. Нельзя же, чтобы безболезненно нарушались все правила приличия.

Ведь приличная девочка должна идти впереди.

Абигейл Элен Цуг, презревшая золотое правило, которое приучены соблюдать все хорошие девочки. Краеугольный камень Общества юных прихожан. Абби, Абби, еще не поздно повернуть назад и припустить что есть духу. Но он заграбастал мой портфель, и я сказала ему «да». Ну, можно считать, что сказала, во всяком случае, дала понять, что согласна. Сама заварила, сама и расхлебывай. Плечи его словно корабль. Шея вырублена из цельного камня. Со спины скажешь, что такой человек не задумается, запросто похитит бедную девочку. Почему это так кажется сзади? Честное слово, он может гнуть фонари на улицах. Может вырывать с корнем светофоры. Ломать грудью гранитные плиты. На этих силачей лучше смотреть из-за высокого забора, когда они вращаются на параллельных брусьях и не могут разжать руки под страхом смерти. Как подумаешь, сколько они сманили чистеньких, воспитанных девочек! Невинных малюток вроде Абби Цуг. Вот так это и начинается? Тянешься за ним, будто на веревочке. Прогуливаешь школу, вместо того чтобы печь пирожки на уроке домоводства. Просто-напросто бегаешь за ним, задыхаешься и бежишь, потому что, видите ли, поезд уже подходит. Вовсе я не хочу на этот дурацкий поезд, не хочу быть цифрой в статистике, мертвым телом в канаве. Он оглядывается. Скорей, Джо! Ну для чего ему было смотреть на нее так? Ой, Мэтт, какое у Тебя прекрасное лицо! Да я бы на Южный полюс за тобой побежала обедать. Бутербродов бы наделала, супу бы в термос налила. Пропала я. Двери захлопнулись. Он втолкнул меня сюда, и теперь я навечно в его власти. Послушайте, тетенька с библиотечной книжкой вон в том углу, как это ему удалось в эти часы отыскать почти пустое купе? Вы только смотрите не уходите, тетенька, сидите, где сидели. Господи, Узловая Раздолье! Ну зачем ему понадобилось так далеко ехать? Может, он там трупы зарывает? Или сжигает в топке? Сколько женских трупов он уже так сбагрил? Ой, Мэтт, если бы ты хоть не был так прекрасен! Мама меня убьет. Абигейл, закричит она, ты что, с ума сошла? В наше время садишься в поезд с парнем, с которым и не знакома толком! Ведь ты только на прошлой неделе сама мне сказала, что еще ни с кем не целовалась! Мама, но ведь это Большой Мэтт. Мой герой, мама. Этот прекрасный верзила. Да я на следующей же остановке вскочу со скамейки и выпрыгну из вагона. Вот увидишь. А если он увяжется следом, я как припущу. Прямо в небо взовьюсь. Эй, птицы, прочь с дороги. Возьмите в сторону, боинги. И не смей на меня так смотреть, Большой Мэтт. Своими жалостными глазами из-под этих длиннющих ресниц. Скажите ему вы, леди. Пусть уберет когти. Кого он из себя воображает? Сначала увозит силком, а после смотрит так.

Вот я и сижу.

Плохо мое дело.

ВЕРХНИЙ ТЕДДИНГТОН, АББИ. ТЕБЕ ВЫХОДИТЬ.

Я и стараюсь выйти, разве не видно? Изо всех сил стараюсь. Не виновата же я, что у меня ноги отнялись. Это девчоночья сердечная лихорадка, мама. Страшная болезнь. У тебя самой она, наверно, была когда-то. Иначе откуда взялась Абби Цуг? Здоровенный грубый урод, вот он кто. Каково это встать утром и увидеть в зеркале эдакое чудище? И знать, что это и есть ты. Надо быть совсем бесчувственным, чтобы выдержать такой удар. Этот тип и эта девочка совершенно не подходят друг другу. Она такое нежное создание, малышка Абигейл Элен Цуг. Добрая, честная, милая. Помогает по дому маме. Не ссорится с сестрами, почти. Никогда еще не прогуливалась с мальчишками. И мечты у нее чистые, как зимний иней. Подумайте только, леди, разве я могла сесть в поезд с мальчиком, когда мне полагалось печь пирог? Теперь исключат из школы, наверное. Или поставят стоять на виду у всех и будут швырять мне в лицо тухлые помидоры. Шлеп! Плюх! Цушка-грязнушка. Теперь так будут меня дразнить. Узловая Раздолье ему, видите ли, понадобилась. Да это совершенно дикая местность. Там даже трава растет. И деревья растут. Не посаженные, сами. На что мне там надеяться, если он вздумает употребить силу? Вон какие у него мускулы, как у гориллы. Абигейл Цуг УНИЧТОЖЕНА. Да что это с ним такое? Онемел, что ли? Или это он отчаянно борется сам с собой, никак не может решить, удушить ли меня или сперва избить до смерти? Неужели я не могла влюбиться в мальчика-худышечку с впалой грудью? Большой Мэтт, ты так прекрасен, что я, кажется, сейчас лопну. А вы как считаете, леди? Верно ведь, от него с ума сойти можно? Вы бы согласились отдать свою пенсию по старости, чтобы только оказаться на моем месте? Я ведь вижу, как вы на него посматриваете, леди.

НИЖНИЕ ЛУЖИ.

Так там и написано, черным по белому.

Самое время бежать.

Помереть можно, Джо. Столько всего хотелось бы тебе сказать, но не могу же я при этой старухе. До какой станции она собирается с нами ехать? Она ведь услышит каждое мое слово. И будет головой качать: ай-яй-яй. У них прямо на лицах написано, что они тебя терпеть не могут за то, что ты молодой, а они старые. Книгу, видите ли, читает. Да кого она обманывает? Ни разу страницы не перевернула. Вот черт… Какая мука, Джо, бояться тебя, бояться себя самого. До чего ты меня поразила, что поехала со мной. Шла за мной, будто ты всю жизнь бегала за мальчишками. Так что не сердись, если я спрошу: может, ты и в самом деле такая? И неужели это я так спокойно позвал тебя? Будто каждый божий день приглашаю девчонок. От тебя, что ли, перенял? Слишком ты легко согласилась, Джо. Почему это? Разве хорошие девочки так легко идут с мальчиками? Ты топталась поблизости, вот что я тебе скажу. И там у калитки топталась, иначе я бы на тебя не налетел. Вот черт…

Эти детишки никого не обманут.

Не домой же они едут в это время дня. Ворвались в вагон, словно это последний поезд из Праги и за ними гонится гестапо. Славные, румяные, здоровенькие дети, как и мы были когда-то. Стесняются даже посмотреть друг другу в глаза. Но у вас впереди миллион лет. Красивые дети на пороге жизни, на пороге слез. Хватайте свое время, мои милые. Пройдет — не вернешь. Спокон веку так: старуха в купе, или граница, или море, или страх, обращающий любовь в пустыню. Что-нибудь да обязательно вклинится, помешает.

Шесть дюймов, Мэтт, отделяют твою коленку от моей. Ты загнал меня в угол, видишь? Я сижу под окном, и мне некуда деться.

Я считаю коров, Джо. Пять коров, две лошади и мачты высоковольтной передачи. А где же дома? Ты заметила, дома-то исчезли? Двадцать тысяч вольт возвышаются над вершинами деревьев. Гордо возвышаются. Красивая стальная линия. Выходит, Узловая Раздолье — это не город? Старая добрая земля, поля и луга так близко от школы? Как же я не знал? Ведь не вчера родился. Сколько станций мы уже проехали? В котором часу отошел поезд? Сколько времени прошло? Сорок пять минут! Как же это они промелькнули? Еще семь коров, Джо, и человек на тракторе, человек за плугом. Пашет землю, как в стародавние времена. Замороженные продукты в магазинах за прилавками. Как-то не представляешь себе, что они — из земли, верно? Не думаешь, что люди на тракторах так близко от города. Коровы, и деревья, и люди, пашущие землю, как давным-давно, еще когда Мак-Нэлли был маленьким. И так близко, знал бы, можно пешком дойти, если захотеть. Что у меня за родители, боятся свежего воздуха, что ли?

Ты позвал меня на этот поезд, Мэтт. Я отчетливо слышала. Пожалуйста, можешь Библию открыть на первой странице. Я уже говорила. Там все написано. Адам и его подружка. Одобрено свыше. Там на небесах лучше знают. И это уже тысячи лет так ведется, Мэтт, мальчики с девочками. А зачем же ты меня позвал? Или это ваша работа, леди? Перебили ему настроение. Настройте его, пожалуйста, обратно. Я готова рискнуть. Кажется, опасности здесь не больше, чем на богослужении в церкви.

Узловая Раздолье, Джо. Приехали.

СЛЫШИШЬ? МЫ ПРИЕХАЛИ.

И здесь действительно поля и луга. И маленький городок за станцией. И много путей сходятся и расходятся. И универсальный магазин — вон там вывеска. Разве не здорово? Совсем как в те времена, когда Мак-Нэлли был маленьким. И все это — на моей железной дороге, что проходит у нас за домом. В каком-то часе езды. Зачем было ездить в другую сторону, обязательно к морю, когда здесь поблизости есть Узловая Раздолье?

11

Он шагает по платформе, и бок о бок с ним — Джо. Смешное чувство, когда идешь с девчонкой. У калитки на выходе спросят билеты. Джо идет, такая скромница, смотрит в сторону. Или это Мэтт смотрит в сторону? Эх, до чего же здорово: солнце сияет, воздуха — полное небо и пахнет эвкалиптами, настоящий, природный запах. Вдоль состава во всех вагонах открываются и закрываются двери, одни люди выходят, другие входят, словно монеты в щель гигантского автомата.

Джо, кажется, взглянула на него мельком. Она какая-то встревоженная. Побледнела. Кожа у нее молочно-белая, как бывает у ребят в разгар зимы, хотя жарко так — настоящее лето.

— Меня вовсе не Джо зовут, — сказала она твердо, как припечатала.

Он, собственно, это знал, и все-таки перед ним словно задернули небо. Вроде как шел с единственной избранницей своего сердца и вдруг посмотрел, а это кто-то совсем другой и совершенно незнакомый. Он чуть было не высказал ей всего этого, уже открыл даже рот, но тут с высоты опустилась рука. Сверху вниз.

— Этот билет не годится.

Бесполезный проездной Мэтта попусту болтался на цепочке. Чертов билет, действительный совсем в другом мире. Перед ним с протянутой рукой стоял контролер. А рядом Джо (или как там ее зовут), виноватая, точно сообщница, застигнутая на месте преступления. Как же быть? Что тут можно сделать? Эй, кто-нибудь, не одолжите ли шапку-невидимку? Проехали, наверно, миль двадцать пять, не меньше.

Зайцы в пригородном поезде.

Надо же.

У Мэтта углы рта сами собой ползут вниз. Все его прекрасные мечтания — свежий воздух, и Мак-Нэлли-ленд, и туманная Джо в белых облачных одеждах, танцующая босиком по мху, — все вдруг смешалось и закрутилось воронкой у него перед глазами. Как грозный водоворот, увлекающий все вокруг в черную и даже немного маслянистую глубочайшую яму.

— Ну? — спрашивает контролер и сурово выпрямляется.

Мэтт чуть не со стоном говорит:

— У меня денег всего два цента. Мы в Восточном Теддингтоне садились. И как-то вылетело из головы, друг.

— И она тоже?

Бедная Джо сгорает от стыда.

Прямо у него на глазах она вся сжимается, становится меньше ростом. Ну можно ли так поступать с девочкой?

— Выходит так, — соглашается Мэтт. И представляет себе, как в черную книжицу записывают фамилии и адреса. Как присылают в школу две бумаги на железнодорожных бланках. Как приходят заказные письма мамам и папам. «Просьба дать объяснения». О господи! Конец света.

Контролер (молодой парень), высокий и властный мужчина, отводит в сторону начальственную длань. Добродетель торжествует, хотя нет еще и одиннадцати часов.

— Безбилетники, отойдите в сторонку, дайте пройти порядочным пассажирам! И не вздумайте удирать, не то будете иметь дело с полицией.

(Полиция! Стражи закона шагают в шеренгах, плечо к плечу, выставив бетонные подбородки. Лязгают, захлопываясь, двери камер. Приговариваетесь к смерти на пасмурной заре.)

Джо шипит Мэтту — ну в точности как рассерженная кошка:

— У тебя что, совсем нет денег?

Посмотрели бы вы на ее лицо. Все перекошенное — кошмарное недоразумение. Будто кости внутри вдруг не выдержали. Вот это преобразилась. Даже похожа на обыкновенную девчонку. Почти.

Мэтт сокрушенно шипит в ответ:

— Я же сказал. Только два цента. Вот тут в подкладке. Уже много месяцев лежат. Но ведь можно им оставить мои часы, как ты думаешь? Я мог бы вымыть поезд или что там еще скажут, как в ресторанах делают. Платформу подмести, например, если, конечно, дадут метлу. Всего два жалких цента. Убей меня, Джо. Я виноват перед тобой.

— Меня вовсе не Джо зовут. Меня зовут Элен.

Глубочайшее изумление. Сердце так и подскочило.

— Элен?

— Вот именно!

— То есть Елена? По-настоящему Елена? Или Руфь?

В ответ такой взгляд, что может сердце разорваться от страха, честное слово.

— Ты ненормальный. — Из глаз огонь. Вся кипит от бешенства. По жилам, наверно, пар под давлением идет. — Недоделанный какой-то. Винтиков, что ли, не хватает? Я-то думала, Большой Мэтт Баррелл во всем первый. А ты… никудышка!

— За проезд тридцать два цента, — произносит контролер.

— Не может быть, чтобы тебя звали Элен!

— Почему это не может? — огрызнулась.

— Потому. Не может, и все. Я не могу. Не могу, и не хочу, и не поверю в эти ваши переселения душ.

Джо выпрямляется, вытягивает свою шейку. Снова вся побелела. То есть Элен, конечно, Элен. Вытягивает тонкую шею, поворачивает, точно на шарнире, туда, обратно. Слышно, как щелкают позвонки. Что-то, во всяком случае, щелкнуло.

— Тридцать два цента, — говорит контролер.

— И волосы у тебя не золотые. Что, не правда? И не до пояса.

— Бульк, — произносит Джо (то есть Элен). Или что-то в этом духе. Неразборчиво.

— Тридцать два цента, — требует контролер. — Платить собираетесь?

— Тридцать два цента? — возмущается Мэтт.

— С каждого.

— Да вы что? Целый поезд мне продаете?

— Тогда, может, потолкуем с начальником станции? Как насчет этого?

— Шестьдесят четыре цента! — Просто нож в спину. — Сказали бы десять, и то, по-моему, много. Стекла грязные. Под скамьями сор. Обивка изодрана. И на каждой станции останавливается, а еще экспресс. Вон мы как опоздали. Видно, вы шутите, приятель.

— Какой такой экспресс? Вот этот поезд — экспресс? Докуда? Это ты, видать, шутишь, приятель.

— Он опоздал!

— Куда это он опоздал?

— Он опоздал, правда ведь, Джо? Должен был быть экспресс, верно я говорю, Джо? И отдельное купе для нас. А там в углу всю дорогу сидела женщина и все, все испортила. Ввели нас в заблуждение, вот что я вам скажу. Сегодня же вечером сообщу нашему уполномоченному, и будет большой скандал. Он столько сил положил, все устраивал. Для Отдела образования. Скажи ему, Джо. Сама ему скажи. Ну, что он нас задерживает? Мы вон и так на сколько опоздали. Ей-богу, приятель, кто-то за это еще ответит.

У Джо на лице — глубокое изумление. У Элен то есть. Ну как же можно звать ее Элен? Как можно вот такую девчонку называть таким именем? Джо — это для нее подходит.

Отличная девчонка, с лёта вскочила в поезд, будто заранее репетировала. Ой, правда, мистер, вы уж не сердите нашего чемпиона. Он у нас ужас какой грозный, наш Мэтт. Вот ухватит вас за ноги и головой об стену, это у него такой прием. Он ужас до чего опасный парень. Пойдем отсюда, Мэтт, а то еще натворишь тут такого, потом раскаешься. Ну, пожалуйста, Большой Мэтт. Ты ведь знаешь, что судья сказал: еще раз кого-нибудь изуродуешь, и угодишь за решетку на всю жизнь. Идем отсюда, Мэтт, пока не поздно. Только не приходи в ярость, Большой Мэтт. Ради бога, не приходи в ярость, Большой Мэтт! Ой, мистер, если его довести, кто-нибудь обязательно пострадает…

— А НУ, МАРШ ОТСЮДА! ЧТОБ Я ВАС, ГОЛУБЧИКОВ, ТУТ БОЛЬШЕ НЕ ВИДЕЛ!

Они бок о бок сбегают вниз и несутся по дорожке между деревьев. Господи! Ну и ну! Вот и Мак-Нэлли-ленд. Вот и Джо, танцуя, бежит босиком по мягким мхам. Вот шагает Мэтт со своей подружкой.

Потому что все равно она — моя подружка. Вон как она улыбается. Как искрятся ее большие карие глаза. Как она вся искрится. А эта улыбка. Было ли на свете с самых незапамятных времен хоть что-нибудь прекраснее этой улыбки?

12

И остались в мире лишь двое. Собственно, если глубоко разобраться, в мире от сотворения всегда обитали только двое. Или, точнее, трое, но третий оставался невидим. Третий пишет стихи, рисует картины, и высекает статуи, и сочиняет музыку, чтобы сохранить сердечную чистоту. Вмешательство, боюсь, необходимое.

Я слышал мнение, что влюбленного любит мир (или я ошибаюсь?), но не зависит ли это от размеров нашего мира?

Двое детей сошли с поезда. Шагают по улице Железнодорожной, а справа и слева от них заборы, и стены, и ветви алычи, еще не обглоданные вредителями. Можно считать, что это лесная дорога, или горная тропа, или срединный проход в кафедральном соборе, все равно. Такое чувство было у меня. Сначала они бегут, сначала они хохочут — и вот уже медленно бредут, соприкасаясь плечами. Удивительно ли, что эти двое в моем представлении — это я и ты? Ведь ты не против?

Они ступают нетвердо, прижавшись друг к другу, как все влюбленные. Больше они уже не бегут, не хохочут. Они вдруг оказались вместе, вплотную, неразделимо. Ощущая друг друга каждой порой. Словно электрический заряд преобразил на миг лицо нашего города. Серые тона превратил в золотые.

В их мире все замерло. Это ясно. В моем мире — тоже. Не знаю, надолго ли. Цена времени — или того, что под этим понимается, — зависит от значительности переживания. Разве не так? Пять минут могут оказаться нескончаемыми столетиями. Иные отрезки времени обязательно должны быть кратки, иначе душа надломится.

Вон они, в самом конце улицы Железнодорожной в луче солнечного света, который пробивается между насыпью и стеной пекарни. (Мы с тобой видели этот луч.) Кто они и откуда, не знаю. Но пришли с поезда. Школьники лет по пятнадцать. Быть в этот час здесь им не полагалось, это я точно знаю. Наверное, позднее дьявол востребовал с них плату. В жизни за всякую радость приходится платить.

Все кругом лучится — взрыв света. Иначе не скажешь. Приходит на ум истина, которой меня учили в давние времена: что бог — это любовь и любовь — это весь мир. Ты знаешь?

Они только касались друг друга, одежда касалась одежды, плечо — плеча, рождая трепет. В прикосновении — вся наша жизнь. В прикосновении — наша история.

13

Кто-то, видно, взмахнул волшебной палочкой, какой-нибудь гном необыкновенной местной породы. Потому что сразу наступили удивительные перемены. Такой поднялся шторм!.. Такой ураган!..

Все вдруг, сразу перевернулось вверх ногами.

Понимаешь, Джо, раньше была клетка. Куда ни пойду, клетка со мной, пока нас не отпустил контролер. Что-то при этом такое произошло. Может, он и есть тот гном? Такой молодой, прыщеватый — и гном? Я думаю, если мы тихонечко, на цыпочках пойдем обратно, то увидим вместо него коротышку человечка в шапочке из ореховой скорлупы и с мешком золота за спиной.

— Я обязательно должен называть тебя Джо. Можно?

— Если хочешь.

— Спасибо, что ты со мной поехала.

Большие карие глаза. Солнечные волосы. А какая улыбка, бог ты мой! И совсем рядом, можно пальцем обвести. Если бы он решился.

— Ты ведь моя подружка, Джо?

— Ага.

Господи!

— Я сейчас, только пробегу одну милю, — для Мэтта это естественная реакция.

— Давай.

— Ты что, тоже со мной побежишь?

— Ага.

Изменчивое лицо времени. Начинаешь день одиноким мальчишкой. Еще не наступил второй завтрак, а ты уже мужчина с положением в свете. Теперь будут говорить: «Мэтт Баррелл со своей подружкой». Вот это звучит!

Например, вы, мистер Одна-Миля-в-Четыре-Минуты, мистер Чемпион, вы могли бы пробежать милю в свои рекордные четыре минуты вдвоем с вашей подружкой? А мне не нужны ваши рекорды и слава, берите их себе. С меня довольно одного того, что она бежит рядом.

Эта настоящая, живая девчонка — моя подружка. И больше того. Она — как радость, которая пузырьками выходит из твоей души. Как песня, которую ты поешь, которую кричишь небу. Она — это она, и притом еще часть тебя, вот что странно. Если поглядеть в другую сторону, она что, исчезнет?

Никогда не исчезай, ладно, Джо?

Надо было родиться на свет, тысячу лет проторчать в школе и пройти через все это, только чтобы оказаться вместе с тобой. Наши пятки гулко колотят по этому асфальту, вон прядь волос бьется по твоей щеке — ну есть ли что лучше на свете, чем мчаться со всех ног по этой улице? Запомню на всю жизнь. Сейчас я — настоящий, каким я себя знаю, но каким до сих пор никогда не был. Кровь стучит, будто раньше у меня по жилам вообще не текла кровь. Разные там поэты, они, я думаю, понимают, что пишут.

— Ты моя подружка?

Джо улыбается. Она бежит рядом.

— Моя? — еще один раз, высоким голосом, чтобы уж не оставалось никаких сомнений.

Джо улыбается рядом. Улыбается, словно знает разгадку всех тайн на свете. Выходит, девчонки все-таки немного умнее? От рождения кое-что понимают? Выходит, что так.

— А почему ты моя подружка? (Вколачивай, Мэтт, вколачивай.)

Куда мы бежим? Не все ли равно? Словно какой-то занавес все время раздвигается перед нами. И ясно, громко звучат фанфары. Леди и джентльмены, глядите все, мы представляем вам прославленную пару: Мэтт и Джо, чемпионы мира!

Эй, куда же она девалась?

Джо вдруг встала, как будто из нее пар весь вышел. Стоит, сгорбившись чуть не до земли, держится ладонями за бока, волосы растеклись по глазам. Похожа бог знает на что, так бы подбежать и обнять от радости изо всех сил.

— Джо, пошли посидим здесь на обочине.

От деревьев — тень. Тень и солнечные блики, как на картине. Трава растет уверенно и высоко, знает, что здесь не существует злобного заговора принизить ее и сровнять с землей. В глубине, отступя от дороги, за высоким забором — дом. Там проживают мистер и миссис Мэттью Скотт Баррелл (как я слышал). Какой у нас тут сад, Джо! Меж деревьев — гамаки. Бассейн с золотыми рыбками, крокетная площадка. Да только с таким садом свои сложности. В нем работы на целый день. Некогда и полюбезничать. Ужасно, правда?

— Слышишь, Джо, давай посидим здесь. Ладно?

Так хочется прижаться к ней близко-близко. И сидеть бок о бок, час, или два, или целый день до вечера. Ведь здесь же, Мак-Нэлли-ленд, в конце-то концов, нимфы и пастухи танцуют между деревьями, играют на флейтах и тамбуринах. Назад к Природе! Парни в набедренных повязках, девушки в полупрозрачных одеждах. Хотя, конечно, приличия должны быть соблюдены. Это — Узловая Раздолье, а не форпост рая на земле. Здесь тоже город. И есть своя школа. И там, конечно, полно ребят, и ор, и толкотня. И вон Механический институт в старом деревянном домике. «Основан в 1864 году». Смотри не чихни — сдуешь. У входа объявление большими буквами: «В субботу вечером — праздник-бал. Потрясный парень Криппин и его мальчики. Любимец публики — местный джаз». Ну вот, видишь! То же самое, что и на Теддингтон-Роуд, разница только в количестве. Вместо пятидесяти машин здесь пять. Вместо тысячи людей в поле зрения — только трое, только три человека видны в данный момент времени. Но и трое — толпа, когда ты со своей подружкой. Это уж точно. Три пары глаз или тысяча пар — все равно. Может, даже хуже.

— Ну, садись же, Джо, — голос простительный, тонкий.

Джо все еще стоит, держась за бока, лицо то ли смеющееся, то ли наморщенное от боли. У девчонок не поймешь. Все так говорят. Им вообще-то хуже нашего приходится. Над Мэттом, что ли, она смеется? Или над собой? Или не смеется вовсе? Бог на небесах, благодарю тебя за то, что ты ее создал. Это — самое прекрасное из твоих созданий. А Джо вдруг снова пустилась бегом, точно заяц, оставила меня с двумя портфелями, моим и ее. Ох уж эти девчонки.

Снова пятки колотят по асфальту. Какая она тоненькая в поясе. Словно ее и нет вовсе. Девочка-невидимка. У тебя ремень затянут слишком туго, Джо. Страх глядеть на тебя, прямо стучит в висках. Как ты в нем помещаешься? Неужели я когда-нибудь обниму тебя за пояс? Моя рука на поясе у девочки?

В волосах у нее солнце.

— Джо! Погоди!

Как бы не так.

Откуда у такой худенькой девчонки такая прыть?

14

Огромная яма, от края до края ярдов в двести, и отгорожена от всех взглядов. Тайное укрытие. Нет, правда, нипочем не догадаешься, пока не наткнешься, не повиснешь на краю обрыва. Верно, карьер был когда-то или еще там что. (Артель каторжников, скованных одной цепью, взмахивают кирками, разбивают камни; в воздухе, свистя, взвивается плеть. Мучительно думать.)

Мэтт, задыхаясь, ловит ртом воздух и обливается потоками пота, у него двоится в глазах, словно только что взбежал на милю вверх по крутой горе со стокилограммовым грузом камней. Так оно более или менее и было. Куда все же эта малютка Джо подевалась? Не свалилась ли ненароком в яму?

Ей-богу, Мэтт, ну стоящее ли это дело? Остался бы лучше при своих прыщах и при зеленом тренировочном костюме. Вот говорят о жестокости к бессловесным тварям. А надо издать закон, чтобы запрещалось терять голову из-за женщин.

Ну куда она делась? Здесь только и есть что эта глубокая грязная яма. А на той стороне что это там такое? Похоже на чей-то неоконченный рисунок. Какие-то трубы над крышами. То ли полуразрушенные, то ли недостроенные. А может, это печи для обжига? Несчастные страдальцы, с мертвенно-бледными лицами, густо засыпанные белой пылью и раздираемые кашлем, жгли известь, или калили цемент, или пекли белоснежные булки, посыпанные маком, а хозяева сидели за дубовыми столами и потягивали виски. Или здесь собирались по субботам на пикник подмастерья каменщиков? Тоже может быть. Ребята с мастерками в руках, радостно галдя, выкладывали из камней непонятные, неустойчивые башни, которые высятся теперь вон там, на том краю. А какой там обрыв крутой, ух ты! Будто сам собой любуется. С такого обрыва сорвешься — жуткое дело!

А внизу вода, много луж, неподвижных и блестящих, будто пластмассовые столешницы, голубые и желтые и разных промежуточных оттенков. Над лужами — крик попугаев. Наглядись хорошенько, Мэтт. Попугаи носятся взад-вперед и бранятся на чем свет стоит. Раскованно, как маленькие дети, до одури гоняющие по пляжу. Эй вы, потеснитесь-ка, я сейчас отращу себе перья и буду тоже кувыркаться через голову! И всюду зеленые полосы травы, такие немыслимо яркие, похожие на мазки зеленой краски. Вот это да!.. После будешь еще долго вспоминать и во сне видеть. А каторжники, вздрагивающие под плетью, у них кончаются сроки, заживают раны. Над самым обрывом растут кусты. По отлогим спускам вьются тропинки, вдоль тропинок — цветы, это малые дети приходили сюда поиграть после школы, и, где наступит маленькая ножка, вырастает лютик. Внизу, прямо под обрывом, — роща акаций, озаренных изнутри золотым светом. Мак-Нэлли-ленд. Ущипни себя, убедись, что не спишь. Перед тобой большущая грязная яма, открытая только небу, и ни одного человека вокруг, ни соглядатаев, ни окон с украдкой приподнятой шторой — одна только Джо, вон она спускается по откосу, убежала так далеко, что ты то и дело теряешь ее из виду.

Мэттью Скотт Б., во что эта девочка играет? Ведь она на самом деле не упала на землю со вчерашним дождиком. Или позавчерашним. Поневоле создается впечатление, что в этой игре у простого, обыкновенного парня нет шансов на выигрыш. Его прирожденная слабость в том, что он по-собачьи доверчив и смехотворно уверовал в женскую хрупкость. Хотя реальная действительность ее полностью опровергает.

Мэтт спускается по тропинке вслед за Джо. Вроде бы она вот здесь шла. Но наверняка не скажешь. Весь склон как лабиринт какой-то: тропки, скаты, куда ни глянь. Наверное, ребята на много миль в округе за многие годы прокладывали здесь каждый свою дорожку где бегом, где съезжая на заду.

Пот катится с Мэтта градом. Хорошо этим девчонкам вроде Джо, в синих бумажных платьях, с желтой лентой в волосах, и, считай, всё. В такой одежде я бы бегал по две-три мили запросто. Плохо дело! Эти греки не дураки, что одеваются в юбки. Уф-ф! Ветерок повеял, приятно. Джо, удели минутку сочувствия бедному парню в воротничке с галстуком, в сером фланелевом костюме, словно для перехода через полярные льды. Я просто сварился. И что это у тебя в портфеле, интересно бы знать, свинцовые слитки?

— Джо!..

В одном вырвавшемся возгласе звучит одновременно: «Подожди!», и «Стой, тебе говорят, слышишь?», и «Ты меня совсем загнала, ну пожалуйста, остановись!» Этот короткий возглас, один слог, отдается по изрытым склонам большой ямы, возвращается назад, уносится снова — словно превратился в жидкость и переливается от края к краю. В нем вроде что-то гудит, как модель самолета на веревочке. Но ни звука в ответ от этой противной девчонки. Только гудят склоны ямы да сорок пять тысяч попугаев летают вокруг и орут как полоумные. Сотни две попугаев, это уж точно. А противной девчонки и след простыл, я так и знал!

Спотыкаясь, он бредет вниз под уклон в каком-то вроде бы оцепенении, взмокший от пота, волоча за собой тонны две учебников, не меньше, волосы лезут в глаза, сердце стучит словно бы во рту. И никакого соображения. Ни на грош. Ни одной мысли в голове. Бредет, послушный некоей необходимости. Как те безмозглые лососи, что подымаются вверх по рекам. Сейчас он опомнится и обнаружит, что умер. Очень даже может быть. И находится в аду. Он уже, наверно, много часов как мертв. Умер во сне. Или же поскользнулся под душем и сломал шею еще недели две назад. И случилось это так внезапно, что он даже не заметил. Всем известно, как часто у Барреллов по утрам что-нибудь приключается. А это значит, что нынче по Главной улице везли на кладбище не кого-нибудь, а Большого Мэтта собственной персоной. Тогда понятно, что те типы ухмылялись. «Поглядите хорошенько вон на того придурковатого парня на краю тротуара, — должно быть, говорили они один другому. — Что он там делает? Не знает, что ли, что его место во главе процессии, в гробу?» Мэтта в аду поджаривают на сковородке по всем средневековым правилам, и дрова в печь бросают черти, у них большие карие глаза и верхние два зуба выступают уголком.

Вот именно.

Нет, ребята, если вам нужен рассказ о встрече любящих сердец, то можете взять его себе. А я предпочитаю легкую атлетику, дело спокойное, тихое. Уж не в том дело, мистер Чемпион, что вдвоем с подружкой вы не пробежите дистанцию в четыре минуты. Я теперь понял вашу мысль. Просто вы усекли, что бежать милю за четыре минуты — это, если сравнить, так просто санаторий. К вашим услугам приличная дорожка, и одежда подходящая, и все кричат, подбадривают, будто любят вас, как родного брата, и в газетах печатают ваше имя под шапкой: «ГЕРОИ НЫНЕШНЕГО ДНЯ».

Вот она, моя подружка в золотых одеждах.

И на нее падает золотой дождь.

Господь занят превращением листвы в золото, чтобы получилась для нее подходящая рамка.

В железнодорожных вагонах люди ставят стекла, старые и мутные, а здесь — живое золото и блеск воды.

15

Мы — одни. Как на пустынном острове из поэмы. Только ты и я. Как в стародавние времена, когда людей на земле было совсем немного. Еще до того, как Мак-Нэлли был маленьким. В самом начале начал. Лагуна, пальма, коралловый пляж. Мальчишка на одном конце, девчонка — на другом. Каждый мальчишка — Адам, каждая девчонка — Ева. Вот когда случались встречи!

Когда-то девчонок сажали на корабли и отправляли в кругосветное плавание, чтобы они встретились с мальчишками, которых никогда в глаза не видели и имен их не знали. Загоняли, будто скотину, на палубы. Вылавливали на городских улицах, забирали от фабричных станков, из деревень (а они плакали, не хотели) и увозили в Новый Свет. А может, это были отважные девчонки и прямо так и заявляли, что хотят попытать счастья? Поплывем под парусами за тринадцать тысяч миль, говорили, мы готовы сто восемьдесят дней подряд подвергать риску дух и тело и бессмертную душу, только бы найти любовь, когда приплывем на место — если приплывем. Как они поливали океаны слезами и как равнодушны были к их слезам океаны! Девчонки из Англии, Ирландии, Шотландии, Уэльса и мальчишки из колоний оказывались вдруг лицом к лицу, и сердца их взыгрывали или никли. Как у нас сегодня? Каждый мальчишка — Адам, каждая девчонка — Ева, и каждый акр земли за холмом — Эдем, который надо открыть и исследовать.

Ну, так как же должны вести себя люди, если их только двое на всей земле? Шагнуть на свет из тени рассудка? К свободе сердца и желаний?

Наши линии жизни слились в одну. Мы сами этого хотели, и это сбылось. Мы сами создали этот день и себя поместили в нем. А может, мы выпустили тигра и оставили дверь нараспашку? Неужели правда, что нет никого из взрослых, чтобы крикнули нам: «Не туда, не так, вернитесь!»? И никого из ребят, чтобы наябедничать и потом еще дразнить? Неужели правда, что немыслимые мечты вдруг стали сиюминутной явью?

Путь, пройденный до конца. Ни налево не повернешь, ни направо. И дальше хода нет.

Над головой — неоглядное небо. Пустыня света, и в ней таится великий холод. Эта всеобъемлющая пустота, до нее рукой достать. Протянешь руку — и ничего нет. И вблизи нет, и тянись хоть за миллион миль, все равно ничего нет. Только ты сам.

Мы здесь одни, без никого, мы приехали слишком рано.

16

Не похож ли Большой Мэтт сейчас скорее на Маленького Мэтта? Был же когда-то на свете такой мальчик. Лицо красное, и росточком такой невысокий. Стоит в яме. Будто его протащили за волосы через изгородь. Неловко как-то смотреть. Даже очень, если честно признаться. Верней сказать, просто стыдно. Стыдно за себя, за свои переживания, за то, что она с ним. Господи, это сколько же лет ты по нем с ума сходила, Абби?

Куда девался блистательный Мэтт? Разве скажешь по виду, что этот Мэтт — чемпион? Или по звуку? Вон пыхтит, как паровоз. Еще того обиднее. Еле спустился с обрыва, будто у него перелом ноги и необходимо наложить гипс. Большой Мэтт, лихой парень. Он был моим героем, мама. Я столько раз видела его во сне.

Может, это кто-то подшутил?

Вон он положил портфели на землю, разжимает и сжимает пальцы, будто мозоли на ладонях натер. Это от нескольких-то книжек? От двух завтраков? О, как пали сильные! А теперь он смотрит на нее украдкой, исподтишка, хотя притворяется, будто разглядывает землю. Разглядывает с такой необыкновенной сосредоточенностью, будто хочет увидеть, какие породы залегают на глубине в двести футов. Но глаза направлены на нее, это точно. Ишь хитрый. Выглядывают из-под ресниц. Из-под его длиннющих ресниц.

— Тут пчелы, — сказал он, почему-то задыхаясь.

Потрясающе!

— Наверное, рой.

Так он что, на пчел смотрел? А вовсе не на нее?

— ПЧЕЛЫ? — негодуя, громко переспросила она.

— Ага.

— Чего это ты о пчелах беспокоишься?

Он вздохнул. Какой глубокий вздох. Печаль мирская.

— Я не беспокоюсь.

Плечи опять вверх-вниз: вздохнул. И колени вон дрожат.

Немыслимо! Большой Мэтт слаб в коленках!

Сейчас он упадет в обморок, Абби. Хлопнется на землю без памяти. И ты будешь обмахивать его и приводить в чувство. Сестра милосердия Абигейл Найтингейл! Может, у него солнечный удар? Или внезапный приступ кори? Да и он ли это на самом деле? Наверно, у Большого Мэтта есть двойник, может быть, брат-близнец, но вдвоем они никогда не показываются. Они подменяют друг друга в середине каждого состязания. Один выбегает со старта, а на финиш примчался уже другой. Так из двоих получается Чемпион, но каждый врозь — одно сплошное разочарование. Ну можно ли так обмануться в мальчишке?

— Ты любишь попугаев?

Попугаев? Да еще таким неузнаваемым, дрожащим голосом. Больше похоже на девчонский. А попугайчики такие милые, летают туда-сюда, будто радужные стрелы в воздухе носятся. Еще только этого не хватало!

— Кто ест попугаев, тот глубоко порочный человек! — громко произносит она.

— Кто это ест попугаев?

— Ты, вот кто!

Лицо страдальца. Снова глубоко вздыхает, вздернул и опустил плечи.

— Я не о том, чтобы их есть…

И побрел в сторону, голову повесил.

Ну и пусть, кому он вообще нужен? Кто бы стал через улицу переходить ради того, чтобы с ним поздороваться? Кто бы стал прикалывать его портрет к стенке?

Она повернулась к нему спиной. Так они и стоят — на расстоянии и спиной друг к другу.

— Джо, — проговорил он, почти плача. — Ты теперь уже больше не моя подружка?

У нее по спине ледяные иголочки. Неловко до чего. Что тут ответишь? Надо же так попасться! Села с ним в поезд, чуть не целый час сидели бок о бок в вагоне — в полном молчании. А она навоображала бог знает чего, будто это — величайшая любовь века. Подначивала. Манила. Сама и виновата. Разве он был настойчив, напорист, самоуверен, как положено мужчине? Разве вел себя как настоящий мальчишка? Это она привела его сюда. Она сюда приезжала в прошлом году, по геологии. Такая была потрясающая экскурсия, такой незабываемый день! Их привезли на автобусе к этой вот самой яме. Лазили тут с девочками повсюду, смотрели, искали окаменелости. Красота такая, солнце, на душе легко и просто. Было что потом вспомнить, хотя тогда об этом не думалось. И вот теперь она испортила себе такое прекрасное воспоминание.

Ой, Мэтт, случилось что-то ужасное. Разве может мечта так отличаться от действительности? Ведь ты — чемпион, мальчишка, который всех оставляет позади. Как же ты теперь оказался таким обыкновенным?

Но когда Абби поглядела вокруг, воздух был полон солнца, отраженного в пчелиных крылышках. Воздух — сияние.

Встрепенулась тревога. Но он ведь не мог уйти далеко? Она же только на минутку отвернулась. Вон и портфели стоят рядышком. Так мило они выглядят бок о бок. Видно, ладят друг с другом. Хорошая пара. Не ссорятся. И никаких сложностей. От этой дурацкой мысли на глаза навернулись слезы. Синий чемоданчик и коричневый ранец. Абби и Мэтт вместе. Но где же настоящий Мэтт?

Ну, и чёрт с ним. Какое ей дело?

Туча пчел. Интересно, сколько пчел составляют рой? Десять тысяч, или двадцать тысяч, или больше? Летают и летают вокруг и так грозно жужжат. Господи, ну чего им надо? Почему не улетают? А вдруг они заберутся к ней в волосы?

— Мэтт…

Наверное, пчелы прилетают на акацию. Или они живут здесь? Воздух, тяжелый от медвяного духа, волочит свои молекулы по самой земле. Попугаи носятся туда-сюда, словно ими из луков выстрелили. И лягушки. И кузнечики. И порхающие стрекозы. Дрозды и сороки, бабочки и жуки.

— Мэтт, ты где-нибудь тут есть?

Но произносит это нерешительно, вполголоса, так что ее и не слышно на самом деле за гудением, жужжанием, стрекотом, щебетом и хлопаньем крыльев — за голосами этого кишащего живностью мира. У нее, может быть, нет больше права звать его? Чего только она тут не думала, этим, верно, его и оттолкнула? Ее мысли, как злые чары, перенесли его отсюда куда-то, и осталось одно воспоминание…

Надо бы тебе знать, Мэтт, что девочки говорят, чего вовсе и не думают. Почти всегда. С девочками происходят разные вещи, а они только сами удивляются. Себя обычно хуже всего понимаешь. Не узнаёшь сама себя, Мэтт. Слушаешь себя и диву даешься. Слушаешь и приходишь в отчаяние. Будто кто-то посторонний вторгся и сделал по-своему. Как вражеская оккупация. У мальчишек тоже так бывает?

Абби вынула из своего синего чемоданчика блок-флейту, она на ней играла в школьном оркестре. Печаль просилась на музыку. Мелодия полилась подходящая, но трудно играть, когда хочется плакать. От этого было еще печальнее.

Абби сидит на камне и наигрывает свою песенку.

Гудение, жужжание, стрекот, щебет.

И такая печаль…

17

И Мэтт появился из-за ствола акации (он там прятался), изнывающий от зноя, весь красный и словно бы слегка не в себе, рубашка расстегнута на три пуговицы вниз, пиджак и галстук болтаются за плечом на палке, будто на вытянутой третьей руке. Еще немного, и он, кажется, задохнулся бы в этой одежде. А может, он прямо тут материализовался из воздуха. Она изрубила его тело на куски, разбросала во все концы света, а они вдруг сбежались вместе и срослись! Абби представила себе это и даже испугалась.

Вроде колдовства. Так сказать, магическая сила любви.

Или это песенка, которую она тут играла, развеяла злые чары и на этом вся выдохлась, прекратилась? Вдруг, на середине такта, звук иссяк, и ничего больше не игралось, ни единой ноты не осталось в голове, вместо флейты в руке — мертвая деревяшка. А долго ли она играла? Сколько времени прошло? Это время — особенное, его часами не измерить.

— Не знаю я, — жалобно проговорил Мэтт, — не знаю, слышишь? Не знаю, в какую игру ты со мной играешь, но только я больше не могу.

— И я тоже не могу, Мэтт. — Как просто это сказалось. И ничего страшного.

— Тогда перестань. — У него и правда вид безумный, он, конечно, ничего не понял, ни раньше, ни теперь. — Ты что, хочешь, чтобы я окончательно помешался? Неужели девчонки все так выкаблучиваются?

— Наверно. Разве другие твои подружки не выкаблучиваются?

— А ты думаешь, я их коллекционирую? Как марки? Нет у меня других подружек. Послушай, нравлюсь я тебе или нет? Может, я тебе противен? Я так больше не могу.

— Ты уже это говорил.

— Могу и еще раз сказать, Элен — или как там тебя зовут.

— По правде-то Абби.

— Как это — Тоаби?

— Абби. Так меня зовут.

— Ну вот, опять… Нет, не могу я… И не хочу, вот что! Я хочу домой, к маме, понятно?

Вот бы сейчас большой кусок стекла и прыгнуть на него обеими ногами! Он схватил свой портфель. Волосы у него стали чуть ли не дыбом.

— Мэтт, не уходи! — Получилось жалобно и пронзительно.

Он крикнул в ответ через плечо:

— Может, скажешь, почему?

Она вскочила, даже подпрыгнула, волосы упали на глаза, выступили слепящие слезы, сердце стучало прямо в ушах, блок-флейта покатилась по земле — скорей обнять его, покрыть лицо поцелуями. Она уже было бросилась вслед, но, точно порыв холодного ветра, на нее дыхнуло здравомыслием — или страхом? — и она осталась понуро стоять, где стояла.

— Прости меня, Мэтт, — тоненьким голосом попросила она. — Я не хотела тебя дразнить. Я не нарочно.

— А я, представь, чуть было не подумал, что нарочно!

— Правда-правда, Мэтт, я не хотела.

— Не верю я тебе, вот что! Я не понимаю этого вашего девчонского выкаблучивания. Сказал, что ухожу домой, и ухожу. Затянула меня в историю. Что я теперь маме скажу?

— А я что скажу маме?

— Мне сейчас полагается быть в школе.

— Разве только тебе? Мне тоже.

— Так почему же ты не в школе? По чьей вине? Подначивала меня. Морочила. Посмешище из меня сделала на всю Главную улицу. И не можешь ты, как там тебя ни зовут, говорить мне теперь, будто все это не нарочно. Видишь, что ты наделала? А я-то считал тебя хорошей девочкой. Я так бессовестно долго считал тебя хорошей девочкой. С того самого времени, как ты перестала сосать те чертовы леденцы.

— Какие еще леденцы?

— Когда ты маленькая была. Сластена, каких мало. Вся липкая. Чудо, что ты не осталась без единого зуба.

— Я не понимаю, что ты говоришь!

— А ты вон как переменилась! Не узнать. Показала свое истинное лицо, ты, как там тебя.

— Нечего тебе так меня называть!

— Как хочу, так и называю. Захочу, буду звать Мэри. Или Том, если мне так больше понравится. Вон в какое положение ты меня поставила! Я сейчас должен быть в школе! Старик Мак-Нэлли меня убьет, точно, убьет! А маме что я скажу?

— Ты что, так свою маму боишься? Эдакий здоровенный парень? Эдакий огромный верзила боится мамочку? Ну погоди, я расскажу ребятам!

— Не расскажешь!

— Расскажу!

— Расскажешь, что поехала со мной?

— Дай только вернуться, я все, все расскажу! Эх ты, недотепа! Кто бы поверил? Сорок пять минут ехал в вагоне с девочкой и не произнес ни единого слова! Да таких потрясающих недотеп больше мир не видывал. Тебя надо в цирке показывать. Большой Мэтт Баррелл, так его называют. Чемпион, его называют. Прошу прощения, но меня душит смех.

— Эй, полегче, ты, как там тебя!

— Ты уж не ударить ли меня собрался?

— Будешь нарываться, увидишь.

— Вы только послушайте его! Лихой парень. Могучий герой. Грозится побить девочку. Вот это храбрец так уж храбрец. Большой Мэтт, так его называют. Большой Трус, это вернее. Ну погоди, я расскажу девчонкам!

— Не расскажешь!

— Погоди только. А они расскажут мальчишкам. По одному ты, может, их бы и отлупил, но они выйдут на тебя по десятеро! И тебя ПЕРЕВЕДУТ, как того парня Джексона. Ребята тебя так отделают, по частям собирать придется…

Мэтт шагал прочь. Уходил. Решительно печатая шаг. И оглянулся, только отойдя на двадцать шагов, так что слезы, снова выступившие у нее на глазах, были ему оттуда не видны. Ему видно было только, как над ней сияло солнце — от удовольствия? — а кругом золотилась листва акаций, летали туда-сюда пестрые попугаи, пчелиные крылышки сверкали алмазами, и Джо среди всей этой красоты была так немыслимо хороша, просто сердце замирало. Настоящая красавица. Стоит — хрупкая, слабая. Стоит — такая ослепительная, что планеты сейчас попадают со своих орбит.

В продолжение одного часа, Мэтт, у тебя была подружка. Чемпионский срок — по краткости. Один какой-то жалкий час. Настоящая, всамделишная девчонка-подружка, с живой кровью в жилах и дышала живыми легкими. А ты даже не управился ее поцеловать. Даже за руку взять не управился. И пожалуйста, опять тебе осталась твоя золотоволосая Елена с зазывным взором. Бестелесная, призрачная Елена. Елена из тысячелетнего прошлого. Из страны грез. Но разве ты в этом виноват?

Эх, старик Мак-Нэлли! До чего же это глупо с его стороны, опускать самое существенное. Вот, например: как приступить? Не может же Мэтт спросить у собственного отца или тем более у приятелей? Нельзя, ведь ты — Чемпион, Большой Мэтт. Одиноко человеку, когда он наверху, от тебя ожидают, что тебе все известно.

Ах, Джо, как бы это было здорово — знать, что ты на меня смотришь, что есть в толпе человек, которому все равно, чемпион ты или тащишься в самом хвосте.

Ах, Мэтт, ну что же такое случилось? Что я такого сделала, чего не следовало? Вон ты карабкаешься вверх по обрыву, и, видно, всему конец. А ведь я ждала тебя с десяти лет. Или мне было тогда только три года? Вернись, Мэтт, тебе ведь нужен кто-нибудь вроде меня, чтобы присматривать за тобой. Я бы так гордилась, когда по утрам рядом с тобой держалась бы за ремень в вагоне электрички. Так гордилась бы, когда по вечерам шла бы рядом с тобой со станции. Так гордилась бы, когда плавала бы вместе с тобой в бассейне. Я бы так гордилась, что могу сказать: Мэтт, я тебя люблю. Господи, молю тебя, ведь ты знаешь, я же, в общем-то, неплохая девочка! Я обычно не делаю, чего не полагается. Ну, пожалуйста, исправь то, что случилось! Что тебе стоит? Порази его стрелой молнии. Или сломай ему ногу, чтобы мне надо было за ним ухаживать. Или прокричи ему на ухо: глупый, глупый ты дуралей, Мэтт Баррелл, ведь Абби — твой друг. Или Элен. Или Джо. Или как там меня…

Но Мэтт взобрался вверх по обрыву, не поскользнулся, не оступился ни разу, и не было ни грома небесного, ни ангелов божьих, ни землетрясений, ни космических катаклизмов — поднялся вверх, пошел и скрылся из глаз. Вот и все.

Ну что тут будешь делать?

Прямо душа разрывается!

Абби сидела на камне и плакала.

18

Мак-Нэлли-ленд! Земля, где все обязательно должно быть хорошо, потому что иначе не бывает. Земля, где все просто и где еще не надо было изобретать охрану природы. Где влюбленные бегали, держась за руки. Среди тюльпанов.

Эта земля здесь!

Вон сколько тут деревьев, трав, цветов, ты в жизни такого не видел. Как в кино, когда вдруг запустят ленту, а ты смотришь и не веришь, что так бывает на самом деле. В листве надрываются птицы, словно у них прослушивание перед записью на пленку. И столько воздуха, и веет ветер, ищет, какие бы мельницы покрутить. И эти удивительные запахи, от которых дышится все глубже и глубже. И ни души вокруг — ни взрослых, ни маленьких, только одна та, которая виделась тебе танцующей босиком по мягким мхам. Вокруг порхают солнечные блики, словно на живых крылышках. Жужжат пчелы, и птиц — до черта. Словом, одни добрые знаки куда ни плюнь. И нет ничего, что могло бы испортить такой день. Нет ничего, а день испорчен. Да еще как.

Я просто гений, не иначе. Обыкновенный парень не смог бы так все испакостить. Завел себе подружку, настоящую, живую девочку, такую славную, — и вот на тебе. Не успел оглянуться, а уж ничего у тебя нет, только голова чертова трещит как полоумная. Должна же в этом быть и моя вина, хоть я и знаю, что ничем не виноват. На свете столько милых, добрых девочек, надо же мне было раздобыть себе такое чудовище, которому место за решеткой. В зоопарке. И чтобы надпись была:

«Осторожнее! Гомо Феминус.[6]

Плотоядное, хищное.

Питается мальчиками».

Мэтт швыряет на землю все свои пожитки. В горле у него что-то булькает, будто от удушья.

Мак-Нэлли-ленд. Место как место, ничем не отличается от остальных. Ей-богу, проблемы не отпускают парня нигде, хватают за пятки, как собаки. В один прекрасный день вот возьму и улечу. Раскачаюсь на параллельных брусьях, раскручусь колесом — и отпущу руки! Взлечу к потолку, пробью крышу и — вверх, на самый шпиль. Пусть вызывают вертолет и снимают меня оттуда.

Мэтт продирается сквозь заросли к краю обрыва и кричит вниз:

— Скажешь кому-нибудь в школе, увидишь тогда, что я сделаю!

Джо сидит там внизу на камне. Видно как на ладони: вон она в золоте акаций, сидит, плечи вздернуты, лицо закрыла руками.

Джо, ты что, плачешь?

Не может быть, чтобы ты плакала!

Это древнейший прием, я знаю. Во всех книгах написано. Что ни читаешь, всюду девчонки ревут страница за страницей. Чуть что не по ним, тут же слезы, но в жизни нет такого парня, который бы клюнул на эту удочку.

Мэтт кричит еще громче:

— Ты меня слышала?

Даже не соизволила голову поднять, чтоб ей!

— Смотри, пожалеешь!

Мэтт отходит прочь, подбирает с земли пиджак, галстук и портфель и возвращается к обрыву, чтобы в последний раз выкрикнуть свою угрозу.

Она сидела, подняв голову. Вон она там, внизу, сидит, обратив к нему лицо, как минутная статуя, вытесанная из времени. Далеко и в то же время так близко. Будто моментальная фотография из альбома души. Веки красные, лицо мокрое от слез. Но в следующий миг она уже снова спрятала лицо в ладони, словно и не поднимала никогда. Не сходи с ума, Мэтт. С такого расстояния ничего тебе не могло быть видно. В чем же ты пытаешься себя убедить? Мало тебе одного дня? Хуже этого дня не было на людской памяти, какой ни возьми, хоть самый несчастливый день со времени твоего рождения. То все были детские неприятности, Мэтт. А это уже не детские. Испорчена школьная характеристика. Погублено блестящее будущее. Люди переходят на другую сторону улицы. Тебя исключают из школы. Стыд. Позор. Мэтт ославлен на весь свет. Женщины, приятель, хуже заразы, они нас губят. Повторяется история с Джексоном. Точка в точку. Старик Мак-Нэлли с печальным выражением лица. Носок его ботинка ударяет в пол. Вопросы, а что на них ответить? Быть может, даже вмешательство полиции. Ты попался, приятель, имей в виду. Что она на тебя ни скажет, всему поверят. С таким-то лицом, как у нее, с этими большими карими глазами — да тебя и слушать никто не станет. Может, и Джексон тоже оказался жертвой наговора? Если ты выберешься из этой истории живым, приятель, можешь устраиваться на работу отгадчиком — будешь предсказывать победителей на скачках. При таком везении невозможно промахнуться.

Ну, чего она?

Джо там внизу плачет. Моя Джо.

19

На земле под акациями опавшие перистые листья в грудах быстро буреют.

Она следила за тем, как он спускался.

Мэтт шел как ни в чем не бывало, у него был вполне любезный вид. У него был такой потрясающий вид — хоть положи в банку и законсервируй.

Благодарю тебя, господи, что ты вернул его сюда своими неисповедимыми путями. Не пришлось ломать ему ногу. Не пришлось разбивать ему голову. Так что теперь мне снова надо позаботиться о собственном достоинстве. Вот тоска! А кто же будет виноват, если я из-за него упаду в обморок? Ну? Кто будет нести ответственность за то, что мое здоровье не выдержит и надорвется? Я же сама, надо полагать, — так уж заведено спокон веку. Довольно подло получается, если подумать. Претензии на проданный товар изготовителем не принимаются, и обмен не производится. Мэтт сходит вниз ко мне. И явно не за том, чтобы рассказывать мне сказки. Не такой у него вид. И не для того, чтобы рычать на меня за все глупости, что я говорю. Он уже нарычался. И не чтобы побить меня — потому что он не такой. Это я точно знаю. Он уверен, что я никому не скажу, что не обмолвлюсь ни словом, ни словечком, что я просто дразнила его. В этом он больше не сомневается.

Мэтт старается держаться как ни в чем не бывало, старается быть любезным. Он сваливает свои пожитки на груду буреющих перистых листьев. Здесь такой хороший шалаш получился. У корней рассыпаны золотые крохи. Уютно. Тепло. Нижние ветки срезаны. Кто-то когда-то убрал их отсюда, чтобы не мешали. Кому? Мэтту и Джо? Все может быть. Сквозь лиственный шатер пробиваются лучи солнца.

Абби по-прежнему сидит на камне.

— Есть не хочешь? — спрашивает Мэтт. Слова получаются какие-то скомканные. — Сейчас как раз в школе завтрак.

— Завтрак?

— Ну да. Двадцать минут первого. Время второго завтрака. — Мэтт открывает свою коробку, руки у него слегка дрожат, дыхание прерывается. Когда же наконец он сможет говорить нормально? — Я лично сажусь есть.

Он вынимает бутерброд, свеклу и пучок зеленого салата — насколько можно разглядеть.

— Я лично сажусь есть… вот здесь, в тенечке…

Абби по-прежнему сидит на камне, и у нее — не от холода — стучат зубы.

Мэтт все больше задыхается, слова у него во рту совсем не проворачиваются.

— Говорят, что долго сидеть на солнце нехорошо. Говорят, загорать на самом деле вредно. Ты знаешь?

Абби, дрожащая, под лучами солнца на своем камне. У нее загорают разве что макушка да коленки.

— Ага, — отвечает она. — Перегреваться на солнце опасно, я слышала. — Абби встает, озирается, словно ищет в воздухе над собой мистические знаки. Проводит тыльной стороной руки по лбу. — Сильно печет. Время завтрака, ты сказал?

— Двадцать минут первого.

Абби тщательно, медленно собирает свои пожитки. Она чувствует странную слабость, особенно в коленках.

— Ты сказал, ты садишься есть… там в тени?

Мэтт кивнул.

— Пожалуй, лучше будет уйти с солнца, — рассудила она.

Мэтт опять кивнул.

Абби приближается бочком, не глядя. Зубы у нее стучат, сердце бухает. Она садится в трех шагах от него и разворачивает свой завтрак. Бутерброды с сыром и сельдереем, кажется, да еще крутое яйцо в скорлупе! Прекрасно. Можно на этом сосредоточиться и медленно, медленно разбирать.

Мэтт слизывает с пальцев свекольные пятна. Господи, вот мука-то!

Пришла и села, будто так и надо. Будто не понадобилось выворачивать ей руки. Умолять, заклинать. Как вы этого добились, мистер? Все опять перевернулось — было безнадежное положение, и вот стало исправляться, пошло на лад! Барьер перепрыгнут, хотя каким приемом, в какой момент, непонятно. Будь рад удаче, приятель, и не расслабляйся.

А она сидит, ковыряется со своим яйцом. Это совсем не то, что тогда в поезде. И не то, что бегать за ней. И вообще все совсем не так. Ее окружает словно бы сияние, кажется, погаснет свет, и она будет светиться. Кажется, от нее исходит радиация. Электрические волны. У Мэтта внутри будто все детали сошли с осей. Надо же, как она долго не может обколупать скорлупу с яйца.

— Ты что, не хочешь, что ли, яйца? — задушенным голосом спросил он.

По ее глубокому вздоху Мэтт понял, что все обстоит именно так, как он и надеялся, но слова ее прозвучали совершенно неразборчиво — при всем его внимании.

Мэтт закрывает глаза, с головы до ног его бьет прежняя мелкая дрожь. Давай залп, Мэтт, выпаливай.

— Я тоже совсем не голоден. Нет охоты завтракать. Неужели это его голос?

И вот ждешь, что небо упадет на землю. Что Вселенная остановится. Что зашуршат листья (эти опавшие перья), потому что Джо спохватилась и перебирается на другое место. Но Джо сидит, где сидела, и, когда он посмотрел ой в лицо, уголки ее рта нервно дергались.

На одно какое-то мгновение она тоже посмотрела ему в лицо. Куда это мы пришли? Где находимся?

Позади нее захлопываются двери.

Одна за другой — длинный ряд захлопывающихся дверей.

Мак-Нэлли-ленд стоит ожидания.

20

Можно сказать, что все слова мира заключены в пожатии руки. Неужели эта рука создана из одной только плоти?

Эта удивительная рука.

Ее цепкие пальцы, ее тепло, и ласка, и то, что она говорит. Всех слов недостаточно, чтобы передать то, что она говорит.

Откуда это пришло, Джо?

Откуда это пришло, Мэтт?

За миллионы миль, за миллионы лет, за миллионы звезд.

Но высказать это мы не можем.

Лучше, чтобы мы ничего друг другу не говорили.

Когда я держу твою руку, душа моя переполняется. Разве это скажешь? И тайны мироздания вдруг открывают свой смысл; но вот я пытаюсь их запомнить, а они забываются.

Пятьдесят тысяч вольт, Джо, в одну сторону и в другую.

Свет в твоих глазах, Мэтт, слепит меня чуть не до смерти.

В нас заключены тысячи прежних поколений. Невидимо. Прямо в костях. Тысячи прежних влюбленных бессмертны внутри нас. Не спрашиваясь, они сеют в нас свои страсти; как безумные, скачут в своей бешеной пляске, а на ногах у них стеклянные башмаки, и битое стекло режет и рвет нас по живому. Но как высказать мысли, которые и думать-то не решаешься?

Скажешь вслух — и окажется бессмыслица.

Я держу твою руку, и это — все, что я сейчас могу воспринимать. Пока все эти безумцы внутри меня не успокоятся хоть немного. Есть такие радости, которые легко пропустить, если вздумаешь торопиться. А возврата не будет. Кто нам это сказал?

Как мудро поступил Мак-Нэлли, что оставил пробелы. Старый пес, он свое дело знает. Не напяливай костюм взрослого мужчины, пока он тебе не в пору, взрослому и то хватает с этим мороки. Есть вещи, Джо, которым парень должен сам научиться от своей девчонки. И наоборот тоже, наверное. Мягкость. Доброта. Разливы нежности — интересный образ, правда?

Я люблю тебя, Мэтт, пусть сказать это и не в моей власти. Я должна приберечь то, что мне хочется тебе сказать, на потом. Успеется. Будет время завтра. Будет время через неделю. Ведь у нас это не на минутку, правда, Мэтт? Я буду каждый вечер сочинять тебе стихи, перед тем как заснуть, и потом свяжу тебе шарф и закутаю тебе шею от зимнего холода. А ты никому про меня не расскажешь, ведь ты не из таких, которые насмешничают, хвастаются перед другими мальчишками. Хотя, я надеюсь, ты будешь мною гордиться.

Оглядываясь назад, сэр, могу сказать, что это, как взгляд сквозь запотевшее стекло, когда вдруг из туманных долин вырывается солнце. Иначе невозможно передать мою мысль, сэр. Оглядываясь назад, я вынужден выражаться литературно. В противном случае все становится как-то мельче.

Старик Мак-Нэлли с видом Бертрана Расселла сидит по своему обыкновению на краешке стола.

Оглядываясь назад, сэр, могу сказать, что вообще-то для всего этого существуют слова, и я ими владею, но тогда, с нею, у меня не только слова, но даже мысли путались. Нет, правда, сэр, вы не находите, что день, когда ты встретил свою любимую, — счастливейший в твоей жизни? Мы вернулись тогда на электричке, сэр, это оказалось несложно, знакомый контролер только подмигнул нам, и я привел ее к нам домой, и мы успели вовремя, ведь вечером моя мама должна была уходить. Это Абби, сказал я моей маме, но ты можешь, если хочешь, называть ее Джо или Элен. Правда ведь она прелесть?

Старый Мак-Нэлли покачивает ногой, как маятником. Вспоминает прошлое. Отсчитывает назад годы. Он познакомил ее со своей мамой. О мудрость современных детей! В пятнадцать лет принять такое решение!

Я рассказал вам правду, сэр. Честное слово.

Да, говорит Мак-Нэлли, я это знаю.

И я не отдал бы ни одной минуты из того, что было.

Да, говорит Мак-Нэлли, это я могу понять.

Вы не могли бы как-нибудь так устроить, сэр, чтобы ей не особенно попало? Пожалуйста, сэр. Ну разве можно ее за это наказывать?

Но при таком подходе ты тоже не подлежишь наказанию, говорит Мак-Нэлли.

Нет, сэр. Я — другое дело, потому что только я один во всем виноват.

Только ты один, Мэттью Баррелл? В этом единственном пункте твой рассказ не вызывает у меня доверия, говорит старик Мак-Нэлли, отличный парень, и улыбается.

А ЧТО ЖЕ ЗАВТРА?

Посвящается Элизабет

Один

Началом всего — если только оно вообще было, это начало, — можно считать 11 августа 1931 года: в этот день Сэм налетел на трамвай.

Было, наверно, половина пятого, и сеялся мелкий дождь. Капли стекали у Сэма с намокших волос, висели на ресницах, струйки бежали за шиворот — надо же, как помнятся такие вещи. Было серо и холодно. Фонари бы уж зажгли, что ли, может, потеплей бы стало. А Сэм ехал на велосипеде да еще насвистывал какой-то мотивчик, довольно страшненький, если по правде сказать. Он на ходу ого сочинял, ну, как бывает: вдохнул — выдохнул! У него не было слуха — слон на ухо наступил, — так что музыка получалась убийственная. Но вообще-то он был паренек жизнерадостный, а может, просто винтика у него не хватало. В такую погоду нестись под гору по Риверсдейл-Роуд да знай себе насвистывать, будто мир бог весть как прекрасен, — для этого наверняка надо иметь мозги набекрень, хоть немного набекрень. С Сэмом так дело и обстояло. Это уж точно.

Хотя, каким ему на самом деле представлялся мир, сказать трудно. Вернее всего, закутанным в густой туман и в нем какие-то смутные фигуры и непонятные предметы — ведь все, что молодо, что растет, окружено туманом, и надо из него выбираться, а то и самому ничего не видно и другим тебя тоже не видно. Так или примерно так могли бы, наверно, высказаться по этому поводу ученые друзья Сэма (а он уже успел по дороге обзавестись двумя-тремя учеными друзьями). Сам же он, скорее всего, сказал бы так: «Каким представляется мне мир? Вот еще! С чего это вы меня спрашиваете? Я что — Эйнштейн или Ньютон?»

Послушать отца, так жизнь у Сэма с рождения складывалась какая-то смутная. Довольно верное определение, если взглянуть по-взрослому. Вот именно, смутная. Отец и сам к этому времени уже жил смутно.

События-то вокруг Сэма происходили. Да еще какие! Обваливались дома, рушились мосты, кого-то убивало молнией, взрывались газовые трубы, но Сэма почему-то при этом никогда не было. То он только что был и домой ушел, то еще не дошел, а то передумал и подался совсем в другое место. И так всю жизнь, покуда не подошел его час.

Дома про него говорили: чтобы Сэм да запомнил, надо сказать ему два раза; чтобы услышал, два раза окликнуть; чтобы сделал что-нибудь, утром встал, например, или причесался, или ночью спать лег, — тут уж кричи сколько духу хватит, авось докричишься. Удивительно, до чего это изматывало, до чего действовало на нервы. То-то радовались покою, когда Сэма не бывало дома. Скучали по нем, это само собой. А как же! Но не так уж сильно.

Сэм вроде бы ничего не замечал вокруг, а может, он слишком много носился, не успевал глаза раскрыть, толком посмотреть. Это — до 11 августа 1931 года. Не то чтобы отец ждал от него иного; наверно, в своих ожиданиях отец был чересчур скромен, но таков уж он был. Жизнь его изрядно потрепала, и он не рассчитывал, что кто-нибудь в его семье — включая дядей, теток и кузенов — сможет возглавить революцию. Мальчик растет, говорил отец, а что он половину времени проводит в полусне, так ничего плохого в этом нет. Плохого ничего, а много и хорошего. Зачем самому нарываться, чтобы тебе шею свернули, когда есть возможность пригнуться и уклониться от удара? Ну да больше уж он так не говорит: мертвые не разговаривают.

Спи спокойно, отец. Спи себе. Или проснись там, где ты есть, и убедись, что все идет как надо.

Сэм — ему четырнадцать лет, четыре месяца и восемь дней. Круглая цифра, скажу я вам, в самый раз, чтобы налететь на трамвай.

Учится в девятом классе и уже успел набрать пять футов и восемь дюймов росту (еще дюймов на пять, может, вырастет, если доживет — в чем некоторые, впрочем, сомневаются), тонкокостный и вообще весь легкий-прелегкий. И однако же, на его счету есть одна победа в свирепой кулачной драке на школьном дворе, за помойкой. Свирепая — не то слово, такая была драка, кровь рекой, ей-богу. После этого Сэма зауважали — от него никто такого не ждал. А вот с девчонками он никогда не целовался. Два раза было близко к тому, но девчонка страшно перепугалась и убежала, оставив Сэма в еще большем испуге. Оба раза одна и та же. По имени Роз.

Сэм был вторым ребенком в семье. Жили они в доме номер 14 по Уикем-стрит. Сэм спал на задней веранде. Ветер заносил туда струи дождя, хлопала краями обтрепанная штора, справляли свои пиршества москиты. В жаркие душные ночи, когда спишь, раскрываешься, и к утру Сэм так опухал от укусов, что вставал будто весь покрытый прыщами.

Тетечка в таких случаях непременно говорила:

«Этот мальчик ест слишком много сладкого».

Надо же, глупость какая! Да он сладостей, можно сказать, в глаза не видел. И если на то пошло, он всегда лучше купит себе горячий картофельный пирог.

«У этого мальчика слишком много карманных денег».

Смех, да и только. Карманных денег ему вовсе не давали, а весь свой заработок он приносил в дом, оставляя себе лишь несколько пенсов. На них-то во время ежевечерних разъездов с газетами и покупались картофельные пироги по полпенни за штуку.

«У этого мальчика не в порядке почки. У него мешки под глазами. Ему надо сделать анализ мочи».

Ужасно трудно было ее выносить. По воскресеньям поет в церковном хоре — ну просто святая, ну просто благородная миссионерша, только-только с островов Фиджи (и это было недалеко от истины). А в будни такая грубая, резкая.

«У этого мальчика нездоровый вид».

Сильнейшее преувеличение, но тетечка всегда все преувеличивала. Бедняжка, в этом была она вся. Жизнь, как говорил отец, не дала ей ничего, кроме права на некоторые преувеличения.

…Вниз под гору по Риверсдейл-Роуд катился велосипед Сэма, холщовые сумки, перекинутые через раму, набиты 64 номерами «Геральда», а трамвай вдруг остановился. Не то чтобы Сэм этого сразу не заметил. Он вроде бы и заметил, да не обратил внимания.

Ехать на велосипеде без тормозов не так уж трудно, надо только помнить, что едешь на велосипеде без тормозов, — плоский афоризм, но в нем немало истины. На поворотах сбавляешь ход, а на спуске волочишь ноги или едешь по обочине наискосок по гравию, если там есть обочина, — и так гасишь скорость. Бывает, тебя с разгону занесет в проулок. А то, если уж дело плохо, на всем ходу сворачиваешь — и через канаву, как в скачке с препятствиями: может, переедешь; а то прыгай, если жизнь дорога, шмякнешься грудью, или коленями, или затылком. Прохожие — кто рот разинет, кто завизжит, кто бросится поднимать. Просто удивительно, с какой силой человек может грохнуться и все-таки не переломать себе кости и не разбить вдребезги велосипед.

На этом велосипеде, мальчишкой, катался еще отец. Старик Вэйл из велосипедной мастерской сказал, что его нельзя больше чинить. За тридцать лет он его чинил несчетное число раз и всегда брал по шиллингу. Так что, казалось бы, должен был привыкнуть и понять, что ему от этого велосипеда никуда не деться, не избавиться, не отвязаться. А он?

— Не нужно тут менять втулку, — говорит, — вообще ничего больше в нем менять не нужно. Сколько раз я наказывал твоему отцу больше тебя сюда, Сэм, не присылать. Эта машина свое отъездила, вся целиком. Твой дед купил ее у меня в 1899 году, а это ведь не вчера было. Уж кому и знать, как не мне. Все на свете бывает когда-то новым, и всему на свете когда-нибудь приходит конец.

— Как же так, мистер Вэйл? — оторопел Сэм. — Вы что, предлагаете мне обходиться без велосипеда?

— Ничего я тебе не предлагаю, — сказал старик, подрывая доверие, которое Сэм питал к нему всю жизнь. — Я только о себе говорю: я твой велосипед больше чинить не буду.

Голос у Сэма зазвучал тонко, жалобно — оно и не диво:

— А как же мои газеты, мистер Вэйл? А как же школа? Ведь целых две мили. И мало ли где еще мне надо бывать, мало ли что еще делать! Мне же надо жить, мистер Вэйл!

— А ты попробуй ногами по земле, Сэм. Походи пешком для разнообразия.

— Да вы знаете, что говорите?

— Знаю, Сэм. Ставишь одну ногу, заносишь другую и пошел. Чудо! Колдовство! А получается. Я так вот уже семьдесят лет управляюсь. Не катайся больше на этом велосипеде, мальчик. Я бы своим детям не дал на нем ездить. Ни за что не позволил бы, Сэм.

Что проку думать? Что проку стоять, как стоял там и думал бедняга Сэм? Словно черная ночь спустилась на землю в одиннадцать часов утра.

— Мистер Вэйл, ну пожалуйста. Вы должны его наладить. Без велосипеда я ничто.

Он мог бы поклясться, что трамвай еще идет, но нет, трамвай стоял неподвижно, и из него выходили пассажиры. Люди один за другим шли к тротуару. Сэм изо всех сил нажал на тормоза, но тормозов-то не было.

Проклятый старик!

С дороги!

Но никто и ухом не повел. Сэм истошно вопит, звонит что есть силы в звонок, старается притормозить, волоча одну ногу по земле, и с трудом удерживает равновесие. Газеты тянут его вниз, велосипед скользит и буксует по блестящей мокрой мостовой — и нет у него никакого выбора в пространстве и во времени, только туда, где трамвай.

Послышался скрежет, словно паровой каток прошел по камням. Велосипед вылетел из-под Сэма, словно кем-то выхваченный, и унесся куда-то в сторону, разваливаясь на куски и сея по мостовой гигантские конфетти газет. Сэм страшно закричал.

Так-то жизнь расправляется с тобой, приятель. Вдруг оказывается, что настал твой срок.

Сэм очутился под трамваем. Он угодил под предохранительную решетку, прямо обмотался вокруг колеса, точно его сплющили, разгладили утюгом и нарочно туда сунули.

Два

Люди обсуждали несчастный случай. Сэм был тут же, рядом.

— А он жив?

— Как это он там очутился?

— Это вроде парнишка-газетчик, что торгует «Геральдом» около станции.

— А он жив?

— Как его оттуда вытащить, хотел бы я знать?

— Вот дурак. Перепугал всех насмерть.

— Думаете, он жив?

— Давай, паренек, пошевеливайся, вылезай оттуда.

— А может, мы поднимем трамвай, как вы думаете?

— Посмотрите только на его велосипед. Да вы только посмотрите! Видели? Весь на проволочках держится. Такие вещи надо запрещать законом.

— А что, если попробовать подножку? Давайте-ка, люди, медлить нельзя. Может, ее обломать?

— Потише вы с моим трамваем.

— Тогда, может, поднять трамвай домкратом? Есть у вас с собой инструмент для поднимания трамвая?

— Это еще зачем? Чего это мне таскать с собой инструменты для поднимания трамвая?

— Но там ребенок!

— Знаю я, что там ребенок. Но не каждый же день случается, что у меня под трамваем ребенок. Таскать с собой инструменты, чтобы вытаскивать детей. Шутишь, приятель.

— Эй, вы! Что же вы ходите по его газетам? Надо же совесть иметь. Парнишке придется за них платить. Взяли бы да собрали ему, а то топчут грязными копытами. Эй, паренек! Ты меня слышишь? Протяни руку, ну давай же, я тебя вытащу.

— Хорошо, если он спину себе не сломал. Хорошо, если он там живой. Гоняются как полоумные.

Его тянули слой за слоем, отдирали от стального колеса, как чешуйки от луковицы. Такое у него было ощущение. Сэм, Сэм, человек-луковица.

— Полегче вы, полегче с ним. Не распрямляйте его так сразу. Надо сначала проверить, цела ли спина.

— Да-да. Свалите его, как он есть. Мало ли, что у него там переломано.

Недурная мысль для такого славного сырого денька. Им что, обязательно было кричать об этом во все горло? Нельзя было прошептать себе под нос? Или промолчать?

Так они и свалили его подальше от стального колеса под открытым небом, и он снова оказался под дождем.

Там, под трамваем, хоть какое-то укрытие было.

Снова под дождем. Поливает и поливает тебя, как зерно в поле. Ну и дождя же в тот день вылилось.

Наверху — лица, внизу — сапоги. Словно тебе снова два года и ты за решеткой детского манежика. Придет же в голову. Разве такие вещи помнятся? А может, не два тебе было года, а три? Но разве в три года играют в манежике?

Решетка. И ничего больше. Ничего больше он не помнил. Только решетку и свое лицо, прижатое к ней.

— Как у тебя там, все в порядке? — Его спрашивали, а откуда ему знать? Они же смотрят на него. Сами, что ли, разглядеть не могут?

Чьи-то руки принялись его ощупывать. Узловатые, загрубевшие рабочие руки прошлись по его ногам, по плечам, по рукам, нажимали на щиколотки, запястья. Сэм лежал безучастно, только подчинялся. К нему уже давно никто не притрагивался. Мама теперь проверяла только, не замерзли ли у него ноги. Щупающие руки были большие, шершавые и добрые, но все равно, может быть, они отламывали от его тела кусочек за кусочком и складывали в сторону. Господи, что за мысль — аккуратная кучка сбоку от него. Вот будет ужас, если все эти кусочки перепутаются и невозможно будет понять, что откуда. Он почувствовал, как ему расстегнули одежду и начали ощупывать тело. Большие сильные руки обжимали ему ребра так, словно могли запросто сжать в горсти все его тело, и Сэм со страхом посмотрел вниз: а вдруг оттуда полезут куски сырого мяса?

— Нигде не болит, малыш? Нет у тебя такого чувства, что внутри что-то треснуло? А сесть ты можешь, как тебе кажется? Может, проводить тебя домой?

— Поскорее застегните ему одежду, а то он простудится.

— Так ты в порядке, малыш?

— Он простудится. Он же насквозь мокрый.

— Что-то с ним неладное, как вы думаете? Он ведь ни слова не сказал.

Сильные руки отнесли его подальше от дороги. Рядом было строение, похожее на церковь, со ступенями, спускавшимися к тротуару. Они посадили его на ступенях. Он подпер подбородок руками, чтоб не трясся, в животе начиналась дрожь, как будто лоскутья внутренностей швыряло на ветру.

— Все в порядке, малыш. Тебе повезло. Но будь поосторожнее. Посиди тут, пока не пройдет шок. Только не замерзни.

Люди уже снова садились в трамвай, оглядываясь с подножки и скрываясь в вагоне. Водитель и кондуктор прыгали, стараясь выпрямить ногами погнутую предохранительную решетку, — казалось, они спешат наверстать время или просто убраться подальше. Двое маленьких мальчиков в блестящих черных плащиках остановились в пяти шагах и разглядывали Сэма, будто в жизни не видели ничего подобного, но боятся подойти ближе: еще, чего доброго, зарычит, как лев, или зашипит, как змея. Женщина с хозяйственной сумкой, из которой выглядывали кочан капусты и мокрый экземпляр «Геральда», пожав плечами, решительно зашагала прочь. Стали быстро расходиться и остальные, будто за углом их поджидал бесплатный обед из трех блюд. Добрый человек с натруженными руками, поставив ногу на подножку трамвая, задержался на мгновение.

— Будь поосторожнее, паренек, — сказал он. Грустный такой человек, а улыбается. Сэм не хотел, чтобы он уходил, но человек вошел в вагон, прозвенел звонок, и трамвай тронулся.

Один из маленьких мальчиков спросил:

— А ты зачем на трамвай наехал?

Другой мальчик ответил:

— Потому что дурак. Слышал, мама сказала.

Женщина с «Геральдом» и кочном капусты в хозяйственной сумке позвала:

— Пошли, пошли! Ну что стоите под дождем?

С волос Сэма снова закапало, потекло по шее, а боль в животе стала такой, словно там перекатывался огромный, тяжелый мяч. Ссадины на голени начали кровоточить, кровь, как пот, выступала каплями и, разбавленная дождевой водой, растекалась жидкими струйками. Саднило бедро. Сэм просунул руку в штанину и осторожно провел пальцами. Все там было ободрано, и на руке, когда он ее вынул, оказались следы крови. Он смотрел на свою испачканную в крови руку, смотрел, смотрел и как-то забылся…

Его велосипед валялся рядом, в каком-нибудь ярде от дороги. Кто-то там его бросил.

Не стоило на него смотреть. Не стоило прикидывать в уме, что там повреждено. Велосипеду пришел конец, раз и навсегда. Трудно было в это поверить, трудно было сделать прыжок в пустой мир, где у него не будет больше велосипеда. И это был не кошмар, приснившийся давным-давно, это было сейчас.

Как же он будет развозить газеты?

А как в школу ездить?

А с Роз за черникой?

А в Сэндрингем, где они летом купаются с двоюродными братьями?

Вся его жизнь, все на свете вдруг изменилось.

Теперь ты ничто, Сэм.

Рядом с велосипедом раскисшей кучей лежало несколько мокрых газет и две холщовые сумки. Остальные газеты валялись здесь и там на мостовой, точно на стадионе после матча. Паруся, они разлетались с порывами ветра и, намокнув, отяжелев, оседали. Их переехал трамвай, их топтали, расходясь, прохожие, собаки рылись в них грязными лапами, вынюхивая съестное. Вот и теперь на глазах у Сэма по ним проехал фаэтон с серым верхом, грузовик с толстыми резиновыми шинами и «моррис-коули».

Добрых шестьдесят четыре «Геральда».

Шестьдесят четыре газеты — никогда раньше не представлял он себе, как это много.

Если он терял один экземпляр или у него недоставало в выручке, хозяин газетного киоска вычитал из его заработка.

Ехать, повесив на раму шестьдесят четыре газеты, было нелегко, он знал, что у него большой груз, но каково было увидеть эти шестьдесят четыре газеты, устилающие дорогу.

За них с него теперь причиталось восемь шиллингов. Восемь шиллингов или сто фунтов, не все ли равно, если в день зарабатываешь семь пенсов?

А что же завтра?

От обиды, боли и страха Сэм заплакал. Что еще делать, он не знал.

Три

Плаксой Сэм не был. Вовсе нет. Плакать — не мужественно, это все говорили. А быть мужественным — очень важно, это тоже говорили все. Мама. Отец. Тетечка. (Плакса! Плакса!) Говорили ребята на улице. Учителя в школе. Проповедник в церкви. Мужество — та же чистота души, а где чистота души, там и благочестие. Эти добродетели почитались на равных. Кому что. Слезы — привилегия девчонок. Им это пожалуйста, разрешается. Плачь на здоровье. Хоть потоп устрой — никто слова не скажет. Все-таки иногда и девчонкой, выходит, неплохо быть. Как раз когда особенно неприятно быть мальчишкой. Не распускай губы, мальчик, говорят тебе, стисни зубы и держись. Будь мужчиной — этого ждут от тебя Бог, Король и Страна. Умри с честью, без единой жалобы. Тогда тебя возлюбит бог и будут любить девушки, и ты получишь Крест Виктории — посмертно. В таком духе, одним словом.

Так откуда же взялись эти слезы? Вот стыд-то! До сих пор их словно плотина сдерживала, а теперь они хлынули и текут свободным потоком. Эти слезы — о том, что раньше почти не тревожило. О тоске, что залегла в озерах маминых глаз. Серые озера маминых глаз, в них такая глубина, кажется, войди и утонешь. Теперь он боялся за эти глаза.

Это важные перемены, Сэм. День настал, вот что они означают.

Наверно, кто-то ведет счет. Может быть, даже ты сам, незаметно для себя, пока тебя вдруг не захлестнет и не поставит лицом к лицу с жизнью. Ты закрывал глаза, а все здесь, Сэм. И никуда тут не денешься. Подходящая минута, чтобы это осознать. Как раз когда твой мир разваливается на куски.

«Может, тебя проводить домой?» — спросил тот человек, а потом вошел в трамвай, как будто спрашивал не всерьез. Что он, просто болтал или боялся опоздать на работу? Не может же он, правда, потерять работу из-за какого-то мальчика, даже если этот мальчик — Сэм, сидящий под дождем на тротуаре. Он, наверно, работает в ночную смену, один всю ночь напролет, охраняет от воров заводские ворота и, съежившись, дрожит от холода в три часа ночи, когда, кажется, нет больше сил дожидаться, чтобы наступило наконец утро и можно было ехать домой.

Должно быть, он правда спешил на работу, иначе он не ехал бы на трамвае. У кого нет работы и нет нужды спешить, те ставят на землю сперва одну ногу, потом заносят другую, как говорил старик Вэйл. Мама за покупками ходит пешком — три мили до Кэмбервелла, там дешевле, и возвращается домой тоже пешком, еще три мили.

Сэм бы рад был, чтобы его проводили домой, но вокруг никого не было. Такое людное место, как Риверсдейл-Роуд, и время не ночное, но никто не подходил к нему и не говорил: «Эй, малыш! Ну-ка расскажи, что с тобой приключилось!» Должно быть, из-за дождя, из-за этого бесконечного дождя. Те, кто сейчас должен был бы здесь проходить, отсиживались дома или шли другой дорогой, где можно укрыться.

Ему трудно было вспомнить, где его дом. Вещи, которые он знал твердо, утратили свою определенность. Без велосипеда все стало другим. Уикем-стрит была на расстоянии тысячи миль. Странно, что вокруг никого нет. Как во сне: никого, только дождь, только смутные тени под навесами витрин на той стороне — не то есть там люди, не то нету, словно они и сами не знают, колеблясь на грани видимого и невидимого миров.

Зимой всегда так: дождь, дождь, дождь… А что людей нет на улице, только смутные тени на той стороне, это тоже всегда так? Наверно, ребята, которым не надо развозить газеты, сидят сейчас по домам в тепле и уюте и смотрят на улицу сквозь кружевные занавески и бегущие по стеклам потоки. У Сэма-то жизнь была другая. Уже три года ездит Сэм на своем велосипеде под пронизывающим зимним ветром по улицам. «Геральд»! «Геральд»!» — выкрикивает он и засовывает аккуратно сложенные газеты людям в почтовые ящики. Холод пробирает его все сильнее, из носу течет, одежда сыреет, и так немеют пальцы, что становится трудно отсчитывать сдачу. Тогда случаются ошибки, в выручке обнаруживается недостача, и ему приходится выплачивать ее из своего кармана. Это после трех лет работы! И может оказаться, что целый вечер он пробыл на ветру и под дождем ради каких-то четырех пенсов! Это меньше, чем цена трех паршивых газет! В такие дни мама только и говорила: «Ах, Сэм!» Но никогда еще не было так плохо: потерять шестьдесят четыре газеты. Ничего подобного с ним не случалось. «Ах, Сэм… — Он словно слышал ее голос. — У меня нет таких денег, сынок. Ты работаешь, чтобы приносить в дом, а не брать из дома. Мне негде взять восемь шиллингов. Нам никак не расплатиться с этим человеком».

Сэм пойдет к нему и скажет:

«Послушайте, мистер Линч! Все ваши газеты остались на дороге. И мой велосипед там же. Нет у меня больше велосипеда. А меня самого так протащило по гравию, что весь бок ободрало. Можете посмотреть, вот — все в крови. И на дороге еще сколько осталось».

Линч уставится на него сквозь очки без оправы, сидящие на крючковатом носу, будто какая-то странная птица.

«Восемь шиллингов хватило бы, чтобы заправить бензином мой шевроле, — скажет он. — На эти деньги я мог бы свозить свою семью в кино да еще купить им всем мороженое».

А что? Вполне мог бы он так сказать. Они каждый четверг отправлялись всей честной компанией на новую картину, — ну что твое королевское семейство!

«Придется тебе, парень, за них отработать, — вот что он скажет. — Сколько ты у меня зарабатываешь? Три шиллинга и шесть пенсов в неделю. Две недели и два дня будешь работать бесплатно. Только хотел бы я знать, как ты будешь работать без велосипеда?»

«Ноги появились раньше, чем велосипед, мистер Линч. Так умные люди говорят: ставишь одну ногу, заносишь другую. Вот увидите».

«А вот это едва ли. Пробовали ребята и до тебя обслуживать этот участок пешком. Возвращались чуть не к полуночи. Это велосипедный участок, ты потому и получил работу, что у тебя был велосипед. Не могут люди из-за тебя полночи торчать на улице, дожидаясь своей газеты».

… Дома его сейчас поджидает мамина печка. Сейчас, сию минуту возникнет все это чудесное тепло. Заслонка открыта. Мама сует туда дрова. Свежие щепки вспыхивают, в дымоходе слышится веселый гул: дождевые капли, сбегая по трубе, падают на горячую плиту и отскакивают упругими шариками, шипят и брызжут. Пахнет паром, дымом и сушащейся одеждой. Мама приносит жестяной таз с горячей водой и опускается на колени, чтобы снять с Сэма ботинки и носки. «Попарь ноги, Сэм, — говорит она. — Попарь хорошенько».

В сырые холодные дни она всегда его так согревала. Возвращение домой вознаграждало за все. Ничто не могло сравниться с радостью такого возвращения. Ощутить мамину заботу, прикосновение ее рук. Дальше этого она никогда не шла. В другое время, когда ей хотелось, чтобы он почувствовал ее любовь, она только улыбалась.

Однажды, когда мама парила ему ноги, Сэм поцеловал ее в волосы.

— Мам, ты хорошая.

— Ты так думаешь, сынок?

— Ага.

Он уже давно не целовал маму в волосы, с тех пор как был совсем маленьким. А она обняла его за шею и прижала к себе. Единственный раз за столько лет. Она считала, что нежностями мужчину не воспитаешь. Странное у него тогда возникло чувство: в мамином объятии ощущались и нежность и сила. Словно он раньше не всю ее знал. А было это в прошлом году. Вон как давно. И с тех пор — ни разу. Оно, наверно, и к лучшему. Наверно, прекрасным нельзя злоупотреблять, а то оно погибнет.

Теперь мама скажет:

«Ах, Сэм! Восемь шиллингов. Никогда еще не навлекал ты на нас такой беды».

Разве что тогда с Роз.

Но мама обязательно что-нибудь да придумает. Еще не было случая, чтобы она не нашла выхода, не разрешила трудности.

«Деньги, которые ты зарабатываешь, Сэм, идут на твое питание и помогают нам кормить Пита. Отними эти деньги, и что нам тогда делать? Жизнь сложна, сынок. Береги свою работу. Ты ведь один у нас в доме работаешь. Ты — наш единственный работающий мужчина», — что-то похожее она частенько говорила.

«Когда в кошельке пусто, любые деньги сокровище. В моем-то положении и мелочь сокровище». — Она посмотрит на него, словно не видя. (Удивительно, как живо он все это себе представлял. Как будто все это происходило на самом деле. Как будто он вспоминал прошлое, а не пытался представить себе будущее. Но все это складывалось из обрывков фраз, слышанных раньше.)

«Ты не пробовал подсчитать, что можно купить на восемь шиллингов?» — спросит мама.

«Шестьдесят четыре «Геральда», мам. На всю жизнь хватит», — так бы вот ответить, гладко и беззаботно.

«Да разве я позволила бы тебе работать, сынок, если бы нам не были нужны эти деньги? Если бы был хоть какой-нибудь другой выход? Разве стала бы я мешать тебе заниматься? Почему, ты думаешь, я настаиваю, чтобы ты учился? Хоть один человек из нашей семьи должен выбиться в люди. Этот человек — ты, Сэм. У тебя есть здоровье, есть голова на плечах. Ты должен получить аттестат. С аттестатом сможешь устроиться в банке или поступить на государственную службу. И тогда ты спасен. Один из нас спасен. Ты должен получить образование, Сэм, не то кончишь, как твой отец, как все в этой семье: чуть сокращения — и ты без работы. Озлобишься и опустишься».

Эти рваные газеты — они все еще на дороге?

Ну да что их подбирать, какой теперь от них прок? Мокрая бумага. Разбросанные, заляпанные грязью, измятые, изодранные. Кто возьмется их разбирать? Кто их теперь купит? На что они могут сгодиться? Нашелся бы разве какой мясник или зеленщик, взял бы их на обертку по полпенни за фунт. А больше они ни на что не пригодны, эти шестьдесят четыре газеты, раскиданные по мостовой и тротуару.

Ну как я пойду домой? Маме и так не сладко. Пришлось вон тетечку к себе взять, уж одно это… Да от нее на пять миль в округе мухи дохнут. Ну почему этот чертов старик не согласился еще раз починить мой велосипед? Столько раз чинил, столько шиллингов на нем заработал. Разбогател, поди, как Ротшильд. И вот теперь — всё.

Вот так бывает, наверно, когда люди решают со всем покончить. Точно! Должно быть, так. Все на них валится, и нет никакого выхода. И тогда — сдаешься. Опускаешь руки. И катишься в яму. А там что? Потом-то куда попадаешь? В кромешную тьму? И во тьме вопли и стоны? Как там все? Нет, лучше не знать, потому что вдруг там вообще ничего нет?

Послушай, ведь всего восемь шиллингов. Неужели из-за восьми шиллингов конец света? Да, но кто мне их даст и как я их потом выплачу? Из чаевых? Что, скажите на милость, еще у меня есть? Я что-то не знаю. Да на чаевых у меня и трех пенсов в неделю не наберется. Год понадобится. И кому я их буду выплачивать? Где тот миллионер, что даст мне восемь монет? А холодные вечера без картофельных пирогов? Идти мимо лавочки, знать, что у тебя в кармане полпенни, слышать, как они жарятся, слышать запах, вдыхать его издалека… и проходить мимо.

…Я готов отдавать свой заработок маме, лишь бы мне хватало чаевых на картофельный пирог. Я готов проходить весь этот путь пешком, толкая тележку с газетами. И в школу ходить пешком. Десять, двенадцать миль в день пешком. Только где напастись сапог? Буду ходить босиком, ясно? Босиком! Но все имеет свой предел. Есть и у меня гордость. Правильно я тогда сказал: парень без велосипеда — ничто. Вы только посмотрите, во что он превратился. Да его теперь и сам волшебник Мерлин не соберет. Груда лома, да и только. Дедушка небось и купил-то его по дешевке на распродаже, да еще получил бесплатно пару запасных шин в придачу.

Что все-таки я скажу, когда приду в этот поганый киоск?

— Мистер Линч, я потерял ваши газеты.

Вы можете себе представить, как я это скажу? Можете вы себе представить, чтобы он мне поверил?

— Ты хочешь подшутить надо мной, как Джордж Хоган?

— Я их потерял, мистер Линч.

— И разумеется, прежде, чем успел продать хоть несколько штук?

— Да, да. Именно так.

— И потерял мешочек с деньгами, а также полкроны мелочью?

— Мой мешочек с деньгами цел, и мелочь тоже цела. Да не разыгрываю я вас. Я вам правду говорю. Какой дурак станет рисковать работой из-за каких-то проклятых газет. Ими там, на Риверсдейл-Роуд, вся мостовая завалена. Я на трамвай налетел, а вам и дела нет. Мне еще повезло, что я жив остался. Пойдите да посмотрите, если не верите.

— Разве я могу бросить киоск и топать в такую даль? Сам знаешь, что не могу. Вот и пользуешься.

Такому типу разве докажешь?

Он будет думать, что я продал их на стороне. Для него эти паршивые газеты все равно важнее, чем мы, мальчишки. Смотрите, получше обращайтесь с моими газетами! Берегите их! Не промочите их! Не разорвите их! Не загрязните их! Не потеряйте их! Ваша работа состоит в том, чтобы доставлять мои газеты свеженькими. Попробуйте только бросать их через забор, попробуйте только швырять их в палисадники или комкать, запихивая в газетный ящик, — тотчас останетесь без работы. Глазом моргнуть не успеете.

Выставит он меня. Вон! Да еще и с удовольствием выставит.

— У меня тридцать мальчуганов на очереди.

Вечно он этими мальчуганами грозится. А то еще потребует, как в тот раз у Джорджа, чтобы через десять минут деньги были на месте.

— Тридцать проворных мальчуганов ждут у меня работы, и каждый из них готов начать хоть завтра. Незачем мне возиться с такими, как ты.

Когда Джордж сказал, что потерял деньги, он только стоял и покачивал головой. Решил, что все это подстроено. Подумать страшно, что он сделал с Джорджем из-за пяти шиллингов и шести пенсов. А тут целых восемь! Да он меня поколотит, ей-богу. Ух, как он разозлится! Может, лопнет от злости. Джорджа он немедленно уволил да еще раззвонил повсюду: «Не берите к себе Джорджа Хогана, если он придет клянчить работу. Это лгун и вор». А для Джорджа это был конец. Письма он не оставил. Ему тоже было четырнадцать. Он стал бродягой. Спал, наверно, под мостами. — Ходил босиком. А может, жил в палатке из старых мешков и искал золото в окрестностях Балларата. Никто о нем ничего с тех пор не слышал. А говорят, там ужасно холодно. И разный народ попадается. А ведь, наверное, можно было его найти? Да никто не старался как следует. А может, он подался на север, а не на запад. Куда-нибудь вверх по Муррею. Там-то, говорят, всю зиму солнце. Только как туда попасть? Это — как за тысячи миль, когда нет у тебя велосипеда. Говорят, в Муррее полным-полно ядовитых змей. Ужалит такая, и конец. Уж этого бы я не выдержал: все время из-за змей дрожать.

— Мой отец без работы, мистер Линч.

— Ах, твой отец без работы! А кто сейчас не без работы? По тому, как вы, ребята, разбазариваете мое достояние, и я могу легко оказаться без работы.

— Отец без работы, и все у нас в доме тоже без работы. Нам нужны деньги, мистер Линч. Как вам воздух, мистер Линч.

Джорджу он другой раз попытаться не дал. У него дома тоже все сидели без работы. Никакого исключения для Джорджа он не сделал. Не сделает и для Сэма.

Не могу я идти домой. Их это убьет. Вот ведь едешь на велосипеде, думаешь о своем, и вдруг все меняется. Ничего знакомого. Вроде как забыл свое имя или проснулся в чужой стране… На одно пособие не проживешь, куда там… Мама это сотни раз говорила, и так еле-еле концы с концами сводили. Ведь прибавился еще один рот — тетечка, и Пит был дома, а ему требовалось особое питание. «Лишись мы твоих денег, — говорила мама, — и все рухнет». Если я вернусь домой без работы, Питу конец. Это как камень ему на шею. Один он и недели не протянет. Мама все время повторяла: жестоко и бесчеловечно выгонять из дому даже здоровых детей. Вот так законы! Не лучше, чем в Средние века. И здоровым-то детям нелегко оказаться без поддержки семьи, а уж страдающему диабетом этого никак не выдержать. Мокнуть и мерзнуть, спать под открытым небом и есть что попало. Если Пит будет есть что попало, говорила мама, он умрет.

Что же я им скажу?

Как бы маму удар не хватил. А отец уйдет в свой угол и будет там сидеть, ни на кого не глядя. Ну, а тетечка как начнет пилить, так год не остановится. Ей только дай помучить человека. А Пит скажет: «Не волнуйся, мама. Ты же знаешь, я должен был давно уйти из дому. Если они пронюхают, что мне не двенадцать, а восемнадцать, беды не оберешься. Кончится мое пособие. Ты уж позволь мне уйти, хорошо?»

О господи!

Разве для таких, как Пит, не должно быть отступлений от правила, чтобы они могли оставаться дома и все-таки получать пособие? Мама говорила: «Не знаю, Сэм, что они там наверху думают. Говорят, что правительство у нас для народа, но мы-то этого не чувствуем».

…Он все еще плакал. Ничего такого, что могло бы его приободрить, не произошло, но окружающие предметы утратили неопределенность. Неопределенным оставалось лишь направление, в котором он шел. Потому что он шел — никуда. Нарочно шел — никуда. Попадись сейчас ему дорога, которая ведет на край света, он бы выбрал именно ее. И если бы в конце этой дороги оказалась дверь — распахнул бы ее и ступил за порог.

В одной руке у него был велосипедный звонок, в другой — два шиллинга да мелочью шесть пенсов, которые он вынул из мешочка для денег. Мешочек он бросил в канаву, и его уже заливала вода. Мешочек принадлежал мистеру Линчу. Вот и пусть, если хочет, придет да возьмет.

Но дорога, которую Сэм выбрал, действительно вела на край света. Если это твоя дорога, ты ее всегда найдешь. Сэму и выбирать было нечего.

Четыре

Через некоторое время — кто знает, который это был час, — у Сэма заболело левое плечо. Словно от тяжелой ноши. Словно у него вывих плечевого сустава. Тьма вокруг была кромешная, а болело все сильнее, прямо зубами драло. С ним так частенько бывало, стоило ему сильно устать, или промерзнуть, или надеть слишком тяжелую одежду. Похвастаться крепким сложением Сэм не мог, и к концу трудного дня у него обычно что-нибудь да болело. Даже легкая одежда начинала тогда давить на плечи. Может, там действительно какая-нибудь косточка вывихнута, а может, это был ревматизм. Сэм не знал, и никто не знал, потому что Сэм никому ничего не говорил. Зачем? Ведь никакой доктор не помог бы ему без денег.

Сэм был у врача лишь раз в жизни, по поводу ушей. Он слышал, как мама сказала: «Этим нельзя пренебрегать. Придется сводить его к врачу. Уж слишком близко к мозгу».

В семье у Сэма к врачу обращались, только когда собирались родить или помереть. Боль была ужасная, а тут стало еще хуже. Шутка ли — услышать, что у тебя болит слишком близко к мозгу. Раз речь пошла о враче, значит, болезнь неизлечима, наверно, вроде Питова диабета. А раз так, что проку бегать к врачу, ведь он же не гадалка и не сможет смягчить приговор, как ни серебри ладонь. Да он только отведет глаза, посмотрит в окно и пробормочет что-нибудь насчет того, что надо быть мужественным. «Не стану скрывать от тебя, мальчик: через полгода ты можешь умереть».

Но это была лишь серная пробка — в целый ярд длиной. «Я был ужасно смущен, — рассказывал отец. — Что этот мальчишка, никогда ушей не моет?» И Сэм был смущен. Пойти к врачу и вернуться от него живым было словно деньги зря выбросить. Вот если бы он там грохнулся замертво, тогда бы все его простили и охотно оплатили бы счета. Даже счет в цветочном магазине за венок.

Что только не приходит мальчишке в голову. И правда, все на свете как-то связано… Снова его мучает боль, снова он в растерянности.

Сэм, послушай, ну что ты здесь делаешь? Надо же понимать. На дворе ночь, а ты вместо того, чтобы идти домой, бредешь неведомо куда. Словно память потерял. Но ведь ты сам знаешь, что легко можешь вспомнить все, что захочешь, и во всех подробностях. Что ты затеял, Сэм? Позади тебя уличные фонари, бледные и расплывчатые, в их свете ничего не разглядишь, знаешь только, что они есть, мерцают сквозь пелену дождя огнями далекой гавани, недосягаемой и незнакомой. А впереди, за лугами, тоже недосягаемо далеко — желтые квадратики чьих-то окошек. Там поджидают путников, спешащих темной ночью домой. Но только не Сэма. Он совсем особый путник. Его ожидает лишь темнота. Целая ночь темноты.

Неужели мама не смогла бы ничего сделать? Что-нибудь бы еще продать. Как-нибудь бы расплатиться с Линчем и купить Сэму старенький велосипед, чтобы он снова мог работать. Ему бы сейчас сидеть дома у жаркого огня, вытапливать лед из костей. Ему бы сейчас опереться на маму. «Мама, помоги мне! Еще один раз помоги. Скажи, что делать. Еще один раз». Но приходит время, мальчик, приходит такое время, когда ты должен решать сам.

Все, что движется, Сэм, обычно движется к какой-то цели. Ну как трамвай по рельсам. Наверху, чтобы все видели, у него надпись: «Сити», или «Спенсер-стрит», или «Уотл-парк», или еще что-нибудь. Трамвай деловито трогается в путь и идет до своей конечной остановки. С божьей помощью он туда и приходит, если, конечно, по пути на него не налетает слишком много глупых мальчишек. Ну а ты, Сэм? Ты все идешь и надеешься, что где-то там в темноте тебя ждет другой день. День, который будет полон света и смысла. Но как далеко еще до него идти? Далеко, Сэм. Долго еще тебе придется идти. Свет вторника едва померк, а среда еще не родилась. Всю долгую ночь будет она лежать затаившись, скрытая глыбой темноты, набираясь сил, чтобы родиться. А что, если ты с ней разминешься?

Что, если среда лежит где-то там, на самом краю, а ты начнешь ходить по кругу — как бывает, когда человек заблудился, — и так к ней и не выйдешь? Тогда что же, темнота будет длиться, длиться и длиться? Ведь на свете много непонятного. Мир совсем не прост. Странные порой случаются вещи, такие, что и не придумаешь.

«Где же Сэм? — говорит сейчас, наверное, мама. — Что ты наделал, Сэм? — говорит она. — Боже мой, почему тебя до сих пор нет? Уже так поздно».

Кто-то постучит в дверь. Может быть, Линч. Посмотрит на маму так, словно она во всем виновата. Мама сожмется в комок от ужаса.

«Не знаю, что он с собой сделал, миссис Клеменс, — скажет Линч. — Его здоровье меня не волнует. Это ваше дело. Мое дело — газеты. Газеты не были доставлены. За них мне причитается восемь шиллингов. И еще два шиллинга и шесть пенсов мелочью. Этот мальчишка оказался обыкновенным вором. Как мальчишка Хоган. Итак, миссис Клеменс, что мы будем делать?»

РАЗЫСКИВАЕТСЯ

в связи с уничтожением шестидесяти четырех экземпляров газеты «Геральд» и постыдной кражей 2 шиллингов и 6 пенсов

СЭМЮЕЛЬ СПЕНСЕР КЛЕМЕНС,

14 лет, рост 5 футов 8 дюймов, вес 112 фунтов, глаза серые, лицо бледное, на левой щеке шрам (семи лет приложился к паяльнику).

СТРЕЛЯТЬ НА МЕСТЕ!

За доставку скальпа в полицейский участок будет выплачено вознаграждение в размере 2 шиллингов.

Но какой смысл расстраиваться из-за того, что могло происходить сейчас дома? Все равно что расстраиваться из-за прошлогодних серных пробок. Или из-за боли в плече. Или вообще из-за чего угодно. А вот почему он не пошел на железнодорожную станцию и не сел в поезд? В вагон с закрытыми окнами, с задвинутыми дверьми, с запотевшими от теплого дыхания стеклами. Пролетали бы невидимые мили, и ничего бы не болело, несешься себе вперед, и все. Ну конечно, сесть в поезд и уехать. Какой же он дурак. С двумя шиллингами и шестью пенсами куда только не доедешь. До Балларата, или Бендиго, или Бернсдейла, хоть за сто, хоть за двести миль — фантастические расстояния, если все свои 14 лет ты прожил в доме номер 14 по Уикем-стрит и не был нигде, куда нельзя добраться за полдня пешком или на велосипеде. Какой-нибудь парень пошустрее мог бы, наверно, и дешевле устроиться, а то и вовсе бесплатно, спрятавшись под скамейку или прицепившись снаружи, да только экономить на билете не всегда самое разумное. Но уж надо быть распоследним дураком, чтобы отправиться странствовать но белу свету вот так, пешедралом, на голодный желудок, под дождем и в такой темноте, словно мир еще и не начинался вовсе и бог не сказал: «Да будет свет!»

Вот какая это была темнота. Глаз выколи. Будто ты ощупью ползешь к краю, и то ли до него еще далеко, то ли ты уже подобрался вплотную и вот-вот сорвешься и упадешь, а может, вообще нет никакого края, отделяющего возможное от невозможного.

Впереди что-то замаячило. Кажется, церковь. В таких случаях чувство не обманывает. Ощущаешь перед собой нечто большое и нависшее. Да и что, кроме церкви, отважилось бы стоять там так одиноко в 1931 году? Конечно, церковь. Путь ему преградила сперва живая изгородь из каких-то не очень острых колючек, а потом ограда из проволочной сетки с калиткой, которую Сэм нащупал рукой и открыл. От калитки дорожка привела его к крыльцу с дверьми на три стороны. Двери были массивные, деревянные. Никакого укрытия от дождя они не давали, напрасно Сэм прижимался к ним и так и этак. Со всех трех сторон хлестал дождь, а четвертой стороны не было. Она была внутри, там-то он мог бы спрятаться. Через высокое полукружье окна наружу пробивался чуть заметный красноватый свет.

Войди внутрь, Сэм, и пусть тогда дождь льет, а ветер дует хоть всю ночь напролет. Войди, Сэм, и перестань думать о среде, до которой тысяча лет. Если заснуть в теплом, сухом, безопасном месте, тысяча лет пролетит как одно мгновение, прежде чем ты откроешь глаза. И то верно. А откуда ты знаешь? Про сон, что если заснешь, то проснешься уже по ту сторону? Приходится верить так. Закрой глаза, забудь обо всем и надейся, что завтра будет настоящее завтра, а не 12-е августа, до которого тысяча лет.

Но почему же бог запер свою дверь?

Такая массивная и крепко-накрепко заперта.

Разве ты, господи, не чувствуешь мое плечо? Не чувствуешь, как я изо всех сил жму? Это я, Сэм. Из прихода методистской церкви на Липкот-стрит, старой каменной церкви, что стоит там уже 60 лет. Я читаю все молитвы и никогда не пропускаю воскресной службы: ты же знаешь, за этим следит тетечка. Следит так, словно имеет личное распоряжение со святой печатью. А может, здесь живет католический бог? Ведь никогда не угадаешь. Разное люди говорят. Может, у него все по-другому?

Двери были из досок твердого дерева и скреплены поперечинами на болтах. Набухшие от долгих дождей, толстые и крепкие, они были совершенно нечувствительны к усилиям Сэма.

«Боже, открой мне свою дверь. Пожалуйста, открой. Только на эту ночь. Утром я сяду в поезд и уеду и не буду больше тебя беспокоить».

Все шесть створок — две передние и четыре боковые — на замок заперты от Сэма. В старину, говорят, было не так. Даже в Средние века, о которых все толкует мама, было не так. Церкви служили тогда убежищем. И укрыться в них могли даже убийцы, воры и беглые.

Под задней стеной, ниже уровня пола, оказалось что-то похожее на дыру. Как он ее заметил и зачем она там, было совершенно непонятно. Может, кошки вырыли или собаки, а может, сам бог быстренько приготовил ее для Сэма. Сперва Сэм пошарил рукой, потом просунул голову и, отчаянно проталкиваясь, втиснулся целиком. Внутри, под настилом церковного пола, было совсем темно, однако сухо и достаточно просторно, и Сэм улегся, свернувшись калачиком. Левое плечо он вдавил в землю, и боль понемногу утихла.

В тот вечер у них было собрание прихожан. В этой церкви по вторникам уже лет тридцать проходили вечерние собрания прихожан, и потом еще лет тридцать они проходили, покуда в 1967 году не построили эту модернистскую громадину, а старую церковь тогда сняли с фундамента и продали на вывоз вместе с термитами. Рывшийся в мусоре мальчишка нашел на месте бывшей ризницы 18 пенсов старыми деньгами и заржавленный велосипедный звонок, который уже не звонил. На 18 пенсов он купил себе кока-колы и шоколад с орехами, а звонок бросил на пустыре по дороге домой.

Сэм не слышал длившегося 45 минут собрания. Не слышал он и разговоров в ризнице, где потом пили чай с печеньем и, по обыкновению, сплетничали до половины десятого. Если бы он слышал, не исключено, что его жизнь сложилась бы по-другому.

Пять

Сквозь сон Сэм почувствовал два горячих прикосновения: на груди и под лопаткой — и нехотя осознал чье-то присутствие, чье-то чужое, чуждое, постороннее вмешательство, словно бы вторгшееся издалека. Словно на полпути куда-то, куда ему так важно попасть, его вдруг останавливают и не дают дойти до конца. Сэм сопротивлялся, и горячие прикосновения то обретали, то утрачивали реальность и в конце концов стали частью сна, в котором тетечка, чтобы выгнать из его тела болезнь, лепила на него горячие припарки. Ну, уж этого он стерпеть никак не мог, даже в самом глубоком сне, и проснулся с воплем: «Сейчас же отстаньте, слышите? Не троньте меня! Можете самой себе ставить ваши вонючие припарки!»

Никакой тетушки не было, а припарки оказались двумя перепуганными кошками, которые, шипя, прыснули в стороны, когда он вдруг вскинулся и заорал, и сам он был перепуган не меньше их и плохо понимал, что к чему.

Он испустил вздох из бездны охватившего его отчаяния, из такой глубокой, глубокой бездны… Может, здесь и вправду обрывается мир и дальше — пропасть? Пальцы судорожно впивались в грязь, в пыль, хватались за комки глины — только бы удержаться, пусть и не понимая, где он и что с ним.

Ничего похожего на то, что обычно окружает тебя по утрам. В слабом сером свете едва проступали расплывчатые груды не то земли, не то мусора да виднелись похожие на ножки грибов столбы, на которые опиралась тяжелая темная громада. Все остальное под каким-то неестественным углом уходило в землю. Жуткая картина. Но было ни кровати, ни хлопающей шторы, ни отрывного календаря с изображенной на нем картой мира. Не было потрепанных комиксов (на стуле из гнутого дерева), которые, прежде чем они дошли до Сэма, читали и перечитывали 19 других мальчишек. И никто не звал его из кухни:

— Сэм, иди скорей. Да иди же, Сэм, а то в школу опоздаешь.

— Мам, а что на завтрак?

— Сосиски с картошкой, милый, но скорее выходи, а то у тебя не останется времени поесть.

Ничего похожего на это. Этого, наверно, больше уже никогда не будет. Он убежал из дому, как миллионы мальчишек до него. И среда наступила. Да, наступила. Он пересек реку Стикс,[7] или как ее там называют, и снова забрезжил день. Что ж, могло бы быть и хуже.

Сегодня он должен сесть на поезд. Сегодня он должен уехать. И мысль об этом уже не была такой страшной.

Уехать? Куда? Да хоть за сотню верст. В этом было даже что-то приятно волнующее.

И не будет сегодня школы — и завтра тоже, — и не будет французского, и занудной тригонометрии, и никаких домашних заданий, и не будет тетечки — слава богу! — и не будет Линча и его мерзких газет. И не будет велосипеда. А как же мама и отец? А как же Пит?

Ну, что ему теперь делать — подсчитывать, что он выиграл и что проиграл, или предаваться панике?

Там, где раньше его согревали кошки, чувствовался холод. Уютно они к нему прижимались. Право же, уютно. И надо же ему было их так распугать. Приятно было чувствовать их рядом. Быть рядом с живым существом. А если это настоящая живая девушка? Вот, наверно, здорово!

— Кис-кис, — позвал Сэм. — Кис-кис, поди сюда. Погрей меня еще немного.

Удивительно, как ему, в общем, тепло и сухо. Сколько же это он проспал? Наверно, долго, если на нем успела высохнуть вся одежда. Ах, как это полезно для его ревматизма, наверняка сказали бы женщины у него дома. Но у него сейчас ничего не болело, только в желудке была ужасная пустота. Купить бы пирог или еще что. Со вчерашнего завтрака он почти ничего не ел. Правда, правда. Сейчас бы сочный такой пирог с мясом под томатным соусом. Не плохо бы. Интересно, пекут пироги по утрам? Да и какой сегодня день — одежда-то высохла? Может, он целую неделю проспал в обнимку с горячими кошками?

Если кошек разозлить, они ведь и глаза могут выцарапать. Кошки смотрят из темноты. Ну конечно, кошки. Кому же еще тут быть?

— Кис-кис, — позвал Сэм, словно он мог предложить им блюдце свежего густого молока и вечную любовь. Он очень надеялся, что это действительно были кошки, а не тигры в натуральную величину. — Да идите же сюда. Я вас не съем.

Пирог с кошатиной?

Под томатным соусом?

Бррр…

«Мяу-мяу, — послышалось слева. — Мяу-мяу», — послышалось сзади, и две молодые тощие кошки, чуть постарше котят, одна вроде рыжая, другая вроде черная, отделились от темноты и начали тереться о Сэма. Теплые, гибкие, мурлыкающие, они готовы были принять осторожную ласку его рук.

— Если вы обещаете не царапаться, — вздохнул Сэм, — я обещаю вас не есть.

Могло бы быть и хуже. Только представьте себе, проснуться с ядовитой змеей вокруг шеи. В объятиях со змеей — ну, это был бы конец.

Да… На дворе летали сороки — различить их болтовню было так же легко, как мяуканье кошек, и день от нее казался веселее. Вдали пел дрозд, вроде бы дрозд — большим специалистом по птичьим голосам Сэм не был. Если кукарекает — значит, петух. Если говорит «Полли, Полли» и щелкает орехи, считай, что попугай, не ошибешься. Если выводит тоненькие трели, это, надо думать, сорока. А если поет особенно нежно и красиво, то это дрозд или Эрни Скарлет с Уикем-стрит, который умел подражать всем птицам. Но сейчас это не мог быть Эрни, разве только он сегодня особенно в голосе: Эрни живет далеко отсюда. Где-то в отдалении заливались собаки, а совсем рядом, должно быть на крыше церкви, прогуливался и ворковал самодовольный голубь. Раздул, наверно, как шар, свою манишку, красуется перед голубкой. Голуби — мастера любезничать, почище людей. Да, кто только на свете не любезничает — народу-то вон сколько развелось. Нот и ты все ждешь да ждешь, что в твоей жизни что-то начнется. Словно поджидаешь поезда, который никак не приходит. Вглядываешься вдоль линии, а там — ничего.

Да, похоже, жизнь снаружи шла своим чередом, хотя не сказать, чтобы Сэма слепило сияние дня или оглушал шум человеческой деятельности. Может, там вообще обитают существа другой породы, и тогда, значит, можно без опасений вылезать, если, конечно, собаки не окажутся ищейками с мистером Линчем на поводке. Собаки Линч-вилла! А что? Кто из ребят работает на Линча, знают: он и не на то еще способен.

А вы, киски, как думаете?

Сэм нащупал в углу свое пальто — оно осталось с ночи такое же мокрое, как было, — и пополз с ним обратно к дыре. Но дыра теперь ему показалась слишком маленькой. Тут что-то не так, а может, это не та дыра, через такую можно протиснуться только с отчаяния. А может, он потому и протиснулся, что не видел, какая она маленькая. Чего толком не разглядишь, того и не опасаешься. Как только теперь отсюда выбраться?

Сэм протолкнул пальто и высунул на свет серого дня голову. Путь ему преградил край бетонной дорожки. Она-то откуда взялась? Такая твердая, такая прочная, и так она тут не к месту.

— Эй! — позвал Сэм.

Потом отодвинулся и попробовал еще раз. Чтобы защитить голову, он просунул вперед сперва одну, а потом и другую руку. Что-то было не так. В чем дело? С ума сойти!

— Слушай, Сэм, брось дурачиться, — говорил он себе. — Ты влезть смог, значит, и вылезти можешь. Это же основы математики.

Извиваясь и корчась, он просунулся еще немного. Что за черт?! Чем дальше лезешь, тем хуже получается. Из этого положения мир представлялся ему в каком-то странном ракурсе: край дорожки вставал как Великая Китайская стена, задний фасад церкви над ним угрожающе заваливался, а сосны взмахивали ветвями на ветру выше самого неба и зловеще гнулись. В странном мире он очутился. Может, надо было выползать как-то по-другому, например на спине, а не на груди? Это дало бы лишний размах. И удалось бы втянуть плечи обратно или выбраться наружу целиком, все лучше, чем застрять вот так.

Каким-то образом получилось, что угол спуска в эту яму не равен углу подъема из нее. У Сэма все чаще колотилось сердце, он изо всех сил старался не бояться; старался ни о чем не думать, не обращать внимания на то, что вдобавок ко всему ссадины, полученные под трамваем, кажется, начинали опять кровоточить; старался не думать и о том, что в его положении задача — пролезть через сифон канализационной трубы — может показаться просто плевой.

Кто найдет тебя здесь, Сэм, и когда, если ты сам отсюда не выберешься? Не раньше субботы, когда женщины придут прибирать церковь к воскресной службе. Они возложат цветы на тебя, Сэм, вместо того чтобы ставить в вазы. Разбросают вокруг головы и в ногах. Ты так и будешь торчать здесь, пока не умрешь? Сэмюель Спенсер Клеменс, скоропостижно скончался по причине того, что достиг возраста 14 лет и 4 месяца. Было бы ему сейчас 13, он бы запросто пролез через эту проклятую дыру. В том-то и беда: человек не привык к собственным размерам. Вымахал за ночь, как бобовый стебель из сказки, а сам даже не заметил, и люди не сказали — им-то что.

Может, стоит покричать, Сэм? И что тогда? Принесут лопату и тебя выкопают. Или пилу и распилят эту стену, или стамеску и выковыряют тебя из бетона, а то, пожалуй, примчится во всей красе пожарная команда и будет поливать тебя из брандспойтов — бр-бр! — покуда не размоет здесь всю землю. А зевак набежит — видимо-невидимо. Это если тебя услышат.

Где здесь дома, Сэм? И где все люди? Мужчины, спешащие на работу, ребята, бегущие в школу, — все, кто мог бы тебя услышать, если ты начнешь кричать? Похоже, парень, что ты пошел не в ту сторону и оказался за чертой города Мельбурна. Но даже если ты все-таки докричишься до кого-нибудь, что тогда? Смотришь, еще появится Линч. Появится мама. И все запутается еще сильнее. Помни, Сэм, ты ушел. Один. Сам по себе. Как Хинклер в своем маленьком аэроплане. Настал твой срок отправиться в путь. И ты уже в пути, хоть и не знаешь цели.

Он зарылся носками ботинок в землю, уперся вывернутыми руками в стену церкви и начал проталкиваться. По плечи не лезли. Надо было еще сильнее изогнуться, а ему для этого не хватало гибкости. Он не мог выгнуться кверху, по стене, и не мог перегнуться через дорожку. Он только вплотную уткнулся в ее бетонный край, будто цыпленок, которому стало тесно в яйце, а проклюнуть скорлупу ума не хватает. Да, дело плохо. Из рук вон. Надо же, как вышло!

…Сэм перестал напрягаться — что проку? Несколько минут он лежал так, обессиленный, тяжело дыша, постепенно с ужасом осознавая, что он здесь все равно как в гробу под заколоченной крышкой. И это была не досужая мимолетная фантазия, а вполне четкая мысль всерьез, и она захватила его и увлекла к безжалостному логическому концу. А по дорожке на уровне его глаз, мягко переставляя лапки, прошла кошка. Она показалась ему огромной, футов в пять ростом. Легла на спину и катается, довольная, будто у себя дома, будто не на бетоне, а на мягкой траве. Та же кошка, что спала с ним там внизу? Такая же тощая, и цвет рыжий. А может быть, одна осталась под церковью, роется, ищет выход, а это другая? Да нет, вряд ли. Никто там позади него не роется, нет там больше никаких кошек, ни рыжих, ни черных.

Просто это не та дыра. Он не в ту дыру полез. Надо же было так ошибиться, сделать такую потрясающую, вопиющую глупость. Второго такого дурака на свете не найдешь.

Тихо, друг. Сейчас разберемся. Как говорит тетечка, у ребенка есть голова на плечах, просто она у него бездействует.

— Помогите! Помогите мне!

Никого.

— Пожалуйста, помогите мне! Я понимаю, это глупо, но я застрял. Правда, застрял. И не могу вылезти.

Ну как это могло случиться? Просто непонятно. Вдруг оказываешься в безвыходном положении, и неизвестно, что делать. Если бы начать сначала…

Зашла, похоже, его звезда, или как это говорится… Закатилась его счастливая звездочка. А как же его ангел-хранитель, куда подевался? А как же бог в вышине, восседающий на облаке?

— Эй, неужели никто меня не слышит? Есть здесь кто-нибудь? Я под церковью, вот я где. Кто-то должен меня отсюда вытащить.

Но если поблизости и были люди, они, должно быть, сейчас шумно завтракали у себя дома или заводили граммофоны, а он тут чуть ли не под землей, кричи не кричи, звучит слабо. Да еще сороки, дрозды, ветер в соснах и множество других звуков.

Что такое случилось в мире? Почему все пошло наперекос, нарушился лад и порядок? Словно смерть твердо решила заполучить Сэма и не шла ни на какие уступки. Словно пришло его время. Словно он должен был погибнуть вчера под трамваем и остался жив только по недосмотру.

Хоть бы меня кто-нибудь услышал!

Мне всего четырнадцать лет.

Это же так мало. Мне еще рано умирать. Я еще столько всего хочу сделать. Поцеловать Роз… Исследовать в Египте гробницы фараонов… Выиграть забег на следующих соревнованиях… Совершить беспосадочный перелет через оба полюса…

Лежишь тут, словно дожидаешься конца, словно не можешь ничего предотвратить, не в твоей это власти.

Словно лежишь на своей койке в час, когда мир огромен, а сердце сжимается; лежишь один, а кругом затемнение, густая тьма, и ты такой маленький-маленький в безмолвной глубине ночи, и ты думаешь про немецкие «Фокке-Вульфы-190» над серо-голубой Атлантикой, где серые тучи несутся, задевая океанскую волну, как дождевые облака задевали верхушки сосен, когда ты лежал под церковью в четырнадцать лет. Так давно.

Тогда ты был мальчишкой и должен был делать мужскую работу. Потому что расти — это для мальчишки всегда мужская работа. А умирать — это работа для взрослого мужчины, твоя сейчас работа. И немецкие «Фокке-Вульфы-190» — это смерть (даже если ты немец). Для чего же еще их строили, для какой цели? Вся эта мощь. Все эти пушки. А внутри только и есть места что для стрелка и пилота. Их строят, чтобы убивать, и больше ни для чего. Чтобы убивать тебя, парень, потому что ты говоришь на другом языке и гимн твоей страны поется на другой мотив. Скажите мне, зачем еще они могут понадобиться, «Фокке-Вульфы-190», и получите от меня премию.

Так ты и лежишь ночью один, хотя есть еще вон и Джонни, старший лейтенант авиации Джонни Спейт, возраст — 22 года, на койке напротив, Джонни из Сиднея, на двенадцать тысяч миль отсюда. Джонни в алкогольном беспамятстве (для него это выход, ему в полете не нужны руки, но не для тебя, Сэм, — в твоих руках одиннадцать жизней и летающая лодка); Джонни, не ощущающий сейчас даже страха, нежный Джонни, который лежит себе на спине и храпит, как толстяк средних лет (он такой и будет, с брюшком, если не бросит пиво, с мягким колышущимся брюшком; оно у него вырастет лет через двадцать, если, понятно, он не умрет завтра или сегодня). Джонни лежит и храпит невыносимо, забыв и думать про пушки, которые разыскивают тебя в небе, про пушечные жерла, про пушечные стволы в крыльях самолетов, про пушечные снаряды, на которых значатся наши имена: этот снаряд — для Джона Спейта, штурмана, этот — для Роберта Сиднея Лайонса, стрелка, этот — для Брайена Говарда Фейрберна, механика, еще один — для Малькольма Мак-Глэшема, второго пилота, ну и — для Сэмюеля Спенсера Клеменса, командира. На каждом снаряде — имя. Правда, не каждый снаряд попадает, могу вас утешить.

И так — ночь за ночью (что у нас сейчас — июнь или май? 1941 год или 1942-й?). Сын какой из немецких матерей нажмет черную гашетку и размозжит выстрелом тебе голову? Какой парнишка из Гамбурга, волосы — конопля, глаза голубые, доберется до тебя, Сэм? Размажет тебя по переборке, будто ты — ведро краски.

А может, это ты, Сэм, размозжишь ему голову? Заманишь его, завлечешь погоней и круто вывернешь машину из пике у самой воды, а он не сможет повторить твой маневр и, не отрывая глаз от рамки прицела, ударится об воду в столбе пламени и брызг и растечется по волнам тонкой красивой пленкой, смирив ненадолго их пляску, чтобы заиграть всеми цветами радуги, когда в следующий раз выглянет солнце. В самом деле, почему только моя старенькая мама должна получать дурные известия? Может быть, теперь очередь чьей-нибудь чужой мамы, раз уж таков в наши дни порядок вещей? Мало того, что отец и Пит, так теперь еще и Сэм? И останется моя мама жить вдвоем с тетечкой? Да, вот уж вправду дурное известие! Но так уж устроен мир — везет не тем, кому надо.

Ты лежишь и считаешь тех, кого уже больше нет, считаешь гробы-самолеты, не вернувшиеся с заданий. Что за гробы? Длинные самолеты для длинных парней, других гробов нам не дают. Нас хоронят со всеми воинскими почестями, разве что без оркестра. Останки сжигаются на роскошных погребальных кострах, тут уж ничего не жалеют. Единственно, может, тебе не повезет и ты шмякнешься в океан, еще не успев сгореть. Тогда ты достанешься акулам или другим стервятникам моря. Уйдешь в зеленую толщу воды, глубоко-глубоко. Где вечная ночь. И, как водоросль, будешь колыхаться там в преддверии ада, пока не появится кто-нибудь, кому твои косточки придутся по вкусу. Восхитительные молодые косточки, столько лет взраставшие в саду жизни.

Любимая!

Ночами, когда все болит от усталости — устала душа и устало тело, лежать на этой койке и тосковать о ней. Другим все равно. Есть ведь такие. Может, они-то и счастливчики. Сегодня любит, завтра забудет — до следующего приезда домой. А Сэм не такой. Когда ее нет, в нем образуется пустота. Ему так одиноко. Выпала же судьба парню в 12 тысячах миль от дома оказаться однолюбом. Когда в мире полно красивых девушек и все только и мечтают тебя полюбить — потому что война, — а Сэму нужна одна единственная, которой здесь нет.

Лежать, поджидая, когда откроется дверь, щелкнет выключатель и дежурный офицер скажет: «Два часа утра, Сэм. Пора начинать новый день».

Как будто это кому-то сейчас интересно, как будто ты молился, чтобы этот день наступил. А может, так правильно? Выполнить, что положено, отделаться раз и навсегда. Но ты обязательно должен уцелеть. Чтобы вернуться домой. Чтобы вернуться к ней.

— Завтрак через полчаса, — говорит дежурный офицер. — Инструктаж в 03.00. Погода вроде хорошая.

Усилием воли ты заставляешь свое сознание услышать призыв, заставляешь жизнь вернуться в тело, которое не хочет пробуждаться, не хочет умирать. Ты заставляешь себя делать привычные движения. Все, что нужно, чтобы ты мог еще раз сыграть героя. Последний раз? Кто знает.

Командир летающей лодки. Самоуверенный молодой летчик. Прямая спина. Спокойная улыбка.

Еще раз сыграть героя. Первый раз. Второй раз. Тридцатый. Теперь уже сорок седьмой раз ты закладываешь свою жизнь, а потом будет еще раз. И еще. Сегодня ты жив. Ты возвращаешься живым. А что будет завтра? Сорок седьмой раз.

А нужно сделать шестьдесят пять или семьдесят вылетов. Меньше не бывает. Из них складываются восемьсот часов боевого патрулирования, их ты должен отлетать. Это твой вклад в войну, которую ты ведешь в составе береговой авиации.

Береговая авиация… А тебя от берега нередко отделяют тысячи миль.

Да, не менее шестидесяти пяти вылетов. Если, конечно, ты не начнешь забиваться в угол и дрожать, и грызть с утра до ночи ногти, и прятать от людей глаза, полные слез.

— В чем дело, парень? — а ты дрожишь и не можешь ответить.

Признаться, что тебя гложет страх? Признаться, что ты боишься? Что ты ни жив ни мертв, когда всю жизнь ты только и мечтал о настоящей, мужской храбрости, о настоящей мужской выдержке?

«Будь мужчиной, — говорила тетечка, когда тебе было всего восемь лет. — Не хнычь, мальчик».

«Расправь плечи, сынок, — говорила мама. — Я хочу тобой гордиться».

«Выше подбородок, Сэм, — говорил отец до того, как схватил туберкулез, от которого и умер. — Даже если тебе скверно, не показывай вида, не то с тебя живьем кожу сдерут. Их все равно не одолеешь, сынок».

«Нет больше той любви, — говорил пастор, — как если кто жизнь свою положит за ближних своих… Будем же помнить о свободе, которую подарила нам любовь наших доблестных героев, с радостью положивших жизнь свою».

«С радостью положивших жизнь свою»?

Видно, герои стали теперь другими.

«Во имя бога, — говорил пастор в годовщину перемирия, и в День поминовения павших (Сэм тогда был еще мальчиком), и во всякий день, когда ему приходило в голову, — во имя короля и во славу наших доблестных павших героев мы тоже готовы положить жизнь свою.

Дежурный офицер все еще здесь.

— Джонни словно помер. Не могу его добудиться, а вроде дышит. Может, это его хладный труп дергается от многолетнего пьянства и хулиганства? Неужто он вчера опять напился? Ткни его под ребра, Сэм. Дай ему встряску.

— Ладно.

Каждый раз, что ты будишь Джонни, каждый раз, что он прокладывает тебе курс в Бискайский залив, не последний ли это раз? Джонни, проснись! Джонни, проснись! Проснись и умри. На него достаточно взглянуть: такой красивый, такой не от мира сего. Такие до старости не доживают. Боги при первом же удобном случае прибирают их к себе.

Как же тогда летать с Джонни? Если боги надумают прибрать Джонни к себе, можно ли надеяться, что за компанию они не прихватят тут же и Сэма?

Или наоборот?

«Сэм, — твердит она в каждом письме, каждый день. — Ты такой красивый. Ты единственный. Ты мой».

— Джонни, проснись! Ну, давай же, Джонни Спейт, просыпайся! Пора лететь.

А то еще опоздаем к своему смертному часу.

— Эй, есть тут кто живой? Неужели меня никто не слышит? Я под церковью. Кладбище здесь, что ли? Ни души.

Застрял, ну прямо как глупый малыш, засунувший палец в водопроводный кран. Сидит и ждет, что кто-нибудь придет и кран спилит.

Хоть бы кто пришел и спилил эту церковь!

Рыжая кошка оказалась совсем рядом. Сэм схватил ее и прижал к себе.

— Славная ты, кисонька, — сказал он. — Хочешь поехать со мной на поезде?..

— Ты такая худющая, — сказал он немного погодя. — Пожалуй, еще худее меня. Может, это все-таки та самая дыра. Ты-то и через трещину в стене пролезешь.

Потом он сказал:

— Ты что, никогда не ешь? Никто тебя не кормит? Ты, верно, тоже из дому убежала или тебя просто вышвырнули. Ты, наверное, не кот, а кошка и все время приносишь котят. Вот у них терпение и лопнуло. Мышей ты всех переловила. За птичками тебе не угнаться. Или ты так рано осталась без матери, что не успела научиться? Можешь, если хочешь, жить со мной, но только не приноси котят. Я этого тоже не потерплю. Мы же ездить будем.

Примерно через час полил сильный дождь. Струи воды падали наклонно, но Сэму удалось так пристроить пальто, что получилось подобие укрытия. Кошка сначала сидела смирно, но потом вода полилась еще и с крыши, через край карниза — видно, водосточные трубы забило сосновыми иголками, — и потекла между стеной и бетонной дорожкой, будто по канаве, а в канаве с водой кому охота сидеть, если нет на то особой необходимости? И тогда кошка стала рваться из рук, мяукать, царапаться, так что Сэму пришлось ее отпустить. Злая и взъерошенная, она пулей помчалась прочь и в одно мгновение скрылась из виду. Сэм к этому времени окончательно промок и начал истошно звать на помощь. А дождь продолжал барабанить по железной крыше и с грохотом изливаться на землю. Шум стоял такой, ну просто конец света.

— Да что же это такое! — крикнул Сэм. — Я же утону.

Он собрал все силы, как в тот раз, когда дрался на школьном дворе, за помойкой, напрягся отчаянно, свирепо. И что-то в его теле словно сдвинулось. Освободилось место. Земля вокруг размокла, размякла, как гончарная глина, и выпустила Сэма. Он выскользнул на свободу. По лицу у него текли слезы, мешаясь с дождем и грязью. Только бы скорее убраться отсюда подальше. Еще, чего доброго, эта жуткая дыра вздумает засосать его обратно! Дождь лил как из ведра, ссадины на ногах кровоточили, страх искрами пробегал по всему телу. Сэм всхлипнул и бросился бежать со всех ног, неуклюже оскользаясь по грязи. За углом церкви на дорожке, ведущей к калитке, стояла девушка под большим черным зонтом.

У Сэма вырвался стон, но огромное болезненное напряжение как-то сразу прошло. Он увидел ее сразу и очень ясно, словно знал всю жизнь, словно так и думал, что она встретит его на этом самом месте под зонтом, обвешанным нитями дождя.

Шесть

На ней было широкое и длинное старое пальто, может быть, с мужского плеча, мокрые обтрепанные полы свисали чуть не до земли, голова не покрыта. Лицо ее, с мелкими и острыми чертами, было удивительно приятным. А волосы — ах, эти волосы, такие длинные, прямые, тонкие и мягкие, они, даже на дожде, развевались по ветру, будто расцветали. Будто жили сами по себе и расцветали под черным конусом зонта, разворачивая лепестки в полумраке, который принадлежал миру грез, а не дневного света.

Все это было так странно. И так важно. Да, Сэм, очень, очень важно…

Она словно давным-давно ждала этого дня и часа, так и ждала, стоя здесь на дорожке, и он тоже словно всю жизнь готовился к тому, чтобы вот сейчас завернуть за угол и очутиться с нею лицом к лицу, так внезапно, тик полно, словно все происходившее с ним до сих пор было лишь подготовкой к этому мигу. А иначе как бы посмела Земля вдруг перестать вращаться? Замерла на целое длинное мгновение, и воцарилась тишина, и приумолкла битва жизни.

Он сначала увидел, а потом уже услышал, когда она наговорила. Губы шевелились, а голоса не было, но были слова, смешанные с порывами дождя и ветра, словно им потребовались годы, чтобы преодолеть шум бури:

— Ты орал, что ли?

Это не совсем соответствовало его ожиданиям. Он готов был услышать что-то вроде: «Доктор Ливингстон, я полагаю?»[8]

Он уже успел забыть о том, как застрял под церковью, и теперь все сразу вспомнилось, ожили страхи и ужасы, и он только кивнул в ответ, стараясь не показать своего волнения. Это было трудно, очень трудно, и, чтобы как-то выиграть время, он стал натягивать пальто, не попадая в слипшиеся от грязи рукава. Настоящая, взрослая девушка и такая хорошенькая, и совсем большая, такая поцелует и глазом не моргнет. Не то чтобы бежать и жаловаться маме. Но он был так неловок с девушками, даже с маленькими девочками. Всегда говорил не то. Всегда делал не то, даже когда был с Роз, а Роз всего тринадцать. Ей и сейчас всего тринадцать.

Роз, ах, Роз… Вот она едет на раме его велосипеда, мирный раз в жизни. И единственный, если на то пошло. Все другие он только воображал. Такая легкая — того гляди, ветром унесет. (Когда они такие хрупкие, о, когда они такие хрупкие, как Роз, сердце переполняется нежностью.) Но я не дам ветру унести тебя, Роз. Ничего плохого с тобой не случится, пока я рядом. Ты со мной в безопасности, Роз. Уж поверь.

— Ты в самом деле поедешь со мной, Роз?

— Ага.

— Собирать чернику, туда за школой, на горе Альберт, и только мы вдвоем?

— Ага.

— Сегодня?

— Ага.

О-ля-ля! Но ей не слышен этот победный клич, он звучит только у Сэма в душе, а может, что-то прорывается и наружу. Самому трудно разобраться, что чувствуешь. Сейчас — буйную радость, а через мгновение — нежность. Все перепуталось. Милая Роз…

До чего же хорошо, что ты здесь и едешь на раме моего велосипеда. Мои руки, протянутые к рулю, чуть касаются тебя, касаются, но не нарочно. Не нахально. А просто, чтобы тебя обезопасить, оградить. Ехать, не держась за руль, нельзя, не получится. Велосипед надо держать в равновесии, не то полетим мы с тобой оба кубарем на дорогу. Но твоя мама страшно разозлится, если узнает. Ты уж ей, Роз, не говори. И меня со свету сживут, если до моих домашних дойдет. Потому что, понимаешь, нам не разрешается быть вместе, одним, и все такое, и потом, говорят, очень опасно ездить вдвоем на одном велосипеде по улицам, где большое движение.

— Смотри за своим платьем, Роз.

— Ага.

— Подбери подол, Роз. Подоткни его получше. Ведь если он попадет в колесо и мы упадем и разобьемся, тогда они всё узнают. Все выйдет наружу.

Ну конечно, это Роз понимает. Не такая она дурочка, чтобы не понимать такие вещи.

Они едут по задворкам, избегая людных улиц, чтобы не встретить никого из знакомых. Ребятам тоже лучше их не видеть, ребята станут дразнить, и есть среди них такие, ну хотя бы Хэрби Манн, которых хлебом не корми, дай наябедничать. Странный он какой-то. Что ему надо? На свете, Сэм, какого только странного народу нету. И чудные. И всякие.

Роз сидит на раме, как в дамском седле. Ноги болтаются, носки изящно оттянуты, ей бы в балетную школу, да кто платить будет? Роз сидит между его протянутыми руками, длинные коричневые косы ее бьются на ветру, как длинные коричневые веревки. И вот уже и велосипед, и мальчик, и девочка проносятся вниз по Юнион-Роуд. Никто нас теперь не увидит.

— Миссис Воган, а я видел, как ваша Роз ехала на велосипеде с Сэмом Клеменсом.

— Неужто? Где?

— На Юнион-Роуд, миссис Воган. Они куда-то ехали. Он так близко к ней сидел.

— Да я с него шкуру спущу!

— Вот, миссис Воган, я и подумал, вам интересно будет.

Две с половиной мили вдвоем с Роз: по ровной дороге и под гору — на велосипеде, на подъемах — пешком. И за все это время почти ни слова. Да ведь когда девочке нет одиннадцати, а мальчику только стукнуло двенадцать, и говорить-то особенно не о чем. Не станешь же ей рассказывать, какая она красивая и как ты любишь украдкой на нее посматривать и стараешься, когда только можно, задеть ее мимоходом, а встретишься с ней взглядом — сердце прямо подлетает. Так, вдруг это все не выпалишь. Подумаешь какие нежности. Да и попасть может. Скажешь ей, а она передаст кому-нибудь, ребята начнут дразнить, дойдет до мам. Что тогда? Но сейчас она здесь, с тобой, вы бежите куда-то в сторону от дороги, и велосипед, который ты катишь рядом, подпрыгивает на кочках. Ай да Сэм! Ты один с девочкой, и вокруг ни души, даже домов не видно, если не оборачиваться куда не надо.

В небе над лугами жаворонки. На деревьях сороки. На пригорках сухая трава, в лощинах густой, запыленный черничник. Гляди в оба, Сэм. Ты теперь за нее в ответе. Ты теперь о ней заботишься. Тут ведь и змеи могут быть.

Ты остановился рядом с Роз, тяжело дышишь, с ног до головы тебя заливает горячей волной пот, а Роз все смотрит в другую сторону.

— Куда же мы будем собирать чернику, Сэм? Мы же не взяли мешочка.

— Будем ее есть, Роз.

— А она еще зеленая, Сэм.

— Не может быть. Ребята говорили, давно поспела.

— Она не поспела, Сэм.

— Давай тогда что-нибудь другое делать.

— Что, Сэм?

— Можно присесть и отдохнуть немного.

Ты сидишь рядом с Роз на пригорке, тут же валяется велосипед. Ты раскручиваешь ладонью переднее колесо, спицы под лучами солнца блестят, переливаются, похоже на мыльный пузырь. Роз смотрит в землю.

— Я хочу пить, Сэм. Ты не взял с собой воды?

— Нет.

— А жвачка у тебя есть?

— Нет.

— Я хочу пить.

— Проглоти слюну, Роз.

Он должен был это предвидеть, взять с собой воды. И мешочек должен был захватить. А он забыл, и, значит, он плохо заботится о Роз. Ведь если спросят, как он теперь объяснит? «Чернику, говоришь, собирали? Ну и как? Набрали на пирог? А ну, покажи руки! Что же пальцы-то не черные?» Взрослые словам никогда не верят. Непонятно почему.

Странное у Сэма было ощущение. Очень странное. Словно часть его осталась где-то в другом месте. Словно приехал не весь Сэм и не хватило как раз той части, которая думает. У него было ощущение совершенно пустой головы, но он все равно знал, что ему надо говорить.

— Роз!

— Угу.

— Расплети, пожалуйста, косы, я хочу посмотреть, как падают твои волосы.

— Зачем это тебе смотреть на мои волосы?

Он не мог объяснить. Он и сам не знал.

Над головами у них небо, солнце печет, в вышине распевают жаворонки и маленькими оперенными камешками падают вниз; с упоением, будто одни на всем свете, заливаются сороки, а трава такая сухая и колючая, и щекотно пахнет спекшейся, разогретой почвой и соломенной трухой.

Вот ее руки поднялись к голове. Косы рассыпались. Заструились блестящие длинные волосы, в них заиграли блики, которых он раньше никогда не видел. Ему захотелось прижаться к ним щекой, ощутить их свежесть, но она сидела слишком далеко. Ах, какие красивые волосы! Тронуть их — они, должно быть, чистые, прохладные. Словно душистые, свежевыстиранные простыни, когда уткнешься в них лицом.

— Роз!

— Угу!

— Можно, я тебя сейчас поцелую?

Что-то вдруг стало не так, произошла перемена, которую он не мог понять и объяснить. Словно Роз вдруг куда-то ушла.

— Зачем это тебе меня целовать? — голосок такой резкий и тоненький.

— Просто хочется.

— Почему?

— Потому что мальчикам всегда хочется целовать девочек. Ты же знала. Знала, что мы будем делать, когда поехала.

— Ты говорил, чернику будем собирать, а черника не поспела.

— Да ладно тебе, Роз. Поцелуй меня. Тебе же не будет больно. Это же не зуб вырывать или еще что. Никто но увидит. Мы одни.

— Не хочу я играть в поцелуи. Я хочу домой.

— Ну, пожалуйста, Роз, один-единственный раз. Тебе понравится.

— Я хочу домой. Я не люблю играть в поцелуи.

— Послушай, Роз!

Но ее уже не было. Вскочила и бросилась наутек, избежала вверх по склону и скрылась из виду в зарослях дрока. Кругом кусты, а где же Роз? И след простыл.

— Роз!

Исчезла, словно ее и не было с ним. Словно она с ним сюда и не приезжала.

Сколько он прошел, неизвестно. Может быть, милю, а может, две или четыре, туда-сюда, вверх и вниз, кружа на месте, волоча свой дурацкий велосипед через лощины и канавы, по острой, как бритва, траве, боясь положить его хоть на минуту, а то потом не найдешь. А внутри у него все тупо болело и ныло.

— Роз! Ты должна была знать. Ты должна была знать, что не о чернике я думал. Не может быть, чтобы ты не понимала.

Несколько раз он выбегал на дорогу: никого похожего на Роз. Может, она где-нибудь спряталась? Или провалились в яму? Или ее укусила змея, а может, унес какой-нибудь дух? Как могла она исчезнуть? Может, это так и останется тайной — девочку Роз никогда не найдут. А она так ему нравилась. Так нравилась. И вот — исчезла.

— Роз, не прячься! Выходи, Роз! И поедем скорее домой. Роз, ты должна выйти, ну, пожалуйста. Это нечестно. Мне из-за тебя может здорово попасть, Роз.

Всем достанется. Поисковые партии. Собаки. Ночью, среди холмов, факелы. Крики людей: «Девочка, где ты? Отзовись!»

И все узнают.

Дорога домой.

Было, должно быть, уже поздно, потому что солнце стояло низко. Господи, ну что же он скажет? Роз, мне так грустно. Мне так жаль, что я заставил тебя убежать. Понимаете, миссис Воган, я искал Роз повсюду. Посмотрите на меня — я весь в царапинах, одежда на мне порвана. Мама, понимаешь… понимаешь. Мама… я не знаю, что сказать.

Дорога домой. Ну и денек выдался.

На Уикем-стрит все как было. Удивительно, словно никому дела нет. Бедняжка Роз пропала, а на улице ничего не изменилось.

— Сэм Клеменс, поди-ка сюда!

Ну и рев — прямо сердце замерло. На милю вокруг, должно быть, слышно было.

Отец Роз — понимаете, ее отец! — размашистыми шагами шел от своего крыльца к калитке. Вид у него такой, что кажется, он тебя сейчас убьет.

— Ты что сделал с моей Роз?

Сэм стоит посреди улицы, расставив ноги над велосипедом. Он рад бы исчезнуть, провалиться сквозь землю. Лицо у него бледное, осунувшееся, несчастное.

— Дело в том, мистер Воган…

— Только посмей еще раз посадить мою Роз к себе на велосипед. Держи свои лапы подальше от моей девочки. Ты, ты… мальчишка. Исполосовал бы я тебе шкуру, да уж пусть лучше твой отец этим займется. Чтоб ты к моей Роз больше близко не подходил! Мы эти фокусы у себя на улице не потерпим. Живо прекратим. Раз и навсегда.

На всю улицу — слушай, кто хочет. Люди окна открывают, двери. Такой это человек, всегда глотку дерет.

— Я ее никогда такой не видел. Десять лет девочке. Как только у тебя хватило нахальства домой засветло вернуться? Экая наглость.

Навстречу хмурясь шел отец.

— Простите меня, мистер Воган. Я ничего плохого не хотел.

— Сэм! — это был окрик отца. — Домой!

А Воган уже ушел, тяжело протопал по дорожке и по ступеням крыльца. Хлопнула дверь.

— Иди домой, Сэм.

Вслед за отцом — домой. Господи…

— Отец!

— Да?

— Роз вернулась?

— А ты этого не ожидал?

— Я искал ее весь день.

— Что ты с ней сделал?

— Ничего.

— Что ты с ней сделал?

— Ничего!

— Я тебе не верю.

— Отец!

— Иди к себе и ложись. Я с тобой там посчитаюсь.

Но пришла к нему мама, пришла и села на кровать.

Он услышал, как она села, но продолжал лежать лицом к стене, не смея поднять глаза.

— Сэм, что случилось?

— Ничего.

— Был ужасный переполох.

— Я ничего не сделал. Если Роз что-нибудь говорит, она врет.

— По-моему, Роз вообще не жаловалась. И не от нее об этом стало известно. Но она вернулась в ужасном состоянии. Я очень огорчена, Сэм, и не только из-за того, что ты сделал, но и из-за того, с каким упорством ты твердишь, что не сделал ничего.

— Но я же не сделал ничего. Ничего.

Потом пришел отец и восемь раз его очень больно ударил.

Семь

Они стояли, а дождь все лил.

Сэм смотрел на ее волосы, расцветавшие на ветру. На ее глаза, погруженные в тень под темным конусом зонта. В ее глазах была тайна.

До чего она была красива! Как солнце, когда оно сияет сквозь тучи. Ах, Сэм! Ну что ты все киваешь? Слова, что ли, вымолвить не можешь? Ты что ж, теперь онемел до конца дней?

— А ты чего орал-то? Не в шутку, надеюсь? С виду ты вроде паренек ничего. А то хорошие шутки — выманивать людей из дому по эдакому дождю.

Тут он перестал кивать и отчаянно затряс головой в знак отрицания. Но чувствовал он себя глупо. Дураком надо быть, чтобы стоять под проливным дождем и никуда не бежать от него. Она подумает, что ты полоумный, Сэм.

— И почему ты весь в грязи? — спрашивала она, — Ты что, яму рыл? Или провалился?

Это уж было жестоко. И тут его охрипший, обиженный голос наконец прорезался. Захлебываясь, он начал рассказывать:

— Я застрял под церковью, вот что со мной было. Застрял. И всю ночь там проторчал. Выбирался, выбирался, и никак. Ужас что было. Думал, мне там и помирать придется.

Он еще далеко не кончил, а по ее лицу уже было видно, что она слушает его сбивчивый, неумелый рассказ безо всякого интереса. Это и вовсе было плохо, потому что ему во что бы то ни стало нужно было выговориться.

— Ну, не помер же, — перебила она его. — Верно?

Он опять кивнул, изнемогая от неловкости и унижения, и больше уже рассказывать не пытался.

— Иди-ка ты лучше сюда, под зонт, если, конечно, это у тебя не страсть такая — мокнуть под дождем. Только меня, пожалуйста, не запачкай. Ты сколько времени не снимал эту одежду? Неделю? Месяц? Смотри-ка, у тебя кровь идет. Это ведь кровь?

Он провел рукой по голой ноге.

— Подрался, что ли?

У него и так голова шла кругом от ее вопросов, а тут еще такая глупость.

— Я застрял под церковью, — сказал он с негодованием. — С кем я мог там подраться?

— Почем я знаю? На тебя глядя, подумаешь, что со всем светом. И сколько же ты там проторчал, одну ночь или целую неделю? Что только скажет твоя мама? Или она тоже там под церковью живет?

Он стоял рядом с ней, неловко пряча голову под зонт, потерянный и смущенный.

— И долго ты кричал?

— Долго.

— В половине восьмого уже кричал?

— Не знаю. — Его вдруг возмутила ее несправедливость. — Я и сейчас не знаю, который час, — раздраженно ответил он. — Разве я не сказал, что потерял свои золотые часы? А ты, если слыхала мои крики, почему же не вышла?

— Я и вышла, — ответила она резко. — В полвосьмого выходила. И в полдевятого. И сейчас вот здесь стою. Целых три раза. Мало тебе, что ли?

— Могла бы дать знать, что ты здесь. Крикнула бы, что ли. Чтобы я услышал.

— Очень мне надо кричать. Я тебе не ражий детина, которому никакой черт не страшен. Откуда я знала, что тут происходит? Может, кого убивают? А что было-то? Ты как под церковью очутился?

Сэм в растерянности молчал. Вот досадно! А она была такая хорошенькая, и ему так хотелось ей понравиться. Он наморщил лоб и ответил со вздохом:

— Развлечение у меня такое — застревать под церквями. Хобби.

— Глупости, — сказала она. — Ты что, убежал, потому что тебе нельзя больше жить дома? Потому что тебе исполнилось шестнадцать?

Сэм снова закивал. Исполнилось шестнадцать — это, пожалуй, недурное объяснение.

— А тебе и вправду уже есть шестнадцать?

Он продолжал кивать, все больше уверяясь, что уже достиг шестнадцатилетнего возраста.

— На вид тебе еще нет шестнадцати.

— Нет, есть.

— Что же ты в коротких штанах?

Брови у Сэма хмуро сошлись к переносице.

— Говорю, мне шестнадцать. Я-то должен, кажется, знать… А длинных штанов у меня нет… Как у тебя, похоже, нет своего пальто.

Он сразу же пожалел, что сказал про пальто. Он не хотел ее унизить. Вовсе нет. Но она очень уж высокомерно с ним обращалась. Как с последним дураком.

— Прости, я не хотел…

Она взглянула на него так, словно нисколько не была надета, почти с презрением. Ее глаза, казалось, все время подсмеивались над ним, о чем бы ни шел разговор. С каждой минутой он чувствовал себя все неуверенней, все беспомощней рядом с ней. Может быть, она играет с ним в какую-то игру? В игру для взрослых, правила которой он еще не усвоил?

— Да у тебя и вправду идет кровь, — сказала она. — Надо же, под церковь залез. Весь вон расцарапался, ободрался. Перепачкался с ног до головы. Ты хоть завтракал уже?

Он устало вздохнул.

— Откуда бы я взял там завтрак?

— Могу тебе что-нибудь приготовить. Пошли ко мне, если хочешь.

Он покачал головой:

— Не могу…

— Почему?

— Не могу. Что скажет твоя мама? И все остальные?

Она досадливо поморщилась:

— Ты что, людей боишься? Может, ты сделал что-то плохое? Человека убил или еще там что-нибудь? Или убежал из колонии? Или из тюрьмы?

— Да нет же.

Она помолчала немного. Вид у нее стал даже как будто слегка озадаченный. А может, ему и это только показалось.

— Ну, дома-то у меня все равно никого нет, — сказала она. — Дэн со своей тележкой ушел. Я его проводила и вот выбежала. Ну как, пойдешь со мной, раз в доме никого нет?

— Пожалуй…

— У меня есть яйца. Я сварю тебе яиц и поджарю хлеба. Только веди себя как следует.

Она была так близко от него, что прямо дух захватывало. Но ей-то это, конечно, невдомек. Откуда ей знать? Не нарочно же она стоит так с ним рядом. Или это все такая игра?

Но в следующее мгновение он уже опять оказался один под дождем, растерянный и нерешительный. А она обернулась на ходу, словно подзывая, и он побрел за ней следом, робея подлезть к ней под зонт, робея даже идти рядом, потому что она держалась как взрослая и он чувствовал, что молод еще находиться подле нее. Ей небось уже лет семнадцать, а то и больше. Он только теперь это ясно понял. Могла бы бегом припустить по такому дождю, а она вышагивает, будто так и надо.

Они шли по дороге, засыпанной гравием. Откуда эта дорога здесь взялась? Что-то он со вчерашнего вечера ее но запомнил. Далеко же он, должно быть, забрел вчера и темноте, много дальше, чем думал. Церковь теперь была сзади, а впереди, ярдах в двухстах, виднелся ее дом, заслоненный ивами, или это мастиковые деревья? В общем, что-то в этом духе. А больше вокруг ничего не было видно. Только, понятное дело, эвкалипты, куда ни глянь, да сосны и дождь, лужи, грязь.

— Да иди же, — позвала она.

Зонт на ветру ее не слушался. Тем более надо подальше держаться: чего доброго, глаза выколет.

— Иду, — ответил он, но продолжал тащиться сзади, несчастный и вымокший до нитки.

— В жизни не встречала таких странных мальчишек. Да что с тобой?

— Ничего.

— Как тебя зовут?

В тревоге он проглотил слюну. Да, как его зовут? И тут же услышал свой голос:

— Сэм.

А надо бы сказать Том, или Дик, или Гарри, что угодно, только не Сэм.

— Где ты живешь, Сэм?

Он не знал. Еще не успел придумать.

— Нигде.

— Глупости, — сказала она и посмотрела сердито, как будто он маленький.

— Я сейчас как раз в дороге, — запинаясь пояснил он. — Добираюсь к тете. Вот что я хотел сказать.

— Где живет твоя тетя?

— В верховьях Муррея. Там, в Новом Южном Уэльсе. Вот туда мне и надо — в Новый Южный Уэльс.

— Ну пока что ты не очень далеко заехал.

— Это откуда считать! — но вызов прозвучал слабо. Мысли у него разбегались, уж очень она на него наседала. Когда это кончится? Он устал от ее вопросов.

— И как ты думаешь добраться до Нового Южного Уэльса?

— А это уж не твое дело, — ответил он угрюмо.

— Не мое? А мое это дело в проливной дождь выходить ради тебя из дому? Мое это дело кормить тебя завтраком?

Он понуро вздохнул.

— На поезде, если уж тебе это нужно знать. У меня в кармане деньги на проезд.

— Покажи.

— Вот еще! — Не было у нее права загонять его в угол. — Ничего я тебе не должен показывать!

— Ты врешь, Сэм, если тебя зовут Сэм. Нет у тебя денег на проезд. Откуда у такого мальчишки, как ты, столько денег?

— Деньги у меня есть, и меня зовут Сэм. У меня два шиллинга и шесть пенсов.

— У тебя? Два шиллинга и шесть пенсов? И не краденые? Покажи!

— Нет!

А сам рукой провел по штанине и брякнул монетами в кармане — пусть слышит. Он, правда, ожидал, что получится громче, но все-таки сказал:

— Ну что? Теперь веришь?

— Спорю, что там не два шиллинга и шесть пенсов.

И пошла вперед, а может, это порыв ветра подхватил зонтик и проволок ее через калитку, но только она быстрым движением руки толкнула за собой калитку обратно, прямо у Сэма перед носом. Или это все тоже был ветер? Деревянная створка захлопнулась, будто нарочно хотела его ударить, он едва успел отдернуть правую ногу.

В изнеможении он прислонился к калитке. К горлу подступила тошнота. Обругать бы ее как следует и убежать… Но он так вымок, так продрог и изголодался, так чудовищно устал… Робко и неуверенно приподняв щеколду, он поплелся вслед за ней на веранду. Стоя под крышей, она уже стряхивала воду с зонта и сбрасывала резиновые сапоги.

— Снимай все это, — распорядилась она. — Так в дом я тебя не пущу.

— Что снимать? — не понял он.

— Да ботинки свои мерзкие. И пальто это безобразное. Не понимаешь, что ли? Ты в свой дом в таком виде входишь?

— Нет, — вздохнул он.

— Ботинки оставь здесь, а пальто повесь на гвоздь и смотри ни к чему не прикасайся, покуда не отмоешься дочиста.

Ну просто как мама, а не семнадцатилетняя девчонка.

В дом вел узкий темный коридор. Пахло чем-то незнакомым, запах не неприятный, а просто чужой.

— Сюда, — сказала она. — Здесь ванная. Я принесу тебе горячей воды.

По-видимому, сначала это было заднее крыльцо, которое уже потом обстроили стенами. Здесь стояла полутьма. Единственное окошко было мутное — высоко, не достать. Сэм разглядел очень старую оцинкованную ванну, небольшой серый умывальник, на нем серая мыльница и небольшое серое зеркало. Все здесь было серое. Даже стены. Даже полотенце и мыло.

День, что ли, такой?

Сэм грустно присел на край ванны и только тут вспомнил приказ ни к чему не прикасаться. Он снова вздохнул, но ему уже было все равно. Не в воздухе же ему висеть, В самом деле.

Девушка вернулась. В руках у нее был большой черный чайник.

— Посторонись, — сказала она, — а то я тебя ошпарю. Господи, да ты почему свет-то не включил? А ванну почему не заткнул пробкой? Мыться все равно будешь стоя, воды на донышке. На целую ванну не хватит, а в луже сидеть не велико удовольствие. Раздевайся. Оставишь свою вонючую одежку за дверью.

— Я… не могу… раздеться…

— Одетый мыться будешь?

Он опустил голову, объятый смущением и страхом. Господи, что же делать?

Не надо было ему заходить в этот дом.

— Мужчины! — фыркнула она. — Мнят о себе. Что в шестнадцать, что в шестьдесят. Не собираюсь я на тебя глядеть. У меня поважнее дела найдутся. Смотри не забудь добавить холодную воду, а не то сваришься живьем. Кончишь, крикни мне, я принесу тебе согретое полотенце.

Ушла. Дверь за нею захлопнулась, но настоящего замки, чтобы можно было запереться и обезопасить себя, на двери не было. Даже какой-нибудь задвижки и то не было.

Боже ты мой, до чего же разные бывают люди и как по-разному живут. Тетечка его, например, умерла бы. На место бы скончалась, если бы нечем было запереть дверь.

Вот и Сэм такой. Человек привыкает к задвижкам и к замкам, привыкает запираться изнутри.

Девушка включила свет, слабую голую лампочку под самым потолком, по Сэму уж лучше бы темнота. Темнота надежнее. Ведь тут все было понамешано. Он не только девушку эту боялся, но и собственного тела, боялся увидеть, какой он израненный. Медленно, так ужасно медленно снял он с себя одежду.

Все его тело — от ребер до самых колен — было в синих кровоподтеках. Ух, взглянуть страшно. Из правого бедра все еще сочилась кровь. Обе коленки кровоточили. Странно только, что совсем не чувствуется боль, на взгляд так кажется, человек должен с ума сходить от боли.

— Где твои вещи?

— Не… Не входи!

— Интересно, как же мне сушить и чистить твою одежду, если ты ее не даешь? Раз не положил за дверью, придется мне войти и взять…

— Нет, пожалуйста! Ну, пожалуйста, не входи! — он задохнулся от ужаса. — Отойди подальше, я положу.

Она крикнула, словно сердясь:

— Ухожу, ухожу! Только ты давай поскорей! И не сиди там целый час. А то придет кто-нибудь, что я скажу?

Сэм опять задохнулся:

— А тебе не позволяют?..

— Чего не позволяют? Принимать в доме незнакомых молодых людей? Мыть их у себя в ванне? Сам подумай. Разве тебе позволяют принимать у себя в ванне незнакомых девушек?

Честное слово, лучше бы она его ударила. Сердце у Сэма от страха скатилось в пятки и прямо в землю провалилось.

— Не надо было тебе меня приводить… Зачем же ты…

— Дело сделано. Давай сюда свои вещи. Давай. Не можешь же ты их так надеть. Сначала я должна все высушить и вычистить, так что хватит дурака валять.

У него не было сил справиться со своим дыханием. Вот ужас.

— Уйди, пожалуйста, — попросил он.

— Да ушла я, ушла.

Он скатал всю одежду в узел и вышвырнул в коридор, приоткрыв и захлопнув дверь одним движением. Глаза он крепко зажмурил, как бы прикрыв себя собственными веками. А она даже и не думала уходить. Господи, надо же, стыд какой!

Он дрожа привалился к двери, изо всех сил стараясь дышать ровно, стараясь победить свой страх, но не мог себя заставить отпустить дверь и вернуться к ванне, хотя вода на дне быстро остывала. Что он наделал? Господи, что он наделал? Теперь вот ему не во что одеться. Он ничем не защищен от взглядов, ничем не защищен от насмешек. Ни одна девчонка еще не видела его без одежды, никогда, за всю его жизнь, насколько он помнил.

— Я что-то не слышу, чтобы ты мылся. Твой завтрак уже на плите. Перестоит и будет испорчен.

Совсем как мама.

— Да что там с тобой приключилось? Плохо тебе, что ли?

— Нет.

— Не дури, Сэм.

Он едва слышал, что она там говорит, — так бешено колотилось у него сердце, так отчаянно стучало в висках от невозможного мальчишечьего смущения.

Вяло, словно тело его вдруг лишилось костей, отстранился он от двери. В какое дикое положение он попал. Как он ее боялся, этой девушки, а ведь он даже не знал ее имени.

Вода, как ни мало ее было, остыла еще не окончательно, и Сэм кое-как вымылся, сидя в ванне. Вода сперва порозовела от крови, потом пожелтела от грязи, ополаскивался он уже под краном, откуда хлынула ледяная струя, жаля и обжигая кожу, и, когда он вылез, его с ног до головы била неуемная дрожь — то ли от холода, то ли оттого, что находится под одной крышей — с ней.

— Готово, давай полотенце! — прокричал он, приседая как можно ниже. Зубы у него лязгали, голос звучал как чужой, слова как будто потеряли смысл.

Дверь тотчас приоткрылась, на пол полетело полотенце, и дверь тут же захлопнулась.

Восемь

Шаркая босыми ногами, Сэм прошел в конец коридора, где, как он догадывался, была кухня. Вокруг пояса у него было обернуто и крепко подоткнуто мокрое полотенце. От слабости и смущения он едва переставлял ноги. Полотенце он испачкал — вон пятна крови с колен и пятна грязи, которую не удалось до конца смыть. Сейчас она опять рассердится. Опять начнет его высмеивать. И зачем только преградила она ему путь там, у церкви? Он бы сейчас уже был за много миль отсюда, а не стоял бы на пороге кухни, с такой силой сжимая ручку двери, что побелели костяшки, не глядел бы на свою недосягаемую одежду, развешанную по стульям вокруг плиты, и у него бы не кружилась голова от запаха масла на сковороде, от дыма и пара и от ее умопомрачительного присутствия — от всего, что он видел и что думал.

Она держала в руке нож или венчик для сбивания яиц или что-то похожее. Ее мягкие волосы свисали по обе стороны от лица, как два покрывала, и при взгляде на нее внутри у него все сжалось. Он не владел собой, не владел своим страхом, который одновременно был еще и восхищением. В доме она выглядела такой тоненькой, такой маленькой, совсем не похожей на ту, в пальто. Может быть, она все-таки действительно совсем еще девчонка? Чего это он так перепугался? Уж семнадцати-то ей наверно нет. Может, четырнадцать, а может, и шестнадцать? А может, и гораздо больше? Ее глаза пристально, как на военном смотре, скользили по нему снизу вверх, от голых ног до полупросохших прямых и растрепанных волос на макушке, и снова вниз. Она словно видела сквозь полотенце все его ушибы и ссадины, но оставалась равнодушной, будто он картина в раме, захочешь — повесишь, захочешь — снимешь и думать забудешь. Сэму опять стало страшно.

— Садись, — сказала она.

Стол был сосновый, выскобленный, как дома у мамы. Сейчас на нем была разостлана небольшая квадратная салфетка и поджидали Сэма ломтики подрумяненного хлеба и фарфоровая кружка, а в ней горячий чай с молоком. В кухне было душно, сумрачно и очень жарко. Пламя топившейся печки бросало на стены жидкие блики. Но Сэм дрожал и никак не мог согреться, он много бы сейчас дал за теплое одеяло, которое можно набросить на плечи и укутаться, укрыться от всего мира. Но она, как видно, об этом не догадывалась.

— Ешь, — сказала она. — Все на столе. Все — тебе. Вместо вареных яиц будет еще яичница. Я подумала, яичница тебе больше понравится. С жареным хлебом.

Он почти не слышал, что она говорила.

— Ешь, Сэм, — сказала она, не глядя в его сторону. — Принимайся. Кому-кому, а тебе надо получше подкрепиться, это уж точно.

Но Сэм почему-то не мог есть. Не было аппетита. Зябко поеживаясь и ссутулив плечи, он продолжал сидеть, вяло опустив руки на колени, вот-вот готовый расплакаться. Он сдерживался изо всех сил, изо всех сил старался показать себя «настоящим парнем», как те герои в учебниках по истории, у которых стальные нервы и любая боль, любое унижение им нипочем, у которых в жилах не кровь, а расплавленная сталь. Но плечи у него предательски вздрагивали. Он крепко зажмурил глаза, чтобы удержать слезы, но они все равно выкатились из-под век. А деваться Сэму было некуда.

Господи! Только бы не заплакать, только бы не заплакать. Не могу же я расплакаться при ней!

Но куда денешься?

Что-то теплое и мягкое опустилось ему на голову, вроде одеяла, о котором он мечтал, но только живое, восхитительно живое. Она обвила рукой его за плечи, повернула и крепко притянула к груди — надежнее и прекраснее укрытия он еще не знал в жизни. Прижала ласково, ласковее, чем сама мама.

Наступает время, Сэм, когда мам подле нас не оказывается. Вместо них приходят другие.

Она обнимала его, крепко прижимая лицом к своей груди, укачивая и ограждая и с невыразимой нежностью поглаживая по щеке кончиками пальцев, и еле слышно шептала на ухо:

— Тебя обидели, Сэм? Кто тебя обидел, Сэм? Откуда все эти синяки? Ты их не под церковью получил, правда? Раньше. Давай я тебя утешу, Сэм. Тебе не будет так больно.

Он почувствовал, что она целует его волосы.

— Ничего, Сэм, ничего. Все будет хорошо. Я не стану больше над тобой смеяться.

И он прильнул к ней, как еще никогда ни к кому в жизни. Как будто после трудного путешествия длиной в четырнадцать лет четыре месяца и девять дней он очутился наконец дома.

Девять

Она решительно отстранилась.

— Сэм, — произнесла она, и ее голос прозвучал почти строго.

Отстранилась, но не ранила его гордость, как будто сейчас надо отстраниться, так устроен мир, и хорошенького понемножку, но она никуда не денется и можно будет попробовать еще раз.

Так понял ее Сэм. Он словно услышал шепот в шумной комнате — на той грани, когда толком не знаешь, правильно ты разобрал или как раз наоборот.

— Сэм, — проговорила она. — Еда стоит денег.

Вот уж этого он от нее не ожидал. Еще бы она ему сообщила, что десяток яиц стоит шиллинг, что цвета флага — красный, белый и синий и тому подобное. Можно подумать, что она обращалась к какому-то другому парню, который забрел к ней вчера и сейчас прячется за дверью. Пораженный Сэм продолжал сидеть, стараясь сообразить, было ли это все с ним наяву или вычитано из какой-то книжки.

Но нельзя же все это взять и списать в область фантазии. Это все вправду было, он же сам видел! Это с ним происходило! Ну и ну! Не то что ему кто-нибудь там нарассказывал. Сам он там был. Это все с ним произошло. Это его обнимала настоящая живая девушка, нежная, как в мечтах, и твердая, как вот сейчас. Обнимала так, словно целый год только и делала, что ждала его прихода. Вот это да! Красивая, чудесная девушка, да это лучше всех рождественских праздников. Прижаться к ней — все равно, что воспарить к небесам. Честное слово! Словно взмыть в вышину на крыльях птицы. Слышишь, как они хлопают, твои крылья, выше крыш, выше шпилей, выше облаков? Ух ты! Словно все растаяло, и нет ничего твердого, и не обо что разбиться, если упадешь. Как все изменилось! Как изменилась она!

— Сэм, давай-ка ешь свой завтрак.

Он посмотрел на нее, стараясь увязать с ней эти странные слова, стараясь увидеть ее сквозь завесу тайны, завесу мечты, сквозь все эти крылья и облака.

Завтрак?

— Ты дивная, — сказал он, покачивая головой, как старая мудрая сова, откуда-то зная, какое слово надо сказать, хотя никто его, насколько он помнил, этому не учил, никто на свете; и она улыбнулась.

Чем дольше он смотрел на нее, тем больше приближалась она к совершенству, словно хорошела день ото дня вот уже миллион лет.

Нет, правда. Кроме шуток.

— Сколько тебе лет, а?

Вот так взял и спросил, словно и не страшно нисколько.

Она покачала головой:

— Немало, Сэм.

— Если ты станешь моей девушкой, я же должен знать. Иначе не честно.

— Честно. Дамы не говорят, сколько им лет.

— Смотри-ка, ты стала другая.

— Как другая?

Не мог он ей этого объяснить. Не мог сказать, что только что она была ужасной. Он снова смутился, снова почувствовал себя голым, хотя, если подумать, быть завернутым в полотенце — все равно что намотать на себя прямо с рулона добрый кусок ткани.

— Ну давай же, Сэм, ешь. Чай и хлеб стынут, нельзя же выбрасывать еду. И яичница пережарится, если оставить ее на сковородке.

— Как тебя зовут?

— Роз.

Он смотрел, как она идет к плите. На Роз она ничуточки не похожа. Глупости, какая она Роз — все равно что кого-нибудь другого назвать Сэм, когда это его имя. Роз было сейчас тринадцать лет, и она все еще сжималась в комок всякий раз, как он задерживал ее руку. Роз правилось быть рядом с ним, она от него не отходила, когда знала, что бояться нечего, но стоило ему произнести хоть одно нежное слово, и она немедленно убегала.

— Ты стала другая, — повторил он с недоумением в голосе.

— Нет, Сэм, ничуть не другая… Твоя яичница… Ах, Сэм, теперь она как подошва. Ну вот, будешь есть такую. Давай ешь. В жизни мне не снилось ничего подобного.

Она села на стул в стороне от него, села боком (как Роя тогда на раме велосипеда) и зацепилась босой ступней за перекладину. Да она такая же грациозная, как Роз. А может быть, эта Роз и вправду звезда балета? Прекраснее ее нет ничего на свете. Он, во всяком случае, не видел. Как она изящна, как тонка, какое у нее нежное лицо, словно его сто лет назад нарисовал живописец на потолке часовни, в облаках среди ангелов. Одежда на ней была бесформенная, и цвета тоже он позднее не мог припомнить — не то коричневый, не то серый, — но это делало ее только прекраснее. Прекраснее и прекраснее с каждым мгновением, что он на нее смотрел.

Ах, Сэм, неужели это действительно твоя девушка? Так это и бывает? Вдруг у тебя появляется девушка, и все остальное уже не имеет значения. Можно даже вернуться домой и все уладить с Линчем и с мамой. Вполне. И потом видеться каждый день. Ну вот, вдруг настроился на девчачью волну. Выскочит вдруг перед тобой такая девчонка, как распрямившаяся пружина, и все остальное побоку. Сердце у него и сейчас бешено колотится, но это совсем другие удары. Совсем они не похожи на удары страха там, за дверью ванной. Удивительная перемена. Вот так поворот!

Он ждал, что она снова подойдет к нему и он сможет еще раз прижаться к ней лицом. А как же иначе, если она чувствует то же, что он? Но она продолжала сидеть на краешке стула, потягивая чай за завесой своих волос. Не подходила, но и не убегала. Была здесь.

О Сэм…

Его взгляд упал на еду, которую она для него приготовила, и голод снова стал реальностью, снова приобрел остроту, и когда с жадно набитым ртом он снова взглянул на нее, она улыбнулась. Если яичница была как подошва, он этого не заметил. Если все остыло, ему это было безразлично. Голод повелевал ему уничтожить все, что было на столе, зарядиться энергией, не разбираясь в ее источниках, и разом с этим покончить. Поцелует она его тогда? Сможет он обнять ее за плечи и поцеловать в волосы?.. Она сидит на стуле, рука держит белую чашку, прекрасная, тонкая рука. На пальце блестит золото.

Что-то в этом золоте такое, что до сих пор ускользало от внимания, — форма и место, где оно вдруг блеснуло.

У нее на пальце — золотое обручальное кольцо!

Он смотрел, не веря своим глазам, а внутри у него все сжалось от острой, перехватившей дыхание боли.

«Она замужем, она замужем», — снова и снова говорил он себе, повторяя слова беззвучно.

И рухнули дворцы… И растаяли воздушные замки… Словно погасла искра, благодаря которой он был самим собой. Осталось только тело, и телу было безразлично, сохранит ли оно образ человека или превратится в камень.

Она наблюдала за ним. В ее глазах что-то изменилось. В них появилась тревога, набежали тени.

— Сэм, — сказала она.

— Ты замужем…

Ее нога соскользнула с перекладины. Вид у нее был странный, даже расстроенный. Голос прозвучал резко, почти сердито:

— А разве я говорила, что не замужем? Ну и что с того?

— Ты замужем…

— А тебе-то какое дело, замужем я или нет?

Боль стала невыносимой.

— Ты поцеловала мои волосы…

Она тряхнула головой, обнажив белизну зубов.

— Сэм, да какая же связь между тем, что я замужем, и поцелуем в волосы?

Он опустил голову.

Она принялась хлопотливо перевешивать его одежду, сбивать кусочки засохшей грязи, придвигать стулья ближе к плите.

— Ты несправедлив, Сэм. Это тебя не касается. Я хотела, чтобы тебе было лучше. Чтобы ты не чувствовал себя несчастным и одиноким.

— Но ты замужем…

— Я не прятала руку. — Теперь и она задыхалась. — Моя рука была все время на виду. Ты должен был заметить кольцо. Я его от тебя не прятала, Сэм. Послушай, тик мгновенно не влюбляются. Не влюбляются в каждого встречного. В людей, с которыми не знаком. Ты еще мальчик. Я поцеловала тебя в волосы. Да, поцеловала. Чтобы тебя утешить. Любая женщина, если она не каменная, поступила бы так на моем месте.

Он всхлипнул, но без слез.

— Ты все это разыграла, я знаю. Чтобы посмеяться надо мной.

— Это неправда, Сэм.

— А я думаю, правда. И поцелуй. И доброта. И все эти ласковые слова. Для тебя это была игра.

— Не было это для меня игрой, Сэм, и сейчас не игра. Мне кажется, ты не понимаешь. Просто повстречались два человека и хорошо отнеслись друг к другу. Немного утешили друг друга, пригрели. Я не сделала ничего плохого, и ты тоже. Мы только подарили один другому по капельке тепла. Если уж этого нельзя, то зачем тогда вообще жить?

— Я думал, ты станешь моей девушкой.

Она резко, раздраженно отвернулась лицом к окну, за которым лежал сырой серый двор, весь заваленный выше человеческого роста тысячами пустых бутылок.

— Я гораздо старше тебя, Сэм. Ты бы должен знать. Мне и в голову не приходило, что ты не знаешь. Но ты славный мальчик. Красивый мальчик. Мне приятно было тебя утешить. И тебе было приятно. Не первая же я тебя приласкала…

Она оглянулась.

— Как, Сэм… Неужели первая?

Ему нечего было ответить. Настал конец света.

Она вернулась к нему, подошла вплотную, но он отпрянул, сжался, совсем как Роз тогда на пригорке, когда ей было десять лет.

— Сэм, не порть то хорошее, что было. Не превращай его в грязь. Ты сказал, что тебе шестнадцать. Тебе пятнадцать?.. Или даже четырнадцать, Сэм?.. Всего четырнадцать лет…

Она слегка коснулась его волос.

— Уйди.

— Тебя обидели, Сэм. Ты подрался, и я была на твоей стороне. Все эти порезы и ссадины. Женщина не может равнодушно смотреть на раненого мальчика. Я хотела сделать тебе лучше. Ты ведь понимаешь?

Но он не понимал.

— Давай я за тобой поухаживаю. Перевяжу твои раны…

— Верни мои вещи. Я хочу уйти.

Теперь она выглядела взрослой женщиной. Без обмана. Ей могло быть даже двадцать. Как ему только не стыдно! Двадцать лет и замужняя! Все равно, что не знать, какой сегодня день, или забыть, что дважды два — четыре. Не понял, что она уже старая!

Она вздохнула:

— Вот они, твои вещи. Ботинки сохнут под очагом. Ах, Сэм…

Она покачала головой и вышла из комнаты. Ее волосы, как и прежде, расцветали на ходу, но теперь ему от этого было только муторно. Хлопнула дверь — она босиком вышла на задний двор.

Десять

Сэм успел отмахать по дороге с полмили, прежде чем сунул руку в карман, где у него были деньги. Хотя, может быть, он и раньше почувствовал беспокойство: они что-то не так увесисто ударяли его по бедру. Бренчали-то они довольно громко, но могли бы и погромче.

Куда он теперь шел, один бог ведал. Да это и не имело большого значения. Спотыкаясь, выскочил он из дома, спотыкаясь, выбежал на улицу и, путаясь в полупросохшей одежде, в ста ярдах от калитки все еще не мог протолкнуть пуговицы в петли. Он ругался и плакал и, что было хуже всего, чувствовал себя последним дураком. До чего же он желторотый! Удивительно, что люди не принимают его за цыпленка.

Железная дорога должна быть вон там, милях в двух к северу, он и старался держаться этого направления. Его, однако, смущало, что ему не попадались настоящие дороги, только какие-то тропки, на которые страшновато было положиться. Вокруг росли фруктовые деревья, кое-где перемежающиеся колючим кустарником. Они рядами тянулись с запада на восток, голые и окоченевшие. По такой непогоде в саду никто не работал. Было очень холодно. В воздухе чувствовалось ледяное дыхание, и чернота в небе на взгляд знающего человека явно грозила снегопадом. Но Сэм никогда еще в жизни не видел снега и вовсе не стремился сейчас узнать, что это такое. Это было бы уж слишком похоже на сцену из старой мелодрамы, где бедного сироту вышвыривают из дому. В душе-то знаешь, что все это не всерьез, а начнешь смеяться вслед за остальными, и сразу же в голову лезут мысли о том, как бы это все страшно было, если на самом деле.

Сэм, встревоженный, сунул руку в карман и нащупал деньги. Вытащил — на ладони лежали четыре монетки по пенни, два жалких полпенни и две монетки по три пенни.

Как ни пялься на них, разинув рот, два шиллинга и шесть пенсов они все равно не составят. Ни в этой жизни, ни в будущей. Новая волна страха обрушилась в ту бездонную яму, где должен бы находиться его желудок.

Даже и половины нет от тех денег, с которыми он отправился в путь! Куда, спрашивается, можно доехать за одиннадцать пенсов? Куда? До центра города и обратно? До конца линии на электричке? Что ему это даст? Да такое расстояние он и пешком за несколько часов одолеет. Самое большее — за день. Линч, полиция, да кто угодно запросто его догонят. И убегать не стоило.

Да, правильно это: без велосипеда ты — ничто. С велосипедом, даже если деньги потерял, это еще не конец света. Садись в седло, жми на педали и поехал. А без велосипеда ты застрял. Превратился в улитку.

Но мальчишка должен двигаться.

«Если ты упал, Сэм, — часто говорил отец, особенно в последнее время, — считай, что ты выбыл из игры. Все, кому не лень, норовят тебя лежачего пнуть. Тут уж не вдруг подымешься».

Он лихорадочно рылся в карманах, вытаскивал все, что там было: свалявшиеся клочья бумаги, обрывки бечевки, огрызок карандаша, перочинный ножик, влажные комья пуха, грязь. Но ничего похожего на деньги. Сэм повернул назад. Он шел, он бежал, сжимая в кулаке оставшиеся монеты, охваченный страхом и гневом, в слепом стремительном порыве. Но бежать было слишком далеко. Даже горя праведным негодованием. Чтобы налететь, забарабанить кулаками в ее дверь и завопить на весь белый свет: «Проклятая воровка! Отдай мои деньги! Я же тебя ни о чем не просил! Не просил! Ты не имеешь права брать себе из моих денег за то, что ты делала без моей просьбы».

Нет, ему сейчас не выдержать такого бега. Сэм без сил опустился на пень. Пень оказался таким мокрым, что ощущение было, будто плюхнулся в лужу. Но он остался сидеть, выжидая, пока не уляжется, не осядет и не замрет чувство тошноты.

Дальше у дороги уже виднелся ее дом, куда ему больше никогда не хотелось бы возвращаться. Было как-то неприятно, как чувствуешь себя, когда должно было случиться что-то хорошее, а вышло плохое. Что-то во всем этом оказалось неправильное. Все эти пустые бутылки, сваленные кучей во дворе. Видно, ее «Дэн» занимался тем, что скупал и продавал пустые бутылки. Вот куда он ушел со своей тележкой. «Бу-тыл-ки! Бу-тыл-ки!» А вечером возвращается домой, и бутылки в его тележке бренчат и лязгают, как цепи привидения.

Пустые бутылки — это было противно. Противно было все, что за ними стояло: пьянство, мужчины, которые еле держатся на ногах; он боялся пьяных. Противен был ему и дым из их трубы, разметанный на ветру. И мысль о тарелках, из которых он ел, и о кружке, из которой он пил: брошенные на столе, они там остывают и покрываются пленкой жира.

Его затошнило. Нет, этого нельзя допустить. Он не мог себе позволить лишиться яичницы, которая была, наверно, самой дорогой яичницей на свете. Жалко, просто до слез. Но драгоценная яичница все-таки вырвалась наружу и при этом едва не вывернула его наизнанку.

Ну а уж тогда какая разница?

Есть такие положения, которые можно считать неблагоприятными. И место не то, и время неподходящее. И все знаки указывают не в ту сторону. Тогда надо убираться, даже если нет велосипеда. Пусть даже и пешком. Улитка переползает через дорогу, надо только подольше ползти.

Одиннадцать

Человек за окошечком железнодорожной кассы напоминал узника за тюремной решеткой. Наверно, попался за какое-нибудь культурное мошенничество — на обыкновенного вора-то он не походил. У него были песочные с проседью усы, концами книзу, и очки без оправы. Очки сидели на переносице, такие называются пенсне. Интересно, как видится ему Сэм? Так же, наверно: мальчик за тюремной решеткой?

Тихо, так тихо, что не расслышала бы ни одна живая душа, спросил Сэм:

— Как далеко можно проехать за восемь пенсов?

— Говори громче, — сказал человек с усами. — Больше голосу, мальчик.

— За восемь пенсов, — сказал Сэм. — Как далеко можно уехать?

— Ну, на роскошное кругосветное путешествие этого, во всяком случае, не хватит. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что хочу знать.

Потому что он хочет знать. Этот бледный, усталый и напряженный, как струна, паренек хочет знать. Трудные времена для таких, как он, ребят, что вчера еще бегали в школу. Высматривать их — единственное развлечение кассира, особенно когда начальник станции отлучился или слег с простудой и забылся над спортивными новостями. А может, и не совсем развлечение. Трудно теперь сказать после стольких лет. У такого человека сидение в билетной кассе не могло оставить по себе ярких воспоминаний.

— Все зависит от того, — сказал человек в кассе, — в каком направлении ты хочешь ехать, намерен ли вернуться и когда и сколько тебе, ты считаешь, лет. Если меньше четырнадцати, ты можешь уехать в два раза дальше.

— Мне тринадцать.

— Ну, если тебе тринадцать, то я — не я, а моя тетя Регина девяносто трех лет от роду.

— Мне уже не двенадцать.

— С этим я готов согласиться. Мне уже тоже, хвала господу, больше двенадцати лет, но если ты утверждаешь, что тебе тринадцать, это останется на твоей совести, не на моей.

— У меня было одиннадцать пенсов, но пришлось потратить три на пирожок с мясом. — Он хотел было сказать, что раньше у него было целых два шиллинга и шесть пенсов, да только она их взяла, но передумал и добавил: — Меня стошнило.

— От пирожка? С ними всегда требуется осторожность, мальчик.

— Нет, сэр.

— Ты хочешь сказать, что тебя стошнило до того, как ты съел пирожок?

— Да, сэр.

— И тогда ты купил себе пирожок?

— Да, сэр.

— Понимаю теперь, — сказал он, — почему ты так бледен. Гм… Так куда же тебе надо ехать? В глубь страны, или к морю, или, может быть, в бухту Тимбукту?

Сэм опустил голову:

— Мне надо подальше. Мне надо как можно дальше.

Сэм снова поднял голову. На него смотрели два внимательных бледно-голубых глаза.

— Ты хорошо все обдумал?

— Да, сэр.

— Обмозговал как следует? — Человек коснулся своего лба. — Вот тут, на верхнем этаже?

— Да, сэр.

— Если тебе тринадцать, ты еще слишком молод, чтобы разъезжать самостоятельно. Не разрешается законом, и совершенно справедливо. Ты еще должен ходить в школу. Вот поймает тебя школьный инспектор, задаст жару. И что скажет твоя мама? Но если тебе уже исполнилось четырнадцать, есть вероятность, что тебя не тронут.

— Если мне четырнадцать, я не смогу уехать так далеко.

— Справедливо. Но может быть, тебе сегодня тринадцать, а завтра будет четырнадцать?

— Да, сэр.

— Я думаю, ты должен держаться подальше от побережья. Там ты можешь поддаться соблазнам большого города, и дело кончится тем, что ты застрянешь в вонючем клоповнике фабричного общежития, или свяжешься с дурной компанией, или угодишь в тюрьму. Большой город — неподходящее место для сбежавшего из дому мальчика. Ему всюду будет нелегко. В мире немало дурных людей.

— Я не говорил, что сбежал из дому.

— Ты не говорил. Я просто философствую о положении вещей, каким оно представляется мне. Ты мог бы, например, доехать до Долины Папоротников.

— Но это совсем недалеко.

— Сегодня отсюда ни один поезд не идет дальше. А ты там бывал?

— Нет.

— Значит, самое время поехать. Там ты сможешь пересесть на паровую узкоколейку и перебраться через перевал, а оттуда начинается Гипсленд. Мне лично всегда нравился Гипсленд. И на вид, и на звук. Хорошее слово. А ты как считаешь, мальчик?

— Я об этом никогда не думал, сэр.

— Прекрасный край, если только придерживаться дорог. Свежая крестьянская пища так сама из земли и лезет. Много молока, сливок. Ну как, тебе нравится?

— Да вроде ничего, сэр.

— Но сперва будут горы, а там в это время холодно. Может и снег выпасть. Сегодня, говорят, там идет снег. На открытом воздухе очень холодно. Сегодня и здесь-то не тепло. Так что не вздумай спать под открытым небом. Обязательно найди себе укрытие. Ни в коем случае не заползай в дупла деревьев или в дренажные трубы. Не делай таких глупостей. В пути останавливайся засветло, чтобы успеть осмотреться, подыскать себе место для ночлега.

— У меня есть тетя.

— У всех у вас есть тети. Твоя-то где живет?

— В верховьях Муррея, сэр. В Новом Южном Уэльсе. Там не холодно.

— Напрасно ты так думаешь, мальчик. Там, на равнине, вдали от побережья, в это время года небеса как хрусталь и морозы — ты таких в жизни не видывал, у людей носы отмерзают. И за восемь пенсов ты так далеко не уедешь. Даже если покупать билет у меня, — добавил он вполголоса. — Как фамилия твоей тети? Ручаюсь, что не знаешь. Нет, мальчик, Муррей — это не дело. Чересчур далеко. Мало ли что может стрястись по дороге. Там сейчас жизнь тяжелая. На многие, многие мили ни живой души. Все пошло прахом. Все разорены. Ты там кончишь тем, что свалишься замертво в канаву у заброшенной дороги, если, конечно, не научишься питаться семенами, стеблями да корешками, да я что-то не слышал, чтобы у белых детей хватало сообразительности прожить на подножном корму. Вот что мы сделаем. Оставь свои восемь пенсов при себе и подольше с ними не расставайся. Встретимся с тобой у конца платформы, когда подойдет поезд.

— А билет?

— Не будь дурачком, а то я могу и передумать. Если хочешь выжить, соображать надо быстро. Иначе, посадив тебя на этот поезд, я только окажу тебе дурную услугу.

Сэм ехал в багажном вагоне вместе с кондуктором, сидя на клетке с трехмесячными цыплятами.

— Ох уж этот Мо и его найденыши, — ворчал кондуктор, то свистя в свисток, то размахивая флагом, то захлопывая дверь. — Хоть бы раз взял с них деньги за проезд. Прямо хоть не останавливайся на этой станции. Видно, придется пустить экспресс до Танстолла. Послушай, парень, зовут-то тебя как?

— Боб.

— Так вот что, Боб. Если кто станет спрашивать, так это твои куры, понял? Ты их сопровождаешь. Потому что они особой породы. Им одним нельзя, как бы не заскучали.

— Какой такой особой породы?

— Твои куры, тебе лучше знать. Что ты меня-то спрашиваешь? Ну, а появится контролер, сходи с поезда, ясно? Не то нам с тобой обоим нагорит. Я тебя тогда предупрежу. Я их узнаю. Ну, и тогда уж сразу давай деру. Понятно?

— Да, сэр.

— Захочешь чая, налей себе из моего термоса. Только зря не расплескивай. Чай не для того, чтобы его расплескивать. Налил и сразу выпей. Уж этот Мо и его безбилетники! Дождется он, выгонят его. Проснется утром, а работы-то и нет.

— Он, по-моему, хороший человек. И вы тоже.

— В Правлении железной дороги едва ли с тобой согласятся.

Сэм сидел на клетке с цыплятами, хотя мог бы сидеть и на скамье, и внутри у него было хорошо, тепло и неопределенно. Он был доволен. Никакие глубокие чувства его в этот момент не волновали. Он просто сидел и чуть улыбался, отдыхая от ударов судьбы, которые вроде бы перестали на него сыпаться.

Его настроение по-прежнему слегка омрачало воспоминание о взрослой Роз, об этой женщине. Но кондуктор-то о ней не знал. И никто не знал. И о газетах тоже никто не знал, об этих газетах, разбросанных по дороге. И о двух шиллингах шести пенсах. И о том, что он решил не возвращаться домой. И никто не узнает, если он сам не проболтается. Кондуктор, правда, внимательно посматривал на Сэма, но он никому ничего не скажет, потому что сам нарушил правила. И билетер в железнодорожной кассе тоже нарушил, и взрослая Роз. Никто ничего не узнает, если только Сэм будет помалкивать. Правда, Сэму это нелегко. Очень даже нелегко. Про Сэма всегда все становилось известно от него же самого. Про других-то нет, а про себя он обязательно все выбалтывал. Но сегодня он будет молчать.

— Откуда у тебя все эти синяки? — спросил кондуктор.

Но Сэм не слышал и только понуро покачал отяжелевшей головой, чтобы к нему не приставали. Контролеров не было, женщин с младенцами в колясках тоже, и никто не интересовался, что он здесь делает. Колеса под багажным вагоном лязгали и стучали, отсчитывая мили. Ему было хорошо. Никаких сложностей.

За опущенными веками Сэм ощущал ритмичное биение. Словно детская колыбель, качаясь, постукивает по полу.

Чей это малыш лежит в колыбели? В деревянной колыбели, легонько покачивающейся на деревянном полу?

Он заглянул туда — вылитый Сэм.

Ну честное слово!

— Хорошенький малыш, правда?

— Он очень красивый, — сказал Сэм. — Никогда еще не было на свете такого славного малыша.

— Был. Ты.

— Да тебя-то тогда поблизости не было. Откуда ты знаешь?

— А вот и знаю. Я все-все про тебя знаю, Сэм Клеменс.

— Дорогая, я не могу поверить, что он наш.

— Уж ты поверь, — сказала она. — Лучше поверь.

Ее голова прислонилась к его синему форменному кителю. Щека была на уровне крылышек. Когда в тебе шесть футов и два дюйма, чуть не весь мир оказывается внизу, даже она. Она тронула его за рукав:

— Смотри, Сэм, будь осторожнее с этими вашими ужасными самолетами.

Он придвинулся ближе, но ничего не ответил.

— Не только ради меня, Сэм. Теперь ты должен жить еще и для него. Сэм, пожалуйста, но строй из себя героя.

— Это разве на меня похоже, родная?

— По-моему, да. Как мы будем тут жить, когда ты уплывешь от нас на пароходе? Останемся, как будто нас пополам расщепили. Половинка здесь, а половинка уедет. Возвращайся, Сэм. Возвращайся, Сэм!

— Просыпайся же, Боб! Встряхнись. Ты меня слышишь? — говорил кондуктор.

Сэм слышал.

— Через минуту прибываем. Долина Папоротников. Дальше поезд не идет. Как остановимся, иди сразу в уборную. Побудь там, пока все не успокоится и люди не разойдутся. Понял?

— Да, сэр.

— И смотри не выдай меня, если начнут спрашивать. Никому не говори, что ехал без билета. И про старину Мо не проболтайся. Он вам, ребятишкам, старается помочь, чем может.

— Я не проболтаюсь, сэр. Честное слово, не проболтаюсь.

— Только не забудь, Боб… Неспокойно мне за тебя.

— Да всё в порядке, сэр.

— Здесь очень холодно. Эта одежонка на тебе — сквозь нее горох просыплется. С утра здесь снег шел. Смотри будь осторожен. Зря не выходи. Не замерзни. Узковат ты в груди, паренек. Что мама-то твоя говорит?

Сэм вздохнул и посмотрел в сторону.

— Не одобряет? И я не одобряю. Послушай, Боб, я отвезу тебя назад. Лучше пойду на этот риск, чем оставлю тебя здесь одного.

Губы у Сэма сжались в прямую линию:

— Я не хочу возвращаться.

— Я тебя честно предупреждаю: если услышу, что разыскивается мальчик и ты подойдешь под описание, я им скажу. Мне-то что, мне от этого пользы не будет, но тебе, сынок; может быть большая польза. Я не скажу, что ты ехал бесплатно в багажном вагоне, а скажу, что видел, как ты сошел с поезда на этой станции.

— Но это нечестно.

— Нет, честно. Честнее быть не может. Возьми-ка вот два пенса. Купишь себе билет на узкоколейку. И уж там сойдешь, где сам решишь. Эти поезда так медленно идут в гору, что хоть цветочки рви из окна. Но только на мостах не сходи. И когда через лес будешь ехать, ни сходи. Не делай ничего сгоряча.

— Да вы не беспокойтесь.

— Вот тебе пара бутербродов. Мне не захотелось, Засунь их под рубашку и съешь попозже в зале ожидания. Побудь там до прибытия своего поезда. И не вздумай в такую погоду голосовать на шоссе. Купи себе билет за два пенса и будешь иметь полное право сидеть в зале ожидания. Там должна топиться печь, а если нет, то попроси, чтобы затопили.

Поезд остановился. Холод снаружи был отчаянный.

Двенадцать

Наконец все угомонилось. Только ветер никак не стихал. Разошлись люди. С резким свистом ушел поезд. Назад в Мельбурн, назад к Уикем-стрит. Прочь от черных гор. В жизни Сэма не было еще такого черного дня. Такого холодного, такого промозглого. Может, это самый холодный день в истории?

Поезд с перевала, изрыгая клубы дыма и шипя паром, все не шел. На платформе одиноко стояли молочные бидоны. В своих клетках никли под дождем грустные цыплята. А горы вокруг высились такие черные. Такие мрачные и грозные. Лес по склонам был чернее ночи, а сверху на него давило тяжелое, хмурое небо, и огни в окнах по ту сторону шоссе светились как желтые дыры, хотя было только два часа дня.

Уж лучше бы он поехал к морю!

Горы — это не для Сэма. Ну конечно, не для Сэма! Он же здесь совсем чужой. Он здесь один как перст. И ему не по душе эти клочковатые, мятущиеся тучи, что несутся по небу, громоздясь друг на друга, будто живые. И высокие деревья, содрогающиеся под ветром, словно их трясут за корни злые великаны.

Дверь в зал ожидания была закрыта.

Он потянул за ручку и заглянул внутрь. На блекло-зеленых стенах плясали яркие отсветы огня. Сэм открыл дверь пошире и встретился взглядом с молодой женщиной, держащей младенца у круглой белой груди.

Как она была прекрасна! Словно на старинном портрете. Сэм вовсе не собирался на нее глазеть, но он никогда не видел ничего подобного: грудь была молочно-белая, наверно, мать вся с ног до головы была из молока, которым она кормила младенца.

— Прости, пожалуйста, это дамская комната, — сказала женщина. — Ты что, читать не умеешь?

— Извините, — сказал Сэм. — Да, да. Извините меня.

И весь сгорая от смущения, красный как рак, он захлопнул дверь. Но над дверью, как ни щурься, было ясно написано: «Зал ожидания». А вовсе не «Дамская комната». А на той стороне, за линией, за маневровыми путями, было видно открытое шоссе. Дорога. Куда она ведет? И почему он туда смотрит?

Сидит женщина и кормит младенца… Столько в ней изящества, столько красоты, а ведь сама еще просто большая девочка. Вроде взрослой Роз. Кто знает, может, и у взрослой Роз тоже где-нибудь там в задней комнате был ребенок, только Сэм его не видел?

А что…

Вдруг она сейчас выйдет? Что ему тогда делать, если она появится здесь? В какую сторону смотреть? Куда уйти? Что он ей скажет? Ах, извините, мадам. Извините. Я вовсе не глядел. Я ничего не видел. Но он же видел. Видел!

На доске объявлений было прибито расписание поездов. Сэм внимательно разглядывал его, с трудом разбираясь в цифрах и строчках. Ближайшего поезда на перевал было еще ждать да ждать. А укрыться ему негде. Не мог же он полтора часа торчать в уборной. Да он совсем окоченеет. Он там уже и так натерпелся. Неужели они там никогда не убирают? Должно быть, у железнодорожников руки не доходят. А болтаться столько времени на платформе безо всякого дела он тоже не мог. Даже если бы не было этой женщины с младенцем, он все равно не высидел бы на месте целых полтора часа. Это же целая вечность! Мальчишка должен двигаться. Мальчишка должен куда-то идти.

Сэм спустился с платформы, прошел длинным подземным переходом и очутился на шоссе в сырой холодной полутьме. С насыпи со стеклянным звоном стекала вода. Всюду грязь, на дороге сплошное месиво — следы проехавших телег и грузовиков. Воздух как лед. Казалось, здесь такое место, где прекращается жизнь, где никогда не наступит завтра, куда люди приходят умирать. И звери, наверно, собираются тут на безмолвных полянах и тихо тают в воздухе. Так тяжело на душе. Как будто тебя вот-вот проглотит глубокая безнадежность. Дождь со снегом. Тут должны быть и могилы. Здесь лежит Вера. Здесь лежит Надежда. Здесь лежит Милосердие. Здесь лежит бедный глупый Сэм…

Ну, так как, Сэм? Сдаешься? Едешь домой? Опускаешь руки и говоришь миру: «Ты победил. Ты вон какой большой. Ты играешь нечестно».

Он чувствовал снег на носу и даже на пальцах, когда проводил по волосам, но не видел, только дыхание облачком срывалось с губ и таяло. И все-таки это был снег. Настоящий снег падал вокруг него — или он не заметил, как вошел в картину, висящую на стене?

За пазухой у тебя два бутерброда с сыром, а в кармане десять пенсов, и твоих башмаков, Сэм, хватит миль на пятьдесят. Ничуть тебе этот снег не повредит. Вспомни-ка эскимосов. У них снег подают к обеду вместе с жареным тюленьим мясом и приправой из трав.

Снег, Сэм. Настоящий снег!

Волнуясь, все еще не веря, что это наяву, Сэм протянул ладонь.

Вот он кружится в воздухе. На самом деле. Тот же, что на горе Эверест. Тот же, что на Южном полюсе. Куда же он девается, когда достигает земли? Мгновение, и его нет.

Белые хлопья в воздухе все гуще, гуще и гуще… Наглядись хорошенько, Сэм! Подумать только! Легкий, как перышко, мягкий, как пух, и плотный, как стена. Но через эту стену можно пробежать. Будто летишь, будто взлетел высоко-высоко в воздух.

Будто ты — птица, а снег вокруг — облака. А что, мог бы я взлететь, если бы захотел?

Смотрите же, смотрите! Повсюду снег! И я, Сэм, весь в снегу! За свои четырнадцать лет четыре месяца и девять дней я никогда еще не видел снега. Никогда! Никогда! Никогда! Ух ты! Ну кто бы поверил! Здесь идет снег! Я-то думал: чтобы увидеть снег, уж не знаю сколько миль надо проехать, может, тысячу, может, миллион.

Эй, кто тут есть? Настоящий снег! Я никогда еще не видел снега.

Да посмотрите же вокруг!

Снег повсюду. Побелил землю. Кружится в воздухе. Словно это миллионы цветов, миллионы лепестков. Словно это крылышки миллионов бабочек, но только еще мягче и нежнее. Снег летит, такой мягкий-мягкий.

Почему об этом никогда не говорят? Почему этому не учат в школе? Что бы им сказать:

«Высунь-ка, друг, наружу свой нос и узнай, что такое жизнь».

До чего же снег красивый! И какой чистый! Как приятно ловить его руками!

— Эй, мистер! Настоящий снег!

— Да, мальчик. Настоящий снег.

— Ужасно красиво. Ведь правда красиво?

— Глядя на тебя, я бы сказал, да. Красиво. Но сойди-ка лучше с проезжей части. Другой бы на моем месте мог бы и не остановиться. Будет ехать мимо какой-нибудь болван на полной скорости, вместе того чтобы дома сидеть от греха подальше.

Раскачиваешься, зацепившись одной рукой за гибкое деревце, туда-сюда, с носка на пятку, и смотришь, как снег обрушивается каскадом вниз, точно карты из колоды, и растекается, точно волнующееся море. Сэм улыбается, кусает губы, и от волнения к горлу у него подступают слезы.

Ух!

— Скажите, а здесь часто идет снег? — приходится кричать, потому что звуки приглушены, словно бы тонут в мягком. Человек в кабине грузовика может не расслышать, а очень важно, чтобы расслышал. Сэму надо поделиться.

— Примерно раз в семь лет, мальчик.

Вот это да! Подумать только, какая красота валится с этого огромного страшного неба!

Да это гениально!

Подумать только! Всего раз в семь лет!

Подумать только! И именно сегодня, когда здесь он!

Подумать только! Такой снег!

— Полезай-ка ты лучше сюда ко мне, мальчик, — сказал человек. — Слишком долго оставаться под снегом все же не стоит.

Сэм, это ведь тебя приглашают.

А ты не ослышался?

Интересно, что это за машина такая, «форд» или «шевроле»? Кузов деревянный? Из досок с брезентовым верхом? Машина мелко дрожала, словно холод добрался и до ее скрипучих суставов. На переднем стекле налипла кучи снега.

— А куда вы едете, мистер?

— В Монбалк.

Сэм медленно покачал головой:

— Это где, мистер? Это в Гипсленде? За перевалом? Ах, смотрите… Снег перестал падать.

— Мальчик!

Голос стал строгим. Лицо у человека было морщинистое, и лет ему по виду было очень много. А может, таким его сделали долгие дороги и жизнь среди гор.

— Да, сэр, — отозвался Сэм.

Дверца с пассажирской стороны приоткрылась. С земли до нее было очень высоко.

— Залезай.

Может, это «остин», а может, «бьюик»?

Сэм закинул длинную ногу и полез. Вот это да! Забрался и сел рядом с водителем на сложенном холщовом мешке. Внутри тоже был снег. День чудес! Сэму случалось ездить в автобусе по Кентербери-Роуд, но это совсем другое дело.

— Ух!

— Затвори дверцу.

Сэм с силой хлопнул дверцей. Может, это «рено», а может, «эссекс»?

— Нет, — сказал человек. — Это не в Гипсленде и не за перевалом. Но вообще-то в том направлении.

— Смотрите, снег… Снег пропадает. Посмотрите, он тает. Разве он не останется?

— Может, и останется. Трудно сказать. До вечера еще далеко.

Сэм сидел в кабине. Прямо перед ним, рукой можно достать, ветровое стекло. Конечно, это не легковая машина, но все-таки машина. На дне кузова валяются капустные листья. Вот рулевое колесо. А вот часы. А это рычаги, на которые нажимает водитель.

Здорово!

— Мальчик, — сказал человек. — Давай напрямик. Ты не из рыцарей большой дороги?

Внутри у Сэма что-то дрогнуло. Неужели у него такой отчаянный вид? Голос сорвался на фальцет:

— Вы хотите сказать, что я разбойник?

— Разбойник? Нет… Я хочу сказать, может, ты живешь на дороге? Может, ты бродяга? Может, ты сезонник?

Сэм подумал.

— Да, — ответил он. — Я сезонник.

— А где же твоя скатка?

Сэм посмотрел на него и тут же сконфуженно опустил глаза на рычаги, что торчали снизу между голых досок. Так вот всегда и бывает. Он об этом и не подумал. А взрослые сразу всё замечают. Только зазевайся на минуту и сразу попался.

— Где твое одеяло, мальчик? Где твой котелок? И где твоя шляпа? У тебя должна быть шляпа. И где твой чай, мука и сковородка?

Сэм только кусал губы.

— И давно ты стал сезонником, мальчик?

— Со вчерашнего дня, сэр, — вздохнул Сэм.

— Господи… Неужели же ты не мог подождать, пока немного потеплеет?

Сэм отвел глаза. Человек был абсолютно прав. Выбрал времечко для начала!

— Меня зовут Хопгуд, — сказал человек. — А тебя?

— Сэм.

— На Сэма ты похож, но сегодня уж такой день, что, пожалуй, довольно доказывать, что ты мужчина. Я отвезу тебя домой.

Сэм вскипел, о, как в нем все заклокотало!

— Нет! Вы этого со мной не сделаете! Мне четырнадцать лет! И я к вам в машину сел, только чтобы укрыться от снега.

Жилистая рука схватила Сэма и удержала на месте. Она была поразительно сильна, эта рука. Один нажим пальцами, один поворот кисти — и Сэму пришлось бы накладывать шины.

— Не к тебе домой, Сэм. Ко мне.

Железная хватка разомкнулась, и у Сэма внутри тоже все отпустило, словно развязались болевые узлы. Некоторое время он сидел растерянный, поглаживая пострадавшую руку, потом посмотрел на мистера Хопгуда и улыбнулся. Странный он все-таки человечек. Сколько же ему лет? Все двести? Или он такой просто оттого, что живет под открытым небом, не прячась от солнца и дождя?

— Я еще никогда не сидел в кабине рядом с водителем, — сказал Сэм.

Тринадцать

Тот день навсегда остался у него в памяти особняком, черно-белой картинкой среди пестрых дней. Таким он запомнился Сэму: черно-бело-серым, но вовсе не мрачным. Неожиданным — так будет вернее сказать. Как если встал человек утром, раздвинул шторы спальни — а за окном такое, дух захватывает! В шесть часов утра, заспанный, с сонными глазами, посмотришь в окно, и оказывается, твой дом плывет по морю среди айсбергов. Что-то в этом роде — такое же диво, такое же небывалое зрелище.

А дорога-то все крутила, и вихляла, и взбегала вверх, и скатывалась вниз, и деревья стояли такие голые, черные, высокие. И столько их, такая уйма деревьев, и все такие высокие и прямые, будто тысяча мачт раскачивается в бурю на палубах тысячи кораблей. Похоже на огромную гавань, куда набились корабли со всего света, из всех портов, какие только можешь припомнить: из Фритауна, Рио-де-Жанейро, Владивостока. Из таких мест, которые даже не знаешь, как пишутся. Вот так это было. Потрясающе. Если посмотреть вверх, на вершины, если высунуться и задрать голову, то как-то терялось ощущение твердого мира: казалось, под тобой и вправду прогибается зеленая волна, а над тобой на острие мачты висят разверстые небеса.

Собственно, ничего особенного не происходило, особенного ничего, но все вокруг Сэма плыло и кружилось. Вот так сидеть в кабине, сидеть в кабине рядом с водителем, видеть снег, и вершины гор, и долины, и деревья и ехать, ехать… Ехать неведомо куда, даже представить себе невозможно, в какие края. Ехать под уклон и в гору со скоростью сорок миль в час, не крутя педали, — ничего подобного с Сэмом во всю его жизнь не происходило.

Ничего, подобного этому. Такое случается только однажды, а дважды не бывает. Достигаешь этой точки, и все, что было прежде, как бы отменяется, отходит прочь. Полное попадание. И возникает предельный, срывающийся вой самолетного мотора, словно набирает звук сирена, отчаянная, предупредительная сирена, истошная, обезумевшая. Она возвещает, что вот он настал, этот день, этот час, час настал!

Возникает пронзительный визг пропеллера, превысившего допустимый предел оборотов, и давит панель управления, давит с такой силой, что кажется, живому человеку не выдержать, живой не вытерпит, и вибрация пересиливает все живое, словно газы атмосферы превращаются в камни и камнями побивают тебя насмерть, потому что час настал.

В голове у Сэма кричали отдаленные голоса. Он-то все отлично слышал.

— Что с Сэмом? Бог мой, вытащите его оттуда.

— Да сделайте же что-нибудь.

— Подвиньте его, слышите? Подвиньте его кто-нибудь. Вытащите его как-нибудь из-под панели управления.

Сэм чувствовал, как чьи-то руки тянут его, рвут на части.

— Не троньте меня, — застонал он. — Дайте умереть на своем месте.

Но они не слышали, потому что наружу звуки не вырвались.

— Сэма подстрелили. Всё в крови.

— А, черт, нам не выйти из этого пике. Двести сорок узлов!

— Мэлколм, выведи ты нас из этого пике бога ради!

Сорок миль в час, представляете? Нестись с такой скоростью! И не в поезде или там еще как, когда вместе с тобой другие люди, а в настоящем автомобиле, сидя рядом с водителем, который ведет мотор по петляющей горной дороге. Только ты и он, и больше никого. И эта мощь, и скорость, и вой, и лязг, и тряска — о упоение! — и все это происходит здесь, сейчас, с тобой, покуда мистер Хопгуд вдруг не восклицает: «Бог ты мой, эдак и убиться недолго!» — и картинно сбрасывает скорость.

Деревьев пять, а может, даже шесть надломило, как спички, под тяжестью снега, повалило поперек дороги.

— А ну вылезай, — сказал мистер Хопгуд, и они вышли из кабины, вылезли оба. Сэм спрыгнул на дорогу, восхищенно смеясь, и стал тянуть колючие ветки к земле, стряхивая снег, а потом отпускать, и они хлестали его и обдавали брызгами и осыпали листьями и обломками сучьев. Это была жизнь — без риска и отваги, но все-таки жизнь. А ниже на склонах и вверху над обрывами то тут, то там с пушечным гулом ломались деревья и снег обрушивался вниз неожиданным белым водопадом.

Сэм кричал:

— Вы только поглядите!

О, какое сказочное зрелище, какой восторг, — стволы деревьев, ветви, листья качаются грациозно, тяжело и мечтательно, словно перегруженные суда на океанских волнах. Похоже на шторм, на бурю и упоительную опасность где-то там, на краю земли, у мыса Горн, например, где они на самом деле. Или снятся или мерещатся, но какая разница, лишь бы и тебе оказаться там, и тебе принять участие. О, какой удар по всем твоим пяти чувствам, какое оглушительное смятение, о дивное царство причин и следствий! А там — поглядите! — серые клочья тумана несутся поверху и понизу, словно призрачные обрывки, словно духи с секретным заданием, вбираются в древесные кроны и пропадают или же в ином обличий выползают где-то в новом месте. Потрясающе! Потрясающе! Вокруг все черное, белое, серое, грозовое, и все несется, и раскачивается, и крутится, и гнется, будто сама жизнь вдруг разбежалась и вылетела из тени на свет.

О небывалый день, и как случайно Сэм его нашел, как легко мог бы пропустить. Один раз свернуть не влево, а вправо и один раз сказать другое слово, встретить другого человека, и ничего бы этого не было. Был бы сейчас Сэм совсем в другом месте…

Итак, маленький «Тайгер-Мот» стоял против ветра и весь гудел, гудели парусина, и тяжи, и дерево в струях воздуха, разгоняемого пропеллером (ты бы мог быть в армии, или во флоте, или еще где-нибудь, но ты здесь, здесь, здесь), и, как жирная гусеница, из передней кабины поднялся и полез через борт летный инструктор в комбинезоне. Не спеша, как черная личинка. Вылез, встал, потянулся, выгибая спину и отстегивая сумку с парашютом. Потом, стоя на заиндевелой траве, стянул с головы кожаный шлем, снял рукавицы, и Сэм знал, что это значит. О господи, конечно, Сэм знал, что это значит.

— Давай, Клеменс. Машина твоя. Подымай ее в воздух.

И зашагал прочь инструктор в комбинезоне — Эванс, лейтенант авиации, Королевские Австралийские военно-воздушные силы — и даже ни разу не оглянулся. И пошел и пошел, все дальше и дальше, и мир вокруг Сэма становился все шире и больше, чем прежде.

А инструктор сделался совсем маленьким. И далеким. Как муравей в беспредельности.

И остался Сэм один-одинешенек, и тело ему изменило, и дух изменил, и сидит он сиротливо в своем маленьком аэроплане, на котором ему нужно сейчас оторваться от земли.

Твоя очередь лететь, Сэм. Лети один, Сэм. Лети самостоятельно. К этому тебя привели все минувшие годы. К этому приготовила тебя вся твоя жизнь. Все мечты, и стремления, и неизбежность. Теперь лети самостоятельно, в одиночестве, как Берт Хинклер, на своем аэропланчике, — Хинклер, который упал и разбился насмерть в горах Италии, когда тебе было пятнадцать лёт и девять месяцев.

— Господи, — сказал Сэм, — помоги мне.

Сэма бьет дрожь, нервы в ногах дергаются, язык высох и распух, гром в ушах все оглушительнее, и все властнее воспоминания…

— Почему в авиацию? — спросила мать. — Да возьмут ли они сына вдовы, Сэм? Нашел бы ты себе занятие безопаснее, Сэм. Чем тебе армия плоха? Худо ли быть солдатом? По крайней мере, на земле есть надежда уцелеть.

— Буду летчиком, — сказал Сэм, — летчиком, и больше никем. Это не упрямство, не эгоизм, не дурь. Буду летчиком, потому что я вообще для этого на свет родился.

— Никогда не слышала такой чепухи. Сэм, ну что за чепуху ты говоришь?

— Мне всю жизнь только это и твердили. Что я должен быть мужчиной. Сжимать крепче зубы. Умереть, потому что я свободен, а другие нет. Вырасти героем. Нот я и хочу стать героем.

— Бог знает что ты говоришь, Сэм. И откуда только у тебя такие мысли?

— Не хочу, чтобы мне пропороли брюхо штыком. Я хочу умереть, сохраняя достоинство. А не истечь кровью в жидкой грязи.

— Почему в авиацию? — спросил офицер на собеседовании. — Почему сюда, когда у вас образование девять классов и ремесло? Диплом техникума по столярному делу! Разве это подходящая академическая квалификация? Лесоповал. Работа на ферме. В одиннадцать лет торговля газетами на улицах. Да господи, парень, разве это образование? Наши требования записаны черным по белому. У нас вон сколько студентов из колледжей и с университетскими дипломами дожидаются месяцами в очереди, когда можно будет приступить к тренировкам. Ну что вы против них можете предложить? Вы с вашей подготовкой научные предметы не осилите, и весу вам не хватает добрых двадцати фунтов по вашему росту и сложению. В стрелки вы не годитесь, таких долговязых в башню разве что колесом закручивать. Штурман из вас, без математики, не получится. Мало ли что явились сюда и глаза горят, это еще не основание. У вас не было условий, вот что. Никто вас за это не винит и не осуждает, но факт есть факт, фактам надо смотреть в глаза. Из таких, как вы, не выходят летчики. Можете мне поверить, вы в летчики не годитесь.

— Я буду летчиком, летчиком, и больше никем.

— Вот никем и будете. Мы можем выбирать из самого цвета нации. Вы уж простите меня за прямоту. В пилоты мы принимаем избранных. Другие не годятся.

— Вы меня примете, — сказал Сэм. — И я опережу всех. Это я вам говорю.

— Почему в авиацию? — спросил летный инструктор. — У тебя что, влиятельные знакомства, Клеменс? Дядя в департаменте военно-воздушных сил? Кто тебя устроил в летную школу? Почему не во флот? Или в Красный Крест? Или в саперы? Тебе бы тачку в руки, на ноги сапоги с подковами. Шестьдесят курсантов приняли, и кого же они мне дают? Новый подвид: обе руки левые и четыре ноги, все левые тоже.

Но летный инструктор вылез из кабины, стянул рукавицы и ясно произнес:

— Давай, Клеменс. Машина твоя. Подымай ее.

И оставил Сэма одного под синим стеклом небосвода.

Вот так, вдруг.

Настает невероятное. В руках у Сэма — руль аэроплана, а ведь он ни разу не водил автомобиля. И даже мотоцикла. Не управлял до этого ни одним самодвижущимся механическим объектом. И вот теперь стоит допустить хоть одну непоправимую ошибку, и поплатишься жизнью.

Наземные тренировки. Когда же они всплывут в памяти, вынырнут из тумана? Ты заучивал слова, Сэм, и повторял движения, покуда не затвердил их как попугай, покуда не стал выполнять все действия, как марионетка, покуда они не стали выполняться твоими руками сами, сознаёшь ты это или нет. Так тебе было велено: тренируйся, пока движения не сделаются непроизвольными, пока все не пойдет, как надо, даже если ты разучишься считать до десяти. Повторяй их наяву. Повторяй их во сне.

А инструктор? С тобой не он, а его устрашающее отсутствие. Будто собрался говорить речь перед пустым залом. Будто опять потерял маму на распродаже в большом универмаге, как когда-то в три с половиной года.

— Мама, мама, мамочка! Где моя мамочка?

Бросаешься из стороны в сторону, плачешь, натыкаешься на огромных темных людей, чьи лица где-то там наверху, где светло.

— Где моя мамочка?

Горе, страх, отчаяние…

Пустая кабина впереди. Широкое поле заиндевелой травы вокруг. Над тобой неизмеримая светлая высота. А инструктора нет.

Ты один, Сэм, все мироздание с его законами объединилось против тебя. Ручка управления у тебя в одной руке, дроссель в другой, под ногами дрожит рулевая передача, точно нитка, на которой дергается змей в высоте. Все орудия твоего уничтожения у тебя в руках, ты сам их приведешь в действие. Шесть часов пятьдесят минут учебного времени. Довольно этого, чтобы стать летчиком? На сколько больше понадобилось, чтобы научиться ползать по кроватке?

То ли дело сидеть в щели, съежившись, втянув голову в плечи, стараясь слиться с почвой, спрятаться в углублении, зарыться поглубже, подальше, где теплая, коричневая, надежная земля… А здесь все ненадежно. Некуда податься, негде спастись. Здесь нет мамы.

На тебя льется свет, Сэм, зеленый и бестелесный, словно бы ниоткуда, сверкающий в заиндевелой траве. Пошел, говорит тебе свет. Вырули на ветер, давай полный газ и лети, говорит свет. Разве ты не летчик? Если есть на этот счет сомнения, перекинь ногу через борт, вылезай и уступи место другим.

Синее стекло небосвода, индевелая трава, и пустота, и страх, и бестелесный зеленый свет. Но ты хотел умереть с достоинством. Не для Сэма штык. Не для Сэма окопная нош, и вспоротое брюхо.

Выруливаешь на ветер, разворачиваешься, в пропеллере словно взрываются крошечные петарды, кончики крыльев трепещут, словно птичьи перья, — «Тайгер-Мот» выруливает на ветер.

Пошел, Сэм!

Какой позор будет, если инструктор возвратится к нему, шагая по траве, с каждым шагом становясь все больше и больше.

Почему в авиацию, Клеменс? — скажут ему, когда будут с позором выгонять из летной школы. Почему надо было сделать такую пакость людям, которые хотели вырастить из тебя мужчину и предоставили тебе все возможности, хотя и очевидно было, что зря. Идет война, брат, ее нужно выиграть. Вот ты и дай, кому надо, спокойно заниматься этим делом. Мы предупреждали, что ты не годишься. Предупреждали, что из таких, как ты, летчики не выходят.

И вот ты с грохотом разгоняешься по траве. Боже мой! Разгоняешься, не глядя, со слепым вызовом.

А в небе туман, и в мозгу у тебя туман, и в глазах тоже туман. Вокруг все черное, белое, серое, все грозовое, и все несется, и раскачивается, и крутится, и гнется, и летный инструктор идет вдоль фюзеляжа и берется за борт кабины, и костяшки его пальцев выступают, белея.

— Очень хорошо, молодой Сэм. Право, очень хорошо. Для первого самостоятельного вылета — отлично. Будешь летчиком. Доволен?

О, потрясающее осуществление!

Потрясающий день, навсегда — особняком, навсегда — картинка в рамке с черно-белыми краями.

За перевалом, будто читаешь захватывающий рассказ о героях-землепроходцах, и на склонах, и в долинах, и в деревнях снег все гуще, плотнее. Часы уходят на то, чтобы прорваться сквозь заносы. Мужчины орудуют топорами и поперечными пилами, двигаясь красиво и размеренно, как танцоры под стук барабанов. Где у мужчин не хватает сил, ломовые рабочие лошади тянут железные цепи, перетаскивают обломанные стволы, из ноздрей у них валит пар, словно подошло время драконов и со дня на день ожидается святой Георгий.[9] Детишки кидаются снежками, и кричат как полоумные, и лепят снеговиков в шляпах и с рядами пуговиц по пузу, совсем как на картинках в английских книжках. Неужели это страна, в которой он родился и вырос?

— Ух ты! Мистер Хопгуд, ведь это в семь лет раз!

— Нет, Сэм, во всю жизнь раз. Я такого никогда не видел.

Но знаете, это было так утомительно. Он совсем обессилел.

— Хотите бутерброд с сыром, мистер Хопгуд?

— Хочу. Большое спасибо.

У моря в тот день снега не было. Там никогда снега не было, насколько я знаю. Со времен Великого Оледенения.

Четырнадцать

— Открой ворота, Сэм, — сказал мистер Хопгуд, — и запри их за собой как следует. Мы здесь не оставляем ворота открытыми. И потом иди за мной.

Грузовик въехал в ограду. Это был не «вулзли» и не «крайслер». Он думал, может, это «бин». А оказалось знаете что? «Тэлбот»! Вы не поверите. Он все это время нарочно не смотрел и вдруг теперь прочел, вот оно. По рессорам судя, Сэм бы сказал, что 1910 года. Понятное дело, изнутри не угадаешь. А спереди ясно написано: «Тэлбот». Грузовик пропыхтел мимо.

Сэм запер ворота, проверил, чтобы как следует, и пошел по колесным колеям в снегу, пошел, торопясь, вдруг неизвестно почему испугавшись, что отстанет. Глупо, потому что ведь он находился за оградой и ему был виден дом.

Это была ферма. Настоящая ферма. На склоне горы, а вокруг подступал темный лес и проносились облака, и мрачные дали открывались в просветах между ними, точно моментальные снимки. Поле, и на нем что-то росло рядами, похоже, что натыканы палочки. В грядках тускло зеленели капустные кочаны, между ними — темно-коричневая земля и вдоль грядок — полосы снега; откуда-то доносился оглушительный куриный галдеж, ржала лошадь, мычали две коровы, отчаянно блеял козел на цепи, и два черных сторожевых пса носились взад-вперед, гремя железными кольцами по натянутой проволоке, и лаяли до удушья. Тут же прямо из почвы рос странноватый «самодельный» дом: некрашеные стены сбиты из горбыля, под водостоками железные луженые бочки для сбора воды, а над крышей — какая-то необыкновенная дымовая труба, сужающаяся кверху, сложенная из булыжников на глине или побуревшем цементе. И множество фиалок, маленьких, лиловых, на заснеженном густом газоне вдоль дорожки, и розы, и акации, и еще какие-то кусты, усыпанные крупными пунцовыми цветами, жидко рдевшими среди снега. А в глубине — сарай, или как там это называлось, и мистер Хопгуд прямо туда въехал на своем грузовике. Стен там вообще не было, одна только крыша, которая тянулась и тянулась, изгибаясь, подымаясь, спускаясь снова, поддерживаемая древесными стволами толщиной с взрослого человека. Ух ты, чего там только не было, под этой крышей. Во тьме, прячась от непогоды, теснились сотни разных необыкновенных предметов, черных, со свету не разглядеть, с неясными очертаниями. Сэм впервые в жизни так близко видел плуги. Красавцы. Какие-то ржавые машины с ржавыми железными колесами. Меха кузнечные. А это, должно быть, горн. Настоящий горн, как у городского кузнеца, а сверху со стропила свисает кусок стальной, трубы, по нему, наверно, бьют, чтоб звенело громко. И повсюду на толстых ржавых гвоздях висят подковы. А лопат, мотыг, тяпок, вил, грабель и прочего столько, что Сэм в жизни не видел зараз такого количества, рукоятки все из молодых стволов, лощеные, с заглаженными сучками, и все почти прямые. Пирамидами гайки, связки болтов, мотки проволоки и веревки, запчасти от мотора, куски металла и упряжи, топоры, доски, ящики, мешки, трубы, цепи, велосипедные рамы, капканы, ремни, молотки, железные спицы, разводные ключи, иные небывалых размеров, и деревянные тележные колеса, и резиновые автомобильные покрышки, и бочки, и лари, и жестянки, и боже ты мой, кажется, все на свете от самого сотворения мира. Словно открыл заповедный клад в заколдованной комнате, а в нем — настоящие сокровища, а не какие-то там никому не нужные драгоценности. Но само строение удивительное, небывалой какой-то формы. Может, кто-то посадил семечко, заботливо поливал и холил, и оно само выросло, будто огромная тыква, оплетая цепкими, побегами бугры и пригорки и дуплистые деревья? Вот на что это было похоже.

И там под навесом кто-то был. Кто-то стоял между столбов, словно взбежал сюда снизу и внезапно остановился. Вроде бы женщина. Или девочка. Вроде бы с ведром в руке. Лица ее он не видел, возраста определить не мог; угадывал только по легкому чувству неловкости и неправдоподобия, что она тут, что она остановилась на бегу из-за него, из-за Сэма. Как и все остальное, она была не больше чем тенью в этой контрастной картине, открывавшей детали, только если пристально всмотреться. А потом она исчезла. Пропала. Может быть, пригнулась, или ветром се сдуло, или вовсе ее там, по-настоящему, вживе, и не было. Отворилась дверь дома, и из пятен света образовалась фигура женщины. Она ступила на землю, но увидела Сэма и остановилась. Это было странно. Сэму, во всяком случае, это показалось странным.

— Пошли со мной, дружище, — сказал мистер Хопгуд. — Небось чашка чаю будет и тебе в самую пору.

Сэму стало страшно.

— Это Сэм, — сказал мистер Хопгуд. — А это моя жена, миссис Хопгуд, а вон там, за углом, прячется и дурит Салли Хопгуд. Ты не думай, Сэм, она вовсе не такая застенчивая и не такая глупая. У нее на всякий спрос найдется что ответить. И не воображай, будто она нас сейчас не слышит, — у нее уши чуткие, как у кролика. А где Берни? Неужто и сегодня в шахте? Хоть насос-то у него заработал? Я что-то не слышу. Заглядывал к нему кто-нибудь? Мод, я говорил ему, и тебе говорил: когда сыро, когда дождь, не работай. Пусть люди говорят что хотят. Пусть там золотая жила в фут толщиной. Что такое золото, в конце-то концов. А с Сэмом мы встретились на дороге. И хорошо, что встретились. Он помогал мне оттаскивать с дороги упавшие деревья. Пять или шесть мы с ним оттащили до Белгрейва. А там уж вышли спасательные команды. Если бы не Сэм, вы бы меня раньше полуночи не увидели. Лишняя пара рук, это значит немало. Салли! Там в кузове кусок бекона. Неси его в дом. Пошли, Сэм.

Да, это было странно. И мистер Хопгуд был странный. Вдруг совсем другой человек.

— Ну, что скажете насчет снегопада? Ничего себе, а? Лет двадцать, мне думается, мы такого не видели. Как раз как Линде было родиться. Помнишь, ехали на двуколке в Лилидейл? Ну и поездка была, бог ты мой. Только бы пассифлора не померзла. Угадали посадить триста кустов, и на тебе, снег пошел. Ходили, смотрели? Эвкалипты не выдерживают. Столько их попадало, ломаются от груза. Я видел сломанный сук фута в полтора, думаю, толщиной. Крепкая, здоровая древесина, а хряснула пополам, как спичка. Я всю дорогу до дому ехал и думал: может, следующее дерево упадет прямо на нас с Сэмом. Столько их там нависло над дорогой, где мы проезжали. Мокрое место бы от нас осталось. Но все обошлось на этот раз. Отличный бекон! Ну как было его не взять? Салли, под сиденьем там, в газету завернут. Отдохнем немного от бараньей тушенки. Прямо даром отдавали, такие цены. И на капусту тоже. Я нашу опять отдал в больницу. Какой прок от нее, не знаешь? Я вот не вижу больше прока. Столько времени потратили. Столько труда. Шесть месяцев в земле росла. И всё для чего?

Между тем мистер Хопгуд с Сэмом пересекли лужайку перед домом, обошли стоящую женщину, переступили порог, сели на лавку.

— Не покупает никто, Мод. Не покупают, и все. Бог его знает, чем люди кормятся, если даже капусту продать нельзя. Такую капусту везти домой, да еще по такой погоде. Кочан к кочану, крепкие, белые, купили бы, не пожалели. А никто не берет. Ни одного предложения не было. «Отдаю вам ее, — я так и сказал в больнице, — задаром. Даром отдаю, берите. Еще сорок дюжин кочанов. Да, да, говорю, я самый, что на той неделе приезжал, помните? Восемьдесят дюжин капустных кочанов срезал я на продажу в этом году. И все восемьдесят дюжин привез вам. Когда я болею, у меня нет денег на больницы, на докторов, жена моя духов вызывает. Давайте я сам отнесу их к вам на кухню, не выбрасывать же на свалку такую капусту, крепкую, белую, кочан к кочану». Столько трудов затрачено, чтобы ее вырастить, а ведь и они в больнице не могут принимать без конца, даже задаром… Расшнуруй башмаки, Сэм. Страдание не вознаграждается, дружище.

Женщина стояла в проеме открытой двери — черный силуэт на фоне бегущих серых облаков и белого тяжело лежащего на земле снега. Она была крупная, грузная женщина, но не толстая, и все это время она не произнесла ни слова и не взглянула на Сэма. Крупная, больше мистера Хопгуда, много больше. Может, даже в два раза, хотя трудно сказать. Боялся он ее, что ли? Так и сыпал словами, не переводя дух.

— Стало быть, ты капусту не продал? И двух дюжин не продал, чтобы оправдать хоть поездку? Пережег вон сколько бензину, съездил в Мельбурн и обратно. И за обед платил или так и проходил весь день голодным? И за бекон этот. И за все, все платил, там бесплатно шагу не ступишь. И за место на рынке. Сколько же ты привез обратно из тех денег, что с собой брал? Можешь не отвечать, Джек Хопгуд, без тебя знаю. Сам внес кочаны на кухню, отдал даром. А это, ты говоришь, Сэм. Кто этот Сэм?

— Сэм нуждается в друге, — так сказал Джек Хопгуд. — На моем месте и ты бы его там не оставила. Приготовь-ка нам чайку, милая. У нас был тяжелый, долгий день. Мы замерзли и умираем с голоду.

Нет. Он не боялся этой женщины. Может, на белый свет они и были озлоблены, но не друг на друга. Может, их и подмывало орать, вопить и бить кулаками в стенку, но они нащупывали другой путь. Иной раз очень плохо быть маленьким. Взрослым быть, случается, тоже плохо. Но тут вошла Салли с беконом.

Пятнадцать

О Салли, имеет ли что-нибудь в жизни значение, когда появляешься ты? Нет, в самом деле? Ни малейшего, Салли, ни малейшего.

Ты что, хочешь взглянуть на самое себя? Моими глазами? В мягком домашнем свете, совсем другом, чем тяжелый свет снаружи, все очертания стали мягкими и не то чтобы нечеткими, а нежными, хрупкими. И сонными, такими сонными, Салли, что трудно отличить, где кончаешься настоящая ты и начинается то, что я о тебе придумал. Я, например, не могу.

О Салли, не знаю, откуда ты и зачем и что ты собой представляешь, но я нахожусь в этом мире из-за тебя. Пот из-за чего я здесь — а я-то и не знал раньше. Мне отлично видно отсюда завтра, и там ты тоже рядом со мной. А ты знала?

Маленькая Роз и взрослая Роз и все остальное вокруг и в промежутке — все это были только знаки того, что настанет день, когда я проснусь, и — вот она, ты. А тебе никие были знаки, Салли? Ты знала о том, что должен быть я?

Какое странное чувство.

Тогда я было подумал, что это — взрослая Роз. Вот тот день и не состоялся. На самом-то деле он сегодня. Сегодня — тот день, Салли. Сегодня. Сегодня.

Она тогда стояла такая красивая, и волосы у нее бились на ветру, и дождь лил ручьем. Удивительно ли, что я не узнал ее, что принял ее за тебя? Хотя ты ведь на нее не похожа, ну нисколько. Да и как же иначе? Начать с того, что Роз замужняя, это во-первых, замужняя, и все такое. Хотя, по-моему, она желала мне добра, а по-твоему? Но подумать только, взяла себе мои деньги. Надо же. А ведь не возьми она их, и я бы тебя не нашел. Так вот оно и идет. Так все в жизни устроено. Я бы еще долгие, долгие годы ездил по свету, искал бы и сам бы не знал, отчего я такой потерянный, одинокий, не знал бы, что до сих пор так и не добрался до тебя. Или все равно бы добрался, но только другим путем?

А свет у вас тут в кухне есть, Салли? Нам нужен свет. Я не могу тебя разглядеть как следует, как мне хочется. Какое странное чувство. Мне не нравится, когда все такое размытое, такое сонное, трудно различимое. Отдельные картинки, которые я составляю вместе, а сам не знаю, действительно ли это — ты. Но я точно знаю, что ты есть и что ты — для меня, как знаю, что я — для тебя. Потому что мне отсюда все еще ясно видно завтра, и там так и написано: «Салли».

А сколько всего должно было совпасть, чтобы я очутился здесь.

Старый Мо в билетной кассе должен был сыграть свою роль. Может, он вообще ангел, спустившийся с небес на выходной. Может, он сегодня продает билеты, завтра играет на скачках, а послезавтра он епископ где-то там такое. Все, все должно было совпасть так, как оно было. Если бы проводник не дал мне два пенса и не показал, куда идти. Если бы та женщина не кормила ребенка, я бы дождался и сел в поезд. Если бы в уборной не воняло так сильно, я бы вернулся и сидел бы на вокзале и ждал. Может быть.

Если бы снег не пошел. Если бы твой отец не остановил грузовик у обочины. Если бы он продал капусту и поехал прямо домой. Если бы он ее вовсе не сажал. Если бы он собрался на рынок завтра, а не сегодня.

Салли, столько всего должно было совпасть, вся последовательность событий должна была привести меня к тебе и тебя ко мне. Подумай, какая организаторская работа происходила за сценой. Сколько писанины потребовалось. Господь бог трудился сверхурочно.

Если бы я не налетел на трамвай, спрашивается, где бы я был?

Если бы мистер Вэйл еще раз подлатал мне тормоза.

Если бы я не ехал тогда под дождем.

Если бы не размечтался, не распевал какой-то мотив.

Если бы не было скользко, когда у меня заело заднее колесо.

Если бы я проскочил перед трамваем на другую сторону.

Если бы газеты не разлетелись по грязной мостовой.

Прими хоть одно из этих «если», и я бы сейчас развозил свои «Геральды». Прямо сегодня. Шестьдесят четыре газеты в пачке на раме моего старенького велосипеда. Что там часы твои показывают, Салли? Полпятого, если не ошибаюсь? В полпятого я с одиннадцати лет каждый божий день несся под гору по Риверсдейл-Роуд. Я бы несся по Риверсдейл-Роуд и сегодня.

Слышишь, Салли, прошло ровно двадцать четыре часа с тех пор, как я налетел на трамвай. А ты даже не знаешь об этом, не знаешь, что привело меня сюда. Я добрался к тебе за двадцать четыре часа. Вон как…

Если бы я налетел на трамвай сегодня, все могло бы оказаться иначе. Я бы даже снега но видел.

Салли, у меня такое странное чувство. О Салли, кажется, со мной что-то не так.

— Ах, мистер Хопгуд, мистер Хопгуд! Извините меня…

Шестнадцать

Звучали голоса, проникая в его сознание, и внутри у Сэма не было уже ничего, что могло бы отгородить его от их смысла. Но когда именно они звучали, понять было трудно. Может быть, когда-нибудь раньше, потому что Сэм ясно сознавал, что смотрит на людей и их губы не шевелятся в лад со словами. Да, да, довольно странное впечатление — опять что-то «запредельное». Ясно раздавался голос миссис Хопгуд, его не спутаешь, голос ее, а между тем она стояла у плиты, помешивала ложкой в черном горшке и губы ее не шевелились.

— Ужас какой-то, Джек. Никогда не видела, чтобы мальчики теряли сознание, вообще не видела, чтобы так вдруг хлоп — и падали чуть не замертво. Слишком ты легко к этому относишься. Слишком ты благородный господин.

А мистер Хопгуд вроде бы сидел на краю длинной лавки, судя по всему — жесткой, лицо у него было усталое и встревоженное, и не говорил пи слова, хотя голос его наполнил комнату.

— Ничего страшного. Говорю тебе, это от истощения. Мальчик ничем не болен.

— Подбираешь неизвестно кого, Джек. Нет чтобы вперед подумать. Ты ведь о нем ничего не знаешь.

— И не нужно мне о нем ничего знать. На глаз видно.

— Повсюду убийства и всякие ужасы. А ты приводишь человека в дом. Хочешь, чтобы с нами жил. Да он, может, хворый. Или психический. Мне совсем не нравится, как он таращился на Салли. Что, если он буйный? У него какой-то вид… смутный.

— Ты уж остановись на чем-то одном. Не может же у него быть все сразу.

— Нет, правда, по-моему, у него вид придурковатый. Если хочешь знать, он, наверное, дефективный. Смотри держись от него подальше, Салли. Мне спокойнее будет, если ты уйдешь из комнаты, если ты к нему близко не подойдешь, на глаза ему не будешь показываться, пока мы его не выпроводим. Имей в виду, я тебя предупредила. Будь с ним осторожна. Никаких поблажек ему не делай. Они знаешь какие хитрые. Как лисы.

— Ну что за глупости, Мод! Хороший мальчик. И все у него в порядке.

— А ты видел, в каком он был состоянии? Разве хороший человек доводит себя до такого? Похоже, он из-под замка сбежал. Может, его держали в смирительной рубашке. Ничего он тебе об этом не рассказывал? А ты что, не обратил внимания на его вид? Понять не могу, ну как можно не замечать такие вещи? Джек, ведь это же опасно. Привез его в дом. Мы живем на отшибе. Кого будем звать на помощь? Может, за его голову цена назначена.

— Да что с тобой, Мод? Один мальчуган, а нас четверо.

— Они когда буйствуют, в них силы на десятерых взрослых мужчин, сам знаешь. И ничего при нем нет, ни бумаг никаких, ни меток. Ты говоришь, Сэм его зовут. Какой такой Сэм? Откуда?

— Голодный мальчик. А так у него все в порядке.

— Но у него же были бутерброды! Ты сам сказал. Ты говорил, один бутерброд ты съел. Счастье, что не отравленный. У тебя концы с концами не сходятся. С каких пор ты отнимаешь пищу у голодных детей? Здоровые люди не падают в обморок. Здоровый мальчик никогда в обморок не упадет. У него, наверно, диабет. А может быть, чахотка. И у него были деньги в кармане. Целых десять пенсов. Где он их украл? Небось больше, чем ты привез из своей поездки. Не из твоего кармана вытащил, надеюсь? Салли, я тебе сказала — отправляйся в свою комнату и не выходи, покуда мы тут не наведем ясность. Он, наверно, сбежал из сумасшедшего дома, или из исправительной школы, или из больницы. И скитается уже много дней, живет воровством.

— Мальчик чистый, здоровый. Хороший. Там в снегу он был красивый.

— Красивый? Надо же сказать такое!

— Потому что правда. Я-то видел его в снегу, а ты нет. Он ликовал.

— Ну, понесло тебя, Джек. Человек может «ликовать», а через двадцать минут перерезать тебе глотку.

— Всю дорогу. Для него это все было — событие, каждый новый поворот. С ним я совсем по-другому увидел наши горы. Бог с ней, с пассифлорой. Жалко, конечно, что она погибла, и жаль, что опять у меня ничего не получилось, надо было укрыть ее, моя вина. Но день, проведенный с Сэмом, вознаградил меня за всё.

— Что это ты вдруг прибедняешься?

— Ничего я не прибедняюсь, и с Сэмом ничего опасного не случилось. Сытный ужин да теплая постель, и завтра он будет в порядке. Да он слышит нас, я знаю, Слышит каждое твое слово. Так что, пожалуйста, учти это.

— Слышит еще не значит понимает, Джек. Да он вроде и на иностранца похож. Сохрани меня бог, я ему худа не желаю. Но и с нами чтобы худо приключилось, и бы не хотела.

В комнате было трое, но третьим была не Салли. Третьим был парень лет восемнадцати-девятнадцати, невысокий и худой. Он сидел на деревянной скамье, откинувшись спиной к стене, и пил из большой бурой кружки, окутанной паром.

— Я думаю, надо копать выше по ручью, — сказал парень, но Сэм ничего не понял, да и голос зазвучал как-то иначе, словно бы это говорилось сейчас, а не в другое время. — Я думаю, в этом направлении надо двигаться.

— Ты пойдешь в том направлении, какое я тебе указал, и больше пи в каком. И ты не будешь больше работать в шахте, когда льет дождь. В овраге полно ручьев, ты знаешь. Под почвой еще больше, чем сверху. И они и дождливые дни несутся с бешеной силой. Тебе это известно. Отлично известно. Тебе говорили. Скажи спасибо, что жив.

— Папа.

— И то чудо, что удалось тебя вырастить до этого возраста. Теперь уж я не собираюсь проигрывать бой.

— Он нас слышит, папа. По-моему, он все слышит. По-моему, он глядит на тебя.

В комнате горела желтая керосиновая лампа, окно за сетчатой занавеской было как черная дыра. Видно, наступила ночь. Комната была странная, вроде пещеры, топором вырубленная. Грубо тесанные стропила под крышей. Огромный камин в виде трубы, сложенный из округлых булыжников, и прямоугольная железная плита, такая же, как дома у мамы. Стол, сколоченный из досок и выскобленный до медвяной желтизны. Кресла с вытертой старой обивкой, с деревянными подлокотниками в чехлах. Вдоль стен — деревянные лавки. И кушетка, длинная, жесткая волосяная кушетка под выцветшей обивкой, на ней лежал Сэм. Под головой у него была подушка, а с краю, чтобы Сэму не скатиться и не упасть, сидел мистер Хопгуд.

Сэм не знал, что сказать. Если женщина так о нем думала, надо было уходить. А уходить но было сил, и чувствовал он себя плохо, и ночь на дворе. Ночь на дворе, и снег на земле.

— Ну, что, миленький? — спросила миссис Хопгуд. — Очухался? Знаешь, как ты нас всех напугал.

Сэм отрицательно покачал головой.

— Что ты?

Сэм опять покачал головой.

— Подсади его повыше, Джек. Откинься на подушку. Берни, подложи Сэму за спину еще одну подушку. Вот так, миленький. Вот тебе миска вкусной бараньей тушенки и добавка будет, если захочешь. Может, помочь тебе, миленький? Сам управишься, да? И потом — сразу в постель.

Глаза Сэма наполнились слезами.

Ему было непонятно.

Но Салли действительно в комнате не было, и видеть он се не мог.

Семнадцать

Наверное, это пробуждение было приятнее, чем накануне. Было тепло, по крайней море сначала, и чисто. Правда, вытянув ногу, он задел что-то под одеялом: остывшая грелка. Это бы еще полбеды, но дело в том, что там в ногах вся постель оказалась такой же жгуче холодной, как воздух вчера на перроне, когда он вышел из поезда. Сэм в ужасе поджал ногу.

На душе у него было неспокойно, неясно, и сразу припомнилось почему. Воспоминания сами роились в голове. Сложить их в одну картину было нетрудно. Они сами сошлись все вместе одним темным, мрачным, гнетущим роем. Какие ужасные вещи она о нем говорила, совершенно ужасные. И пусть потом она хлопотала над ним, накормила, уложила в постель, все равно, что бы ни было потом, сначала ему нанесли обиду. Из-за этого ему еще и сейчас хотелось плакать, хотя целая ночь пролегла в промежутке. Что она о нем говорила! Как его обзывала! Слова ранят больше, чем палки, камни и трамваи.

Светало. Окошко напротив посерело, занимался день. Начали проступать отдельные предметы, похоже, будто в этой комнате раньше жила какая-то девочка, которой теперь нет. Она, наверно, ушла отсюда. Наверно, и Сэму тоже пора отсюда уходить. Вылезти из постели, тихонечко одеться и уйти.

А куда? Куда уйти? Опять надо принимать решения. Кто же их будет принимать? Кто-то или Сэм?

Жалко, правда, Салли, плохо с ней получается, но через десять лет он к ней вернется. Вернется и скажет: «А вот и я, Салли. Возвратился. Я все время помнил. Все эти годы, каждый день я шел к встрече с тобой. Я не злодей, Салли, и не сумасшедший. Все, что твоя мать обо мне говорила, неправда. Я просто Сэмюель Спенсер Клеменс, знаменитый летчик, ну да, тот самый, первый беспосадочный перелет через оба полюса. Об этом во всех газетах было (и в «Геральде» тоже) и в кинохронике. Видела, наверно? Я уже был здесь однажды, много лет назад. Тогда шел снег, и тебя услали из комнаты, чтобы ты не запачкалась, не заразилась. Сэмюель Спенсер Клеменс, тот самый. Они тогда думали, что я без сознания, или сплю, или совершенный дурак, или иностранец, а я, кажется, все слышал, все-все, каждое слово. Только лучше бы мне не слышать».

Опять есть ужасно хочется. Голоден, как лев. Что же мне делать? Там на улице так холодно и все такое незнакомое. Снег, наверное, стал еще глубже. Гораздо, гораздо глубже. Я провалюсь, наверно, по пояс, а то и вовсе с головкой и утону. Утону в снегу. О господи! В снегу не поплывешь. И некуда. Ни плыть, ни смотреть. Некуда податься. Я так, пожалуй, потеряю дорогу и погибну. Только вот как можно потерять дорогу, если и без того не знал, куда идти? Холод какой стоит. Где я здесь куплю себе пирог? Здесь на пятьдесят миль не встретить ни одной пирожковой лавки. Разве здесь можно купить такой картофельный пирожок, как у Джо? Здесь их, наверное, еще не изобрели. Придется мне питаться листьями с деревьев. А может, дождаться завтрака, а уж потом тихонько удрать? На Муррее, говорят, так хорошо, солнечно. Вот куда мне надо было податься. Чертов старик Мо. Отправил меня в Долину Папоротников. Отправил прямо в снег. То есть про снег-то кому в голову могло прийти?

Сказать обо мне, что я дефективный. Это что же значит — недоделанный? Обо мне сказать, что я хворый. Вот у бедняги Пита, например, диабет, она про диабет тоже помянула. Бедняжка Пит. Но разве к нему из-за этого кто-нибудь плохо относится? Несправедливо. Хворый? Какое ужасное, отвратительное слово. Все равно, как сказать, что ты грязный или еще там что-нибудь. Что от тебя плохо пахнет. Что ты нечистый, как свиньи в вонючем свинарнике. И выслала Салли из комнаты, будто я могу на нее плохо повлиять, будто я испорченный, гнилой какой-нибудь и Салли вредно дышать одним со мной воздухом.

Хочу к маме.

Нет. Неправда. Беру свои слова обратно. Вовсе я не хочу к маме. Ты прости меня, мама, это я не в обиду тебе. Но мне уже четырнадцать с половиной лет. Без нескольких дней. И к маме я, само собой, вовсе не хочу. И к папе не хочу. Никто мне не нужен. Тетечка, например, — избави бог. И маленькая Роз, противная девчонка, пусть провалится ко всем чертям. (Как она со мной все эти годы жестоко обращалась.) А вот спорим, если б только представилась возможность, Салли обязательно бы меня поцеловала. Салли бы меня за руку взяла. А маленькая Роз, противная, сама меня подначивала, и даже ни разу обнять не позволила. Вон двоюродные братья такое мне рассказывали про своих девчонок! На другой планете они живут, что ли. Четырнадцать с половиной лет человеку, и еще ни разу не целовался. В моем возрасте второго такого, я думаю, не найдешь. Но вчера у меня, по-моему, была реальная возможность, по-моему, была, а я взял и удрал. Наверно, я кончу жизнь отшельником в пещере. Я, должно быть, из тех, кому никогда в жизни духу не хватит. Такой же трус, как маленькая Роз. На моей могиле так и напишут: «Здесь лежит Сэм, чистый, как первый снег. Не по собственной воле, а лишь по недостатку храбрости». Надо отсюда убираться. Ничего не поделаешь.

— Сэм.

Это мистер Хопгуд. Он стоит в дверях, в руке у него бритвенный помазок, глаза скошены, а на щеках — белая пена, как рождественская борода.

— Да, сэр, — ответил Сэм.

— Выспался?

— Да, сэр.

— Лучше чувствуешь себя?

— Кажется, да, сэр.

— Хочешь остаться сегодня в постели?

— Нет, сэр.

— А то можно. Спешить некуда. Особенно делать-то нечего. На дворе такой туман, будто мы на дне морском.

— Я встану, сэр, если вы не против. Можно?

— Можно, Сэм. Это дело твое. Ты совсем здоров?

— Да, сэр… Конечно, здоров… Конечно, сэр… У меня ничего не болит. Все в полном порядке. Я и у доктора-то никогда не был, только один раз пробки из ушей удалял. И в больнице не был, только когда родился. Я больше одного дня ни разу не хворал. Корь у меня была. Ветрянка. Насморк. И еще я попал под трамвай. Вот и все, что со мной было. Под трамвай попал. От этого у меня и синяки. Из-за трамвая. Из-за проклятущего этого трамвая. Удивительно еще, что я жив остался. А велосипед мой — в лепешку, и газеты рассыпались по всей мостовой. По всей мостовой, под дождем. Люди подбирали, с собой уносили. Разворовали мои газеты. И машины прямо по ним ехали. Все перепачкалось, порвалось. Я, правда, деньги взял с собой. Это нехорошо с моей стороны. Увез с собой разменную мелочь, ее у меня потом стащили, поделом мне, наверно. И я остался совсем один. Домой мне нельзя, потому что где же мама возьмет деньги заплатить за шестьдесят четыре «Геральда»? И к мистеру Линчу я не могу вернуться, он скажет, что я вор, и отнимет у меня работу. А у нас дома все без работы. Да еще Пит. Бедняжка Пит. Он умрет. Нехорошо называть его хворым, грязным. Без моих заработков что теперь будет с его диетой? Ну почему получилась такая каша? Почему все так жестоко? Я ничем не болен, мистер Хопгуд! Правда, правда. Меня трамвай сшиб, да еще Роз напугала, она вздумала ко мне приставать. И я застрял под церковью, вот что со мной было. Застрял и не мог вылезти. Я в жизни ничем не болел, и вашу Салли я бы не обидел. Никогда бы не обидел. Если б кто ее вздумал тронуть, я бы того убил. Честное слово. Правда.

— Ну, ну, ну.

Мистер Хопгуд сидел на кровати, прижимал к себе Сэма, прижимал и покачивал, и где-то в комнате был еще голос миссис Хопгуд:

— Прости меня, Сэм. Ты уж прости меня. Я готова вырезать свой злой язык. Ну, конечно же, ты хороший мальчик. Разве не видно было сразу?

Восемнадцать

Салли сидела за завтраком. При свете дня. Сколько его, конечно, проходило сквозь такой туман. Сидела за выскобленным столом, за медвяной столешницей, а на ней стояли красные цветы из-под снега, и груда гренков с маслом, и овсяная каша, и в высокой коричневой кринке парное молоко, густое, как сливки, и золотистый джем из апельсинов и лимонов, что росли за окном на склоне горы, и рюмочки для яиц, выстроенные в ряд. Все ждали Сэма.

— Садись вот здесь, Сэм.

Салли, я вижу тебя. А это я, посмотри. Вблизи ты не такая, как я себе представлял.

— Салли, — сказал мистер Хопгуд, — это Сэм. Ты, конечно, знаешь, но у тебя еще не было случая с ним поздороваться. У вас должно найтись немало общих интересов, вам обоим пятнадцатый год. Когда твой день рождения, Сэм?

— Третьего апреля, сэр.

— А у Салли двенадцатого июня.

Берни сидел и помалкивал, будто видел Сэма насквозь. Он был маленького роста, как отец, и не имел склонности к разговорам, а может быть, проголодался, как Сэм. При дневном свете он казался еще мельче, чем накануне вечером. А это странно, если подумать. На такой пище должны бы вырастать великаны.

— Салли, прочитай, пожалуйста, молитву.

Сэм слушал ее голос, закрыв глаза.

В нем слышалось солнце. Слышались облака и утренняя дымка в свежей листве. Слышалось, как идет снег, как всходит луна. Как расправляются крылья и расцветают цветы, и миссис Хопгуд зовет:

— Сэм.

— Да, мэм?

— Вот твой завтрак.

Но кто захочет есть, когда с тобой за столом Салли? Волосы прилегли ей на плечи, будто для передышки. Они были рыжие. Вот так сюрприз. То есть совсем рыжие, оранжевые, как морковка или как черепица на крышах. Рыжее не бывает. А он-то думал, они черные или каштановые, или, может, золотые. И лицо ее было все в веснушках. Столько веснушек на квадратный дюйм Сэм за всю жизнь не видел. А глаза такие синие. Такая небесная синева и такая снежная белизна. От этих глаз у него дух заняло. Она вся была как цветная картинка, честное слово; словно художник, рисуя ее, брал только чистые краски, не смешивал, а прямо из тюбиков. Она взглянула на него, и у него сердце остановилось. Правда, правда. Упало. Остановилось. Замерло. Словно больше никогда не забьется. Словно настал его смертный час. А потом опять застучало, заколотило по ребрам, как железный кулак, вышибающий дверь.

Больше Сэм на нее не смотрел. Не отважился. Разве можно было заглянуть в эти глаза, в эти глубокие, чистые озера, при людях? Они говорят про туман, про то, что снег на земле почти уже весь растаял, а Салли слушает и кивает, и улыбается, и говорит: «Ну да?» — или: «Как?» — или: «Где?», а Берни ухмыляется самодовольно, но не зловредно, будто ему все-все про Сэма известно. Хотя тот и сам мало что знал. У него в душе неслись в разные стороны поезда-экспрессы, громко свистя и оставляя позади полустанок за полустанком.

Каша была странная, не такая, как он привык. На нее смотреть приятно, приятно погладить ложкой — надо только ее увидеть, открыть глаза. У мамы каша была совсем другая, ничего похожего. А такую Сэм никогда не видел, не пробовал. Замечательная каша. От ложки поверху — мраморные разводы густой коричневой патоки, туда-сюда, туда-сюда, и кругом, и кругом. Может, она не для еды? Нет, правда? Может, для лепки — наделать из нее людей или там аэропланов, а они подсохнут и станут твердыми, как камень?

Мистер Хопгуд разлил в стаканы молоко: Салли, Берни, Сэму. Молоко желтое, не такое, как Сэм привык нить дома — жидкое, белое, — даже и не «жидкость» вовсе в настоящем смысле слова: оно тяжело клонится в стакане и стекает в горло тягуче, густо. Сэм даже испугался и тихо отодвинул стакан — он подумал о Пите, который питается такой тощей, худосочной пищей; и еще он подумал, что в обычном желудке у обычного человека такое молоко не удержится, а его вчера уже рвало, с него достаточно. Ужасно было бы, если бы это повторилось с ним здесь, Салли бы выслали из комнаты, а Сэму хотелось, чтобы Салли была к нему как можно ближе. Этот аромат в воздухе от Салли или от цветов?

— Сэм, а твоя мама знает?

— Что знает, мэм?

— Где ты? Что с тобой? Куда ты попал?

Глупый вопрос. Откуда ей знать, когда Сэм еще и сам в этом толком не разобрался.

— Нет, мэм.

Правда ли, что у мистера Хопгуда какой-то смущенный вид? Что он занимается куском поджаренного хлеба с такой сосредоточенностью, которая была бы уместнее при карабканье на колокольню?

— Сразу же после завтрака, — сказала миссис Хопгуд, — напиши ей письмо, Сэм, и Берни его отправит, когда поедет в деревню за почтой.

У Сэма сердце покатилось, покатилось в пятки.

— Тебя сейчас дома хватились. О происшествии с трамваем станет известно. Из газет, может быть, и в полиции знают. Твои близкие будут страшно беспокоиться. Они подумают, что ты, может быть, потерял память и плутаешь по городу или что попал к лихим людям.

— Вряд ли.

— Конечно, подумают, Сэм.

— Но если я напишу письмо, они по штемпелю узнают, где я.

— Верно.

Как она не понимает? Как не понимает, что подходит время, когда мальчики должны действовать сами, в одиночку? Может быть, не такие мальчики, как Берни, но такие, как Сэм. Ведь это же очевидно.

— А я не хочу, чтобы они знали. Это все испортит. Я сам должен решать, что мне делать.

— Убежать от своих близких — это ужасный поступок. Ты о них подумал, Сэм? Каково это им? Разве дома тебя не любят?

Сэм опустил глаза, в душе у него родилась большая боль, потому что дома была мама.

— Ведь любят?

— Да, мэм.

— И ты их любишь?

— Конечно.

— Значит, твой долг ясен.

— При чем тут долг? — Он потряс головой, хотя теперь все очень ясно понимал и остро чувствовал. Им здесь нужно объяснить, что он не из тех, кто переваливает все на других. — Я потому и уехал, что люблю своих близких.

— Им будет трудно это понять.

— Они поймут, мэм. Мама у меня сообразительная. Я думаю, она уже обо всем сама догадалась в два счета.

— Тогда сообщи ей, что она не ошиблась. Пожалей ее. Она ведь извелась там от беспокойства по тебе. Если ты ее любишь, дай о себе знать.

— Она знает, что я не пропаду.

— Но ведь ты попал под трамвай.

— Но ведь не пропал? До сих пор ничего со мной не сделалось. И я не просился к мистеру Хопгуду в машину, правда? Он сам меня пригласил, верно ведь, мистер Хопгуд? И я вам благодарен за все, мэм, но моя мама знает, что обо мне можно не беспокоиться. Я три года продавал газеты. Я самый старший из мальчишек-газетчиков. Уж на меня-то можно положиться. Я сам разберусь, что к чему.

— Тогда оставайся у нас, пока не решишь, что тебе делать. И так и напиши своей маме, чтобы она знала. А я припишу два слова в низу страницы, так будет лучше всего. Никаких подробностей, просто два слова взрослой рукой.

Ишь хитрая. Не в таком роде, как тетечка, но тоже въедливая. Нельзя будет засунуть в конверт пустой листок, нельзя будет дать неверный адрес. А маме хватило бы его почерка на конверте — поняла бы, что он жив-здоров. Но нет, теперь его письмо прочтут и удостоверят. Ну как с ними сладишь, ей-богу! От одного отвяжешься, другой лезет. Словно в прозрачной банке живешь, только чуть-чуть крышку приоткроешь, кто-нибудь тут же ее снова завинтит.

Сэм бросил отчаянный взгляд на мистера Хопгуда. Уж он-то должен был понять. Он же знает. Но тот смотрел в сторону, словно это дело было не в его власти.

— Доедай, Сэм, — сказала миссис Хопгуд. — Тебе сегодня сила понадобится. Вернется Берни с почты, ты ему поможешь золото рыть, если не будет дождя.

Салли собралась в школу. Сэм очень удивился.

— До свидания, Сэч! До свидания, Дейв! — крикнула Салли собакам, которые бегали вдоль забора по цепи.

Берни выкатил велосипед, чтобы ехать на почту. Салли тоже выкатила велосипед, и они поехали вместе. Велосипеды у них были какие-то чудные, вроде бы самодельные.

— До свидания, Кустик! — крикнула Салли козлу на привязи.

Сэм тоже потянулся к воротам, точно пес в надежде, что его погладят по голове, но Салли и Берни оглядывались только на коров, свесивших головы через забор выгона.

— До свидания, Белинда! До свидания, Кэтти! — кричала Салли.

У Сэма в школе не было никого похожего на Салли. Был бы кто-нибудь, он бы не уехал. Бог ты мой, вот бы Салли жила с ним по соседству, а не маленькая Роз. Прошлый год двадцать четыре девчонки было у него в классе, но ни одну из них он не хотел бы поцеловать, пусть бы хоть приплатили. Ну, может, разве Хэрри Томпсон или Джули Роудс, но с закрытыми глазами. А нынешний год, не поверите, весь класс — одни мальчишки. Сэм бы думал — если бы задумался об этом, — что Салли должна работать дома по хозяйству, как другие девочки ее возраста. Может, она, конечно, отстала и учится в младшем классе.

Ее не будет целый день. Целый день без Салли! Как он выдержит семь часов ожидания? Укатили бок о бок, канули в туман, и Салли даже рукой не махнула.

Сэм не успел с ней поговорить. Она вроде Берни, молчаливая. Оба помалкивают, никому слова не скажут, разве отцу с матерью да козам, коровам и собакам. Салли, видно, дела до него нет, хоть он умри. Только ведь девчонки всегда притворяются равнодушными, когда им кто-то нравится. Это просто правило такое, ему знающие ребята рассказывали.

Обидно, что она уехала. Ну да он к ней вернется через десять лет.

Сэм оглянулся. Дома не было видно, все затянул густой туман, словно занавес, опущенный на мир.

Сэм приоткрыл ворота, выскользнул вон и побежал по дороге в сторону, противоположную от деревни. Плохо, конечно, что пальто осталось в доме, но если он вернется за пальто, они заметят и догадаются. Зато путь свободен, есть десять пенсов в кармане и сытый желудок.

Ему немало труда стоило внушить себе эту мысль о необходимости бежать отсюда и покинуть Салли. Хотя, конечно, он ее всюду будет возить с собой, в сердце. Но разве это одно и то же? Надо мне было опять завестись, точно граммофон, и все о себе выболтать! Вечно вот так. Вечно рассказываю о себе, что не нужно. Дурак я, что ли? Ну к чему трепаться, когда понимаешь, что делаешь себе же хуже? Ведь я мог бы ее поцеловать, знаю, что мог бы, и поцеловал бы непременно. Знаю, и всё. Может, не сразу, а через неделю или две, но это точно. А золото копать разве плохо? Вдруг бы нашел что-нибудь, глядишь, и можно было бы больше не думать про эти несчастные шестьдесят четыре «Геральда», а мама раз в жизни перестала бы изводиться.

Издалека донесся голос, приглушенный зов, словно бы обмотанный туманом:

— Сэ-эм!.. Не глупи!..

И мистера Хопгуда покидать было тоже обидно.

Девятнадцать

Гипсленд, широкий край, расположен где-то на востоке, в том же примерно направлении, прикинул Сэм, что и тогда, когда он уходил от взрослой Роз. Точно-то определить нельзя в такой туман. Но он продвигался вперед, уходил все дальше от дома в широкий простор; он это чувствовал — знаете, как бывает? — нутром.

Было очень холодно. По обочине под пучками сухой травы еще виднелись кое-где заледенелые остатки снега, а на кустах, густых и колючих, никли к земле желтые цветы, отяжелев от росы и дождя. Как не хватало Сэму его пальто, до того бы оно сейчас было кстати! Он прибавил шагу, надеясь согреться быстрой ходьбой, разгорячиться до пота, но в теле оставался стылый холод, и синяки давали о себе знать голосами боли. А воздух саднил, как рана, обжигал горло, сдавливал легкие, мешал дышать. Может быть, его окружило облако, густое облако, а вовсе не туман? Может быть, он, сам не зная как, взошел на такую высоту, где мало кислорода? Разве определишь? По сторонам глядеть бесполезно, ничего не увидишь. Или, наоборот, он не заметил и спустился ниже уровня моря? Как сказал мистер Хопгуд? На дворе туман, будто на дне морском.

Может быть, он очутился в океанской глуби, вокруг в подводной полутьме высятся огромные зловещие груды водорослей, почти недвижные, лишь еле заметно колышущиеся, оттого что живые. Нет, не нравится ему это, совсем не нравится, хоть и очевидно, что выдумки.

Дома у него и туман совсем другой. Дома сквозь туман проглядываются цепочки огней, мерцают и лучатся, точно звезды, точно божества или ангелы в пестром сиянии. И всегда где-то неподалеку есть Уикем-стрит и мамина печка. Или ребята рядом, и ты идешь в школу, входишь в дверь, там тепло и радостно, и вы садитесь на горячие радиаторы у стены, а ладони подкладываете под себя и радуетесь, что пришли, потому что день — особенный, на улице туман. Совсем не так, как тут.

Тут не было огней, потому что сейчас день, да и не могут огни расти на деревьях или свисать с облаков. И ни одного человека вокруг, не слышно людских голосов, нет рядом ребят, чтобы все было настоящее, взаправдашнее, и нет надежного чувства, что стоит крикнуть погромче, и кто-нибудь непременно придет на помощь. Тут нет никого, кроме Хопгудов и их знакомых.

Во всем этом было что-то запредельное, такое, над чем уже не властны обычные силы зрения, слуха и обоняния, словно, ступив за ворота, он подчинился могучему внутреннему порыву, быть может, вовсе не ко благу; словно, не откликнувшись, когда его позвали, оборвал еще одну нить из тех, что связывали его с жизнью. Сколько таких нитей осталось ему перервать, прежде чем пресечется окончательно его связь с жизнью и он погибнет? Не слишком ли много он их перервал за последние два-три дня? Странное «запредельное» чувство, когда сознаёшь, хоть и как-то бессознательно, что двигаешься с шорами на глазах, что начатый путь предстоит все равно пройти до конца, через что бы он ни пролегал…

Что такое приключилось у него внутри, когда он налетел на трамвай? Помимо ссадин, синяков, ушибов и шишек? Сегодня человек живет себе счастливый и беззаботный, как божья пташка — насколько может быть счастлив и похож на беззаботную пташку тот, кто имеет рост пять футов восемь дюймов и возраст четырнадцать лет от роду; а назавтра уже бьется над загадками мира, и каждая разгаданная тайна оказывается лишь дверью, ведущей к новым, еще более таинственным тайнам. Но он не повернет назад. О нет! Он не вернется к той жизни, которая у него была. Знать лучше, чем не знать. Чувствовать страх лучше, чем не чувствовать совсем ничего.

Угол Уикем-стрит… Господи…

Все переменилось.

Все стало другим, чем прежде, все уменьшилось, постарело, ничуть не похоже на то, как было в 1931 году — давным-давно! — или в 1929-м, когда он вернулся перепуганный после поездки за черникой с маленькой Роз.

Его даже замутило, пришлось остановиться на минуту.

Неужели Роз так и живет здесь? Вот в этом коричневом домике с облупленными стенами, вот за этой дверью, которой ее отец тогда так сердито хлопнул? Она бы его теперь небось и не узнала. А он ее, может, и не захотел бы узнать.

Уикем-стрит, четырнадцать. Мама, вот и я.

Неужели вот здесь все это и было?

Домик кажется таким маленьким и утлым. Может, он и был всегда маленьким и утлым. Может, он только казался когда-то большим.

Мама, это я. Блудный сын вернулся.

Слышишь стук в дверь? Это я. Твой Сэм. Нехорошо, конечно, что так все внезапно получилось, но иначе нельзя было, так ты уж переживи, пожалуйста. Не умирай, мама. Не падай мертвой от разрыва сердца, мама! Ты простила меня? Я стою тут и жду, чтобы ты ответила на мой зов.

А вот и она, словно фотоснимок в старой рамке, стоит и бледнеет. Как она изменилась, какая стала маленькая, усталая, седая.

— Да, мама…

Он слышит ее дыхание, трудное, короткое, громкое.

— Да, мама. Ну конечно… Это я. Ой, мама, как я по тебе соскучился. Я вернулся.

Господи, держи ее крепче, Сэм! Скорей, Сэм. Ей нужны твои живые руки. Ей нужно убедиться, что это все тот же мальчик, который целовал ее волосы.

Назавтра она показала ему в сарае велосипед.

— Он стоит здесь четыре года, Сэм. Его привез один человек примерно через месяц после того, как ты уехал. Твой отец поговорил с ним, но мне он не передал, какой у них был разговор. Этот человек приехал на старом грузовике, в кузове у него была капуста. Имени его твой отец мне не называл. Он сказал, что смастерил велосипед для тебя. Сказал, что ты поймешь.

Шагай по дороге, скорей, чтобы не закоченеть в этом тумане среди теней тающего снега. Потому что, когда настает срок, мальчик должен уходить.

Потому ты и не сказала мне ни слова, Салли? Ты знала, видела, что для тебя и Сэма время прошло — или еще не наступило? Неужели ты в самом деле знала, что Сэм держит путь куда-то еще и что туда, куда он идет, тебе с ним не по пути? Вот и пришлось тебе его отпустить одного. Или же ты была слишком поглощена всем другим и просто его не заметила?

О Салли, я ведь не знал. В тот день после школы Салли стоит за большим деревом и клонится, клонится долу, плачет по Берни, по своему брату, по Берни, который остался глубоко под землей. Он повел свою шахту вверх, а не вниз по ручью и в три часа пополудни не услышал, как били по стальной трубе под навесом, и никогда уже теперь не услышит этого звона, приглашающего к чаю.

А Сэм к тому времени уже за многие, многие мили оттуда открывает свой мир. Открывает больше, чем может понять. Проживает годы, которых иначе бы не было.

Двадцать

В конце долгого, долгого пути был магазин. Вообще-то он был не в конце пути, но так уж получилось. Да и путь на самом деле был не очень уж долгий. Все зависит от точки зрения; от погоды, от того, удобно ли ты обут и едешь ли на велосипеде, или летишь на самолете, или бежишь, преследуемый бешеной собакой. По стеклу витрины было выведено с завитушками: «Домашние пироги свежей выпечки каждый день». Сэм увидел и вошел. Надо же было набрести на такую надпись, и где! Все равно как найти посреди соленого океана остров с пресной водой.

Внутри магазин напомнил ему сарай мистера Хопгуда. Все здесь было удивительно, глаза разбегались. Прямо восточный базар, куда сворачивают на часок караванщики, слезая с верблюдов, или забредают путешественники-исследователи, чтобы пополнить запасы, где заморские люди в заморских одеждах могли бы судачить у порога на своих заморских наречиях, а заморские твари, например немецкие овчарки, — лежать и тихо рычать. Войдешь — и прямо наткнешься на эдакого зверя. Здесь все так, как, может быть, уже было много лет подготовлено, разложено, развешано по какому-то особому случаю, а никто не явился. Но тронуть ничего нельзя, ничего не продается. Не может ведь быть, чтобы эти удивительные вещи заворачивали в бумагу и уносили, пусть даже и за баснословную плату.

Да, удивительное место ему встретилось в конце долгого-долгого пути. А как там пахло: корицей и солью, хлебом, яблоками, и уксусом, и кедром, и льняным маслом, и мануфактурой, и сахаром, мукой, медом, и чистым черным железом, и кто знает, может быть, даже золотом.

Послышался шорох, но никто не появился.

Здесь есть жизнь. Только она невидима. Таинственная жизнь, как пишут в книжках. В подполье, может быть, или внутри кирпичной кладки стен, или за пределами твоей фантазии. Что-то лязгнуло, будто поставили гирю на чашу весов или, наоборот, сняли; зашуршала бумага, будто расправили пакет, чтобы уложить в него покупки. Слышишь глухие стуки, шлепки, скрёб, шелест — то ли масло ножом поддевают, то ли сахар в мешке утрясают, чтоб больше вошло. Или это животные Беатрисы Поттер,[10] знакомцы твоего раннего детства? Зверюшки, живущие как бы человеческой жизнью? Господи, чего только не вообразишь!

Ну, кто там? А? Может, набраться храбрости и крикнуть?

Турок с кривым плоским ножом, заткнутым за широкий пояс? Индус в тюрбане? Китаец в балахоне с драконами? Старичок в очках без оправы, как у мистера Вэйла, и в белом полотняном фартуке? У него сутулые плечи и обвислые усы, пожелтевшие от дыма полумиллиона папирос, которые он выкурил за пятьдесят лет? Разве угадаешь, не видя? Маленькая старушка с ласковой улыбкой, или могучая тетка с огромным колышущимся бюстом, или мужчина зловещего вида, с толстым брюхом, багровой шеей и лысиной во всю голову? А может, тибетец? Или русский? Или курд? Сэм всю жизнь мечтал увидеть живого курда.

Он произнес:

— Есть тут кто-нибудь?

Из-за ящика с чаем высунулась голова — словно кукольный театр сбоку. Бог ты мой! Надо же, девчонка.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил Сэм.

Минуту они смотрели друг на друга, потом она вышла из-за ящика. И еще минуту или две они стояли и разглядывали друг друга с ног до головы.

Ну и ну. Это надо же. Опять девчонка, и опять внутри у него поднялся переполох. Ни капельки не похожа ни на маленькую Роз, ни на взрослую Роз, ни на Салли, которая так и не сказала ему ни слова. Совсем другая, чем они. Лет тринадцати-четырнадцати, а может, пятнадцати, неважно, — в общем, ровесница Сэма. Глаза большие, карие, нос в муке. Странно. Вот уж не ожидал, что опять встретится девчонка. Так скоро. Он думал, может, через год, или через два, или когда ему исполнится двадцать четыре года. Он еще только свыкся с мыслью, что не вернется к Салли, пока не станет Самюелем Спенсером Клеменсом, ну тем самым, знаменитым, первый беспосадочный перелет через оба полюса. Не прими он такого решения, едва ли он добрался бы до этого магазина. Повернул бы назад и уже давно был у Салли. Иногда поступки, в которых раскаиваешься, тоже оказываются на поверку важными. Да, глубокомысленно рассуждал про себя Сэм, все тебя подталкивает, подгоняет туда, куда идешь.

— Что вам надо? — спросила девочка.

А зачем он, собственно, сюда зашел? Было же что-то, чего он хотел? Не могло не быть.

— Ах, да, — вспомнил Сэм. — Мне нужен пирог.

— Какой пирог? — спросила девочка.

— Мясной, — ответил Сэм, недоумевая, словно ей самой следовало бы это знать. (Как будто бывают еще какие-то пироги, кроме яблочного и вишневого, и с крольчатиной, и с изюмом, и лимонного, и с кремом, и с фаршем, а сверху картошка.)

— Этого здесь не купите, — сказала она.

— А на витрине написано.

— Мало ли что. Это написали миллион лет назад, — объяснила девочка. — Еще когда меня на свете не было. В старые времена, когда все рыли золото. Тетя Фло пекла тогда. А теперь не печет.

— Почему?

— Умерла.

— Что же, больше вам негде заказать, что ли?

— А кому они нужны, даже если б и заказать? Золотоискатели все уехали. Отсюда почти все уехали. Кто бы у нас их стал покупать?

— Я.

— Но кто тебя здесь раньше видел? Я не видела. Держать для тебя пироги, а тебя здесь никто не знает, и ты даже не потрудился зайти ни разу. Что, если бы мы их в прошлом году завезли? Они бы теперь протухли.

— Что за глупости.

— Чего же тут глупого? Забить магазин тухлыми, вонючими пирогами и дожидаться, пока ты надумаешь зайти за ними? Это против правил гигиены. Ты бы сам их не взял тогда. Нюхнул бы раз и убежал за десять миль. Тебе придется купить что-нибудь другое. Может, плитку шоколада?

— Господи, ну разве можно питаться шоколадом? Сама подумай. Кто-нибудь разве питается шоколадом? Мне нужна еда. Что-нибудь настоящее, вроде пирога.

— Пирогов нет. Я же сказала. Пироги не покупают. Кому нужны пироги, те сами их и пекут.

— Ну, а я не могу сам печь.

— Отчего? Ты что, умственно отсталый?

— Вовсе я не умственно отсталый. Просто не умею печь пироги. Даже у моей мамы и то с тестом всегда уйма неприятностей. И потом, у меня нет печки.

— Отчего же у тебя нет печки?

— Нет, потому что нет. Куда бы я ее дел? Что бы с ней делал? Хорош бы я был, если бы тащился по дороге с печкой на спине. И где бы я взял для нее трубу?

— У нас бы купил.

— Трубы не продают.

— Нет, продают. У нас во дворе есть две на продажу. Отличные трубы. Из железа. Папа говорит, они там лежали, еще когда он маленький был. Можешь купить совсем задешево.

— Думаешь, я такой дурак, — сказал Сэм. — Не собираюсь я покупать ваши паршивые старые трубы, которые у вас там сто лет валяются. Что же, я должен носить с собой не только печку, но и трубу? Да и потом, чтобы испечь пирог, нужно много всяких вещей. Это-то я знаю, а у меня нет ничего. Во-первых, дом нужен, куда можно поставить печку с трубой.

— А у тебя что, и дома нет?

— Конечно, нет. Ведь мне только четырнадцать лет. Дом бывает только у женатого человека.

— Кто тебе сказал?

— Все говорят.

— Ну, не знаю, мне не говорили. Я вот незамужняя. А дом у меня есть.

У Сэма в горле что-то пискнуло.

— А у меня нет. У меня только и есть, что десять пенсов, а за десять пенсов дом не купишь.

— Зато можешь купить старого печенья. Ты бы знаешь сколько мог у меня купить печенья на десять пенсов? Миллион. Целый большой мешок. Можно было бы устроить распродажу. И я бы тебе отдала все, сколько осталось. Там есть печенье, которое еще даже не размякло. Есть такое, где еще даже жучки не завелись.

— Господи…

— Тогда купи яблок. Дешево отдам. Гниль с них можно срезать.

— Не нужны мне ваши гнилые яблоки. И ваше гнилое печенье. Не нужно мне вашего гнилья. Я сказал, мне нужен хороший пирог.

— А я сказала, у нас нет пирогов. И они были бы еще гнилее яблок, и гнилее печенья, если бы они лежали и тебя дожидались. Почему бы тебе не купить картофель? Лучший посевной картофель. Цена пустячная. Разведешь где-нибудь костер и спечешь на угольях. Объедение. Только надо выковырять глазки и повыкидывать гнилые картофелины. А может быть, морковь? Счистишь грязь, и можно есть сырую. Или кекс? Поступил к нам только месяц назад. А хочешь масла и булку? Или банку фасоли? Она идет по сниженной цене, потому что банки все время изрываются. Папа говорит, если мы от них не избавимся, они могут убить кого-нибудь. Никто не покупает фасоль с тех пор, как золотоискатели уехали.

Они опять постояли, разглядывая друг друга.

Никто больше не приходил.

Хорошо. Ему хорошо здесь. Хорошо говорить с ней. Хорошо смотреть на нее. Нет, правда. По-настоящему хорошо.

Сэм чувствовал тепло, которое излучалось ею. На глаз ей красиво упал локон, а голос у нее был совсем особенный, его будто слышишь изнутри. Совсем особенный. Есть, наверно, другие слова, чтобы его описать, но сейчас они не приходят в голову. Она, конечно, смеялась над ним, ну и пускай. Но ни разу не улыбнулась. Ни на секунду. Лицо каменное, как у искусной комедиантки. На других девчонок она ничуть не похожа. Хотя, наверно, всякие бывают девчонки. От этой мысли Сэм ошарашенно мигнул. Подумать только — всякие! Как и мальчишки.

— Как тебя звать? — спросил он.

— Мэри.

Она вдруг скромно опустила глаза.

Об этом он тоже задумался, а она терпеливо ждала. Мэри для нее подходящее имя. В самую точку.

— А тебя? — спросила она наконец.

— Сэм.

Они вдруг оба стали хмуриться неизвестно почему. Странно все это, ох, странно.

— Мне очень жаль, что не нашлось для тебя пирога, Сэм.

— Ничего.

— А почему у тебя нет дома, Сэм?

— Я ушел из дома.

— Поругался?

— Нет.

— А кто-нибудь знает, где ты? Твоя мама знает?

— Я написал ей письмо. Сегодня отправил. То есть Берни отправил.

— Кто это Берни?

— Друг мой, наверно.

— Ты, значит, не уверен, что он твой друг?

Сэм задумался опять и медленно покачал головой. Он думал обо всем.

— Понимаешь, мы с ним не говорили. Он мне ни одного слова не сказал. И Салли тоже. А почему, не знаю. Разве со мной трудно разговаривать?

— А где они теперь?

— Далеко. Очень далеко.

Он неопределенно махнул рукой, указывая куда-то назад, вдаль, словно сам был уже неуверен, происходило ли это все на самом деле. Мэри осталась довольна.

— А теперь ты куда, Сэм?

— Думаю, в Гипсленд.

— А что будешь там делать?

— Не знаю. Может, золото копать. Может, под пальмой сидеть. На лошади скакать. Наймусь на работу, если найдется. По-моему, Гипсленд — прекрасный край. Там еда, знаешь, прямо из земли растет. Я о себе не беспокоюсь нисколечко. Правда, правда.

Нет, она совсем не походила на Салли, и на маленькую Роз, и на взрослую Роз тоже, хотя в чем разница, он бы сказать не мог.

— А почему бы тебе не остаться здесь? — спросила она.

— Вот здесь?

— А чего? Здесь хорошо. Лучше места не найдешь во всем мире.

— Неужели?

— И не надейся. Мой папа где только не побывал. В Египте, и в Галиполи, во Франции, в Англии. Даже на острове Мэн. Он говорит, таких мест, как здесь, больше нигде нет.

— Ну, это совсем другое дело.

— Чем другое?

— У него здесь дом. А если решил податься куда-то, то уж надо двигаться.

Так-то оно так, да придется оставить Мэри. Может, не надо? Остаться поблизости от нее, кажется, было бы совсем не плохо.

— Ты здесь одна? — спросил он.

— Пока папа не вернулся. Он сегодня заказы развозит. Скоро должен быть. Позже пяти он никогда не задерживается.

— А мама твоя где?

— Мама умерла тогда же, когда и тетя Фло. Говорят, тогда почти все поумирали. Инфлуэнца.

— Ух ты. Прости, что я так.

— Да ничего. Мне всего два годика было.

— И ты всю жизнь живешь одна?

— У меня папа.

Сэм не то хотел сказать. (А может, то, он и сам не знал.) Но все равно.

— И не опасно тебе оставаться одной, когда он в отъезде? — спросил Сэм. — Когда он так бросает тебя безо всякого присмотра?

— А чего? Ты ведь не обидишь меня, правда?

— Я-то, конечно, нет. Я бы за тобой смотрел. Я бы тебя защитил в смертельном бою.

— От кого защитил?

— Не знаю. Мало ли что бывает. Миссис Хопгуд, по-моему, беспокоилась за Салли. Кажется, опасалась меня.

— Отчего? Разве ты опасный?

Вон они. На воде. Обнаружены. И теперь должны погибнуть от руки Сэма — того самого пилота Сэмюеля Спенсера Клеменса, командира летающей лодки «Сандерленд В.».

Вон они, там внизу, вдруг открылись глазу, когда расступились облака и мир тумана уступил место серо-зеленому миру воды.

У Сэма в шлемофоне раздался четкий голос стрелка:

— Нос — командиру. Объект на воде. Справа по курсу. Пятнадцать градусов. Шесть миль.

(Это говорит Роберт Сидней Лайонс, девятнадцать лет, вероисповедание — католик, место жительства — Блэквуд, Южная Австралия, двенадцать тысяч миль отсюда вокруг Земли, и там в это время его мать повернулась на постели и широко открыла глаза. Роберт Сидней Лайонс произносит свои последние слова, и его мать считай что услышала.)

«Нос — командиру» — это его слова. Больше ему не нашлось чего сказать. «Объект на воде. Справа по курсу. Пятнадцать градусов. Шесть миль» — его последние слова. Несправедливо с ним обошлись. Если тебе умирать, могли бы предупредить заранее, что ли, дали бы две-три минуты собраться с мыслями, придумать какие-то слова, чтоб подходили к случаю. В конце-то концов, умирать — это дело ответственное для любого возраста, и в девятнадцать лет, и даже если тебе всего два дня от роду.

Что это за объект, Сэм, конечно, знал. Знал про это все досконально, и свою задачу представлял себе с полнейшей ясностью. Это было рыбачье судно, за тунцом на них ходят, паруса раскинуты, как стрекозиные крылышки, и качается на серо-зеленых волнах, легкое, изящное, как раз в том квадрате, где указал офицер из оперативного отдела.

Сэм знал заранее. С самого утра. Еще когда его но подняли с постели. Видно, такой уж это был особый день, — день, когда протестантов предупреждают, а католиков берут врасплох.

— Спасибо, нос, — сказал Сэм. — Я вижу.

Сказал совершенно спокойно — такое у него было обыкновение, — но душа его разрывалась от страха и боли. Потому что к этому все шло. Неотвратимо. Как восход солнца. Как разгар полдня. В душе он уже знал эту боль, и муку, и наступление конца. Но рыбачье суденышко, жалкая, ничтожная шаланда вместо гордого боевого жеста в поднебесье.

Рыбачье судно, а на нем немцы, и ловят они не тунца, а «Сандерленды», и «Велингтоны», и «Либерейторы», и «Уитли», и все остальное, на чем летают англичане или американцы. Вот что это было за судно, по-видимому. Но не наверняка. Кто может поклясться? Разве что офицер из оперативного отдела на расстоянии семисот миль отсюда, за письменным столом, заваленным бланками и документами? У него не было на этот счет и тени сомнения, его дело было вдолбить им приказ. Ему это ничего не стоит. Он не беспокоится. Он не рискует. Ему и горя мало. Не ему стрелять. Не ему умирать, истекая кровью. А Сэм, повисший в небе на высоте в две тысячи футов над водой, — это совсем другое. Дело Сэма — убить, дело оперативника — втолковать им штабные разработки.

— Мы знаем точно, — говорил оперативник восемь часов тому назад, тыкая в огромную висящую карту длинной указкой, которую он держал в своей единственной руке. — Наверняка. Теперь-то уж наверняка. Сигналы запеленгованы и не вызывают сомнений. Рыбачьи суда используются для наведения истребителей. Уже приняты меры, чтобы нейтралы здесь не появлялись. Мы их предупреждали всячески, как могли. Наизнанку ради них вывернулись, может быть, даже в нарушение требований безопасности, вот до каких нелепостей дошло. Если здесь сейчас плавает хоть один честный рыбак, значит, он полоумный, рехнувшийся и сам лезет в петлю. Его кровь падет на его собственную голову, а не на вашу. Если здесь остался хоть один честный рыбак, то разве что уж совершенный болван. Всякое замеченное здесь вами рыбачье судно — это противник и должен быть по законам войны вами расстрелян и потоплен. Сбросьте на него бомбы, стреляйте в него из пулеметов и положитесь на пас. Мы знаем. Мы уверены. Тут вопрос стоит так: либо противник, либо ты. Сколько нам еще терять самолетов? Сколько еще экипажей не вернется на аэродром? Так что, пожалуйста, без ложного рыцарства. Не понимаю я этой философии, этого джентльменства на войне. Они не рыбаки, слышите? Никакие не рыбаки. Понятно я изъясняюсь или разжевать? Чем больше они смахивают на рыбаков, тем вернее, что это не рыбаки. Это не французы, не испанцы, не португальцы. Это — люфтваффе, ваш противник в воздухе. Это вражеские наводчики с рациями, они направляют прямо на вас целые эскадрильи истребителей. Чтобы накормить вами акул. У нас на базе есть экипажи, которые ведут войну так, будто противник — это приезжая крикетная команда. Крыльями ему салютуете. А он вам хоть раз салютовал? Когда подобьете, бросаете ему плотики и запасы продуктов — ценные материалы, предназначенные для вашего спасения. А он с вами разве так поступает? Зачем тогда вообще все, если вы помогаете врагу выжить и убивать ваших же братьев? Это вам не матч на площадках Итона или Мельбурнской закрытой школы. У меня рука вон осталась в этом океане. И вы туда же хотите? Хотите пойти ко дну, к акулам, вслед за моей рукой? Хотите, чтобы так было? Враг ищет вашей смерти. Он знает, чего ему надо; у него-то есть голова на плечах; он стремится вас уничтожить. Убить тебя — вот его цель. Увидишь его, прошу тебя, ответь ему любезностью на любезность. Атакуй и потопи. Иначе, мои милые, именно это самое он сделает с вами.

Сэм включил предупредительную сирену.

Сигнал тревоги для своей команды, оглушительный рев, который они услышат сквозь грохот моторов, сквозь все шумы.

— Командир — всем постам, — произнес Сэм. Голос его звучал в шлемофоне так спокойно. Он так спокойно и методично напомнил им все, что они должны будут сделать.

И пошел вниз, навстречу океану, со все увеличивающейся скоростью, и звук нарастал лихорадочно, и открылись бомбовые люки, и бомбы выкатились под крылья, точно черные бочки. Стрелки дали короткие очереди для пристрелки, проворили прицелы, проверили турельную гидравлику, приготовились. Какая-то рыбачья шаланда. Раз плюнуть. Радист уже положил палец на ключ передатчика, готовясь сообщить им там, дома, доставить минуту буйной радости однорукому офицеру-оперативнику. Но что-то случилось.

Что-то было не так у Сэма внутри.

Господи, да что же это он тут делает? Ведь он еще не совершил свой перелет через полюса, а ему уже двадцать четыре года. Что ж, дело такое, уходя, ты рвешь связи; и потом далеко не все выполняется из того, что хотел; но если бы и выполнил, какое Салли до этого дело? Разве она узнает? Или Роз? Или Гвендолин в лодке? Или Джейн в поезде? Или Эгнес у моря? Или Ханна у водопада?

А что же завтра? С завтрашним днем что-то случилось. Что-то случилось с ним вот сейчас, потому что там, впереди, Сэму его не видно. Бывают минуты, когда знаешь. Минуты, когда настоящее перестает существовать и с ужасающей ясностью обнажаются давно минувшие годы.

— Наблюдатель — командиру. — Это говорит Джонни, он восседает на верху «Сандерленда» в астролюке, в этом прозрачном пластмассовом куполе, возвышаясь над боем, точно бог на своем троне. — Представляешь, они открыли огонь. У них там пушка. Тяжелое орудие, Сэм. На корме установлена. Видать, у них нервы не выдержали, дураки разэдакие. Или же они знают, что мы знаем. Дело серьезное, Сэм.

«Действительно дураки, — подумал Сэм. — Дурее некуда. Иметь на корме замаскированное орудие, и выдать секрет прежде времени. Выждали бы еще немного, они бы меня навылет пробили. Или у них тоже нервы на взводе, как у меня? Я ведь мог бы не открывать огонь. Вполне мог бы. И бомбы мог бы не сбросить. Ведь я так и не решил по-настоящему. Мог бы спикировать, пройти у них за бортом и отпустить их подобру-поздорову, и не было бы произведено ни выстрела, никто бы ничего не узнал. Если бы они не размаскировали орудия, мы бы их не обнаружили. Или, как Джонни говорит, они знают, что мы знаем? Разве они видят мои глаза?»

— Наблюдатель — стрелку, — произнес Джонни со своих вершин. — Открыть огонь в тысяче ярдов.

По небу, как длинные, мгновенные штрихи краски, протянулись трассирующие снаряды, изящные, изгибающиеся, плавные линии вражеского огня, заворачивая кверху, заворачивая все ближе и завершаясь вспышками темноты в воздухе, словно всхлипами, красные и желтые полосы и режущая, страшная боль, с которой Сэм, в общем-то, был уже знаком много-много лет. В первый раз он испытал ее тогда под трамваем.

— Наблюдатель — командиру. Маневрируй, Сэм. Не затягивай больше, Сэм! Иди зигзагом, слышишь, Сэм? Наблюдатель — стрелку. Давай, Роберт, открывай огонь, ну! Середина, ты что, не можешь взять прицел? Сэм! Да не лети ты на них, как таран! Ну что у вас там происходит? Вы меня слышите?!

Страшная, рвущая боль у Сэма внутри, такая боль, что это — порог, за которым уже перестаешь ее чувствовать.

— Ну, а кекс ореховый? — предложила Мэри. — Очень хороший кекс. Нисколько не испорченный. Папа говорит, он как вино, только лучше делается от времени. И в нем такие вкусные вишенки. Я и денег с тебя не возьму. Как?

— Очень хорошо, — ответил Сэм.

— Ты любишь кекс? Правда любишь?

— Не любил бы, я б тебе так и сказал.

— А Гипсленд? Пойдешь ты туда сегодня?

— Как же я туда сегодня пойду? Даже если бы захотел, все равно не смог бы. Туда сегодня не доберешься, слишком далеко.

Мэри озабоченно кивнула.

— Да еще дождь идет. У нас тут зимой каждую ночь дожди. Вон льет как из ведра. Ты бы весь до ниточки промок, если бы пошел сегодня дальше.

— Я об этом даже и не думаю, Мэри. У меня и в мыслях такого не было. Я бы забрался куда-нибудь и переночевал.

— Где?

— Не знаю. Поискал бы. Я бы уже скоро стал искать себе ночлег. Старик Мо сказал, чтобы я шел не слишком помногу и не допоздна. Чтобы еще засветло находил место для ночлега. И не забирался на ночь в дупла или еще там куда-нибудь. А где я сейчас нахожусь?

— Ты что, не знаешь?

— Знал бы, не спрашивал.

— Спорил со мной, что здесь не самое лучшее место на земле, а сам даже не знаешь, где находишься. Ну и нахал!

— А все-таки?

— Где у тебя глаза? Это место называется Стейнз. От фамилии. Это фамилия моего дедушки. И моя тоже, пока я не замужем. Мэри Стейнз. А потом какая будет, вот интересно, да?

Она смотрела на Сэма, смотрела ему прямо в глаза, но он еще был не готов к таким мыслям. Хотя это в самом деле было бы интересно. С ней не соскучишься, а вот о других девчонках этого, пожалуй, не скажешь.

— Разве ты не видел снаружи? — продолжала она. — Там написано: «Торговля Стейнза. Год основания 1883».

— Я только прочел про пироги, — сказал Сэм. — А про Стейнза я и не слышал никогда.

— Не слышал никогда! — не вопрос, а чистое изумление.

— А другие, что ли, о нем знают?

— Еще бы! Все знают, кроме тебя. Как же ты сюда попал, если никогда о нас не слышал?

— Чего мне было слышать? Шел по дороге, шел, и вдруг ты мне встретилась.

— Вот как? Что-то я не помню, чтобы я куда-то шла.

— Ты ведь поняла, что я хотел сказать.

— А ты издалека идешь?

Сэм вздохнул.

— Очень. За много-много миль. От Мэклсфилд-Роуд. Если ты знаешь, где это.

— Что ты делал на Мэклсфилд-Роуд?

— Ну знаешь, — сказал Сэм, — ты просто бьешь все рекорды, честное слово. Надо же мне было где-то быть, верно? Не из воздуха же я взялся. Я там ночевал. Мистер Хопгуд подвез меня в своем грузовике. Я так и живу. Сегодня здесь заночую, завтра там. Как цыган. Пришел — ушел. Ночую где придется. Один раз под церковью спал. Целую ночь там провел. Я сезонник, бродячий работник.

Она фыркнула:

— Никакой ты не сезонник.

— Нет, сезонник. Кто лучше знает, ты или я?

— У тебя нет котомки. Нет скатки с одеялом. У тебя даже бороды нет. Ты умрешь от холода, вот что с тобой будет. Заболеешь воспалением легких или еще чем-нибудь, потому что рядом нет мамы, чтобы теплей тебя укрывала на ночь. — Мэри улыбнулась. — Сезонники здесь бывают только летом. Как мухи. А зимой исчезают. К началу июня тут не найдешь человека дрова поколоть. А из тебя ну какой же работник?

— Очень даже хороший. И дров я тебе могу запросто наколоть. Я мастер дрова колоть. А как я деревья рублю, ты бы посмотрела на меня там, у мистера Хопгуда, — в снегу, с топором в руках. Я там поработал на славу. Знаешь, как здорово деревья валить!

— Я сезонников боюсь. А тебя — нет. Да папа и не оставил бы меня одну, если бы знал, что в наших местах сезонники ходят. Папа все знает. Все, что в наших местах случается, все ему известно. И ты никакой не сезонник. Ты просто мальчишка, который убежал из дому. Как ты по снегу-то прошел?

— Ну, дело твое. — Сэм пожал плечами. — Прошел, как видишь. Я думал, ты собираешься дать мне орехового кекса, пока я еще не упал замертво.

— Я и собираюсь. Но от кекса не много проку, когда человек умирает с голоду.

— Ты же мне предложила! Я его не спрашивал.

— Так ты не хочешь кекса?

— Почему не хочу? Хочу.

— Ты говоришь так, будто тебе все равно. Мясной пирог был бы тебе лучше, верно?

— О господи, — простонал Сэм, — я же с самого начала тебе это сказал.

— Я могла бы испечь тебе пирог.

— Это очень долго.

— А тебе-то что?

— Не могу же я тут всю ночь дожидаться…

— Почему? Ты сказал, что никуда не пойдешь. Если хочешь, можешь спать у нас на складе. Только обещай, что ничего не возьмешь. А то мне попадет. Там тебе будет тепло и сухо. Ты там не замерзнешь и не простудишься, Сэм, и крысы теперь уже не те, что были раньше. Вполовину не такие крупные. Не крупнее, чем с кошку. Папа там рассыпал нового яду. Так что ты не вздумай пол лизать.

— Ты что? Дурак я, что ли, пол лизать?

— Не знаю. Ты только и говоришь что об еде. Кто тебя разберет, мало ли чего ты вздумаешь. Я твоих привычек не знаю. Ну как, будешь ночевать или нет?

— А твой папа что на это скажет?

— Ничего, если не будет знать.

— Ты же говорила, что в ваших местах случается, он все знает!

— А ничего и не случится, если ты тихо будешь сидеть. Ему и знать будет нечего. Так что не храпи, пожалуйста, во всю глотку и вообще потише себя веди. Чтоб ни звука, а то собаки проснутся, и тогда не придется тебе есть, они тебя самого съедят.

— Как же ни звука? А за пирогом-то идти надо?

— За каким пирогом?

— Ну, что ты мне испечешь.

— Глупости. Какой там пирог. Тебе не пироги сейчас нужны. Вот снесу объедки собакам, я тогда приволоку тебе что-нибудь пообедать.

У Сэма в голове все перемешалось.

— Ну да, могу себе представить. Так и вижу: обед — собакам, объедки — мне.

— Ладно тебе. Остаешься или нет?

— Выходит, остаюсь, — вздохнул Сэм.

— Только, пожалуйста, не оказывай мне такую любезность.

— Сказал же, остаюсь! — огрызнулся Сэм. — Большое спасибо!

— Кричи, кричи. Надрывай глотку. Пусть все соседи слышат.

— Какие соседи? Я ни души не встретил. Ни коровы, ни лошади не видал. Надо же было открыть магазин в таком безлюдном месте. Кто сюда придет?

— Ты же вот пришел.

— Я-то да. А еще кто?

— Папа. И довольно скоро, я тебе скажу. Лучше тебе убраться отсюда. Пройди вон туда в глубину и можешь подняться по лестнице на антресоли, устройся там и замри, покуда он не вернулся. Хочешь что-нибудь почитать?

— А что у тебя есть?

— Есть «Зерцало женщины». Есть газеты. И «Австралийский журнал».

— Подойдет.

— Что подойдет? «Зерцало женщины»? И потом, ты едва ли что разберешь. Там темновато.

— О господи, — простонал Сэм. — Не одно, так другое. Поесть-то хоть света хватит?

— А ты что, не помнишь, где у тебя рот? Ну, пора, по-моему, лезть. А то папа вернется и застанет тебя, он тебе голову отрубит. Он не любит, чтобы мальчишки здесь болтались. Около меня. Слишком хорошо их знает, наверно.

Сэм поразмыслил обо всем этом еще раз, оглядел ее еще раз с головы до ног, вспомнил еще раз, как холодно на улице, и, выйдя в складскую комнату в глубине магазина, вскарабкался вверх по приставной лестнице.

Вот так история, думал Сэм. Интересное дело.

Таких, как Мэри Стейнз, никогда еще не было. И другой такой никогда не будет.

Двадцать один

Позже Сэм прикидывал, что муки, которые он испытал между пятью и восемью часами, были шуткой в сравнении с тем, что наступило потом. «Провалиться мне», — говорил он самому себе. «Провалиться мне», — твердил он чуть не полночи. «Ох, провалиться мне».

Кажется, еще только совсем недавно он катил вниз по Риверсдейл-Роуд с шестьюдесятью номерами «Геральда» на раме велосипеда, думал про свое и напевал какой-то мотивчик, и вдруг — бац! Пожалуйста. Он оказался в мире, полном опасностей.

Забрался сюда на антресоли, лег и затаился и первые несколько минут прямо весь горел, будто заряженный током. Чудо еще, что от него свет не шел и не падали тени. Да, это могло быть началом совершенно новой эпохи. Ей-богу, могло. Даже после того, как около пяти часов вернулся ее отец (так что он улизнул, можно сказать, у него из-под самого носа), она все же изловчилась принести ему наверх несколько газет и обещанный кус пирога, хотя, конечно, ни букв в газете, ни пирога на тарелке он разглядеть не мог. Он словно в пещере какой-то сидел. Выходит, она умом явно не блистала: надо же, принесла ему газеты читать в темноте! Единственным источником света была тусклая щель под дверью с другой стороны. Эту дверь, верно, открывали, когда сбрасывали сено, или солому, или что это у них тут хранится на антресолях. А может, ее последний раз открывали пятьдесят лет назад, чтобы это сено или солому сюда забросить, потому что запах стоит такой старый-старый и набито чуть не до крыши. Кажется, здесь ничего не трогали со времен Золотой лихорадки или Земельного бума. И правда, ну кто здесь теперь станет покупать сено? Столько травищи повсюду растет, ничьей, как вольный воздух. Если ты лошадь, достаточно голову опустить, и все дела. Ну, а если у тебя на это соображения не хватает, зачем тебя вообще держать? Ради удовольствия зря деньги на сено переводить?

Он обрадовался, когда лестница задрожала — это Мэри поднималась к нему. В одну минуту вспомнилось все, что она ему наговорила. Насчет крыс, например. У этой девчонки не разберешь, где кончаются шутки и начинается разговор всерьез.

— Эй, — шепотом позвала она. — Вот тебе газеты и вот пирог. Это мой папа там вернулся. Слышишь? Смотри не вздумай спички зажигать или слезать отсюда, что бы ни было, не чихни, не шелохнись. Я скоро опять приду.

— Послушай! — но ее уже не было. Ему же ничего не видно. Вот глупая девчонка! Что же, ему здесь лета дожидаться, что ли?

Крысы с кошку ростом! Так ведь они тебя живьем сожрут, обсосут косточки да утрутся. Но здесь крысами не пахло, как ни принюхивайся, хоть до самых дальних уголков своих легких. Старым сеном здесь пахло, это да, — нужна осторожность, не то как раз расчихаешься, — как на лугу позади школы, когда еще не начались осенние дожди. Старым-старым сеном. И сверху его насыпалось как раз довольно, чтобы устроить тебе мягкое надежное гнездо подальше от края. Отец Мэри топал внизу, как целый полк солдат, собравшихся на побывку домой. Ну и гигант же он, должно быть. Половицы у него под ногами прогибались со стоном. Не удивительно, что к Мэри никто не приставал. Проглотит с потрохами! Увидеть его самым крохотным краешком глаза на самое крохотное мгновение — все равно, что выйти один на один против бешеного слона, когда все твое оружие — пугач, стреляющий горохом, и все горошины ты успел съесть. Как это у такого человека-горы такая дочка-тростинка? Причудливо продолжается род человеческий. К мысли о собственном отце и то не легко привыкнуть. А такую девочку-фею, как Мэри, поставить рядом с эдаким великаном просто немыслимо, ей-богу.

…Такой славный младенец в деревянной люльке.

Нелегко привыкнуть к мысли, что ты теперь — полноправный, уважаемый мужчина. Осознать, что вместе с нею вы создали новое человеческое существо, и можно взять его в руки, и подарить ему мир, и почувствовать, что твоя жизнь зримо продолжается. Удивительно. Чудесно. (Утешение, которое тебе так необходимо.) И чтобы дать жизнь этому существу, она вытерпела муку. Да, Сэм, он совсем такой же, как ты, когда был маленький, но и такой же, как она.

Он вернулся к ней через столько лет. Вернулся, чтобы найти ее. Из всех девушек на свете — ее одну. И он нашел ее там.

— Никогда, Сэм, ты никогда ее не найдешь, — говорила мама. — Это сон.

— Она сказала, что хочет увидеть замки на Рейне. А вдруг она туда поехала? Вдруг ее там застала война?

— Поехала или осталась, это ее жизнь, Сэм, ее, а не твоя. Ты к этому относишься совсем по-детски, как романтик. Ты говоришь бог знает что. Просто помешались все на этой войне. Ты не найдешь ее там, где она была столько лет назад. Ты посмотришь на нее и сам удивишься: что это? Что я в ней увидел? Или окажется, что она замужем. Или совсем не в твоем вкусе — жесткая, холодная. Совсем не такая, как тебе представлялось. Возвращаться назад, Сэм, — это не дело, ты слишком серьезно относишься к своим увлечениям. Хочешь опять терзаться? Или ее терзать? Возвращаться назад — это значит искать свои сны, а откроешь глаза — сна как не бывало.

— Она — не сон. Она — единственная из всех.

Это был 1940 год. Какой год! Они поженились.

Внизу закрыли и заложили щеколдой двери. Эти магазинные щеколды задвигаются, словно умасленные винтовочные затворы., Словно сейчас на тебя наведут винтовку с только что взведенным затвором и ты будешь метаться, прятаться от пуль. Тебя заперли, приятель. Имей в виду. Может быть, он допустил серьезную тактическую ошибку? Может быть, эта тоненькая девочка вдвоем со своим огромным папашей заманили его в ловушку и теперь он погиб? У них, наверно, все было рассчитано заранее, и он попался, как сотни других до него, и теперь остаток жизни проведет в кандалах на дне соляных копей. Сейчас опустится люк в полу, и он полетит вниз. Вниз, вниз… Там будет глубокая яма, пропасть, на отвесных стенах в кристаллах соли отражаются огни, и под собственное ритмичное пение размахивают кирками сотни мальчишек, совсем как рабы на галерах. А что, может быть.

Нет, правда. Он сидит тут, вдали от всего света, ни одна живая душа не знает, где он, только эта девочка. А что, если она забудет? Если не придет больше? Что, если весь этот магазин с антресолями — не более как плод воображения, смертным обещают здесь «пироги свежей выпечки ежедневно», и они забредают сюда и проваливаются, не успев опомниться. Вон какой туман вокруг, и какие запахи тут внутри стоят, и как все это выглядит странно и старинно. Совсем как в «Тысяче и одной ночи», даже девица есть, правда, не в шароварах, это надо признать. Но факт есть факт — все двери заперты. Щеколды и засовы задвинуты. Словно хозяева ушли и собираются быть обратно не раньше чем года через два. Или столетия через два. «Смотри, чтоб ни звука, — сказала она. — Не то тебя сожрут собаки». «Не зажигай спичек». «Не слезай отсюда, что бы ни было». Не дыши, не чихай, не храпи. Вон сколько запретов. Иначе он вызовет — кого? Демонов? Крыс ростом с кошку? Или землетрясение? Или свою погибель?

А где их дом? Куда они ушли, этот человек-гора и его фея-дочка? Где находится плита, на которой она стряпает обед? Подумать только, если случится пожар, он тут сгорит заживо; если явится привидение, совершенно некуда бежать; если захочется в уборную… нет, об этом лучше не думать.

Тьма была непроглядная, а ведь еще не ночь. Полшестого, самое позднее. По крыше забарабанил дождь, как Мэри и предсказывала, и собаки во дворе отчего-то всполошились, подняли шум, будто голодные волки. Это уж не просто «злые собаки», а бог знает что. Но всерьез он не беспокоился — пока еще. Пока еще он ощущал только одно: очарование. Он сидел на чердаке над этим сказочным магазином, грыз кус пирога и глупо ухмылялся во все лицо. Правда, конечно, его лица никто не мог видеть, кроме джиннов и духов, но он сам чувствовал, как эта дурацкая ухмылка растягивалась поперек лица все шире, так что он уже и есть больше не мог: куски пирога вываливались изо рта. Ну и ну. А ведь она еще должна вернуться. Но прошло два часа, а он сидел все на том же месте, ухмылка давно убралась куда-то с его лица, и руки его шарили по доскам в поисках просыпавшихся пирожных крошек, а уши настороженно прислушивались, не ходят ли в темноте крысы — или духи! — или кто там обитает в таких заброшенных местах, когда темно. Каждый мускул, каждая жилка, каждая косточка у него болела — от напряжения, от холода и от примитивного, древнего страха.

Ах, как там было темно, темнее просто некуда, и в темноте вокруг — невидимые остатки прежних лет и поколений. И при дневном-то свете в магазине все загадочно, зазывно поблескивало, но теперь, в сочащейся густоте ночи, что-то ползло, что-то дышало — и у него холодела спина и сжималось сердце.

Как глупо было убегать от Хопгудов. Мог бы пожить там несколько дней. Или даже недель. Работал бы вместе с Берни в шахте. Копал бы золото, настоящее золото, как настоящий мужчина, и ел бы потрясающую еду, и спал бы в теплой постели, и мог бы глядеть на Салли, для бодрости, когда взгрустнется, а иногда ездил бы на «тэлботе», может, отвозил бы на рынок капусту и получал бы за нее рекордную в мире цену: десять шиллингов за дюжину, и все ходили бы гордые, с высоко поднятой головой.

Двадцать два

От металлического скрежета страх рванулся у Сэма в груди. Не может же быть, что это просто ключ повернулся в замке? Но именно ключ в замке это и был. Тяжелая дверь отворилась без скрипа, без визга на хорошо смазанных петлях, и в луче света обозначилась человеческая тень. Такая нелепая, колеблющаяся, растущая, зловещая тень. Но это была Мэри, а вовсе не пришелец из царства Аида. Она вошла в приоткрытую дверь по лучу света, держа перед собой поднос, и запах тушеного мяса свел все муки Сэма в единое мучительное желание немедленно, не откладывая приступить к делу.

— Эй, ты там? — спросила она.

— Да.

— Он ушел.

— Кто ушел?

— Папа. На собрание Союза прогрессистов. У них раз в месяц собрания. А я забыла. Я выждала, пока он уйдет. По-моему, так лучше. Света тут довольно, но ты слезай спиной, не то свалишься.

— Я замерз, — сказал Сэм.

— С чего бы это?

— С того, что тут у вас очень жарко на антресолях.

Он осторожно, спиной, как ему было велено, неловко спускался вниз, не переставая ворчать, но ворчание это было не всерьез. Как чудесно, что она наконец пришла.

— Да там столько сена, мог бы зарыться и согрелся бы, — сказала она. — И газетами укрыться. У тебя что, головы нет?

— Нету.

Он поравнялся с нею и почувствовал волну тепла, исходящую, словно радиация, от ее тела. Он сразу смешался, потерял целеустремленность и отошел к открытой двери, чтобы размять ноги, а заодно отодвинуться от Мэри. В дверь был виден мощеный дворик в завесе мелкого дождя, а сквозь дождь ярко светила лампа «Летучая мышь», свисавшая на скобе за дверью. В магазине было явно уютнее. Он вернулся к ней, подальше от сырости, от холода и ветра.

— Это ваш дом вон там? — спросил он.

— Выходит, так, — ответила она.

— А где же собаки?

— Спрятались от дождя и спят под домом. Они лучше сторожат, когда хорошая погода.

Он кивнул на верх.

— Я там спать не смогу, так и знай. Я бы там умер.

— Не знаю. В доме ты все равно спать не будешь, так что придется тебе умереть.

— Может, ты мне хоть пару одеял добудешь?

— Ну и бывалый же ты бродяга, закаленный.

— Там сидишь под самой крышей, — жалобно сказал он. — А ведь это голое железо. Ты об этом не думала? Поднимись да приложи ладонь к крыше, сразу почувствуешь.

— И не подумаю. Какая глупость.

— Просто я замерз. А ты так долго не шла.

— Да, видно, тебе любые лишения нипочем.

Она поставила поднос на прилавок и сама зашла с другой стороны, обойдя ящик с чаем — тот самый ящик, из-за которого она днем высунула голову.

— Придвинь-ка табуретку, Сэм, и давай ешь. Обед вкусный, если кто любит тушеное мясо. Конечно, я могла бы и пирог мясной испечь.

Ее было плохо видно, свет от двери не доходил до прилавка. Она сидела там на чем-то, так что ее глаза приходились вровень с его глазами. И, как ни странно, они у нее немного светились, будто две неяркие лампы, верно, откуда-то свет все-таки набирали. Он живо, как электричество, ощущал ее присутствие. Но запах от обеда шел божественный…

— Это, в кружке, горячее молоко, — сказала она.

— Спасибо.

— В нем немного солоду.

Он наклонился над кружкой, принюхиваясь, — глубоко, и мелко, и по-всякому.

— Давай пей, Сэм. Не всю же ночь тут сидеть.

— Да пью я, пью. Понюхать тоже хочется. Господи!

— Ты что божишься?

— Я не божусь.

— Нет, божишься. Поминаешь имя божие всуе.

— Ого! Да ты совсем как тетечка.

— Какая еще тетечка?

— Моя тетечка Фредерика Виктория Клеменс.

— Ты шутишь?

— Какое там.

Немного погодя она сказала:

— Папа вернется часа через два.

— Да?

— Я пойду в полдесятого.

— Куда пойдешь?

— То есть как? Ясно, домой. Куда же еще? Запру магазин до его прихода, чтобы уж не рисковать, наверняка. А тебя что, в первом классе из школы выгнали? Утром открою, так что спи спокойно. Смотри только не высунься, пока не убедишься, что это я.

— А вот и высунусь. Прямо так и крикну: «Эй, мистер! Это я, Сэм. Ну и дочка же у вас, скажу я вам. Запрятала меня здесь на антресолях да еще отдала половину вашего обеда».

— А вот и нет, — сказала Мэри. — Я тебе собачью долю отдала.

— Благодарю, — сказал Сэм.

— Если захочешь, мы представим, будто ты ранний покупатель. И потом ты сможешь попроситься дрова поколоть. Хочешь?

— Угу.

Отличная густая тушенка. С характером. Отличная. Не хуже маминой. В маминой меньше мяса было.

— Хорошо бы он позволил тебе остаться. Верно ведь, хорошо бы, Сэм?

— Пожалуй.

— Ты мог бы работать подсобником. Помогать мне.

— В каком деле?

Она хихикнула, и это его удивило.

— Понравилась моя тушенка?

— Спрашиваешь.

— Больше нету, так что не проси добавки. Все, что было, тебе досталось, и объедки с папиной тарелки тоже.

Даже если бы и так. Сэму наплевать.

— Пойду, пожалуй, принесу одеяла. Чтобы уж они тут были. А то, когда он вернется, может, и не получится.

А он уже сомневался, что они ему понадобятся. Ему и без того уже было тепло, уютно, сытно. Как толстому коту. Можно сказать, даже жарко. Ну и тушенка — чудо! Со специями, от которых волосы дыбом встают и пот прошибает. Те же запахи, что и во всем магазине. Пряности. Сэм впервые с ними столкнулся, он был рад этой встрече. Запахи разные, их можно перебирать по одному, а вместе смешанные, они содержали в сердцевине тушенку Мэри. Может быть, она просто отрезала угол магазина и прямо бухнула в горшок с водой.

Мэри вернулась с охапкой одеял.

— Кончил? — спросила она.

— Ага. Вкусно было. Очень вкусно. Ты здорово умеешь готовить.

— Умею немного. Но самой мне, бывает, в горло не идет. Тушенка, тушенка, тушенка. Никакой фантазии. Одна дурацкая тушенка. Ну, полезай наверх — я передам тебе одеяла.

— Уже?

— А ты что, хотел их внизу оставить? Если тебе потом лезть с ними в темноте, ты непременно полетишь и еще себе шею сломаешь. Тут-то нам и конец придет.

— Неужели?

— Может, ты рассчитываешь, что папа не услышит, как ты сверзишься? Да у него уши как у слона. Он ими хлопает. А спит он вон за той стенкой. Так что смотри не вздумай храпеть и скрежетать зубами.

— М-да, — сказал Сэм, — может, мне безопаснее уйти прямо сейчас?

— Ну, уж это твое дело решать.

Но ему сейчас уходить вовсе не хотелось. На ночь глядя. Да еще когда Мэри рядом. Чувствовать ее так близко было удивительно: какая она, ни на кого и ни на что не похожая. Вот тебе и приключение, почище путешествия в чужую страну. Поэтому он вскарабкался по лестнице, протянул вниз руки и поднял три одеяла, желтых, мохнатых, в брызгах дождя. А вслед за ним по лестнице поднялась и Мэри. Еще того интереснее. Факт. Он вроде и ждал этого, а теперь вдруг засомневался.

— Я тебе помогу устроиться, — сказала она. — Чтобы было уютно, тепло и снизу не видно. Я в скаутском отряде для девочек состою, умею устраивать привал. А ты состоишь в скаутах?

— Я в газетчиках состою, — ответил Сэм. — Некогда мне было в скаутов играть.

Она села на антресоль, свесив ноги. В свете, падавшем от двери, ему был виден ее профиль, весь профиль — и лицо, и фигура. Славная она. Про постель она словно бы забыла, и ладно.

— Двадцать пять минут девятого, — сказала она.

— Да?

— У нас осталось времени час и пять минут. Если он не даст тебе работы, мы, может, больше не увидимся.

— Наверно.

— Тут по соседству и ребят почти нет. На милю — двое. Да и те никудышные. Меня от этих мальчишек просто тошнит, от всех до единого. Сколько я их знаю, они все никудышнее и никудышнее становятся.

— Ага. Я понимаю.

— Понимаешь?

— У нас на Уикем-стрит то же самое. Такие девчонки, ну кому они нужны? Ужасные. Через десять лет, ручаюсь, они откроют на нашей улице клуб старых дев, и Роз будет в нем председательницей.

— Кто это Роз?

— Одна никудышная девчонка, — сказал Сэм.

— А здесь тоже откроют клуб зануд и лоботрясов. Фу! Я их просто не выношу, особенно Сида Каллена.

— А чем он так уж плох?

— Да пристает все время. Покою от него нет. Я его не перевариваю. А вот ты, я не знаю, может, и ничего.

Сэм на это ничего не сказал. Что на это ответишь? Вроде бы и так, без ответа, хорошо.

— А кем ты собираешься быть, когда вырастешь, Сэм?

— Пилотом.

— Это кто?

— Да летчик, на аэроплане.

— То есть в небе летать?

— Ага. И совершу беспосадочный перелет через полюса.

— Ну да уж.

— Совершу.

Удивительно было смотреть, как она говорит, какие у нее ужимки, какая она вся девчонская. У него от нее дух захватывало. Он еще никогда так близко не рассматривал девочек. Сидит против света, вся такая плавная, затененная, знает, что он на нее смотрит, и позирует ему, а у него от этого кровь так и стучит.

— А ты кем хочешь быть, Мэри?

— Неважно, кем хочу. Я здесь так и застряну. Папа говорит, что оставит мне лавку в наследство. Представляешь? Можно подумать, что он мне завещает английский королевский престол. Я, наверное, должна кричать «ура!». А по мне, лучше бы он кому-нибудь другому ее оставил.

— Кому?

— Да кому угодно. Только бы не мне. Я бы хотела поехать в Германию.

— Это еще зачем?

— Хочу посмотреть замки на Рейне.

— Ну, на это немного времени уйдет.

— На перелет через полюса у тебя тоже много времени не уйдет.

— Это другое дело.

— Чем другое?

— Этого еще никогда никто не делал.

— Ну и что? Я тоже еще никогда не была на Рейне. Важно, чего сам человек еще не испытал.

Это была правда, и Сэм нахмурил брови и на минуту задумался. Но почему ей так хочется посмотреть замки? Кому бы еще в голову такое пришло?

— Ну и ну, — сказал он. — Я о них и не думал никогда в жизни.

— А по-моему, в замках больше смысла, чем в полюсах. На полюсах холодно. Ты там в ледышку превратишься. Тут тебе от крыши холодно, а хочешь на полюс! Дурак ты, что ли?

Ему, конечно, нравилось, как она выглядит, но главное было не это, а какая она, кто она, то внутреннее, что было в ней, что придавало особенный распев ее разговору и зажигало искры в ее глазах, заметные даже в темноте.

— А меня возьмешь с собой, — спросила она, — в своем аэроплане?

— На Рейн?

— На полюса!

— Зачем тебе туда?

— А тебе зачем туда?

Об этом Сэм тоже на минуту задумался. Но ведь если человек решил совершить перелет через полюса, для этого как будто бы не требовалось никаких резонов.

— Нет, тебе со мной нельзя, — подумав, сказал он. — Я должен совершить этот перелет сам.

— Один-одинешенек?

— Ага. Иначе не стоит и пробовать.

— Тут что-то не так, — задумчиво сказала она. — Не знаю точно, но тут какая-то ошибка.

— А по-моему, нет.

— Но ведь тебе будет скучно. Одиноко.

— Так и должно быть. В этом весь смысл.

— Бессмыслица, правильнее сказать.

Она медленно качала головой, видно было, что ей это все не нравится.

— Разве не лучше было бы, чтоб я была с тобой? Ты бы мог со мной поговорить. Я могла бы тебя обнять, согреть. Ну, разве не лучше было бы вместе? Вместе все увидеть? Поделить на двоих?

Она говорила всерьез. Не шутила, не дразнилась. А он держал ее руку. Они сидели бок о бок и держались за руки. И он тоже свесил ноги, как она, и болтал ими туда-сюда. А сам держал ее за руку. Вот это да.

— Сэм.

— Угу.

— Жалко, что ты не хочешь со мной поделиться. Ты мне нравишься.

— Ты мне тоже нравишься, Мэри.

— Еще осталось много времени, Сэм. Может быть, ты еще передумаешь, когда у тебя будет аэроплан.

— Может быть.

— Мне бы хотелось вместе с тобой посмотреть полюса, Сэм. Правда, правда. Мне бы все хотелось делать вместе с тобой.

Это он понял. Делать все вместе с ней ему тоже было бы очень приятно, хоть бы даже и смотреть замки на Рейне. Она дышала все ближе, все ближе болтала ногами. Ее прикосновение было теплым, надежным и таким… правильным.

— Сэм.

— Да?

Он глядел ей прямо в глаза и понимал, что она говорит. Сколько лет он ждал, пока ему встретится девушка, которая скажет это. Она была красивая — не то чтобы похожа на картину или там на кинозвезду, и вообще ничего такого он себе не представлял, но она была красивая. И он ее поцеловал.

Он почувствовал ее губами. Господи ты боже мой! Почувствовал ее нежность, мягкость — на секунду, на две. Такой короткий, такой мимолетный, нежный, уму не постижимый поцелуй. Потом они оба замерли, словно ждали, чтобы жизнь пошла дальше, чтобы их сердца забились снова, а легкие наполнились воздухом, чтобы души их оторвались от звезд и вернулись на землю. Ждали, сидя так близко, так удивительно близко, еле ощутимо лаская друг друга горячим дыханием. Ждали минуту. Или две. Или пять. Разве определишь? А потом их носы соприкоснулись, и подбородки тоже, и щеки — так легко-легко, как перышки, и опять им пришлось отодвинуться, и внутри обоих все ныло от напряжения.

Снова стали видны глаза, и его, и ее, затененные, глубокие, и снова Сэм увидел глазами ее красоту, ее девичество, и волосы, густые, прохладные; а она увидела Сэма — такой красивый мальчик, такой благородной формы у него голова, и такая мужественная, мягкая посадка головы, и такая сила в подбородке, и столько ума в очерке лба.

Сэм провел рукой по ее волосам, на них еще остались дождинки, и он стряхнул их с пальцев.

— Мэри.

— Да, Сэм.

И он поцеловал ее снова и почувствовал, как она осторожно, понемножечку придвинулась к нему и ее руки осторожно, понемножку поднимаются и обнимают его, и в нем все вдруг взорвалось, и заколотилось, и засаднили старые синяки и ушибы — но не сильно, приятно.

Но вот они оторвались друг от друга и теперь сидели бок о бок, соприкасаясь головами, плечами, держась за руки и качая ногами.

— Это мой первый в жизни поцелуй, — торжественно сказал Сэм.

— И мой тоже.

— Нет, правда? Честное слово?

— Правда первый. Ну конечно, Сэм. Я бы в жизни не стала целоваться со здешними мальчишками.

— А как со мной, Мэри?

— Ммм.

— Хочешь еще?

— Мммм.

Он поцеловал ее в волосы, и в лоб, и в глаза, и в кончик носа, и с бесконечной сосредоточенностью — в губы. Ощущение было — о господи ты боже мой! — ну просто неземное. По ту сторону от всего. По новую сторону.

— А по-моему, ты уже раньше целовался. У тебя это здорово получается, Сэм.

— Никогда в жизни, клянусь, — сказал Сэм. — Клянусь. Просто это каждый умеет от рождения. Ты вон тоже умеешь. Но я представлял себе тысячу раз.

— Ну и как, на самом деле хуже?

— Что ты, Мэри, на самом деле гораздо, гораздо лучше, чем я себе представлял.

— Ты ведь не уйдешь, Сэм?

— Для чего же мне теперь уходить?

— Не знаю, может, нужно будет. Но ты всегда будешь ко мне возвращаться, верно, Сэм?

— Я тебя не оставлю.

— Тут никого нет. Такого, как ты, Сэм. Я знаю, мне придется остаться здесь. Я это знаю. Я ведь последняя в роду. Это ужасно — быть последней в роду. И мне никогда не вырваться отсюда, если только кто-нибудь такой, как ты, не прилетит за мной на своем аэроплане.

— У меня ведь нет аэроплана, Мэри.

— Будет.

— Ты думаешь? Откуда ему у меня взяться, аэроплану? Мы дома даже велосипед не можем купить. А эти газеты, что рассыпались по мостовой. Погибель моя эти газеты.

— Будет у тебя аэроплан, Сэм. Я точно знаю.

— Правда?

— Ну конечно! Конечно, будет. Ты только обязательно повторяй себе: у меня будет аэроплан, у меня будет аэроплан. И добьешься, это видно по твоей челюсти. А кстати, деньги за газеты я могу тебе одолжить. Придет время, вернешь.

— Не могу я взять у тебя деньги, Мэри.

— Почему это? У меня как раз можешь, я так считаю. — Она обняла его за плечи. — Да ты отдашь, сам знаешь, что отдашь, и я знаю. Придет время, и отдашь, Сэм.

Но ему вдруг стало не по себе, неспокойно на душе.

— Откуда ты знаешь про эти газеты на мостовой?

— Да ты мне сейчас рассказал.

— Нет, неправда. Так я не рассказывал.

Она попыталась отодвинуться, но он крепко держал се за плечи, словно опасался, что она сейчас спрыгнет и убежит.

— Откуда ты знаешь, Мэри? Я не рассержусь, честное слово, но ты скажи, откуда?

Она ответила тонким голосом:

— Про тебя напечатано в «Аргусе» и в «Новом Веке». В тех номерах, что я тебе передала. Тебя всюду разыскивают, Сэм. И в реке Йэрра, и в оврагах. И во всех местах. На много, много миль. Только не в нашей стороне. Как тебя сюда занесло, Сэм?

— О господи…

— Фотографию твою школьную поместили на первой странице.

— Господи…

— Разве плохо, что ты прославился?

— Так — плохо. О господи. Значит, они шарят на дне Йэрры? Да ведь я совсем в другую сторону подался. Они что, считают, что меня в живых, что ли, нет?

— Не считали бы, не искали бы в реке, верно?

— А как же мама моя?

— Про маму не пишут. А про папу есть.

— Что? Что там про папу?

— Он говорит, что тебя нельзя было оставлять одного на улице. Что это стало с людьми? — говорит он. Людям дела до тебя нет, потому что ты всего только мальчишка-газетчик. Была бы на тебе богатая одежда, они бы наняли такси и привезли тебя домой, он говорит, ты побрел оглушенный неведомо куда и попал в беду. И если тебя нет в живых, это их вина. Он говорит, даже деньги у тебя украли, а велосипед твой разбился вдребезги и никто даже не подобрал твои газеты. Никому дела нет, он говорит… А мне есть, мне есть до тебя дело, Сэм.

— Это неверно. Людям всюду было до меня дело. Папа не должен был так говорить, Мэри.

— Я всегда буду тебя любить, Сэм. Пока не умру.

Двадцать три

О, эта слепящая, раздирающая боль у Сэма внутри, сама уже — порог, за которым любая боль перестает чувствоваться. И далекие-далекие голоса, раздающиеся у него в голове. И ухватившие его грубые, бессильные руки, которые пытаются разодрать на куски его неподвижное тело на пилотском кресле.

— Вытащи его. Вытащи его оттуда. Мы не успеем выйти из пике.

— О-о, оставьте меня! — кричал Сэм. — Дайте умереть там, где я лежу.

Но они не слышали, потому что ни один звук не прорвался наружу. И море было уже тут, в нескольких секундах от них.

— О Мэри! — воскликнул Сэм. — Я вынужден оставить тебя…

— О Мэри! — крикнул Сэм. — Пока не умру…

Двадцать четыре

В открытую дверь упала массивная тень и загородила проникавший снаружи свет. Испуганный шепот Мэри сложился в одно слово:

— Папа.

Одно-единственное слово, вспыхнувшее пламенем у Сэма внутри.

— Ты же сказала, еще целый час.

— Это он.

— Почему это дверь открыта, а? Мэри, ты там, что ли?

Не голос, а рык. Ну и силища. Кажется, сейчас со стен пыль от страха посыплется.

— О гос-поди, — шепотом простонал Сэм, а Мэри рванулась к лестнице, но не попала на ступеньку и, барахтаясь в темноте, хватаясь за Сэма, за край антресолей, ускользнувший из-под ее пальцев, с громким криком грохнулась на пол.

Как это все быстро случилось. За одну секунду. За одну секунду изменился весь мир. Мэри лежала внизу и стонала, будто невесть сколько времени уже вот так лежит.

Человек переступил порог. Слон вошел в дверь.

— Где ты тут? Да что тут происходит?

Мэри лежала и стонала.

— Ты что, упала с антресолей? Ты что там делала, а?

— Ой, нога, моя нога!

Сэм распластался на досках, прижался к ним, боясь дышать, боясь оставаться живым, мечтая превратиться в ящерицу, в соломину. Что, если край одеяла свисает вниз? Что, если снизу видны его ноги? А ведь она сказала, еще целый час! Что там сейчас делается, внизу? Сэму ничего не было видно. Он прижался лицом к доскам, распластался и глаза закрыл — как страус. А Мэри плакала, жаловалась на ногу.

— Так и знал, что ты шкоду задумала. На место не сидела, вся искрутилась. Если этот мальчишка Каллен здесь, я ему голову отрублю.

— Да нет там никого, па. Сколько раз уж ты убеждался. — Она плакала — от страха, от боли, от неожиданности. — Ой, нога! Ой, она вся изломалась, я знаю!

— Если ты посмела…

— Да нет же там никого. Нет никого! Все этот страшный опоссум!

— Сказано тебе было, не выходить из дому.

— Это все он, опоссум! Убирать-то не тебе приходится. Вот ты и не понимаешь. Ты знаешь, как меня испугал? Из-за тебя я упала. Ну чего ты на меня так рявкнул, скажи?

— Из-за своей дури ты упала, дурная девчонка. Нечего тебе там было делать. Дома должна была сидеть. Для чего у нас собаки тогда? Ну что теперь с тобой делать, если ты сляжешь на месяц, а то и больше?

— Поставить капкан на опоссума, вот что тебе делать. Придется тебе теперь самому убирать, так живо капкан поставишь. А то прошу, прошу. А тебе горя мало. Теперь вот ногу сломала.

— Нога у тебя как новенькая. Нога у тебя в полном порядке.

Мэри зарыдала еще громче прежнего.

— Ты что, не умеешь отличить перелом от подвернутой лодыжки?

— О-ой, да не крути ты так!!

— Столько переполоху из-за пустяка. — Сэм услышал вздох. Глубокий вздох облегчения. — Столько переполоху, голубка. — Какая нежность в голосе, ласка, забота. Разве ожидаешь от такого человека?

— Обопрись об меня, — говорит тот. — Глупышка ты, Мэри. Ишь как меня напугала.

Он, верно, взял ее на руки, и Сэм поднял голову, чтобы посмотреть им вслед.

Мэри, Мэри. Вот ты и уходишь.

Не подняла ли она руку? Не махнула ли ему на прощание от порога?

Он припрятал одеяла под соломой и кубарем скатился по лестнице. Ночь за дверью черным-черна. Куда же теперь?

А посуда, с которой он ел? Нельзя же ее так оставить. Она может выдать его — и Мэри! — с головой.

Сэм бросился со всех ног, ему казалось, бросился, спасая жизнь.

Минуты через две, или через пять, он зашвырнул тарелку, кружку и ложку с дороги в кусты и зашагал дальше быстро, как мог. В лицо ему моросил мелкий дождь, и мир вокруг вставал такой черный, мокрый, огромный. Куда теперь? Ох, куда же, куда теперь? Бог весть. Он шел посередине дороги, шел по бровке, шел, петляя, наугад, ощупью прокладывая себе путь и не видя никого, ни живой души.

То была длиннейшая ночь во всей мировой истории. И всю ночь напролет Сэм шагал и шагал вперед, шагал, потому что негде было остановиться и надо было не замерзнуть, потому что он знал, если он приземлится здесь, то не выживет. Всю ночь напролет шагал, упрямо переставляя ноги, всю ночь совершал беспосадочный перелет через полюса.

А когда рассвело, он передохнул немного, присев в развилке поваленного дерева у обочины узкой дороги, которая петляла над оврагами, через леса и горы. Вокруг росли папоротники, высокие, как пальмы, и десять тысяч птиц распевали оглушительным хором, из земли, звеня, сочась, играя, бежали ручьи, и запах стоял древний, как миллион лет назад.

— Я иду в Гипсленд, — вслух сказал Сэм. — Я иду. Иду! Мама получит мое письмо. Через несколько часов получит. И будет знать. Наступает время человеку уходить, и надо идти, вот и все.

Где-то в лесу, словно колокол, звенел топор. Где это? Там внизу?

Слышно было, как кто-то поет.

Примечания

1

Австралийские сороки — певчие птицы.

2

Гиппократ (V–IV вв. до н. э.) — древнегреческий врач.

3

Расселл Бертран (1872–1970) — известный английский философ, ученый и общественный деятель.

4

Здесь не дословная цитата из «Венецианского купца» Шекспира.

5

Винни — уменьшительное от имени Уинстон. Автор имеет в виду Уинстона Черчилля, премьер-министра Англии в годы второй мировой войны.

6

От латинского слова femina — женщина.

7

Стикс — в античной мифологии река в подземном царстве.

8

Фраза, которой знаменитый английский путешественник Стэнли приветствовал другого знаменитого английского путешественника Ливингстона, разыскав в дебрях Африки его пропавшую экспедицию. //

9

Один из подвигов святого Георгия в христианской мифологии — битва с драконом.

10

Б. Поттер — современная популярная детская английская писательница.

Content

Айвен САУТОЛЛ

МЭТТ И ДЖО

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

А ЧТО ЖЕ ЗАВТРА?

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Примечания