Юлия Нелидова

Дело о сорока разбойниках

© Нелидова Ю., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Глава I. Призраки пустыни

1890 г.

Иван Несторович Иноземцев ступил на пирс. Но вдруг закачало.

«Нет, нет, не сейчас. Молчи, совесть, уймись. Несколько шагов и – палуба…»

Большие надежды он возлагал, большие чаяния, что совесть голоса не подаст, молчать будет хотя бы еще день-другой, думал, поспеет на пароход трансатлантической компании «Гамбург – Америка – Лайн». Переболел бы тогда посреди океана, пережил угрызения совести вместе с качкой, похоронил бы невзгоды и неудачи в пене морской. Началась бы тогда жизнь новая на неведомых землях, заокеанских, в Нью-Йорке, с чистого листа бы началась. Но эйфория торжества прошла, подобно действию наркотика. Мысль «что же я делаю?» пронзила голову, а горькое чувство стыда – сердце.

«Каким же я монстром стал! – подумал доктор, побелев. – Неужто эта ведьма, Ульянка, над моими помыслами столь сильной властью обладала, что я, лишившись рассудка, таким же, как она, сделался: позволил себе едва ль не убийство, кражу, подлог, ложь, а теперь и бегство. Позорное бегство? От имени своего отрекусь, от суда скрываться стану? Нет, нет и нет! Иван Несторович честным на свет родился, честным жил и честным помрет. Пусть же справедливое наказание, а не побег за океан изгонит из моей души дьявола и от помутнения излечит разум»[1].

Смял билет и зашвырнул его в воду, совершенно не заметив, что тотчас же за клочком бумаги бросились несколько охотников переплыть океан зайцем. Туда же полетел саквояж с семью миллионами франков, что он получил с продажи поместья в Берри, жалованный ему Лессепсами и который, как он считал, никогда ему не принадлежал и принадлежать не мог. Замки в воздухе щелкнули, саквояж хлопнул аки крыльями птица, и поплыли над синими просторами французские франки, точно листья осенние. Толпа ахнула, тотчас обступила странного господина, вдруг решившего не покидать берега столь оригинальным способом, а следом разомкнулась – к нему подошли двое полицейских, осведомиться, в чем дело.

– Проводите меня в русское консульство.

Третьего февраля 1890 года должен был отчалить Иван Несторович Иноземцев от берегов Европы на белом гиганте «Фюрст Бисмарк», но вместо этого Иван Несторович Иноземцев предпочел Голгофу. И начался крестный путь непутевого русского доктора по полицейским участкам, судебным инстанциям, тюрьмам и прочим богом заброшенным местам, сначала германским, потом и российским. Весь мир сотрясся от ужасных сенсационных подробностей похождений Элен Бюлов и влюбленного в нее доктора. Бюловское дело вновь подняли из архивов, оно было пополнено удивительными и неожиданными подробностями[2]. Иноземцев не жалел ни себя, ни ее, всю правду как есть поведал, всю суть изворотливой аферистки внутреннюю непостижимую простому человеку выдал.

В историю эту было трудно поверить.

Иные прочили Иноземцеву расстрел, другие жалели, третьи обещали, что снова все обойдется желтым домом, четвертые рвались разжиться скандальными нюансами – всяческие журналисты да модные биографы брали приступом тюремный экипаж, в котором с конвоем передвигался горе-бретер, толпились на широких ступенях здания суда в Берлине, следовали за ним длинной хвостатой змеей из тюрьмы в тюрьму, все щелкали, щелкали на свои фотографические аппараты.

Были у Иноземцева и защитники, были и обвинители. Горячо спорили: героем величали, и идиотом, и пешкой чьей-то, тех же масонов, и даже политическим аферистом, устроившим столь масштабный скандал ради какой-то тайной революционной цели.

И ни тюремное заключение Иноземцева не пугало, ни сроки, что суда прочили, ни даже казнь. Воцарились отныне в душе его покой и полное безразличие – все, чего ему столь сердечно желалось, сбылось – наконец об Элен Бюлов заговорили всерьез и поисками авантюристки занялись крепко, бросили на ее поимку самые передовые сыскные силы Европы. Закрывать глаза на шкодницу теперь представлялось совершенно невозможным, уж слишком громко заявила она о себе в последний раз. Шантажировать русского посла в Париже, мелькнуть в числе революционеров, змеей вползти в редакцию газеты нещадного блюстителя порядка германского канцлера – это вам не водяного изображать в бюловском болоте.

С фармацевтическими компаниями тоже все вышло гораздо благополучнее, нежели ожидалось, подверглись господа барменские предприниматели тщательной ревизии, выпускаемые лекарства – тщательной проверке. Да и патент на новоизобретенные медикаменты получить теперь было не столь легко – образовались специальные надзорные комитеты по контролю над выпускаемой продукцией фармацевтической промышленностью. Иноземцев не смог доказать свою причастность к изобретению «ахиллинина», но «Фабену» пришлось отложить выпуск «средства от кашля» на самую дальнюю полку. Репутацию русский доктор им сильно подпортил.

Следом еще одна добрая весть донеслась – вышла первая, долгожданная статья о поимке Элен Бюлов. Иноземцев в манере Герши газетный лист вырезал с ее фотографией, где вели ее двое парижских полицейских, в нагрудном кармане хранил, любовался ее недовольной гримаской. А схватили ее во Франции, когда она, воспользовавшись фальшивым паспортом, прибыла в Париж. Герр Кёлер, фальшивомонетчик благодаря Иноземцеву тоже был все-таки взят, и информацией обо всех именах, что располагала Ульяна, полиция владела. Но девушка ускользнула, взобравшись на трехсотметровую башню Эйфеля, а потом смешалась, видать, с толпой. Об этом сообщил следующий номер «Петербургских ведомостей». Тогда уже Иван Несторович в Россию вернулся.

Спустя несколько месяцев газеты разродились сенсацией о том, что неуловимая мадемуазель Бюлов поймана в Бармене. Но неделей позже появилась еще одна заметка об Ульяне – она бежала, когда ее перевозили из тюрьмы Дюссельдорфа в Берлин, – воспользовалась дымовой гранатой. Авантюристке помог кто-то из тюремных чиновников, которому она наобещала несметных сокровищ. В третий раз ее в Т-ской губернии выследили – то был уже конец августа – во время сделки с американским миллионщиком, она пыталась продать ему бюловскую усадьбу. Но поймать ее не удалось, исчезла, по своему обыкновению, будто растворившись в воздухе.

Иноземцев без капли сострадания следил за ходом ее приключений, неизменно красовавшихся на первых полосах всевозможных газетных изданий, вырезал статьи, ими камеру свою обклеивал. А потом сорвал со стен все листы, смял, выкинул и больше газет у милостивых своих тюремщиков не выпрашивал. И радовался внутренне, что Элен Бюлов самого его теперь не достанет, ибо хранили доктора надежно решетки и замки Александровской центральной пересыльной тюрьмы, где он провел в качестве ссыльнопоселенца целый год под ярлыком «бессрочник» в ожидании отправки в Иркутскую губернию, на каменноугольные копи. В одиночной камере, где его не потревожил бы и сам дьявол. Только никто здесь не стерег с такой строгостью, как в больнице Святого Николая, разрешалось гулять по коридорам и даже во дворе, разговаривать с чиновниками, охраной, с другими заключенными, среди коих было много людей большого ума, талантливых ученых и писателей, словом и делом ненароком нарушивших букву закона.

Ни с кем бесед доктор не вел, ни с кем не знался. С тех пор как статьи об Ульяне в клочья разорвал, спал сутками напролет, с утра до ночи, в обнимку с бутыльком бромкамфары, выписанной ему тюремным врачом. До того крепко, что порой его принимали за мертвеца. Было дело, добудиться не могли, приходилось бить тревогу на весь централ, нашатырем отхаживать. Но тот, с десятого раза учуяв запах аммиаката, сонно отмахивался, на другой бок поворачивал и снова засыпал. Вот что с человеком нервное напряжение сделало. Никому неведомо было, что бедный Иван Несторович мечтал о такой жизни несколько лет кряду, о полном и абсолютном беспамятстве мечтал. С сочувственным придыханием о нем шептались, мол, постигла его самая из страшных напастей во всем свете, какие могут случиться с мужчиной – испортила ему жизнь женщина.

Так и прожил до начала 1892 года.

Вскоре бромкамфара спасать перестала, сном забываться, как прежде, не удавалось больше. Выспался Иван Несторович на всю жизнь. Со сладкой истомой вспоминалось об Обуховской больнице, о парижской лаборатории. Стали мысли посещать о том, как замечательно было бы опять вернуться к врачебной практике, экспериментам, к неисследованному в Бармене ахиллинину. Интересовался у начальника тюрьмы, нет ли для него какого дела.

Нежданно-негаданно ранней весной вдруг пришло письмо из Петербурга. Много раз пересматривали дело Иноземцева, много споров было. Его императорское величество царь Александр лично бюловским происшествием интересовался, уж больно шумное оно было. Долго думал, в чем вина Ивана Несторовича. Не отчаяние ли толкнуло его на погибельный путь, не напутали ли чего в очередной раз чиновники? Взвесил все заслуги заключенного. А был Иноземцев не только хирургом, фармацевтом, но и ценным специалистом по вакцинации от бешенства. Вспомнил государь и то, что с повинной доктор сам явился да и следствию оказал колоссальную помощь – столько жуликов, Ульянке пособлявших, поймано было. Распорядился государь-император в итоге судьбой бедового доктора с царским великодушием, заменив место ссылки с морозных сибирских краев на жаркие пустынные каракумы, где доктора в большом спросе были.

Но какую-то уж больно фантастическую форму приняло его помилование. Иноземцева ждала каторга. Но вдруг вернули свободу, обещали жаловать мундир военного врача, посулили назначение старшим врачом хирургического отделения в военном госпитале Ташкента – столицы Туркестанского генерал-губернаторства, ежели спешно и по доброй воле подпишет согласие на сие назначение.

– Будете от оспы прививать, да гигиене местное население обучать, поможете организовать городскому врачу пастеровскую станцию, – заявили петербургские чиновники.

Отчего не подписать? Иноземцев с радостью согласился, по самой что ни на есть доброй воле, как было прошено господами прибывшими за ним полицейскими чиновниками. Старшим ординатором прочили, в столичном госпитале, да еще и военном.

Оказалось, не многие доктора, окончившие Императорскую военно-медицинскую академию да получившие военно-врачебное образование, желали в Туркестанское генерал-губернаторство ехать. Мол, климат там не из самых приятных, да и туземцы нрава бойкого. Как Иноземцеву разъяснили, был во всем городе Ташкенте на стотысячное население один-единственный врач, который и тюремным врачом числился, и городским, и аптекарем, и судебным экспертом и аж прозектором. Не справлялся благородных уфимских кровей шестидесятилетний статский советник Батыршин Мухаммад-Ханафия Алюкович, устал от службы, просил прислать молодого врача, достойную себе замену. А тут еще приступили к строительству новой городской больницы на семьсот пятьдесят коек, как ему все успеть, ежели персоналом у него одна повивальная бабка значилась да два фельдшера.

Иноземцеву такой поворот судьбы был, что манна небесная – да хоть на самый край света пусть отправляют, лишь не забыть, как бистури да скальпели в руках держать и чтоб лаборатория была, и подальше от госпожи Бюлов. Все! Ничего более не надобно. Рай, да и только.

Но ждал Ивана Несторовича нехороший сюрприз – прибыл он в Ташкент в самый разгар холерной эпидемии. Опять обманули чиновники подлые, на верную смерть отправили, каторжные работы казнью подменили, о чем он с простодушной доверчивостью не посмел и помыслить. Только отправил главный врач Ташкента депешу об очередном случае холеры, так стали господа чиновники искать незадачливых простачков, которых можно было направить с этой болезнью разбираться. А тут им Иноземцев подвернулся.

Прибыть-то он прибыл, да только припоздал на несколько месяцев, ибо случилось с ним по дороге самое настоящее восточное приключение.

Все, как, впрочем, и всегда, замечательно начиналось.

В новенькой форме военного врача Русской императорской армии, которая удивительно была ему к лицу: белый китель с докторскими погонами и форменная фуражка с кокардой на околыше, черные шаровары с алой выпушкой и начищенные до блеска сапоги, покинул Иноземцев Петербург. Отправился до берегов Каспия, пересек море яликом – парохода ждать пришлось бы трое суток, не хотел опоздать ко дню отправки поезда, который лишь дважды в неделю отходил от станции. Меж путешествием по морю и ожиданием в Узун-Аде, первое выбрал по совету бывалых путешественников из Красноводска – дни стояли солнечные, море было спокойное.

Обошлось без шторма, причалил в Михайловском заливе, в бухте Узун-Ада.

Вокруг тишина, не в пример Баку и Красноводску, которые были изуродованы, по мнению Иноземцева, европейской суетностью. На всю станцию, совершенно не в восточном стиле построенную, со зданием, больше походящим на пряничную избушку с сахарными ставенками, правда, сильно на солнце выгоревшую, один начальник, который своих покоев не покидал без особой надобности, контролер, сонно зевнувший в ответ на протянутый билет Иноземцевым, да сторож с ружьем тоже сонный. Быть может, был здесь какой-никакой гарнизон, может, и народу в иные дни набиралось поболее, но в день приезда Иноземцева, на его удачу, никого из попутчиков да и вокруг тоже не оказалось – лишь желтый песок, крытые навесами тюки с прошлогодним хлопком, пирамиды ящиков, паутина железнодорожных путей, вой ветра, точно кто в пустой бочонок дудел, шум волн, на волнах покачиваются рыбацкие суденышки, да сухие доски причалов поскрипывают – сказка после иркутского заключения – тогда ведь все только и норовили, что под кожу залезть. А тут – и поговорить-то не с кем. Умиротворяющее безлюдье.

Иноземцев повел взглядом вокруг, глубоко вдохнул. О этот дивный запах пустыни!

Потом, правда, появились двое купцов-бакинцев с десятком чернорабочих, которых они величали «персюками». Бакинцы были одеты в сюртуки и немного изъяснялись по-русски, стрекотали без умолку. Только речь их оказалась мало понятной. Знай себе, кивай, да нет-нет порадуй собеседников полуулыбкой.

«Ничего, – успокаивал себя Иноземцев, поглаживая саквояж, где хоронились несколько томиков Омара Хайяма, Навои и очень редкий перевод Васифи, – чем дальше в пустыню, тем меньше людей будет встречать».

Да и слова здесь точно в воздухе растворялись. Сквозь уши слушал последние новости здешних краев: о торговле, о разбойных набегах басмачей, которые распугали всех путешествующих, о прекрасном городе Асхабаде, где ткут самые лучшие ковры во всем Закаспие, а сам глядел вдаль, на то, как ветер песчаными барханами играет, и улыбался внутренней безмятежности. Словно попал в родные края, давным-давно им покинутые, словно шел сюда всю свою жизнь и наконец вернулся. Взыграли в Иване Несторовиче персидские корни, зов предков стал оглушающей песней, ласкающей душу и сердце…

Наконец дождался отправки поезда: товаро-пассажирского, чай, не барин, устроился в вагоне третьего класса – спартанского, без буфета и кровати, зато один на весь вагон, ибо людей отчаянных, готовых отдаться пескам во власть, не столь много нашлось в тот день – ни одного. Лишь в товарных вагонах ехали по три бравых солдатика в белых кителях и малиновых шароварах, с ружьями, как полагается. Ибо товара было из Баку, из Асхабада довольно – до потолка всяких ящиков, тюков да свертков: возили сахар, хлеб, консервы, вяленое мясо, да и ткани, ковры, посуду.

Хоть поезд и стоял полдня в ожидании, но к урочному часу так к Иноземцеву из пассажиров никто и не присоединился. Купцы же с помощью команды туземцев в грязных халатах и с черными лицами приступили к погрузке своего ялика хлопком, уже полгода здесь отчего-то хранившимся, помахав на прощание русскому доктору.

– Храни вас бог от коварного Юлбарса, – сказал один из них.

Иван Несторович и не расслышал поначалу этих предостерегающих слов, да и сказанных с чудовищным акцентом, откинулся на спинку деревянной скамьи, приготовившись к знакомству с таинственным Востоком, владениями легендарного Чингисхана да Тамерлана, где бравые джигиты в мохнатых шапках машут кривыми саблями да по пескам-барханам под жарким солнцем скачут на длинноногих текинских жеребцах, покрытых богатой попоной и в богатой упряжи, где обитают загадочные, прекрасные пери[3] и грозные дивы-великаны[4] в таинственных пещерах, полных несметных сокровищ, открывающихся заветным заклинанием «сим-сим».

Тайно лелеял надежду Иван Несторович, по ребячьей наивности до сих пор не изжившей себя, попасть в сказку «Тысячи и одной ночи», повстречать Али-Бабу с Синбадом, во дворцах великих падишахов побывать, повстречать мудрецов под стать Омару Хайяму, увидеть пери, волшебную птицу Симург[5].

Мечтал попасть в сказку, а прибыл на станцию Кызыл-Арват и понял, что из всего, что навоображал себе, пока солнце да песок его встречают и глинобитные квадратные домишки в окружении причудливо изогнутых саксаулов. Эти странные невысокие деревца, точно злые духи пустыни, которых застало солнце врасплох и испепелило в минуту смертельной агонии, росли повсюду вдоль железнодорожной насыпи, корнями поддерживая платформу. Порой проезжали и караулки-казармы, казалось необитаемые, – без окон и дверей: квадратные песчаные коробки с плоскими кровлями. Строить здесь что-либо было попросту невозможно – песок норовил просочиться во все щели, и от него старательно прятались, как могли.

Иноземцев с ужасом заметил это через час пути, когда с его фуражки стали стекать струйки неведомо откуда взявшегося песка, слой его покрывал пол в вагоне и наличники окон, а потом песок стал хрустеть и на зубах. Поезд с шумным грохотом катился по рельсам, поднимая целое облако пыли, так что в окне ничего было не разглядеть.

Не ведал Иван Несторович, что сия печальная и однообразная картина всего лишь прелюдия, всего лишь карикатура, пародия на те страшные приключения, что его ждали впереди. Даже на мгновение приуныл от неясного предчувствия. Песок, песок, песок, желто-серый цвет – будто сон без сновидений.

«Ничего, – принимался он себя успокаивать, – скоро будут и оазисы». Доставал «Жемчужные истории» Васифи, погружался в мир прошлого, мир чудесного, сказочного Востока, другого Востока – с журчащими фонтанами, голубыми куполами, белыми дворцами и прекрасными пери…

А потом и вправду пустыня оживилась, местами милостивая природа окропила ее зеленым невысоким кустарником, стали появляться признаки жизни – аулы с крытыми войлоком кибитками, похожими на шатры или юрты, развалины крепостей, русла речушек или каналов, а станции выглядели поприглядней – иной раз фонтан бил перед зданием, и сады росли, если не сады, то виноградники, если не виноградники, то темные пятна-борозды привезенного чернозема возрождали надежду на будущие насаждения.

И сердце Иноземцева вновь принималось биться от предвкушения знакомства с восточной сказкой, такой манящей, как мираж, и такой же непредсказуемой…

После Геок-Тепе пошли поля, покрытые красным ковром отцветающего мака и тюльпанов красоты неземной, пашни, повеяло свежестью с предгорий – железная дорога пересекала Ахал-Текинский оазис. Здесь весна была коротка, как молния, Иноземцев прибыл в самый благостный и привлекательный сезон, когда еще можно было застать цветение пустыни, когда верблюжатник еще не сгорел под нещадными лучами, когда цвели алый мак и рыжие ноготки, когда бушевали живописные грозы, и нередко шел дождь. Но чем дальше на восток, тем жарче становилось, конец апреля стоял за окном вагона, а пекло, словно в самой середине июля. Сначала Иван Несторович фуражкой обмахивался, а потом ворот кителя расширил, не выдержал и вовсе его снял. Странная иллюзия, когда в порту был – один песок кругом, никакой растительности, хоть воздух полон влаги, пусть и душно, но привычно, как в Выборге летом, две станции проехали – стали кустики верблюжьей колючки появляться, потом и скалистые горы, кое-где поросшие бурьяном, и стада не то осликов, не то тонконогих коз проносились, фазаний крик оглушал просторы – живность какая-никакая, а воздух пыльный, сухой, звенящий, совершенно непривычный для северного человека.

На станции Арчман забрался в вагон одинокий старичок в полосатом чапане, сел напротив доктора, буркнул: «Ассаляму алейкум», руки в рукава чапана спрятал, подбородок на грудь опустил и уснул. На голове – тюрбан поверх тюбетейки намотан, на ногах – сапоги толстой кожи, а чапан сей, точно стеганое одеяло, да еще и кушаком обмотанный. Как ему зной эдакий не страшен? Знай себе, посапывает сладко. И чтобы хоть лоб его был испариной увлажнен, да ничуть, наверное, дело привычки. Раз приоткрыл одно веко лениво, глянул на Ивана Несторовича изучающе и снова спать. А глаз старичка этого был, как вода в озере, как небо – прозрачной голубизной отливал, что Иноземцева немало поразило. Ведь всюду сновали разодетые в папахи текинцы, чернявые и темноглазые, загорелые и коренастые. Не весь тюркский народ одинаков был, и светлоликие попадались, немало было рыжеволосых и голубоглазых из тех, что ближе к горам жили.

– Зря, ви, касподин кароший, от чай горячий отказиваецес, – проговорил он как-то ближе к асхабадскому вокзалу, устал, видимо, на мучения доктора глядеть. – Сейчас на привоксальний чай-хоне будем, пробуйте глоток сделат, сразу облекчений наступит.

Но мечтал Иноземцев не о чае, а о простом русском квасе, о целом бочонке мечтал, ледяном. Лишь в беседе с попутчиком чуть позабылась всепоглощающая, лишающая разума жажда. А говорил сей почтенный сарт, родом из Ферганы, на русском, хоть и с мягким восточным акцентом, заставив доктора в удивлении брови вскинуть. Выяснилось, что с самого завоевания города Ташкента генералом Михаилом Григорьевичем Черняевым, он жил среди русских солдат, был до того местным табибом, бежал в Чимкент от преследования обозленных джигитов кокандского хана, а потом следовал за армией в качестве одного из лекарей и видел собственными глазами, как глава города преподнес генералу двенадцать золотых ключей от двенадцати ворот Ташкента. Ибо разглядел тот в приходе русских Аллаха провидение, а в них самих – свет спасения.

В Асхабаде – шумном, ярком, в совершенно европейского образца городе, утопающем в прохладных садах, омываемом множеством арыков – узких канавок, идущих вдоль всех улиц по обеим сторонам обочин, но с грунтовыми дорогами, – они расстались, было у сарта одно важное дело: в горах Копетдага расцвела календула, которая хорошо помогала лечить болезни глаз. А здесь все трахомой мучились из-за обилия песка.

– Да хранит вас бог от коварного Юлбарса, – сказал табиб на прощание.

Было уже не первым случаем, когда Иван Несторович имя этого разбойника слышал. Верно, таков здешний обычай, аллегорически сравнивать этого басмача с самим дьяволом. Может, слов иных подобрать не могут на русском, может, какая легенда имеется на сей счет.

На асхабадском вокзале в вагон доктора ввалились несколько текинцев в дорогих халатах и в лохматых шапках, опущенных по самые черные бороды, с оружием за поясами – сабли, пистолеты, кинжалы. Верно, из отряда туркменской конной милиции, а, может, и купцы какие, кто их знает, – тут все туземцы, несмотря на солнце, шапки носили и при оружии были. Стало Иноземцеву не по себе от близости представителей огненно-горской породы, от их громогласных голосов и жаркой жестикуляции. Но текинцы тоже недурно изъяснялись по-русски, веселыми оказались попутчиками. Заметив испуганный взгляд русского доктора, пожурили, мол, мы ведь не с тигром на привези в вагон вошли, чего краска с лица сошла, мил господин?

– Нет, ни один смельчак на всей свет белый, кроме Юлбарс, кто мог бы настоящий королевский тигр подчинить своей воли, – многозначительно подняв палец, молвил один из них, озарив черное пятно бороды белоснежной восточной, несколько кровожадной улыбкой от одного до другого края папахи.

Тут Иноземцева любопытство и разобрало, страх мгновенно улетучился, и он аж вперед подался.

– Уже который день в пути, от самого Узун-Ада слышу это имя. Кто это такой – ваш Юлбарс?

– Ваш! – вскипел второй, хватаясь за кинжал, заставив Иноземцева вздрогнуть. – Почему сразу наш? Никакой он не наш!

– Остерегайтесь его, – сказал третий, загадочно сверкнув глазами. – Ночами по пустыне и от вагона к вагону не ходите, если случится поезду стоянка сделать.

– Возите с собой кинжаль, – добавил четвертый. – Но не вздумайте оказивать сопротивление, если повстречать случиться Юлбарса. А сразу себя – чик, по горлю, чтоби не мучиться.

Иван Несторович сначала побледнел, всерьез испугавшись, отпрянул, в спинку скамьи вжался, уже успев представить чуть ли не воочию грозную физиономию туземного разбойника, потом нашел в себе силы улыбнуться – господа джигиты, верно, шутить изволят?

– Что ти, какой шютка? Аллах Акбар! Место здесь страшний, нехороший – самый жюткий в песках Каракуми. Барсакельмес называется, что означает – попадешь, не вернешься. С самих незапамятних времен били здесь роскошние сади, оазиси, реки да озери, и обитали здесь барсакельмесские пери, которые красоту эту волшебними чарами создали. Но только караван какой пройдет мимо, сади и озери солончаками сменялись. Бросались люди на вода, так чудесно блестевший на солнце, а это не вода, это – сол, бежали к деревьям и виноградным лозам, а это мираш. И умирали.

– От горя, – добавил четвертый, с не меньшим вниманием, чем доктор, слушавший рассказ товарища и с театральным драматизмом кивающий, поддакивая каждому произнесенному слову.

– А потом прах этих несчастних смешивалься с песком, и оттого песка здесь так много, – поспешил вставить последнее слово самый словоохотливый текинец, в котором явно угадывалась поэтическая натура. Или им просто доставало немало удовольствия фраппировать европейских путешественников сказками о каракумах и кызылкумах и внутренне потешаться, глядючи, как те лицом бледнели и как испуганно расширялись их глаза.

– А что Юлбарс? – спросил Иван Несторович.

– Юлбарс – бандит, но очень лёвкий.

– Потому что ему сама барсакельмесская пери пособляет.

– И тигра он смог приручить благодаря ее чарам.

– Да, не благодаря ее чарам, – отмахнулся четвертый. – Силач Юлбарс, выше меня, говорят, на три голови, тигра своего одной рукой за загривок, что котенка таскает.

– Не-ет, – возразил первый, – сила его – в его учености, родом он из персидских шейхов, син одного правителя – белая кость. Говорят, знает тисячу языков и прочел тисячу книг.

Это все, что удалось выяснить от почтенных джигитов, возвращавшихся из Асхабада в Артык. На прощание и они пожелали доктору хорониться подальше от мифичного Юлбарса, даже кинжал жаловали взамен на стетоскоп, уж очень он диковинным им показался. Правда, без особого желания самого Иноземцева, но делать было нечего – текинцы возражений бы не потерпели.

После шумного и грязного Мерва и чудесных садов Байрам-Али – прекрасного оазиса, принадлежащего некогда чарджуйскому хану, Ахалтекинский оазис заканчивался, и вновь начинались сплошные пески. Ветер поднимал их в воздух, и казалось, что стоит непроходимый туман. Пустыня меняла очертания на глазах, словно бескрайний океан, волнуясь. Глядишь, здесь возвышается песчаный холм с редкой рябью, а там низина, усеянная верблюжьей колючкой, наполовину в песке утопленной, а через четверть часа нет холма, нет колючек, а стоит на месте холма сухой саксаул с обнаженными корнями. Песок съедал железнодорожную платформу, видно было, как рельсы то исчезали под желтым покрывалом, то чуть выглядывали из него.

На скромной, маленькой станции без названия, без фонтана, без умирающего виноградника, но зато с буфетом, Иван Несторович имел несколько часов передышки от длительной тряски и оглушающего грохота колес – от Артыка до Мерва шли почти без остановок. Как ему велел здешний аксакал, отправился пить чай и, на счастье, повстречал у самовара русского – инженера, средних лет, в ермолке и восточном халате, мол, так удобней жару переносить. Даже объяснил почему. Этот халат здесь, в Туркестане, сказал он, как контейнер для хранения сжиженных газов, изобретенный недавно одним немцем, Вейнхольдом, он хранит температуру тела и не допускает перегревания. А чтобы организм не думал, что ему холодно, надобно горячий чай пить, он тотчас же все поры, что ставенки, раскрывает и дышит себе. Иноземцев был поражен мудростью здешних туземцев, которые, как ему казалось, лишь из страсти к роскошествам увешивали себя теплой одеждой. Ан нет, оказывается, имелся в этой странной для европейца привычке вот такой восточный секрет.

– Вам еще много секретов таких восточных здесь раскрыть предстоит, – усмехнулся инженер.

А занимался почтенный ученый исследованием подземных ирригационных каналов, именуемых «кяризы», что строили когда-то в стародревние времена персы. Тоже сооружение хитромудрое, способное из-под земли много воды достать в бескрайней и кажущейся совершенно безжизненной пустыне. Стал Иван Несторович о персах этих расспрашивать, чьи кяризы да калы – грозные укрепления – брошенными всюду стояли, к коим, если не приглядеться, то примешь за обыкновенные холмы, так их время и ветра изменили.

Десятка лет не прошло, как текинцы погнали соседей за гребень горы в земли персидские, бывало, те возвращались, дабы отвоевать назад свои калы, но безуспешно. Текинцы – народ грозный, отчаянный, на расправу короткий, персы нежными были созданиями, ремеслами никакими особо не промышляли, хотя их ирригационные изыски довольно изобретательны, ручки в глине и крови пачкать зело не рвались, больше наука их занимала, вот и пришлось немного подвинуться. Иван Несторович с интересом выслушал рассказ инженера, а потом уже и о басмаче с тигром заговорил, мол, ведь говорят, что он перс, отчего не отловите негодяя?

– Ах, вы об этом, – улыбнулся инженер. – Здесь много легенд на его счет ходит. Да только, сдается мне, это всего лишь легенды, местные байки. Нападения басмачей – случаются, да. Бывало, и поезд остановят. Пустыня ведь одна кругом! Трудно такие просторы в порядке идеальном содержать. И тигры водятся всюду, и шакалы, и гиены, и змеи, медведи, туры, барсы, волки. Это из-за близости реки. Любому охотнику – раздолье.

– А вовсе нет, – оторвав от самовара полотенце, вмешался буфетчик с окладистой бородой. – Когда это вы видели, чтобы в составе на станцию один пассажир прибыл! Если так дальше дело пойдет, оставлю я эту лачугу. Вон, лучше в Уч-Аджи служить, что за тридцать верст отсюда. Там целый батальон недавно осел, и казарма позначительней отстроена, и артиллерию привезли. Уже год, как этот Юлбарс проходу никому не дает. И повадки у него, все равно, что кошачьи, никогда не знаешь, когда и как он налет совершит. И здесь шалит, и у Хивы его ловили, аж к Ташкенту, не боясь русских полков, нет-нет подбирался. Юлбарс, по-ихнему, по-тюркски, означает «бродячий тигр». Организовал шайку, тигра здешнего, что у реки Теджен водятся, изловил, на цепь посадил и с ним города и аулы грабит, поезда грабит, караваны тоже грабит. Басмач проклятый! А ведь, говорят, совсем мальчишка. Сам маленького роста, щуплый, с жиденькой бороденкой, а глазенки, что у волка – холодные, злючие-колючие. Вот уж воистину, шайтан.

– Мальчишка? – воскликнул в недоумении доктор. – Но я слышал, будто он богатырского сложения и одной рукой тигру горло сжимает.

– Да, все разное говорят. Не слушайте, – махнул рукой инженер и зевнул, прикрыв рукой усы. – Одни говорят, что он из Бухары. Другие, что беглый еврей-дрессировщик. Третьи, что сын поверженного персидского правителя. А четвертые такие совсем уж сказки рассказывают: будто Юлбарс – это английский шпион, нарочно засланный британцами страху нагонять на русских, накрепко в Закаспие и Туркестане осевших, мол, чтобы помешать нам дорогу проложить до Ташкента. Много англичан здесь бывает, они туда-сюда до Индии болтаются, ну и Туркестан исследуют. А по мне так: нет никакого Юлбарса, все это набеги разных шаек местных беков, одному герою приписанные, чтобы удобней было эти набеги совершать. Беков, известно, бухарский куш-беги покрывает, за мзду определенную, а тот, в свою очередь, перед эмиром отчет держит. А уж какие между нашими начальниками и эмиром беседы бывают – то знать нам не положено. Могут баранами откупиться, могут женой, а могут и с десяток мальчиков-бачей отрядят.

– Выходит… – проронил Иноземцев, удивленный странной иерархической восточной структурой. – Выходит, здесь вовсе не столь безопасно, как мне в Петербурге рассказывали.

– Ну почему? – всполошился инженер и, сдвинув ермолку набекрень, почесал затылок. – Хм, то Петербург, а то Бухарский эмират. Да спокойно тут, не тревожьтесь. Привыкнуть просто надобно к здешним обычаям. К чему человеческая натура только не привыкает! Да и у нас вдоль платформы через каждые двадцать-тридцать верст казармы стоят. Боятся они нападать на здешние земли. Своих токмо грабят. Русские для них пострашнее шайтана. В год не более двенадцати смертей – тишь, гладь да божья благодать. Вот протянут до Ташкента железную дорогу, тогда совсем цивилизация настанет.

Иноземцев было успокоился, но изменился лицом, услышав последние слова инженера.

– А что? До Ташкента нет дороги?

– Только до Самарканда пока проложили. Дальше уже тарантасом придется добираться.

Иван Несторович поспешил достать свой билет и, к изумлению своему, увидел надпись: «Узун-Ада – Самарканд», по рассеяности своей обыкновенной, не заметив кою прежде. Думал, к самому Ташкенту его железная дорога прикатит, ан нет…

– Тарантасом? – с ужасом проронил он, представив, что полпути ему придется пройти по жарким Каракумам не быстрым поездом, который никакой басмач остановить не посмеет, а кибиткой на колесах, запряженной в лучшем случае одной-единственной лошадью, а в худшем – неспешным осликом. Размечтался! Думал только со стороны, из вагонного окошка песками любоваться будет.

Вышел он из вокзального буфета на перрон. Простерлась пред его взором желтая, неумолимая пустыня во всей своей истинной красе и очевидности: потрескавшийся к началу лета лёсс, что проступал сквозь песок, давно сменился нескончаемыми барханами, кучугурами да развалинами кое-где иранских укреплений в виде не то насыпи, не то невысоких крепостей вдалеке, называемых «кала». Верблюжатник без близкого источника воды, уже пожелтевший, недобро колыхался на ветру. И никого. Теперь такое безлюдье не радовало доктора. Ведь чего доброго, за этой умиротворяющей безмятежностью, под толстым одеялом из песка спит огромное чудище по имени Юлбарс, обняв гриву гигантского королевского тигра – лохматого, полосатого. А коварные барсакельмесские пери сыплют сверху кристаллами соли.

Обернулся Иноземцев – снежные вершины, оставшиеся позади, прощально выглядывали сквозь плотную занавесь пустынного марева. И небо имело белесый оттенок, точно саван. До того тоскливо стало Ивану Несторовичу, что сел он прямо на перроне по-турецки, как здесь на топчанах в чайханах сидеть было принято, и замер, зачарованно вглядываясь в колебания воздуха на горизонте, в надежде увидеть хоть слабые признаки земной жизни.

Буфетчик раз выходил к нему, советовал не сидеть на солнце.

– Голову напечет, – вздыхал он. – До отправки еще цельный час. Идите под крышу, в прохладцу. Здешние дома из специального кирпича строят, чтоб в таку жару завсегда воздух был.

– Нет уж, – отвечал Иноземцев. – Мне теперь здесь жить. Придется привыкать.

Со станции доктор снова один в вагоне ехал.

Но до Уч-Аджи, по словам буфетчика, надежно укрепленного, добраться ему было не суждено этой ночью.

Солнце медленно закатилось за тонкую линию горизонта, за белые клубы облаков, погасли последние его лучи.

Вдруг, завизжав колесами по рельсам, локомотив резко стал. Иноземцев кубарем полетел на соседнюю скамью. Пространство южной ночи с яркой луной над барханами прорезал гортанный вопль, недобро оборвавшийся на самой высокой ноте каким-то булькающим звуком.

Точно под самым окном его вагона это случилось – не иначе кому горло перерезали. Не во сне ли послышалось?

Иноземцев, до того успевший задремать, насилу поднялся, потер ушибленное плечо и еще сонный и напуганный бросился в грузовой вагон, где ехали охранявшие товар солдаты. Сморила тех вечерняя дрема, как и самого Ивана Несторовича. Едва доктор с дверцей справился, в проход меж вагонами протиснулся, в потемках едва не провалившись на шпалы, а те только очнулись, только за ружья схватились и в недоумении повскакивали. Один ползал на четвереньках – искал фуражку.

В соседнем вагоне раздался грохот, распахнулась дверца напротив, яркий свет озарил стройные ряды товарных ящико-тюков на три коротких мгновения. Три короткие вспышки и тотчас будто заложило уши.

Не сразу Иноземцев понял, что это ружейные выстрелы, до того ошарашен был, до того оглушен молниеносностью происходящего. На пол вагона один за другим рухнули все три белых кителя. А на другом конце вагона застыли в потемках, точно духи ада, семь или даже десять пар светящихся глаз. И понял Иноземцев, что к трем кителям сейчас четвертый ляжет – его самого.

Глава II. Иноземцев и сорок разбойников

Говорил буфетчик, не сиди на солнце, голову напечет. Вот, пожалуйста, теперь, видно, в бреду все это и наблюдает. Стоит, чуть дыша, за ручку дверцы схватившись, и пытается высмотреть сквозь темноту вагона действительно ли в его ногах мертвые солдаты лежат, а над ними возвышаются несколько высоких черных фигур, увенчанных причудливыми чалмами. Вспыхнуло пламя, Иноземцев дернулся назад, тотчас заслонившись от вспышки, но, когда осознал, что это был всего лишь факел, больно обожгло затылок: получил удар по голове и вывалился из двери за поручни наружу. Падая, краем глаза успел заприметить, как с крыши вагона спустился еще один разбойник.

– Йўқ, мумкин эмас![6] – донеслось следом точно из пустого бочонка. – Овсар! Эшак! Нима учун? Йўловчини тегма, деб айтгандимку![7]

Иван Несторович ощутил, как, обхватив за ноги, его вытащили из-под колес, потянули нещадно по шпалам и бросили на песок.

– Кечарасиз, илтимос[8], – шуршали вокруг тени. Потом у самого уха кто-то как гаркнет:

– Юлбарс, йўқ! Йўқ! Мумкин эмас. Қоч![9]

Уж очень тревожным показался Ивану Несторовичу этот пронзительный визг. Замер, стонать от боли перестал, открыл глаза, оторвав голову от горячего песка, продолжая сжимать затылок рукой. Из раны хлестала кровь. Вокруг столпились бандиты в халатах, некоторые держали зажженные факелы, били копытами нетерпеливые кони.

Вдруг ударил в нос бедного Ивана Несторовича звериный дух – в самой близости от лица, точно сквозь дымку, на него глядело нечто живое, ярко-оранжевое, оно было усато, горячо пыхтело, тыкало в подбородок чем-то липким и мокрым. Низенький сарт бесстрашно вцепился сему чудищу в загривок и пытался оттащить, все твердя свое: «Юлбарс, йўқ». И осознал доктор, что Юлбарсом был тигр, а не человек. Мысль сия сразила наповал, отобрав остатки чувств и сознания.

Очнулся Иноземцев от тряски и неприятного ощущения, что вот-вот упадет: оказалось, ехал верхом на лошади. Сидел без седла, на одной попоне, вернее, не сидел, а повис на шее, распластавшись, невыносимо смердящего навозом животного. По обеим сторонам ехали всадники – милостиво придерживали пленника прикладами ружей.

В глазах темно, голова трещала, как телеграфный аппарат, страшно мутило и хотелось пить. Поднявшись, кое-как уселся, оглянулся, увидел позади большой желтый шар, чуть выглядывающий из-за края пустыни, отливающей червонным золотом. Утро, тотчас решил Иноземцев, рассвет, стало быть, шли на запад. Кругом кучугуры, нет-нет саксаул вставал на пути темной изогнутой тенью, копыта тонули в песке едва ли не по колено бедных животных. Его окружало человек сорок всадников, в грязных, неопределенного цвета халатах, серых чалмах, лица по глаза прикрыты платками, за поясами – пистолеты, за плечами – ружья, сабли стучали о бока тонконогих быстрых их лошадок в дорогой сбруе, с расписными седлами. Все, как один, были устремлены взглядом в горизонт, молча неслись легким галопом против солнца.

«Сорок разбойников», – подумалось Иноземцеву с горькой иронией.

Невольно потянувшись к ушибленному затылку, Иноземцев нащупал нечто вроде повязки, спустился пальцами по шее к плечу – обнаружил, что весь был сплошь липким от крови. Правая рука оказалась без рукава – им, видимо, перевязали рану. Медленно, кряхтя, попробовал покачать головой, наклонить ее вперед-назад. Тотчас будто кто чем-то тяжелым рубанул по затылку, и горячее потекло по шее, к плечу, по голой руке. Закапала густая алая кровь на песок.

– Черт, – проронил Иноземцев и снова бухнулся на шею лошади.

Когда солнце окончательно взошло и начало припекать, караван встал у развалин персидской крепости. Иноземцева сняли с лошади и усадили в тени поодаль от всей станицы. От неловкого движения вдруг все закачалось, завертелось, тяжелый спазм схватил внутренности. Стало доктора выворачивать наизнанку. А сил нет остановить приступ. Сил нет даже руки поднять, прикрыть рот, утереть лицо.

Один из разбойников наклонился к нему, заглянул в глаза, выругался по-басурмански. Развернулся, хотел уйти, но отчего-то остался, продолжая браниться, махая растопыренными пальцами во все стороны, словно должен был выполнить не совсем ему приятное поручение.

Вынул из ножен кинжал, поднял лезвие к солнцу, стал разглядывать с какой-то зловещей внимательностью, долго тер о грязный рукав халата, при этом бросая на доктора какие-то не то грозные, не то торжественные взгляды, пока лезвие не заблистало в лучах, как зеркало. Иван Несторович от страха вжался в глиняную стену калы, предположив, что его сейчас прирежут. Но басурманин вдруг протянул нож рукоятью вперед и проронил снисходительно что-то на своем, басурманском.

Совсем звери – хотят, чтобы Иноземцев сам себя порешил. Да с радостью, но только сил не хватит нанести один хороший удар, чтобы покончить с собой без мучений, еще больше изранит и все.

– Нет, не могу, – прошептал доктор, зажмурился, задержав дыхание – сейчас взъяриться, прибьет. Поскорее бы! А то вот вновь подкатил к горлу неприятный спазм.

– Э-эх, қўрқоқ… Кучинг етмидими? Қандай сен табиб? Сен табиб эмас![10] – презрительно бросил тот, присел рядом и дернул ворот, понуждая его снять китель. И принялся вспарывать швы. – Хохламасанг – унда узим[11]..

Только тогда Иноземцев уразумел, что разбойник предлагал ему всего-навсего разрезать китель на бинты. Точно камень с души слетел – он встрепенулся, поднял руку, замахал что есть мочи.

– Я сам! Сам… Не беспокойтесь! Сам… Я понял…

Дрожащими пальцами почти выхватил из рук сарта нож, стал спешно рвать со второй руки рукав давно не белого кителя. Ни мыслей, ни боли не чувствовал, до того жить хотелось на самом низком уровне инстинктов, автоматически, без драматизма и высоких слов. Просто хотелось жить. Давясь рвотными позывами, утирая хлынувшую носом кровь, он кое-как обмотал голову, сел и откинулся на стену калы. Нож выпал из его пальцев. Сарт подобрал, обтер лезвие о край халата, пробормотал что-то на своем, тюркском, гортанном, развернулся и пошел к своим. Едва скрылся за поворотом калы, Иноземцев со вздохом закрыл глаза. Слабость брала свое, Иван Несторович начал проваливаться сознанием в спасительную дрему. Как вдруг вновь у самого уха:

– Юлбарс, қоч! Мумкин эмас. Қоч!

Доктор вздрогнул, мгновенно открыв глаза. Перед ним стоял уже другой бандит – низенький, щуплый до того, что полосатый халат его болтался на худых плечах, с небольшой чалмой на голове, какие носили здесь ремесленники – из грязно-серого хлопка, лицо тщательно обмотано концом сей чалмы. Он был очень сердит, топнул ногой, зарычал, взмахнул обнаженной саблей. Иноземцев зажмурился, думал, его бранят за какую-то неведомую ему оплошность.

Справа вдруг мелькнула рыжая тень. Головой двигать не мог, как будто даже парализовало, но боковым зрением успел заметить черно-оранжевый хвост, исчезнувший за поворотом стены. Через мгновение там же показались две массивные лапы и невероятных размеров любопытная кошачья морда. Верно, в беспамятство провалился, не заметив приближение хищника, которого привлекал запах крови, запах поверженной жертвы.

– Менинг ғам, Юлбарс! Қоч! Бу овқат эмас[12].

И топнул ногой с такой небывалой энергией, так грозно махнул кулаком, что тигра точно ветром сдуло.

«Хозяин зверя, атаман собственной персоной», – решил Иноземцев. Он еще тогда понял, с кем имеет дело, когда у поезда лежал на шпалах и услышал этот мальчишеский фальцет, хозяин которого из кожи вон лез, чтобы прибавить голосу немного мужественности.

И как же этот кисейный юноша, прообраз маленького Мука, умудрился приручить тигра и собрать вокруг себя целую шайку отчаянных головорезов? Надо обладать такими талантами, таким непревзойденным даром внушения, такой мощью духа в столь юном возрасте, чтобы добиться послушания от строптивых подопечных и не стать их жертвой. Воистину Восток полон неразрешимых загадок. Разгадывать кои у Иноземцева охота уже отпала, равно как и знакомиться с его просторами. Подобно зыбучим пескам, подобно болоту безжалостно утянут, и поминай как звали. Все вокруг здесь словно в тридевятом царстве было, словно в сказочных краях таинственной Шахерезады.

Атаман подошел ближе к Иноземцеву, нагнулся, осмотрел затылок.

– Вай-вае, – недовольно покачал головой он, а потом выпрямился. В руках его сверкнул странный предмет. Иноземцев только и разглядел мелькнувший огонек сквозь туманную дымку. И затылок пронзила острая боль, в нос ударил запах паленого мяса и волос. Он сжался пружиной и, даже не вскрикнул, повалился ниц.

Очнулся вновь на лошади, ближе к ночи. Небо было синим с парой тройкой первых звезд, песок золотили лучи заходящего солнца. Куда они едут? На кой им сдался бедный измученный доктор? Любопытно, остались ли еще в туркестанских краях невольничьи рынки? В рабство, вестимо, продать хотят. Али на что обменяют… Ведь Иноземцев у них за табиба считался, носил китель военного врача, стало быть, умелец, знаток своего дела, да еще и европеец. А у них с европейцами, поди, туго. Уколы их лекари делать не умели, носы перекраивать – тоже.

Шли всю ночь, не сделав ни единого привала. Наступило утро. Только тогда остановились, когда безжалостное солнце принялось печь, как угли в камине. Вдали Иван Несторович заметил сияющую полосу воды – мираж, не иначе. Но воздух стал влажным.

Дышать стало еще тяжелее, капли испарины катились по вискам. А как голова от солнца нещадно болела, это ни словом сказать ни пером описать. Тела своего не чувствовал, до того дурно было. Всю дорогу лица от шеи своего скакуна не отрывал, вцепившись в гриву, чтоб не скатиться с попоны. А земля проплывала мимо, тянулась полосой, будто нескончаемая желтая лента. И находило на Иноземцева помрачение, начинало вновь страшно выворачивать. Но никто караван не остановил, все двигались вперед и вперед, внимания на мучения пленника не обращая.

К первым звездам и вправду дошли до воды, доктор глазам своим не поверил – огромное море, сверкающее в лучах заката. А, может, река то была, а, может, и озеро, вообразить трудно – такое диво среди песков и барханов, конца и края его не видать. И не привиделось ли во сне? Но вокруг весьма правдоподобно носились чайки, отчаянно вопя, по берегам рос высокий камыш, пахло тиной.

Бандиты молча спешились, пустили лошадок камыш щипать. Столь же молча, неспешно, деловито погрузили на большой ялик тюки, что из вагонов товарно-пассажирского поезда были изъяты. Несколько сартов взобрались на борт, и, конечно же, сокровище свое, талисман – Юлбарса – чудище полосатое – тоже взяли. Сарт в полосатом халате, как заправский дрессировщик, щелкал хлыстом по сапогам, зверь послушно, даже как-то по-детски вскочил на суденышко.

Мутным взглядом наблюдал Иноземцев, как тот уселся на носу. Доктору помогли перебраться и милостиво спустили в узкий трюм, где только лежа можно было расположиться. И слышал он сквозь лихорадочный бред рев тигриный, хлюпанье, чавканье, царапался зверь сверху, скребся, а сверх того еще и бесконечное это: «Юлбарс, йўқ, йўқ! Юлбарс, мумкин эмас. Ўтир! Юлбарс, ёт. Юлбарс, ёнбошга», – так атаман, видать, упражнял своего питомца.

Вскоре голос этот стал убаюкивать Ивана Несторовича, потом знакомым показался. В конце концов, в бреду и уснул.

Продрал глаза – вокруг темнота, сырость, холод. Ну все, отмучился, не трюм это ялика, а самая настоящая могила. Лежал Иван Несторович на спине, точно звезда морская, раскинув руки-ноги, всем телом ощущая, как вдалеке капля за каплей куда-то стекала вода, и эхом отдавался сей монотонный звук, ударяя по гудящим вискам. Осторожно ладонь перевернул, пальцами нащупал землю – мокрая, склизкая соль. Болью пульсировал затылок – стало быть, жив пока.

Вдруг вспыхнул невыносимо яркий свет, сначала справа, следом слева, потом с потолка. Иноземцев зажмурился. А когда чуть веки приоткрыл, с трудом разглядел сквозь побитые стекла очков серо-зеленый с изумрудным переливом потолок и стены пещеры со свисающими конусами белесых сталактитов и бурых сталагмитов. Где-то над головой виднелся кусочек неба, видать, глубоко под землей залегал сей сказочный грот. Поднялся – кругом залитый светом интерьер настоящей пещеры с замысловатыми, поросшими сквозь соль и известняк буграми мха.

А посреди – кристальной чистоты круглое, точно блюдце, озерцо. Совсем как в Бюловке, только маленькое. А на другом берегу его в беспорядке лежали груды начищенной золотой и серебряной посуды, монеты, восточные украшения с каменьями и кружевной резьбой, оружие – сабли, кольчуги, шлемы с островерхими пиками, статуэтки с большими страшными головами – и все сплошь сверкало мириадами искорок, как в книжке с картинками из далекого детства.

– Господи боже, – проронил Иван Несторович, – навоображал себе невесть что, вот и привиделось. Уже четверть века давно минуло, как ребенком был, а сказок начитался… Неужто пещера Али-Бабы… Где же это я?

– Здравствуй, – раздался раскатистый женский голос. Эхом прокатившись по всем закоулкам, проходам пещеры, несколько долгих мгновений он мячиком отскакивал от изъеденных солью стен, черной птицей кружа над головой Иноземцева. Тот аж подпрыгнул, задрав голову вверх.

– Где я? – одними губами проронил он.

– В Барсакельмесской пещере, посреди Аральского моря, – ответил услужливый голос. «Моря, моря, моря…» – повторило эхо – точно некто в мегафон Эдисона говорил.

– Кто вы?

– А я – Барсакельмесская пери.

«Пери, пери, пери…» – Иноземцев изо всех сил принялся крутиться, стараясь понять, откуда идет голос, откуда льется свет и где спрятался человек с рупором. Но всюду были только грозные копья сталактитов, так недобро напоминающие решетки тюрьмы. Он сжал рукой пылающую болью голову.

– Не может же так сильно напечь, что… – вырвалось у доктора в отчаянии.

– Смотри, сколько здесь золота! Бери, сколько хочешь, – вновь заговорила таинственная хозяйка пещеры, – и уходи. Уходи немедля и никогда сюда не возвращайся.

«Возвращайся, вращайся, щайся…»

– Я бы рад уйти… Да и не нужно мне ничего… А нет, вспомнил, мне в Ташкент нужно.

– В Ташкент нельзя, – голос дрогнул тревожной ноткой. – Возвращайся откуда пришел.

– Как – нельзя?.. Господи, с кем же я говорю? Почему нельзя? Бред какой-то… – обессилев от изумления, Иван Несторович присел на соляной пол пещеры. Голову уронил на руку, вновь свело желудок – сейчас опять начнется приступ рвоты. Крепко же его огрели басмачи по затылку. Кажется, сотрясение имеется…

– А где Юлбарс? Где этот лохматый тигр? Где шайка? И были ли они? Или уже лихорадка завладела моей головой?.. И почему мне понятна твоя речь? Ведь басмачи говорили по-тюркски. Я даже теперь знаю значение нескольких слов… А ты, пери, по-русски говоришь. Как-то это странно все. Разве пери говорят… – Иноземцев не заметил, как, бормоча, улегся, прижавшись горячей щекой к холодной скользкой соли, дотянулся рукой до края озера – ледяная вода тотчас остудила дрожь в теле. – …по-русски. И все же, кто ты? Покажись!.. Не могу поверить, что все это со мной происходит на самом деле.

Вдруг неслышная белая тень скользнула за спиной, присела рядом, коснувшись чем-то мягким лба.

Он обернулся – закутанная в шелковые невесомые покрывала, склонившись, на коленях стояла подле него сама барсакельмесская пери. Легким движением рук с нанизанными на запястья браслетами откинула с лица шелка. Обнаружив, к изумлению доктора, под ними – ласковое, улыбающееся лицо Ульянушки, обрамленное тесным восточным украшением из серебра: множество сверкающих монеток и камушек спускалось на лоб, щеки, перехваченных у подбородка большим желтым янтарем.

– Яснее-ясного – брежу, – проронил тот.

– Не ходи, Ванечка, в Ташкент. Там холера. Поезжай обратно, отсидись месяцок-другой в Асхабаде или в Баку. Пусть минует свирепая болезнь, потом приедешь.

– Наверное, никогда мне не забыть этого лица. Всю жизнь преследовать будет. Даже сюда, в Каракумы, забралась.

На что видение вновь спрятало лицо под покрывалом.

– Я принимаю облик того, чего мой гость больше всего боится. Была я семиглавым львом, и горящей птицей Симург, и котелком с раскаленным свинцом. Но чтобы красавицей-девицей – это впервые. Бери из этой пещеры золота сколько сможешь унести и возвращайся в родные края. Скажешь, был в плену на барсакельмесских островах… – заговорила она обиженно, а потом вдруг всхлипнула и добавила. – Оставила бы я тебя здесь, но к людям, видно, нужно поспеть – горишь весь. Ладно, Юлбарс проводит.

«Горю, – прошептал Иноземцев, потрогав лоб, – и вправду горю…»

Открыл глаза – кругом солнце, горячий песок и бело-голубое небо без единого облачка. Ни воды, ни озера с осокой по берегам, ни ялика, и самое удивительное – ни единой души из шайки бродячего тигра. Кряхтя, поднялся, снял очки – те сплошь побитые, одно из стекол на ладан дышит, вот-вот из оправы выпадет. Вспомнил про удар в затылок, дернул подбородком – замутило, но желудок был пуст – свело спазмом, и все на том. Потянулся рукой сначала к плечу – рукав оторван, глянул на руки – оба рукава оторваны, потянулся к голове – та перевязана грязной, насквозь пропитанной кровью тряпицей. Под прожженными волосами – сухая корка засохшей крови. Вспомнил и то, как затылок прижигали. И когда это было? Сегодня? Вчера? Неделю назад?

Повращал глазами, покрутился волчком – солнце в зените. А где юг, где запад, где восток, нипочем не разберешь. И стоял так, замерев, едва не с четверть часа, воспоминая-соображая. Горячий ветер обдувал лицо. Мысли все вперемешку – то пери вспомнит с лицом Ульянушки, то тигриную морду, то голос из мегафона Эдисона, эхом отдававшийся в стенах пещеры, то резкие, гортанные команды на тюркском.

Ну что дивиться да руками разводить – бросили помирать среди пустыни, надоело возиться, поняли, что живым не доедет до невольничьего рынка. А пери с лицом Ульянушки – приснилась, как и пещера Али-Бабы, и сокровища, и сталактиты, и озеро… Такое только в сказках бывает да во снах бредовых.

Надо идти. Быть может, где-то рядом то самое озеро с яликом, или море, или река, или мираж…

Но словно в подтверждение мыслей доктора или в насмешку над его надеждами вдалеке блестела полоска воды. Давеча озеро-то доктор принял за мираж, а мираж взял да целым морем обернулся, отчего сейчас не принять мираж за озеро, идти ведь все равно некуда. Снял остатки кителя, повязал им голову и двинулся в путь.

Сделал пару верст, вдруг видит впереди, на бархане, человек спиной сидит, весь с головы до пят в белом, только на макушке ярко выделяется круглый черный венец.

– Эй! – протянув руку, прокричал Иван Несторович.

Человек поднялся, покрывала его красиво на ветру развеваются, точно у Спасителя в Аравийской пустыне. Иноземцев припустился бегом, а Спаситель шагнул вниз и исчез, словно сквозь землю ушел, прямо под жаркие пески.

Эх, показалось!

Иван Несторович до холма дошел, на самый верх взобрался, чуть ли не по колено утопая в песке, глянул вниз – дюны и барханы справа, барханы и дюны слева, чуть тронутые тонкой извилистой рябью, а меж ними и небом лента горизонта сверкает, маня голубизной реки. Нарочно Господь Бог эти миражи придумал, чтобы духом не падать.

Еще версту осилил и ниц повалился без сил. Солнце спину обжигало, песок во рту, в глазах, в нос забился, ни вдоха, ни выдоха не сделать… Вдруг слышит сквозь дрему голоса – не иначе как брань басурманская вперемешку с тигриным рыком. Глаза открыл – глядь, а он снова верхом, да только лошадь его не едет, а на месте стоит, копытами перебирает.

Что это такое происходит? Что за шуточки! Минуту назад никого не было. Голову поднял: песка нет. Кругом опять лёсс и верблюжьи колючки, как у станции подле Артыка. Разбойники переругиваются, один даже саблю достал, тигр телом к земле прижался, будто перед прыжком оскалился, кончиком хвоста бьет по земле. Иноземцев поискал глазами полосатый халат атамана. Тот восседал верхом, важно скрестив руки на груди, глаза его – светло-золотистые, как два янтаря, грозно посверкивали на загорелом лице, по-прежнему наполовину замотанном платком.

Он зорко следил за развивающейся ссорой, но молчал, никоим образом не проявляя ни тревоги, ни беспокойства.

Поправив очки на носу, Иван Несторович наконец заметил, из-за чего склока: один из басмачей лежал в пыли, руки-ноги раскинув, и не двигался. Что могло с ним произойти – лишь бог ведал, но едва в Иноземцеве проснулся врач, готовый оказать помощь, атаман направил свою лошадь к его, и одним мощным ударом в плечо едва не сшиб с попоны.

– Давола уни![13] – гаркнул он.

Иван Несторович сполз на землю, но до недвижимого басмача так и не дополз. Ну что за дикари? Зачем было так больно бить в плечо, опять спазм подкатил к горлу, звезды заплясали пред взором, кругом закружилась голова, и пространство почернело.

Иноземцев зажмурился, одной рукой зажав рот, чтобы предупредить очередной приступ рвоты. И все померкло.

Открыл глаза – лежит на спине. Его все еще продолжало качать, но обдувало свежестью, пахло тиной. Притянул к лицу руку, вернул съехавшие набок очки, перед глазами простерлось черное полотно ночного неба с россыпью звезд. И были эти звезды так низко и так живописно мерцали, что непременно захотелось поднять руку. Всецело полагая, что видит сон, поднялся на локте и потянулся к самому яркому из небесных бриллиантов. Вдруг основание под ним дернулось, будто живое, стало ходить ходуном вправо-влево, будто то было огромное тело дива-великана. Доктор быстро пришел в себя, с глаз слетел сон, он успел заметить, что находится на длинной лодке, которую здесь именовали «каюк», две фигуры на носу, одну – с веслом, другую – восседавшую на мешках. И повалился в воду. Все тело прожгла судорога. Плыть он не смог, даже если бы умел.

– Ҳой, қарагин! – донеслось сверху. – У сувга йиқилди[14].

Раздался всплеск совсем рядом, кто-то подхватил Иноземцева за воротник, больно дернув гудевшую болью голову.

– Кўтар![15] – оглушительно проорали в ухо. Иноземцев не хотел утонуть, лицо заливала вода, тело было точно свинцом налито.

Он собрался с духом и попытался ухватиться за низкий борт плоскодонки. Зажмурился от усилий.

А когда вновь глаза открыл, пригляделся – оказалось, судорожно сжимает корявый корень саксаула, все ладони об нее изодрал. Завертел головой – снова в пустыне один. Сумерки. Через минуту-другую солнце совсем закатится за горизонт, только ветер шелестит в шапках иссохших кустов.

Как же так?! То желто-бурое одеяло кругом, то эти шапки да кривые деревца, корни которых порой выглядывали из песка причудливым змеиным клубком, то вода. Чудеса!

Иноземцев поднялся на колени, принялся ощупывать себя, одежда сухая, воды вокруг ни капли. Приснилось, что ли?

– Ванечка… Ванечка! – завыл ветер.

Слышал Иноземцев, какие правдоподобные миражи рисует пустыня, что даже опытные путешественники порой становятся жертвами ее проказ, но чтобы до таких степеней, чтобы глаза открыл – в одном месте, глаза закрыл, снова открыл – в другом оказался, кто рассказал бы – ни за что б не поверил. Хотел встать да пойти, но голову на песок склонил, внутренне смирившись, что тщетны его усилия. Тут опять ветер в кустах, дразнясь, зашуршал:

– Ванечка, вставай, идем!..

Ванечка послушно встал, покачался и опять лицом вниз. Думал, в песок мягко упадет или хотя бы в прохладные воды канет, но грохнулся на пересушенный лёсс. Вот опять двадцать пять – лежит, удивляется: только ведь на песке лежал, теперь жесткая почва лёсса.

– Вези меня, ковер-самолет, до Ташкента, – проронил он.

Вдруг по щучьему велению, по Ивана Несторовича хотению, лёсс закачался и взмыл ввысь. Ветер волосы трепет, лицо обдувает. Глаза открыл – медленно перед взором проплывает пустыня, меняя очертания пейзажа, точно картинки ручного кинетоскопа. Отрезвленный столь странным видением, кое-как поднялся, но, закачавшись, повалился за край ковра-самолета. Казалось, сейчас взовьется ввысь, словно птица, но лицом ухнул в песок. Взгляд его скользнул вправо, потом влево. Не на ковре-самолете он летел, то была арба с огромными колесами, запряженная осликом, которым погонял человек в белом, что впереди него маячил. Человек почувствовал, что за спиной повозка дернулась, обернулся, а это и не человек вовсе, а пери барсакельмесская с лицом Ульяны. Поспешно оставив вожжи, волшебница бросилась помогать доктору, подняла его, на арбу усадила.

– Держись за край, не вставай больше. Нельзя на песке лежать – тарантул за нос тяпнет или скорпион. Сейчас до аула довезу, там люди.

– Зачем люди? – улыбнулся Иван Несторович глупой опьяненной улыбкой. – Ты же пери, оберни пустыню оазисом, пусть сейчас на этом самом месте фонтан чистой воды из-под земли забьет.

– Шутите, Иван Несторович? Видно, сильно вас Обид стукнул. Вай-вае.

– Нет, что ты, какой шютка, – с напускной серьезностью ответил Иноземцев, закрыл глаза и в сон провалился.

Глава III. Обещание

– А потом я у вас очутился, – закончил Иван Несторович.

Маленький текинец повернулся к остальной ребятне и стал поспешно переводить на тюркский последние слова русского доктора, жарко жестикулируя и прерывая рассказ восхищенными междометиями. Десятилетний сын лейтенанта туркменской конной милиции уже два года учился в чарджуйской русско-туземной школе, хорошо владел русской грамотой, был прилежным учеником и готовился занять место подле отца и старших братьев в полку.

По правде сказать, Иноземцев сам не знал, что из рассказанного им же самим было, а чего не было, он даже не знал, который сегодня день и какое число. И теперь, лежа в кибитке гончара на коврах среди вышитых узорами текинских подушек, с перебинтованной чистыми полотняными бинтами головой, внезапно обнаружил в себе дар сказочника. Ежедневно он тешил любопытство местных ребятишек байками захватывающего содержания о гостеприимстве таинственного Юлбарса, никому не открыв, однако, что на самом деле это было не атамана имя, а тигра, чтобы не портить легенды. Так, поди, рождаются все мифы и предания на земле. Ни за какие богатства бы не признался доктор в своем приключении, если бы проницательные жители аула Кара-Кудук не догадались, что пассажир товарно-пассажирского поезда, несколькими днями ранее ограбленного бандой Бродячего Тигра в нескольких верстах от Уч-Аджи, и есть спасенный ими русский табиб.

Вот как история спасения Иноземцева звучала из уст туземцев.

Вдалеке, на самом высоком песчаном холме, в час заката вдруг показалась арба, запряженная осликом, украденная накануне ночью у гончарных дел мастера, – раз в неделю на сей прекрасной колеснице тот свозил горшки в Чарджуй. Под уздцы ослика вела воздушная фигура в белом, одежды ее развевались на ветру, пронизанные лучами заходящего солнца. Бросились люди к холму, а фигура рассеялась в предзакатном мареве, оставив арбу с Иноземцевым. Все тотчас же поняли, что пред ними сама барсакельмесская пери являлась, которую, по древней легенде, коварный сын персидского шаха – Юлбарс – запер на барсакельмесском острове посреди Аральского моря и ныне, завладев ее душой и сердцем, мучает шантажом и заставляет пособлять в своих набегах.

Уже год минул, как она впервые появилась в здешних краях, а увидеть пери не чаяли текинцы с самых незапамятных времен. С весенним цветением пустыни явилась. Давно уже ни пери, ни дивы, ни гуль-джинны не спускались на землю, не показывались простым смертным. А тут вдруг повадился восточный ангел по пескам шнырять, да не просто так усталому путнику он являлся, готовому любое движение нагретого воздуха принять за спасительный оазис, а возникал он в белых, летящих одеждах на платформе железной дороги перед едущим поездом, перед караванами появлялся, у аулов. Машинистам приходилось состав останавливать, караванщикам замедлять ход вереницы верблюдов, в аулах люди из шатров выскакивали – поглядеть на чудо-деву. А в ту минуту Юлбарс нападал, грабил молниеносно и уходил. И слова поперек сказать не могли, потому как с ним завсегда тигр был, готовый растерзать на части любого, кто хоть движением неловким обратит на себя звериное внимание.

Разное люди говорили о разбойниках этой таинственной шайки. Но то были не аламаны, текинские разбойники – с приходом русских все почтенные аламаны поспешили записаться в конный полк и больше не грабили почтенных аульцев, а напротив, защищали их хозяйство от вторжения персов. То были не персы, ибо хоть и ходил слух, что Юлбарс – персидского правителя сын, а сами басмачи порой в кандурах щеголяли, закаспийское правительство его опровергло, ибо у Насреддин-шаха, кроме сорокалетнего Мозафереддина, генерал-губернатора Азербайджана, живущего в Тебризе, больше сыновей не было.

Запросы делали в Мервский, Самаркандский, Кокандский и Ташкентский уезды, где Юлбарс тоже пошаливал, но бухарцы, хивинцы и кокандцы клялись-божились, что Юлбарс – туркмен, ибо носит тельпек и машет кривой саблей.

Хитрецом еще тем был Бродячий Тигр. В одном месте что-нибудь натворит и исчезает, появляется за тридевять верст от него, меняет костюмы своим разбойникам и под личиной соседа творит произвол. У реки Теджен они бухарцами прикидывались, в горах Чимгана – текинцами, а у Каспия в тюбетейках щеголяли или в островерхих киргизских шапках. Оттого и было у Юлбарса сто легенд и сто личин, одной лишь неизменной чертой оставался – дрессированный тигр.

А тигр этот тоже был аки призрак. По всему побережью Амударьи, где обитали туранские тигры, победным маршем прошлись русские солдаты, отстреляв почти все особи полосатых кошек весом аж до пятнадцати пудов, но Юлбарс все равно всюду являлся со своим неизменным хвостато-усатым спутником.

Поймать его было абсолютно невозможно, степи да пустыни столь широки в этих краях, что слухи о нападениях быстро таяли, из были тотчас превращаясь в легенду. И никто не мог разобрать, чьих рук грабеж – действительно ли Юлбарса или какая другая шайка басмачей заявила о себе, а таковых ведь было тоже немало.

Потому Иноземцев, явившийся в аул едва не под руку с барсакельмесской феей, тотчас стал объектом для расспросов. Счастливый гончар Максуд, которому вернулась его арба, тотчас умирающего, с повязанной головой спасенного, проявив верх восточного радушия, обустроил в собственной кибитке. И отправился в железнодорожное управление, в штаб-квартиру начальника Чарджуйского уезда, ротмистру Полякову, чтобы заявить о находке. Ротмистр, из уральских казаков, отдыхал тем временем в Асхабаде, а, может, по обыкновению своему стрелял джейранов в Байрам-Али, еще не воротился на свой участок. Потому Ивану Несторовичу и пришлось коротать время, потчевать сказками текинских детишек. Он даже пробовал лечить их от трахомы, когда немного оправился.

Его очки были совсем разбиты, но кое-как их наладив, где бечевкой, где просто остатки стекол соединив и, как следует, их к оправе прижав, он смог осмотреть местную детвору.

Все поголовно ходили с красными, гноящимися и опухшими глазами, у иных веки были вывернуты едва ли не наизнанку, ресницы росли внутрь, раздражая и без того измученную слизистую роговицы. Иноземцев сам очень страдал без зрения, и страдал воспалениями, когда пробовал использовать роговичные протезы.

Малые дети были почти слепы, все в язвах и страшных нарывах. А инструменты, мази, порошки, которые Иван Несторович заготовил перед поездкой в Петербурге, – все осталось в поезде или было украдено басмачами. Даже дезинфицирующего раствора он не смог изготовить, находясь в кибитке гончара. До города Чарджуй сотня верст, не меньше. Потому он обходился настоями растущей в горах календулы, что собирали местные женщины, и обычной водой из Амударьи, которую по его наказанию отстаивали и тщательно кипятили. Да и пробовал внушать ребятне любовь к чистым рукам и лицу, заставляя их умываться по несколько раз на дню.

Что спасенный русский путешественник – умелец врачевать, стало известно всей округе. Местное население облепило кибитку гончара, и днями и ночами не давало Иноземцеву покоя. То с нарывами приходили, то с вывихами, которые неправильно до того вправляли, то с себореей, то с рожей, то с лишаем. Иноземцев как мог старался помочь больным, но в полном отсутствии условий это было не только невозможно, но и чревато. Он рисковал в несколько дней получить с десяток кожных заболеваний, лечить которые не взялись бы и самые маститые врачи Европы, иные ведь заканчивались смертельным исходом. Не говоря о том, что он едва не выл от всесторонней оккупации вшей, блох и клопов.

Работы здесь было на несколько жизней вперед хватит. А не послушать ли барсакельмесскую пери и не повременить с отъездом в Ташкент в пользу здешних ребятишек? Кроме того, от трахомы у Ивана Несторовича имелось если не лекарство, то идея сотворить такое средство, которое бы позволило снять воспаление с роговицы.

Дело в том, что пока Иван Несторович готовился к сражению с концерном «Фабен»[16], он долго размышлял о том, отчего немцам пришло в голову изготовлять лекарства на основе красителя анилина, и он решил сотворить с анилином то, что он сотворил с даурицином. Он ацетилировал его. А следом нитрировал, гидрировал, соединял с бромом, соляной кислотой, хлорной известью. Надышался парами и едва не заработал токсическую желтуху! Полученные вещества испытывал на кроликах. Оказалось, что один из порошков производной анилина хорошо справлялся с воспалительными процессами.

Теперь же, вспомнив о своем опыте, он решил попробовать лечить ацетилированным анилином трахому, а, быть может, и иные инфекционные заболевания. Тем более что текинцы нескончаемым потоком шли к нему, уже даже с бухарской границы – сарты, которые называли себя узбеками и таджиками – стали являться к нему на прием. Бедное туркестанское население погибало от всяческих неизведанных бактерий, которым жилось вольготно среди песков под жарким солнцем.

В несколько дней он обрел популярность волшебника. В конце концов, туземцы потребовали от него неосуществимого. Привели семилетнего мальчика, который, видимо, с рождения не имел левой руки – осталась лишь небольшая культя чуть ниже плеча. Он был сиротой, как и трое его братьев и две сестры. По невнятным объяснениям туземцев доктор понял, что он приходился племянником тому самому гончару, что его приютил.

– Надо новую руку, – перевел сын лейтенанта конной милиции. – Спрашивают, сможете ли вы пришить ее?

Иван Несторович взглянул на ребенка – маленький, круглощекий, с большими черными глазами и курчавыми волосами так жалобно и с таким ожиданием смотрел на него. Небось поспешные, бойкие туземцы уже успели расписать с три короба о чудесном выздоровлении – когда еще им выпадет удача побывать на приеме настоящего доктора.

Доктор же не смог найти слов, дабы объяснить, что ничем не сможет помочь. Ошеломленный просьбой, он замер, глядя на мальчика. Но гораздый на фантазии разум Иноземцева, всегда бегущий впереди паровоза, тотчас забурлил, перемалывая возможные вероятности сотворить новую конечность.

– Да… почему бы и нет… протезирование… возможно, механическими приспособлениями, например, лебедки, крючки, струны, каучук… – перечислял он вслух, без зазрения совести вспомнив, как однажды обещал вылечить паралич гипнозом и что сей эксперимент, если отбросить непривлекательные нюансы, весьма удался. – Может, попробовать… поймать электромагнитные волны мышц сгибателей… Вот если бы научиться выращивать кожу, как растят фузарий в чашах Петри, если бы можно было выковать из стали костный состав, а мышцы… сухожилия… нервы сработать из… Или вовсе трансплантировать конечность.

Иноземцев замолчал, вновь замерев. Уставился в одну точку, даже стянул с лица очки. Явилось доктору удивительное воспоминание, как рассказывал Ульяне свою теорию об электромагнитном поле, остающемся после смерти человека, которое невежды принимают за привидение. Машинально он провел ладонью под культей, словно надеясь, что сможет поймать эти неуловимые простому глазу человека излучения. Ведь давно известно, что человек, лишившийся конечности, продолжает чувствовать ее фантомно.

– Электричество, – проронил он. – Животное электричество.

Туземцы окружили доктора, они смотрели на него, затаив дыхание, словно чувствуя или заметив по его восторженно-удивленному выражению лица, что, возможно, сейчас, сию минуту, он на грани гениального открытия, а, значит, сможет подарить малышу новую жизнь и будущее. Ведь как без руки-то жить? Ни коня оседлать, ни подковать, ни арбой править, и уж тем более никогда не сесть за гончарный круг. Да и кто за однорукого-то замуж пойдет, бравому джигиту как минимум двух жен положено иметь. А русские, это ведь почти англичане, они все могут, все знают.

Иноземцев мотнул головой, придя в себя.

– Опять очередная безумная идея. Это неосуществимо! – воскликнул он и с безнадежным вздохом добавил: – Трансплантировать!.. Сколько раз с Трояновым пальцы пытались пришивать, не приживаются…

– Так у вас не выйдет? – осторожно спросил сынишка лейтенанта. – Посмотрите на ящерицу, она умеет новый хвост отрастить. Помогите Дауду, вы же настоящий доктор. Дауд гончаром стать хочет, как его дядя Максуд, но без второй руки никак не получится даже кривой пиалы слепить.

Иноземцев вернул очки на нос.

– Пиалы? – в наивном недоумении пробормотал он. – Ящерица? Так то ящерица… Это ведь типичная репаративная регенерация в отличие от физиологической, присущей человеку. Да, такое бывает у ящериц, головастиков, креветки умеют отрастить себе новые антенны…

Но запнулся, оглядев толпу сквозь побитые окуляры, хотел было продолжить, объяснить, что человек еще не научился отращивать себе конечности, что способности его регенерации очень скудны, что можно в крайнем случае сконструировать протез, но понял – его не поймут. Туземцы ждали однозначного ответа: либо да, либо нет.

«Нет» он сказать не хотел.

«Да» он сказать не мог.

– Я подумаю об этом… – нашелся наконец Иноземцев, а туземцы расценили это как «да».

Кибитка сотряслась от радостных восклицаний, мохнатые бараньи шапки полетели к потолку.

На прощание для доктора устроили самый настоящий пир с песнями и плясками в обширном жилище старейшины аула. Позвали именитого бахши, четырех музыкантов. Хотя Иван Несторович умирал от усталости, ведь был еще очень слаб после сотрясения, но отказать не мог, когда его повели на самое почетное место у дастархана в шатре аксакала. Пришлось Иноземцеву, привалившись спиной к ковру на стене, чтобы не упасть, смотреть, как феерично пляшут под куполом лихие текинские джигиты, потрясая мохнатыми папахами и звеня стальными шпорами, как бойко кружатся их жены и сестры – темнобровые текинские дамы, слушать, как плачут струны гиджака под смычком совсем юного певца-бахши, обладателя звонкого сильного голоса, до того пронзительного, что первые два часа Иноземцев едва не оглох и мучился вновь охватившей его головной болью. Но к полуночи доктор смирился и даже нашел в этой заунывной, жалобной музыке особое очарование. Бахши по обычаю начинал свою песню с заходом солнца, а заканчивал к восходу, иногда отдыхая, подносил к губам пиалу, которую в соответствии со строгими правилами всюду носил с собой на поясе в специальном чехле.

Слушал Иноземцев, а мыслями был далеко. Взглядом искал среди толпы однорукого малыша. Видел он, как старшая сестра на радостях тогда подняла его на руки и что-то восторженно застрекотала по-тюркски, гладила по плечу, заставляя ребенка сиять от счастья. Сердце доктора сжималось все больнее и больнее. Весь вечер, всю ночь и все следующее утро, пока за ним не приехали солдаты из Чарджуя, он пытался вспомнить, какие новые труды выходили в последнее время в мире науки, какие открытия сделали намедни в областях физики, механики и медицины. И пожалел, что сейчас не в Париже, пожалел, что не свободен, пожалел, что швырнул в море миллионы франков, которые можно было обменять на книги, инструменты, реактивы.

Мало-помалу Иноземцев стал возвращаться из прострации в прежнее состояние ученого, живущего научными идеями, который питается ими аки воздухом. Новая, внезапная и любопытная идея на мгновение оживила его, одновременно подействовав как ледяной душ. Ведь до того безумие овладело его разумом, что луноверин свой отстоять не смог, потерял лабораторию в Париже, общество ученых в Институте Пастера. И все-то его несдержанность, порывистость, необдуманность, склонность к фантазиям и непомерно богатое воображение. До чего докатился! Жил в Европе, был уважаемым человеком, доктором с двумя сотнями пациентов, статьи в журналы научные писал, прививками занимался. Опозорил месье Пастера этой своей ребяческой выходкой с кроликами[17], стыд да позор. Как он теперь посмотрит в глаза почтенному французу, открывшему прививку не для баловства ради, а во имя жизни?

Чудака Герши под угрозу ареста подставил, Ромэна едва не убил… Откуда в нем столько жестокосердия, столько ненависти набралось? Стрелять в человека!

А Ульяна? Погубил ее… Да пусть трижды, сотню, тысячу раз она заслуживала смерти, но как мог он безжалостно натравить на нее полицию, на сиротку без воспитания, оборвыша в душе, ребенка!

С ужасом вспомнил Иван Несторович, какую она заботу к нему проявляла, как из тюрьмы барменской помогла выбраться, как под руку держала, пока он во власти анилиновых паров боролся с приступами головокружения, будто сиделка за ним смотрела, пока он, позабыв обо всем на свете, погрузился в спешное изучение анилина. Быть может, она была готова исправиться, быть может, впервые в жизни правду говорила, обещание давая, что послушной станет. А он не поверил!

Стыдно стало Иноземцеву, что поступил с девушкой непростительно жестоко, возложил на себя права правосудие вершить, наказать хотел, чтоб неповадно стало. А что теперь с нею? Где она?

Уж дай бог, сумела избежать тюрьмы, укатила куда-нибудь в свой Техас. Ульянка смышленая, что-нибудь да придумала. Лишь бы больше мышьяк не пила и жила счастливо.

С болью в сердце Иноземцев понял, что больше ему не увидеть свою неудавшуюся супругу, да и на ком другом жениться он зарекся. Что до него – негодяя и чудовища – не зря сослан в пустыню, где и помрет. И если удастся, то займется исследованием трахомы и отыщет способ, как изготовить новую руку бедному Дауду. Пусть даже всю жизнь искать придется. Раз обещал, обещание надо сдерживать.

И потому, когда пришлось с текинцами прощаться, он дал слово приехать вскоре. Покинул аул с надеждой, что начальник Чарджуйского уезда разрешит вернуться с инструментами и необходимыми медикаментами. Тем более что солдаты оговорились, мол, багаж его нетронутым в пассажирском вагоне того злополучного поезда остался. А там были редкие инструменты и парижский микроскоп его личной сборки с пятилинзовым объективом, что немало обрадовало Ивана Несторовича.

Господин Поляков принял Иноземцева в собственном доме с радушием, ничем не уступающим текинскому. Лучшую комнату выделил, личную прислугу приставил. Выкупали, накормили и спать уложили, за чем строго проследила супруга – бойкая казачка Евгения Петровна. А сам за доктором из железнодорожного управления в соседнее селение отправился, дабы тот осмотрел голову, хотя Иноземцев отнекивался и заверял, что уже все почти зажило.

Домочадцы ротмистра ахали и охали, когда увидели несчастного Ивана Несторовича в разорванной рубашке, всего перепачканного в крови и грязи, с перевязанной головой. Величали счастливчиком. Ведь был доктор единственным, кто Юлбарса самолично видел и живым от него воротился. Хотя не все железнодорожное общество в чудную легенду его спасения верило. Доктор Корбутт, пока голову Ивана Несторовича осматривал, всего вопросами измучил, мол, и как выглядит этот «бродячий тигр», и сколько у него народу басмачей подручных, и был ли зверь, и какой он из себя?

Иван Несторович не успевал отвечать на расспросы врача, тот не дожидался ответов, сам их давал, строя собственные предположения и делясь догадками, весьма, как ему казалось, аргументированными. В конце концов, ушел с абсолютной уверенностью, что текинцы опять впали во власть легенд собственного сочинения, а спасенный Иноземцев не мог в таком состоянии что-либо осознать и запомнить. Даже обещал поговорить с начальником управления, чтобы Александр Минаевич не слишком терзал допросами, мол, ничего не попишешь, и показания вновь не приведут ни к чему, кроме трат и тщетных попыток сыскать в поле ветра.

– Слава богу, не было никакого Юлбарса, – утешал доктор Корбутт, складывая свои инструменты в сумку. – Обыкновенные басмачи. Хорошо, что поспели прижечь задетую артерию. Вы, Иван Несторович, на волосок от смерти были. Это чем же они таким вас огрели-то? Не иначе прикладом. Вас головокружения не мучают уже? Тошнотой не страдаете?

– Нет, – соврал Иноземцев.

– Ну, стало быть, серое вещество на месте, – сыронизировал Корбутт.

Иван Несторович равнодушно пожал плечами, не стал доктору жаловаться на здоровье. Лишь, когда тот уходил, остановил и спросил, как долго до Туркестана доходит корреспонденция и выписывают ли они из России и Европы какие-нибудь научные журналы. На что получил весьма неутешительный ответ:

– По три, а то и по четыре месяца ждать приходится.

Глава IV. Призрак Элен Бюлов

Ротмистра Полякова Александра Минаевича очень разбирало любопытство, как, впрочем, и все остальное железнодорожное общество, да и протокол-то надо было составить и начальнику Закаспийской области, Алексею Николаевичу, генерал-лейтенанту Куропаткину отправить о подвергнутом нападению поезде. Но не хотелось ему – от природы человеку сочувствующему и добродушному – терзать душу и сердце господина Иноземцева сухими уставными речами и допросами. Поэтому он решил сначала расспросить доктора за ужином в веселой компании, созвав своих коллег на помощь. За столом собрались: шумный казак капитан Чечелев, батюшка отец Иордан, геодезист Максимович, инженеры Пузына и Бенцелевич и доктор Корбутт, а супруга Полякова то на стол накрывала, то на фортепьяно наигрывала, вставляя бойкие свои комментарии в общий разговор. Ей это было простительно, ибо она с сотни метров в туза попадала, а уж что там острое словцо – можно было и простить.

Но Иноземцев молчал весь вечер и едва ли пару раз рот раскрыл, как честная компания уездного начальника того ни пытала.

– Это, конечно, большое несчастье, – говорил Бенцелевич, взявший на себя смелость первым начать разговор в нужном, всеми ожидаемом русле, – приехать в такой край исключительный, дивный и сразу ознакомиться не с самой приятной его стороной.

Иноземцев, получивший свой багаж и оттого почувствовавший себя несколько лучше в зеленом форменном сюртуке, надетом заместо своего белого кителя, искромсанного на бинты и потерянного в песках Каракумов, глядевший на мир через новую оправу, едва услышав, что зашла речь о его приключении, опустил глаза и покраснел. Ведь откуда этим почтенным господам было ведомо, что особенность у него была такая, проклятье, наверное, – попадать во всякого рода переделки. Не был бы он доктором Иноземцевым, если бы не познакомился с разбойничьей шайкой и тигром Юлбарсом. И смех и грех.

– Но вы еще успеете полюбить Туркестан, – утешал инженер. – Люди здесь добрые, сердечные, работящие, каких во всем свете белом не сыщешь, последнюю кроху отдадут ближнему, и оттого им чуждо воровство, стяжательство. Восток! Верите, нет, но я дверей своего дома на ночь не запираю. Собака есть, и все. Хоть раз кто б пожаловал! А весна… Весна здесь какая красивая, в предгорьях такие фазенды. Уж чего стоят угодья госпожи Польджи, жены бывшего мервского хана. А сколько здесь дичи: гуси, лебеди, утки; пернатые сюда на зимовку со всей России слетаются.

Иноземцев растянул губы в подобии улыбки, отчего-то вдруг ощутив себя весьма не в своей тарелке. Сидел как неживой, оттого что головой двигать не мог, только взгляд переводил от лица одного собеседника на другого. А все на него в ответ смотрели глазами жадными, пронзительными. Уж лучше бы оставался на коврах кибитки гончара, ребятне сказки рассказывать куда приятней было, чем праздное людское любопытство удовлетворять. Ох до чего люди жадны до чужого горя, до зрелищ.

Хотел доктор ответить вежливо, но получилось сухо: «мол, я против того, чтобы птицу отстреливали, и сам давно дичи в пищу не употребляю».

Брови от удивления поползли вверх у всех, даже у отца Иордана, но тот вовремя себя одернул и принялся за длинный хвалебный панегирик. Пришлось Иноземцеву рассказать и то, что, будучи в гостях в ауле Кара-Кудук, питался исключительно чуреками и зеленым чаем, что даже знаменитый текинский рис с бараниной не отведал. Господин Пузына и капитан Чечелев стали иронизировать, ставить под сомнения слова доктора, мол, не верим, текинцы нрава бойкого и очень не любят, когда их традициями пренебрегают. Отказаться от «пилова» – да где это видано!

Если и ранее железнодорожное общество опасалось не разговорить господина Иноземцева, то после такого заявления с его стороны и вовсе все потеряли всякую надежду узнать хоть что-то про Юлбарса. Если уж у текинцев баранины не отведал! Суровым, должно быть, человеком был.

Господин уездный начальник не отчаялся, взял инициативу в свои руки, стал давить на жалость, думал, доктор сам догадается, что пролить свет на совершенное посреди железной дороги преступление будет с его стороны большим вспоможением.

– Хоть народ здесь и добродушный, но не без происшествий, – со вздохом начал он. – Хорошо вам, господа, живется, вы двери на ночь не запираете. А вот знали бы, сколько знает уездный начальник, должный полицейские обязанности по всей железнодорожной платформе исполнять на цельные двести восемьдесят шесть верст, тогда б не то что запирались на три замка, тогда железными оковами двери одели, навроде кованых бронзой ворот Оханин в Самарканде, которые, по легенде, ни один враг не мог сломать. И сон всякий бы потеряли.

– Да ладно, Александр Минаевич, говорить уж. За сколько лет впервые поезд басмачами остановлен, – не стерпел Чечелев. Капитан всегда говорил много и громко, но сегодня в обществе таинственной фигуры врача, сидящего с отрешенным видом, все на него шикали и грозно поглядывали, мол, не пугай нам гостя, и без того он неулыбчивый и серьезный. Еще чего, покинет дом неловким словом задетый, и поминай как звали, так о Юлбарсе ничего и не узнаем.

– Ну, этот… – протянул Александр Минаевич, – в Чарджуе, может, и не останавливали, а в других уездах – сплошь и рядом. Сколько жуликов развелось… Не Туркестан, а прямо Дикий Запад какой-то!

Поляков не без удовольствия заметил, как доктор вскинул глаза на него при слове «жулик» и судорожно дернул подбородком.

– Был у меня случай, – поспешил закрепить полученный результат Александр Минаевич. – Аж восемнадцать арестованных! Напрасно арестованных. Столько слез, столько плача… Но это не моя вина, а господина подполковника Иванова. А жулики попались изворотливые, так их и не поймали. Двое работали. Чисто, я вам доложу.

Иноземцев впился взглядом в начальника уезда. И сердце его зашлось барабанной дробью. Ведь понимал он умом, что не добраться до песков каракумов-кызылкумов ни Ульянке, ни Ромэну. Да и что они бы здесь делали? Такой климат, такая грязь и нищета, но отчего-то неспокойно ему стало. Надеялся, что хозяин не станет дальше продолжать, но тот был решительно настроен сегодня помучить доктора полицейскими байками.

– Собирали они деньги в пользу вдов и сирот разгромленных аулов, причем воспользовались документом, якобы мною лично подписанным… Это ж надо, какова наглость! Где-то на границе бухарского эмирата сие происходило, на тысячной версте. Насобирали тысячи на три и не успокоились, дальше по кибиткам ходили, а когда их ловить начали, забрались ко мне в дом, унесли все подчистую: казенные деньги, серебро столовое, оружие текинское, которого у меня была огромная коллекция. А потом испарились, будто мираж. Я даже шороха не услышал, хоть всегда и держу под подушкой заряженный «смит-энд-вессон». Ночью! Вот какие мастера бесшумного дела.

– Вы их так и не поймали! – проронил Иноземцев не в вопросительной даже, а в какой-то отчаянно-восклицательной интонации.

– Нет, но были это – что уж я доподлинно знаю – проклятые социалисты-революционеры, которые не только деньги с доверчивых простачков собирали, но и партию свою пополняли новобранцами. Не знаю уж, как в столицах государства нашего дела обстоят, так ли, как газеты пишут, как слухами доносится, но чует мое сердце, все неспокойней и неспокойней там, раз уж революционеры и до Туркестана добрались, местных басмачей вербуют, чтобы перевороты учинять. А ведь покорные ныне беки – весьма непостоянные господа, они то аглицкое оружие скупают, то с персами беседы ведут. Вон из Джизака донесся недавно слух о восстаниях. Окажется партия революционеров сильнее и богаче, все – конец порядку. А мы здесь худо-бедно дорогу проложили, селения, школы строим, детей грамоте учим, ирригацию налаживать пытаемся. Ведь какой дивный край, какая почва плодородная! Не зря ж от индуса до японца, от француза до американца – хоть краем глаза, но на Закаспий все заглядываются. Думаете, здесь все – кругом одни пески да солончаки? Лёсс, если его питать правильно, многие тысячи прокормить способен. И хлопок, и фрукты-овощи… Цельные поля, версты, версты полей. Арбузы, дыни! Эх, что и говорить. Досадно будет, ежели какой-нибудь Юлбарс испортит такой благородный замысел.

Иноземцев внимательно слушал Полякова и внутренне, конечно же, ему и всему туркестанскому краю сочувствовал. Но сочувственные речи остались глубоко внутри самого Иноземцева и выхода наружу не нашли. Он молчал, продолжая смотреть на смолкшего хозяина, и даже не заметил той неловкой паузы, возникшей вследствие его отчужденности и крайнего, да еще за многие года окрепшего, человеконелюбия.

В мыслях вдруг стали совершенно некстати восставать образы, порожденные больным воображением брошенного среди пустыни умирающего. Чего только не привидится в таком состоянии под палящим солнцем! Но до того видения были яркие, запомнились ведь, как назло, заразой засев в мозгу. Ни дня не проходило, чтобы доктор не вспоминал пещеру посреди Аральского моря и лицо Ульянки-негодницы. А потом сразу же начинал хулить себя за безжалостность, вспоминая Дюссельдорф. Все равно, что родную дочь из дому выгнать! До чего его совесть теперь мучила. С каждым днем все сильней. Не лучше бы дал умереть от мышьяка… Где же она теперь? Где? Бесконечно глупо полагать, что как-то связано ее появление в пещере с Юлбарсом. А может, это происки этих самых социалистов-революционеров? Может, она примкнула к банде новомодного течения? Ведь в ее это духе, ведь жизни она спокойной не разумеет. Или она прознала, что Ивана Несторовича в Ташкент откомандировали, и за ним следом увязалась, месть замыслив. Какие последние слова она произнесла? Что принимает вызов и теперь из-под земли Иноземцева достанет, чтобы нож в самое сердце всадить.

«А ну и пусть, – мысленно махнул рукой Иван Несторович. – Пусть, уже ничего не страшно. Да и страх этот необоснованный. Юлбарс-то уже с год как просторы туркестанские набегами будоражит, и пери с острова Барсакельмес тоже давно являться стала, давно маячит в белом на железнодорожных путях… Но все же до чего это в духе Ульяны, ее почерк». С содроганием сердца тотчас припомнил Иноземцев выходки девушки в его квартире на Введенке у старухи Шуберт.

И подписки в пользу сирот – ее почерк, и облапошенный чиновник – ее рук дело. Если так продолжать размышлять, то все преступления мира она сфабриковала.

«Нет, нет ее здесь. Сказки все. Текинские туземные сказки».

– А что ж вы про гелиографы молчите? Расскажите про гелиографы, Александр Минаевич, – пришел на помощь инженер Пузына, видя, что гость сидит, совершенно не поднимая головы, и на Поляковы искусные поползновения никакого внимания не обращает. – Три штуки стащили, подлые разбойники. Так и не сыскали инструментов. А ведь пока новые выписали, пока их из-за Каспия прислали, несколько дней жили без сообщения с железнодорожным управлением, пришлось прервать экспедицию.

Иноземцев вновь дрогнул.

– Гелиографы? – проронил он, вспомнив, как с потолка пещеры на него вспыхнул свет каких-то замысловатых круглых прожекторов. Он ведь и не подумал сначала, что это могло оказаться зеркало гелиографа. Да и подозрительно число пропавших приборов совпадало с числом осветивших озеро лучей. Двое по бокам светили, один сверху.

– Мы ведь тогда в Кызыл-Кум отправились, меж Юз-Кудуком и Кара-Батыром подземные воды искали, и наши гелиографы были нам весьма необходимы, – продолжал инженер, обрадованный было всколыхнувшимся интересом доктора, но тот едва проронил слово, уткнулся взором в вышитые цветы на скатерти и уже о том, как в экспедицию ходили господа инженеры, он не слушал. Опять думал о своем.

Поляков поспешил подхватить рассказ господина Пузыны, в очередной раз предприняв попытку повернуть разговор в сторону Юлбарса.

– Вестимо, чьих рук дело, – безапелляционно заявил он.

– Бродячий Тигр! – выдохнула взволнованная Евгения Петровна, проявив удивительную догадливость. Сидела она за фортепьяно и, как и все, сверлила Ивана Несторовича ожидающим взглядом.

– Да, все они, разбойники здешние – бродячие, да и тигры – тоже все. Зверье оно и есть зверье, – загадками начал рассказывать начальник управления, видя, что страсти туркестанские Иноземцева нисколько не тешат, решил поведать ему диковинок из областей более занимательных, нежели политика и революционеры, а тут, глядишь, и выведем разговор на его загадочное пребывание у Юлбарса. Начальник железнодорожного управления, между прочим, не из простачков каких-нибудь, а с большим стажем работы в оренбургском жандармском корпусе, откуда переведен два года назад во владения текинцев, и не таких, поди, раскалывал, молчунов.

– У нас здесь нынче все с ума посходили, возвели этого призрачного мальчишку в ранг настоящего чудовища. И что о нем говорят? Фи! Мол, тигра приручил.

– Так разве это сказки? – отозвался геодезист. – Сами рассказывали, один из товарных вагонов поезда, что остановили у Уч-Аджи эти разбойники проклятые, весь в тигриных следах был. Зверь мешок с мукой вспорол, так и тянулся след белый от платформы по пескам на две сажени и след кровавый – тотчас же решили, что это вас, Иван Несторович, сей зверь и утащил в пустыню. И лапы, всюду лапы были. Рассказывали же, Александр Минаевич?

– Да прям уж лапы, – отмахнулся Поляков, хитро прищурил глаза и, поглядев на Иноземцева, с довольством отметил, что тот вновь встрепенулся. – У страха глаза велики. Сами сарты небось и натоптали. Я другое расскажу! Жил, говорят, лет эдак десять-пятнадцать назад сначала в Бухаре, а потом в Джизаке один удалец, коммерсант, некто Михайло Алексеевич Хлудов. Слыхали о таком, Иван Несторович?

Тот чуть повел головой справа налево, глядя на рассказчика в немом ожидании продолжения истории.

– Вот он был, царствие ему небесное, мастак со зверьем обращаться. Силен был, как Аттила, как Илья Муромец. Медведя держал в подвале, нет-нет устраивая с ним состязания. Потом ходил с изодранным лицом. По дому его запросто так волки бегали, как псы. Он мог их одной рукой за загривок приподнять, в глаза раз взглянуть – и все, волк поджимал хвост и скулил жалобно. У него и тигры водились. А точнее, тигр и тигрица. Не помню, как он любимицу-то свою величал. Сильва, кажись…

– Не Сильва, а Мирабель, – отозвался доктор Корбутт. – Пристрелил он ее – взбесилась. А тут еще один заклинатель змей давеча объявился. Не слышали?

Господа железнодорожники еще продолжали спорить об имени тигрицы господина Хлудова, других оригиналов поминать стали, наперебой друг другу что-то рассказывая, а коварный разум Иноземцева тем временем уже подливал масла в огонь, в три ручья подливал.

«Еще и тигр дрессированный, – не унимался внутренний страх Ивана Несторовича, – разве не Ульянкина способность приручать животных, точно индийский факир кобру? Она и гиену вырастила, и собаку, Грифона его увела, и с крысой явилась в немецкий отель. Что ей тигра приручить – как раз плюнуть. Неужто и вправду Ульянка – и есть хозяин Юлбарса? А что? Вполне и по росту, и по худощавости сходство они оба имеют, и глаза светлые. Сам ведь наблюдал, какие у сартов глаза, как у того почтенного старичка, что в горы Копетдага ехал и у Асхабада сошел. Чистой голубизны, только узкие и раскосые. Да, лицо чуть скуластее. Эх, жаль тогда совсем не разглядел, черт, этого неуловимого басмача. Да, Ульянка за два года изменилась, поди…»

«Нет, нет, – возразило благоразумие, – уж очень нелегко пребывать в вечных бегах по пустыне. На что ей такие трудности, коли можно в Америке жить себе припеваючи? Там она среди своих, таких же шарлатанов и авантюристов. Всю жизнь сознательную мечтала через океан махнуть».

«Но зачем же тогда басмачи со мной возились, рану прижигали?» – подало голос сомнение.

«А, известно зачем, – отмахнулась грусть-тоска, – чтоб подальше в пустыню завести и помирать бросить. Вот такая манера избавления от лишних свидетелей. Восточная.

«Нет, не восточная, а какая-то глупая манера, – фыркнуло сомнение. – Стукнуть по голове, не убить, увезти в пески и бросить».

«Значит, все-таки Ульянка это была с тигром. Отомстила небось, теперь радуется», – потирал руки страх.

«Какой же вы, Иван Несторович, батенька, фантазер, самому не смешно? – ярилось благоразумие. – А ежели да, то откуда тогда знать ей про холеру в Ташкенте?»

«Позвольте, но какая, к лешему, холера? – внутренне возмутился Иван Несторович. – С чего я вообще решил, что в Ташкенте холера, не направили же меня помирать в такую даль? Ведь гораздо было проще у стены расстрелом обойтись. Придумал холеру, вестимо, придумал, краем уха где услышал или, опять же, в памяти всплыло, ведь умирающая от мышьяка Ульяна во снах с тех пор неустанно является и постоянно про холеру твердит. Придумал холеру, смешно».

– А правду говорят… – сам того не понимая, как срывается с языка, начал Иноземцев, – что в Ташкенте эпидемия… холеры?

Его вопрос нарушил всеобщее молчание и повис в сухом знойном воздухе. Хоть солнце закатилось за степь и окна были раскрыты настежь, но в гостиной стояла тишина последние четверть часа, как в могиле, даже Евгения Петровна перестала перебирать клавиши. Все, вволю наболтавшись, обсудив тигров господина Хлудова, притомились, умолкли на время, лишь краем глаза наблюдая за опустившим голову Иноземцевым, ни разу не прикоснувшимся к своему прибору и о чем-то с усилием размышлявшим с белым, напряженным лицом.

Поляков вздохнул, нахмуренные брови медленно поползли вверх, придав лицу прежнее добродушное, милосердное выражение, но с оттенком смущения.

– К несчастью, да. Даже был приказ из Военного министерства приостановить строительство дороги, чтобы не потерять ценных специалистов.

И пожалел, что пришлось поведать доктору в такой неловкой, даже резкой, форме, ведь знал – командирован тот в Ташкент, на верную гибель ехал. В лапах Юлбарса не погиб, чтоб быть убитым болезнью, настоящей туркестанской чумой.

Иноземцев лишь изобразил кривую улыбку, поднялся и, извинившись, вышел. Оставил Иван Несторович железнодорожное общество Чарджуйского уезда ни с чем.

Пришлось Полякову на следующий день его вести в свою штаб-квартиру, чтобы уж какой-никакой протокол составить. Иноземцев честно отвечал на все вопросы, безучастно крутя пальцем большой глобус, стоявший в углу. Следом послушал отчеты помощника о том, как его спасли двое мальчишек-текинцев, которые и украли у гончарных дел мастера арбу. Чтобы не признаваться в краже, выдумали появление призрака пустыни – пери в белых одеждах.

– Это они сами так сказали? – спросил доктор. – Сами мальчишки?

– А их к стенке прижали, они и сознались, – махнул рукой Поляков.

Обрадованный Иноземцев встал, оставил глобус, подошел к карте Туркестана и части русских владений в Средней Азии, висевшей справа от стола начальника, и, измерив расстояние от Уч-Аджи до берегов Аральского моря, пришел к утешительному мнению, что за все время, которое он провел в пустыне, – почти две недели, ему, наверное, было не добраться до острова Барсакельмес, что удивительно – реально существовавшего, и уж тем более не вернуться обратно, лошадьми, песками, без чугунки. Видимо, Иноземцева бросили, и он чудом повернул назад и ведомый миражами да оптическими иллюзиями дополз до Чарджуя.

А так как господин уездный начальник не спросил про море, то Иноземцев о нем и не стал говорить. И слава богу. Лишь рассмешил бы Александра Минаевича. Не на ковре ж самолете в самом деле он до него долетел.

Хотя во снах ковер-самолет тоже был.

Новость же о холере в Ташкенте Ивана Несторовича крайне расстроила. Он уже смирился с тем, что слышал, видать, об эпидемии от пассажиров, но не придал тому значения, по обыкновению своему витая в облаках. Однако это меняло его планы. Ведь доктор намеревался ходатайствовать у Полякова разрешение вернуться в Кара-Кудук, но не мог же он этого сделать, зная и о том, что командирован в Ташкент с большой и важной миссией, о которой чиновники из Петербурга, однако, не сказали ни слова. Прослыл бы по меньшей мере трусом, да и в ходатайстве ему б, конечно же, отказали. Потому Иноземцев отложил посещение радушных текинцев. Но внутренне поклялся вернуться и смастерить протез малышу.

Чарджуй был последним текинским городом. Дальше шли загадочные территории Бухарского эмирата. Дабы увидеть знаменитую бухарскую крепостную стену, именуемую Арк, Иноземцеву с чугунки пришлось пересесть на тарантас. Он сошел с вагона, не совладав с любопытством, – ехать мимо жемчужины Востока и не взглянуть хоть краем глаза! Не ведал Иноземцев, что краем глаза не получится.

От железнодорожной станции до старогородской части этого легендарного города десять верст было. А крепость Арк, оказалось, вместо эмира министр оприходовал, по-тюркски «куш-беги». Почему – не ясно. Было в сем эмирате как-то все шиворот-навыворот. Эмир чаем и каракулем торговал в Ташкенте, а министр страной правил. Конечно же, бухарский эмир имел красивый загородный дворец Кермине. Как раз железная дорога пересекала сие, как оазис в пустыне, имение, но скромное, обособленное. В Бухаре эмир бывал редко, в основном жил в своем загородном поместье, под псевдонимом писал диваны – сборники стихов. Или вовсе уезжал в Карши или Шахрисабз. И остался для Иноземцева непостижимой загадкой такой странный неуловимый образ жизни августейшего правителя, ведь должен был тот непременно знаменитую крепость Арк занимать, в центре столицы, вершить закон, держать народ в крепком кулаке. А он отменил все казни и пытки, учредил несколько орденов, сыновей отправил учиться в Петербург.

В крепости – небывалых размахов и размеров – кроме куш-беги проживало множество разных восточных баев, беков, визирей, их жен, родственников, имелись лавки, мастерские именитых умельцев, которые прямо на глазах мастерят свой товар, расписывают его. Это была не крепость, а целый город! Даже когда-то жил здесь и сам Авиценна, с которым сравнивала в шутку Натали Жановна Иноземцева. Оставил древний мыслитель после себя богатую библиотеку. Но, увы, Иноземцев ее не нашел. Все, кого спрашивал, где же собрание книг знаменитого ученого, удивленно пожимали плечами. Видать, давно разграбили. Чем плох был восточный горячий нрав, уничтожали завоеватели все, что встречали на своем пути и тем тщательней, чем встречаемое было величественней.

С европейцами эмир и куш-беги охотно ладили, встречали радушно и давали себя сфотографировать на память, иным лошадей жаловали, ковры, как два года назад путешественнику месье Надару, бывшему проездом из Стамбула в Ташкент. Знаменитый француз прибыл с визитом на Туркестанскую выставку, что проходила в одно время со Всемирной, парижской. На Востоке к приезжим весьма уважительно относились, едва ль не на руках носили. То ли действительно в традициях был почет большой гостю, то ли понимали проницательные тюрки, что турист, все равно что жила золотая, с ним бережно и обходительно надобно обращаться, и тогда он принесет много пользы.

Почти все туркестанские города были одинаковы на первый взгляд. Но стоит лишь начать приглядываться: точно под дудочку факира любого зеваку утянут в свои пестрые лабиринты – сказочное переплетение тесных улочек, обсаженных тополями и урюком, вымощенных узким кирпичом или просто грунтовых, высоких развалин, шумных базаров, пестрых площадей.

Приезжих здесь было немало. Влекли европейцев мощнейшим магнитом невероятной величины рынки, торговые ряды, именуемые базарами, а точнее, базарными улицами или даже базарными кварталами. По правде сказать, лавки с бакалеей, фруктами, сладостями, коврами и изделиями из глины, дерева и кожи можно было встретить повсюду, даже у ворот дворца министра и под дверьми духовных школ. Но такого нескончаемого обилия куполообразных павильонов и улиц, крытых камышовыми циновками, где торговали всем на свете, Иван Несторович не видел никогда.

Он ненавидел и боялся людского гомона. Но едва попал на восточный базар в Бухаре, оказался поглощенным им будто музыкой. Шум стоял неимоверный! Колокольчики на шеях верблюдов, крики ослов, песни под длинногрифный дутар, прижатый к груди слепого дервиша, гортанная ругань или жаркие приветствия, уличные музыканты с дойрами – все сливалось в нечто столь гармоничное и безыскусное. Вот хоть век стой, замри и слушай.

Меж лавками тянулись вереницы повозок с размашистыми колесами, которые влекли, схватившись за две длинные оглобли. Торговцы, завидев европейца, бросались на него всей толпой, каждый наперебой предлагал свой товар – лепешки, ножи, бусы, засахаренные фрукты, орехи, расписанные глазурью глиняные блюда, медные кувшины, щербет, даже мороженое.

Иноземцев шел, совершенно забывшись, не боясь заблудиться, он шел поглощенный шумом, шел сквозь толпу, попадал на улицы, выходил к площадям, удивленно разглядывал двухэтажные медресе с рядом стрельчатых оконных сводов – духовные школы, надолго замирал под высокими круглыми башнями – минаретами, задрав голову, глядя на ажурный балкон, с которого муэдзин сзывает на молитву, и мечтая взобраться на самую макушку какой-нибудь из них. Стоял бы где-нибудь на площади в Европе, толпа бы неслась мимо. Никто б не обратил внимания на чудака, завороженно глядевшего вверх. Но здесь тотчас же нашелся паренек в чалме, готовый за пару копеек показать город с высоты одного из недействующих минаретов. Никаких тебе важных господ, все на «ты», все улыбаются, протягивают руку.

И Иноземцев полез на минарет Калон. Иноземцев – боявшийся высоты более всего на свете. Высоты – в двадцать саженей, а, быть может, и того больше! Не побоялся ни истертых, корявых высоких в аршин ступеней, ни темноты, ни тесноты. Винтовая лестница вилась в небо по узкой, как подзорная труба, башне, нет-нет освещаемая светом, пробивавшимся снаружи через крошечные отверстия в два пальца меж кирпичной кладкой. Он истерзал ладони в кровь, сбил колени, но шагал и шагал вверх. И какое небо раскинулось над Бухарой, когда он выполз наконец из этой подзорной трубы, какая красота распростерлась внизу, будто на ладони. Какое разнообразие красок с высоты птичьего полета открылось! Красочными и живыми были восточные города, точно картинки со страниц «Тысячи и одной ночи». Казалось, художники, что ткали свои ковры, расписывали посуду, взбирались прежде на крыши, взирали на базары сверху, спускались вниз и смешивали шелк нитей и краски в соответствии с виденным.

От серо-желтого цвета кирпича и глинобитных домиков без окон до зелени садов и виноградников во дворе какого-нибудь восточного господина. От блестевшего на солнце изразца куполов всех цветов поднебесья до развешанных на стенах, иных на продажу, иных в качестве украшения или даже брошенных на камни улиц, ковров. Ковры здесь были повсюду. Прямо на грунтовые дорожки были брошены шелковые, из хлопка и ковры из верблюжьей шерсти: мол, оттого, что их топчут люди, они только лучше становятся. Толпы пестрых халатов и головных уборов на площадях с вышины походили на гигантский движущейся цветник.

А как загадочны и прекрасны были развалины старинных, опустевших дворцов. Песчаными громадами они возвышались то тут, то там, напоминая о былом величии империи тюрков. Но теперь эта рукотворная невидаль, одна выше другой, одна шире и размашистей предыдущей, покрывалась пылью веков, кое-где прямо меж кирпичной кладкой прорастала трава, знойные пустынные ветра придавали куполам мечетей вид обычных холмов. Хоть и потрепало восточные громады время, хоть и склоняли порой они высокие стволы минаретов, хоть осыпался где-то кирпич и мозаика, истерлись ступени, и порушились от частых землетрясений стены, но веяло от них небывалой крепостью и мощью.

Свысока можно было заглянуть во дворы медресе и мечетей. И каким умиротворением веяло от квадратного мощеного, чистого и ухоженного двора с виноградниками, с рядком тутовых деревьев и непременным хаосом. Хаосом здесь называли небольшой круглый пруд, куда вода стекала не из реки, и даже не из арыков, а старательно собиралась из-под земли, из-под фундаментов строений, вытягивалась из глубинных слоев песка, чтобы высокие башни не получили от подземной влажности крен.

В каждом дворе, в каждом медресе, в каждом караван-сарае имелся такой.

Ах, если бы не Ташкент, если бы не холера, если бы не текинская трахома и если бы не китель военного врача, он осел бы где-нибудь здесь, снял бы дворик, купил бы гончарный круг и остался бы до самой смерти под виноградными лозами, под солнцем Туркестана. Мастерил бы горшки, расписывал их всеми цветами радуги. Вечера просиживал бы во дворе широкого караван-сарая под уютным айваном за пиалой с ароматным чаем.

И до чего полюбились нелюдиму Иноземцеву караван-сараи! Он мог, казалось, просидеть под айваном целую вечность. Здесь встречалась самая разношерстная восточная публика – от индусов, евреев до персов и афганцев за кальяном, чаем, чинной беседой. Он слушал их торопливую и пылкую речь и чувствовал, что должен был родиться здесь, среди этой восточной простоты, непритворной пылкости, в которой так легко раствориться, почти исчезнуть. Ни осуждения во взглядах, ни пристальных разглядываний, ни тебе назойливого любопытства.

В Самарканде Иван Несторович и вовсе осмелел – полез на не менее высокий минарет развалин медресе Улугбека, башня которого была сильно накренена. Никто не рисковал, не то чтобы заходить внутрь. Ее обходили стороной, и лавок в ее тени не располагали. Но Иноземцева уже было не остановить. Он Париж не разглядывал с таким тщанием и любовью, как готов был глядеть на переплетение улочек этих родных сердцу, душе и крови краев. А потом спустился под город. Едва узнав, что от Гур-Эмира простирались многие версты подземных ходов, подобные парижским катакомбам, тотчас нашел проводника. Вели тоннели от темно-изумрудного надгробного камня великого Тамерлана к Шахрисабзу и Джизаку. Сейчас те пришли в запустение, местами обвалилась, а обитали в них разве что только летучие мыши и другая ночная живность. И выглядели куда опасней парижских.

Вот и доигрался, досмотрелся, долазался. Недоглядел, формалином руки не протер и подхватил проклятую желтую лихорадку – малярию, весьма здесь распространенную.

В здешних местах содержать в чистоте одежду и тело составляло довольно трудную задачу. Сухой воздух, полный пыли, зной, отсутствие сточных канав, вместо коих нещадно использовались арыки с чистой водой, – идеальные условия для размножения всяческих разносортных палочек, бактерий и бацилл.

Сколько себя ни три, сколько рубашек в день ни меняй, через пару часов кожа покрывалась неприятной грязной пленкой, от пыли першило в горле, и слезились глаза, сапоги и черные шаровары к концу дня становились серыми. И хоть европейская часть с презрением относилась к туземной: де, они халаты носят годами, чалмы с голов не снимают даже во сне, и рук своих никогда не моют, и живут в помоях, оттого черные, как арапы, сами выглядели не менее печально.

Много Иноземцев встречал в Бухаре и Самарканде, по большей части в европейских частях городов, путешествующих немцев, французов, англичан и морщился – все сплошь в серой, застиранной одежде, с потемневшими лицами и черными ногтями. Иноземцев продолжал стойко сопротивляться этакому местному явлению, преследовавшему всех поголовно, точно демон. Но при взгляде на себя в зеркало поздним вечером, вернувшись из лабиринта улиц, испытывал крайнюю степень негодования: что мылся, что нет. Опрятный с утра Иноземцев превращался в лохматого неряху и грязнулю, словно по мановению какого-то злого джинна-шутника. Руки черные, щеки в разводах, волосы в пыли, китель цвета шкуры осла. Как так?!

И десяти ведер воды не хватало, чтобы смыть с себя этот слой грязи. Даже шутки и байки ходили, мол, грязь лучше у цирюльника бритвой срезать, мыть бесполезно.

Не спасал ни формалин, ни карболовая кислота, ни хлор, а платки, которых Иван Несторович носил с собой дюжину, только размазывали грязь по рукам, лицу и шее. И с горечью думалось доктору, что даже, если в городах будет проведена сеть оросительных каналов, построено множество фонтанов, будет проведен водопровод в каждый из домов, какой был в его парижской лаборатории на Ферроннри, от пыли им не избавиться никогда. Хоть стеклянный купол над городом сооружай, ей-богу! Ветра будут гнать пыль с каракумской и кызылкумской пустынь. Да и воды мало, из кяризов – персидских приспособлений – подземные источники били не везде, а в хаосах вода быстро застаивалась. Иван Несторович еще не видел пыльных бурь, которые случаются в чиллю – сорок самых жарких дней лета, когда термометр, бывало, показывает и пятьдесят, и шестьдесят градусов по Цельсию. Он бродил по Бухаре и Самарканду в самую чистую пору – весной. Летом здесь невозможно было существовать – многие старались подняться в горы, где строили летние дачи.

Уже будучи в Самарканде, Иноземцев почувствовал себя дурно. Но упорно не замечал лихорадки и продолжал таскаться по развалинам и катакомбам. Пока малярия окончательно не свалила его с ног, застав на одной из площадей. И пока Иноземцев не потерял сознания, пока его прилюдно не стало вновь, как среди песков, выворачивать наизнанку, не понял, что подхватил желтую лихорадку. Сам виноват, ибо с самого Чарджуя тянуло его во все злачные места, на сартовские базары, в кишлаки, поглядеть на гончарных мастеров, на прядильщиц ковров, да и запустил болезнь, отчасти на ногах, под солнцем ее перенес.

Его привели к русским. Но Иноземцев никому из докторов к себе подходить не позволил. Заявил, что имеет с собой хинин, заперся в гостинице – русской гостинице с русскими горничными и русской меблировкой, расположенной недалеко от здания штаба войск, на бульваре Абрамова. И провел в Самарканде почти месяц, медленно из-за такой жары поправляясь.

То днями напролет беспробудно спал, в надежде очнуться без озноба, то, едва становилось лучше, опять за свое: проводил несколько часов, бродя по улочкам, базарам и площадям под ярким весенним, но коварным туркестанским солнцем, пока лихорадка не начиналась сызнова.

Лихорадило, а упорно ходил в город. Когда совсем становилось худо, брал чичероне за пару целковых, чтобы тот, едва начнется приступ, помог найти дорогу к Абрамовскому бульвару. Одному бродить, конечно, больше было по вкусу, но приходилось прибегать к услугам чичероне из соображений собственной безопасности.

Лихорадка стала рождать всполохи воспоминаний. Вспомнился остров Барсакельмес, пещера, Ульянкино лицо под тонким покрывалом. Иван Несторович стал исходить муками совести. Как не бежать в город? Как не занять себя восточной невидалью? Гул города хоть как-то уводил от мыслей. Если Иноземцев не застывал на площади, чтобы послушать бродячих музыкантов, то принимался думать.

И всегда действовало на Иноземцева гипнотически появление девушки в мыслях – Иван Несторович моментально забывал, кто он и где он. А того делать было категорически нельзя в такой толчее. Тонул вдруг ни с того ни с сего в обычных треволнениях и переживаниях – де, и чего ж от нее ждать не сегодня завтра, чем занята ее сумасбродная голова, не погибла ли и где пропадает? Находила на глаза пелена, он мог усесться где-нибудь в углу караван-сарая под айваном и просидеть в думах до утренних звезд. И уже не наблюдая за суетой, а потонув в проклятых воспоминаниях.

Сам не ведал, что время теряет, не считал ни часов, ни дней. Мысли только вокруг нее и крутились. А от лихорадки в голове все смешивалось в цветной восточный ералаш: узоры лазури перед глазами, яркие пятна ковров на песчаных дорожках.

Доктора видели усевшимся на выступ у арыка, с тетрадью на коленях. На полях он бессознательно выводил виноградную лозу с арки старого медресе, но тут же рядом вдруг штрих за штрихом появлялась тоненькая фигурка в восточном халате и с чалмою, лихо заломленной за ухо, за спиною – закатное солнце, барханы. А рядом с фигуркой бок о бок покорной поступью нес свою огромную тушу тигр…

Иван Несторович просыпался от наваждения, листок из тетради тотчас летел к ногам прохожих. Сам же поднимался, бежал прочь. Доктора догоняли, возвращали рисунок, будто им оброненный случайно. Он сквозь туман лихорадки благодарил, брал листок обратно и брел уже медленным, тяжелым шагом дальше, будто вместе с возвращенным рисунком ему взвалили на плечи два огромных тюка с хлопком. Брел, брел бездумно меж кирпичными стенами, тесно нависавшими над ним, пока вновь от усталости не присаживался у арыка. С навернувшимися слезами на глазах он сворачивал из помятого листка кораблик, сквозь слезы улыбаясь, отпускал на воды быстрого ручейка. И клялся, что больше один бродить без чичероне не станет…

Возвращаясь из грез в реальность, с песчаных улиц в гостиничный номер, ругал себя, что не использует свободное время с пользой – все пытался возбудителем малярии заниматься, хотел дополнить парижские исследования доктора Лаверана в сим вопросе. Сосредоточенно нависнув над микроскопом, он надолго замирал над ним, а под линзами видел лишь лицо Ульянки, разодетой пери. Отгонял образ, садился за записи, но и тут мысли голову заполоняли отнюдь не научные. Вдруг сдвигал локтем в сторону микроскоп, стекляшки и прямо против формул, вычислений, схем принимался слагать восточные рифмы, все равно как Ромэн когда-то в его парижской лаборатории. Смех и только!

Потом перечитывал, хмурился, с негодованием выдирал лист.

– Не хватало, чтобы я еще стихи писал! Ей-богу, смешно… Надо идти, подышать воздухом.

И шел опять дышать воздухом, в надежде развеять в этом самом воздухе узких улочек сартских городов, базаров и площадей беспрестанное беспокойство и какое-то уже совершенно ненормальное меланхоличное настроение. Тоже мне! Стихотворцем себя возомнил. А может, просто здешний воздух дурманил мозг? Ведь эмир бухарский тоже диванами себя развлекал…

Однажды один халвачи – продавец халвы, взглянув на унылое, вытянутое и посиневшее лицо Иноземцева, со свойственной тюркам самоуверенностью и наигранным бахвальством заявил, что у него болотная лихорадка.

Иноземцев хмыкнул – тоже мне диагност, а что еще, если не болотная лихорадка.

– Говорит, вам нужно покинуть город как можно скорее, – переводил чичероне. – Чистый воздух уничтожит болезнь быстрее, чем хинин.

Иван Несторович поначалу усмехался, хотел пройти мимо, но халвачи стал настаивать, что-то упрямо говорить ему по-тюркски, указывая куда-то вдаль.

– Вот вы зря не слушаете местных аборигенов, – добавил от себя проживший не один десяток лет под жаркими туркестанскими лучами экскурсовод. – Табибов слушать надо, они всю здешнюю заразу лучше самых известных европейских профессоров знают, такие снадобья изготовлять умеют, мертвого на ноги можно поднять…

И стал рассказывать, как сам, едва чувствует в себе зарождающиеся признаки лихорадки, тотчас же в горы едет, и проходит лихорадка, будто ее и не было. И многое другое рассказывал: как из яда змеиного и паучьего удивительные тинктуры готовят. Только секреты этих лекарств просто так никому не раскрывают, тем более европейцам. Иноземцев слушал с интересом, даже посетил лавку местного аптекаря, прикупил несколько видов чудесных туркестанских снадобий, чтобы потом их исследовать. А про чистый воздух ему слова туземца в душу запали.

Прав был – не прав местный халвачи, но нужно было искать тарантас до Ташкента, ибо железная дорога заканчивалась на одинокой станции у реки Зеравшан, дальше Самарканда поезд не шел. Иван Несторович никак не мог заставить себя заняться поисками, как вдруг из сплина и апатии его вывел неожиданный случай.

В ночь на пятницу, где-то ближе к утру, гостиница разом пробудилась. По неведомым причинам постояльцы принялись шуметь, что-то с жаром обсуждать, повысыпали во двор, кони на приколах взъярились, поднимая копытами клубы пыли. Иноземцев, как, впрочем, и все, спал с открытыми окнами, и тотчас услышал сей небывалый переполох.

Думал, опять землетрясение, каковые случаются здесь часто. Оказалось, через два часа после захода солнца было совершено нападение на казачий полк, который расположился в Самарканде и двигался в сторону Ташкента для подавления каких-то недовольств; штаб военный в двух шагах от гостиницы Иноземцева находился.

Тотчас же и европейцы, и туземцы в один голос стали твердить, что это банда Юлбарса, ибо свидетелям и очевидцам удалось разглядеть впотьмах тигра.

Басмачи верхом на лихих текинских жеребцах вынырнули откуда-то из темноты, пронеслись мимо, постреляли в воздух и умчались на юго-запад, в сторону Сары-Гуля, а дальше опять же в темноте ночи растворились, как джинны, где-то в водах Зеравшана или скрылись в горах Миранкуль. Должно быть, подобно брату пророка Мухаммеда ибн Аббасу, создали расщелину в камнях, за коими и исчезли. Солдаты, не дождавшись приказа, бросились вслед, но не догнали. Палили в спину, но ни один не рухнул – видать, знатными кольчугами обзавелся Бродячий Тигр.

Днем подробности происшествия стали расти и обрастать слухами. Самым удивительным оказалось, что якобы вместо настоящего тигра басмачи пугали тигриной шкурой, которую носил поверх головы один из разбойников.

– Вот вам и Юлбарс, – хохотал под окном Иноземцева постоялец, купец из торгового товарищества «Новая Бухара», промышлявший хлопком и содержащий хлопкоочистительный завод.

А Иван Несторович по комнате своей из угла в угол, точно зверь в клетке, метался, не зная, что и подумать, порой останавливаясь послушать, что люди во дворе говорят.

– Так каждый может, тигриной шкурой обзаведясь, грабить под личиной Юлбарса. Был бы это один и тот же атаман, да еще и со зверем, давно бы уже наши солдаты его изловили. А так… – купец махнул рукой, – вечно будут за ним гоняться, десятки лет, а то и сто. Вот вам и вся неуловимость.

– Революционеры небось. Токмо-с они такие, Федор Николаевич, изворотливые и на выдумку хитры, – слышался ответ другого постояльца, лица коего Иван Несторович разглядеть не мог.

– Для местных басмачей уж больно ученый. Боюсь, здесь без англичан не обошлось. Пора бы министерству отрядить на поимку мозговитых ищеек, навроде Путилина. А то так и будет повсюду эхом звучать – Юлбарс, Юлбарс, – заключил третий.

К вечеру разнесся слух, что ограблен дом местного бая – по-здешнему богатого горожанина. Его хоромы располагались неподалеку от улицы на высоком холме, сплошь застроенной гигантскими мусульманскими склепами. Место это Шахизинда звалось, что означало «живой правитель», там шесть веков подряд султанов и султанш местных хоронили, и гуляли по ночам по вымощенным кирпичом дорожкам, меж украшенными голубой мозаикой склепами их грозные тени.

Иноземцев и на сию улицу часто хаживал, любил посидеть под тенью миндаля, разбирал арабскую вязь над дверьми склепов. Тихо всегда было в Мертвом городе. Никто особо не заглядывал. Только паломников можно было встретить в сем малолюдном, но святом месте, да молящихся. Видать, банда басмачей этим обстоятельством и воспользовалась. Дом бая мастерски был ограблен, предположительно, той же ночью, что совершено нападение на здание штаба войск, унесли все золото, оружие. Никто из домочадцев не услышал никаких подозрительных звуков. Ни с мужской, ни с женской стороны. Бай держал псарню, но ни одна из собак и не тявкнула.

Иноземцев собрал наскоро свой багаж, тут же нашел попутчиков с тарантасом и к первым звездам покинул заставу Шейх-Заде, а к утру уже был на другом берегу Зеравшана. К его удивлению, будто в подтверждение слов чичероне и халвачи, прошла у Ивана Несторовича малярия, точно ту ветром горным сдуло. Месяц собирался в путь, а собрался за четверть часа.

Глава V. Холерный бунт

В Ташкент Иван Несторович прибыл в последних днях июня. Застала его подозрительная, не свойственная стольному граду тишина. Тарантас шумно пронесся мимо одиноко стоявшей на окраине посреди пустоши нефтяной базы братьев Нобель, пересек Саларский канал и покатил по широким грунтовым дорогам меж обочин, густо засаженным дубом, платаном – по местному чинарой и тополем, мимо магазинов с яркими, богатыми вывесками, ничем не уступающими парижским, зелеными парками, скверами, аллеями, каковых здесь было великое множество, мимо многочисленных ровненьких зданий, выстроенных в стиле, называемом «туркестанским». Здания эти все как один – жженый кирпич, жженым кирпичом весьма кудряво украшен, что придавало фасадным узорам вид песчаного кружева, с круглыми арочными окнами и непременно выступающим вперед крыльцом под узорным чугунным козырьком и массивными ступенями, но не выше двух этажей, ибо случались здесь частые землетрясения, зато непомерно длинными. Землю в Туркестане не приходилось экономить.

На улицах веяло приятной свежестью и прохладой и головокружительным запахом цветущих акаций и адамова дерева. Благодаря выставке столица Туркестанского генерал-губернаторства утопала в ветвистых кронах. Разносортные деревья, уже взрослые образцы, везлись со всех частей Российской империи. Генерал-губернатор Туркестанского края барон Вревский отдал приказ инженерам, чиновникам и прочим руководителям выставки превратить Ташкент в оазис, достойный сравнения со знаменитыми садами Семирамиды.

Потому город был по-особенному чист, застроен и ухожен, невзирая на пыль, что столбом поднималась под колесами дрожек и колясок. С пылью усиленно боролись, дороги поливали водой из арыков. То тут, то там появлялись одинокие сарты в полосатых халатах, подпоясанных ярким кушаком, и с небольшой темно-синей или серой чалмой на голове, брали большое ведро, черпали воду и с размахом выливали ее на дорогу – живительная влага хрустальным полуэллипсом стелилась на желтую поверхность грунта, черные капельки, точно ртуть, растекались в разные стороны.

Улицы были и прямые, и широкие, как в Асхабаде, и вертлявые, узкие, как в Бухаре. Но головокружительная прохлада и приятная тень от ветвистых чинар, без которых не обходилась ни одна улица, умиротворяющая тишина, перемежаемая пением местных желтопузых скворцов, ласкали сердце и взор. Оказалось, имелся способ борьбы с каракумскими пыльными бурями – засадить все деревьями. Спрятать все под зеленым куполом искусственного леса.

Тарантас Иноземцева подкатил к аккуратной одноэтажной гостинице под незатейливым названием «Ташкентские номера для гг. проезжающих». Он проехал едва ли не через всю европейскую часть города, встретил два-три летних экипажа, одного извозчика, были сарты, видимо, из прислуги, но ни одного европейца. И в гостинице – ни одного постояльца. Неужели холера убила здесь все живое?

А в городском военном госпитале, куда имел Иноземцев письменное назначение, его приезд и вовсе вызвал всеобщее недоумение. Никто не бросился встречать доктора, никто и не ждал его, видимо.

Оказалось все очень просто: из Уч-Аджи в Ташкент отправили телеграмму о трагической гибели Ивана Несторовича в текинских степях, а когда тот сыскался, опровержение следом выслать не удосужились или позабыли сделать это. Но направили другого доктора взамен погибшему. Иноземцеву было не привыкать к собственной смерти, он лишь пожал плечами, когда Мухаммад-Ханафия Алюкович приносил извинения за чиновничью нерасторопность под белым высоким потолком кабинета начальника оного госпиталя в присутствии самого начальника – генерал-лейтенанта Майера Константина Карловича.

Это было двухэтажное здание из жженого кирпича, с железной крышей, небольшими фигурными парапетами и контрфорсами по бокам, высокими окнами, но без выступающего помпезного крыльца, зато с ажурным козырьком в центре над тяжелой дубовой дверью, выходящей прямо на Госпитальную улицу, что уходила в пустынную, поросшую бурьяном и полынью окраину. Его Иноземцев уже видел, проезжая по мосту через канал Салар. За госпиталем прятался обширный, засаженный высокими деревьями двор со скамейками, аккуратными дорожками и газовыми фонарями. Когда-то эти земли принадлежали богатым горожанам, но те продали их русским в угоду каким-то своим восточным помыслам, и цена была довольно высока. Справа за каналом не было ничего, кроме зарослей, но вскоре там собирались строить дачи, а чуть далее и железнодорожную станцию, слева высился небольшой деревянный собор с колокольней, напротив – ряды казенных квартир тоже из жженого кирпича и с высокими окнами.

– Мы вас ждали к началу мая, – произнес городской врач. – Ужасная эпидемия охватила Ташкент в этом году, слава богу, в основном его старогородскую часть. Новый город пока держится. Среди туземцев подобные вспышки не впервой. Десять лет назад мы сражались с холерным духом, двадцать лет назад, сражаемся ныне, и через энный период придется снова мобилизоваться… Обстановка весьма обострена, позавчера было совершено нападение на господина Путинцева, градоначальника, сарты явились на Воронцовский проспект, погромили здание Канцелярии. Хотя недовольство было направлено главным образом на аксакала Мир-Якуба, который тянул время и все откладывал беседу с губернатором о мерах… что вынуждены принимать наши врачи. Три недели назад прибыл господин Боровский Петр Фокич и, к сожалению, занял место старшего ординатора хирургического отделения.

– Стало быть, теперь в моей персоне нет надобности? – сухо проговорил Иноземцев и поднялся.

– Вовсе это не так, – поспешил возразить Батыршин. – Вы приехали более чем вовремя! И мы несказанно счастливы, что вы остались в живых и добрались до нас. Сегодня же мы отправим телеграмму Алексею Николаевичу, генерал-лейтенанту Куропаткину…

– Незачем, – со строго нахмуренными бровями прервал Константин Карлович городского врача. Начальник госпиталя молча слушал и изучающе разглядывал Иноземцева, и Иноземцев, а это стало ясно с первого взгляда господина Майера, тотчас же пришелся ему не по душе: уж чересчур немногословно и надменно рапортовал доктор о своем опоздании. Мол, басмачи напали, прошу простить. И все?

– Позавчера пришла телеграмма от господина Полякова о том, что вы отбыли из Чарджуя полтора месяца назад, – насилу сдерживая негодование, начал он. – Вы должны были приехать в Ташкент в начале мая, а прибыли в конце июня. Вы выехали из Узун-Ада двадцатого апреля, вернулись в Чарджуй через месяц, столько же вы пробыли в Самарканде. Это недопустимо, Иван Несторович! Опоздание на две недели вам бы было прощено ввиду ваших приключений в Ахалтекинском оазисе.

– В Самарканде я задержался… – неохотно отозвался Иноземцев, и еще более неохотно добавил: – Из-за малярии.

– Кто это подтвердит? Вы обращались в местное управление?

– Нет.

– Нам пришлось спешно просить Военное министерство выслать другого врача. В Туркестан никто не желает ехать, а мы испытываем острый недостаток в квалифицированных специалистах! Однако Петр Фокич был столь любезен, что принял приглашение работать в госпитале и занял должность старшего ординатора. Теперь же, Иван Несторович, отправляйтесь в старогородскую часть, в махаллю Кар-Ягды, в мужскую туземную амбулаторию, работать с холерными больными и вести пропаганду противохолерных мер.

Он сделал несколько нервных шагов по кабинету.

– После, если эпидемия утихнет, – добавил он более спокойным тоном, – мы подумаем о вашем назначении на должность штатного ординатора в наш госпиталь. Ежедневный рапорт о проделанной работе предоставлять Мухаммад-Ханафии Алюковичу каждый вечер. У Мухаммад-Ханафии Алюковича на вас большие планы. Ведь вы работали с самим Пастером? Не подведите уж, Иван Несторович, хоть здесь.

Иноземцев вернулся в гостиницу «Ташкентские номера» в крайне удрученном настроении. Но делать нечего, утром, чуть забрезжит рассвет, покорно отправится он укорачивать число отведенных ему дней в махалле Кар-Ягды, где располагалось одноэтажное здание амбулатории. Но настроен Иван Несторович был весьма решительно, если не погибнуть от холеры, так основательно пошатнуть местные порядки русских чиновников. Посмотрим еще, какие это противохолерные меры здесь применяются, что аж казачий полк в Ташкент был отряжен для подавления бунтов.

По возвращении из госпиталя, после того как его основательно отчитали за задержку в Самарканде и ахалтекинские приключения, добавив сердцу горечи и еще больше взрастив в душе человеконелюбия, Иноземцев попросил хозяина «Ташкентских номеров» рассказать, что за бунт был накануне, что за волнения и отчего теперь в городе такая тишина стоит.

Как он и думал, европейская манера абсолютно негибкой системы делопроизводства нарушила счастливое существование азиатов. Что и привело к восстанию. У сартов был совсем иной уклад жизни, совершенно иное восприятие мира, гибкое, пластичное, как глина под пальцами гончара, и европейская система построения цивилизации с ее угловатостью и топорностью вошла в явный диссонанс с их первозданным устоем. Ибо жили сарты с верой в волшебство и волшебством сим умело пользуясь, которому даже название свое имелось – «худо холаси», что значит «бог даст». Фразу эту Иноземцев на каждом углу слышал. Что бы ни чаяли, будь то торговец, бай, воин на коне, всегда к чаяниям своим прибавляли эти два волшебных слова. Я, мол, все сделаю, а остальное – за Аллахом.

Побродив по городам Туркестанского края, поглядев на жизнь туземцев, послушав их, Иноземцев пришел к выводу, что это большой вопрос – чья цивилизация цивилизованней и чей народ счастливей. Пусть какой-нибудь дотошный немец или чопорный англичанин и считает туземцев чернью, но сии понимания благополучия и мнимых ценностей весьма однобоки. За кажущейся нищетой, грязью и рванью скрывалась целая культура, гораздо более могущественная, нежели полагают гордецы и пижоны-европейцы. Возможно, явились они не в лучшие времена, чтобы в полной мере оценить сокровищницу Востока – Туркестан. Междоусобные войны да разновластие ослабили эти края, брошенные на произвол дворцы разрушает нещадная природа, солнце выжигает воду, песок тут же норовит поглотить ее. Здешние люди оттого такие труженики, что неустанно обязаны сопротивляться природе. Видит бог, как же это непросто! Чуть опустил руки, и прекрасный оазис, тобой создаваемый, сызнова – голая, голодная степь. Но и эта голодая степь, бескрайняя пустыня, носила в себе следы цивилизации, которая существовала «давным-давно, когда птицы и звери умели разговаривать, а розы были заколдованными девушками».

Во всем здесь ощущалось нечто великое, фундаментальное, к чему стоило присмотреться пристальней. Довольно лишь поднять голову и взглянуть на величайшие кирпичные строения, уходящие высоко в небо, размахом и величием не поддающиеся никакому сравнению, которые в неизменном виде стояли века и века еще простоят. А эта филигранная вязь повсюду и старинная куфи, хранящая мудрость веков! А тонкая мозаика! А эти мастерски сработанные, изящные тимпаны, которые, мало кто знает, таят в себе акустическую загадку – их устраивали в медресе и мечетях, дабы каждое слово муллы, произнесенное хоть бы даже шепотом, коснулось уха ученика. А таинственная голубая глазурь, которой здесь украшали купола-паутинки! И стены, и двухкупольные потолки с хитрой конструкцией вентиляции. Какое невероятное чудо – ощутить под потолком самого скромного караван-сарая или даже простой лавки прохладу посреди нестерпимого зноя. Неужели народ, воздвигающий города в пустыне, с удивительной системой водоснабжения, с удивительными устройствами вентиляции, народ, который супротив природе рыл каналы через многие версты песков, мог управлять подземными водами, выводил их на поверхность, сплошь беспробудные неучи и совершенно безнадежные для общества существа?

О нет, тюрки – величайшие мудрецы, тайнами своими они разбрасываться не привыкли, патенты на изобретения не спешили получить. К каждой детали они относились с особым тщанием, любое дело стремились возвести в ранг мастерства. Здесь что ни строение, что ни тарелка, кувшин, сад, ковер – произведение искусства. Всюду скрывалась некая тайна – в каждой детали скрывалась, в зодчестве, в мудрости обычаев, в кухне, в жестах, в улыбках – тайна древней цивилизации, существовавшей в эпоху, когда птицы и звери могли разговаривать! Тайна людская!

Многие умельцы вроде и не знали грамоты, но были прекрасными гончарами, исполняли чудесную роспись по коже, изготовляли невиданного звучания музыкальные инструменты.

Да если бы такому гончару с детства дать в руки микроскоп, думал Иноземцев, взамен гончарного круга, то вышел бы из него такой же непревзойденный микробиолог, каким он стал гончаром. Иноземцев поклялся, что непременно постарается попасть в медресе и поглядеть, чему учат детей здешние учителя.

Возможно, кто-то бы и решил, что Иноземцев совсем нелюдимым сделался. Цивилизованный человек с привычным, обыденным мышлением ему был что кость в горле, а туземцы – вдруг по сердцу пришлись. Возможно, кто-то бы и сказал, мол, то лишь экзотика, которая и месяца не пройдет прискучит. Но так вышло, что сарты действительно Иноземцеву были приятней компании любого европейца.

Иноземец – всюду лишний, всеми гонимый, отверженный. Только здесь Иван Несторович вдруг ощутил себя в родном краю. Далеким предком его был перс, мальчиком которого вывез из Персии в Россию граф Бутурлин, дал имя новое, дал фамилию. Иноземцев – означало «некто явившийся с иных земель». Одним из внуков того иноземца и был именитый двоюродный дед Ивана Несторовича, основавший «Московскую медицинскую газету», портрет коего висел в мансардных комнатах над аптекой в Выборге.

Кто знал, что фамилия его станет клеймом на всю жизнь…

Вот так Иноземцев шагал в махаллю Кар-Ягды, занятый горячими, противоречивыми и даже в какой-то степени болезненными рассуждениями, ассоциациями и воспоминаниями. И чем больше становилась его ненависть к европейцам, с которыми он никак не мог найти общего языка, хоть прекрасно изъяснялся и по-русски, и по-французски, и по-немецки, тем больше он любил и даже уже обожал Туркестан. Оттого он был настроен весьма решительно, привнести много нового в противохолерные меры. А уж действия решительно настроенного Иноземцева всегда приносили недурные плоды, коли…

И вновь сознание пронзило, как стрелой, – а не последовала ли Ульянка вслед за ним сюда, в Туркестан? А не она ли держит тигра на привязи? Помнится, Бюловка-то совсем где-то рядом располагалась с границей Туркестанского генерал-губернаторства.

Внезапное воспоминание о девушке было подобно разразившему посреди ясного неба ледяному ливню. Иван Несторович остановился посреди пустынной, узкой – не набиралось и полсажени – улочки и понял, что заплутал.

Было пять часов утра. Местные жители возвращались из мечети в дома, приступали к своим утренним обязанностям. Поливали грунтовую дорогу и выметали пушистыми метлами налетевшую пыль. Извозчик отказался, быть может, в страхе заразиться, может, из-за боязни получить тумаков, везти доктора на ту сторону реки, а точнее, рукотворного канала, которому было восемь сотен веков, именуемого Анхор (не его ли рыл Фархад ради прекрасных глаз Ширин?)[18].

Анхор делил Ташкент, как делил Самарканд Абрамовский бульвар, будто ножом на две половинки арбуз. С сартовской, туземной частью Ташкента, Иноземцеву еще предстояло познакомиться, она резко контрастировала с зеленым и ухоженным Новым городом. Все равно, что из Европы ступить в Азию, один шаг отделял одну часть света от другой, одна речная переправа. Вроде катил ты по широким правильным улицам, вывески проплывали за окном экипажа, гудели провода телеграфа, длинные пассажи радовали глаз. А тут снова ковры на стенах, низкие серопесчаные глинобитные домишки сбились группками – махаллями, камышовые циновки кое-где над головой, большое медресе на шумной переполненной площади, минарет, с высоты которого созывали на намаз, а в стародревние времена и преступников сбрасывали, и, конечно же, пестрый базар и множество лавок, мастерских и караван-сараев. Но было в ответвлениях улиц старого Шаша[19], в расположении строений нечто особенное, свой неповторимый рисунок. Не столь холмист, как Самарканд, не столь тесен, как Бухара, и не столь мал, как Мерв, но и не помпезен. Ташкент был воротами к Китаю, отсюда тюркские и монгольские воины уходили завоевывать мир, а русские мечтали превратить его в европейского образца столицу.

Иноземцев поднял голову, огляделся, вдруг осознав, что не знает, куда идти. Стал метаться по улочкам и тупичкам однолико серопесчаным, пока не возник перед ним, точно джинн из волшебной лампы, один из почтенных длиннобородых старичков в белой чалме и не отправил своего внука проводить доктора до амбулатории.

Прозорливый сарт ведь тотчас догадался, кем являлся Иноземцев, по его военной форме врача. Он приложил руку к груди, кланялся, что-то спешно затараторил. Хорошо слышал Иван Несторович среди невнятных слов, знакомое «урус табиб».

– Табиб, табиб, – закивал доктор, невольно расплывшись в улыбке, и в ответ тоже склонился в поклоне, почтительно прижав руку к груди. Пробормотал смущенно заученное «катта рахмат» и поспешил за юрким босоногим мальчишкой в тюбетейке набекрень.

Мужская туземная амбулатория, превращенная в холерную больницу, была сплошь переполнена. Что Иноземцева несколько успокоило – туземные пациенты не пренебрегали помощью русских докторов, хоть хозяин «Ташкентских номеров» рассказывал, как критически настроены религиозные фанатики, коих среди туземцев было немало. Он выражал крайнее сочувствие, что его постояльцу придется перебраться на холерный берег Анхора.

– Повремените, ваше благородие, если возможность имеется, – настоятельно советовал он. – Займитесь обустройством. Ведь квартиру военному врачу предоставить должны, не вечно же жить в номерах? Тем более у вашего благородия на руках назначение в военный госпиталь, а не в холерную больницу. Другой, поди, если б не крик поднял, то дождался соответствующей бумаги. Повремените, ваше благородие. Сарты в бешенстве и, боюсь, способны насадить на вилы всякого доктора, явившегося в их город.

Но на советы хозяина номеров Иноземцев лишь махнул рукой. Человек, на себе испытавший не одно ядовитейшее вещество, ежедневно дышавший спорами, аспергиллами, парами анилина, на ногах перенесший малярию, без карболовой кислоты неделю принимавший больных с лишаем, пендинкой и сифилисом, устрашится каких-то там вил? Иван Несторович пребывал в абсолютнейшем равнодушии и единым мускулом не выдал бы страха, даже перед походом на Чингисхана, даже если б шел на него один и без оружия! Тем более он наперед знал, что мнение европейцев о туземцах по большей части надуманное, знал, какой прием ему окажут гости сартской части Ташкента. В туземцах не было и толики враждебности, озлобленности и кровожадности, скорее присущих существам цивилизованным. К русским они по-прежнему относились как к гостям. А гость на Востоке всегда пребывал в большом почете.

Убежденность его была подтверждена героическим подвигом доктора Елены Николаевны Мандельштам, которая, невзирая на волнения в день бунта, села в свою коляску и через всю толпу возмущенных двинулась к Анхору, в махаллю Гиш-Мечеть, где располагалась амбулаторная больница для женщин и детей. И весь день принимала больных. Об этом Иноземцеву поведал Батыршин, когда подбирал слова утешения, чтобы сгладить чрезмерную строгость начальника госпиталя.

Иноземцев полагал, что не встретит здесь врачей, а лишь фельдшеров, он ошибся. Заведовал туземной больницей средних лет доктор Александр Львович Шварц, исхудавший, усталый, с синими кругами под глазами и желтой кожей. Ординатором значился в прошлом году прибывший на службу в Ташкент доктор Шифрон – чуть моложе он был старшего доктора, но тоже уже немало изнуренный нещадным климатом. И два фельдшера – Стец и Ленков, видавшие виды на службе в махаллинской амбулатории, ибо несли службу со дня основания коей. Сиделок не было, все процедуры проводили сами врачи и едва ли не сбивающиеся с ног их подлекари.

В старогородской части больницы и амбулатории были строго поделены на мужские и женские.

Иноземцева медики встретили как дар богов в пустыне. Тот принялся за визитации и осмотры, не спросив даже, каково положение вещей – и без того было видно, что все весьма печально. Сарты лежали по двое на койках в кабинетах, прежде предназначенных лишь для осмотров, в коридорах стелили курпачи – местные узкие матрасы, набитые ватой, которые в больницу снесли сами жители. В воздухе стоял смрад от пота и испражнений, и Иван Несторович под изумленными взорами надел свой респиратор, а два других, предусмотрительно взятых с собой в пустынный Туркестан, отдал докторам. Фельдшерам он вырезал из хлопкобумажной ветоши маски, какими пользовались ученые в институте Пастера, когда работали со штаммами и бациллами.

– Отчего мы не догадались поступить так раньше, – удивленно восклицали доктора.

– Это не мое изобретение. Респираторы носят инженеры-горняки, а маски – это месье Луи Пастер открыл их эффективность, когда изучал миграцию бактерий.

– Так вы знакомы с покорителем бешенства?

Еще в большее изумление пришли его коллеги, узнав, что Иноземцев почти два года прожил в Париже и работал в знаменитом Институте Пастера. Но когда стали засыпать вопросами, отчего вдруг тот покинул Францию и круг таких больших ученых, Иноземцев побледнел, покраснел, а следом вновь побледнел и ответил интенсивным маханием головы, точно ему вдруг стало не хватать воздуха. Изобразил чрезвычайную занятость и вышел из докторской.

Докторам осталось только развести руками. Набедокурил, что ли? Или несчастье какое стряслось? Но больше Ивана Несторовича расспросами не мучили.

Визитации в больницах проводились с шести утра и до двенадцати дня, потом весь персонал дружно покидал амбулаторию и возвращался в русскую часть города, оставляя больных на попечение сторожа. Иноземцев, узнав о таком странном уставе, едва ль не рот раскрыл от изумления.

– Нет! Как я уйду? В первый же день! – воскликнул он, когда доктор Шифрон предложил ему место в коляске. А потом, осознав, что порывистостью своей в людях сомнения порождает на счет своей и без того таинственной персоны, отдернул полы кителя, откашлялся и, поблагодарив господина Шифрона, объяснил, что хочет ненадолго остаться и поработать с микроскопом.

– Быть может, мои скромные познания в микробиологии помогут пролить свет на проблему холеры.

И остался. Сам же собрал некоторые необходимые инструменты, большой флакон формалина, несколько свертков с хлором, остальное оставил у сторожа, наказав ему хорошо приглядывать, ибо микроскоп здесь был на весь золота, и отправился в паутину улиц, махаллей и площадей сартовского города.

Он надеялся отыскать в домах тех больных, которые не распознали в симптомах болезни холеры и остались выздоравливать дома или же которые враждебно были настроены и не видели смысла в излечении. Но не преуспел нисколечко. Тот словарный запас, что содержала его тетрадка, Иноземцев еще в Самарканде приступил к изучению местного наречия, был недостаточен, чтобы объяснить туземцам, чего он от них хочет. Ему удалось попасть в несколько домов, но среди домочадцев он не нашел того, чего искал.

Пока не набрел, по счастливой случайности, на амбулаторию для туземных женщин и детей, точно такое же одноэтажное длинное здание из жженого кирпича, каким была амбулатория для мужчин-туземцев. Доктора-женщины не столь спешили вернуться в свои дома, сколь торопились это сделать господа мужчины, и больных здесь было не менее. Кроме того, стоял шум и крик, ибо среди холерных оказалось довольно много детей. Иноземцев застал доктора Мандельштам, которой тотчас выразил свое восхищение. Это была женщина в строгом коричневом платье, украшенном лишь белым кружевным воротником, с черепашьим гребнем в шиньоне седых волос, и с благородными морщинами в лице. С нею находилась фельдшерица – татарка, жена покойного капитана Миминова – Биби-Лафита, она же служила и переводчицей.

Поведав о своем замысле, обойти кварталы старогородской части и выявить скрывающихся зараженных, Иван Несторович пожаловался, что не смог связать и пары фраз по-туземски, хотя уже не первый месяц записывал все слова и выражения, какие слышал, путешествуя из Чарджуя в Ташкент, исписав ни много ни мало половину толщиной в палец тетради.

Почтенная Биби-Лафита попросила взглянуть на записи.

– Ясно, почему вас здесь никто не понимает. Вы записывали слова и значения из множества разных наречий. Ведь текинцы говорят на одном языке, бухарцы и самаркандцы – на другом, а здесь, в Ташкенте, – на третьем. Наречия очень схожи, порой имеют одинаковое написание слов, но разную интонацию или, наоборот, совершенно разные обозначения слов и разное звучание.

Иноземцев удивленно вскинул брови.

– Вот, глядите, – на что сказала с улыбкой фельдшерица, – у нас за Ташкентом есть «Черная речка», и в Самарканде есть «Черная речка». Вы ее видели, быть может, у могилы Святого Давида. Там источник бьет, и растет самое старое на весь Самарканд миндальное дерево, ему шесть веков. У нас зовется оно «Карасу», а у них – «Сиёоб». Первое название из тюркского, а второе – персидское. У одних фарси преобладает в речи, другие говорят по-узбекски. Ладно, вы позже привыкните. Но чтобы обходить больных, много знать не надо. Я запишу вам некоторые необходимые вам вопросы и ответы по-узбекски, несколько расхожих выражений и слов, а вы уж с ними завтра продолжите свою благородную миссию.

На следующий день Иноземцев поведал о своей идее осуществлять обходы по махаллям господину заведующему и старшему ординатору. Те безрадостно вздохнули – ведь больница переполнена, класть холерных некуда, не себе ж на голову.

– Есть ординаторская и лаборатория! – отвечал Иноземцев. – Там поместятся еще человек сорок.

– Погодите торопиться, через неделю эти сорок сами придут. А следом за ними еще сорок.

– Что ж тогда входит в понятие «противохолерные меры»? Разве не должны мы научить туземцев не пить воды из канала, кипятить ее прежде, мыть руки, использовать хлор? Почему бы не распространить среди них хлорную известь? Иначе они будут поступать в больницу нескончаемым потоком.

– Вы что же полагаете, что мы с луны свалились? Сарты не станут ничего этого делать, Иван Несторович, – устало возразил старший врач. – Мы уже ходили, просили, уговаривали, раздавали и хлорную известь и уголь, чтобы они пересыпали одежду зараженных перед сожжением. Но те, повторяю, ни за что не станут ни одежды жечь, ни воду кипятить. У нас только один шанс контролировать болезнь – здесь, в амбулатории, где они под полным нашим присмотром.

Иноземцев нахмурился.

– Но это порочный круг!

– Вы просто только прибыли и еще не потеряли надежды. Мы тоже, и создатели этой амбулатории – доктора Бентковский, Полиенко и Юрасов, открывшие ее за свой счет и работавшие без жалованья до последнего своего вздоха, верили, что своими юными порывами переделаем здешние устои. Ничуть! Поверьте мне, века минуют, а они не перестанут пить воду из речки.

– И хоронить не на холерном кладбище, специально для этого отведенном, а на местных, в черте города, погостах на десять-пятнадцать могил, – возмущенно подхватил фельдшер Стец. – Этих кладбищ по городу едва ль не с дюжину. Столько же одиночных могил. Труп холерного отравляет землю и воздух, и даже реку, если хоронить вблизи воды. Бактерии холеры способны жить несколько лет при любой температуре. Жара им – что мать родная, а зимы здесь не морозные, чтобы надеяться на то, что холера погибнет от низких температур. Потому холера в этих краях – самое частое стихийное бедствие. Анхор, каналы Бозсу, Актепа весной разливаются, затопляют кладбища, уносят заразу в воду, которую достаточно раз глотнуть, чтобы тотчас изойтись кровавым поносом.

– Тогда нужно обрабатывать умершего, – тотчас нашелся Иноземцев.

– Так в этом-то и состоит главная трудность. Сарты весьма блюдут законы своего магометанского вероубеждения. Похороны здесь ведутся по особому обряду: хоронить нужно строго до захода солнца в день смерти. Первое время они позволяли осмотреть перед похоронами тело, но потом умерших стало так много, что мы не успевали обойти всех. А сарты соответственно не дожидались и придавали тело земле. Через день-два те, кто нес покойника на руках, обнаруживали у себя все признаки заражения.

– Более того, – продолжил заведующий, – многие сарты столь послушные мусульмане, что, увы, выступают категорически против хлорной извести. Они усмотрели в этом белом пахучем порошке что-то от шайтана и всячески избегают его использовать, в особенности для тех, кого отправляют в последний путь.

– Выкопаем похороненных и обработаем хлором, – как само собой разумеющееся предложил Иван Несторович. Он еще не до конца вник в сложность сартовско-русского разлада по вопросам местных обычаев и необходимых медицинских процедур, не подумал он также, что собственное предложение придется ему самому воплощать. Ночью. На кладбище. Совсем позабыв, как он боялся темноты, какие адские приступы одышки и сердечных колик его настигали, едва сгущались сумерки, какие страшные картины рисовало воображение. Но в эту минуту его занимало лишь одно – пресечь процесс заражения холерой любыми средствами.

Доктора все разом в изумлении воззрились на него.

– Выкапывать тела? – едва ль не вскричал ординатор Шифрон. И лицо его перекосило от омерзения.

Заведующий Шварц почесал затылок.

– Отчаянные мысли приходят вам в голову, господин сотрудник Института Пастера, – произнес он. – Верно, на вас сказалась французская сорвиголовость. Конечно, принесло бы немало пользы, коли похороненные зараженные были нейтрализованы хлорной известью… Но вы представляете себе, какой крик поднимут туземцы, если обнаружат перерытые могилы своих близких? Страшно подумать! Тем паче свежо еще в памяти то, как они бросились на Степана Романовича с палками, как били стекла в Канцелярии. А ведь ничего мы, собственно, дурного им не сделали, ну, солдат грозили привести, ежели откажутся докладывать о новых больных и умерших. Они ведь ушлые – дома сидят, пытаются с помощью местных табибов излечиться, помирают тотчас же, ибо местная медицина ограничивается лишь траволечением. А потом родня нам говорит, мол, от старости помер или от чахотки. Вскрытие делать – харам то бишь, запрещено. Ругаются, кулаками машут.

Иноземцев другого мнения был о местных табибах, после того как его от малярии халвачи одним словом излечил. И вовсе не дух противоречия в нем зародил мысль, что восточная медицина таит в себе много небывалых секретов. Достаточно было вспомнить отца всей лекарской науки, господина Авиценну, многотомным трудом коего Европа пользуется испокон веков и ныне не брезгует, или справочник по лекарственным растениям Махмуда Кашгари. Припомнил самаркандского чичероне. Да и сам слышал не раз истории о том, как многие европейцы, прибывшие в Туркестан с набором недугов, чудесным образом излечивались благодаря советам местных врачевателей. Их просто никто никогда не слушал и понять не пытался. Упрямо считали сартов неучами, а ведь напротив, как можно было обогатить медицину европейскую, коли ее с восточной смешать.

Иноземцев скрежетнул зубами, но смолчал. Не его задача кого-то переубеждать, перво-наперво надо бы приступить к обеззараживанию сартовского города, а уж потом спорить.

– Да, – по-прежнему просто сказал он, – нужно перевыкопать тело, обработать его, а следом вернуть на место. Работать ночью, никто не прознает.

– О, как просто вы, Иван Несторович, рассуждаете! И сколько тел вы намерены… «перевыкопать»? – нахмурился Александр Львович, видя, что Иноземцев продолжает утверждаться в этой своей бредовой идее.

– Ежели с десяток кладбищ, на коих… пусть двадцать могил. То будет две сотни. Стало быть, по сорок на каждого из нас. Час на могилу, шесть тел за ночь помножаем на пятерых. Тридцать получается. Две сотни делим на тридцать. За неделю управимся.

– Ну уж, знаете! – вырвалось у господина Шифрона, слушавшего Иноземцева с возрастающим недоумением. – Дудки! Я копать на мусульманском кладбище – пас.

Оба фельдшера ничего не смогли сказать, лишь поморщившись, достали платки.

– А как же хирурги древности?! – воскликнул Иноземцев, вспомнив однажды произнесенные слова Ульяны; он вскочил с места и стал судорожно мерить шагами полы ординаторской – доски громко скрипели под его широкими шагами. – Они разрывали свежие могилы, вынимали из них трупы, с тем чтобы изучить строение человека изнутри? Везалий! Авиценна! Они имели дело с не меньшими фанатиками. Везалию грозил суд инквизиции. Авиценне – шариат!

– Это… – начал было заведующий. – Это чистое безумие! Нас убьют. Это неприемлемо…

– Другого способа прекратить эпидемию – нет, – настаивал пастеровский сорвиголова. – Только подумайте, мы могли спасти весь город. Стоит только хорошенько поработать лопатой.

И тут сомнение и благородные завихрения в сердцах докторов столкнулись в жестокой и беспощадной битве.

– О дивный город! И кущи райские в сравнении с Шашем выглядят убого! А тот, кто поселился здесь надолго, забудет навсегда о рае. Пожалуй, смерть принять в Ташкенте лучше, чем жизнь влачить в другом краю…[20]

– Безумец! – проронил Шифрон, бледный как бумага.

– Нет, – возразил Иноземцев, – это Васифи.

Шифрон сидел с расширившимися глазами и смотрел уже не на Иноземцева, вдруг заговорившего стихами, а мимо, должно быть, представляя себя с лопатой и мешком хлорной извести за спиной, крадущимся средь могил, спасавшим «древний Шаш».

Старший врач, Шварц, пытался уцепиться за собственное благоразумие, но какая-то чертовщинка, русская горячность, порывистость, почти бездумная отчаянность и самоотверженность, присущая любому русичу, допустила толику согласия со словами и убежденностью доктора Иноземцева.

– А была ни была! – махнул рукой он. Но тотчас его лицо скривилось. – Не представляю, как нам это удастся! И ведь не всегда близкие покидают кладбище по окончании похоронного ритуала, иные остаются сторожить на могиле до самого утра, верно, дав какой-то обет, и не одну ночь, а бывает, и три. Что, если мы наткнемся на такого? Что, если случайный прохожий заметит… Упаси бог! Надо хотя бы посоветоваться с Батыршиным. Он-то лучше осведомлен во всех тонкостях и нюансах мусульманского быта.

Батыршин был в восторге от идеи Иноземцева. Более того, он сам уже не раз подавал рапорты и начальнику города, и начальнику уезда о прошении разрешить вскрывать могилы, ему давали согласие, но никто не решался под самым носом у сартов перекапывать их кладбища. Ночью ведь, напротив, самое удобное было время для сего дела, ибо по сартским обычаям год после похорон могилу никто не посещает. «А про обеты всякие – такое только в сказках разных написано. На самом же деле мусульманские кладбища – это самые тихие и спокойные места во всем свете белом», – уверял городской врач.

Сам же он был уже стар и только и думал, что об отставке, да кому передать свою нелегкую ношу – должность, а с нею и «Туркестанское оспенное бюро» и химическую лабораторию. По четыре часа в сутки, а то в лучшем случае спать он уже намаялся за двадцать пять лет службы. И с надеждой уповал, что приедет из Петербурга какой-нибудь толковый врач. А тут сразу два прибыло. Господин Боровский уже успел покорить Мухаммада-Ханафию Алюковича своей неуемной энергией и глубокими познаниями, но и Иноземцев не ударил в грязь лицом, мало того что самолично обходы махаллей возобновил, так еще и взялся осуществить заветную мечту городского доктора – обеззаразить наконец ташкентскую землю.

Глава VI. Как Иноземцев становится дервишем, или Семь ночей среди мертвых

В первую ночь Иван Несторович отправился на кладбище один. Хоть и проявляли господа доктора и подлекари небольшую степень согласия и готовности составить ему компанию, но не нашли в себе смелости сделать это тотчас же и без длительной внутренней подготовки. Нуждались они, так сказать, в неком душевном настрое.

Иноземцеву вручили «смит-энд-вессон», подробную схему улиц сартовского города с отметками, где находились наиболее массовые скопления захоронений, господин Путинцев даже вызвал его в здание Военного собрания, пожал руку и пообещал жаловать чин коллежского асессора, если удастся победить холеру.

Имелись шансы сработать чисто. Иноземцев призвал на помощь всю свою изобретательность и смелость, но вынужден был признать, что в таких делах еще не достаточно ловок. Если страх можно силой воли подавить, то руки-ноги заставить слаженно действовать – это целая наука. Вот Элен Бюлов бы справилась с этим блестяще. Хотя и он в Дюссельдорфе проявил немалую смекалку. Действовал тогда Иноземцев как в тумане, и вся операция обошлась лишь поврежденным коленом. До того им ненависть обуяла, что аж с крыши прыгал, чего прежде никогда не делал. Все дело в чем? В отрешенности. Это как пьяным быть, которому море по колено и горы по плечо.

А что ныне? Ныне разум господина доктора готов был лопнуть от напряжения, олицетворял вселенское сосредоточение, потонул в подсчетах и сотворений комбинаций возможных вариантов событий…

Все-таки не прошла даром его близость с обаятельной мошенницей, волей-неволей стал мыслить как она и как она действовать.

Итак, прогулявшись до захода солнца мимо самого большого кладбища, никем не охраняемого и даже не огороженного, Иноземцев отметил несколько не успевших еще высохнуть могил. Согласно исламским традициям в первый год их не утяжеляли надгробными плитами – это давало колоссальное преимущество и надежду, что прикосновение докторов к святыне останется незамеченным. Могила представляла собой высокий удлиненный бугор, искусно отполированный влажной глиной с соломой, который со временем должен был сровняться с землей – человек ни с чем из земли явился, землей кормился и ни с чем в землю ушел. Тело лишь оборачивали бязью и опускали в продолговатую яму, совершенно не похожую на европейскую могилу. Мусульманская была подобна просторной норе, с длинным в два метра лазом, где мог поместиться тот, кто освобождает умершего от веревок, и с входом, аккуратно выложенным сырым кирпичом, таким образом телу предстояло разлагаться в воздушном мешке. Оттого многим мнилось, мол, сарты хоронили своих предков сидя, что оказалось лишь мифом. Это было вторым преимуществом. Отпадала нужда разрушать холм полностью. Пара взмахов лопатой у изножья, следом разобрать кирпич и, не касаясь покойника, засыпать сию своеобразную нору хлорной известью. После, когда мешок опустеет, кирпич вернуть на место, присыпать его землей, грунт утоптать, а бугру с помощью воды и глины вернуть идеальную холмообразную форму. За ночь глина подсохнет, и никто ничего не сможет разглядеть – такая жара стоит.

Один мешок уйдет на одну могилу, подсчитывал Иноземцев, придется прикатить на арбе. Но без осла. Осел может все испортить, если начнет верещать аки сирена сигнализации на пожарной станции.

С сегодняшнего дня придется вести учет всех свежих захоронений. Иноземцев отмечал их карандашом, запоминал, как добираться, сколько шагов вправо, влево, ибо двигаться нужно было почти вслепую и на ощупь. Благо в этом Иноземцев имел некую сноровку и немалый опыт. Полгода он провел в психлечебнице, без очков и жил лишь прикосновениями. У людей, обделенных одним из органов чувств, другие работали в двойную силу. Зрения Иноземцев хоть почти и лишен, но слухом обладал отменным, если б не был непростительно рассеянным, если бы не летал в облаках, то слух мог бы выручить его не раз и не раз спас бы от неловких, комичных и абсурдных ситуаций, каких немало случилось с ним в Бюловке и Петербурге.

На кону стояли безопасность города, доверие градоначальника, городского врача. Если Иван Несторович будет пойман, мало того что его убьют, сарты поднимут еще больший бунт и, чего доброго, погонят русских из Ташкента. В его руках ныне находилось сто тысяч жизней.

Поэтому в первую ночь он не испытал никаких чувств, кроме азарта. Он был хирургом, он резал плоть, под его пальцами не раз пульсировало живое обнаженное сердце. Сегодня телом пациента стала земля, и Иван Несторович лишь должен был вскрыть больное место и заложить в него лекарство.

С натянутыми до предела нервами, с горящей головой, едва дыша, он справился меньше чем за час. В воодушевлении он вернулся в амбулаторию, где его ожидали доктора и подлекари, и, ни слова не сказав, взял еще один мешок с известью и бросил его на тележку. Молодой доктор Шифрон было метнулся расспрашивать, но заведующий успел того ухватить за полу кителя и даже бесцеремонно цыкнуть на него. Все четверо были вооружены, сторож Никифор Степаныч держал наготове охотничье ружье. Ни единого звука! Ничто не должно разбудить спящих холерных, иначе те заподозрят неладное. Чтобы выяснить, что затеяли русские, могли и попытку бежать предпринять – те, кто в себя уже приходил и держался на ногах.

Решено было ждать Иноземцева и не мешать ему, а уж следующую ходку совершить вместе.

Иван Несторович явился вновь через час. Теперь он ясно ощутил усталость – не каждый день приходилось столь интенсивно махать лопатой, возможно, завтра он не разогнет спины, хотя духом был столь решительно настроен, что если бы не непривыкшие к тяжелому труду мышцы, то взял бы еще один мешок с известью.

Дрожащими от напряжения руками он стянул разорванные перчатки, ладони были стерты в кровь.

– Дьявол, – выругался он. – Слишком тонкая ткань перчаток, завтра надо будет поискать рукавички погрубее.

Одежда его была вымочена в растворе хлорной извести, прокипячена, и следующей ночью он мог использовать ее снова, благо из-за жары можно было обойтись одними шароварами и одной рубашкой. Респиратор тщательно обработан карболовой кислотой. Сам Иноземцев выкупался в воде, в которой было растворено несколько пригоршней этого белого порошка, в надежде смыть с себя всю кладбищенскую заразу, да и стыд заодно. Каким все же он манером придумал пособлять жителям Ташкента некультурным, но меж жизнью и смертью не выбирают, тем более мертвые, откуда они глядели на живых, возможно, были и рады, что все еще могут быть полезными своим близким.

Сколько ни успокаивал себя Иноземцев, но весь день потом проходил с пылающей головой и трясущимися руками. Пальцы продолжали ощущать, будто сжимают лопату, и лопата эта нет-нет будто натыкается на мертвую плоть, ибо, увы, сырой кирпич ломался под ударами, прежде чем в потемках его можно было обнаружить, и лопата проваливалась внутрь, задевая саван и ноги покойника. В ушах стоял хруст ломающихся костей. Визитации проводил в нервном напряжении, и все ждал, когда же можно будет отправиться на обход по махаллям и глянуть наконец, не слишком ли он по слепоте своей покорежил эти две могилы, не слишком ли они выбиваются из общего рисунка погоста, не заметил ли кто вторжения и не поднял ли криков?

Но все было спокойно, не считая нескольких похорон. Иноземцев не преминул отметить их на карте.

Вторая ночь оказалась плодотворнее первой. Отправились впятером, на тележке поместилось лишь десяток мешков извести, потому пришлось вернуться еще за десятью. Успешно использовав и их, хотели сделать и третью ходку, но забрезжил рассвет. Нужно было вернуться до того, как ташкенцы отправятся на утренний намаз.

Во дворе амбулатории Никифор Степаныч развел костер, установив над ним большой котел. Ныне ему придется дезинфицировать пять комплектов одежды.

Все были несказанно довольны, что пересилили страх и совершили первый, самый сложный шаг к победе над холерой. И преисполненные воодушевлением, с почти мальчишеским азартом, невзирая на усталость, обсуждали наступление грядущей ночи, строили планы и даже умудрялись шутить.

Лишь Иноземцев сидел, сжав зубы, и молчал.

– Нам не следует больше так рисковать и идти толпой, – внезапно прервал он увлеченную беседу докторов и их подлекарей.

– Почему же? – изумился Шифрон. – По-моему, все прошло замечательно.

– Замечательно ли прошло, мы узнаем днем. Мы перекопали двадцать могил, это много для одной ночи.

– Много? Вы смеетесь? Не этого ли мы добивались? Или же вы полагаете, такое количество станет слишком заметно? Сарты учуют запах хлора?

Иноземцев едва скрывал волнение, а доктора не могли понять, не пошел ли вдруг пастеровский сорвиголова на попятную, или же какая таинственная, им неведомая угроза затаилась поблизости.

– Не только, – произнес он, – усталость на ваших лицах вскоре выдаст вас с потрохами. Вы не сможете явиться пациентам, будете зевать, клевать носом, ваши ладони сплошь в мозолях и трясущиеся пальцы вызовут подозрения. Сарты не столь глупы, как вы о них думаете, тотчас решат, что вы во дворе зарыли алтын, и каждый день выкапываете по монетке, захотят поглядеть. Наша возня во дворе создает много шума. Есть и те, которые уже хорошо понимают по-русски. Случалось ли ранее сартам сбегать из амбулатории?

– Да, но беглец тотчас же отслеживался и возвращался обратно.

Иноземцев покачал головой и взял карту.

– К Камалонским воротам завтра пойдете вы, Александр Львович, и вы, господин Стец. Я отправлюсь в Себзар, на кладбище, что неподалеку от мечети Тилля-шейха. Потом вы, господин Шифрон, поменяетесь с господином заведующим, а Матвей Павлович передаст эстафету Григорию Яковлевичу, и двинетесь в сторону Чорсу. Я по-прежнему отправлюсь к Себзару. В следующий раз навестим Шейхантаур, там поблизости тоже есть кладбище.

– То есть вы разрешили себе ходить по ночам каждый день? – возмутился Шифрон.

– Да. Мне не с кем обменяться. И еще – я буду ходить один.

Минул Иноземцеву тридцать первый год, но господам амбулаторным докторам, при взгляде на его пересушенное, с глубокими морщинами на лбу лицо, казалось, что парижскому доктору перевалило за четыре десятка, и они невольно послушались. Уж возникла с первого дня его присутствия такая негласная договоренность, во всем его слушаться. Раз уж прислал его сам Батыршин, раз уж работал он некогда с самим Пастером, стало быть, дело говорит. Да и Иноземцев был в некоторой степени прав, ведь без сна и отдыха компания быстро выйдет из строя. Какой удар по душевной организации – день с холерными, а ночь с покойниками водиться. Нужно и отдых знать.

На самом же деле Иноземцев решил отделаться от товарищей и работать в одиночку, чтобы те не распознали в нем ужасного труса. В первую ночь он копал с холодным сердцем, и тишины никто не нарушил, окромя его тяжелого дыхания. А вот когда еще четыре человека за твоей спиной пыхтят – дело другое. Каждые пару минут Иван Несторович оглядывался, вздрагивал, прислушивался, за монотонной работой еще чего стал вспоминать ночь на бюловском погосте, когда он, окруженный тенями, провалился вдруг в могилу, или же ровный рядок берцовых костей и скалившихся черепов кладбища Невинноубиенных в Париже. И непослушное сердце начинало трепыхаться, будто лебедь в когтях коршуна, чуткий слух ловить ночные шорохи. До того к концу ночи Иван Несторович себя опять накрутил в мыслях, что поневоле стал слышать вместо перешептываний докторов, проклятое: «Энцо! Энцо!», или же завывание ветра в кустах вдруг оборачивалось отчетливым: «Ванечка! Ванечка!»

И никто, ни одна живая душа не могла ручаться, что подлая Ульянка не следит за ним, не явилась сюда месть совершить, не выскочит из-за каменного надгробия в светящейся маске полуразложившегося трупа. Про сартов с вилами он напрочь забыл, думал только о том, когда ж она себя обнаружит. И ждал. С ужасом ждал. Сначала в кармане заряженный «смит-энд-вессон» через каждые четверть часа поглаживал, проверял, на месте ли, сможет ли быстро курок взвести. Хотел даже сделать это заранее, но побоялся, что револьвер сам палить начнет, от движения механизм сработает случайно, шуму наделает и ногу ему прострелит.

На пятую ночь он не выдержал и отправился вместе с доктором Шварцем и Матвеем Павловичем Стецом. Те тотчас заметили, как Иван Несторович точно в лихорадке дрожал, поминутно ртом воздух хватая. И ничего с собой Иноземцев поделать не мог, до того страх завладел его разумом, до того мрак на него магнетически действовал. А ведь надо было и лопату держать, и хлора не просыпать, и не перепачкать в глине лишнего вокруг.

Насилу к утру ноги унес, доктора думали – со страху, хотели водкой отпаивать, чтобы в себя привести. Но Иноземцев нашел смелость соврать, что у него от хлорной извести приступы астмы начинаются.

Пришлось больше не попадаться им на глаза, опять заставил себя в одиночку идти.

Днем все трудней становилось работать. Чтобы хоть как-то вернуть хладнокровие и восстановить душевное равновесие, пробовал с микроскопом возиться. Не выходило толком, в мыслях он лопату продолжал в руках сжимать, голова кружилась от въевшегося в ладони запаха извести. Но пришла вдруг Ивану Несторовичу в голову забавная затея, мигом заставившая его просиять и о ночных тенях с погостов позабыть. Решил он наконец показать больным холерой сартам, как микроскоп работает, давно это сделать собирался. Пусть на вибрион под пятилинзовым объективом поглядят и на то, как от хлорной извести вода очищается. Схватил прибор, понес в ближайшую палату, установил на широком подоконнике.

– Вот! – проронил он, запнулся и нервно потер переносицу все еще трясущимися пальцами.

Сарты замерли, на него глядючи, замолчали разом.

– Хотите посмотреть? Идите все сюда! – неловко начал Иноземцев. Но сарты лишь продолжали глядеть на странного доктора, который вздумал обращаться к ним с улыбкой и каким-то несвойственным докторам выражением воодушевления на лице. И настороженность в их взглядах все возрастала. Принес какую-то неведомую машину. Что задумал? – сам шайтан не знает. Этим табибам русским только доверься, то укол сделают, то клизму поставят, то хинином накормят.

Понял Иноземцев, что придется прибегнуть к своей тетрадке. Открыл ее и начал читать едва ли не по слогам:

– Хоҳ-лай-сан-ми қа-ра-моқ? Бо-ринг-лар ҳам-маси бу ёқ-қа! – и замахал рукой. – Смотрите! Қара!

Холерные заулыбались, зашевелились – а-а, только посмотреть надобно, тогда ладно, тогда пусть. Один поднялся – самый смелый. Крадучись стал подбираться к Иноземцеву, нет-нет к товарищам своим оборачиваясь и беспрестанно продолжая улыбаться.

– Да не бойся! – Иноземцев, осмелев, еще больше замахал рукой, приглашая поглядеть в глазок микроскопа. Но спохватился и вновь зашелестел страницами; все еще местное наречие для него тарабарщиной звучало, никак привыкнуть не мог к набору таких труднопроизносимых слогов.

– Қўрқ-ма, – прочел он.

Смельчак подошел, склонился к микроскопу, поглядел, подражая доктору, выпрямился, но продолжал улыбаться, сияя аки медный таз, так, видимо, ничего не высмотрев. Иноземцев поджал губы – как бы объяснить? Стал один глаз прищуривать, у другого изображать подзорную трубу.

– Вот так надо смотреть – только одним глазом. Бир… битта кўз. Фақат битта кўз.

Сарт закивал головой, послушно склонился к прибору, глаз, как полагается, прищурил, потом отшатнулся, вернулся, стал в глазок пальцем тыкать, озадаченно заглянул справа, заглянул слева, прищурил один глаз, в глазок уставился, и вдруг как отскочит с нечеловеческим криком.

– Шайтан, шайтан, шайтан!

Так он вопил, что на крик сбежалась вся амбулатория: Шварц с Ленковым, а следом доктор Шифрон и даже сторож с ружьем наперевес. Увидели, что Иван Несторович микроскоп принес в палату и пытается сартов микробиологии обучать, покатились со смеху.

– Ну, вы и чудак, Иван Несторович! – хохотал Александр Львович.

– Я на его месте и вовсе перестал бы вам доверять, – проронил доктор Шифрон сквозь слезы смеха. – И лечиться бы к вам не ходил. Разве ж можно такое им показывать? Они ведь все равно, что дети малые.

Иноземцев смешался.

– Нет! Я не дообъяснял… – пробормотал он. – Они все поймут! Сейчас я хлорную известь на вибрио холераэ капну, пусть увидят, как этот белый порошок побеждает болезнь.

Худо-бедно целый час Иноземцев пытался, то и дело ковыряя свою тетрадь, рассказывать сартам про холеру, потом не заметил, как сошел на русский, потом с обычного языка на научный, а следом и вовсе принялся сам с собой разговаривать, даже сам с собой спорить. Все это время сарты с удивлением его слушали, без единого звука, дружно следя глазами, как тот из угла в угол ходит. И когда он уже собирался уйти, туземец, что в микроскоп глядел, покачал головой и с важностью изрек:

– Жуда кичкина, жуда қўрқинчли[21].

А ночью потом работать было легче. Гнал Иван Несторович страхи, думы тяжелые высокими ожиданиями. Представлял, как наконец туземцы образумятся, быть может, заинтересует их микроскоп, захотят другие штаммы и грибки поглядеть, а там, глядишь, и профессорами микробиологии станут.

Шестую ночь выдержал, а седьмая последней оказалась.

Обработав четыре холмика, собрал инструменты, пустые мешки и торопливо направился к дороге, где тележку оставлял с хлором, и видит – две тени подхватили докторову поклажу, по мешку на себя взвалили и уже готовы были бежать.

Иван Несторович точно по голове тяжелый удар ощутил, до того перепугался, даже помыслить не успел, что это не Энцо, не Ульяна, а обыкновенные ночные бродяги, на которых ему было суждено наткнуться, в конце концов. Видно, позарились на пузатые тюки, совершенно не подозревая, что в них не добро какое-нибудь, а хлорная известь.

Доктор бросился вдогонку, повалил одного в пыль, другой успел убежать. С первым завязалась нешуточная драка, воришка никак не хотел выпускать из цепких рук мешка, был силен и изворотлив. А через маску-респиратор Иноземцев не смог до него докричаться, хотя грозился изо всех сил. Наконец вспомнил про «смит-энд-вессон» и, как очумелый, стал палить в воздух. Взведет курок и дулом в воздух, взведет и целится вверх. Оборванец бросился наутек. Иноземцев – тоже: швырнул отнятый у негодяя мешок на тележку и понесся в противоположную сторону к амбулатории. О дальнейшей работе на сегодняшнюю ночь можно было забыть – шум выстрелов поднимет на ноги весь город. Успели бы Шифрон с Ленковым воротиться назад.

Те как раз утаптывали вокруг одной из могил землю, когда со стороны главного базара послышались оглушительные выстрелы, поняли тотчас, что у Ивана Несторовича неприятности, и поспешили к нему на помощь. Застали едва ли не у крыльца больницы.

Иноземцев в двух словах поведал, что стряслось. Невзирая на то, что до рассвета было еще далеко, вся больница уже начинала просыпаться, в окно выглядывали любопытные, заспанные лица сартов. Но имелось еще часа три, можно было успеть замести все следы. Мешки, тележки, лопаты спрятать в сарае, одежду тоже. Костер разжигать нельзя, больные взволнуются – отчего это русским ночами не спится.

Следом решено было уехать в европейскую часть, а к утру, как ни в чем не бывало, вернуться и открыть приемный покой.

– Я останусь, – сказал Иноземцев.

– Не стоит, Иван Несторович, – возразил заведующий. – Это вас выдаст. Сроду доктора здесь никогда не оставались на ночь.

Иноземцев сжал от нетерпения кулаки – хоть бы они поскорее убрались, если их тоже поубивают, и на том свете он покоя знать не будет.

– Вор унес мешок, – сквозь зубы стал он объяснять. – Он откроет его и увидит там «дьявольский» порошок, каким все русские доктора промышляют, снесет духовенству, покажет людям, расскажет, что отобрал у кого-то, одетого в европейскую одежду возле кладбища. Респиратор на лице выдаст меня и вас. Они придут и начнут здесь громить все.

– Громить все! – взъярился Шифрон. – Они ведь – эти ваши великодушные сарты – никого и пальцем не тронут. Чего это вы их бояться начали?

– Что же вы сделать-то сможете? – отчаянно пытался заведующий отговорить Иноземцева. – Вот именно этого мы и опасались! Едемте с нами. Вернемся с солдатами.

– Не надо солдат. Я скажу, что воришка явился во двор больницы, решив разжиться тем, что плохо лежит, и унес мешок с медикаментом. Сарты, – тут он бросил на Шифрона испепеляющий взгляд, – великодушный народ, они поверят мне, гостю, а вора накажут.

Шифрон воздел руки к небу, а несчастного доктора Шварца стало трясти.

– Почему? Почему вы так уверены в их великодушии?

Но Иноземцев все равно поступил по-своему. И был прав, ожидая к крыльцу больницы целую толпу с вилами. Сартов Иван Несторович принимал со сторожем, который немного говорил и понимал по-узбекски, ибо прожил здесь два десятка лет.

Солнце поднялось над крышами. Туземцы ввалились во двор, один из них, с демонстративным гневом, швырнул к ногам Иноземцева его мешок. Белый как снег порошок просыпался на сапоги доктора, острый запах хлора ударил в нос. Среди гомона и криков трудно было разобрать слова, Иноземцев, перекрикивая толпу, спрашивал Никифора Степаныча, вооруженного ружьем, чтобы тот переводил.

– Ну, все, батенька, застали они вас врасплох, говорят, знают, что вы только что были на кладбище, видели вас. Требуют объяснить, зачем ходили, мол, русским туда вход воспрещен.

Иноземцев едва успевал слушать и взглядом обводить кругом, страшно было, как никогда. Краем глаза он заметил, как холерные, привлеченные шумом, повысыпали на крыльцо амбулатории. Таким образом, доктор оказался всюду окруженным сартами. Одного шага им было достаточно, чтобы сомкнуть ряды и уничтожить неугодного.

– Говорят, – продолжал сторож, держа толпу на прицеле, – вы осквернили святое место, разбрасывая повсюду порошок.

Иван Несторович сделал над собой усилие, положил руку на дуло его ружья, принуждая опустить, следом достал свой «смит-энд-вессон», отшвырнул в кусты.

– Я готов понести любое наказание, но прежде, могу ли я объясниться? – произнес он, подняв руки вверх. – Есть ли здесь, кто понимает по-русски?

– Есть, есть, – махнул головой сторож. – Многие мало-мальски понимают. Говорите, я попробую до них донести ваши слова. Они готовы вас выслушать.

Толпа и вправду чуть поутихла, иные, в основном кто стоял позади, на дороге, еще махали палками и вилами, но передовые линии приготовились слушать.

– Это мой мешок, – начал Иноземцев.

– Бу унинг қоп, – перевел сторож, на всякий случай махнув головой в сторону доктора.

– В нем вещество, которое убивает холеру, – продолжил Иван Несторович. – Но вы почему-то против того, чтобы мы помогали вам ее устранить…

Дальше он горячо начал повествовать о том, как заражена земля, как страдает вода в реке, что болезнь будет жить, затаится в самых потаенных уголках города, как демон, что больных нужно содержать в чистоте, что даже Авиценна писал об этом в своем «Каноне».

Он говорил долго, целых три минуты, но то ли сторож плохо знал язык, то ли не вняли сарты воодушевленным речам русского доктора, но полетели в него камни и палки, передовая линия бросилась прямо на Иноземцева, мгновенно отрезав его от вооруженного Никифора Степаныча. Тотчас же сторож выпустил две пули в толпу, и сделал это прежде, чем Иван Несторович, насилу укрываясь руками от ударов, успел прокричать: «Не стреляй!» Дальше уже работал прикладом, ворча, мол, тысячу раз им было говорено, как страшна болезнь, и что делать надобно, и как надобно, но тысячу раз разговоры драками заканчивались. А глупый доктор, верно, полагал, что у него получится, что его услышат.

Вдруг среди сартов прокатилась какая-то неясная волна тревоги, волнения, толпа отхлынула от Иноземцева. Тот едва поднялся, китель его изорвали, перепачкали – что ж ты с ним будешь делать, прямо сама судьба против того, чтобы он военную форму носил, – лицо ныло, за ухом по шее лилась кровь. Открылась старая рана – только ведь зажило, только головные боли мучить перестали.

Толпа схлынула и расступилась, в центр ступил седобородый старичок в небогатом молочного цвета халате и белоснежной чалме. Иноземцев пригляделся, поправив на носу чудом уцелевшие очки, узнал того самого старичка, что однажды помог ему найти дорогу в амбулаторию, и застыл в недоумении.

– Это Абдулкасымхан, один из ишанов – магометанских наставников, толкователей Корана, – крикнул ему сторож.

– Спасибо, – по-русски ответил старичок, поклонившись тому.

Иноземцев стоял, словно язык проглотив. Отчего-то ему вдруг стало невероятно стыдно, нашкодившим мальчишкой себя почувствовал, невольно отступил на шаг, потупился и покраснел.

– Все ви русский очень упрямий, – промолвил ишан, с укоризной покачав головой. – Есть закон, зачем закон нарушать? Ми ваш закон нарушаем? Нет.

А толпа точно того и ждала, чтобы почтенный ишан слово молвил, мигом загалдела, зашумела, обступила его тесным кольцом, каждый наперебой что-то стал сообщать, даже друг на друга кулаками махали. Иноземцеву показалось, что некоторые больные из амбулатории встали на его защиту, что-то объясняли, про микроскоп, наверное, рассказывали. Но надежда, что больные что-то поняли из лекции Иноземцева, была ничтожно мала, а уж то, что о важности хлора, доказанного эмпирически, они смогут ишану рассказать, – вообще сводилось к нулю.

Но Абдулкасымхан был внимателен, стоял с безмятежностью восточного мудреца, слушал, рукой бороду поглаживая, неизменно качая головой, поворачивался лицом то к одному говорящему, то к другому, важно бровями водил, губы поджимал.

– Вай-вае, – слетало с его уст. – Ц-ц-ц. Ай, как некорошо, яхши эмас. Правда, ти по ночам ходил по улицам и сипал шайтанову пиль на дорога?

– Это лекарство! Это лекарство… – порывисто начал было Иноземцев, но его прервал воришка, что напал на него этой ночью, принявшись рассказывать ишану о ночном своем приключении, горячо жестикулируя и бесцеремонно указывая пальцем на доктора.

– Так ти ни одну ночь ходил, а? Мой внук тибе три ночи вислеживал, ничего мне не говорил, пока не поймал. Ти и святой места сипал?

– Это необходимо, как же вам объяснить! – вскричал Иноземцев, бросаясь к ишану, как к святому, простирая руки, в надежде, что тот – единственный, кто понимал и так чисто говорил по-русски, – не лишен сознания, сможет понять важность предпринятой русскими докторами кампании. – Вы считаете нас иноверцами? Вас страшит этот китель?

С этими словами Иноземцев сорвал с себя форму и бросил ее в пыль.

– Я не солдат, я не военный, я не пришел воевать! Позвольте только выполнить свой врачебный долг и спасти вас. Вы сделаете это, если я приму вашу веру? Я готов изучить Коран… Я готов учиться в вашей духовной школе, пройти все обряды, какие требуются. Потом же вы будет мне верить?

Сторож открыл рот от изумления. Абдулкасымхан же прищурился и стоял, не шелохнувшись, долго молчал, изучающе глядя на раскрасневшегося, сжимающего и разжимающего кулаки Иноземцева.

– Яхши, урус табиб, – вдруг сказал он. – Я жду тибе завтра в махалля Гульбазар, на мечеть. Увидишь ее сразу, она на большой холм стоит. Вы ее «Царская» зовете, а мы – Ходжа Ахрор Вали.

Потом развернулся к толпе и стал им что-то объяснять. Иноземцев перекинулся взглядом со сторожем, на том лица не было, с выпученными глазами он смотрел на доктора, нет-нет переводя изумленный взгляд с ишана на брошенный китель у сапог Ивана Несторовича.

Вдруг толпа бросилась к ногам доктора и с многоголосым придыханием стала причитать:

– Илтимос, кечирасиз, фойдали, муқаддас![22] – и хватать его за руки. Иноземцев шарахнулся в сторону, сторож замахнулся на толпу прикладом.

– Ишан сказал, что вы – эээ… как бы… бродячий святой… Эээ… навроде дервиша, юродивого, простите за откровенность перевода, – проронил он и кашлянул. – Сказал, что вы имеете особую духовную связь, прости Господи, с Аллахом, и действовали по его велению. Сказал, видел вас каждый день бредущим по дороге в русскую больницу, видел, как вы сами с собой якобы разговаривали, что тогда-то и усмотрел в ваших глазах святость. Сказал, сделает вас своим муридом… Это значит – учеником.

– Поди ж ты! – вырвалось у Иноземцева.

Тот продолжал интенсивно отмахиваться и отступать назад.

– Велел всем к вам идти лечиться. И более того, теперь ни одни похороны не будут в городе проходить без вашего участия. В последний путь будете провожать вы и сыпать ваш хлор в могилу сколько хотите.

– Да лжешь ты, – воскликнул Иван Несторович, не веря своим ушам. – Скажи правду, о чем они говорят?

– Чтоб мне на месте провалиться, ваше благородие. Но одно вам скажу, не дай боже, кто узнает про китель ваш…

И вновь многозначительно посмотрел на военную куртку в ногах доктора.

Тут вдали послышался конский топот. Понял Иноземцев, что доктора из амбулатории пригнали солдат, и чтобы избежать катастрофы, – а солдаты небось без предупреждения палить начнут, как было десять дней назад, – бросился сквозь толпу, растолкал всех сартов направо и налево, выбежал на дорогу и прямо под копыта казачьего отряда чуть не грохнулся.

– Вопрос улажен, мы договорились, сарты согласны на все условия, – выпалил он, повиснув на поводьях жеребца, на котором восседал командир. С высоты седла тот окатил Иноземцева оценивающим взглядом.

– По вашему виду и не скажешь, – с сомнением проронил офицер.

– Клянусь! Можете возвращаться назад. Видите? Толпа расходится.

Сарты повысыпали со двора больницы, толпою направившись в противоположную сторону. Последним вышел Абдулкасымхан. Он смело приблизился к солдатам, поклонился, прижав руку к груди.

– Мы уходим, – промолвил он с достоинством.

Иноземцев восхищенно глядел, как тот развернулся и медленно двинулся вслед за толпой.

«Великий человек, – подумал доктор, – великого ума, он один, не побоявшись нарушить законы шариата, спас и добрую половину города, явившуюся сюда, да русских солдат поберег от очередной стычки. Образчик дипломатии и пример компромисса меж двумя непримиримыми культурами! И после этого утверждать, что сарты дикари и невежды? Найдется среди них немало таких, которые любому европейцу сто очков вперед дадут». И радостный, что не ошибся в своих внутренних надеждах и чаяниях, поспешил обратно в больницу.

На следующий день после визитаций он, как и обещал, отправился в махаллю Гульбазар, где располагалась самая большая мечеть города, пятничная мечеть, ее восстановить велел после разрушительного землетрясения сам Александр III и выделил на это несколько десятков тысяч рублей.

Шагал Иноземцев к холму, с которого виднелись купола Ходжа Ахрор Вали с полной готовностью принять магометанское вероисповедание, и даже самому себе объяснить не мог, зачем ему это надо было. Спасения искал, как и все потерянные души. Или будучи под впечатлением поступком ташкентского ишана.

Но у самого главного портала ошеломили Ивана Несторовича ужасной новостью, что почтенный Абдулкасымхан скончался сегодня утром от холеры. Иван Несторович, убитый горем, сел прямо на камни и, невзирая на огромную толчею у ворот, просидел до тех пор, пока те не распахнулись и не показалась похоронная процессия.

Несколько сартов кое-как объяснили доктору, что последним желанием Абдулкасымхана было, чтобы русский дервиш засыпал его могилу белым лекарством.

С тех пор ни один ташкентец не был против хлорной извести и, пока не кончилась эпидемия, а длилась она после смерти ишана всего три дня, Иван Несторович исполнял обязанности главного могильщика, носясь по городу с тележкой, груженной известью. Говорили, что в тот день, вернувшись из амбулатории, Абдулкасымхан провел тайный ритуал, чтобы обратить всю болезнь города на себя. И, как оказалось впоследствии, ему это удалось.

Глава VII. Генератор случайных изобретений

Всю чиллю Иноземцев провел в старогородской части Ташкента, лишь изредка возвращаясь в «Ташкентские номера», где брошенный на спинку кровати мундир военного врача говорил о том, что постоялец еще не съехал. Батыршин давно уже обещал выхлопотать ему и квартиру, и место в госпитале, но руководство все тянуло и тянуло время. Верно, уж слишком хорошо справлялся доктор с сартами, уж слишком охотно они к нему шли лечиться, уж очень радушно принимали в своих домах. Никому ведь невдомек было, каким отчаянным поступком Иноземцев завладел сердцами туземцев, свидетелем того был только сторож, и уж, слава богу, он не рассказал о кителе, брошенном в пыль, и о заявлении принять магометанскую веру.

А господа чиновники все высматривали, все ждали, чем дело закончится.

Уж, наверное, кончилось бы оно плачевно, ибо силы Ивана Несторовича были не беспредельны, сам он не осознавал совершенно, что вечное бдение то у постелей последних выздоравливающих холерных, то за микроскопом, то скитание под палящим солнцем в сорокаградусную жару в полдень с медицинским чемоданчиком в лучшем случае может обернуться истощением, а в худшем – ударом.

И не осталась незамеченной для тонкой душевной организации доктора его работа могильщиком. Столько похорон – за три безумных дня, десятки, а может, и целая сотня, он сбивался со счету уже к полудню! Такое быстро не забудется. Чуть закрывал глаза, так и вставали безмолвные тени перед взором, медленно бредущие, с покойником на плечах, а в ушах стоял шепот: «Энцо! Энцо! Ванечка, Ванечка…» Руки горели от постоянной работы лопатой, ныла спина, мутило от солнцепека, болел затылок, нет-нет да старая рана вновь начинала кровоточить. Но усидеть на месте он все равно не мог, вот и шел опять в старогородскую часть, тем более что человек тридцать набиралось, которых навестить надо было.

Кроме того, доктор собирал у местных табибов рецепты и разносортные тинктуры, загоревшись желанием доказать, сколько древняя медицина Востока хранит неразгаданных тайн, могущих принести человечеству пользу. Он собирался каждый рецепт расчленить на химические соединения и выявить их глубинную суть и свойства. Порой Иноземцев мечтал вернуться в Петербург, лет через двадцать, с большим материалом для докторской диссертации. Ведь он так и не получил никакой ученой степени, а лишь только начинал множество работ. Мечтал защитить ее именно что в столице, на радость отцу, получить приват-доцента, а потом и профессора, и юным студентам с кафедры рассказывать, как богат Туркестан лекарственным материалом, что растет здесь все под ногами и не нужно строить анилинокрасочных заводов, а лучше заняться переработкой трав. А потом, может, принял бы дело отца и зажил бы счастливо в Выборге, продолжая снабжать финнов лекарствами.

Доктор Шифрон не уставал читать нотации Иноземцеву.

– Здесь зачем амбулаторию построили? – говорил он возмущенно. – Чтобы сарты сами, ежели есть надобность, являлись, получая лечение ам-бу-ла-тор-но. Эпидемия уже спала, скоро кабинеты опустеют. А вы все ходите! Чего ходите? В такое-то пекло. Сарты-то тоже по своим глинобитным домам попрятались и носа не кажут.

– Самое лучшее время для прогулок, – оправдывался Иван Несторович. – На улицах никого нет. Тишина.

– Я спрашиваю себя, человек ли вы или же механизм, обтянутый кожей? Возвращаетесь – на вас лица нет, едва дышите, и все равно что заведенный. Надеть на вас чалму и халат – будете один в один туземец, уже таким черным стали, от сарта не отличить. Пожалейте нас с Александром Львовичем, ходить под солнцем, как вы, не можем, а ведь подумают, что мы лентяи какие. Право дело, на вашем фоне лентяями выглядим. Возьмите наконец передышку.

Иноземцев не слушал его, хоть и шутливых, увещеваний, так бы и помер где-нибудь в пыли по дороге к очередному пациенту. Часто случалось, что от изнеможения присаживался на какой-нибудь камень, чтобы передохнуть, и валился на бок без сознания, от удара приходил в себя и уж только тогда спешил обратно в амбулаторию.

Но произошли некоторые реформы в руководстве, и было принято новое Городовое положение. Должность главы города вместо мягкого и уступчивого Путинцева занял энергичный начальник уезда генерал-майор Алексей Павлович Тверитинов. Он лихо взялся за исполнение своих обязанностей, и в числе первых дел оказалось и возвращение Ивану Несторовичу должности ординатора в военном госпитале. Без возражений жаловал новый градоначальник Иноземцеву обещанные Степаном Романовичем двухпросветные петлички коллежского асессора с двумя звездами и орден Святого Станислава второй степени высочайшим приказом за самоотверженное служение на пользу общества и целого края, спасенного им от холеры. Теперь Иноземцева все величали Высокоблагородием, жали руку и поздравляли с приобретением чина и иже с ним жалованья в тысячу сто тридцать пять рублей годовых и столовых столько же.

Тотчас же Иноземцев принял руководство оспенной станцией, единственной во всем Туркестане, приступил к подготовке открытия пастеровской станции, где все без исключения могли получить прививку от бешенства, даже сарты, на чем он лично настоял. Получил наконец комнату в доме напротив госпиталя, где располагались квартиры для госпитальных служащих.

С головой Иван Несторович окунулся в изготовление прививок, а по ночам выпаривал травы, синтезируя полученные алкалоиды, фенолы, кислоты и щелочи. Мог, конечно, в химико-медицинской лаборатории обустроиться, что на Воронцовском проспекте, близ здания Канцелярии, в которую по субботним дням должен был наведываться и курировать тамошних работников. Но близость начальства смущала доктора – а вдруг опять пожар устроит или еще что, негоже под самым носом у градоначальника опыты ставить.

Однако слухи о том, что с сартами он ладил, и все их кладбища перерыл, за что и получил второго Станислава, уж больно дело было деликатное, медленно и верно стали по Ташкенту расползаться. Небольшой оказалась столица Туркестанского края, в сто тысяч человек, из развлечений – пара клубов, театр в здании Биржи, иногда балы в Военном собрании и газета «Туркестанские ведомости» шутника и балагура господина Маева. Изголодалось русское население по разного рода сенсациям, самым бо́льшим здесь из коих было небольшое землетрясение пару раз в год, изголодалось по диковинкам, пресытились чиновники и их семьи восточными невидальщинами, хотелось удивительного и необыкновенного.

Никифор Степаныч клялся, что ни единой душе об Иноземцеве не говаривал. Но тем не менее все как один шептались, мол Иван Несторович тайно принял магометанскую веру. Оттого его из старогородской части за уши не оттянешь. И каждый день, свободный от службы в госпитале, он там проводит. Никто и знать не знал, что тот лишь собирал материал для докторской.

Было раз дело даже местный священник, что преподавал в мужской гимназии, отец Владимир, к Иноземцеву приходил. Якобы познакомиться. А на самом деле выведать хотел, или, может, начальство города подослало, отчего доктор ни разу в церкви не был, хоть для того, чтобы колени перед образами преклонить, всего лишь требовалось перейти улицу. Но Иван Несторович изобразил ужасную занятость, спохватился, сквозь зубы пробормотал, что спешит в телятник при оспенной станции, и убежал.

Два дня потом ходил как молотом по голове оглушенный. Страшно было вмиг все потерять – и больных, и обе станции, и Ташкент, который успел полюбиться. Все решат, что Иноземцев вновь с катушек слетел, и начнут судить по своим человеческим бесчеловечным законам. Ну отчего людям спокойно не живется? Отчего норовят под кожу залезть. То его мучили с проклятой Элен Бюлов, то с Юлбарсом: расскажи да расскажи. Теперь вздумалось им полагать, что он магометанином сделался. Хоть бы даже сделался! Ведь собирался и, быть может, соберется. Кому до него должно быть какое дело? Что поделать, ежели на сартовской стороне ему было спокойней, а в мечети лучше думается.

Но, сам того не ведая, сделался Иван Несторович самым желанным гостем во всех именитейших домах Ташкента. Той самой диковинкой стал, которую ташкентское общество с нетерпением ждало. Всем непременно хотелось его расспросить о приключениях ночных и о сражениях с холерой, о том, какие разговоры он с сартами ведет и каково быть мусульманином. А почтенных лет доктор Зубов, имеющий двух взрослых дочерей на выданье, даже раз обронил, что прочит Иноземцеву младшую. Что привело самого Иноземцева в крайнюю степень смущения. Он всячески избегал знаться с кем бы то ни было, по гостям ходить не хотел, каждый раз сочиняя разные предлоги для вежливого отказа. Не хотел опять в смешном положении очутиться, сказав или сделав что-либо несообразное людскому этикету, давно разучившись должным манером держать себя в обществе. Уж знал себя Иван Несторович наверняка, какой неисправимый он оригинал и мастак попадать в истории; вечно всяческие несуразицы за ним шлейфом шествовали.

Сколь возможно сузив круг общения, ограниченный лишь сугубо врачебным делом, он словно в омут погрузился в работу, стараясь бережно хранить свой покой. Ведь всякий раз, когда случалось ему приступать к какому-нибудь изысканию, вокруг начинали происходить умопомрачительные вещи. Ни одно из начатых им исследований не было доведено до конца. Алкалоиды и фенолы изучал, закончилось это тем, что изобрел «семиглавого монстра», который, хоть и обезврежен, но кто станет ручаться, надолго ли. Бактерии, останавливающие гниение плоти, он так и не нашел, вовсе забросив микробиологию. Теперь Иноземцев боялся навредить едва зарождающемуся хрупкому миру подле себя и поклялся, что сделает все, чтобы ни одна живая душа не смогла его нарушить. И пусть даже небо рухнет, но он на сие внимания своего не обратит.

Две недели это удавалось худо-бедно.

А в первый день сентября, ближе к полудню, когда Иноземцев в палатах находился, распахнулась дверь, влетел доктор Боровский – старший ординатор, тот самый, которого на место Иноземцева взяли. Всегда степенный, робкий, с тихой речью, а тут вдруг запыхался, весь в смятении, трепещет.

– Такая оказия, Иван Несторович, во дворе мальчишка из Чарджуйского уезда, спрашивает доктора, да вот под описания – его господин Зубов переводит – ну едва ль не добрая половина врачей из госпиталя, так и из туземных амбулаторий подходит. Очки, говорит, круглые и волосы темные. Я в очках, но волосы, как видите, русые, да и откуда мне знать хоть одного текинца? Быть может, вас имеет в виду? Ведь вы, говорят, в Ахалтекинском оазисе останавливались. Спуститесь поглядеть?

Иван Несторович, до того больного осматривал с застарелым, гниющим ранением, выпрямился, глядючи на Петра Фокича, и тотчас бистури на пол выронил.

Молча он подошел к рукомойнику, вымыл руки и отправился вслед за Боровским.

Во дворе, на одной из скамеек в окружении нескольких докторов, фельдшеров и сестер милосердия сидел Дауд в мохнатой шапке, грязных шароварах и грыз яблоко. Левый рукав его халата был аккуратно пришит к подолу. Иноземцев остановился в нескольких шагах – трудно описать полноту смятения в сердце доктора. А мальчишка, завидев знакомца, оставил яблоко на скамейке и бросился к нему. Мертвой хваткой вцепился в Иноземцева, обняв и прижавшись щекой к белому халату.

– Господи боже, кто тебя привез? – проронил Иван Несторович. Но текинец не понимал по-русски, он поднял перепачканное личико и заулыбался.

– Его никто не привез, он сам притопал, – объяснил Зубов. – Говорит, забрался в товарный вагон, спрятался за какими-то мешками, потом тарантасом с купцами… и приехал в Ташкент. Даудом зовут. Это по-нашему Давид, Давидка.

– Да как же он узнал, что я здесь? – недоумевал Иван Несторович, не предприняв ни единой попытки оторвать от себя ребенка – с таким волнующим ожиданием тот на него смотрел, что душа рвалась на части. А ведь об обещании-то он и позабыл вовсе.

– Язык до Киева доведет, Иван Несторович. Ну или до Ташкента. А что, правда вы ему новую руку обещали? Брешет юнец?

– Брешет, конечно, – отозвался фельдшер Афанасьев. – Где это видано, новую руку! Или вы ему протез изготовите?

Несколько долгих минут Иноземцев молчал, глядя на собравшуюся толпу, потом опять опустил голову и, ответив на улыбку мальчишки кивком, проговорил:

– Я занимался исследованиями электромагнитных волн, которые излучают мышцы при сокращении. Это подобно тем излучениям, которые производит сердце при его работе, но гораздо более слабые. Ведь человек – это большой проводник, а сердце – генератор тока. Человеческие токи можно поймать и записать с помощью гальванометра. Но потребуется мощный аппарат, более мощный, чем аппараты трансатлантических телеграфов. Если по всем правилам сшить нервы, сосуды, сухожилия, считать электромагнитные волны мускул живой плоти, попробовать их сообщить отрубленной руке покойника, тотчас после смерти помещенного в ледник, то можно будет говорить о попытке пересадки конечностей, об успешной попытке пересадки.

Докторов военного госпиталя трудно было удивить чем бы то ни было, но заявление Иноземцева произвело на них ошеломляющее впечатление. Все, за исключением текинского паренька и самого Иноземцева, застыли с поднятыми вверх бровями и открытыми ртами.

– Пересадка конечностей? Ну вы прямо-таки Косма и Дамиан в одном лице, Иван Несторович, – нашелся наконец восхищенный Зубов, – которые, было дело, отрезав ногу мертвому мавру, пришили ее белому – больному гангреной после ампутации.

– Андрей Михайлович, этот миф вполне объясняется. Не было ампутации, сухая гангрена излечилась сама собой, – возразил провизор Алексеев. – Я бы еще поверил в реплантацию, тут уж надобно особое мастерство хирурга, но чтобы пришить ногу или руку из ледника. Это уж!..

– Я провел довольно много операций на венах конечностей, – прервал аптекаря Иноземцев. – Моим учителем был господин Троянов. Он сам не раз выказывал идею трансплантаций частей тела. Мы пробовали пришивать пальцы. Но, увы, не имели успеха, палец отмирал, ибо организм считал его чужеродным, происходила реакция отторжения. Дело в том, что, кроме хорошо сшитых вен и нервов, надобно, чтобы совпадали электромагнитные волны живой плоти и плоти мертвой. Для этого нужно сообщить необходимое количество напряжения последней. Все дело в вычислениях импеданса и хорошем аппарате, способном снять точные показатели. И хорошей динамо-машине, которая сообщит ток отрубленной конечности.

Имел Иван Несторович одну удивительную особенность – в минуту нервного напряжения вдруг озвучивать удивительные идеи. Они будто бы и не приходили к нему ранее на ум, но на самом же деле Иноземцев и не замечал вовсе, как непрерывно вынашивал их глубоко в подсознании. А замыслы о трансплантациях с использованием электромагнитных токов не покидали его ум с самого знакомства с маленьким Даудом.

Увидев мальчика, он испытал страх, удивление, потемнение в глазах и невероятное сердцебиение, а следом – воодушевление и стойкую уверенность в возможности наконец произвести прорыв в пластической хирургии и открыть способ трансплантации не только кожи, но и частей тела.

Пробормотав слова извинения, Иноземцев не стал более терять времени, взял мальчика за руку и отправился к начальнику госпиталя.

Константин Карлович был человеком глубоко военным, предпочитающим в своем окружении видеть людей дисциплинированных, а Иван Несторович Иноземцев показался ему высокомерным выскочкой из Европы, пренебрегающим самым святым для солдата на белом свете – уставом. Мало того что позволил себе опоздать на целых два месяца, так нашумел своим переходом в магометанскую веру и вообще снискал славу чудака, а таких господин Майер в своем госпитале не терпел. Но выгнать Иноземцева он не мог. Ворчал на него втайне, но на большее не решался. Видите ли, работал с самим Пастером! Видите ли, является специалистом вакцинирования! И что с того? Никакого почтения, по-нашему «подобострастия», никакого лакейского угодничества, по-нашему стремления служить, ни взгляда заискивающего, то бишь скромного, ни оторопи перед большим начальником. Видите ли, холеру он победил! Да с ним на пару еще четыре человека пахали. Кладбища ночью он перерывал! Так не его, Батыршина была эта идея. И вообще «Станислава» ему зря дали, да еще сразу второго.

Иноземцев явился с текинским мальчиком, просить разрешения оставить того в госпитале в качестве пациента, подробно описал, для каких научных целей надобен этот ребенок, клялся, что вреда не причинит, что самим Трояновым был рекомендован на вступление в «Общество русских врачей», что множество операций провел в Обуховской больнице пластического характера.

Но Майер наотрез отказался, проявив чиновничью непреклонность и упрямство. Да еще и внутренне возликовал, что дал-таки отворот-поворот этому неприятному субъекту.

– Ведите его в свои апартаменты и там же вашими изысканиями занимайтесь. Здесь не научная лаборатория и не институт Пастера. Это, между прочим, Военный госпиталь! Без вашего уже пациента сто с лишним коек занимают гражданские, за неимением городской больницы. Подайте ходатайство на опекунство и носитесь с ним сколько угодно, а пациентом у меня он не будет. А чтобы вы на меня, Иван Несторович, обиды не держали, прямо скажу, что ничего у вас не выйдет. С рукой-то. Сколько я на своем веку рук оторванных перевидал, до последнего вздоха помнить буду, но ни один военный медик не смог обратно пришить ни одной. Ни одной, Иван Несторович. Пустое это – ваши затеи. Повредили вам басмачи, видать, ум прикладом, там, в Ахалтекинском, или голову напекло за Анхором. Не сочиняйте, будет вам. Тоже мне удумали.

Сказал и отвернулся, а потом неохотно добавил, через плечо бросив короткий пренебрежительный взгляд:

– И к градоначальнику ходить не смейте, он смеяться будет.

Но от этих слов Иван Несторович только еще большую уверенность в своих будущих начинаниях ощутил. Отвел мальчика в баню на угол улицы Ирджарской и Махрамского проспекта – лучшую, ибо содержал ее почтенный немец, чтоб уж наверняка отмыли всю текинскую пыль и паразитов вывели. А сам вернулся в дрожки-гитару и приказал ехать в книжную лавку, в надежде, что отыщет там хоть пару-тройку научных журналов али книгу какую по электромагнитным изысканиям. Нужно было собрать гальванометр, но не простой, а сверхчувствительный, такой, что сможет поймать очень малые по величине токи. А следом и генератор тока. В столице далекого от цивилизации Туркестанского генерал-губернаторства, увы, не было такого разнообразия альтернаторов, как в Париже. Ни об альтернаторе Ганца, ни о кольцевой машине Грамма здесь не слышали. Придется самому кустарничать. Или ждать посылку из Европы лет пять, если не все десять.

Иноземцев посетил все три книжных магазина Ташкента, два на Соборной, один из которых принадлежал купцу Собберею, один на Романовской улице, оставшись весьма удовлетворенным. Русские без чтения не представляли себе существования, поэтому все три магазина оказались полны довольно свежими изданиями.

Тотчас же сообразив, что для будущей работы понадобится, Иноземцев велел извозчику везти в лавку строительных материалов. Извозный транспорт здесь состоял из быстрокрылых колясок местных нуворишей, запряженных тройкой, дрожек, которые именовались «гитарой», да и были они похожи на музыкальный инструмент из-за расширенной задней части, и туземных телег с большими колесами какого-нибудь торговца молоком или груженных сеном, что устало тянул понурый ослик. Один из подобных экипажей, встретившихся Иноземцеву по дороге в очередную лавку, был оборудован хитромудрым устройством: на голову животного был надет странный предмет с длинным шестом и букетом шпината на конце таким образом, что листья были в нескольких пядях от его морды. Еда убегает, а едок догоняет, но никогда ведь не достигнет желаемого. Прямо как магнитные полюса.

Динамо-машина тотчас сошлась в виде схемы в мыслях Иноземцева. Он даже прищелкнул пальцами от удовольствия.

«Это будет магнит, катушка и колесо. Нет, не магнит, а много магнита, много больших магнитов…»

«Только где теперь взять такие?» – тотчас расстроился доктор. Не станет же он, подобно Фарадею, требовать от руководства города отдать ему какой-нибудь железный стержень от флюгера, да и не было в Ташкенте такой величины флюгеров, а если б и был, то магнит из него получился бы очень слабым. Можно было обзавестись куском железного столба, что ставили на перепутьях, но такой и днем с огнем не сыскать. Еще магниты любили коллекционировать богатые чудаки-коллекционеры. Но найдутся ли такие в Ташкенте? Богатые – быть может, коллекционеры – вполне, но вот чудак, который просто так отдаст Иноземцеву свой магнит, – едва ли. Иван Несторович стиснул зубы. И мысленно позавидовал Ньютону, у которого был перстень с наимощнейшим из магнитов во все времена.

«Тогда почему не соорудить вольтов столб?» – вдруг пронеслось в мыслях. Ведь собрал же Петров Василий Владимирович едва ль не сотню лет назад такую гальваническую батарею, которая в сто раз превышала количество напряжения, необходимого Иноземцеву, а то и в тысячу. Да и труд его прелюбопытнейший «Собрание физико-химических новых опытов и наблюдений» покоился в одной из связок, что приобрел Иван Несторович в книжном. Но зачем такая мощность? Такая мощность не нужна… Сколько потребуется сообщить мертвому телу ампер, чтобы на некоторое время оно получило импульс? Не более одной сотой, может, и того меньше.

Но тотчас судьба одарила доктора лучезарной улыбкой, заставив отказаться от конструирования гальванической батареи. В магазине Уральско-Волжского общества Иноземцев случайно нашел несколько кусков магнитного железняка, который тотчас весь скупил, отдав по пятнадцать рублей за каждый. На старом сартском базаре он придал им одинаковую форму. Коршуном стоял над точильщиком ножей – не дай боже лишнего спилит. Глядя на работу мастера, он едва не вскрикнул: «Эврика!», представив, что динамо-машину можно запустить по тому же принципу, на котором работал этот простой инструмент с педалью – точило. А еще лучше, если педали будет две.

Следующей покупкой Иноземцева был велосипед.

Потом он приобрел настенные часы, чтобы обзавестись циферблатом, и часы карманные с репетиром, хронографом и набором упругих пружинок, столь необходимых для создания сверхчувствительного измерительного прибора, швейную машину, чтобы содрать с нее шкив-моховик с ремнем, медной проволоки несколько больших мотков, клей и деревянный ящик для будущей динамо-машины размером едва ль не с человеческий рост – его доставят завтра.

Но, невзирая на целую неделю бессонных ночей, проведенных на велосипеде, за собранной им динамо-машиной и за струнным гальванометром, состоящим из стальной проволоки (тоньше он не нашел), циферблата и двух магнитов, за расчетами, которые покрывали несколько аспидных досок и всю деревянную коробку динамо-машины, он не смог добиться того, чтобы его гальванометр реагировал на ток, поступающий из сей огромной машины. Прикрученные к одной стальной пластине магниты, а к другой – катушки, вращались со скоростью, которую сообщал им велосипед, но провода не высекли ни единой, даже самой жалкой искры. То ли гальванометр нуждался в более чувствительной струне, то ли Иноземцев не способен был вращать тяжелые стальные диски достаточно быстро, но вся его работа пошла насмарку.

– Эх, Давидка, я был о себе лучшего мнения, – вздохнул он, похлопав по плечу любопытного текинца, неизменно пребывавшего рядом. – Пойдем-ка лучше почитаем «Азбуку».

Мальчишка все это время прожил в квартире доктора, занимал его кровать, в то время как сам Иван Несторович почивал за столом, по своей старой привычке, или крутил педали «Машины времени», как он сам назвал свое горе-изобретение. И подолгу не отходил от Иноземцева, из-за плеча поглядывая на все его чудные манипуляции.

«Что ж, придется собирать вольтов столб. Но как работать с соляной кислотой, аммониевыми растворами, цинковым порошком и прочими небезопасными веществами в присутствии ребенка?» Это было невозможно. Глаза того горели таким опасным азартом, сам он пыхтел от нетерпения, стремясь ежесекундно потрогать, пощупать то скользящий моховик, то магниты, крутился, что волчок, следя за работой доктора, то справа сунет свой пытливый нос, то слева. И так настойчиво просил посидеть на велосипеде, хотя сдвинуть с места педали не мог. Даже выучил слово «пожалуйста». Не ровен час, хлебнет хлористого аммония или сунет палец в кислоту.

Тайно Иноземцев стал собирать батарею в лаборатории госпиталя. Тайное стало явным на следующий же день, но благородные врачи Боровский, Зубов, даже сам Батыршин, как могли, выгораживали господина пастеровца, сочиняя порой для взыскательного, но не слишком сведущего во врачебном мастерстве Константина Карловича разносортные псевдомедицинские предлоги, пока не произошло нечто из ряда вон выходящее.

После успешно проведенной операции по удалению части легкого полковника Мозеля, коему стукнуло уже почти восемьдесят, оный полковник не пришел в себя. Случилась самая рядовая остановка сердца из-за эфирного наркоза, которого не выдержал почтенный возраст пациента. Иноземцев ассистировал Петру Фокичу – пациент был важным военным чиновником и потребовал присутствия двух докторов.

И едва Боровский с белым как известь лицом проронил: «Все», Иван Несторович со словами «у меня электролит еще не испарился» бросился в лабораторию, подхватил доску, к которой был прикручен широкий цинково-медный цилиндр высотою с два ведра, приволок его в операционную. Под изумленными взорами Петра Фокича и двух фельдшеров, нескольких сестер милосердия, локтем смахнул инструменты уже ненужные и аккуратно опустил сей странный предмет на операционный стол. Потом перевернул бедного господина Мозеля на бок и стал прилаживать к его лопаткам концы проводов гальванометра с помощью липкой ленты, моток ее держал в зубах. Госпиталь стоял на ушах, подлекари, ученики и сестры милосердия бегали по коридорам госпиталя как оголтелые, созывая персонал поглядеть на невидаль, которую вот-вот собирался сотворить «чудной доктор из города Парижу». Никому не пришло в голову ему помешать, до того быстро и слаженно он действовал.

Иноземцев просто боялся, что ему тотчас возбранят воплотить задуманное, коли поймут, в чем оно состоит, ибо было в его помыслах и намерениях, увы, много богохульного и даже преступного, потому спешил закончить эксперимент до тех пор, пока прибежит взбешенный господин Майер. Но что ни сделаешь ради науки!

Уложив полковника на спину, он взял в обе руки по оголенному проводу, которые шли один снизу, другой сверху от серо-золотистого столба, и прежде чем Боровский понял, что тот собирается пронзить несчастного током, коснулся ими покойного, и не кожи коснулся, безбожник, а сунул провода прямо в отверстие в груди, с которого еще крючков не сняли, к выглядывающему левому предсердию. Запахло паленым, полковник дернулся.

Но Иноземцев не видел, как тот открыл глаза, и рот и стал шумно дышать, он был занят гальванометром. Ведь на днях он приобрел удивительный музыкальный инструмент, привезенный из Китая, на котором струны были сработаны из такого чувствительного металла, что сгодились для его прибора.

Несколько долгих минут он изучал циферблат, хмурился и супился, подцепив пальцами лопнувшую струну измерительного прибора, совершенно при этом не замечая, что на расстоянии вытянутой руки шевелится и дышит им оживленный покойник.

– Я должен был снять показатели входящего и выходящего напряжений. Но сломал гальванометр, не рассчитав силы тока… – проронил Иноземцев, распрямившись. И только тогда его взор упал на полковника. Врачи и персонал стояли точно неподвижные статуи, глядя на него.

Иван Несторович был ошарашен не менее остальных, он попятился назад и, натолкнувшись на стену, выкрикнул:

– Петр Фокич, сделайте же что-нибудь!

Сенсация разлетелась во все уголки Ташкента строчками местной периодики. Но так как господину Маеву, главному редактору «Туркестанских ведомостей», никто не верил по причине его разгульного образа жизни и страсти к фальшивым сенсациям, подвигу «доктора из Парижу» поверили столь же охотно, сколько утке о том, что Ташкент посетит известный тенор из Италии Веам Каруд. Кто-то пошутил однажды над главным редактором, пустив о приезде великого итальянского тенора слух, а он поспешил напечатать статью, не заметив, что «Веам Каруд» – это «Маев Дурак» наоборот.

Вот и Иноземцев себя чувствовал полным дураком. Он оживил с помощью тока человека, но сколько раз впоследствии он ни пробовал повторить сие светопреставление, ничегошеньки не выходило. Опять с расчетами ошибся, или электролиты поиспорялись не вовремя. Чувствовал Иноземцев, что никогда ему не узнать, какой силы током в тот день он выстрелил в полковника. Ведь ток был такой величины, что лопнула струна гальванометра.

Неделю он не вылезал из телятника при оспенной станции, тайком ставил опыты на собаках, которых ему добывали помощники из туземцев – те много вопросов не задавали и за звонкую монету молча исполняли веление Иноземцева: отлавливали по две-три бездомных псины на Большом базаре. И все, что удалось выяснить доктору – мертвое сердце завести нельзя, только если имелись фибрилляции желудочков, только если не вся биоэлектрическая активность сердца иссякла. Получалось, полковник был еще жив, когда он его подопытным сделал.

Стало ли стыдно Иноземцеву? Нисколько. Он лишь расстроился, что итоги опытов на собаках уменьшили шансы удачного использования токов в постоперационный период после трансплантаций конечностей.

Глава VIII. В гостях у господина Захо

Если раньше Иноземцеву житья не давали, все дергали бесцеремонным любопытством, работать мешали, то с того дня, как он полковнику Мозелю вторую жизнь подарил, едва ль не штурмом доктора брали, давайте быстрее, мол, вашу машину починяйте, будет меньше послеоперационных смертей. Дошел сей слух и до сартской части, теперь ему и там появляться было нельзя без риска остаться на целые сутки, а то и ночь. Прозвали сарты его «игилом», шаманом то бишь, и водили к нему самых неизлечимых больных, моля помочь.

Иноземцев устал объяснять, что эпизод с полковником Мозелем – это самая настоящая русская случайность, и что он не работает с сердечными сокращениями, и что от расчетов его голова скоро взорвется, как склад с нитроглицерином, и что ищет он совсем другое… Те не унимались. Начальник госпиталя допытывался, что за исследования тот проводит, и потребовал подробнейший по ним рапорт, господин Маев прохода не давал, каждый день являлся, чтобы хоть малую крупицу от работ удивительного изобретателя ухватить для своей газеты, хоть слово, хоть краем глаза взглянуть на его аппарат, способный заводить сердца, как старые часы. Но больше всех упорство проявлял доктор Зубов, у которого идеей фикс стала мысль женить Иноземцева на своей младшей дочери Антонине. Ведь изобрети доктор прибор по оживлению, дадут ему «Первого Станислава», с орденом и потомственное дворянство, дальше – больше; весьма перспективным кандидатом в зятья был Иван Несторович.

Что только Андрей Михайлович не делал, чтобы выманить Иноземцева в общество да свести с ним родство.

А самым популярным местом в Ташкенте, где бывало все высшее общество города, даже пребывавший в ссылке двоюродный брат государя императора, оказался один из магазинов. Там Иноземцев часы приобретал. Огромный двухэтажный особняк на углу Соборной и Ирджарской улиц из жженого кирпича с зеркальными стеклами в окнах принадлежал дальнему родственнику доктора Зубова, коммерсанту Дмитрию Николаевичу Захо. На первом этаже располагались прилавки, а на втором господин Захо в обставленных петербургской мебелью залах принимал гостей, жил и вел подсчеты своему несметному богатству. Владел этот юркий грек с черною, как у Черномора, бородою едва ль не третью всей недвижимости в столице Туркестанского края. Занимался он и канцелярскими принадлежностями, поставляя их во все государственные учреждения уезда, и хитрой лотереей, и ресторан имел, и гостиницу, и табачный завод, и целый торговый квартал неподалеку от гимназий, так еще и на свои средства колокольню отстроил в позапрошлом году. Звон ее с утра до ночи Иноземцев имел удовольствие слышать, каждый раз вздрагивая от оглушительных этих трелей.

И самого Захо он видел не раз, когда тот навещал в госпитале то одного своего знакомого, то другого, даже, было дело, говаривал с самим Иноземцевым. Предприниматель просил подробнейше рассказать, чем закончилось строительство Панамского канала, о месье Лессепсе просил рассказать и о Пастере. Иноземцев даже лица того не запомнил, не то чтобы имени-фамилии, как всегда машинально ответил на все вопросы и удалился. Но господин Захо был тонким психологом и отличным дипломатом, иначе не звался бы он Захо. Он знал, что с господином пастеровцем свести знакомство будет не так просто, как с обычными людьми. А обычно широкий душой и приветливый грек сам разъезжал на своей коляске и наносил визиты и звал в гости, расширяя таким образом круг знакомств, и тонко, ненавязчиво, влияя на капиталы. Но тут вдруг его приглашение просто пропустили мимо ушей, не ответив даже любезным «благодарю».

Иван Несторович был столь поглощен расчетами импеданса, напряжения и силы тока, что уже и сам начинал замечать, что медленно сходит с ума, видя перед глазами не людей, а математические символы, формулы, цифры, корни квадратные вместо бровей, нули вместо зрачков, пряди волос ему представлялись графиками функций. Ведь он не был ни физиком, ни математиком, и исчисления не давались ему с превеликой легкостью. Дня не проходило, чтобы он не изобретал нового более облегченного способа измерить разницу силы тока, проходящего через разные части мертвого и живого тела, по мышцам, через сухожилия, через кости. Он подолгу сидел в покойницкой, мешая прозектору, который тем не менее был столь любезен, что со вздохом разрешал тому проводить свои опыты на покойниках, хоть было это не столько высшей степенью безнравственно, но внушительным преступлением, за которое прозектора могли лишить всех чинов. Бывало, и на бойню ходил – измерять токи у животных, к Беш-Агачским воротам, пока там не стали поговаривать, что повадился к Ташкенту огромный тигр хаживать.

На некоторое время Иноземцев вспомнил про Ульяну, про ее ручного Юлбарса. Да сквозь толщу ученых размышлений воспоминание о девушке стало таким туманным, далеким и пугало не столь сильно, не до озноба, не до нервных подергиваний. Однако в сторону Беш-Агача доктор ходить перестал. Ну его, этого тигра, мало чего зверь выкинет, Ульянин ли али просто дикий.

Единственно, что еще не смогли вытиснуть цифры из мыслей Иноземцева, – мальчишка, обитавший с ним в его квартире. Как о нем забудешь? И накормить было надобно, и уследить, чтобы не натворил чего. Хотя Давид был очень послушен, глаза его горели озорством, но держал он все детские порывы при себе, видать, не хотел ненароком досадить благодетелю, ведь тогда бы не получил того, что доктор ему обещал и за чем он через пески в ташкентский оазис к русским явился. К самым скучным во всем свете белом существам, которые знай себе по домам сидят, ни верхом по просторам степным не проедутся, ни на реку не сходят, ни ночью звезд не пойдут поглядеть. Порой Иноземцев обучал его грамоте, складывать учил и отнимать, речи русской, с тоской вспоминая, что очень уж похожа история мальчишки на другую историю, однажды рассказанную старым лакеем в Бюловке, историю человека, который Ульяну из благовоспитанной кроткой девицы сделал аферисткой и балагуркой. И поклялся себе, что если уж взял себе на воспитание туземного ребенка – чистейший лист, лишенный и в родословии своем и на уровни сознания всех отпечатков людских шаблонов мышления, – то станет учить его только высоконравственному, возвышенному и полезному.

Эта привязанность к текинскому мальчишке и стала поводом для господина Зубова, по тонкому намеку коммерсанта Захо, чтобы заманить Иноземцева в общество, а следом и заполучить в зятья. Решил хитрый родственник грека надавить на незаконность доброго порыва доктора, приютившего у себя малыша, по всем правилам который должен был либо вернуться в Чарджуйский уезд, либо переместиться в детский приют, что находился в съемной квартире на Лагерном проспекте.

– Вам бы подать прошение об опекунстве, – советовал Зубов. – Иначе отберут паренька. Так вы ведь еще и личность такая…

– Какая? – спросил Иноземцев, не поднимая головы от тетрадей, которых у него собралась целая куча на его рабочем столе в докторской. Ныне доктора должны были все записи, сделанные фельдшерами, тщательно перепроверять, чтобы те не понавыписывали лишнего – с медикаментами в Туркестане было особо туго, да и чуть недоглядишь, то морфий пропадать начинает, то хинин, то стрихнин.

– Неоднозначная, чего греха таить, – вздыхал Андрей Михайлович. – Вот чего вы в сартах нашли? Зачем так часто за Анхор ездите? Грязь, разруха, от которой они не спешат избавиться. А чего стоят эти их шальные ритуалы. Идешь ты себе по площади, вдруг все разом падают на колени и лбом об землю.

Иноземцев устало поморщился.

– Это намаз, Андрей Михайлович, – как машина, ответил он, продолжая сосредоточенно скрипеть пером, – между прочим, весьма полезная штука с точки зрения медицины. И чистота вам, и отдых от тяжелой работы, и мысли очищает.

– Чистота? Откуда, Иван Несторович, чистота-то?

– Перед намазом мыться надобно.

Андрей Михайлович скорчил недоверчивую гримасу.

– Это в вас ваши азиатские корни говорят, вероятно. И ваше рвение принять магометанство оправдывает, и решение взять на воспитание дитя азиатское. Хотите круг замкнуть, Иван Несторович? Иноземцу фамилию свою дать? Иноземец Иноземцев.

Иван Несторович в очередной раз речи доктора пропустил мимо ушей. Уж сколь он смешков вынес из-за своего экзотического происхождения, не сосчитать. С самых гимназийских лет его то «арапом» дразнили, то «Али-Бабой». Уже четвертый десяток пошел, до сих пор не успокоятся.

Заметив, как Иван Несторович сжал челюсти, Андрей Михайлович поспешил сгладить свою шпильку.

– Скажу вам по большому секрету, – понизив голос, проронил он задушевно, – Константин Карлович запрос сделал в Петербург. Любопытные вещи о вас рассказывают.

– Ну и пусть рассказывают, мне это неинтересно. Тут почище история – недостача большая. Опять на меня всех собак спустят, – отмахнулся Иноземцев ворчливо. – Морфий пропадать начал.

– Так ведь о ребенке б подумали, Иван Несторович, – перебил его Зубов, – ведь отнимут мальчишку.

– Почему?

– Ну что ж вы за непонятливый-то такой, – разводил руками Андрей Михайлович. – Вот за это мы вас все в госпитале и любим, что вы не как все, Иван Несторович, удивительный человек. Но начальство ведь в одночасье в этом не убедишь. Вы хоть бы в люди иногда выходили. Вон господин Захо десятый раз вас на трынку звал, а вы опять ему не ответили. А ведь завтра у него сам князь Искандер будет, брат царя-батюшки, под стать вам – тоже из оригиналов. Николаем Константиновичем его величать, неужто не знаете? – Зубов сделал удивленное лицо, ибо Иноземцев наконец соизволил взгляд от пера оторвать и головой отрицательно качнуть. – Будет вам и с ним знакомство свести полезно. Откройте наконец свое инкогнито, ведь доброй души, светлый человек, туземного ребенка, инвалидного читать учите, возитесь с ним как со своим, подайте пример другим. Ну уж сколько можно в тени пребывать? Про вас в городе в каждом магазине, в каждом заведении говорят. Мол, ребенка на опыты пустить удумали. Ведь не правда все это! Надо, Иван Несторович, безотлагательно слухи эти развеять. А не то… Совсем худо будет, я вам скажу. Дойдут они до ушей уездного начальника…

Наседал на Иноземцева доктор Зубов так крепко, что пришлось тому уступить, отправиться к коммерсанту на карты, а точнее, на трынку.

Прибыл Иван Несторович на угол Соборной и Ирджарской во фраке и белом галстуке, ведя Давида за руку – одетого в новенький матросский костюмчик, постриженного и причесанного. Зубов уверял, что больше всего ташкентское общество мечтало познакомиться с маленьким пациентом Иноземцева, который уже немного мог говорить и писать по-русски.

Встретили Иноземцева с большой радостью. Дочери доктора – юные барышни, коим и двадцати не было, – тотчас увели с собою Давида, соблазнив конфетами, обещали красками научить пользоваться и грифелем. Иван Несторович же прошел во внутреннюю часть дома, окнами выходящую во двор, по анфиладе богато обставленных комнат, ведомый самим хозяином и его приказчиком. Гостей Захо принимал в одном из лучших своих залов, которым несказанного гордился, похожем на оранжерею, уставленным кадками с пальмами, с зеркальными стенами и зеркальным потолком – казалось, попал он в лесные джунгли, пальм было и без того много, а они еще всюду отражались. Мебель сплошь белая, изящная, под огромной хрустальной люстрой стоял игорный стол. Хоть Захо слыл отчаянным игроком, но стол не был затертым до бела локтями, не был перепачкан мелом, ибо по счету оказался десятым или даже пятнадцатым столом, которые меняли тотчас же, как чуть протиралось сукно и тускнел лак от пролитого шампанского.

Иноземцев ожидал повстречать шумную толпу, надеялся в ней затеряться и провести вечер в укромном уголке за размышлениями о своих расчетах. Но гостей у Захо собралось немного и, надо отдать должное его вкусу, довольно приятных. Кроме знакомого уже Зубова, был молодой коммерсант Обухов с приятным тенором, спел несколько арий под аккомпанемент Антонины и тем самым унял беспокойство Иноземцева на счет младшей дочери Зубова, та глаз не спускала с певца – блондина с красивой каштановой эспаньолкой. Господин Филатов Дмитрий Львович – лучший самаркандский винодел, очень загорелый, темноволосый, усатый, заядлый, как выяснилось, охотник, – мечтал отловить тигра, который – а слухи эти все не умолкали – повадился ходить к Беш-Агачским воротам. Дадабай Бадальмухаметбаев – богатый сарт, державший две бани в европейской части города, одетый в большую белую с золотом чалму, несколько цветных халатов – шелковый, парчовый, а сверху чапан с дорогой вышивкой, мягкие сапоги с длинными закругленными носами. Он сидел на кушетке и благодаря своей объемной одежде почти полностью ее занимал, жестами обладал мягкими, вальяжными, голосом говорил тоже мягким, с приятным акцентом.

Был и великий князь Николай Константинович, высокий, статный, с гладко выбритым черепом, похожий на буддийского монаха в военном мундире и пенсне, все его величали почему-то – князь Искандер, тоже слыл охотником и тоже выказывал мысль отловить хищника. Но если Дмитрий Львович хотел обзавестись новой тигриной шкурой, то брат императора – напротив, собирался сохранить тому жизнь, поселить в клетке во дворе своего дома и положить начало коллекции фауны Туркестана.

Зубов оказался прав – отпрыск императорской семьи был удивительным человеком, можно сказать, единственным европейцем, который смог произвести на притязательного Иноземцева впечатление за все его пребывание в сих краях. Уже одно то, что он отвергал идею употребления человечеством животных в пищу и цитировал Льва Толстого, покорило Ивана Несторовича. Не отрываясь, весь вечер он восхищенно слушал полные энергии и решительности его речи, да и сам охотно с ним побеседовал, подробно поведав о своих научных изысканиях, потешив наконец публику вволю и ответное князево расположение тотчас заслужив, сыскав в нем родственную душу.

Увлеченный ориенталистикой, сорокадвухлетний князь был влюблен в Туркестан и горел идеей превратить Голодную степь, по которой доктор блуждал, став жертвой разбойников, в цветущий оазис. Он занимался ирригационными проектами, писал книги по оросительному искусству, насытив кои исследованиями сартов и персов, древним их опытом и своими собственными идеями. По его проектам было прорыто несколько каналов, стоивших князю миллионы рублей. Дом свой он не называл личным домом, хотя это был один из роскошнейших особняков в центре Ташкента, построенный в прошлом году. В одних комнатах он разбил оранжереи с редкими деревьями из разных уголков света, другие заставил предметами искусства – древними китайскими вазами, фарфоровыми фигурками, мраморными статуями, макетами восточных крепостей, стены были увешаны картинами, оружием, коврами, была и обширная библиотека, все залы имели придуманные им названия, например «Зал Венеры», или «Восточный зал», или «Японский сад». И объявил, что каждый может зайти и поглядеть на чудесную коллекцию без всякой платы.

«Вот только зверинца не хватало», – сетовал князь. Сам он жил в правом крыле в небольшой комнате, заваленной рулонами холста, красками и кистями. С виду Николай Константинович не казался филантропом, чувствовалось в нем некое царственное отчуждение и снисходительная покровительственность, как-никак Романов. Говорил колко, но емко, обрывал на полуслове собеседника, коли тот вдруг привирать начинал, но суждения его были несгибаемы и правдивы. А история его жизни Иноземцева потрясла еще более, ибо была схожа с жизнью самого Ивана Несторовича. С младых лет князь был движим всякого рода идеями служить на пользу человечества, как и Иноземцев, но, равно как и Иноземцев, попадал во всякого рода неприятности и оттого обрел славу чудака, даже, увы, помешанного. За что и был выслан из Петербурга, скитался по российским городам, пока не оказался в Ташкенте, который всем сердцем полюбил, и остался бы здесь до последних дней своих, даже если бы его освободили от постоянного надзора.

А надзор совершал врач, психиатр, доктор Розенбах. Всюду он ходил за Николаем Константиновичем, ни на шаг от него не отставая, куда князь – туда и он. Этот седой, в пенсе, злобный человечек тоже был среди гостей Захо. Он не участвовал в общих беседах за шампанским, а тихо сидел поодаль в кресле, прикрывшись газетой, нет-нет да и опуская ее и окидывая зал взглядом коршуна.

«Смешное положеньице», – подумал Иноземцев.

Ведь знал он, полгода проведя под надзором санитаров психиатрической клиники, до чего неприятно, когда тебя за человека не считают и все равно что за малым дитем присматривают. И мысленно поблагодарил бога, что не имеет такой тени, какая шествует вечно следом за бедным князем Искандером.

Но тотчас улыбка сошла с лица Ивана Несторовича, когда в очередной раз психиатр опустил газету. Иноземцев не поверил своим глазам. Не поверил он и своим ушам, когда вдруг князь обернулся к своему церберу и воскликнул:

– Иван Яковлевич, идите же к нам. Расскажите что-нибудь!

Иван Яковлевич Дункан! Дункан – старший врач Департамента полиции города Санкт-Петербурга, вот кто сидел в кресле за газетой. Иноземцев не сразу его узнал, потому как тот постарел и осунулся, отпустил бакенбарды и мохнатые подусники, а волосы его стали сплошь седые. Но тем не менее в сухости его была прежняя полицейская готовность, пожалуй, даже гибкость и сила. Холодный пот прошиб Иноземцева от одного только воспоминания, как этот беспринципный и жестокий чиновник объявил его морфиноманом и отправил в палату для буйных и неопрятных помешанных. Ни единый мускул полицейского врача не дрогнул, ни единой секунды сожаления он не испытал, осудив невиновного. Сжав кулаки, Иван Несторович, уперся взглядом в пол, он весь пылал от желания рассказать князю, кем на самом деле является его психиатр, что никакой он не Розенбах и что здесь находится под липовой фамилией.

Он уже был готов сделать это, как вдруг Захо поднялся и любезно позвал всех играть в карты. При коротком невольном взгляде, брошенном Иноземцевым на стол зеленого сукна, при радушном призыве хозяина, выстроилась перед его глазами такая странная последовательность: карты – Ульяна – полиция – доктор Дункан – психиатрическая больница. Тотчас же желание сказать хоть слово о фальшивом психиатре и его возможной миссии при князе у Иноземцева напрочь отпало. Язык его, глупый язык Ивана Несторовича, глупая его голова, а вовсе не доктора Дункана повела по кривому пути. Вот что тогда его заставило самому себя сумасшедшим объявить? Зачем преждевременные выводы делать, зачем быть таким поспешным, горячим, зачем нос свой совать куда не следует, говорить что первое в голову придет? Пора бы, Иван Несторович любезный, взрослеть, помудреть, пора бы прекратить бежать от мира, научиться не отзываться на каждое его невольное проявление, как водород на соприкосновение с воздухом, или взрываться, подобно рубидию, который невольно окропили водой.

Сидя в кресле и сжимая хрустальный фужер с такой силой, что шампанское в нем готово было закипеть, Иван Несторович не сразу услышал, что господин Захо звал играть в карты и его.

– Нет-нет, благодарю, – проронил Иноземцев. – Я понаблюдаю.

– Вы что же, не знаете трынки? Не говорите, что не знаете, ее все знают. Идете, идемте, любезный, нас и без того мало, игра рискует стать скучной.

– Я не могу… – начал было Иноземцев и вдруг выпалил: – Я не умею играть честно.

– Не умеете играть честно? – удивился грек и бросил невольный взгляд на гостей. Все заулыбались, не исключая даже князя. – Вот так заявленьице! Я прежде не встречал подобной честности. Все равно идемте, мы будем очень зорко за вами следить и не дадим сжульничать.

– Вы не заметите этого.

– Не заметим? Даже так? Вы мастер интриговать! Теперь-то мы вас не отпустим, доколе вы не покажете своего мастерства.

Иноземцев оставил бокал, подошел к игорному столу, на коем уже положили фишки, блюдца для марьяжа и запечатанную в бумагу колоду. Он бесцеремонно, и даже как-то нервно, распечатал ее и стал перетасовывать. И делал это не хуже Ульянушки.

Гости замерли на него глядючи, у некоторых брови поползли вверх.

Однажды, решив открыть для себя, как работают карточные фокусы, для чего ежедневно, будучи как-то в Петербурге, посещал игорные дома, наблюдая за шулерами, Иноземцев нашел в этом не свойственной благонравственным людям роде занятий особое успокоение. Более того, обнаружил и в себе талант обращаться с колодой довольно ловко. Уличные балаганщики охотно обучали его за звонкую монету, как в свое время обучили и Ульяну. Было время, когда страстно захотелось удивить фокусом госпожу Бюлов. По глазам ее, сверкнувшим завистью, было видно, что Иван Несторович преуспел.

С тех пор в кармане пиджака Иноземцева всегда имелась старая затертая колода, та самая, которая легла на стол в гостинице «Брайденбахер Хоф» рядом с письмом Ромэна, та самая, которая удивила его Ульянушку. Иноземцев хранил ее как реликвию, украдкой брал в руки. Это усмиряло сердце. Внутренний зверь, по частям съедавший душу, будто завороженный, прекращал свои неистовые терзания, становилось спокойно и безразлично. И только черное и красное перед глазами, черное и красное.

Так и сейчас. Карты скользили меж пальцами, наступало душевное успокоение. От сердца отлегло. Иноземцев даже решил порадовать гостей каким-нибудь простым фокусом.

Он вздохнул, усмехнулся как-то безнадежно, удрученно, затем велел Захо выбрать две карты и, не показывая их достоинств, перемножить числа. Хозяин выбрал, тотчас перемножил. А Иноземцев, пока тот шевелил губами и писал маленьким грифелем на салфетке, уже успел разложить на столе другие несколько карт, при перемножении очков коих получилось то же число, что у Захо.

– Мистика! Повторите еще раз, будьте так любезны, милостивый государь.

Иноземцев засучил рукава фрака до самых локтей и повторил фокус четыре раза. Все четыре раза произведение чисел карт гостей совпадало с произведением чисел карт, выкладываемых Иваном Несторовичем. Действия его сопровождались аплодисментами и восхищенными междометиями Обухова, который стал прямо за спиной доктора и не спускал с того глаз.

– Вот видите, нельзя мне играть в трынку, – пожал плечами доктор.

– Где вы научились этому? – воскликнул грек.

Тот улыбнулся, даже покраснел, но не ответил и перешел к другому трюку. Вынул из колоды обе черные дамы.

– Все полагают, что дам в колоде четыре, – проронил он каким-то странным загадочным тоном заправского фокусника. – Но это одна и та же дама. Только маски у нее разные.

И отдал их Захо, который с детской наивностью вперил изумленный взгляд сначала в даму треф, потом в даму пик, надеясь, верно, сыскать заявленное сходство. Продолжая улыбаться, Иноземцев стал медленно выкладывать остальные карты друг на друга рубашкой вниз, велев остановить его в любое время и вернуть трефовую даму в колоду, поверх нее опустил оставшиеся карты, пиковую положил самой последней и протянул князю, дабы тот сдвинул шапку.

– Рядом с трефовой лежит червонная дама, а с пиковой бубновая, – вновь не сдержав улыбки, проронил он.

Захо поспешно взял колоду и стал искать черные дамы, рядом с коими увидел и красные, причем в той комбинации, что назвал Иноземцев. Как красные дамы оказались рядом с черными – неведомо, ибо грек прежде заприметил, что трефовая лежала между валетом и девяткой, а пиковую он положил на короля.

– Кто вас научил? Вы ведь… врач!

– Вам лучше не знать эту особу, что меня этому научила. Она, поверьте мне, почище всякой холеры. У нее много масок. Она, как треф, надменна, как пик коварна, как дама червей смотрит порой с искренней любовью и будто дама бубен может вполне навести на вас приворот, – ответил Иноземцев, в руке которого по очереди исчезли все четыре дамы, ровно в том порядке, в котором он их называл. А потом, махнув пустыми ладонями перед зрителями, добавил: – Не поддавайтесь же ее чарам никогда, – и достал дам из нагрудного кармана Обухова, присоединив их к колоде.

Обухов отшатнулся, схватившись за карман, как хватаются за сердце при приступе.

– Впервые встречаю хирурга, ловкость рук которого столь поразительна, – вставил Филатов. – Если случится надобность в какой-либо операции, не дай, конечно, бог, впредь буду обращаться лишь к вам.

– Удивите нас еще, просим-просим! – настаивал Зубов, впервые увидевший, как на лице Иноземцева расцвела улыбка, каким детским счастьем искрились его глаза. – Велите, Дмитрий Николаевич, дочек моих позвать.

– Пусть доктор удивит нас за трынкой, – предложил князь, движением руки останавливая доктора, который было уже сам собирался отправиться за девушками.

– Ваше высочество желает, чтобы его обчистили как липку? – рассмеялся Обухов. – Ваше высочество очень смелы.

– Вы будете жульничать, Иван Несторович? – спросил Захо и покраснел, ибо вопрос вырвался у него против воли, до того он был поражен способностям доктора.

Иноземцев вошел в роль фокусника и сам того не заметил, как легко и свободно стало дышаться среди людей.

– Да, – весело кивнул он. – Если вы меня не поймаете на этом.

Но при всем азарте он тем не менее надеялся, что сегодня его минует участь игрока. Прежде он никогда не пробовал жульничать, он никогда и не сидел за игральным столом, хотя знал, как карты незаметно пометить, мог прятать их в рукаве и за шиворотом, упражняясь в этом наедине. Он молил бога, чтобы гости испугались его заявления и поберегли свои капиталы. Обухов был первым, кто наотрез отказался играть с Иноземцевым.

– Нет, я – пас, – воскликнул он, – у доктора карты в руках как живые. Я видел хороших шулеров, но чтобы так проворно… Нет, увольте, Дмитрий Николаевич, сегодня я воздержусь от трынки. Господин Иноземцев сердца током пронзает, кромсает вены, что для него карты.

Остальные весело расселись, даже неповоротливый Бадальмухаметбаев. Иноземцев опустился на стул, ощутив себя вдруг поверженным и уничтоженным, улыбка счастья сменилась кривой гримасой отчаяния. Он никогда бы не смог и не стал не то чтобы жульничать, но употреблять карты в ином, кроме фокусов, виде. Эти тридцать шесть картонных картинок были для него своего рода святынею, памятью о его неудавшемся супружестве, которую он не желал осквернять.

– Бога ради, – проронил он, ерзая и краснея, – я не могу играть. Разгневаю карточных демонов, ей-богу, нет…

Иноземцев недоговорил – снизу, с первого этажа, раздался чудовищный грохот, заставивший всех в ужасе замереть: разбилось стекло, следом другое, третье, повалилась жестяная посуда, жалобно тренькнули все разом музыкальные инструменты, будто кто на них обрушил гигантский молот. Распахнутые от жары и духоты окна хорошо пропускали каждый звук погибающих от странной, неведомой катастрофы товаров и прилавков магазина.

На мгновение всем показалось, что началось землетрясение, это было частым явлением в Ташкенте. Для землетрясения характерно изрядное дребезжание пола и покачивание люстры. Но люстра не шелохнулась, а шум с первого этажа даже усилился и отчетливо среди грохота прозвучали один за другим три выстрела.

Через мгновение стеклянные двери залы с силой распахнулись, полетели в разные стороны осколки, влетел ополоумевший приказчик господина Захо.

– Зверь! – проронил он, остановился на середине и рухнул в обморок, лицом тяжело ударившись о мраморный пол, будто ему кто в затылок выстрелил.

Бесшумно переступая лапами, вслед за приказчиком в дверной проем вошел самый настоящий тигр. Игроки и опустивший газету психолог застыли с обескровленными, вытянутыми лицами.

Осторожно, минуя битое стекло, хищник прошел мимо потерявшего сознание приказчика, вернулся, обнюхал его голову, потом повел мордой по воздуху, издав какой-то булькающий утробный звук. За дверью послышался топот, тигр прижался телом к полу, все думали, будет прыгать. Но ввалилась целая орава грязных сартских разбойников – человек девять-двенадцать, наверное. Все сплошь в халатах, но в добротных до блеска начищенных сапогах, с кривыми саблями наголо, у иных ружья, пистолеты были за кушаками. И только один держал в руках нагайку – невысокого росточка, в болтавшемся на худом теле полосатом халате, лицо его по самые глаза было замотано концом чалмы, впрочем, как у остальных членов шайки. Он вышел на середину, тигр выжидающие смотрел на своего хозяина, бил хвостом, но подать голоса или двинуться все же не смел.

Иноземцев с болью в груди узнал старого знакомца – хозяина Юлбарса, по стати узнал, по надменным манерам.

Атаман тоже, видимо, узнал доктора. Он медленно приблизился к Иноземцеву, склонился к лицу и тихо прошептал:

– Играете, Иван Несторович? Играйте, играйте. Только выигрышем потом сумейте распорядиться достойно.

Голос принадлежал Ульяне.

Она развернулась, махнула шайке рукой, тигру – нагайкой, выкрикнула что-то на туземном, изменив голос, и все дружно исчезли за стеклянными разбитыми дверьми.

Через минуту, очнувшись от наваждения, Иноземцев спрашивал себя – не почудилось ли ему только что это? Не был ли он настолько перепуган, что вообразил, что атаман к нему по-русски обратился, да еще и Ульянушким голосом и в ее любимой игриво-угрожающей манере.

Сердце его при этом с каждым ударом все больнее билось, пока не зашлось барабанным боем, пришлось подняться и расширить проклятый галстук. Стул позади него упал, от резкого грохота, нарушившего тишину, все разом вздрогнули. Тут гости бедного, потерянного господина Захо словно ожили, перестали изображать, кто героев «Ревизора», кто мраморные статуи, краска постепенно стала возвращаться их лицам, они зашевелились, кто-то опустил голову на руки, кто-то тоже, как Иноземцев, стал судорожно рвать на себе узел галстука. Только князь сидел неподвижно и улыбался краем рта. И было в выражении его лица что-то зловещее, казалось, он и не заметил, что минуту назад в комнате побывал огромный хищник, или ему столь опостылела жизнь, и внутренне он страстно желал, дабы тот с ним расправился.

– Вот тебе и шкура, – проронил Филатов, веривший самаркандским слухам о том, что Юлбарс пугал всех обыкновенной шкурой. – Зверь так себе, еще молод, но плешив. Видать, осенняя линька.

– Господи боже! Какая линька? – стонал Захо, хватаясь за голову. – Что с моим магазином? Что же там произошло? Что сталось с моим магазином?

– Живыми остались, и на том спасибо, – отозвался Обухов. – Пойти бы посмотреть, где Антонина и Виталина, и паренек туземный. Не испугались ли? Голосов их не было ли слышно?

– Приведите в чувство приказчика моего! – продолжал верещать Захо, мечась из стороны в сторону. – Андрей Михайлович, Иван Несторович, Иван Яковлевич! Кто-нибудь! Ну?

Иноземцев ничего не слышал и ничего не видел перед собой, его бил озноб. Какое-то время он стоял точно заговоренный, глядя в одну точку, а потом стал вдруг пятиться назад, неминуемо шагая к распахнутому окну, силой вцепился за воротник, остро ощущая нехватку воздуха, точно себя вновь на кладбище ощутил – в холерные дни его мучили эти неприятные сердечные приступы.

Тут произошло еще более невероятное. Полицейский доктор оставил свою газету, вдруг бросившись не к распростертому на полу приказчику, а к Иноземцеву.

– Успокойтесь, успокойтесь, – сквозь зубы говорил Дункан, протягивая руки, точно собирался того задушить. Иван Несторович не успел отшатнуться, как пальцы доктора оказались под его подбородком и плотным кольцом сжали горло.

– Что вы делаете? – мгновенно приходя в себя, вскричал Иноземцев и стал отчаянно вырываться.

– Вы приведете в чувство приказчика? – так же криком ответил Дункан, резко отдергивая руку. – Или лишний раз свою бесполезность проявите?

Иноземцеву показалось, что психиатр был готов убить его. Он стоял вплотную у окна, одно движение Дункана, и полетел бы вниз со второго этажа. В глазах его ясно читалось намерение покончить с внезапным свидетелем.

Механически, пребывая в двойном смятении, доктор вырвался на середину залы и занялся приказчиком. Остатки ночи пролетели как несколько болезненных секунд. Он не понимал, что делает, о чем говорит, он не вполне понял, что произошло, действовал словно автомат, но вполне слаженно. И даже взял на себя ответственность поместить беднягу, которого хватил удар, в одну из палат госпиталя. Очнулся Иноземцев, когда за окном уже синел рассвет – было утро. Не чувствуя ног, он отправился в свою казенную квартиру.

Глава IX. Хозяин Юлбарса открывает свое инкогнито

Иноземцев поднялся, открыл дверь, миновал прихожую и вздрогнул: в одном из кресел, напротив генератора, по-прежнему с газетой в руках сидел этот злой гений – психиатр князя из Департамента, Розенбах-Дункан. Потом вспомнил, что Николай Константинович изволил доставить уснувшего мальчика домой, пока доктор хлопотал о приказчике Захо, порывисто стал крутить головой – Давид, слава богу, мирно спал на кровати. Переведя взгляд на психиатра, Иноземцев вспомнил, как тот потянулся в суматохе к его горлу. Просыпалось от потрясения сознание, просыпалось тело. И ужасно вдруг заболело слева под скулой, рука потянулась к саднящему горлу, Иноземцев нащупал гематому, довольно приличную гематому.

– Вас привести в чувство сложнее, Иван Несторович, чем этих самых чувств лишить. Уж простите, – послышалось из-за газеты.

– Вы собирались пережать мне сонную артерию? – прошептал Иноземцев и закашлялся. – Вы поняли, что я вас узнал, вы меня убьете…

– Разумеется, нет. Была б такая надобность, убил бы прямо в зале у Захо.

– Вы замешкались.

– Я не из таких. Не замешкал бы, убил бы молниеносно, ни хозяин бы не заметил, его магазин потерпел массу убытков, никто бы другой. Вы ведь задыхались и руками махали, все равно, что припадочный. Все подумали, что приступ начался. Что оставалось делать? Я, между прочим, доставил вашего протеже домой целым и невредимым. Вы поди о ребенке-то и вовсе позабыли. И что я слышу вместо благодарности?

Иноземцев недоверчиво покачал головой и покраснел от ярости.

– Что вам от меня нужно? – выпалил он, прекрасно понимая, что ни толики благородства не было в столь странном жесте фальшивого психиатра.

– Да, есть одно дельце, – тот невозмутимо продолжил.

Говорил он все это время, а газету держал высоко поднятой. Иноземцев даже сделал шаг, чтобы вырвать газетный лист из рук негодяя. Но не осмелился.

– Вот и решил случаем воспользоваться, остался вас дожидаться. Обмолвиться словом, Иван Несторович, хотел бы. Настоятельно просить то бишь. Чтобы не вздумали где-нибудь проговориться, что мы знакомы.

С достоинством отдернув полы фрака, Иноземцев с вызовом взглянул на психиатра:

– Неужели вы подумали, что я стану…

– Молчать, – грубо прервал его полицейский врач, опустив наконец свою газету, дав возможность Иноземцеву хорошо разглядеть свое лицо и убедиться, что пред ним действительно тот самый Дункан из Департамента полиции. – Да, вы будете молчать, поскольку то, что намереваетесь открыть князю, он и без вас знает. Неужели за пять лет, которые он провел в моем обществе, он не догадался, кем послан его лечащий врач?

– Но князь – не сумасшедший! – вспылил Иван Несторович.

– Вы знакомы с ним один вечер, – напомнил Дункан.

– Вы готовы обвинить в полоумии любого, кто вам неугоден! – продолжал яриться Иноземцев, но вдруг, осознав, что ему не по силам сдвинуть этот камень, замолчал, глядя в пол.

– Почему Розенбах? – спросил он отрывисто. – Знавал я одного Розенбаха, выходца из Петербургской медико-хирургической академии… Он работал с самим Шарко… Выдаете себя за его брата, свата, кузена? Конечно же, при князе должен состоять только именитый психиатр. А я ведь тоже весьма интересовался психиатрией, пока сам не оказался в психлечебнице. По вашей вине. Вы продержали меня в заточении шесть долгих месяцев. Я был невиновен! Теперь ваша жертва – князь?

– Бросьте, доктор, считать себя нормальным человеком. Вы, Иноземцев, самый настоящий буйный пациент, которого опасно оставлять на свободе. Шесть месяцев, говорите вы? Это ничто в сравнении с пятью годами здесь! Пять лет я провел среди песков, мучаясь от жары, духоты и грязи. В этом имеется и ваша вина. Заморочили полиции голову вместе с этой вашей бюловской девицей. И я весьма удивлен, встретив вас здесь, а не в заключении или на каторге. Но если мне понадобится вновь упрятать вас в психлечебницу, поверьте, это большого труда стоить не будет.

– Это еще почему?

– Посмотрите вокруг себя, Иноземцев, оглянитесь. Этого достаточно, чтобы надеть на вас смирительную рубашку, – парировал психиатр, потом достал хронометр из кармана жилетки и щелкнул крышечкой. – Ваши часы врут, вам это ведомо? Два с четвертью разница с истинным временем.

Невольно Иноземцев глянул на большие настенные часы.

– Это из-за магнитов, – объяснил он.

– Кому придет в голову жить среди такого хлама! В воздухе повис чад от кислот и эфиров. Всюду раскуроченные приборы, зачем-то швейные машинки, на столе – сомнительные колбы, выжженные пятна, по полу разбросаны инструменты, книги брошены прямо в раскрытом виде, страницы их измяты и перепачканы в какой-то черной жиже. Я испортил свой новый ботинок, наступив на гвоздь, и, кажется, даже поранился! Черт знает, что такое… А что это за ящик с вращающимися колесами и велосипедом, все стены которого исписаны непонятными символами? Содом и Гоморра!

Иноземцев окинул свое жилище понурым взглядом. Когда он заселился, комната была чистой, с застланной кроватью, благоухающими занавесками на окнах, на полу лежал ковер. Ныне ковер был свернут в трубу, повален поперек, как бревно, и служил Иноземцеву скамейкой. Когда необходимо было собирать детали быстро, не отходя от коробки с магнитами или от велосипеда, он садился на него. На окнах не висели занавески, Иван Несторович изорвал их на тонкие полоски, чтобы использовать для гигроскопичных прокладок, пропитанных электролитами, которые он укладывал меж цинковыми и медными пластинками своей гальванической батареи. Занавески были из чистого хлопка, такого прочного и добротного качества он не нашел ни в одном магазине Ташкента, а ждать заказа не хотел. На полу и вправду совсем не было никакого свободного для передвижений пространства, разве только от двери к креслам и к кровати шла узкая в два ботинка шириной тропинка. А письменный стол был покрыт бурыми и белесыми пятнами.

– Это вовсе не Гоморра, господин Дункан, – с достоинством ответил он. – Это обитель ученого. А это, – Иноземцев указал на коробку, – динамо-машина, электромагнитный генератор тока. На стенах его вовсе не непонятные символы, а расчеты. И служит она для… для стимуляции сердечных сокращений, между прочим.

Иноземцев сказал первое, что пришло в голову, не хотел дать себя в обиду психиатру, уж слишком заносчивому и непреклонному в своих суждениях, а получился намек на интересную теорию. И его разгневанное лицо внезапно озарила сияющая улыбка, при взгляде на которую Дункан невольно вздохнул и даже возвел очи к потолку. Иноземцев заметил это движение в лице психиатра, но видит бог, чего ему стоило остановить поток мыслей, лавиной вдруг ринувшихся в сторону любопытнейшей идеи о стимуляции сердечной мышцы. Он лишь на мгновение задумался, опустив взгляд, почесал переносицу под очками, но тотчас вскинул подбородок и воинственно скрестил руки на груди.

– Кто вам дал право называть мои научные изыскания бредом? – продолжил он. – Я занимаюсь важным делом. Люди торопят меня…

– Занимайтесь вашими изысканиями сколько угодно, Иноземцев, – нервно одернул его психиатр. – Мне глубоко начхать на ваш генератор. Я пришел предупредить, чтобы не смели говорить с кем бы то ни было, ни тем более с князем обо мне. Поверьте, вы сделаете и ему и себе только хуже. Николая Константиновича будет ждать новое место ссылки, а к Ташкенту он успел привыкнуть, очень крепко прикипеть душой, как вы заметили, вас – в меньшем случае – очередной конфуз, а в худшем – четвертый этаж больницы Святого Николая Чудотворца. Что касается меня… Насолить мне таким образом будет только мне же на руку. Быть может наконец отзовут обратно в Петербург.

Он нервно сунул газету под мышку и, нещадно распихивая по полу детали швейных машинок, вышел, хлопнув дверью.

– Ну и дела, – проронил Иноземцев. – Он меня хотел убить… А Бюловка эта – действительно место ни дать ни взять мистическое. И Делина, и Заманского, да еще и Дункана низвергла в бездну таких неприятностей. Хочешь не хочешь благодарить бога начнешь, что мое положение куда более счастливым оказалось. Да и дьявол с ними со всеми! Итак, что у нас с сердечными сокращениями. Хм, напряжение, выдаваемое сердечными сокращениями, мы знаем. Плюс-минус на стимуляцию… Так же ведомо нам и то, что сердце лягушки можно остановить с помощью воздействия тока. Стало быть, его можно усмирить. Маленькая толика напряжения, совсем крошечная, может оказаться настоящим спасением. Знать бы только, какова должна быть сила тока, воздействующего на… скажем, сердце при желудочковой тахикардии, чтобы… успокоить его.

Иноземцев невольно опустился в кресло, прижав руку к груди. В мыслях промелькнуло провести опыт на себе.

– Нет-нет, – проронил он. – Хотя бы раз на лягушке надобно…

Тут Давид заворочался, поднялся, видать, разбуженный громкими выкриками обоих докторов. Сонно потер рукой сначала один глаз, потом другой.

– Доброе утро, Давид, – поприветствовал его Иван Несторович. – Айда завтракать, а потом на охоту.

– Охота? – выдохнул мальчик, всем своим существом поддавшись вперед. – Стрелать? Рушье?

– Нет, не ружье. Сачок. Лягушек будем ловить на Саларке в камышах.

Спасительная теория электростимуляции напрочь вытеснила из головы доктора все мысли о ночном происшествии у господина Захо, о визите доктора Дункана и об его угрозах, об Ульяне он и вовсе не вспомнил, забыл ее, как сон.

Все свободное время стал отдавать гальванической батареи, прикрученной к широкой доске. Полностью разобрал ее, хлопковое сукно уже было разъедено кислотой, медь и цинк пришли в негодность, но на днях должен был наконец прийти его заказ в магазине Дорожнова. Теперь он не станет собирать вольтов столб таких размеров, способный выдавать ток одного напряжения. Он соберет несколько батарей и, соединяя их последовательно, сможет регулировать напряжение, чтобы с помощью одной такой машины можно было и заставить умолкнувшее сердце биться вновь, и, напротив, усмирить его, если то требуется. Но чтобы иметь большой диапазон, столбов лучше сделать сразу достаточное количество – к примеру, двадцать, высотой в полметра. Тяжелая штука получится, зато электродвижущая сила установки будет от десятка вольт до двух тысяч.

Работая, он не замечал, что творилось вокруг. А Ташкент стоял на ушах из-за появления Юлбарса в лавке Захо. Дмитрий Николаевич лишился одного своего служащего, другой был ранен, приказчика оставили в госпитале. Из товара не было украдено ничего, а вот денег – наоборот, одиннадцать тысяч рублей, все до единой копейки, что имелось на тот день в большом несгораемом сейфе французской фирмы, ловко вскрытом с помощью отмычки. Шайку бандита не удалось нагнать, они умчались в сторону Чимкента, где, вероятно, укрылись в горах. Одного из них при погоне ранили. Но это все, что смог сделать поднятый среди ночи отряд казаков из ташкентского гарнизона. Каким-то чудесным образом разбойники перебрались через реку и исчезли на другой стороне. Солдаты, бросившиеся следом, едва не потопили своих лошадей. Возможно, это было какое-то подводное навесное сооружение, которое бандиты просто обрубили за собой.

Через день в газете «Туземная» появилась статья о том, что в реке Бадам нашли плетеный из досок и канатов мост, утопленный на фут в воде, такой же конструкции сооружение нашли и в реке Зеравшан, неподалеку от Самарканда.

– «… банда Юлбарса непредсказуемо изобретательна, что наводит на размышления – она состоит не только из туземцев». Это настоящее бедствие, – добавил от себя Зубов, закончив чтение газеты. Иноземцев при этом слышал лишь пару обрывков фраз, один раз поднял голову, когда доктор упомянул раненого.

– Ранен? – машинально спросил Иноземцев. – Как сильно?

– Здесь не указано, но лучше бы смертельно, – воскликнул тот.

На какое-то мгновение Иван Несторович ощутил смутное, необъяснимое беспокойство, нахмурился, пытаясь в глубинах подсознания отыскать, отчего это так неприятно засвербело в груди, но потом снова принялся пропитывать с помощью шприца кислотой сукно. Сегодня вечером он собирался остаться в госпитале, в коробке на шкафце с инструментами, шурша, прыгали несколько лягушек, которых для него отловил Давид. Несмотря на то что мальчишка был ограничен лишь одной рукой, он ловко забрасывал сачок, наваливался на него всем телом, а потом прижимал к груди и складывал пойманную добычу в жестяной короб из-под сахарных пряников, таких было полно в магазинах, ярких, расписных. Забавно было наблюдать за процессом его охоты, он сам был как большой лягушонок. Иноземцев едва поспевал подставлять ему коробку.

Стемнело, госпиталь погрузился в тишину. Иноземцев остался возиться с батареями, освещенными тусклым светом керосиновой лампы (в Ташкенте не только об альтернаторе Ганца не слышали, но не было совершенно никакого, даже городского электричества), пробуя и так и эдак соединить их, чтобы получилось последовательное соединение. Изоляция на проводах истончалась, и иногда он ощущал, как неприятно пронзало пальцы током, от паров кислот немного кружилась голова и мутило, от согбенной позы – ныл ушибленный затылок.

Со вздохом Иноземцев распрямился, потер шею, поднялся, чтобы открыть окно, выходящее на Госпитальную улицу. Стоял конец сентября, ночами было прохладно, и уборщицы перед уходом тщательно закрывали все окна первого этажа, делалось это скорее из соображений безопасности, ввиду недавнего нападения на магазин Захо.

Но едва Иван Несторович коснулся рамы, как та распахнулась сама. И вовсе не порыв ветра способствовал сему волшебству. В раскрытое окно на него глянули дула двух пистолетов, следом к пистолетам присоединился кончик бухарской изогнутой сабли.

– Нари тур, қоч![23] – приказали ему. Иван Несторович понял без перевода и стал пятиться назад, машинально подняв руки вверх.

На подоконник один за другим взобрались пятеро человек, все дружно наставили на бедного дрожащего доктора свое оружие, шестой остался сидеть на подоконнике, он принял на руки какую-то ношу со стороны улицы, ловко перекинул ноги внутрь лабораторной комнаты и двинулся к кушетке, стоявшей справа от окна.

«Раненый сарт, – подумал Иноземцев, провожая взглядом разбойника, бережно опустившего ношу на кушетку, – о котором писали в газетах».

– Давола уни, – прорычал тот.

Но вдруг раненый оттолкнул своего провожатого, медленно, кряхтя, поднялся и сел, одной рукой придерживал бок, другой опираясь о кушетку.

Потом оторвал руку от халата, всего перепачканного кровью, и вяло махнул бандитам.

– Кетинг!

Но те заворчали, заершились, зашипели, очевидно, возражая своему атаману.

– Кетинг! – грозно повторил тот, и Иноземцева словно током пронзили, ибо ему снова показался до безумия знакомым голос, который старательно видоизменяли. Первое слово незнакомец произнес едва не шепотом, а второе с таким надрывом, что даже бандиты дрогнули, через мгновение исчезнув в раме окна. Тот, кто нес раненого на руках, уходил последним. Прежде чем уйти за остальными, он приблизился и, ткнув Иноземцева кулаком в грудь, проронил что-то по-сартски. Иван Несторович не расслышал слов, но по всему виду разбойника было ясно, что это какая-то угроза, связанная с жизнью или смертью страдающего атамана.

Когда рама оказалась глухо закрытой незримыми руками снаружи, раненый устало плюхнулся обратно на кушетку.

– Ох, наконец-то безмозглые дурни ушли, чтоб им… Как же они мне наскучили! – проговорил тот, стягивая с головы чалму.

Иван Несторович медленно приблизился к незнакомцу, на него смотрело вполне себе знакомое, искаженное страдальческой гримасой загорелое и истощенное лицо Ульяны, обрамленное взлохмаченными, отросшими до плеч волосами, пережженными солнцем.

– Чего уставились? – зло бросила она, продолжая зажимать бок. – Зашить рану надо. У самой не получилось.

Не отрывая взгляда от лица девушки, Иноземцев обессиленно опустился на колени, вцепился в край кушетки и продолжал завороженно глядеть.

– Клянусь, если вы сейчас потеряете сознание, я всажу в ваше сердце один из ваших бистури. Очнитесь уже! Я это, я, настоящая, не призрак.

– Значит, я не ошибся.

Поспешно поднявшись, он придвинул столик с лампой, взял нож и приготовился разрезать одежду вокруг раны.

– Нет, стойте! – отстранилась Ульяна. – Я, что, по-вашему, отсюда голая выйду? Или в вашем белом халате? Не надо портить реквизит, итак уже порван весь и перепачкан.

И закряхтела, стала разворачивать кушак, отбросила край халата, открыв рану. Иноземцев думал встретить огнестрельное, как писали в газете, или сабельный след, в крайнем случае, но бок девушки пересекали три глубоких следа от когтей большого хищника. Бесцеремонно Иноземцев распахнул халат, увидев, что все ее тело было испещрено похожими шрамами, он снял халат вовсе, хоть Ульяна и сопротивлялась, отчаянно шепча ругательства, и забросил его далеко в угол, сопроводив сие действие взглядом, полным упрека. Руки, шея, спина точно были разукрашены сетью тонкого белого рисунка. За ухом содрана часть волос и кожи, но рана уже стала понемногу затягиваться. От носа к подбородку тоже шли три шрама, но два почти незаметных, тонких. Синий, рваный шрам был и на виске.

– Что вы с собой сотворили? – вскричал он, совершенно позабыв об осторожности.

– Тише! – шикнула девушка. – Пожалуйста, не кричите, прибегут сиделки.

– На вас нет живого места! – продолжал возмущаться Иван Несторович, голоса ни на полутон не понизив.

– Так бывает, когда хочешь завести котенка, а он случайно оказывается… эм-м… тигром.

– Случайно? Вы не в своем уме! Зачем было связываться с хищниками? Зачем вы связались с басмачами? Зачем вы отправились сюда?

Ульяна откинулась на кушетку.

– Бошланди! – вздохнула она. – Шейте уже рану, я, между прочим, кровь теряю, пока вы читаете мне нотации.

Три глубоких раны имели следы попыток сшить их сомнительной чистоты и сомнительного происхождения нитями, перепачканные в засохшей крови клочки которых торчали в разные стороны. Иноземцев поразмышлял некоторое время, разглядывая их края, потом поднялся и пошел к двери.

– Куда вы? – взмолилась Ульяна.

– За эфиром.

– Не надо, пожалуйста. Я потерплю! Я сама себя шила, а уж вас потерплю.

Он вернулся. Потерпит? Ну, пусть терпит, сама виновата! И трясущимися руками скорее из-за гнева, чем от потрясения, стал собирать инструменты рядом с лампой.

Удивительной девушкой была Ульяна Владимировна Бюлов. Иноземцев выдергивал пинцетом нити, чистил карболовой кислотой, нещадно прокалывал кожу иголкой, сшивая края, но ни разу она не произнесла ни слова и даже слога, только сопела тяжело и нет-нет вздрагивала.

– А теперь идите и скажите, что я умерла, – проговорила она, когда Иноземцев закончил с перевязкой.

Тот застыл с бинтами в руках.

– Кому?

– Бандитам, которые ждут под окнами.

– Они ждут под окнами?

– Разумеется! Скажите им, что все кончено, и чтобы тигра отпустили. Пусть отвезут его к Амударье. Там я его нашла.

– Я не спрашиваю, как вам удалось найти тигра, но…

– Я все-все вам расскажу, честно! – нетерпеливо оборвала она. – Только сделайте как я прошу. Два слова скажите: «У ўлди» – они поймут. И отдайте мне мой халат с кушаком.

Ульяна поднялась, потянулась к окну и, зацепив рукой край занавески, спряталась за ней. Другой рукой она чуть толкнула Иноземцева в плечо, чтобы тот пришел в себя.

– Как я им это скажу?.. – начал было он, прекрасно зная, что «у ўлди» – значило «он мертв». Не раз Иноземцеву приходилось вслух произносить эти два слова, когда работал в холерной больнице в махалле Кар-Ягды, когда носился с тележкой, груженной хлорной известью, по кладбищам, и каждый раз его пробивала внутренняя дрожь, едва он их слышал.

– Ванечка, миленький, ну не мучайте меня, – взмолилась она. – Это единственный мой шанс спастись! Спасите меня от этих негодяев! Я так устала, так намаялась, я хочу в Париж! Здесь невыносимо…

– Они знают, что вы женщина? – спросил Иноземцев, чувствуя, что не хочет слышать ответа на сей вопрос, невольно слетевший у него с языка.

Ульяна опустила голову. И только одно это движение заставило его похолодеть от ужаса.

– Один знает, – глухо проговорила она. – Но молчит, конечно же… ибо с тигром, кроме меня, никому не справиться. Юлбарс мой, только мой…

Несколько минут оба молчали, Иноземцев стоял точно пригвожденный.

– Я вовсе не собиралась ехать в Туркестан, – проронила она тихо, – но меня по всей Европе преследовали. Я в Бюловке пряталась, они и там нашли, в Сибирь чуть не отправили. Сбежала в Оренбург. А оттуда с купцами сюда приехала. Уж в Закаспии Элен Бюлов нипочем никто бы искать не стал. Прикинулась барышней, которая к своему жениху в Асхабад собралась сбежать, меня и пожалели, взяли с собой. Одна семья, очень добрые люди, дочкой меня называли. И вот…

Ульяна обессиленно вздохнула.

– Сначала я хотела в Асхабаде остаться, но кругом одни военные, без документов мне бы не удалось и часа даже по улицам походить. А подделать бумаги я пока не нашла как… Вечное скитание, страх быть пойманной измотали меня, лишив самого бесценного моего дара – азарта… Я ведь в Бюловке дочку родила… только мертвую. Саввич был моей повитухой. Потому что звать врача было нельзя… Мертвую, но желанную, потому что вашу.

Сердце Иноземцева стало. Не отрывая от Ульяны расширившихся глаз, Иноземцев безвольно опустился рядом.

– Дочку? – слетело с его помертвевших губ. – Когда же?

– Два года минуло. В сентябре то было… Гонялись за мной, совсем загнали, чуть богу душу не отдала. А крошка… Может, так оно и лучше для нее…

Иноземцев онемел.

– Два года… Дочку, – вновь проронил он. – Мою? Ей было бы сейчас два года…

– Простите меня, – прошептала Ульяна и отодвинулась, со стыда голову опустила.

– Нет, – отозвался Иноземцев. Перед его глазами вся жизнь пронеслась. – Это моя вина.

Они долго сидели молча. Иноземцев наконец вернулся сознанием к действительности, но сердце его сковало непреодолимой тяжестью и не отпускало. Он нашел руку Ульяны и с силой сжал ее.

– Почему вы не остались в Асхабаде? – Иноземцев смотрел в пустоту. – Погубили дитя! О какой же грех…

– Здесь все совсем по-другому! – Ульяна подалась к нему. – Вроде хаос, но присмотришься, за всем следят, все у них на учете. Пришлось прятаться в камышах близ Чарджуя, у местных текинцев украла одежду, чтобы если и попасться кому на глаза, то не столь скоро, а папаха хорошо мои светлые волосы скрывала. Оборвышем, ничем не отличающимся от местных, ходила по базарам селений, воровала хлеб и молоко. Несколько месяцев так провела, но быстро наступила зима, и надо было что-то делать. Здесь зимы неприятные, сухие и морозные. Это кажется только, раз летом такой зной, то зимой, как в Африке, нет снега. Черта с два, есть, и еще какой. И холодно, брр, хуже, чем в нашей Бюловке.

Доктор почти не слушал, насилу сдерживая отчаянный вопль. Думал от души его совсем ничегошеньки не осталось, ан нет, оторвался после новости сей горькой громадный ее кусок, оставив кровоточащий скол…

– Вы могли умереть от горячки.

– У меня был Юлбарс.

– Вы могли умереть… – безотчетно повторил тот. Потом вдруг очнулся и перевел взгляд с пустоты на Ульяну. – Откуда у вас этот злосчастный тигр? Где вы его раздобыли?

– Не сердись, Ванечка. Юлбарс жизнь мне спас… В позапрошлом году русские солдаты отстреливали вдоль берегов Амударьи водившихся там тигров. Тигры – народ очень благородный и степенный. Ты их не трогаешь, они тебя не трогают, поскольку человеческое мясо не представляет для них никакого интереса. Людей едят только очень старые и больные тигры. Веками текинцы и сарты, что с бухарской стороны, с тиграми довольно ладно уживались. Животные эти столь деликатны, что просто так не нарушали покой своего старшего брата, поскольку не ждали от него опасности. Человек мог прийти к реке за водой и не заметить тигра, притаившегося в камыше на расстоянии вытянутой руки. Сколько раз так было, – чуть улыбнулась Ульяна. – Забавно! Справа – я, слева – Юлбарс, а посередине какая-нибудь текинская девочка с ведром. Но, увы, когда пришли русские и стали натыкаться то там, то здесь при строительстве железной дороги и мостов на больших полосатых хищников, приняли решение один раз и навсегда очистить эти места от опасного зверя. А они огромные, здешние тигры, не чета тому, что сидит в клетке петербургского зоосада. Вон, Юлбарсу год с небольшим всего, ну ладно, почти два, а выглядит каким!

Существование туземцев не доставляло животным никаких неудобств, туземцы на «ты» с природой, но наши принесли в эти края цивилизацию и технический прогресс, шумный и суетливый. Животный мир встрепенулся и повел себя агрессивно. Я нашла Юлбарса молочным тигренком осенью. Его и еще двух его сестричек. Они были столь малы, что каждый мог уместиться у меня в ладонях, два-три фунта весили, не больше. Я для них козье молоко воровала, поила с помощью губки. Сестрички продержались несколько недель, ох, как же мне бедняжек было жаль, они ослабли, глазки их слипались, а в одно утро я нашла обеих мертвыми. Юлбарс крупнее и сильнее оказался. До самой зимы я кормила его молоком, а потом пришлось таскать кур в аулах, так еще и ощипывать их самой. Как мамка для него, ей-богу, и до сих пор так! Охотиться он не умеет, а ежедневно съедает целую козлиную тушку или нескольких кур. Но ведь, наверное, еще не поздно, правда? Мы отпустим его близ Чарджуя?..

Ульяна осеклась. Видно, что сама себя уговаривала, и нисколечко не верила в собственные детские предположения. Вздохнула, всхлипнула, проронила какое-то басурманское ругательство и заговорила вновь:

– А потом мы наткнулись на бандитов. Вернее, они нашли нас и собирались убить, но я немного знала язык, перебежками бывая в Чарджуе и Асхабаде, пока мой питомец лазал по камышам. Я показала им, что тигр дрессированный. Несколько трюков Юлбарс выучил, смешно валился набок, вставал на задние лапы, я даже могу сунуть ему в пасть руку и пощекотать язык.

Тут Ульяна перестала всхлипывать, улыбнулась сквозь слезы и даже захлопала в ладоши.

Иноземцев сжал челюсти, прикрыл веки, ощутив, как непреодолимо стиснулось и похолодело сердце. Это надо же – руку тигру в пасть, ну что за ребенок! Известно, почему вся в шрамах, небось только и делает, что дразнит кошку. Но Ульяна не заметила укоризны в лице доктора, продолжала рассказывать со всевозрастающей живостью:

– Из такого члена шайки можно извлечь много пользы, водить его на поводке для устрашения. А Юлбарс у меня – кровь с молоком, ух! Выглядел уже тогда довольно внушительно. Я старалась его баловать, порой даже угоняя из стада целую корову. Благо этого добра по берегам Амударьи достает. Вот так Элен Бюлов из импозантной воровки и авантюристки европейского масштаба стала… черт знает кем. Но кошка не может питаться листьями камыша! Если тигра не покормить, он может обезуметь и даже накинуться на меня. Хотя чаще всего я получаю от него царапины, когда он доволен и играет. Мы даже, бывает, спорим и ругаемся. И смотрит Юлбарс так же укоризненно, как вы, Иван Несторович.

– Ульяна, Ульяна, – вздохнул он. – Какая же вы невыносимая выдумщица! О, если бы я не видел своими глазами этих ваших шрамов, то не поверил ни единому слову. Ручной тигр – это невероятно!

– Но я смогла это! – Глаза Ульяны загорелись еще большим озорством. – У меня есть свой, живой, настоящий тигр. Правда, он теперь не только мой. Юлбарс привык и к бандитам, хотя сначала мне с большим трудом давалась дрессировка. Приходилось связывать, воровать хлороформ из аптек, порой его могли застрелить за непослушание, а заодно и меня, но кропотливыми усилиями мне удалось его подчинить, причем слова я для команд подбирала только туземные. Он слушался меня. Бандиты были из долины, из Ферганы, язык которых проще текинского, мягче, и я его быстро усваивала. А когда более-менее могла объясняться с ними, мне пришла идея организовать их род деятельности, грабить по всей науке и с забавами. Ну, не смотрите на меня так, Иван Несторович, мне было скучно! И потом… ведь эти дурни нападали на всех подряд, а я научила их обувать только богачей, которым не мешает иногда пощипать перышки. Ну? Разве не так? Я показала, как можно обворовывать обманными спектаклями, мол, будем отвлекать волшебной пери в белых летящих одеждах идущие караваны или завлекать, уводя с пути, а потом грабить. Тигр на привязи всегда действовал безотказно, люди от одного его присутствия, словно заколдованные, замирали. И мы могли обойтись небольшим количеством выстрелов, да и шума меньше. Каждый раз я придумывала что-то новое и занимательное, мои сартские ученики были в полном восторге! И ни разу мы не попались. Хорошо укрываться в горах, где есть пещеры, в пустыне…

Вдруг она замолчала, стала прислушиваться.

– Подозрительно тихо за окном. Но они не ушли и не уйдут. Я у них ведь теперь на вес золота. Без меня и тигра они станут простыми басмачами, а не легендарной бандой Юлбарса… Я не хочу обратно!

Проговорив это, Ульяна закрыла лицо руками и заплакала. Ивана Несторовича словно током пронзило, впервые он видел, как она – всегда задиристая, бойкая, озорная, – вдруг сжалась в калачик и плакала, как ребенок. Порывисто Иноземцев прижал ее к себе, стал успокаивать, волосы гладить, она всхлипывала, долго не могла прийти в себя, хотя силилась задушить в себе слезы. Как бы хотелось Иноземцеву, чтобы это вновь была игра, ее театральные выплески. Но то была не игра. Ульяна стала заложницей самой настоящей банды.

Не в силах совладать с собой, она начала злиться, оттолкнула доктора, прижалась к стене, притянув к себе колени.

– Да, да, верно сказали! Это вы во всем виноваты! – зло процедила Ульяна сквозь сжатые зубы. – Ненавижу вас! Вы на меня всех натравили! Негде мне теперь примкнуться, даже месье Эйфель отвернулся.

Иноземцев от чувства стыда был готов провалиться. Он опустил глаза и молча слушал.

– Зачем вам этот Бармен понадобился? Зачем вы продали замок в Берри? Нам так было хорошо там. Зачем отправились в Петербург? О, только я допустила мысль начать степенную жизнь, в вас словно бес вселился!

– Не гневайтесь, швы разойдутся, – попросил Иван Несторович.

Ульяна раскраснелась еще больше, глядя на него испепеляющим взглядом, стала пыхтеть как паровоз, не зная, куда деться от отчаяния, пока, в конце концов, не влепила Иноземцеву пощечину, которую он стойко снес. Он поймал ее руку, прижал к груди; она же стала рваться, отнимать.

– Простите меня, простите, Ульяна! – Иван Несторович порывисто бросился на колени. – И вправду в меня словно бес тогда вселился, не хотел вам зла, я был сам не свой. Дня не проходит, чтобы я не испытывал мук совести. Я очень… очень раскаиваюсь. Простите меня, ну бога ради!

– Бог и простит, – отрезала Ульяна. Она долго молчала, а потом, смягчившись, добавила: – Я знаю, что вы не со зла… Вы добрый и глупый, Иван Несторович! За это я вас ненавижу и люблю. Я даже обидеться на вас толком не смогла. А когда увидела на вокзале Асхабада, страшно обрадовалась, подойти хотела, обнять, расцеловать. Но побоялась, что вы еще не остыли, вдруг пожелаете, чтобы меня снова упекли за решетку. И тогда я решилась на то, о чем давно мечтала. Ограбить целый поезд. А узнав, куда вы направляетесь, еще и спасти вас от опасности. Ведь холера в Ташкенте была масштабная.

Иноземцев поднял на нее глаза.

– Остров Барсакельмес, – прошептал он, вспомнив про пещеру. – Я был там, в пещере с сокровищами?

Ульяна расплылась в довольной улыбке, и глаза ее, недавно полные слез, снова заискрились озорством.

– В моей пещере, – подбоченилась она. – Это самое укромное место во всем Закаспии, во всем Туркестане – мой собственный Барсакельмес. Там такие пещеры, такие лабиринты, что просто ух!.. О нем не знает никто, даже мои сорок разбойников. Я и Юлбарса туда не вожу, чтобы не выследили ненароком. И сокровища там настоящие. Я их нашла. Это древние останки храма Окса, про них я в газете читала, часть их англичане выкупили у индусов и разместили в музее, а часть была местными жителями спрятана еще лет двадцать назад. Эту недостающую часть ищут уже много лет, а я случайно наткнулась, потому как страсть люблю лабиринты и всяческие пещеры исследовать. А золота этого нам с вами, Иван Несторович, до самой старости хватит. Нужно только провезти по туркестанским землям и через Каспий, а там персидскими землями и в Стамбул, а потом и дальше в Европу. И мы бы так и поступили, и были б свободны и вместе!.. Но эти головорезы все испортили! Они стали стрелять по солдатам с перепугу, хотя уговор был проникнуть незаметно и лишь легонько оглушить. Вам по голове стукнули прикладом так неумело, что пробили кость. Я едва успела наложить повязку, вы истекали кровью. Повязка не помогла, пришлось прижигать. А потом еще и горячка началась. Надо было везти вас к людям, вы бредили, меня не узнавали. Что же нам так не везет? Помогите избавиться от бандитов! Помогите! Попробуем еще раз.

Иноземцев не ответил, ошарашенно на нее глядя. Боже! Какой Окс, какие сокровища? Неужто не бред, неужто настоящие? А как от бандитов избавиться? Мысли путались, язык немел, он не знал, что и думать. Ульяна бенгальским огнем в глазах сияла – то шипела, то плакала, то светилась радостью, то про сокровища говорила.

– Идите к ним, скажите, что я умерла, – стала вновь молить она его, толкая к двери. – Идите. Ну?

Невольно Иноземцев поднялся с колен. Как в тумане, он вышел в коридор, повернул к выходу, нашел ключ под локтем у сторожа, мирно спавшего, запрокинув голову. Судорожно стал открывать замок.

Вышел на крыльцо и обомлел. В лицо ударил порыв холодного воздуха, понесло тиной с Салара. И едва он в своем белом халате появился впотьмах, с противоположной стороны улицы из зарослей сухого камыша, росшего по берегам канала, стали подниматься, как духи ада, как тридцать три богатыря из пены морской, темные фигуры разбойников. Медленно, неслышно они приближались к крыльцу.

Потом с правой стороны моста появился и тигр.

И все они, остановившись в сажени от Иноземцева, замерли, верно, в ожидании его слов. И такая тишина кругом стояла, что было слышно, как шумят верхушки тополей, которыми играл легкий осенний ветерок.

Понял Иван Несторович, что ничего у него не выйдет. Скажи он, что атаман их помер, в пароксизме отчаяния разбойники нападут на госпиталь, захотят, конечно же, получить тело своего вожака, убедиться в его смерти. Тигр, почуявший смерть и опасность, взбесится.

Нет, говорить им о смерти Ульяны нельзя.

Иван Несторович повернул обратно. Дрожащими руками запер дверь, вернул ключ сторожу под локоть и помчался в лабораторное помещение. Открыл дверь, вбежал, запыхавшись, а Ульяны там нет. Исчез и отнятый им разорванный и окровавленный сартский халат. Да еще рама наглухо закрыта, словно ее никто и не трогал. Иноземцев сделал отчаянный круг, бросился к окну, с трудом распахнул ставни, но улица уже была пуста, только тополя по-прежнему шевелились под ветром, чуть слышно шурша.

Опустившись на кушетку, он уронил голову на руки. Сердце было готово выпрыгнуть из груди; что там сердце – Иноземцев сам был готов из себя выпрыгнуть, столь тошно, столь гадко было на душе, хоть волком вой. И ничегошеньки сделать было нельзя, коли она сама не придумает выхода, коли сама не захочет спастись. И неведомо, вернется ли еще, увидит ли он ее лицо когда-нибудь, не затянутое тканью разбойничьей чалмы.

Постенав, помучившись, Иван Несторович подошел к своей гальванической установке, уже собранной и готовой к первому испытанию, – двадцать новеньких серебристо-желтых столбов, состоящих из пяти тысяч цинковых и медных дисков, соединенных проводами, от которых разило кислотой. Но до опытов ли сейчас, до исследований?

Сам не зная, что делает, поднял провода, потом долго смотрел, будто в беспамятстве, на изолированные концы, и такая ненависть к самому себе вдруг овладела им, что сжал он со злости их в обоих кулаках.

И почувствовал себя точно молнией пронзенным, каждую мышцу ощутил, каждый нерв, натянутым струной, горели ладони, но пальцев он разжать не смог, он даже рта раскрыть не смог и как в столбняке повалился на пол, потянув за собой все двадцать батарей.

Глава X. Фигаро там, Фигаро тут

Горячее солнце обжигало щеку и даже сквозь плотно сомкнутые веки слепило глаза. Целый букет звуков доносился ото всюду: как будто и близко, и далеко. Гудели звуки то монотонным надоедливым бурчанием, гортанными возгласами далеко за толщиной стены, хлопаньем дверей, топотом. Сквозь эту звуковую пелену пробивалась уличная суета: грохот проезжающих экипажей, ржание лошадиное и нет-нет да и истошный вой осла, переругивание извозчиков. Но самым неприятным звуком было какое-то неясное жужжание под самым ухом. Только спустя долгое время, когда солнце, обжигающее щеку, стало приводить в чувство, Иноземцев понял, что кто-то все говорил и говорил с однообразной заунывностью, потом, перевернув очередной хрустящий газетный или журнальный лист, почавкал и продолжил свое бормотание, прерываемое звоном серебряной ложки о фарфор. Жалобно то тут, то там поскрипывали пружины кроватей.

Долго Иван Несторович собирался с силами, чтобы открыть глаза, дыша, как кузнечные мехи, согнул колени, перевернулся на бок, приподнял веки, будто они весили не менее пуда каждый, и встретился взглядом с человеком, одетым в серую больничную пижаму, вальяжно развалившимся в паре шагов от него на железной больничной кровати.

– Добрый день, доктор, – широко улыбаясь, воскликнул тот.

– Савинков? – проронил в недоумении Иноземцев, тотчас узнав своего пациента. Грудь пронзило неприятное чувство, и он резко дернулся в другую сторону, где, к своему ужасу, увидел точно такую же кровать и точно такую же пижаму.

В страхе вскочив на ноги, Иноземцев обнаружил себя среди пятнадцати железных кроватей и серых пижам и заметался, как подбитая птица. На нем самом была серая пижама – самый страшный кошмар, который преследовал его с тех пор, как он очутился на койке в больнице Святого Николая Чудотворца. Серая больничная пижама, точно ядом пропитанная, точно снятая с плеч прокаженного – самое большое проклятие и самый большой позор всей его жизни.

– Как я здесь оказался? Кто посмел? – кричал он не своим голосом.

В одно мгновение открылась дверь, показалось встревоженное лицо сиделки, потом оно исчезло, и дверь захлопнулась. Не прошло и нескольких минут, как явился Петр Фокич.

– Иван Несторович! – воскликнул он, порывисто подбегая с протянутыми ладонями, не зная, с какой стороны подойти к разъяренному доктору. – Иван Несторович, любезный, не пугайтесь, умоляю вас.

Но тут Иноземцев посмотрел на свои руки – те оказались, к его удивлению, тщательно перебинтованными. Поначалу он не заметил этого, тем более что ныло все тело, но, как только увидел бинты, ладони тотчас же противно засаднили, точно при ожоге, и он вспомнил, как бездумно сжал оголенные концы проводов своей гальванической машины.

Мгновенно перестав кричать и метаться, Иван Несторович бросил взгляд на тумбочку, где надеялся найти свои очки, подошел к ней и, обнаружив свою оправу целой и невредимой, немного успокоился – очки не отняли. Его не станут держать здесь против воли. Не станут! Это какое-то недоразумение, и оно скоро разъяснится.

Дрожащими непослушными пальцами надел очки.

– Иван Несторович, вы ведь помните, что с вами произошло? – спросил Боровский, продолжая красться к Иноземцеву, точно тот был самым, как выразился однажды Дункан, что ни на есть буйным пациентом и мог выкинуть какой угодно номер.

– Да, – сухо ответил он, смерив Петра Фокича холодным взглядом.

– Мы нашли вас без памяти в лаборатории позавчера утром.

– Позавчера? О господи боже, у меня дома туземный ребенок один-одинешенек наедине с магнитным генератором, – вскричал Иноземцев, дернувшись было к дверям. Но Боровский успел того поймать за плечи.

– Все хорошо, Иван Несторович, – успокаивающим тоном проговорил Петр Фокич, стараясь его усадить, – за вашим туземным мальчиком присмотрит Софья Павловна.

– Кто эт-то, Софья Павловна?

– Учительница из приюта для беспризорных, что на Лагерном проспекте. Я сам отвел его туда, попросил обращаться хорошо, объяснил, что мальчик ваш и надолго у них не задержится.

– Зачем вы это сделали? Кто, черт возьми, вас просил? – процедил сквозь зубы Иноземцев.

– Это не моя инициатива. Как вы могли такое подумать? Распоряжение начальника госпиталя, увы. Он был очень недоволен, когда увидел вас полумертвым в обломках гальванической машины. Нам с Андреем Михайловичем насилу удалось усмирить его гнев, поскольку и дня не проходило, чтобы Константин Карлович не говорил, что ваши эксперименты добром не кончатся. Вот поправитесь, подадите ходатайство на опекунство и заберете Давида назад. Никто не воспротивится.

Иноземцев помрачнел, поник, опустившись на кровать и уронив голову на руки.

– Как ваше самочувствие? – присев рядом, спросил Боровский. – Шутка ли, едва не погибнуть под таким напряжением. Кожа на руках-то быстро восстановится, а вот как ваше сердце?

– Благодарю, хорошо, – безучастно ответил Иван Несторович.

– Нет, вовсе не хорошо, вы от нас скрывали, что больны, Иван Несторович.

– Не несите чуши.

– Это очень неправильно с вашей стороны, вы же врач. Александр Львович из туземной амбулатории рассказал нам, что вы часто испытывали приступы одышки, отмахивались, мол, это от хлорной извести. А между прочим, с болезнью сердца не шутят. Вам нельзя было подвергать себя такой опасности, работали днями и ночами напролет, заработав грудную жабу. Иван Несторович, Иван Несторович, ну как же можно? Все признаки стенокардии налицо, а вы не замечаете. Этак и до летального исхода-с недалеко.

– Какая, к лешему, стенокардия, Петр Фокич? Какого исхода?

– Летального, любезный.

– Нет у меня ничего! – воскликнул Иноземцев, предчувствуя, что пахнет заговором и очередным заточением в больничной пижаме. Уж одно то странно было, что Боровский говорил каким-то неестественным елейным тоном.

– Я очень опасаюсь, что это, может статься, не стенокардия даже, а уже миокардит. Есть такая особая разновидность воспаления сердечной мышцы неизвестного происхождения, возможно, вызванного отравлениями. А вы постоянно кислотами дышите! Мы послушали ваше сердце, пока вы были без сознания. И что мы обнаружили? Аритмия, а точнее, ритм галопа, – стал Боровский загибать пальцы, – более того, правожелудочковая недостаточность, ослабление первого тона и систолический шум на верхушке. Поглядите на ваши шейные вены, как они набухли. Неужели вы ничего этого в себе не замечали? Вы травите себя всеми этими опытами! Мало вам черепно-мозговой травмы, полученной в пустыне.

– Это действие токов! Все пройдет через пару дней.

– Тут и до токов не все ладно было, – возразил Боровский. – И я, и Андрей Михайлович, и доктора из туземной амбулатории заметили, как часто вы ходите с прижатой к груди рукой. Давайте-ка, любезный, успокоимся, будем разбираться, как то делают те, кто получил диплом степени лекаря. Итак. Отдает в лопатку, челюсть, желудок, вас мучает тошнота?

Иноземцев побелел, промолчав и нахмурившись.

– Ощущаете ли вы боль за грудиной сжимающего характера, словно давит что-то? – продолжил свой допрос Боровский. – Будьте честны с собой. Вы врач, помните об этом. Посчитайте, как часто вы стали задыхаться, белеть. И при каких обстоятельствах? При быстром ли беге, или на жаре…

– Хорошо, согласен, сдаюсь, – оборвал его Иноземцев. – Выдайте мне нитроглицерина и мою одежду.

– Нет-нет, любезный Иван Несторович, вам прописана госпитализация и постельный режим. Нужно вас обследовать обстоятельно, и на наличие поражения черепных нервов и гематом тоже. Травму черепно-мозговую вы никому не изволили показать. А меж тем ваше поведение указывает на субарахноидальное кровоизлияние, – поднял палец Боровский. – Вдруг понадобится операция, а сердце такое слабое.

Иноземцев посинел и сжал кулаки, невзирая на пережженные ладони, вены на шее и висках вздулись еще больше.

– Мою одежду, Петр Фокич. И ни о какой стенокардии, ни о каких гематомах и черепных нервах больше ни слова, – прошептал Иноземцев таким безапелляционным тоном, что Боровский изменился лицом, поспешил подняться и отойти. Пациенты с замиранием сердца следили за баталией двух докторов – одни, затаив дыхание и открыв рты, ждали конца и, кажется, всецело держали сторону Иноземцева, другие качали головами, осуждающе перешептывались, мол, доктором зовется, а сам лечиться не хочет. Но никому из них неведомо было, как Иноземцев боялся вновь очутиться по ту сторону своего ремесла – не вынес бы позора, не дожил бы до конца недели.

Он испепеляюще смотрел на своего невольного тюремщика, наивно полагая, что одним своим взглядом способен донести отчаяние и нежелание подчиниться.

– Будьте любезны, выйдемте в коридор, – сжалился наконец Петр Фокич.

Едва закрылась дверь, Иноземцев вцепился в ворот халата врача и с силой дернул его.

– Вы слишком молоды и возвышенны, полагая, что медицина и госпитализация способны сотворить чудо, – прошипел он в самое ухо Боровского.

– Помилуй боже, вы старше лишь на два года.

– Но уже вкусил усладу пребывания на больничной койке и, поверьте, там и заработал свою стенокардию.

– О чем вы изволите говорить, любезный?

– Мою одежду, Петр Фокич, не испытывайте меня, покорнейше прошу.

В тот же день Иноземцев был отпущен. Безотлагательно он направился на Лагерный проспект, где располагались аккуратные жилые домики офицеров, купцов, огороженные живой изгородью и широкими тротуарами, навестил Давида, обещал вскоре его забрать, оставив на его содержание Софье Павловне часть своих сбережений.

Возвращаться в свою казенную квартиру не хотелось. Лишь поздним вечером вошел он в тихую комнату, сплошь заваленную всяким хламом, без портьер, но зато с громадным деревянным ящиком и велосипедом. Зажег лампу, сделал несколько шагов, сдвигая носком сапога лежащие под ногами предметы, и вздохнул. Без мальчишки, который всегда весело его встречал, болтался под ногами, засыпал вопросами, хорошо выучив: «што это?», «а зашем?», «а пошему?», обитель ученого выглядела уныло. Поднял с пола «Азбуку», работу Пельтье о взаимодействии биопотенциалов с протекающим по живой ткани постоянным током. Кому он сегодня расскажет, каких результатов достиг расчетами, кому покажет, как работает электрическая лампочка от индукторного генератора, кого буквам станет учить? До того Давид внимательно слушал, глядел во все глаза, как будто понимал, что такое напряжение, сопротивление и индукция. Иноземцев знал, рано или поздно у него отнимут ребенка, слова доктора Дункана о манере его существования были более чем правдивы и в душу тогда запали, прибавив к сердцу горечи.

«Вот бы вспомнить, – почесал затылок Иноземцев, – зачем на себе так сразу гальваническую батарею стал испытывать. Никак забыл про лягушек в коробке или не дали опыты на земноводных никаких итогов?» И не записал ведь ничего на сей счет, никаких заметок не оставил. Коробку-то пустой сиделки нашли, да только ведь подопытные могли разбежаться. Ничего не помнил Иван Несторович. И не понимал, почему, зачем сжал провода руками. Как сжимал – помнил, а зачем – затруднялся объяснить даже самому себе. Туманно вспоминалось какое-то ожесточение. Видимо, не удались опыты с лягушками. Хорошо бы попробовать на себе, будучи при этом в памяти. Но теперь, после удара током, его сердце не скоро придет в норму, не скоро исчезнет систолический шум, правожелудочковая недостаточность. Тоже мне, стенокардия! Иноземцев знал себя лучше, чем кто бы то ни было, – обыкновенное нервное истощение, которое уже давно стало его физиологической нормой. Ну, приложили его в пустыне чем-то тяжелым по голове, с кем не бывает. Сразу субарахноидальное кровоизлияние шьют. И нет у него никаких на шее вздутых вен.

Дабы убедиться в этом, он подошел к зеркалу, снял сюртук с серебряными полумесяцами на эполетах, расширил ворот рубашки, рука в безотчетном движении скользнула к пятому межреберью, где систола прослушивалась при аускультации, и вдруг его отражение в зеркале магическим образом раздвоилось – ровно что тень отделилась и отошла в сторону.

– Иван Несторович, – раздался тихий шепот, и две руки обхватили его плечи. Он не успел перепугаться, узнав в темной тени Ульяну. Загорелое личико светилось лукавством, светлые, почти белые волосы смешно торчали в разные стороны. На ней по-прежнему был мужской полосатый халат, повязанный кушаком, а на ногах мягкие зеленые полусапожки из шагрени с загнутыми концами – этакий славянский Синдбад-мореход.

– Вы? – дернулся назад Иноземцев.

– Я, – подтвердила она с улыбкой. – Не ждали меня так скоро? Простите уж, тогда убежала… Вы были правы, смерть бы вам мою они не простили, еще чего – подняли б весь госпиталь на уши, и вам опять хлопоты.

– То есть… – начал было Иван Несторович, но мысли его сбились в такую кучу, такой непролазный хаос собрались, что он лишь улыбнулся глупой улыбкой, отошел на шаг, опустился в кресло и стал судорожно тереть вечно ноющий затылок. – То есть позавчера, когда я гальваническую машину испытывал, вы перед этим являлись? То есть это был вовсе не кошмарный сон?

– Кошмарный? Сразу – кошмарный, – усмехнулась девушка. Она легко скользила по комнате, подбирала книги, складывала их аккуратной стопкой на письменном столе, потом приступила к инструментам, сложила и их в ящик.

– Погодите, погодите, – постепенно начинал вспоминать Иноземцев. – Я вам раны зашивал!

– Зашивали, – подтвердила Ульяна, пытаясь сдвинуть в угол обломок швейной машинки без маховика. – А вы что уже позабыть умудрились? Не, я в этот раз не в настроении вас в ромашку заставлять играть, будьте покойны.

– Так что ж вы ходите все время туда-сюда! – вскричал доктор, вскакивая с кресла. Он схватил ее за руку и увлек к кровати, велел раздеться и приступил к осмотру швов.

Ульяна покорно послушалась на этот раз.

– Воспаления не началось – и то хорошо, – заключил он. – Дней через десять сниму нитки. И вот как это, скажите-ка мне на милость, вам пришло в голову шить раны самой? Где вы иглу взяли? Где нитки?

– Иглу у скорняка взяли, у него же телячьи сухожилия, – ответила Ульяна, при этом не испытав ни малейшей степени смущения.

Лицо Иноземцева скривилось в брезгливой гримасе.

– Ульяна Владимировна, ну как же так можно!

– Бошланди! – Девушка встала, потушила лампу. – Не начинайте читать нотаций. Я больше рисковала, к вам явившись.

Комната погрузилась в абсолютную непроглядную темноту.

– А зачем господина Захо надо было магазин грабить? – спросил Иноземцев, почувствовав, как она села рядом, за его спиной, прижавшись щекой к плечу. – Он хороший, добропорядочный человек.

– Он коммерсант, – подняла палец Ульяна. – А коммерсантов добропорядочных не бывает. Это, Иван Несторович, был зякат, «оброк» по-нашему.

Иноземцев вздохнул.

– Не вздыхайте. Все зякат платить должны, и вы, и я, у всех он разный. И Юлбарс… Нет, Юлбарс не должен, Юлбарс – зверь, ему природа все прощает…

Наутро Иноземцев очнулся в постели один, вскочил, завертел головой – Ульяны нигде не было, зато книги лежали аккуратными стопками на столе, к нему придвинут стул, освобожденный от поваленной в кучу одежды. Сюртук висел на вешалке. Значит, не приснилось, значит, приходила вчера его Ульянушка. С глубоким, полным облегчения и радости вздохом встал и засобирался в госпиталь.

Полный воодушевления, даже с улыбкой на лице, он отправился перво-наперво в лабораторную комнату, ибо пришла ему в это чудесное утро очередная идея, электрический ток пропускать не по мышцам, а по нервам, все равно что по проводам.

Но в лаборатории ждал его неприятный сюрприз, самый что ни на есть настоящий зякат. Гальваническую цинково-медную батарею втайне от Иноземцева упаковали и куда-то упрятали, и сколько он ни просил, ни умолял, сколько ни ругался, ни угрожал, никто ему не сказал, куда делся его аппарат. Четверть часа как безумный по этажам носился, тряс то одного доктора за грудки, то другого. Наконец отправился в кабинет начальника госпиталя.

– Вы отказались от госпитализации, господин Иноземцев, – веско заметил ему Константин Карлович. – Пожалуйста, мы не настаиваем. Но опыты в нашей лаборатории вам проводить запрещаем.

– Хорошо, но верните аппарат! – настаивал Иван Несторович.

– Нет, не вернем. Он вас чуть не убил. Нам не надобно, чтобы вы или себя вторично, или кого еще угробили. Полковника Мозеля током когда решились пронзить, вы у меня разрешение на то удосужились взять? Нет. Все, достаточно с нас ваших экстравагантностей. Займитесь прививками.

Приют для беспризорных приготовил ему второе огорчение. В Давиде вскипела его текинская кровь, и он стал вести себя из рук вон плохо, отказывался от еды, умудрился засадить кому-то синяк, топал ногами и кричал, когда Софья Павловна пыталась учить хорошим манерам.

– Потерпи, дружок, – просил Иван Несторович. Но Давид, насупившись и выпятив нижнюю губу, смотрел в пол, а потом обиженно топнул ногой в своей новой манере противостоять мирской несправедливости и убежал в другую комнату.

Расстроенный Иноземцев готов был опустить руки – бросил заниматься исследованиями сартских лекарских рецептов, позабыл о своей докторской, перестал посещать прививочные станции.

Наобещал ребенку невесть что, а исполнить того не смог.

Ведь сколько недель бился он над исчислениями, сколько недель собирал аппарат, и так, и эдак, и с узкими пластинами, и с широкими, и цинково-медный, и свинцовый, и с едким натром, и из платиновых листов, которые были несусветно дороги и редки здесь, и так чтоб выдавала батарея большие значения напряжений и токов, и малые. И из угля пробовал с марганцем, и графитовый стрежень, и с азотной кислотой, и с хромовой. Но значения напряжений и токов были либо слишком малые, либо чрезвычайно большие для электростимуляции сердечной мышцы, а на мертвую плоть или не воздействовали совершенно никаким образом, или сжигали ее.

Однажды Иноземцев, разозлившись в прозекторской, чуть себе руку не отрезал. Схватил секционный нож и занес его над левым запястьем – уж если не смог обещанного исполнить, то пусть и сам безруким ходит или придумает способ ее обратно пришить. Насилу у него Семен Аркадьевич нож вырвал. Долго потом Иван Несторович объяснял прозектору, что свежий срез требуется и что он на все готов ради науки. В итоге заболтал его, обрушив лавину разнообразных теорий собственного сочинения, которые он воодушевленно принялся рассказывать, заставив того, в конце концов, сочувствующе кивать. А когда Иноземцев начинал вслух рассуждать, тотчас в его мозгу новая идея рождалась.

– Ведь дело вовсе не в срезе свежем, – жарко говорил он, – а в токах, которые батарея неравномерные потоки генерирует, вот и не выходило ничего. Надо собрать накопитель, поскольку необходим регулируемый ток постоянной силы. Но для накопителя требовалась батарея, которую у меня подло отняли. Собирать новую чрезвычайно сложно – где я теперь столько цинка и меди достану? Опять придется идти в магазин Уральско-Волжского общества, торопить с заказом. Где ее спрятали, Семен Аркадич, а?

Прозектор лишь мотал головой.

К вечеру следующего дня вернулся Иноземцев с оспенной станции, зашел в докторскую, а к нему вдруг сиделка с подносом в руках подбегает.

– Еван Несторовеч, ваше лекарство, Петр Фокеч велел, – с каким-то несусветно режущим нижегородским произношением проорала она едва ль не в самое ухо Иноземцева, когда тот склонился над рукомойником. Доктор медленно, ибо узнал голос сразу, повернул голову и, к ужасу своему, увидел лицо Ульяны, обтянутое сестринской белой вуалью и красный крест на груди под подбородком.

Комната была полна людей. Топтались фельдшера, врачи готовились к уходу, снимали свои халаты, о чем-то беседовали. Был здесь и Батыршин, которому доктор Боровский показывал свои записи, они бурно обсуждали процессы развития пендинской язвы.

И посреди этого врачебного хаоса стояла Ульяна в одежде сестры милосердия, протягивая Иноземцеву лекарства, причем сияла аки медный таз, с ноги на ногу переминаясь, изображая провинциалку. Если сейчас волю чувствам даст, опять от врачей начнет выслушивать лекции о стенокардии и черепных нервах. Делать нечего – молча выпил нитроглицерин, продолжая гипнотизировать девушку отчаянным взглядом, не зная, радоваться ли или же отругать как следует.

– Вас, Еван Несторовеч, весь день Семен Аркадеч ескал, прозектор наш, едёмте, я вас провожу, – надрываясь проорала она, выжимая из себя это противное «е» вместо «и».

Иноземцев как заговоренный повернулся на каблуках, не сменил кителя на врачебный халат, как собирался, ибо была сегодня его очередь дежурным врачом оставаться, поспешил в коридор, за ним смешно засеменила странная нижегородская сестра милосердия.

– У вас пополнение в персонале? – услышал он за спиной голос Батыршина. – Не видел прежде этой девчушки здесь.

– Она с утра у нас, видать, Константина Карлыча распоряжение, новенькую взял, – тотчас ответил Боровский.

– Хорошая сиделка, юркая, – отозвался фельдшер Афанасьев. – Уколы ставить умеет. Не каждая сестра милосердия таким мастерством может похвастаться.

Иноземцев на мгновение замер в дверях, пропустив Ульяну прежде вперед, да и дослушать чтоб, что о ней доктора говорят, а потом вздохнул и вышел. Снаружи туда-сюда сновали ученики, сиделки, подлекари – обычная вечерняя суета. Все собирались по квартирам.

– Вы с ума сошли… А вдруг вас кто узнает?.. Здесь же все сиделки считаны… Как же так! – лепетал Иноземцев, шагая широкими шагами незнамо куда, – шел вперед, пока Ульяна не потянула его за рукав, мотнув головой к двери, что выходила во двор.

– Идемте, Ванечка, – шепнула она, заговорщицки подмигнув, – я вам покажу кое-что.

Вышли на воздух, Иван Несторович шумно вздохнул, руку к груди прижал, а потом тут же отдернул, вспомнив, что все замечали, как он каждый раз так делал, пытаясь усмирить проклятое сердцебиение, рука потянулась к затылку, вдруг ставшему невыносимо тяжелым. Ульяна его под локоть взяла, поддерживая, повела через двор.

– Ну, булди, булди, Иван Несторович, – говорила она, поглаживая его рукав, – что вы сразу дрожите как лист осиновый? Я вам тигра хотела показать, поближе с ним познакомить, чтобы вы оценили, какой он у меня ученый, но теперь не знаю, надо ли?

Иноземцев шел молча, рукой сжимая затылок, слова поперек сказать не мог, перед глазами темно, желудок сводит, в висках стучит – все, как Боровский про него рассказывал. Неужели грудная жаба или даже миокардит? Сейчас Ульяна ему тигра покажет, он замертво и повалится, возликует же Петр Фокич, что прав был в своем диагнозе, предрекая летальный исход. Только бы не заметили подложной сиделки в Ульяне, только бы не бросились выведывать, откуда она взялась, а уж остальное – смерть ли жизнь, больничная койка – все пустое, только бы ее не поймали. И спешил Иван Несторович поскорее удалиться от главного здания, чтоб, если сейчас рухнет без сознания, никто б того не увидел.

А Ульяна все в лицо заглядывает, чередуя на нем то улыбку, то гримасу недовольства.

– Нет, дорогой мой Иван Несторович, тигра вам не покажу, – продолжала она, торопливо за ним семеня и не переставая хитро улыбаться при этом. – Он вас одним щелчком челюсти – ам, и все. Зверь он ведь какой, он на страх реагирует, так в нем природой заложено. Зубы показывает, чтобы силу свою обнаружить, самоутвердиться. А то проще с кем это сделать? Правильно, с теми, которые вот такие, как вы бледненькие. С хищником любым главное успеть свой несомненный авторитет утвердить. И спиной никогда не поворачиваться. Усекли? Эх, Иван Несторович, ну? Взбодритесь, что ли! Так показать его вам хочется.

Наконец пересекли двор. На противоположной стороне от главного здания стоял ледник и кладовые – низкие одноэтажные здания жженого кирпича, сокрытые буйной растительностью, – кусты ежевики, старая яблоня, вишневые деревца, посаженные в прошлом году. Ульяна достала из кармашка ключ, отворила одну из дверей:

– Нас здесь никто не увидит.

Завела Иноземцева в помещение, где лом держали, кровати без ножек, полусгнившие столы. Среди мусора, аккуратно припорошенная ветошью стояла его гальваническая установка о двадцати аккуратных серебристо-желтых столбцов.

– Вот! – победоносно воскликнула девушка.

Иноземцев, бледный, трясущийся, опустился на одну из поваленных набок тумбочек и оттер лицо. До последнего думал, что тигра ведет показывать и не ожидал, какой сюрприз его на самом деле ждал. Минуты три сидел, слова не мог вымолвить, отдышаться.

– Как вы ее нашли? – наконец проронил он.

– Я не искала, – отмахнулась она. – Я просто с утра за доктором Боровским как хвост ходила. А он господину начальнику госпиталя отчет давал, что выполнил его поручение и устройство ваше надежно спрятал в сарае. И даже ключ показал, который тотчас же тому передал. А я ключик этот – фьють.

Придя в себя, Иван Несторович подошел к своему аппарату, оглядел его и вздохнул.

– Эх, они его в воде держали что ли, чтобы нейтрализовать электролиты, дерево взбухло, медь окислилась, – сказал он, проведя пальцем по сине-зеленому налету на медных пластинках. Придется разбирать…

Обернулся, хотел отчитать Ульяну, а потом и поблагодарить, но рядом ее уже не было. Выбежал во двор, вокруг – никого, лишь отдаленные голоса из главного здания. Опять убежала, но предусмотрительно оставив на доске прибора ключ от сарая.

Глава XI. Как загнать джинна в бутылку?

Не проходило и дня, чтобы Ульяна не придумала нового оригинального способа Иноземцеву явиться. То залезет ночью в окно, то пристанет на базаре мальчишкой-оборванцем, то придет на прием укутанной в паранджу, зная, что к доктору с сартской стороны часто пациенты хаживали, и тот никогда им не отказывал. Мыслями Иноземцева всецело завладела. Работа его и стала, что уж там об изобретениях говорить. Так и осталась гальваническая батарея не разобранной стоять рядом с индукторным генератором в его квартире. Перенести-то он его перенес из кладовой госпиталя, воспользовавшись ночью дежурства, а вот к накопителю не присоединил. Из госпиталя возвращался, дожидался, когда она в окно влезет, и слушал свою Шахерезаду о разных приключениях по пустыням, по пещерам с озерами на островах, про Аральское море – чудесное явление природы, что прекрасным изумрудом, обрамленным в золотую оправу песков, украшало просторы Кызыл-Кума. Вместе вспоминали Бюловку, Париж, замок в Берри. Иноземцев уже и смирился, что стал участником таких приключений, перестал обиду держать на девушку, рад был несказанно, что она нашлась, что рядом. Никуда бы ее не отпускал, век бы слушал.

Порой Ульяна и в госпиталь приходила, не как прежде сестрой милосердия, а тенью. Умудрялась прятаться от персонала в докторской. Влезет в окно, застанет Иноземцева одного, а когда кто заходил, исчезала, как фантом в ночи, да так, что доктор сам того не замечал и продолжал что-то говорить. Вошедший недоуменно глядел на Ивана Несторовича, и выходило, что тот сам с собой как будто разговаривает.

А однажды, обернувшись тюркской дамой, увела его на сартскую сторону. Там с самого утра на площади гудели сурнаи, дребезжали дойры, пестрые халаты и чалмы рябили в глазах, всюду горы дынь и арбузов, лавки с гончарными изделиями, коврами и прочей восточной мишурой. В воздухе стоял запах свежих теплых лепешек, то тут, то там дымились тандыры. Была пятница. Этот день считался праздничным. После пятничного намаза порой сарты устраивали ярмарки, состязания в борьбе, для чего прямо на площади расстилали ковры, канатоходцы изумляли публику гимнастическими вывертами на высоте нескольких саженей прямо над головами публики. И никто не боялся, что гимнаст с шестом рухнет прямо на них, видимо, не было никогда такого случая. Много русских мелькало среди туземцев, были и иностранцы, Иноземцев, на удивление, повстречал князя Искандера и господина Захо.

Пока обменивался приветствиями, Ульяна, семенившая сзади, как черный таинственный холмик на ножках, исчезла.

А через минуту вдруг в толпе произошло замешательство, сарты не то возмущенно, не то ликующе заэйкали, заойкали. Оказалось, мальчишка в смешной конической шапке, натянутой чуть ли не по самые глаза, в полосатом халате и зеленых мягких сапожках стал просить одного из восточных эквилибристов шест, чтобы попробовать пройтись по канату, и был столь настойчив, что люди вокруг принялись поддерживать его одобрительными аплодисментами и восклицаниями. Канаты были натянуты меж специально установленных столбов, одни тянулись на высоте, другие шли от земли, привязанные к колу, уходя чуть ли не в самое небо.

Мальчишке позволили подняться по такому вот наклонно натянутому канату, не слишком ожидая, что он сможет сделать хоть три шага. Но под всеобщий гул бахвал ловко и за считаные секунды забрался на самую верхушку столба, тотчас опустив шест на площадку, мол, не нуждается в нем. С поднятыми руками скользнул он по канату, что вел к другому столбу, к другой точно такой же площадке. На самой середине он стал нарочито спотыкаться и даже едва не упал, люди внизу сопровождали каждый неаккуратный его шаг улюлюканьем.

– Вот удалец, – проронил князь, щурясь от яркого солнца под ладонью, сложенной над бровями козырьком.

Иноземцев молчал. С тяжелым сердцем он следил за юным канатоходцем, прекрасно зная, что это была Ульяна. Уж как она взбиралась по трехсотметровой железной башне в Париже, что ей эти две-три сажени. Словно издеваясь над публикой, она срывалась, успевала ухватиться, подтягивалась, вновь срывалась, повисала вниз головой.

– Господи боже, да слезешь ты оттуда наконец, – вырвалось у Ивана Несторовича. Потом, заметив недоуменные взгляды и улыбки князя и Дмитрия Николаевича, покраснел, кашлянул и добавил оправдывающимся, смущенным тоном: – Убьется ведь!

– Не переживайте, господин доктор, не убьется, – успокоил его коммерсант. – Видно же, что не первый год лазает, верно, на канате родился. Циркач!

Вместо того чтобы послушаться доктора, эквилибрист достал из кармана оранжевые плоды хурмы и стал подбрасывать их в воздухе. Сначала два вынул, потом третий, потом уже зритель четыре оранжевых мячика наблюдал, быстрым колесом вращающихся меж двумя ладонями циркача. Глядь, а он уже на одной ноге жонглирует, потом уселся, и все руками перебирает – ни одной хурмы не уронил.

– Какой мастак, – ухмылялся князь.

Феерично вернувшись на землю по тому же наклонно идущему вниз канату, Ульяна сняла шапку, обнаружив торчащие во все стороны неопределенного цвета, коротко остриженные волосы – вымазала, видать, их в чем-то, – и, весело подпрыгивая, принялась обходить толпу и собирать в нее монетки, которые потом беспечно отдала шумящей рядом ребятне.

Иноземцев невольно сунул руки в карманы и нащупал клочок бумаги.

«Приходите сегодня вечером прогуляться по Константиновскому скверу», – прочел он. Поднял голову, а ее и след простыл.

Едва солнце стало клониться к западу, Иноземцев поспешил на пересечение Соборной улицы и Московского проспекта, где меж зданиями гимназий и банка под сенью развесистых дубов и чинар гулял весь Ташкент: кто хаживал вальяжно туда-сюда, кто восседал на лавочках, кто чинно беседовал, шумели детишки под пристальным приглядом нянек, в общем, все наслаждались последними погожими осенними вечерами. Кроны дубов уже успели пожелтеть и даже поредеть, под ногами хрустел сухой грунт и палая листва, которую еще не вымели дворники.

Иван Несторович присел на лавочку, крутил головой, разглядывая прохожих, гипнотизируя орущую толпу мальчишек, в каждом лице пытаясь увидеть до неузнаваемости загримированную подругу. Ульяна могла появиться в любом обличии.

Скоро солнце окончательно сядет, фонарщики почтили трепетным вниманием каждый из чугунных столбов, и сквер засиял огнями. В воздухе повис аромат жженой ветоши.

Иноземцев вдруг вспомнил Петербург, вспомнил туманы, а в туманах тени, грохот экипажей, голоса, едва зримые силуэты прохожих. Вспомнил даму в сером, и на поводке у ее ног – пса. И словно из-за завесы грез, в последних лучах заходящего солнца, под дождем фонарного света явилась она – дама в сером с омбрелькой через плечо. Она плыла как фантом, и замечтавшийся было доктор едва не позабыл, где он и кого ожидает.

– Бонжур, месье, – раздалось совсем близко, и кончик сложенной омбрельки коснулся плеча Иноземцева.

Облаченная в серую тафту, с лицом, окутанным вуалью и тщательно надвинутой на лоб шляпке, Ульяна опустилась рядом.

Иноземцев уже устал изумляться каждому ее появлению, но в этот раз он проглотил язык, сраженный другим внезапным воспоминанием: ее появлением в больнице Святого Николая Чудотворца, сердце защемило от предчувствия и страха.

– Порой скучаю я по приличной жизни, приличной одежде, духам, безделкам, – проронила она. – О, как бы было чудно, остаться здесь, жить в этом псевдоевропейском уголке, посреди этой очаровательной имитации цивилизации. Признайтесь, Иван Несторович, вам нравится столица Туркестанского края?

– Да, – глухо проронил Иноземцев.

– И мне нравится, – шумно вдохнув осенний воздух, подхватила она. – Так нравится, что ни в коем разе не хочется нарушить его неспешного, не то восточного, не то западного, не то спокойного, не то шумного, и вроде насквозь русского, но в то же время сартского существования. Здесь у меня пропала охота к забавам, я стала мечтать, перестала действовать. Вы удивлены? Вы этим довольны? Элен Бюлов не хочет глотать мышьяк. Вы должны быть тому рады.

Иноземцев сидел, точно кол проглотил. Когда они беседовали в его квартире, в тишине и под протекцией четырех стен шириной едва ли не в аршин, было не столь тревожно. Но здесь всюду сновали люди и, невзирая на спускающуюся ночную прохладу, продолжали, как назло, сновать – по домам разбредутся не скоро. Сердце сжималось и сжималось от предчувствия, а Ульяна продолжала говорить.

– Как же хочется остаться здесь, Ванечка. Поселиться с вами, в вашей конуре, привести ее в порядок, свести знакомство с вашими приятелями, рассказать им наконец какой вы замечательный! Они же вас совсем не знают. И нос утереть хочется, той брюнетке, которая за вами увивается. Она, что же, краше меня получается?

– К-кто это увивается? – проронил доктор.

– Вам виднее! Ответить не изволите?

Иноземцев еще не успел привыкнуть к ее голосу, ее присутствию, которое точно ураган вторглось в повседневную жизнь Константиновского сквера и было подобно вулкану уже раскрасневшемуся, готовому взорваться брызгами раскаленной лавы, а тут посыпались совершенно необъяснимые укоры в совершенно невероятных поступках.

– Вы что же молчите, Ванечка? Значит, правда? Она вам нравится, да?

Иноземцев поднял глаза.

«Да кто же, кто?» – хотел он вскричать, но не мог по-прежнему и слова молвить.

– Мы бы с вами и Давидку воспитали, сделали бы из него ученого, великого ученого, или художника. Видала я, какие он рисунки исполнять мастак. И была б у нас дочка, крохотная, черноволосая, белокожая принцесса, взамен той, что мертвой родилась. Я бы ее научила фокусам и акробатике. Но это же надо жить как все! – Голос Ульяны дрожал. – А вовсе не волчонком перебегать из норы в нору… Я погляжу, не одобряете вы мой очередной порыв сделаться благо… благо… – она начала заикаться от гнева. – Благонравной, благовоспитанной, благопристойной дамой! Вы меня стыдитесь?

– Вовсе нет! Ульяна, что вы говорите такое вдруг? Что на вас нашло?

– О, глядите! – Она вскинулась, ребячливым движением утерев нос, и указала вдаль. – Наш добрый господин Майер. Быть может, вы представите меня ему? Проверим правдивость ваших чувств? Стыдитесь?

Иноземцев вскинул голову. В конце аллеи показался темно-зеленый мундир начальника госпиталя, комок подкатил к горлу. Господин Майер шел под руку с супругой, по другую его руку шагал статный юнкер – сын Константина Карловича, прибыл из Петербурга на днях погостить в отчем доме. Все трое, ничего не подозревая, шагали прямо навстречу вскочившей Ульяне. Иноземцев тоже встал, но и руки протянуть не смог, ни слова поперек сказать. О господи, что же она делает, чего добивается?

– Опять вы воды в рот набрали, – зло бросила она через плечо и устремилась к семейству высокого чиновника.

«Опять вы в рот воды набрали, в рот воды набрали, воды, воды», – колоколом стучало в ушах Иноземцева. Глаза застил туман, он уже не видел, как темно-серая фигура с покачивающимися перьями на шляпке приблизилась к темно-зеленой фигуре начальника… Как вдруг его кто-то дернул за рукав.

– Иван Несторович, Ива-ан Несторови-ич, – проорал кто-то в ухо.

Иноземцев оглянулся. И к удивлению своему увидел юное личико Антонины Андреевны, обрамленное каштановыми локонами. Чудная игра зрения – он никогда прежде не замечал, что локоны дочери Зубова каштанового цвета. А одета она была в серую тафту, и серые перья покачивались у лба, скулы скрывала вуаль.

– Какое счастье, что я вас повстречала, – затараторила девушка. – Условились с подругами провести вечер здесь, их все нет, видать, не пустили. А я стою одна, уже и солнце село, и хоть фонари горят, но страшно. Проводите меня домой?

Иноземцев слушал девушку, слышал каждое ее слово и не мог понять, что произошло. Будто кто его чем тяжелым по голове огрел, и он провел в небытии недозволительное количество времени. Обернулся к шагающему к нему семейству Майер. Ульяны нигде не было.

Начальник проплыл мимо, проронив короткое: «Доброго вечера, Антонина Андреевна! Доброго вечера, Иноземцев», и исчез среди стволов густого сквера.

Опять Ульяна просто поиздевалась над ним, никакой благовоспитанной дамы из нее не выйдет.

Больше ее Иноземцев в тот день не видел. Отвел дочь Зубова домой и к себе воротился, всю ночь глаз не сомкнул, ко всяким шорохам прислушивался, ждал, может, вернется негодница, объяснит, что же это такое в сквере было, но ни к утру она не явилась, ни на следующий день.

С трудом переносил он дни, когда она надолго пропадала и неведомо было, где ее черти носят, где она спит, не слопал ли ее Юлбарс, не убили ли бандиты, не изловили ли военные за кражу платья – в очередной раз ведь какую-то модную лавку обчистила.

На третий день Ульяна влезла в окно, вновь одетая в полосатый халат, и, как ни в чем не бывало, принялась крутить педали велосипеда, который временно был отсоединен от катушек с магнитами – для потехи Давида. Иноземцев принялся жарко отчитывать девушку, в надежде вразумить, умолял остепениться и не рисковать больше своей жизнью. Ульяна отфыркивалась и крутила педали, нет-нет да и роняя что-то вроде: «Бошланди – ну началось! Ну, будет, будет, булди – я вас развеселить только хотела».

И так каждый божий день. Натворит что-нибудь – исчезнет, вернется. Иноземцев бросится ее бранить. А она… она же расплывалась довольной улыбкой, похлопывая Иноземцева по плечу, или передразнивала его, заводила разговор совершенно о другом, или вовсе, вдруг напустив на себя важность мима, принималась строить глупые рожицы, прикладывать ладонь к уху, изображая глухоту, водила ладонями по воображаемой двери. Все равно что кошка, где хочет, гуляет, когда пожелает, возвращается, и, не удосужившись предупредить об уходе, исчезает. Бывало неделями пропадала!

Больше всего она любила обнять плечо Иноземцева, прижавшись к нему щекой, и рассказывать о своих сокровенных, сумасшедших, но по-детски наивных мечтаниях, всегда разных и всегда желанных.

– Я хочу, – восклицала она воодушевленно, и глаза ее при этом горели опасным азартом, – свой передвижной цирк!

– Цирк? – недоумевал Иноземцев. – Вы же намеревались здесь остаться?

– Хотела. Но здесь цирк будет скучным. Хочу туда, где меня никто не знает, хочу ласточкой летать под куполом, и чтобы люди смотрели на меня и восхищались, и чтобы Юлбарс был со мной – такой грозный и страшный для других, но ласковый и послушный со мной. И лошадей хочу! Красивых, белых. С длинными гривами и стройными ногами. И чтобы вы были рядом. Иван Несторович, а давайте вы ветеринарным врачом станете, а? Будем вместе колесить по свету.

Иноземцеву оставалось лишь вздыхать. Тогда она начинала плакать и стенать, мол, скучает по Парижу, мол, здесь надоело, но бандиты не отпустят, тигра деть некуда. Иван Несторович усиленно думал, где свидетельства ложные достать, как вызволить девушку из заточения в Туркестане, как помочь добраться до Европы, хоть бы до Стамбула. А она заявляла, что без него никуда не уедет.

– Давайте тогда лучше в Китай сбежим, в Шанхай, – предлагала она, горя азартом. – Там такие фокусники живут, прямо хоть стой, хоть падай. Шпаги глотают и огонь извергать могут. Я вот не могу огонь… А что для этого надо? Керосину, говорят, хлебнуть? Расскажи, ты ведь ученый, Ванечка, тебе ведомо, как керосин правильно глотать.

Иноземцев хватал себя за волосы, поминая ее знакомство с мышьяком.

Она была самым настоящим ураганом. То весело смеялась и настаивала, чтобы Иван Несторович не унывал, то заявляла, что по нраву ей быть самой настоящей атаманшей, то проливала слезы, уверяя, что осточертела жизнь воровки, то винила его во всем, поминая гостиницу в Дюссельдорфе и германских ищеек, то бросалась утешать и просить прощения, видя, что от отчаяния Иноземцев белеет и задыхается, и опять речи про цирк заводила, принималась расписывать доктору, на каком бы пестром фургоне разъезжала, каких бы диковинных животных накупила. Целовала, обнимала, пока тот не успокаивался, обещала стать честным акробатом и дрессировщиком.

В один прекрасный день она явилась мрачнее тучи, как и прежде – через окно, которое Иван Несторович никогда не закрывал, одетая в чье-то чужое пальто, ожесточенно стянула его с себя, стянула чьи-то чужие сапоги, протопала мимо Иноземцева, который вяло ковырял ножом пластины гальванической батареи, и забралась на кровать, завернувшись с головой в одеяло.

Тот успел лишь подняться и даже нож выронил от неожиданности.

– Случилось что-то? – проронил он, осторожно подходя к кровати.

Но ответом послужило лишь сопение. Ульяна уснула за считаные секунды. Лицо ее было синим от холода, ладони как лед. Она сжалась и даже во сне постукивала зубами.

Иноземцеву осталось только руками развести. Со вздохом вернулся к гальванической батарее. Ничто не способно изменить ее бродяжьей, бунтарской души. С горечью склонился над прибором, стал ждать, когда отогреется, отоспится, бедняга, да сама поведает, что же ее могло так рассердить.

Через несколько часов Ульяна резко поднялась, села на постели, все еще укутанная одеялом. И долго молча гипнотизировала Иноземцева. Тот отложил в сторону инструмент и ждал, сидел, точно пригвожденный, слово молвить боялся, ощущая повисшую в воздухе катастрофу.

– Все! – заявила она наконец. – Пора загнать джинна в бутылку. Я убью их!

– Кого? – выдохнул он.

– Бандитов своих. Надоели, как редька горькая. А потом и в Китай можно.

Иван Несторович обреченно вздохнул, опустив голову. Знал он, что спорить, уговаривать ее было совершенно бесполезно, все его увещевания обрывались ее излюбленным «бошланди!» или пропускались мимо ушей. Никого слушать не станет. Он поднялся, подошел, осторожно опустился рядом.

– Как же вы их… убивать будете?

– А, – беспечно махнула рукой Ульяна, – заведу в ущелье в горах и сдам русским солдатам.

И пожала плечами, словно шла речь о каком-то ничего не значащем пустяке. А потом сделала драматичное лицо, возвела очи к потолку и торжественно произнесла: – Принесу в жертву на радость и во имя примирения русской и туземной части города. Пришло и нам время платить зякат, Иван Несторович.

– Ульяна! – взмолился доктор. – Образумьтесь, бога ради! Какой зякат? Это слово означает вовсе не то, что вы себе вообразили! Есть другой способ покинуть шайку басмачей. Лжете вы, что не можете от них уйти. Хотели бы, давно б ушли. Вы, Ульяна Владимировна, все можете.

– Я-то могу, а Юлбарс – нет.

– Отпустите его. Вы его хотели отпустить у Амударьи, близ Чарджуя.

– Не выйдет, Иван Несторович, он совсем ручной, он на моих руках вырос, да и мал еще, чуть больше года будет. К людям привык.

– Вы говорили, два!

– Два, – подхватила Ульяна, – а охотиться не умеет. Через пару дней изголодается, начнет к селениям подбираться, его и убьют, безжалостно застрелят. А бандиты мои уже все деньги, что у Захо выкрали, потратить успели и думают, кого б сызнова ограбить. А я не хочу! Мне перед вами совестно. Я знаю, что все-таки вы меня стыдитесь. И господину Майеру никогда бы не представили. Я хочу цирковой фургончик и больше никого обкрадывать не буду. Но ежели я бандитам такое скажу, они придут в большое негодование. Поэтому я решила – все, довольно, уничтожу их раз и навсегда. А с тигром…

Она встала и принялась ходить туда-сюда, кусая ноготь.

– А с тигром так поступлю, – заявила она наконец. – Пойду к князю, скажу ему, чтобы помог животное спасти. Разыграем какой-нибудь спектакль геройский. А потом пусть он его у себя в зверинце держит, как того хотел.

– Почему к князю? – в ужасе воскликнул Иноземцев. – Вы знакомы с князем?

– Потому что он единственный, кроме вас, Ванечка, кто на благородное безрассудство способен. Кроме того, Николай Константинович сторонник гуманизма, и банда Юлбарса давно вредила его ирригационным проектам. А вас… Вас беспокоить больше не стану, вы уже и так настрадались, с вас станет.

– Нет, – вскричал доктор. – К кому угодно, только не к князю! Он здесь на птичьих правах, он ссыльный и едва помочь вам попытается, его тотчас увезут в другой город.

– Я знаю, я осторожно.

– Нет, говорю вам, никаких «осторожно»! С князем ходит его врач, психиатром прикидывается, а на самом деле он из полиции.

– Господин Дункан, что ли? – фыркнула девушка, сразив доктора наповал своей осведомленностью.

– Да, – процедил он.

Ульяна скривила лицо в презрительной гримасе.

– Ну, что он сделает?

Иван Несторович от отчаяния за волосы схватился.

– Вы сводите меня с ума!

– Да что вы трясетесь все. Вы только послушайте, – она к нему придвинулась и, присев рядом, стала гладить рукав. – Я все обдумала уже. Есть за Ташкентом Чаткальские горы, ну, или как их туземцы называют – Чимган, в горах этих самых есть в десятке верст от вершины Большого Чимгана плато – Столовой горой именуется, оттого что плоская она и небольшая, все равно что стол обеденный. Если туда бандитов загнать, им либо в обрыв прыгать, либо с русскими в бой идти. Ну а наши казаки басмачей этих вмиг перережут, поскольку не особые мои подопечные мастаки драться. Убегать, прятаться – они мастера, а вот стрелять и шашкой махать не особливо умеют, да и глупые. Я их туда заведу, сказав, что это самое безопасное место в округе, они меня уже привыкли слушать, а князь тем временем вместе с отрядом прибудет и всех их – чик, а тигра себе оставит как трофей. Каково? Здорово же, Иван Несторович!

Иноземцев слушал, поджав губы и низко голову опустив. Мыслям его не давала покоя новость, что Ульяна князя, оказывается, хорошо знала. Разумеется, было глупо полагать, что она все это время лишь по камышам пряталась, и никто ей не пособлял, никто не укрывал. Плакалась, трагедию разыгрывала, а сама с князем шашни крутила, эх… От размышлений этих Иван Несторович ощутил неприятную горечь в душе – ревность черными змеями опутала его сердце.

– Нет, не здорово, – отрезал он. – А как же вы, Ульяна Владимировна? Без вас бандиты на Столовую гору не полезут.

– Верно, не полезут, – согласилась девушка. – Я с ними буду. Только, как увижу, что русские идут, спущусь вместе с Юлбарсом вниз по узкой тропке, о которой только я знать буду. Эта тропка к пещере ведет, вход в которую виден лишь из ущелья, а стало быть, никому не известен.

– Это опасно, Ульяна. Я не позволю вам идти. Вы или сорветесь в пропасть, или вас застрелят.

– Авось не сорвусь, – со свойственной ей беспечностью ответила она. – С башни в Париже, чай, не сорвалась ни разу.

– Нет, на этот раз нет, – отрезал Иван Несторович, крепко сжав ее руку, словно надеясь этим самым удержать от безрассудства.

– А вы много меня слушали, когда я говорила вам – не суйте свой благородный и упрямый нос в компанию «Фабен АГ»? – вспылила Ульяна; больно ущипнув Иноземцева за плечо, она вырвала руку. – Где мы теперь оба из-за ваших препирательств! Довольно, я все решила, я иду к князю. Он не то что вы, он – не струсит.

И бросилась к окну. Иноземцев за ней, но поймать не успел. Ульяна подхватила свою разбросанную по полу одежду, оседлала подоконник и, послав ему воздушный поцелуй, сиганула вниз со второго этажа. А следом исчезла в зарослях камыша левого берега Салара.

Исчезла, жизнь Иноземцева кошмарным сном обернув. Две ночи он не спал, ждал, когда же она перестанет супиться и вернется, ведь возвращалась же всегда. На третьи сутки ожидания и терзаний и день в госпитале невыносимым стал, как пытка – на каждый шорох и скрежет оконной рамы голову поднимал. Все надеялся, что она повременит, не станет у ссыльного князя просить помощи и тем самым себя под риск подводить. И неведомо ведь до каких степеней развилось с ним ее знакомство. Впала Ульяна небось во власть князева обаяния, таким он возвышенным был и со всех сторон положительным – принц крови, романтик, умен и статный раскрасавец. Да еще и способный на благородное безумство. Хорошо сравнение, лестно, да больно неприятно делить симпатию оную с кем-то, пусть даже с самим отпрыском семьи Романовых.

Ходил Иван Несторович, мучимый ревностью, пока вдруг начальник госпиталя не созвал весь врачебный персонал на спешный, государственной важности совет. Ивану Несторовичу и в голову не могло прийти, что поводом послужила немедленная деятельность Ульянки – и как это ей до гор удалось добраться за три дня, вернуться, спастись. Да и успела ли она уйти от разбойников? Или это случайность какая? Или она пленницей в горах пребывает?

Начальник госпиталя объявил о намечавшемся небольшом военном походе в Чаткальские горы, мол, там, по слухам, банда басмачей засела, аккурат, как Ульяна и говорила, на плато Пулатхан – Столовой горе. И надобно эту шайку разбить. В отряд требовались военный врач и фельдшер, ибо сражение намечалось жаркое – как-никак было у атамана в подчинении ровно сорок человек.

Иноземцев, с белым лицом слушавший господина Майера, тут же, как он закончил читать указ уездного начальника, вскочил, изъявив твердое намерение ехать в отроги Чаткала.

– Позвольте, – возразил Боровский, которому поручили курировать Ивана Несторовича как пациента, – но вам-то уж куда с вашим больным сердцем? Тут человек полезный в военных делах требуется. Господин Зубов в возрасте, Мухаммад-Ханафия Алюкович тоже, да и занят чрезвычайно. Из молодых докторов только один я и остался. Я в вашем распоряжении, Константин Карлович.

Лицо Иноземцева перекосило от негодования, он окатил Боровского уничтожающим взглядом, но опустился обратно на свой стул. Чтобы отвоевать назначение в военный отряд, он должен был во чтобы то ни стало держать себя в руках, доказав тем самым, что не только здоров, но и годен для будущей боевой операции.

– Нет, увольте, Петр Фокич, о чем речь, какое сердце? Ха-ха-ха! – проронил он насмешливо, сжимая под столом дрожащие руки. – Вы шутник, однако. Придумываете все. Решено, в Чаткал еду я.

– Вам нельзя, вы не доедете, – отрезал Боровский.

– Отчего, Иван Несторович, такая уверенность, что именно вас необходимо командировать на поимку банды? – поспешил вмешаться в препирания двух молодых докторов начальник госпиталя.

– А оттого, Константин Карлович, – веско ответил Иноземцев, – что банда эта, вестимо, Юлбарсова. А с этим… атаманом лично-с знаком. Или вы все полагали, что я в Чарджуйском уезде остановился тюльпанов понюхать?

Поведал Иван Несторович о своем ахалтекинском приключении, чего прежде никогда не делал, во всех подробностях поведал, умолчав, разумеется, о таинственном дрессировщике, покорившем хищного зверя. Кабинет начальника госпиталя наполнился удивленными, даже ошеломленными возгласами, ибо никто не знал, что Иван Несторович опоздал в Ташкент только лишь потому, что почти две недели провел в плену этого легендарного бандита. Фельдшера стали засыпать вопросами. Зубов восхищенно пожал Иноземцеву руку, Боровский едва ль не с открытым ртом застыл, пробормотав: «Какое несчастье! Какое приключение!»

– Петр Фокич, – вздохнул Иноземцев, – занимайтесь пендинской язвой, вскоре ее назовут в вашу честь. Оставьте хаос в жизни на долю таких неудачников, как я.

Только Константин Карлович удивления не выказал, сидел с надменным, высокомерным лицом, поджав губы, поскольку для него новостью не было пребывание Иноземцева у Юлбарса, которое нарочно от персонала утаил, когда те спрашивали, отчего доктор так долго до Ташкента добирался. Утаил, чтобы иметь вескую причину всячески Ивана Несторовича ущемлять и прохода ему не давать. Испытывающе поглядев на Иноземцева, он и сейчас был готов его подвергнуть колкостям и насмешкам.

– Откуда вам известно, что именно о Юлбарсе речь? – недовольным жестом заставляя всех замолчать, спросил начальник госпиталя.

– А о ком же еще? Не он ли ограбил Захо? А теперь, видимо, засел в горах, как самый завзятый восточный разбойник. Или кто еще с тигром на поводке ходит? Я был в тот день у Дмитрия Николаевича, и Юлбарса узнал, и тот меня тоже. Так что полезней меня в операции по его поимке вам не сыскать, а ежели вы против, я к Тверитинову сам отправлюсь, и уж если не как врач, то как человек, который бандита этого хорошо знает, пригожусь.

– Хорошо-то вы в разбойниках разбираетесь, Иван Несторович, – ответил Майер и, опустив голову, сделал вид, что разглядывает бумаги. – Ваша осведомленность поражает. Дело в том, что уездный начальник именно вас-то и рекомендует для операции в горах, но вот незадача – ваше нездоровье вынуждает меня пересмотреть вашу кандидатуру.

– Я превосходно себя чувствую, уверяю вас.

Начальник госпиталя не сразу решил капитулировать. С одной стороны, он был рад избавиться от Иноземцева столь легким и выгодным способом – помрет с пулей в груди али от приступа, наградим посмертно и забудем. А с другой – было невдомек, отчего этот странный человек так рвался в горы, никак, за отмщением, а может, какое иное намерение возымел. За таким опасным и малопредсказуемым индивидуумом глаз да глаз требовался. Мало ли что у него на уме.

– Тогда поведайте нам что-нибудь любопытное о Юлбарсе еще. Но так, чтоб на пользу дела, а не патетичные похождения и без сентиментальных спекуляций.

– Пожалуйста, – ответил Иноземцев, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди, – Юлбарсом, к примеру, не атамана зовут, как все вокруг полагают, а тигра. Большого такого, полосатого, с хвостом.

И мигом рассеял предположения многих, что тигр – это всего лишь шкура, ведь даже после разгрома магазина люди верить не хотели в существование дрессированного разбойника, все надеялись, что это актерские штучки какие-то. Даже были те, которые с пеной у рта доказывали, что вместо зверя нечто совершенно несуразное было, разукрашенный в полоску сарт. До чего род людской сказки придумывать горазд. Ведь даже не стеснялись присутствия очевидцев. Продолжали настаивать. Мол, совершенно невозможно, чтобы кто мог тигра приручить!

Но нет, был Иноземцев, который тигра воочию не единожды видел и портил теорию о шкуре.

После этого заявления доктора вызвали к Тверитинову, тот лично допросил его по вопросу бандита, хотя делал это вторично, помялся, покумекал, но утвердился в решении направить вместе с отрядом в двести человек его и еще одного врача Иноземцеву в помощь отрядить. Имени того узнавать надобности не имелось, ибо твердо решил Иван Несторович, что не бывать операции. Тотчас же после посещения градоначальника он отправился к князю Романову, просить того отозвать поход. Уж ссыльным он был или не ссыльным, но вес в организации такого рода кампаний свой имел, раз так скоро Ульяне удалось ему внушить мысль расправиться с легендарным басмачом.

Меж Канцелярией и особняком Николая Константиновича было несколько минут ходьбы. Иван Несторович подошел к резным решетчатым воротам парадного входа, выполненного в виде стеклянной веранды с длинным пандусом внутри, который князь соорудил специально, чтобы можно было в дом въезжать прямо верхом. Там его встретил камердинер. Миновали крыльцо, по обе стороны от коего красовались дивные бронзовые олени, восседавшие на коленях, миновали дубовые двери, круглую залу темного дерева, повернули направо, прошли невиданной красоты зимним садом в японском стиле с удивительными лубяными мостиками, переброшенными через текущие прямо по полу ручьи, меж покрытыми зеленой травой холмиками, с чудными японскими устройствами черного дерева, которые сами водой наполнялись и опустошались, с маленькими человечками в кимоно и мечами за спиной из фарфора, фарфоровые фигурки японок были украшены цветами. Потом попали в столовую, уставленную деревянной мебелью и с расписными стенами. Иноземцеву велели ждать. Он, едва ли не рот раскрыв, разглядывал чудесную вязь – арабские золотые буквы были повсюду. Слыхивал он, что это сплошь были строки из «Корана», перевод которого недавно Иноземцев приобрел у Собберея и успел дважды перечесть.

– Чем могу служить, господин доктор? – воскликнул князь, поспешно вбегая в двери. Он был одет по-домашнему, поверх сорочки – фартук, перепачканный красками.

– Я по срочному и важному делу, Николай Константинович. И хотел бы говорить без свидетелей.

Лицо князя болезненно скривилось.

– Вы требуете от меня невозможного. Но пройдемте в мою мастерскую, я надеюсь, четверть часа у меня есть.

Комната князя действительно была весьма скудно обставлена, и царил вокруг беспорядок точно такой же, как в комнате Иноземцева, в противовес идеальной строгости всего дома-музея. Банки с красками, рулоны, кисти всех мастей и размеров, палитры, несколько мольбертов с несколькими начатыми набросками, пол, не укрытый ковром, видимо, князь боялся его запачкать, и в довершение ко всему – окна без портьер: зачем художнику портьеры, которые скрывают свет?

– Я слушаю, – сказал князь; лицо его было напряжено и взволнованно, то ли знал наперед, зачем Иноземцев к нему прибыл, то ли боялся, что Дункан поблизости. Он встал у двери, и прежде чем Иван Несторович заговорил, дважды нервно открыл ее и закрыл.

– Возможно, даже вам известна причина, по которой я явился… – проронил Иван Несторович, сжав свою фуражку так, что затрещала кокарда.

– Нет, поверьте, я даже не догадываюсь, – нетерпеливым тоном отозвался князь. Видно было, что он считает секунды, и делает это не из пренебрежения вовсе к персоне доктора, а напротив, желая, чтобы то, с чем Иноземцев явился, осталось втайне от тюремщика Дункана.

– Господин градоначальник снаряжает поход в Чаткальские горы.

– В Чаткальские? Что за нужда?

– Банда Юлбарса засела в одном из ущелий.

– Каково! – По лицу Николая Константиновича промелькнула тень удивления. – У него прекрасный питомец, у этого Юлбарса.

– Возможно, я совершаю ошибку и действую не по уставу, рассказывая вам об этом, но она ведь очень молода и глупа.

– Кто? – машинально спросил князь, в который раз нервно открыв и закрыв дверь.

– Вам известно кто.

– Нет, нисколечко. Вы говорите странными загадками, доктор. Юлбарс, она… Кто она?

Иноземцев впал в замешательство, тотчас побледнев и потупив взгляд. Либо господин Романов ничего не знает об Ульяне, либо хорошо скрывает свою осведомленность и, видно, даже под страхом смерти ни ее, ни себя не выдаст, а Иноземцеву – тем более. Оставалось либо уйти от князя ни с чем, либо припереть к стенке, но для этого нужно было открыть, увы, инкогнито девушки.

– Элен Бюлов, вот кто! – выпалил Иван Несторович, стиснув от злости зубы. – Отзовите поход, скажите, что информация о местопребывании Юлбарса ложна. Она подвергает себя смертельной опасности. Уж коли есть в вас охота помочь ей, найдите другой способ.

При этих словах князь наконец отпустил ручку двери, которую все это время судорожно сжимал, и полностью развернулся лицом к доктору. Взгляд, что он послал Иноземцеву, нельзя было отнести к какому-то определенному роду чувств, не зря князь слыл необыкновенным человеком. Он прожил многие годы в ссылке, среди людей, которые денно и нощно следили за ним, не отрывали глаз от лица, заглядывали в рот, не давая и вздохнуть без собственного присутствия, без унизительного соглядатайства. Он научился скрывать за неопределенной улыбкой всю гамму возможных человеческих эмоций. Оттого Иноземцев не смог судить по этому странному выражению лица князя, каким образом повлияло на него упоминание об Ульяне.

– Элен Бюлов? – спросил он. – Я читал о ней в газетах, и о вас, Иван Несторович, читал. Выписываю, имею обыкновение, многие заграничные издания. Знаю о ваших с ней похождениях. Но с чего вам пришло в голову, что эта удивительная эквилибристка здесь и тем паче связалась с басмачами? Конечно, достойно какого-нибудь приключенческого романа, но в жизни такие особы предпочитают иное общество.

Иноземцев смотрел на князя и не знал, что сказать.

– Не понимаю, что вы от меня хотите? – добавил он, видя, что Иван Несторович замер.

– Но поход… Горы, ущелья… Будут стрелять… Ее ведь убьют! – проронил Иноземцев. А потом выпрямился и добавил: – Довольно, я и так сказал лишнего. Мы отправляемся завтра. Если это в ваших силах, отмените сие мероприятие. А тигра она вам придумает, как отдать…

И вышел, открыв дверь столь стремительно, что едва не ушиб ею августейшего принца.

Глава XII. Смерть Юлбарса

Нет, поход не отменили, казаков не отозвали. Более того, среди выступавших оказался сам князь, а с ним и Дункан проклятый. Лишенный всех званий, господин Романов тем не менее был в мундире полковника, он хорошо знал Чимган и, возможно, своим присутствием тоже оказывал градоначальнику услугу; никто бы не подумал ничего предосудительного. Но Иван Несторович иначе расценил присутствие Николая Константиновича, которое разом ответило на все внутренние терзания Иноземцева. С Ульяной он был знаком весьма, коль скоро решил присутствовать при ее поимке лично, очевидно, очень ею дорожил или тигром обещанным прельстился. Но ведь и полицейский врач из Департамента Ульяну знал в лицо, видел ее в больнице Святого Николая Чудотворца, и если узнает, то непременно сдаст солдатам…

Как же быть?

Тут воображение Иноземцева, терзаемого ревностью, разыгралось не на шутку, и он проверил, на месте ли его «смит-энд-вессон» – пусть все помрут сегодня, к чертовой бабушке! Случится с Ульянкой что-нибудь, тогда и князя, и Дункана, и Юлбарса он сам лично застрелит, а потом и себя. А ежели та чудом уцелеет, то стреляться будет сначала с князем, потом с его тюремщиком, потом негодяйку порешит, а сам, коли не хватит патронов, прыгнет со скал. Там ведь в этих горах Чаткальских полно, должно быть, ущелий страшных. Пусть же они для всей честной компании станут последним пристанищем.

Вот с таким ожесточением в сердце сел Иван Несторович верхом, заняв место между капитаном Пашкевичем, сартом с киргизской стороны, что проводником вызван был, и князем. Тот послал Иноземцеву ничего незначащий, холодный, короткий взгляд и отвернулся, будто не знал доктора, впервые его видел.

Двинулись по Лагерному проспекту, выехали через Кокандские ворота, вернее, то, что от них осталось после штурма, ибо все двенадцать ворот Ташкента – а были они массивные, из сосны и кованого железа, – снесены вместе с крепостной стеной в позапрошлом году, мешали они садам, виноградникам и заводам, что неуклонно расширялись во все стороны: город рос, как пузырь.

Обогнули русскую часть города, село Никольское с его высоким собором и двинулись вдоль обмелевшего канала кокандской дорогой, полями, а следом и пустошью, которая медленно, но верно стала превращаться в холмистую местность, покрытую полынью или просто голым лёссом, нет-нет да и большие группы деревьев встречались с пушистыми, желтыми кронами, зеленый можжевельник. Порой дорога петляла вдоль реки Чирчик, перемежаясь с ней, – будто серая лента переплетается с голубой. Несмотря на середину осени и раннее утро, пекло по-прежнему, как в аду. Но голову поднимешь, глянешь на яркое голубое небо, и пронесется мысль: да откуда же здесь может быть так жарко? От цвета этого, холодного, несло чем-то ледяным и освежающим, то ли земля нагревалась, то ли были сокрыты под пластами ее незримые горячие источники. Но нет-нет да и слетал с гор, смутные очертания коих виднелись на северо-востоке, прохладный ветерок со снежным дыханием и сметал с глаз марево. Никто бы не поверил, что к закату все будут отстукивать зубами интенсивную дробь и дрожать от холода.

Спустя какое-то время подниматься стало трудней, кони насилу переступали копытами, вдали, в верстах двадцати, стали уже весьма отчетливо видны горные вершины со снежными прожилками, будто кто нарисовал их на нежно-голубом холсте. Потом холмистая дорога стала еще круче, а холмы стали с дом величиной, а то и с два дома, покрытые горными травами и цветами, росшими сквозь каменистую, местами бурую, местами песчаного цвета почву, покрытую многочисленными порами. Все чаще стали попадаться участки выветренных каменных россыпей – небывалой величины, с виду походящих на громадных джиннов, застывших здесь на многие века. Порой они обсыпались, нещадно роняя под копыта мелкий камень, мешающий ровной езде. Лошадь Иноземцева то и дело поскальзывалась, будто ступала по рассыпанному бисеру. Но проводник продолжал уверенно вести отряд по лабиринту меж этих глыб, при взгляде на которые становилось не по себе, будто вот-вот они оживут, сомкнутся, сожмутся, и мокрого места от путников не оставят. Казалось даже, что караван заколдован и ходит по кругу, солнце то справа, то сзади, то слева, то в глаза било, а кругом одни и те же глыбы. Это была какая-то тайная, не слишком комфортная тропа, но благодаря коей значительно удалось бы срезать путь до Столовой горы.

Потом дорога и вовсе сменилась тропами узкими, извилистыми, с крутыми спусками и подъемами, ветер стал пронизывающе холодным, свистел в ушах, солнце скрылось в густых свинцового цвета клубах облаков.

Иван Несторович, не привыкший сидеть в седле, сначала мучился болью от копчика до атланта, а к середине пути и вовсе перестал чувствовать спину и ноги, зато страдал дикими приступами мигрени от постоянной невыносимой тряски и перепада давления – забрались уже более чем на две тысячи верст над уровнем моря. Ничего вокруг не видел, кроме рыжеватой холки своей лошади, ничего не слышал, кроме тяжелого собственного дыхания, гулко отдававшегося в ушах с натянутыми до предела барабанными перепонками. Вот она – горная болезнь, о которой Иноземцев знал все, но никогда прежде не испытывал ее симптомы. А уж когда лошадь под ним почти вертикально стала, карабкаясь по узкой тропинке в фут-два шириной, нет-нет да и скатываясь, к ужасу доктора, назад, приходилось впиваться в гриву аки в спасительную соломинку в бурном потоке, и ехал он, зажмурившись и стиснув зубы, боясь хоть краем глаза взглянуть по сторонам. А если бы бросил короткий взгляд вокруг, то непременно заметил, что не он один продвигается со стиснутыми зубами и сине-зеленым от страха лицом. Это было первое его знакомство с подобным ландшафтом и высотою, не считая подъема на трехсотметровую башню в Париже, выше которой он и представить не мог ни рукотворного, ни природного возвышения.

Близ местности, называемой Бельдерсай, отряд встал на ночной привал. Иноземцев сполз с седла и наконец отдышался, огляделся и ахнул. Ползли, карабкались, моля богов не скатиться в какой-нибудь из обрывов, и оказались окруженными чудесной панорамой, будто кистью писаной Васильевым или Васнецовым. Кругом живописные волны, точно восточные ковры – то серые, то темно-коричневые, со светло-зелеными пятами еще не начавших желтеть ясеней, с ярко-золотыми пиками тополей, облака червонного золота – орешник, багряные шапки алычи, выжженные нещадным солнцем пастбища с мелкой россыпью черных точек – горных коз, и невысокий кустарник, покрытый странного вида пухом. А над этими коврами грозно вздымались острые пики с резко уходящими вниз ущельями, скалистые стены скал, внезапно переходящие в гладкие, с деревцами покатые склоны. То тут, то там торчали корни елей, почву из-под коих вымывали по весне селевые сходы, по соседству оказывались голые пористые валуны. По остро-обнаженным обломкам камней, журча, сбегал пенистый, ледяной ручеек-сай. Самые же верхушки – воинственные, как шлемы витязей, – укутаны свинцовым саваном облаков да припорошены белым, снег здесь и в июне не тает, объясняя эти пронизывающие холодные потоки. Зато воздух был как хрусталь чистым, прозрачным и даже целебным. Едва Иноземцев ощутил ногами почву, опустился на мшистый камень, тотчас перестала мучить мигрень, да и головокружение от столь удивительных пейзажей прошло. Если представить, что это всего лишь холст да работа искусного художника, то не так и страшно, а напротив – чарующе красиво.

Капитан отправил нескольких человек, дабы те разведали вьючно-пешеходную дорогу, пролегающую через перевал Тахта, и с вершины Карангура попробовали разглядеть, нет ли кого на плато Пулатхан.

– Если верить словам чабанов, то они расположились аккурат на Малом Пулатхане и заняли пещеру Айим-Кавор. Завтра продолжим путь. По тропам верст тридцать. Нужно застигнуть их врасплох до наступления сумерек, иначе мы рискуем потерять людей – здесь страшнейшие обрывы. Разбойники знали, где прятаться. Пулатхан – удобная крепость. Но сорок человек в сравнении с двумястами – ничто. Солнце не сядет, мы уже перебьем их всех, – заключил Пашкевич.

Сердце Иноземцева сжалось.

– Чабаны? – переспросил он, будто слышал это слово впервые.

– Козопасы, пастухи, в основном из киргизов, – стал объяснять капитан. – Единственные, кто смотрит за всем этим роскошеством. Мы приплачиваем им, чтобы, если завидят англичан или еще каких охотников обнюхивать наши границы, то сразу оповещали. Своего рода филер, здешний чабан. Во-он, гляньте, – он указал куда-то на северо-запад, – видите стадо коз, а с ними человека в длинном плаще и островерхой шапке.

Иноземцев кивнул, но разглядеть – не разглядел в такой дали. Даже точек не видел. Однако крепко запало ему в мысли это упоминание о пастухах, стало кочевряжить мозг и душу: неужто пастухи про Юлбарса русским рассказали, а вовсе не Ульяна и не князь. Быть такого не может. Не выдержал Иван Несторович и спросил у офицера, откуда, мол, прознали про Бродячего Тигра. Тот смерил Иноземцева недоуменным взглядом:

– Так чабаны ж и сказали нам! Видели, говорят, засели высоко в горах незнакомцы, костры на Столовой горе жгут, коз воруют, по десятку на дню пропадает, будто какое неведомое чудище откармливают. Проследили, глядь, а это ж Бродячий Тигр. Ну и сразу к нам. Я давно говорю, посты надо здесь ставить. А не только у подножия Чимгана. И небольшого отряда, что стоит у дачи генерал-губернатора, явно недостаточно…

Капитан продолжал свою ворчливую демагогию, но Иноземцев уже не слушал, он обернулся к князю, бросив на него отчаянный взгляд. Князь и его верноподданный психиатр рядом были, тоже слушали. А Дункан при словах капитана еще и ответным взглядом Иноземцева окатил, взглядом василиска, будто доктор ему на ногу наступил, не иначе. Зародилось в душе Ивана Несторовича странное, необъяснимое сомнение. Он вернулся на камень и долго вспоминал, что Ульяна рассказывала, вспоминал, как князь совершенно натуральное изумление выказал в ответ на его, Ивана Несторовича, бесцеремонный допрос.

А потом махнул рукой – не выйдет у них вокруг пальца его обвести. На чабанов смахнуть решили. Очень ловко! Вполне в Ульянкиной манере сработано, улыбнулся Иноземцев, с князем они условились чабанов упомянуть, мол, не просто так ведь с неба о Юлбарсе весть донеслась, надо было ее закрепить участием козопасов. Да и князь тоже фигура не однозначная: с одной стороны, августейшая особа, с другой – пленник. И чтобы его послушались, тоже изворотливость проявить пришлось.

Попросил Иван Несторович у Пашкевича подзорную трубу и начал высматривать Столовую гору в надежде увидеть, если не Ульяну, то хоть пещеры, о которых она рассказывала, чтобы потом, когда все закончится, сыскать ее можно было. Гора сия удивительной была, точно срезана большим ножом или придавлена громадным прессом, а затем гладенько отшлифована, ну, прямо накинь скатерку и ставь самовар. Но в подзорную трубу никаких пещер разглядеть Иван Несторович не смог, да и солнце вскоре село. Звезды под плотной завесой облаков скрылись, и если бы не костер, который развели в небольшой впадине, то никто бы ничего не смог рассмотреть и на расстоянии вытянутой руки.

Теперь бы пережить ночь. Мучимый неудобствами, смятением и страхом, ибо водились в горах и волки, и рыси, и медведи, Иван Несторович положил голову на мешок с ветошью для перевязок. Но уснул не сразу, хоть горный переход оказался для него утомительным времяпрепровождением. А во сне чудилось, будто вновь верхом по скале вверх поднимается, чудилось, что копыта лошади под ним неумолимо вниз съезжают, сердце леденело, и Иноземцев сильнее впивался пальцами в мешок с ветошью, что в поводья, а порой с криком вскакивал.

Утром вернулись разведчики, разбудили лагерь чуть свет. Запыхавшись, радостно махая руками, они сообщили, что пещеру Айим-Кавор занимает отряд басмачей в человек тридцать-сорок. Недалече и полосатый зверь замечен, стало быть, не обманули чабаны, как есть Юлбарс собственной персоной засел на Пулатхане.

Тотчас же был отдан приказ по коням, времени терять было нельзя ни минуты. С тяжелой от ночных кошмаров головой Иноземцев взобрался в седло. Чувствовал себя доктор приговоренным к смерти. А что, если Ульяна не успеет спрятаться, что, если русские пришли раньше? И бросил тревожный взгляд на Николая Константиновича, но каменное лицо того не выражало ровным счетом ничего, с таким же безразличием ехал и Дункан, а иногда зло посмеивался, когда тревожный взгляд Иноземцева ловил.

Вновь пробрало чувство, что эти оба что-то знают, что-то замышляют, друг от друга отдельно или же в тандеме – неважно, но Иван Несторович ясно ощущал некую угрозу или же предчувствие давило надвигающейся катастрофы.

«Эх, Ульянка, Ульянка, зла на тебя не хватает, что же ты творишь, бестия».

Даже тропы, чуть ли не в ладонь шириной, уже не пугали Иноземцева, уперся взглядом в гриву своей лошади и думал только о том, чтобы наконец добраться до пещеры Айим-Кавор.

До горы Карангур порядком десять верст, от нее вела одна-единственная довольно широкая дорога, а точнее, перешеек, соединяющий одно плато с другим, по которому мог пройти целый полк без риска сорваться вниз. Наконец после длительного и изнурительного хода по непролазным тропам, которые знал лишь киргиз-проводник, отряд казаков смог вздохнуть свободней.

Произвели рокировку, ибо приближались к месту засады, и, несмотря на все возмущения доктора, того отправили вместе с фельдшером, князем и Дунканом в самый конец отряда. Иноземцев просил, уговаривал, чтобы ему ружье выдали и оставили в первых рядах, но капитан был неумолим.

Едва ступили от Малого Пулатхана к Большому, сверху раздалась канонада выстрелов, солдаты вскинули ружья, передовая линия со стонами повалилась ниц, напуганные животные было ринулись по сторонам, иных всадников сбрасывая в пропасть. Басмачи чуть продвинулись вперед от основного места стоянки, неведомо кем предупрежденные, попрятались в кустах и за скалистыми выступами, дождались приближения отряда Пашкевича и принялись ожесточенно палить со всей своей сартской неуемной энергией.

Именно этого и боялся капитан. Пулатхан был очень выгодным природным бастионом. Засевшие в нем разбойники, даже в количестве одного десятка, при наличии больших запасов оружия могли отстреливаться несколько дней. А капитан хотел застать их врасплох. Теперь уже, кроме как измором, не возьмешь, приготовились, приняли оборонительную позицию. Но произошло неожиданное. Через полчаса взаимной перестрелки бандиты Юлбарса повысыпали из своих засад и, обнажив сабли, с громогласными тюркскими выкриками бросились на отряд. Возможно, они хотели прорваться сквозь ряды солдат и миновать перешеек, сразив неожиданным маневром, в надежде поменять таким образом позицию и скрыться, решение одно из глупейших, как впоследствии оценил его капитан.

Почему вдруг басмачи покинули бастион – было загадкой. Может, недооценили своих сил, может, тигр вдруг взбесился, хотя никаких звуков, говорящих, что рядом хищник, не было.

С ужасом Иноземцев видел, как в сером одеянии разбойники ожесточенно кидались на казаков со своими бухарскими саблями. Рубили отчаянно, но против ружей были бессильны. К еще большему ужасу увидел доктор среди прочих знакомый полосатый халат и зеленые сапожки; атаман рухнул на камни в числе первых и тотчас угодил под копыта в клубы пыли.

Рискуя быть сраженным пулей или саблей, пасть под копытами кавалерии, сбитым, Иван Несторович рванулся вперед. Хорошо, что уже битва подходила к концу, солдаты в авангарде с капитаном погнались за остатками банды басмачей, которые, завидев, что плохи их дела, ринулись обратно к пещере. Доктор рухнул на колени перед Ульяной, перед глупой несносной девчонкой, перевернул ее на спину, дрожащими руками сорвал с лица платок.

А это была не Ульяна. Не ее лицо.

Иноземцев отдернул руку, мотнул головой, протер глаза под очками, сплошь залепленными пылью. Зажмурился и снова взглянул на павшего в бою атамана. Нет, не Ульяна, совершенно незнакомый ему человек, сарт с непривычно рыжими волосами, светлыми бровями, ресницами, да еще и курчавой редкой бородкой. Он был довольно молод, едва ли старше Ульяны года на два. Более того, он был жив, сипло дышал; пули пробили легкое, а копыта переломали несколько ребер – одно кровавым осколком выдавалось над полосатой тканью халата.

Доктор в ужасе схватил его за грудки и стал с силой трясти:

– Где она? Где Ульянка? Где Юлбарс? Қани Юлбарс?

Тот открыл глаза, оскалился и прошептал не то со злом, не то с обидой:

– Мен – Юлбарс, мен[24]…

Канонада выстрелов медленно отползла к восточной части плато. Пока доктор соображал, что за фата-моргана его посетила, раненый испустил дух. Подлетели солдаты, что-то крича, подъехал князь, остановился, чуть задержав взгляд на распростертом в пыли сарте, отвернулся и равнодушно процокал дальше.

– Ну что, убедились? – раздался за спиной зловещий голос Дункана.

– В чем? – одними губами прошептал Иноземцев, переводя непонимающий взгляд с доктора на распростертый у его колен труп атамана.

– Что это никакая не Элен Бюлов. Черт знает, что вы такое, Иван Несторович, всем голову заморочили. Пришлось сюда взбираться. И это только потому, что вздумалось вам полагать, что знаменитая и отчаянная Элен Бюлов – главарь басмачей в Туркестане. Вы только подумайте – женщина среди мужчин, среди мусульман! Да такого глупого предположения… тьфу! – зло произнес психиатр. – А я ведь чувствовал, что от вас, после точно такого же безумного рассказа о гиене, иного ожидать не стоит. Развели, понимаешь, зверинец!

– Нет, не понимаю! Да по какому праву вы… – запыхтел Иноземцев, совершенно сбитый с толку. – Что вы себе позволяете? Я ничего вам о Элен Бюлов не говорил… Почему вы?.. Что за?..

Опустив глаза к лежащему в ногах атаману, Иван Несторович стал хватать ртом воздух. Потребовалось несколько минут, чтобы совладать с собой. Дункан протянул руку, но Иноземцев машинально оттолкнул его, кое-как поднялся сам и бросился бежать в сторону, откуда еще слышались одинокие выстрелы.

У входа в пещеру, похожую на лаз, догорал костер, русские метались туда-сюда, добивали последних басмачей, те, чтобы не даться живыми, к ужасу Иноземцева, прыгали с обрыва. Банда Бродячего Тигра была разбита, не осталось ни единой живой души от сей легендарной шайки, ни единого сарта, а доктор надеялся на возможный допрос. Допрашивать было попросту некого. Иные из солдат уже присели, другие, тяжелораненые, – лежали. Потерь было не столь много, фельдшер тотчас развернул кипучую деятельность под энергичным руководством психиатра князя. Князь же наблюдал в стороне, продолжая сидеть верхом и глядеть, как несколько солдат выносили из пещеры мешки с порохом, коих набралось около дюжины, носили охапками и ружья. Порох был подмочен, что с апломбом констатировал капитан Пашкевич, объяснив это тем, что, возможно, бандиты не учли карстовую особенность горы, которая была пориста, местами сложена из известняка и имела множество подземных источников, образующихся в самых неожиданных местах и оставлявших за собой таинственные воронки в треть-четверть сажени диаметром. Они были готовы держать оборону в случае нападения, но их подвела сама природа.

В глубине пещеры, кроме большого количества оружия, нашли и тигриную шкуру.

Иноземцев долго смотрел на нее, и слова: «Не может быть!» – застыли на его губах.

– Что и требовалось доказать, тигра с ними не было – все это слухи, – победоносно продолжал Пашкевич. – Для устрашения пользовались старой шкурой животного. Эх, артисты! Господину Маеву будет о чем рассказать в своей газете. А как вздохнут свободно жители Ташкента! А то ведь, ей-богу, надоело караул держать у Беш-Агача.

– Как же не было тигра? – недоуменно проронил Иноземцев, наконец очнувшись от оцепенения. Уж если Ульянка ему привиделась, допустим, но животное… – Тигр был! Я его видел, как сейчас вижу вас… – И добавил, отчаянно простирая руки князю: – Николай Константинович, подтвердите мои слова, был ведь тигр в магазине Захо? Мы оба видели его.

Князь застыл, глядя на Ивана Несторовича с неизменным безразличием, и ни один мускул не дрогнул на его каменном лице.

– Что же вы молчите? – разъярился Иноземцев. – Скажите хоть слово!

Тот покачал головой и, чуть ударив коня шпорами, направился вниз к перешейку. Уж больно дорожил, видать, насиженным в Ташкенте местом, боялся очередной ссылки, готов был молчать в угоду каким-то необъяснимым закулисным хитростям, готов был безжалостно смотреть, как на другого человека напраслину наводят, обвиняют в помешательстве.

– Ничего не понимаю… Это какой-то заговор… Опять заговор против меня.

– Какой, к черту, заговор, Иван Несторович, – вспылил Дункан. – Вы что же, до сих пор не поняли? Вы все это выдумали! Тигр и Элен Бюлов жили только в вашем воображении. Выдумали своей поврежденной в пустыне головой.

– Вы сами весь вечер просидели с газетой у Захо, – парировал Иноземцев. – И будете утверждать, что не заметили, как мимо вас прошел самый настоящий тигр?

– Заметил, – согласился Дункан, и лицо его исказилось в издевательски-ироничной гримасе. – Человека в тигриной шкуре. Я сидел не за карточным столом, а у двери, и имел возможность хорошо разглядеть изъяны мнимого тигра.

– Ну, знаете ли… Да как вы себе представляете – залезть в эту шкуру? Это несусветная ложь! Это невозможно! – продолжал яриться Иноземцев. – Капитан, позвольте… Хоть вы! Семь человек, а еще приказчик. Да не может же у восьмерых человек одновременно агнозия случиться. Неужто, так просто можно взять да и спутать с…

– Иван Несторович, довольно, – прервал его Дункан-Розенбах и с наигранной горечью вздохнул, даже голову театрально склонил, актеришка. – Вы стали жертвой иллюзии. Вы пережили плен, значительную кровопотерю, черепно-мозговая травма, в конце концов, вы прошли немалый путь по пустыне, вы перенесли малярию в Самарканде и обнаружили недюжинную храбрость в сражении с холерой в Ташкенте. Семь ночей вы провели, а то и больше, пересыпая трупы на сартских кладбищах хлорной известью. Этот подвиг стоил вам изрядно потрепанных нервов. Еще и знакомство с Элен Бюлов в недавнем прошлом. Поймите наконец, что вы все это время продолжали жить страхами и иллюзиями. Былое тяготит, забывается с трудом.

– Да и случай с тигриной шкурой не из самых тривиальных, – вставил капитан. – Не вы один впали в заблуждение, не вы один.

С каждым услышанным словом Иван Несторович зеленел и синел.

– Не выйдет в очередной раз выдать меня за сумасшедшего, – процедил он, сжимая кулаки.

– Я говорил с врачами и персоналом госпиталя… – продолжил психиатр, потом осекся, оглянулся на капитана, солдат, молча слушавших и, верно, ждавших, чем закончится эта странная перепалка. Он чуть тронул рукав Иноземцева, указав куда-то вперед. – Будьте любезны на два слова. Это очень личный разговор. Я бы не хотел сообщать сии неприятные новости при всех. Я не преследую цели унизить вас.

Иван Несторович невольно поддался, продолжая сжимать кулаки. Оба отошли в сторону.

– Я говорил с персоналом госпиталя, – шепотом начал Дункан. – Не только коллеги, но и я, мы все серьезно переживаем за ваше здоровье. Вы должны признать, что всецело погружены в некий выдуманный мир. И не отрицайте того, что говорите сами с собой и с призраками, которыми себя окружили. Живые люди не представляют для вас никакого интереса, и с каждым днем ваше состояние усугубляется и может вылиться в настоящую катастрофу. Вы врач, и вам должно быть хорошо известно, как скоро подобные индивиды превращаются, в конце концов, в маньяков и убийц, озлобившихся и одержимых. Сам Тверитинов тотчас собрался подписать указ о вашем увольнении, едва узнал, каким вы невменяемым бываете человеком. Но ваши заслуги, Иван Несторович, они тем не менее высоки, их никто не отрицает. Надо лечиться, надо выходить из этого омута, я вам советую не затягивать. И принять госпитализацию, советы врачей, которые готовы помочь вам.

Это было какое-то чудовищное дежавю. Иноземцев слушал Дункана, а перед собой видел лицо то доктора Белякова из Обуховской больницы, что беспокойным отделением заведовал, то Боровского, который ему про стенокардию все твердил, будто гипнотизер какой. Все трое окружили Иноземцева и наперебой верещали: «черепно-мозговая», «грудная жаба, любезный, а может, миокардит уже», «госпитализация», «маньяк и убийца».

– А теперь еще эта проклятая Элен Бюлов! – хором воскликнули они. – Вы явились к его высочеству с несусветными требованиями и заявлениями. И едва не заставили нас поверить, что Николай Константинович покрывает преступницу. А господин Романов, вы это прекрасно знаете, и без того в незавидном положении. Любое неловко оброненное в его сторону слово может закончиться для него плачевно. Вы едва не подвели его к стенке. За госпожу Бюлов его могли приговорить к расстрелу, вы это осознаете?

При этих словах Иноземцев вздрогнул, очнулся от наваждения, отступил назад и в ужасе поглядел в сторону, куда только что удалился князь. И такое горькое чувство его охватило вперемешку со страхом и замешательством, что он едва не поверил словам Дункана и не вскрикнул: «Господи боже, что же я наделал!»

– Но этот поход дал возможность убедиться, что и зверь, и девушка, – наступал Дункан, – плоды вашего воображения. Вам было худо от тюремного заключения и от всех неприятностей, что обрушились на вашу голову после знакомства с этой авантюристкой. Вы любили ее, вы потеряли ее, но воссоздали в своих фантазиях, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту внутри себя, создали за отсутствием близких, друзей. Такое поведение вполне типично для одиноких и чурающихся мира людей. Часто случается, что жертва привязывается к своему мучителю. Сами посудите, взгляните трезво на всю эту историю, некогда уже произошедшую с вами – гиена обернулась тигром, так кстати мелькавшим слухами, юркий и изворотливый басмач стал Элен Бюлов для вас. К чему все это привело тогда? К смирительной рубашке… Вам ее не хватает, признайте, Иван Несторович, вам не хватает госпожи Бюлов, вы ждете ее, как приговоренный палача, мечтаете вновь оказаться в желтом доме! И только сей факт, что вы душевно неустойчивый человек, позволит, возможно, господину князю простить вам те неудобства, которые вы ему причинили своим заблуждением.

Каждое произнесенное психиатром слово обрушивалось на бедную голову Иноземцева тяжелым молотом. В присутствии офицеров, князя, фельдшера из госпиталя и еще двух сотен солдат его объявили безумцем, и глазом не моргнув. Самое страшное было то, что он не был уверен в собственной правоте, а психиатр оказался на редкость убедительным.

– Я докажу, что она была, – проронил доктор в отчаянии. – Более того, она и сейчас здесь. Обыщите все пещеры, она не могла далеко уйти. Вам, лично вам, господин… Розенбах, на руку мое безумие. Но какую цель вы преследуете – мне неведомо. Месть? Мне? Но за что? Очередная чиновничья махинация?

– Иван Несторович, примите как данность. Вы больны.

– Я докажу, – шептал Иван Несторович, – я докажу, я найду ее, она здесь…

И, развернувшись, дрожа как в лихорадке, направился к обрыву.

Горные вершины манили, притягивали, словно шепча: «Сделай шаг, и мы тебя примем в свои объятия! Иди сюда, иди, укроем мягкими кронами деревьев и теплым песком, гравием присыплем, тебе будет сладко уснуть!»

Сколько раз он был обманут, Иноземцев потерял счет.

Врали все, а он верил. От женщины, сводившей его с ума много лет подряд, до высоких начальников и проклятых психиатров, прикидывающихся добряками.

Ложь черной тенью следовала за ним по пятам. Его доверчивостью играли точно мячом, им самим играли, как стая кошек полусдохшей мышью, заставив, в конце концов, закрыться, спрятаться, возненавидеть весь людской род. Уже несколько лет Иноземцев жил и не верил никому и ничему. А теперь, что же, перестать полагаться и на собственные глаза и уши? Поверить, что стал жертвой собственного воображения и глубинных фантазий? Да еще сделал участниками этих фантазий других людей, едва не навлек на них беду и, быть может, вскоре станет самым настоящим маньяком?

Но могло ли случиться, что на самом деле… так оно и есть?

А ведь коварная реальность, будто дрова, подбрасывала в зарожденную в его мозгу маленькую искорку иллюзии. В бреду, увидев Ульянку барсакельмесской пери, сказками да преданиями, о которой ему поведали в пути текинцы, он тем не менее нашел в себе благоразумие не поверить в это. Но слухи о Бродячем Тигре вились вокруг него, точно стая ос, преследовали от самого Узун-Ада до Ташкента, заставляя сердце сжиматься от страха. Каждый раз, слыша о чудесных похождениях банды Юлбарса, он не мог не допустить, что столь тонкая манера поведения разбойников – продукт работы извращенного ума девушки. Да все кругом только и твердили, что Юлбарс не простой басмач, а непременно какой-то особенный.

В доме Захо он отчетливо услышал, как атаман обратился к нему по-русски: «Играете, Иван Несторович? Играйте, играйте. Только выигрышем потом сумейте распорядиться достойно».

Но тот умер четверть часа назад, прошептав последнее горделивое: «Мен – Юлбарс».

Если русская речь из уст этого разбойника, прозвучавшая в вечер, когда Иноземцев посетил магазин Захо, есть плод его – Иноземцева – воображения, то почему бы и тигру не быть, как утверждал Дункан, тоже воображаемым?

Внезапное нападение на магазин такого ужаса нагнало на Ивана Несторовича, что он, по обыкновению своему, впал в оцепенение. А дальше брошенный на произвол его мозг принялся плести всякую разную чушь, влекомый чувствами и воспоминаниями и – что немаловажно – страстным желанием увидеть свою Ульянушку в любом обличии, но увидеть. Пусть даже Юлбарсом.

Как уж совесть его мучила, так и эдак вгрызалась, душила. В конце концов, доктор-то Иноземцев и свихнулся. И последующее появление Ульяны ночью в госпитале с тремя глубокими ранами на боку от тигриных когтей, ее трогательную историю жизни в камышах, слезы раскаяния, шрамы по всему телу – все до последнего штриха сам выдумал, наивный фантазер.

А чертовские совпадения с реальностью объяснялись весьма просто. Как это у душевнобольных случается? Услышат звон, да не зная, где он, тотчас насочинять спешат с три короба.

Вот и Иноземцев так же – за день до того, узнал из газет, которые ежедневно любил читать вслух Зубов, что банду не удалось настичь, но зато солдаты ранили одного из членов шайки, и пошло-поехало. Иван Несторович испытывал гальваническую батарею, он был занят исследованиями, однако мыслей-то его не покидало, что раненым могла быть она, и сердце томилось тревогой, которую доктор, внутренне непрестанно переживая, внешне, как ему казалось, никоим образом не выказывал, всеми силами давил в себе волнение.

Тут неаккуратное движение, удар током и чудесный сон. Сон, который потом стал повторяться с множеством образов – Ульяна в госпитале, Ульяна у него в казенной квартире, Ульяна-канатоходец, Ульяна – тюркская дама, Ульяна в Константиновском сквере.

Потом краем уха Иноземцев услыхал, что козопасы принесли весть, мол, выследили Юлбарса в горах. А может, опять Зубов из газеты вычитал, сейчас и не упомнишь. Бурное, вовлеченное в водоворот иллюзий, подсознание доктора подхватило и эту новость, пережевало ее, перемололо и выкинуло в виде новой изобретательной идеи воображаемой Ульяны завести банду в горы и сдать русским солдатам.

Все верно, господин психиатр говорил, вполне типично для душевнобольного. Сначала Иноземцев Ульяну безжалостно сдал, нарадоваться тому не мог, что аж тюремную камеру ее изображениями из газетных статей обклеивал, чтобы ежечасно любоваться, как ее, проклятую, изловили. Потом забыть ее пытался, в бромкамфаре топя думы, а уж когда сюда приехал, так и вовсе муками совести изошел да раскаянием, которое и привело к склонности фантазировать.

Но имелся во всей этой ладной версии один противоречащий аргумент, весомый аргумент, от которого Иноземцеву было сложно отказаться на сей раз.

Иноземцев не был прежним Иноземцевым. Ибо считал он себя, супротив мнению Дункана, да и супротив построенной им версии, нормальным человеком. Считал, что давно излечился от маниакальной страсти во всем видеть сплошной мистицизм, разуверился в существовании потустороннего мира, представителей коего чудесно мог продемонстрировать любой прохиндей. Считал, что обмануть его теперь не так-то и просто.

Иноземцев приучился быть всегда наготове, помнил, что уж если Ульяна вызов приняла, то за отмщением вернется, или коли вдруг кому еще придет охота его вокруг пальца опять обвести да посмеяться.

Чего греха таить, признавал за собой он особенность эту, часто и не к месту уносился мыслями под облака. Но и тут, невзирая на эту свою черту характера – полностью отрешаться от этого мира, словно растворяясь в изысканиях и опытах, – изо всех сил старался контроль держать за происходящим, чтоб не давать лишнего повода над ним потешаться. И, как Иноземцеву казалось, до некоторых пор, хоть и с трудом, но удавалось сие вполне. Уж он помнил, каким, будучи луноверином опьяненный, его мозг ватным был, оттого-то и стал тотчас же легкой добычей фантазий, и были те фантазии что сон.

А тут совсем другое дело, тут реальность натуральная перед глазами. И хоть честно пытался объяснить по-научному свою очередную оплошность, но не получилось, не хотелось опять без внутренней убежденности на поводу у обманщиков идти, да со всем сразу так соглашаться. Где же? Где же, черт возьми, он упустил себя, где же непролазные дебри раздумий его сыграли с ним злую шутку, когда позволял себе позорно разговаривать с самим собой? Неужто и вправду удары по затылку, а следом и током повернули его мыслительный процесс вспять и сделали-таки из него марионетку фантазий, как Дункан уверяет.

Но врач в Иноземцеве в который раз подавал голос, с уверенностью диагностируя у себя ясность сознания на протяжении всей истории и, как человек, вечно попадавший в лапы лгунов и клеветников, не отбросил мысли, что вновь стал жертвой обмана.

Обмана, которого ему нипочем не раскрыть.

«Да и надо ли?» – вдруг со вздохом смирения подумал бедный доктор.

Не сможет доказать ничего, только еще больше увязнет в болоте заговора, только еще больший гнев одних и смех других на себя навлечет, опять центральной фигурой всеобщего скандала станет. Тут о другом думать надо, о безумной девчонке Ульянке, которая прячется где-то поблизости, а может, и в помощи нуждается.

К черту Дункана, к черту князя и службу к черту! Пережил бы Иноземцев очередное собственное помешательство и заговор пережил бы, лишь бы Ульяна не погибла, вниз не сорвалась, пока убегала от солдат, с тигром или без, что тоже уже неважно. Эта мысль заслонила негодование и стенание Иноземцева по поводу растоптанной в очередной раз его репутации. Перво-наперво отыскать ее надобно, пусть даже ценой ее разоблачения, одной из этих лабиринтов горных вершин и глубоких ущелий ей не выбраться.

Взял Иван Несторович себя в руки, вздохнул, обвел горестным взглядом горные вершины и направился на поиски.

Но сколько ни искал, ни высматривал острое, угрожающее дно ущелья, ничего похожего на человека, распластанного на камнях, не высмотрел, даже тех, кто со скал прыгал, было не разглядеть. Спускался, сколь позволяли обрывы, искал пресловутые пещеры, проводника-киргиза с собой водил. Допрашивал того, коверкая тюркский язык, худо-бедно им выученный: есть ли какие тайные здесь тропы и пещеры, которыми можно было воспользоваться и бежать. Измучился, сбил ноги, руки и лицо в кровь, не раз, потеряв равновесие, загремел лбом о камни. Не нашел ни тигриных следов, ни клочка рыжей шерсти, ни пещер, что она упоминала в последнюю их встречу.

Единственной пещерой, в которую мог ступить человек, и это подтвердил проводник, – была Айим-Кавор, остальные – лишь небольшие дыры в отвесной скале, издалека кажущиеся гнездами стрижей. Пусть Ульянка и добралась до них с помощью всяческих скалолазных предметов и благодаря собственной ловкости и гибкости, но для тигра они были недостижимы – это и дураку ясно, он ведь не горный козел и не птица.

Трубу опять у Пашкевича взял, но было уже совсем ничего не видать, солнце спряталось за Большой Чимган, лучи его ущелья не достигали. Иноземцев пробовал звать, кричал, подбегая то справа, то слева. Только эхо ему отвечало, напоминая голос из мегафона Эдисона с барсакельмесского острова.

И слонялся по окрестностям плато, пока окончательно не стемнело. Только одно радовало, что не нашел он Ульянкиного тела на камнях, да и сердце чуяло, что жива она. Что ж, путь назад покажет, дорог тут не великое множество, авось и наткнется на какой след, когда возвращаться обратно будем.

С наступлением ночи Иноземцев вернулся в лагерь и, сев у костра, произнес:

– Вы правы, Иван Яковлевич, я заблуждался.

На раскладных походных стульях вокруг огня сидели капитан, два лейтенанта, фельдшер, князь и его психиатр. На появление доктора, до сей минуты занятого отчаянными поисками, все удивленно вскинули головы, даже князь, по лицу коего скользнула едва заметная гримаса не то сожаления, не то сочувствия. Психиатр тоже был шокирован не менее остальных заявлением Ивана Несторовича, бровями повел, хмыкнув: «Да неужто так скоро сдался?»

Ивану Несторовичу такую оскомину набила роль идиота, навязываемая ему с тех пор, как биографию его омрачила страница с заключением в психиатрическую лечебницу, что он окончательно со своей незавидной участью шута смирился, махнув на все рукой. Чтобы вокруг ни происходило, чем бы он ни был занят, о чем бы ни заговаривал, люди, знакомые с этой мрачной страницей его жизнеописания, приходили к единому мнению, что он – чудак, умалишенный да на голову скорбный. Как было удобно на воображение такого оригинала свалить все необъяснимые вокруг явления.

– Вот и правильно, Иван Несторович, – промолвил наконец Дункан. – Хорошо, что вы нашли в себе благоразумие, признали, что вновь стали жертвой душевного расстройства.

И замолчал, верно, ожидая, что Иван Несторович яростью изойдется. Проверял ли на прочность или просто таким прямолинейным, злоязыким по характеру был. Но Иван Несторович зубы сжал, стерпел и даже головы не поднял на сию насмешку.

– Молва эта о тигре уже давно идет, – продолжил Дункан, уже как бы ко всей честной компании обращаясь, – будоражит мирный люд, коммерсантам разрушает коммерческие их дела, мешает торговле. А нет тигра! Нет! Банда Юлбарса разбита. Я, конечно, по древнему сартскому обычаю выставил бы головы этих гусей на крепостной стене, но цивилизованному человеку сие не пристало. Ничего, мы тигров всех отстреляем, так ведь, господин Пашкевич?

– Уже сколько их перебили, более сотни, наверное. Будут являться – еще отстреляем.

Глава XIII. Жертва воображения

По возвращении в Ташкент Иноземцев тотчас же к Захо отправился. Мучило доктора неведение, Ульянка так и не сыскалась. Решил коммерсанту лично поведать об исходе приключений в горах. Но не потехи ради. На самом деле Ивана Несторовича лишь одно интересовало – действительно ли тот поверит в эту дунканскую небывальщину, что в магазин заходил вовсе не живой зверь, а ловко загримированный в шкуру сарт. Поглядеть охота было, как здравомыслящий человек на сию новость отзовется.

Иван Несторович в красках поведал, как шкуру нашли и какое изумление все испытали. Ожидал узреть проявление изумления и от Дмитрия Николаевича, хоть малую толику, хоть если не на словах, но в выражении лица. Но тот довольно скупо воспринял эту новость, будто ему каждый день встречались тигриные шкуры, которые так легко было спутать с настоящим хищником. Кисло улыбнулся, сквозь зубы пробурчав: «Надо же, какая неожиданность». Но, узнав о смерти Юлбарса, все же был более щедр на чувства, просиял, ликующе воскликнул: «Слава господу!» – возвел дрожащие руки и очи, налитые слезами, к зеркальному потолку той самой залы, в которой он принимал гостей и в которой ныне за обедом был Иноземцев.

Иван Несторович даже предложил партию сыграть в его любимую трынку, сел на прежнее свое место, чтобы трезвым разумом, не опьяненным шампанским и головокружительной славой карточного фокусника, оценить расстояние от двери до стола, ракурс, градус. И к креслу подходил, где восседал с газетой Дункан, но не заметил, чтобы это место открывало вид на явившегося тигра более выгодный. Со всех сторон зверь хорошо проглядывался, и даже ему – полуслепому в очках – было видно, что если уж был бы это человек со шкурой на плечах, то по кривым очертаниям сие стало бы тотчас понятно.

Дмитрий Николаевич, заметив рассеянность в игре своего партнера, подлил масла к огню его раздумий, заставив заняться в голове уголькам будущего пожарища.

– То-то я глядел, тигр этот какой-то больно спокойный, не подошел близко, не зарычал, а как-то больше у двери, рядом с господином Розенбахом крутился. Очевидно, человек, внутри что сидел, не заметил психиатра в кресле. Да и Филатов говорил, мол, плешивый какой-то, нескладный зверь. Надо же – ненастоящим оказался. А мы-то все как перепугались. Ну вообразите: полночь, шампанское, карты, мы и приняли муляж за оригинал. И только господин психиатр, спасибо, господи, в тот вечер шампанского не пил и способным остался разглядеть подлог. Так бы и думали, что по Ташкенту запросто тигр разгуливает. Знали бы вы, сколько лавок тотчас закрылось! Две лучшие бани! В гимназиях занятия отменились, некоторые предпочли своих чад домой отозвать, никто по гостям не хаживал все это время, бельгийцы из Акционерного общества думают покинуть город в пользу Самарканда. Не надо нам никакого тигра! Пусть лучше чучела вместо живого. Слава богу, что так оно и вышло, слава богу.

Уж если бы и добавил коммерсант: «Дай господь здоровья и богатства тому, кто это выдумал», Иноземцев бы не удивился.

Ушел он от господина Захо ни с чем, в глубоком разочаровании и даже в обиде – ведь видно было, что тот глаза воротит, суетится, точно какую тайну от доктора скрывает. Видимо, тоже в заговоре против него участие принял. И ни увидеть, ни услышать, ни подметить не смог Иван Несторович ни малой, ни даже крошечной зацепки, которая бы могла пролить свет, зачем понадобилось тигра делать муляжом. Ну не его ведь разыграть, верно? А уж наличие и отсутствие тигра никак не раскрывает и принадлежность Элен Бюлов ко всей этой темной истории.

«Ничего, – утешал сам себя Иноземцев, – вернется, объявится эта циркачка, не сможет долго отсиживаться, опять же и посмеяться над ним, над бедным облапошенным доктором, захочет, поглядеть в его недоуменные глаза. Перед кем ей еще, артистке этакой, похваляться? У кого еще она сорвет шквал аплодисментов? Дай бог, чтобы цела была, руки-ноги не переломала, чтоб до города добралась, а остальное – бог с ним, дело десятое».

В госпитале о мнимом заблуждении Иноземцева никто не ведал, об увольнении, как ни странно – ни слова. В палату не гнали, лечиться не предлагали. Иван Несторович продолжал молча и с превеликой аккуратностью исполнять свои обязанности на обеих прививочных станциях, нет-нет да и проводил хирургические операции, которые давались ему теперь с таким трудом, что едва на ногах потом держался, все казалось ему, что напутает чего, позабудет, не то сошьет, не то отрежет.

Уж как неприятно и утомительно чувство за собой замечать, что нет власти над разумом. Каждому положительному исходу операции внутренне радовался, как студент. Стал таким тихим и пугливым, начальству не перечил, Майеру на радость. Про тигра не спрашивал и на эту тему никому не докучал. Даже Зубову. Хотя очень хотелось того спросить, ну неужели и он признал в себе склонность порой впадать во власть оптических иллюзий. Думал, может, пожилой доктор сам поделится своими соображениями, но тот ходил насупленный с тех пор и отчужденный. Видно, что и дочку свою прочить в жены Иноземцеву больше не собирался.

Боровский тоже молчал, даже перестал его мучить сетованиями на счет стенокардии, может, видя, каким прилежным Иван Несторович стал и тихим, а может, потому что стенокардия, им сдиагностированная, была надуманной и являлась частью какого-то таинственного плана, чтобы непременно Иноземцева убогим выставить. И не давало Ивану Несторовичу покоя – какого именно? С сартами то связывалось ли, то ли с его решением вероисповедание сменить, то ли хотели избавиться от столь неоднозначной личности, мешающей мерному течению жизни в маленьком спокойном городе, то ли еще какие таинственности за его спиной происходили.

К концу недели Иван Несторович не выдержал и решил не бездействовать больше, а нанести визит другому коммерсанту: молодому, бойкому Обухову, что с приятным тенором, за Антониной Андреевной ходил. Но тот тоже о тигре ни слуху ни духу. Нервно плечами передернул, мол, не поминайте эту историю, противно. И был сей раскрасавец с бородкой, как у Дон Кихота, явно не здоров. Осунулся, посерел лицом, руки его странно дрожали, во взоре появился болезненный блеск. Он едва ли два слова гостю сказал, откланялся и просто-напросто сбежал.

Вышел от него Иноземцев и поплелся по тротуару вдоль пожелтевших аллей, под ноги глядя, носками сапог распихивая опавшие листья. Набегал ветерок, подхватывал золотые листочки и кружил в воздухе. Мимо барышни проходили в модных пальто с горжетками, в теплых сапожках, но с летними кружевными зонтиками, молодые люди с сюртуками, переброшенными через руку, проносились открытые коляски. В Ташкенте осень не то что в Петербурге – солнце продолжало припекать, а как пряталось за плотную пелену туч, так становилось до дрожи холодно.

«И где сейчас его Ульянка прячется, где подступающую зиму думает пережить?»

Десятый день Иноземцев прожил в ожидании ее возвращения. И с каждым днем сердце все больней сжималось. Ни о тигре, ни о ней никаких вестей.

Тут возле Иноземцева вдруг остановилась коляска, в которой, на удивление доктора, восседал сам князь, ну, а рядом – неизменный Дункан, все так же прятавшийся за газетой. Иван Несторович бросил на него быстрый косой взгляд и тотчас опустил глаза.

– Добрый день, господин Иноземцев, – приветливо помахал снятой шляпой Николай Константинович. – В госпиталь путь держите али домой? Садитесь, я вас отвезу.

Иноземцев глядел под ноги. Хотел поблагодарить да дальше пойти, памятуя холодность, с которой вельможный принц ему отказал в помощи, когда надо было подтвердить правду. Но чрезмерная вежливость и деликатная учтивость, свойственная Ивану Несторовичу, не дали ответить грубостью. Он сел рядом с князем, аккурат напротив психиатра, тот был столь занят чтением, что не то что приветственного слова не проронил, но даже газету опустить не соизволил.

Почувствовав себя скверно, Иноземцев отвернулся и даже сжал зубы, приготовившись терпеть общество тех, кто его считал полоумным.

– Вы уж простите меня, – начал князь, – этот случай с тигром всех весьма расстроил. Господин Захо до сих пор свои убытки считает. Филатов пропал, никто не может сказать, где он. Обухов и Зубов рассорились с того вечера. Вы, как я вижу, сам не свой ходите. Распалось наше маленькое общество…

Иван Несторович чуть качнул головой, но смотреть продолжал не на князя, а на проплывающие мимо вывески пассажей, прекрасно понимая, что Николай Константинович ничего, кроме сочувствующих речей, не скажет. Отошел, видать, благородство над ним возобладало, снисходительность решил проявить, сменив холодность на жалость. А может, и сам ждет слов сожаления, ведь Иноземцев чуть было не лишил его музея, проектов, круга знакомств, города любимого.

Зря тогда он поверил Ульянке, ведь никогда не ведомо, что у нее на уме, хоть раз бы в жизни слово правды сказала. Она ведь даже, когда правду говорит, и то солгать умудряется, запутать, так голову заморочить, что потом нипочем не распутаешь ее ребусов. И будучи во власти сотворенного ею беспокойства и смятения, поспешность проявил, выставил себя перед августейшей особой в дурном свете.

А князь этот, невзирая на Ивана Несторовича давешнюю оплошность, на удивление сидел и продолжал распинаться в сладких, утешительных речах. Мол, ничего катастрофического в том нет, что стал доктор жертвой фантазии. И не напрасно поднял тревогу, усмотрев в повадках атамана Юлбарса манеры Элен Бюлов, а вдруг бы то она оказалась, вдруг отловили бы наконец злодейку. Не было бы лучше, если бы Юлбарсом она оказалась, а Иноземцев смолчал.

– Просто вы, Иван Несторович, к тем добрейшим и наивно-романтическим натурам относитесь, о которых еще Федор Михайлович писал, что только у нас на Руси они сохранились, которые любить умеют всем сердцем и уж даже неведомо за что, и простирается их привязанность до самозабвения. А девушка эта – такую еще поискать. Я и сам бездумно бы впал во власть ее обаяния, коль мне честь выпала знать ее лично. Во всех лондонских, парижских и франкфуртских изданиях гремели ее невероятные похождения. Признаться, даже чуточку завидую, что судьба вас столько раз вместе сводила. И ясно теперь, отчего у Зубова не выходило вам свою дочь Антонину сосватать. Ни единого шанса она не имеет, коль скоро ваши думы так накрепко заняты этой мистической особой. Теперь многое становится понятным, Иван Несторович, отчего вы в Туркестан отправились, бросив парижскую практику, отчего такой сумрачный и неохотливый в речах. Одного понять не могу: почему вы ко мне пришли, спасения ей просить?

В эту минуту господин Дункан, прятавший лицо за «Туркестанскими ведомостями», опустил газету и промолвил:

– Вот полюбуйтесь, ваше высочество, очередной случай москитной лихорадки. Найден мертвым господин Дадабай Бадальмухаметбаев. Вчера вечером вернулся из очередной поездки в Ташкент, а утром не проснулся. Пишут, что обнаружен всего один укус. Проснулся в жару среди ночи, решил лихорадку унять глотком водки, к которой большое количество сартян пристрастилось с тех пор, как ее показали им русские. Со своей серебряной флягой лег он на постели и встретил смерть…

Речи психиатра словно в воздухе растворились, Иван Несторович вскинул голову.

Вперился изумленным взглядом он в соглядатая князя, не веря своим глазам. Перед ним сидел не Дункан, а какой-то совершенно другой сухонький старичок, точно так же, как Дункан, одетый, в пенсне, с седыми бакенбардами, но совершенно другим лицом и другим голосом.

– Добрый день, – невольно проронил Иван Несторович.

Князь Искандер недоуменно поднял брови. Психиатр тоже позволил себе задержать на Иноземцеве непродолжительный, но преисполненный не меньшим недоумением взгляд, точно впервые того видел, хотя уже и Соборную площадь проехали, Константиновский сквер минули и выехали на Мариинскую улицу, вдали показалась колокольня собора.

– Еще раз здравствуйте, – отозвался тот.

Но слов этих Иноземцев уже не расслышал.

Любой другой на его месте поспешил бы осведомиться: «А куда же подевался первый ваш психиатр, господин князь? Что с ним стряслось? Отчего вдруг произошла эта замена?» Если бы этот человек не боялся такими вроде простыми и естественными вопросами себя выдать.

Иноземцев же замер, сраженный мыслью, что во второй раз он видит знакомого человека, но не узнает его лица и голоса.

– Агнозия, – проронил Иноземцев.

– Что? – переспросил князь, улыбнувшись одним уголком рта.

Психиатр или не психиатр князя, в общем, старичок с седыми бакенбардами, уже успевший приблизить газету к носу, опустил ее и уставился на Иноземцева. Не отрывая отчаявшегося взгляда, Иноземцев добавил:

– Синдром Шалтай-Болтая. Это когда человек не узнает лиц.

– Хампти-Дампти сэт он э вол. Хампти-Дампти хэд э грэт фол, – проговорил с некой таинственной грустью Николай Константинович. – И вся королевская конница, и вся королевская рать отправит Шалтай-Болтая спать… Отчего вам вспомнилось это?

– Пациент, – промолвил Иноземцев, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Все никак понять не мог, что с ним. А оно вот что – агнозия на лица. Случается такое при повреждении коры и ближайших подкорковых структур головного мозга. Удар по затылку, и все – инвалид на всю оставшуюся жизнь. Не обращайте на меня внимания, Николай Константинович, я, как всегда, сам с собой о своем разговариваю.

– Да, тут все такие, Иван Несторович, все каждый о своем, – заключил с еще большей грустью князь.

Но Иноземцев уже никого не слушал, как ему это было свойственно, а вовсю сам с собой разговаривал, благо что не вслух. Улыбнулся глуповатой, смиренной улыбкой, опустил голову, вперившись взглядом в носки своих сапог.

«Теперь все ясно, дорогой Иван Дампти Несторович, – говорил он себе, – что-то стряслось с твоей головой бедовой, там, в пустыне, вот и принял атамана за Ульяну, шкуру – за тигра, а совершенно незнакомого человека – за Дункана. Не было никакой замены, ничего с психиатром не стряслось, он просто-напросто не был Дунканом».

Никогда им не был!

Даже как-то полегчало вдруг на душе. Столько дней томим был мыслью, что вновь его заведомо сделали дурачком, оправдания себе искал, боялся, что теперь из госпиталя погонят и в опекунстве откажут – кто ж отдаст ребенка, пусть и туземного, человеку, который собственными мыслями не владеет и за свои поступки не отвечает. А за Ульянку сколько напрасных, надуманных переживаний было, уже который раз ее в мыслях хоронил. Слава господу, не придется больше ее ждать, окно открытым оставлять. Ибо совершенно очевидно стало, что был Иван Несторович все это время совсем не в себе.

Августейший отпрыск и его психиатр продолжали обсуждать, и весьма живо обсуждать, новую эпидемию, вдруг начавшуюся столь скоро вслед за холерой. Иноземцева о чем-то спрашивали, тот отвечал машинально, глаз от своих сапог не отрывая и продолжая упиваться отчаянной радостью, что сам обнаружил свою душевную несостоятельность, а не кто-либо вновь, может быть, даже успел пресечь ее последствия. Как хорошо, что на самом деле проклятущего Дункана не было. Стало быть, там, на горе Пулатхан, никто его при всех не бранил, никто не называл юродивым, и слова, что Тверитинов увольнение ему готовит, – все это напрасными страхами было. Все сам себе навыдумывал, сам себя наотчитывал, сам себя отругал, всяческими неприятными эпитетами наградив, пока по камням ходил, несуществующую Ульянку искал.

«Все, – решил Иноземцев, найдя в себе силы не проявить при князе отчаянной паники, – все – буду ночами, как все люди, спать, даже если сна не будет, буду опять бромкамфарой спасаться. По утрам, как полагается, в госпиталь ходить и прививочные станции курировать, а изыскания оставлю до лучших времен, в квартиру прислугу найму, пусть ее в должный вид приведут. Месяц-другой минует, и вернется ко мне моя способность трезво мыслить, никуда не денется. И агнозия, солнцем напеченная, пройдет».

Но сохранять спокойствие и безмятежное хладнокровие удавалось Иноземцеву, обнаружившему у себя самый настоящий «синдром Шалтай-Болтая», с большим трудом, гляделся он со стороны как неуклюжий жонглер, а может быть, и как самый настоящий клоун. Была б Ульянка не видением из кошмаров, отправился бы в ее цирк, о котором она так мечтала, нацепил бы искусственный нос и стал бы смешить публику.

Но притупились чувства доктора, все более безразличным становился он, уже и над самим собой устал смеяться. Не до смеха, коли ты хирург в военном госпитале, да заведующий двумя прививочными станциями, единственными на весь Туркестанский край.

В тот день, распрощавшись с князем, отменил две операции под предлогом, что состояние пациентов требует отсрочки, велел фельдшеру взять пробы крови и назначил лишнюю дозу лекарств. И сделал это без малейшего сожаления и угрызений совести – больше всего он боялся, что погубит кого-нибудь из пациентов, будучи не в себе, спутает одного с другим. Не дай боже, не дай боже! Агнозия у хирурга – это пострашнее эпидемии. В конце концов, придется сознаться в недуге. Как он будет в таком состоянии людей лечить?

Не верилось, не хотелось верить, что придется от врачебной практики отказаться. А как иначе? Ежели запустить такое нервное расстройство, то людей ведь начнет убивать. Непременно необходимо найти способ излечиться, пока кто не заподозрил его, в чем вымышленный Дункан обвинял. Вот не зря, не зря Иноземцев всегда боялся нервных болезней, потому как они его полжизни преследуют, проявляясь в самых неожиданных формах, не зря он тогда чудо-средство искал. Непременно стоит продолжить изыскания, над сартскими рецептами работать. Да, и…

– Да, и прежде, – сказал сам себе Иван Несторович, – надо увериться, что, окромя агнозии, у меня нет никаких трудностей с памятью.

Сказал так и решительно отправился в докторскую, стал штудировать какой-то справочник, сам себе задавал вопросы, а следом на них отвечал. Потом пошел во двор воздухом подышать, а сам перечислял в уме имена по очереди всех своих пациентов, что лежали в его отделении, портреты их лиц себе расписал, диагнозы называл, после пациентов перешел к фамилиям врачей, фельдшеров и даже сестер милосердия. А ежели кто мимо проходил, он про себя бубнить прекращал, натягивал приветливую улыбку, здоровался, порой останавливался для беседы. Отходя от собеседника, поспешно про себя повторял слово в слово, о чем только что говорил.

В конце концов, притомившись, он сел на скамейку под раскидистой айвой.

– Что ты поделаешь! Ну не сумасшедший, – сказал он сам себе, устало вздохнув и потерев вечной тяжестью давивший затылок, – не сумасшедший. Все помню. Я в памяти. И как такое объяснить?

А сердце стучало.

Как вдруг из-за угла показался доктор Боровский.

Запыхтев еще интенсивней, оттого что пытался глубиной и мерностью дыхания восстановить проклятую стенокардию, Иноземцев стремительно поднялся.

– Вот идет господин Боровский, не так ли? – пробубнил он себе под нос, вырабатывая новую привычку озвучивать все, что видит. И хотел было скрыться, сделав несколько торопливых шагов в сторону кладовых.

– Иван Несторович, – окликнул того Петр Фокич.

– Ну все, придется остаться. – Иноземцев заложил руки за спину, сжал зубы и повернул обратно.

– Иван Несторович, там один необычный случай, неугодно ли вам взглянуть? Уже несколько дней ломаем всем врачебным персоналом головы, но ни к какому вразумительному умозаключению прийти не можем. Хотели вас спросить, но вы то на оспенной станции, то на пастеровской, то в приюте, совсем заняты.

Иван Несторович коротко кивнул и, сделав жест, мол, готов следовать, отправился за старшим ординатором.

– В газетах уже пишут, что началась эпидемия, – торопливо сообщал доктор Боровский по дороге. – Хотя жертв всего трое. Один из них – покойный Бадальмухаметбаев, коммерсант из Самарканда, умер в ночь, когда появились первые признаки этой лихорадки с довольно странной этимологией.

– Вы консультировались с местными табибами? – спросил Иноземцев.

– С к-кем? – недоуменно воззрился Боровский.

– Прежде надо показать местным табибам. Они знают всю здешнюю заразу – это поможет напасть на верный след. Что говорит Мухаммад-Ханафия Алюкович?

– Он теряется в догадках, как и все мы. За двадцать пять лет службы впервые сталкивается с подобным.

Петр Фокич провел Иноземцева в заразное отделение, в самую последнюю палату с одним-единственным пациентом и соответственно одной-единственной кроватью.

– Нам пришлось его изолировать и расселить других пациентов по соседним палатам, – шепнул Боровский и, на цыпочках подойдя к больному, осторожно постучал по железной спинке кровати. Из-за одеяла торчали седые всклокоченные волосы и бакенбарды, заставившие своим знакомым видом бедное, измученное сердце Иноземцева похолодеть и забиться с еще большей интенсивностью.

– Иван Яковлевич, – тихо позвал старший ординатор. При упоминании этого имени Иван Несторович белым сделался, словно стена, сунул руки в карманы и с силой сжал их. Больной, едва заслышав, как его кличут, дернулся, подскочил, обернулся, но, увидев Иноземцева, стал таким же бледным, как и сам доктор.

Минуту оба смотрели друг на друга с едва скрываемым испугом и недоумением. Иноземцев, не выдержав, мотнул головой и схватился за воротник. Первым порывом его было нервно расхохотаться, но сердечный спазм пресек готовность истерического смеха. Вместо этого Иноземцев шумно вздохнул.

– Вы нарочно, Петр Фокич, держите окна закрытыми? – почти шепотом спросил он.

– Вовсе нет, все створки широко распахнуты, – ответил тот, непонимающе переводя взгляд с Дункана на Ивана Несторовича.

– Денек сегодня на редкость душный, Петр Фокич, – не своим голосом продолжал Иноземцев, будто ему кто горло сдавил, и даже закашлялся. – В Петербурге к ноябрю уже и снежок, бывало, выпадет. Мне бы взглянуть для начала анамнез больного. Не изволите принести?

Старший ординатор, засуетившись, вышел.

– Ну, уж вас здесь точно не хватало, – прошипел психиатр, едва Боровский закрыл за собой дверь.

Лицо Иноземцева перекосило гримасой омерзения, будто при виде дохлой лягушки.

– А вы мне не кажетесь, случаем? – брезгливо бросил он. – А то я голову ломаю, фантом ли перед глазами али взаправду вас, господин Дункан, имею удовольствие наблюдать. Да еще и в больничной пижаме, которая вам удивительно к лицу.

– Не смейте называть меня Дунканом. Я – Розенбах.

– Кому вы это изволите говорить? – усмехнулся Иван Несторович, с наигранным изумлением глянул вправо, глянул влево. – Я не в своем уме, я – душевнобольной. Мне можно все! Захочу, тоже вас морфиноманом объявлю и… Жалко только, нет для таких отделения в нашем госпитале: с тесными палатами, с замками на дверях и грозным надсмотрщиком. – А потом выпрямился и процедил сквозь зубы: – Шутки шутками, но не обессудьте, наши роли переменились.

Дункан собрался ответить с не меньшей колкостью, но вернулся Боровский, подав Иноземцеву тетрадь с анамнезом Ивана Яковлевича Розенбаха.

Иван Несторович склонил голову и принялся читать, а точнее, делать вид, что читает, глядел на страницы сквозь туман и дрожащими пальцами их перелистывал, себя ругая. Ну, отчего ему в голову пришло этого седоволосого старичка в коляске князя посчитать за психиатра? Может, это кто другой был – знакомец князев, мало ли у князя знакомцев. Тот, конечно, тоже хорош, на беду Иноземцева с точно такими же седыми бакенбардами оказался, в пенсне, и газету держал, как назло, известным дункановским манером, словно нарочно сговорились. А доктор тотчас себе диагноз поставил страшнейший. «Синдром Шалтай-Болтая!»

«Комедия! Ох, Иван Несторович, Иван Несторович, совсем не меняешься и до того рассеян, не наблюдателен, просто безобразие какое-то».

Судорожно листая тетрадь, сначала от корки до корки, потом обратно, Иноземцев насилу не расхохотался над самим собой. Боровский долго наблюдал за агонией доктора, склонившегося над анамнезом пациента, потом позволил себе глянуть за его плечо.

– Разрешите-ка, любезный, – проронил он, аккуратно вынув из судорожно стиснутых пальцев историю болезни, перевернул ее и учтиво подал Ивану Несторовичу.

Иноземцев даже не заметил, что держал тетрадь вверх тормашками, не понял сего и, когда Петр Фокич ту вернул в его руки, ибо ни строчки не прочел, ни единой буквы не пытался увидеть. Зато Дункан, все это время сидевший на своей постели, едва не просверлил в Иноземцеве дырку пристальным испепеляющим взглядом. Ярость на его лице вдруг сменилась вполне искренним отчаянием.

– И этот человек будет лечить меня?! – нервно вскричал он.

– Тише, больной. Будет вам, – строго одернул Дункана старший ординатор. – Иван Несторович зрением слаб. Шутка ли, в день по сотне прививок изготавливать.

Иноземцев поднял голову. Этот истошный выкрик Дункана вернул его на землю. Он еще раз пристально поглядел в его лицо, зажмурился, резко открыл глаза, прочел имя на корочке тетради, убедился, что перед ним первый психиатр князя, который упрямо называл себя Розенбахом, и вновь стал читать анамнез, но уже собравшись с мыслями и прекратив внутренне над собой смеяться. А когда закончил чтение, даже нахмурился и велел тому снять пижаму для осмотра.

Дункан готов был под землю провалиться, чтобы не испытывать унижения перед человеком, которого давеча сам унизил при целом казацком отряде, нескольких офицерах и при его высочестве князе Николае Константиновиче. И, снимая пижаму, сорвал на ней все пуговицы, при этом не переставая чертыхался и осыпал всех проклятиями.

Налицо было нервное расстройство, в насмешку напоминающее морфиноманию. «Фебрис иррегулярис» – нерегулярное колебание температуры, холодные конечности, суженные зрачки, нарушение сна и отправлений, замедление пульса, характерное несовпадение сокращений желудочков и предсердий. Даже пресловутая сыпь по всему телу, что навела всех на мысль о таинственной восточной лихорадке, и та была явным признаком отравления морфином. Неужто и вправду морфиномания? Вот уж никогда б не подумал Иван Несторович, что такое возможно. Видно, князь, заметив неладное в поведении своего надзирателя, пожаловался на него начальству города. А те, в свою очередь, поспешили заменить ссыльному его тюремщика. Вот почему в коляске Николая Константиновича сидел другой психиатр!

– Все ясно, – наконец изрек Иван Несторович, решив, что не станет пристрастие мнимого господина Розенбаха покрывать, которое было на начальной стадии и которое еще можно было излечить. – Вы употребляете морфин?

– Что? – не выдержал Дункан и, сжав кулаки, задрожал в припадке ярости. – Вы это нарочно говорите?

– С какой стати? – веско осведомился Иноземцев. И так взглянул на мнимого психиатра, дав тем самым понять, что тот, будучи во власти гнева, неминуемо движется к краю пропасти и уже у самой грани разоблачения. Осознав свою загнанность, Дункан аж посинел.

– Никогда! – выдавил сквозь зубы он. – Никогда я его не употреблял.

– Никогда? – тотчас спросил Иноземцев, подозрительно прищурившись. – Абсолютно никогда? Ни даже при кишечных коликах и когда получили перелом ключицы? У вас она скверно срослась.

– Это не в счет. И тем более я не помню уже… давали ли мне тогда морфий.

– То есть вы незнакомы с его действием на себе? Или у вас память шалит?

Дункан еще больше посинел, заметив, что Иноземцев продолжает открыто глумиться над ним. Иван Несторович позабыть обиды не мог, но старался смотреть на психиатра только как на очередного безликого пациента, как-то случайно занемогшего морфинизмом.

Осмотр принял весьма странный оттенок, ежели учесть вражду между докторами.

– Вы позволите мне одеться? – прошипел Дункан, пока Иноземцев близоруко вперив нос в тетрадь, что-то бурчал под нос.

– Нет, – отмахнулся Иван Несторович, – потерпите.

Он перечел заново все симптомы, потом снова осмотрел тело пациента дюйм за дюймом, но опять обнаружил лишь признаки пристрастия к морфию. Просто невероятное совпадение. Или все же божья кара?

– Поглядите, Петр Фокич, – не обращая внимания на возмущенное пыхтение психиатра, проронил Иван Несторович, уже начиная хмуриться, – на эти странные, беспорядочные места уколов – на руках, ногах, шее, – в радиусе на пядь разукрашенные зудящей крапивницей и имеющее в центре уплотнение. Что вы скажете о них?

– М-да, – протянул Боровский, не зная, что думать и как побыстрее закончить осмотр, ибо позеленевшее лицо больного начинало его беспокоить. – Они весьма… эм-м… беспорядочны.

– Это от неумелых впрыскиваний, – безапелляционно заявил Иноземцев, ткнув Дункана в плечо, где красовался самый последний из укусов. – Больно, Иван Яковлевич? При нажатии?

Дункан едва не взвыл и вместо ответа вырвал из рук Боровского свою пижаму.

Иноземцев же, всецело поглощенный раздумьями, не потрудился проявить и толики врачебной деликатности.

– Так поступали те, Иван Яковлевич, – проронил он, – кто желал скрыть свое пристрастие от врачей.

– Вы переступаете всяческие границы! Вы полагаете, я колю себя в шею, руки, лодыжки, как неумелый морфиноман, и тем самым пытаюсь скрыть это? Вы издеваетесь или…

– Вы делали пробу крови на наличие опиатов? – спросил он, развернувшись к Петру Фокичу, бесцеремонно оборвав того.

Психиатр нервно фыркнул. А доктор Боровский покраснел, долго мялся и ответил не сразу.

– Нет, ведь Иван Яковлевич уверяет, что не употреблял морфия.

– А-а, – протянул Иноземцев, с наигранным пониманием покачав головой, – ну, тогда это меняет дело. Раз Иван Яковлевич уверяет, стало быть, мы напрасно беспокоимся.

Вручив Петру Фокичу анамнез Дункана с таким видом, словно вопрос исчерпан вполне, развернулся под недоуменным взглядом последнего и вышел из палаты.

Вышел и остановился – дожидаться, когда Боровский последует за ним. Тот выскочил из двери минутой позже.

– Иван Несторович, – прошептал Петр Фокич, – ну как же можно не доверять пациенту? Господин Розенбах – сам врач и уж, наверное, не стал бы делать из нас дураков. Он у нас четвертый день под присмотром – где ж ему здесь морфий-то достать. Тем более что с характерными симптомами в собственном доме лежит и умирает господин Захо, а господин Бадальмухаметбаев уже отдал богу душу. Какой здесь может быть морфинизм?

– Возьмите кровь Дун… господина Розенбаха, – так же шепотом отозвался Иноземцев. – Я хочу раз и навсегда отмести мысль, что психиатр не употребляет морфия. Чем вы его лечите?

– Пока ничем. Горячее питье, грелка. И пиявки, когда его состояние совсем худо. А знаете ли, он бывает очень буен, кричит о тиграх, госпожу Бюлов вспоминает, о которой в газетах писали, что вам в тяжбе с «Фабен» помешала.

– О тиграх, говорите? – проронил Иноземцев, недоуменно подняв брови.

– Лихорадка эта, любезный, на сознание имеет прямое влияние. На малярию не похоже далеко, пневмонии у него нет, туберкулеза, как вы заметили, тоже, никаких гнойных процессов, и уж не брюшной тиф. Что ж тогда?

– Пробу крови мне, сейчас же.

Иноземцев, конечно, испытывал некую степень угрызений, что был так резок с больным, пусть с самым своим большим обидчиком, и столь открыто стал уличать его в постыдном пристрастии, что уж таить, из чувства отрадного отмщения. Внутренне отругал сам себя. И приготовился честно попытаться разглядеть истинную причину болезни психиатра князя в свой пятилинзовый микроскоп. А на инструмент сей Иван Несторович возлагал большие надежды, не раз тот его выручал. Но одну-единственную каплю крови он все же оставил для определения наличия морфия способом, открытым Рейном, чтоб уж не возвращаться к этому вопросу и не взращивать надежду на торжество справедливости.

В присутствии доктора Боровского, Зубова и самого Батыршина он растворил эту каплю в двух сантиграммах воды и добавил в раствор пятипроцентной соляной кислоты, следом столько же пероксида водорода и соль аммония. Встряхнул пробирку, и после того как выделился кислород, оставшаяся масса стала буро-красной, а интенсивность окрашивания доказала, увы, не только наличие в крови морфия, но то, что попал морфий туда день-два как назад.

– Последний укол был произведен как минимум вчера, – ликующе срезюмировал Иноземцев.

– М-да, – проронил удрученный Боровский. – Кто бы мог подумать…

Но тут произошло неожиданное. Доктор Зубов, все то время, пока Иноземцев смешивал реактивы, ходивший из угла в угол, будто сам не свой, вдруг остановился и воскликнул:

– Это моя вина! Я вколол Ивану Яковлевичу морфий.

– Как же так? – воскликнул Мухаммад-Ханафия Алюкович. – Почему же вы смолчали?

– Я позабыл об этом. Ночь без сна, переживания из-за… неважно, пустое! Я вколол ему морфий. Очень страдал господин Розенбах, все поминал горы да тигра. Он ведь, как вернулся из Чимгана, так сразу и слег. Хоть и мрачный Иван Яковлевич человек, скрытный, темная лошадка, еще при князе состоит. Но жалко его было. Помочь хотел… – тут Андрей Михайлович совсем сконфузился, – да только худо ему вдруг стало, едва не помер. Еле к утру его отходил.

– Сколько вы ему дали?

– Сантиграмм.

– От сантиграмма худо не станет, за редким случаем, – отрезал Иноземцев. – Сколько?

– Да что ж вы, не верите мне? Сантиграмм, не более. Сначала он успокоился, уснул, потом побагровел, хотя лихорадки я не отметил, потом его дыхание едва стало заметным, он побелел, посинел – все признаки очень высокой дозы.

– Конечно! Сантиграмм к двум или трем – это вам не шуточки!

– Насилу его к жизни вернул, известным способом – промыванием желудка. Зато утром Иван Яковлевич словно воскрес. Даже сыпь его прошла, только уплотнения остались и заметные тонкие проколы на коже, похожие на укусы. Потом сыпь опять появилась вместе с новыми проколами, сначала на плече, потом бедро, следом лодыжка и другое плечо.

– Это очень хорошо, что вы промывание желудка сделали, – заметил Иноземцев.

– Ну так ведь морфий особенностью обладает – вторично всасываться в кровь стенками желудка, попадая туда с вместе с секретом пищеварительных желез.

– Именно, – проронил Иноземцев, призадумавшись. – Но зато мы знаем, что лихорадка эта отступает хоть и на время, если промывание оное сделать. Ох, не хотел бы я настаивать, но сие обстоятельство тоже уж больно красноречиво на морфинизм указует.

К сумеркам врачи разошлись.

Иноземцев остался возиться со своим микроскопом. Погрузился в кипучую деятельность, ожидая обнаружить на размазанных по стекляшкам каплях крови среди красных и белых кровяных телец таинственного возбудителя болезни Дункана. Он не сказал никому, но имелась слабая надежда, что переносчиком являлось некое насекомое, может, клещ, может, москит, каких здесь было полным-полно. Да и здешняя осень, теплая, затяжная, способствовала размножению всяческих одноклеточных паразитов. Как, к примеру, дело обстояло с малярией, о которой Иноземцев читал в статье одного из парижских знакомых врачей – месье Лаверана. Тогда, в Самарканде, Иван Несторович провел немало часов, изучая собственную кровь, чтобы проникнуть в суть этого простейшего.

Но в крови Дункана не было простейших, никаких вибрионов не было, ни бацилл, ни кокков, никаких иных патогенных организмов. Было воспаление, на что указывали количество белых и красных кровяных телец, да и несколько увеличенные размеры печени и селезенки. Но это все.

Лабораторная комната погрузилась в тишину, сиделки последний раз протопали по коридору, потушив газовые светильники. Склонившийся над микроскопом Иван Несторович в лучике керосиновой лампы остался в госпитале один, не считая уснувших пациентов и нескольких сестер милосердия, что рассеялись по палатам. Он поднял голову и оглянулся – с лица сошла краска – все как тогда, один в темноте, сейчас зашуршит кто-то за окном, заскребется, и войдет она.

И словно накликал – дверная ручка тихо дернулась, дверь начала с жутким скрипом отворяться, следом захлопнулась. Иноземцев отшатнулся назад. Но тотчас раздался вполне цивилизованный стук, а из коридора – голос Зубова, негромко осведомившегося, не помешает ли.

Иван Несторович шумно вздохнул:

– Да, пожалуйста.

– Зашел узнать, нет ли новостей, – проронил тот. – Боюсь спать идти, уже третью ночь прячусь.

– От кого?

– От кровопивца, что нас кусает. Я заметил, он только ночью активен.

Иноземцев удивленно воззрился.

– Так вас тоже?

Вместо слов Андрей Михайлович снял сюртук, расстегнул манжету и, закатав рукав сорочки, показал Ивану Несторовичу характерный укус выше локтя, что украшали все тело бедного Дункана.

– Это второй. Позавчера, когда Дункана отхаживал, уснул на дежурстве, очнулся от острой боли в руке. Первый получил в городском саду неделю назад. Сидел преспокойно на скамейке, вечерело, орава мальчишек рядом играла в салки, один из них налетел на меня, сбил с ног. Через несколько минут я ощутил точно такую же острую боль в боку, то ли вошь ко мне какая прицепилась, то ли клещ. Ей-богу, вы правы, шишка проявляется, точно от впрыскивания. И лихорадит… Нет, не лихорадит, а напротив, как-то чудно себя чувствуешь, тотчас и сил прибавляется, мысли вихрем в голове… Я почему Ивану Яковлевичу морфия вколол?

Тут Зубов сконфузился, отошел на шаг, голову опустил.

– Эх, была не была, вам скажу. Дело, видите ли… я сам иногда прибегаю к инъекциям.

Иноземцев стиснул зубы, не сдержав укоризненного взгляда.

– Не смотрите на меня, Иван Несторович, с таким укором! Две дочери взрослые, жена, голова порой идет кругом. Я нечасто! Но зато точно могу сказать, что морфий этой лихорадке не чета, так крутить начинает после укуса, так мотать, совсем иным человеком себя ощущаешь. Потом проходит, но ломота в теле остается, и глаза режет. Тем не менее я все еще на ногах. Вот и предположил, что дело в уколах морфия. Быть может, паразит этот то же вещество впрыскивает в кровь, а морфий как бы прививкой или антидотом к нему является.

Иноземцев собрал глубокую морщину на переносице – хм, а ведь дело доктор Зубов говорит. В ходе изучения алкалоидов Иноземцев еще в самом начале своего гиблого пути открыл, что клетки мозга даже у мыши вырабатывают идентичные морфию особые вещества, которые являются своего рода передатчиками сигналов-чувств в рецепторах, и морфий эти вещества активизирует. Почему не существовать на свете белом какому-нибудь паразиту, своим укусом который также активизирует сии вещества и активно, под действием ферментов, заставляет выделять их в кровь. В маке снотворном содержится опий, отчего бы ему не содержаться в каком-нибудь неведомом науке виде москитов, пауке или вше, в секрете их ферментов и ядов.

Завтра стоит отправиться за Анхор и спросить совета одного очень уважаемого табиба, многочисленными рецептами коего Иван Несторович пополнил свою коллекцию соединений и субстанций, что получал, расчленяя травяные составы, соединяя их в различных комбинациях.

Памятуя неудачу с луноверином и в свете нынешних печальных событий, Иван Несторович весьма осторожно продолжал свою работу над докторской, занимаясь исследованиями местной растительности втайне. И свел знакомство с аптекарем Капланом и ботаником Краузе, последний содержал обширный парк с большим количеством образцов туркестанской растительности. Но даже им не открылся, что синтезировал некоторые из вытяжек. Семнадцать стеклянных баночек красовалось на полке над его столом в квартире, а на изуродованной кислотами столешнице ныне в полном порядке стояли колбы, реторты, целая батарея пробирок, перегонный аппарат и горелка для выпаривания. Все эти новые вещества были опробованы на мышах и лягушках, но на себе Иван Несторович что-либо испытывать зарекся. Более того, он никому о них не рассказывал, а записи хранил под двойным замком, в страхе, что его вновь объявят сумасшедшим или же обвинят в смерти какого-нибудь пациента, который умер якобы от того, что доктор на нем проводил тайные эксперименты.

Наутро, прежде чем отправиться на сартскую часть, Иван Несторович навестил господина Захо. Тот себя чувствовал прескверно, выглядел вялым и уставшим, под глазами темные круги, не ел ничего, спал дурно, все время вскакивал, точно кто его иголками тычет, руки дрожали. Сказал, что уже четвертый день новых укусов нет, а самочувствие только ухудшилось.

– Видать, помираю, – заключил бедный больной.

Если паразит вместе с укусом впрыскивает в кровь некий процент морфина, значит, при последующем укусе состояние его должно улучшиться. И тщательно, с помощью лупы Иноземцев исследовал одежду больного в поисках таинственного паразита. Безуспешно.

– Пришлите кого-нибудь, когда обнаружите свежий укус, – попросил он, после того как взял пробу крови, а доктору, пользовавшему Захо, посоветовал сделать больному промывание желудка.

За Анхором его пока еще неумелые объяснения на тюркском выслушали с большим почтением и внимательностью. Знакомый табиб Иноземцева долго размышлял, поглаживая белую бороду, потом покачал головой и изрек:

– Йўқ, билмадим[25].

Но согласился поглядеть на странные укусы. Иван Несторович с большим трудом уговорил Зубова отправиться в туземную часть и расстегнуть перед белобородым сартом манжету, закатать рукав, пообещав, что не станет никому рассказывать, кто повинен в недостаче морфина в аптеке госпиталя. Табиб долго размышлял, даже дольше прежнего, долго гладил свою бороду и вновь изрек:

– Йўқ, билмадим.

Тем временем Иноземцев продолжал изучать кровь Зубова, Дункана и Захо. У первых двух она окрасилась от солей аммония и серной кислоты в бурый цвет и даже становилась почти фиолетовой, что говорило о разном количестве морфия в крови, а стало быть, разной интенсивности заражения. У Дункана морфий проявлялся чаще остальных, у Зубова тоже, а Захо имел кровь после опытов цветом, близким к желтому, что являлось нормой, быть может, оттого что таинственная лихорадка начинала проходить. Для наглядности Иноземцев испытал и себя. С превеликим чувством облегчения констатировав, что его тела паразит не коснулся, хотя он уже третий день возился с больными и их кровью.

На четвертый день появился еще один зараженный.

Посетив Захо, Иван Несторович отметил некое того улучшение, да и укусов паразит коммерсанту новых не наносил. Когда доктор уже садился в дрожки, вдруг был остановлен окликом – его звала младшая дочь Зубова, Антонина Андреевна, явившаяся в магазин, больного дядю навестить.

– Иван Несторович, погодите, – поспешно приближаясь, воскликнула она. – Вы торопитесь?

Тот качнул головой, но не проронил даже «Здравствуйте», от дурного предчувствия потеряв дар речи, – девушка была бледна, с опухшим, красным носом, не иначе как тоже больна.

– Вы не спешите? – выдохнула она, судорожно вцепившись в локоть доктора и шмыгнула, поднеся измятый платок к глазам. – Отпустите извозчика, пройдемте по тротуару, я должна вам кое-что рассказать.

Тот молча послушался, с тревожным ожиданием глядя на барышню, продолжавшую тереть глаза платком.

– Спасите нас, Иван Несторович, – воскликнула она, после минуты замешательства, сделав несколько торопливых шагов вниз по Ирджарской. – Мой отец зол на Тимофея Ивановича, называет его морфинистом. А Тимоша не морфинист, он тоже, как Дмитрий Николаевич, болен. Только не говорит никому, вся спина его красная и буграми покрыта. Плохо ему! Помогите!

– Кто это – Тимофей Иванович? – дрогнувшим голосом проронил Иноземцев.

– Как кто? Вы же знакомы! Господин Обухов Тимофей Иванович, вы с ним у Дмитрия Николаевича виделись в тот день, когда ти́гра магазин погромила. Говорят, чучело это было, а не зверь. Так я и не видела, слава богу, а то б прям на месте со страху померла. Ну так ведь… Тимофея Ивановича в Коканд зовут главноуправляющим одного очень крупного Товарищества мануфактурного. А он едва на ногах держится. Папенька его еще и ругает, не дает нам видеться.

Сначала Иноземцев заохал, головой покачал, ведь недавно к Обухову являлся и именно что нездоровым тот показался доктору. Но вдруг доктор обомлел. Захо, Дункан, Зубов, покойный Бадальмухаметбаев, а теперь еще и Обухов – все они присутствовали в тот вечер, когда «ти́гра» громила магазин, выражаясь словами перепуганной и отчаявшейся Антонины Андреевны. На себе болезни Иноземцев пока не отметил, а вот князь… Князь был в опасности, если уже не заражен.

Глава XIV. Черный человек

В порыве ужаса Иноземцев оставил Антонину Андреевну на тротуаре Ирджарской улицы, перескочил через арык и едва не бросился под колеса проезжавшего мимо извозчика. На ходу запрыгнул на ступеньку дрожек, даже от самого себя такой прыти не ожидая.

– Я придумаю что-нибудь, я очень близок к разгадке. Не тревожьтесь, все будет хорошо, – крикнул он барышне, забрался в экипаж и, с трудом сдерживая тяжелое дыхание, велел извозчику ехать ко князеву дворцу. Благо через две улицы он находился.

Но дома Николая Константиновича не оказалось, более того, ворота были опечатаны, за оградой – тишина и никого. Иван Несторович в немом отчаянии обошел дом кругом, судорожно цепляясь за решетку, сквозь частую резьбу которой видны были лишь заколоченные досками двери и окна да запыленная стеклянная галерея, и только ветер гулял незримым призраком, ветвями шелестя в саду и на дорожках, в никем не убранной опавшей листве. Даже олени бронзовые будто головы понурили. Неужто Иноземцев опоздал, неужто случилась беда? Умер князь?

– Вам чего? – старческий, хриплый, какой бывает от постоянного употребления табака, голос вывел его из пароксизма отчаяния.

Иван Несторович обернулся. Позади стоял солдат в посеревшем от времени кителе, в облезлой фуражке и выцветших малиновых шароварах. Через плечо на ремне у него висело ружье. Видимо, сторож.

– Его высочество повидать, – проронил Иноземцев.

– А нет больше его высочества, – отозвался сторож.

– Почему?

– Съехали-с они.

– Куда?

– Ну, мне-то откуда знать? Я сюда только второй день как поставлен. А до того десяток солдат из казачьего полка хоромы князевы стерегли-с. У них и справляйтесь.

– Что-то стряслось? – допытывался Иноземцев.

– Мне неведомо, милостивый сударь, – отрезал служивый, но, оглядев потерянного Иноземцева с ног до головы, сжалился, добавив: – Говорят, что очередная блажь посетила августейшего брата нашего государя императора, девчонку к себе в дом водил, жениться очередной раз надумал. Вот его и повязали.

– Девчонку? – машинально повторил доктор, бледнея.

– Да, хорошенькую такую, блондиночку, я не видел, но, говорят, очень миловидная, купеческой одной семьи приживалка-с. Из Оренбурга.

– Блондиночку?.. Из Оренбурга?.. – продолжал шептать Иноземцев, постепенно чувствуя, как не то что ужас подспудный им овладевает, а как нечто тяжелое на голову опускается, медленно давит, каждую косточку с хрустом ломая. Ведь предчувствовал подобное, но боязно и неприятно было о ней такие мысли держать, до последнего не верил, что Ульянка за князем змеей увязалась. Да и принц тоже хорош, не скрывая восхищения, панегирики о ней слагал, мол, такая-растакая, голову, мол, бы потерял. А та как раз и говорила, что с купеческой семьей из Оренбурга в Асхабад или Чарджуй приехала.

В отчаянии Иноземцев сделал пару шагов, пошатнулся и сел на гранитный выступ ограды. С болью в сердце представил он ее в белом подвенечном платье под руку с высоким статным князем. Наивный Иван Несторович верил ее отчаянию и слезам, а девушка все это время безжалостно врала, что с тигром по камышам шныряла, да и не было ведь никакого тигра…

Но тут Иноземцев недоуменно замер, озаренный вспышкой надежды. Если тигра не было, тогда откуда взяться шрамам от когтей, ведь все ее тело испещрено ими, и волосы содраны за ухом вместе с кожей? Так была она у него в ту ночь в лаборатории? Шил ли он ее раны? Или нет? Приходила ночью в госпиталь или это бред поврежденного ударом мозга? Она опять вокруг пальца обвела или Иван Несторович сам теперь себя запутал?

– Господи боже! – вскричал Иноземцев, обратив лицо и сжатые кулаки небу. – Ты один знаешь! Что было? Чего не было?

И со сдавленным рычанием бросился прочь от дворца Николая Константиновича. Сторож сделал недоуменное лицо, пожал плечами, махнул рукой и пошел дальше охранять князев особняк.

Шел Иноземцев по улице широкими нервными шагами вперед, ничего вокруг не видя, глядя только себе под ноги, спотыкаясь, едва не падая. Перед глазами образ невесты. Ульянкино лицо под белой вуалью, глаза ее влюбленно обращены на этого долговязого плешивого принца.

– Девчонка, – повторял он, сжимая зубы и кулаки, – девчонка… Романовой стать захотелось… Ну конечно, зачем ты сюда, змея подколодная, в туркестанские степи явилась, как не за княжеским титулом. Просто так, в песках ведь тот валяется, бери – не хочу.

А потом шаг его замедлился, дышать он стал ровнее.

– Что я несу? Зверь ревности точит мое сердце, – начал он отчитывать себя, – к несуществующим соперникам, да и ревную я несуществующую Ульяну. Нет ее здесь и никогда не было. Пора признать, что мозги у меня набекрень от жизни такой – одна чертовщина кругом. И успокоиться наконец! Лишь бы кто не узнал, лишь бы кто не заметил опять…

Остановился, оглянулся вокруг, знакомых лиц не заприметил – на улице пара-тройка прохожих, коляски проносились, громыхали, поднимая пыль, груженые телеги. Поправил фуражку, съехавшую набок, одернул китель и двинулся дальше мерной, присущей здравомыслящим, уравновешенным людям поступью, а потом и извозчика взял.

Вернулся в госпиталь Иван Несторович, уже окончательно придя в себя, зашел в пустую в сей послеполуденный час лабораторию, сел напротив своего микроскопа, рядом с которым стояли пробирки и стекляшки с пробами. Стал рассуждать с холодным сердцем и отсутствием всяческих предрассудочных чувств:

– Итак, четыре человека, что были в магазине Захо в тот злосчастный день, заражены неведомой лихорадкой, которая до безумия напоминает морфиноманию. Пятый исчез. Шестой – я. Что, черт возьми, это может означать?

Тут он ощутил резкий толчок в спину, рухнув локтями и лбом на микроскоп, свалил его на пол, разбил лабораторную утварь. Чья-то крепкая рука обхватила шею доктора, сжав так сильно, что он даже вскрикнуть не смог, чтобы позвать на помощь, издал лишь некое подобие тяжелого хрипа.

– Это может означать лишь одно, – прошипел в самое ухо Дункан. – Что вы у нас, Иван Несторович, не только хороший фокусник, но и прекрасный актер.

Иван Несторович хотел было возмутиться и попробовать оттолкнуть от себя взъяренного психиатра, но в другой руке того блеснул скальпель.

– Это месть, правда, Иван Несторович? Вы задумали всех нас отравить? Я видел! Я видел вас позавчера, едва не поймал. С тех пор – какая неожиданность! – не было ни одного укуса. А потому что это не укусы вовсе, а проколы от иголки. Вы травите меня своим гадким луноверином. Я сразу догадался, что здесь какой-то яд. Признавайтесь, это ваших рук дело? Ваших?

Иноземцев, конечно, опасался, что его могут заподозрить в неладном: ведь из всех гостей он один не пострадал, но чтобы так открыто заявляли, что именно он травит людей, да еще и луноверином – было выше всякого разумения. Но ни сказать ничего не мог, ни даже головой мотнуть, на некоторое время оцепенев от ужаса, он глядел на тонкое лезвие хирургического ножа, нервно подрагивающего в дюйме от своего носа. Одно только неосторожное движение этого безумца, и скальпель коснется лица. А к хирургическому ножу много силы не надо прилагать, чтобы тот вошел глубоко в плоть.

Дверь с шумом распахнулась, влетели доктор Боровский, Зубов и фельдшер Афанасьев, видимо, привлеченные шумом разбитого стекла и грохотом упавшего микроскопа. Втроем навалившись на пациента, они с силой оттащили его от Иноземцева. Иван Несторович, ощутив свободу, невольно поддался к окну, прижав руку к щеке, которую неприятно что-то обожгло в суетне схватки. Оторвав ладонь от лица, он вздрогнул – пальцы были в крови.

– Признайтесь же, Иноземцев! Это были вы! – вырываясь, кричал Дункан. Глаза его горели яростью, всклокоченные седые волосы торчали в разные стороны, по подбородку текла слюна. Он все еще крепко сжимал перепачканный кровью скальпель. Афанасьеву и Зубову насилу удалось разжать его хватку. Несколько сестер милосердия, заглянув на шум, взвизгнув, убежали и привели санитаров.

– Пусть он признается, что травит всех нас! И, верно, князя отравил! А может, и убил его, – продолжал яриться Дункан. – Я видел вас, в черной одежде, вы пробрались в мою палату. Это были вы, Иноземцев, переодетый в черный костюм! Думал, я сплю, хотел укол всадить очередной, а я с тех пор сна не знаю, глаз не смыкаю. Явился-таки и укол сделал, да так скоро, что я не сразу и опомнился. Тенью к кровати скользнул, в плечо иголку воткнул. И исчез. Я за ним погнался. Но куда уж мне, больному, было за ним поспеть. Признайтесь, доктор Иноземцев, вы фокусы, оказывается, и не такие показывать мастак, не правда ли?

– У вас галлюцинации, – проронил Иноземцев.

– Галлюцинации! Вестимо отчего, от луноверина вашего. И в выгоду вам эти галлюцинации на меня нагонять, в выгоду…

Явились санитары, скрутили его, за неимением специальной рубашки, просто веревками повязали, и потянули к двери в коридор.

– …потому как мстите. Мстите за тигра! Всех, кто ваше безумие на свет божий выставил, порешить вздумали? Не выйдет! Я таких, как вы, насквозь вижу, безумцев да маньяков, и рапорт на вас градоначальнику уже написал со всеми подробностями вашей опасной личности! И самому Вревскому тоже! Он вас на место живо поставит! Безумец, сумасшедший, умалишенный… Сядете опять в желтый дом, там вам и место. Это он, поверьте мне! Он – черный человек, являющийся ко мне ночами с иголкой. Я видел вас, клянусь…

Дверь наконец захлопнулась, скрыв чудовищный облик сумасшедшего, хотя вопли доносились до лаборатории еще несколько минут. Ибо большого труда стоило санитарам побороть ярость больного.

– Ничего, – будто самому себе пробормотал пораженный доктор Боровский и дрожащей рукой вытер мокрый лоб; верно, впервые настоящего буйного пациента наблюдать имел удовольствие. – Скоро будет открыто беспокойное отделение. Я сам… Я сам лично тому поспособствую.

Иноземцев продолжал стоять у окна, одной рукой схватившись за подоконник, другую прижав к лицу, меж пальцами коей сочилась кровь, заливаясь за рукав кителя, – нож скользнул от уха до подбородка вдоль скулы. Круглыми от ужаса глазами глядел Иван Несторович на запертую дверь, за которой только что исчез Дункан, вдруг своим появлением ответивший на все вопросы, душившие доктора. Никто, даже сам Иноземцев, не мог ручаться, что психиатр не говорил правды. Ведь все могло быть! И даже то, что Иноземцев до того с катушек слетел, что не только агнозией, «синдромом Шалтай-Болтая», грудной жабой занемог, но и самым настоящим раздвоением личности. Днем он был добропорядочным доктором Иноземцевым, а ночью тем самым черным человеком, который и обкалывал всех морфием или того хуже – луноверином. Обида, глубоко им запрятанная в душе на весь род людской, сотворила, в конце концов, из него чудовище, маньяка, бездушного головореза.

Стоял Иноземцев, сраженный сим открытием, опять позабыв, где он и кто он. А тем временем доктор Боровский уже добрых несколько минут плечо его теребил, дозваться не мог.

– Что? – перевел наконец Иноземцев стеклянный взгляд с двери на Петра Фокича.

– Шить, говорю, любезный, надо, – повторил уже в десятый раз тот. – Рана достаточно глубокая. Боюсь, и к эфиру прибегнуть придется.

Иноземцев безучастно махнул рукой, анестезия была даже кстати. Сейчас допытываться начнут, при чем тут луноверин, подозревать, и выяснится, что эпидемию он самолично сотворил. Ох, не до вопросов сейчас было Иноземцеву. Сам себе поспешно ввел под кожу атропин, заправил ингаляционный испаритель и, сделав несколько в нем глубоких вдохов, опустился на кушетку.

«Все забудется, если проснется, а не проснется, так мир много не потеряет, одним убийцей меньше будет».

– Иван Несторович, что ж вы так торопитесь, не много ли вы эфира плеснули в аппарат? – последнее, что он услышал, закрыв глаза. – Что ж вы наделали…

Только к вечеру Иван Несторович очнулся, вскочил, покружил по палате, тяжело дыша и кашляя, поохал и тотчас потребовал, чтобы ему разрешили вернуться домой, благо идти было всего ничего. Отказался от провожатых, с перебинтованным лицом, шатаясь, вышел из госпиталя. Дурман еще не улетучился, голова гудела и клонило в сон, эфира вдохнул – дай боже, теперь долго отходить от него придется. Иван Несторович мечтал добраться до постели. Как пьяный, перешел дорогу, свернул на тротуар, прошел мимо дворника, едва его не сбив случайно, вошел в парадную, на лестницу взбирался, будто на Эверест, а потом минут пятнадцать дверь открывал.

А когда открыл, обмер: в нос ударил знакомый запах – знакомый до одури, до сердечных колик – запах выпариваемого луноверина. Мгновенно отрезвев, он порывисто пересек прихожую, бросился к своему лабораторному столу, на том стояли в ряд две колбы и горячая горелка, а над нею была подвешена чаша для выпаривания, уже успевшая остыть. Заглянув в нее, к своему ужасу, Иван Несторович увидел сквозь туманную дымку розовато-серые кристаллики луноверина.

Иноземцев хорошо помнил, как после посещения его квартиры Дунканом, после того как тот пристыдил его за беспорядок, каждый раз по окончании работы с эссенциями, тщательно убирал всю лабораторную утварь. Мыл колбы и пробирки, прятал на верхнюю полку треногу и газовую горелку, в особенности он тщательно следил за порядком на столе, да от ребенка приходилось реактивы прятать. В его комнате по-прежнему стоял уже покрытый слоем пыли велосипед и огромный шкаф с магнитным индуктором, занимающий весь ее центр, не было ковра и портьер на окнах, всюду лежали книги, но стол всегда был чист.

Тут он возвращается в свою квартиру – не прошло и суток с тех пор, как он из нее вышел, а кто-то воспользовался его приборами, реактивами и инструментом. Да еще и для такой гадкой цели – проклятый луноверин изготовить, давеча Дунканом помянутый.

Полагая, что все еще продолжает действовать эфир, Иван Несторович пару раз махнул перед глазами рукой. Но нет, стояла чаша, две колбы и горелка рядом, а тут его взгляд упал на нечто черное в углу стола. Схватил – а это две черные перчатки.

– Чистое безумие, очередное безумие, – проронил он, а потом поднял голову и вскричал: – Кто здесь?

Испугавшись, что едкий запах луноверина распространится по всему дому и вызовет массу подозрений, бросился к окну и растворил его настежь. Вернулся, чтобы сей же час избавиться от старательно приготовленного кем-то яда, но вздрогнул, увидев, что ни чаши, ни колб уже на столе нет, а горелка покоится на верхней полке. В недоумении он глянул на перчатки, что все еще сжимал в руке.

В его комнате кто-то находился, и этому кому-то нельзя было дать уйти. Поспешно вернулся к окну, закрыл его, дернулся к двери, запер ее на два оборота ключа и прижался спиной к стене, переводя дыхание и силясь преодолеть проклятое после наркоза головокружение и тошноту. Отдышавшись, он медленно подошел к комоду, вынул «смит-энд-вессон» и взвел курок. Теперь, если удалось вовремя поспеть запереться, можно было надеяться поймать прятавшегося таинственного незнакомца, наверняка это и есть тот самый черный человек, которого разглядел психиатр и который оставил пару перчаток на его столе. О слава тебе, создатель, а то ведь подумал на себя.

– Ульяна! – вырвалось у Иноземцева, ибо первое, что в голову пришло – девушка вернулась, это ее проделки. Но обошел комнату кругом – никого. Тогда кто же этот незваный гость, кто этот черный человек? А не сам ли Дункан…

Тут Иноземцева осенило.

Безумный психиатр задумал избавиться от Иноземцева, ибо тот ведал его тайной, мол, что он из полиции, а вовсе не простым врачом при князе состоит. Сначала во всеуслышание объявил Ивана Несторовича умалишенным, а теперь разыграл комедию с луноверином, с помощью каких-то своих подручных обколол всех свидетелей ночного усато-полосатого гостя в магазине Захо. Кроме, разумеется, самого Иноземцева, чтобы выставить его виновным, и, конечно, князя не забыл, наверняка окажется так, что Николая Константиновича вместе с доктором объявят в предумышленном злодеянии. Ведь обоих как чудаков знали, и ничего не стоит на них взвалить и убийство, и попытку отравить уважаемых в Ташкенте особ, приписав эти действия мести. Ведь сослали же бедного князя, обвинив в банальной краже каких-то самоцветных безделок с дворцовой иконы – более унизительной причины, которой все кругом свято верили, выдумать было сложно. Или еще более прозаично было! Иноземцевым Дункан просто воспользовался, чтобы избавиться не от него вовсе даже, а от князя. И придумал все именно в тот злосчастный вечер.

– Не-ет, – бубнил себе под нос Иван Несторович, все больше распаляясь, дрожащими руками стирая пот с мокрого лба. – Не Дункан колол всех, а сам князь! Ах-ха! Конечно, князь! Чтобы ему и Ульянка, и тигр достались! Прохиндей! Где вы, Николай Константинович, ваше высочество, прячетесь, а ну, выходите! – и швырнул перчатки в пустоту. – Я вас вызываю… на дуэль вызываю!

Иван Несторович еще раз обошел всю свою квартиру, кружа по ней и неловкими движениями натыкаясь на предметы и сметая их, заглянул в переднюю, заглянул в деревянную коробку – шкаф-генератор, чуть не опрокинул его, меж пластинами глянул, к которым были привязаны обмотка и магнитный железняк, в платяной шкаф заглянул. И никого – ни князя, ни Дункана, ни Ульяны – не найдя, тяжело дыша, опустился на постель. Не заметил, как закрыл глаза и рухнул на подушку, продолжая шептать угрозы великому князю.

Так и проснулся следующим утром: одетым в китель, рукав залит кровью, пальцы по-прежнему сжимают «смит-энд-вессон», который, одному богу ведомо, как не выстрелил ночью.

С удивлением взглянув на револьвер, Иноземцев поспешно отложил его в сторону, с не меньшим удивлением взглянул на кровь, которой была перепачкана его форма, потом прижал руку к щеке, точно огнем пылающей, нащупал повязку на медицинских пластырях и, наконец, вспомнил про Дункана и луноверин.

Бросился к столу: на том идеальный порядок: колбы на месте, горелка на месте, с нею рядом чаша – вычищенная аж до блеска. Сколько Иван Несторович ее ни разглядывал и так, и эдак, в очки, и под лупой, но не нашел ни единого следа, ни единого розовато-серого пятнышка. Да и колбы были все аки горный хрусталь прозрачны. Потом про перчатки вспомнил, стал искать по всей квартире, ползал на четвереньках, под мебель заглядывая, даже сдвинул с места генератор на целый дюйм, но, кроме толстого слоя пыли, ничего под ним не нашел.

И с облегчением вздохнул – эфирным дурманом навеяло. Слава тебе, господи! Уж чего не хватало, чтобы в его квартире у него под носом кто-то луноверин им ненавистный варил.

Подошел к зеркалу, увидел окропленную алыми каплями повязку, издал второй вздох – печальный – и стал снимать бинты. От уха к подбородку вился аккуратный, но цветом уродливо-синюшным шов. Эх, теперь он не только в очках будет щеголять, но с уродливым шрамом. Лицо опухло, перекосило, под глаза легли не синие даже, а черные круги – следствие эфира, или уже это миокардит свое грязное дело сделал. Выглядел Иван Несторович неважно, лет на десять постаревшим и измученным, со взглядом тусклым и седой щетиной. Придется бороду пустить, чтобы шрамом людей не пугать, хоть частично его скрыв.

– Это просто катастрофа какая-то! – проронил он отчаянно. Посидел, повздыхал, сменил китель на сюртук и отправился на службу.

В госпитале его ожидала новость – Дункан окончательно умом повредился, беспрестанно выл и брыкался, что приходилось его связанным держать.

– Осмотр производили? Свежих укусов нет? – спросил Иван Несторович.

– Уже пятые сутки, – ответствовал Боровский.

Иноземцев опустил голову, горько усмехнулся. С луноверином уж очень все ладно выходило. Коли это действительно сей проклятый яд, тогда понятно, почему спустя пятые сутки Дункану так худо сделалось, вспомнил Иван Несторович, как чуть не помер в поезде по пути из Петербурга в Нижний Новгород, когда закончилась его бутылочка с предполагаемым морозником, который Ульянка вылила, луноверином заменив. Распознать присутствие луноверина в крови Дункана Иноземцев не мог, поскольку не знал еще как. А вот ежели его изготовить и больному вколоть, то можно получить доказательство, что оно было использовано ранее, в виде облегчения состояния сей странной лихорадки.

И благополучно самого себя тем подставить?

Ведь кто луноверин так хорошо знает, как не его творец, изобретатель? Тогда так и выйдет, что он сам всех, месть задумавши, ядом обколол.

«Молчи, Иноземцев, дурья башка, молчи, опять навлечешь на себя беду.

А как же психиатр? Пусть пропадает, что ли?»

Какой он – Иноземцев – после этого врач, коли бросит пациента, пусть и злейшего врага своего, погибнуть?

Тем более что лихорадка могла оказаться действительно не лихорадкой вовсе, а и вправду чьей-то попыткой отравить свидетелей нападения Юлбарса. Измучить абстиненцией, а потом смертельной дозой добить. Мол, болел, болел и помер от неведомой науке хвори.

И вновь подстрекаемый своим великодушием и самоотверженностью, Иван Несторович решил сегодня же ночью отследить таинственного негодяя. Едва стемнело, он сходил за «смит-энд-вессоном» в квартиру, еще раз взглянул на стол, который был без единого намека на чье-либо прикосновение, вернулся в госпиталь и направился в палату Дункана.

В палате на тумбочке чуть поодаль от постели больного горела керосиновая лампа, рядом сидела, подперев ладонью подбородок, полусонная сестра милосердия. От умалишенного отставили все вещи, чтоб не мог дотянуться, приковали к железному каркасу кровати ремнями, которые использовали во время операций. Тот дрожал в нервной лихорадке, мокрые его волосы прилипли к мертвенно-бледному лбу. Он не спал и, верно, хорошо видел, как вошел Иноземцев в больничном халате и с револьвером, торчащим из кармана.

– Идите, – махнул Иноземцев девушке. – Велите сегодня никого сюда не впускать.

– Пришли добить? – простонал Дункан, когда сиделка поспешно выбежала. И было в его голосе столько отчаяния и боли, что невольно Иван Несторович отступил на шаг. Нет, если кто и повинен во всей этой истории, то точно не этот сморщившийся от длительной борьбы с болезнью старик. Уж такую игру сыграть не под силу было даже Ульяне – как-то однажды ей пришлось хлебнуть настоящего мышьяка, чтобы казаться правдоподобной в своих актерских вывертах. Но Дункан не был взбалмошной девчонкой и не стал бы рисковать собственным здоровьем даже ради победы. В сущности над кем? Над бедным неудачником, которому не было на земле спокойного места и репутацию которого он уже с большим успехом растоптал?

– Нет, я пришел поймать негодяя, что, вы говорите, колит вас луноверином, – отчего-то сконфузившись, проронил Иноземцев.

– Вы смеетесь?

– Нет, ничуть.

– Послушайте, доктор Иноземцев, я побежден, я проиграл. Вы победили. Вы довольны? Вы выставили меня сумасшедшим… с этим своим луноверином. Более того, судя по тому, какое у него действие, а я читал ваши парижские статьи, их переводили для «Санкт-Петербургских ведомостей», я впал в зависимость от него. Я теперь несколько дней без укола… Вы явились, чтобы видеть меня уничтоженным, чтобы закрепить чувство торжества над человеком, который напрасно, как вам кажется, засадил вас в желтый дом.

– Чушь, – ответил Иван Несторович и подошел к лампе, чтобы потушить ее. – Я не колол вас.

– Господи, ну сделайте что-нибудь! Это нестерпимая мука, я точно без воздуха…

– Я для этого здесь, – сказал Иноземцев и скрипнул фитилем, погрузив палату в темноту.

Он уселся на место, что давеча покинула сестра милосердия, уронил локоть на тумбочку, рядом опустил оружие и стал ждать. Потом взял, переломил ствол, пальцем проверил, все ли патроны на месте.

– Что вы делаете? – дрожащим голосом спросил Дункан.

– Буду стеречь ваш драгоценный сон и ждать, когда он явится – тот в черном костюме, из-за которого у меня теперь во все лицо зияет шрам.

Дункан запыхтел шумно, заворочался.

– Довольно, Иноземцев, комедию ломать, принесите шприц с вашим этим лекарством, – нетерпеливо бросил он и сильнее дернулся в ремнях; кровать заходила ходуном. – Ну, что вы хотите взамен?

– От луноверина нет лекарства. Это яд. Я ничего не хочу. Подождите еще день-другой, полегчает. Я буду сторожить вас, и уверяю, что поймаю негодяя.

Дункан вздохнул.

– Господи!.. А если я скажу, что в магазине Захо был живой тигр, вы тогда принесете мне этот свой луноверин. Последний раз!

– Последний раз только перед смертью. – Иноземцев стукнул в сердцах ладонью по столу. – Какой, к черту, живой тигр? Вы что же ради укола глумиться надо мной будете? То живой, то мертвый! То шкура, то нет! Уже смирился, что на меня по вашей милости все кругом глядят косо. Поздно на попятную идти. И замолчите, в конце концов. Наши голоса спугнут вашего обидчика, орудующего шприцем.

– С Юлбарсом ходил самый настоящий, живой тигр, его поймать не удалось. В пещере тогда бандиты без тигра были.

Иван Несторович аж вскочил и зажег лампу.

– То есть? – спросил он, медленно, шаг за шагом приближаясь к постели психиатра, чтобы лучше разглядеть его лицо.

– В Чимгане найдена шкура, – тяжело дыша, стал рассказывать психиатр, – и мне пришло в голову объявить всем, что тигра никакого не было, тем более что слухи имелись, что Юлбарс шкурой туземцев пугал. По приезде я тотчас рассказал об этом случае Тверитинову, тому идея понравилась, в тот же день он собрал всех, кто был в гостях у Захо, и велел хранить насчет зверя молчание, если кто спросит – во хмельном, винном бреду не признали, что то был ряженый басмач.

– Почему же я остался в стороне? – сквозь зубы выдавил разъяренный Иноземцев. – Почему меня не вызвали к Тверитинову?

– Потому что я уже объявил… там, в горах, что вам тигр привиделся. Так вышло… А Тверитинов и о бюловском звере, о гиене, о девчонке, от которой у вас мозги набекрень, знает. На ваш счет сразу запрос в Петербург сделали, как только вы тайно приняли магометанское вероисповедание…

Иноземцев закашлялся.

– Решили так и оставить, вас не привлекать, – закончил Дункан.

Минуту Иван Несторович стоял, точно гвоздями пригвожденный, потом за голову схватился и сделал отчаянный круг по палате.

– Это скверная шутка, Иван Яковлевич.

– Вы сами повинны. Зачем было к князю ходить и за Элен Бюлов просить? Мне за это влетело от самого государя телеграммой. Ведь, черт возьми, не было никакой девицы Бюлов! Не было, вы ее все-таки выдумали, я был прав, – прошипел Дункан, но тотчас тяжело вздохнул. – Теперь дадите укол, а?

– Ничего я вам не дам. И не я колол вас! Не смейте про меня так думать! – гневно бросил Иноземцев. Покружил по палате, точно зверь раненый, а потом остановился и добавил веско: – А знаете, что, господин Дункан. Оставайтесь-ка вы один на один с тем человеком в черном, что навещает вас. Если господь сжалится, придет он с очередной порцией луноверина.

И ушел, хлопнув дверью так сильно, что треснул наличник.

Глава XV. К Аральскому морю

Не стал Иван Несторович в тот день гоняться за таинственным черным человеком, явно привидившимся в больном бреду Дункану, но в госпитале остался и еще три ночи после отдежурил со «смит-энд-вессоном» в кармане – чем черт не шутит. Днем он посещал Захо и Обухова, продолжая брать пробы крови. Морфин не давал бурой реакции, будто его и не было в крови пациентов. Ах жаль, из-за нападения Дункана не успел вовремя взять пробу крови Обухова. Путаница выходила. Только у Зубова морфий выявился, но доктор признался, что нет-нет да и делал инъекции, да еще и Дункану укол поставил. А у остальных-то Иноземцев не успел обнаружить ничего. Больные уже совсем поправились, эпидемия миновала. Даже Дункан, как и предвещал Иван Несторович, через два дня наконец перестал буянить, и по велению самого Иноземцева с него сняли веревки.

Бывший психиатр ни единого слова благодарности доктору не сказал, продолжая, видимо, внутренне считать его своим отравителем, и не почел себя обязанным извинения принести за изуродованное лицо.

Все это время Иноземцев пытался отыскать того самого паразита, что инфицировал кровь нескольких человек, по загадочной случайности оказавшихся в один день, а точнее, в один вечер, в одном и том же месте. И единственной здравомыслящей версией оставалось: что науке неведомый клещ, вошь или москит был перенесен с шерстью хищника, местом обитания которого были камыши Амударьи, а подле воды, как известно, завсегда неизученных паразитов полно, больше такой невидали взяться было неоткуда.

Он высказал эту идею Зубову. Отвел того в сторонку и тихо поведал о своих соображениях, не желая предавать огласке историю с тигром; уже если так получилось, пусть ташкентцы продолжают полагать, что у Юлбарса не было зверя, может, действительно эта невинная ложь, так долго мучившая Иноземцева, остальным принесла отрадное успокоение. Андрей Михайлович, прищурившись, поглядел на Ивана Несторовича не лишенным подозрительности взглядом.

– Ну, может, и были какие паразиты на этой… ммм… шкуре.

– Андрей Михайлович, ну довольно, известно мне все уже, известно, – прервал его невнятные речи Иноземцев и покачал головой. – И не совестно вам?

– Совестно, Иван Несторович, – горячо прижав руку к груди, отвечал доктор Зубов, – совестно. Но господин градоначальник велел молчать. Что тут поделаешь – приказ.

Хотел было Иноземцев идти к градоначальнику этому, браниться, да устало махнул рукой, пусть уж лучше все как есть останется.

Через неделю сняли швы. Доктор Боровский мастерски сработал, полагал Иван Несторович, что шрам будет тяжелым и уродливым, лицо ведь опухло тогда и ныло невыносимо, но оказалось, что от нападения на него Дункана остался только тонкий, как нить, след, который даже шел Иноземцеву, хоть и вился лентой через всю щеку.

Утряслось все, спокойней стало. Уж работал бы дальше в Ташкентском госпитале, тем более что зима подбиралась, да думал, как Давида из приюта вызволить. Не хотела Софья Павловна его так просто отдавать, все просила письменное разрешение, которое градоначальник должен был самолично выдать. А как к градоначальнику явишься, коли он Иноземцева за сумасшедшего благодаря Дункану считает? Без скандала, без драки обойтись не выйдет, чего Иван Несторович хотел всеми силами избежать. Уж до того ему надоели эти завихрения вокруг, вот и тянул. Да и душу его снедало какое-то внутреннее волнение, подтачивало изо дня в день, тянуло доктора куда-то, куда он сам не знал. Будто звал кто. Ульянка вспоминалась.

Неужели она ему привиделась?

Ну, коли тигр был, банда была, почему бы и Ульянке с ними не быть? Ведь так ясно помнил ее лицо загорелое, полосатый халат, кушаком подвязанный, сапожки зеленые.

Ныло сердце Иноземцева, тоской он исходил, все в уме перемалывал приключения свои и ахалтекинские, и что в Самарканде происходило, и в Ташкенте. Вспомнил, как она сестрой милосердия переоделась, изображала смешно еканье. Спросил докторов, фельдшеров, помните ли такую? Но прошло уже много с тех пор дней, столько сестер милосердия в госпитале еженедельно сменялось…

В книжном магазине «Собберея», что на Соборной красовался кудрявым фасадом, приобрел несколько работ по археологии и геологии местных ученых и инженеров, думал найти что-нибудь об острове Барсакельмес, изучал свой маршрут к Аральскому морю. И вздыхал – и как там среди этих песков и солончаков обитать-то можно?

К Захо хаживал, о здоровье справиться, напомнил случай про мальчика-канатоходца, что чудеса эквилибристики показывал на площади сартской части города. Но коммерсант лишь улыбался да головой качал, светской манерой поддерживая разговор. Видно было: то ли не припомнит канатоходца, которых сотни в воскресные дни на площадях на высоте жонглируют, то ли не было такого удальца, о котором Иван Несторович толковал.

Пытался Иван Несторович выяснить и то, отчего князь съехал, и правдивы ли слухи о его намерениях жениться. Оказалось, действительно выслан был Николай Константинович куда-то в пустыню за попытку втайне сотворить церковный брак с юной гимназисткой, шестнадцати лет отроду, с некой Валерией Хмельницкой. Все бы ничего, но был этот удивительный человек уже женат на уральской казачке Дарии Часовитиной, чья семья как раз близ Оренбурга и проживала, а стихи князь слагал в честь американки мисс Лир. Напутал все старый солдат, приставленный сторожить дворец великого князя. Иноземцев же тотчас и решил, что господин Романов на его Ульяну посягнул, и, быть может, даже стреляться бы с ним стал, коли удалось бы обоих поймать.

Но та опять ускользнула, опять Иноземцев потерял ее след. И не было ни единой возможности выяснить, куда девушка могла подеваться и где прятаться.

Кроме одной. Отправиться на остров этот – Барсакельмес, о котором самая дурная молва шла во всем Туркестане, как о самом гиблом и богом забытом месте, и отыскать там пещеру, полную сокровищ. «Пойдешь – не вернешься», – гласил перевод. Уж Иноземцеву после Бюловки никакие «барсакельмесы» не страшны. Ведь рассказывала Ульяна, что некий клад нашла, стало быть, если ее слова правдивы, то на Аральском море, на острове сем таинственном и можно будет, если не ее обнаружить, так хоть какую весточку.

Но кто отпустит Иноземцева со службы?

Тут и пришел черед Ивана Несторовича заявить о себе высокому начальству, пусть теперь господа самодержцы этакие ответ держат, почто честного и благородного человека обвинили в помешательстве, унизили достоинство прилюдно, почто соизволение дали свое дураком выставлять да черным делам дункановским потворствовали, такому произволу позволили случиться.

В общем, явился Иноземцев к Тверитинову и потребовал объяснений, и даже намекнул, что собирается подать жалобу государю императору, чтобы наверняка быть услышанным, чтобы не получить отворот-поворот. Начальство, оно ведь от таких, как Иноземцев, завсегда гораздо отмахнуться, как от мухи назойливой.

Видит Алексей Павлович, не отвертеться ему, униженный и оскорбленный доктор настроен решительно, вздохнул, заложив руки за спину, прошелся туда-сюда вдоль стола своего в сажень длиною, мягко ступая начищенными сапогами по высокого ворса асхабадскому ковру, и воскликнул:

– Я так и думал, что идея эта, Иваном Яковлевичем поданная, аукнется нам. Говорил ему, извинитесь и объясните все, но тот ни в какую. За что и поплатился. Как здоровье господина Розенбаха?

– Дункана, – поправил Иноземцев, продолжая сверлить уездного начальника пристальным, ожидающим взглядом.

– Так вам и это известно, милостивый государь, – проронил тот, опустил голову и снова принялся вышагивать справа-налево, слева-направо. Потом остановился, издал третий вздох и стал дергать пуговицы своего мундира. – Что вы хотите, чтобы честь вашу и достоинство восстановить? Вы ведь понимаете, что история эта со зверем столько страха принесла, столько нервов потрепала ташкентцам, да и всему Туркестанскому краю. Люди из дому боялись выходить, торговцы караваны водить, лавки свои закрывали, поезда пустыми ходили. Мы уже во все концы гонцов отправили, известить, что поймана банда и уничтожена и что тигра никакого нет, что отстреляли их всех.

По его лицу пробежала волна тревоги: Иноземцев молчал, и бог лишь ведал, что у оскорбленного доктора на уме было.

– Вы не понимаете, кажется, как это было важно! Важно сохранить в Ташкенте спокойствие, – задыхаясь, продолжал городской глава. – А в Чимгане… в Чимгане дача барона… Александра Борисовича… Вревского… самого генерал-губернатора! Вы едва ли не в пяти милях Юлбарса стреляли. Если бы он узнал, что тигра не удалось изловить… Вы это понимаете? Вы осознаете масштабы катастрофы?

– Верните мне туземного ребенка и отпустите вместе с ним на все четыре стороны, – сказал на это Иван Несторович.

Уездный начальник нахмурился, оглядев Иноземцева с ног до головы недоуменно-осуждающим взором, тот стоял, выпрямившись, с уверенным спокойствием взирая на раскрасневшегося главу города. Но лицо Тверитинова смягчилось, на душе отлегло после слов доктора.

– Как мы вас, Иван Несторович, отпустим? – проронил он, стараясь придать голосу как можно больше важности и покровительственности. – Вашими усилиями две эпидемии побеждены, Батыршин на вас молится за вашу исправную службу на прививочных станциях.

– Боровский справится без меня. А я… увольте, Алексей Павлович, я больной человек. Правильно обо мне Дункан говорил, что я умом повредился. Так и есть. Не могу работать, прошлое не отпускает. Натворю бед. Зачем оно вам? Петр Фокич один десяток врачей заменит с его неуемной энергией и дотошностью. Я за него ручаюсь.

Тверитинов покачал головой.

– Что ж вы делать будете? Куда податься желаете?

– Я собираюсь оставить медицину, – опустил голову Иноземцев. – Может, и навсегда. Не знаю.

– Оставить медицину? – переспросил градоначальник, поморщившись. – Вы смеетесь? Все столь глубоко серьезно?

И бросил на Ивана Несторовича удивленный взгляд. Но, оглядев того с ног до головы, отвернулся, будто найдя решение доктора отказаться от медицины вполне соответствующим его разнесчастному и жалкому виду. Вернулся за свой стол, пошелестел какими-то бумагами.

– Попробую, конечно, что-нибудь сделать. Но обещать – не обещаю. Мухаммад-Ханафия Алюкович может воспротивиться. А я супротив Батыршина идти не могу, как-никак он городской врач.

С Батыршином пришлось отдельный разговор вести. Но страдания молодого человека были как на ладони для старого и опытного доктора. Давно понял он, что ненадолго в Туркестане тот задержится со своим нелюдимым и скрытным нравом, да и нервные расстройства его давно сдиагностировал, ежели б не которые, оставил бы за ним после себя должность городского врача. Поглядел на осунувшегося, бледного, со шрамом на лице Ивана Несторовича и сожалеюще махнул рукой.

В первых числах ноября Иноземцев и сияющий счастливой улыбкой Давид прибыли в Самарканд, к городскому вокзалу, и уже устроились в вагоне первого класса, чтобы добраться до Чарджуя. Доктор принял безоговорочное решение ехать прежде в столицу, подать запрос на опекунство, дать мальчику новое имя, отчество и фамилию. Замкнуть родовой круг, исполнить фамильную традицию, почтить честь основателя рода, выходца из персидских земель. А после уже уехать куда-нибудь в Европу и посвятить остаток дней воспитанию и образованию Давида.

Но в Туркестане оставалось одно незаконченное дело.

И потому Иноземцев сделал остановку в Чарджуе. Пока Давидка будет прощаться с родными краями, Иван Несторович хотел совершить поход к Аральскому морю.

Одному бы ему туда нипочем было не добраться.

Пришлось пойти на маленькую хитрость. По приезде в Чарджуйский уезд он тотчас же отправился к своему старому знакомцу – ротмистру Александру Минаевичу Полякову, который все еще служил начальником железнодорожного управления. Застал его в кабинете штаб-квартиры управления. Ничто в ней не изменилось – тот же стол, книги и папки аккуратно разложены на полках, большой старинный глобус в углу и подробная карта Туркестана и части русских владений в Средней Азии, а рядом повесили еще и новую карту – Закаспийской области и Закаспийской железной дороги.

Не изменился и сам Александр Минаевич, радушно принял доктора, долго расспрашивал о том, как тому в Ташкенте жилось. Головой покачал, поохал на нездоровый вид Иноземцева, посочувствовал шраму, потом и про своих знакомых из столицы Туркестанского генерал-губернаторства стал вспоминать, интересовался, как у тех обстоят дела.

– Я к вам по весьма важному и безотлагательному делу, Александр Минаевич, – наконец решился Иван Несторович, – которое касается Юлбарса.

– Юлбарса, – с волнительной мечтательностью повторил Поляков. – Уж, слава богу, того разоблачили. Говорят, дело в горах было.

– Да, в Чимганских горах, на плато Пулатхан. Я был при отряде казаков военным врачом.

– Да что вы говорите! – удивленно воззрился начальник управления. – Лично? Видели, как Бродячего Тигра, атамана то бишь, убили?

– Он умер у меня на руках. Ведь я как раз и был на поимку его послан, потому что знал того в лицо… Лично…

Раскраснелся от волнения Александр Минаевич, распыхтелся. Еще с четверть часа пытал Иноземцева, просил все до мельчайших подробностей поведать, как выследили, как взяли, сколько человек было, какое оружие использовали. Сиял при этом как начищенный самовар, усы свои потирал, рад был, что из первых уст такую историю слышит. Будет, ух будет, чем потешить сегодня Евгению Петровну, а заодно все железнодорожное общество. Но Иноземцев поведал Полякову только то, что господин Маев в «Туркестанских ведомостях» написал под тщательную диктовку начальника Ташкентского уезда и градоначальника Ташкента, полковника Тверитинова, хотя и того было достаточно, чтобы расположить бывшего полицейского. Правда, рассказ о шкуре тигра его озадачил и даже расстроил. Как старый ищейка с большим полицейским опытом, он не поверил в эту историю, сочиненную наспех Дунканом, и удивленно развел руками, когда Иноземцев сообщил, что тоже был свидетелем оптической иллюзии.

Тут Иван Несторович и поспешил отвлечь внимание ротмистра.

– Но самое главное, – проговорил доктор, – а того я никому прежде не рассказывал, – владел Юлбарс несметными сокровищами. Припомнить бы… – он сделал задумчивое лицо, почесав переносицу под оправой. – Ах да! Сокровища храма Окса.

Вдруг Поляков изменился в лице, брови его взметнулись вверх, и он невольно повел подбородком в сторону, словно ослышался, а в глазах вспыхнуло пламя тревоги и неверия.

– Да что вы такое говорите! – проронил ротмистр. – Храма Окса? Именно, что храма Окса? Вы не ошиблись? Так ведь недостающую часть до сих пор ищут, не могут найти.

И тотчас позабыв и о тигре, и о шкуре, бросился к полкам с фолиантами, бюварами, стал искать что-то, пыхтел, кряхтел, вынимал целые стопки, роняя листки бумаги на пол. Когда нашел, вернулся и сел обратно за свой стол.

– Вот, поглядите, – произнес он, открывая кожаный бювар и слюнявя пальцы, принялся листать подшитые вместе разнообразные газетные вырезки, испещренные разнообразным шрифтом – и английскими буквами, и французскими, и немецкими, фотографические снимки имелись на них, зарисовки, карикатуры.

История этих сокровищ шла аж с 1877 года, когда текинцы обнаружили неподалеку от Амударьи множество всяческой золотой посуды, оружия, статуэток и монет величайшей древности. Ученые относят эти предметы к греко-бактрийскому периоду, когда славная река Амударья звалась «Окс» и была не просто рекой, а самым настоящим речным божеством, которому сей храм и воздвигли. Ничего не смыслившие в истории и тем более не знавшие исторической важности сих предметов, местные аборигены продали их караванщикам как лом. Те свезли все в Индию, а уж в Индии вездесущие и зоркие англичане и усмотрели в золотых безделках неоспоримую ценность, выкупили у караванщиков и отправили в Британский музей. Ученые мужи, посчитав предметы, коих, по разным историческим исследованиям и записям касательно оного храма, должно было около пяти тысяч наименований, объявили о большой недостаче. Нашлось-то всего две тысячи. Перечислялись потерянные золотые шлемы армии самого Александра Македонского, необыкновенной красоты ларцы с золотыми ножками в виде львиных лап, кинжалы, украшенные мордами ланей, и огромная статуя самого Македонского, отлитая из чистого золота. В одной из статей рассказывалось, что ее распилили и растащили по кусочкам разбойники. В другой – что статую удалось спасти жрицам храма, но для того они ее тоже распилили на несколько частей и зарыли где-то неподалеку. Храм часто подвергался нападениям, потому подношения прихожан, что и составляли главным образом совокупность сокровищ Окса, прятали по берегам Амударьи.

С тех пор развелось множество искателей этих самых сокровищ. Англичане, французы и другие европейцы съезжались сюда, привлекаемые именно этими золотыми предметами, затерянными на берегах таинственной реки. Часто видели служители железнодорожной управы, как мелькали то тут, то там пробковые шлемы и канотье подобного рода туристов из различных Европ. Неделю как назад одного спровадили, юркого французика с большим фотоаппаратом, цилиндром набекрень и редкими светлыми усиками на загорелом лице – видно, не первый год по пескам шныряет. Эдакий Поль Надар, только помоложе. Уже и фургоном обзавелся, раскрасил его красками, точно циркач какой, сидит на козлах и рыжим крепконогим жеребцом управляет, которого ему армяне из Ганжи жаловали. История там была темная, то ли пари проиграли, спор был какой, все хвастался, что тигра Юлбарсова поймает.

Был еще другой – рыжий и в очках, ирландец или англичанин, Свен Гедин его звали, тоже все вынюхивал про храм Окса, всю Азию истопал.

Выслушав Полякова, весьма заинтересованного поисками, Иноземцев лишь утвердился в мысли, что гора золотых безделок ему не привиделась.

– Я знаю, – заявил он, – где спрятана остальная часть сокровищ храма Окса. Я был там, я вам покажу.

– Вы были там? Но где?

– На острове Барсакельмес.

– Барсакельмес? – повторил Поляков, и его лицо вытянулось, из восхищенно-тревожного стало напряженным. – Это ж… Это ж на Аральском море, господин Иноземцев.

– Верно.

– Вы были на Аральском море?

– Да, с бандой Юлбарса. Мы долго шли по пескам, дня три. Я насчитал дня три, но, может, и больше. Ведь я мог просто от потери крови неверно посчитать все восходы и закаты. Потом пересели на ялик, и уже после я очнулся в пещере, полной всеми этими безделками.

Иноземцев поднялся и приблизился к столу. Он имел удовольствие любоваться газетными вырезками лишь издалека, в основном слушал, как читал ему статьи Поляков. Пролистав несколько страниц, он остановил внимание на одном парижском издании, в котором на два листа располагались фотографические снимки предметов сокровищ Окса. Руки Иноземцева задрожали, это оказались те самые предметы, которыми была заполнена пещера Ульяны. Он закрыл глаза. Два луча света справа и слева, один – сверху, вокруг сталактиты и сталагмиты, изумрудные бугры мха, озеро – кристально чистое, круглое, как блюдечко. И он – на холодном, мокром и соленом полу, а напротив – гора сокровищ, точно из сказки про Али-Бабу.

Это последняя надежда ее отыскать. Иноземцев никогда прежде не читал о храме на берегах Амударьи, не видел этих снимков, стало быть, он не мог их приписать своим видениям. Ульяна не соврала. Как ей это было свойственно, хотела небось обмануть, облапошить, фраппировать, и ничего лучшего не нашла – сказала чистую правду, да таким манером, чтобы в нее никто не поверил, тем более Иноземцев, а следом пожалел, что не послушался. Теперь же Иван Несторович ученым сделался, не даст себя обмануть. Он ее сыщет! По сокровищам этим и отыщет. Вполне вероятно, что она нашла все эти безделки, живя в камышах на берегах сей широкой реки, и, видно, свезла все это в свой тайник на остров Барсакельмес. Остров, на который все боялись казать и носа, считая его проклятым. Ульянка-то ведь никогда ничего подобного не боялась, она сама была настоящим ужасом и проклятием, кого угодно могла б запугать, запутать, до полоумия и даже до смерти довести. И место это самое таинственное – ей под стать.

Пока Иван Несторович бледнел и краснел, вспоминая девушку, Поляков тоже бледнел и краснел, рассказывая о том, какие страшные вещи творились на этом острове. Мол, там обитали людоеды, и страшные оборотни, и ведьмы слетались туда на шабаш, а еще поговаривали, что водился на Барсакельмесском острове самый настоящий дракон.

– Но самое странное, Иван Несторович… – заключил начальник управления, замявшись и от волнения раскрасневшись. – Я ни в коем случае не хочу ставить ваши слова под сомнение! Но дело видите ли в чем… Кхе, кхе… Нет на нем никаких пещер. Все есть, и ведьмы, и драконы, а пещер нет. Это плоский, как блин, остров, покрытый такырами, песками и верблюжьей колючкой, а кое-где и солончаком, ничем не отличающимся от Кызылкумской пустыни вокруг.

– Я знаю, куда делись ваши гелиографы, – проронил невпопад Иван Несторович.

– Какие гелиографы? – изумился Поляков.

– Те, что были украдены у инженера Пузыны.

– У Николая Яковлевича?.. Да, было дело, было…

– Гелиографы вы найдете в этой пещере, – и он ткнул пальцем в карту, разложенную на столе. – Бандиты использовали их, чтобы освещать ее сверху.

– Освещать?

– Там внутри было озеро, круглое… – продолжал Иноземцев, совершенно не слушая начальника железнодорожного управления и занятый своими воспоминаниями.

– Озеро? Да какое там озеро! Знаете, как на местном наречии еще называют этот остров? «Сужок», что означает «нет воды».

Иноземцев на мгновение замер, вернувшись из царства воспоминаний в кабинет штаб-квартиры железнодорожного управления, и бросил на раскрасневшегося ротмистра обеспокоенный взгляд. Сердце пропустило укол сомнения. Но лишь на одно мгновение. Уверенность в своей правоте заставила его сосредоточиться на поиске весомых фактов во всех самых темных уголках своей памяти.

– Да, есть фонетическое сходство… – согласился доктор, машинально кивнув, уже достаточно хорошо знакомый со всем многообразием тюркских наречий. – Сўв йўқ – су жок. Похоже. Но ведь об острове ходит много нелепых слухов. В дракона-то вы не верите? И в Барсакельмесскую пери тоже?

Поляков было взволновавшийся и даже позволивший себе судорожно мерить шагами кабинет, остановился, замялся. Неловко было сознаваться в своем суеверии перед доктором. Но и доктор хорош – сначала молчал как рыба, в рот воды набравши, а теперь такие заявления.

– Позвольте, Иван Несторович, дракона, конечно, может, и нет, – проронил он, запинаясь, – но и озера тоже, уверяю вас, нет. Лет семь назад Аральское море было тщательно исследовано. Не кем-нибудь, а самим академиком Никольским. Я еще тогда не служил в Туркестане, но зато читал… да, читал о его экспедиции. Карты составили… подробные. Видел я и карты…

– Александр Минаевич, – прервал его Иноземцев, встал, оперся обеими руками о стол и, поддавшись вперед, так глянул на ротмистра, что тот замолчал и еще больше сконфузился, – значит, просто его не нашли. Вы исключаете такую вероятность?

Александр Минаевич окончательно впал в замешательство, он замер, выпучил глаза как у совы, похлопал ресницами, усиленно соображая, а потом запыхтел и надувать щеки стал как мехи, бровями шевелить, собирая на лбу глубокую морщину, и уже готов был согласиться с Иноземцевым, проявившим неожиданную для него напористость. Но решил все же пригласить к спору господ инженеров Пузыну и Бенцелевича, послушать, что скажут люди, края эти уж не первый год исследовавшие. Отправил канцеляриста с просьбой найти обоих.

По счастливой случайности и тот и другой пребывали в штаб-квартире управления и тотчас явились. Поведал им Поляков слово в слово о том, какие страсти рассказывал доктор Иноземцев, плененный сей весной Юлбарсом. Иноземцев же молча сел в стороне и принялся за изучение карт. Подсчитывал версты, что-то умножал, прикидывал, пытаясь припомнить, какие пейзажи наблюдал по пути, и приходил ли в себя после того, как ялик бандитов пристал к другому берегу. Но краем уха поглядывал на инженеров, насилу волнение скрывая, – сейчас эти знатоки пустынь смеяться примутся, не бывать тогда путешествию к аральским берегам. Скажут, что доктор Жюля Верна начитался или какого еще сказочника.

– Так что же вы, Иван Несторович, раньше-то молчали? – воскликнул Пузына, заставив того поднять взгляд.

– Раньше я не был уверен в увиденном и услышанном, – промолвил Иноземцев. – Не хотелось никого напрасно тревожить. Но теперь я собираюсь навсегда покинуть Туркестан и перед отъездом счел себя обязанным рассказать о тайнике басмачей. Было бы непростительной неблагодарностью пройти мимо и не оказать отечеству услугу в поиске исторических артефактов. – И добавил, не краснея, соврав: – А Юлбарсовых разбойников солдаты генерал-губернатора пытали, они вели несвязные речи, никто толком их не понял, кроме меня. Да и я, признаюсь, не сразу придал значение столь частому упоминанию о Барсакельмесе. Ведь слово это они не одиножды повторяли, пока я с ними по пустыне шел. Все награбленное они туда свозили. Что вам стоит проверить? А коли это так и есть? Сыщутся сокровища, утрем нос англичанам, пополним наши имперские музеи предметами искусства.

Инженер Бенцелевич сощурил глаза и улыбнулся.

– Ох, до чего бы это было прекрасно! Но только гложет меня одно сомненьице, сударь, вы вовсе не на Барсакельмесе побывали-с, а совершенно в противоположном от него месте. Местность весьма однообразная, легко заплутать. Какой ландшафт преобладал вокруг?

– Лёсс, следом пески, потом подошли к воде, – стал перечислять Иноземцев, указав на карту. – Все верно. От Уч-Аджи до южного берега Аральского моря, вдоль Амударьи пять сотен верст через все каракумы. Лошадь делает около ста верст в сутки. Получается не три, не четыре дня. Хорошо, пять…

– Верно, через каракумы, но только в обратном направлении. Да и лошадь песками сто верст в сутки не сделает.

Иноземцев опять насторожился, ощутив, как черная тень сомнения принялась подползать к сердцу. На мгновение им даже овладело негодование, он сжал зубы и кулаки, приготовившись к любому отпору. Но смолчал, взяв себя в руки.

– Глядите, из Уч-Аджи вы могли идти не на запад, а скажем, на восток, через пески Ширшутюр, – пояснил инженер, чертя пальцем по карте Закаспийской области. – Это очень опасное место, зыбучее, куда и опытный проводник носа не сунет, там разбойников искать никто не решится, а если они хорошо знают дорогу, то это будет служить им гарантом безопасности. Потом вы дошли, слава богу, до Амударьи, которую из-за весеннего разлива приняли за море. И верст пути поменее будет, как раз вполовину, что уже ближе к истине, ибо все ваше путешествие заняло сколько? С первого по одиннадцатое мая, насколько мне моя память верна? Переплыли, значит, реку, а потом поднялись в предгорья Кугитангтау.

Иван Несторович облегченно вздохнул и позволил себе улыбку.

– Никаких предгорий нам на пути не попадалось, – вернувшись в кресло и скрестив руки на груди, проронил он.

– А калы?

– Калы были.

Бенцелевич улыбнулся.

– Даже если бы вы шли вверх по Амударье, как утверждаете, – возразил он, – то неминуемо встретили бы возвышенность Карабиль, гору Кырк. Но вы были без сознания и могли ее пропустить или подумали, что это калы. А вот если бы вы шли через Ширшутюр, то там до самой Амударьи на восток не встречается никаких возвышенностей, только барханы. Или же вы повернули назад, к северу, пересекли реку Мургаб, а потом затерялись в горах Бадхыза, однако там я не припомню карстовых озер, это даже не горы, а возвышенности… Хотя нет, вернуться то вы вернулись к Чарджую. Нет, на север вы не могли отправиться, прошу меня простить. Не стану более вам и себе морочить голову географией, но к сему выводу я именно потому и пришел, что вы упоминали круглое озеро. Круглое – значит карстовое, а карстовые ландшафты в округе только в пещерах Кугитангтау и имеются. Например, Кап-Кутан или Ташурак. Внутреннее убранство этих пещер как раз и характерно сталагмитами и сталактитами, какие вы описывали. А на острове Барсакельмес нет карстовых явлений, пещерам там взяться неоткуда, поскольку никаких возвышенностей он не имеет.

– Мы двигались на запад, – парировал Иноземцев, потом неуверенно добавил, – как мне показалось. Один из рассветов прочно врезался мне в память, солнце было позади нас.

– Вы могли принять рассвет за закат, – настаивал Бенцелевич. – В пустыне все восходы и закаты одинаково красные. Мелкие частички пыли в воздухе преломляют только красный цвет из всего спектра солнечного света, это нам еще из оптики известно.

Иноземцев с минуту поразмышлял, глядя на карту. Ведь и правда, чего ему стоило спутать рассвет с наступлением вечерних сумерек, пропустить тот счастливый момент, когда пески стали превращаться в холмы и предгорья. К концу пути он был сам не свой, не помнил даже, чтобы хоть один глоток воды сделал. И человек ему в белом мерещился…

– Обратно мы шли по воде, – проронил он, в задумчивости Иноземцев зажмурился, изо всех сил тер висок, вспоминая. – Это было намного позже моего посещения острова. Может, это была река. Мы плыли на каюке.

Он поддался к карте. И во власти последних проблесков надежды, словно хватаясь за последнюю соломинку, заговорил:

– Верст четыреста на северо-запад, до Амударьи. Вон она какая широкая, действительно, я мог ее принять за море. Это дня четыре, шесть. Но ведь по течению часов пять до Аральского моря, а там до острова столько же.

Поляков состроил понимающее лицо, закивал.

– Вы полагаете, что обратно добирались тоже лодкой? – осведомился инженер.

– Да, поэтому удалось так сэкономить время.

– Лодка шла под парусом?

Иноземцев закрыл глаза, голову опустил, попытался воскресить в воспоминаниях ту ночь, когда он очнулся, лежа на каюке, как вывалился за борт и едва не утонул. Одна из фигур работала не то веслом, не то шестом. Но паруса он не помнил. Не было паруса, понял он тотчас же, значит, каюк шел по течению.

– Нет, – глухим голосом проронил Иван Несторович, – не помню… Господа! Я действительно плохо запомнил путь, – воскликнул он, совсем запутавшись и отчаявшись отправиться на поиски тайника Ульяны. – Порой закрывал глаза, видел одно, открывал – уже другое, то вроде ехал верхом, то шел по пустыне один. Лёсс, такыры, предгорья, пески, вода – все для меня под палящим, безжалостным солнцем смешалось в цветной ералаш. Но хорошо помню пещеру и гору статуэток, подобных тем, что изображены в газетах. Также я веки вечные буду помнить это слово – «Барсакельмес». Если вам угодно, отправимся на этот остров, я готов помочь с поисками. Я уверен, что по дороге я все вспомню и смогу указать верный путь. Ежели вам неинтересны утерянные три тысячи золотых предметов Греко-Бактрийского царства, то прошу простить, что нарушил ваше мирное существование. Мое дело – поделиться увиденным. Но и я, господа, не абсолютный невежда в географии, уж по пути сюда прочел несколько брошюр геологических и археологических изыскателей. Было в них сказано, что плато Устюрт, что лежит меж Каспием и Аралом, местами имеет-таки карстовые формы рельефа. Вокруг Аральского моря встречаются поноры и карстовые воронки, такыры здесь весной заполняются водой и образуются обширные озера, которые быстро высыхают. Я попал на Барсакельмес в начале мая, и озеро, которое видел, могло оказаться временным. Карстовые пещеры же на этом плато редки, но они есть. И на острове могут быть. А от того, что у него такая слава дурная, исследований проводилось недостаточно, – как это бывает с подобными местами.

Глава XVI. Барсакельмесский мираж

И не ожидал доктор Иноземцев от себя, что таким убедительным окажется, но экспедицию к Аральску он все же вытребовал, взыграл в господах ученых приключенческий дух. Поляков сам указ о рекогносцировке острова Барсакельмес составил, в качестве предлога-основания так и написал, как есть, мол, такой-то да такой-то Иван Несторович Иноземцев, будучи в плену атамана Юлбарса, на сем острове разглядел многочисленный клад, состоящий из утерянных трех тысяч предметов древней сокровищницы храма Окса. Снарядил отряд, который состоял аккурат из приближенных начальнику железнодорожного управления. Главным в экспедиции назначил капитана Чечелева, с ним были казаки количеством в одиннадцать человек, два текинца из конной милиции, хорошо знавшие местность, следом шли инженеры Пузына и Бенцелевич, не отказался от поездки и геодезист Максимович, который обладал большими познаниями в геологии и изъявил охоту побывать на острове и собрать новые образцы тамошней почвы.

Погода к середине ноября была капризная – порой ночью ртутный столбик показывал минус десять, а в полдень – почти двадцать градусов тепла, дули неприятные, пыльные ветра. Двинулись верхом на крепких текинских лошадях, взяли лишь необходимое, геодезист с собой прихватил нивелир, к нему две рейки и мензулу с наклеенным на планшет листом добротной александрийской бумаги, чтобы нанести на карту истинные перепады высот острова.

Ученые все еще считали, что на нем они не найдут никаких пещер, но на таковые наткнуться еще можно было на возвышенности Карабур, которая могла попасться по пути Иноземцева. Иван Несторович внутренне возликовал. Геодезиста предстоящее путешествие весьма воодушевило, он тотчас стал, как и господа Пузына и Бенцелевич, вертеть карту Закаспия и так, и этак и даже выдвинул новую идею о сокровищах – де Иноземцев добрался не до Амударьи, следуя на запад, а до высыхающего озера Саракамыш, пересек его, ведь по ту сторону озера места тоже Барсакельмесом звались, а уж до возвышенностей рукой подать.

Решили перво-наперво идти этим путем. От Чарджуя до Саракамыша шесть сотен с небольшим верст насчитывалось. Сделали крюк к Уч-Аджи, хотя вдоль реки было и безопасней и не столь жарко, и, пополнив запасы пресной воды, консервов и прочего необходимого, двинулись через каракумы тем маршрутом, что вели Иноземцева басмачи Юлбарса.

Миновали калы, у которых Иноземцеву атаман рану на затылке прижигал, – высокие полуразвалившиеся песчаные сооружения, издали похожие на насыпи, вблизи – на крепости с маленькими узкими окошками. И не обратил внимания доктор, как их было вокруг много – прямо целые городища с крепостной стеной, ведь когда-то каракумы населяли персы, и среди песков цвели прекрасные оазисы.

«Ладно, – махнул Иван Несторович рукой, с сотрясением мозга не до созерцания местных пейзажей было. Не разглядел, ибо не мог достойно головой вертеть. – Спишем несовпадение картинок на сотрясение и лихорадку».

Отправились дальше. Шли не быстро. Почву сильно размыло от частых дождей, кругом образовалось множество природных водоемов. Доктор смотрел вокруг и продолжал молча уверять себя, что это в ноябре такие лужи вокруг, а к маю пустыня уже и цвести перестает, солнце выжигает песок, водоемы испаряются.

На четвертый день справа Иноземцев увидел очертания холмов. Но через два часа пути те, слава богу, исчезли и уже не появлялись. Возможно, что со стороны Бухары надвигалась облачность. Это подтвердилось ночным проливным дождем, холодным и противным, который к утру обернулся крупными хлопьями мокрого снега. Ученые, уже давно приспособившиеся к походным условиям, весело сносили все перепады непогоды.

– Ничего, – махнул рукой Пузына, – пообсохнем завтрашним днем. Опять будет не менее двадцати тепла.

Да и Иноземцев ни холода, ни неудобства не ощущал, все в мыслях стараясь сопоставить виденное ранее и наблюдаемое сейчас.

«Вон, оказывается, какой в пустыне свирепый ноябрь, – внутренне продолжал он себя убеждать, глядючи в потолок палатки, по коему нещадно колотили капли дождя, – не то что май». И сравнивать нечего. Тут природа такая, особенная, изменчивая. В Ташкенте ведь тоже, было дело, за окном в течение дня можно было смену всех сезонов наблюдать: и зиму, и лето, и осень, и весну увидеть. Утром снег выпадет, днем нестерпимый зной, к вечеру вдруг темные тучи пригонит ветер, разразится самая настоящая майская гроза, молниями и градом величиной с орех, а в часы заката распогодится, и солнце греет теплыми лучами, все равно что в марте. И не знали ташкентцы, как принадеться – то ли в шубу, то ли в летний плащ. Утром зубами дробь отбиваешь, в полдень изнываешь от зноя, сегодня плюс тридцать по Цельсию, завтра снег, а потом опять плюс тридцать. А тут пустыня! Вестимо, и не такие природные выкрутасы случаются.

Как и предсказывал Пузына, следующий день был ясным и чрезвычайно для ноября знойным, выпавший снег мгновенно растаял, исчез на глазах, будто его и не было вовсе. Часто сворачивали с нехоженых троп и направлялись к аулам. Лошадям почти нечего было есть, корма по пути никакого не встречалось, мерзлые кусты верблюжатника они жевали с большой неохотой. Да и передвигаться было трудно, почву размыло окончательно.

К десятому дню пути Иноземцев почувствовал себя виноватым. Он затеял напрасный поход, ландшафт кругом был совсем не тем, что он видел прежде, в мае. И увещевания подобные: «именно потому и «не тем», что май от ноября в пустыне имел некое отличие» – уже не спасали. Давно должен был почувствоваться в воздухе запах моря и соли, появиться растительность, ознаменовывавшая близость воды. И только надежда не умирала, что вот-вот заблестит на солнце полоска. Вот-вот и ступят кони к берегам, осокой поросшим.

Утром одиннадцатого дня Иноземцев облегченно вздохнул – появилась буйная растительность: круглые, похожие на шапки кустарники, копыта животных стали утопать в вязкой тягучей жиже.

– Не хочу вас расстраивать, господа, – промолвил с улыбкой бойкий геодезист, листая свои записи и зарисовки. – Но мы в самом центре Саракамышского озера. Поворачиваем назад, пока окончательно не увязли. Это лето было особенно жарким, оно превратило здешние места в болота.

Лицо Иноземцева вытянулось, и он горестно вздохнул, оглядываясь, – помнил на воде камыши, а здесь рос совершенно незнакомый ему бурьян. Да и к Карабуру не приблизились ни на версту, а прошло уже столько же времени, сколько Ивану Несторовичу потребовалось, чтобы дойти до пещеры, покинуть ее и подобраться к Чарджую.

Не раздумывая, повернули на северо-восток к Амударье и с большим облегчением пересекли ворота Нукуса к четырнадцатому дню, где остались на целые сутки, насладившись относительным комфортом гостиничных номеров в глинобитных так называемых отелях, которые содержали туземцы. Летом они были истинным раем, ибо хорошо сохраняли прохладу, но осенью хозяева еще не начинали топить, считая, верно, что за короткий осенний день сии сооружения набирали много солнечного света.

Иноземцев не знал сна. Сначала себя бранил, потом инженеров стал ругать мысленно. Вот зачем понадобилось этот крюк делать, зачем не верят словам доктора? Отправились бы сразу к морю сему, не морочили бы Иноземцеву голову, который в расчетах да топографических тонкостях точно в лабиринте Фавна заплутал.

Дальше путешествие продолжилось по Амударье, на речном пароходе купца Макеева «Константин», который, узнав, что ученые едут исследовать заколдованный остров, взялся доставить экспедицию к его берегам. Иноземцев сгорал от нетерпения, ему казалось, что несшееся по течению судно со скоростью шесть узлов ползет, как улитка. До того сердце стучало, до того скорее хотелось увидеть, хоть издали, манящий, таинственный Барсакельмес.

Остров был пуст и гладок, как жостовский поднос. Еще не причалили, но с палубы можно было наблюдать тонкую полоску земли без единого холма. Весь путь купец из хивинского акционерного общества, уже третий год занимающийся в Аральске рыбным промыслом, удивлялся, что экспедиция была организована с целью поиска пещер.

– Где ж там пещерам-то быть? – говорил промышленник. – Гляньте, блин блином.

Сердце Ивана Несторовича упало, а потом встрепенулось, когда тот случайно обронил, что, быть может, вовсе не пещеру следует искать, а глубокий колодец, ведущий в подземелье. А ведь и правда, колодцев – и засыпанных, и действующих – много было встречено по пути через пески. Помнил доктор, что открыл тогда глаза и видел наверху кусочек голубого неба. А гелиографы ведь освещать пещеру бы смогли только при наличии солнечных лучей. Возможно, не в пещеру попал Иноземцев, а в самое настоящее рукотворное подземелье, которое было спрятано под этим серо-желтым полотном песков и сухих такыров размером двадцать верст на шесть.

Потерявший было надежду доктор, но воодушевленный вновь, едва «Константин» причалил к берегу, тотчас приступил к поискам, начал обследовать пески южной части острова, которые спускались к северной, превращаясь в такыры и солончак. До самого захода солнца ходил, невзирая на густой туман и порывистый, колючий ветер. Ученые отговаривали до утра потерпеть, но тот даже слушать ничего не желал, вооружился ручным фонарем, сухой ветвью саксаула и ушел – простукивать землю, в надежде найти вход в подземелье.

После ночи без сна посидел мрачнее тучи у костра, чуть согрел руки и снова приступил к поискам. Ученые предложили разбить остров между собой на квадраты, доктор поначалу согласился, поблагодарив за участие, но, ничего не найдя на своей стороне, а двигался он от южного берега к северному, принялся простукивать вслед за своими товарищами, перепроверяя и их квадраты. Управились за три дня, как раз купец из «Хивы» обещал за ними вернуться к субботе. Но Иноземцев не смирился, продолжал по острову как заговоренный ходить, нет-нет да и возвращаясь к костру, согреться. Пароход уже показал в закатном небе свою пыхтящую белым паром трубу, протяжный свист донесся по влажному воздуху, словно сквозь вату, а Иноземцев все не появлялся у палаток. А когда, удрученный, явился и сел на походный складной стул, проронил:

– Поезжайте, господа, без меня, я здесь останусь.

– Да, бросьте, Иван Несторович, мы вас не оставим. Довольно искать, – мы весь остров вдоль и поперек истоптали, нет здесь ни пещеры, ни подвала.

– Еще добрая половина, – возразил тот, хмурясь.

– Да что ж вы нам не доверяете совсем? Уж даже Максимович с нивелированием закончил.

Доктор не ответил, только с силой зубы сжал, глядя в землю.

– Макеев близко. Не станем же его второй раз за нами просить сюда добираться. Солнце село. Нет охоты четвертую ночь в этом жутком, богом забытом месте провести.

– Поезжайте без меня, – упрямо повторил доктор.

И только когда на берег сошел купец и часть его команды, когда ученые, которым не удалось уговорить Иноземцева сесть на пароход, заявили, что останутся тоже и уже готовы были Макеева отпустить, в Иноземцеве проснулись совесть и здравый смысл. Как нехорошо выходило – склонил добрых, отзывчивых людей себе на помощь Ульянку искать, ничего им про нее не рассказал, прикрывался все это время сокровищами, которые оказались всего-навсего миражом, – он уже в середине пути это понял, по пейзажам незнакомым, по тому, как долго шли. А теперь еще и артачился, точно дите малое.

Благодаря речному судоходству, до Чарджуя добрались быстро и с комфортом. Инженеры, видя, как расстроился и приуныл доктор, не найдя заветный клад, предлагали, пока окончательно не наступила зима, двинуться пароходом вверх по Амударье к предгорьям Кугитангтау и посмотреть сталактитовые пещеры, но тот отказался.

Все, довольно с него пустынь и степей, не хватало еще и гор, уж помнил он чимганские скалы и пулатханово плато – страшное зрелище. Тем более был абсолютно уверен, что гор на его пути никаких не попадалось.

– Это холмы и предгорья, с величием Чимгана не сравнить, – уговаривал Бенцелевич. – А пещеры – целые лабиринты.

– Только, говорят, хищников там не счесть, – отозвался капитан Чечелев.

– Это вам месье Мук понарассказывал? – засмеялся Бенцелевич. – Пугать мастак он русских да туземцев.

До Чарджуя оставалось несколько часов хода, солнце посылало на палубу согревающие лучи, на небе ни облачка. Так и подмывало инженеров на новые приключения, и их нисколечко не расстроило, что столько дней по мерзлой пустыне прошли, а вернулись ни с чем. В поисках кладов разных такое сплошь и рядом случалось, бывало, искатели годы теряли на поиски, а тут – всего лишь увеселительная прогулка. Зато геодезическую съемку сделали, теперь остров на карте можно новой, свежей линией обозначить.

Бенцелевич был настроен решительно и собирался непременно и безотлагательно пещеру Кап-Кутан проведать, где уж наверняка что-нибудь да сыщется, давно он на нее заглядывался.

– Нет там никаких хищников. Все это ваш заклинатель змей сказки сочиняет, прохвост, как есть прохвост, – продолжил он.

– Вам, Иван Несторович, еще, наверное, неведомо, но повадился в Ахалтекинском уезде ходить один француз, – начал капитан. – На расписном фургоне.

– Да не француз он, а ирландец, – прервал его Пузына.

– Это вы, Вениамин Сергеич, с мистером Гедоном путаете.

– Ну, бог с ним, будь по-вашему. А что француз? – спросил тот. – Почему заклинатель змей?

– Потому что он все по пустыне шныряет и гадюк местных отлавливает, – отозвался Чечелев. – Видели, у него специальных приспособлений сколько? Палки разные, щипцы. Должен признать, он довольно ловко собирает яд. Видел, как нажмет на голову змеи двумя пальцами – и во флакончик. Говорит, что сам яд этот пьет по капле в день, оттого в свои сорок так молодо выглядит. Маленький, сухонький, всегда улыбка до ушей и голос звонкий. На вид ему не более двадцати. Завсегда во фраке ходит. Наверное, чтобы импозантней казаться, когда представления туземцам со своими питомцами показывает.

– Он этих питомцев в ящики с песком сажает и в Европу почтой отправляет, мол, там у него змеиная ферма, – добавил Бенцелевич со смехом. – Уже года полтора этим промышляет, всех каракумских пресмыкающихся за море отправил, наверное. Охотник он тоже недурной. Но обещался Юлбарсова тигра изловить – не поспел. Бахвал!

Хотели господа ученые Иноземцева отвлечь от горестных дум и мук совести, которыми он исходил от того, что неверным путем повел экспедицию, но тот опять словно в рот воды набрал, и приветливой улыбки на его лице не мелькнуло, в стороне стоял, в свои думы погруженный.

На самом деле Иван Несторович уже ни о чем не думал, за долгое время ощутив в голове полную пустоту. Да и в сердце тоже. Устал он страшно от бессонных напряженных ночей, что провел, беспрестанно вороша память и складывая и так, и эдак разбитые кусочки минувшего, устал подгонять свою лошадь, подгонять пароход, восходы и закаты, а потом и собственные ноги, когда те мерили шагами солончаки и пески голого и плоского острова. Сколько раз солнце на его глазах вставало и за его спиной садилось, заставляя сердце щемить от воспоминаний. Тот первый рассвет в пустыне глубоко врезался ему в память. Теперь уже все, теперь придется смириться и признать правоту диагноза Дункана.

Добрались до Чарджуя. Иноземцев стойко снес ворчание Полякова, в котором было больше сожаления, чем негодования. Бенцелевичу удалось того успокоить, обещал поиски продолжить во всевозможных направлениях, где, вероятно, бывал Иноземцев с Юлбарсом, клялся, что непременно разгадает этот ребус, перво-наперво отправившись в предгорья Кугитангтау. Доктор не стал отговаривать инженера, пусть ищет, уже и неважно, найдет ли что, благо Окс и сокровища храма существовали на самом деле. Видно, и они привиделись Иноземцеву отголосками из прочитанных газет.

Поляков смягчился и отпустил Иноземцева, не держа на него обиды.

Тот едва от Евгении Петровны забрав Давида, – а оставлял Иноземцев паренька на попечение супруги благодушного начальника управы, которая была весьма удивлена смышлености и довольно чистому произношению русского маленького текинца и даже успела к нему привязаться, – ни минуты не задерживаясь по пути, отправился сразу на вокзал.

Пассажирский поезд уже стоял с четверть часа, перрон был полон людей: сарты, текинцы грузили отведенные для них вагоны цветными тюками, создавая вокруг себя невероятную сутолоку и шум, здесь же и офицеры расхаживали, сменившие белые кители на теплые сюртуки царского цвета, дамы в плотных пальто, шляпках и с непременными зонтиками спешили занять открытые вагончики, чтобы наслаждаться просторами, а если надоест или вдруг пойдет дождь, можно было вернуться в купе или вагон-ресторан, который тоже здесь имелся. Чарджуйская железнодорожная станция оказалась довольно оживленной. Если бы тогда Иван Несторович поспел до нее добраться, всего ведь сотня верст была, то, поди, не приключилось бы с ним беды. Ведь здесь кончались пески, люди жались к воде, окружая себя цивилизацией и цивилизацию сию по силам укрепляя, уж один деревянный мост через Амударью и тот охранялся едва ли не целой ротой солдат.

– Все, – вздохнул Иван Несторович, усевшись на мягкий диван в купе и снимая фуражку. – Бежим, Давид, бежим отсюда поскорее.

Мальчик, подражая своему благодетелю, что делал часто, да что уж говорить – почти всегда, тоже снял фуражку и положил ее на свои колени.

– А пошему бешим? – тотчас спросил он. – Догонялка играть будем? От кого догонять?

– Места здешние не для слабых психикой людей, – ответил Иноземцев со вздохом, верный своей привычке всегда на «пошему» отвечать. Сначала он научил мальчишку, если, что того интересует, задавать вопрос и внимательно слушать объяснения. Потом пожалел, что принял на себя такую непосильную ношу, ибо за день с тех пор ему приходилось слышать сотни, тысячи вопросов – каждое слово и действие своего благодетеля Давид сопровождал целой лавиной «пошему». В конце концов, доктор свыкся, заставив себя взвешенно отвечать на каждый. И ныне это у него выходило уже почти машинально, причем говорил Иноземцев всегда как есть, не юлил, не впадал в длительные витиеватые отступления, как любили поступать всяческие воспитатели и гимназистские учителя. Детский мозг, как большая резиновая камера, которая заполняется увиденным, услышанным, прочувствованным. Хорошо бы ежели все эти данные попадали в неизменном виде, так порядку в голове будет больше.

– А што такой психиха, ата-джан? – тотчас подхватил мальчишка.

– Такая пси-хи-ка, – поправил его Иноземцев и вздохнул. – Психика… это, своего рода, Давидка, неведомый пока науке аппарат, который в себе всякое живое существо носит, он есть генератор всей его жизни.

– Как машина из доска и велосипед?

– Да, верно, как машина. Но часто энергии в аппарате этом вырабатывается слишком много, она будоражит клетки крови, заставляя ее закипать, а те, в свою очередь, подталкивают клетки мозга. Тогда машина ломается. Как всякая машина…

– Закипать? Как тот серый вонючий водичка на колба? – от умственного сосредоточения сведя брови на переносице, спросил Давид.

Иноземцев улыбнулся уголком рта и поднял газету.

– В колбе, Давид. «В» – значит внутри чего-либо. «На» – поверх чего-либо. Что-то поезд не трогается, – пробурчал он, взглянув в окно.

– И много дым идет? – продолжал наступать паренек.

– О-о, много, очень много. Но это больше с тем случается, кто чрезвычайно любопытен, – назидательно пригрозил пальцем Иноземцев, – и слишком много о колбах думает. Много думать – вредно.

Тут Давид слегка ткнул газету пальцем, за которой наивно доктор пытался спрятаться.

– Как вредно, ата-джан? Ты говориль, думай, голова, думай, голова! Я ошень много думает про колба. Колба ошень курасивий. И большой есть, и маленький. Пошему вредно? А глина лепить колба тоже вредно? Я хочу их глина лепить, когда два рука будет.

И поспешно достал блокнот, которых Иноземцев ему ежедневно по штуке выдавал, поскольку изводил Давид их быстро с тех самых пор, как дочери Зубова краски подарили и научили в руке держать грифель. На каждом листе коряво, но по-своему аккуратно и даже с соблюдением пропорций были изображены все предметы, что стояли на лабораторном столе в бывшей квартире Ивана Несторовича. И горелка, и колбы, и мензурки, и даже велосипед с генератором. Эх, жалко бросать динамо-машину, доработать бы, но материала было мало в Туркестане для любителей механики и электричества.

– Хм, да ты художник, – задумчиво проронил Иноземцев, листая рисунки один за другим. – Какая память о моей ташкентской квартире останется… Тебе не блокноты выдавать надобно, а альбомы.

– Да! – просиял мальчишка. – Большой альбомы.

– Большой альбом, – опять поправил Иноземцев и, расширив воротничок, проронил тревожно: – Отчего поезд задерживают?

Тут заглянул проводник, поклонившись, спросил билеты, а заодно и на вопрос доктора ответил:

– Сейчас тронемся, ваше высокоблагородие. Ждут-с одного отставшего пассажира, француза. Он на своем фургоне в Красноводск змей возит. Фургон сей в товарный вагон затолкать должны, видели небось последним прицеплен? Так это для него. Должон был сесть у Байрам-Али, опоздал, отправил вперед себя текинца, чтоб тот домчал и задержал состав. Говорят, он-таки тигра пристрелил, тоже в Красноводск везет вместе со своими ящиками. Туранского! Таких совсем не осталось.

Иноземцев поморщился и отвернулся к окну. Поскорее, поскорее бы в Европу, в Петербург. Устал, нет мочи, пески, тигры, солнце. Надоело!

Эпилог

Ульяна Владимировна Бюлов сидела верхом на козлах повозки, крытой разноцветной брезентовой тканью, погоняя рыжим текинским жеребцом, в цилиндре набекрень – сколько ни выбирала себе головной убор, все велики были, во фраке прежде черном, но сейчас перепачканном пылью. С лица ее не сходила довольная усмешка. Хотела, конечно, до Иноземцева в поезд попасть, но на Юлбарса все никак хлороформ не действовал, все брыкался и лапами норовил ударить. Чуял небось, что ему предстоит немалый путь. Потому и припоздали.

Эх, не получалось все у Ульяны пристроить своего питомца. В горах отпустить ну никак нельзя, погибнет – не приучен туранский тигр по скалам прыгать: сорвется, разобьется. На Амударье его в два счета пристрелят, там уже последние шесть особей отстреляли в прошлом месяце. На князя надежда была, но с ним так знакомство и не удалось свести из-за проклятого психиатра, который едва ли не под дверью спальни Николая Константиновича почивать укладывался, такой дотошный, ужас. Десяток попыток Ульяны попасть в его дом незамеченной провалились, и ей несолоно хлебавши приходилось уходить. Даже когда психиатра в госпиталь положили, и то не вышло поговорить с князем, опоздала Ульяна – заковали того в наручники и куда-то увезли, ночью, молча, не объяснив ему ни слова. Бедному князю оставалось только покорно следовать за своими тюремщиками. А Ульяна сидела на ветвях раскидистого дуба в его саду и ничего поделать не могла, чтобы хоть как-то воспрепятствовать произволу. Опять государю на него кто-то кляузу донес.

Вот уж какой бедовый, а еще вроде как принц. Может, не понравилось начальству, что он за тигром в горы в поход отправился? Хоть и был тот удачным.

Тогда атаман ведь купился, как дитя, давно ходил за Ульяной и просил, мол, научи тоже так с тигром, чтобы он слушался, все хотел власти над Юлбарсом, а она ему говорит в шутку: надо халатами обменяться и тогда тигр, чуя запах своего хозяина, станет как шелк. Глупый атаман поверил, заставил Ульяну снять с себя всю свою одежду. Ульяна рассердилась, но одежду отдала, а ночью украдкой порох разбойникам подмочила и с тигром в горы ушла. Обошла Большой Чимган кругом, встречным чабанам про атамана и поведала – пусть неповадно станет негодяю. Потом преспокойно сошла вниз, тигра – на пустошь, к Чирчику отпустила, сама в Ташкент махнула.

Иноземцеву она про Чимган рассказала, когда уже воротилась, когда дело было сделано. Пыталась мягко прозондировать доктора, прежде понять – одобрит ли он такой поступок. Да тот опять волнениями стал исходить, пришлось плюнуть, исчезнуть. Плохо ему становилось от ее идей. Решила – все, пока солдаты ее бандитов не истребят, пока тигру хозяина не найдет, не станет тревожить доктора.

Банду успешно разгромили, но тигра не обнаружили, выставили тогда, негодяи, вместо живого легендарного Юлбарса тигриную шкуру. Что отчасти было правдой – Ульяна этим маневром тоже пользовалась: тигриную шкуру на плечи накидывала, в потемках и суматохе полосатого пятна для всеобщего страха было достаточно, особенно в городах, куда зверя заводить опасно. Потом в окрестностях Ташкента устроили настоящую охоту на тигра, о которой никто из жителей ведать не ведал, все тайно сделали. Пришлось спешно бежать обратно в Ахалтекинскую степь. А про особую договоренность, что градоначальник имел с теми, кто в гостях у Захо был, Ульяна узнала слишком поздно, когда Иноземцев сражался с умалишенным Дунканом.

Зато как удачно получилось отомстить всем, кто Ивана Несторовича дурачком выставить пытался. Он ведь за себя постоять совсем не умеет. Прибыла как раз Ульяна обратно в Ташкент, чтобы ко князеву дворцу подобраться, да ему о Юлбарсе бесхозном слово молвить, а тут на те – Иноземцева в который раз крайним во всей истории сделали. Думала: «Эх, закачу ташкентцам цыганочку с выходом, чтоб знали, как доктора ее обижать». Но только не успела.

Да. Вовсе не Ульяна была причиной такой чудесной, яркой и незабываемой мести, а сама Природа. Природа заставила Дункана в полной мере ощутить, каково это – носить бремя безумца, приятны ли смирительные одежды.

А точнее, Юлбарс сему поспособствовал.

Дело в том, что тигры, ну или твари, живущие в их шерсти, являются переносчиками какой-то странной лихорадки, которая, судя по тому, какой Иноземцев удивленный ходил, еще учеными не открыта. Лихорадка эта сопровождается сильной ломотой в теле, горячкой, сыпью с болезненными шишками, но проходит через пять дней, у того, кто похилее здоровьем, – через семь. Ульяна сама ее перенесла, когда только Юлбарса тигренком нашла, а потом и вся ее разудалая банда, друг за другом переболели, один даже помер, что случилось на глазах у Иноземцева. Иван Несторович некстати очнулся и машинально к телу бросился, врач в нем вместе с ним, видать, тоже проснулся. Насилу Ульяна его остановила, пришлось больно дернуть за плечо, чтобы тот сознание потерял, руки не марал, не заразился неприятной болезнью, и без того одной ногой в могиле пребывал.

А не заболел он, как и все гости Захо, потому что питал безумную страсть к чистым рубашкам и формалину, который едва ли по ведру в день на себя расходовал. Ульяна над его страстью потешалась, а вышло, что это его и уберегло и от эпидемии холеры, и от неведомой лихорадки.

Что до Барсакельмеса… Ну понравилось ей это словечко, живенькое такое, таинственное, загадочное, на всех ужас навевающее. И перевод какой? Пойдешь и не вернешься! Прямо надпись на афише, ни дать ни взять. А он бросился этот остров искать. Ну соврала маленько, не на Барсакельмес отвела, а в пещеру близ Кап-Кутана, какая, собственно, разница. Кап-Кутан – не столь таинственно звучит.

Тогда ведь до Амударьи добрались, на ялик краденое сложили, и назад надо было, иначе помер бы Иван Несторович, совсем в себя не приходил, бредил про пещеру Али-Бабы и сокровища. Кто ж знал, что после этого он так в свои собственные сны поверит, что отправится проверять их правдивость. Словам волшебной пери поверил по старой привычке. Зато если бы сдать опять задумал, то уж точно сие это у него не вышло. Вот бы удивились вновь ищейки, прискакав на остров и не найдя там ни единой пещеры, не то что сокровищ.

Ничего, Иван Несторович еще спасибо скажет, ведь ящиками с песком и ядовитыми гадюками удалось переправить во Францию уже почти все золотые безделки, которые Ульяна на самом деле нашла на дне озера своего тайника. Все это она отправляла почтой по адресу – «Французская Ривьера, предместье Марселя», в небольшой домишко, который Натали Жановна в приданое дядюшке отписала. После смерти супруга певица туда и намеревалась сбежать, если б не арестовали. А домик хороший, вот и пригодился.

Змеи в ящиках сначала были гарантом того, что дорогой в песке никто копаться не вздумает, потом благополучно дохли, а золото оставалось ждать.

Пру-у-у! Вот наконец-то и станция; поезд стоит, слава богу, дождались, вагон товарный успели прицепить. Сейчас господа пассажиры насмотрятся на спящего тигра с перевязанными толстой веревкой лапами, и поедем.

Пассажиры, предусмотрительно оповещенные словоохотливым проводником, уже повысыпали из вагонов и окружили разноцветный фургон Ульяны. Она слезла с козел, сняла цилиндр, сделала два театральных взмаха, воскликнула свое любимое: «Алле-ап!» и приоткрыла брезент. Внутри фургона был целый зоопарк. Тут и болонки ютились с белой шерсткой и алыми ошейниками, и клетка с кроликами стояла, в углу с колпачком на голове спал ястреб-тювик, а прямо на грубо склоченных ящиках со змеями лежал тигр. Он глубоко дышал, грозно вверх-вниз вздымалась его сильная грудная клетка. Ульяна бесстрашно похлопала его по полосатому боку, толпа дружно ахнула.

Все пришли поглядеть, а Иноземцева не было.

Но тот наконец все же вышел из вагона, насилу поспевая за своим маленьким туземным приемышем – мальчик едва не тащил доктора за руку. Недовольный, серьезный-то какой в своем длинном, военном сюртуке, аж зубы свел, брови нахмурил от важности. Чопорно к фургону подошел, взглянул сначала на тигра, скривился, потом поднял глаза, скользнул коротким отсутствующим взглядом по лицу Ульяны. Та успела чуть приподнять свой цилиндр, продолжая ожидающе улыбаться, склонила коротко стриженую голову в поклоне, но он не узнал ее и отвернулся. Крепко сжал руку ребенка и повел было его обратно, однако, сделав два шага, вдруг остановился. Стал как вкопанный.

«Узнал, узнал!» – внутренне возликовала Ульяна, глядя, как доктор медленно наконец развернулся, обратив к ней лицо с расширившимися от изумления глазами.

Сноски

1

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Секрет индийского медиума» (Издательство «Эксмо»).

2

Читайте об этом в романах Ю. Нелидовой «Дело о Бюловском звере», «Тайна железной дамы» и «Секрет индийского медиума» (Издательство «Эксмо»).

3

Пери – добрый дух в образе прекрасной крылатой женщины (перс.).

4

Дивы – чудовища (перс.)

5

Симург – волшебная птица (перс.)

6

Нет, нельзя. (Здесь и далее перевод с узбекского.)

7

Ты бестолочь! Ишак! Зачем? Я же сказал, не трогать пассажира.

8

Извините, пожалуйста.

9

Юлбарс, нет! Нет! Нельзя! Прочь!

10

Трус… Духу не хватает? Какой ты доктор? Ты не доктор!

11

Не хочешь, тогда я сам.

12

Горе мое, Юлбарс! Уйди! Это не еда!

13

Лечи его!

14

Эй, смотри! Он упал в воду.

15

Поднимай!

16

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Секрет индийского медиума» (Издательство «Эксмо»).

17

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Секрет индийского медиума» (Издательство «Эксмо»).

18

Герои персидского этноса.

19

Древнее название Ташкента.

20

Перевод автора.

21

Очень маленький, очень страшный.

22

Пожалуйста, извините, благодетель, святой.

23

Назад, вон!

24

Я – Юлбарс, я…

25

Нет, не знаю.

Content

Юлия Нелидова
Дело о сорока разбойниках

Глава I. Призраки пустыни

Глава II. Иноземцев и сорок разбойников

Глава III. Обещание

Глава IV. Призрак Элен Бюлов

Глава V. Холерный бунт

Глава VI. Как Иноземцев становится дервишем, или Семь ночей среди мертвых

Глава VII. Генератор случайных изобретений

Глава VIII. В гостях у господина Захо

Глава IX. Хозяин Юлбарса открывает свое инкогнито

Глава X. Фигаро там, Фигаро тут

Глава XI. Как загнать джинна в бутылку?

Глава XII. Смерть Юлбарса

Глава XIII. Жертва воображения

Глава XIV. Черный человек

Глава XV. К Аральскому морю

Глава XVI. Барсакельмесский мираж

Эпилог

Сноски