Ник Перумов

Череп на рукаве

– Дерьмо ты, оказывается, – повторила Далька. Я ничего не ответил. За дюнами солнце медленно опускалось к горизонту, море потемнело, вдали, за линией рифов, уже заблестели огоньки китовых вожаков. Сегодня их ночь, мерцанием они приманивают самок, зовут предаться любви…

– Меня аж передёргивает, как подумаю, что… что с тобой спала, – услыхал я. Холоду в Далькином голосе хватило бы на плавучий рыбозавод средних размеров. – Жополиз имперский. Срань помоечная. Как тебя отец из дома-то не выгнал…

Отец-то как раз и выгнал, но Далька об этом пока ещё не знала.

Зашуршал песок, и я невольно напрягся – Далька отличалась темпераментом, чего доброго, пнёт в висок, с неё станется.

Взвизгнула яростно вздёрнутая «молния». Далька лихорадочно одевалась, бормоча вполголоса такие слова, что её мама, наша, между прочим, учительница русского и литературы, точно упала бы в обморок.

– Предатель, – припечатала она напоследок.

Я молчал. Не поворачивал головы, смотрел на море.

Далеко-далеко, на самом пределе доступного взору, громадный кит выметнул из воды стотридцатитонное тело, развернул светящиеся плавники, описал плавную дугу, плюхнулся обратно, подняв облако пылающих искр. Красиво, чёрт побери. Когда ещё доведётся такое увидеть?

За спиной в отдалении взвыли турбины Далькиного вертолёта. Казалось, даже машина сыплет в мой адрес отборными ругательствами.

Пусть. Теперь уже всё равно ничего не изменишь. Бумаги поданы и подписаны, аванс получен. И даже одежда, небрежно брошенная рядом прямо на песке, – не обычные разноцветные шорты с футболкой. Пятнистый комбинезон имперского десанта. С серебристым черепом на фоне чёрного щита, красующимся на левом рукаве.

Отступать некуда, позади Москва. Хотя, конечно, с потерей Москвы не потеряна Россия, как сказал когда-то светлейший князь Смоленский Михаил Илларионович Кутузов…

Киты в море резвились всё вольней, тёмные волны почти что пылали, освещённые их телами. Ночь любви…

Интересно, а на что рассчитывал я, когда звал Дальку на наш остров? Повалять девчонку на песке – так сказать, на прощание? Неужто я думал, что она меня поймёт? Что скажет – молодец, так и надо было?

Нет, конечно. Никогда бы Далька такого не сказала. Далька, давний член «интербригады „Бандера Росса“. Ну да, той самой, знаменитой, чьей главой была небезызвестная террористка Дариана Дарк, которую когда-то ловили чуть ли не все имперские силы безопасности…

Так что мне совершенно нечего надеяться на Далькино прощение или хотя бы понимание. В её глазах – и не только в её – ныне, присно и во веки веков я – гнусный предатель, имперский… гм, блюдолиз. Конечно, отцу никто не дерзнёт бросить такого в лицо. Дуэли не миновать, а с отцом до сих пор на рапирах никто не сравнится. Кумушки, конечно, не упустят случая пошипеть, но…

Солнце коснулось моря нижним краем диска, алые сполохи ползли вдоль вовеки недоступной черты, за которой, как я верил мальчишкой, у Солнца есть настоящий дом и жена, ждущая его каждый день с многотрудной работы.

Однако пора. Далька улетела. Теперь тут только и осталось, что наблюдать издалека за китовыми любовными играми, коль скоро уж со своими ничего не получилось.

Пора, пора. Нечего рассиживаться. Мои пальцы скользнули к шее, к висевшей рядом с нательным крестом наглухо зашитой крошечной кожаной ладанке. В ней нащупался ключ. Это то, с чем я не расстанусь никогда и ни за что. Таких вещей у меня несколько. То, что связывает меня с настоящей жизнью.

Я встал, подобрал комбинезон и ботинки. Ничего не скажешь, ботинки отличные. Вроде как ничего не весят, а в драке зафигачишь – так мало не покажется. И не жмут нигде, и нога в них никогда не потеет, и не промокают они, и в огне не горят, и по любой кислоте идти в них можно. Славные ботинки. Немцы делают, на Новой Баварии, а уж в чём, в чём, а в солдатской снаряге швабы толк знают.

Мой вертолёт стоял, странно окривев и завалившись на левый бок. Я вгляделся и присвистнул. Шина прорезана – не иначе Далька постаралась. На прощание, так сказать. Ну ничего, шина – не главная турбина, дотянем и сядем…

Завтра, с зарёй, мне полагалось быть на сборном пункте. Машину оставлю в столице, кто-нибудь, отец или братья, пригонит её обратно. Мне вертолёт больше не понадобится. Как и ничто другое с гражданки. Пройдёт совсем немного времени, и эта жизнь покажется мне раем. На меня станет орать идиот фельдфебель, заставляя драить нужники зубной щёткой, или отрабатывать ружейные приёмы в три часа ночи, или полировать парадные сапоги до абсолютного блеска, проверяя люминометром их отражающую способность; болван лейтенант, желая выслужиться, на маневрах погонит нас в полное змей и прочих гадов болото, да притом ещё подставит под огонь собственной артиллерии (как всем известно, на учениях в Империи используют настоящие снаряды и патроны – кому не повезло, тому не повезло. Родные получат компенсацию). Я буду задыхаться в дурно пригнанном противогазе, блевать от тряски в железном брюхе десантного транспорта, высаживаться в охваченных мятежом городах, чтобы пройти их из конца в конец, оставляя за собой только трупы и пожары – для вящей острастки.

Я буду носить на рукаве эмблему Третьей Десантной дивизии «Totenkopf», «Мёртвая голова». Когда-то давно она именовалась 3-й танковой дивизией СС и стала недобро знаменитой именно под этой самой эмблемой: серебряный череп на чёрном геральдическом щите. И ещё – «Gott mit uns» на бляхе парадного ремня.

«Мёртвая голова» печально прославилась не только на полях сражений. Её создали в октябре 1939 года из четырёх существовавших охранных полков, что «действовали» в местах, названия которых не требовали и никогда не потребуют ни переводов, ни пояснений: полк «Oberbayern» – Дахау, «Brandenburg» – Бухенвальд, «Thuringen» – Сашенхаузен, «Ostmark» – Маутхаузен, к которым прибавился пятый полк: «Dietrich Eckhardt». Дивизию возглавил Теодор Эйке, инспектор концентрационных лагерей и охранных частей СС. Формировали её в Дахау, предварительно «очищенном» от заключённых. Боевое крещение она приняла во Франции: 16 мая 1940 года дивизию перебросили из армейского резерва для поддержки 15-го танкового корпуса генерала Гота. 21 мая под Камбрэ «Мёртвая голова» едва не стала мёртвой на самом деле – фланги «Totenkopf» и 7-й танковой дивизии оказались смяты ста тридцатью контратакующими английскими и французскими танками. Прежде чем тяжёлая артиллерия и пикирующие бомбардировщики отразили этот отчаянный натиск, многие солдаты «Мёртвой головы» бежали в панике.

…Потом они отыграются на пленных. На солдатах Королевского Норфолкского полка, захваченных после ожесточённого боя. Потеряв в том столкновении семнадцать человек убитыми, эсэсовцы осатанели. Около ста англичан, попавших в плен, были расстреляны из пулемётов по команде оберштурмфюрера СС Фрица Кнохлейна, за что тот и был в своё время повешен англичанами уже после войны.

А потом…

Потом они маршировали по Прибалтике. Я никогда не бывал на Земле, но историю тех дней проштудировал вплоть до номеров полков. 2 июля в Латвии передовой батальон «Мёртвой головы» столкнулся с частями русской 42-й стрелковой дивизии. Потеряв 10 человек убитыми и больше ста ранеными, «мёртвоглавцы» отступили. И потом они сражались без всякой славы. Зимой 1942 года «Мёртвая голова» вместе с ещё пятью дивизиями попала в окружение под городом, название звучит для меня почти как музыка: Демянск. Из потерянных за время «похода на восток» двенадцати с половиной тысяч человек половина полегла под Демянском.

Потом, потом, потом… будет Курск, будет ещё много всего, будет Будапешт, будет Вена, где «Totenkopf» и закончит свой бесславный путь.

…Много, много позже, когда забубённые эти имена вновь замелькают в официальных документах, Новая Империя предпримет попытку отмыть чёрного кобеля. Будет отброшено многое. Например, две зловещие руны SS в названии. Принятые в CC знаменитые обер-, штурмбанн– и прочие «фюреры». Их заменили обычные армейские звания.

Я выучил это и ещё многое другое наизусть. Империя, Кайзеррейх, пока ещё не успела особенно основательно почистить частные книжные собрания. А мои отец, дед и прадед – все собирали исторические труды. Во всех доступных им формах.

Я выучил это потому, что в дивизии, созданной изначально из лагерных вертухаев, нам, само собой, будут талдычить совсем другое.

И всё-таки я иду туда…

Так надо. На этих «мёртвых головах», «лейбштандартах», «викингах», «дас райхах» и прочей нечисти стоит Империя, которой я отныне служу. А Далька… что ж Далька. Каждый выбирает, всякий день, всякий миг. Она тоже выбрала.

Её интербригады – это, конечно, романтично и здорово, и красная лента вокруг головы очень шла Дальке, но я не сомневался – стоит интербригадовцам учинить что-нибудь этакое, их повяжут сразу и не посмотрят, что организация «Памяти интернациональных бригад» легальна, разрешена, действует с ведома властей как планеты, так и имперской администрации, выпускает две газеты – по старой традиции бумажную, мемориальную, и основную, сетевую.

Да, многими интербригадами – как, например, Далькиной Шестой – руководили люди, которых трудно было заподозрить в симпатиях к Империи. Взять ту же Дариану Дарк. Родом со всё ещё «независимой» планеты, где обосновались «новые пуритане». В своё время повоевала с имперцами на Каледонии, принимала участие в Босвортском и Жлобинском мятежах, но потом «отошла от активного вооружённого противодействия», подписала «личный мир» с Империей и занялась «моральной борьбой». В частности, возглавляла эту самую Шестую интербригаду, штаб-квартира – на Иволге, главной планете нашего Восьмого сектора.

Далька долго пыталась зазвать меня на их сходки. Я под всякими благовидными предлогами уклонялся, пока Далька не начала злиться. Но мне там показываться было никак нельзя. С такой анкетой не то что в десант, в стройбат имперский не попадёшь.

Двигатели я запускал с некоей опаской. Если разгневанная Далька успела походя шину пропороть, так могла и булыжник в турбозаборник метнуть.

Тем не менее всё прошло благополучно. Я поднял машину в воздух, сделал прощальный круг над островком, над лагуной, над резвящейся и выпускающей разноцветные светящиеся фонтаны китовой вольницей и взял курс на Новый Севастополь.

* * *

В город я прилетел, когда уже совсем стемнело. Вода в Северной бухте мягко светилась голубоватым, верный признак, что в гавань опять зашёл косяк радужной морской форели. С земным прародителем у неё общим осталось разве что только название. Мигали огоньки на мачтах, алые, золотистые, изумрудные, плясали ослепительные миражи над весёлым кварталом, солидно и ровно горели вывески больших универсальных магазинов. Чуть восточнее, в районе батареи номер тридцать, которую имперцы отчего-то называли «форт Максим Горький» (и чего они в нём нашли? тоска смертная, я его читать даже под угрозой «пары» не мог), вовсю полыхал фейерверк – наверное, у кого-то свадьба или день рождения. Я подумал, что в своё время мечтал устроить такой вот фейерверк для Дальки… и сцепил зубы. Ни к чему сейчас вспоминать всё это.

В вертолёте я переоделся. Замасленный комбинезон, старые сандалии – разгуливать в имперском камуфляже по ночному Севастополю небезопасно, несмотря на все усилия коменданта и патрулей.

Машину я посадил на общественной площадке. Отец держал для нас ангар, но сейчас я и помыслить не мог посмотреть в глаза техников. Дражен не то что руки не подаст, а точно попытается голову оторвать. Сергей, Зденек, Мирчо – туда же. Лучше там даже и не возникать.

Вертолёт застыл, накренившись. Придётся всю колёсную пару менять. Барабан я точно изуродовал.

Пожилой механик с тремя золотыми шевронами – тридцать лет беспорочной службы – угрюмо принял от меня ключи, дал расписаться в ведомости. На меня он почему-то старался не смотреть. Неужели тоже знает?..

Торопливо расплатившись, я поспешил убраться восвояси.

У меня оставалась одна ночь. Последняя ночь свободы. Можно было направиться в весёлый квартал, отвести душу в виртуалке, или же, махнув рукой на порядочность, по обычаю всех уходящих на войну (а какая-нибудь война у нас всегда сыщется) забыться в оплаченных женских объятиях.

Размышляя так, я добрёл до стоянки такси. Бежевых машин с шашечками – в силу давней-предавней традиции – было мало, народ на Новом Крыму в большинстве своём добропорядочный и основательный, спешки с суетой не любящий и вовсе не расположенный куда-то там тащиться на ночь глядя. Чтобы дела делать, как известно, день есть.

– Куда поедем, приятель? – окликнул меня шофёр.

Я помотал головой и ускорил шаги. Мне некуда ехать в этом городе. Ни в пивные, ни в бары, ни в бордели, ни в виртуалку. И потому я сейчас, таща за собой тюк с имперской формой, быстро, не теряя ни минуты, скорым спортивным шагом двинусь на вербовочный пункт. Ни к чему эти последние часы свободы. Не «они» говорят мне, когда прийти. Я сам выбираю своё время.

…От аэроплощадок до сборного пункта было почти три часа ходьбы, но я даже не заметил расстояния. Признаться, я тогда вообще мало что замечал вокруг себя. Видел только лица. Мама, отец, дед, бабушка… Далька… братья, сестры… Я был старшим, неделимый майорат перешёл бы после отца ко мне – теперь им распоряжаться станет Георгий, второй по старшинству после меня. Наверное, это правильно. Брат всегда любил заниматься «делами», то есть хозяйством на морских плантациях и рыбозаводах. Нетто– и брутто-тонны для него звучали как музыка, а повышение на один процент выживаемости молоди деликатесных донных ползунов приводило в прямо-таки оргиастический восторг. Так что отец, конечно, был прав. Семье так будет лучше. Намного лучше.

…Я вспоминал. Наверное, это неизбежно – вспоминать, когда твоя жизнь меняется резко и, пожалуй, необратимо.

Семья собралась вся – включая самых младших. Едва войдя, я столкнулся взглядами с младшей сестрёнкой, Танюшкой, чудным голубоглазым и блондинистым созданием одиннадцати лет от роду. Глаза смотрели недоумённо и испуганно. Она не понимала, что тут творится, почему её оторвали от игр с подружками и заставили сидеть на странном, внезапно случившемся семейном обеде, который не обещал ничего весёлого.

Отец сидел во главе стола. Раздражённо крутил в руках вилку, не глядя на меня. На другом конце застыла мама – словно статуэтка из слоновой кости. Со спины маму до сих пор принимали за девушку – несмотря на то что у меня насчитывалось в общей сложности девять братьев и сестёр. Я был десятым или, точнее говоря, первым. Поскольку был старшим.

Георгий, второй брат. Всегда был правой рукой отца в «делах». Смотрит вниз, на меня глаза не поднимает.

Лена, третья сестра. Тоже правая рука, но на сей раз – мамина. Вечно возилась с малышами, и её никогда не требовалось ни заставлять, ни понукать – живых детишек она предпочитала куклам. Губы у неё подрагивают, вот-вот заплачет.

Света. Посверкивают старомодные круглые очки в архаичной металлической оправе. Пальцы судорожно мнут кружевные манжеты чёрного строгого платья – сестру явно выдернули с какого-то собрания.

Ларион. Ну, он ещё мальчишка. Хотя взгляд уже как у настоящего волчонка.

Остальные – мелкота. Александр, Людмила, Виктор и младшая Танюшка. Они ещё школьники.

Я вошёл последним. Полученная утром записка гласила, что семья собирается в пять, и я не опоздал – но, похоже, остальные успели раньше. Может, их и созывали пораньше?..

Никто не взглянул на меня. Даже отец.

Он заговорил, по-прежнему упорно не отрывая глаз от скатерти, словно надеялся разглядеть там невесть что.

– Я взял на себя труд проинформировать остальных о твоём решении.

Я попытался как можно более независимо пожать плечами.

– Может, с этим стоило бы подождать, отец?

Я хотел, чтобы мой голос звучал твёрдо и уверенно, но, увы, не получилось. С моим отцом, когда он в гневе, так запросто не поговоришь.

– Нет, – на сей раз отец поднял глаза. Глаза у него казались белыми от бешенства. – Нечего ждать и тянуть. Ты опозорил всю семью. Всех нас. Говорю это не для тебя – тебе уже ничего не поможет и тебя ничем не исправишь. Говорю для остальных, надеясь, что смогу прибавить им хоть немного ума и понимания.

– Что это за спектакль, отец? – Я слегка возвысил голос. – Даже если тебе не нравится моё решение…

– Твоё решение?! – взревел он. – Предательство – это твоё решение?! Идти на службу к этим… этим… – отец потряс кулаком, не находя, наверное, слов.

– Мы граждане Империи, отец. Новый Крым подписал договор. Ты забыл, что там и твоя подпись?..

– Неужели ты думаешь, что мы хоть на минуту смиримся?! Если бы мы тогда его не подписали, на месте Севастополя осталась бы радиоактивная пустыня. И ни тебя, ни твоих братьев и сестёр – никого не осталось бы в живых!

Я не нашёл ничего лучшего, как пожать плечами. Поймал краем глаза взгляд Танюшки – голубые глаза стали похожи на озёра от застывших в них слёз.

Мама сидела, по-прежнему не шевелясь. И молча смотрела перед собой на сверкающе-пустую тарелку. Сегодня в ход пошёл «торжественный» сервиз, который у нас доставали только в особенных случаях: дни рождения, Рождество и так далее…

Сегодня, значит, тоже «особый случай».

Отец перевёл дыхание. Схватил графин с водой, налил в хрустальный бокал, шумно выпил. Впечатал бокал в стол, вновь поднял на меня глаза, и я вновь не выдержал его взгляда.

– Мы решили, – на скулах отца заиграли желваки. В свои сорок пять (я появился у них рано, когда маме было всего восемнадцать, а отцу – на два года больше) он выглядел очень внушительно. Никогда не занимался накачиванием мускулов, а завяжет узлом любого культуро-каратиста.

– Мы решили, что тебе здесь больше места нет.

Мама вздрогнула, Света стащила с носа очки, яростно принявшись протирать и без того идеально чистые стёкла. Пальцы её дрожали.

Я вновь пожал плечами.

– Ты ничего не докажешь, отец…

– Тебе здесь больше места нет, – отчётливо повторил он. – И ты больше не первый наследник. Подпишешь добровольный отказ от наследства и передачу своей доли семейных акций Георгию.

– Не имеешь права!

– Очень даже имею. По закону о неделимости майората, – злорадно сообщил он мне.

– Юра… – страдальчески прошептала мама, обращаясь к отцу.

– Что «Юра»?! Он нас предал! Предал и продал! Пусть управляет Георгий. У него и способностей к этому куда больше.

– Я могу сказать? – вдруг зазвенел голос Лены. – Или тут говорят только трое?

Отец метнул на мою сестру недовольный взгляд.

– Говори, да не заговаривайся.

– Почему никто не даст сказать Русу? Наверное, у него были причины! – и умоляющий взгляд на меня. Ну не молчи, ну скажи же, что всё это не так, что всё это ошибка!..

Нет, дорогая сестричка. К сожалению, это не ошибка.

Я поступаю в имперскую армию. И тогда мне действительно нет места среди вас. Отец принадлежал к узкому кругу самых богатых рыбопромышленников Нового Крыма, казалось бы, ему и им подобным как хлеб и воздух нужен был мир с Империей, хорошие отношения с военными, рынки сбыта и прочее, прочее, прочее. Однако… в недалёком прошлом мой почтенный отец возглавлял боевое крыло Армии Русского Сопротивления. До самого подписания мирного договора с Империей, согласно которому Новый Крым «добровольно» входил в её состав, а все жители планеты спустя не столь уж длинный «испытательный срок» получали права гражданства. Ну а планета, само собой, – представительство в Рейхстаге, верхней палате (два депутата) и места в Бундестаге (пропорционально народонаселению, но, само собой, не меньше чем одно).

Так было. Шла война. Настоящая партизанская война. Но потом неожиданно среди самых что ни на есть радикалов, «непримиримых», возникло движение «умеренных», ратующих за достижение почётного мира с Империей. И, что самое удивительное, им удалось добиться своего. Партизанская война прекратилась, имперцы и Новый Крым подписали договор, нам было даровано гражданство…

Всего этого добилась узкая группа людей, которых по-прежнему называли «умеренными». И возглавлял их мой достойный батюшка. Бывший глава «непримиримых». Ему тогда было немногим меньше, чем мне сейчас. И я уже был на свете.

Но к творившемуся со мной это никакого отношения не имело.

– Что ж, отец, – я как можно более независимо пожал плечами. – Ты совершаешь ошибку, но… Я докажу тебе, что я лучший сын, чем ты – отец. Давай бумаги. Я всё подпишу.

– Не здесь, – прошипел он, тяжело и исподлобья глядя на меня. – Не здесь. В Деловой Палате. Завтра. В присутствии положенных законом свидетелей. Чтобы всё как полагается зарегистрировать. Так что обратной дороги тебе не будет. Майорат отныне и навсегда закрепляется за Георгием и его потомками. Он хороший сын и настоящий русский человек. Не то что… – отец скривился.

Я видел, как Георгий вздрогнул и ещё сильнее вжал голову в плечи. Да, он прирождённый коммерсант, настоящий знаток всего морехозяйства, окончил, как и я, биологический факультет нашего университета, а сейчас вдобавок получает степень в Деловом Администрировании. Но мы с ним всегда были в прекрасных отношениях. Он младше меня всего на год, в детстве, всем на удивление, мы никогда не ссорились, всегда играли вместе и всё делили пополам – кроме девушек. Тут наши вкусы решительно разошлись. Я любил длинноногих блондинок, Георгий – пышных брюнеток…

– Иди, – сказал отец. – Иди… только крест фамильный сними.

– Папа! – не выдержали разом и Света и Лена.

– Молчать! – гаркнул на них отец. – Ничего не понимаете, сороки! Какой он после этого православный!

– Сестрички… не злите его, – я медленно расстёгивал ворот. – Пусть будет, как он хочет. Всё равно я от нашей веры не отступался, и Господь Вседержитель в том свидетель. А какой крест носить… право слово, неважно.

Я положил золотой крестик на край стола. Больше мне здесь делать нечего. Те немногие вещи, которые я хотел бы сохранить, уже спрятаны в надёжном месте. Об остальном я не заботился. Книги разве что… но их, в конце концов, можно и новые купить.

– Прощайте, – сказал я, повернулся и пошёл к дверям.

Только тут Танюшка позволила себе зарыдать в полный голос.

* * *

Вербовочный пункт располагался, естественно, в самом центре Нового Севастополя. Прямо через площадь от Городской Думы и канцелярии городского головы. Раньше там стояла старая больница, самая первая из всех, построенных на Новом Крыму. Имперцы больницу взорвали, отгрохали вместо неё за городом громадный госпитальный комплекс, а на площади появился «Штаб гарнизона Вооружённых Сил Империи, планета Новый Крым». На фронтоне раскинул крылья хищный одноглавый орёл, сидящий на римском лавровом венке, внутри которого вставало солнце. Само здание имперцы отстроили из монументального красноватого гранита, на отполированных поверхностях сверкали блики покачивающихся на ветру оранжевых фонарей. Вперёд выпирали мощные контрфорсы, узкие окна, словно бойницы, подозрительно косились на окружающие дома, далеко не столь же ухоженные, чистые и отполированные.

Напротив, через площадь, наискось от кафедрального собора Святого благоверного князя Александра Невского стояло здание городских Думы и Управы. С двуглавым орлом на фронтоне и бело-сине-красным триколором. На груди орла – щит со вставшим на дыбы медведем. А на крыльях – гербы поменьше: Георгий Победоносец со змеем, «Пагоня» Руси Белой и трезубец-сокол Рюриковичей – от Руси Малой.

Я привычно перекрестился на кресты собора и поскорее отвёл взгляд.

Как же мало у нас осталось. Страшно подумать. От великой некогда нации и Империи – Российской, само собой, – протянувшейся одно время от Одера до Юкона, от Новой Земли до туркестанских гор, – только и уберегли после всех потрясений и бурь – эту одну-единственную планетку. Есть, конечно, ещё пара – Славутич и Вольный Дон, но там человеку лучше даже и вообще не жить. Ни растительности, ни воды. Одни рудники. И народу там раз в сто меньше, чем у нас.

Конечно, можно сказать, планета ведь всяко больше, чем одна шестая часть суши, но дело-то в том, что сейчас одна планета, даже такая «курортная», как Новый Крым, – это всё равно как одна оставшаяся от России губерния, к примеру Таврида…

Всё, всё растеряли. И остановились на самом последнем рубеже, за которым только пропасть, и неважно уже, как погибать – от вражеской пули или сорвавшись в бездну.

Остановились. И какое-то время даже стояли, не гнулись, не кланялись пулям. Были свободны. Были сами по себе. Были – до тех пор, пока из пепла Смуты не поднялась новая империя, гнусаво провозгласившая: Gott mit uns.[1]

И наш последний рубеж пал.

Конечно, кое-кто сражается до сих пор. Десятка два отдалённых и бедных планет, где обосновались либо особо фанатичные секты, либо столь безумные националисты, что даже имперцы сочли за лучшее пока бороться с ними маркой, а не пулей, вводя экономические санкции и отгораживаясь торговыми барьерами и таможенными пошлинами. Не так давно одна из «неприсоединившихся» запросила пощады и внесла в имперский сенат прошение о принятии её в состав.

Само собой, была немедленно принята.

Остальные пока держались.

…Я вспоминал.

Хороший момент для воспоминаний.

Словно это было вчера. Мне тринадцать лет, и нам прислали высочайше одобренные учебники. В том числе и по истории. Империя с некоторых пор была очень озабочена унификацией «воспитательного процесса», всё, разумеется, во имя «уменьшения центробежных тенденций». Нам тоже прислали. Целый транспорт школьных учебников. Единая программа. Единые «идеологические ориентиры». Единое воспитание. Единая человеческая раса. Единая Империя, которая, само собой, юбер аллес!

Я до сих пор помню брезгливую усмешку нашей учительницы истории, Нины Степановны. Мы не слишком почтительно звали её за глаза Степанидой, а она обижалась. В школе, где она работала до того, как перейти в нашу сто восемьдесят пятую, её ласково именовали Ниночкой. Она держала красивую, блестящую множеством красок и лакированной обложкой книгу словно какое-то мерзкое насекомое, к примеру помоечного таракана. Или, скажем, дохлую крысу. Тоже, соответственно, помоечную.

Она молча стояла перед нашим классом, и никто, даже неугомонный Пашка Константинов, не рискнул не то что зашептаться с соседом, но и даже вздохнуть.

– Ребята, – негромко сказала Нина Степановна, не отрывая взгляда от книги. – Мы с вами ещё не изучали всерьёз Отечественную войну. Мы должны были заняться этим только через два года, в девятом классе. Но я вижу, что начинать придётся прямо сейчас. То, что сказано в этой книге, – неправда. Большая ложь. Книгу написали наши враги. Они хотят, чтобы вы выросли… послушными. А мы, русские, послушными никогда не были. Тут много лжи, в этой книге. Многое искусно спрятано. Многое вам будет не найти самим. К сожалению, стандартные тесты вам придётся сдавать именно по этим учебникам. Так что зубрить всё равно придётся. Но это даже хорошо. Мы начнём изучать новый предмет. Историю правды. Поднимите, пожалуйста, руки те, у кого в семье остались… реликвии. Письма с фронта… старые книги… фотографии…

Медленно поднялась одна рука. Сашка Фёдоров. Другая, Колька Андреев. Алка Вецпер, моя соседка по парте. Ирка Андреева, самая красивая девчонка класса. Ещё, ещё, ещё… Аккуратненькая белокурая умница Маша Смирнова. И другая Смирнова – только Наташа, Аня Кноринг, Лена Будрина, Юля Пинус, Нина Здуновская, Герка Сокуренко, Паша Смирнов, Гена Хролов, Володя Баяндин…

Руки подняли почти все. Почти в каждой семье остались тщательно сберегаемые Письма. Да, именно так, с большой буквы. Не письма – а Письма. Письмами с маленькой буквы были все остальные. Но не эти, запаянные в прозрачный пластик. «Хранить вечно». Всё-таки много успели сделать тогда, в последние дни…

– Так вот, – продолжала Нина Степановна. – Вот что написано в этом, с позволения сказать, учебнике, – она обвела нас всех взглядом, а потом вдруг резко перебила себя: – Но, надеюсь, вы понимаете, что говорить, если сюда нагрянет инспекция… – и заговорщически нам подмигнула.

Она не боялась никого и ничего, наша Нина Степановна. За что потом и поплатилась. Она окажется до конца связанной с «непримиримыми», с теми, кто даже после подписания договора с Империей пытался подрывать радиоуправляемыми фугасами мышиного цвета бронетранспортёры с чёрно-белыми крестами. Она была их связной. И хранила дома оружие. И взрывчатку. Один из последних приговоров по делу «о вооружённом сопротивлении» был вынесен именно ей. Она получила двадцать лет каторги на Сваарге. За весь процесс она не произнесла ни единого слова. Не ответила ни на один вопрос. Отказалась от предложения написать кайзеру прошение о помиловании. Хотя все понаехавшие имперцы в один голос утверждали, что его величество очень озабочен и ждёт только формального повода, чтобы помиловать пожилую учительницу, чья отправка на каторгу будет крайне негативно воспринята общественным мнением метрополии, не говоря уж о «нововоссоединившихся планетах».

Она не попросила. И отправилась на каторгу. Гордая, прямая. Несломленная. Зная, что обратно уже не вернётся…

Но до этого было ещё далеко. А тогда она читала нам из присланного учебника…

«Никогда ни Германский Рейх, ни германская нация не были врагами других наций. Германская армия воевала с бесчестными политиками, ввергшими свои народы в ужасную войну. И чтобы как можно скорее покончить со страданиями людей по обе стороны фронта, офицерами Генерального Штаба была создана теория „молниеносной войны“. Она позволяла быстро окружить армии противника, принудить их к сдаче без большого кровопролития. Рассмотрим для примера операцию германской армии на Балканском полуострове…»

«Никогда германский народ не испытывал никаких отрицательных чувств к великому русскому народу, который не раз оказывался союзником германского народа, как, например, во время Освободительной Войны 1813–1815 годов или во время Франко-Прусской войны 1870 года… И во время Второй мировой войны германская нация не сражалась с русским народом. Война велась против коммунистического режима Советского Союза, режима, причинившего неисчислимые бедствия своим собственным гражданам, ограбившего рабочих, отобравшего землю у крестьян и уничтожившего всех образованных людей, несогласных с его политикой…»

И так далее и тому подобное. Ложь, сплетённая с правдой, – самый страшный вид лжи…

Но мы знали правду. Знали, кто дошёл до Берлина. И что война прекратилась отнюдь не в результате «секретных пятисторонних переговоров полномочных представителей в Берне, завершившихся подписанием мирного договора в Потсдаме, предопределившим грядущее воссоединение великой Германии». Мы помним наше знамя цвета крови над серыми куполами поверженной вражьей столицы.

Мы помним, пока мы живы. Или, вернее, можно сказать – мы, русские, будем жить, покуда помним всё это.

* * *

…Вокруг имперского штаба день и ночь вышагивали патрули – просто так, для порядка. Вздохнув, я двинул прямиком ко входу – двери в два человеческих роста, резной дуб, начищенная бронза; хоть сейчас в музей.

Как известно, Империя там, где её армия. Следовательно, там, где на ветру трепещет имперский штандарт с угрюмым орлом, непременно должна стоять лагерем и пехота означенной империи. Старая как мир истина.

У нас на Новом Крыму народу не так уж много, и у нас оставили не корпус, не дивизию и даже не полк. Всего-навсего отдельный десантно-штурмовой ударный батальон «Танненберг» из состава той самой Третьей Десантной дивизии «Мёртвая голова», в которой, собственно говоря, мне и предстоит служить.

И, кстати говоря, помимо всего прочего, солдаты и офицеры батальона «Танненберг» слыли большими специалистами по контрпартизанской борьбе.

Одно утешение – батальон «Танненберг» был именно «батальон», то есть Battalion, а не Abteilung.[2]

А ещё, само собой, у нас открыли вербовочный пункт. Тоже старая как сама идея империй истина – новых солдат следует искать в том числе и там, где теряешь старых.

Вербовщики по первости устроились отдельно от штаба, в уютном особнячке. Особнячок этот вначале регулярно забрасывали презервативами с краской – здоровенный штурмовик в бронежилете и с «манлихером» поперёк широченной груди только ухмылялся, ловко уворачиваясь от летящих в него разноцветных снарядов. Выкрики толпы, похоже, нимало его не трогали.

Потом нашим надоело кидаться. У всех мало-помалу нашлись другие дела – Империи тоже требовалось пить-есть, желательно повкуснее, и цены на нашу рыбу, крабов, осьминогов, кальмаров и ползунов медленно, но верно поползли вверх. Империя платила исправно.

А вербовочный пункт продолжал тихо-смирно себе существовать, никому, собственно говоря, не мешая. Империя не вводила всеобщей воинской повинности, ей – удивительное дело – якобы хватало добровольцев. Разумеется, с других планет.

Потом имперцы выстроили этот штаб, куда переехали и вербовщики. А ещё потом настал день, когда к этим дубовым с бронзой дверям подошёл и я.

В тот день…

…Внутренние стеклянные створки разъехались, пропуская меня за КПП. Давным-давно уже не стоит здесь на посту штурмовик. Пост упразднили за ненадобностью. Никто больше ничего не швырял в окна. Всем надоело. Любая забава приедается…

Имперцы ввели круглосуточные патрули. Правда, патрули эти, насколько я мог понять, в основном занимались проверкой увольнительных у имперских солдат, чем как-то следили за нами, новокрымчанами.

Внутри было пусто и прохладно. Как и положено, красовался на стене Орел-с-Венком-и-Солнцем; а между окон, над чистыми столами – нет, никаких кричащих плакатов, никаких «взвейтесь!» да «развейтесь!» – только голографии: военная техника, танки, корабли, штурмовики, бомбардировщики. Не на параде, отнюдь. В бою. Некоторые так и вовсе даже подбитые.

…Танки, завалившиеся в кюветы, расплескавшие вокруг себя землю штурмовики… правда, их неизбежно окружала (и в гораздо большем числе) сожжённая техника врага.

Один снимок так и назывался: «Погибаю, но не сдаюсь!» Подпись, словно нарочно, сделана была на русском, а не на общеимперском, в основе которого, как известно, лежали английский и немецкий языки.

Тяжёлый «PzKw-VII» застыл, высоко задрав хобот пушки. В броневых плитах я насчитал двенадцать сквозных пробоин, машину расстреливали чуть ли не в упор, когда не осталось даже и следа от силового щита и активной брони. Гусеницы исчезли, сметённые взрывами, опорные катки сорвало с осей и разбросало по сторонам, борта покрыты жирной копотью. Несмотря на это, «панцеркампфваген» так и не взорвался. А вокруг него, чуть впереди и дальше, застыло никак не меньше двух десятков чужих машин – разорванных чуть ли не напополам прямыми попаданиями шестидюймовых оперённых снарядов и ракет «королевского тигра».

Снимок был хорош. Даже в гибели «тигр» казался величественным и грозным. И невольно думалось – что уж если погибать, то именно так, за рычагами боевой машины, когда вокруг догорают остатки чужих.

Вербовщики поворачивали дело так, словно они даже и не лгут. Да, у нас погибают. Но смотрите все, как у нас погибают!.. Достойный мужчины, воина финал. Ты сделал всё, что мог. Кто сможет – пусть сделает больше.

…И, наверное, такая смерть – лучше, чем от Альцгеймера.

Кое-где под голографиями попадались набранные мелким шрифтом пояснения. Под привлёкшим моё внимание «королевским тигром», например, – «Танк 503-го отдельного танкового батальона, героически погибший при ликвидиции Жлобинского инцидента». Или вот здесь, ниже: «Штурмовики „Хе-129-бис“ уходят на подавление огневых точек противника. Ликвидация последствий Утрехтского инцидента».

Они называли их «инцидентами». Не восстаниями, не мятежами. Инцидентами или же просто «событиями». «Трагические Босвортские события лишь усилили сплочённость граждан нашей Великой Империи вокруг Его Императорского Величества кайзера…»

За большим серым столом, под портретом Его Императорского Величества кайзера Вильгельма III сидела девушка в форме – блондинка, «блицметал», чёрный парадный мундир с серебряным аксельбантом, широкие серебристые же погоны, на них две четырёхугольные «розетки» – девушка пребывала в чине обер-лейтенанта. Между прочим, сей младший офицерский чин десантных войск приравнивался к гауптманну или риттмейстеру обычной пехоты или даже танкистов, так что…

На левой стороне мундира девушки тянулся двойной ряд орденских колодок. Как говорится, весь набор. «За пролитие крови» и «За отвагу», «Мужество и честь» третьей степени, так, так… а вот это уже интереснее.

«За взятие Утрехта» – значит, наша «блицметал» была там, подавляла самый крупный за всё время существования Империи военный мятеж, относительно хорошо, со шведской основательностью, организованный и подготовленный.

Говорят, на месте Утрехта не осталось даже руин. Говорят также, что «Танненберг» не взял тогда ни одного пленного. А что случилось с тамошними – нет, даже не с мятежниками, а со всеми остальными, кто прятался по подвалам, в ужасе ожидая, чем же всё это закончится, – до сих пор в точности никто не знает.

Слыхал я, что их продали в рабство Чужим.

Только тут я поймал себя на мысли, что во всех деталях рассмотрел регалии dame[3] обер-лейтенанта, погоны, нашивки и прочее – но мне и в голову не пришло взглянуть ей в глаза. Прикинуть хотя бы, хорошенькая или нет. Чёрт возьми, мне даже было всё равно, какие у неё ноги!.. Словно вовсе и не женщина передо мной оказалась, а так, манекен из витрины ателье военного платья «Венок и Солнце».

– Чем могу служить, гражданин? – услыхал я сдержанно-холодный голос.

Гражданин. Ну да, Новый Крым уже лет десять как заслужил право на имперское гражданство. Потому что уже давным-давно у нас не было никаких беспорядков. Да, имели порой место несчастные случаи с патрулями… но это ж, как говорится, единичные примеры, исключения, подтверждающие правило. И далеко, далеко не все планеты в ближайших и дальних окрестностях пользовались этой привилегией. На Бете Ворона до сих пор осадное положение, на Сигме Колесницы только-только режим смягчили до «частичного поражения в правах». Оттуда тоже возьмут в армию… но, говорят, такие ребята долго не живут. Попадают почему-то в самые «горячие» места. Зато уж те, кто себя показал, – они да, они карьеру сделают.

– Желаю… э-э-э… добровольно выражаю желание вступить… э… в ряды доблестных имперских вооружённых сил, – стараясь, чтобы это прозвучало не слишком по-идиотски, сказал я.

Глаза госпожи обер-лейтенанта я разглядел только сейчас. Красивые глаза. Большие глаза, серые, правда, чуть холодноватые. Больше, чем у Дальки.

Госпожа обер-лейтенант чуть склонила голову набок, молча и с удивлением меня рассматривая. С брезгливым таким изумлением, словно я произнёс в её дамском присутствии совершенно непозволительные слова. Не знаю, что уж она там себе подумала, – но из-за стола она соизволила встать, подошла ко мне вплотную, пристально взглянула на меня снизу вверх. Очень так хорошо снизу вверх, но притом я ни секунды не сомневался, что меня, если надо, в момент завяжут тройным морским скользящим узлом, причём я даже пикнуть не успею.

Не самая приятная уверенность, можете мне поверить.

– А почему бы тебе не пойти и просто не утопиться в вашем замечательном море, гражданин? – вдруг спокойно сказала она. – Ты сберёг бы имперской казне немало марок, гражданин.

Признаюсь честно, от таких её слов я, как бы это выразиться, обалдел. Не нашёлся даже, что сказать. Хлопал глазами, словно рыба-весталка, и молчал.

Госпожа обер-лейтенант обошла меня кругом, при этом лицо её выражало такое презрение, словно перед ней оказалась целая куча, пардон, китовых экскрементов, ну, песчано– мелководного кита, как все понимают. Земноводного то есть.

– Ходят тут всякие, – тоном заправской торговки с нашего Привоза сообщила мне госпожа обер-лейтенант. Точнее, не мне, а раскорячившему крылья на стене Орлу-с-Венком-и-Солнцем. – Ни мозгов, ни характера, ни, на худой конец, просто мускулатуры! А имперский паёк все хотят. И что у меня за работа – с такими исключительными ослами дело иметь?..

Наверное, после этих слов ожидалось, что от стыда мои бедные уши покраснеют, почернеют, засохнут, свернутся в трубочки, отвалятся и улетят по ветру, а сам я елико возможно быстро очищу помещение, закрыв за собой дверь с той стороны.

Однако я помещение не очищал. Глазами хлопал, что правда, то правда, краснел – тоже верно, но всё-таки не уходил.

Обер-лейтенант выждала, наверное, целых две или три минуты. Потом раздражённо, с грохотом выдернула ящик, с отвращением швырнула на стол красную, белую и жёлтую формы.

– Заполняй, – процедила она сквозь зубы. – Заполняй, а я стану рассказывать, что тебя ждёт, гражданин. Как-никак, мне за это Империя деньги платит.

Я принялся за дело, а госпожа обер-лейтенант в это время мерила комнату шагами, методичным неживым голосом повествуя об ужасах, что ждут меня, окажись я настолько глуп, что таки решусь пойти на службу Его Императорского Величества. Можно было подумать, что бедняжке приходится повторять это по двадцать раз на дню, хотя я точно знал, что за все годы с Нового Крыма завербовалось всего пять человек.

Я становился шестым.

Впору вешать голографическое фото на доску почётных граждан.

* * *

Тренировочный лагерь «Танненберга» расположился на самом северном и самом большом из наших островов. Когда Новый Крым только заселялся, остров в шутку назвали Сибирью, и нелепое имя приклеилось, да так, что и не отодрать. Мало кто вспоминал, что официально остров прозывался Островом Адмирала Нахимова, причём на имперских картах указывалось именно это название, а на наших, местных, изданных на Новом Крыму, поперёк всего зелёно-коричневого изогнувшегося дракона тянулось: «Сибирь».

Сибирь заселена была совсем слабо. Несколько крошечных городков, наверное, с тысячу фермерств. Единственная на Новом Крыму горная цепь, вытянувшаяся вдоль северного побережья. Немного леса, я имею в виду обычного леса, а не тропических джунглей, заполнявших, к примеру, место Нового Севастополя, когда пионеры только ступили на планету. «Танненберг» держал одну роту в столице Нового Крыма, боевые, кадровые вторая, третья и четвёртая роты, разделённые на взводы и отделения, базировались по всей планете, во всех сколько-нибудь значимых пунктах. Плюс к тому пятая рота, учебная, как раз и стояла в сибирском тренировочном лагере. Там же, где помещались штаб, части усиления, инженерный взвод, взводы связи, разведки, рота тяжёлого оружия, медицинский взвод и тылы. Имперцы не делали секрета из своего расположения, каждый мальчишка знал, сколько их и где они.

Было в этой открытости что-то сугубо неправильное. Не так должны вести себя завоеватели на покорённой планете. Другое дело, что планете, похоже, не так уж и хотелось освободиться.

Меня могли облить презрением за намерение поступить на имперскую службу, но самим застрелить, к примеру, патрульного – это, само собой, было выше «их» сил.

Из Нового Севастополя я летел обычным рейсом «Столичных Авиалиний». Вербовщики просто забронировали мне место на лайнере, и восемь часов спустя я уже стоял на бетоне Владисибирска, городка, служившего административным центром острова. Оттуда меня увозили уже на армейском вертолёте. Я был единственным рекрутом на борту. Напротив сидел мрачнейшего вида верзила с погонами штабс-вахмистра – чёрное поле, серебряная окантовка, три серебряные же четырёхугольные «розетки». В имперской армии это – очень много, почти что офицерский чин.[4]

Верзилу звали Клаус-Мария Пферцегентакль, и ему предстояло сформировать пятый учебный взвод пятой – учебной же – роты «Танненберга». Остальных рекрутов должен был доставить «Маргроу», старый штурм-транспорт, ныне таскавший пушечное мясо Империи с планеты на планету.

Откуда я об этом узнал? К моему полному удивлению, господин штабс-вахмистр Пферц… выложил мне всё это, едва вертолёт оторвался от земли, тем же мрачным, лишённым выражения голосом, которым он зачитывал мне правила безопасности полётов.

Рекруты пошли полное барахло, гудел он, глядя куда-то поверх моей головы. Никуда не годятся, даже на мишени. Дохнут как мухи. С ними ничего даже не успеваешь сделать. Их даже нет смысла наказывать – вешаются, топятся, бросаются на колючую проволоку, которая, само собой, под током. А потом ему, честному вахмистру Пферц… приходится соскребать с асфальта их дерьмовые кишки и прочую требуху, потому что все остальные рекруты тут же зеленеют, блюют и отделениями падают в обморок, словно монахини при виде голого мужчины. И никакими силами, ни стеком, ни плетью, ни даже пожарным гидрантом их невозможно привести в чувство.

Короче, всё было отвратительно. До чего ж надо дойти, чтобы гонять вертолёт за одним-единственным рекрутом, да ещё вдобавок с этой самой планеты, где нет ничего, кроме воды да уродских китов, от которых его, честного штаб-вахмистра Империи, уже тошнит.

Я молчал. Рекруту, ещё даже не рядовому, не полагается заговаривать с господином штабс-вахмистром. Сидел, выкатив глаза, как велит устав, и молчал. Слушал.

Получалось, что я влип. У рекрута не было никаких прав. Его можно убить на учениях, и никто не понесёт наказания. «Несчастный случай в обстановке повышенного риска». Его можно заставить выполнять сколь угодно глупую команду, и он не сможет пожаловаться вышестоящему командиру. «Приказы не обсуждаются, они выполняются».

Наверное, господин вахмистр ожидал ужаса в моих глазах. Наверное, он ожидал, что я расплачусь и буду умолять его порвать контракт, – голубой конверт с имперским орлом, где лежали все мои бумаги, господин вахмистр нарочито держал на виду. Наверное, это была последняя возможность избегнуть службы – отец говорил мне, такое случалось. Несостоявшемуся рекруту предлагалось только оплатить расход горючего для вертолёта.

Однако я молчал. Не открывал рта. Даже для положенного уставом «Осмелюсь обратиться, господин штабс-вахмистр».

И настал момент, когда господин штабс-вахмистр Клаус-Мария Как-его-там выдохся. Устал перечислять беды и напасти, долженствующие обрушиться на мою бедную голову. Замер, словно даже в некотором недоумении. Побарабанил пальцами по жёсткому сиденью. Подкрутил усы. Прокашлялся.

Я молчал. Рекруту не полагается открывать рта.

Господин штабс-вахмистр Пферц… усмехнулся и полез в карман маскировочной куртки за сигарой. Аккуратно срезал кончик, щёлкнул зажигалкой, раскурил, выдохнул дым – разумеется, прямо мне в лицо. Движения у него были подчёркнуто отточенные, словно раскуривание сигары входило в список обязательных строевых приёмов.

– Разрешаю обратиться, рекрут, – процедил наконец господин штабс-вахмистр, окутываясь сизым сигарным дымом.

– Осмелюсь доложить, господин штабс-вахмистр, не могу знать, о чём обращаться! – елико возможно выпучив глаза, отбарабанил я.

– Не можешь знать, швабра крымская, – передразнил меня Клаус-Мария. – Ну, раз так, то я тебя спрошу. Как будущий твой старший мастер-наставник. Зачем ты пошёл на имперскую службу, рекрут? Я смотрел твоё досье. Из богатой семьи. Твой папочка мог отваливать тебе на карманные расходы больше денег, чем я получаю денежного довольствия за год. Свобода. Красивые девчонки. Незамутнённое будущее. Старший наследник. А ты идёшь и записываешься в солдаты. Можешь не сомневаться, шкуру с тебя спустят, и не раз. Так на кой тебе этот дьявол, рекрут?

Для меня это вопрос не праздный. Может быть, нам с тобой придётся идти в бой, рекрут. Прикрывать друг другу спину. И я, знаешь ли, не желаю, чтобы мою спину продырявил бы какой-нибудь паршивый инсургентишка, продырявил бы только потому, что такой вот рекрут, как ты, валялся бы без чувств от страха и с полными штанами дерьма. Вопрос понятен, рекрут? Отвечай!

Теперь отмолчаться я уже не мог.

– Разрешите отвечать, господин штабс-вахмистр?

– О господи, тупица крымская! Я тебе это приказал уже! Говори давай!

– Осмелюсь доложить, господин штабс-вахмистр, желаю служить Империи. Испытываю влечение к военной службе. Мечтаю получить офицерский чин. Ведь Империя не делает различий в крови и рождении.

– Прям как по уставу шпаришь, – очередной клуб сигарного дыма. – Оставь это дерьмо девочкам-вербовщицам. Им паёк отработать сложно. Вот и готовы слушать всякий бред. Только я, Клаус-Мария Пферцегентакль, не из таковских. Я твоего брата рекрута повидал столько, сколько тебе за всю жизнь не увидеть. И могу сказать, где чушь собачья, а где настоящие слова. Ну, давай, рекрут, колись. Говорю тебе, мне моя спина дорога. Не желаю подставлять её под пули из-за чьей-то там глупости, трусости или измены. Говори правду, рекрут. Что тебя сюда понесло?

– Осмелюсь доложить, господин штабс-вахмистр, старший мастер-наставник, не имею чести быть наследником неделимого майората, – отрапортовал я. – Мой уважаемый отец счёл за лучшее поставить во главе семейных предприятий моего брата.

– Гм… – прищурился вахмистр. – Уже теплее, рекрут. Уже лучше. Это мы проверим, не сомневайся, так что лучше тебе не врать. Перевод, разумеется, легально зафиксирован, должным образом оформлен в присутствии необходимых свидетелей и всё такое прочее?

– Так точно, господин штабс-вахмистр!

– А почему же твой почтенный батюшка такое учинил? Оставил старшего сына без гроша в кармане? Ты что, пил? Или в карты играл? Или за девками гонялся?..

– Никак нет, господин штабс-вахмистр!

– Тогда что же?

– Мой брат отличается большими способностями к ведению дел, господин штабс-вахмистр. Мне это скучно, господин штабс-вахмистр. Я не смог бы управлять семейной собственностью на должном уровне, господин вахмистр. А у меня много братьев и сестёр, господин штабс-вахмистр, девочкам нужно приданое, мальчишек надо определить в хороший университет…

– Во-во, – проворчал вахмистр. – В хороший университет… богатые, все вы одним миром мазаны. Спасибо его императорскому величеству, у меня о подобном голова не болит. Выслужил имперскую стипендию своим отпрыскам. Ладно, рекрут, будем считать, ты мне ответил. Когда рекруту некуда возвращаться, это хорошо. А что хорошо для «Танненберга», хорошо и для меня. Отбой, рекрут. Можешь сесть вольно. Скоро на месте будем.

…Не знаю, поверил он мне или нет, но расспросы прекратил. И молча курил, сигару за сигарой, всё то время, пока вертолёт молол винтами воздух, направляясь к тренировочному лагерю «Сибирь».

* * *

Тренировочный лагерь ничем не отличался от сотен и сотен других таких же, похожих на наш, словно однояйцевые близнецы. Стандартные бараки, крашенные камуфляжными разводами. Колючая проволока вокруг. Ну и так далее. Не стоит даже описывать. Любой, бывший в армии, с лёгкостью додумает всё остальное.

…После неизбежных душа и медосмотра меня погнали к каптенармусу. В этой должности состоял пожилой уже вольнонаёмный немец, которого все звали просто Михаэлем. Обмундирование мне, против моего ожидания, выдали новое, а не хб/бу, в дополнение к тому комплекту, что я получил ещё в вербовочном пункте.

– Не напасёшься на вас, – только и запомнил я ворчание каптенармуса. – Горит на вас всё, что ли?..

Старый Михаэль был совершенно прав. На нас всё горело. Точнее говоря, на нас всё старательно жгли.

* * *

– Раз-и-два-и-три-и-четыре, ногу ровней! Шаг твёрже! Зборовски, плечи! Ригланд, осанка! Келхау, брюхо втяни! Келхау, тебе говорю, втяни, урод, пока не схлопотал!.. Раз-и-два-и-три-и-четыре, чётче шаг! На пле-чо!.. Отставить!.. Стадо беременных макак, а не рекруты. Разве так выполняется команда «На плечо!» в движении?.. Раздвакряк, как, согласно уставу, должна выполняться вышесказанная команда?

– Осмелюсь доложить, господин штабс-вахмистр, моя фамилия Росдвокрак, господин старший мастер-наставник!

– А-а-атставить! Рекрут Раздвакряк, если я сказал, что твоя сраная фамилия, которую только на туалетной бумаге и печатать, Раздвакряк, значит, так оно и есть! Два наряда вне очереди. Чистить «очко». Что молчишь, рекрут?.. Забыл, как отвечать в таких случаях? Ещё нарядов подкинуть, память твою оживить?..

– Виноват, господин штабс-вахмистр, есть два наряда вне…

– Три. За непонятливость.

– Есть, господин старший мастер-наставник, три наряда вне очереди…

– Уже лучше. Ну, так что у нас там насчёт команды «На плечо!», Раздвакряк?

– Э-э-э… осмелюсь доложить, господин вахмистр, команда «На плечо!» в движении выполняется в три приёма. Приём первый…

* * *

– К построению, обезьяны, к построению! Ста-ановись! Ра-авняйсь! Смир-рна! Шагом… арш! Так, хорошо, уже лучше, лучше. Теперь – песню! Запевай!

Запевай… Петь эту погань… ничуть не изменившуюся за все долгие годы…

– А тебе особое приглашение требуется, Фатеев?! – гаркает штабс-вахмистр. И я подхватываю вместе с остальными…

Die Fahne hoch die Reihen fest geschlossen

S. A. marschiert mit ruhig festem Schritt

Kam’raden die Rotfront und Reaktion erschossen

Marschier’n im Geist in unsern Reihen mit…[5]

Хочется как следует прополоскать рот. Чем-нибудь обеззараживающим. Пять десятков здоровых глоток немузыкально орут во всю мощь, компенсируя тем самым полное отсутствие как слуха, так и голоса. Другое дело, что во всём взводе, наверное, один я понимаю, что это за песня… И почему ни один порядочный человек вообще-то петь её не станет, находясь в здравом уме и трезвой памяти.

Die Strasse frei den braunen Batallionen,

Die Strasse frei dem Sturmabteilungsmann.

Es schau’n auf’s Hackenkreuz voll Hoffung schon Millionen.

Der Tag für Freiheit und fur Brot bricht an.

Ну и так далее и тому подобное. Уже не столь интересно.

…Уж лучше эта:

Es braust ein Ruf wie Donnerhall,

wie Schwertgeklirr und Wogenprall:

«Zum Rhein, zum Rhein, zum deutschen Rhein!

wer will des Stromes Hüter sein?»

Lieb Vaterland sollst ruhig sein,

fest steht und treu die Wacht, die Wacht am Rhein.[6]

Конечно, официальный имперский не тождествен тогдашнему немецкому. Нас заставляли учить три языка. «Классический немецкий», против него я ничего не имел. Шиллера, Гёте и Гейне надо читать в оригинале. Общеимперский, без него не обойдёшься. Новокрымский университет наперекор всем эдиктам и приказам продолжал учить на русском, а вот если выберешься со своей планеты… Эсперанто так и не прижился как универсальный язык, хотя мы его тоже учили. Несколько планет использовали его в качестве официального.

…Я повалился на койку. Мутило невыносимо, голова кружилась, и казалось – подняться на ноги я не смогу уже никогда. Вот уж не думал, что окажусь таким слабаком. Всегда тренировался, всегда считал, что уж имперские нормативы выполню с лёгкостью – они ведь должны были быть рассчитаны на совсем ни к чему не готовых новобранцев, которые в жизни своей ничего тяжелее вилки в руках не держали.

Куда там. Похоже, нормативы специально сделали невыполнимыми. Ну скажите мне, кто способен с ходу отжаться от пола сто раз или подтянуться на турнике пятьдесят раз?..

Но телесные боль и немочь – это ерунда. Пока ты веришь в своё дело.

А я верю. Верил и верю.

…Разумеется, имперские нормативы не мог выполнить никто. Наверное, они такими и были задуманы – показать новобранцам, что никто из них ни на что не пригоден, и внушить уважение к старослужащим, с лёгкостью выполнявшим те же ужасавшие нас нормативы.

* * *

…Скоро я начал привыкать. Человек привыкает ко всему, особенно если ему некуда возвращаться. Мне было некуда. Само собой, я не получал никаких писем. Друзья отвернулись, Далька… само собой. Я не ходил в увольнительные. Добровольно записался на дополнительные занятия рукопашным боем по воскресеньям – у того самого господина штабс-вахмистра, сиречь старшего мастер-наставника Клауса-Марии Пферцегентакля. Остальные рекруты наслаждались воскресной свободой или, во всяком случае, её иллюзией. Вокруг тренировочной базы возник небольшой военный городок, где можно было найти все те нехитрые удовольствия, что Империя считала допустимыми для своих солдат. Разумеется, все виды виртуальных развлечений, старое доброе казино и, конечно же, ну, конечно же, – девочки. С чувством известной гордости я узнал, что шлюх сюда пришлось завозить с других, куда более бедных планет. Ни одна уроженка Нового Крыма не соблазнилась длинной имперской маркой. Что, конечно, делало нам честь…

Девушек было много и на все вкусы. Высокие и низкие, стройные и «приятной полноты», молчуньи и хохотушки, блондинки, брюнетки, шатенки и рыжие; говорили, даже есть пара лысых, на особо утончённых любителей. Самое смешное, что от солдат девушки не получали ничего – только расписку «об оказании услуг», каковая расписка впоследствии предоставлялась в канцелярию базы для получения «соответствующего вознаграждения согласно действующему законодательству». Что, в свою очередь, не позволяло «подружкам» уклоняться от уплаты подоходного налога (хоть и срезанного втрое по сравнению с остальными гражданами Империи).

Я к «феечкам», само собой, не заглядывал. И после пятого подряд воскресенья, проведённого в казарме и спортивном зале, получил приказ явиться к политпсихологу нашей роты. Гауптманну фон Шульце. Dame гауптманну.

Был понедельник – как известно, день тяжёлый. Я проверил, достаточно ли надраены ботинки и пуговицы, кокарда на берете, пряжка на ремне, и пошёл являться. Ничего хорошего, само собой, я от вызова к начальству не ждал, но с другой стороны – ко мне не так и просто подкопаться. Взысканий у меня нет, даже две благодарности за отличия в строевой и физической подготовке. Дисциплину не нарушаю. Со штабс-вахмистром господином Клаусом-Марией Пферц… не спорю, в отличие от рекрута Росдвокрака, не забывающего всякий раз напомнить господину вахмистру, что его фамилия никак не Раздвакряк, и потому непрерывно чистящему «очки» в туалете.

Бояться мне нечего.

Тем не менее предчувствия у меня были самые дурные.

Я постучался в дверь – по уставу, три стука умеренной силы, не больше, услышал уставное же «Входите!» и открыл дверь.

Dame гауптманн была воистину бой-бабой. С неё запросто можно было б ваять Валькирию для нового Имперского Театра имени Рихарда Вагнера. Высокая и широкоплечая, с монументальным, точно и впрямь из мрамора вырезанным лицом. Красивым, геометрически правильным лицом. В идеально пригнанном мундире с рядом орденских колодочек, причём не за выслугу лет, а так называемых «боевых», которые можно заслужить, только побывав под огнём. И я уже успел узнать, что такие колодочки по блату не заработаешь, будь ты любовницей хоть самого государя императора.

– Dame hauptmann, по вашему приказанию рекрут…

– Отставить! – скомандовала dame голосом, каким только возглашать наступление Рагнарёка. – Вольно, рекрут. Можешь сесть. Хотя вызов я тебе отправила по всей форме, разговор у нас неофициальный. Пока.

Я сел на краешек жёсткого стула, всем видом своим изображая полную и абсолютную готовность. Неважно к чему.

– С тобой всё в порядке, рекрут? – вперив в меня взгляд истинно арийских серо-голубых глаз, осведомилась валькирия. – Как идёт служба?

Мой стандартно-уставной рапорт о том, что служба идёт хорошо, жалоб у меня нет и я всем доволен, госпожа гауптманн прервала небрежным взмахом руки.

– Отставить, рекрут. Что у тебя за первый месяц службы ни одного взыскания и уже две благодарности, я знаю. У меня к тебе вопрос как у политпсихолога, офицера, лично ответственного за морально-психологическое состояние личного состава. Почему не ходишь к девочкам, рекрут? Почему отказываешься от положенных уставом увольнительных? Это необычно, рекрут, и это меня тревожит. Вижу, ты удивлён. Ладно. Поскольку ты парень явно неглупый, скажу тебе вот что. Исследования императорских военных психологов показали неопровержимую отрицательную зависимость всех показателей солдата от его, солдата, физиологической удовлетворённости. Выражусь проще, рекрут: солдат, не трахающий девок, – плохой солдат. Солдат с проблемами. Солдат, у которого возрастает психофизическое напряжение. Которое затем приведёт к срыву. А нам, «Танненбергу», этого не надо. Я посмотрела твои анкеты, рекрут, – ты охарактеризовал себя как гетеросексуального индивида, имеющего стандартные гендерные предпочтения. Выражаясь простыми словами, тебе, согласно твоим утверждениям, не нужны ни малолетки, ни старушки, ни мальчики. Так в чём проблема, рекрут? Я решительно не желаю, чтобы в один прекрасный день у тебя зашли бы шарики за ролики и на практических стрельбах ты бы открыл огонь по своим товарищам. Всё понятно, рекрут? Жду ответа. И не вздумай ссылаться на то, что, мол, это твоё личное дело. В батальоне «Танненберг» у рекрутов личных дел нет и быть не может. Вот дослужишься хотя бы до фельдфебеля, тогда и личные дела появятся. А пока – отвечай!

Я сидел словно проглотив аршин и, согласно уставу, ел глазами начальство.

– Осмелюсь доложить, госпожа гауптманн, у меня была девушка, на гражданке.

– Знаю, – dame гауптманн не сводила с меня пристального взгляда. – Далия Дзамайте. Православная. Подданная Империи. Активный член интербригад. Криминальный файл чист. Политически неблагонадёжна, но в специальном надзоре не нуждается. Не выпучивай глаза, рекрут, ты отлично знаешь, что такую категорию имеют все граждане Империи новокрымского происхождения, за исключением тех, кто делом доказал свою преданность трону и его величеству. Ну, так и что?

– Осмелюсь доложить, госпожа гауптманн, мы поссорились. Но я не хочу изменять ей со… случайными знакомыми. Я надеюсь добиться примирения.

– Ага, – теперь уже госпожа гауптманн не то что «ела», а прямо-таки грызла меня глазами. – «Желаю добиться примирения»… И ты считаешь, что нормальная для всякого мужчины твоих лет полигамия не даст тебе это сделать?

– Так точно, госпожа гауптманн! – отчеканил я.

– Это вытекает из твоих религиозных предпочтений? – осведомилась она. – Я не нашла в православии ничего специально осуждающего «блуд», я имею в виду – нечто отличное от других конфессий.

– Никак нет, госпожа гауптманн! – гаркнул я, являя прямо-таки чудеса усердия в точном и скрупулёзнейшем следовании уставам. – Это вытекает из моего воспитания, госпожа гауптманн, так считают мои родители… Пока ты ещё надеешься помириться с… ты не должен… ну, вы понимаете.

– Я понимаю, – холодно кивнула она. – Ну так вот, рекрут, должна тебе сказать – мне это совершенно не нравится. Я не собираюсь ждать, когда у тебя семенная жидкость из ушей потечёт и ты окончательно взбесишься от воздержания. Необходимость твоего полноценного функционирования как боевой единицы в составе «Танненберга» требует уравновешенного психофизического состояния, каковое без регулярной и упорядоченной половой жизни достичь невозможно. Таковы официальные взгляды Академии Военной Психологии, и я намерена точно следовать изданным ею методичкам. Одним словом, чтобы в следующий понедельник в бухгалтерию поступил листок учёта соответствующих услуг за твоей подписью. Не поступит – пеняй на себя. Всё ясно, рекрут? Ты наш принцип знаешь – «не можешь – научим, не хочешь – заставим».

Я сидел, точно деревянный, выкатив глаза, и не шевелился.

Когда dame гауптманн закончила, я гаркнул что было мочи:

– Да, госпожа гауптманн, будет исполнено, госпожа гауптманн! Разрешите идти?

– Постой, – вдруг сказала она. – Ты вот тут гаркаешь, так что у меня аж уши закладывает. Ты меня не понял, рекрут. Придётся тебе прямым текстом всё объяснять. Проблемы свои на гражданке оставляй, рекрут. Не тащи их с собой. Армия на то армия, чтобы начать всё сначала. Это не в порядке приказания, а всего лишь доброго совета. Боюсь, ты ему не последуешь, но даю его всё равно. Чтобы самой спокойней было. Всё ясно, рекрут? Киваешь? Тогда нале-во, крру-гом, за дверь шагом марш! В следующий понедельник я бухгалтерию запрошу, так и знай.

* * *

Я привыкал. Всё-таки я был не заморышем-недокормышем, как большинство других рекрутов, привезённых в «Танненберг» с куда менее благополучных планет. В строю учебки я стоял на правом фланге. Высшее образование тоже сказывалось – университет наш маленький, не чета столичным имперским, но учат там на совесть. А я окончил его с отличием, получив диплом, по давней традиции именовавшийся «красным».

Большинство же моих товарищей по взводу не осилили даже средней школы. Так что невольно приходилось подпрягаться и помогать старшему мастеру-наставнику господину штабс-вахмистру Клаусу-Марии Пферц-как-его-там, потому что зачёт в армии, как известно, «по последнему».

Стрелять я умел и любил с детства, плавал как рыба, ничем, впрочем, не выделяясь тут среди остальных моих сверстников, рождённых на Новом Крыму. И ещё – я открыл для себя секрет выживания «в рядах»: ты должен верить во всё, что ты делаешь, и относиться ко всему с полной серьёзностью. Потому что иначе неизбежный армейский маразм затянет и тебя тоже. Солдат есть автомат, к ружью приставленный, – так, если я не ошибаюсь, говаривал небезызвестный Фридрих Великий, король Пруссии. Многажды битый, правда, русскими войсками, о чём нынешние официальные историки предпочитали умалчивать или ссылаться на «неоднозначность источников».

Само собой разумеется, в следующий понедельник бухгалтерия получила от «подружки» соответствующим образом оформленный «листок». Само собой разумеется, у нас с девушкой ничего не было. Я просто сказал ей, что устал и хочу элементарно побыть в тишине, посидеть на кухне и попить чайку. Ничего больше. «Танненберг», надеялся я, не дознается, как именно я провожу время. Девушка донести бы не должна – зачем ей это? Ничего не делала, смотрела себе мыльную оперу, а денежки – и немалые – в это время капали себе да капали. Кто ж от такой халявы откажется, думал я…

В понедельник господин штабс-вахмистр устроил нам двадцатикилометровый марш-бросок в полной выкладке. Разумеется, с зачётом «по последнему». Разумеется, последние три километра мне пришлось тащить на закорках вконец выбившегося из сил рекрута Раздвакряка.

А после марш-броска, едва только мы выползли из бани, меня подозвал уже наш собственный лейтенант. Командир пятого учебного взвода, где погонялой состоял господин штабс-вахмистр Клаус-Мария Пферцегентакль.

Приказание явиться мне передал рекрут из другого учебного взвода, сказав, что лейтенант ждёт меня на полосе препятствий и чтобы я поторопился. Морда у рекрута была при этом донельзя злорадная. Я знал, что меня считали «командирским подлизой» – правда, исключительно за то, что не могли со мной сравниться ни на беговой дорожке, ни в тире, ни на перекладине.

Я побежал являться.

Лейтенант стоял возле грязевого рва, жевал стебелёк. Не в обычной форме, какую носили почти все офицеры учебной роты, в полевом камуфляже, надевавшемся, только если командиру предстояло делать что-то вместе и наравне со своими солдатами.

Чётко по уставу, за шесть шагов до офицера я перешёл на строевой шаг, впечатывая каблуки в землю так, что летели брызги. Отрывисто вскинул ладонь к берету, отрапортовал.

– Вольно, рекрут, – сказал лейтенант. Выплюнул стебелёк, заложил руки за спину. – Я посмотрел твой формуляр, рекрут. Весьма похвально, должен сказать тебе. Весьма похвально. Всё сдано на «отлично с плюсом». У нас в роте давно уже не было такого рекрута. Тебя прямо для журнала снимать можно. Знаешь «Императорский Десантник»? Вот там тебе самое место.

Никогда не показывай, что понял иронию или скрытый смысл. Ты – рекрут, солдат, автомат, к винтовке приставленный. Вот и веди себя соответственно.

Выкатив глаза и поедая оными начальство, я гаркнул:

– Премного благодарю, господин лейтенант!

Тот как-то не слишком хорошо нахмурился. Стянул губы в тонкую беловатую линию. Выразительно поднял бровь.

– Рекрут, – проникновенно сказал лейтенант. – Не прикидывайся идиотом. Человек с высшим образованием и высшими оценками по всем предметам просто не может быть таким. О да, ты сейчас идеальный солдат. Другие командиры взводов завидуют мне чёрной завистью. А у меня очень сильное ощущение, что я говорю с человеком, вступившим в ряды имперских вооружённых сил исключительно с подрывными намерениями.

Я молчал. И лишь усердно пялил глаза.

– Что молчишь, рекрут? Язык проглотил?

– Осмелюсь доложить, господин лейтенант, не могу знать, что говорить! Вы ведь не задали мне никакого вопроса, господин лейтенант.

– Ишь ты! – усмехнулся лейтенант. – И верно, не задал. Университетский диплом не скроешь. Хорошо, рекрут. Вот мой тебе вопрос – можешь ли ты доказать, что вступил в ряды не с подрывными целями?

– Никак нет, не могу, господин лейтенант, – отрапортовал я. – Осмелюсь доложить, господин лейтенант, невозможно доказать существование несуществующего. Но точно так же невозможно доказать его несуществование. Я стараюсь быть хорошим рекрутом, господин лейтенант, вот и всё. Вы знаете, что я уже не наследник семейного дела и капиталов. Мне остаётся только искать счастья в иных местах. А Империю я полагаю как раз таким местом, господин лейтенант.

– Твой отец лишил тебя наследства, я знаю, – кивнул головой лейтенант. – Особый отдел проверил это обстоятельство особенно тщательно. Ты действительно вычеркнут из всех бумаг. Твои акции переведены на второго брата, Георгия. Всё верно. Но ты – образованный, имеешь опыт работы. Почему не попытался устроиться к кому-то другому? На Новом Крыму немало процветающих морехозяйств, пусть даже и не столь обширных, как латифундия твоего почтенного батюшки.

– Осмелюсь доложить, никто не принял бы меня на работу, господин лейтенант. Сделать так – нанести несмываемое оскорбление всей моей семье. С моим уважаемым отцом стараются не ссориться. Считается, что ему виднее. И если он не доверил управление семейным делом мне, почему же должны доверять другие?

– Резонно, – кивнул лейтенант. – Но необязательно сразу же становиться главным управляющим. Можно начать снизу. Доказать, проявить себя… А потом, глядишь, и твой отец изменил бы мнение.

– Господин лейтенант, мне… мне скучна коммерция. Я не хочу бултыхаться в садках и пересчитывать молодь. Рыбу я предпочитаю в варёном или жареном виде, но никак не в живом и плавающем.

Лейтенант кивнул.

– Ладно, рекрут. Считай, что ты меня убедил. Пока не появилось прямых доказательств измены, я особистам тебя не отдам. А то они уже рвутся в бой… со своими оперативными разработками…

В его голосе звучало плохо скрытое презрение – извечное презрение боевого офицера неважно какой армии к секуристам и сигуранцам всех мастей и калибров.

– Ты на самом деле хороший рекрут, – сказал он, пристально глядя мне в глаза. – Ты хороший рекрут, так не становись же плохим шпионом.

* * *

ШИФРОВКА 1

Салим – Баклану.

Прибыл. Устроился. Салим.

ШИФРОВКА 2

Баклан – Салиму.

Ничего не предпринимать вплоть до специального указания.

Искать контакты в верхах. Баклан.

* * *

Сказать, что в казарме меня не любили, – значит ничего не сказать. Не просто не любили – тихо ненавидели. За что? – за всё. Что мог отжаться от пола пятьдесят раз и не запыхаться, сделать «подъём переворотом» тридцать раз, когда у остальных едва-едва два-три раза получалось. Что ни разу не запутался в последовательности сборки-разборки штурмовой винтовки и на стрельбах выбивал девяносто очков из ста с предельной дистанции. Я старался не терять бдительности. «Тёмная» – дело такое, что и чемпион мира по рукопашному бою не справится. А я, само собой, чемпионом не был.

В учебной роте «Танненберга» было пять взводов. По пятьдесят пять рекрутов в каждом. Пятьдесят пять рекрутов, штабс-вахмистр и просто вахмистр, его заместитель. Во взводе – пять отделений, по десять человек, и одиннадцатый – командир. Ефрейтор. Из рекрутов. Получающий пятнадцатипроцентную надбавку к окладу жалованья и имеющий право на два дополнительных дня отпуска. Достаточно много, чтобы к этому стремиться.

Когда я только оказался в «Танненберге», меня удивило полное отсутствие «истинных арийцев» среди рядовых нашего взвода, в то время как офицерские списки кишмя кишели фонами и баронами. Я оказался не прав. Четыре других взвода наполовину состояли из имперцев, как мы привыкли их называть.

Большинство – тоже фоны. Так они начинали службу. Я с удивлением узнал, что без двух лет солдатчины даже самого разбаронистого барона не примут ни в одно военное училище. Но хватало и просто парней «стержневой нации», как их официально именовали имперские справочники. Эти явно готовились в клаусы-марии пферц… то бишь в вахмистры. Так что выделялся только наш взвод. И, само собой, вечно оказывался в хвосте по всем показателям. Светловолосые и сероглазые имперцы, фоны и не-фоны, как выяснилось, не ботфортом трюфеля хлебают. Из всего нашего взвода с ними потягался бы один я да ещё пара-тройка ребят, по происхождению вроде б не то чехов, не то поляков – они и сами не знали. Но меня, само собой, терпеть не могли. И все обиды, причиненные их странам – когда на Земле ещё были страны – моей Россией, – помнили наизусть. И охотно перечисляли. По поводу и без повода. Остальные в нашем взводе – недокормыши-китайцы, другие из Азии – ещё «не набрали мышцу», как говаривал герр штабс-вахмистр.

Служба шла своим чередом. Это было как спорт, только для меня ставка была куда больше. Не так уж трудно оказалось выделиться на фоне остальных в моём отделении. Очень быстро я получил значок «обер-рекрута» – узкую поперечную полоску серебристого цвета на чёрный погон. За, как говорится, успехи в боевой и политической подготовке.

…Это было наше первое задание. Полоса препятствий, но не обычная наша тренировочная. Преодолеть эту, новую, поодиночке было невозможно. Перед нами чуть ли не до самого горизонта тянулся настоящий хаос – и глубокие рвы, заполненные жидкой грязью, и закопчённые остовы зданий, где в пустых оконных проёмах гудел огонь – для наших тренировок напалма не жалели. Паутины колючей проволоки, и нелепо торчащие прямо посреди поля скалы, обойти которые нельзя по условиям игры, и раскинувшееся болото, над которым поднимались зеленоватые дымки испарений, – кусочек знаменитых живых болот Дельты Дракона, приближаться к которым предлагалось лишь исключительно после «высокотемпературной пламенной обработки до уровня гарантированного выгорания органики». Какие-то джунгли, которых я не узнал. Ну и, само собой, деревянные стены метров шесть высотой, свисающие с железных балок канаты, лабиринты решёток, с разлитой по земле горящей нефтью, и прочие прелести. На холмике, как мне показалось, я различаю забетонированное пулемётное гнездо, но эту мысль я отмёл, как бредовую. Не собирается же «Танненберг» погнать всех своих рекрутов под кинжальный огонь!

– Взво-од!.. слушай мою команду! – проревел над самым ухом господин штабс-вахмистр. – По отделениям… согласно списку… разберись! Дела-ай – раз!

Надо сказать, дрючили нас всё-таки не зря. Почти никто не налетел друг на друга, не сцепился автоматами, не въехал соседу по носу трубой гранатомёта, и даже при этом почти все ухитрились выстроиться по росту.

Но герр Клаус-Мария Пферц… само собой, остался недоволен.

– Стая страдающих запором гиппопотамов! – гаркнул он. – Стыд, позор и поношение!.. Слушай сюды, гамадрилы геморройные. Перед вами – полоса препятствий. Дистанция – десять километров. Норматив – два часа. Зачёт – по последнему. У вас – стандартный комплект снаряжения имперского десантника, каковым, может быть, сподобится стать один из всех вас – в лучшем случае. Имеется: винтовка штурмовая модели 98-kurtz или «манлихер эр-пять» с подствольным гранатомётом калибра пятьдесят пять, пятью снаряжёнными магазинами и двумястами патронами в пачках. Десять гранат, нож десантный универсальный, топорик, лопатка сапёрная малая, кошка пятилапчатая с тросиком, медпакет, устройство переговорное, прицел нашлемный комбинированный всепогодный, индивидуальные средства защиты – встроенная в шлем дыхательная маска и бронекомбинезон. Используя всё это, а также любые подручные средства на ваше усмотрение, отделения должны преодолеть полосу. Отделение, пришедшее первым, получает лишний день отдыха и сможет немедля отправиться к девочкам – разумеется, если уложится в норматив. Отделение, пришедшее последним, моет сортиры неделю и платит пять процентов месячной зарплаты тем, кто придёт первыми.

Кто-то сделал попытку горестно застонать – по-моему, рекрут Раздвакряк, или попросту Кряк, как уже все стали называть его, – но под грозным взглядом штабс-вахмистра тотчас осёкся.

– Как, без сомнения, должно быть понятно даже таким орангутангам, как вы, патроны выданы боевые. То же относится и к гранатам. Если постреляете друг друга – так вам, идиотам, и надо. Империя сэкономит немало денег, выдав однократную компенсацию вашим скорбящим, так их так через коромысло, родственникам – вместо того, чтобы оплачивать ваши жалкие попытки остаться в живых на имперской службе и далее. Ну и, понятное дело, вам встретятся препятствия, – господин штабс-вахмистр кровожадно подкрутил ус, – которые тоже будут использовать настоящие боеприпасы. Никаких шумовых эффектов. Взрывпакеты – это для бойскаутов. Вам, соответственно, разрешается палить и взрывать всё, что только сможете. Дозволены все приёмы. Главное – пройти дистанцию. Это как на войне, дорогие мои шимпанзята. Всё ясно? По дистанция-ам… разберись!

Наше пятое отделение получило крайнюю «дорожку».

Пять «трасс» были разделены массивными обдернованными валами с колючей проволокой наверху.

– Заходить на дистанцию соседа запрещается. Карается снятием со всеми вытекающими. Поворачивать назад запрещается. В случае ранений – действовать по обстановке, курсы оказания первой помощи вы прослушали, медпакеты есть. Опять же, бабуины, на войне санитары успевают далеко не всегда. И не всегда есть возможность вынести раненых из боя в безопасное место. И у вас под началом могут оказаться совершенно необученные ополченцы. Так что учиться надо сразу. Всё ясно? По местам… внимание… марш!

И мы рванули. Каждое отделение, одиннадцать человек, по своему «коридору». «Дистанции» плавно расходились. Пока бежать было легко, но впереди – расстояние в десять километров, а день обещает быть жарким. Надрываться с самого начала нет смысла. Выиграет тот, кто сохранит больше сил к финишу, а не кто уйдёт в отрыв на старте. Это всё-таки не марафон.

Раздвакряк, по закону подлости, разумеется, оказавшийся в одном отделении со мной, тотчас рванул прямо с места, пыля и загребая ботинками. Вслед за ним припустили остальные – узкоглазый Хань, темнокожие смуглые Сурендра и Джонамани, не то чех, не то поляк, которого почему-то звали Денеб Фомальгаут Глинка, меланхолический финн Микка Варьялайнен, румын Кеос Ташеску, турок Фатих, иранский армянин Назариан и классический африканский негр, которого с первого дня называли просто Мумбой.

Вся эта публика мигом оставила меня позади. Идиоты. Марш-бросок их, как видно, ничему не научил. Под грузом гораздо легче быстро идти, чем медленно бежать! Пришлось заорать, напоминая всем, и особенно Раздвакряку.

Послушались. Примерились ко мне, зашагали чуть ли не в ногу. Назариан постоянно косился на часы, поставленные на обратный отсчёт метров и минут: 9700 метров … 1 час 57 мин…

Первое препятствие нам встретилось спустя полкилометра после старта. Мы начали неплохо, шли ходко, добрых сто пятьдесят метров в минуту, создавая запас. Все пока что тянули, даже Раздвакряк.

Ограждавшие «дистанцию» валы вдруг разошлись в стороны.

Посреди круглого открытого пространства торчал холм, явно искусственный – с той самой пулемётной точкой, которую я заметил ещё со старта. Мы вылетели за поворот всей гурьбой, и я едва успел заорать: падайте! – как впереди загремело, затрещало, в чёрном провале амбразуры заплясало пламя и воздух прямо у нас над головами прошила длинная трассирующая очередь. Трассирующей она была, наверное, для наглядности. Чтобы все поняли, что с ними тут никто не шутит. Впрочем, я в этом и так не сомневался.

Все так и повалились носами в пыльную траву. Пулемёт вновь загрохотал, прочертил дорогу перед нами линией серых фонтанчиков, чётко обозначая границу, переступать которую не рекомендовалось.

Мумба же то ли не сообразил, то ли слишком вошёл в раж. Он рванулся вперёд с рыком, достойным короля джунглей. Винтовка у него в руках заплясала, задёргалась – он палил куда-то в область амбразуры, но, само собой, даже если б и попал, ни к чему это бы не привело: за пулемётом наверняка робот, которому наши пули что слону дробина.

Ответная очередь должна была бы перерезать незадачливого Мумбу пополам. Я в последний момент успел повалить его, да ещё и заработал пинок по голове здоровенным мумбовским ботинком сорок шестого размера.

– Лежи, болван! – зарычал я на него. – Лежи и не мешай, урод!

Он, конечно, обидится, но тут уже ничего не поделаешь.

Лёжа на боку, я лихорадочно перезаряжал гранатомёт. Время, время, время! Тут не до правильной осады.

…Гранату я выпустил почти не целясь. Прямо перед амбразурой вспухло грибовидное облако иссиня-чёрного дыма, настолько густого, что, как говорится, хоть топор вешай. Десантные дымовые гранаты – отличная вещь. Намертво блокируют оптические, инфракрасные и радарные системы наведения. Продержится это облако недолго, но надо успеть…

– Вперёд! – заорал я. – Подбирайтесь вплотную! В мёртвую зону! Там не достанет! Кряк, Микки, Хань, Сурендра! Влево! Остальные – вправо до предела! Уйти с биссектрисы! – Я имел в виду, само собой, биссектрису угла сектора обстрела.

Пулемёт загрохотал снова, бессистемно мотая стволом то вправо, то влево, струя трассеров лупила по дороге, изгибаясь подобно хлысту. Интересно, сколько ж на самом деле нас тут может остаться?..

Но остальной взвод, хвала богородице, защитнице нашей, не подвёл. Бросились в стороны, словно мыши от кота. Я улучил момент, когда струя пуль миновала меня, и рванулся вперёд.

Рядом со мной оказался Джонамани, пустил ещё одну дымовую гранату. Это было уже лишним, боеприпасы следовало экономить – никто не знал, что ждало нас впереди.

Перебежали, плюхнулись носами в пыль. Что-то свистящее прошло над головами – словно коса над травой. Миг спустя мы ворвались в облако. Я прижал к лицу газовую маску, пихнул Джонамани в бок, потому что он явно собирался бежать дальше как был. Вдвоём мы оказались рядом с амбразурой, и я разрядил подствольник прямо в чёрный проём. Джонамани, правда, вознамерился выпалить тоже, но я видел, что его граната должна угодить в бетонную стенку жёлоба, и едва успел отшибить его «манлихер» в сторону. Взрыв раздался где-то внизу. Иначе нас обоих самое меньшее оглушило бы и посекло осколками – граната, не надо забывать, была боевой.

Пулемёт захлебнулся. Из амбразуры повалил густой чёрный дым, явно от шашки.

Я кое-как собрал отделение. Перепуганы все оказались преизрядно. Гоголем ходил только Джонамани, немедленно забывший, как он едва не угробил нас обоих.

– Отлично, ребята, – тяжело дыша, сказал я. – Так бы и дальше идти…

– Они что, совсем там сбесились? – тонко взвизгнул Фатих. – Перебить нас решили, да?! Пусть кто хочет дальше прорывается! А с меня довольно! Прочь отсюда, рву контракт к чертям! Не хватало мне только от своей же пули сдохнуть!

– Не дури! – оборвал его я. – Никуда ты отсюда не денешься. Зачёт «по последнему», забыл? Вот выберемся – и вали на все четыре стороны. А пока отделением идём – и думать не моги. Верно я говорю, ребята?

Остальные после мгновенного колебания поддержали меня дружным ворчанием. Отнюдь не обрадовавшим Фатиха.

Другой на его месте бы поутих. Но парень оказался слишком горячим. И не нашёл ничего лучшего, как направить мне в пузо ствол. Глаза у него стали совершенно бешеные, лицо побелело.

Джонамани и Сурендра разом повисли у него на плечах, а Кеос пнул ногою винтовку. Пуля ушла в небо. Фатих растянулся на земле и вдруг бурно зарыдал.

– Хорош, вставай давай, – как ни в чём не бывало сказал я. – Нам нельзя время терять. И так тут лишних пять минут проторчали.

Индусы кое-как подняли Фатиха. Тот, словно ребёнок, размазывал по грязным щекам злые слёзы.

Винтовку у него от греха подальше я забрал.

Побежали. Наша «дистанция» сделала очередной поворот, и началась работа. Лабиринт противотанковых «ежей», колючая проволока, разлитая по земле горящая нефть. Отделение примерилось было рассыпаться, явно намереваясь продираться в одиночку.

Пришлось снова заорать «стойте!».

Опутанные колючкой «ежи» стояли слишком близко друг к другу, чтобы пробираться между ними. На это ушло бы слишком много времени. Гораздо проще было перебросить что-то через и, помогая друг другу, одолеть преграду поверху.

Разумеется, никаких досок тут не имелось. В ход пошли какие-то куски фанеры, отыскавшиеся на краю дистанции. Парами, держась за руки, отделение стало проходить лабиринт.

Мне пришлось идти вместе с Фатихом. Парень успел успокоиться, но смотрел на меня по-прежнему злобно.

– Не дури, – сказал я ему. – Пройдём полосу – милости прошу. Хочешь, будем драться. Но потом, потом, ладно?! На меня ты злобься сколько угодно, только ребят не подставляй. Они-то тут совершенно ни при чём, верно?

Турок угрюмо кивнул.

Так и пошло дальше. После лабиринта нам попался скелет полуразрушенного дома, где бушевал огонь. Горела здесь уже не нефть, а самый настоящий напалм.

И вновь – ключ к успеху крылся в том, чтобы проходить препятствие не поодиночке, а всем вместе, командой. Забросить наверх самого лёгкого, и чтобы он потом помог взбираться остальным. Невелика хитрость, а если в отделении каждый сам за себя, то норматива вовек не выполнишь.

…Пулемёт подстерегал нас, когда оставалось пройти по узкой перекорёженной железной балке. Под ней, на расстоянии четырёх метров, весело и жарко плясало чёрно-рыжее пламя.

– Напалм пополам с автопокрышками, – меланхолично заметил Сурендра. Он вообще отличался хладнокровием. – Не слишком приятно падать будет.

Грохот очереди. Летят острые бетонные осколки. Отделение скорчилось за полуразрушенной стеной высотой не более полуметра – всё, что прикрывало нас от по-настоящему губительного огня. Я заметил, что первую очередь здесь всё-таки давали поверх голов и только потом начинали бить на поражение.

«Кто не спрятался, я не виноват».

Пулемётное гнездо было расположено почти идеально – за грудами битого кирпича и скрученных неведомой силой в штопоры двутавр. Единственная дорога к выходу из лабиринта – аккурат посреди сектора обстрела, и, чтобы отправить всё наше отделение на вечную переподготовку, потребуется всего лишь одна хорошо нацеленная очередь.

Мумба выпалил из гранатомёта – без всякого видимого результата. Если, конечно, не считать того, что пулемёт словно оглашенный поливал нас свинцом добрых пять минут.

Дымовые гранаты тут бы не помогли – по балке проползти можно, да что толку, если она вся в отметинах от пуль и всё новые и новые то и дело высекают искры на её стальных боках?

Нет и обходной дороги – снизу огонь, сверху небо, по бокам пустота. И лишь узкая полоса железной балки – вперёд, к свободе. Мир за пределами «дистанции» казался нам сейчас чуть ли не райским садом.

И тут меня осенило. Десять слабых ударов не равны одному сильному. Не бог весть какая мудрость, но иногда решения следует искать среди самого простого и самоочевидного.

– Ребята, надо всем вместе, – сказал я. – Во-он под тот угол. Если все как следует попадём…

Возражать никто не стал.

Мы потратили добрых шесть минут, чтобы установить всё как следует, выверяя линии прицеливания по лазерному лучу нашлемного прицела, благо хорошо видимому. Да ещё и пряча поминутно голову, потому что недостатка в патронах пулемёт явно не испытывал.

– По счёту «три», – скомандовал я. – Все вместе. Раз… два… три!

Все подствольники глухо ахнули разом. Десять гранат ударило в основание кирпичной стены, очень удачно нависавшей как раз над пулемётным гнездом. Взрыв раздался в выемке, и стена, разваливаясь в падении, рухнула, похоронив под обломками камня и пулемёт, и груду скрывавшего его искорёженного металла.

Отделение дружно завопило «хох-хох-хох-хайль!». Громче всех орал негр Мумба.

Перебраться после этого по балке было парой пустяков. Я боялся, что у господина старшего вахмистра хватит ума заминировать её – для пущего веселья.

…Потом были и самые обычные препятствия, которые как раз быстрее было штурмовать поодиночке. Правда, тут уже пришлось кое-кому помогать – разумеется, тому же Раздвакряку или Фатиху; гонор у парня был, а силёнок пока не хватало. Лучше других держался здоровенный Мумба, который, кстати, первым спросил у меня, когда Кряк стал просто валиться с ног:

– Что будем делать, командир?

Командир. Слово сказано.

…Солонее всего пришлось в болоте. Доселе я надеялся, что патроны нам даны просто так, в нагрузку. Для пущего реализма и «обстановки, максимально приближённой к боевой». Оказалось, надеялся я напрасно. Болота кишмя кишели всеми мыслимыми видами хищно-зубастой фауны. Как заявил простодушный Мумба, перед нами наверняка были виды с vagina dentata. Правда, высказал он это в совершенно иных выражениях, на бумаге принципиально невоспроизводимых.

Узкая тропинка – точнее, наполовину тропа, наполовину мостки из чёрных прогнивших досок, старых автопокрышек, связанных «венком», время от времени – ограждённые ржавой колючей проволокой мостики над подозрительно тихой чёрной водой.

Я взглянул на часы. Нам оставалось чуть больше трёх километров, а время истекало. Тридцать две минуты до контрольного срока.

– Связаться, – скомандовал я. – Если кто-то сорвётся, удержим. – Странно, что эта простейшая мысль не пришла в голову никому другому. Хотя, если учесть, что шестеро в отделении родились в громадных мегаполисах и отродясь не ходили ни в горы, ни в…

Мои размышления прервал громкий всплеск, и тотчас же тишина взорвалась громом выстрелов. «Манлихер» – оружие мощное, но при этом донельзя, увы, громкое.

Отделение дружно палило в зубастую пасть размером с хороший чемодан, вынырнувшую из ближайшей лужи. На мгновение мне показалось, что это всего-навсего безобидный аниматроник, но уж больно натурально летели из него ошмётки мяса и веера кровяных брызг.

Захлопнув с громким стуком пасть, тварь скрылась в чёрной глубине. Парни палили от души, вода забурлила от пуль, но, само собой, без всякого видимого эффекта.

– Й-я-а т-туда н-не пойду, – щёлкая зубами, заявил Раздвакряк. – Д-делайте со мной что х-хотите, н-не пойду, и всё т-тут.

– Кряк, не дури, – зашипел Джонамани. После нашей с ним эскапады он сильно приободрился и, похоже, возомнил, что сумеет пройти полосу, как говорится, «на голове и на глазах».

– Всех подставишь! – гаркнул Кеос.

– Не на плечах же тебя тащить! – закипел и обычно невозмутимый Микки.

– На плечах нам его тащить всё равно придётся, – сказал я. – Так какая разница, с какого места? Километром раньше, километром позже…

Тут я, конечно же, кривил душой. Чем дольше Кряк продержится на своих двоих, тем больше у отделения шансов уложиться в норматив. Но выхода, похоже, у меня не оставалось. Раздвакряк, что называется, поплыл. Слова на него бы сейчас не подействовали.

Ударил я, как говорится, «аккуратно, но сильно». По той указанной господином старшим вахмистром точке, которая надёжно отключает человека на добрый час, а то и больше. Кряк всхрапнул и обмяк.

– Так будет лучше, – сказал я обмершему отделению. – Без гнева и страсти. Пусть полежит. Я его потащу.

– Нет, командир, – рявкнул Мумба. – Мы носилки срубим.

– Точно! – поддержал негра Кеос. И, подавая пример, размахнулся топориком.

…Не прошло и минуты, как отделение двинулось дальше. У нас оставалось порядка тысячи семисот тридцати секунд.

Неприятности начались, едва мы одолели первый поворот «тропы». Едва выступая над тёмной гладью, среди пышных зарослей тянулась цепочка здоровенных тракторных шин. Первая двойка – Кеос и Микки – едва успела пробежать метров десять, как вода вокруг неё вскипела от десятков полезших на тропу гибких змеиных тел, примерно в руку длиной и в руку же толщиной. Самые шустрые успели вцепиться в ботинки и штанины ребят.

– А-а-а! – завопил Кеос, отчаянно паля себе под ноги.

Отделение поддержало его ураганным огнём, отсекая тварей от тропы. Чёрная жижа мгновенно заполнилась беспомощно всплывшими кверху брюхом телами; другие трупы быстро тонули, разорванные тяжёлыми пулями почти пополам.

Подскакивая и вопя, Микки с Кеосом выскочили на крошечный островок. Змеюки, понеся тяжкие потери, похоже, поняли, что надо ретироваться. Несколько самых жадных устремились было к нам, но тотчас же обратились в кровавое месиво. «Манлихеры» не подвели.

Прикрывая друг друга огнём, отделение группками двинулось в глубь болота. За змеями последовали какие-то шерстистые аллигаторы, потом живые хищные лианы, потом…

В сущности, ничего интересного в этом не было. Мы сбились в тесный круг, ощетиниваясь стволами, и палили во всё, что двигалось. Правда, очень скоро нам пришлось экономить патроны.

За болотами начался асфальт. И танки. Старые списанные «гросстракторы». И странные корявые машины, кое-как слепленные из грубо сваренных вместе броневых листов, в которых я после некоторого напряжения памяти опознал самоделки утрехтских и уппсальских повстанцев. Надо же, целы…

Нам ничего не оставалось делать, как занять круговую оборону в очень кстати подвернувшихся развалинах какого-то домишки.

«Гросстракторы» открыли огонь издали, и стреляли они отнюдь не болванками, как можно было бы ожидать, а самыми настоящими боевыми стопятимиллиметровыми дурами.

Отделение взвыло. Такой подлости от господина вахмистра не ожидал даже я. Семь танков – три «гросса» и четыре повстанческих. «Гросстракторы» медлительны и неповоротливы, однако при нужде проедут сквозь прикрывающие нас стены, даже не развернув башни. Бронебойные штуки.

Недаром их так долго сохраняли на вооружении…

Микки выпалил из подствольника – попал «гроссу» в лоб, но, само собой, танк полз себе дальше как ни в чём не бывало.

Семь. Многовато.

У меня в животе стало как-то совсем гнусно. Фатих тихонько скулил, почти неслышно в рёве наползающих железных черепах.

Наши гранатомёты слишком слабы, чтобы повредить танки. А единственное уязвимое место – гусеницы – надёжно укрыты бронированными фальшбортами.

…Снаряд взорвался совсем рядом с нашим укрывищем. Заложило уши, я на время попросту оглох. Семь танков ползло на нас со всех сторон, и я почему-то не сомневался, что они раскатают нас в тонкий блин без всяких угрызений совести. Как там говорится? Несчастный случай в обстановке повышенного личного риска…

– Командир! Что делать-то, командир? – завопил Мумба.

А что тут сделаешь. Нет у нас ни серьёзных противотанковых гранатомётов, ни мин, ни даже боевого газа. Газа?.. Газа!

– Все, у кого ещё остались дымовые гранаты, сюда! – гаркнул я.

Гранат насчиталось восемь.

Лёжа мордами вниз среди груд битого опалённого кирпича, мы считали секунды и вслушивались в вязкий рёв перегретых моторов. И когда танки подошли почти вплотную, я скомандовал:

– Разом!

Между двумя «гроссами» вспухло облако дыма. В которое мы все и ринулись, уповая на то, что пулемётчики всё-таки не среагируют достаточно быстро.

И верно. Не среагировали. Когда я вырвался из облака, передо мной маячила здоровенная корма одного из «гросстракторов». Он всё ещё тупо пёр вперёд.

Эх, жаль, нет склянки с зажигательной смесью, незабвенным «коктейлем Молотова», закинуть вражине на моторные решётки.

Если бы танки сопровождала пехота – мы были б уже трупами. А так ничего, прорвались…

Мы опрометью бросились наутёк – к следующему зданию. И уже окружить себя не давали…

…Последний километр дистанции не содержал никаких сюрпризов. Но нам надо было пробежать его очень, очень быстро, потому что до двух часов контрольного норматива оставалось всего шесть минут. Вроде как и немало – но не после такого марш-броска, не после такой, с позволения сказать, «тренировки»…

Тяжело дыша, пропотевшие, покрытые грязью и копотью, мы перевалились через финишную черту. Нас встречали лейтенант, господин штабс-вахмистр – и три команды медиков.

Красные кресты сразу же решительно двинулись к валявшемуся на носилках Раздвакряку.

Я бросил последний взгляд на часы. Мы пришли вовремя. За сорок пять секунд до норматива. И, похоже, пришли первыми. Кроме нас, других рекрутов и близко видно не было.

– Поздравляю, отделение, – холодно сказал лейтенант. – Поздравляю, господа рекруты. Хотя ваше время далеко до рекорда нашей учебной роты, вы пришли первыми. И уложились в норматив. Поздравляю.

Я бросил выразительный взгляд на остальных и дважды кивнул головой. На третий кивок отделение в полную силу десяти глоток заорало уставное «Рады стараться!».

Раздвакряк открыл мутные глаза.

– Всё хорошо, Кряк, – нагнулся над ним Кеос. – Мы пришли первыми. И уложились во время.

– А… что… меня тогда стукнуло? – слабым голосом спросил Кряк.

– Я неудачно прыгнул, – сказал я. – Извини, Кряк. Так неловко получилось…

– Р-разговорчики! – прикрикнул господин штабс-вахмистр. – Отделение получит свой отпуск. А ты, рекрут, – палец герра Клауса-Марии Пферц… указал на меня, – ты, рекрут…

– Он уже не рекрут, вахмистр, – прежним холодным голосом сказал лейтенант. – Он производится в ефрейторы. И будет командовать этим отделением – посмотрим, как ты себя покажешь, Фатеев.

Так я стал командиром. Расстался с серебряной полоской обер-десантника. Взамен неё получил на рукав камуфляжной куртки, аккурат под скалящимся черепом, треугольную нашивку ефрейтора.

Ребята принялись хлопать меня по плечу, поздравлять, все, и даже Фатих. Лёд оказался сломан. «Командирский подлиза» привёл их к финишу первыми и, что более существенно, целыми.

– Весьма хорошо, ефрейтор, – подошёл ко мне и лейтенант. Протянул руку. – Весьма хорошо.

Я пожал его ладонь – крепкую, бугристую, ладонь отнюдь не барина-белоручки. Пожал руку врага. Имперца, одного из тех, кто отнял независимость у моей родины. Я пожал ему руку.

* * *

Муштра продолжалась. Настал черёд освоения десантной техники. Нас учили стрелять из всего, что имеет ствол, или направляющие, или хотя бы их подобие, и водить всё, что имеет колёса, гусеницы или хотя бы нечто, могущее быть к ним приравненное. Герр Клаус-Мария зверствовал в меру положенного господину старшему мастеру-наставнику, так что свои сакраментальные драения отхожих мест зубными щётками мы получили.

Прошло уже четыре месяца, как я носил чёрную форму «Мёртвой головы». Притерпелся и привык. Рекрутские ряды поредели – двое полегли на памятной всем «дистанции», один попался на воровстве у офицера и загремел на Сваарг, каторжную планету, ещё двоих отчислили «за полной неспособностью». Перевели во вспомогательные тыловые строительные части. Муштры там, по слухам, такой не было, зато вкалывать заставляли с утра до вечера, и притом за очень маленькие деньги.

Я командовал отделением. В принципе, на это место не могли назначить никого в ранге ниже фельдфебеля, но у нас рота была учебной, и это многое объясняло. В «боевых», кадровых ротах практически все солдаты были по крайней мере ефрейторами.

Настала пора ночных тревог с боевыми стрельбами. Пора «обкатывания» танками. И бесконечных упражнений в лабиринтах полуразрушенных бетонных коробок, имитировавших городские здания. Напалма при этом, как говорится, не жалели. Нашими противниками выступали аниматроники, вооружённые, правда, до зубов. Они палили, однако, из оружия куда более слабого, чем наше, не имели ни разрывных пуль, ни пуль со смещённым центром тяжести, и тем не менее раненых хватало, несмотря на добротные кевлавровые бронежилеты, точнее, не жилеты даже, а самые настоящие комбинезоны; при этом один рекрут из другого взвода и вовсе погиб, получив прямое попадание в лицо.

Конечно, для настоящего боя в городе, когда противник отчаянно дерётся за каждый дом и палит наступающим в спину из-за каждого угла и из каждого канализационного люка, такие потери были бы полной чепухой. Их просто не могло бы быть. Половина роты полегла бы в первый же день. Мы ещё слишком мало умели.

Нельзя сказать, что наше отделение всегда и везде держало первенство, но, во всяком случае, первые места мы получали чаще других во взводе.

Жизнь становилась рутиной. Мы привыкали к свисту настоящих пуль над головой. Человек способен привыкнуть ко всему. Даже к службе врагам своей собственной родины.

* * *

– Рекрут Раздвакряк!

– Я, господин штабс-вахмистр!

– А скажи-ка нам, рекрут Раздвакряк, в чём состоит нравственное преимущество подданных Империи перед жителями так называемых независимых миров?

– Э-э-э… нравственное… э-э-э… преимущество подданных Империи перед жителями так называемых независимых миров…

– Я помню, в каких выражениях я задал вопрос, рекрут Раздвакряк. Отвечай по существу. Или, если не можешь, селезень тупоумный, скажи об этом прямо, получи два наряда и не отнимай моего времени. Итак?..

– Ы-ы-ы… Нравственное преимущество в том, что жители Империи… э-э-э… едины. Они… э-э-э… имеют доступ… имеют… э-э-э… ко всем богатствам, созданным человеческой цивилизацией… ощущают… себя единым целым…

– Следовательно, нравственное преимущество подданных Империи заключается только в единстве?

– Никак нет, э-э-э… господин штабс-вахмистр… но также… э-э-э… в… высоком духе…

– Сядь, Раздвакряк. Селезень ты, селезень и есть. Ефрейтор Фатеев! Твоя очередь отдуваться. Раз подчинённые ни уха ни рыла.

– Слушаюсь. Разрешите отвечать, господин штабс-вахмистр?

– Отвечай, ефрейтор. И мой тебе совет – отвечай не как рекрут Раздвакряк.

– Слушаюсь. Нравственное преимущество граждан Империи заключается, во-первых, в единстве человеческой расы, во-вторых, в наличии нравственного стержня, каковым выступает верность правящему Императорскому Дому, в-третьих, в едином культурном, экономическом и идеологическом пространстве, в-четвёртых, в чувстве безопасности, и, наконец, в-пятых, в чувстве гордости за могучую державу, внушающую страх даже Чужим.

– Весьма хорошо, ефрейтор. Весьма хорошо. Учил. Сразу видно. Однако почему ж с подчинённых не спрашиваешь? На первый раз прощаю – но если Раздвакряк и дальше плавать будет, сам у меня нужники драить будешь. Всё ясно, ефрейтор?

– Так точно, господин…

– Отставить. Не будем терять времени. Рекрут Мумба! В чём заключается преимущество имперской формы правления по сравнению с так называемой демократией, трактуемой, согласно последним методичкам Главного Политуправления, как охлократия? Заодно можешь сообщить мне определение охлократии.

* * *

– Господа рекруты, – сказал лейтенант. Он всегда обращался к нам только так – господа рекруты, никаких экзотических представителей африканской фауны, излюбленных фигур речи господина старшего мастера-наставника Клауса-Марии Пферцегентакля. – Сегодня я должен объяснять вам основные задачи Имперских вооружённых сил. Впрочем, полагаю, что если вы добровольно вступили в их ряды, то должны сами представлять себе эти задачи. Я же сегодня поговорю совсем о другом. Но сперва посмотрите вот этот ролик.

Он щёлкнул переключателем, закрывая жалюзи на окнах класса. Осветился большой экран.

– Смотрите внимательно, господа рекруты, – проговорил лейтенант, отступая к стене. – Потом мы обсудим увиденное.

На экране появилось изображение. Какая-то явно чужая планета. Правда, земного типа. Перед нами расстилались сплошные болота. Чёрная вода, почти сплошь покрытая зелёным ковром кувшинок с крупными мясистыми венчиками всех цветов радуги, включая иссиня-чёрный. Встречались и довольно крупные плавающие островки, образованные, наверное, сплетениями корней, где поднимались короткие и толстые стволы уродливых пальм. Порхали какие-то крылатые ящерицы, из воды то и дело высовывались зубастые пасти хищников, преследующих добычу. По островкам метались мелкие зверьки, чем-то напоминавшие земных утконосов.

Ничего интересного. Хотя, конечно, нет, интересно. Кислородная тёплая планета – нам бы лишняя колония не помешала. Особенно тем, кто вынужден замерзать среди льдов.

– Смотрите внимательно, – напомнил лейтенант, хотя никто и так не отрывал глаз от экрана.

Небо тут тоже было зеленоватым, словно рассветная полоса.

На фоне зелёного неба над дальними вершинами того, что я бы назвал «лесом», стали возникать тёмные точки. Много. Они разлетались в разные стороны, пока не осталось двенадцать штук, которые понеслись прямо на объектив. Это оказались странного вида летательные аппараты, размером примерно с наш Schuetzenpanzerwagen. Под днищами полыхали пакеты дюз, в стороны растопырились короткие крылья. Один из таких «транспортов» завис прямо над чёрной водой, и из него по выдвинувшемуся пандусу горохом посыпались вниз какие-то существа, больше всего напоминавшие сухопутных спрутов. Каждое из созданий заковано было в подобие металлически поблёскивающего корсета.

Оказавшись в воде, спрутики очень резво поплыли, раздвигая зелёный покров. Хищных тварей они, похоже, совершенно не опасались.

Камера развернулась следом за спрутовым десантом. Теперь стал виден крупный остров, где возвышались уже настоящие деревья, не примученная топями мелочь.

Там, среди тёмных зарослей, что-то вдруг блеснуло, раздался гулкий треск. Прямо посреди болота, среди плывущего десанта взметнулся вверх столб воды, пены и перемолотых в мелкую кашу листьев. Вместе с водой вверх швырнуло и одного спрута. Щупальца, словно верёвки, бессильно колотили воздух.

Остальной десант мигом ответил. Головы спрутов ушли под воду, над поверхностью поднялись щупальца, сжимавшие нечто вроде небольших Faustpatrone. Миг – и утолщения сорвались с «направляющих», то, что можно было б назвать «ракетами», полетело вперёд, правда, не оставляя за собой никакого следа.

Миг спустя там, где только что высились деревья, забушевал огонь. Он взметнулся до самых небес. Правда, это длилось только миг – пламя угасло само собой. Даже ветки не загорелись. Но теперь оттуда не прогремело ни единого выстрела. Спруты деловито скрылись в зарослях. Запись остановилась и возобновилась, когда десант Чужих двинулся обратно, гоня пленных – каких-то покрытых шерстью существ, отдалённо напоминавших горилл. Насколько я смог понять, потерь осьминоги не понесли. Погибший от первого и последнего выстрела оборонявшихся десантник оказался единственным.

– Вот так воюют наши дальние соседи, – сказал лейтенант. – Мы называем их октопусами, акустическое самоназвание дбигу.

Дбигу… о них я только слышал. Другие рекруты, похоже, тоже.

– Один залп из лёгкого индивидуального оружия. Почти никаких разрушений. И никакого сопротивления. Вот с каким врагом нам предстоит столкнуться, господа рекруты. Дбигу – только пример. Крылатые, земноводные, иные… у вас будет спецкурс. Они обогнали нас на века. У человеческой расы есть только одна надежда – что мы, десант, и другие, мужчины и женщины, носящие Feldgrau, окажемся не по зубам этому чудо-оружию. Не броня, не сталь и не огонь – мы, одетые в камуфляж, носящие на рукавах эмблемы славных дивизий, сможем противостоять Чужим, вне зависимости от того, что они пустят в ход. Народ Империи верит в нас, и мы не имеем права обмануть его доверие.

…Мне особенно понравился пассаж об «эмблемах славных дивизий»…

* * *

Мы любим приписывать Чужим неимоверное, невероятное могущество. Чудесное оружие, непредставимая техника, материалы, всё такое прочее. Но это не так. Совсем не так. Космос состоит из одних и тех же элементов: что наша галактика, что Туманность Андромеды. И нарушить существующие законы Бытия не можем ни мы, ни Чужие. В этом, собственно говоря, и состоит наша надежда.

Что мы знаем о Чужих? Что их много, есть те, кто намного обогнал нас, а есть те, кто отстаёт на тысячелетия, по сю пору пребывая в счастливом неведении каменного века. Однако те, кто обогнал нас, на наше счастье, заняты какими-то своими малопонятными делами, не обращая на нас особого внимания. Есть несколько цивилизаций, чей уровень космической техники примерно равен нашему, но зато они существенно обгоняют нас во всём остальном. Их развитие шло планомерно, в отличие от нашего судорожного рывка, выведшего нас в Пространство задолго до того, как Человек Разумный оказался способен воспринимать совершенно новую картину мира.

Мы слишком поторопились. Подпространство открыли, когда остальные отрасли знания и близко не подошли к «галактическому порогу». Опять же в отличие от Чужих, развивавшихся, как сейчас принято говорить, «гармонично».

Да, в том-то и дело – мы вышли в глубокий космос, но это случилось слишком рано. Термояд – вот всё, что у нас было и есть. Никаких лазеров-бластеров, боевых роботов и прочей мишуры. Громадные корабли, умеющие раздирать пространство, тратя колоссальные количества энергии, – не больше. Остальное – генетика, медицина, соционика – уже мелочи. Микросхемы – слишком большие, компьютеры – слишком медленные, искусственный интеллект так и остался выдумкой футурологов, и даже в эпоху «покорения Галактики» наше оружие было в принципе таким же, как и при Иване Грозном, «за жестокость прозванном Васильевичем». Старый добрый порох, старые добрые пули. Снаряды, ракеты, самонаводящиеся и нет, танки, вертолёты. И, само собой, солдаты.

* * *

Выдержка из учебника политической истории:

В настоящее время Земная Империя представляет собой унитарное государственное образование. К сегодняшнему моменту в исключительном владении Империи находятся следующие звёздные системы (вставка со звёздной картой): Сириус (А и B), Ригил Кентаурус, Процион, Вега, Капелла, Арктур, Регулюс, Поллукс, Сигма Драконис (…), образуя как бы неправильную сферу диаметром примерно в сто световых лет…

* * *

В то воскресенье я снова пошёл в город. Правда, лишь после того, как закончилась тренировка со штабс-вахмистром. Клаус-Мария Пферц… похоже, начал-таки отличать меня среди остальных рекрутов. Во всяком случае, язвительные его шуточки почти прекратились – он деловито объяснял мне приём, показывал несколько раз, а затем заставлял повторять до тех пор, пока мне не удавалось его удовлетворить. То есть грамотно поставить блок от его удара или пробить его защиту. Ничего не скажешь, учил он на совесть.

Получив увольнительный билет, я медленно брёл по «Невскому», как прозвал для себя главную улочку военного городка, окружавшего базу. Ничего особенного тут, само собой, не было. Стандартные сборные двух– и трёхэтажные домики, с не слишком умелыми попытками разработчиков придать фасадам хоть какую-то индивидуальность. Первые этажи все светились яркими огнями всевозможных кабачков и баров – именуемых в народе «последним рубежом». По улицам чинно, неторопливо шествовали господа офицеры с супругами – наверно, собирались в клуб.

База и городок были явно велики для одной-единственной учебной роты из пяти взводов. Кроме нас, тут стояли также штаб, рота тяжёлого оружия, связисты, сапёры, медики и так далее – всего около четырёхсот солдат, включая рекрутов, да три десятка офицеров. Другое дело, что сюда, на базу, часто возвращали остальные части батальона, вроде как на отдых. Сейчас у нас как раз стояла вся третья рота – настоящая рота, боевая. Собравшаяся вместе для каких-то упражнений и сдачи неизвестных до сих пор мне нормативов.

Девочки-феечки на улице не показывались. Их дело – сидеть в барах, не оскорбляя своим видом взоров почтенных офицерш, примерных жен и ответственных матерей.

У меня сейчас, собственно говоря, было только одно дело – найти себе «партнёршу», у которой можно спокойно посидеть остаток вечера. В сумке у меня лежала «Прохоровка» Гюнтера Гланца – с официальным штампом батальонной библиотеки, одобренная и разрешённая к чтению. Господам рекрутам полезно узнать о героических битвах предшественников Третьей десантной в то не такое уж и давнее время, когда она ещё называлась «Третьей танковой дивизией СС “Мёртвая голова”» и если и не смогла одержать под русской деревней Прохоровкой полной и блестящей победы, то лишь по причине начавшейся высадки англо-американских союзников в Сицилии…

…Гилви мне искать пришлось недолго. Девчонка сидела в том же самом баре, где я встретил её прошлый раз. У наших рекрутов большим успехом пользовались отчего-то дамочки попышнее, и потому число шлюх «приятной полноты» всякий раз оказывалось непропорционально большим.

Гилви явно скучала. Сидела на высоком табурете, закинув ногу на ногу – так, чтобы продемонстрировать торчавшие из-под короткой юбки подвязки, – и покачивала чёрной лакированной туфелькой на невозможно высоком каблуке. Перед ней стоял запотевший бокал со шнапсом, но не похоже, чтобы она к нему притрагивалась.

– Гилви, привет.

Она повернулась, заулыбалась, откидывая со лба и глаз длинную белёсую чёлку.

– О, Рус, здравствуй. Ба! Что я вижу? На повышение пошёл? Ефрейтора заимел? Поздравляю, поздравляю, молодец! Ну, такое дело надо отметить. А вот что-то тут сегодня так тихо, не знаешь?

Я оглядел бар – и в самом деле полупустой. Прошлый раз тут, как говорится, яблоку некуда было упасть.

– Болтают, будто первый, второй и пятый взводы на ночные занятия бросили, – сказал я, усаживаясь рядом. – Что-то срочное.

– А вы как же?

– А мы, пятый взвод, – пока ничего, бог миловал. Выпьешь чего-нибудь?

– Выпить? Выпить – это мы всегда пожалуйста, – Гилви обвела стойку рассеянным взглядом. Бармен возле пирамиды пузатых и стройных бутылок разом подобрался, ни дать ни взять – тигр, к прыжку готовый.

Tiger, tiger, burning bright,

In the forests of the night,

What immortal hand or eye

Wrought that dreadful simmetry?[7]

– Что-что? – удивилась Гилви.

– Стихи такие, – объяснил я.

– А по-каковски это? Близко вроде – а непонятно…

– По-английски.

– А-а-а… ты и английский знаешь?

– Угу. Что ж тут странного? Столько книг хороших на нём написано…

– Кни-иг? А что, на общем их нет, что ли?

– Не все. Блейка, например, нету.

– Э, э, Рус, – испугалась Гилви. – Только не говори мне, что…

– Ты что, он не запрещён, – поспешил я успокоить девчонку. – За кого ты меня принимаешь?..

– А кто вас, русских, знает, вы все как один чумовые, – пробурчала она. – Ну ладно. Молодец ты, что английский знаешь. А я вот не сподобилась… – она вздохнула.

Вообще, я знал, у «подружек» не было принято ныть и жаловаться на судьбу. Да и не так плохо они жили.

– Ну ничего, ещё нагоню, – с нарочитой бодростью проговорила она. – Ты думаешь, чего я тут сижу? На университет коплю. Да и льготы нам, подругам, положены. Слушай, чего мы тут сидим, Фреду выручку делаем? Ко мне-то пойдём, нет?..

Я аккуратно положил на стойку две монеты в одну марку каждая и поднялся. Бармен Фред проводил меня кривым взглядом. Как бы не обозлился на Гилви, что мало раскручивала солдатика…

…«Подружка» по имени Гилви жила в двух шагах от бара, в маленькой двухкомнатной квартирке – чистенькой, аккуратненькой, где даже пыль, похоже, летала только повзводно и в установленных для полёта местах. Повсюду красовались вязаные разноцветные коврики и половики – похоже, Гилви занималась этим делом всё свободное время.

– Чай будешь? – крикнула она мне, скрываясь в кухне.

– Да, пожалуйста! – откликнулся я, доставая книгу. – И давай мне эту бумажку, которая для бухгалтерии…

Гилви вынырнула из кухни, как-то странно взглянула на меня.

– Ты опять ко мне как в читальню пришёл, что ли?

Я кивнул.

– Гмс… – она как-то неопределённо пожала плечами, вновь отправляясь к плите. – Ну, дело твоё…

– Сейчас как раз «Властителей душ» показывать станут, – сказал я, заглянув в валявшуюся на подзеркальнике программку кабеля.

Гилви что-то промычала. Почти сразу же засвистел чайник, и я вошёл на кухоньку, предвкушая горячую кружку в руке и интересную книгу на коленях – пусть даже с ней всё время хотелось спорить и возражать её каждому слову.

– Спасибо, – я принял чашку из Гилвиных рук. Рядом с блюдцем появился серо-голубой «Листок учёта интимных услуг», имя: Гилви Паттерс, персональный общегражданский номер… номер ВУС… личный номер ИВС…

Я быстро проставил, где надо, против названий «услуг» птички с галочками и крестиками, широко расписался, аккуратно вывел в квадратиках слева внизу свой собственный военный номер. Всё в порядке. Гилви получит по высшей ставке.

– Спасибо, – теперь поблагодарила она. Правда, с каким-то странным выражением в глазах, но я этому значения не придал. Меня это не касалось. Мне хотелось просто посидеть в тишине – или даже под бормочущий телевизор – и почитать, неспешно попивая горячий чай. И – ух ты! – даже с вареньем. Из широкогорлой древней стеклянной банки, сейчас таких уже не делают.

– Сама варила? – не удержался я от вопроса.

– Угу. Попробуй. Бабушка научила. Говорят, у меня неплохо получается.

Я попробовал.

– Бабушка не зря старалась, – сказал я. – Здорово, Гилви. Не, на самом деле здорово! Малина классная…

– Спасибо, – Гилви неожиданно зарделась. – Ну… так я пойду, да?

– Ага, конечно. Телик включи, мне он мешать не будет.

– А я?

– Что «ты»?

– Я тебе мешать не буду?

– С какой стати? – удивился я. – Нет, конечно.

Она выразительно подняла брови, но ничего не сказала. Повернулась, ушла в комнату. Я отхлебнул чаю и раскрыл книгу.

…К концу дня 11 июля 1943 года 5-я гвардейская танковая армия сосредоточилась в районе контрудара. Командующий Воронежским фронтом маршал Ватутин усилил армию генерала Ротмистрова 2-м гвардейским танковым корпусом, 2-м танковым корпусом, 1529-м самоходно-артиллерийским полком, 522-м и 148-м гаубичными артиллерийскими полками, 148-м и 93-м пушечными артиллерийскими полками, а также 16-м и 80-м полками гвардейских миномётов. Вернувшись в штаб, вечером 11 июля генерал Ротмистров передал своим частям приказ Ватутина, гласивший: «На рассвете 12 июля во взаимодействии с войсками 1-й танковой и 5-й гвардейской армий нанести решительный удар с целью разгрома противника юго-западнее Прохоровки и к концу дня выйти на линию Красная Дубрава – Яковлево.

Я бы хотел оказаться там. В аду и грохоте столкнувшихся танковых лавин. Пятая гвардейская танковая армия, устремившаяся в самоубийственную атаку, – без малого две пятых машин (тридцать девять процентов, если быть точным) в её боевых порядках составляли лёгкие «Т-70», не представлявшие практически никакой угрозы для тяжёлых «тигров», «пантер» и «Т-IV» – кроме как с дистанции пистолетного выстрела.

…Численность танков в танковых корпусах 5-й гвардейской танковой армии на 11 июля:

18-й танковый корпус: «Черчилль» – 21; «Т-34» – 103, «Т-60» и «Т-70» – 63;

29-й танковый корпус: «КВ» – 1, «Т-34» – 130, «Т-60» и «Т-70» – 85; «СУ-76» – 9; «СУ-122» – 12…

233 «тридцатьчетвёрки» и 148 лёгких танков, бесполезных даже в ближнем бою…

Там умирали мои предки. На скверных «тридцатьчетвёрках» с ещё более скверной оптикой – против первоклассных боевых машин Рейха, поражавших русские танки с двух километров – против жалких пятисот метров, с которых пушка «Т-34» ещё могла осилить немецкую броню.

Пятая гвардейская потеряла в том бою три четверти своих танков. Но задачу она выполнила. Рейх не прошёл в Прохоровку. И пусть тот же Гланц задним числом теперь уверяет, что танковый корпус СС «и не собирался наступать». Пусть. Я знаю правду.

Чай быстро кончился в кружке. Как хорошо, когда можно просто протянуть руку за чайником и…

– Рус! – негромко окликнула меня Гилви.

Я повернулся. И не то чтобы обомлел – не мальчик, слава богу. Но что изрядно удивился – это точно.

Она стояла в дверном проёме. Как сказал бы какой-нибудь литератор – полуобнажённая. Хотя я сам предпочитаю более простое «полуголая». Во всех обязательных к ношению «подружками» подвязочках, чулочках и прочих деталях женского нижнего туалета, названиями коих я никогда не интересовался. Далька, например, и лифчика-то отродясь не носила.

Очевидно, Гилви, в свою очередь, как и dame гауптманн, следовала каким-нибудь методичкам Академии Военной Психологии.

Наверное, всё это должно очень сильно возбуждать. Не знаю, может быть, я ненормальный – с точки зрения методичек. У меня лично всё это вызывает чувство стыда с поджиманием пальцев в ботинках.

– Красивая? Нравлюсь? – осведомилась она, кокетливо выгибаясь. – Может, всё-таки отложишь книжку и перейдём к несколько более весёлым занятиям?

– Гилви, – осторожно сказал я, не закрывая книгу. – Прости, пожалуйста, зачем тебе это надо? Прошлый раз всё было хорошо. И тебе, и мне. Зачем всё это… представление? Можно подумать, ты от желания умираешь. Господи, Гилви, я же знаю – у тебя тяжёлая, выматывающая работа. Работа, а не удовольствие. Удовольствия от очередного рекрута в твоей постели ты не получаешь. Совсем даже напротив. По-моему, радоваться надо, что мне от тебя ничего не нужно.

– А ты думаешь, мне приятно, что ты на меня как на бревно смотришь? – вспыхнула она. – Что лучше всего меня б тут совсем не было?

– Прости, Гилви, – я поднялся. – Не хотел тебя обидеть.

Она скорчила гримасу.

– Не хотел, не хотел, я знаю… Просто обидно, что я для тебя вообще не существую. В кои веки зашёл нормальный хороший парень – и на тебе…

– Откуда ты знаешь, что я нормальный? – заметил я. – Нормальный бы, наверное, тебя бы успел уже раза два, а то и три…

– Куда им! – Гилви махнула рукой, засмеялась. – Слабаки. Один гонор, и ничего больше. И каждый требует, чтобы ему сказали, будто бы он – самый лучший и способен за ночь сто девственниц осчастливить. Ты когда-нибудь осчастливливал девственницу, Рус?

– Что-то не припоминаю, – сказал я, и мы оба засмеялись.

С ней отчего-то было легко смеяться. И говорить. И даже господин штабс-вахмистр Клаус-Мария Пферц… в моём изложении получался вовсе не извергом, каким его не без основания считали почти все рекруты, а забавным шутником.

– Клаус-Мария? Вахмистр? – Гилви вдруг наморщила лоб, что-то припоминая. – Как же, как же… подружка про него рассказывала… Вошёл, такой весь из себя бравый, грудь в орденах, морда в шрамах. А потом… – она прыснула, – вдруг ей и говорит: «Свяжи, мол, мне руки колготками, раком меня поставь, сама садись сверху и хлещи меня по голой заднице, как только можешь». Представляешь?..

Я не слишком в это поверил, но тоже старательно расхохотался. Наверняка это тоже соответствовало какой-нибудь психологической методичке, рекруты должны смеяться втихую над начальством, чтобы кто-нибудь не разрядил в это самое начальство всю обойму.

Отсмеялись. Выпили ещё чаю.

– Завидую я твоей девчонке, – вдруг сказала Гилви. – Мне б такого парня… когда с другой – можно, чуть ли не заставляют – а он ни-ни… Чего она на тебя взъелась, не скажешь? Я всё равно никому не расскажу. Да и не бываю я в ваших краях – знаю, там имперцев не любят…

– Вот потому и она тоже меня… того, – не выдержал я.

– Из-за того, что ты в армию пошёл? – ахнула Гилви.

– Ну да.

– Ну и ду… вот глупая, – успела поправиться Гилви. – Империя, армия – это ж хорошо! У нас на планете армию все любят.

– А откуда ты?

– Третья Зета Жука. У нас, покуда Империя не пришла, плохо было. Ой как плохо! Лорды всё под себя подгребли, сословия, цехи, ля-ля, тополя, туда не шагни, здесь не ступи, не суй своё простонародное рыло к благородным, первую ночь – сеньору…

– К земле не прикрепили, часом?

– К тому всё шло. Лорды друг на друга набегами ходили, жгли да грабили всё подчистую. Мужиков и ребятню – в полон, баб – к плетню привязать в ряд, юбки на голову – и пожалуй, дружинушка, развлекаться. Оттрахают всех, уйдут… Ох, хлебнули ж мы горя. А потом армия пришла. Как раз «Мёртвая голова» у нас и высадилась. В три дня порядок навели. Лордов, кто сопротивляться вздумал, – на осину. Без суда и следствия. Кто в леса вздумал бежать – объявили награду, выследили с помощью местных, окружили и взяли. Кто с оружием попался – опять же на осину. Кто сдался – каторга и поражение в правах. Но в живых оставили. Я после того поняла – если хочешь чего-то, держись, во-первых, Империи, во-вторых – армии. Правильные люди тут. Даже если любят, чтобы им руки колготками связывали, – она хихикнула. – Я, когда вербовалась, сразу сказала – отправьте, мол, туда, где «Мёртвая голова» стоит. Или её части. Так вот сюда и попала.

– Так ведь тяжко ж…

– Тяжко? Парню разок-другой дать? Парню, который, может, мою сестрёнку от баронского дружинника спасать будет, ежели те вновь бунт учинят? Который голову свою под пули подставлять будет? Видела я их, как они дрались, как в танках горели, когда колонна в засаду угодила… Не смеши меня, Рус. А на всё остальное… врачи есть. Психологи те же. Хорошие. Я нормальная буду, нормальная, и любить смогу, и кончать, извини, по-настоящему… И рожать тоже. И никто, главное, потом ничего не узнает. Проходила службу во вспомогательных частях. Ты не думай, у нас тут курсы разные есть. Учат, чему только захочешь. И компьютеры, и сети, и биотехнология, что угодно. И служба у нас тоже есть, так что, ежели кто эдак с ехидцей спрашивать начнёт – мол, знаем мы эти «части вспомогательные», «вагинально-давательные», – всегда ответить сможем. Да так, что второй раз спрашивать никому не захочется.

Я ушёл, зная, что приду ещё.

…Так мы стали друзьями. Я приходил к ней каждое увольнение.

* * *

Вой сирен полоснул по нервам, вырвал из зыбкого предутреннего сна. Я почти что камнем рухнул вниз. Как ефрейтору и командиру отделения мне полагалась привилегированная верхняя койка. Почему и отчего она считалась лучше нижней, лежало вне пределов моего понимания, но ломать традиции и, как говорится, пи́сать против ветра я считал глупым. Я здесь не для того.

– Тревога! – надрывался металлический голос. – Бо-евая тревога! Три креста! Расписание «Взлёт»! Срочный взлёт!..

Три креста и расписание «Взлёт» означали, что весь личный состав отдельного десантно-штурмового батальона «Танненберг» в срочном порядке грузится в транспорты и стартует. Со всем штатным вооружением и боевой техникой. На базах остаются только по два-три человека «дежурного персонала». Они будут считать себя несчастнейшими людьми во всей Вселенной – но потом вполне может оказаться, что им очень, очень крупно повезло.

Моё отделение в полном составе уже рванулось к оружейной. Мне навстречу попался господин старший мастер-наставник Клаус-Мария – лицо красное, перекошенное, глаза такие, что лучше в них и не смотреть. Во избежание нервных стрессов и срывов.

– Господин штабс-вахмистр…

– Восстание! – проревел он. – Восстание на Зете-пять! Чужие восстали!

Зета-пять. Понятно, почему нас подняли, – мы ближайшая к ней населённая планета. Земной тип, кислородная атмосфера, богатейшие флора и фауна, мягкий климат, изобилие суши (в отличие от нас), вдоволь морей и океанов. Конфетка, а не планета. Правда, осваивать её начали недавно. Когда люди осмелели настолько, что дерзнули обосноваться на планете по соседству с Чужими.

Да, на Зете-пять имелись Чужие. Конечно, не те, что владеют звёздными державами в районе Денеба или ядра Галактики. Чужие попроще, я бы даже сказал, примитивнее. Не так давно вышедшие из железного века и только-только начавшие формировать свои собственные племенные союзы.

Но тут пришли мы.

И презрительно назвали их «лемурами».

Они и в самом деле походили на лемуров – покрытые мягкой шёрсткой, большеглазые, обитатели великих девственных лесов, где они облюбовали средние этажи древесных крон. На земле и на деревьях они устраивали маленькие делянки, рыхля их изогнутыми сучьями: железо у них пока ещё было слишком дорого и редко. Жили племенами. Огонь знали, но не любили – были вегетарианцами и сыроедами. И, само собой, лучшими следопытами и охотниками, известными человечеству.

И вот – восстали. Мирные, тихие лемуры. Они даже между собой не воевали. Конфликты улаживались ритуальным поединком, в котором, однако, не проливалось ни капли крови. Честно говоря, больших подробностей я не помнил. Лемуры числились потенциальным противником, как и все Чужие расы, жившие на одних планетах с людьми, но особенного внимания им никогда не уделяли. Никто не верил, что на Зете-пять возможен конфликт. Лемуры держали свои леса, которые колонистам были ни к чему – экспорт древесины в условиях космоса заведомо разорителен. На планете хватало равнин и речных долин, где поселенцы возделывали поля и сады – на Зете отлично приживались самые экзотические фрукты, мечта генетика. Не слыхал я и чтобы этих самых «лемуров» люди стали бы держать в рабстве или как-то угнетать – попробуй найди этих ловких малюток в непроходимых зарослях, да ещё и на вершинах деревьев!

Что-то непонятное. Скорее я бы уж поверил в начавшееся вторжение иных, куда более развитых и агрессивных рас, вдобавок похожих на нас в своём безудержном стремлении к экспансии, неважно какой ценой – лишь бы захватить побольше «жизненного пространства».

А тут – лемуры.

«Дарю, как лемур лемуру́ эдакую муру…»

Впрочем, я не мог долго предаваться размышлениям. Под вой сирен и полыхание прожекторов мы бежали к транспортам. Они уже давно не поднимались в воздух вот так, все вместе, таща в брюхе полностью всю роту с положенным ей тяжёлым оружием.

Имперские корабли и транспорты вообще строились с размахом. Когда была возможность, солдат следовало перевозить в условиях, несколько, как говорится, приближённых к человеческим. Не набивая трюмы под завязку, как мы мелких креветок в вакуумные контейнеры. На отделение полагался вполне приличный кубрик.

Разумеется, все эти удобства были на самом пробивающем пространство корабле, который, как и положено, стартовать с планеты не мог. Для этого крейсера Глубокого Космоса были слишком огромны, так что никакие двигатели не подняли бы с поверхности этакую махину. К самым первым из них, что не покидали орбит, с планеты поднимались «челноки», разгоняемые примитивными жидкостно-реактивными двигателями. Потом появились движки атомные. Эти оказались получше, но зато каждый из них оставлял в атмосфере радиоактивный след как после небольшого ядерного взрыва в пять-семь килотонн.

Тем не менее они помогли – когда строились уже настоящие «покорители пространства», настоящие корабли, на которых человечество достигло звёзд. И обнаружило, что землеподобные планеты с кислородной атмосферой и белковой жизнью – не такая уж исключительная редкость, хотя, конечно, попадались они куда реже, чем бесполезные газовые гиганты, подобные Юпитеру, откуда мы пока ещё не научились извлекать ничего толкового. Может, со временем и научимся…

Да, мы по-прежнему ломились через пространство. Хотя уже смогли обосновать теоретически существование тех самых сакраментальных «кротовых нор Пространства», «природных гипертуннелей», соединявших друг с другом звёздные системы. Правда, влезать в эти «норы» мы до сих пор не научились.

Мало-помалу справились и с грязными, битком набитыми всевозможнейшими тяжёлыми изотопами выхлопами ядерных «челноков». На одном из таких, для чего-то размалёванном зелёными и коричневыми пятнами «летнего» камуфляжа, мы сейчас и поднимались на орбиту. Туда, где наматывала бесконечную спираль вокруг Нового Крыма изящная «Мерона», элитный скоростной клиппер, гордость «Танненберга» и всей достославной дивизии «Мёртвая голова». Небольшой, но быстрый – даже в под– и надпространстве, как выяснилось, имеет значение масса покоя.

Именно здесь, на «Мероне», я впервые увидел и услышал Иоахима фон Валленштейна, майора, командира «Танненберга». Он обратился к нам, когда стонущие от перенапряжения реакторы разорвали-таки неподатливую ткань пространства и клиппер ушёл в затяжной прыжок.

На экранах мелькали звёзды – компьютеры транслировали имитацию «полёта» со сверхсветовой скоростью через обычное пространство, как если бы мы ехали на сакраментальном поезде из пункта А в пункт Б. От Нового Крыма к Зете-пять.

Господин Иоахим фон Валленштейн говорил короткими энергичными фразами, и можно было представить, как он расхаживает сейчас по мостику, резко рубя воздух ребром ладони.

– Soldaten! Heute haben wir eine wichtige Pflicht zu verfüllen. Wir müssen unsere Reichgenossen vom Feindhüten…

Солдаты! Сегодня перед нами поставлена важнейшая задача. Защита добропорядочных и законопослушных граждан нашей великой Империи от наглых и кровавых посягательств Чужих. На планете Зета-пять имеет место мятеж. Лемуры осмелились пролить кровь наших собратьев по расе. Наш долг – спасти безоружных, вывести в безопасное место уцелевших и преподать аборигенам такой урок, чтобы они раз и навсегда запомнили – не связывайтесь с людьми, в этой войне вас ждут только муки и смерть. Наглый бунт должен быть подавлен в зародыше. Никому не позволено безнаказанно проливать человеческую кровь. Наша эмблема должна стать символом ужаса, непреодолимого и неотвратимого. И неважно, кто стоит за спиной лемурьей смуты, – именно их руки держали оружие, от которого гибли наши старики, женщины и дети. Поэтому мы покараем исполнителей. И, не сомневаюсь, в свой черёд мы не только узнаем, кто вдохновил этих несчастных дикарей, но и принесём наше возмездие к порогу вдохновителей. За фатерлянд! За Его Величество кайзера! За всю нашу расу! Хох-хох-хох-хайль! Зиг хайль!

Переборки клиппера содрогнулись от согласного рёва сотен и сотен глоток, в упоении оравших «Зиг хайль!».

Я тоже кричал. Хотя было донельзя противно.

«Мерона» ломилась сквозь пространство на самом пределе возможностей своих реакторов. Звёзды так и мелькали в компьютерных «окнах». Такого вот безумного бега нам оставалось почти полных сорок часов.

Моё отделение валялось на койках. Кто в буквальном смысле плевал в потолок, кто пялился на красоток из раздела «Отдых» журнала «Императорский Десантник», кто резался в «морской бой» на деньги. Карты на борту были строжайше запрещены.

И все в равной степени мандражили.

Старавшийся казаться невозмутимым Микки шёпотом молился, и притом – по-немецки. Индусы сели в свои позы лотоса и уставились друг другу в глаза. Фатих метался по кубрику, словно лисица по клетке.

– Сядь, турок, не мелькай, – раздражённо бросил Мумба. Он как раз и сражался в «морской бой» с Раздвакряком. – Без тебя то…

Мумба осёкся. Недостойно императорского десантника проявлять столь неподобающие настроения прямо перед боем.

Я сделал вид, что не расслышал, будучи поглощён чтением. Собственно говоря, читать мне как раз сейчас не полагалось, а полагалось беседовать с личным составом, поднимая его, состава, боевой дух и готовность немедленно умереть за обожаемого монарха.

– Муторно-то как, – вздохнул Кеос, отбрасывая в сторону «Десантника». Полуобнажённая красотка застыла, обиженно глядя с подогнувшейся страницы одним глазом. – Прям блевать хочется. Господин ефрейтор! А господин ефрейтор! Что в уставе говорится по поводу неодолимого желания рядового блевать перед боем? Во сколько марок штрафа мне это обойдётся?

– В пятьдесят, – сказал я, не отрываясь от книжки. – Выписать тебе квитанцию?

– Так я же ещё не блюю…

– Тогда умолкни, Кеос. Не баба чай.

– Не баба, не баба… – зло проворчал румын. – Посмотрим ещё, кто из нас бабой окажется, когда под отравленные дротики полезем…

– Угомонись, – сказал я, глядя на Кеоса поверх раскрытой страницы. – Никто тебя в заросли не погонит. Пока не пройдутся артиллерией, а летуны напалмом зелёнку не прочистят.

– Я слышал – макаки эти и под землёй могут… – проронил Мумба. – Из туннелей вылезают – и ну горла резать…

Я поднялся. Отделение и в самом деле нуждалось в беседе. И подъёме морального духа. С такими нытиками в бой идти – только сам погибнешь и их всех положишь. А мне надо, до чёрта надо выполнить этот первый боевой приказ. И не просто выполнить, а выполнить на «отлично», чтобы меня заметили…

– Откуда бы ни вылезли – обратно уже не залезут, – меланхолично резюмировал Хань. Этот проделывал какие-то пассы руками – нет, не ушу, что-то иное, вроде дыхательной гимнастики. Пожалуй, он был лучшим солдатом в отделении – и уже успел дослужиться до своего первого «обера» и полоски на погонах. – На что тебе, Мумба, винтовка дана? Девочек удовлетворять, если длины своего не хватит?

Мумба немедленно взбеленился, поскольку за отсутствием каких-либо иных внятных достоинств очень гордился как раз длиной соответствующего своего органа. Как-то раз он поставил этим даже в тупик наших снабженцев – никак не могли отыскать подходящих по размеру защитно-профилактических средств. Поиски эти сопровождались обильной перепиской, донельзя казённой, что делало всякое серьёзное её чтение невозможным – у всех начинались колики от хохота.

– Тихо! – гаркнул я, приподнимаясь с койки. – Мумба, успокойся. Хань, заткнись. Не хватало мне только вас, уродов, от трибунала отмазывать. Помните, что бывает за драку в боевой обстановке?

– Сваарг, – мрачно бросил Назариан. – Не хотел бы я там очутиться…

– А что, уже бывать приходилось? – немедленно поддел его Глинка.

Назариан метнул на чеха гневный взгляд, но ничего не сказал. Поднял отброшенный Кеосом журнал и зашуршал страницами.

Я-то знал, что Назариан как раз бывал на Сваарге. Правда, не в качестве заключённого – иначе его бы просто не взяли в армию, – а посетителя. Приезжал на свидание к сестре. Девчонка умудрилась вляпаться в какой-то «студенческий заговор» и получила десять лет по статье «за недонесение», поскольку щепетильная имперская Фемида не отыскала никаких доказательств её участия в подготовке покушения на местного гауляйтера, сиречь генерал-губернатора.

– Тихо, ребята, – уже нормальным голосом сказал я. – Ничего не сделаешь. Взялся за гуж – не говори, что своя рубашка ближе к телу. Там сейчас на самом деле умирают. Дети, девчонки, старухи беспомощные. Или мы не мужики? Или мы не люди?

– И боевые приличные к тому ж… – громким шёпотом сказал Раздвакряк.

– И боевые приличные к тому ж, – согласился я. – Так чего ж не сделать дело, которое и правильное, и моральное, да за которое ещё и платят? Что нам эти лемуры? Неужели нас хитрее? Мы же не идиоты – дуром лезть в заросли, верно?

* * *

За пять часов до высадки с нами начали проводить последний инструктаж. Каждый взвод собрался вокруг рельефной, на компьютере смоделированной карты – место высадки с показанной ближайшей задачей.

С нами был наш лейтенант и ещё один офицер, в кожаной тужурке без погон, в простом чёрном берете, как у танкистов, и без всяких эмблем на рукаве. Человек из ниоткуда. Лицо – истинно арийское. Волевой подбородок с заметным до сих пор шрамом, холодные серые глаза, из-под берета видны короткие светлые волосы. Лейтенанта пришелец не перебивал, сел в сторонку и слушал себе, не особенно отсвечивая.

Мне он не понравился сразу. Было в нём что-то от родной и незабвенной Geheime Staatspolizei. И смотрел он отчего-то на меня. Только на одного меня.

– Ставлю задачу, – спокойно и холодно сказал лейтенант. – Взвод высаживается у деревни Кримменсхольм. Отделения с максимально возможной быстротой занимают посёлок, ни на что не отвлекаясь. Лемуров игнорировать до тех пор, пока они игнорируют нас. Есть данные, что они не станут связываться с десантом. Мы не судьи и не палачи. Наше дело – безопасность штатских. Гражданское население должно покинуть Кримменсхольм и эвакуироваться. Мы обеспечиваем прикрытие. В случае атаки аборигенов занимаем круговую оборону и отстреливаемся, пока погрузка гражданских лиц не будет закончена. Разведка не предполагает массированного наступления лемуров на нашем участке. Действуем спокойно и внимательно, парни, помним, что на орбите наши крейсеры и что у лемуров нет не только тяжёлого оружия, но и вообще огнестрельного. Они берут только массой. А что может быть лучше для пулемётов, чем противник, атакующий густыми цепями?

Он старался нас ободрить. Вчерашние рекруты шли в свой первый настоящий рейд и донельзя трусили. Что вполне понятно и объяснимо. Но легче от этого лейтенанту наверняка не становилось. С такими солдатами непонятно куда глядеть – не то на противника, не то на Раздвакряка, чтобы чего не учудил.

– Занятие Кримменсхольма проводим по схеме «два-бэ», – лейтенант вытянул руку. – Отделения входят в деревню с четырёх сторон, здесь, здесь, здесь и здесь. Продвигаемся к кирхе. Сильные очаги сопротивления обходить, мелкие подавлять своими силами. Даю дефиницию: сильным считается очаг, на подавление которого требуется более трёх минут.

Схема «два-бэ» предусматривала наличие дружественно настроенного мирного населения. Нет нужды бояться, что из-за приоткрывшейся на миг ставни симпатичная веснушчатая девчушка с косичками всадит тебе в спину железный бельт из натянутого руками взрослых арбалета.

– Продвижение и первичный осмотр осуществлять, ни на что постороннее не отвлекаясь, – продолжал тем временем лейтенант. – Убедившись, что в деревне нет неподавленных очагов сопротивления, приступаем ко второй фазе операции – эвакуации имперских граждан, оказавшихся в зоне мятежа. Тут уже будем тщательно осматривать каждый дом и каждый погреб. Особое внимание детям – они могли испугаться, убежать, спрятаться… Всё ясно, десант? Надеюсь, вы меня сегодня не подведёте. Всё, инструктажи окончены. Готт мит унс!

– Готт мит унс! – рявкнул взвод.

* * *

Высадка. Нас уже сбрасывали трижды на транспортных ботах. Ничего особенного, только жуткая болтанка. Раздвакряка немедленно вырвало.

Мы сидели, вглухую затянувшись ремнями. Двигатели выли так, словно грозились вот-вот лопнуть. После посадки возле этого самого Кримменсхольма останется здоровенное выжженное пятно, да ещё и донельзя радиоактивное. Мы наглотались таблеток; о том, чтобы заблаговременно выдать эти самые таблетки гражданским, и речи, само собой, быть не могло.

…О землю нас шандарахнуло так, что мне показалось – многострадальный бот немедленно развалится на мелкие кусочки. Но ничего – имперская сталь выдержала, хотя все до единого сочленения жалобно заскрежетали.

– Взвод! – холодно скомандовал лейтенант, рассматривая собственные ногти, словно ожидая увидеть там нечто потрясающе интересное. – Встали, господа.

Пошли. Как говорится, женихами!

Широкие створки распахнулись, упали наружу. Хлынул солнечный свет – здешняя звезда относится к тому же спектральному классу, что и наше собственное «коренное» светило. Небо было голубым, трава – зелёной, стволы деревьев – коричневыми. Тут, вблизи от человеческого поселения, растительность была нашей, земной – колонисты не слишком жаждали очутиться среди чужих, враждебных зарослей. Тополя и вязы отлично прижились на жирных чернозёмах Зеты-пять. Лемуры тоже как будто бы не слишком возражали против их присутствия…

И вот на тебе такое.

Уже издалека было ясно, что в посёлок пришла беда. На высоком и тонком шпиле местной кирхи развевался, рвался по ветру чёрный флаг – такой в Средние века поднимали над зачумлёнными замками и городами. С окраин лениво тянулись в безмятежное небо три или четыре дымных столба – там что-то горело, но пламя пока ещё не охватило больших пространств. Этот момент нам следовало использовать.

Отделение быстро и довольно споро развернулось в цепь, и даже Раздвакряк ухитрился ни за кого не зацепиться и не заехать никому стволом по носу.

По диспозиции нам выпало заходить в Кримменсхольм с севера, а бот опустился на южной окраине. Так что теперь пришлось топать в обход, поскольку брони с нами вместе не сбросили – в первой волне шло максимальное количество солдат и минимальное – тяжёлой техники; её черед наступит позже, когда пехота займёт плацдарм.

– Бегом! – гаркнул господин штабс-вахмистр. Он пошёл с нами.

Хотел бы я знать зачем…

Честно говоря, смысла этого кругового обхода я не понял. Если нам надо как можно скорее спасти гражданских, то терять время на то, пока все отделения выйдут на обозначенные позиции, – просто глупость. Деревню следовало просто занять, без долгих рассуждений.

Так я думал в те минуты. Я ошибался.

Вокруг Кримменсхольма тянулись тщательно возделанные поля, перемежавшиеся геометрически правильными прямоугольниками цветущих садов. Здесь была в разгаре весна, или, что правильнее, сезон цветения.

Поля во многих местах носили следы потрав. Многие фруктовые деревья – ободраны, ветки безжалостно обломаны, на земле – целые покрывала сбитых нежно-розовых и снежно-белых лепестков. Аккуратные низкие заборчики повалены, разнесены в щепки.

Первого лемура мы нашли минут через пять. Он лежал лицом вверх – мордашку покрывала слипшаяся от крови шерсть. С левой стороны череп размозжён – громадная рана от удара чем-то тупым и тяжёлым, вроде дубины. В руках, в маленьких ловких пальчиках убитый сжимал оружие – примитивное копьецо с вырезанным из кости какого-то зверя наконечником.

Да, с таким оружием много не навоюешь…

Чуть спустя мы нашли второй лемурий труп. Прямо в груди торчали трёхзубые крестьянские вилы, полной замены которым так и не нашлось даже в «век покорения космоса». А шагах в пяти лежал и сам владелец вил – точнее, то, что от него осталось.

Голова оторвана. Мягкие ткани на груди и животе выедены вплоть до скелета. То же самое на бёдрах и икрах. Такое впечатление, что над телом потрудилась стая крыс, лишь по чистой случайности не успевшая довести свой труд до конца.

Лица не осталось совершенно. Опознать погибшего невозможно – только разве что по нагрудному жетону-номеру.

– Ефрейтор, запротоколировать, – ледяным голосом приказал Клаус-Мария.

Я поднял камеру. Не останавливаясь, сделал несколько снимков. Лемур с вилами. Мёртвый крестьянин. Оба вместе.

Потом я нагнулся к телу. Цепочка с опознавательным жетоном исчезла. Может, просто отлетела куда-то в схватке – земля вокруг тела была вся истоптана и взрыта.

– Время не терять! – прикрикнул на нас вахмистр. – С холодным грузом будем разбираться после зачистки.

Мы двинулись дальше. Я оглянулся – Раздвакряк был совершенно зелёным, Фатих немногим лучше. Остальные смотрели дико и растерянно.

Рекруты впервые увидели такое.

Я тоже. Но у меня имелись свои преимущества.

– Шире шаг! – гаркнул Клаус-Мария. – Ефрейтор, не спать! Глаза разуйте, удавы узловатые!

Мы не успели выполнить эту команду. Из гущи цветущего сада, с расстояния в десять шагов в нас колючей тучей устремились стрелы.

Имперский десант не зря таскает на себе добрых десять кило бронежилета. Опускные пластиковые забрала шлемов выдерживают удар пистолетной пули в упор, а с дистанции – так даже и автоматной.

Мы не имеем права бояться. Вроде как по теории.

Но страшно всё равно было очень. Резкий отрывистый свист, глухой удар в грудь – а руки сами собой вскидывают «манлихер», палец жмёт на спусковой крючок, свинцовый веер рубит заросли, а тело уже прижимается к земле – и стрелы бессильно летят поверху.

Слева от меня кто-то истошно завопил. Опустошив магазин, я скосил глаза – ну конечно, вечный неудачник Раздвакряк получил стрелу в мякоть ноги. Остриё вошло между защитными пластинами. Чёрт, оно наверняка ещё и отравлено…

Отделение залегло и ответило огнём. Дождём летели щепки, срезанные пулями ветки и листья. Господин вахмистр Клаус-Мария лежал в цепи наравне со всеми и азартно палил. Людьми никто не командовал.

Я вжал кнопку переговорника.

– Первый, я Четвёртый. Попал в засаду, обстрелян из луков, имею одного тёплого.

– Четвёртый, не отвлекайся на ерунду. Подавите сопротивление гранатами – и вперёд. Слышите? Только вперёд! В деревне жарко…

– Вас понял, Первый.

Мне потребовалось секунд пять, чтобы осмотреться. Стрелы летели только с одной стороны, окружить нас ещё не успели. Были ли у противника потери, мы не знали. Трупов на виду не валялось.

– Гранаты! – скомандовал я. – Микки, Фатих! Под ту яблоню! Сурендра, Джонамани! На ладонь правее! Глинка, Мумба! Ещё на ладонь! Кеос и Хань…

– Поняли тебя, командир! – отозвался дисциплинированный китаец.

Я перекатился к несчастному Раздвакряку, прижал к земле, с ходу вогнал шприц анальгетика и вспорол ножом штанину.

Рана выглядела паршиво. Наконечник наверняка костяной и наверняка останется в теле, если дёрнуть как следует.

Я вскрыл медпакет, и в этот момент отделение дало дружный залп гранатами.

Подлетела и, бессильно раскинув ветви, рухнула вниз подсечённая яблоня. Во все стороны брызнули щепки и комья земли. Вывалился из кустов крыжовника вспоротый от глотки до паха лемур, повалился, расплёскивая вокруг себя внутренности.

Стрелы лететь тотчас перестали.

– Отделение, осмотреться! – скомандовал я, торопливо обрабатывая рану Раздвакряка универсальным противоядием. – Микки, Мумба – носилки!

– Долго ещё копаться будешь, ефрейтор? – зло гаркнул мне Клаус-Мария, поднимаясь в полный рост и пренебрежительно поворачиваясь спиной к изуродованному саду. – Встали и пошли! Раздвакряк, опять, урод, всё из-за тебя?!

Ребята задвигались быстрее. Многие со страхом косились на окровавленную ногу Кряка. Анальгетик уже подействовал – Раздвакряк не выл и не стонал от боли, только с каким-то странным удивлением рассматривал торчащий из ноги деревянный оперённый стержень.

– Не тащи его с собой, ефрейтор, – вахмистр наклонился над раненым. – Не смертельно. Всё, что мог, ты уже сделал. Пусть включит пищалку и ждёт медиков. Не переться же с носилками под стрелы!

Детская подначка. Знаем, как с этим управляться.

– Никак невозможно, господин штабс-вахмистр! – в свою очередь по-уставному гаркнул я. – Десант своих не бросает! Даже на время.

Клаус-Мария поморщился.

– Думаешь, я тебя проверяю, мальчик?.. Нет, не проверяю. Это приказ. Легкораненый десантник может сам о себе позаботиться, иначе это не десантник, а тряпка. Тряпки нам в «Танненберге» не нужны. Ну, долго ещё разговоры говорить станем? Или выполним приказ? Эвон, и так сколько на тебя лишних слов потратил. Всё потому, что я не только вахмистр, но ещё и доннерветтер… Старший мастер-наставник.

Я скосил глаза, встретил совершенно безумный взгляд Раздвакряка… и отдал вахмистру честь.

– Отставить носилки! Продолжаем движение. Кряк, включи маяк. Санитары тебя подберут.

Несчастный Селезень затрясся, словно в лихорадке, и громко шмыгнул носом.

Обезболивающие подействовали, он сейчас почти ничего не чувствовал, но перспектива остаться одному явно его не вдохновляла. Правда, под взыскующим взором господина старшего вахмистра вслух охать и ныть он не осмелился.

Оставшись вдесятером, отделение вошло в Кримменсхольм.

Добротный дом под красной черепичной крышей, стены тщательно выбелены. Здесь с каким-то маниакальным упорством кто-то имитировал так называемый «тирольский» стиль.

И прямо на пороге распахнутой двери, на высоком кирпичном крыльце лежал второй встреченный нами мёртвый человек. Лицом вниз, раскинув руки – скрюченные пальцы так и не разжались на рукояти дозволенного поселенцам нарезного «маузера». На ступенях валялось с полдюжины стреляных латунных гильз. Трава и дорожка выпачканы кровью, но тел нет – верно, нападавшие унесли с собой и убитых, и раненых.

Вахмистр вновь выразительно покосился на меня. Я отдал приказ – Микки и Мумба вбежали в дом. Через мёртвого они просто перешагнули. У нас была задача эвакуировать живых, а не хоронить павших.

– Пусто! – миг спустя крикнул Мумба, высовываясь из окна.

Один дом, второй, третий. Пусто. Несколько полусъеденных человеческих трупов. Ни на одном мы не нашли опознавательных жетонов, словно лемуры задались целью собрать их все. И ни одного лемурьего тела, хотя крови было предостаточно. Тоже вынесли? На них похоже…

Никто из поселенцев не сдался без боя, все погибшие лежали с оружием в руках; ещё одна загадка – для чего лемурам потребовалось собрать все до единого имперские жетоны, а вполне мощные ружья и охотничьи винтовки, с которыми они, лемуры, спокойно бы управились, остались лежать, где лежали?

Нормальный ефрейтор даже не стал забивать бы этим себе голову. Пусть думает разведка, ей за это повышенные оклады платят. Но я как раз не был нормальным ефрейтором.

Жетоны имперского гражданства. Голографическая фотография, микрочип, содержащий всю информацию о субъекте, могущую представлять интерес для «компетентных органов». Считается, что подделать это невозможно. Что не различит глаз, опознают сканеры. Так зачем лемурам это потребовалось?..

О, разумеется, у меня тут же сама собой придумалась версия – что жетоны каким-то неведомым для меня образом будут изменены и шпионы Чужих пойдут гулять по нашим градам и весям…

– Командир! – завопил в переговорнике Фатих. – Дети, командир!..

Фатих, Микки и оба индуса как раз обшаривали очередной дом. Остальные из моего отделения прикрывали их – на всякий случай.

– Родители?

– Мёртвые, да упокоит их Аллах.

– А где детей нашёл?

– В погребе прятались. Кто-то дверь снаружи запер. А они кричать стали…

– Вы что же, так топали, что аж в погребе слышно было? – рассвирепел я. Хорош десант, нечего сказать!

– Не… мы покричать решили, – услыхал я голос Микки. – Виноват, господин ефрейтор, это была моя идея…

– Не орать надо было, а замки снять, – рыкнул на них я. – Помните, что говорил лейтенант?..

Турок с финном пристыженно затихли.

– Ладно, ребятишек сюда давайте. На взрослых жетонов – нет?

– Никак нет, господин ефрейтор, – зачастил Фатих. Верно, чувствовал себя на самом деле виноватым. – Жетоны сняты, трупы обглоданы…

– Прикрой их чем-нибудь, прежде чем дети увидят.

– Слушаюсь!

Нехитрая эта идея, как видно, сама в голову Фатиха не пришла.

Вскоре появился Микки, держа на руках двоих ребятишек. Мальчишка лет восьми и девочка примерно пяти. В аккуратном платьице, полосатых гольфах и красном наголовнике – ну точь-в-точь Гретхен из известной сказки.

Девочка плакала, размазывая слёзы кулачками, мальчик дёргал Микки за подшлемный ремень, повторяя как заведённый:

– Где мама? Мама, господин солдат, я должен к маме… Папа велел, когда уходил…

Мальчугана уже научили обращаться к незнакомым «господин»…

– Вот наш ефрейтор, Петер, – Микки осторожно опустил мальчишку наземь. Девочка осталась на руках у финна, прижимаясь зарёванной мордашкой к броневому наплечнику.

– Господин ефрейтор, – мальчик тотчас просиял, словно я был для него самим Господом Богом. – Господин ефрейтор, меня зовут Петер. Петер Штауфенманн. Мы тут жили… с мамой и папой, ну и сестричка ещё, Штеффи, но она ещё маленькая, не понимает ничего. Господин ефрейтор, мне очень-очень нужно к маме…

За каким чёртом Микки подсунул мне это? Что я скажу мальчугану, этому славному мальчугану-поселенцу, будущей опоре Империи, «представителю стержневой нации», – что его родителей нет в живых, что они валяются в доме, выпотрошенные и наполовину сожранные?

Я сглотнул. Пожалуй, легче было бы выдержать настоящую лемурью атаку.

– Петер, я… должен тебе кое-что сказать. Мальчик, ты молодец, ты… словом… – голос у меня сорвался на хрип. – Петер, твои мама и папа погибли. Погибли в бою. Они спасали вас. До последней крайности…

Мальчик вдруг сел. Просто сел, словно ему разом отказались служить ноги. Лицо у него сморщилось, искривилось, брови, словно сломавшись пополам, поползли к переносице. Он не заплакал, не закричал – я даже не могу обозначить словом то, что вырвалось у него из груди. Наверное, ближе всё-таки будет «предсмертный вопль», так кричит заяц, когда ушастого беднягу настигает собачья свора. Он сразу всё понял. И закричал. Хотя утверждалось, что в таком возрасте дети относительно легко переносят потери – они ещё не совсем сознают, что это значит.

Ерунда. Этот малыш всё понял сразу.

Он скорчился на земле, прижав сжатые кулачки к лицу, а мы стояли вокруг, здоровенные грубые десантники в броне, с серебряным черепом на фоне чёрного геральдического щита, и не знали, что делать. Я взглянул на Микки и подумал, что флегматичный финн тоже предпочёл бы сейчас оказаться под огнём, чем смотреть на терзаемого ребёнка.

Господин штабс-вахмистр тоже безмолвствовал.

– Отделение, – я прочистил сжатое спазмом горло. – Не останавливаться! Микки и Фатих, за детей отвечаете головой. Если с ними что случится – сам вас расстреляю. И пусть меня потом судят…

Это уже лишнее. И так ребята не дадут с головы детишек и волосу упасть.

Конечно, я не знал прошлого ни Микки, ни Фатиха. Оба – с громадных планет-мегаполисов, покрывших без малого всю поверхность. Оба выросли на гидропонике и синтаминах. Оба рано попали туда, откуда самая дорога в доблестные Имперские Вооружённые силы, всегда готовые прикрыть твою задницу, – на дно. Нет, едва ли парни успели стать серьёзными уголовниками или драгдилерами – их бы просто не пропустили отделы внутренней безопасности. Но в бандах состояли наверняка. Армия на подобное смотрит сквозь пальцы – тем более что новобранцы приходят в ряды, понюхав пороху и умея прилично стрелять…

К чему это я? Никто не гарантирует, что, если станет горячо, те же Микки с Фатихом не отшвырнут ребятишек в сторону, принявшись спасать свою шкуру.

Собственно говоря, именно это я и имел в виду, произнося всяческие грозные слова про ответственность головой и так далее.

Но отчего-то я всё-таки уверен, что этого не случится.

– Не задерживаемся, ефрейтор, не задерживаемся! – зло гаркнул Клаус-Мария, враз напомнив мне, кто здесь хозяин. – Сколько ещё домов не осмотрено?

Не осмотрено было немало. Я махнул рукой ребятам, отделение затопало за мной, и тут мальчишка, скорчившийся было на руках Микки, вдруг взглянул мне прямо в лицо.

Он был ещё в шоке, и ему, вообще-то говоря, следовало вкатить изрядную дозу транквилизатора, – но обратился он ко мне честь по чести. Словно сам был рядовым под моей командой.

– Господин ефрейтор… там ещё Мэри осталась, и ещё Грэхем, и ещё Пауль с Максом…

– Где? Показать можешь?

– Во-он там, господин ефрейтор. За тем домом, мы там всегда играли… Там старый погреб, господин ефрейтор…

Для только что потерявшего родителей восьмилетнего мальчугана он держался поразительно твёрдо.

– Хань, Сурендра, Джонамани! Быстро туда! Вытащить детей и обратно!

Парни отбарабанили уставное «Есть!» и рванули в указанном направлении.

Я связался со штабом, доложил обстановку. Лейтенант холодно порекомендовал мне «ускорить движение» и «протоколировать все случаи гибели имперских граждан», равно как и «принять все возможные меры для обеспечения безопасности несовершеннолетних».

Самым разумным сейчас было как можно быстрее сделать свою работу и убраться отсюда. Отчего-то предчувствия мною владели исключительно гнусные.

Мальчишка вроде бы стал поспокойнее.

– А ещё я знаю, где Марта могла спрятаться… – и его ручонка указала в сторону, противоположную той, где только что скрылась моя тройка.

Не знаю почему, но я вдруг подумал, что у меня вот-вот не останется людей. Селезень, наверное, так и валяется, поджидая санитаров, трое отправились за детьми, Микки и Фатих держали найденных первыми ребятишек и, следовательно, были небоеспособны. «Манлихер» хорошая и мощная машинка, пробивная, но палить из неё с одной руки способны только истинные профи. К каковым ни мой финн, ни я сам, само собой, не принадлежали.

Только четверо способных по-настоящему вести бой. И все – расслабившиеся как-то, словно ушибленные открывшимся страхом, трупами и, самое главное, неизвестностью. Конечно, тут присутствовал господин штабс-вахмистр, который один в бою заменил бы всё моё отделение, но…

– Собрались, ребята, – словно мальчишкам-скаутам сказал я. – Никуда пока не двигаемся, пока не вернутся остальные.

Остальные…

В следующий миг разом произошло слишком много событий. Описывать их придётся последовательно, темп неизбежно потеряется. Но всё-таки.

Ожил переговорник. И я услыхал истошный вопль обычно сдержанного Сурендры:

– Засада!.. Заса…

Треск выстрелов. Вопль, приглушённый электроникой.

Захрипел Микки, словно его душили.

Фатих не то взвизгнул, не то закричал.

Оба они стояли ко мне спиной, я не видел их лиц, но что я разглядел – коричневое щупальце, внезапно и стремительно захлестнувшее шею финна.

И из окон окружавших нас домов полетели стрелы. Много и метко.

Назариан опрокинулся навзничь: бедняга не успел бросить на лицо бронепластиковое забрало, и стрела вонзилась ему аккурат под скулу. Кеос оказался порасторопнее – плюхнулся в канаву, и его винтовка плеснула огнём.

Клаус-Мария Пферц… не подкачал. Он-то как раз был профессионалом. И не зря, как выяснилось, носил за спиной второй ствол, короткий «alder». И сейчас с двух рук, не пригибаясь, бил по окнам, так, что только летели щепки крошимых в капусту подоконников. Вот перекувырнулся и грянулся вниз лемур, вместо головы – кровавое месиво, но руки-лапы так и не выпустили из рук стрелы…

А я, мало что не оцепенев от ужаса, смотрел на Микки. Вернее, на мальчика, только что мирно сидевшего на руках у десантника.

Вместо рук у мальчишки были коричневые, покрытые слизью щупальца, стремительно стягивавшиеся на горле финна. Микки уже хрипел.

Я выстрелил. Не рассуждая, что это я такое вижу перед собой, не сошёл ли я с ума и не есть ли это всё хитроумная лемурья провокация, с помощью, скажем, неведомых галлюциногенов.

Пуля «манлихера», тяжёлая, снабжённая дополнительным сердечником и надпиленной оболочкой, прошла через голову «Петера». Точнее, прошёл сердечник, расколовшаяся оболочка осталась внутри.

Голова лопнула, словно перезрелый арбуз. По аккуратным плитам тротуара (да, да, в деревне с прославленной немецкой аккуратностью были положены тротуары) брызнула какая-то чёрная жижа.

Второй мой выстрел предназначался девчонке, успешно душившей Фатиха. Глинка тоже выпалил, и я увидел, как из груди девочки вперёд вылетает сноп кровяных брызг – пуля вошла ей в спину. Моя пробила ей голову.

Оказалось, что тяжёлые пули стандартного армейского калибра 7 и 9 отлично действуют не только на людей, но также и на неведомую нечисть.

Я не успел больше ничего сделать. Даже не смог протянуть Микки руку и помочь ему встать. По шлему успело попасть пять или шесть стрел. И мне пришлось прыгнуть в ту же канаву, рядом с Кеосом, и опустошить пару-тройку магазинов.

– Хань! Сурендра! Джонамани!

– Командир! – отозвался Сурендра.

– Обстановку!..

– Хреново. Зажали нас. Детишки-то…

– Знаю! Дай пеленг! Что с остальными?

– Джонамани ранен, Хань тоже. Монстров этих… постреляли вроде. У них в голове чёрная жижа, командир. Лемуры… со всех сторон. Вроде как хотят живым взять…

– Знаю. Сейчас пошлю к тебе Мумбу и Кеоса. Вытащите раненых. Держись!

– Держусь… хорошо ещё, их стрелы броню не пробивают.

– Гранатами их, Сурендра.

– Понял, командир.

Я переключил коммуникатор.

– Кеос, Мумба! По пеленгу Сурендры – бегом марш! Хань и Джонамани ранены. Вытащить их сюда.

– Что, ефрейтор, штаны пока ещё не намочил? – прорезался голос господина старшего вахмистра.

– Никак нет, господин…

– Отставить. Что за ребятами послал – правильное решение. Я бы на твоём месте связался с господином лейтенантом.

Это было разумно. Я вызвал штаб.

Лейтенант отозвался сразу.

– Что у тебя, Четвёртый? Ситуация?

– Так точно. Подверглись нападению… мутанты, замаскированные под детей. Имею четверых раненых.

Лейтенант секунду помолчал, а потом выругался.

– Не ты один, Четвёртый. Все остальные отделения тоже. Помочь не могу. Поставленную задачу выполнять своими силами. Поиск имперских граждан продолжать, несмотря ни на какие обстоятельства. График операции остаётся прежним. Конец связи.

Легко сказать – поиск имперских граждан продолжать, несмотря ни на какие обстоятельства. Как их отличить от этих тварей? Брать каждого найденного на руки и ждать, когда они начнут душить моих ребят?

Да и то вопрос – как они могли душить? Горло десантника прикрыто гибким высоким воротником из кевлара, который дави сколько хочешь, а всё равно не задушишь. Специально было сделано для участия в контрпартизанских действиях. А то были любители накидывать на шею десантникам петли-удавки.

– Молодец, что помощи просить не стал, – услышал я Клауса-Марию. Лемуры тем временем перестали осыпать нас стрелами, очевидно поняв бессмысленность этого занятия. – Лейтенант не любит тех, кто сразу начинает ныть и требовать целую танковую роту, едва оказавшись в «котле».

– Благодарю…

– Можешь обращаться ко мне просто «вахмистр», – милостиво соизволил снизойти господин штабс-вахмистр.

– Слушаюсь, вахмистр. Сурендра! Сурендра, ответь!

– Командир, видим их, – отозвался вместо индуса Кеос. – Лежат. У Сурендры торчит стрела из-под шлема.

– Ч-чёрт! Противник?

– Стреляет… – процедил сквозь зубы румын, и в следующий миг переговорник заполнил гулкий голос «манлихера».

Больше посылать на помощь было некого. У меня и так на руках был раненый Назариан.

Лемуры отступили, надолго ли – кто знает. Все окна окрестных домов, откуда летели стрелы, были разворочены, избиты пулями, стены покрылись частыми оспинами, кое-откуда лениво начинал подниматься дым, отмечая места, где взорвались выпущенные господином старшим вахмистром гранаты.

Назариан тихо подвывал.

– Раз воет – значит, будет жить, – заметил Клаус-Мария, ловко подкатываясь к армянину. – Давай, ефрейтор, не спи.

– Командир! – ожил в переговорнике Мумба. – Мы их тащим, всех троих. Мохнатые вроде как отошли. Мы их покрошили немерено… Но Сурендра плох. А Хань ничего, даже перебирать ногами может…

– Пеленг устойчивый? Дойдёте?

– Дойдём, командир, – пропыхтел Кеос.

Я бросил быстрый взгляд на лежавшие посреди дороги тела. Мальчик и девочка, головы разбиты в кашу, чёрная слизь, растёкшаяся по плитам. Руки, вполне человеческие, но заканчивающиеся коричневыми щупальцами. Меня передёрнуло.

Тянуло блевать, но я не для того становился ефрейтором.

Аккуратно завернув оба нетяжёлых тела в плёнку, так чтобы ничего не просочилось наружу, я запихал их в заплечный «сидор». И вновь натолкнулся на одобрительный взгляд вахмистра.

Вскоре показались Кеос с Мумбой. Хань и в самом деле кое-как перебирал ногами, тяжело опираясь на плечо румына, зато обоих индусов могучему Мумбе пришлось волочить на себе.

Некоторое время нам пришлось потратить на раненых. Хань вогнал себе один за другим три шприца – обезболивающее, универсальный антидот и стимулятор, в результате чего хоть и с трудом, но мог брести сам. Остальных пришлось класть на носилки, и на сей раз даже господин вахмистр ничего не сказал. Хотя отделение разом превратилось в ходячий госпиталь. Мы потеряли ранеными шестерых.

На ногах остались я, Мумба, Кеос и Глинка. Ну и, само собой, господин штабс-вахмистр. Нам пришлось класть на импровизированные носилки сразу по двое. Мумба один тащил здоровенного Микки.

Ясно, что при таких делах нам следовало как можно скорее вынести раненых в безопасное место и вернуться к выполнению задачи, но после случившегося все, похоже, молчаливо согласились, что безопасных мест вблизи просто не осталось.

Я вновь доложил лейтенанту. На сей раз он, не колеблясь, послал ко мне медиков. Инвалидная команда воевать не может. Держать оборону, стоять насмерть и до последнего патрона – да, а вот вести поиск – нет.

Пока ждали санитаров, успели обшарить ещё несколько домов. Клаус-Мария настоял, чтобы мы осмотрели и те, откуда в нас стреляли лемуры.

Делать нечего, поднялись.

Могу сказать только одно: трупы – это отвратительно. Посечённые пулями и осколками гранат лемуры, разорванные чуть ли не пополам, с вывалившимися кишками и раскроенными черепами – малоприятное зрелище. Мы нашли ещё несколько мёртвых поселенцев (все как один – без опознавательных жетонов), но и только.

И лишь когда команда медиков забрала у нас раненых и уменьшившееся вдвое отделение двинулось дальше, началось настоящее веселье.

Остальные парни из нашего взвода были уже близко, и, когда поднялась пальба, они тотчас бросились нам на выручку, но, пока они добежали, господин штабс-вахмистр успел провалиться в замаскированную яму-ловушку, а на нас со всех сторон посыпались уже не стрелы, а увесистые булыжники и короткие тяжёлые бельты, выпущенные из настоящих арбалетов. Лемуры были повсюду: на крышах, внутри домов, за сараями и амбарами, на вершинах деревьев; они собрали здесь стрелков и пращников, и нам пришлось жарко. Провалившийся в яму господин вахмистр ревел, словно медведь на случке, Кеос поймал забралом увесистое пращное ядро, и пластик изнутри немедля окрасился кровью.

Оставшись втроём, мы с Мумбой и Глинкой, наверное, попытались бы отступить за хоть какое-то укрытие, но, увы, угодивший впросак господин вахмистр вынудил нас застрять аккурат посередине, как говорится, словно дырка на картине.

Чех и негр палили во все стороны, я бросился к поглотившей господина Клауса-Марию дыре, включил фонарь – на дне катался настоящий живой мохнатый комок, господин вахмистр совершенно исчез под массой лемурьих тел. Время от времени кто-то из лемуров подвёртывался под железный кулак господина вахмистра и отлетал в сторону, однако число мохнатых врагов не убывало. Стрелять я не мог, «манлихер» на такой дистанции прошьёт бронежилет насквозь, и всё, что мне оставалось, – это крикнуть:

– Маска, вахмистр! Маска!

В ответ из переговорника послышалась дикая брань.

Ничего не поделаешь. Ничего, кроме газа, у меня не оставалось. С такой массой лемуров не справиться – завалят, и ничего не сделаешь.

Я швырнул вниз газовую гранату. Оставалось надеяться, что маска у господина старшего вахмистра подогнана как следует и, в соответствии с уставом, ему не потребуется поднимать забрало – шлем у нас, само собой, не для работы в открытом космосе. Не герметичный.

Поук-пшшшш… Граната исторгла облако плотного и густого дыма. Лемурий клубок тотчас разметало в разные стороны. Я бросил вниз тросик с «кошкой» – трос тонок, однако господину вахмистру в самый раз – показать мастерство.

Клаус-Мария и в самом деле вылетел из ловушки как на крыльях. По затылку его шлема тотчас стегнула стрела, со звоном отлетела в сторону – такое впечатление, что снабжён бельт был самым настоящим стальным наконечником. Интересно только, откуда они у не знающих даже бронзы мохнатых обитателей лесов?

Мне тоже досталось – два пращных ядра. Несмотря на броню, тюкнуло чувствительно. Опрометью бросились к укрытию, за нами, отстреливаясь на ходу, Кеос и Мумба. И едва мы добежали до казавшейся нам спасительной стены, как она внезапно рухнула прямо нам навстречу.

Хорошая, добротная кирпичная стена. За ней – что-то вроде гаража, только теперь там обосновались совершенно новые обитатели.

Не только я или Кеос, не говоря уж о Мумбе, но даже и господин штабс-вахмистр никогда не видел ничего подобного.

Шевелящаяся масса тех же самых коричневых щупалец. Выдавшаяся вперёд крокодило-акулья пасть. Два пучка зелёных глаз по обе стороны челюстей. Внизу – что-то вроде «подошвы», как у улиток или слизней. Тварей этих было там самое меньшее с десяток, гараж был битком набит, и Кеос, разогнавшийся быстрее остальных, с разгону влетел прямо в ждущие объятия.

Открыть огонь успели только я и Клаус-Мария. Помню, что меня перекорежило от отвращения – твари казались настолько уродливыми и несообразными, как ни один из самых пугающих хищников. В следующий миг наши «манлихеры» извергли потоки свинца. Пули с чмокающим звуком вонзались в податливую мягкую плоть, густо покрытую блестящей в неярком свете слизью.

На площадь за нашими спинами вырвалась подмога, и тут стены стали падать одна за другой. Подточенные загодя, они, как говорится, держались на одном честном слове.

Хлынули. Нет, не лемуры. Отвратительные бестии, каких не выдумает самое извращённое воображение. Ростом с человека, вдвое выше и вдвое ниже. Словно кто-то задался целью посмотреть, что получится, если на самом деле скрестить ежа и ужа. Или, точнее, анаконду с дикобразом и кайманом. А заодно прибавить лапы как у комодского дракона.

Истошно завопил Кеос. Правда, кричал он недолго. Челюсти не прокусили броню, но сдавили несчастного так, что перетёрли почти пополам. Разорвали. Растянули. Одна коричневая туша стекла нам под ноги, но другие, само собой, не остановились.

– Гранаты! – заорал Клаус-Мария.

Я выстрелил не колеблясь. Кеос уже мёртв. А если даже нет – ничего не поделаешь. Мне надо выйти живым из этого боя. На Новом Крыму, не колеблясь, дрался бы и голыми руками, чтобы вытащить своего, а здесь… я должен просто уцелеть. Честь и всё прочее не имеет ко мне никакого отношения.

Гранаты взорвались не сразу. Видать, взрыватели оказались слишком тугими – подрыв происходил, когда снаряд уже успевал уйти в глубь мерзкой туши, и потому эффект оказался потрясающим.

Гранаты взрывались. И коричневые, истекающие слизью туши разносило в клочья, жалко и нелепо торчали чёрные обугленные обломки костей. Мумбу чуть не вырвало.

Другие отделения, появившиеся в разных концах площади, тоже взялись за дело. Поток уродливых, гротескных тел. Коричневое, стремительно расползающееся пятно. Зелёные вонючие лужи, хрип, рёв, бульканье. Кто-то из десантников поопытнее пустил в ход наплечные гранатомёты, термитные заряды выжигали всё на десять шагов вокруг себя.

Но в тот миг нам было не до того, вместе с Клаусом-Марией мы пытались вытащить Кеоса. Несчастный румын оказался разорван почти пополам. Не помогли ни броня, ни надетый в полном соответствии с уставом жилет. Мы перебили тварей в гараже, но при этом сами остались почти без амуниции. Патронный подсумок показал дно. Чуть поколебавшись, я потратил последнюю гранату для подствольника – взгромоздившееся на крышу уродливое существо, больше всего напоминавшее громадного богомола с длиннющими, загибавшимися тройной спиралью антеннами, разнесло в мелкие клочья.

И после этого как-то само собой получилось, что атака захлебнулась. Уцелевшие бестии отхлынули. Убрались лемуры-стрелки. Взвод почти в полном составе – если не считать убитых и раненых – оказался собранным в самом сердце Кримменсхольма.

…Разумеется, штаб «Танненберга» встал на уши. Разумеется, нам приказали во что бы то ни стало «удерживать поле боя» до того времени, пока умники из батальонного штаба – проще говоря, разведка и контрразведка, а также «другие необходимые специалисты» – не прибудут на место и не разберутся, в чём дело.

Мы были единственными, кто столкнулся с подобным, гм, феноменом. Остальные взводы и роты успешно выполнили задание. Они на самом деле спасали гражданских. Нашему взводу не повезло. Ни одного спасённого. Ни одного.

Как бы то ни было, помощь нам оказали. Ближе к вечеру пришли первые транспорты с тяжёлым вооружением. Конечно, не «королевские тигры», об этом оставалось только мечтать. Впрочем, мы были рады и скромным БМД, боевым машинам десанта. Огневая мощь у них не уступала среднему танку, а проходимость была выше. Броня, конечно, подкачала, ну да лемуры вроде как не располагали противотанковой артиллерией.

– Вот так-то, ефрейтор, – господин штабс-вахмистр уже успел закурить свою неизменную сигару. – Шли, как говорится, по ровному, да голой ж… прямо в муравейник. Докладывай. Как отделение?

– Всего выбыло из строя семь человек, господин вахмистр. Из них безвозвратные потери – один. Тяжелораненые, нуждающиеся в немедленной госпитализации, – ноль. Легкораненые, помощь может быть оказана в полевых условиях – шесть.

– Селезень твой как? – вдруг хмуро поинтересовался вахмистр. Немало меня удивив, сказать по правде.

– Подобран санитарами, – браво отрапортовал я. – Состояние удовлетворительное. С корсетом может ходить сам, господин вахмистр.

– Парни, которых эта дрянь за глотку взяла?

– Хуже всех Джонамани, у Сурендры проникающее ранение в лицо. Стрела пробила забрало, но ничего.

– Постой, ефрейтор. Что за чушь? Как стрела могла пробить забрало, оно пулю выдерживает!

– Не могу знать, господин вахмистр. Первичный осмотр предполагает не пробитие, а проплавление, каталитическое проплавление, бронепластик словно поплыл…

– Гм… яйцеголовым доложил, ефрейтор?

– Так точно, во время первичного опроса.

– И что они сказали?

– Сказали, что это невозможно, господин вахмистр.

– Ничего другого от этих дармоедов я и не ожидал. Ладно, ефрейтор, можешь идти к своим. Я передам своё мнение господину лейтенанту… и оно будет положительным.

– Рад стараться, господин старший…

– Не тянись, ефрейтор. Мы в поле, а не на плацу. Вы неплохо прошли. Парня твоего, конечно, жаль. Хороший десантник бы вышел. Признаться, я бы предпочёл на его месте видеть Селезня. Всё равно от него никакого толку.

– Осмелюсь доложить, господин вахмистр, рядовой Росдвокрак хороший и старательный солдат! Он не опозорит…

– Защищаешь своих, ефрейтор? Правильно делаешь, только на твоём бы месте я списал бы Раздвакряка в стройбат. В этот раз из-за него никто не погиб по чистой случайности. Не знаю, долго ли продлится такое везение.

Я ничего не ответил. Вытянулся в струнку, откозырял и спросил разрешения идти.

– Давай-давай, – хмуро кивнул вахмистр. – И прочисти Мумбе мозги. Этой ночью, я чувствую, нам спать не придётся.

О, как он был прав!..

Я пошёл к своим ребятам. Благодаря усилиям медиков держались они неплохо. Даже Селезень перестал ныть и стонать.

Тело Кеоса, запаянное в чёрный пластик, заполненный инертным газом, подлежало теперь отправке на Новый Крым. Имперский десант вообще и «Танненберг» в частности очень заботились о том, чтобы ни один погибший не остался на поле боя. И чтобы потом он был со всеми почестями похоронен. По обычаю многих армий ещё старого мира, когда существовали различные страны и ещё была настоящая Россия, погибшему посмертно присвоили внеочередное воинское звание. Кеос отправлялся в мир иной старшим вахмистром. Его перебросили аж сразу через две ступеньки – ефрейтора и просто вахмистра. В смерти он сравнялся с самим господином Клаусом-Марией. С образцом, так сказать, имперского служаки и солдата…

А поскольку Кеос погиб, со всего разбега влетев в ждущие коричневые объятия, дело оказалось представлено так, будто бы он прикрыл собой непосредственного командира, то есть меня, и вышестоящего начальника, то есть господина старшего вахмистра. За такое дело полагался солдатский Железный крест четвёртой степени, но с дубовыми листьями. Армейские острословы прозвали эту награду «терновым очком».

Посмертно Кеосу вручили этот самый крест. Теперь его семья, если только она у него была, получала права на двойную пенсию. А его имя будет высечено на громадной мраморной плите, где скрупулёзный «Танненберг» отмечает всех погибших в своих рядах и всех награждённых. Надо сказать, что список отмеченных посмертно устрашающе и деморализующе длинён. Но это было уже позже, много позже.

Эту ночь мы провели, что называется, «на костях». Взводу запретили покидать Кримменсхольм. Вместе с прибывшими «бээмдэшками» нам предстояло удерживать деревню, «пока потери не превысят уровень принятой целесообразности».

Экипажи БМД вместе с нами рыли аппарели, вполголоса недобрым словом поминая тыловиков, которые, само собой, не включили во вторую волну тяжёлую сапёрную технику, бульдозеры-грейдеры и тому подобное. Поэтому положенные уставом укрытия копать пришлось вручную.

Ближе к вечеру инженеры запустили полевой генератор. Кримменсхольм и его окрестности залило ярким, режущим глаза белым светом. Прожекторов было велено не жалеть. Лемуры по-прежнему вели полуночной образ жизни, и снопы слепящего света, по теории, должны были помешать их возможной атаке.

Чего мы ждали? Мы, собственно говоря, ждали прилёта команды Внутренней безопасности, сиречь контрразведки. Так уж как-то получилось, наверное, вследствие аппаратных игр в высшем имперском руководстве, что контрразведка подмяла под себя не только тривиальную ловлю шпионов (очевидно, вследствие малого количества оных; мне ещё ни разу не приходилось слышать о разоблачении хоть одного настоящего шпиона Чужих. Заговорами и восстаниями внутри самой Империи занималось, само собой, гестапо).

И теперь в ведении контрразведки оказалось, помимо всего прочего, и расследование необъяснимых случаев. С одним из каковых мы явно и имели дело здесь, в Кримменсхольме.

Пока тянулась ночь и наши комбинезоны мокли от пота, а лопаты вываливались из перенатруженных рук, в виде особой милости командования нам объявляли общий ход операции «Лемур».

Остальные части «Танненберга», выбросившиеся в угрожаемых местах планеты, успешно провели эвакуацию гражданских. Потерь, за исключением нескольких легкораненых, батальон не имел. Все атаки лемуров были отбиты с большим для тех уроном. И надо ж было так сложиться, что с неведомым выпало столкнуться не четырём отлично вышколенным кадровым ротам, а именно нам – роте учебной, которой, по сути говоря и по всем имперским порядкам, в бой идти и вовсе не полагалось. Не полагалось – но только не в случае «непредвиденных обстоятельств, угрожающих жизни и здоровью большого числа имперских граждан».

Мои ребята мало-помалу оправлялись от шока. На ногах остались только я с Мумбой да Глинка. И теперь копать нам пришлось за десятерых. Я поразился, когда к нам неожиданно присоединился господин Клаус-Мария Пферц… Было уже крепко за полночь, а отведённая нам аппарель не была откопана и на четверть. Оно и понятно – где ж троим сработать за десятерых?

Господин вахмистр слова тратить не стал, просто встал рядом со мной, с чувством хакнул, вонзая остро отточенную лопату в неподатливую, пронизанную тысячами корней почву Зеты-пять. На мою попытку вытянуться во фрунт он ответил только пренебрежительным взмахом руки и столь же пренебрежительно-неразборчивым ворчанием. Работал он, надо признать, не за одного и даже не за двоих, а самое меньшее за троих, так что к утру, когда явился проверяющий помощник начштаба батальона, срочно прилетевший к нам вместе с БМД, наша аппарель выглядела вполне прилично. Во всяком случае, взыскания мы не получили.

Утром, вконец выбившись из сил, мы получили разрешение «отдыхать». Два тела… или две тушки? – были к тому времени у меня давно уже изъяты и дожидались в морозильнике прилёта высоких чинов и экспертов из контрразведки.

Просто удивительно, на что способна пехота, если ей дать в руки по лопате и велеть рыть отсюда и до утра. За ночь вокруг Кримменсхольма возник самый настоящий оборонительный пояс. Улицы, проходы между домами прикрывала вдобавок ко всему и колючая проволока, по которой наш предусмотрительный лейтенант велел пропустить ток от генератора. Крайние дома превратились в настоящие крепости, с пулемётными гнёздами, позициями снайперов (их надобность сейчас мне казалась сомнительной) и сооружёнными из набитых землёй мешков полукапонирами для миномётов и тяжёлых гранатомётов. БМД застыли в аппарелях, высоко задрав хоботы пушек – им предстояло, в случае чего, вести огонь с закрытых позиций.

Дрыхнуть нам дали часа четыре – невиданная щедрость в боевой обстановке, – после чего подняли, и притом весьма немилосердно. За ночь в результате ударной работы медиков вернулись в строй Микки с Фатихом, остальные, особенно получившие проникающие ранения стрелами, выбирались не так проворно – как я и ожидал, наконечники у лемуров оказались отравленными, а универсальный антидот справлялся с этой отравой неважно. У Сурендры вдобавок оказалось задето что-то серьёзное, и ему скорее всего светил стационарный госпиталь.

Моё отделение тем не менее выросло до пяти человек. Вот-вот должны были выкинуть из медсанчасти и Раздвакряка. Толку от Селезня в бою наверняка немного, но хотя бы копать-то он сможет!..

– Вставай, ефрейтор. – Надо мной склонился господин штабс-вахмистр. – Вставай, с тобой хотят говорить… люди Иоахима.

Иоахим фон Даркмур, двадцать седьмой барон Даркмур, был главой имперской контрразведки.

И Микки, и Мумба, и Глинка при этом известии как-то странно потупились.

Я вскочил. Заправил как следует под ремень камуфляж, дохнул на кокарду, протёр её рукавом. Надел шлем. Мимоходом оттянул затвор «манлихера», заглянул в казённик – нет ли нагара? А то ещё проверят, в порядке ли оружие содержу… Броню решил было не надевать, но потом подумал, что если представать «в полном боевом», то без неё негоже.

В сопровождении сумрачного Клауса-Марии (бравый вахмистр, как и многие другие боевые солдаты и офицеры, охранку всех и всяческих мастей недолюбливал, солидаризируясь в этом с нашим лейтенатом, предупреждавшим меня о том, что не стоит становиться плохим шпионом из хорошего солдата) я отправился являться.

«Люди Иоахима» прибыли в немалом числе и с чёртовой пропастью всяческой аппаратуры в защитного цвета ребристых металлических кофрах. Можно было только дивиться их оперативности – верно, болтались где-то на орбите в ожидании чего-нибудь эдакого. И дождались.

Клаус-Мария чётко отсалютовал, доложился.

– Свободны, вахмистр, – сдержанно сказал поднявшийся нам навстречу рослый человек в чёрном комбинезоне с узкими витыми погонами. Погоны – обычные пехотные, даже не десанта, и звание вроде бы невелико, риттмейстер, но, как известно, в разведке чины значат куда больше, чем простое число «розеточек». Этот риттмейстер наверняка равен был самое меньшее полковнику обычных войск или майору – десантных…

– Ефрейтор, – капитан взглянул мне в глаза, и я мгновенно напрягся. С обладателем таких глаз шутить не следовало. Этот не колеблясь выстрелит не только в упор, но и в спину. Будет пытать и женщину, и ребёнка. Для него существует только одно понятие – «эффективность процесса», а как она достигается – никого не волнует. Оно и понятно, правозащитные организации остались только на немногочисленных, пока ещё формально независимых планетах.

– Расскажите всё как было, ефрейтор. С максимально возможными подробностями. И не стойте, как манекен. Мы не на строевом смотру. Можете сесть. Курите?

– Благодарю вас, господин риттмейстер, нет.

– Разумно, – щелчок закрывшегося и спрятанного портсигара. Массивной золотой вещицы, явно стоящей как хорошее спортивное авто. – Итак, я слушаю. Предупреждаю, ефрейтор, наша беседа будет записываться. Нам важна каждая деталь, которую вы сможете сообщить. Приступайте, ефрейтор.

Я приступил. Риттмейстер слушал внимательно. Не перебивал, не задавал вопросов и вроде бы даже не моргал.

Когда я закончил – описанием того, как погиб Кеос, – секурист молча кивнул и выключил запись.

– Прекрасный рассказ, ефрейтор. Сразу виден полный курс новокрымского университета, там традиционно уделялось большое внимание риторике и публичным выступлениям. Профессор Обручев всё ещё преподает психолингвистику?

– Так точно.

– Попадёте в увольнение, не сочтите за труд, передайте привет старику, – небрежно бросил риттмейстер. Его коллеги в глубине комнаты молча возились всё это время с какими-то электронными блоками, составленными в стойки, перевитые кабелями и перемигивающиеся разноцветными огоньками. – Так вот… постарайтесь ещё раз как можно точнее описать момент, когда вы поняли, что вместо детей на руках у ваших солдат имеют место быть… монстры, дефиницируем их пока таким образом.

Я стал описывать. Ещё раз. Подробно, как только мог.

– Выражения их лиц – я имею в виду, м-м-м, монстров – вы не заметили?

– Никак нет. Рядовые Фатих Исмаил и Микки Варьялайнен стояли ко мне вполоборота. Лиц де… монстров я не видел.

– Даже когда стреляли?

– Так точно. А потом уже… не смотрел.

– Ваши пули вынесли им мозги, – раздумчиво сообщил мне господин контрразведчик. – Прекрасная реакция, ефрейтор, отменная меткость. Даже без нашлемного прицела, не так ли?

– Так точно. Стрелял навскидку, господин риттмейстер.

Обычно имперские офицеры в разговоре с рядовым или вахмистром после одного-двух обращений «по уставу» отдавали приказ «без чинов», и разговор вёлся просто на «вы». Но этому секуристу, похоже, титулование «господин риттмейстер» доставляло нескрываемое удовольствие. Новопроизведённый, что ли? Не наслушался?

– Прекрасное владение оружием, – холодно заметил мой собеседник. Он что, мне комплименты собрался говорить? Как красной девице? – А скажите, ефрейтор, у вас не возникало сомнений в том, что вы делаете? Скажем, вы не допускали мысли, что пали жертвой, к примеру, галлюциногенной атаки? Ведь в тот момент вы не пользовались изолирующей маской?

– Никак нет, маской не пользовался. Сомнений не возникало. Я видел, что моих солдат душат. Времени выяснять, не галлюцинация ли это, у меня не было, господин риттмейстер. Я не мог допустить…

– Понятно, – с непроницаемым лицом прервал меня секурист. – Можете идти, ефрейтор. Скажу вам только одно на прощание. Вы убили не чудовищ. Вы убили самых обыкновенных детей. Мы провели все возможные и невозможные тесты. В том числе учитывая возможность перманентного псионического воздействия. Ничего не обнаружено. Это самые обычные мальчик и девочка.

Земля покачнулась у меня под ногами. Кожа на лице запылала. Невольно я сжал кулаки. Секурист, явно наслаждаясь, наблюдал за моей реакцией. Он явно ждал от меня каких-то слов. Но мне не задано никакого вопроса. Не предъявлено обвинения. Мне не на что отвечать. И, если это обычные дети, кто тогда душил Микки и Фатиха?! Что, в медсанчасти у всего персонала тоже галлюцинации?!

– Благодарю, что сочли возможным поделиться со мной этой информацией, господин риттмейстер. Она наверняка строго секретна, я ценю ваше доверие и постараюсь оправдать его в дальнейшем!

Лицо у него едва заметно дрогнуло. Похоже, чего угодно он ожидал от меня, только не подобного заявления. Однако «человек Иоахима» тоже умел держать удар.

– Информация, само собой, совершенно секретна. Но, ефрейтор, вам не интересно узнать, отчего вас не привлекают к суду за убийство несовершеннолетних имперских граждан?

– Полагаю, господин риттмейстер, остальные солдаты моего отделения подтвердили мой рассказ. И, кроме того, иллюзия – если это была иллюзия – не рассеялась после… моего выстрела.

– Отлично держитесь, ефрейтор, – многозначительно уронил риттмейстер. – Вы правы, мы уже опросили других. Пока вы спали, – он усмехнулся. – Все как один действительно подтвердили вашу версию. Особенно красноречив был рядовой Варьялайнен. То есть вы – и не только вы, но и несчастные дети – находились под очень мощным гипновоздействием, ефрейтор. Мы выясняем механизм этого воздействия. Было ли оно псионическим, химическим или каким-либо ещё. Но это уже не ваша компетенция, ефрейтор. – Он поднялся. – Само собой разумеется, всё, о чём мы с вами говорили, должно быть сохранено в полной тайне.

– Так точно, господин риттмейстер!

– Можете идти, ефрейтор, – и секурист повернулся ко мне спиной.

Вот такие пироги с котятами, как говаривал тот самый профессор Обручев, заслуженный деятель науки, академик Императорской Академии Наук, которого давно и упорно приглашали лучшие университеты «полноправных» планет и который упорно отвергал все приглашения, предпочитая оставаться не ректором, не деканом даже – скромным заведующим небольшой кафедрой в маленьком провинциальном университете, дипломы которого лишь совсем недавно стали признаваться в остальной Империи…

Под бронёй, по спине, груди, бокам с меня градом лил пот. Дети. Галлюцинация. И шрамы на шее Микки с Фатихом тоже, наверное, галлюцинация. Надо было спросить секуриста, а возможно ли вообще нанесение подобных ран человеческими руками, руками ребёнка, даже если этот ребёнок «под гипнотическим воздействием»? Откуда возьмутся силы? Загадочные «резервы человеческого организма», о которых так любят писать бульварные газеты? Не верю. Нет. Не может такого быть. Абверовец меня просто проверял. По каким-то своим внутренним причинам. Может, ему надо было выяснить, как я отреагирую на такое… известие. Зачем, почему – не мой вопрос. До поры до времени мне нет резона вставать на пути у этого ведомства.

Само собой, рассказывать ребятам я ничего не собирался. И не из-за данного имперцу обещания. Чтобы выжить, мне нужно боеспособное отделение. Помирать вследствие их глупости, трусости или растерянности я не намерен.

И потому к нашей аппарели, куда уже успели подвезти жратву, я подошёл почти как ни в чём не бывало. Несчастный случай, твердил я себе. Непредвиденная случайность. Ни предотвратить, ни предусмотреть её я не мог. «Не мог, – твердил я себе, – никак не мог. Выброси из головы. И всё тут».

– Командир! – завопил экспансивный Мумба, размахивая моим котелком с явным риском расплескать к чёрту всё содержимое. – Командир, я пайку тво… вашу припас!

– Ешь, Мумба, если хочешь, и поделись с ребятами, если у кого настроение порубать ещё есть. – У меня сейчас кусок в горло не лез.

– Галеты что, тоже делить? – с надеждой осведомился негр.

– Галеты оставь. – Я постарался внять голосу рассудка. До темноты ещё далеко, кормёжка не скоро, а на голодное брюхо хорошо воевать вряд ли получится.

Надо сказать, командовал отделением я в тот день плохо. Для начала мне устроил разнос господин штабс-вахмистр «за непроверку состояния чистоты вверенного подчинённым боевого оружия» плюс за «несоответствующий внешний вид подразделения», а потом чёрт вынес на нас какого-то очередного проверяющего из штаба батальона, который, вне всякого сомнения, считал себя почти что героем, осуществляя «полевую инспекцию войск во время боевых действий». От полного краха меня спас только наш лейтенант, заявившийся на сей раз как нельзя кстати. Он наверняка сам собирался учинить суд и расправу, но при виде того, что его людей трахает какой-то штабной штрюль, мгновенно осатанел.

– Господин гауптманн!..

– А, вы, лейтенант. Что за бардак у вас во взводе? Как такой обезьяне могли доверить ефрейторство?! Посмотрите: подворотнички свежие не подшиты, форма мятая, две кокарды утеряно, не говоря уж…

– Господин гауптманн, мои люди только что вышли из боя.

– Бой был вчера, господин лейтенант. Имперский десантник тем и отличается от обычного Feldgrau, что сразу после боя годится хоть на смотр к Его Величеству! Никто не должен думать, что бой есть предлог не следить за собой. Сперва подворотнички, потом патронные сумки, и так докатимся, что в казённиках лягушки скакать будут. Трое суток ареста этой неудачной пародии на имперского ефрейтора, господин лейтенант.

– Так точно, трое суток ареста, – в голосе лейтенанта словно броневые траки лязгнули. – Однако я выражаю несогласие с вашим решением, господин гауптманн, и вынужден обратиться к вышестоящему командиру. К господину майору Иоахиму фон Валленштейну. До его решения приказ об аресте ефрейтора в силу не вступит.

Лицо штрюля перекосилось, однако сделать он ничего не смог. Лейтенант рисковал, потому как, если командир батальона подтвердит решение штабного гауптманна, под арест вместе со мной пойдёт и лейтенант.

Офицеры молча откозыряли друг другу и разошлись.

– Ефрейтор! – Лейтенант присел на край аппарели. – Знаю, то, о чём с тобой толковал этот тип из ИСС,[8] сугубо и трегубо секретно, но если они собираются взяться за мой взвод из-за тебя, так и знай, что лучше бы тебе на свет не рождаться.

– Никак нет, господин лейтенант. Заверяю вас, за наш взвод они не возьмутся. Это касается меня, и только меня, господин лейтенант.

– Надеюсь, – буркнул тот, вставая. Однако, уже собираясь идти, вдруг повернул голову: – Но знай, я дам тебе самую лучшую рекомендацию, какую только могу. Чую, нам понадобятся настоящие солдаты. И скоро. Не благодари, ефрейтор. Делаю это не за твои красивые глаза. Мне во взводе нужны такие, как ты. Всё ясно?

Я постарался гаркнуть «Так точно!» как можно выразительнее.

До самого конца дня ничего интересного так и не случилось. Подвергнутые «активной полевой реабилитации», накачанные стимуляторами и прочей гадостью, один за другим доложились о прибытии все мои ребята, кроме двух – упокоенный Кеос дожидался отправки на орбиту, Сурендру уже транспортировали в госпиталь. Его проплавленный шлем тоже стал добычей секуристов. Нам, мелкой сошке, оставалось только ждать.

В нашу аппарель танкисты загнали БМД, мы помогали им с маскировкой. Потом я заставил своих архаровцев как следует вычистить оружие и «осуществить индивидуальную подгонку снаряжения».

…Ясно было, что мы столкнулись с какими-то совершенно неведомыми нам формами жизни. Крайне нецелесообразными по форме, скорее всего – неспособными к выживанию в естественной среде. Неэндемичными для данной планеты. Животный мир Зеты-пять мы уже успели изучить достаточно хорошо. Ничего подобного тут никогда не наблюдалось. То есть кто-то перебросил сюда этих монстров; но тогда – зачем? Что это – война? Война с Чужими, которых мы всегда так страшились? Ведь доселе все войны Империи были, так сказать, гражданскими войнами в пределах человеческой расы. Мы ещё никогда не сталкивались с Чужими в открытом бою. Симуляторы и прочее оставались именно симуляторами и прочим.

Надо сказать, мне от этого стало несколько не по себе. Даже и не «несколько». Только большим усилием воли я удержал свои зубы от постыдного выколачивания быстрой дроби. Потому что иначе моё отделение, и без того не отмеченное, как говорится, печатью храбрости, окончательно потеряет дух. А помирать из-за этих «отбросов Империи», как выразился бы мой отец, мне было решительно не с руки.

Конечно, они пристали ко мне с расспросами. Ефрейтор – это всё-таки не вахмистр, который есть почти что офицер. Ефрейтор – тот же рядовой, лишь чуть-чуть приподнятый над общей массой десанта.

Никто здесь не имел больше чем восемь классов. Из школьных курсов биологии помнили только, что там «лягушек резали». Что такое ДНК и ген, вспомнил один Глинка.

– Биологическое оружие, ребята, – сказал я. – Твари, специально выведенные для войны. С очень коротким веком, но все системы у них работают на пределе и за пределом. Образно говоря, они себя сами сжигают. Оно и понятно – долго такие бестии не проживут. Хотел бы я повозиться с их геномом…

– Командир, а лемуры как же? – спросил Мумба. Мои истории о генах, энхансерах, интронах и экзонах он слушал широко разинув рот. – Они что, тоже… чушки, для войны только?

– Лемуры – нет, – подумав, сказал я. – Они тут жили испокон веку. А вот те коричневые твари, которых мы на площади били, – они да… И то сказать, те, кто их сюда забросил, дураками большими были.

– Почему, командир? – хором спросили разом Мумба, Глинка и Хань.

– Потому что с большими тварями и бороться легче. Они уязвимы для пуль, для гранат, для снарядов. От них защитит… гм, должна защитить броня, – поправился я, вспомнив несчастного Кеоса. – А вот будь тут рои пчёл с ядовитыми жалами… или какие-нибудь мелкие муравьи… с ними много не навоюешь. Их обиталища пришлось бы просто огнём выжигать. А зачем нам планета-пепелище? На Зете-пять люди жили. Надо, чтобы и дальше жить смогли. Термоядерными бомбами это легко закидать. А вот попробуй на самом деле победить!

– Что, ефрейтор, ведёшь разъяснительную работу с личным составом? – вдруг прогудел над самым моим ухом голос господина старшего вахмистра. Клаус-Мария Пферцегентакль в совершенстве владел искусством подкрадываться бесшумно – важнейшее умение для господина вахмистра, желающего знать, чем дышат вверенные его попечению «удавы узловатые» и «орангутанги геморройные».

Мы дружно вскочили.

– Вольно, отделение. Так что, ефрейтор? Истории рассказываешь? Давай, продолжай, я тоже послушаю. – Клаус-Мария без церемоний устроился на перевёрнутом патронном ящике и принялся гильотинировать свою неизменную сигару.

– Осмелюсь доложить, господин старший мастер-наставник, отвечал на вопросы рядового состава о природе встреченного нами противника!

– Очень любопытно, ефрейтор. И что же ты им сказал?

– Что мы имеем дело с биологическим оружием нового рода, господин штабс-вахмистр. Вероятно, масштабное клонирование, массированные направленные мутации, чудовищно ускоренный метаболизм, у воинов, полагаю, отсутствует репродуктивная функция, наподобие ос или…

– Погоди, ефрейтор. Я знаю, ты университет окончил. – Тлеющая сигара Клауса-Марии описала широкий полукруг. – А я в твоей фразе только отдельные слова и понимаю. Проще скажи, чтобы каждый понял, – что ты имеешь в виду?

Я повторил. Простыми словами. Не забыв и своё мнение, что кусачие ядовитые осы или иные мелкие насекомые были бы куда опаснее.

– А ведь смертельный для человека токсин подобрать совсем нетрудно…

– Верно, едрит их в колено, – вахмистр сплюнул. – В большую тварь хоть попасть можно, и она, как опыт показывает, от пули имеет обыкновение окочуриваться. В комариную тучу стрелять не будешь. Доннерветтер, ефрейтор, за такие разговорчики тебе и пораженчество пришить можно, и разложение личного состава!..

– Полагаю, господин вахмистр, что личному составу лучше всего знать правду и быть готовым к худшему…

– Вот когда в штабах заседать будешь, ефрейтор, тогда свои дефиниции вводить и станешь. А пока слушай, что я тебе говорю, – Клаус-Мария махнул нам рукой, веля всем склониться поближе, и понизил голос. – Всё верно, но желательно, чтобы эти взгляды дальше вас, обезьяны пустоголовые, не пошли. Я – с вами, и господин лейтенант тоже, но услышит какая-нибудь штафирка из безопасников… вот тогда жди беды. Господин лейтенант должен узнать, и остальные господа офицеры… которые в поле командуют, а не в штабах штаны протирают. Всё ясно? Короче, язык держать за зубами, иначе самолично повырываю! Вы меня, ослы свинские, знаете.

Мы его знали. Никто и не подумал усомниться в словах господина старшего вахмистра.

* * *

На следующий день командование «Танненберга» решило, что держать целый взвод в охранении пустой деревни нет смысла. На планете ещё оставалось немало поселений, требующих немедленной эвакуации. К «акциям умиротворения», как выразилась посетившая нас dame политпсихолог нашей роты, приснопамятная валькирия гауптманн фон Шульце, батальон приступит позднее. Не раньше, чем все гражданские лица окажутся в безопасности.

Уже успевшие обжиться тут танкисты с ворчанием принялись разбирать своё хозяйство. На планету ещё не успели перебросить в достаточном количестве тяжёлые вертолёты, и нашему взводу предстояло совершить двухсоткилометровый марш к небольшому городку Ингельсберг, по какой-то странной случайности не задетый первым лемурьим ударом. Судя по всему, наш противник действовал вообще стихийно, не озабочиваясь никаким планированием, ни тактическим, ни тем более стратегическим. Командование пыталось растянуть тощие шеренги «Танненберга» на всю планету, точнее – стараясь прикрыть населённые области, откуда первыми поступили сообщения о восстании и жертвах. В Ингельсберге насчитывалось почти пять тысяч жителей, там работали небольшие перерабатывающие заводики, принимавшие продукцию окрестных ферм. Насколько я знал, тамошнюю милицию немедленно возглавил бравый отставной Hauptmann, и лемуры так и не приблизились на расстояние выстрела. Тем не менее, несмотря на кажущееся спокойствие, приказ наш был чёток и ясен – эвакуировать всех гражданских. И только после этого приступить к «выкорчёвыванию сорняков».

Граница леса быстро приближалась. Это был самый обычный земной лес – как уже упоминалось, наши дубы, вязы, липы и грабы вполне уверенно теснили «эндемичную растительность». Хотел бы я знать, что по этому поводу думали наши мохнатые противники, равно как и их хозяева, буде таковые на самом деле имелись.

Разумеется, пока «наши» леса – всё равно что песчинка рядом с арбузом, и хоть сколько-нибудь значимую площадь они займут ещё через много человеческих жизней, но что, если для лемуров этого достаточно, чтобы восстать и пролить кровь «угнетателей»?..

* * *

– Ефрейтор, неужто нас через эти леса погонят? – тоскливо осведомился у меня Мумба, сидя на тряской броне нашей «бээмдэшки», что с уверенным рёвом направлялась по дороге к зарослям.

– Другой дороги нет, Мумба.

– Перебьют нас тут…

– Не ной! Стреле броню не пробить.

– Яму ловчую выроют…

– Вы в своих джунглях тоже так делали, когда только с деревьев слезли и ещё хвосты себе не купировали? – зло бросил Назариан.

В десантном отделении хоть и трясло, но дышалось легко, конструкторы не поскупились на фильтровентиляционную установку с кондиционером. Впереди нас пылили две БМД, длинные жёлтые шлейфы подхватывал ветер, относя в сторону от старого грейдера. Даже дороги здесь строили по старинке. Кто-то из наших невесть зачем включил обдув на внутреннюю циркуляцию. Снаружи мы воздух не подсасывали.

– Мумба! Тихо! Назар, два наряда, как на место придём, – гаркнул я, предотвращая готовую вот-вот вспыхнуть драку. – А ну, прекратить! Совсем с ума спятили?..

Ну в самом деле, что за идиоты?.. Прекрасно ведь знают, что будет за драку. Я это им ещё на «Мероне» пытался втолковать. Верно, не слишком убедительно. Придётся повторить.

Спорщики оказались слишком близко ко мне, и всё, что я должен был сделать, – это протянуть обе руки и как следует стукнуть и Назариана, и Мумбу друг о друга шлемами. Эффект получился впечатляющий. Оба враз прикусили языки.

– Вот и хорошо, – внушительно произнёс я. – И не станем ссориться, ладно? У нас у всех сегодня…

Что у нас будет сегодня, я придумать просто не успел. Где-то рядом что-то затрещало, загрохотало, двигатель «бээмдэшки» надрывно взвыл, словно в смертельном ужасе, в переговорнике водитель разразился проклятиями, резко сворачивая в сторону и перемалывая гусеницами молодой подлесок.

– Амбразуры открыть, собаки свинские! – завопил я, неосознанно переходя на жаргон господина старшего вахмистра.

Разумеется, ничего особенно мы вокруг не увидели. Оно и понятно – заросли. Неугомонный Мумба тем не менее дал очередь – как говорится, в белый свет как в копеечку.

– Взвод! – загремел у меня в наушниках лейтенант. – Лемуры! Лему…

И в тот же миг наступило гробовое молчание. В коммуникаторе не слышно стало даже обычной статики. Словно кто-то заткнул мне уши ватой, да так тщательно, что, пожалуй, пропустишь даже трубы Страшного суда.

Наша БМД с глухим скрежетом и лязгом остановилась. Такое впечатление, что мы со всего размаху сели брюхом на железные зубья бороны. Я такие видел в музеях – разумеется, сетевых.

– Командир? – Хань искательно заглянул мне под козырёк шлема. – Господин ефрейтор?..

– Никому не двигаться, – страшным голосом бросил я. – По местам осмотреться!

Отделение браво доложило, что всё в порядке, убитые и раненые отсутствуют, видимых повреждений не имеется. Сейчас неважно было, какие приказания я стану отдавать, – главное, чтобы никто не почувствовал моей растерянности. Связи нет, где противник – непонятно, и стоит нам только высунуться из-под защиты брони…

Я переключил коммуникатор.

– Эй, водитель кобылы! Долго мы тут ещё сидеть будем? И чего ты в кусты-то улепетнул?..

Молчание. Нас от кабины водителя отделяет перегородка с люком, сейчас наглухо задраенным.

– Экипаж?

Тишина. Двигатель работает, но на малых оборотах. Я попытался выглянуть в амбразуру, в очередной раз ничего там не увидел и успокоился.

– Джонамани, Хань! Нижний люк!

Парни послушались беспрекословно. В таких ситуациях великое благо – верить, что отдающий приказы знает, что к чему.

Нижний люк откинулся легко. По счастью, никакой особо страшной «бороны» под днищем не обнаружилось.

– Назар! Пулемёт!

Верный «MG-242». Назариан первым скользнул в люк, следом тотчас последовал его пулемёт и добровольный второй номер расчёта Джонамани.

– Прикроете нас, – приказал я и сам полез наружу. Ещё одна попытка связаться с лейтенантом или другими отделениями ни к чему не привела. Умерли они там все, что ли? Поражены внезапной смертью?

Трава под железным брюхом БМД была нашей, человеческой травой, самой обыкновенной. То есть мы пока ещё в пределах «своей» зоны. Её лемуры вроде бы должны избегать, но… мы уже видели, как они это избегают.

Я увидел остальные машины, с виду совершенно целые. Правда, двигатель работал только на нашей. Остальные успели заглохнуть.

– Хань! За мной! Остальные – держите заросли и особенно ветки! Что пошевелится – снимать немедленно!

Сегодня мне не до нанесённого природе Зеты-пять ущерба.

Я сдвинул в боевое положение нашлемный прицел. В принципе, очень хорошая штука. Видит разом и в инфракрасном, и в видимом диапазонах, чип реагирует на движение, умеет захватывать цель и выдавать целеуказание, если в твоём боекомплекте есть что-то самонаводящееся. Показывает также, куда попадёт твоя пуля, если ты вот прямо сейчас нажмёшь на спуск, куда полетит граната, рассчитывает упреждение и вообще делает массу полезных дел. Сейчас меня интересовал именно тепловой режим. Если вокруг нас есть эти создания…

Впрочем, я не слишком удивился, когда прицел не нашёл вокруг нас вообще ничего. Кроме, разумеется, ещё не остывших двигателей БМД.

И по-прежнему молчал переговорник.

Я пополз к машине лейтенанта. Рядом сопел Хань. Он, пожалуй, сейчас лучший солдат в моём отделении, но и от него шуму… Если бы лемуры хотели, то с их-то слухом уже давно угостили бы нас и в хвост и в гриву.

Ничего вокруг. Вообще ничего. Ни движения, ни звука. Словно весь мир на самом деле погрузился в спячку.

Не придумав ничего лучше, я скользнул под лейтенантскую машину. Люки, конечно, наглухо задраены изнутри. Никто не предполагал, что возникнет необходимость открывать их снаружи.

– Лейтенант? – Я не сразу сообразил, что пропустил «господина». Я постучал в днище рукоятью ножа. Потом ещё раз, громче. Ничего. Как и следовало ожидать.

У меня за спиной вполголоса выругался Хань. Выругался по-китайски.

– Ничего не поделаешь, это надо резаком вскрывать, – повернулся я к нему. – Возвращаемся, попробуем наш люк к водителю открыть.

Тоже задачка та ещё…

– Может, другие попробуем, господин ефрейтор?

– Нет смысла. Чем-то их накрыли… словно две газовые бомбы взорвали. Хвост и голову зацепили, а у нас пронесло…

– У нас приток воздуха заблокирован был…

– А почему ж потом сразу не задохнулись, когда только наружу высунулись? – возразил я.

– Не могу знать, господин ефрейтор!

– То-то и оно, что «не могу»…

* * *

Лес вокруг нас молчал. Ни звука, ни движения. И мне это донельзя не нравилось. Так на войне не бывает. Мне доселе не приходилось бывать в настоящем бою, но даже в наших военных играх такого не случалось.

Ребята возились возле люка в отделение экипажа. Он был заперт, как и положено по уставу, но не заблокирован, и после всего лишь десяти минут непрерывной и цветастой ругани (особенно отличался Хань) броневой блин наконец-то уступил.

На всякий случай я приказал всем быть в масках.

Экипаж был на местах. И слава богу, а то я уже, грешным делом, стал подозревать, не исчезли ли они вообще, благодаря неведомой магии и волшебству. Водитель уронил голову на рычаги, командир свесился вниз из башни, наводчик свалился со своего железного ковшеобразного сиденья на подвесной пол.

Внутри у меня всё оледенело. Все погибли? В один миг? Но почему тогда уцелели мы?..

За спиной сдавленно охнул Назариан.

Однако уже в следующий миг водитель пошевелился. Повернул голову, взглянул на нас мутным, словно с перепою, взором.

– Р-ребята, а что…

Штабс-вахмистр, командир «бээмдэшки», очнулся следом за ним. Очумело повертел головой, словно проверяя – на месте ли?

– Что случилось, ефрейтор?

Я в двух словах рассказал. Вахмистр выругался и ткнул кнопку на рации, вызывая лейтенанта.

Несколько мгновений в эфире царила полная тишина. Даже без извечного треска помех. А потом…

…Брань, которой разразился лейтенант, заставила меня отнестись к нему с неподдельным уважением. Так ругаться в моём представлении мог только заслуженный боцман торгового флота. Лейтенант помянул всю многочисленную эволюционную родню лемуров, припомнил всех их возможных и невозможных половых партнёров и так далее и тому подобное.

Я понимал его. Взвод остался в живых только по чистой случайности. Нас запросто могли перебить. И для этого не требовалось даже взрезать броню наших БМД. Достаточно было просто развести под днищем большой костёр, и мы повыскакивали бы сами. Когда у нас кончились бы патроны – я имею в виду, у моего отделения…

Лейтенантский Befehlspanzer[9] ревел мотором, пятясь, выбирался на дорогу. Следом за ним, словно поросята за маткой, потянулись остальные машины. Наша тоже тронулась.

– Разрешите обратиться, господин вахмистр? – Мне же надо было понять, что произошло!

– Не разрешаю, – отрезал тот. – Потом, ефрейтор. Не до разговоров сейчас… а ты смотри, куда тянешь! – тотчас обрушился он на ни в чём не повинного водителя. – В канаву завалиться хочешь?..

БМД играючи выберется из любой канавы, на то она и БМД, но водитель понял, что с вахмистром сейчас лучше не спорить.

– Виноват! – гаркнул он. Переговорники приглушили вопль, иначе бы точно нам всем оглохнуть.

– Взвод! – загремел лейтенант. – Держать интервалы!..

Я вернулся к своим. Покачал головой, давая понять, что рассказывать тут не о чем.

Дорога тянулась дальше, и, хотя спокойно подумать, конечно, было нельзя, кой-какие мыслишки в голове всё-таки отложились.

Итак, это не нападение. Нападавшие просто уничтожили бы весь взвод. Когда надо, лемуры сражаются. Я это видел собственными глазами. Да и эти… твари, погубившие Кеоса, – тоже не промах. Нет, на нас не нападали.

Второй вариант – предупреждение. Вариант более чем невероятный, но всё-таки с порога отбрасывать не будем. Ксенопсихология, сколько бы ни пыжились имперцы, была и остаётся тайной за семью печатями.

И, наконец, вариант третий. Самый вероятный. Несмотря на то что самый бредовый. Мы встретились с Необъяснимым. С тем, что не укладывается в нашу картину мира. Пусть доселе ничто из наших построений не давало сбоев и физические законы исполнялись одинаково хорошо что на Земле, что на Новом Крыму, что на Зете-пять, – но ведь существует же отличная от нуля вероятность, что какая-нибудь локальная флуктуация… особенность пространственно-временного континуума… умных слов можно придумать очень много. Вот только толку от них всё равно никакого не будет. Сколько ни старайся.

В третью версию мне верить не слишком хотелось. Крепко мужику спалось, пока кракен не подплыл. Встречаться с подобными «необъяснимыми» явлениями на своей родной планете мне категорически не улыбалось. Может, это было живое существо. Может, «пролетавший тихий ангел». Или, напротив, пробегавший мимо нечистый.

Я машинально осенил себя крестом и незаметно сплюнул через левое плечо, на поругание мелкому бесу.

В общем, наши слегка ошеломлённые Kraftfahrtruppe, они же доблестные и несгибаемые Panzer-Grenadiere, следовали курсом, установленным командованием. Не знаю, о чём говорили сейчас в других машинах. Хотя мог догадаться.

Мои ребята вновь пали духом, им начали мерещиться всякие ужасы, а тут ещё Назариан принялся рассказывать какую-то страшилку в духе вечных и бессмертных детских сказаний о Красной Руке и Чёрной Простыне. Пришлось выдать ему ещё один наряд. Подействовало.

Время от времени бодрячески порыкивал из коммуникатора лейтенант, видимо тоже озаботясь «поддержанием боевого духа вверенных его командованию войск».

Двести километров до Ингельсберга мы должны были пройти по плану за десять часов. И лейтенант громогласно поклялся, что мы уложимся в график, хотя бы ему, лейтенанту, придётся самолично нас всех или перестрелять, или предать суду военного трибунала за преступное неусердие. Двадцать километров в час по незнакомому лесному просёлку – любой грамотный танкист вам рассмеётся в лицо и назовёт лжецом.

Однако мы дошли. Правда, во время этого перехода весь взвод вконец изблевался – тряска была совершенно немилосердная; зелёные на лицо, но, как говорится, полные боевого духа и готовности пролить кровь за обожаемого монарха, Империю и всю человеческую расу, мы выстроились на площади перед ингельсбургской ратушей. Собственно, это громкое имя носил самый обыкновенный сборно-щитовой двухэтажный барак, где помещалось градоуправление; но поселенцы с чисто немецким упрямством именовали сие строение «ратушей», burghalle.

В Ингельсберг должны были подойти ещё войска – два взвода нашей же пятой роты, однако им предстояло пройти ещё больше, чем нам, – триста и четыреста километров соответственно.

Нам, как я уже говорил, предстояло обеспечить порядок при эвакуации. Поселенцам приказ передали заранее, и они уже все толпились тут же, на площади, каждая семья – возле небольшого серебристого контейнера с дозволенным к вывозу с собой имуществом. Лица людей были угрюмы – кому охота покидать дома, достаточно просторные и куда более уютные по сравнению с клетушками «внутренних планет», где зачастую нельзя было выпрямиться без риска разбить себе затылок о чрезмерно низкий полоток. А так называемая «санитарная норма» полагала совершенно достаточным четыре квадратных метра на человека, «принимая во внимание уровень развития, достигнутый средствами санитарии и гигиены».

Тем не менее они, эти поселенцы, все как один принадлежали к так называемой «стержневой нации» и потому не роптали. Хвалёная немецкая дисциплина. Потому-то, многажды битые и англичанами, и французами, и русскими, они всякий раз поднимались. И, поднявшись в последний раз, всё-таки победили.

Отставной гауптманн, командир ополчения, косился на нас с известной ревностью. Ещё бы – поселенцы все имели право на ношение оружия, в городке были арсеналы с игрушками посерьёзнее охотничьих ружей и лёгких пистолетов, под ружьём в милиции стояло чуть ли не всё мужское население Ингельсберга, от пятнадцати до шестидесяти пяти лет, то есть никак не меньше полутора тысяч «штыков», выражаясь старым армейским языком. А тут пригоняют всего полсотни десантников и требуют, чтобы немедленно началась эвакуация!

– Гражданские лица тут в куда большей безопасности, чем где бы то ни было, – услыхал я намеренно громкое ворчание господина гауптманна. Разумеется, с таким расчётом, чтобы его услышал наш лейтенант.

Правда, тот и бровью не повёл. У нас был приказ. Остальное его не интересовало. Любой, кто сопротивляется выполнению отданных командованием приказов, суть неприятель, с которым надо поступать соответственно, вне зависимости от его биологической принадлежности и внешнего вида.

Наверное, это ясно читалось на лейтенантском лице, потому что ни у кого, кроме господина отставного гауптманна, не хватило пороху ему противоречить в открытую. Поселенцы покорно собрались на площади и ждали команды к отправке.

Честно говоря, я не слишком понимал смысл нашего присутствия здесь. В чём наша задача – охранять пустые дома? Карать возможных мародёров?.. Или этому городку предстоит стать нашей базой для «операций по умиротворению»?

– Господа командиры отделений, ко мне! – громко скомандовал лейтенант. Скомандовал по общей связи, не через коммуникатор. Верно, хотел, чтобы поселенцы видели – Императорские Вооружённые силы на посту и ни на миг не ослабляют бдительность.

Мы поспешили явиться. Четверо ефрейторов, волей судьбы вознесённые над нашими остальными товарищами. О да, мы уже отличались. Мы уже считали себя вправе отдавать приказы и посылать людей на смерть.

– Господа ефрейторы. – На сей раз лейтенант не пренебрёг закрытым «командирским» каналом. Несмотря на то что мы стояли голова к голове – по его приказу никто не расставался с дыхательными масками и не поднимал забрала шлемов. Поселенцы косились на нас, верно, считая последними идиотами, но помалкивали. – Господа ефрейторы, теперь, когда мы на месте, я могу передать вам приказ командования. Разумеется, он строго секретен, и я не сомневаюсь, что вы сохраните всё в тайне, как и положено воинам-десантникам.

…Сейчас он уже не вспоминал, что мы на самом деле ещё даже не принёсшие присягу рядовые учебной роты, по боевому расписанию «Танненберга» остающиеся позади, на тыловых базах…

И господин штабс-вахмистр Клаус-Мария Пферцегентакль тоже отчего-то забыл и обезьян, и гамадрилов, и прочий экзотический зоопарк. Сейчас, в бою, – мы все равны перед Господом, хотя у нас разные Символы Веры и мы молимся на разных языках.

– Слушай приказ Oberkommando des Heeres: в течение вечера и ночи в районе Ингельсберга возможны атаки крупных сил противника. Задача взвода: обеспечить безопасность гражданских лиц и удерживать плацдарм, годный для посадки эвакуационного бота, вплоть до подхода резервов.

Oberkommando des Heeres. Армейское верховное командование. Это вам, господа-товарищи, не майор Иоахим фон Валленштейн, командир «Танненберга», и даже не генерал-лейтенант Прис, командующий всей Третьей десантной дивизией «Мёртвая голова». Как говорится, забирай повыше. Это уже кронпринцы и эрцгерцоги, это высшая аристократия, это почти самое подножие трона.

– Имеющийся в наличии космический транспорт, – глухим голосом продолжал лейтенант, явно цитируя всё тот же самый приказ, – в состоянии начать эвакуацию гражданских лиц не ранее чем через семьдесят два часа. Ответственность за безопасность подданных Империи возлагается на… ну, это и так понятно, на кого, – закончил он. – Как обычно, на меня, как на командира боевого подразделения Имперских Вооружённых сил, и на этого шута, – лейтенант мотнул головой в сторону надутого экс-гауптманна, – то бишь на представителя местных законных вооружённых формирований.

Единственное более-менее пригодное к обороне здание – местный культурный центр. Он не сборно-щитовой, это капитальное строение. Библиотека, читальни, театр, кино и всё прочее достаточно просторно. И оно – на отшибе. Боты сумеют сесть почти что рядом. Сколько времени нам надо продержаться – вы слышали. К делу, господа. Танкистами я займусь сам. Вы же, господа ефрейторы, по прибытии на место получите каждый сектор обороны, составите огневую карточку, доведёте до каждого бойца его ориентиры, проведёте инструктаж и всё прочее. Гражданские сейчас начнут движение. Мы должны поспешить. Господа ефрейторы, к отделениям, бегом – марш!

Мы повиновались. Никто не перебросился даже парой слов. Если разведка говорит, что мохнатые собрались «атаковать крупными силами», это означает только одно – кровавую баню. И не только для нападающих. Что само собой разумеется.

Взвод «выдвигался». Мы топали по вымершим улочкам Ингельсберга, чистеньким, аккуратным улочкам, где, похоже, никто никогда не мусорил, не курил в не отведённых для этого местах и не оставлял окурков на тротуарах и газонах. Ровно подстриженные живые изгороди, идеальные «кубы» или «шары» древесных крон, посыпанные песком дорожки, гипсовые гномы в красных и зелёных колпаках в садах и возле калиток, причудливые почтовые ящики – в виде птиц, драконов, других сказочных чудовищ – или, напротив, сугубо модернистские – типа ездящих и разговаривающих роботов. Нигде не залаяла собака, не замяукала забытая кошка – жители Ингельсберга эвакуировались с немецкой тщательностью и педантичностью.

Поток людей тёк по улицам следом за нами. Господин отставной гауптманн, хотя и ревниво отнёсся к нашему появлению здесь, саботировать приказ Верховного командования, само собой, не решился. И порядок он, надо признать, поддерживать умел.

Люди шагали, вели за руки детей, поддерживали стариков, перекликались, лишний раз проверяя, не потерялся ли кто, не отстал. На лицах была тревога, но вместе с тем и какая-то мрачная решимость, какую я скорее бы ожидал встретить у своих соотечественников, буде нам пришлось драться насмерть. Хоть и с теми же имперцами, если бы горячие головы на Новом Крыму тогда победили и подписание договора с Империей оказалось бы сорвано.

«Культурный центр» я сперва порывался назвать «сельским клубом», однако, едва увидев его, я резко переменил мнение. Такое сооружение сделало бы честь иному городу Внутренних Планет, не говоря уж о матушке-Земле. Монументальное здание, гранитные блоки и местный «мрамор», точнее, камень, очень похожий на земной мрамор. Места Ингельсбергу было не занимать, и строители размахнулись, здание вышло длинным, широким и плоским, всего в четыре этажа. Его явно соорудили «на вырост», для нынешнего Ингельсберга он был слишком велик. Вот будь тут хоть раз в десять больше народу, он пришёлся бы в самый раз.

Внутри места тоже хватало. Видно, Зета-пять не бедствовала, если сумела без всяких субсидий и кредитов отгрохать в не самом важном своём городке этакую благость. Новому Севастополю новые театр с библиотекой точно бы не помешали…

Конечно, Зета-пять, как и все «новые колонии», пользовалась немалыми привилегиями. Налоги тут низкие, считай, никаких, в имперскую казну отчисляются и вовсе крохи. Практически всё остаётся на планете, а капстроительство так и вовсе от податей освобождено. Многие крупные фирмы, я слышал, занимались подобным.

…Дубовые диваны, ковровые дорожки, бронзовые вычурные светильники. Внутреннее убранство было выдержано в помпезном «новоимперском стиле», который особо вольнолюбивые критики связывали с «государственным монументализмом» Третьего Рейха. Кстати, кто не знает – у нас сейчас Рейх Четвёртый, а пятому, как говорится, не бывать.

Гауптманн с добровольными помощниками тут же принялись разводить людей по помещениям. Женщин и детей – в глубокие подвалы, настоящие катакомбы, выкопанные якобы для книгохранилища, компьютерного центра и театральных складов (хотел бы я взглянуть на декорации, которые они тут собирались хранить, – в самую пору для Императорской Оперы им. Рихарда Вагнера).

Мужчин помоложе и поздоровее оставили наверху – помогать нам готовить здание к обороне.

Я поразился снова – поселенцы двигались как заведённые автоматы, никто не плакал, расставаясь, дети хоть и висли на отцах, но на удивление послушно расцепляли ручонки, едва только звучала команда и Ганс, Фридрих или Пауль мягко начинали высвобождаться из детских объятий.

Здание «сельского клуба» явно строилось с расчётом на оборону. Никаких тебе широченных окон – узкие прорези-бойницы. Никаких тебе стеклянных потолков – тяжёлые бетонные перекрытия, которые, наверное, выдержат прямое попадание снаряда четырёхдюймовой гаубицы. Мрачно было внутри, совсем не радостно и не торжественно, и я подумал, что, будь я мальчишкой, меня б в такой театр или такую читальню не заманить ни за какие коврижки. Тем не менее сейчас нам это было на руку.

Моё отделение получило «восточный сектор обороны», то есть стену здания, обращённую на восход. Мы поднялись на третий этаж – здесь от торца до торца тянулся длинный широкий коридор с удобными для стрельбы позициями. Все подходы к «читальне» с нашей стороны простреливались на километр, как услужливо сообщил мне нашлемный, спаренный с прицелом вычислитель.

Я вздохнул и принялся расставлять ребят по местам. Не так-то и много – десяток стволов на почти двести метров коридора. Мы поставили оба пулемёта, два тяжёлых «шмеля»; затем пыхтящие ополченцы приволокли посылку от танкистов – стационарный огнемёт «муспель». Я оценил мрачноватый юмор создателей оружия; похоже, во всём отделении один я читал Эдду. Остальные о ней и слыхом не слыхивали, хотя «героические мифы предков» в обязательном порядке должны были преподаваться в школе. Славные у ребят моих были учителя, нечего сказать…

Как положено, я составил огневую карточку, распечатал тут же выданную компьютером карту моего «сектора», наметил с ребятами ориентиры, проверил прицелы. На правильный интервал дистанций было выставлено у одного Ханя. Что творилось с «манлихером» Раздвакряка, не хочу даже и вспоминать.

К бойницам мы подтащили мешки с песком, предусмотрительно заготовленные тем же отставным гауптманном. Молодец мужик, ничего не забыл. Как говорится, уважаю, хотя и принадлежит к «становой нации», да и чин сам за себя говорит…

Во внутреннем дворе лейтенант развернул полевую кухню и велел вскрыть все НЗ. Нам надо было продержаться семьдесят два часа – или проторчать тут, помирая от скуки, буде разведка ошиблась.

– Не, ну её к бесу, такую войну… – ворчал Фатих, приканчивая розданный незадолго до полуночи «поздний ужин». – За каким иблисом сюда притащились? Что тут делать? Этих идиотов защищать? А нечего было небось в лемурьи угодья лезть, вот и не случилось бы никакого восстания…

– Это называется своей задницей на чужой болт накручиваться, – мрачно заметил Назариан.

– Ты не забыл, у тебя ещё три наряда сегодня? – выразительно спросил я его.

– Никак нет, господин ефрейтор, – издевательски педалируя мой невеликий чин, ответил Назар.

– Тогда бегом марш. Можешь себе представить, что уже в туалетах творится.

– Господин ефрейтор! – горестно возопил бедняга, но я был непреклонен.

Стемнело. По приказу господина лейтенанта танкисты выволокли на плоскую крышу восемь мощных прожекторов. В Ингельсберге нашлась тяжёлая строительная техника, экскаваторы, бульдозеры, скреперы, и они весь вечер копали глубокий противотанковый ров, окружая кольцом наше убежище. Получилось внушительно. Против четырёх выходов уложили пластиковое покрытие, которое легко в случае чего сбросить или подорвать.

На сей раз рыть укрытия для БМД нам не пришлось. Постарались ополченцы-экскаваторщики и бульдозеристы. Что называется, повезло.

К бою мы были готовы. Связь со штабом присутствовала. Что ещё надо засевшим в крепком месте солдатам? Только одно – уверенность, что ты делаешь правое дело…

И вот с этим-то у нас были проблемы. Большие проблемы.

Всё-таки сказывалось, что мои парни встали в строй без году неделя. Хотя и считались вполне к бою готовыми.

Если начнётся драка, мне надо выжить, твердил я себе, как заговорённый. Пусть погибнет всё отделение, лопух Раздвакряк, горячий Фатих, сноб Назар, простодушный Мумба, флегматичный Микки, все остальные – мне надо выжить и вернуться. Потому что не за тем я здесь, чтобы геройски отдавать жизнь за, как говорится, обожаемого монарха. Пусть даже весь майорат теперь на Георгии…

Сёстры, подумал я. Лена, Света… Танюшка… простят ли они меня когда-нибудь? Конечно, я для них – предатель, и Татке наверняка уж постараются внушить…

Мои кулаки сжались.

Кое-кто за это заплатит, посулил я. Дайте только выбраться отсюда, и вы мне за это заплатите. Да так, что все ваши гауптманны и гауляйтеры содрогнутся от ужаса.

И эти люди здесь, на этой планете, – они всего лишь моя ступенька. Моя отмычка. Всего одна. Одна-единственная. Которую нельзя сломать ни в коем случае. Второй попытки не будет. Уже никогда.

Была глубокая ночь, когда меня сморил сон.

…И снилась мне Далька, как она стоит, улыбаясь, на белом песке кораллового пляжа, и из всей одежды на ней – одна только узкая полоска трусиков-бикини. Море осторожно касается берега белопенным языком, и, если взглянуть подальше от черты прибоя, станут видны исполинские туши трёх ручных китов-вожаков молочных стад. Море возле нашей лагуны глубокое, дно отвесно уходит вниз, видны разноцветные кусты кораллов, мелькание рыбьей мелочи, ковыряются на дне ползуны-производители, которых никто не трогает, чтобы не истощить запасы и не подорвать экологию – на экспорт давно уже идут только выращенные на рыбофермах.

Далька смеётся, и я вдруг вспоминаю, что мне нельзя там находиться. Я же теперь имперец, десантник, и вся эта планета мне должна быть более чем подозрительна.

А Даля, продолжая смеяться, легко бежит ко мне через полосу прибоя. Только теперь я замечаю, что стою, как говорится, в полном боевом – панцирь, «манлихер», шлем, ботинки и всё прочее. Зачем мне это здесь, мы же на пляже?

– Далька! – ору я и бросаюсь ей навстречу. Она больше не сердится на меня, замечательно, превосходно, я всегда знал, что она поймёт, она не может не понять, мы же по-настоящему с ней любили друг друга, мы…

Далька видит меня, и лицо её словно бы каменеет. Она ещё бежит, но похожа сейчас на подстреленную птицу, чьи крылья уже подломились, и она вот-вот мёртвым комком перьев низринется на ждущие камни.

Она легко уворачивается от моих рук… и бросается на шею какому-то парню у меня за спиной. Парень мускулистый и загорелый, пожалуй, выглядит повнушительнее меня, но…

…Стоп! Какой же это «парень», если прямо перед моим носом мою девушку нагло лапает мой собственный родной брат Георгий?!

– Гошка, гад! – рычу я и сам бросаюсь вперёд. Но прежде, чем я успеваю добраться до них, Далька резко нагибается и накоротке, без замаха, всаживает мне в печень зазубренную острогу.

Боль и тьма.

И я просыпаюсь. От боли. В ушах – рёв тревожной сигнализации. Наш предусмотрительный лейтенант не забыл поставить её на полную громкость, так, чтобы будила подобно трубам архангелов.

– Командир! – орёт Мумба, заглушая даже вой сирен. На улице – глухая ночь. Небо затянуто облаками, ни одной из лун Зеты-пять (а у неё их три) не видно. Только яркий свет прожекторов. И – со всех сторон – живой шевелящийся ковёр, ползущий к нашей «крепости».

Кое-где в городке вспыхнули пожары. Кто зажёг, почему загорелось?

– По местам! – завопил я что есть мочи. – Расчёты, не спать! Вторые номера! К делу! Ориентиры вы знаете. Огонь!..

Почти в ту же секунду такую же команду я услыхал в переговорнике.

Гулко бахнуло орудие сперва одной БМД, затем ещё, ещё и ещё. Прямо посреди накатывающейся лавины выросли столбы и султаны разрывов, полетели обрывки и ошмётки плоти наступающих. Я взглянул в прицел – наверное, тут собрались лемуры со всей планеты. Их были десятки тысяч, если не сотни. Никогда не видел ничего подобного. В Кримменсхольме они действовали поумнее – а тут валили всей толпой, прямо на наш кинжальный огонь…

Заговорили пулемёты. Наш «МГ» стрелял трассерами, и по рядам атакующих прошла словно коса смерти. Наверное, ни одна пуля не пропадала зря, больше того, каждая прошивала по три-четыре тонких тела, прежде чем утратить злую убойную силу.

Хакнули оба «шмеля», осколочные гранаты взорвались в гуще нападающих, но те, похоже, вообще не обращали никакого внимания на наш огонь. Они словно забыли, что такое смерть. Словно у всех разом отменили инстинкт самосохранения. Потрясая своими игрушечными копьецами, вопящая волна мохнатых, похожих на детские игрушки лемуров докатилась до самого рва. Сколько их погибло на подступах – не взялся бы сказать никто. Но прорехи в их строю немедленно заполнялись, поток льющихся из-за окраинных домов Ингельсберга созданий не иссякал.

Этого не может быть, подумал я. Лемуры разумны и осторожны. Совсем недавно они сражались с нами совершенно по-другому. Стрелами и из засад. А теперь – они рвутся вперёд, словно очумевшие лемминги, собравшиеся топиться.

Никогда ещё ни я, ни остальные ребята, ни даже, полагаю, господин лейтенант не видели ничего подобного. Тут, наверное, были миллионы лемуров. Никакие леса, никакие мелкие делянки не смогли бы прокормить такую ораву. Из какого же инкубатора они выскочили? И кто, если можно так выразиться, «разморозил» их?..

Опустевшие пластиковые магазины один за другим летели в стороны. Плевались огнём самоходки, разрывы снарядов на миг расчищали небольшое пространство в рядах наступающих, но прореха заполнялась уже в следующий миг. Стреляй, не стреляй – всё едино. Мы убивали лемуров тысячами, но на место погибших вставали, наверное, десятки тысяч.

Коричневая волна докатилась до рва. Его копали на совесть, в глубину он достигал добрых трёх метров, но лемуры и не подумали остановиться. Истошно вереща, первые ряды с разбегу бросились вниз. Они падали, ломали себе кости, задыхались под валящимися сверху телами, но никто не остановился, и ни один не повернул назад. Передовые шеренги до конца выполнили свою роль смертников. Бьющиеся, окровавленные тела заполняли ров, и эта живая пена с пугающей быстротой поднималась.

Тот, кто организовал эту атаку, не считался с потерями и, наверное, просто не знал, что такое «потери». Ему было наплевать на гибель тысяч и тысяч забавных, пушистых созданий. Всё, что его интересовало, – это мы.

Ребята стреляли в ров, и от пуль, словно на поверхности воды, вверх взлетали кровяные фонтанчики. БМД развернули башни, стреляя вдоль рва, сметая всё живое на его гребне, но остановить лемуров сегодня, наверное, смогла бы только атомная бомба. Я не сомневаюсь, что командование отдало бы приказ орбитальным бомбардировщикам, если бы вместе с нами не было пяти тысяч мирного населения. OKH[10] могло не щадить войска, набранные во всех концах Империи, но к гражданам «становой нации» всё же относилось по-иному.

Смачно плюнул огнемёт. Ребятами не требовалось командовать. Ни к чему пропал весь мой труд, все мои «огневые карточки» и прочая военная премудрость. Стреляй в накатывающийся живой вал, и всё. И молись, чтобы этот прилив кончился прежде, чем иссякнут патроны.

Клубящаяся огненная струя, длинный пламенный язык, словно выметнувшийся из пасти сказочного дракона, лизнул передовые шеренги лемурьего войска; жидкий огонь растекался по земле, и всё, с чем он соприкасался, вспыхивало тоже. Я ожидал, что лемуры остановятся хотя бы перед полыхающей завесой, но куда там! Коричневые шеренги бестрепетно бросились в пламя, как до того их предшественники заваливали собственными телами наш ров.

Ни пули, ни снаряды, ни огонь лемуров сегодня не остановят.

С грохотом и топотом бежали нам на подмогу ополченцы, падая у бойниц и открывая стрельбу.

Считаные минуты прошли с того мига, как мы увидели наступающих, а они уже заполнили всё пространство вокруг нашей «крепости Ингельсберг», одолели ров, и теперь им оставалось не больше двух десятков метров до стен. Все окна первого этажа тщательно закрыты тяжёлыми решётками и стальными ставнями (лишнее подтверждение того, что «культурный центр» строили ещё и как цитадель, где в случае надобности можно будет отсидеться); но едва ли это всё особенно сильно задержит сошедших с ума аборигенов Зеты-пять. Сегодня они и сталь зубами перегрызут…

Я видел, как из замершей БМД выскакивали очумелые танкисты. Они успели расстрелять, наверное, почти весь боекомплект, пушка у них снабжена автоматом заряжания; и сейчас им там оставаться было явно незачем. Лемуры просто завалят машины, и тогда, наверное, даже самого мощного движка не хватит, чтобы сдвинуть эту живую тяжесть.

Танкисты опрометью бежали к чуть приоткрывшимся дверям. За дверями сейчас наверняка весь резервный взвод во главе с самим лейтенантом – ждут, готовятся захлопнуть створки перед самым лемурьим носом.

– Хань! Отсеки тварей! Огнемёт! Завесу за спиной у наших! – скомандовал я.

Получилось неплохо. Поток пуль и жидкого пламени на самом деле отсёк визжащий клин лемуров, в самоубийственном усилии бросившийся в погоню за танкистами. Ребята насилу успели проскочить.

Хочется верить, что остальным экипажам тоже повезло.

– Не выдавай, братцы! – вдруг совершенно не в обычаях «стержневой нации» завопил ополченец рядом со мной, чуть ли не до половины высовываясь в бойницу и паля вниз из крупнокалиберного дробовика. Мельком я подумал, что такое оружие – в самый раз против мелких лемуров.

…И на какую-то минуту мы, наверное, их всё-таки приостановили. Но только на одну минуту. Раскалились стволы пулемётов, у огнемётчиков кончалась зажигательная смесь, пол устилал ковёр стреляных гильз, а лемуры всё шли и шли, и сходил с ума от невероятного обилия целей мой слишком умный «ефрейторский» прицел…

Голос лейтенанта загремел в наушнике как раз вовремя.

– Всем, всем, всем! Оставить амбразуры! Повторяю, оставить амбразуры, отходим вниз! Все – вниз, в подвалы! За собой закрывать все двери, какие только сможете! Не медлить, по счёту «пять» – все вниз! Начинаю отсчёт – один… два… три…

– Отходим! – крикнул я своему отделению и ополченцам. – Приказ лейтенанта!

Моё отделение повиновалось мгновенно. Словно ребята только этого и ждали. Впрочем, их осуждать трудно – вид катящихся живых волн способен свести с ума кого угодно.

Вниз, вниз, вниз. Вой и визг лемуров слышен был сквозь все стены и перекрытия. Коричневое море со всего размаха ударило в рукотворную скалу, забилось, заплескалось…

Сейчас они полезут наверх, подумал я. Построят живые пирамиды и полезут. А может, им хватит и мельчайших выступов стены. Ловкие, лёгкие и цепкие обитатели исполинских лесов, где деревья стараются принять на себя часть тяжести небесного свода, – что им стоит вскарабкаться до не столь уж высокого третьего этажа? А потом – они протиснутся внутрь… мы продержались бы ещё какое-то время, но потом у нас бы просто кончились патроны. И стоит лемурам ворваться в одном месте, как это будет означать конец.

Мы бежали вниз. Я – последним. Раздвакряка я послал вперёд. Решительно не желаю вытаскивать этого недотёпу из маленьких, но хватких лемурьих ручонок.

Лейтенант встретил нас на пороге подвала. Надо сказать, что подвал запирался более чем внушительной дверью, укреплённой толстыми железными полосами – такую не вдруг сломаешь и не вдруг прогрызёшь.

– Вниз, ефрейтор, вниз! Всё отделение – вниз!

Куда ж тут можно ещё дальше?..

Оказалось, что можно. Оказалось, что бомбоубежище здесь таки есть. Просторное, глубокое, настоящее. Укрытое по меньшей мере в двадцати метрах под поверхностью земли. Здесь легко поместилось всё население Ингельсберга и ещё оставалось порядком места.

И двери, которыми закрывалось подземелье, сделали бы честь любому стратегическому бункеру. Сколько ж средств в это было вбухано?.. Или – заподозрил я – Зета-пять не простая фермерская планетка, осваиваемая и заселяемая в соответствии с Гомстед-актом?

Мы наконец перевели дух.

Лейтенант приказал провести перекличку. Все оказались в наличии, даже танкисты, которых я уже было записал в смертники.

– Ребята, – без всяких церемоний сказал лейтенант. – Штаб сверху, – он ткнул в потолок, – приказал прекратить сопротивление, забаррикадироваться в укрытии и ждать дальнейших указаний. Они сняли эту баталию со спутника. Штаб говорит, что весь Ингельсберг затоплен лемурами. Их тут не меньше нескольких миллионов, по их оценкам.

Кто-то из десантников сдавленно охнул.

– Я тоже не поверил, – сказал лейтенант. Сейчас его не возмутило столь бесцеремонное «наличие отсутствия боевого духа». – Несколько миллионов – да столько, по прикидкам, не набиралось и на всей планете. И что – они все сюда на крыльях прилетели? Под землёй пробрались?.. Короче, неважно. Ребята, скрывать от вас не буду… штаб решил, что настал удобный момент покончить со всем лемурьим восстанием. Догадываетесь, каким способом?

Ну конечно, подумал я. Действительно, с точки зрения отвлечённой стратегии можно достичь прекрасного результата. Несколько миллионов врагов и всего лишь полусотня своих солдат. Ну и пять тысяч гражданских, но это тоже наверняка в пределах «допустимых потерь».

Прекрасное решение. Не спорю. Но как же глупо…

– Конечно, бомба, – проговорил лейтенант. – Они запускают первый бомбардировщик. На клиппере нет ракет достаточной мощности, чтоб достать до нас. Бомбовоз пройдёт над нами и вывалит свой груз. Взрыв будет воздушным, порядка ста килотонн. В штабе полагают, что этого достаточно. По идее, убежище должно выдержать. Его проектировали на двести килотонн.

Раздвакряк взмемекнул дурным голосом и едва не повалился в обморок. Хорошо ещё, с двух сторон его придержали Хань и Мумба. А то позору не оберёшься.

– Поэтому мы остаёмся здесь, – подытожил лейтенант. – После… экстерминации враждебных форм жизни мы должны будем вывести гражданских лиц в место эвакуации. Но это случится ещё через семьдесят часов. Запасов воды и продовольствия тут на месяц. Фильтры в порядке. Так что можете отдыхать, взвод. Всё ясно? Это приказ! Разрешаю в виде исключения сыграть в карты.

…Сидеть и ждать, когда на тебя сбросят стокилотонный атомный заряд, – невеликое удовольствие, должен я вам доложить. А тут ещё местные. Пристали как банный лист – почему мы ушли от бойниц и чего ждём теперь. Лейтенант категорически запретил нам – «для невнесения паники» – говорить о готовящемся ударе. Наконец нас оставили в покое.

Моё отделение было настолько деморализовано и подавлено, что никто не хотел смотреть даже на девушек, что как-то мало-помалу, бочком-бочком стали пробираться поближе к героическим десантникам. Даже Мумба, великий любитель женского полу, доблестно перевыполнявший, наверное, все мыслимые нормативы половой жизни, установленные психологами типа госпожи Шульце, сейчас уныло сидел, уронив чёрную бритую голову.

Я постарался отогнать мрачные мысли. Выдержат ли перекрытия – ещё не самое важное. Мы вполне можем задохнуться, получить летальную дозу радиации, и прочее, и прочее, и прочее. Нет. Об этом я не стану думать. Приказываю себе не думать и запрещаю себе думать. А вместо…

Я хотел представить себе Дальку, но погрузиться в мечты не сумел.

– Ефрейтор.

– Господин лейтенант?

– Без чинов, Рус, – лейтенант сел рядом на жёсткую лавку. Преувеличенно аккуратно поставил рядом шлем. По уставу вывернул и зафиксировал «дорогостоящий высокоточный прибор», сиречь нашлемный прицел. Казалось, он делает сейчас всё это, чтобы только занять руки и не впустить в сознание тот ужас, что неминуемо раздавит тебя, если только дать ему волю.

– Есть без чинов, – с готовностью откликнулся я.

Лейтенант мне нравился. Я не мог испытывать подобных чувств к врагу, это было сугубо неверно, но вояка он всё же был бравый и к солдатам относился по-человечески.

– Рус, у тебя одного из всего моего взвода университетское образование, – тихо сказал лейтенант. – Я окончил Императорскую десантную академию, но биологию, особенно ксенобиологию, нам читали очень ограниченно. А это, я знаю, твоя специальность. Верно?

– Так точно, только я специализировался больше по морским…

– Неважно. Специализировался по морским, разберёшься и здесь. Невелико отличие, даже я это понимаю. Что ты думаешь по этому поводу? С чем мы тут столкнулись? Я никогда с Чужими не воевал. А на подавлении мятежей большого опыта не наберёшься, – он криво усмехнулся.

Ишь ты. Как заговорил-то распроклятый фон-барон, едва только припекло по-настоящему. Понятно, он сейчас пытается любым путём от страха укрыться, вот и нужен ему сейчас умный разговор, потому что иначе от ужаса те же мозги вскипят и паром через уши вылетят.

– Биологическая война, гос…

– Я же сказал – без чинов. Рудольф меня зовут, если ты забыл, Рус.

– Виноват… Рудольф. Имеет место биологическая война. Если штаб не ошибается… кто-то или что-то контролирует всю лемурью расу. Контролирует настолько, что может полностью гасить даже самые основополагающие инстинкты. Но, само собой, это не всё. Те твари, что мы видели на площади, в Кримменсхольме… они явно выведены искусственно. Они ни на что другое не годны, кроме боя. Они нефункциональны. Короткоживущие, с бешеным метаболизмом. Существа-факелы. Их испытали. Испытание они не выдержали. Теперь, я уверен, эти неведомые мастера-затейники переменят тактику.

– Каким образом? – не выдержал лейтенант.

– Очень просто, Рудольф. Они поймут, что посылать в бой бронированных гигантов с клыками и щупальцами бессмысленно. Их создания уязвимы для пуль и снарядов. Уже сейчас они послали против нас исключительно лемуров – потому что смогли собрать миллионную армию. Следующими будут, наверное, какие-нибудь особо зубастые крысы. Чем меньше создание, тем труднее в него попасть, тем в большем числе их можно вывести, тем легче создать численный перевес. Но крысы пределом не станут.

– А что ж тогда? – Похоже, лейтенант по-настоящему заинтересовался и даже смог забыть о зависших над нами ста килотоннах.

– Не знаю. Что-нибудь совсем мелкое.

– Боевые штаммы? Вирусы?

– Возможно, но с таким врагом мы бороться умеем. Сыворотки, антидоты – с нами не так легко справиться. Мы победили хищную микросферу на добрых пяти десятках планет. Справимся и тут, пусть даже понеся на первых порах потери. Нет.

– Ты ведь уже придумал, что вместо?

– Я – не «они», Рудольф. Я бы на их месте прибег к насекомым, но не крупным, не чудовищным. Осы. Пчёлы. Шершни. Муравьи. Несложно дать им яд или даже комбинацию ядов. А такие токсины – это не вирусы. Против цианистого калия или синильной кислоты противоядия не существует. Немного модернизировать ядовитые железы – и вот вам, пожалуйста, пчела, укус которой смертелен, и никакая сыворотка, никакой антидот против неё не подействует. И никто не станет стрелять в рой шершней из штурмовой винтовки.

– Можно из огнемёта… – озабоченно проронил лейтенант. Мои слова, похоже, всерьёз зацепили его.

– Конечно, хороший стрелок может сжечь компактно летящий рой. Ну а если это туча и она атакует со всех сторон? Конечно, можно пустить в ход пестициды и дефолианты, можно уничтожать гнёзда и колонии на ранних стадиях… но это всё равно паллиатив. Если «они» до этого додумаются, нам придётся солоно. Высаживаться только в скафандрах высшей защиты или что-то вроде того.

– Ну ты и накаркаешь… – проворчал лейтенант. – Осы, шмели всякие… – Он храбрился, однако я видел, что он сбит с толку и растерян.

– Может, тараканы. Или пауки. Или крошечные ящерицы. Одним словом, что-то слишком мелкое, чтобы против него было бы действенно наше оружие.

– Но их же можно травить, верно?

– Верно. А что станет с планетой, где в ход широко пойдёт такая отрава? Для нас она, боюсь, станет совершенно непригодной.

– Верно… – протянул лейтенант. – Хорошо сказал, Рус. У тебя есть мозги, недаром тебя вахмистр хвалит.

– Благодарю… Рудольф.

Лейтенант взглянул на часы.

– Бомбовоз выходит на цель. Если, конечно, не сбился с курса. – Он посмотрел на меня. – Веруешь в Бога, Рус?

– Верую. Имею честь быть православным, господин лейтенант.

Рудольф усмехнулся.

– Тогда молись ему. Как можно горячее. И по-русски. Кто знает, может, поможет. – Его коммуникатор коротко взблеснул: красный, жёлтый, красный.

– Начинаем отсчёт. – Лейтенант побелел, но держался. У меня в животе всё скрутило так, что казалось, перенапряжённые мускулы вот-вот лопнут.

Вновь мигание лейтенантского переговорника. Красный, красный, красный.

– Сбросили, – прошептал лейтенант. – Ну, теперь держись…

Лица ребят белели в полумраке убежища. Все замерли, оцепенели, только в более дальних отсеках по-прежнему гомонили распалённые недавним боем ополченцы. Они ничего не подозревали… хотя как тут можно ничего не подозревать? Не дураки же они, в самом деле…

Эта мысль на краткое время отвлекла меня.

А потом я вдруг уловил, как лейтенант считает – едва слышно, одними губами.

– Тридцать один, тридцать, двадцать девять, двадцать восемь…

Раздвакряк разинул рот, уставился в потолок широко раскрытыми глазами.

– Двадцать пять, двадцать четыре, двадцать три…

Мумба шевелит посеревшими губами, вроде как молится.

– Двадцать, девятнадцать, восемнадцать…

Глинка сплёл пальцы, вжал в них лоб, словно надеялся, что это его защитит.

– Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать…

– Господи, спаси и сохрани, – вырвалось у меня по-русски. – Спаси и сохрани, Господи, чадо своё, как спасал ты во времена оны…

– Три. Два. Один, – спокойно и уже в полный голос отсчитал лейтенант.

Рука великана ударила в чудовищный барабан, наверное, размером с целую планету. Другая рука того же великана встряхнула как следует бронированную коробку со сбившимися в кучу людьми, подобно тому как мальчишка встряхивает спичечный коробок с жуками. Разом лопнули, рассыпавшись колючим дождём острых осколков, лампы, всё вокруг наполнилось едкой пылью, взвыли на пределе компрессоры, проталкивая воздух сквозь задыхающиеся фильтры…

А потом всё разом стихло, и в наступившей жуткой тишине слышно было только натужное гудение стонавших под полом машин. Они старались до конца, пытаясь спасти нас.

Ещё не веря в то, что мы живы, я бросил взгляд на сгиб руки, где тихо и мирно тикал счётчик.

Сто двадцать микрорентген в час – в шесть-семь раз выше нормы, но не смертельно. Как бы то ни было, убежище выдержало. «Стержневая нация» ладила крепко.

– Всё, господа, – поднялся лейтенент. Он уже перестал быть Рудольфом. Только – лейтенантом.

Разом взвыла в голос толпа. Все орали, кто-то суматошно бросился к нам, размахивая кулаками.

В ответ клацнули затворы.

– Спокойно, господа, спокойно. – Сам лейтенант был бледен, но держался стойко. – Сожалею, что не мог проинформировать вас раньше. Приказ верховного командования. Только что было проведено массированное сканирование местности наверху. Остановить инфестацию иными средствами оказалось невозможно. Нам следует оставаться здесь. До тех пор, пока к нам не пробьются спасательные команды. После этого будет осуществлена полная и всеобъемлющая эвакуация. Компенсации за утраченное имущество и страховые премии будут выплачены в строгом соответствии с законом, по ускоренному графику. Ещё раз прошу всех соблюдать спокойствие. И… от лица Имперских Вооружённых сил, как старший офицер, приношу вам извинения – свои и командования. Поверьте… иначе было нельзя. Те, кто стоял вместе с нами у бойниц… они видели. Они не дадут мне солгать. Лемуров сегодня было не удержать. И мы решили… лучше потерять город, чем пять тысяч жизней. Командование рискнуло. Они верили в ваших инженеров и рабочих. И… они не ошиблись. Мы живы. Осталось потерпеть совсем недолго.

…Конечно, они не успокоились. Конечно, они бросились на него. Правда, уже не с кулаками и не с ножами. Просто с криками, бранью, которые тем не менее мало-помалу стали сменяться вопросами.

Как скоро выплатят компенсацию? Подлежит ли возмещению ущерб от потерь в бизнесе, сорванных контрактов и упущенной прибыли? Предоставят ли им второй раз подъёмные, если они решат устроиться на совершенно новой планете?..

И потекло медленное, тягучее время. Заструилась чёрная река, чёрная, бездонная, незримая. Заструилась сквозь нас, сквозь нашу броню и кости, смешиваясь с сочащейся по каплям радиацией – фон медленно, но верно возрастал. Я прикинул, что через трое суток он дойдёт до одного-двух миллирентген в час – тоже ничего особо страшного, но всё-таки неприятно. О том, что творится наверху, мне не хотелось даже и думать. Собственно говоря, непонятно, как мы станем отсюда выбираться – вместо Ингельсберга сейчас настоящая горячая зона, битком набитая тяжёлыми изотопами и светящая на тысячи и тысячи рентген; входить туда – верная смерть. Наша броня – облегчённая, мы не брали с собой настоящих лат, которым, на самом деле, не так страшна даже и радиация и в которых на время можно хоть даже на место эпицентра.

А что будут делать гражданские?.. Дегазация и дезактивация займёт бог весть сколько времени. Спасательные команды в танках высшей защиты, конечно, подойдут к убежищу, потом им придётся ещё разбирать завалы. Но как вывести отсюда пять тысяч человек?..

– Ефрейтор! – Голос лейтенанта. Холодный, сосредоточенный. О том, что совсем недавно он предлагал мне звать его Рудольфом, следовало забыть, и как можно скорее. Для моего же собственного блага. – Соберите своих людей. Помните, что мы в любых обстоятельствах остаёмся частью доблестных Императорских Вооружённых сил и в качестве таковых должны являть собой достойный пример. – Мне казалось, что со мной говорит сейчас не человек, а робот. – Никто не должен болтаться без дела. Разбейте людей на пары. Начните обход отсеков. Выявите все возможные повреждения. Особое внимание – системам вентиляции и регенерации воздуха. Все трещины в стенах тщательно пометить и задокументировать. Потом подготовить цементную смесь для пломбирования. Всё ясно, ефрейтор? Выполнять!

Цепкий холодный взгляд и плотно сжатые губы. Солдату сейчас нельзя оставаться наедине со своими мыслями. Его нужно занять работой, сколь угодно пустой и никчёмной, вроде как то самое бессмертное: «копать траншею отсюда и до вечерней поверки».

Я чётко ответил «Есть!», откозырял и отправился наряжать моих ребят на копку траншеи. Отсюда и до вечерней поверки.

Только теперь я поймал себя на мысли, что больше не думаю о своём отделении как о врагах, наёмниках в чужой армии, оккупировавшей мою родину. «Ребятами» я раньше называл только своих. Только своих, с Нового Крыма.

Я наскоро объяснил отделению задачу. Конечно, они заворчали. Я – не лейтенант. Несмотря на то что могу впаять наряд, и даже не один.

…Мы работали как одержимые, потому что все, даже не блещущий остротой ума Раздвакряк, поняли – если сейчас ничего не делать, очень просто на самом деле лишиться рассудка. О нас могли просто забыть. Могли решить, что риск для элитных имперских спасательных частей слишком велик – а их тоже ведь берегли и не бросали в дело по первому требованию терпящих бедствие. Могли не выдержать фильтры. Могли треснуть баки с питьевой водой. Могли…

Я зло оборвал сам себя. Это называется «негативное мышление», Рус. Оно бесплодно и ни к чему не приведёт. Ищи лучше трещины в стенах. Честное слово, при всей бессмысленности это более разумное занятие для твоих мозгов.

…Так прошло три дня. Мы с трудом сдерживали вспышки безумия среди гражданских. Очень быстро выяснилось, что броневые двери убежища перекосило и заклинило, так что своими силами мы отсюда выбраться никак не можем. Среди жителей Ингельсберга были страдавшие клаустрофобией, и известие, что мы уже ни при каких обстоятельствах не сможем покинуть убежища, вызвало у них такие припадки, что, честное слово, милосерднее было бы застрелить их сразу, потому что никакие транквилизаторы и наркотики не могли прекратить их страданий.

Я по мере сил старался, чтобы моё отделение ни в коем случае не бездельничало. И решительно пресекал все разговоры типа: «Господин ефрейтор, а нас точно станут вытаскивать?..» Конечно, все слышали бесчисленные рассказки из серии «Десант своих не бросает», но одно дело героические повествования, и совсем другое – когда надо лезть в эпицентр стокилотонного взрыва.

Лейтенант пытался связаться со штабом. Безуспешно. Внешние антенны смело, а сигнал его собственного коммуникатора не мог пробиться через десятки метров грунта, брони и бетона.

Мы могли только ждать.

* * *

Три дня прошло. И ещё один. И ещё. Пять тысяч человек за нашей спиной быстро теряли рассудок. Медленная смерть в подземелье – не самый приятный способ расставаться с этим светом, можете мне поверить.

Несмотря на это, лейтенант заставлял нас непрерывно отжиматься от пола и проделывать все положенные комплексы десантной системы рукопашного боя. Угрюмые и осунувшиеся солдаты подчинялись плохо, двигались вяло – надежда гасла в них слишком уж быстро, они просто не знали, что это такое – надежда.

Наш взвод был собран «с бору по сосенке», всякий-разный люд со всех концов Империи, польстившийся на относительно сытный солдатский паёк и положенные по выслуге лет льготы. Кто-то надеялся помочь своим родным, до сих пор не имевшим имперского гражданства, как Глинка. Кто-то рассчитывал сколотить хоть сколько-то деньжат и, отслужив, открыть какое ни есть мелкое, а своё дело. А Мумба шёпотом и под страшную клятву молчать признался мне, что ему надо выкупить своих каких-то достаточно дальних, но тем не менее важных для него родичей из долговой кабалы. Его родная планета давно и без всяких неурядиц влилась в состав Империи и потому избежала масштабной «зачистки», как случилось там, откуда была родом Гилви. Мятежных лордов её родины просто и без церемоний перевешали, а у Мумбы клановые вожди остались благоденствовать, только перебравшись из скромных домиков в роскошные офисы с зеркальными окнами. И средневековая система долгового рабства и ямных тюрем для несостоятельных должников продолжала действовать и даже процветала.

…Они приходили ко мне один за другим, испуганные, растерянные, уже понюхавшие пороху солдаты Империи, но ещё далеко не те, кого принято было называть Третьей десантной дивизией «Мёртвая голова», кто пошёл бы по трупам, равнодушно перешагивая через упавших и хладнокровно добивая раненых, если их нельзя было спасти.

Они искали утешения в разговоре. Они выкладывали мне нехитрые истории своих недолгих жизней. Так, наверное, исповедовались Рыцари Храма перед своим последним боем, когда орды язычников уже подступали к Храмовой Горе и последние пути отступления были отрезаны. Тогда среди удерживавших святыню рыцарей не нашлось ни одного рукоположенного духовника, и защитники исповедовались друг другу, словно первые христиане в подвалах Колизея, перед тем как выйти на арену с голодными львами.

Я узнал, что Фатих успел побывать в трёх молодёжных бандах (оно и неудивительно) и боится, что в последней драке на танцах убил своего противника до смерти, достав его по голове куском арматуры. Я узнал, что у Джонамани старшая сестра согласилась на постылый брак, чтобы остальная семья – одиннадцать ребятишек мал мала меньше – не умерла с голоду, потому что имперского пособия катастрофически не хватало. Я узнал, что сдержанный, хладнокровный Хань едва избежал на своей планете почётной, но несколько обременительной должности главного городского палача, поскольку его соплеменники истово верили в справедливость древнего свирепого изречения «око за око».

И всё это имело место прямо под носом у имперских генерал-губернаторов и гауляйтеров или даже на самих Внутренних Планетах, где власть Его Величества кайзера была установлена давно и сразу, опираясь на чьи войска, собственно говоря, группа офицеров и начала создавать ту самую Империю, гражданином которой я имею честь состоять.

Мы говорили. Нам просто больше ничего не оставалось делать. Микки с горечью признался мне, что сожалеет о своём атеизме – тогда не так страшно было бы умирать, а Назариан, напротив, изрыгал богохульства и заявлял, что одно лишь это сидение в заваленном подвале способно обратить самого истового католика в воинствующего безбожника.

Я тоже рассказывал. Но, в отличие от остальных, я не исповедовался. Я говорил о людях, которые шли с радостью и гордостью на смерть, потому что верили в истинность того дела, которому служили. Я приводил примеры. Я вспоминал историю – которую практически никто из них не знал, даже в пределах элементарного школьного курса. Меня это не удивило. Притчей во языцех успел стать один из рекрутов нашего взвода, Биймингалиев, который поначалу не знал даже таблицы умножения.

Я говорил и о нашей войне. Которую слишком многие в Четвёртом Рейхе очень хотели бы позабыть или представить в совершенно извращённом виде. Что стоит изменить вообще, подвергнуть полной цензуре все оставшиеся книги? Закончить, к примеру, войну в 1943 году от Рождества Христова. Сразу после высадки английских и американских войск в Сицилии и Курской битвы. Написать, скажем, что был заключен почётный мир, в Германии установилось новое правительство…

Подделать документы при нынешней технологии нетрудно. И что самое главное – люди любят верить в сказки. Тем более побеждённая некогда «стержневая нация»… Это было давно. Само собой, не осталось никого из живых свидетелей. И много ли таких, у кого в семье до сих пор хранятся запаянные в пластик для большей сохранности письма родных, типа «Дошли до Берлина»? А книги изъять нетрудно. Все архивы давно перешли на электронную форму хранения, так что надо просто на очень короткое время перекрыть доступ к группе документов, а потом вместо них выставить уже совершенно иные. И всё – прошлое необратимо изменится. Ведь бронзовый русский солдат в старом Трептов-парке имперской столицы давным-давно снесён. Даже его фотографии найти практически невозможно. Что, если, подумал я вдруг, это не есть лишь моя выдумка, что, если такой план на самом деле существует и осуществляется?

Славная тема для размышлений в нашей ситуации, нечего сказать. Впрочем, неожиданно для самого себя я увлёкся. Манипулирование историей… причём глубокое, настоящее. Не ежеминутное и ежедневное «изменение правды», как в старинном (и отчего-то до сих пор не запрещённом) романе Оруэлла, а глубокое, настоящее изменение. Создание событий, которых не было и быть не могло. Фантомные войны. Неизвестные герои. Черт возьми, если до этого додумаются имперские политтехнологи… то, наверное, Москва будет взята ещё в одна тысяча семьсот шестьдесят первом году славными и непобедимыми прусскими войсками короля Фридриха… А можно и ещё глубже. Можно вообще вывести всю нынешнюю Империю из всемирного государства «стержневой нации», окончательно сложившейся с концом Второй мировой войны. Завершившейся, само собой, их доблестной победой. Ведь уже сейчас в школьном курсе об окончании этой войны говорится невнятной скороговоркой, и учебник стремительно перескакивает к Великому Объединению Германии и Балканским войнам, само собой, сведённым на нет благодаря мужеству и доблести реформированного бундесвера.

Долго ли свести всё это на нет?.. Если уже в начале двадцать первого века многие американцы, наши, между прочим, союзники в той войне, искренне были убеждены, что их противниками выступали не только немцы, но и русские?..

До чего же удивительно читается книга. Вроде бы и говорится в ней правда, а так повёрнутая, что закрывает книгу ученик в полном убеждении, что на самом деле произошло совершенно обратное тому, о чём он только что прочитал.

Странным образом это помогло мне выдержать пять дней сидения в подвале. Под конец нам пришлось просто связывать и укладывать рядами на пол окончательно обезумевших людей. Господин отставной гауптманн, надо отдать ему должное, вместе с нашим вахмистром держался просто молодцом. Наверное, если б не эта пара, у нас точно дошло бы до рукопашной и кровавой вакханалии. Вахмистерский кулак обладал поистине магическим действием. Ну и ещё, само собой, то, что вахмистр, один из немногих в наших рядах, тоже принадлежал к «стержневой нации», как и почти все поселенцы.

…На шестой день мы услыхали грохот размётываемых завалов. К нам пробивалась спасательная экспедиция. От города, само собой, осталось только одно большое радиоактивное пятно, но тут уж было ничего не поделать. Тяжёлые сапёрные танки подтащили нечто вроде бетонного короба, его поставили над совершенно разрушенным выходом из бомбоубежища и туда забросили большую партию противорадиационных скафандров. Наверное, собирали со всего флота. Но собрали-таки, и хватило их всем. И всех размеров.

После чего нас вывели из руин.

Надо сказать, что при виде солнца очень многие десантники повели себя неадекватно. Кто плакал, кто молился, кто истерически хохотал… Во всём взводе хладнокровие сохранили только четыре человека: господин лейтенант, господин штабс-вахмистр, рядовой Хань и ваш покорный слуга.

Ну а что творилось с жителями Ингельсберга, не описать никакими словами. Да, наверное, и не нужно. Нельзя так уж слишком любить жизнь и радоваться собственному спасению.

И когда мы уже дотопали до выжженного, но не столь радиоактивного леса, я поймал на себе внимательный взгляд лейтенанта.

* * *

Надо сказать, место, где стоял город, производило сильное впечатление. Нигде не осталось ничего. Просто ничего. Огненная волна снесла и дома, и деревья, и дороги – всё, до чего только смогла дотянуться. Похоже, пилоты бомбардировщика специально целились в наш «культурный центр», от которого осталось только озеро расплавившегося кирпича.

Армию лемуров словно корова языком слизнула. Хорошая такая корова, увесистая, на сто тысяч тонн тротилового эквивалента, с языком из чистого ядерного огня, от которого не убежишь и не скроешься.

Мы оставили пепелище позади, а вокруг уже разбивали кордоны отряды оцепления, уже спешили в горячую зону дезактиваторы в тяжёлых, проложенных со всех сторон свинцом скафандрах и забронированных на манер древних мониторов танках. Нам тут было делать нечего – соседние леса опустели, и никакая разведка не могла обнаружить ни одного лемура. Чудовища тоже куда-то все скрылись.

Пока мы сидели под развалинами, флот успел перебросить сюда чуть ли не целый армейский корпус. Три полнокровные свежие дивизии, два артполка, два сапёрных полка, специальный антирадиационный полк, строители, врачи, трапперы из местных ополченцев и так далее и тому подобное. «Танненберг» получил приказ «отбыть по месту постоянного базирования». Мятеж – если это на самом деле был мятеж – затих словно бы сам собой. Не столь уж большое число «граждан Империи», поселившихся на Зете-пять, полностью вывезено. Начато строительство военных городков. Отныне тут будет базироваться настоящий, большой гарнизон.

Разумеется, мы получили свою долю висюлек на мундиры.

…Батальон стоял в торжественном строю. Прямо за нашими спинами возвышались крашенные пожухлым кое-где маскировочным зелёным цветом боты. На орбите нас ждала «Мерона» и отдых.

Мы не сменили полевого камуфляжа на парадную форму. Мы только сняли броню.

При полном параде был только командир полка. Господин майор… нет, уже не майор – оберст-лейтенант Иоахим фон Валленштейн. Рядом с ним знамённая группа – вьётся на свежем ветру Зеты-пять красное знамя, в середине – белый круг, а в нём расправляет крылья Орёл-с-Венком-и-Солнцем.

Печатает шаг почётный караул, и идёт в окружении подтянутых офицеров свиты сам господин генерал-оберст Пауль Хауссер, командующий Вторым десантным корпусом, в который как раз и входили дивизии «Лейбштандарте», «Мёртвая голова» и «Дас Райх». Вместе с ним и командиры дивизий: «Лейбштандарте» – генерал-майор Висч, «Дас Райх» – генерал-лейтенант Крюгер и командир нашей собственной «Тотенкопф» бригадный генерал Присс.

Странно. Второй десантный корпус не высаживался на Зете-пять, как мы уже знали. Флот перебросил сюда Сорок восьмой моторизованный корпус под командованием генерал-оберста Отто фон Кнобельсдорфа, в составе 3-й и 11-й танковых дивизий плюс ещё панцергренадёрская дивизия «Гроссдойчланд», ну и ещё те полки, о которых я говорил выше. Та ещё группировка. Они собрались зачищать всю планету? Но для этого нужны настоящие охранные дивизии, как печально знаменитая «Галичина», а не армейские танкисты, которые, может, и умеют брать укреплённые мятежниками города, как тот же самый Утрехт, но совершенно беспомощны в лесной войне.

Впрочем, это уже не моё дело. Я что, сочувствую этим бандитам в Feldgrau? Чем больше их тут поляжет, тем лучше. Для Нового Крыма и вообще для всех, ещё мечтающих о свободе.

Нам скомандовали «Смирно!» и «Равнение на середину!». Генералы и их свита остановились напротив знамени «Танненберга», в свою очередь отсалютовали ему. Повернулись к нам.

Хауссер вышел вперёд. Поджарый, совершенно седой, лицо прорезано глубокими щелями морщин, словно противотанковыми рвами.

– Зольдатен! Доблестные воины «Танненберга»! Верные слуги Его Императорского Величества! Я хочу поблагодарить вас за службу. Вы столкнулись с противником, превосходившим вас численностью в сотни тысяч раз. Но вы не дрогнули. Вы не опозорили славных знамен Империи, что реют сегодня над вашими шеренгами.

Во-во, подумал я. Взвейтесь да развейтесь. Интересно, жил ли на свете хоть один генерал, что умел по-человечески говорить со своими солдатами? Наверное, даже знаменитый Гай Юлий перед строем своего любимого Десятого Железного легиона произносил столь же напыщенные и глупые слова.

Солдаты порой бывают милосердны, как дети. Жаль только, что милосердие их направлено не на тех, на кого надо.

Потом было сказано ещё много всякой ерунды. Я слушал, и скулы мои каменели от ненависти. Я уже не мог ненавидеть Мумбу, Ханя, Джонамани или Микки, но эту имперскую сволочь с витыми генеральскими погонами на полевой форме, надетой словно в издёвку над нами, рядовыми, сделавшими всю работу, – их я ненавидел чистой и незамутнённой ненавистью.

…Стали выкликать имена. К генералам подался вперёд изогнувшийся от усердия адъютант с ящичком, где лежали награды.

И первым выкликнули…

– Ефрейтор Руслан Фатеев!

Это я. Моё имя. На общеимперском оно звучит дико и покорёженно. Но это моё имя. И ноги мои сами начинают печатать шаги по бетонным плитам взлётного поля. И я, я, Рус, чётко останавливаюсь в положенных двух шагах от смотрящего на меня с усмешкой Хауссера, вскидываю руку в старом и злом приветствии, дошедшем до наших времен ещё из эпохи легионов великого Рима.

– Ефрейтор Фатеев, за мужество и стойкость при выполнении воинского долга, за храбрость – Железный крест третьей степени с дубовыми листьями. И досрочное производство в чин обер-ефрейтора.

Генерал Хауссер смотрел на меня. И я смотрел на него. У меня не было оружия, но, клянусь, я убил бы его голыми руками. И его, и троих других генералов, прежде чем меня успели бы изрешетить.

Так почему же я этого не делаю? Почему помимо собственной воли отвечаю, что я служу Его Величеству кайзеру и великой Империи? Почему не вцепляюсь в тянущуюся ко мне с презренной железкой руку генерала, выламывая её так, чтобы в один миг затрещали бы кости? Я могу это сделать. Я умею. Клаус-Мария Пферцегентакль мучил меня не зря…

Но я ничего этого не делаю. Я вновь салютую в ответ на «Поздравляю, солдат», чётко поворачиваюсь и возвращаюсь в строй. На правой стороне маскировочной куртки покачивается в такт шагам чёрный железный крест с тонкой белой каймой и бронзового цвета дубовыми листьями, охватившими его снизу и с боков.

Высокий имперский орден. И сразу третья степень. Обычно сперва дают только четвёртую. И ещё одна треугольная нашивка на рукав. Обер-ефрейторы – становой хребет армии…

Что, Рус, ты гордишься этим? Ты гордишься наградами врагов?..

Дай ответ. Дай ответ самому себе. Чего ты боишься, чего стесняешься? Никто, кроме Небесного Всеотца, не услышит тебя. Молчишь, Рус?.. Молчишь. Молчишь…

…Награды получили многие. Господин лейтенант в том числе. Из моего отделения крест четвёртой степени без листьев дали Ханю, Микки и Фатих получили медали «За отвагу» вместе с первым чином «обер-десантника». Вообще наш взвод оказался самым богато украшенным. Что, собственно говоря, и неудивительно. Другие не сидели пять дней под завалами.

…На пути домой команда «Мероны» выставила пиво. Как говорится, пей от пуза. Можешь даже напиться. Хотя лучше приберечь запал для Сибири и девочек-феечек. Нам полагаются приличные боевые, и, само собой, казначей «Танненберга» с чисто немецкой пунктуальностью уже прокредитовал наши счета. Ещё один закон десанта – боевые не задерживают ни на один день. Деньги ждут солдата, едва он ступит на землю базы. Будет на что гульнуть.

Всё моё отделение стояло на ушах. Недолго думая, я назначил Ханя своим помощником-заместителем, написал ему представление на ефрейтора, которое наш лейтенант подмахнул с удивительной быстротой. Хань с чисто китайской мудростью принял бразды правления, а я…

А меня на второй день пути вызвал к себе командир батальона. Господин обер-лейтенант Иоахим фон Валленштейн.

Тут уже пришлось наводить парад по классу «А».

В просторной, но спартански просто убранной каюте Валленштейна сидели мой лейтенант, сам господин новоиспечённый оберст-лейтенант (то есть подполковник) и уже знакомый мне по Кримменсхольму секурист непонятного звания. Прошлый раз он надевал погоны риттмейстера, а сейчас носил простой чёрный комбинезон танковых войск, но без знаков различия.

– Обер-ефрейтор Фатеев по вашему приказанию…

– Отставить, – Валленштейн поднялся, обошёл вокруг стола, в упор взглянул на меня. – Поздравляю с наградой, солдат.

– Рад стараться, господин оберст-лейтенант!

– Без чинов, обер-ефрейтор… Фатеев. Садись. Ты показал себя настоящим молодцом-десантником. Вслед за твоим лейтенантом повторю – побольше бы таких солдат. Тогда Империи не страшны были бы никакие Чужие, – Валленштейн хлопнул меня по плечу. – Садись. Мы хотим послушать твои соображения. По поводу тех тварей, с которыми мы столкнулись на Зете-пять.

Секурист ободрительно кивнул.

– Говори, Фатеев. Мы пришли к схожим выводам. Но мы всегда стараемся выслушать свидетелей как можно подробнее. Что ты говорил о биологической войне?

Я взглянул на лейтенанта. Тот коротко кивнул головой.

Не вдаваясь в подробности, я сказал, что, по всей видимости, мы столкнулись с противником, практикующим биологическую войну. Специализированные организмы, способность к репродукции их в огромных количествах, кардинально перестроенный метаболизм, совершенно ясно, что новый тип генной регуляции, очевидно – новые, неизвестные нам катализаторы ферментативных реакций плюс очень небольшой индивидуальный «запас прочности» каждого такого создания. Иными словами, как я уже упоминал, они быстро «сгорают». Бойцы-однодневки. Накопление опыта каждым индивидуумом невозможно и несущественно, знания аккумулирует популяция. Невольно я вспомнил о схожем с богомолом существе, которое я подстрелил из гранатомёта. Из-за длинных антенн его так и тянуло поименовать «наводчиком» или «корректировщиком».

Сказал я и о том, что, по моему мнению, если наш противник способен к самообучению (а он наверняка способен) – он пойдёт по пути миниатюризации своих «боевых средств». Сперва, очевидно, спустится до вирусов и патогенных бактерий. Но скорее всего стабилизируется на уровне пчёл, ос или шмелей.

Меня слушали внимательно, не прерывая. Фон Валленштейн самодовольно поглядывал на секуриста – вот, мол, какие у меня обер-ефрейторы, так сразу и не подумал бы, что русский, что не «стержневой нации» человек…

– А как же дети? – дождавшись, пока я выдохнусь, спросил секурист. – Дети, которых ты подстрелил в Кримменсхольме? Псионические способности противника как вписываются в твою картину?

Я покачал головой. История с детьми на самом деле не лезла в рамки какой-либо теории. Если дети были настоящими, а щупальца нам просто привиделись – то почему бы просто не отдать нам приказ перестрелять друг друга? Для чего такие сложности? Универсальный закон стратегии – простота и рациональность. Рациональности я в данном конкретном случае не видел.

– У нас есть свои предположения, – сказал секурист, вальяжно закидывая ногу за ногу. Я увидел, как поморщился Валленштейн. – И первое из этих предположений… Скажи, обер-ефрейтор, ты не думал, что под ментальным контролем были не дети, которым наш неведомый неприятель отдаёт псионический, невербальный приказ на сверхчувственном уровне, – а ты и твоё отделение? Что вам приказали увидеть то, что вы увидели?

Я пожал плечами.

– Господин риттмейстер, нам можно внушить, что у ребёнка щупальца вместо рук. Но я не верю, чтобы эти детские руки сумели бы продавить кевларовый воротник брони. Гарротой его так просто не возьмёшь.

– И поэтому?.. – ласково подбодрил меня секурист.

Лейтенант выразительно кашлянул, фон Валленштейн нахмурился, уже не считая нужным скрывать своих чувств.

– И потому я не верю, что эти дети были детьми, – твёрдо закончил я. – Почему бы не предположить, что…

– Не заговаривайся, обер-ефрейтор, – поморщился секурист. – Ты, конечно, не хочешь сказать, что мы вынесли своё суждение, потому что наш, – он усмехнулся, – наш «неприятель» исказил показания приборов и данные тестов, так что мы приняли чудовищных монстров за тела невинных детей?

Я подумал, что для научного диспута место выбрано немножко неудачно.

– Не могу знать, господин риттмейстер! Говорил, что думаю, – по-уставному выпучив глаза и вскинув голову, отрапортовал я.

– Гм, Карл… – прокашлялся уже и Валленштейн.

– Что, Иоахим? – резко повернулся секурист. – Убиты дети. Их родители уже подали петиции со всеподданнейшей просьбой покарать злодеев. Как ещё можно им объяснить смерть их детей от пуль?! Лемуры огнестрельным оружием не обладают. Ты, обер-ефрейтор, – голос риттмейстера зазвенел, – ты с Нового Крыма. Ты неблагонадёжен. Как и все твои, гм, соплеменники. И я утверждаю – ты намеренно убил этих детишек. Движимый ненавистью к «стержневой нации», опоре нашей славной Империи.

– Господин риттмейстер! – Теперь звенел сталью уже и голос Валленштейна. – Если вы выдвигаете обвинения в адрес моего обер-ефрейтора…

– Если бы выдвигал, господин подполковник, мы бы уже разговаривали с ним в других обстоятельствах и в другом месте, – мрачно огрызнулся секурист. – Мне было важно проверить мои предположения. Я же вас предупреждал. Разве не так?

– Так, но…

– Тогда, с вашего разрешения, я закончу, герр оберст-лейтенант. Так что, обер-ефрейтор? Ты продолжаешь настаивать? Я ведь могу на самом деле выдвинуть против тебя обвинения, и тогда…

Он выразительно выложил на стол пару звякнувших никелированных наручников. Старого образца, такие давно уже не применяются в войсках.

– Господин риттмейстер, я невиновен. Но я не сомневаюсь, вы поступите так, как вам велят долг верноподданного Империи и честь офицера.

Сексоты, охранка и им подобные очень любят, когда им напоминают об офицерской чести. Трусость в таком случае очень легко скрыть под маской благородства и милосердия.

Но этот секурист, может, и сволочь – однако вот трусом он точно не был. Он только усмехнулся в ответ на моё высокопарное заявление.

– Обер-ефрейтор, дело о твоём поступке пошло в производство. Мы не можем игнорировать петиции верноподданных нашей великой Империи. Так что мы с тобой ещё поговорим… после. А пока можешь идти. И подумай как следует, что ты скажешь дознавателям, когда мы вернёмся на базу. Можешь идти.

– Обер-ефрейтор, останьтесь, – ледяным голосом вдруг сказал Валленштейн. – Господин риттмейстер, мне кажется, ваши непосредственные обязанности требуют вашего присутствия в помещении аналитического отдела. Не смею больше вас задерживать, господин риттмейстер.

Я ожидал, что секурист начнёт злобно шипеть и грозить Валленштейну последствиями, однако риттмейстер только рассмеялся.

– Разумеется, герр оберст-лейтенант. Разумеется. Тем более что я выяснил уже всё, что хотел. – Он полез в карман, выудил плоскую серую коробочку, перемигивавшуюся многочисленными разноцветными светодиодами. – Нет-нет, господа, не волнуйтесть. Наша беседа не записывалась. Это не регистратор, а, с вашего позволения, пробник. Тестер. Меня интересовал ваш обер-ефрейтор, а теперь я удаляюсь. С вашего разрешения, господин подполковник… господин лейтенант… – Он небрежно вскинул руку в салюте и шагнул за порог.

Несколько мгновений в каюте царило молчание. Почти что похоронное, иначе и не скажешь. Фон Валленштейн мучительно двигал шеей и кадыком, словно ему нестерпимо жал туго накрахмаленный воротничок. Я ещё ни разу не видел командира полка небрежно или неаккуратно одетым. Даже полевую камуфлированную броню он ухитрялся носить так, словно это был вечерний фрак.

Мой лейтенант сидел с таким выражением, словно только что упустил преступника, покушавшегося на священную особу Его Императорского Величества кайзера.

– Обер-ефрейтор, – наконец заговорил Валленштейн. – Мне не нравится вся эта история.

– Мне тоже, герр оберст, с вашего разрешения.

– Я ещё не герр оберст, так что давай без лести, парень. Ты заслужил Железный крест, ты дрался как настоящий десантник. Но что за история с детьми? Я читал отчёты. Контрразведка любезно переслала мне копии. Я знаком с твоими показаниями. Но я не понимаю, для чего Карлу потребовалась эта мизансцена.

– Он проверял… – подал голос лейтенант.

– Проверял… что проверял? Не кинется ли на него обер-ефрейтор? Слушай, Рус. Ты хороший солдат. Я не слишком люблю господ из контрразведки. Это не секрет ни для кого в «Танненберге», в том числе и для них самих. Я постараюсь прикрыть твой тыл. Но скажи – тогда, в деревне… ты был полностью убеждён, что имеешь дело с монстрами?

– Так точно. Любое иное объяснение натыкается на бритву Оккама и потому непригодно для серьёзного анализа.

Подполковник и лейтенант переглянулись.

– Ты считаешь, что контрразведка ошиблась со своими тестами? – медленно осведомился Валленштейн.

Я позволил себе пожать плечами.

– Я могу представить, что мы все стали объектом какой-то операции сил безопасности, находящейся далеко вне пределов секретного допуска даже для вас, господин оберст-лейтенант.

Валленштейн хмыкнул.

– Соображаешь, обер-ефрейтор… Ладно, служи и ничего не бойся. Я тебе верю. На твоём месте я поступил бы точно так же. Если кто-то посягает на моих солдат, он автоматически становится неприятелем, а с неприятелем надо поступать согласно уставу, то есть уничтожать, в случае если он продолжает оказывать сопротивление. Разрешаю идти. А ты, лейтенант, присмотри за обер-ефрейтором. Штази нечего делать в моем батальоне.

Я поднялся и отсалютовал.

– Иди служи, обер-ефрейтор, – повторил Валленштейн. – Ты хорошо начал. Желаю так же продолжить.

Я молча склонил голову.

* * *

Я вышел из каюты. С шипением закрылась дверь. Я не успел сделать и пару шагов по коридору, как…

Услыхал голоса. Внутри. Сквозь звуконепроницаемые переборки и изоляцию. Говорили Валленштейн и мой лейтенант, и говорили они обо мне.

– Руди! Ты понял, зачем Карл…

– Он его проверял, Иоахим.

Между собой офицеры «Танненберга» действительно общались без чинов, причём все называли друг друга по именам, независимо от возраста, положения и заслуг.

– Считаешь меня идиотом? Разумеется, он его проверял. Вопрос только, на что?

– Фатеев русский. С Нового Крыма. Планета на подозрении, Иоахим.

Валленштейн фыркнул.

– Это я и сам знаю. И поверь, Руди, знаю поболее твоего. В чём Карл может его подозревать?

– На Новом Крыму давно циркулируют слухи об организованном подполье…

– Может, ещё поучишь меня батальоном командовать, Руди? Кому сводки на стол кладут – мне или тебе? Конечно, я знаю о подполье. И об их боевых дружинах тоже знаю. Это неизбежно и пока неопасно. Пусть выпускают пар. Тем более, если начнём их арестовывать, неизбежно создадим ореол мучеников, и так далее и тому подобное.

– Может, в подозреваемых числится отец Фатеева?

– Наконец-то я могу показать, что быть командиром батальона лучше, чем командиром взвода! – усмехнулся Валленштейн. – Нет, его отец чист. Юрий Фатеев поставляет нам морепродукты отличного качества и по низкой цене. Не заигрывает, не втирается в доверие. Просто ведёт бизнес. Если ты забыл, Руди, именно благодаря возглавляемым Фатеевым «умеренным» нам удалось избежать партизанской войны на планете. Нет. Фатееву-старшему нужны связи, покровители… так что в списках подозреваемых его нет. Как и Руслана Фатеева, Руди.

– Отрадно слышать…

– Карл знает всё это не хуже нас с тобой. И при этом…

– Устраивает цирковое представление.

– Верно. Начинает с вполне мирного разговора, а затем…

– Может, всё-таки это на самом деле связано с Кримменсхольмом?

– Каким образом?

– А что, если Карл и иже с ним решили, что Фатеев и его отделение были-таки под контролем? Под контролем Чужих? И остаются по сей день?

– А какой смысл тогда молчать? И почему он просил не приглашать Мёхбау? Почему только мы? Командиру твоей пятой роты сам бог велел присутствовать при подобном разговоре.

– Гауптманн Мёхбау любит контрразведку ещё меньше нашего…

– Возможно. То есть твоё предположение – Фатеев под контролем и контрразведка прорабатывает эту версию?

– Не могу придумать ничего лучше, Иоахим.

Что-то щёлкнуло, клацнуло, словно прикрылась неплотно задвинутая дверь, и голоса стихли. Я стоял в коридоре, шатаясь, словно пьяный. Как такое возможно? Никакие голоса не пробьются через керамическую броню! Никакие и никогда! Это вне пределов здравого смысла, и никакая изощрённая метафизика тут не поможет.

Два объяснения. Или дверь в каюту на самом деле неплотно была прикрыта, или… Да нет, нет, второе – просто чушь. Не станет контрразведка устраивать столь сложных фокусов, да и не поздоровится ни лейтенанту, ни самому оберст-лейтенанту, если такие их разговорчики дойдут до кого следует…

Признаюсь, я ожидал от господина риттмейстера ещё каких-то гадостей. Вёл он себя действительно странно. Начал за здравие, кончил… Я попытался было поговорить с лейтенантом, но Рудольф был мрачен и даже «без чинов» не скомандовал, что являлось несомненным признаком отвратительнейшего настроения.

Тем не менее никаких громов и молний на мою голову не обрушилось. Разве что господин штабс-вахмистр, получивший орден «Мужества и чести» второй степени (в дополнение к уже имевшейся третьей), решил провести со мной профилактическую работу, чтобы я не возгордился от нежданно-негаданно свалившейся на меня награды. Так что на время я даже обогнал по числу «воспитательных нарядов», то есть нарядов «без занесения в личное дело», бедолагу Раздвакряка. Который тем не менее, как получивший ранение в боевой обстановке, удостоился соответствующего значка, на солдатском жаргоне именуемого «кость в пасти».

Но это меня уже не трогало. Случившееся не отпускало, услышанное в коридоре заставляло память снова и снова возвращаться к происшедшему – и я не находил никакого рационального объяснения, кроме как самого простого: неплотно закрытая дверь.

Не скрою, в дверь ко мне стучались и другие объяснения. Но их я настойчиво гнал от себя.

«Мерона» достигла Нового Крыма строго по расписанию. Ничего не случилось с нами во время прыжка, не перегрелись надрывавшиеся на пределе реакторы, не отказала защита, не свалился на нас неведомо откуда истребитель Чужих. Мы вывалились обратно в обычное пространство в нескольких часах хода от родной планеты.

Нас уже ждали. Местная имперская телесеть вовсю передавала приветственные адреса, обращения и телеграммы. Выступали политики, бизнесмены, банкиры – те, кого на Новом Крыму было принято причислять к «умеренным», сторонникам мирной интеграции в Империю. Я со страхом ждал появления отца, но Бог миловал. Как было сказано, «лидер унионистского большинства в Думе Нового Крыма депутат Юрий Фатеев находится в деловой поездке и временно недоступен для комментариев».

Потом была высадка. «Мерона» оставалась на орбите, слишком громоздкая, слишком неуклюжая, оставляющая слишком грязный радиоактивный след, чтобы опускаться на поверхность планеты.

Клаус-Мария лично проверял нас перед тем, как взвод должен был покинуть транспортный бот.

– Запланировано торжественное шествие, обезьяны гамадрильные, – гудел он, прохаживаясь вдоль строя. – Первое в вашей жизни прохождение в строю батальона, под знаменем, с отданием чести господину рейхскомиссару нашего сектора господину Тодту. Если хоть одна свинская скотина собьётся с ноги или недостаточно высоко будет тянуть носок, так и знайте – вешайтесь лучше сразу. Лично сгною.

Я не обращал внимания. Дурак Клаус не способен мне помешать. Если надо, я стану чемпионом батальона по чистке сортиров. Да что там батальона! – всей дивизии или даже корпуса. Всё это значения не имеет. А имеет – только то, что я увидел и понял там, на затерянной Зете-пять.

К тому времени я уже успел поговорить со многими. Моё отделение смотрело мне в рот, и на них я мог в какой-то мере положиться. Осторожные расспросы солдат из других взводов дали новые детали случившегося.

…Конечно, нашему взводу повезло особенно. Именно мы нарвались на «чудовищ». Именно мы оказались в Ингельсберге, когда началась лемурья атака. Остальным выпали более рутинные дела. Но кое в чём все рассказы сходились – у убитых поселенцев, у всех до единого, отсутствовали опознавательные жетоны и все найденные тела носили следы частичного поедания. Лемуры вообще слыли вегетарианцами. Никогда доселе их не замечали в употреблении мясной пищи. Значит, или что-то очень сильное сдвинуло их, как говорится, «по фазе», или все наши прежние данные о них были неверны. Учитывая давность контакта, многочисленные исследования, нам пришлось бы предположить, что либо сотрудники постоянно действующей ксенобиологической экспедиции на Зете-пять были «под колпаком», либо…

Мне, если честно, больше нравился первый вариант. Так у нас оставались какие-то шансы.

Почти всюду сопротивление лемуров удалось подавить легко. И повсюду они предпочитали рукопашным схваткам луки, пращи и самострелы. Вполне, кстати, разумно. Наталкиваясь на плотный огонь (а остальные роты «Танненберга», кадровые роты, превосходили нас в выучке не то что на голову, а, наверное, на все пять), лемуры немедленно отходили. Они понесли потери, но потери эти были несравнимы с тем, что произошло под Ингельсбергом.

По словам солдат, это была обычная операция. И даже не слишком трудная. Так что, если б не «чудовища», осада и «сидение», не видать бы мне Железного креста как своих ушей.

Проклятая железка жгла мне грудь.

…Торжественную встречу нам, само собой, устроили. По такому случаю на «Невском проспекте» впервые нарушили негласную традицию – феечки визжали и прыгали в одних рядах с почтенными и благонравными офицерскими жёнами.

Они на самом деле визжали и прыгали, размахивали руками и бросали нам под ноги цветы. По случаю праздника и ввиду наличия присутствия господ офицеров феечки оделись поскромнее. Но всё равно – задолго до трибуны, где возвышалась монументальная фигура господина рейхскомиссара (большая шишка, один на целых десять обитаемых планет, включая и злополучную Зету-пять), моё отделение принялось пялиться на девчонок, беззастенчиво раздевая их глазами.

Я услыхал злобное шипение Клауса-Марии и гаркнул на своих. Не подействовало. Особенно выделялся, как обычно, Раздвакряк, выкативший зенки на молодую даму совершенно монументальных форм, настолько монументальных, что бедолага Кряк едва ли дотянулся бы ей и до плеча. И вопил он ей в ответ какой-то бред вроде «Пусечка! Лапочка! Милая!» и так далее.

Пришлось слегка нарушить строй и сунуть Селезню кулаком под рёбра. В отличие от слов это подействовало. Как сказано в одной мудрой старинной книге, «насилие разрешило больше конфликтов в человеческой истории, чем все остальные методы, вместе взятые». Воистину так!..

Я старался гнать от себя эту мысль, но Гилви всё-таки в толпе выискивал. Надеялся, что она тоже выйдет встречать, и не кого-то другого из своих клиентов, а именно меня. Я по ней соскучился. И… если честно, то приснопамятные методички господ военных психологов уже не казались таким уж бредом. Что нужно солдату после боя, кроме доброй выпивки и женской ласки?..

Но Гилви так и не появилась.

Мы пропечатали шаг на плацу, перед светлыми очами герра комиссара. Ребята в последний момент сообразили, какими неприятностями может грозить небрежение, и прошли как надо. На мой взгляд, даже не хуже кадровых рот.

Повара не пожалели для нас НЗ. Обед был на славу. Впрочем, пушечное мясо и следует кормить – чтобы не погибло совсем уж безо всякой пользы.

Моё отделение веселилось, словно дети. О погибшем Кеосе уже никто не вспоминал. Он мёртв, но мы-то живы!

Чего ещё ждать от «армии жизни, солдат зла»? Выросших на задворках имперских мегаполисов, привыкших, что рядом чуть ли не каждый день гибнут подельники из твоей банды и, чтобы выжить, надо убивать? В войнах за лишнюю улицу, где именно ты можешь продавать «свет» и «семь колов», где именно ты взимаешь дань с мелких торговцев, что по неистребимой старинной традиции объезжают кварталы со своими неказистыми фургончиками, предлагая мороженое, фрукты или поношенную одежду?

Нас отвели в казарму, и тут господин штабс-вахмистр объявил, что по случаю успешного выполнения поставленной командованием задачи мы все получаем отпуск. Обратно надо явиться только к полудню послезавтра. Как мы проведём это время – наше дело. Хоть на своей койке, хоть где. Всё поняли, шимпанзе бесхвостые? Тогда – р-разойтись! По возвращении из отпуска всем вам предстоит принять присягу. Станете полноправными десантниками, хотя, скажу вам по чести, добрая половина из вас этого не заслужила…

…Разумеется, ни у кого из моих ребят фантазия дальше наших любимых феечек не пошла. У меня были кое-какие идеи – например, слетать к Дальке и попытаться… но, по здравом размышлении, этот вариант я отбросил.

Даля не из тех, кто прощает.

И ноги сами собой понесли меня следом за радостно галдящей толпой вчерашних рекрутов – пройдя «крещение огнём», мы получили право на досрочную присягу. Мы уже все считаемся «действительными», а присяга – формальность.

«Невский» ярко освещён и забит народом. Многие офицеры в гражданском. Женщины в нарядных платьях. Играет батальонный оркестрик, играют вживую, и у открытых дверей баров и кабаков начинаются танцы. Сегодня такой день, когда все равны – и даже феечки не стесняются. И даже чопорные гауптманнши и майорши снисходят до разговоров с ними. Батальон вернулся назад, и это единственное, что имеет значение.

Моё отделение растаяло как летнее облачко, как утренний туман. Разбившись на пары и тройки, господа императорские десантники ломанули к гостеприимно распахнутым дверям всевозможных забегаловок.

А я побрёл вниз по улице, косясь на ярко освещённые окна и гомонящий люд. Сейчас они ничем не напоминали солдат. Скорее – какие-то ряженые, невесть зачем напялившие на себя камуфляжную форму.

Не желая признаться в этом самому себе, я искал Гилви. И шлялся так довольно долго, отчего-то не решаясь нырнуть в самую гущу толпы, искал до тех пор, пока не услышал:

– Рус!

Она. Ну конечно, она. В обтягивающих розовых брючках до колен, в коротком топике – ей было что показать. Странно даже, что красивая девчонка не нашла ничего получше на своей родной планете или даже на одной из Внутренних – там ведь подобные профессии тоже процветали и оплачивались не в пример щедрее, отнюдь не из скуповатой имперской казны.

– Привет, Рус, – она неловко улыбалась, как-то нервно поправляя тщательно уложенные волосы. – Рада, что ты… цел и вернулся. Мы скучали тут без вас. Офицерши только что на стенку не лезли.

– Привет, Гилви. Ничего, офицерши – не лемуры. Не укусят.

– А что, те покусали? – участливо спросила она, беря меня под руку.

– Покусали, – пришлось признаться. – У меня один погибший, Кеос, может…

– Кеос? Ташеску? Он к Марии ходил, подружке моей. Говорила, хороший парень…

– Да будет ему земля пухом, – проговорил я. Кеос был одной веры со мной, и надо бы отслужить по нему заупокойную…

– Он погиб, но мы-то живы, – тем не менее проговорила Гилви, прижимаясь ко мне плечом. – Живы, и другие ребята твои вернулись… Пойдём куда-нибудь, а?

– Куда?

– Где мои… другие нас не увидят, – неловко произнесла она. – Пойдём ко мне.

Мы пошли.

– Ты знаешь, а я ведь из «подружек»-то уволилась.

– Серьёзно? – не нашёлся я.

– Ага. Помнишь, я тебе говорила, у нас курсы всякие есть и классы? Ну вот, я компьютерные закончила и подала заявление. Чтобы взяли в штаб батальона. Хоть кем.

– И… давно это было?

– Давно. Закончила ещё месяц назад, да ты ж понимаешь – это «Танненберг», сюда кого ни попадя не возьмут. Проверяли… обычное дело.

– Так взяли или нет, Гилви? Впрочем, если ты… гм… из «подружек» ушла, то, наверное, взяли, так?

Она кивнула.

– У нас многие девчонки там работают. Которые, конечно, согласны, чтобы денег меньше платили, – она хихикнула. – Ты же знаешь, с вами, солдатиками, бедной девушке частным порядком не подработать. Раз уволилась – всё, номер ВУС другой, и никто тебе листок учёта не заполнит. А если и заполнит – так бухгалтерия не оплатит. Но это ничего, – с энтузиазмом заявила она. – Если буду стараться, в штабе тоже продвинуться можно. Офицеров там мало, они эту работу терпеть не могут. Им бы всем в бой идти, подвиги совершать… так что…

– Рад за тебя, – сказал я искренне. – Что ж, такое дело и отпраздновать не грех…

– Ты что, ты что! – замахала она руками. – Мы твоё возвращение будем праздновать! Что ты живым вернулся, на части не разобранным, не «медицинским консервом»!

– Да, – сказал я. – Это… да, приятно.

Мне было хорошо с ней, но, с другой стороны, царапнуло меня почему-то странное чувство – мы ж с ней и не спали ни разу. Приятельствовать приятельствовали (насколько это вообще возможно при её-то основном занятии), но вот ничего больше у нас не было и быть не могло. Я хранил верность Дальке, пусть даже она меня сейчас проклинает и, может быть, даже убить готова.

А Гилви, почти что волоча меня за собой, оживлённо болтала о том, как хорошо её приняли в штабе, сколько там бывших «подружек», и никто не попрекает их прошлым, напротив, считается, что они делали большое и нужное дело, потому как солдату без этого никак, а значит…

Когда-то к штыку перо приравнивали, мелькнула у меня не слишком приличная мысль, а теперь, выходит, и женская vagina мобилизована? Наравне со всем прочим?

Жила Гилви всё там же, всё так же до стерильной чистоты была выскоблена её квартирка, всё так же покрывали пол домотканые половики, и всё так же не переводились запасы ею самой сваренного варенья. Всё было как всегда, когда я приходил к ней, находя тихую гавань. Не хотелось бы это терять, но что поделать – Гилви больше не «подружка», значит, серо-голубые «листки учёта интимных услуг» нести к кому-то другому. Я невольно поморщился.

– Ты чего? – враз всполошилась девушка.

Я сказал.

– Вот глупый… я с Мари поговорю, она ломаться не станет. Так погоди, ты хочешь сказать, что раз тебе только и надо было ту бумажку подписывать – ты ко мне и в гости не зайдёшь?

– Зайду, конечно, – стал отпираться я. – Неужто ты думаешь, что я способен от такого варенья отказаться?

– На то моя последняя надежда…

…Мы сидели, пили бесконечный чай с бесконечным вареньем и разговаривали. В каком-то смысле Гилви стала мне ближе – раз она теперь тоже с полным правом носит серебряный череп на рукаве, с ней можно говорить откровеннее, обсуждать офицеров, приказы, солдатские новости и прочее, прочее, прочее…

Она расспрашивала меня о Зете-пять. И я говорил. Мне очень надо было хоть с кем-то поговорить. Об убитых детях. Или монстрах, принявших их вид? Или детях, превращённых в монстров неведомой силой? Это сидело внутри меня, словно заноза в нагноившейся ране, и я выталкивал из себя слова точно так же, как моё тело стало бы выталкивать вонзившийся под кожу острый кусочек щепки.

Я рассказал о Кримменсхольме и пропавших жетонах поселенцев. О раненом Раздвакряке, о Микки и Фатихе, о погибшем Кеосе. О коричневых, истекающих слизью уродливых телах. Громадных челюстях, перетирающих тело моего солдата. О твари-богомоле на крыше, шевелящихся длинных антеннах, как запомнил я её за миг до того, как бестию разнесла в клочья моя граната. Говорил и о том, что отделение моё, как и вся пятая учебная рота «Танненберга», – десант только по названию, а в остальном даже какие-нибудь ополченские части справились бы лучше.

Гилви охала, ахала, прижимала ладони к щекам, зажмуривала глаза. Она слушала меня, словно древние греки – Гомера или гордые римляне – Овидия с Вергилием.

– А лейтенант-то как? Ничего оказался?..

– А Клаус? Клаус-Мария? Годен на что-нибудь, кроме как чтобы его по заднице лупили?..

– А танкисты? Ничего или уроды?..

– А когда сказали, что бомбу кинут, – они как, все сразу под лавки залезли?..

И так далее и тому подобное.

А я говорил. Мне тогда это было очень нужно. Куда нужнее, чем постель.

И, кстати говоря, в постель Гилви отправиться не предложила. Спросила, просто и прямо:

– Ты сегодня где ночевать собрался?

– В казарме, где же ещё? – пожал я плечами. Больше мне на самом деле идти было некуда. Не покажешься же в Новом Севастополе, где меня каждая вторая собака знает, в имперской форме, с проклятым черепом на рукаве!

– Брось. Я тебе тут постелю, – она сделала шаг к дивану. – Да не красней, не красней, я к тебе приставать не буду, – Гилви рассмеялась, и смех у неё получился почти что натуральным. – Завтра у всех внеплановый выходной. Мне в штаб тоже тащиться не надо. Можно отоспаться. Ты когда последний раз спал вволю, Рус? Чтобы никто не будил, «подъём, обезьяны!» над ухом не орал?

– Я думаю, эти времена мне только мерещились. По-моему, я в армии с самого рождения, – в тон ей ответил я.

Я остался у неё. И у нас ничего не было. Дверь в спальню Гилви оставалась запертой. Изнутри.

Весь следующий день я провёл на тренировочных стендах и в «качалке». Потом отправился в тир. Хорошо, что патронов на учебные стрельбы у нас не жалели. Любой солдат батальона в любое личное время, помимо обязательных занятий, мог явиться сюда и стрелять хоть до посинения.

Заветная мечта любого двенадцатилетнего мальчишки. Или того, кому «всегда двенадцать».

– Славная работа, обер-ефрейтор, – пробасил за моей спиной господин штабс-вахмистр. – Девяносто из ста на пятидесяти метрах, неплохо. Но спорим на сто добрых имперских марок, обер-ефрейтор, что я выбью девяносто пять?

– У меня нет в этом никаких сомнений, господин старший мастер-наставник! Сто марок – слишком много для меня. – Я улыбнулся, стараясь свести всё к шутке.

– Ишь ты! Верно. Ты бы просто потерял сто марок, обер-ефрейтор, – хохотнул вахмистр. – Ну, тогда давай, если ты выбьешь сейчас девяносто пять – с меня двести марок, обер-ефрейтор.

– А если не выбью, господин штабс-вахмистр?

– Поставишь мне пива в «Старой пивоварне». Идёт?

– Так точно. – Я вскинул «манлихер».

Пули пошли кучно и хорошо, я стрелял на выдохе, не спеша, винтовка давно и тщательно пристреляна, и я брал чуть ниже и левее «яблочка» – пятый «манлихер» имеет обыкновение задираться вправо-вверх.

Четвёртый выстрел я слегка сорвал, слихачил, едва ли будет больше восьми. Первые три, я не сомневался, стоили каждый не меньше девятки, но теперь запас прочности растаял. Сделал глубокий вдох, осторожно повёл стволом. Ошибается тот, кто считает, что винтовка должна лежать в руках, как влитая. Может, так и стреляют настоящие снайперы-профессионалы, но я всегда стрелял «с ходу», когда ствол чуть-чуть гуляет – что неизбежно, а задача стрелка – что называется, нюхом почуять, когда наступает время по-настоящему нажать на спуск.

Пятым, шестым и седьмым выстрелами я был доволен. Быстро, на дыхании и хорошо. А вот восьмой я опять сорвал. Да так по-глупому, что чуть не хватил «манлихером» оземь. Вахмистр был, конечно, врагом, но тем меньше мне хотелось позориться. Перед врагом особенно.

На последних двух я заставил себя вообще забыть о том, что я – на стрельбище, что у меня на рукаве – проклятый серебряный череп и что рядом башней торчит господин штабс-вахмистр-наставник. Настоящий, без дураков, профессиональный убийца. Который лично жёг восставшие города, наверняка лично пытал и убивал. Не говоря уж о насилии.

На миг мне показалось, что я вижу его ухмыляющуюся бычью рожу там, вместо фанерной мишени, и последние две пули я отправил словно в бою, одну за другой, чуть ли не очередью.

– Ну что, теперь посмотрим? – услышал я Клауса-Марию. – Быстро ты… я думал, дольше целиться станешь, обер-ефрейтор. Не поторопился ли? А то смотри, я пива много выпить могу, когда устав разрешает, – он хохотнул. Очевидно, это должно было означать остроумную шутку.

На стрельбище сейчас было мало народу, и мишень к нам подтягивать не стали. Пришлось тащиться на своих двоих.

– Ишь ты, – только и сказал господин Пферцегентакль, когда увидел мою мишень – с напрочь вынесенной «десяткой». Кроме одной большой дыры в центре, мы увидели всего две других – «девятку» и «восьмерку», не поймешь, то ли с четвёртого выстрела, то ли с восьмого.

Девяносто семь.

Господин штабс-вахмистр без звука полез в карман, доставая бумажник.

– Держи, обер-ефрейтор. Заслужил. Когда видишь такую стрельбу в своём взводе, двух сотен из собственного кармана не жаль. Короче, обер-ефрейтор, раз ты такой крутой, будешь у меня отныне заместителем по стрелковой подготовке. Уяснил? И чтобы через два месяца у тебя Раздвакряк выбивал не меньше восьмидесяти пяти!..

Насилу отвязавшись от вахмистра, я поплёлся в казарму. На душе было скверно и кисло. Мне приятна была его похвала. Похвала врага. О чём я никогда не должен был забывать. Я окружён врагами. Я здесь, чтобы сделать карьеру, но я обязан постоянно помнить, среди наследников каких традиций мне пришлось служить. И я даже не могу сказать «выпало» – я сам выбрал свою судьбу.

Я, и никто другой. А ведь такой соблазн обвинить в своих бедах кого-нибудь другого! Собственно говоря, мы, русские, всегда этим и отличались… Может, потому у нас и осталось всего ничего планет. Уже упоминавшиеся Вольный Дон, Славутич – и всё. Но это – планеты тяжёлые, рудничные, там если что-то и растёт – так только в оранжереях, в шахтах – радиация, и жить там не слишком комфортно. До защитных куполов дело не дошло, хотя, по совести-то говоря, возвести бы их там следовало. Но эти планеты упорно дрались, когда имперцы вознамерились прибрать их к рукам, куда более упорно, чем, например, мы – и соответственно там до сих пор осадное положение, и лишь всего год как им разрешили свободное перемещение в пределах нашего сектора, не более. Внутренние Планеты, не говоря уж о Земле, для них строго-настрого закрыты.

А Далька… и её интербригадовцы… ни до чего хорошего эти их игры не доведут. Кончится всё ведь тем, что её возьмут и сошлют на Сваарг, сошлют – потому что военно-полевые суды у нас давно отменены, и скорее всего их возьмут ещё на подготовке какого-нибудь теракта, а не после его совершения. Поэтому на смертную казнь им просто не хватит. Да и все знают – пожилой уже кайзер терпеть не может высшей меры и почти всегда пользуется правом помилования, заменяя расстрел вечной каторгой.

Хотя неизвестно ещё, что лучше…

Я пришёл в пустую казарму. Гулкие своды каземата, тускло горят «дежурные» лампочки. Всё-таки дикари мы, и больше ничего. Ни до чего более совершенного так и не додумались, а туда же – покорять космос, лезть в другие миры… и когда в этих мирах мы встретим нечто подобное тому, с чем нам довелось столкнуться на Зете-пять, боюсь, как бы не пришлось горько раскаиваться.

Время спит в железной колыбели,

Стерегут драконы чуткий сон… —

начал было я и тотчас оборвал себя. Ни к чему вспоминать свои детские нелепые стихи. Хотя тогда они казались мне искренними и идущими от сердца. А теперь – теперь я ничего не делаю от сердца. Я чужой среди чужих и чужой среди своих. И ничего тут не поделаешь.

«Делай, что можешь, свершится, что суждено».

Нет, этим довольствоваться я не могу. Иначе не стоило б вступать в армию. Прикидываться своим в доску рубахой-парнем. И даже наедине с самим собой не решаться беззвучно прочесть свои собственные стихи.

* * *

ШИФРОВКА 3

Салим – Баклану.

По сведениям заслуживающих доверия источников, во время карательной экспедиции на Зету-пять батальон «Танненберг» столкнулся с крупными силами биоморфов. Повторяю: были замечены крупные силы биоморфов. Скорее всего имела место спонтанная ненацеленная метаморфоза. На планету переброшен Сорок восьмой моторизованный корпус генерал-оберста Отто фон Кнобельсдорфа, в составе 3-й и 11-й танковых дивизий и панцергренадёрской дивизии «Гроссдойчланд». Батальон «Танненберг» тем не менее официально находится на отдыхе. Потери батальона: один убитый и около сорока легкораненых.

ШИФРОВКА 4

Баклан – Салиму.

Благодарим за ценную информацию. Приложите все усилия к нахождению надёжных источников в штабе батальона.

Центр также решил усилить работу по вашему направлению. В ближайшее время к вам будет переправлен новый сотрудник. Он передаст дальнейшие инструкции. Они не могут быть доверены даже этой связи.

Имперские Новости

(Картинка – деревенские дома, окна выбиты, двери распахнуты, многие сорваны с петель; на стенах следы копоти. Видна небольшая кирха, шпиль наполовину обгорел, торчат стальные рёбра каркаса. Из верхних окон кажущейся почти что целой кирхи лениво сочится тяжёлый, стелющийся по земле чёрный дым. Преувеличенно мужественный и суровый голос за кадром, камера медленно перемещается, давая зрителям возможность как следует рассмотреть детали.)

– Мы ведём наш репортаж из деревни Поммельсдорф, планета Зета-пять, Восьмой сектор. Тут только что закончилась операция по умиротворению аборигенов, без малейшего предлога атаковавших мирные поселения наших мужественных колонистов. Вы видите сами – всюду следы недавнего боя. На земле – стрелы и копья, оружие восставших аборигенов. Мы зовём их лемурами. По счастью, доблестный имперский десант успел вовремя. Мы обращаемся к обер-лейтенанту Паулю Фляйшнеру, командиру Н-ской роты, принимавшей участие в операции по наведению порядка на Зете-пять. Просим вас, господин обер-лейтенант!

(В кадре – бравый детина с погонами обер-лейтенанта; на нем пятнистый комбинезон, поперёк груди висит штурмовая винтовка. На левой стороне груди обер-лейтенанта – Железный крест.)

– Здравствуйте, Пауль. Что вы можете рассказать нашим зрителям об операции в этой деревне? Как развивались события?..

– Как только мы получили сигнал, что в этом районе имеют место нападения на мирных поселенцев, мы немедленно отправились на место. Ведь лемуры, они настолько коварны, что способны притворяться слабыми и беззащитными. Но это только маска. На самом же деле они беспощадные людоеды. Некоторые из несчастных поселенцев были почти что съедены заживо!

– Какой ужас! Но что же было дальше?

– Мы прибыли вот сюда… к деревне. Начали прочёсывать. Находили повсюду убитых, растерзанных людей…

(В кадре – обезглавленный труп. Грудь, руки, бёдра – всё превращено в кровавую массу. Кажется, что видны даже кости.)

– Просим прощения у наших зрителей, что вынуждены показывать это. Но такова суровая правда! И мы должны знать её, чтобы ещё крепче сплотиться вокруг нашего обожаемого Императора, Его Величества кайзера, потому что только единство может помочь нам, людям, отстоять то, что нам принадлежит по праву!.. Простите меня, Пауль, я… Так что же было дальше?

– Мы прочёсывали деревню. Нашли немало живых. Наши колонисты отстреливались. До последнего патрона…

(Снова смена кадра. Оконный проём, стёкла выбиты, рама выломана. Бессильно свесилось через подоконник человеческое тело. Внизу, под окном, лежит выпавшее из рук ружьё. Камера наезжает, и зритель видит несколько стреляных гильз в траве.)

– Они отстреливались до последнего патрона. И многие смогли продержаться до того, как подошли мы. Многих мы спасли…

(Толпа десантников вперемешку с гражданскими. Люди страшно возбуждены, какая-то девушка рыдает, обнимая солдата, пожилая женщина, плача, гладит другого десантника по щеке, словно сына, суровый немолодой мужчина хлопает третьего по плечу. Четвёртый солдат держит на руках сразу двоих детей, мальчика и девочку. Дети радостно смеются.)

– Но многие наши сограждане, увы, погибли. Мы не могли успеть раньше…

– Но как же так? Где же был гарнизон планеты, вправе спросить наши законопослушные налогоплательщики, неужели он ничего не смог сделать?..

– Не говорите так о гарнизоне. Ребята дрались героически. Но что делать, если их на всю планету – лишь два усиленных взвода? Они спасали всех, кого только могли. И они спасли. Несколько тысяч человек. Они сражались как настоящие львы. Но их было слишком мало. Ведь в этом-то и заключается коварство лемуров – десятилетиями они усыпляли нашу бдительность, притворяясь чуть ли не нашими друзьями, и мы не держали больших сил на Зете-пять.

– Как же протекал бой? Что вы имеете право нам рассказать, не нарушая, само собой, режима секретности?

– Лемуры напали на нас, когда мы выводили спасённых людей к ожидающим их транспортным средствам. Засыпали стрелами, камнями, копьями… пытались опутать сетями, поймать в ловушки… мы ответили им огнём. На уничтожение!

(Крупно – дюжина лемурьих тел, в беспорядке набросанных возле какого-то дома. У иных оторваны головы, у других – руки или ноги.)

– Мы стреляли и стреляли, пока у нас не раскалились стволы. Но они всё лезли и лезли. Дикари, наверное, накурились какой-нибудь дряни или наелись ядовитых грибов… Но, конечно, разве они могли устоять против нас? Мы смели их, как букашек. Людям на Зете-пять больше ничто не угрожает. Отныне тут будет сильный гарнизон. А мы, люди, должны быть бдительны!

– Благодарю вас, Пауль. Соотечественники! Впервые человечеству довелось столкнуться с таким врагом. Впервые мы сошлись в бою с Чужими. Не мы первые пролили их кровь. Они, они нанесли первый удар, подлый и коварный. Но мы встретили их нашим мужеством, нашей сплочённостью, нашей верностью, самими нашими жизнями! И мы отразили натиск. Зета-пять наша! И навечно останется таковой! А теперь, в честь славного успеха наших Вооружённых сил – троекратное «зиг хайль!»…

(Вступает музыка «Хорста Весселя».)

– А теперь к другим новостям нашей Великой Империи…

(Заставка – кружащаяся трёхмерная карта околосолнечного пространства. Звучит торжественная «Стража на Рейне».)

* * *

Как известно, чем дальше в лес, тем толще партизаны. Короткий отпуск закончился, и господин штабс-вахмистр вновь вернулся к своему обычному настроению. И наша жизнь тоже вошла в привычную колею. Муштра, занятия, тесты. Тесты, занятия, муштра. Свои награды мы сдали на «гарантированное хранение», а взамен нашили на боевые комбинезоны соответствующие колодочки.

Мы приняли присягу. Я поклялся верно служить Империи. Говорят, что подобные слова ничего не могут значить. Империя – враг; присяга врагу – не более чем военная хитрость.

Но для меня это не так. Я ненавижу эти знамёна, тщательно выполненные реплики со знамён, под которыми другие солдаты, тоже одетые в Feldgrau, выжгли всю Европу, а их союзники – добрую половину Азии. Я слишком хорошо знаю о том, что творилось во имя этих знамён. Но я поклялся им служить. И дороги назад теперь нет. Впрочем, я знал это с самого начала, едва переступив порог вербовочного центра. Не знал я лишь одного – что мне будет настолько тяжело и горько, когда мне придётся опуститься на одно колено перед знаменем с одноглавым римским орлом и поцеловать его шёлк. Я так и не заставил себя коснуться его губами.

Теперь мы все сделались «господами рядовыми и обер-ефрейторами действительной службы». Переформирование и доукомплектование «Танненберга» завершилось. Батальон был готов к бою. Оставалось только ждать, куда нас пошлёт военная судьба, – почему-то после Кримменсхольма и Ингельсберга никто уже не сомневался, что война на пороге.

Жизнь вновь входила в обычную, будничную колею. Моё отделение приняло нового рекрута, присланного с последним пополнением, и по сравнению с этим заморышем даже Раздвакряк выглядел удалым молодцом-десантником. Недолго думая, я поручил рекрута ему, пообещав спросить нормативы с обоих.

По выходным, за исключением дежурств по части или когда случались учебные тревоги, я ходил в городок. Я нашёл себе новую подружку, Мари, приятельницу Гилви, и отсиживался у неё, аккуратно проставляя крестики и галочки в соответствующих квадратиках серо-голубого «листка по учёту…». Мари, в отличие от Гилви, моему отсутствию специфического интереса к ней откровенно радовалась, старалась во всём угодить, тоже поила чаем, угощала печеньем собственного изготовления и не мешала.

С Гилви я встретился пару раз, просто поболтать, «на нейтральной территории». Это было неплохо, но как-то раз я заметил её на «Невском» под руку с каким-то лощёным штабным обер-лейтенантом, и отчего-то продолжать наши с ней беседы мне совершенно расхотелось. Неужто я её стал ревновать? Ревновать «подружку», феечку, в просторечии – солдатскую шлюху, подстилку, если не сказать ещё и некое иное слово на вторую букву алфавита?..

Так шло время. Миновала «зима», в кавычках, потому что на тёплой и ласковой планете не бывало настоящих зим. Отговорили своё звонкие февральские дожди. Наступила весна. И всё в жизни моей вроде бы шло путём, если посмотреть со стороны, но…

…Мне нужен бой, думал я. Скоро шесть месяцев, как я обер-ефрейтор. Хватит. Я не могу ждать двадцать лет. Шанс надо хватать за хвост и не давать мошеннице-судьбе ни отдыха, ни срока. Иначе ничего не получится и все мои усилия на самом деле окажутся напрасными. Нужен бой, нужна возможность отличиться. Да так, чтобы дело не обошлось одной-единственной медалькой или даже орденом.

Но минули и март и апрель, наступил май, а никакими «осложнениями международной или внутренней обстановки» даже и не пахло.

* * *

ШИФРОВКА 5

Салим – Баклану.

Гладиатор прибыл благополучно. Начал внедрение. Согласно оперативным сводкам штаба дивизии, события на Зете-пять классифицированы как совершенно секретные с допуском – «Альфа-Омега». Даже для младшего и среднего офицерского состава, лично принимавшего участие в боевых действиях, распространяется версия о «спонтанном» восстании лемуров, об «отсутствии доказательств внешнего воздействия» и о «латентных псионических способностях аборигенов, не обнаруженных предыдущими, недостаточно тщательными исследованиями». Вышеупомянутое позволяет сделать вывод, что секрет биографов уже не является секретом для высшего командования рейхсвера…

ШИФРОВКА 6

Гладиатор – Баклану.

Приступил к работе. Первую сводку ожидайте через четырнадцать дней.

ШИФРОВКА 7

Баклан – Гладиатору.

Уделите особое внимание приготовлениям к возможному противостоянию с биоморфами. Памятки, наставления, учения, занятия с личным составом. Доклад представить так быстро, как только возможно.

ШИФРОВКА 8

Баклан – Салиму.

Выношу благодарность за оперативно проведённую разработку. Вами получена ценная информация. Продолжайте работать в направлении рассогласований между официальной версией событий на Зете-пять и имевшим место в действительности боестолкновением. Особенный интерес вызывает информация о нанесении ядерного удара по своим – как военным, так и гражданским.

* * *

Июнь. Тёплое, местами даже жаркое сибирское лето. Уже много месяцев, как я ношу череп на рукаве. И уже много месяцев «Танненберг» бездействует.

После Зеты-пять я так больше и не увидел того самого секуриста, что грозил мне разбирательствами. Он словно в воду канул. И, само собой, расспрашивать о нём кого бы то ни было я не мог. Меня самого никто не трогал, во взводе я был на хорошем счету, выиграл сперва взводные, а потом ротные состязания по стрельбе, попал на батальонный финал, где занял второе место – 567 очков, уступив победителю всего шесть.

Отличился и Мумба, правда, в неофициальной части состязаний. В конкурсе «кто быстрее слопает усиленный полевой паёк» с ним никто так и не смог сравниться.

Нет, нельзя сказать, что жизнь наша была сплошной малиной. Ночные тревоги, марш-броски, учебные высадки, батальонные учения и так далее. Патрулирование. Пятая рота, официально считавшаяся учебной, в рутинном мероприятии участия обычно не принимала, однако время от времени, когда на базу прибывали для отдыха другие взводы и даже роты, нас бросали, что называется, затыкать прорыв. Обычно это были достаточно отдалённые от Нового Севастополя районы, но, само собой, по закону подлости, когда подошла очередь вставать на подмену нашему взводу, нам, естественно, выпал именно Новый Севастополь.

И господин штабс-вахмистр, и господин лейтенант при этом выразительно смотрели на меня – когда нам зачитывался приказ о заступлении на временное патрулирование столицы Нового Крыма. Но я только по-уставному пялил глаза и на предложение кому-то добровольно остаться в лагере на «санитарных работах» не отозвался.

Я хорошо помнил и секуриста, и слова лейтенанта о том, что «не стоит становиться плохим шпионом». Яснее ясного, в Севастополе за мной станут наблюдать. Не дам ли я поблажку «местным», не окажется ли, что я, как говорится, «затесался в ряды с подрывными намерениями». Я всё это знал. Проверки детские, но эффективные. Какие-то наивно-рыцарские. И эффективны-то они тоже только с наивными рыцарями.

Вопрос теперь только в том, не окажусь ли таким же наивным рыцарем я сам…

В Новый Севастополь нас перебросили имперским транспортником. Посадили на военной базе, за чертой города, где стояла рота постоянного новосевастопольского гарнизона. Наверное, у имперцев были основания держать тут целую роту: как-никак, Новому Крыму оставили право содержать свою собственную криминальную полицию и «контингент поддержания порядка». Имелся и «отряд особого назначения», вроде как для противодействия возможному терроризму. На вооружении у этих подразделений имелось вполне современное оружие. Немного, но всё же лучше, чем ножи и дубины, с которыми, было дело, шли прямо на танки отчаявшиеся поселенцы.

Третья рота, настоящая, кадровая рота, где собрана была старая гвардия, ветераны, никого со сроком службы меньше трёх лет, отправлялась на отдых, в Сибирь. Правильнее было бы говорить «на Сибирь», поскольку наша Сибирь – не более чем остров, но… так уж мы все привыкли. И даже правила русского языка видоизменили. Ввели «нашу» Сибирь в качестве исключения.

Их место занимали мы. Наш взвод. На десять дней. Не так уж и много, да и хлопот особых у патрульных не было. Кроме «Танненберга», на планете имелись и ещё кое-какие имперские части, небоевые – тылы, госпиталь, ремонт, склады боезапаса и тому подобное. Имелись и строители. Разумеется, прислуга при штабе. Вся эта публика не пренебрегала скромными удовольствиями ночной жизни Севастополя, и патрули в основном занимались отловом тех, кто отправился в самоволку.

Кстати, даже офицеры штаба, медики, медсёстры и тому подобные жили не на городских квартирах. Имперцы построили для них особый квартал на отшибе, рядом с авиабазой. Чтобы удирать было бы сподручнее, случись чего?

Инструктаж давал сам господин штабс-вахмистр, проникшийся серьёзностью момента. Солидно откашлявшись, он принялся «доводить до нас вводную», пересыпая речь своими любимыми «скотскими жирафами», «слонами-переростками» и «удавами узловатыми».

Нам предписывалось, в соответствии с уставом патрульной и сторожевой службы, следить за:

– соблюдением имперскими военнослужащими установленной формы одежды;

– соблюдением имперскими военнослужащими правил поведения в общественных местах;

– и то и другое распространялось как на рядовой и вахмистерский состав, так и на офицерский. Ссылки одетого не по форме офицера, что, к примеру, обер-ефрейтор-патрульный не имеет права делать замечаний старшему по званию, во внимание не принимать и заносить таковое в рапорт;

– следить за общественным порядком, не подменяя местной полиции, но тем не менее: пресекать хулиганские выходки, давать отпор антиэстетическому поведению (бедному вахмистру пришлось изрядно напрячься, прежде чем он сумел выговорить слово «антиэстетический», а на наивный вопрос Раздвакряка, в чём же, по мнению господина вахмистра, заключается таковое поведение, дал ответ по-десантному чёткий и двойственного толкования не допускающий: кто по улице с голым афедроном расхаживать станет, тот, стало быть, и ведёт себя «антиэстетически»).

Но были нам даны и другие инструкции, типа:

– следить за появлением листовок, плакатов, постеров антиобщественного и антиимперского содержания, клевещущих на общественный строй, мораль, идеологию государства, равно как и на личность Его Императорского Величества кайзера;

– пресекать все незаконные, т. е. незарегистрированные и не одобренные городской управой уличные шествия, митинги, собрания, манифестации и иные формы выражения общественного мнения.

– Можно вопрос, господин штабс-вахмистр?

– Задавай, обер-ефрейтор.

– Получается, что мы таки подменяем собой полицию? Ведь всякие там митинги и шествия – дело городской управы, не имперского гарнизона, не так ли?

Клаус-Мария снисходительно хмыкнул.

– Молод ты ещё, обер-ефрейтор. А я тебе так скажу – если на сборище оскорбляют Его Императорское Величество кайзера, то это значит, что оскорбляют и его верную армию, а если оскорбляют армию, то оскорбляют и меня, Клауса-Марию Пферцегентакля. А когда меня оскорбляет какая-то штафирка, я, честный штабс-вахмистр, становлюсь просто сам не свой, – он вновь широко ухмыльнулся, давая понять, что «штафирке» не поздоровится, стоит ей, бедняге, оказаться на пути у господина старшего мастера-наставника.

– То есть мы должны вмешиваться, только если задеты честь и доброе имя Его Величества?

– Вот лошак крымский, непонятливый! Не заставляй меня думать, что обер-ефрейторство тебе дали зазря. На любом сборище, повторяю, на любом сборище, которое городской управой не разрешено, а может, и на том, что разрешено, могут начать оскорблять Его Величество. Наш долг – не дать верноподданным скатиться до столь позорного поведения, обер-ефрейтор. Надеюсь, теперь понятно?

Я молча откозырял и сел.

Вопросов больше не было. Итак, гарнизон таки должен был следить за политическим благонравием столичных обитателей. А оно, понятное дело, не всегда оказывалось на высоте. В конце концов, я сам шесть лет учился здесь в университете, славном своими традициями вольнодумства. В договоре Нового Крыма с Империей имелся особый пункт о независимости Новосевастопольского университета, неподотчётного имперскому министерству образования. Ректор назначался советом попечителей, деканы избирались свободным голосованием преподавателей и научных сотрудников факультетов. А совет попечителей, хотя и включал в себя представителя имперской администрации сектора, решения принимал квалифицированным большинством, а не консенсусом, так что присутствие одного мышиного мундира ничего не меняло.

– Обер-ефрейтор! – нарушил мои воспоминания злорадный голос Клауса-Марии. – Возьмёшь своё отделение. Разобьёшь на две патрульные группы. Одну возглавишь сам, другую – твой заместитель. Ваш объект – комплекс студенческих общежитий в районе улиц Чехова и Достоевского. Время патрулирования четыре часа, с двадцати ноль-ноль до двадцати четырёх. Потом, в соответствии с уставом, явитесь с докладом в комендатуру. Всё ясно? Выполнять, обезьяны бесхвостые!

Общаги. Ничего хуже не придумаешь. Они что, рехнулись? Сегодня пятница. Студенческая братия расслабляется после трудовой недели – июнь, время сессии. И в это осиное гнездо, куда и наши-то либеральные городовые не заглядывали, молчаливо признав за студенчеством право стоять в «своём» районе на голове и ходить на ушах. Да и когда я сам учился, имперские патрули нам не досаждали. Порядок изменился, что ли? Или это всё специально подстроено – ради моей проверки? Всё тем же приснопамятным секуристом?..

Получить ответ на этот вопрос можно только опытным путём.

Патрули в Новом Севастополе всегда носили оружие. Но не только боевое, а и полицейское. Слезоточивый газ, короткоствольные шотганы, палившие резиновыми кругляшами, и тому подобное. Так что «манлихеры» были у нас заброшены за спину и даже магазины отомкнуты – чтобы случайно чего не вышло.

Я наметил с Ханем маршрут.

– Связь каждые пять минут, – снова и снова напоминал я ему. – И если что случится…

– Командир, да не переживай ты так, – басил в ответ Мумба, уже предвкушавший знакомство с симпатичными студенточками. Я не стал заранее его разочаровывать и перечислять те слова и действия, которые последуют со стороны оных студенточек на его первую же попытку подъехать к кому-нибудь.

Джип высадил мою группу и покатил дальше. Ханю я оставил участок полегче – спальные корпуса, где сейчас всё равно никого нет и ещё не скоро появится: навеселившиеся индивидуумы, равно как и созревшие для постели парочки, станут появляться далеко за полночь.

Себе я оставил главное – район «Бесильни», как прозывался небольшой квартальчик клубов, кабачков, виртуалок и тому подобных заведений. «Красных фонарей» тут, само собой, не допускалось. Там сейчас главное веселье. Пиво льётся рекой, языки развязываются, а кулаки, само собой, чешутся. Появляться там имперскому солдату, пусть даже и с повязкой патруля, просто бессмысленно – если только он не хочет нарваться на крупные неприятности.

Тем не менее нас туда отправили.

– Внимание, патруль, – негромко сказал я ребятам. Джонамани, вылечившийся и вернувшийся к нам Сурендра, Глинка и Раздвакряк. С Ханем пошли Микки, Фатих, Назариан, Мумба и присланный вместо погибшего Кеоса рекрут, впрочем, уже принявший присягу и превратившийся просто в рядового. – Маршрут всем известен. Следовать строго за мной. Никаких разговоров, никаких шуточек. Рты на замок. Когда будем проходить мимо заведений – даже голов не поворачивать. Смотреть вперёд, перед собой. На провокации не поддаваться. Выкрики, оскорбления… пусть себе. Нам не нужно побоища. Всё понятно?

Они мрачно покивали. Кажется, народ начинал понимать, в какую задницу мы угодили.

– И ни в коем случае не хвататься за оружие. Отбиваться, если придётся, дубинками, кулаками, ногами, но ни в коем случае не стрелять. Кто прикоснётся к винтарю – лично голову оторву. И никакой старшина-вахмистр не поможет. Всё ясно?

Помолчав для внушительности и убедившись, что серьёзностью момента проникся даже Раздвакряк, я скомандовал:

– Пошли.

И мы пошли.

Улицы студенческого квартала были ярко освещены. Тут не было тёмных закоулков, студенты-старшекурсники сами ходили обходами, организовав добровольную дружину, так что насильникам тут было б не разгуляться. Они, собственно говоря, и не разгуливались.

Улицы в университетском квартале по старинке были вымощены булыжником. Я невольно припомнил известное изречение про «оружие пролетариата» и выругался про себя. Не хотелось бы испытывать прочность своей брони таким способом.

– Командир, а тут неплохо! – заявил Раздвакряк, едва окинув взглядом ярко освещённые улочки, купы сирени и жасмина, распахнутые двери и окна заведений, откуда доносилась весёлая музыка. Каждый бар или кабачок «Бесильни» старался выделиться, в каждом играли только свою музыку – где-то отдавали предпочтение тяжёлому року, где-то признавали только бардов и каждый вечер устраивали живые концерты, а где-то и вообще играли одну лишь полумистическую «музыку эльфов».

На площадках перед заведениями, как всегда в это время, роился народ. Нет, тут решительно ничего не менялось. Кроме разве что мод. В этом сезоне девчонки поголовно обтянули бюсты – кому было что обтягивать – кричаще-яркими тряпками и обнажили пупки. Шириной же клёшей они смело могли потягаться с самыми отвязными мореманами.

Мои ребята пялились на них и пускали слюни, забыв про все мои наставления. Пришлось одёрнуть их – по коммуникатору.

Спокойным шагом, держа строй, мы двинулись по улочке. Направо от нас надрывался «Бойцовый петух», ему вторил совершенно немыслимыми обертонами эльфьих напевов «Старый маг» через дорогу. В «Старом маге», я знал, собирались интербригадовцы, и потому я хотел миновать это место как можно быстрее и раньше, пока народ не успел как следует разогреться, чтобы начать делать глупости.

– Держи равнение и не глазей по сторонам, – шипел я в переговорник. – Тут всё в порядке. Никто не покушается на общественное спокойствие и не оскорбляет особу Его Императорского Величества. Спокойно проходим мимо…

Над дверями «Старого мага», совершенно не согласуясь с названием, развевался красный флаг с серпом и молотом, а чуть пониже красовался не менее вызывающий лозунг «Но пасаран!», написанный отчего-то по-русски, а не по-испански.

Горящий рвением Раздвакряк забеспокоился.

– Господин обер-ефрейтор, осмелюсь обратить внимание…

Он обратился «господин обер-ефрейтор», не «командир», как обычно делали все. «Обер-ефрейтором» ребята называли меня, только когда требовалось, как говорится, придать делу официальный ход.

Осёл, подумал я. Что тебе не нравится, Селезень ты несчастный?.. Хочешь, чтобы нас всех…

– Всё в порядке, Селезень. Это флаг интербригады, у них официальное разрешение…

Дай бог, чтобы пронесло, взмолился я.

Однако Раздвакряк заупрямился. Что называется, вожжа под хвост попала.

– Да нет, господин обер-ефрейтор, нам же господин вахмистр ясно сказал…

Я не успел ответить дураку Раздвакряку. Потому что в этот самый миг двери «Старого мага» распахнулись и на деревянную балюстраду, опоясывавшую здание и где обычно устраивались танцы, вывалила целая орава ребят и девушек. Многие носили поперёк лба красные повязки – знак принадлежности к интербригаде.

И ещё через секунду я увидел Дальку. В камуфляжной майке и чёрных шортах, с красной повязкой, босую. В левой руке она держала открытую бутылку «Медведя», нашего знаменитого пива, а другой…

Другой она обнимала за плечи хлыщеватого вида парня, на полголовы меня ниже и примерно настолько же уже в плечах, с модной у нонконформистов всех времён и народов причёской типа «конский хвост».

Наверное, этим бы всё и кончилось. Но, на беду, Далька меня узнала. Мы стояли на хорошо освещённом месте, и лицом я был обращён как раз к ней, а забрало шлема поднято…

– Смотрите, какого шакала к нам занесло! – громко, так, чтобы все услыхали, бросила она. – Гадюка имперская. И с целой кодлой. В одиночку-то они нас боятся. Боятся ведь, верно, ребята?..

В принципе, ничего странного в том, что мы столкнулись с Далькой, не было – в интербригаде она состояла давно, и «Старый маг» тоже давно уже слыл их неформальным штабом. Так что вероятность налететь на неё тут на самом деле была велика… и, полагаю, тот, кто послал нас сюда, именно на такой исход и рассчитывал.

– Не реагировать, – быстро сказал я. – Пошли отсюда, ребята…

– Да она же нас оскорбляет! – дружно возмутились и Кряк, и индусы. Глинка поморщился, но ничего не сказал.

– Если обращать внимание на каждый… – начал я, и тут Далька, видно, совсем потеряла терпение. Как я говорил, она всегда отличалась пылким темпераментом. Во всех смыслах.

Она сбросила руку длинноволосого, легко сбежала по ступеням. Мои ребята явно растерялись – никакого оружия у Дальки явно не было, прятать его совершенно негде, не под обтягивающей же майкой и столь же обтягивающими шортами?..

Но в лицо она мне засветила вполне профессионально. Далька давно занималась сётоканом, и теперь, видно, решила продемонстрировать свои познания на мне. Это была не пощёчина – хорошо нацеленный удар, каким обученные бойцы ломают нос противнику, после чего тот уже совершенно небоеспособен вследствие болевого шока.

Я успел перехватить её руку. Отшиб в сторону. Думал, что это её приостановит, но куда там! Далька зашипела разъярённой кошкой, не хуже всё той же кошки засверкала глазищами и явно вознамерилась напасть снова.

– Мужики, да это же Фатеев! – вдруг крикнул кто-то из задних рядов. Я давно окончил университет, но, как видно, среди интербригадовцев были не только студенты.

– Фатеев, который в эсэсовцы подался!

Эсэсовец – на Новом Крыму страшное, несмываемое оскорбление. Вернее, его можно смыть, но только дуэлью. Мы – наверное, единственная планета, где Империя терпит существование собственного дуэльного кодекса. Кроме, разумеется, Гейдельберга.

Нас быстро обступили со всех сторон. Далька стояла прямо передо мной, грудь её бурно вздымалась, кулаки плотно сжаты – она явно намечала точку следующей атаки.

– А ну, разойтись! – заорал Раздвакряк, для пущей убедительности наводя на толпу шотган. Все разговоры до этого, само собой, шли по-русски, и никто в моём патруле, кроме меня, понятное дело, не понимал ни слова, кроме первой фразы Дальки, нарочно произнесённой на общеимперском.

– Кряк, спокойно! – рявкнул я на имперском. – Все остальные тоже! Вы все, – я обвёл взглядом подступившую толпу, – вы осуществляете нападение на военнослужащих, находящихся в патруле и, следовательно, имеющих право, как и часовые, в случае посягательства на свою неприкосновенность после второго предупреждения открыть огонь на поражение. Разойдитесь миром! Это первое предупреждение. Вторым станет выстрел под ноги. Третьего предупреждения не будет. Мы положим вас всех и будем в своём праве. Нас наградят, а вас, кто выживет, сошлют на Сваарг! Всё ясно? Р-разойтись!

Моя патетическая речь была встречена дружным хохотом.

Далька опять шагнула вперёд.

– Ну, давай, не жди, псица, – она вызывающе вздёрнула подбородок, – давай, не жди. Вот она я. Стреляй. Давай-давай, стреляй. Должны же были тебя научить хотя бы убивать безоружных!

Нам оставалось только одно.

– Маски! – коротко скомандовал я.

Нас окружали уже со всех сторон. Джонамани с Сурендрой оставались спокойны, а вот Кряк, похоже, запаниковал.

– Буду стрелять! – взвизгнул он, словно не слыша моей команды. Шотган он забыл, руки судорожно пытались взять на изготовку висящий за спиной «манлихер».

– Не сметь, Кряк! Маску надень!

– Да бей их, ребята! Чего трусить! – взвыла Далька и ничтоже сумняшеся ринулась на меня.

Тело моё отреагировало совершенно автоматически. Приём, которым меня изводил господин штабс-вахмистр, получился почти как в учебнике. Уход вперёд-влево и мгновенная контратака по двум уровням – голова и область почек. Прибавьте к этому, что мои кулаки были в увесистых боевых перчатках.

Такие удары, если проведены правильно, отправляют противника в глубокий нокаут. Дальку отбросило, ноги у неё подломились, и она подстреленной птицей рухнула на землю.

Болван Кряк только теперь додумался задействовать дыхательную маску, и, недолго думая, я рванул чеку газовой гранаты. Имперская слезогонка – штука ядрёная, от неё не спасёшься мокрым носовым платком или примитивным респиратором. Народ с воплями кинулся в разные стороны от повалившего из жестянки густого белого дыма. Что это такое, здесь, похоже, очень хорошо знали.

Я нырнул в едкую мглу. Маска работала идеально, автоматически выдвинувшийся прицел позволял ориентироваться, поэтому лежащую Дальку я увидел сразу. Бросился, подхватил на руки. Вынести из облака, вынести как можно скорее, пока не случилось серьёзного ожога всех слизистых…

«Сирень», полицейский слезоточивый газ, очень едок, но, по счастью, не летуч. Распространяется относительно медленно, поэтому облако не успело покрыть большую площадь. Несколько шагов – и я вырвался из белой пелены. В коммуникаторе заполошно загалдели разом и Кряк, и Джонамани, я не отозвался. Осторожно положил Дальку на траву. Ветер дует на нас, облако не дойдёт сюда ни при каких обстоятельствах. Миг – и я нырнул обратно в клубящуюся тучу.

– Командир! Господин обер-ефрейтор! – надрывался Кряк.

– Спокойно, ребята, спокойно. – Несколько шагов, и я уже рядом с ними. – Ничего особенного не произошло. Продолжаем обход. Я доложу о случившемся.

Отчего-то я не сомневался – за всей этой сценой наблюдали. Издали, но пристально. Нельзя было сейчас ни в чём отклоняться от устава.

Я переключил коммуникатор на волну комендатуры. Коротко, без лишнего драматизма доложил о случившемся.

– Что вы говорите, обер-ефрейтор?! Нападение на имперский патруль?! Немедленно высылаем…

– Господин обер-лейтенант, ничего не случилось. Это было личное. Это… была моя девушка. Бывшая моя девушка, с которой мы поссорились. Никто из остальных не предпринял никаких угрожающих действий. Только она и только в отношении меня. Мы продолжаем патрулирование.

– Гм… благодарю за оперативность и откровенность, обер-ефрейтор. Ваше решение применить слезоточивый газ одобряю. Самый лучший способ рассеять толпу. Продолжайте патрулирование. Докладывайся каждые десять минут, обер-ефрейтор. Я буду на связи. Отбой.

Тут очень кстати доложился и Хань, у него, как я и ожидал, всё было в порядке. За нашими спинами колыхалось, медленно опадая и рассеиваясь, плотное облако «сирени».

– Кряк, повесь винтовку. Шотган не потерял со страху? Джонамани, форму поправь. Сурендра, ты в порядке?.. Идём дальше, ребята. Нам ещё четыре часа тут на своих двоих прохаживаться…

Конечно, я не сомневался, что с рук нам это не сойдёт. Горячие головы так просто не успокоятся. Да и то сказать – слишком уж долго не было на Новом Крыму серьёзных беспорядков. Никогда у армии не было повода по-настоящему вмешиваться для подавления действительно массовых волнений. Так что этого повода создавать нельзя. Даже если кому-то в штабе «Танненберга» или geheimestaatspolizei этого бы очень хотелось.

– Держать строй, – резко сказал я ребятам. – Мы – десант. Дрались с монстрами. Под ядерным взрывом сидели. А тут? Пара десятков каких-то сопляков. А нас пятеро. Пятеро вооружённых до зубов, в броне, которую и пуля-то не вдруг пробьёт. Выше голову! Нам надо думать не о том, что нас убить могут, а о том, чтобы самим никого не убить. Едва ли это особенно понравилось бы господину штабс-вахмистру!

Последний аргумент подействовал особенно хорошо.

А меж тем по всей «Бесильне» расползалась тревога. Я ощущал её физически, всем своим существом и вдруг подумал, что испытывал что-то подобное, когда стоял под дверью командирской каюты на «Мероне» и слушал разговор обер-лейтенанта фон Валленштейна с моим взводным. Сейчас тоже было что-то похожее. Мне казалось, я улавливаю слабые отзвуки гневных голосов, звяканье стальной арматуры, звон бьющегося стекла. Где-то работали ломом. Наверное, разбирали мостовую, собираясь пустить в ход то самое сакраментальное «оружие пролетариата».

Гнусно. Интербригадовцы, похоже, завелись. И если этих идиотов сейчас не остановить…

Тем временем суматоха, поднятая моей гранатой, мало-помалу затихала. «Бесильня» невелика, многие наблюдали за происходящим из окон, многие видели, как по ярко освещённой брусчатке расползалась мохнатая, клубящаяся молочно-белая клякса, словно сливки в кофе. Я благодарил Бога за то, что никто сдуру не кинулся сразу же в драку.

Мы миновали целую вереницу рестораций, кухмистерских, пивных и закусочных. Повсюду – в окнах, возле входных дверей – торчали людские головы. Нас провожали пристальными, ненавидящими взглядами – признаться, я даже не ожидал такой сосредоточенной, концентрированной ненависти. Здесь, оказывается, память держалась крепче, чем я полагал когда-то, призывая на головы своих соплеменников громы и молнии, чтобы только встряхнуть их. Здесь, похоже, не требовалось никаких гроз. Сухой хворост только ждал искры.

…Нас встретили за поворотом. Не меньше трёх десятков решительно настроенных юнцов и примерно дюжина ещё более решительно настроенных девиц. Вооружённых всем, что попалось под руку, от бит для лапты до ломов, кувалд и кусков арматуры. Разумеется, и классических уличных «розочек» хватало, равно как и мотоциклетных цепей, нунчаков, тонф и прочих восточных хитростей. Они успели подготовиться, замотать лица белыми шарфами, платками, всем, что подвернулось. И на нас они бросились тоже сразу, со всех сторон, чтобы не дать проклятым «фрицам» опомниться и схватиться за оружие.

Если бы не моё непреходящее чувство тревоги, мы бы точно пропали. А так я успел скомандовать «Маски!» за пару секунд до того, как мы свернули за угол. И, увидав толпу, я без колебаний привёл в действие вторую газовую гранату. С секундной задержкой бросили источающие сомнительный аромат «сирени» жестянки и Сурендра с Джонамани. Кряк с перепугу выпалил в толпу резиновой болванкой из шотгана, но, конечно же, не попал.

Они не ожидали от нас столь быстрой реакции. Опыта борьбы с полицией и полицейскими газами у них не было никакого, и толпа просто разбежалась, осыпая нас отборными проклятиями.

Впрочем, убежали они недалеко. Со всех сторон в нас посыпались увесистые булыжники. Один едва не впечатался мне прямо в забрало, другой угодил Сурендре в плечо.

– Прекратить! – гаркнул я по-русски во всю мочь своих легких.

Куда там.

– Бей фашистов! – задорно донеслось из кустов пополам с заливистым кашлем – «сирень» делала своё дело.

Я стиснул зубы. Далька, моя бедная глупая честная Далька, прямая, как русский меч, не знающая компромиссов, лежала сейчас где-то там, позади, на траве, сбитая с ног моим собственным кулаком. Внутри у меня всё горело, и немалых трудов стоило оставаться спокойным внешне.

Этим юнцам не хватает октана? Сейчас вам будет октан. Да такой, что не обрадуетесь!

Щелчок – выдвинулся и заработал нашлемник. В оранжевом круге заплясали тени, фигуры размахивали руками, наугад швыряя камни в облако слезоточивого газа. Мы стояли внутри, и сейчас нам ничего не угрожало, однако…

Я быстро поднял шотган. Алая точка, обозначавшая конец линии прицеливания, легла на правое плечо самого ретивого из нападавших, ближе всех оказавшегося к облаку. Я нажал на спуск.

Парня швырнуло назад шагов на пять, он покатился кубарем. К чести его товарищей, они сразу же кинулись к упавшему, подхватили под руки; кто-то истошно завопил: «Убили, убили!», но склонившиеся над упавшим тотчас замахали руками – мол, всё в порядке, он жив.

По моей команде выстрелили и Сурендра с Джонамани. Раздвакряк в панике забыл перезарядить своё оружие.

…Больше до самого конца обхода нас никто не побеспокоил. Заведения «Бесильни» закрывались одно за другим, угрюмый и мрачный молодняк кучками тянулся прочь, в сторону спальных корпусов; а мы знай себе вышагивали вокруг да около, то и дело поглядывая на часы. Кряк со страху чуть не напустил в штаны; бедняга вдруг вообразил, что если б он застрелил кого-то из студентов, то неминуемо угодил бы на каторгу.

Когда мы вернулись в комендатуру, она уже гудела, как тот самый «растревоженный улей». Откуда-то взялось десятка три военных полицейских, не меньше двух дюжин срочно поднятых по тревоге офицеров и так далее. Мне пришлось немало потрудиться, убеждая всех, что ситуация под контролем.

– Обер-ефрейтор! Ты должен будешь вместе с нами свидетельствовать перед городской администрацией, – повернулся ко мне комендант.

Только этого мне и не хватало! Этих-то людей, из управы, я знал почти всех. И они почти все знали меня. Многие не раз бывали в нашем доме, многие – добрые знакомые отца, некоторые так и вовсе друзья семьи…

Тем не менее я щёлкнул каблуками и лихо, по-уставному, отрапортовал, что готов отправиться немедленно.

– Немедленно ты будешь писать рапорт о случившемся, обер-ефрейтор, – остановил меня комендант. – Твой патруль тоже. Мне нужно как можно больше свидетельских показаний, чтобы идти к голове. Ну, теперь-то я его прижучу! С таким-то материалом!.. – Он злорадно потёр руки.

Я стоял, совершенно закаменев. Перед глазами – падающая Далька. Закрытые глаза. Помертвевшее лицо. Оставалось только надеяться, что она на самом деле не успела наглотаться газа.

Продержали нас в комендатуре чуть ли не полночи. Со всех снимали показания. Меня заставили писать подробный рапорт. Составили два акта о списании «четырёх гранат газовых, полицейского образца, модель G-8, заполнение – газ кратковременного раздражающего действия…» и выполняли прочие «следственные действия».

На следующее утро меня вызвал наш ротный. Гауптманн Мёхбау, который, по словам командира «Танненберга», терпеть не мог секуристов. Уж не знаю, так ли он сильно их не любил, но, во всяком случае, мой старый знакомый из нашей сигуранцы там имел место. Вместе с моим лейтенантом Руди. Я ожидал мрачной гримасы на лице последнего – однако тот выглядел, словно ничего не случилось.

Всю ночь, вернее, её остаток я не спал. Имя Дальки гремело в опустошённом мозгу, словно чёрный каучуковый мячик, ударялось о кости черепа, отлетало обратно, и так – без конца. Что я наделал? В кого превратился? Никто не будил во мне зверя – я сделал это сам. По собственному желанию. Никто не мог помешать мне уклониться. Спортивное карате Дальки не шло ни в какое сравнение со свирепой школой десантного рукопашного боя, где смешались все стили и направления, подчинённые одной-единственной цели – убить противника. Любыми средствами и за минимально возможное время.

Тем не менее к командиру роты я явился в надраенных до солнечного блеска ботинках, отутюженной форме и при всех положенных регалиях с аксессуарами.

Мёхбау окинул меня взглядом и явно остался доволен. Я выглядел, как и подобает молодцу-десантнику.

– Садитесь, обер-ефрейтор. Курить не предлагаю, знаю, ты не куришь. Вот, риттмейстер, – кивок в сторону безопасника, – риттмейстер хотел бы с тобой переговорить. Я настоял на своём присутствии, как твой ротный командир. И твой взводный тоже здесь. На тех же основаниях.

– Я готов отвечать на вопросы, господин гауптманн!

– Вопросы буду задавать я, – прошелестел секурист, подаваясь вперёд и глядя на меня плотоядно, аки удав на кролика.

Конечно. Как же они могут обойтись без своей любимой кодовой фразы! «Вопросы здесь задаю я», «если вы ещё на свободе – это свидетельство не вашей невиновности, а нашей недоработки», и так далее и тому подобное.

– Я готов, господин риттмейстер!

– Скажите, обер-ефрейтор… в вашем рапорте в комендатуре, возможно написанном в состоянии сильного душевного волнения, нет чёткого указания причины ссоры с посетителями трактира «Старый маг».

– Господин риттмейстер, эта причина мной указана, как я считал, достаточно чётко. Нас стали называть…

– Не трудись повторять, обер-ефрейтор. Я всё это читал. У меня вопрос – кто конкретно стал называть?

Ага, вот оно. Наверняка наблюдали. Думаю, Далькино лицо они хорошо разглядели. Ну что ж, вот тебе ещё одно доказательство, что в нашем деле нельзя оставаться чистеньким. Белые одежды тут не годятся.

– Господин риттмейстер… это очень личное.

– И всё-таки? – Голос секуриста зазвенел металлом.

– Это была моя девушка. Моя бывшая девушка. С которой мы расстались перед тем, как я ушёл в армию.

Лейтенант с Мёхбау переглянулись, и, я клянусь, на их лицах читалось что-то вроде отвращения. Ну да, конечно. Я раскололся сразу же, даже не попытавшись выгородить дорогого для меня человека. О, эти русские!

– О как! – Кажется, я сумел удивить безопасника. – Значит, ваша бывшая девушка, обер-ефрейтор. Прекрасно. Далия Дзамайте, если не ошибаюсь?..

– Так точно, – проговорил я голосом, каким только и произносить последние слова заупокойной службы. «И больше уже открывать нельзя…»

– Замечательно. Превосходно. Великолепно. И что же произошло потом? Когда она напала на вас вторично?

– Я был вынужден защищаться. Сбил её с ног.

– Ещё лучше. Нападению на военнослужащего Имперских Вооружённых сил дан достойный отпор. Но почему же вы не предприняли никаких мер к её задержанию?

– Господин риттмейстер! Как я уже имел честь докладывать, это было глубоко личное. Хотели ударить меня как Руслана Фатеева, а не как имперского военнослужащего.

– Так-так… – скривился секурист. – А как велит поступать в данном конкретном случае устав сторожевой и караульной службы, обер-ефрейтор?

– Погодите, погодите, – поморщился Мёхбау. – Если обер-ефрейтор утверждает, что это было личное, то…

– Личное? – немедленно вскинулся секурист. – Личное?! Вот, полюбуйтесь, – от потряс внушительной пачкой исписанных листов, – у меня здесь показания остальных патрульных. И все повторяют одно и то же – Дзамайте оскорбляла их как солдат доблестной имперской армии, она…

– И десантник должен обращать внимание на слова каждой взбалмошной девчонки? – не слишком вежливо прервал риттмейстера мой ротный. – Вы хотите устроить нам тут новую партизанскую войну, сударь? Сильному нет нужды отвечать на дешёвые выходки. Он просто посмеётся над ними. Или у вас есть сомнения в том, что мы можем раскатать весь этот город в тонкий блин?..

– С такими обер-ефрейторами, как Фатеев, – вполне возможно, что и не раскатаете, а раскатают вас, – усмехнувшись, ответил контрразведчик.

Я никак не ожидал, что мой лейтенант не выдержит. Однако лицо его сделалось совершенно белым, он резко поднялся, столь же резко одёрнул китель.

– Милостивый государь, оскорбляя моего обер-ефрейтора, вы оскорбляете мой взвод и меня лично. Будучи младше по званию, не вижу иного выхода защитить свою честь, кроме как…

– Рудольф! – громыхнул Мёхбау. – Сядь. Только дуэлей мне тут и не хватало. А вы, господин риттмейстер…

– А я забираю вашего обер-ефрейтора с собой, – ухмыльнулся тот.

Теперь уже побледнел и Мёхбау.

– Ордер на арест, – ледяным голосом потребовал он. – Ордер, подписанный военным прокурором сектора. Вы поняли меня, господин риттмейстер? Ордер, подписанный военным прокурором, а не главой вашей службы. Без этого в моей роте вы ничего не сделаете. Слышите, сударь? Ни-че-го!

Секурист, похоже, здорово растерялся. Формально он не был старше Мёхбау по званию, приказывать ему не имел никакого права – ни один устав Империи не ставил секретные службы над остальными армейскими частями, только в случае чрезвычайных обстоятельств и с предъявлением соответствующим образом подписанных полномочий – причём подписанных, как уже заметил мой ротный, «не главой вашей службы». Контрразведка не могла сама себе присвоить диктаторские возможности. Его Величество кайзер, очевидно, слишком хорошо понимал, что может случиться с его Империей, если тайная полиция – неважно, как она будет называться, – получит всю полноту власти.

Контрразведчик не покраснел, не побелел, не стал сыпать пустыми угрозами (впрочем, в его-то случае они как раз могли оказаться и не пустыми). Некоторое время он пристально смотрел в глаза Мёхбау, потом пожал плечами, словно делая нам большое одолжение.

– Пожалуйста, господин гауптманн, если вы так настаиваете… я принесу вам этот несчастный ордер. Сможете либо повесить его на стенку, либо… употребить по прямому назначению.

Мёхбау шагнул вперёд, сильно прищурившись. Я знал, что он происходит из древнего баронского рода, потомственный военный, известный своей выдержкой, – но в тот миг мне показалось, что он сейчас ударит секуриста.

– Ещё одно слово, сударь, и уже я принуждён буду вызвать вас на дуэль. Считаю, что вам следует немедленно покинуть расположение вверенной мне части. И что вам не следует появляться здесь, пока вы не сможете мне предъявить соответствующим образом оформленный ордер. А о вашем возмутительном поведении будет немедленно доложено по команде. В строгом соответствии с полевым уставом Императорских Вооружённых сил.

– Как вам будет угодно, – равнодушно бросил безопасник, поворачиваясь к нам спиной. Ещё раз пожал плечами и вышел вон, не сказав больше ни слова.

Несколько мгновений все молчали.

– Ну а теперь, обер-ефрейтор, – выразительно покрутив шеей, так, словно ему жал слишком тугой воротничок, проговорил Мёхбау, – я был бы признателен, если бы ты в конце концов рассказал нам толком, что там случилось.

– Слушаюсь, господин гауптманн. Дело обстояло так. Девушка, о которой я сказал… госпожа Дзамайте… она действительно была очень зла на меня.

– Насколько я понимаю, она из интербригады? – хмуро осведомился лейтенант.

– Так точно. Поэтому… она сильно возненавидела меня, когда я поступил на службу…

– Это нам известно, – кивнул Мёхбау.

– И когда мы столкнулись… она выплеснула накопившееся. Это было обращено на меня, и я не мог оставить…

– Это я и хотел услышать. – К моему удивлению, Мёхбау одобрительно усмехнулся. – Ты не мог бросить свою девушку в облаке «сирени», это яснее ясного. Пусть даже девчонка втянула тебя в самую большую неприятность твоей жизни. Уважаю, обер-ефрейтор. Ладно, не бери в голову. Я переговорю с фон Валленштейном. Он тоже не любит, когда контрразведка забирает у него лучших людей, гоняясь за какими-то призраками. Иди служи, обер-ефрейтор. У тебя наверняка полно дел в отделении. Разрешаю приступить к ним немедленно.

* * *

ШИФРОВКА 24

Гладиатор – Баклану.

По поводу запрошенных вами материалов. Отмечаю, что никакой специальной подготовки личного состава батальона «Танненберг» на предмет противостояния биоморфам не ведётся. Наставлений и методичек не разрабатывается. Тактические ротные и взводные учения проводятся по обычным шаблонам. Таким образом, можно сделать вывод, что высшее армейское руководство не рискнуло допустить широкого распространения информации о биоморфах и событиях на Зете-пять даже среди офицерского состава элитных частей рейсхвера.

* * *

Секурист с означенным ордером на арест так и не появился. Зато появился приказ о моём направлении на краткосрочные курсы повышения квалификации младшего начальствующего состава.

О них ничего интересного я рассказать не могу. Обычная армейская рутина. Новые системы целеуказания и управления огнём. Усовершенствованные коммуникаторы, позволяющие командиру управлять своим отделением, как одиночками, так и группами, задавать цели, указывать ориентиры и прочее. Новая система потоковой обработки разведывательных данных о противостоящем противнике, простая для понимания и удобная в работе. На моё забрало могла проецироваться чуть ли не трёхмерная карта местности с указанием вражеских огневых позиций, типа размещённого там вооружения и так далее и тому подобное. Такие системы были известны уже давно, но наконец-то их удалось привести к достаточно простому и надёжному формату. Работа с ними отныне не требовала глубоких познаний в компьютерной технике и степени «мастер программирования».

В остальном база – даже будучи расположена на другой планете – очень сильно напоминала нашу сибирскую. Гравитация тут была чуть выше, процентов на десять, а в остальном… даже девочки-феечки почти те же самые. С теми же ужимками и прихватами. Ничего интересного.

Само собой разумеется, к ним я не ходил.

На курсах я провёл десять недель и обратно вернулся, когда сибирское «лето» было уже на исходе и приближался сентябрь. Я прослужил уже почти год. Уже почти год, а до цели ещё…

И я вновь подумал, как мне нужен бой.

Отделение встретило меня, словно семья давно уехавшего родителя. Я даже поразился. Впрочем, причина выяснилась очень быстро. Несмотря на то что в моё отсутствие командование формально перешло к Ханю, господин Клаус-Мария Пферцегентакль вызвался быть его «куратором» и докураторствовался до того, что всё отделение едва ноги волочило от бесконечных дополнительных ночных тревог и внезапных марш-бросков.

Мы занялись освоением новой техники, рутинным солдатским трудом. Все были уже далеко не новичками. Всё-таки «Танненберг» делал своё дело. Даже Раздвакряк уже не всегда выглядел сбежавшим по нерадивости персонала пациентом психиатрической клиники.

И имперские новости, словно по команде, сделались тихими и мирными. Информационные сети сообщали о больших урожаях, поднимающемся курсе акций, растущем спросе на редкие деликатесы и предметы роскоши. Среди «популярных угощений столицы» фигурировали наши ползуны, икра и осьминоги. Платёжный баланс Нового Крыма свели с большим положительным сальдо, примерный процесс над «злостными налогоуклонистами», как поименовали их в новостях, существенно расширил «открытую налогооблагаемую базу», и так далее и тому подобное.

Всё оставалось спокойным и на злополучной Зете-пять, где нам пришлось хлебнуть лиха. Сорок восьмой корпус в поте лица «осуществлял патрулирование поселений наших колонистов»; лемуры забились в свои недоступные крепи и носа оттуда не высовывали. Прекратилась даже та небольшая меновая торговля, которой они порой занимались с колонистами. Карательных экспедиций у Отто фон Кнобельсдорфа хватило ума не проводить. Громкие слова Валленштейна, произнесённые перед нами, когда мы только летели на Зету, так и остались словами. Все словно дружно решили притвориться, что ничего странного или страшного там не случилось.

Разумеется, о монстрах, с которыми мы столкнулись, нигде не было сказано ни единого слова.

Время от времени я виделся с Гилви. Она усердно трудилась в штабе, не то младшей точильщицей карандашей, не то старшей крутильщицей вентиляторов, как порой называли таких, как она, бывших «подружек» злые языки. Мы всякий раз останавливались поболтать, но дальше болтовни у нас ничего не шло. Ещё несколько раз я видел её с разными офицерами (все в чине не меньше обер-лейтенанта или гауптманна)…

И я ничего, совсем ничего не знал о Дальке. Судя по отсутствию протестов и тому подобного, она жива. Оставалось утешаться только этим.

…Да, и на патрулирование студенческого городка нас тоже больше не посылали. Что лишь укрепило меня в мысли, что это была проверка.

Я как-то попробовал заговорить с ротным о случившемся – но тот лишь нахмурился и оборвал разговор, заявив мне, что, мол, всё устроилось в лучшем виде, никто меня не трогает, а остальное – не моего ума дело. Моя осторожная попытка настаивать нарвалась на ледяное:

– Следует ли мне вспомнить о субординации, обер-ефрейтор?

И всё это время, само собой, никаких писем из дома. Как и с Далькой, я понятия не имел, что там творится. И это оказалось тяжелее всего.

* * *

ШИФРОВКА 36

Салим – Баклану.

Гладиатору переданы наработанные контакты – Ариец и Свирепый. Мною для контактов оставлены Бушмен и Сахара.

ШИФРОВКА 56

Баклан – Салиму, Гладиатору.

В преддверии времени «И» прошу довести до сведения центра состояние и боеспособность наблюдаемой вами части на сегодняшний день.

* * *

…И снова всё начиналось как тогда, перед Зетой. Бьющие по глазам красные отблески «тревожных» ламп. Душераздирающий вой сирен, словно нас атакует целая стая бомбардировщиков. И вновь – сотни раз отрепетированное соскакивание с постелей, одевание даже не за сорок пять секунд, а куда быстрее; и молчаливый, сосредоточенный бег к ожидающим на взлётке транспортам…

Отличие было только в одном – мы перестали быть новичками. Хотя нам предстоял всего лишь второй боевой выброс.

На сей раз даже Клаус-Мария не знал, в чём дело. Единственное, чем он поделился с нами, – мы пойдём целой эскадрой и высаживать нас станут вместе с тяжёлой техникой.

– Опять лемуры, что ли? – предположил Раздвакряк, когда мы оказались уже на «Мероне» и перестала донимать невесомость.

– Что передают, Хань? – вместо ответа повернулся я к своему заместителю. Конечно, шансов очень мало, но какие-то крохи могли просочиться в сети.

– Пусто, командир, – лаконично отозвался китаец, быстро просканировав каналы. – Всё как всегда. Новости, развлекуха, шоу… ничего необычного.

– Дождёмся комбата, – заметил хладнокровный Микки. – Он скажет, как только сможет. В неведении зря держать не станет.

Это была чистая правда, и моё отделение с флегматизмом бывалых солдат ждало, когда командование соизволит объявить, где и во имя чего мы будем погибать; моё отделение, но не я. Едва отошёл первый шок поднятого среди ночи человека, навалилось совершенно мерзкое предчувствие чего-то донельзя отвратительного и грязного. Словно мне предстояло окунуться по уши в нечистоты.

Что такое? Почему? Опять Чужие? Но на Зете большой гарнизон, полностью развёрнутый по штатам военного времени моторизованный корпус, без малого пятьдесят тысяч человек; дивизия «Гроссдойчланд» принадлежала, подобно нам, к элитным частям рейхсвера, да и 3-я с 11-й танковые дивизии тоже не стройбаты. Что, положение смог бы кардинально изменить один-единственный наш батальон, чтобы поднимать его по тревоге, да ещё и ночью, и спешно бросать куда-то в неизвестность?

Вновь вспарывала молчаливый космос «Мерона»; как я говорил, на планеты она не садилась, и на ней наш батальон хранил второй комплект тяжёлого вооружения – чтобы не тратить зря средства, таская его взад-вперёд с поверхности на орбиту и обратно. Мы вооружились до зубов. Шло время, а мостик молчал. Валленштейн безмолвствовал.

Так продолжалось довольно долго, пока даже самые стойкие в отделениях не выдержали. И не принялись строить свои предположения, одно другого цветистее и краше.

Четыре дня мы протомились в полной неизвестности. Связи ни у кого из нас с «землёй» не было и быть не могло, так что при всём желании никакой шпион, окажись он на борту, не смог бы передать своим ничего ценного. Скорее всего, прикидывал я, Валленштейн сам не получил ещё никакой задачи. А такое может произойти, только если имперское командование захвачено совершенно врасплох, попало в цейтнот и, самое главное, не знает, как реагировать на случившееся.

Излишне говорить, что меня терзали самые чёрные подозрения.

На пятый день мы вывалились из подпространства, словно мешки с картошкой. «Мерона» и три грузовика. «Танненберг» прибыл в полном составе, оставив на Новом Крыму крошечную «комендантскую группу».

И только теперь Валленштейн обратился к нам. Когда даже самые стойкие бросили заключать пари на смысл и цель нашего нынешнего задания.

Голос оберст-лейтенанта как никогда наполняли металлические нотки. Казалось, к нам обращается машина, не человек. Фатих даже высказал предположение, что голос командира батальона был смоделирован на компьютере.

– Зольдатен. Нам предстоит тяжёлая работа. На Сильвании… – он сделал паузу и словно с усилием проговорил: – На Сильвании восстание. Часть подданных Империи… обернула оружие против законной власти. Часть… часть войск гарнизона оказалась на стороне мятежников. Им… удалось захватить значительные запасы оружия и боеприпасов. Они… хорошо подготовлены и умеют сражаться. Готовьтесь к серьёзной драке. Но… – Валленштейн не был бы Валленштейном, не попытайся он как-то ободрить нас в конце речи. – Но будем радоваться, что на сей раз нам не придётся столкнуться ни с какими чудовищами!

И всё. Коротко и неясно.

Отделение загудело пчелиным роем.

Сильвания. Ещё один двойник Земли, подобно Новому Крыму. Примерно такое же соотношение суши и моря. Сильвания переживала эру расцвета рептилий, соотносимых с нашими динозаврами. Почти всю территорию покрывали леса, ещё более густые и непроходимые, чем на Зете-пять. Правда, тут не было разумной жизни. Колонию здесь основали довольно давно, больше века назад, но в эндогенный ландшафт старались не врубаться, особо ретиво размахивая топором. Обживали речные долины, высокогорье, холмистые плато, океанское прибрежье. Сильвания славилась своими курортами.

То, что здешние поселенцы восстали, – ещё более удивительно, чем мятеж некогда мирных лемуров на Зете-пять.

…Потом нас, обер-ефрейторов, собрал лейтенант. Выглядел он так, словно не спал всю ночь.

– Короче, дело такое, – без предисловий начал он, высвечивая большую трёхмерную карту. Я увидел морской берег, вплотную подступившие к нему горы и широкую речную долину, голубым и зелёным росчерками пересекающую коричневую полосу приморского хребта. В устье реки стоял город.

– Противник занимает позиции здесь и здесь, – каким-то каркающим, злобным голосом бросал лейтенант. – Как видите, вот тут – мост, без которого нам не обойтись. Он на единственной дороге от космопорта в этой части планеты. Командование не хочет сажать тяжёлые транспорты вне поля. Якобы они наносят слишком большой ущерб экологии. – Лейтенант скривился, давая нам понять, что он думает обо всей экологии вообще и о принимавших это решение в частности. – Поэтому «Танненберг» должен осуществить скрытную выброску и на северном, и на южном берегах реки. Мост сильно укреплён. Поэтому атаковать будем с двух направлений. Весь план операции разработан в соответствии с принципами блицкрига, как никогда потребуются чёткость и слаженность действий. Космопорт, само собой, занят крупными силами противника. Ими займутся другие части нашей дивизии. Наша задача – мост. Как только порт будет открыт, двинутся обычные армейские части. К моменту их подхода мы уже должны овладеть мостом. Авиация перебрасывается также, так что надо надеяться, что поддержка с воздуха у нас будет. По данным космической съёмки, у противника стационарная ПВО, так что… – лейтенант вздохнул. – Так что это будет война по всем правилам, ребята. Теперь смотрите, вот их система…

Эти самые повстанцы даром времени не теряли, подумал я. Мост действительно был всем мостам мост – почти двухкилометровой длины, переброшенный через глубоченное ущелье, не меньше пятисот метров. И по обе стороны моста, возле северной и южной оконечностей – настоящая паутина траншей, окопов, огневых точек… наверняка и мины тоже есть.

– Перед наступлением мы применим системы дистанционного разминирования, – лейтенант словно подслушал мои мысли. – Артиллерийская подготовка – только по переднему краю. Мы не можем рисковать мостом. Он наверняка подготовлен к взрыву, так что… – Лейтенант обвёл нас взглядом. – Так что будет и третья атака. Особая группа высадится прямо на мост с задачей обезвредить заряды. Я хотел бы, чтобы эту честь доверили моему взводу… но увы. Мы в составе нашей роты атакуем с севера. Противник теоретически не должен бы ожидать нашей атаки оттуда, но… вы сами видели его укрепления. Он готов сражаться на два фронта. Атака будет ночью. Вон наш сектор. Каждое отделение отвечает за обезвреживание своих огневых точек. Внимание, обер-ефрейторы, ставлю задачу отделениям…

– Господин лейтенант, позвольте вопрос?

– Давай, Фатеев, что у тебя?

– Известно ли, что за силы обороняют мост? Численность, вооружение, и главное – кто они? Ополченцы, э-э-э… бывшие имперские части или кто-то ещё?

– Тебе бы, Фатеев, в генеральном штабе штаны просиживать, а ты тут в обер-ефрейторах… Численность, думаю, две-три тысячи штыков. Точнее данных пока нет. А вот насчёт того, кто они… это установили точно. У них поднят флаг интербригады, обер-ефрейтор Фатеев.

У меня подкосились ноги и потемнело в глазах.

Лейтенант тяжело взглянул на меня, дёрнул щекой и вновь заговорил о задачах каждого взвода.

* * *

К своим я вернулся с тяжёлым сердцем. Мало того, что нам предстояло штурмовать отлично оборудованные и со знанием дела подготовленные позиции. Их будет защищать интербригада – ещё того хлеще. Я знал многих ребят, ещё когда Далька таскала меня с собой на их мероприятия. Если тут такие же, нам несдобровать. «Танненберг» и трижды, и четырежды умоется кровью.

С ребятами я говорил сугубо о деле. Наш сектор атаки; пулемётные точки тут, тут и тут; этому участку особое внимание, этот холмик – забетонированное укрытие, возможно, даже для безоткатки. Здесь и здесь разведка предполагает наличие огнемётов. Тут – минное поле. Тут и там – вкопанные танки. Разумеется, старая добрая колючая проволока, рвы, «ежи» и прочая прелесть.

И приказ командования взять мост к рассвету. А операция начнётся в два часа ночи…

Нас выбросили в пустынной местности. Травянистая степь полого сбегала к клокотавшей в каменном жёлобе реке. Над руслом поднимался туман – река была порожистой, и водяная пыль от каскада водопадов поднималась чуть ли не до краёв ущелья. Невольно я залюбовался. Тут и там посреди степи торчали широченные зонтики местных деревьев. В отличие от Зеты-пять тут не высаживали земных растений и злаков. Биосфера Сильвании развивалась практически идентично земной. Местные «фрукты», как и наши ползуны, считались одним из изысканных деликатесов. Даже не надо было ни от чего иммунизироваться.

Вместе с нами выбросили пропасть всяческой техники. По ровной, как тарелка, степи ехать было легко и даже приятно, хотя нас, само собой, немилосердно трясло и швыряло в железном чреве БМД. К вечеру мы должны были выйти в район ожидания. К полуночи – приблизиться на расстояние выстрела. И глубокой ночью – атаковать.

Неудачи не должно быть.

Увы, мы не тот десант, что может падать прямо на головы врагов. Нет у нас ни капсул, чтобы сбрасываться прямо из космоса, ни скафандров, чтобы прыгали, как говорится, выше крыш. Мы такие же солдаты, как в двадцатом веке, как в двадцать первом. И сидеть бы нам тихо-мирно на матушке-Земле, приводя в порядок экологию, мало-помалу переводя цивилизацию на биологический путь развития…

Действительно, это было очень интересное время. Запасы нефти и газа иссякали. Леса рубили, но не больше, чем могло вырасти. Амазонию вообще объявили заповедником. Лучше уж ходить пешком или ездить верхом, чем загубить «лёгкие планеты». Ударными темпами выводили метансинтезирующие штаммы бактерий. Известны они были очень давно, просто надо было довести КПД до промышленно-обоснованного уровня. Энергетику переводили на термояд. И всем было понятно, что потребление пора урезать, что на красивую жизнь всем ресурсов планеты просто не хватает, когда…

…Когда было открыто подпространство. Когда мы вырвались из пределов Солнечной системы. И как стремглав, за какие-то двести лет прошли путь от одной-единственной планеты до могущественной звёздной цивилизации.

К сожалению, не республики и даже не конфедерации. Империи. Во главе с Его Императорским Величеством кайзером.

– Фатеев! Спишь?! – прервал мои философические размышления родной глас господина старшего вахмистра.

– Никак нет, господин…

– Отставить! Мы прибываем в район ожидания, твоё отделение я посылаю для рекогносцировки. Господин лейтенант хочет увидеть их передний край собственными глазами.

Ночи на Сильвании глухие и тёмные. У неё есть аж три маленьких луны, но света от них – кот наплакал. Растянувшись в цепь, мы пробирались ползком. Вахмистр запретил пользоваться даже переговорниками, которые, как нас уверяли техники, перехватить и запеленговать вообще невозможно.

Близко лейтенант подбираться не рискнул – наверное, помнил о минах. Мы о них тоже помнили. И, чёрт возьми, это были малоприятные мысли.

Однако, как я уже сказал, лейтенант Рудольф имел голову на плечах. Далеко он не пошёл. До небольшого холма, с которого открывался неплохой вид на «предмостное укрепление» мятежников.

Вообще все наши действия носили отпечаток отчаянной спешки. Так, не было приказа взять «языка» – пришлось бы долго и упорно отыскивать проходы в минных полях. Правда, когда мы приближались к холмику, лейтенант сделал знак, означавший – «возможен противник, брать живым». Устроить на этой высотке ПНП для мятежников было бы очень резонно; однако холм оказался пуст.

Мы лежали, распластавшись, а над нами плыла местная тёплая ночь. Перекликались какие-то твари и тварюшки странными квакающими голосами, чуть веял ароматный ветерок, и я невольно подумал – как хорошо было бы оказаться здесь с Далькой. Она всегда мечтала путешествовать, видеть далёкие миры – наш Новый Крым хорош, спору нет, но уж слишком однообразен – вся планета сплошной океан с россыпью покрытых буйными джунглями тропических островов. Морехозяйства, громадные рыбозаводы, дрейфующие следом за рыбьими косяками; только Сибирь несколько отличалась от прочих, и, собственно говоря, любители экстремального туризма собирались именно там. Интербригады, например, всю Сибирь пропахали чуть ли не на брюхе.

Впереди, километрах в трёх, лежал передний край противника. Противника… Я поймал себя на том, что на самом деле думаю уже как истинный солдат Его Императорского Величества кайзера: повстанцы есть противник, подлежащий эрадикации. Я только и мог что горько усмехнуться: самое трудное в армии на самом деле – это остаться человеком, не зверем, даже если тебя никто не унижает и не оскорбляет.

В приборе ночного видения можно было чётко различить траншеи и окопы, вздутия над вкопанными в землю бетонными колпаками, башни танков, которые мятежники также врыли в землю. Конечно, по правилам, такую оборону надо взламывать основательной артиллерийской подготовкой, атаку поддерживать тяжёлыми танками прорыва, беспрестанно утюжить противника с воздуха, свои идущие в наступление войска прикрывать вертолётами и так далее и тому подобное. Всё согласно правилам военной науки.

У нас была артиллерия – но не так много и не столь «тяжёлая», как мне бы того хотелось. У нас были танки – но не «королевские тигры», способные протаранить любую оборону. У нас было даже несколько вертолётов – но если у защитников моста в достатке ПЗРК,[11] геликоптерам придётся солоно. А ещё солонее придётся их пилотам и стрелкам-наводчикам.

Наш сектор атаки высвечивался на моём внутреннем дисплее тёмно-зелёным. Ярко-алым горели доты, ярко-голубым – врытые танки, оранжевым – пулемётные гнёзда, синими росчерками легли траншеи. Эту систему строили профессионалы. Яснее ясного чувствовался почерк императорского корпуса военных инженеров.

Лейтенант, похоже, думал о том же самом, что и я. Прорывать эту прелесть должен не батальон, пусть даже прозванный «десантно-штурмовым», а по меньшей мере усиленный танковый полк. Идти в лоб на эти укрепления – просто даром положить людей и не выполнить задания.

И вот ведь что погано – мне до чёртиков нужен этот бой. Я должен идти дальше, а не гнить в обер-ефрейторах. Но в то же время – люди, которые защищают этот чёртов мост, могли бы стать моими настоящими друзьями и боевыми товарищами.

Но я не могу ничего сделать. Не могу. Морально, аморально – всё это слова. Если дураки лезут поперёд батьки в пекло, так их и в алтаре бьют.

– Обер-ефрейтор, – шёпотом сказал мне лейтенант. Не через переговорник, просто приблизив лицо. – Я так понимаю, что шанс у нас только один.

– Ночью, но без артподготовки, скрытно приблизиться на расстояние броска – и вперёд, в рукопашную? – предположил я. Ничего более безумного мне не пришло в голову.

– Нет, – усмехнулся лейтенант. – Есть вариант поинтереснее. И ты мне в этом поможешь. Твоему отделению я доверяю больше всех.

– Слушаюсь! – по-уставному, но ничего не понимая, отчеканил я.

Вместе с остальными обер-ефрейторами мы собрались в расположении взвода.

– Ну, какие у кого мысли? – Лейтенант обвёл всех взглядом. – Ротный ждёт наших предложений. В штабе всё спланировать не могут. Это не простая атака. Нужна наша инициатива. Фатеев?

– Если я правильно понял, господин лейтенант, без существенной огневой поддержки нам задачу атакой в лоб не решить. Значит, атаковать надо там, где обороны нет или она слабая. То есть вдоль русла реки. По ущелью. Сплавиться до опор моста, подняться по ним и ударить с тыла. Так, по крайней мере, нам не придётся иметь дело с их тяжёлым вооружением в дотах.

– Вот-вот, – кивнул лейтенант. – Соображаешь. Та же мысль пришла в голову и мне. Я уверен, наш ротный думает так же. Какой смысл биться лбом в эту стену?..

…За час до назначенного времени атаки нам прислали официальный приказ. Умные головы все думали одинаково. В штабе тоже решили, что сил для атаки прекрасных укреплений противника совершенно недостаточно. Лёгкие БМД вместо танков прорыва – послать их в атаку означает просто зря потерять с таким трудом доставленное сюда тяжёлое вооружение. А оно, само собой, нам ещё пригодится. Предстоит не один «правильный» бой.

Всей нашей роте предстояло спуститься вниз, к ревущей и клокочущей воде. Сплавиться до мостовых опор. Подняться наверх. Одновременно спецназ, разведвзвод батальонного подчинения, будет ликвидировать запалы и взрывчатку. Нам же предстояло немедленно продвигаться вперёд, покидая мостовой настил, и навязать противнику бой на третьей линии его обороны. Одновременно должны были ударить другие роты.

Как всегда, на бумаге всё это выглядело очень красиво и убедительно.

…Надев спасательные жилеты, обвязавшись длинными верёвками, мы взвод за взводом спускались к бешено мчащейся реке. Между камнями взбились целые холмы пены. Тут, наверное, было б раздолье «экстремальщикам», а вот каково будет сплавляться самим?..

– Пошли, пошли, пошли! – зашипел лейтенант и, подавая пример, сам первый шагнул в воду. Река подхватила его, закрутила и понесла – течение сбило его с ног, едва он зашёл чуть выше колена.

Мы бросились следом.

Вода была не ледяной, но достаточно бодрящей, если понимать, о чём идёт речь. Нас волокло так, что и маму нельзя было вспомнить. Всё, что мы могли сделать, – это кое-как отпихиваться от громадных валунов. Волны то и дело накрывали нас с головой; хорошо опять-таки, что шлемы у тяжёлой брони сделаны герметичными и вода не может повредить тонкой электронике.

На дисплее стремительно увеличивался, наплывая на нас, компьютерный муляж моста. Схематичный и грубый, он пылал оранжевым на фоне тёмно-серых сходящихся стен ущелья. Опора наплывала, словно огненный столп. А потом был внезапный удар – кому-то из наших повезло, его бросило прямо на контрфорс, и вся наша связка оказалась прижатой к опоре быстрым течением.

Не до переклички. Переговорники отключены. Каждый за себя, один Бог за всех.

На вакуумных присосках, помещённых у меня на коленях и запястьях, я полез вверх. Глянул вправо, влево – моё отделение являлось из кипящей пены, словно стадо морских чертей. Предстояло подниматься – высоко, очень высоко.

Шаг. Шипение присоски, автоматически сбрасывающей вакуум. Шаг. Снова шипение, теперь она его набирает, помогая мне закрепиться выше. Десантника в броне и с вооружением могут удержать две присоски, и потому мы движемся вверх очень медленно. Шаг – остановка. Шаг – остановка. Метр за метром мы поднимаемся ввысь, и кажется, что весь оставшийся нам мир – это серый бетон опоры, а внизу – ревущий водяной ад.

Я не знал, все ли смогли зацепиться и подняться. В грохоте несущейся под нами воды не услышишь ни вскрика, ни всплеска, если кто-то сорвётся вниз.

Выше, выше, выше. Прошла вечность, или мне только кажется? Звёзды должны были отгореть и распасться серым пеплом за это время, пока мы ползём вверх, словно жизнь по древу эволюции.

Глазами я стараюсь пересчитать своих. Вроде бы все тут. Кряка и Ханя не видно, они за ребром опоры. Вроде бы всё в порядке… вроде бы… вроде бы – твержу я себе, словно заклинание.

Но вот наконец над головой – массивные гребни продольных балок. Мы прижимаемся к мосту, словно ласточки или летучие мыши, прячущиеся от грозы. Мы должны подождать отставших. Мы должны атаковать по сигналу.

И мы дожидаемся его – целой грозди осветительных ракет, расцветших в безлунном небе. Пронзительно-яркий мертвенный белый свет мечется по серым стенам ущелья, и мы орём что-то совершенно невразумительное, один за другим выскакивая на настил.

Водонепроницаемые чехлы с «манлихеров» уже предусмотрительно сняты. Как Раздвакряк не помер от ужаса, проделывая это, ведь приходилось держаться только на коленных присосках да рассчитывать на страхующих тебя соседей?..

Так или иначе, мы на мосту. Долой молчание, долой секретность, я ору своему отделению рассыпаться, и мы бросаемся вперёд среди десятков других чёрных, мокрых фигур. Не знаю, минирован мост или нет, не знаю, где спецназ; подхваченные одним порывом, мы бежим вперёд, к берегу.

Господи Боже, защити и оборони!..

Навстречу нам грохочут выстрелы. Мне кажется, что огнями вспыхнул весь берег. Кажется, что в тебя извергает потоки пуль сама земля, что каждый её клочок сам целится в тебя, ловит тебя на мушку, жмёт на курок и злорадно ждёт, когда же тебя согнёт в дугу и швырнёт на асфальт угодившая в живот пуля…

О да, конечно, мы в броне. Мы сами расстреливали наши бронекомбинезоны, мы знаем, что они защитят нас от обычных винтовочных выстрелов. Но уже заговорили пулемёты, огненный росчерк трассеров вспарывает бегущую чуть впереди и правее меня фигуру – десантник падает, я с разгону бросаюсь на настил рядом с ним. Тотчас же «ныряет вниз» всё моё отделение. Мы очень, очень близко к берегу. И пулемёт…

– Гранату, Хань!

Хань спокойно привстаёт, аккуратно целится, на рукояти его «вепря» вспыхивает красный огонёк – цель захвачена, и тут его словно кто-то вздёргивает. Его тело отлетает назад, в воздухе – шлейф красных брызг. Осветительные ракеты по-прежнему горят; Хань лежит лицом вверх, и из раны на плече толчками бьёт кровь.

Сурендра и Джонамани разом совершают какое-то невообразимое движение, что-то вроде прыжка из положения «лёжа», оказываясь возле Ханя. А я подхватываю выпавший гранатомёт – красный светодиод погас, вместо него мигает жёлтый – цель ушла из захвата. Вскидываю оружие, не чувствуя его тяжести. Пищит автомат наводки. Двадцатикратная оптика, повинуясь командам моего микрочипа, послушно сужает поле зрения. Я вижу пулемёт. И не простой – пулемёт-спарку, калибра четырнадцать с половиной. Как Ханю не оторвало напрочь руку?..

Я не вижу людей. Я приказываю себе не видеть их. Я вижу только пулемёт. Он не живой. Его можно взорвать. Это как на маневрах. Я не убиваю. Я взрываю пулемёт.

Полсекунды требуется автоматике, чтобы захватить цель. Вспыхивает красный огонёк. Гудит прямо в ухо зуммер. Цель захвачена. Разрешена стрельба в режиме самонаведения.

Я жму спуск. Без чувств и эмоций, как машина.

Огненный росчерк. Сгоревший твёрдотопливный движок гранаты – и одновременно чьи-то сгоревшие надежды на жизнь.

Взрыв. Спарка исчезает в клубящемся пламенном облаке. Граната имеет БЧ объёмного взрыва. На короткий миг мой ночной прицел слепнет – настолько высока температура в эпицентре. На месте пулемёта остаётся только дымящаяся, раскалённая, светящаяся белым в инфракрасном диапазоне яма.

Я встаю. Почему все лежат? Вперёд, вперёд, нас перестреляют тут всех до последнего. Они оказались хитрее, они подготовились к отражению возможной атаки с тыла…

Вообще-то им пора взрывать мост. Где эти чёртовы командос?..

– Встали! – Кажется, я кричу. Не слышу собственного голоса. Глаза что-то режет и щиплет – не то пот, не то слёзы.

И моё отделение встаёт. За ним – кто-то ещё. И мы бежим, прямо на полыхающую выстрелами тьму. Мы орём что-то невозможное, рёв десятков глоток сливается в переговорнике. Я вскидываю «манлихер», система наведения захватила ещё одну пулемётную точку, и я стреляю, едва услыхав зуммер готовности. Моя граната не самонаводящаяся, это значит – винтовка чуть ли не случайно «нацелена» правильно. Чип рассчитал траекторию гранаты и дал добро на стрельбу…

Взрыв. Топает за мной моё отделение. Никто не остался позади, над Ханем уже склонился кто-то с большим красным крестом на форме. С ним всё будет в порядке, пытаюсь я уверить себя.

Воздух густеет от пуль. Опрокидывается наш новичок, тот самый рекрут, которого прислали на смену Кеосу. Я не успеваю даже заметить, что с ним, вижу только совершенно разбитое забрало шлема и хлещущую кровь.

Холодный груз.

Мои ребята стреляют, темнота огрызается в ответ. Кто-то падает справа и слева, я не вижу. Под ногами кончается асфальт. Полотно моста переходит в покрытие широкого шоссе.

Колючая проволока. И окопы. Траншея. И шевелящиеся фигуры. Даю очередь вдоль. Фигуры падают. Пули отбрасывают их, точь-в-точь как манекены на стрельбище.

Здесь нет людей, барабаном бьётся в моём мозгу. Здесь манекены. Стреляющие роботы. Сделай свою работу, десант!

Чёрный провал блиндажа. Ручную гранату внутрь. Глухой удар, с петель срывает дощатую дверь. Только теперь я замечаю намалёванный на ней красный крест.

Это просто полигон. Это просто манекены. Ничего большего. Вперёд, десант! Gott mit uns! Für Führer und Faterland!

Отделение идёт за мной. Броневой колпак, засыпанный землей. К нам обращён распахнутый рот лаза. Кряк кидает гранату. Из бойницы над нашими головами выплёскивается пламя.

Бой уже идёт по всей глубине. Несколько фигур бросаются на нас – так быстро и проворно, что мы не успеваем открыть огонь. На их винтовках блестят примкнутые штыки. Фигура оказывается около меня, блестящее остриё летит мне в живот – бей, дурак, там у меня броня. Я уворачиваюсь и бью в ответ – прикладом в голову. Фигура падает, и я пинком отшвыриваю её винтовку.

Дальше, дальше, дальше.

Мы подрываем ещё несколько блиндажей и дотов. Противник повсеместно кидается в рукопашную. Мы стреляем. В упор. Очереди «манлихеров» режут серые фигуры пополам, так что летят кровь и внутренности. У наших противников нет брони. Вернее, она есть далеко не у всех.

Бухает артиллерия. Невдалеке, прямо перед нами, земля встаёт дыбом, летят какие-то брёвна, доски… Взрывы гремят снова и снова. Откуда-то из темноты летят огненные стрелы – они рвутся на чистой земле перед позициями, сапёры проделывают таким образом проходы в минных полях… Потом мне кажется, что я различаю басовитый рокот танковых моторов – и верно, в центре, справа от нас, шесть или семь низких, приплюснутых силуэтов с длинными пушками. Они уже ворвались на позиции, давят то, что можно раздавить. Один из них окутывается дымом, ствол пушки дёргается вверх-вниз, словно от сильнейшего удара, и замирает, но остальные продолжают двигаться.

У меня нет времени оглядываться. Отделение идёт кучно, хорошо. Мы старательно чистим наш сектор. У нас много гранат, и мы не экономим. Взрываем любую дыру, любое подозрительное место. У нас нет потерь, хотя и Кряка, и Фатиха, и Назариана уже опрокидывало пулями. Спасла броня. Пока никто, кроме Ханя, серьёзно не пострадал.

Танк, вкопанный в землю. Это серьёзно. Он бьёт из всего, что у него есть, а у него есть даже огнемёт для ближнего боя. Судя по всему, PzKw-V, какая-то экзотическая модификация. Мы с трудом сбиваем пламя со спины Раздвакряка.

Я заряжаю гранатомёт Ханя – как он снова оказался у меня в руках? Кто-то из ребят подобрал?.. – кумулятивной гранатой и аккуратно прошиваю башню высокотемпературной струёй. У этого танка нет ни силовой защиты, ни активной брони. После удара кумулятивным зарядом там скорее всего никого не осталось, но мы на всякий случай доканчиваем его, швырнув внутрь через проплавленную дыру пиропатрон. Едва успеваем отскочить и укрыться, как у танка взрывается боеукладка.

…И как-то сразу после этого бой внезапно стихает. Ещё слышны одиночные выстрелы, но их всё меньше и меньше. Я оглядываюсь – мост стоит. С противоположной стороны бежит кучка людей. Они тащат развевающийся имперский стяг с Орлом-и-Солнцем. Там тоже всё кончено.

Меня начинает трясти. Я вдруг вижу не серые безликие фигуры, а кинувшегося на меня мальчишку лет, наверное, семнадцати. Лоб перевязан красной повязкой интербригады. У него нет бронежилета, грудь вся залита кровью, и кровь застыла лужицами в топорщащихся складках серой куртки.

– Обер-ефрейтор! Фатеев! – оживает мой переговорник. Лейтенант. Как он не понимает, что я сейчас не могу говорить!

– Обер-ефрейтор Фатеев на связи, – машинально откликаюсь я.

– Докладывай.

– Сектор пройден, господин лейтенант.

– Вижу. Молодец. Прошёл, и без помощи. Потери?

– Один убитый. Один тяжело раненный. Трое с лёгкими контузиями и ушибами. Боеспособны.

– Кто ранен?

– Хань.

– Чёрт! Где?

– На мосту. Я видел, с ним был кто-то из санитаров…

– Понял тебя. Ясно. Давай подсчитай, что взято и уничтожено. Благодарю за отличную работу. И… за отличный первый выстрел. Когда ты поднял залёгших…

– Господин лейтенант, наводил не я, наводил автомат…

– А ты стоял и не кланялся пулям, обер-ефрейтор, пока не произошёл надёжный захват. Ладно. Прочистить как следует сектор. Собрать трофеи. Пленных, буде таковые найдутся. Раненым мятежникам приказано оказывать помощь. Всё ясно? Приступай.

Мы приступили.

Ребята мои выглядели неважно. Попятнаны пулями оказались почти все. Хорошо, ни одна не пробила кевларовой брони. Но ушибы от них оставались дай боже.

Развернувшись в цепь, мы прочёсываем наш сектор. Убитых очень много. Почти никого в форме. Почти все в гражданском. У многих лбы повязаны алыми платками. Здесь лежит, наверное, целая интербригада…

Мы стаскиваем в кучу трофеи. Винтовки – те же «манлихеры» и «эрне» старых модификаций. Раненых мятежников тоже очень много. Очень много…

Я чувствую, что мой мозг сейчас взорвётся. Словно кто-то властно сдёргивает с глаз пелену.

Я вижу изуродованное взрывами поле боя. Развороченные ямы блиндажей. Источающие тяжёлый чёрный дым доты, подорванные танки – и повсюду тела. Большинство неподвижны, но некоторые ещё шевелятся…

И всё это сделали мы? Но… я ж не помню… мы только подрывали… Когда это могло случиться? Что, мы убили их всех?..

Слева от меня доносится стон. Из полуобрушенного блиндажа, взрыв разбросал брёвна наката; стон доносится как раз из-под них. Стон жалобный, не похожий на мужской.

– Вытащим? – останавливается Сурендра.

– Пусть подыхает, – злобно скалит зубы Фатих. – Мятежник… поделом им всем. Мы им покажем, как бунтовать!

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не заехать турку между глаз.

– Лейтенант приказал оказывать раненым мятежникам помощь, – холодно говорю я, тем самым пресекая все дальнейшие разговоры. – А ну, взялись! Микки, Глинка! Помогите бревно сдвинуть!..

Не проходит и пяти минут, как мы вытаскиваем на свет божий раненого. Мятежник. Точнее, мятежница. В серой туристской штормовке – похоже, многие тут использовали их как что-то вроде формы.

– Глядите, братва, никак девка! – алчно зашептал Раздвакряк.

– И не раненая, – хладнокровно заметил Джонамани, приподнимая девушку за плечи и осматривая со всех сторон, словно она была связкой бананов. – Просто контужена слегка.

– Жетон есть? – спросил я, вовремя вспомнив порядок.

– Жетона нет, командир. Они все, по-моему, их поснимали.

– Ладно. Давайте осмотрим, может, переломы или ещё что…

Я наклонился над девушкой. Прощупал, не касаясь груди или ещё чего-то интимного. Вроде ничего.

– Кряк, наручники.

– Что, убийца, боишься?.. – вдруг услыхал я. Бледные бескровные губы шевельнулись, большие карие глаза приоткрылись. Они ещё были полны боли, но девушка явно приходила в себя. – Боишься?.. Даже меня, раненой, безоружной?..

Она говорила с характерным для «славянских» планет акцентом.

– Ты не ранена, – мрачно сказал я ей. – С тобой всё будет в порядке.

– И меня расстреляют, а не повесят… – Она постаралась усмехнуться, но это у неё получилось плохо. – Только я всё равно ничего не скажу! Слышите, палачи? Ничего не скажу!.. Даже и не старайтесь!..

– Это не по нашей части, – отрезал я. – Фатих, Назар – поднимите её.

– Командир… – жадно облизнул губы Раздвакряк. – А может, нам её того… пока тёпленькая?

– Тебе что, Селезень, сперма в голову ударила? – гаркнул я. – Хватит болтать. Девушку – к пленным.

– Да погоди, командир! Командир, так-то ведь оно слаще… когда она визжит и вырывается…

– Маньяк, блин, – плюнул я. – Р-разговорчики!

– Командир! Погоди… погоди… ну давай ты первым, а? Мы не гордые, правда, ребята?

Что-то совсем плохое и жалкое было сейчас в нём. Словно гниль, пожравшая середину яблока, вдруг вылезла наружу. Раздвакряк как-то скрючился, угодливо и в то же время с явной угрозой заглядывая мне в глаза.

– Хорош базарить, – сказал я по-русски. Сказал медленно, с расстановкой.

– Что? Командир, так как, привяжем её?..

Раздвакряк никогда не отличался особыми успехами в рукопашном бою. Я ударил его не сильно, не искалечить, а просто оглушить. Проследив при этом, чтобы не задеть алую бляху прицела – эта дрянь стоит чёртовых денег, не хотелось бы впоследствии за неё расплачиваться из собственного кармана. Кряк свалился, как куль с мукой. Глаза мгновенно закатились.

– Всё ясно? – Я обвёл мрачно застывшее отделение выразительным взглядом. – Мы не какие-нибудь там иррегуляры-ополченцы. Мы, блинчатый карась, десант! А этого идиота, – я брезгливо пихнул Кряка носком ботинка, – я от ба-альшой неприятности спас. Так что всё, без разговоров – девчонку к пленным, Селезня привести в чувство.

Отделение молчало. Очень нехорошо молчало. Все, включая даже Мумбу, первым признавшего меня командиром. Джонамани склонился над Раздвакряком, зачем-то прощупал артерию на шее, покачал головой, раскупорил ампулу-самовспрыску, прижал Селезню к щеке.

– Ты его едва не убил, командир, – укоризненно сказал он, не поднимаясь с колен. Как некто вроде отделённого доктора, он позволял себе кое-какие вольности. – Нельзя так. Со своими-то. Ну, трахнул бы он девчонку. Какой в том кому убыток? Ей? Её так и так в расход пустят. Или Чужим продадут, для опытов. Кряк же не садист какой, не извращенец. Как говорится, сунуть, вынуть, убежать.

– Так, – сказал я, закипая. – Кто ещё так думает? Кому ещё честь не дорога?

– Что такое честь, командир? – спокойно спросил меня Сурендра. – Мы не знаем таких слов. Ты учился, говорят, даже в универе, а мы восемь классов едва осилили.

То, как он строил предложения, напрочь опровергало его утверждение о «восьми классах», но я не стал в тот момент заострять на этом внимание.

– Мятеж, ребята? – как можно спокойнее спросил я. – Неподчинение приказам старшего по званию в боевой обстановке. Карается каторжными работами на срок до двадцати лет или смертной казнью.

Девушка всё это время очень старалась держаться гордо и независимо, однако это получалось у неё плохо. Наручники на неё так и не нацепили, однако бежать она не пыталась. Только тяжело дышала да из глаз одна за другой катились слёзы. Она не плакала, нет. Слёзы бежали сами собой. Она скорчилась в яме рядом с размётанными брёвнами блиндажа, поджав ноги в грубых брезентовых штанинах и высоких армейских ботинках с рубчатыми подошвами.

Я понимал, что дело плохо. Что надо было отдать им девчонку. Они считали её своей законной добычей. Никто бы не узнал. А схваченная мятежница на самом деле не прожила бы долго. Если её не прикончат на первом же допросе, то, наверное, на самом деле продадут Чужим – по слухам, так уже поступили с уппсальскими повстанцами.

Так зачем я ударил Кряка? Зачем теперь настраиваю всех парней против себя?.. Но теперь отступать уже нельзя. Господином обер-ефрейтором управлять нельзя.

– Так, – снова сказал я. – Видно, придётся мне вправить вам мозги старым верным методом. Кто считает, что я не прав? Что девчонку надо оттрахать, а потом, скорее всего, просто пристрелить, потому что это милосерднее, чем отдавать её охранке?

– Ты сказал, командир, – ответил за всех Сурендра. – Уж лучше мы её прикончим. Эй, ты! – обратился он к пленнице. – Хочешь умереть быстро и легко? Или предпочтёшь сперва помучиться?..

– Сурендра, – спокойно сказал я. – Даю тебе две секунды. Или ты надеваешь девке наручники, или отправляешься отдыхать к Селезню.

– Вот как? – усмехнулся Сурендра. Он тоже привык считать себя крутым парнем.

Уложить его одним ударом мне не удалось. Пришлось потратить время на второй. Сурендра опрокинулся на спину, словно подрубленное дерево, а на меня со всех сторон кинулись остальные. За исключением Микки, который остался стоять возле пленницы, прижимая её тяжёлой рукою к земле.

В такой драке закон один – бить так бить. Один удар, на второй уже не достанет мгновения. Я встретил Фатиха прикладом, с разворота приложил тем же прикладом по шлему Джонамани. И тут оказалось, что больше бить некого. Глинка, Назариан и Мумба оказались умнее. Они вовремя отскочили. Микки так и не сдвинулся с места.

– Ну что? – Кровь во мне кипела. – Вторая смена?..

– Командир, прости дураков, – вдруг быстро сказал Глинка. – Бес попутал, как говорится. Вы, козлы позорные! Вставайте!..

Потребовалось некоторое время, чтобы привести всех в чувство. Вид у побитых был пристыженный.

Микки, сохраняя своё знаменитое хладнокровие, надел на пленницу наручники.

И тут она закричала. Словно до неё только сейчас дошло, куда ей предстоит отправиться.

– Стойте! Погодите! Не надо!.. Убейте меня, пожалуйста, убейте! Меня будут пытать, я… не могу… не выдержу… убейте! Хотите трахать… давайте, я сама разденусь… только пристрелите, не ведите в гестапо!.. Они потом на самом деле продадут нас Чужим!

– Давай шагай, – подтолкнул я её. – Ничего с тобой не случится. Дашь чистосердечные показания следствию… Молчи, дура, и дотерпи до ночи, так что, может, всё и обойдётся. Нечего бунтовать зазря!..

Кажется, она меня поняла. Успокоилась. Даже смогла не оглянуться, когда я вновь заговорил с ней по-русски.

Мне нужно, чтобы она замолчала. Чтобы перестала кричать. Иначе я получу пулю в спину от своих же. И всё будет списано на «случайное срабатывание оружия»…

Девчонка затыкается. Мгновенно. Едва только разобрав обращённые к ней мои слова, произнесённые по-русски. Я чувствую – меня словно медленно поджаривают в моей броне. Всё ради великой цели, вновь и вновь повторяет знакомый с детства голос в моей памяти. Тебе придётся предавать и быть преданным, тебе придётся сжимать зубы и твердить про себя, что бывают, мол, ситуации, когда цель таки оправдывает средства…

Отделение мало-помалу приходило в себя. Последним на ноги поднялся Раздвакряк. Остальные – Сурендра, Джонамани, даже Фатих – и в самом деле смотрели на меня смущённо и виновато. А вот во взгляде Кряка я прочёл чистую, незамутнённую ненависть.

Я отвернулся. Если всё пройдёт, как я задумал, – плевать мне на всех и всяческих кряков с селезнями.

К месту сбора пленных сгоняли со всех сторон. Они едва шли, многих пришлось тащить – кого под руки, а кого и на носилках. Многие, если не все, носили красные повязки – знак интербригад.

Совсем молодые. Мальчишки и девчонки, лет по семнадцать-восемнадцать. Редко встретишь более взрослые лица. Старше тридцати – совсем никого. Серые, перепачканные глиной, гарью и частенько кровью штормовки. Самодельные петлицы на отворотах. Самодельные петлицы с «кубарями» и «шпалами».

Пленных принимали четверо из Geheime Staatspolizei. В неизменной своей чёрной форме и длинных кожаных пальто, неудобных и непрактичных, но за которые «тайная государственная полиция» держалась крепче, чем шотландская гвардия Её Величества Королевы Соединённого Королевства – за свои юбки-кильты и косые береты.

Я нарочито грубо пихнул пленницу в спину. Сейчас надлежало показывать рвение.

– Обер-ефрейтор?

Я назвал фамилию, взвод и роту. Получил стандартно-общее «молодец», откозырял и уже совсем было начал отваливать, когда…

Когда увидел окровавленную, ободранную Дальку. Со скрученными за спиной руками и свежим кровоподтёком на щеке. Она едва стояла на ногах, но всё-таки стояла. Сама, гордо отпихнув руки тех, кто пытался её поддержать.

Пресвятая Богородица. Царица небесная, утешительница наша во всех печалях…

Я едва заставил себя сдвинуться с места.

Что ж, ничего удивительного. Далька всегда была в этих самых «бригадах», чья-то воля подняла их всех с разных планет, стянула сюда… зачем, для чего, почему?.. И вот теперь Дальку, мою Дальку равнодушно вносят в список. Берут отпечатки пальцев. Сканируют роговицу. Опознавательного жетона на ней, само собой, нет, но гестаповцам он и не нужен. Они спрашивают имена скучными голосами, само собой понимая, что пленные придумают себе что-нибудь. Это сейчас никого не волнует. Главное – принять всех пленных и запротоколировать…

Не помню, как я заставил себя уйти с того места. Наверное, вовремя вспомнил, что мне ещё велено зачистить сектор на предмет трофеев, то есть оружия, которое нельзя оставлять на земле.

Я отправился обратно к отделению. Сейчас мне как никогда хотелось, чтобы Кряк не выдержал. Мне надо было кого-то убить. Ощутить рвущуюся плоть под пальцами. Почувствовать на щеках брызги чужой горячей крови. О последствиях в такие мгновения не думаешь.

Однако Кряку, похоже, всё уже объяснили без меня. Во всяком случае, он встретил меня униженными извинениями. Обещаниями исправиться, ссылками на тех самых «бесов», которые, как обычно, «попутали», и так далее и тому подобное.

Я только рукой махнул. Селезень меня уже не занимал.

Прочистив горло, я велел ребятам как следует взяться за трофеи. Сам же связался с санчастью – что ты за командир, если не выяснишь, что с твоим раненым бойцом.

Хань был жив, но плох. Пуля оказалась разрывной, но притом ещё и какой-то некачественной. Она разорвалась, но не до конца или не с той силой. Ханя должно было просто порвать пополам, а так он отделается только обширной хирургией плечевого сустава, имплантантами и так далее – если, конечно, его военная страховка, исчисляемая из «индекса полезности», позволит оплатить операцию. В противном случае руку просто отнимут и китайца отправят на пенсию. Иногда выгоднее платить скромное пожизненное содержание увечному солдату, чем приводить его в порядок. Империя умеет считать.

Ребята отозвались на весть о судьбе Ханя с достойным истинных наёмников безразличием. Кто-то из них теперь должен получить повышение по службе и прибавку к жалованью, и это единственное, что имело хоть какое-то значение. Сейчас отделение занималось тем, что стаскивало в одну большую груду всё найденное на поле боя оружие. Я отобрал у Микки записи, принялся перепроверять, ругаться на плохую сортировку трофеев и вообще вести себя, как и полагается господину обер-ефрейтору.

Ночь тянулась и тянулась. Никто не думал о сне. Я вообще действовал и двигался словно в тумане. Перед глазами стояло Далькино лицо. Кровоподтёк, наверное, уже начал темнеть. Она сопротивлялась, когда её схватили? Конечно, зная Дальку… она небось дралась вплоть до ногтей и зубов.

Я произносил какие-то слова, распекал Микки за нечитаемый почерк, подгонял отделение, даже принял более персональные извинения от опомнившегося Раздвакряка, но всё это время не видел ничего, кроме бледного, залитого кровью Далькиного лица.

Как бы она меня ни ненавидела… как бы ни хотела унизить, может быть, даже убить…

Когда наконец мы вычистили наш сектор и я, запросив взводного, услыхал долгожданное: «отделению отдых», край неба уже стал зеленоватым. Я махнул рукой ребятам, мол, шабаш. Они повалились почти там же, где стояли.

Не потребовалось много времени, чтобы их всех сморило непробудным сном. Никто даже не вспомнил об ужине. Я знал – этот сон скор и быстро проходит, когда желудок властно напомнит о себе.

У меня очень мало времени.

– Фатеев! Обер-ефрейтор! – раздалось из переговорника.

Кулаки мои невольно сжались. Разумеется. Кому ещё могло так повезти? Только мне. Господин штабс-вахмистр Клаус-Мария Пферцегентакль собственной персоной. Не нашлось ему ни пули, ни мины…

Он вынырнул из предутреннего сумрака, в броне казавшийся вообще квадратным. Мельком взглянул на безмятежно дрыхнущее моё отделение, хмыкнул.

– Сберегать силы своих людей, обер-ефрейтор, дело, конечно, похвальное. Но почему не выставлено охранение? Почему нет чередования смен? Чему я тебя, обер-ефрейтор, только учил?..

– Виноват, – я склонил голову. Возражать сейчас я не имел права. – Вымотались ребята…

– Вымотались… – проворчал вахмистр. – Знаю, обер-ефрейтор. Сам таким был. За самоотверженность хвалю, за неорганизацию правильного отдыха объявляю выговор. Устный, без занесения. Ладно, обер-ефрейтор, твоё счастье. Лейтенант сам расставил посты в нашем секторе и сам их обходит. Так что можешь блаженно дрыхнуть до самого утра. Сегодня не повезло другим. Ваша очередь следующая… – Он внезапно посерьёзнел. – Слушай, Фатеев… я должен тебе кое-что сказать. Не при всех. Не по уставу. По душе.

Господи, он, оказывается, думает, что у него есть душа?..

– Слушаю вас, господин вахмистр…

– Парень, ты действительно хороший солдат. И то, что я скажу тебе… может, тебе знать и не следует. Но правда всегда лучше лжи, я вот лично так думаю. Речь про твою девчонку. Бывшую девчонку, я имею в виду.

– Вы имеете в виду Далию Дзамайте? – как можно более спокойным голосом проговорил я.

– Да. Она назвалась вымышленным именем, сняла жетон, даже отпечатки пальцев изменила. Но, сам понимаешь, с тайной полицией шутки плохи. Они её опознали среди всех остальных. Она в плену, Фатеев. Мужайся, парень. Я знаю, у вас, русских, всё всегда серьёзно. Я знаю, вы поссорились. Потом была эта история с патрулём… Короче, твоя подружка доигралась. Хотелось бы верить, что просто по глупости. Но… короче, я тебе всё сказал, обер-ефрейтор. Надеюсь, что ты не станешь делать глупости. Надеюсь, ты не забудешь присягу и не полезешь её освобождать. Я не хочу терять толкового обер-ефрейтора, правда, забывающего должным образом организовать несение ночного дозора.

Он неожиданно хлопнул меня по плечу и быстро зашагал прочь.

Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся из вида. И тотчас же стал стаскивать с себя броню. Никто из моего отделения не потрудился снять её на ночь – собственно говоря, именно на это она и была рассчитана. Десантнику должно было быть комфортно в броне, как говорится, все двадцать четыре – семь.

Не потребовалось много усилий, чтобы из снятого панциря, шлема и ножных щитков соорудить почти точное подобие спящего обер-ефрейтора Фатеева.

То, что я делал, было больше чем глупостью. Это было преступлением. Но ничего поделать я не мог.

Спасибо тебе, штабс-вахмистр Клаус-Мария Пферцегентакль. Ты научил меня бесшумно красться сквозь ночь. Ты научил меня, как обманывать ИК-детекторы, наверняка понатыканные по периметру загона для пленных. Я скользил над землёй, согнувшись в три погибели, почти нагой, обмазавшись поглощающей тепловое излучение тела мазью. У меня не более пяти секунд, иначе полный провал. Я не думаю, что будет дальше. В сознании раскалённым гвоздём засело только одно – Далька им достаться не должна. Никогда и ни за что. Пусть даже я буду гореть в аду и до Страшного Суда, и после.

Загон для пленных на самом деле был просто загоном, наскоро обтянутым колючей проволокой клочком земли, ярко освещённым прожекторами. Вокруг лениво прохаживалось четверо часовых.

Четверо. Много. И это кадровые, первая рота. Фон-бароны. Стержневая нация. Ловкие, отлично обученные. Сильные. Моё единственное преимущество – моя девушка сидит сейчас в этом скотном дворе, не их.

Я не зря прогнал Микки с учёта трофеев. Шесть штык-ножей, шесть стандартных имперских штыков, каких миллионы. С номерами, но всё равно не проследить, чья рука их держала, потому что я позаботился надеть перчатки.

Часовые ходят парами. Сойдутся, разойдутся, снова сойдутся… ага… следующий проход – они встретятся аккурат у импровизированных ворот в загон. Мой шанс. Которым нельзя не воспользоваться.

Я прыгнул как раз в тот момент, когда обе пары сошлись. Ножи полетели парами, одна за другой, хорошо и вовремя. Есть такое ощущение у стрелка, уже после того, как нажат спусковой крючок, что пуля ляжет как надо. Такое же было сейчас и у меня. Штык-ножи вообще-то не предназначены для метания. На то у десанта есть специальные клинки. Но только и не хватало мне сейчас пользоваться оружием десанта!

Четверо караульных упали почти разом. Глупцы, они даже не опустили забрала. Верно, наслаждались ночной прохладой, когда наконец-то отступила горячка боя, когда уже стало ясно, что ты цел и невредим. Именно на это я и рассчитывал.

Лезвия вошли хорошо и на всю глубину. Солдаты не мучились, они умерли мгновенно. Империя заплатит страховку их родным, буде таковые отыщутся…

Я метнулся к проволоке. Сбившиеся в кучу, освещённые прожекторами пленные являли сейчас жалкое зрелище. Их не оставили без медицинской помощи – Империи не нужны лишние мучения, которые не принесут ей, Империи, никакой пользы. Вот на допросах – другое дело.

Проволока, ясное дело, под током. Соединить два оставшихся штык-ножа наподобие ножниц – резать, резать, резать! Искры, пахнет озоном. Я отдираю две плети проволоки, открывая широкий проход. Взмахиваю рукой.

Нет, всё-таки их не зря учили в этих самых «бригадах». Пленных было десятков пять; и они не бросились всей массой наутёк, чего я боялся. Не подняли крик. Молча и сноровисто, пропуская вперёд девчонок, они стали выбираться наружу. Я дождался, когда сквозь прореху проскользнула Далька, и, не высовываясь, не показываясь им на глаза, бросился обратно. Первая часть плана окончилась успешно. Предстояла вторая. Самая опасная и гадкая.

Бегом – обратно. На бегу сдирая с тела длинные пласты анти-ИК-мази. Нырнуть в своё обмундирование и, теперь уже нарочито медленно подняться, потянуться даже. Теперь пусть меня видят…

…Я не могу спасти их всех. Я могу только дать им шанс. Остальное – в руках всемогущей судьбы.

Я, честный обер-ефрейтор Руслан Фатеев, поднялся, чтобы отлить. И решил чуть пройтись. И увидел пустой загон, увидел мёртвых часовых и убегающих пленных. И я, честный обер-ефрейтор Руслан Фатеев, верный принесённой не столь давно имперской присяге, немедленно начинаю действовать, как мне велит долг перед Его Императорским Величеством кайзером.

Я поднимаю тревогу. Я ору в эфир на всех диапазонах. Я бросаюсь в погоню. Я открываю огонь.

О да, я дал беглецам достаточно времени, чтобы они получили шанс. Но я не могу дать уйти всем. Я беру на себя роль Всевышнего. Я буду судить, кому жить и кому умирать. Потом мне предстоит ответить за это – может, даже и очень скоро.

Я подрезаю очередью одного из бегущих. Он, похоже, ранен. Отстаёт от других. Двое его товарищей подхватывают его под руки, и я подрезаю их тоже.

Простите меня, братья. Если сможете. А если не сможете – что ж, на последнем Суде, когда мы посмотрим с вами друг другу в глаза, я не возражу ни на одно из ваших обвинений. И пусть Всеотец беспристрастно взвесит всю тяжесть моей вины.

Лагерь за моей спиной уже пробудился. Крики, голоса, эфир забит разнообразной руганью, как правило, на немецком. Бегут десантники, кто-то отдаёт команды; а беглецы уже рассеиваются, но они слабы, измучены, а большинство преследователей свежо; и я уже начинаю горько раскаиваться в содеянном, когда внезапно откуда-то из предутренней мглы нас встречает режущая пулемётная очередь.

Пулемёт бьёт с вершины небольшого холма, один из склонов круто обрывается в речное ложе. Что-то сильно, очень сильно ударяет меня в плечо, и мир переворачивается.

Мрак.

Нет даже боли.

* * *

– Он пришёл в себя, господин майор.

– Отлично. Господин военврач, оставьте нас. Господин риттмейстер, ваша…

Я слышу голоса. Веки мои поднимаются с таким трудом, словно каждое из них весом со средневековый подъёмный мост.

Палата. Серое и зелёное. И что-то чёрное в самой середине, уродливая чернильная клякса, пятнающая всю картину.

Ну конечно. Военный госпиталь. Отдельная палата. Но на окнах решётки. То есть это не просто военный, это тюремный госпиталь?..

И господин из Geheime Staatspolizei. Ба. Старый знакомый. Господин риттмейстер. Памятный ещё по Зете-пять. Следил за мной всё это время, что ли?..

Правда, на меня он смотрит безо всякой враждебности. Даже скорее с любопытством и чуть ли не дружелюбно.

– Очнулся, Фатеев? – произносит он. – Очьньюлся, приятьель? – повторяет он по-русски.

– Так точно… господин… риттмейстер… – выдавливаю я. Пробую подвигать руками, ногами – всё вроде бы на месте. Всё действует. Правое плечо, правда, в тугой повязке, но нигде ничего не болит.

– Оставь, давай без чинов, – машет он рукой, вольно разваливаясь на стуле. Блестят начищенные до нестерпимого блеска высокие офицерские сапоги. Такие сейчас действительно остались только в гестапо… – Врачи дали мне пятнадцать минут, так что давай к делу. Я веду следствие по поводу побега заключённых из места временного содержания на… впрочем, позволь мне опустить подробности. Это не допрос, видишь, я не веду протокола, нету понятых, так что говори свободно. Я так понимаю, что именно ты, обер-ефрейтор, поднял тревогу?

– Так… точно… – слова даются с огромным трудом.

– Очень хорошо. Как же это произошло? – задушевным голосом осведомляется риттмейстер.

– Встал… отлить… не хотел… рядом… со своими… прошёл… увидел… как бегут… включил… экстренную передачу… начал… преследование… открыл… огонь… на поражение…

– Спокойнее, спокойнее, Руслан. Всё это я и так знаю. Запись того, что ты произносил тогда, – она у меня имеется. Значит, ты проснулся и пошёл… так?

– Так… точно…

– И где же ты был, когда заметил… э-э-э… факт бегства? Сможешь показать на карте?

Я кое-как черкаю карандашом.

– При… примерно здесь, господин…

– Без чинов, Руслан, я же сказал. Примерно здесь?

– Да… но я не могу быть уверенным…

– Ничего. Обозначил хотя бы примерно, и ладно. Хорошо. То есть ты увидел убегающих, кинулся в погоню…

– Открыл огонь…

– По кому?

– Н-не знаю, господин капитан… просто… по отставшим…

– Почему же ты открыл огонь, Руслан? Почему не попытался взять их живыми?

– Я… стрелял… по конечностям…

– Конечно. Ты стрелял по конечностям. Словно забыв, что пули «манлихера» не защищённому бронёй человеку отрывают эти самые конечности напрочь. Когда мы добежали до них, они уже истекали кровью. Их не удалось спасти.

– Я… виноват, господин… капитан. Готов… нести…

– Наказание? Не сомневаюсь, Фатеев, не сомневаюсь. Ведь вот какое получилось странное совпадение – среди пленных была твоя бывшая девушка. Дзамайте.

– Я… знаю, господин капитан.

Кажется, мне удалось удивить гестаповца.

– Вот как? Откуда же? – Его удивление явно наигранно. Эх, плохо вас учат там, в охранке…

– Господин штабс-вахмистр…

– А! – Секурист удивлён. – Да. Действительно. Штабс-вахмистр на самом деле показал, что сообщил тебе о факте пленения мятежницы Дзамайте. И что же случилось дальше?

– Не… могу… знать. Лёг… спать…

– Лёг спать… – задумчиво тянет секурист. – Не правда ли, странное совпадение, Фатеев. Тебе сообщают, что твоя девушка задержана, и немного времени спустя – нате вам, пожалуйста! Четверо часовых убито, пленные мятежники разбегаются!.. Причём, что интересно, Фатеев, убиты они – знаешь как?

– Не могу знать… – уклоняюсь я от ловушки. – Я бросился сразу в погоню…

– Гм. Не знаешь. Ну так я тебе скажу – они убиты брошенными с малой дистанции стандартными имперскими штык-ножами. То есть кем-то, подобравшимся вплотную. Не подскажешь, как это могло случиться?

Он уже торжествует. Неужто на самом деле так глуп? В таком случае бедная Империя…

– Господин капитан… лагерь наш едва охранялся… все вымотались, резервов не было… один хорошо подготовленный боевик мог просочиться… Тем более… что пленные побежали туда, где их ждали сообщники… туда, откуда пулемёт…

– Ага. – Кажется, он удовлетворён моим ответом. – Один хорошо подготовленный боевик… Что ж, возможно, возможно. Маловероятно, но – согласен, возможно. То есть это всё, что ты можешь сообщить по существу дела?

Я молча киваю. Секурист встаёт. Он совершенно не выглядит разочарованным.

– Благодарю, обер-ефрейтор Фатеев, – говорит он уже официальным тоном. – Ваши разъяснения меня полностью удовлетворили. Думаю, как только разрешат врачи, мы, разумеется, лишь в порядке рутинной формальности, подвергнем вас тестированию на полиграфе. Полагаю, тогда расследование будет окончательно закрыто. Желаю скорейшего выздоровления, обер-ефрейтор. – Он коротко кивает мне и встаёт.

Я откидываюсь на подушку. По спине стекает холодный пот. Плохо. Плохо. Очень плохо. Полиграф. В народе именуемый «детектором лжи». Усовершенствованный, доведённый почти до абсолюта. Фиксирующий добрую сотню параметров, включая и потоотделение, и движения глазной мышцы, и дрожание век. Кроме, разумеется, всяких там тривиальных пульса, давления и прочего.

Конечно, смешно было бы надеяться, что меня не вычислят. Прикрытие у меня… и кровь на руках. Получается, что тех бедняг я убил напрасно. И теперь воистину мне нечем будет оправдаться, когда они положат свои горькие и правдивые слова к Его престолу в день последнего Суда.

Я медленно закрыл глаза. Не уронил бессильно веки, именно медленно их опустил. Настало время вспомнить всё, чему учили.

Полиграф. Детектор лжи. Его мощь основана была на слепой вере в науку, в то, что эта мешанина проводов и несложных электрических схем на самом деле способна отличить правду от лжи.

…Я старался дышать глубоко и ровно. Это всего лишь машинка. Глупая машина. Не обладающая никаким интеллектом. Можно до бесконечности увеличивать вычислительные мощности прикрученного к полиграфу компьютера, основа всё та же.

Следовательно…

* * *

Я поправлялся быстро. Рана оказалась неглубокой. Броня таки выручила, смягчив удар. Где я и что со мной, выяснилось очень быстро. Изолятор временного содержания нашей родной Gehaime Staatspolizei. Формальное обвинение – измена.

Однако не всё оказалось так просто. Во всяком случае, меня не допрашивали. Дали залечить плечо. Всё это время я провёл или в одиночной палате госпиталя, или в одиночной же камере. На прогулки не выводили, сношений с внешним миром не допускали. Камера была крошечной – три на полтора метра, но это лучше, чем шесть квадратных футов, положенных пушечному мясу на кладбище.

Я не давал себе застояться. Отжимался от пола на одной руке, пока не начинало темнеть в глазах. Приседал, устанавливая собственные рекорды.

А потом за мной пришли.

* * *

– Итак, – сказал секурист, проводя меня в комнату, – здесь, как мы видим, имеет место быть наш полиграф. Или, выражаясь по-научному, психофизиологический детектор неправдивого поведения. Согласно принятому имперским сенатом закону я обязан ознакомить вас, обер-ефрейтор, с принципами работы данного устройства. Детектор не может установить, виновны вы или нет. Это дело суда. Мы лишь говорим, ответили ли вы правдиво на те или иные вопросы. Волноваться перед этим тестом – совершенно естественно и нормально, – он дружелюбно улыбнулся. – Я сам всегда волнуюсь; как вы знаете, обер-ефрейтор, для нас, сотрудников правоохранительных органов, процедура тестирования на полиграфе сугубо обязательна. Собственно говоря, этот аппарат будет записывать изменения, имеющие место в вашем теле, когда вам задаются те или иные вопросы. Обратите внимание на две эти прорезиненные трубки. Одна будет помещена вам на грудь, другая – на эпигастриальную область. Они используются для записи вашего дыхания. Две вон те металлические пластины мы закрепим у вас на ладонях, для замера потоотделения. Этот, бесспорно, знакомый вам датчик – для измерения вашего давления. Кроме того, мы регистрируем также движения век и глазных мышц. Движения пальцев ног также фиксируются. – Он снова улыбнулся, мягко, добродушно, располагающе. – Вы, конечно, слышали сказки о том, что полиграф можно сбить с толку, напрягая и расслабляя пальцы ног? Когда-то давно, на первых несовершенных аппаратах, это действительно срабатывало. Но с тех пор прошло очень много времени. Мы научились справляться с этими уловками… Впрочем, прошу прощения, я отвлёкся. Продолжим наш обязательный экскурс, за него вам потом придётся расписаться… Итак, все перечисленные изменения, которые будут записаны, – это автоматический и неконтролируемый ответ вашего тела. Вы, конечно, можете думать, что способны контролировать свой страх, свою панику, свою растерянность. Само собой разумеется, вы же солдат. Ваш долг – сражаться. Вы бывали в экстремальных ситуациях. Судя по вашему Железному кресту – вы сражались с успехом. Но это не имеет ничего общего с детектором лжи. Вы способны контролировать свой страх, но не отключить его полностью. Ваше тело всё равно покроется потом, дыхание участится, а сердце станет биться быстрее. Всё это будет беспристрастно зафиксировано аппаратом в том случае, если вы станете намеренно лгать. Когда вы росли, обер-ефрейтор, вам, конечно же, говорили, что лгать нехорошо. Врать, списывать, жульничать, подсматривать и так далее. Вспомните о тех случаях, когда вы попадались на вранье, будучи ребёнком. Вспомните, что вы чувствовали тогда. Ладони мокры, щёки горят, вы тяжело дышите. Сердце колотится так, что вот-вот выскочит из груди. Тело приспосабливается к ситуации, оно отвечает на стресс. Это естественная и неизбежная реакция…

…Я уже сидел на жёстком и неудобном стуле, а секурист ходил кругами и говорил, говорил, говорил… Комната была почти пуста: тёмный стол, вращающийся стул на колёсиках, второй стул, намертво привинченный к полу (на нём сейчас сидел я), высокое кресло на манер зубоврачебного и перемигивающийся огоньками полиграф, подсоединённый к компьютеру. Всё. А, да, на стене ещё красовалось здоровенное зеркало, словно в артистической гримёрке.

– Так вот, обер-ефрейтор, что я ещё бы хотел довести до вашего сведения, прежде чем мы начнём. Мы все знаем, люди не всегда стопроцентно честны и откровенны. Порой куда лучше и социально выгоднее допустить небольшую ложь: ну, к примеру, лучше соврать знакомой, что она выглядит потрясающе в своём новом платье, чем сказать правду – что наряд сидит на ней чудовищно и вообще ей не мешало бы сбросить килограмм десять весу, – безопасник усмехнулся. – Но тем не менее вы должны понимать, что, хотя есть ситуации, когда небольшая ложь допускается обществом, ваше тело всё равно реагирует на высказанную вами неправду. Вы знаете, что солгали. Знает ваше подсознание. И оно отдаёт команду. Подсознание вам не подчиняется. Мы тут, к сожалению, тоже не можем читать мысли. Всё, что мы можем, – записывать физиологические реакции вашего тела. Машина не знает, в чём именно вы лжёте и с какой целью. Она просто отличит правду от лжи, и всё. Поэтому вы должны понять, почему вы просто обязаны быть сегодня предельно откровенны. Вы понимаете меня, обер-ефрейтор?

– Так точно, господин гауптманн, – отчеканил я.

– Очень хорошо, обер-ефрейтор. В таком случае продолжим. Распишитесь вот здесь… что вы ознакомлены с принципами теста…

Я поставил росчерк. Это уже ничего не решало.

Секурист пристально глядел на меня.

– Я должен буду задать вам множество вопросов. Независимо от их природы, вы обязаны отвечать. «Да» или «нет», больше ничего. Вы знакомы с тем, в чём вас обвиняют?

– Да, господин гауптманн, я знаком с обвинительным заключением.

– Отлично. Вы ничего не хотите сказать, прежде чем мы приступим к тесту? Я вижу, вас что-то гнетёт. Не желаете, так сказать, облегчить свою совесть? Я уполномочен принимать то, что принято классифицировать как «чистосердечное признание и раскаяние».

– Господин гауптманн, я ни в чём не виноват. Мне не в чем признаваться. Конечно, если бы ко мне… применили форсированные методы, я, наверное, признался бы во всём, что угодно. Оговорил бы тьму-тьмущую честных людей. Но ведь правоохранительные органы потому и называются правоохранительными, что стоят на страже закона, верно? Мне нечего бояться. Я говорю правду, только правду и ничего, кроме правды.

– Вот как? – хмыкнул секурист. – Ну что ж, обер-ефрейтор, я не судья и не следователь. Я всего лишь оператор полиграфа. Но не сомневайтесь, сегодня мы выясним истину. Раздевайтесь до пояса. Ботинки тоже снимите. Садитесь в кресло. Сперва нам надо будет откалибровать машину. Заодно я вам покажу, насколько она эффективна. Любая ложь, даже самая мелкая и незначительная, будет зафиксирована. И я продемонстрирую вам это. Так… устраивайтесь, устраивайтесь. Пневмографы… кардиоваскулярные датчики… электродермальные пластины… камеры слежения за глазами… всё готово. Расслабьтесь, обер-ефрейтор. Честному человеку нечего опасаться полиграфа. Если вы не виновны, мы, без сомнения, подтвердим это.

Щелчки тумблеров. Что происходит на экране, я, само собой, не видел.

– Сперва, как я сказал, небольшая калибровка. Задумайте число. Запишите его на бумажку. Рядом с правым подлокотником. Задумали? Записали? Отлично. Теперь давайте сюда. Ага, «восемь». Я дописываю цифры от одного до семи слева и «девять» – справа. Теперь я буду задавать вам вопросы «вы задумали такую-то цифру?», и вы на все дадите один и тот же ответ «нет». Понятно?

– Никак нет! Господин гауптманн, но когда вы назовёте ту цифру, которую я на самом деле задумал и записал?

– Вы тоже ответите «нет». Это будет ложь. Необходимая мне, чтобы откалибровать аппарат. Всё ясно, обер-ефрейтор?

– Так точно.

– В таком случае приступим.

Он называл цифры, громко, одну за другой, но с большими интервалами, думаю, секунд по двадцать. Когда он дошёл до цифры «восемь», я слегка напрягся. Задержал дыхание. Самую малость. Чуть напружинил сфинктерные мышцы. Эти новые модели наверняка фиксируют контракции, к примеру, мышц ягодичных; подобных маневров следовало избегать.

Произнеся «девять!», секурист долго переключал что-то на своём пульте, бормотал «превосходно!», «восхительно!» как бы себе под нос, но на самом деле так, чтобы я слышал.

– Ну что ж, обер-ефрейтор, – вышел он ко мне из-за монитора. – Поздравляю. У вас отличные реакции правдивого человека. Вы написали «восемь», мы это знаем. Когда я назвал эту цифру, вы солгали, как я вам и велел, но при этом ваше тело прямо-таки завопило «Я вру!». Смотрите, – он показал мне большую красивую распечатку. Алые, синие, зелёные пики подпрыгивали, чуть ли не зашкаливая, против набранной серым полупрозрачным шрифтом восьмёрки.

– Видите? А теперь давайте проведём ещё одну демонстрацию. Она стара как мир, но тем не менее очень убедительна. – Он достал из стола нераспечатанную колоду карт. – Вскройте, перемешайте как следует. Посмотрите, не все ли одинаковы – так в былые времена порой обманывали испытуемых. Позорная страница в истории полиграфологии, что и говорить…

Я раскрыл колоду. Она на самом деле оказалась самой обычной. Пятьдесят две карты, два джокера и две «пустышки». Я неспешно перетасовал её.

– Теперь вытяните карту. Только не показывайте мне её. И вытяните её так, чтобы вы были уверены – никакие скрытые зеркала не позволят мне подсмотреть её.

Я так и сделал. Выпала семёрка пик.

– Прекрасно. Теперь я постараюсь угадать, какую же карту вы вытянули. На все мои вопросы вы должны отвечать «нет». Итак, эта карта – с картинкой?

– Нет.

– С цифрой?

– Нет (мышцы напряжены, дыхание задержано…).

– Джокер?

– Нет.

– Туз?

– Нет.

Минутное молчание.

– Никакого сомнения, вы вытянули «цифру». Не короля, не даму, не валета. Не туза и не джокера. Так… пойдём дальше. Вы вытянули двойку?

– Нет.

– Тройку?

– Нет.

…Покончив на десятке, секурист вновь молчал какое-то время, прячась от меня за здоровенным монитором.

– Вы вытянули семёрку, – произнёс он наконец торжествующим голосом. – Теперь осталось только угадать масть… Итак, это – трефы?

– Нет.

…Конечно, он всё определил правильно.

– Семёрка пик! – провозгласил он. – Ну что, я прав, обер-ефрейтор?

– Так точно, господин гауптманн! Я ни минуты не сомневался! Я слышал, что эти новые модели полиграфов очень точны.

– Совершенно правильно слышали, обер-ефрейтор, совершенно правильно слышали! Ну, теперь вы убедились, что мы в состоянии зафиксировать даже самую малую и невинную ложь? Ложь, которую вы произнесли по моему прямому приказу? Ложь, не представляющую для вас никакой опасности? Аппарат определил всё безошибочно. Понимаете теперь, что будет, если вы солжёте в ответе на действительно важный вопрос?

– Конечно, господин гауптманн!

– То есть вы готовы отвечать правдиво, отвечать правду, только правду, ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог?

– Конечно, господин гауптманн!..

– Хорошо. Мы проведём три серии. Вас зовут Руслан Фатеев?

– Да.

– Вы родом с Сильвании?

– Нет.

– Вы один ребёнок в семье?

– Нет.

– Вы лишены наследства?

– Да.

…Дышим ровно и спокойно. Это разминка, вопросы, соврать в ответах на которые я не могу. Мышцы расслаблены, челюсти разведены, язык свободен.

– Вы когда-нибудь нарушали правила дорожного движения?

– Да, – и добавим дыхания.

– Вы когда-нибудь лгали в своей жизни?

– Да.

– Вас можно назвать честным человеком?

– Да.

– Несмотря на то, что вы лгали?

– Да.

– Вы когда-либо брали чужое?

– Нет, – напряжение! Резкое и сильное! Прикусить язык, так, чтобы чувствовать боль!

– Вы убивали людей, не находясь на военной службе?

– Нет, – расслабление.

– Вы когда-нибудь лгали своему любимому человеку?

– Нет, – и опять сжатие мышц, задержка дыхания, секунд пять, больше этим современным системам не надо, и медленное, медленное расслабление с неполным выдохом, когда в лёгких остаётся ещё добрая половина воздуха.

– Вы когда-либо пользовались нелицензионным программным продуктом? – Ещё бы не пользовался! Им пользуются все. Но, само собой, признаваться в этом нельзя. Контрольный вопрос, рассчитанный на «обязательную ложь». И я лгу, изо всех сил прикусывая язык сразу перед ответом – боль помогает подать на датчики именно тот сигнал, который они ждут:

– Нет.

– Это вы отпустили пленных?

– Нет, – самый важный вопрос. Расслабление…

– Вы можете поднять руку на младшего по званию?

Ещё один «должен врать» вопрос. Рукоприкладство строжайше запрещено всеми уставами, и тем не менее каждый в армии знает, что без этого самого «рукоприкладства» порой не обойтись. Само собой, ожидается, что я солгу. И я лгу.

– Нет.

– Вы когда-либо били солдат своего отделения?

– Нет.

– Это вы убили часовых, охранявших пленных мятежников?

– Нет, – мускулы расслаблены. Дыхание ровное. Глаза смотрят прямо перед собой. Я даже мигаю с той же частотой, как и всегда.

– Вы убили нескольких беглецов?

– Да.

– Вы могли взять их живыми?

Мог, само собой. Но от меня ожидается «ложь», и я лгу.

– Нет.

…Так продолжается долго. Вопросы чередуются, несколько раз повторяются одни и те же, чуть перефразированные, с изменённым порядком слов. Настоящие, контрольные, несущественные. Контрольные, несущественные, настоящие – все три категории вопросов при испытании на «детекторе лжи». Каждый раз я использую одни и те же «контрмеры». Бурно реагирую на контрольные вопросы и расслабляюсь на вопросах «истинных», вроде «знаете ли вы, кто убил часовых?», «подозреваете ли вы кого-нибудь в том, что он отпустил пленных?» и так далее.

Дважды дознаватель прерывает сеанс, выключает аппарат (или, во всяком случае, делает вид, что выключает) и куда-то уходит, якобы «посмотреть уже готовые расшифровки». Я прекрасно знаю, что он ничего не выключает и что моё состояние продолжает «писаться».

На третий раз секурист вдруг решительно встаёт, хватает свой стул, толкает к моему креслу, усаживается, небрежно щёлкнув каким-то тумблером, и, глядя мне прямо в глаза, произносит:

– Я знаю, что ты виновен, обер-ефрейтор. Я вижу, что ты специально готовился, чтобы обмануть мой прибор. Ну, скажи, я же прав? Ты видишь, я выключил запись…

– Никак нет, господин гауптманн, не знаю, о чём вы говорите. Я отвечаю правду.

…Секурист подступает так ко мне несколько раз. Наконец, когда, по моим подсчётам, проходит самое меньшее три часа, он встаёт.

– Гм, – говорит он, с делано-задумчивым видом глядя на выползшую из принтера распечатку. – Мне платят моё жалованье не для того, чтобы игнорировать мои изыскания и доклады. Тест подтверждает, что вы были не до конца откровенны, обер-ефрейтор.

Я молчу. Не двигаюсь с места и поедаю глазами начальство. Самый верный и безотказный способ обороны.

– Молчите, Фатеев?

– Не могу знать, что отвечать, господин гауптманн. Я был правдив. Больше мне добавить нечего.

Он подступал ещё несколько раз. Мои ответы не менялись.

И наконец он махнул рукой.

Охрана увела меня обратно в камеру.

* * *

После этого в одиночке я провёл ещё два дня. На третий сумрачные громилы из тюремной охраны выволокли меня в коридор. Я легко мог положить их обоих; здоровенные, на голову выше меня, они не привыкли сталкиваться ни с каким сопротивлением. В застенке люди, как правило, очень быстро становились овцами. Иначе не выстояла бы никакая Империя.

На сей раз меня притащили в обычную допросную. Где уже меня дожидался – ну конечно же, тот самый памятный риттмейстер.

Охрана осталась за дверью.

– Садись, обер-ефрейтор, – он даже улыбался. Так, наверное, мог бы улыбаться крокодил.

Я послушно сел.

– Могу тебя поздравить, Фатеев, – он толкнул ко мне через стол несколько голубых листов, украшенных витиеватыми печатями. – Трибунал тебя оправдал. Ты блестяще прошёл тест на детекторе лжи. Наш самый опытный сотрудник показал, что ты не использовал никаких контрмер, не пытался обмануть прибор. Твои показания подтверждены свидетелями. Несколько повторно схваченных мятежников независимо друг от друга показали, что их пытались спасти их же товарищи. Так что иди служи, обер-ефрейтор. Рука твоя в порядке. Отделение тебя заждалось. Да и приказ об очередном повышении ждать не заставит.

– Благодарю вас, господин риттмейстер!

– Не благодари. Мы всего лишь служим Империи, устанавливая истину. Держи. Приказ на твоё освобождение, командировочное предписание, продаттестат… Охрана тебя проводит.

Я молча отдал честь, до сих пор с трудом веря своим ушам. Слишком уж легко выпускала меня из своих когтей охранка. Легко и чуть ли не с удовольствием. А ведь им надо найти виновных в побеге. Обязательно надо. Надо отчитаться о «принятых мерах». Я – идеальный кандидат. Слабых мест в моей истории хватает. В конце концов, ко мне на самом деле не применили ни одного форсированного метода.

Стой, сказал я себе, пока молчаливые охранники вели меня в тюремную канцелярию, где мне предстояло получить обратно какие-то вещи, наградные знаки, удостоверения и прочее. А что, если охранка решила сыграть тонко? Что, если они полагают – под пытками этот Фатеев ничего не выдаст, скорее просто умрёт? И что, быть может, лучше будет его просто отпустить, для того чтобы он сам привёл нас к «заговорщикам», если он на самом деле агент неведомого центра сопротивления?.. В конце концов, схватить Фатеева и казнить за убийство четверых десантников мы всегда успеем – если его следует казнить только за это. Пусть Фатеев думает, что он в безопасности. Пусть думает, что обманул полиграф. Пусть расслабится – и тогда он выведет нас на центр, штаб, «головку».

А что? Очень разумное рассуждение. Что теряет охранка? Да ровным счётом ничего. А что, если они впихнули мне под кожу какой-нибудь микрожучок? Или радиобакен, чтобы постоянно знать, где я нахожусь, с кем говорю и что делаю?

Проверим, проверим. Кто предупреждён, тот вооружён.

…Короче говоря, меня выпустили. Словоохотливый водитель, что вёз кучку таких же, как и я, – только вышедших не из тюряги, а с гауптвахты, – успел рассказать, что мятеж подавлен, подошли армейские части, Сильвания «пасифицирована». Взято много пленных, их теперь будут судить. Но кое-кому, по слухам, удалось ускользнуть. Блокада Сильвании не была стопроцентной, а у мятежников нашлись даже свои корабли. Которые, оказывается, ждали на высоких орбитах, а потом подобрали взлетевшие с планеты челноки. Большие шишки в штабе флота, продолжал болтать шофёр, очень этим озабочены. Все тыловые базы только об этом и говорят.

Воистину, болтун – находка для шпиона. Откуда у мятежников корабли? Свой флот? Построили сами? Где? На тех немногих «независимых» планетах, которые дрожат и заискивают перед Империей? Не у Чужих же они его взяли, в конце-то концов?!

Так или иначе, нас всех забросили на войсковой транспорт. Он шёл не на Новый Крым, куда уже успел вернуться «Танненберг», а на Иволгу – как мы называли крупную и богатую планету, служившую чем-то вроде транспортного узла в нашем секторе. Там мне предстояло ожидать попутки на Новый Крым…

Очень странно себя чувствуешь, вдруг оказавшись вне войны, казармы и своего отделения. Почти свободный человек. На Иволге меня раз двадцать, правда, проверили патрули, но и командировочное предписание, и форма одежды, и всё прочее у меня было строго по уставу, так что даже въедливый майор-тыловик не нашёл к чему придраться.

Лайнера до Нового Крыма предстояло ожидать целых три дня. Зарегистрировавшись, как положено, в комендатуре и швырнув свой тощий «сидор» в крошечный номер припортовой гостиницы, я отправился блуждать по улицам.

Иволга была, как я уже сказал, большой и благоустроенной планетой. Не столь тёплой и приветливой, как мой родной Новый Крым, шесть месяцев в году здесь стояла суровая зима, зато недра были богаты всеми мыслимыми ископаемыми, поля хорошо родили, здесь очень быстро отказались от всяких там хлорелл и прочих прелестей микробиологического синтеза. Иволга стала первой по-настоящему самодостаточной планетой сектора. Она первая добровольно вошла в состав Империи. Немалый процент населения принадлежал к «стержневой нации», и потому в глазах рябило от всяких «баварских пивных», «гамбургских котлетных» и «рейнских кухмистерских». На Иволге сила тяжести чуть повыше, чем на Новом Крыму, но терпимо. Особо долго, впрочем, не погуляешь. Так и тянет если не прилечь (что предпочтительнее), то хотя бы присесть.

Иволга мне понравилась, хотя в воздухе совершенно ощутимо чувствовался смог, по окраинам города дымили многочисленные трубы – словно они тут ничего и не слышали об энвиронменталистике. Многовато – на мой взгляд – тяжеловооружённых патрулей, не с формальными штык-ножами, а в полном боевом, да ещё и в броне. Что-то у них тут творится, чего я не знаю?.. И народ какой-то подавленный. На лицах официанток и барменш – дежурные улыбки, а глаза – свинцовые. Но мне-то что, мне с ними детей не крестить…

Через три дня я на самом деле улетел на Новый Крым.

* * *

В «Танненберге» меня встретили как родного. Улыбались. Хлопали по плечу. Ротный остановил, поздравил с выздоровлением и повышением. Оказалось, моя история уже у всех на слуху. Орлы наши, Государственная Тайная Полиция, оказывается, сделала из меня чуть ли не героя. Все обвинения сняты. Наоборот, благодаря мне, оказывается, удалось задержать нескольких беглецов и тем самым помочь «Танненбергу» спасти лицо. Оказалось также, что на меня лежит подписанное Валленштейном представление к медали «За отвагу». Как говорится, дивись, карась, дивись, пока щука не приплыла.

Я заработал, оказывается, чин штабс-ефрейтора. На рукав добавилась четырёхугольная «звезда» между расходящихся буквой V лучей нашивки.

Ребята встретили меня как ни в чём не бывало. Никто вроде бы не держал зла, никто ни о чём не напоминал. Хань всё ещё валялся в госпитале, смены пока не прислали. Взводный нацепил на грудь ещё одну колодочку…

…Мятеж на Сильвании, как потом сказал мне лейтенант, был на самом деле прекрасно подготовлен. Никто не удивился, что повстанцы попытались выручить своих. Оказывается, у них было заготовлено немало «челноков», взлетавших из самых неожиданных мест планеты. И были подобравшие челноки крейсеры, вынырнувшие внезапно и словно бы ниоткуда.

– Я тебе так скажу, Фатеев. – Лейтенант зло выплюнул травинку, которую остервенело жевал до этого. – Нас, похоже, просто проверили. Дали бой. И ушли. Пожертвовали пешками. Но и мы потеряли немало.

– Мы, господин лейтенант?

– Нет, не «Танненберг». Мы сработали чисто, ну, или почти что чисто. А вот в других частях… – Он покрутил головой. – Пока развернули авиацию, пока то, пока сё… а был приказ давить быстро, пока не запылала вся планета. Вот и давили. Мы – отдельный батальон, как бы сами по себе, а в Пятом панцергренадёрском полку, ну, те самые, «Тьюле», им вот плохо пришлось. Штурмовали город с космопортом, думали, там вся техника мятежников. Пошли чуть ли не в лоб. Там каждый камень стрелял. Большие потери… Ладно, Фатеев, давай собирай своих. Подтяни. Скоро замену пришлют, вместо твоих двух выбывших. – Он хлопнул меня по плечу, словно равного, и ушёл.

* * *

ШИФРОВКА 60

Салим – Баклану.

Докладываю о состоянии батальона «Танненберг» по возвращении с операции «Ночное небо». 17.08 батальоном осуществлён захват стратегически важного моста на трассе Давенпорт – Иблис, 21.08 – штурмом взят укреплённый пункт Шмоэл. Потери составили: 17.08: убитыми – 7 человек, ранеными 38. 21.08: убитыми 12, ранеными 43. Батальоном в общей сложности уничтожено 454 сосчитанных бойцов противника, 187 взяты в плен (считая вместе с ранеными). Захвачены трофеи: винтовок штурмовых 1187, пулемётов калибра 7,92 мм – 18, пулемётов калибра 14,5 мм – 6, миномётов калибра 82 мм – 10, миномётов калибра 120 мм – 1. Согласно оценке штаба дивизии, действия батальона классифицированы как «отличные». (Высший возможный балл – «достойные всяческого подражания».)

Морально-психологическое состояние личного состава высокое. Командованию удаётся поддерживать «кодекс чести десантника», воспитывать солдат в имперском духе. Попытки пропагандистской работы, считаю, должны вестись с крайней осторожностью без привлечения глубоко внедрившейся агентуры. Предлагаю задействовать план «Венера»…

ШИФРОВКА 61

Гладиатор – Баклану.

Ариец сообщил, что на подавление второй фазы сильванского мятежа срочно перебрасываются части Двадцатого армейского корпуса в составе четырёх дивизий, включая одну танковую. Свирепый передал, что 192-я и 193-я охранные дивизии вместе с 63-й легкотанковой бригадой и управлением Пятьдесят девятого армейского корпуса получили приказ к немедленной передислокации на Сильванию. Таким образом, условно-южная оконечность сектора оголяется. Несмотря ни на что, Второй десантный корпус, принявший основное участие в подавлении первой фазы сильванских выступлений, никаких приказов о выступлении или хотя бы повышенной боеготовности не получал. Командование, по всей вероятности, стремится создать впечатление, что справиться с выступлениями антиправительственных элементов на Сильвании способны регулярные армейские и полицейские части.

ШИФРОВКА 62

Баклан – Салиму.

Ваш доклад о послебоевом состоянии вверенной вашему наблюдению части принят. Благодарю за исчерпывающий характер сведений. В связи с переходом ко второй части плана «Биоморф» приказываю на время свернуть агентурную работу. Доклады пересылать только в случае внезапного вовлечения части в боевые действия…

ШИФРОВКА 63

Баклан – Гладиатору.

Всеми силами поддерживайте контакты с Арийцем и Свирепым. Связь будет прервана до наступления второй фазы плана.

* * *

Вернувшись в батальон, я очень скоро вновь увидел Гилви. Она усердно трудилась в штабе, на какой-то незначительной должности, но уже менее незначительной, чем та, с которой она начинала. Надо признать, форма ей очень шла. Куда девалась готовая к услугам «подружка»! Сейчас Гилви мало чем отличалась от госпожи обер-лейтенанта, с которой я встретился на вербовочном пункте.

– Рус! – Она бросилась мне на шею. Прямо посреди двора, перед нашей казармой. – Цел, здоров! Слава богу!.. вернулся!..

– Гилви, – оторопел я. – Ты чего? Конечно, цел… раз по земле хожу.

– Да ты что! Разве я про то? – Она как закинула руки мне на шею, так и не думала их убирать. Невольно я тоже положил ладони ей на талию. Губы Гилви оказались вдруг возле самого моего уха.

– Что от охранки вырвался, вот я про что. Тут многие говорили… мол, схватили тебя, замели ни за что…

– Точно, – стараясь не терять головы, ответил я. – Задержали, было такое дело. Но ты ведь знаешь, у нас органы невинных не карают. Ошибка вышла. Разобрались. Отправили, само собой, сюда, службу дальше нести…

Она странно смотрела на меня, теперь уже чуть отстранившись.

– Ну в гости-то зайдёшь? По старой памяти?

– Отчего ж не зайти? Варенье у тебя ещё осталось, надеюсь?

– Новая посылка пришла! От бабушки! Я-то сама ленилась варить…

– Ну раз от бабушки, тогда точно приду. Даже и не сомневайся, – заверил я её. Само собой, никуда идти я не собирался. Что-то изменилось в Гилви, что-то утекло без следа, что-то очень важное, без чего даже и варенье её словно потеряло всякий вкус. Не хотел я к ней идти и не собирался. Словно ревновал к тому офицерику, с которым заметил как-то ещё до всех случившихся событий.

И вновь начались рутинные тренировки. Правда, мы с удивлением узнали из официальных сводок, что подавление мятежа на Сильвании, оказывается, «вступило во вторую стадию», «характеризующуюся широкими поисково-разведывательными мероприятиями, выявлением скрытой инфраструктуры инсургентов и её нейтрализацией».

Нас словно берегли, не бросали в затяжные бои с мелкими рассеявшимися по Сильвании группками повстанцев. Хотя солдаты «Танненберга» были, напомню, специалистами именно по контрпартизанской борьбе. Очевидно, не все мятежники покинули планету. Часть затаилась, и, когда началась смена элиты рейхсвера на охранные части, пламя восстания вспыхнуло вновь. Не столь впечатляюще, как в первый раз, но тем не менее.

Мятежники с упорством истинных фанатиков пытались зачем-то приковать имперские силы к Сильвании. Я не мог понять – планета особого стратегического значения не имела, в конце концов, это не Иволга, где, как говорилось, сходились коридоры глубокого космоса, во всяком случае, кораблям к Иволге от Внутренних Планет пробиваться было легче и проще. Конечно, Сильвания была богатой и равновесной планетой, но, с другой стороны, слишком уж далеко от остальных независимых планет. Загадочный флот исчез. Так зачем и для чего им это потребовалось? Явно ведь кто-то скоординировал выступление на Сильвании, вот только с какой целью?

* * *

ШИФРОВКА БЕЗ НОМЕРА

ВОЗДУХ!

Баклан – всем.

Время звенеть бокалами.

* * *

– Слушай, штабс-ефрейтор, а ты никогда не задумывался о чём-то большем, кроме как место командира отделения?

– Так точно, господин гауптманн, задумывался.

– И что же? – Командир моей роты гауптманн Мёхбау откинулся в кресле.

– Думаю подать рапорт о включении меня в число кандидатов для держания экзамена на первый офицерский чин.

– Самое время, герр штабс-ефрейтор, самое время. Твой взводный идёт на повышение. Становится обер-лейтенантом. Десант расширяется, мы формируем шестую роту. По слухам, – Мёхбау усмехнулся, – скоро мы станем полком.

– Господин гауптманн… но ведь эти сведения, наверное, строго секретны?

– Эти? О нет. Напротив, командование рекомендовало нам ознакомить с ними личный состав. Это ведь признание наших заслуг. Свидетельство высокого доверия. Так что давай сюда свой рапорт. Давай, давай, бери бумагу, пиши прямо сейчас, при мне. Ты не оканчивал военного училища, но у тебя высшее университетское образование, ты прекрасно показал себя в бою…

– Благодарю вас, господин гауптманн!

– Давай без чинов, Фатеев. Мы откомандируем тебя в штаб дивизии, на Иволгу. Держать экзамен будешь там. Смотри, обратно ты должен вернуться уже юнкером. Ты не создан для вахмистерской работы. Дам тебе взвод. Посмотрим, как справишься. Я считаю, ты должен. Я уже заготовил тебе рекомендацию. Твой старший мастер-наставник, штабс-вахмистр Пферцегентакль тоже. Чего улыбаешься?

– Виноват, представил себе господина штабс-вахмистра, которому придётся отдавать мне честь, если я выдержу экзамен!

– Не волнуйся. Пусть это будет твоей последней заботой. Отделение сдашь своему заместителю – и давай. Четыре недели на подготовку. Отправка одиннадцатого числа.

И я засел за уставы, учебники и наставления.

Цель казалась близкой, как никогда.

Но до Иволги мне добраться, само собой, так и не удалось.

* * *

ШИФРОВКА 66

Баклан – всем.

В связи с плановым развитием второй фазы операции «Биоморф» и выявившимися при этом непредвиденными отрицательными моментами принять все меры к сохранению личной безопасности.

* * *

На сей раз не выли сирены, не надрывались громкоговорители и не жгли глаза слепящие лучи прожекторов. Батальон «Танненберг» получил рутинный приказ к переброске. Не медля, но и без излишней спешки мы грузились в транспорты. В отличие от прошлых разов никто ничего не знал. Всё происходило в глубокой тайне. Мы заранее подготовились к передислокации, это была не срочная, спешная, в духе «хватай мешки – вокзал отходит» выброска в неизвестность. Офицеры и штаб стали как-то непроницаемо-серьёзны. В имперских сводках основной упор делался на выявленных в сильванских лесах «бандитских схронах», «лагерях» и тому подобном. На подавление были брошены значительные силы, если судить по обычному стилю информационных сообщений:

«Наша разведка установила, что в одном лесу бандиты устроили хорошо оборудованное логово… к месту нахождения лагеря немедленно выступили панцергренадёры под командованием господина фон Вартенбурга, танкисты под командованием господина Присса и егеря под командованием господина Шиловски. С воздуха наши доблестные войска прикрывали истребители-бомбардировщики под командованием господина фон Рундштета.

Бандиты оказали отчаянное сопротивление. Благодаря поддержке, оказываемой инсургентам так называемыми «независимыми планетами», мятежники обладают современными образцами вооружения, включая мобильные зенитные комплексы и ракетно-кассетные противотанковые боеприпасы.

Пилотам господина фон Рундштета первым предстояло встретить врага. Стремительно вели они грозные машины на предельно низких высотах, сокращая риск быть обнаруженными. Но враг хитёр и коварен, он выслал вперёд операторов-смертников, и те открыли огонь, едва наши славные соколы появились в их прицелах. Умелыми маневрами лётчики уводят истребители от преследующих ракет. Обнаружив противника, спешат войти в огневой контакт с ним танкисты господина Присса, прикрыть панцергренадёров, которым, как всегда, предстоит вынести на себе главную тяжесть боя здесь, в труднодоступной пересечённо-лесистой местности. Умело действуют и сами панцергренадёры, занимают позиции, пока танковые орудия не дают противнику поднять голову. И вот наконец последний стремительный бросок. Враг окружён, его сопротивление сломлено. Вот панцергренадёры проводят пленных. Их немного. Остальные погибли. Лишь немногим удалось проскользнуть сквозь кольцо. Но мы уверены – на свободе им гулять недолго. С такими командирами, как господа фон Рундштет, Присс, фон Вартбург, мы можем не сомневаться, что вскоре на многострадальной земле Сильвании будут в полном объёме восстановлены законы и порядок нашей славной Империи…»

Но нас направляли не на Сильванию. Кстати, я до сих пор так и не знал, что стало с Далькой. Запретил себе об этом думать. Может, до сих пор скрывается на Сильвании, может, сумела улететь на тех загадочных кораблях. Так или иначе, дороги домой ей нет. Она опознана государственной тайной полицией. Её задержат на первом же контроле. Её счета заблокированы, её никто не возьмёт на работу… Хотя – если те, кто устроил мятеж на Сильвании, оказались способны невесть откуда выставить целый флот, подобравший взлетевшие с планеты челноки, – может, они и новые жетоны наклепать могут? Сделать операцию, сменить отпечатки пальцев нетрудно. Такие операции запрещены, но, само собой, у мятежников такое должно иметься. Сложнее изменить рисунок на роговице, но и это возможно. А вот генетический индекс не изменишь, как ни старайся. Конечно, «джинскрин» в полевых условиях не сделаешь, это надо отправлять на экспертизу, но тем не менее…

Батальон грузился. Неспешно, без суеты, но и без промедления. Место назначения не раскрывалось. Однако я заметил – склады и арсеналы выметались подчистую, в том числе и НЗ. Вывезено было всё тяжёлое вооружение – в дополнение к тому, что болталось на орбите. И вновь – планета оставалась практически без гарнизона. Батальон снимался весь, с первого до последнего человека.

…Мы столкнулись с Гилви опять-таки случайно, и она торопливо, на бегу, рассказала, что свёртываются все отделы штаба, даже те, что всегда, при любых обстоятельствах, оставались на Новом Крыму. «Подружки» и семьи офицеров переводились на казарменное положение. То есть перебирались в наши укреплённые казармы, за несколько рядов колючей проволоки, дотов, дзотов, минных полей, противотанковых рвов и прочей прелести.

– Ты, Рус, береги себя, – и Гилви убежала, по-сестрински чмокнув в щёку. – Смотри, как бы в тебе дырок мятежники не наделали…

– Не наделают, – машинально откликнулся я. – Отделение! Где вы там, тюлени беременные? Шире шаг! К погрузке опоздаем!..

Отделение моё заматерело. Не один я получал нашивки и повышения. Из «стариков» в рядовых остался только Кряк. Остальные – как минимум обер-десантники, а Микки дотянул даже до ефрейтора.

Был взлёт, и болтанка, и плоские шуточки Раздвакряка, пытавшегося таким образом уверить всех, что он ничуточки не боится летать. Был полураскрытый рот Гюнтера, первого рекрута «стержневой нации», недавно принявшего присягу и переброшенного к нам из другой роты. Были искажённые глаза Микки. Хань к нам так и не вернулся, до сих пор валялся, судя по письмам, где-то по госпиталям.

Потянулось ожидание на борту «Мероны». Несколько раз мелькнул на горизонте знакомый секурист, тот самый приснопамятный риттмейстер. Он многое мне обещал, да только вот что-то не спешил с выполнением своих обещаний, опровергая тем самым всем известный девиз его организации, что она, мол, слов на ветер не бросает. Что-то в этом было не так. Что-то сидело, свербило, кололо на самом дне моего сознания. И чудесное снятие всех обвинений после случая с пленными. И оставшиеся невыполненными угрозы того же секуриста во время разговора с командиром «Танненберга»… слишком много накапливалось такого, за что другого уже давно бы сгноили на Сваарге, самое меньшее. Или же просто бы расстреляли без долгого дознания по приговору военного суда. А меня повышают, собираются отправить держать офицерский экзамен… Неспроста. Ой неспроста… И не у кого спросить совета. Даже у книг нельзя. Не говоря уж о живом человеке…

На сей раз «Танненберг» не дождался даже всегдашнего обращения оберст-лейтенанта, нашего командира фон Валленштейна. Клиппер мчался куда-то сквозь тьму, и на «окна» не транслировалась уже имитация полёта «из пункта А в пункт Б». Экраны держались погашенными. Люки в межотсечных переборках – наглухо задраенными. Мы словно оказались в громадной тюрьме. В полной неизвестности. Офицеры казались мрачными и подавленными. Это совершенно не походило на «Боевой Устав Десантных Войск», предписывавший командирам, начиная с отделений и выше, «во время движения к театру военных действий проводить как можно больше времени с личным составом», как говорится, «есть и пить из солдатского котелка».

Где-то там, в штабных отсеках, была и Гилви. И оперативный отдел, и тыловики, и оружейники, и разведка – всё, всё двинулось в этот поход, который привычка к литературным красивостям так и тянула назвать «последним».

День. Другой. Третий. Настроение у всех падало. Конечно, «Танненберг» состоял не из нервных институток, однако неизвестность выматывала. Я полагал, что единственным объяснением здесь может служить только одно – ни Валленштейн, ни штаб, ни тем более командиры рот и взводов сами не знают ни места назначения, ни поставленной перед нами задачи. Такое могло означать, к примеру, что нас ставят в первый эшелон готовящегося наступления, скажем, с приказом осуществить выброску в глубокий тыл врага и овладеть стратегическим плацдармом – что примерно и имело место на той же Сильвании. Вопрос только в том, против кого нас бросали сейчас? Против каких-нибудь интербригад?.. Или против кого иного, на манер тех милых тварей Зеты-пять, так некстати и так настойчиво лезущих мне в голову?

Я старался делать всё, что в моих силах. На корабле поддерживалась нормальная тяжесть, и я гонял ребят до седьмого пота, не давая пощады ни им, ни себе, стараясь перевыполнить и без того задранные до самых небес знаменитые «нормативы десанта». Ребята ругались, но беззлобно. Даже Фатих и любитель бить баклуши Раздвакряк. Наверное, все инстинктивно понимали, что ничегонеделание сейчас, в такой ситуации, поистине смерти подобно. Легче лёгкого сойти с ума от пытки ожиданием.

На пятый день динамики внутренней связи внезапно ожили. К нам обращался фон Валленштейн, однако голос его едва можно было узнать. Я рискнул бы предположить, что за всё время пути командир «Танненберга» не позволил себе вздремнуть ни на миг.

– Зольдатен… доблестные солдаты Империи. Мои боевые друзья… – чувствовалось, что он пытается изо всех сил найти что-то неизбитое, какое-то по-настоящему душевное обращение. И он наконец нашёл. – Братья и сёстры по оружию. Пришёл наш час. Фатерлянд ждёт от нас невозможного. Пока это ещё не попало в общеимперские сводки, но… все данные говорят о том, что мы в состоянии войны. Войны с неведомым. Можно сказать – с Чужими, но у нас совершенно нет никаких данных. Наш враг не принадлежит к числу известных нам Чужих рас. Мы обратились… к тем, чей статус можно с натяжкой описать как «союзный». Они не предоставили никакой информации. Заявили, что знают об этих существах даже меньше нашего, и попросили делиться достоверными известиями. Сейчас беда нависла над самой южной из планет нашего сектора, Омегой-восемь. То, что творится там, не поддаётся никакому описанию. Мы должны… снабдить командование этим описанием. Можно назвать это разведкой боем. Не буду говорить, насколько важно и ответственно это задание. Вы мои солдаты, вы всё понимаете не хуже меня. Мы не должны, как на Зете-пять, обеспечивать безопасность местного населения. Только по возможности. Наша задача – добыть информацию. С Омегой-восемь уже третьи сутки нет связи. Спасательные группы, отправленные немедленно с началом… событий, не вернулись и не доложили. Есть высокая вероятность… что на планете не осталось ни гражданского населения, ни Вооружённых сил Империи. Именно поэтому мы не торопились. Смысл спешки утрачен. Нам надо готовиться к жестокому бою… возможно, самому жестокому в нашей славной истории. Я долго откладывал это обращение. Я сам не имел никакой информации. Но мы уже вышли на орбиту Омеги. Планета не отвечает на запросы. Молчат даже автоматические маяки и радиобакены. Спутники связи исчезли бесследно. На ночной половине планеты не видно ни одного огня. Мы будем садиться на главный космодром возле административного центра Омеги-восемь, Нойе-Бисмарка. Приготовьтесь, друзья мои. Выброска через час. У меня всё, и да поможет нам Бог!

Ничего не скажешь, ободряющая речь. Даже более чем. У меня мерзко засосало под ложечкой. Раздвакряк имел донельзя бледный вид, остальные выглядели не лучше.

Высадка в неизвестность, и враг, в лучших традициях десанта, неведом.

…Это была выброска по всем правилам военного искусства. Мы садились под прикрытием пушечных башен наших челноков. Падали гофрированные двери, и орущая (для собственной поддержки) волна десантников выплёскивалась из недр транспорта, бросаясь вперёд так, словно задавшись целью в считаные секунды преодолеть простреливаемое из пулемётов пространство.

На пути сюда мы до посинения зазубривали схемы портовых зданий и сооружений. «Чистая» зона, «грязная» зона, хранилища ядерного топлива, тут же – временные могильники отработанных элементов. Наш взвод должен был немедля, ни на что не отвлекаясь, продвинуться к зданию, по старинке именуемому «аэровокзалом». «Космотерминал» и прочие словесные уроды-новоязы так и не прижились.

Вместе с нами выбрасывали на сей раз и технику. Никто не знал, что может ожидать нас внизу. Спутниковые снимки не показывали ничего необычного. Кроме разве что того, что город Нойе-Бисмарк был совершенно, абсолютно, полностью пуст. Брошенные машины на улицах, безлюдные дворы; Омега-восемь отличалась засушливостью, почти всю территорию планеты, за исключением приполярных областей, занимали лесостепи и степи. Человечество ещё не успело открыть тут дорогу пустыням; на экваторе же насыщенные влагой океанские ветры давали жизнь настоящим джунглям, лёгким этого мира.

Никто не оказал никакого сопротивления. Ни к чему оказалась вся наша чёткость, никто не пытался взять нас «на посадке», не говоря уж о том, чтобы сбить транспорты ещё в атмосфере. Наши ботинки прогрохотали по пустым холлам аэровокзала, по битому стеклу и пластику, остались позади изломанные стойки контроля и таможни, перевёрнутая мебель; кое-где на кофейного цвета стенах чернели уродливые пятна подпалин – тут кто-то стрелял из огнемёта. В паре мест нашлись следы пуль, но не более. Здесь не было серьёзного боя. И совершенно непонятно было, кто с кем сражался. Не похоже, что порт атаковали внезапно, когда он забит пассажирами. Тревогу, наверно, объявили заранее – этим объяснялось полное отсутствие брошенных вещей. Когда началась стрельба, в аэропорту оставалась только охрана. Наспех вооружённая тем, что попалось под руку, в том числе старыми ранцевыми огнемётами. Огромные окна не заложены мешками с песком, никто не позаботился оборудовать пулемётные гнёзда, возвести нормальные заграждения, в конце концов, завезти достаточно боеприпасов! Раздвакряку с ребятами пришлось пропахать на пузе весь второй этаж, прежде чем они набрали две дюжины стреляных гильз.

Перестрелка здесь кончилась, не успев начаться.

Огромная привокзальная площадь была пуста. Ветер гоняет успевший скопиться мусор. Ни одной машины. Виднеется невдалеке конечная станция монорельса, весёлой раскраски жёлто-синие вагончики застыли в ожидании пассажиров, которые так и не появились.

Наши шаги отгрохотали и затихли. Подразделения десанта без единого выстрела взяли космопорт. Переговорник ожил и вновь замолчал: первая фаза операции выполнена. Теперь ждём всей техники, и вперёд…

Конечно, весь десант Империи не смог бы оккупировать целую планету. Только Внутренние Планеты могли похвастаться миллиардным населением, на большинстве Внешних Колоний не насчитывалось и десяти миллионов человек. А уж у нас, в Дальних Секторах, и сто тысяч было редкостью. Новый Крым с его рассеянным по островам и архипелагам миллионом был исключением – благодаря райскому климату. Наша задача – ударить по узлу сопротивления. Навязать противнику бой. Найти его и уничтожить. По планете можно кружить вечно…

Мы ждали. Ребята совсем успокоились, даже Кряк. Гюнтер травил анекдоты, бородатые и, на мой вкус, совершенно дурацкие, но напряжение как-то отступало. До самого вечера мы пролежали на брюхах, до одури вглядываясь в серый асфальтопластик площади, – ничего. Командование не рисковало. Никто не собирался бросать части в неизвестность. Десант неторопливо, в противоречии со всеми своими уставами, выгружал тяжёлое оружие. Сапёры торопливо рыли траншеи и котлованы, лился бетон, по периметру космодрома возводилась оборонительная полоса. В небе становилось тесно беспилотным разведчикам. А мы валялись на расстеленных спальных мешках и в свободное время резались в «ножички» на деньги. Начальство старательно нас загружало, но даже оно понимало, что в боевой обстановке заставлять солдата вручную копать противотанковые рвы всё время не слишком разумно.

Три дня мы провели в томительном безделье. Как говорится, размахнулись, а бить некого. Теперь-то я понимал, что наша первая волна фактически вызывала удар на себя, мы были очень уязвимы – словно приглашение врагу атаковать. Однако он оказался то ли слишком глуп, то ли очень умён и нападать не стал. Ни в первые минуты после нашей высадки, ни в первые часы, ни даже в первые дни.

За первой волной начала прибывать вторая. Главные силы. Нас подпирали армейскими частями, сразу двумя полнокровными армейскими корпусами. Космопорт не затихал ни на мгновение, транспорты прибывали один за другим, и тягачи едва успевали оттягивать ещё не остывшие махины прочь с посадочных площадок.

Выгрузилась техника 3-го танкового корпуса, 6-я, 7-я и 19-я танковые дивизии, 168-я пехотная. Промаршировали мимо нас части 42-го армейского корпуса, 39-я, 161-я и 282-я дивизии. А мы всё сидели, охраняя взлётное поле, словно для десанта не нашлось бы более важных дел!

Корпуса прошли и развернулись. Приготовились к бою, а его всё не было. Можно только догадываться, как рвали на себе волосы интенданты и финансисты, прикидывая переброску на край света группировки почти в сто десять тысяч человек, тысячу танков, две сотни самолётов и геликоптеров и прочее, прочее, прочее…

Вся эта армада медленно растекалась окрест. Смысла я не видел. На Омеге, похоже, не осталось никакого населения. Что с ним случилось, куда они пропали – бог весть.

Прошла целая неделя. Мы отшлифовали, по моему мнению, до немыслимого блеска искусство рыть траншеи – хоть сейчас в инженерную академию, все углы – в пределах одного градуса, согласно самым строгим уставам. Командование, наконец, наигралось в солдатики, передвигая по карте флажки, что обозначали танковые и моторизованные полки и батальоны, и решило дать всем прикурить.

То ли что-то нашла разведка, то ли что-то увидели спутники – всё, само собой, держалось в твёрдом секрете. Но в одно поистине прекрасное утро нас построили и, как в старые добрые времена, погрузили в чрево атмосферного транспортника.

Без малого двенадцать часов полёта. И, тоже как в старые добрые времена, прыжок с парашютом – в неизвестность.

Батальон десантировался со стандартно-непонятным заданием «провести разведку местности и действовать по обстановке». Местность, впрочем, оказалась красивой, низкие лесистые предгорья, где текла, собирая воды с горных вершин, достаточно редкая для Омеги большая река. Очень быстро она вырывалась из узости ущелий на степной простор и разливалась широко, плавно и величественно неся свои воды к недальнему морю.

Идеальное место для города. Почему его проглядели?..

Как я уже сказал, леса на Омеге были редкостью. Как, впрочем, и горы. Здешние пущи являли собой исключение.

– Прям курорт, как в сетях показывают, – заметил Микки, после того как наше отделение вернулось в лагерь, отмотав верных три десятка километров по звериным тропам. – У меня сестрёнка всё смотрела, смотрела… не сериалы какие-то там, не… про то, как путешествуют, как новые места смотрят… Всё на море мечтала побывать. Деньги копила…

В отличие от других я знал, что случилось с сестрой Микки. Это было в его личном деле.

– И что, поехала? – жадно спросил Раздвакряк. Тяга к прекрасному полу у него развилась прямо-таки патологическая. – И небось там…

– Заткнись, Селезень, – резко сказал я. – Смени тему. От твоей болтовни о бабах скулы уже сводит.

Микки благодарно взглянул на меня. Ему явно не хотелось говорить о том, как его шестнадцатилетнюю сестрёнку поймали, изнасиловали и убили «крысы» из конкурирующей банды. Полицейский патруль случайно наткнулся на них, часть перестрелял на месте, часть арестовал – их потом упекли на Сваарг пожизненно; но сестра Микки была уже мертва.

– Верно, курорт, – согласился Джонамани. – А леса пустые. Мёртвые какие-то. Командир, здесь же зверья должно быть видимо-невидимо!

«Верно, Джонамани. Осталось сделать только один, последний вывод: если мы сегодня весь день таскались по звериным тропам, то куда делись те, кто эти тропы проложил?»

– Ну ничего, завтра третий взвод в дозор идёт, – попытался утешить погрустневшего финна Назариан. – Их очередь ноги ломать. А мы – отлежимся…

Спустился вечер. Лагерь нашего батальона больше всего напоминал сейчас стоянку римского легиона времён расцвета старой республики: ров, вал, частокол, ровные ряды палаток… Рутина войны. Когда мы ещё можем позволить себе воевать по правилам, когда мы ещё далеки от того самого предела сил, в который, словно стрелы в толстый, гнущийся, но нервущийся войлок, воткнулись давным-давно минувшей зимой тысяча девятьсот сорок первого года танковые дивизии «стержневой нации» в белых подмосковных полях… Мы пока ещё сыты, хорошо одеты и отлично вооружены. Мы готовы ко всему, мы слились с ролью и даже перестали замечать, что маршируем и отбиваем шаг под древние-предревние марши Третьего Рейха…

Пророкотал над нашими головами вертолёт, ударный «Физлер» огневой поддержки, за ним – второй, третий… Геликоптеры, едва не цепляя брюхами верхушки деревьев, ринулись куда-то за лес. Что-то странное, не похожее на обычный патрульный полёт, лениво подумал я, поворачиваясь к Микки, чтобы сказать что-то ободряющее.

А миг спустя над зелёными кронами вспухли рыже-чёрные огненные грибы. Напалм. И вновь, вновь, вновь…

Надрываясь, взвыла сирена. Словно кому-то ещё могло быть непонятно, что батальону пора «в ружьё!».

Ах, устав, великое изобретение человечества! Ты есть моя единственная надежда и опора в минуту слабости и неуверенности, ты один говоришь мне, что делать, и каждый знает свой маневр, и никакие взрывы не могут сбить нас с толку. Ах, как же хороши мы сейчас, бегущие по заранее назначенным каждому местам! Прямо хоть снимай для учебного видео.

А потом вертолёты вернулись. Но лишь два из ушедшей за лес тройки. И мчались они так, что, казалось, сейчас лопнут перегретые далеко за предел двигатели. Потоки воздуха от отчаянно бьющихся винтов заставили нас самих пригнуть головы – и тут за деревьями, там, где согласно топографическим картам находилась небольшая долинка с бегущей между заросшими непроходимым кустарником склонами речкой, громыхнул новый взрыв, куда сильнее всех прежних.

– Сшибли… – охнул Раздвакряк.

Так «они» вошли в наше бытие. Неважно сейчас, кто они в точности. Неважно, что они хотят. Мы столкнулись с врагом, и у меня заныло под ложечкой от сквернейшего предчувствия: вертолётчики не стали бы удирать от каких-нибудь стрелков, даже с «ПЗРК».

Батальон свернулся в клубок, словно выставивший иглы ёж. Я знал – уже получает целеуказание артиллерия. Уже пошёл – обязан пойти! – срочный, с пометкой «Воздух!!!» доклад в Нойе-Бисмарк. Должны взлететь с базы тяжёлые «ФВ-210» в сопровождении юрких «Bf-190» (рейхсвер с маниакальностью старой дамы придерживался старых сакральных индексов для обозначения боевой техники), проутюжить то, что сбило геликоптер и обратило в паническое бегство два других. Если, конечно, с ним допрежь не справятся наши собственные орудия.

Артиллеристы не замедлили показать, что не зря ели свой хлеб и отрабатывали на компьютерных имитаторах «заградительно-чистящую стрельбу с закрытой позиции по внезапно возникшей цели». Там, за лесом, начали рваться снаряды. Загудело, жахнуло, вновь загудело и снова жахнуло. Гаубицы били почти с предельных углов возвышения. К ним почти тотчас присоединились миномёты, и чудовищный оркестр пошёл ухать, громыхать и завывать, раздирая небо и землю, поганя воздух резкой пороховой вонью. Я считал залпы. После каждой серии разрывов земля подбрасывала нас вверх.

…Двенадцать стопятидесятимиллиметровых гаубиц наконец утихомирились. Господин обер-лейтенант фон Валленштейн, очевидно, счёл это достаточным. Ну что, рискнёт ещё одним вертолётом или пошлёт пешую разведку?.. Пусть разведвзвод покажет, что недаром носит свои форсистые малиновые береты и получает двадцатипроцентную надбавку к, как говорится, «окладу жалованья».

Однако вместо этого случилось то, что должно было случиться. Батальон послал вперёд своих разведчиков. Но не только их. Ещё пять отделений. И моё в том числе.

…Никто не знал, что сбило ведущего геликоптерной тройки. Ведомые ничего не видели. Просто ведущий вдруг резко заорал: «Назад! Все назад!», закричал в отчаянии «Господи!» его штурман-оператор, и… всё. Вертолёт ведущего косо рухнул прямо вниз, словно его потянули невидимые канаты.

Что «прочищало» в лесу напалмом это звено, нам объяснили очень коротко. Но так, что у Микки глаза сделались совершенно дикими.

«Возможно присутствие аномальных форм жизни, по опыту контакта на Зете-пять».

Вот оно, сказало сердце. Довольно и спокойно. Ты был прав. Они вернулись. Ты был прав в своих предчувствиях. Ты заслужил офицерские галуны и звёздочки на погонах. Пусть даже в армии, где служба для того, кто с тобой одной крови, по идее, так же немыслима и невозможна, как для обычного человека – соитие с животным.

…Мы развернулись в короткую частую цепь. Мы видели друг друга. Мы были хорошо вооружены и уверены в себе. Мы уже сталкивались с этой нечистью и побеждали. Там, на Зете. Потому что, как бы то ни было, мы тогда победили. Планета осталась нашей. Чужая жизнь не смогла свить на ней гнезда. Не знаю почему, но не смогла. Не сможет и здесь. Потому что мы, мужчины и женщины, носящие Feldgrau… тьфу, бес попутал, заговорил словно господин фон Валленштейн.

Сперва этот лес казался совершенно обычным. Ну, не земные деревья… но принципы организации совершенно те же, другие разрезы листьев, другие рисунки коры, но тот же неизменный хлорофилл в хлоропластах, тот же дээнковый код, правда, химически другие основания, однако принцип опять же неотличим.

Мало-помалу сухая лесная земля под ногами напитывалась влагой, ботинки захлюпали по мясистой откормленной траве. Потянуло странным запахом – что-то вроде перегретого питательного бульона для бактериальных культур. Раздвакряк, всегда на операциях предпочитавший держаться поближе ко мне, брезгливо скривился.

Я молча бросил на лицо забрало. Включил фильтрацию. Предупредительно запищал зуммер, поставленный на детекцию движения. Цель впереди не отвечала на запрос опознавателя «свой-чужой».

Оповещение отделения. Автоматика сгенерировала быстрый «рапорт» взводному. Данные пойдут в ротный компьютер, пойдут и в батальонный. Получат «привязку» другие подразделения, возьмут на заметку артиллеристы и лётчики – на войне как на войне, если надо, ударят и по своим.

Я подал сигнал, и отделение залегло. То, что было впереди, уже ощущалось всеми сенсорами. Крупная масса, горячая – градусов пятьдесят, если в среднем, перемещается медленно…

В лесу впереди нас жалобно и с отчаянием затрещали деревья.

Какой-то очередной монстр? Бронированный гигант, что-то вроде древнего дракона? Не страшно. Никакая броня не устоит против кумулятивной струи, никакой «выдыхаемый огонь» не сравнится с термитными снарядами. Мы перебили целую бездну этих чудовищ на Зете-пять с ничтожными для нас потерями.

– Отделение, товсь, – одними губами произнёс я. Давным-давно уже пехота позаимствовала эту морскую команду…

Треск. Валится наискось небольшой прогалины вывороченное с корнями дерево, длинной зелёной хвоей напоминающее наши земные лиственницы, отлично укоренившиеся на Новом Крыму.

Однако тварь, вывалившаяся из чащи, ничуть не напоминала «боевого монстра». Скорее это походило на рыхлый, изрытый порами, не пропечённый как следует хлеб, на ползучую громадную амёбу. Правда, эта самая «амёба» обладала, судя по всему, силой тяжёлого танка – за ней тянулась настоящая просека. Вывороченные, поломанные деревья, торчащие острые пни; и парящая канава глубиной в добрых полметра и шириной в три.

Никакой враждебности тварь не проявляла. Непонятно было, заметила она нас вообще или нет. Это явно не представитель эндемичной фауны, это явно «чудовище», вот только в какой степени оно «чудовищно»?..

– Штабс-ефрейтор, огонь открывать только по команде, – прошипел у меня в ушах голос фон Валленштейна.

Ясное дело, только по команде. Все эксперты-контрразведчики сейчас истекают слюнями за своими мониторами. Думаю, они охотно пожертвовали бы парой-тройкой моих ребят, чтобы только во всех деталях изучить, к примеру, процесс пищеварения этой твари.

«Амёба» пёрла прямо на нас, не выказывая никаких враждебных намерений. В переговорнике вновь зашипел Валленштейн:

– Штабс-ефрейтор, раздаться в стороны и пропустить!

С превеликим удовольствием. Отчего-то мне не слишком улыбалась перспектива вступать в «скоротечный огневой контакт» с этой тушей. Было в ней что-то сугубо неправильное. Она слишком горячая, при пятидесяти градусах многие ферменты, те же рестриктазы, могут оказаться просто неактивны. Или тварь у нас из породы термофилов? Тех, к примеру, бактерий, что живут и благоденствуют в горячих водах термальных источников? Или повышенная температура просто способ катализа, при использовании ещё каких-то неизвестных нам механизмов?

Мы раздались в стороны. И «амёба» прокатила мимо нас, с великолепным презрением игнорируя все наши бомбы-пулемёты. Словно была уверена, что её никто не тронет. Звериных инстинктов она, похоже, была лишена начисто.

Тварь сгинула в чаще, продолжая немилосердно корчевать на своём пути всё растущее на земле, а мы – мы вновь двинулись дальше. Существо отследят другие. Может, даже захватят.

Теперь у нас был ясно видимый ориентир. Мы двигались вдоль оставленной канавы. Выглядела она достаточно мерзко – вся покрытая какой-то слизью, и вдобавок земля там как-то странно шевелилась. На миг у меня мелькнула идея, что я видел нечто вроде «сеялки»; а потом мы оказались на краю леса, и я враз забыл про всех «амёб» на свете.

Уютной речной долины больше не существовало. Здесь погулял артиллерийский огонь, а до этого обрабатывало напалмом звено вертолётчиков. Или их цели располагались ближе, в лесу?.. Неважно.

Земля под ногами смачно хлюпала, пропитанная… я хотел сказать, водой, но нет, это была не вода. Мутная жидкость, вязкая и плотная, вызывающая какие-то не слишком приятные аналогии с семенной. А дальше, дальше…

Река исчезла. Точнее, вместо неё, вместо весёлого бурного потока, скачущего по обточенным гранитным глыбам, медленно тянулась полоса непонятно чего, какого-то студенистого желе мерзкого гнойного цвета. И, я полагаю, такого же запаха.

На противоположном берегу чернели обугленные обломки вертолёта. Слизь равнодушно лизала броневые панели, затекала в проёмы окон и струилась дальше, неся на поверхности частицы копоти и праха. А вот следов артиллерийского огня практически видно не было. Лишь две или три воронки, окружённые поваленными деревьями, – от перелётов на другом берегу.

А в самом потоке я видел массу коричневых пузырей. Больших и маленьких, внутри которых что-то судорожно дёргалось, поворачивалось, пульсировало… Оплетённые паутиной смутно различимых сосудов, то вздувающихся, то вновь опадающих, словно невидимое сердце с натугой гнало по жилам густую кровь.

Да, чтобы разъяснить такое, недостаточно ни спутников, ни самолётов-разведчиков. Это надо видеть.

Сотни, тысячи шаров. Сотни, тысячи существ. Самых разных. От паука до мамонта. Насекомые, рептилии, птицы. И эту реку не остановить. Только если выжечь «студень» от самого устья тем же ядерным взрывом.

Громадный «инкубатор» не обращал на нас никакого внимания. Очевидно, не счёл угрозой – в отличие от тех же вертолётов. Наши винтовки тут бы ничем не помогли. Толстенный слой «желе» должен действовать не хуже нашей брони. Огонь выжжет верхний слой, но не пройдёт вглубь. Снаряды «расплескают» студень, гидродинамический удар уничтожит несколько сотен зародышевых пузырей, но им на смену тут же придут новые. Нет, лечение здесь может быть только самое радикальное. Это как в Средние века, когда при септическом поражении существовал лишь один выход – отсечь поражённую конечность.

Мы стояли, укрываясь за крайними деревьями. Никто не решился лечь в ту странную субстанцию, что пропитывала землю. Наша броня всё же не полностью герметичный скафандр.

…И всё-таки, что погубило вертолёт?..

Справа и слева от нас на берег реки выдвинулись другие отделения. И так же, как и мы, встали в полном обалдении, таращась на невиданное чудо. Думаю, в не меньшем остолбенении сейчас пребывали и доблестные эксперты. Ясно, что сюда надо перебрасывать нормальную научную экспедицию, работать долго и вдумчиво… пока не станет ясно – что же это за Чужие, которые подстроили нам такую гадость?! И что с оными Чужими теперь делать?

– Внимание… всем. – Валленштейн. Как и положено командиру. – Продвинуться вниз по течению, повторяю, продвинуться вниз по течению…

Превращённая в поток слизи речка на самом деле должна ведь была впадать в более крупный поток. Наш лагерь стоял на берегу, а мы ничего не видели. И потом – зачем было гнать сюда целый батальон с тяжёлым вооружением? Вполне хватило бы небольшой разведгруппы.

Вытянувшись тонкой и длинной ниткой, мы топали вдоль берега. Голова колонны оказалась далеко впереди. Крутые и заросшие склоны делали резкий поворот, когда-то тут кипели самые настоящие буруны, а теперь поток «желе» струился мягко и неспешно. Ему на самом деле некуда было спешить. На планету прибыли новые хозяева.

…Но если они только прибыли, то куда же делось всё население, чёрт меня побери?!. Река, несущая тканетворное желе, зародыши в глубине – всё это прекрасно, и над этим даже было б интересно поработать, что называется, за бенчем, с пипеткой в руках; но не похоже, чтобы что-то подобное возникало в Нойе-Бисмарке.

Мы повернули за излом склона. Чудовищный инкубатор снисходительно позволял нам разглядывать себя. Наверное, мы на самом деле не представляли собой никакой угрозы. Да, но какую реальную угрозу представлял тот же вертолёт?.. Несколько его «НУРСов» не способны причинить «зародышевому потоку» никакого серьёзного ущерба. Или всё-таки способны?..

За поворотом нам открылось озеро. Само собой, не настоящее. Кто-то воздвиг высокую дамбу, нагромождения валунов поднимались чуть ли не до самого края долины. Мутное «желе» заполняло образовавшуюся чашу, кое-где над поверхностью торчали нагие ветки деревьев – ни листьев, ни коры, одна сердцевина. И ещё не было никакого мусора. Чудовищный биореактор, похоже, способен был переварить любую органику. Вертолёт оказался не по зубам, само собой…

Здесь когда-то был красивый водопад. Даже два. Круглая чаша холмов в середине каскада и превратилась в самый настоящий реактор. В глубине медленно вращающейся массы было почти черно от «яиц». Хотя, конечно, никакие это не яйца, именно зародышевые пузыри с внешним источником питания. Скорее как множественные материнские утробы. Знать бы только, кто из них родится. И откуда, кстати, взялась та «амёба», что встретилась нам на пути?

Ответ на этот вопрос мы получили неожиданно скоро. Просто всплыл к поверхности, шагах в пятидесяти от меня, крупный коричневый пузырь, весь дрожащий от напряжения, перевитый пульсирующими жилами. Вот он коснулся берега… зацепился, закрепился… вздулся ещё сильнее… с мокрым хлюпающим звуком лопнул. На берегу оказалась коричневатая «амёба» размером с корову, которая неторопливо поползла прочь от «инкубатора», с каждой секундой надуваясь и увеличиваясь в размерах. Скорость аккумуляции массы у неё просто потрясающая. Обмен подстёгнут до предела. Тепловыделение – как у хорошего обогревателя. Такому всё равно, что жрать. Попадётся человек – переварит и его.

Мы стояли, глазели. Противник, конечно, имеет место быть, только вот что с ним делать?

«Амёба» скрылась, мирно так уползла себе, уколыхала через лес, по каким-то своим важным амёбьим делам. Я уже совсем было собирался запросить команду на отход – делать тут больше нечего, этим реактором должны заниматься научники, а не солдаты, – когда тишь с благодатью для нас кончились.

…Наверное, что-то подобное случилось и с вертолётом. Один из солдат, кто-то из головы колонны, невесть зачем швырнул в «воду» валявшуюся под ногами ветку. Медленный водоворот подхватил её, понёс вперёд… стали истончаться черенки листьев, сами листья быстро пожелтели и стали распадаться… и тут прямо из глубины на поверхность вырвался, почти что взорвавшись, громадный коричневый пузырь. То, что одним неразличимым движением оказалось на берегу, возле незадачливого десантника, не поддавалось никаким описаниям – какая-то мешанина толкательных, прыгательных и хватательных конечностей. Невероятная скорость. Фантастически быстрые рефлексы. У нас они тоже были ничего, но у этой твари, наверное, вместо синапсов был прямой контакт. Прямая иннервация.

С громким костяным треском хватательные отростки захлестнулись вокруг брони. Твари не потребовалось даже мига, чудовищным прыжком, не поворачиваясь, она метнулась назад, в живой студень. Самые быстрые из нас успели выстрелить, но пули только чмокнули по вязкой маслянистой поверхности. Миг спустя загремели все пять десятков «манлихеров», кто-то, разойдясь, выпустил гранату из подствольника. Никто не бросился к урезу «студня». Ясно, что упавший обречен и всё, что мы могли для него сделать, – это избавить от мучений.

Не бросился никто, кроме меня. Глупый и атавистический порыв, который нельзя проявлять среди солдат рейхсвера. Они будут до последнего драться за раненого, которого можно вытащить, но…

Граната ушла под поверхность, разорвалась в глубине. Живое «желе» взволновалось. Из темноты вверх рванулись десятки коричневых шаров – громадный организм реагировал на опасность. Теперь все уже палили с упоением, пули рвали поднимающиеся зародыши, крошили те, что уже успели вспучиться, набрякнуть тяжёлыми, истекающими сукровицей, лимфой и сывороткой опухолями. Захлопали гранатомёты. У кого-то впереди оказался огнемёт, и чёрно-рыжая дымная струя зазмеилась по упругой глади «реактора». Громадный водоворот закружился сильнее и быстрее, поднялись волны; коричневые пузыри, беспощадно расстреливаемые на самом краю резервуара, быстро сменили тактику, откатившись к центру сотворённого неведомыми руками «озера». Рванулись вверх настоящим гейзером. Крупных среди них почти не было. Мелочь, наподобие мыльных пузырей, какими до сих пор забавляется ребятня.

Ну конечно. Нельзя считать противника дураком. Кажется, никто ещё не понял, чем это сейчас обернётся.

– Вглухую! – заорал я в переговорник. «Вглухую» означало максимально возможный режим герметизации. Сколько-то нам это поможет продержаться. Едва ли эти твари, даже со своими кислотами и энзимами, с катализаторами и прочей гадостью, помимо старого доброго яда, смогут так уж быстро вскрыть броневой комбинезон в режиме полной защиты, когда и спереди, и сзади, и в паху, в под коленями, и на сгибах сходятся гибкие пластины модифицированного кевлара, почти не оставляя щелей, как в древних рыцарских доспехах. В таком не сильно побегаешь, но всё-таки лучше, чем обычное, как говорится, хб/бу… – Отходим! – продолжал кричать я своим. Стрелять бесполезно, здесь, возможно, помогли бы разрывные термитные снаряды или зажигательные бомбы, но за неимением гербовой пишем, как водится, на простой.

Моё отделение повиновалось немедля. Всё-таки имперская дисциплина иногда оказывается очень полезной, прямо-таки незаменимой. Мы опрометью ринулись под защиту деревьев, пусть даже и эфемерную. Я не переставал вызывать командиров остальных отделений, однако услыхал в ответ одну лишь брань.

Идиоты. Это не доблесть, а глупость. Всё равно что выйти на взлётное поле с кувалдой и лупить по дюзам готового к старту челнока, дожидаясь, пока тебя обдаст раскалённой струёй из сопел.

Я знал, что последует. И это последовало. Сперва негодующие вопли кого-то из штабных, может, даже нашего ротного; а потом эфир забили истошные крики и беспорядочная стрельба. Отчаянно отдававшиеся в последние мгновения бесполезные команды очень быстро исчезли в таких криках, что меня едва не вывернуло наизнанку. Крик боли, непереносимой, невозможной и неописуемой. И гудение, басовитое торжествующее гудение сотен тысяч прозрачных трепещущих крыльев.

– Не останавливаться! Не оглядываться!.. – Пусть про меня думают всё, что угодно, но губить своих людей, даже если это – имперские солдаты, я не стану.

Запищал детектор. Конечно. Кто-то из успешно истребивших наш десант ринулся и по нашему следу. Басовитое гудение нарастает, пробиваясь даже сквозь шлемы и наушники. И как на грех, ни у кого из моих нет огнемёта…

Крики тем временем стихли. Деловитый рой не упустил ничего. А в том, что мы имеем дело именно с роем, я не сомневался.

Значит, теперь они за нами… и как быстро…

Вжата кнопка переговорника.

– Штаб! Штабс-ефрейтор Фатеев… штаб, это рой! Хищная живая Туча… ставьте барраж! Термитными снарядами, зажгите этот лес к чёртовой матери! Иначе все поляжем! Скорее!..

Только теперь я обернулся. И сразу же заметил их. Нет, всё-таки здравый смысл – отличная вещь. Я не имею права погибать. А в борьбе с такими врагами пули бесполезны. Скорее уж очень мелкая дробь…

Это была какая-то помесь майского жука и шершня. Довольно крупная, с полкулака величиной, может, чуть поменьше. Видно, чтобы вместить всю клеточную машинерию для того, чтобы справиться с таким противником, как мы, объёмов тела обычного насекомого не хватало.

Вакуумную гранату. Полцарства за вакуумную гранату!..

И тут воздух над нами загудел, взвыл, заскрежетал от падающих снарядов; зелень крон правее прорезала дымная черта «эрэса», и огненный клубок взрыва вспух как раз там, где сочились между деревьев отчаянно работавшие крыльями наши преследователи. Стена пламени взметнулась выше самых высоких стволов, одиночными горящими комками вырывались из него твари и тотчас падали на землю. Мы бежали так, как, наверное, ни разу в жизни. Таких результатов от нас не смог бы добиться никакой господин штабс-вахмистр.

А снаряды всё летели, лопаясь клубящимися стенами жаркого огня. «Жуки», похоже, то ли не сообразили подняться высоко, то ли не могли – оказались слишком тяжелы. Так или иначе, за нами остался пылающий лес, а мы, обливаясь по́том, задыхающиеся, остановились только у позиций изготовившегося к бою батальона. Артиллерийская канонада не умолкала, били миномёты – и языки огня поднялись высоко над запруженной котловиной.

К нам уже бежали. И взводный, и командир роты, и даже сам фон Валленштейн, хотя уж ему-то никак не полагалось бросать ПБУ – пункт боевого управления.

Честно говоря, я не знал, чего ожидать. Бегство с поля боя без приказа, без попытки спасти остальных… могли сейчас и скрутить, без долгих раздумий.

– Господин оберст-лейтенант, я…

Вместо ответа он протянул мне руку.

– Быстро соображаешь, штабс-ефрейтор. Как ты догадался про…

– По опыту Зеты-пять. Ясно, что большие твари бесполезны против хорошо вооружённого и защищённого бронёй человека. Значит, появится вместо одного здоровенного монстра множество мелких.

– Мы видели, что там творилось, – проговорил Мёхбау. – Эти твари прогрызают… прожигают…

– Скорее они просто размягчают синтетические ткани комбинезона и атакуют. Когда комбинезон не в режиме «полной защиты»…

– Это потому ты крикнул «вглухую!»?

– Так точно, господин оберст-лейтенант…

– «Жуки»… – проговорил Валленштейн со странным выражением на лице. – Благодарю за службу, штабс-ефрейтор. Только, боюсь… – Он резко оборвал себя, повернулся и бегом бросился туда, где помещался его ПБУ.

Я понимал. Что случится со всем батальоном, если перестанет бушевать огненное море над «инкубатором» и сотни тысяч «жуков» ринутся на нас? Не спасёт даже глухой комбинезон в режиме полной защиты.

Тем не менее некоторое время спустя канонада кончилась. Возможно, артиллерия просто берегла снаряды. Хотя чего их беречь, если нас сейчас может накрыть следующим роем?..

Тем не менее командование бездействовало недолго. Каким бы ни был исходный замысел высоких чинов, отправивших сюда весь наш батальон, этот замысел блистательно провалился.

Над дальним краем истерзанного артиллерийским барражем леса медленно и лениво поднимались языки жирного пламени, словно там горела нефть. Непроглядный чёрный дым затенил солнце; райское местечко с пугающей быстротой превращалось в подобие адского пекла.

Валленштейн обратился к батальону. Коротко, но точно проинформировал о новой опасности. Приказал ни на миг не ослаблять защиты комбинезона. И – небывалое дело! – «Я отправил командованию категорическое требование о нашем немедленном отводе».

– Господин лейтенант, разрешите обратиться…

– Что, Фатеев? – Глаза у лейтенанта Рудольфа казались совершенно потухшими и мёртвыми. – Знаю, о чём ты, штабс-ефрейтор. Нет, ты ничего не мог сделать. Ты спас людей. Остальные… просто не прислушались к твоим приказам. Ты не мог, собственно говоря, приказывать им, а признать, что какой-то штабс-ефрейтор сообразил, чем это пахнет, раньше, чем они, – было никак невозможно.

– Я не о том, господин лейтенант. – Я сейчас, как и в самом начале службы, – само воплощение устава. – Я об оружии. Твари довольно крупные, против них может пойти мелкая дробь, крупнокалиберный дробовик, спаренный с огнемётом… Плюс к тому летают они невысоко, вероятно, эффективны окажутся гранаты с БЧ объёмного типа.

– Дробь? Где ж мы столько охотничьих патронов наберём, да ещё срочно…

– Господин лейтенант, прошу вас, доведите это соображение до компетентных лиц в командовании…

– Да брось, Руслан, не тянись. Доведу… конечно. Ребят жалко. Погибли ни за грош… Да и мы – кто знает, дотянем ли до рассвета, – закончил он совершенно будничным тоном, категорически не вязавшимся с произнесёнными словами.

Мы оба оглянулись на горящий лес. Отсюда надо убираться. Без настоящего действенного оружия батальон просто погибнет здесь, без доблести и славы. Бессмысленно.

Однако нас оставили в покое. Спало пламя, угас огонь, задохнувшись в мокрой траве и густых зелёных кронах. Однако новых роёв не появилось.

Ребята мои бодрились, хотя вид имели и бледный. Мой авторитет взлетел на недосягаемую вышину. Перспектива геройской гибели от живой тучи ядовитых летучих гадов никого, само собой, не радовала.

– Командир… – начал Микки. – Командир, что будет-то? Что делать станем?

– Как мыслишь, командир, раздолбали «боги войны» этих тварей в реке? – тут же присоединился Раздвакряк.

– Раздолбать, Кряк, не раздолбали. Эта система как капля воды. Разделишь пополам, а она потом снова сольётся и вновь целая, как ни в чём не бывало. Нет, пока не найдём источник слизи – тут и ядерная бомба не поможет.

– Так летунов послать! Даром, что ли, они свои усиленные пайки жрут? – вступил в беседу Назариан. Ему, похоже, мысль о том, что кто-то может получать усиленный паёк, в то время как он, Назариан, довольствуется обычным, доставляла прямо-таки физические мучения.

– Самолёты тут не помогут, – авторитетно заявил Гюнтер. – Тут, камраден, нужно, чтобы кто-то нашёл исток, а уж потом…

– А исток наверняка в пещере, – сказал я. – Не идиоты же они.

– Кто «они»? – спросил Раздвакряк.

– Ну те, кто эту хренотень тут устроил. Не сама ж собой она возникла!

– А если в горах, то что тогда, командир? – осведомился Микки. – Лупанём бомбой, всё и завалит к чёрту! Все пещеры обвалятся!

– Может, обвалятся, а может, и нет. Заряд придётся всё равно внутрь тащить. К самому истоку, чтобы уж наверняка.

– Интересно, и кому туда тащиться выпадет? – вздохнул Раздвакряк. – Бедолаги подрывники… или сапёры?

– Не надейся, Селезень, – сверкнул белыми зубами Мумба. – Вот нас небось и пошлют. Чисто конкретно наше родное отделение. Ты запалы понесёшь, а…

– Типун тебе на язык, чернушка, – отмахнулся Кряк. – Надо ж такое ляпнуть!

– Камрад Мумба совершенно прав, – меланхолично заметил Гюнтер. – Мы все должны быть готовы в любой момент отдать свои жизни за возлюбленный фатерлянд…

– Желательно лет через семьдесят, – фыркнул Назариан. – Я ещё пожить хочу. А вот тогда – пожалуйста.

– Оставим, ребята, – поднял я руку. – Гюнтер прав. Скорее всего исток укрыт глубоко под горами. Кто-то отвёл воды с ледяных шапок, пустил часть под землю, а под землёй… ммм… я бы поставил нечто вроде термоса-инкубатора, промываемого водой. Должна же была эта дрянь откуда-то взяться?

– Так, может, она сама и кончится? – с надеждой спросил Микки.

– Едва ли, – покачал я головой. – Если это на самом деле крупномасштабная акция по вытеснению эндемичной флоры и фауны…

– Господин штабс-ефрейтор, я-то сам понял, а вот для прочих – наверное, объяснить нужно?

– Ну, если объяснить… представь себе опухоль. Раковую опухоль. Клетки размножаются постоянно. Отделяются от основного очага, проникают в кровоток, переносятся на другое место, вновь проходят сквозь стенку сосуда, закрепляются на новом месте, и готово – метастаз. Если бы я делал эту систему, то источник постарался бы поставить неисчерпаемый. С минимумом энергопотребления, если можно так выразиться. Короче, размножается эта дрянь где-то там, высоко, и стекает сюда. А пузыри… и раковые клетки… вспомните «амёбу». Жаль, что не сожгли её… Короче, чтобы покончить с этим, надо добраться до истока. И выжечь там всё, вплоть до камня и даже больше.

* * *

…Я не ошибся. Приказ отыскать всех выбравшихся на берег «амёб» мы получили буквально через несколько минут. Батальон начал сворачиваться. Предстояло совершить марш через степь, до тех мест, где на ровную иссушенную поверхность бывшего озера могли опуститься транспортные самолёты. У «инкубатора» оставался небольшой заслон. Я ничуть не удивился, когда в этот заслон попал и наш взвод. Но пока – найти уползшую «амёбу».

Мы долго шли по следу. Он вёл через почти непроходимые заросли, канава уже остыла, липкая слизь блестела, словно стекло. След мало-помалу расширялся, незаметно становясь всё глубже. «Амёба» явно собиралась перевалить через невысокую холмистую гряду, за которой, тоже в уютной и укромной долине, текла ещё одна небольшая речушка.

Раковые клетки… метастазы… – само просилось в голову.

На сей раз мы шли, что называется, во всеоружии. Половина отделения тащила тяжёлые ранцевые огнемёты. Вторая половина загрузилась сверх всякой меры вакуумными гранатами. Броня в режиме полной защиты. Конечно, приходится попотеть, но тут уж ничего не поделаешь. Жизнь, как говорится, она дороже.

«Амёбу» мы догнали, когда она медленно и упорно, словно лосось на нересте, ползла вверх по течению. Ползла прямо посередине реки, обдаваемая фонтанами брызг, а за ней…

А за ней уже тянулся мутноватый след «студня» с бесчисленными вкраплениями коричневых пузырьков.

Мы не успели.

Тем не менее ребята полили «амёбу» огнём с особым удовольствием.

Её поверхность закипела, пузыри вздувались и лопались; по реке потекли струи пылающей смеси. Резко и остро запахло палёным мясом. «Амёба» заметалась, но против струи старого доброго напалма-Б устоять, конечно же, не могла. Осела, рассыпалась чёрным огарком, и вода подхватила его, размывая останки. Сочащаяся струя слизи, поганившая чистые речные струи, прекратилась. Правда, осталось то, что уже поплыло по течению. Маленькие коричневые бусинки, совсем неопасные…

– За мной! – Я махнул рукой.

Вода в реке вскипела под струями огня, словно мы вознамерились обнажить само русло. Я видел, как некоторые из зародышей пытались всплыть, отчаянно выпутывались из уже успевшей развиться сети артерий. Некоторым это удавалось. Какие-то бесформенные уродцы попытались ринуться на нас, но мы были готовы. Огнемёты встретили их ещё в воздухе – кто оказался способен взлететь или заскакал, подобно крупным жабам, ловко отталкиваясь от плотной склизкой поверхности. Мы сожгли их всех. И без устали преследовали слизь вниз по течению – к сожалению, река была бурной, и пенящиеся среди камней волны очень быстро разорвали клейкий язык, в котором вызревали зачатки грядущих метастазов.

Мы остановились у порогов. Дальше идти не имело смысла, и мы просто сообщили командованию о выполнении задания.

Рутина. Пришёл, увидел, уничтожил. Других форм общения с этими созданиями просто не существует.

* * *

Батальон уходил. Мы избегали приближаться к жуткой реке. Командование перебрасывало сюда авиацию. Счастье, что дно высохших солёных озер являет собой почти идеальный аэродром. А в запруженной котловине медленно продолжали зреть зародыши. Мы уже знали, на что они способны.

Прилетели научники, развернули свой лагерь – в тщательно откопанном котловане поставили восемь стандартных блок-контейнеров, после чего всё залили бетоном и засыпали землёй. С жучками-паучками, вылупляющимися в этом милом болотце, приходилось считаться. Как говорится, «уважать себя заставил».

…И лучше выдумать не смог.

При научно-контрразведывательной экспедиции (других у нас, как известно, нет) оставили небольшой отряд. Два взвода с БМД. На всякий случай. Потому что массированную атаку не выдержать ни целому батальону, ни полку, ни даже дивизии.

Теперь мы не расставались с бронёй. Теперь мы всегда носили её в состоянии «максимальной защиты». Осторожно, крадучись, мы подбирались к жуткому месту, сгибаясь под тяжестью огнемётов – прикрывать научников. Те, облачённые в настоящие скафандры, осторожно подпускали к «реактору» какие-то механические зонды и тому подобную машинерию. Результатами с нами, само собой, делиться никто не собирался. Но я видел, отбывая свою очередь в дозоре, – зонды и щупы возвращались назад, все изъеденные коррозией. Реактор очень быстро научился атаковать сталь едкими органическими кислотами, причём опять же явно с какими-то неизвестными нам катализаторами, потому что никакая кислота, даже самая концентрированная, не смогла бы так быстро разъесть железо.

Придётся танки золотом покрывать, не иначе…

Ходили мы и за запруду, туда, где был второй водопад. Запиравшая реактор дамба была явно сложена руками, мало отличными от человеческих. В запруде было устроено несколько отверстий, через которые стекала в оголившееся речное русло тонкая струя прозрачной жидкости. Без всяких там коричневых пузырей и прочей гадости. Жидкость со всеми мыслимыми предосторожностями взяли на анализ – это оказалась вода. Самая обычная вода, с повышенным содержанием органики, но тем не менее не опасная, по крайней мере на первый взгляд. Как бы то ни было, мы получили приказ создать ещё одну перемычку. Незачем было давать этой подозрительной водичке растекаться по планете, которую Империя явно не собиралась сдавать без боя.

Мы были крайне осторожны. И реактор вроде бы перестал обращать на нас особое внимание. Правда, уровень слизи в круглом резервуаре медленно повышался, так что все невольно стали загадывать, что же случится, когда эта чаша наконец переполнится.

Меня занимал и ещё один вопрос – как получилось, что два наших яростных артобстрела оставили дамбу в целости и сохранности? Оба берега были изрыты оспинами воронок, от леса остались только обугленные пни, а дамбе – хоть бы что. Её не задел ни один снаряд. Ещё одна загадка.

Несколько раз из реки выползали новые «амёбы». Сперва где-то по одной в день. Потом по две. Через неделю – уже по три. Их выслеживали и уничтожали – разумеется, не подле самого биореактора. Транспортная авиация каждый день сбрасывала нам пластиковые канистры с напалмом-Б.

Ну и, конечно, очень скоро мы собрались в горы. И естественно, идти выпало моему отделению. Вместе с… конечно, моим старым знакомцем, господином риттмейстером Государственной Тайной Полиции. Он и ещё две девушки с погонами обер-лейтенантов. Обе блондинки, одна натуральная, другая крашеная. Та, которая крашеная, в старомодных очках, которые она, правда, сменила на контактные линзы, отправляясь «в поле».

Раздвакряк уставился на девушек, как тот самый рекомый кот на рекомую сметану. Я украдкой показал ему кулак – научницы из контрразведки, почти наверняка – коренное имперское дворянство, корнями уходящее ещё к соратникам Фридриха Великого. Фонши, так сказать.

А в последний момент к нам присоединилась ещё одна особа женского полу. Да такая, что я чуть не свалился от неожиданности.

Не кто иная, как Гилви. В звании ни много ни мало, а роттенфюрера.[12] В должности «оператор-расчётчик». С переносным компьютером и антенной мобильной связи. Одета она была – держите меня, ребята! – в такой же маскировочный броневой комбинезон, как и мы все, но, в отличие от нас, на рукаве она носила уже не череп. Не эмблему славной в кавычках Третьей десантной дивизии «Totenkopf». А недоброй памяти двойную руну SS. Эмблему Gehaime Staatspolizei. И когда она только успела?! Кого ж она так ухитрилась в постели ублажить? Она, не из «стержневой нации», уроженка забытой богом планеты, где лордов пришлось развешивать по осинам для приучения к порядку, то есть уже тем самым неблагонадёжная – в самой тщательно охраняемой имперской спецслужбе, при поступлении куда проверяют всю родню до восьмого колена!

Антиресно девки пляшут по четыре штуки в ряд…

И надо сказать, две наши истинные арийки относились к Гилви отнюдь не как к парии, бывшей «подружке». Напротив, все трое они часто шептались о чём-то, время от времени очень даже несерьёзно хихикая.

– Рад снова встретиться с вами, штабс-ефрейтор, – легко сказал мне гестаповец и протянул руку, словно равному. – Я очень рад, что вы оказались чисты в той истории с пленными. Их, кстати, почти всех поймали вновь… Почти, но, к сожалению, не всех. Далия Дзамайте – возможно, вам это будет интересно? – осталась на свободе. Только не делайте вид, штабс-ефрейтор, будто вам это совершенно безразлично.

Краем глаза я уловил заинтересованное выражение на лице якобы занятой своим делом Гилви.

– Не делаю, господин риттмейстер. Как я уже имел честь докладывать когда-то господину политпсихологу капитану Шульце, мы были очень близки с… гражданкой Дзамайте. До того, как я ушёл в армию. Чувства так просто не выкорчёвываются, господин риттмейстер.

Когда-то я с удовольствием (и по разговорам – даже неплохо) играл на сцене студенческого театра. Оставалось надеяться, что этот этюд «Искренность» я тоже сыграл по крайней мере на «хорошо».

– Понимаю, понимаю, – благодушно заулыбался секурист. – Выступаем, господа. Вы, штабс-ефрейтор, понимаете свою задачу?

– Так точно. Обеспечить всеми мерами безопасность научного персонала, не останавливаясь перед жертвами среди личного состава вверенного мне подразделения.

– Прекрасно. Итак, мы будем двигаться вверх по течению. Аэрофотосъёмка показала, что река берёт начало вот в этом гроте на склоне горы. Полагаю, именно туда нам и придётся проникнуть. У ваших людей есть спелеологическая подготовка?

– В рамках общего курса подготовки десантных войск, господин риттмейстер. Специально этим мы не занимались, но, полагаю, справимся.

– Надеюсь на это, штабс-ефрейтор.

Мы двинулись в путь, стараясь, с одной стороны, не терять из виду заполненное «студнем» русло, а с другой – не приближаться к нему очень уж сильно. Помимо огнемётов, мы тащили – на всякий случай – и несколько сброшенных нам с самолёта дробовиков. Начальство приняло нашу идею. В общем, мы теперь могли выходить и на медведя, и на утку.

Сперва мы оставили позади искалеченные артогнём участки леса, где почва выгорела совершенно. Потом начались уже нетронутые заросли, и под ногами захлюпало.

– Эта дрянь сочится сквозь почву, – с отвращением пробормотала блондинка, обер-лейтенант с классическим немецким именем Грета. – Надо будет подумать о бетонном щите…

– Если не покончим с истоком, – откликнулся риттмейстер. Они свободно обсуждали в нашем присутствии вещи, которые наверняка классифицированы по разряду высшей секретности. Мне отчего-то стало не по себе. В приключенческих книгах такое могло означать, что «lesser folks» уже заранее списаны в расход. – Штабс-ефрейтор! Вы биолог по образованию. Я ожидаю от вас не только выполнения охранных функций. В чём вы специализировались?

«А то ты будто не знаешь…»

– Управляемый мутагенез придонных организмов… в просторечии – ползунов, – с безгистонным способом укладки ДНК и внехромосомной локализацией части генетического материала.

– Ни черта не понял, – засмеялся секурист. – А ты, Гретхен?

– Не придуривайся, – ответила та. – Всё ты прекрасно понял. Кафедра профессора Бреслера? Семёна Ефимовича?

– Так точно, госпожа обер-лейтенант.

– Я стажировалась у него.

– У нас? – не поверил я. – На Новом Крыму?

– Нет. Он, если вы не знаете, штабс-ефрейтор, читал летний спецкурс в Университете имени Макса Планка.

Ого. Серьёзно. А я и на самом деле не знал… Так вот откуда те гранты «большой» Академии…

– Господа. Об альма-матер поговорим как-нибудь потом, – вмешался в нашу непринуждённую беседу риттмейстер. – Мне что, вам о бдительности напоминать?..

…Подниматься было тяжело. Чем дальше в горы, тем явственнее становилось влияние «слизи». Нас окружали мёртвые деревья. Их словно поразила внезапная гниль. Листья облетели, сучья перегнивали у места соединения со стволом и отваливались. Кора сползала целыми пластами. Погиб и подлесок, трава, местные аналоги папоротника превратились в коричневую компостную массу. Ноги увязали чуть ли не по щиколотку. Я вызвал секуриста.

– Надо взять правее, господин риттмейстер. Подальше от потока. Здесь становится небезопасно. Можно предполагать, что «студень» среагирует на нас так же, как среагировал тогда на брошенную ветку…

– Резонно, – тотчас согласился секурист. – Право сорок пять, марш!

Дальше от заполненного клейким «желе» русла дело пошло легче. Мы вновь оказались в нормальном лесу. Конечно, не чета сильванским, но тем не менее. Почва стала каменистее, исчезли последние следы слизи. Ребята заметно повеселели.

Так мы шли весь день, поднимаясь выше и выше. Склон делался всё более отвесным и всё круче падал влево – к руслу бывшей реки. Мы взяли ещё дальше вправо, оказавшись в конце концов на самом гребне водораздела. Открылся величественный вид – прямо перед нами вздымались снежно-чистые конусы гор, за спинами, плавно понижаясь и переходя в безлесные степи, тянулись зелёные склоны предгорных холмов. Вся полоса лесов была неширокой, не более одного дня пути. Впереди, высоко в скалах, вертолётчики успели соорудить для нас базовый лагерь, выгрузив чуть ли не тонну припасов и оборудования. Вопрос, почему нас погнали пешим порядком, а не перебросили по воздуху, я благоразумно решил не задавать. Всё равно окажется, что «командованию виднее…». Может, хотели взглянуть собственными глазами на всю «реку»?

Выше по течению слизь становилась ещё гуще. Здесь она казалась почти что коричневой от огромного числа плывущих зародышей. Раздвакряк шумно сглотнул.

Мы лежали, укрываясь за острыми зубцами нависшего над отравленным руслом скального выступа. Отсюда уже смутно виднелся тёмный зев пещеры, откуда брал своё начало отравленный поток.

– Нам туда, – пряча бинокль, вполголоса сказал секурист. – Помните, господа, наша задача – не уничтожение истока. Этот объект представляет собой огромную научную ценность. И если человечество столкнулось с новым неведомым врагом, наш долг – добыть как можно больше сведений о нём. Надеюсь, это послужит хорошим ответом на ваш невысказанный вопрос, господа, почему мы не можем просто подорвать эту пещеру – хотя бы и управляемой крылатой ракетой или планирующей авиабомбой, которые разорвутся хоть и неглубоко, но не на самой поверхности. Всё ясно? Надеюсь, иных вопросов уже не возникнет.

Само собой, их не возникло. Мумба поднял забрало, взглянул на меня совершенно отчаянными глазами. Чёрная его кожа словно бы посерела от страха. Никому не хотелось лезть в пещеру после случившегося с четырьмя отделениями (не выжил ни один человек, и – небывалый случай в истории десанта – не удалось вытащить даже опознавательные жетоны. Тем не менее командование, хотя устав предписывал считать таковых «пропавшими без вести» и соответственно не давать семье положенного пособия, вписало всех в разряд «погибших с особым героизмом». Лишние проценты к пенсии «за утрату кормильца»…).

Заночевали мы на продуваемой всеми ветрами скале. Но я предпочитал чувствовать под боком крепкий привычный гранит, а не предательски хлюпающую жижу неведомого состава. Гилви, с которой мы едва перебросились за весь день и парой слов, ловко развернула портативную антенну, включила компьютер с шифратором. На панели загорелась лиловая лампочка.

– Есть канал, герр риттмейстер, – доложила она.

– Всем отойти! – приказал тот. – Шифруйте… фрейлейн роттенфюрер.

Приказ есть приказ. Мы отошли, вместе с нами – и две научницы. Та, которая крашеная, холодно игнорировала все неловкие заигрывания Раздвакряка. Та, которая натуральная, уже возилась с покрытым камуфляжными разводами алюминиевым кофром.

Я смотрел вниз. Далеко внизу осталась река, превратившаяся в жуткий рассадник непонятно каких тварей. Кто-то спланировал всё это, кто-то ведь притащил сюда, что называется, «исходник», кто-то отвёл ручьи с горных склонов, направил их в глубь толщи скал… кто-то построил запруду. Поставил фильтры. И, в конце концов, куда делось население?..

Об этом я решился спросить самого особиста, когда тот покончил с шифровками. Дальше мы в этот день двигаться, ясное дело, не собирались.

– Население?.. Ах да, вас, очевидно, информируют на «необходимо-достаточном» уровне, штабс-ефрейтор. Мы их отыскали. Никуда они не делись. Просто была паника. Очень большая паника.

– Но что же её вызвало, господин риттмейстер?..

– А вот про это никто рассказать так и не смог, – сказал он с неприятным смешком. Губы его искривились. – Сам поймёшь почему?

Я почувствовал, что желваки на скулах каменеют, а кулаки сжимаются словно сами собой.

– Они бежали в панике из городов… а в степях их настигли. Вы нашли…

– Кладбища. Поля дочиста обглоданных скелетов, штабс-ефрейтор. Брошенные машины, поезда… здесь построили несколько монорельсов. В городах… тоже многих нашли.

– И никто не передал сообщения? Никто не оставил записки? Даже… десант или… ваши?

Сейчас гестаповец казался почти что человеком. Руки его чуть заметно вздрагивали, и точно так же, едва заметно, подёргивалась жилка в углу глаза.

– Штабс-ефрейтор. Я знал, что ты будешь задавать вопросы. Я специально запросил разрешения довести до тебя эти сведения. О записках я говорить ничего не могу. Равно как и об их отсутствии.

– Я не понимаю, господин риттмейстер, – сказал я со всем возможным почтением. – Если мы столкнулись тут с непознанным, с Чужими, то от того, насколько верной окажется информация о противнике, зависят все наши жизни, от этого зависит дело Империи. Фатерлянд в опасности! Я, простой штабс-ефрейтор, рождённый на далёкой планете, отнюдь не принадлежащий к «стержневой расе», – чувствую это! Господин риттмейстер, вы должны чувствовать то же самое. Так почему же не сказать? Мы, в конце концов, были на Зете-пять. Видели всякое. Тех же детей-монстров, которые…

– Некоторые данные позволяют предположить, – сухо перебил меня гестаповец, – что немало убийств… оставшихся в городах… совершено именно такими «монстрами», штабс-ефрейтор. На сей раз они действовали умнее, чем на Зете, штабс-ефрейтор. Они быстро учатся. Гарнизон не успел ни передать сигнала тревоги, не успел занять оборону. Записки… они не успели. В свои последние минуты они дрались. И ничего больше. Никто, штабс-ефрейтор, никто так и не успел нацарапать хотя бы пару слов. Мы искали как могли. Может, у кого-то была видеокамера. Может, что-то смогли сделать местные репортёры – они порой бывают расторопнее разведки. Пока, насколько я знаю, – ничего. Но я тоже могу быть, – он невесело усмехнулся, – быть информированным на необходимо-достаточном уровне. Пределы какового, сам понимаешь, определяю не я. – Он отвернулся. – Поля скелетов, штабс-ефрейтор… – тихо проговорил секурист, и голос вновь показался мне почти человеческим. – Я видел многое. Но такого… не тела, не трупы. Костяки, словно им уже много-много лет. Вылизанные дочиста. Досуха. Костяки большие, маленькие… мы находили целые автобусы с детьми. Их, наверное, решили эвакуировать первыми.

Я услышал скрежет своих собственных зубов.

– Господин риттмейстер… я думаю… те же самые существа…

– Об этом я тоже подумал. И девочки, – он мотнул головой в сторону своих спутниц, – тоже.

– Но если они такие могущественные, почему не разделались так же легко с нами? В конце концов, поселенцы на Омеге…

– Были достаточно смелыми и находчивыми людьми. Верно, штабс-ефрейтор. Я тоже встал в тупик перед этой загадкой. Для себя я пока что объясняю это «эффектом первого удара».

– Что-то очень мощное, но короткоживущее, что можно использовать только в начале операции, подверженное быстрому саморазрушению?

– Ты читаешь мои мысли, штабс-ефрейтор. Я не учился у профессора Бреслера, но тоже немного разбираюсь… в предмете. Биологическое оружие нового рода. Мы можем фантазировать на предмет их облика или способа убийств, но факт остаётся фактом. Что-то возникло на планете, очистило её от людей… и самоуничтожилось.

– И не исключено, что эта слизь в реке и коричневые пузыри – только начальный период нового синтеза, – прибавил я.

Секурист кивнул головой.

– Теперь понимаешь, почему нам нельзя сразу взрывать этот чёртов исток? Надо постараться понять, что это за оружие первого удара. Потому что Омега не подняла тревоги, заметив на орбите чужой флот. Уж это-то они точно успели бы сделать.

У меня возникли кое-какие догадки в этот момент, но они показались настолько чудовищными, что я немедленно приказал себе забыть о них. Такого не может быть, потому что не может быть никогда.

– Ладно, штабс-ефрейтор. Давай спать. Завтра – последний переход. И полезем в пещеры.

Ночью я проснулся. Но не оттого, что настоятельно требовалось отлить, а потому, что моей щеки осторожно коснулись тёплые пальцы. Пальцы Гилви.

– Тссс… Рус!

– Ты что?! – Спросонья я даже не сообразил, что она говорит по-русски. – Ты откуда наш язык знаешь?

Она усмехнулась. На шлеме светился крошечный белый огонёк, горел на краю лицевого проёма, освещая её глаза. Красивые, как ни крути, глаза.

– У вас учила. Я языки люблю. Рус, о чём вы говорили с капитаном?

– А ты сама спросить не можешь?

– А ты не скажешь разве? Может, нам завтра всем помирать, так уж лучше знать, от чего! Мне, может, помирать ещё рановато! У меня ещё дома дела!

Она очень близко к тексту процитировала «Песенку фронтовых шофёров». Славно ты учила язык, «подружка» Гилви… У тебя были хорошие учителя.

– Всё равно, с ума сошла! А ну как услышат? Нас же за шпионов примут!

– Не волнуйся. Мы сделаем вид, что занимаемся любовью.

– Ты рехнулась?! В боевой обстановке, посреди народа… ты что, в уме?

– Тогда рассказывай. Мы ж друзья. Или уже нет?

– Друзья… – проворчал я. – Только давай на имперском. Не ровён час…

– Хорошо. Только говори.

Я рассказал. В конце концов, тут не было никакой секретной информации, а Гилви уже носила в петлице сдвоенную стилизованную молнию…

– А как ты в Geheime Staatspolizei оказалась-то? – спросил я в свою очередь.

Гилви ответила не сразу, сидела, обхватив коленки, и что-то бормотала себе под нос.

– А? Что? Как сюда попала? Отличилась… дали повышение. А тут конкурс. На замещение вакантной должности оператора-шифровальщика. Ну, я и подала… знаешь же, мне деньги нужны. А тут и паёк и оклады совсем другие. Да и служба интересная. И перспективы…

– Сдохнуть вместе с нами в этой пещере, – совсем-совсем тихо заметил я.

– С тобой – не сдохнем, – она вдруг прижалась ко мне. И хотя мы оба были в броне, мне показалось, что сквозь любой пластик и кевлар я ощущаю тепло её тела. Очень привлекательного тела, если вспомнить одну давно минувшую сцену. И даже всякие пояски и подвязки смотрелись на Гилви действительно очень возбуждающе. Чёрт возьми… кажется, начинаем терять контроль, солдат?

Я заставил себя отодвинуться от неё. Гилви тихо засмеялась.

– Да уж, хороши, нечего сказать. Про занятия любовью я немного перехватила. В броне не шибко разгуляешься, Рус. Ладно, спасибо тебе за рассказ. Теперь хоть знаешь, что к чему…

– А что тебе капитан надиктовывал? – вдруг само собой вырвалось у меня.

– Что надиктовывал? Да ничего особенного. Он всегда такой. Уставы соблюдает. Положено шифрованные сообщения отправлять, когда у аппарата только он сам и шифровальщица, вот он всех и гоняет. А так-то… пустяки. Мол, дошли, мол, противодействия не было, боевой дух личного состава… вот такие фигли-мигли, как вы, русские, говорите.

У неё почти не чувствовалось акцента. И она знала все идиомы. Так говорят, если действительно изучают русский много лет или живут среди тех, для кого этот язык родной.

– Спасибо, Гилви. Я этого не забуду. А теперь давай спать. Завтра и в самом деле трудный день.

* * *

Наутро парни нехотя вылезали из нагревшихся за ночь спальных мешков. Нас никто не потревожил. Да и кто мог? Живая река осталась далеко внизу. А впереди, на склоне, на самом деле чернело отверстие пещеры, из которого густыми потоками выползала слизь, сейчас похожая на расплавленный и начинающий застывать парафин. И, само собой, в ней медленно плыли коричневые точки зародышей. Даже примерно невозможно было сосчитать, сколько их.

– Туда, – холодно сказал секурист.

Гилви и две обер-лейтенантши шли в середине процессии. Моё отделение разделилось на две пятёрки. Склон был крутым, но не слишком, демонстрировать альпинистские навыки ни от кого не потребовалось.

Метрах в десяти от потока мы остановились. В базовом лагере было вдоволь всякого снаряжения, и сейчас секурист со своими блондинками засуетились, составляя вместе и соединяя кабелями какие-то небольшие электронные блоки, с панелями, густо усеянными миниатюрными тумблерами и верньерами.

– Сперва просканируем, а там…

Гилви тоже раскрыла свой компьютер и подключилась к остальным. Развернула зонтик антенны.

– Госпожа роттенфюрер, – секурист сегодня был донельзя официален, – мы в сети?

– Так точно. Связь со штабом установлена.

– Отлично. Гретхен, Мартина?

– Пять минут, герр риттмейстер. Балансировка…

– Даю пять минут. Штабс-ефрейтор! Мне нужен один человек у самого входа в пещеру. Доброволец. Сам понимаешь…

– Я готов, господин капитан.

– Нет уж. Мне тут, около нас, нужен хоть один человек с головой.

– Господин риттмейстер! Мои люди…

– Извини, штабс-ефрейтор. Вырвалось… но ты всё равно не иди. Геройствовать тут не надо. Надо сделать порученное с максимальной эффективностью. Отправь одного. Всё, что ему надо сделать, – закрепить там вот это устройство. Болты, как видишь, самозабуривающиеся. Неделю делали в мастерских. Ну, кто справится? Можешь смело обещать добровольцам медаль «За отвагу».

– Тогда я точно сам пойду, – позволил я себе пошутить.

Секурист усмехнулся в ответ.

– Ты точно никуда не пойдёшь. Я уже сказал. Мне нужен хоть один человек с мозгами. Это приказ, штабс-ефрейтор.

Я выразительно пожал плечами.

Услыхав про медаль – и полагающиеся к ней а) отпуск и б) наградные, – вызвались дружно все. Я подумал, подумал и хлопнул по плечу Глинку.

– Давай. Получишь своё – и отваливай в сторону, другим тоже медаль хочется.

– Рядовой! Ваша задача – закрепить этот блок… – пустился в разъяснения секурист. Глинка торопливо кивал. На первый взгляд задание и впрямь казалось пустяковым. Подобраться к пещере. Приставить небольшой блок к камню. Нажать одну-единственную кнопку, имевшуюся на боку устройства. Спокойно вернуться назад. Обещать за такое медаль – оскорблять тех, кто получил её под настоящим огнём. Но это только если забыть о медленно текущей клеевой реке с пульсирующими в её потоке коричневыми пузырьками. Мы уже знали, на что они способны.

Глинка нервно провёл руками по телу, словно лишний раз проверяя, на самом ли деле броня затянута «вглухую»; поправил ранец огнемёта за плечами и неспешным шагом, словно на прогулке, направился к тёмному зеву. За его спиной тянулась намертво пристёгнутая к специальным «ушкам» комбинезона верёвка.

– Отделение, – негромко сказал я.

Впрочем, все и так были наготове. Мумба, Кряк, Назариан и Фатих готовы были в любой момент выхватить Глинку обратно; Гюнтер, Микки, Сурендра и Джонамани держали слизь на прицеле. Броня даст Глинке несколько секунд преимущества, прежде чем прогореть. И хотя напалм-Б, заряженный в наши огнемёты, не нуждается во внешнем источнике кислорода, способен гореть даже под водой и его практически невозможно потушить, у нас были-таки химические гасители, прерыватели реакции, способные в долю секунды утишить пламя. Их мы тоже держали наготове.

Сперва Глинка шёл бойко и даже весело. Но чем ближе к пещере, тем медленнее и короче становились его шаги. Густой поток коричневатой жижи продолжал мерно извергаться из устья, никак вроде бы не реагируя на приближение человека.

Глинка и вовсе замер. Ему оставалось метра два, склон здесь делался достаточно крутым, градусов семьдесят, почти отвесным, но уцепиться было за что. Тем не менее он остановился.

– Рядовой? – раздражённо бросил секурист. – В чём причина задержки?

Глинка не ответил. В переговорнике слышалось только его тяжёлое дыхание.

– Глинка?

Он вновь промолчал. Сделал пару очень осторожных и неуверенных шагов к зеву пещеры. Подтянулся. Закрепился. Распластываясь по скале, обеими руками прижал блок к чистому и относительно ровному участку скалы. Мы услыхали жужжание – буры ввинчивались в камень. Минута – жужжание стихло. Глинка осторожно двинулся назад… и тотчас же по коричневой слизи словно хлестнула пулемётная очередь. Десятки фонтанчиков от рванувшихся вверх и лопающихся зародышевых пузырей. Что из них вылуплялось, мы сразу и не поняли. Но Глинку это облепило почти сразу; а поверхность коричневого потока прямо-таки кипела, взрываясь новыми и новыми созданиями, что немедленно расправляли крылья и…

Ребята дружно рванули за верёвку. Остальные так же дружно выстрелили. Там, где только что был открытый зев пещеры, забушевало пламя. Глинка катался по земле и истошно вопил – потому что старательный Гюнтер с основательностью, генетически присущей «стержневой нации», с головы до ног залил его напалмом.

Грета и Мартина не завизжали и не растерялись. Они уже сбивали с Глинки пламя – химическими огнетушителями. Гилви не двинулась с места. Её пальцы так и порхали над клавишами. По-видимому, она обеспечивала командованию живую «картинку» с места происшествия. Выразительную картинку, надо сказать.

Рванувшаяся на нас Туча вспыхнула в воздухе. До нас долетело только несколько живых пылающих комочков. Обе «блицметал», как истинные учёные, ринулись сбивать с них пламя. Плюхнулись на пузо, схватили какие-то портативные микроскопы с камерами и тотчас забыли про всё на свете.

Огонь с Глинки мы сбили. Пламя у зева пещеры тоже медленно догорало. Слизь унесла пятна напалма вниз, мерзко шипя, треща и вскипая пузырями, словно необычайно густой бульон.

Атаковавшая нас Туча исчезла в огненной буре, словно языком её кто слизнул. И всё. Живой поток вновь не попытался обнаружить нас и атаковать. В самом деле, очень похоже на мгновенную и бурную реакцию иммунной системы – она ведь тоже не пытается покончить со всеми окружающими организм бактериями и вирусами.

Мы содрали с Глинки почерневшую, дымящуюся броню. Он мотался бессильно, словно кукла, и Джонамани с разгону вогнал ему пять кубиков противошокового. Чех замычал, застонал и пошевелился.

– Прекрасная работа, – хладнокровно прокомментировал секурист. – Рядовой, вы будете немедленно представлены к медали. Оператор, – это уже к Гилви, – отбейте в штаб, что надо.

– Слушаюсь… – и клац-клац-клац по клавишам. – Ваши код и пароль, господин риттмейстер…

Грета и Мартина тем временем успели насладиться зрелищем полуобугленных останков и сейчас уже деловито возились со своими блоками.

– Господин риттмейстер, дистанционный контроль в норме. Разрешите приступать?

– Приступайте, – скомандовал секурист, а я сидел на корточках возле приходящего в себя Глинки (ребята уже помогали ему облачиться в запасную броню) и думал, что с такими реакциями живой реки нам никогда не дойти до истока.

Некоторое время ничего особенного не происходило. Прикреплённый Глинкой на скалу агрегат выдвинул из себя что-то вроде перископа, и госпожи обер-лейтенантши тут же что-то восторженно заверещали, указывая друг другу на экран маленького полевого монитора. Бесстрастная Гилви с невероятной быстротой клацала по клавишам, изредка обмениваясь с Гретой или Мартиной короткими негромкими репликами.

Мы лежали за камнями. Очумевший Глинка медленно приходил в себя. Если бы не расторопность «блицметалов», ему бы точно не жить – перегрев, и баста… Счастье ещё, что горючая смесь не затекла в мельчайшие щели брони и не успела прожечь пластикатовую ткань в тех местах, где тело не прикрывали кевларовые пластины.

Так мы лежали, ждали невесть чего, пока наши научницы повизгивали в каком-то экстазе – наверное, от потока устремившихся данных. Не знаю уж, что такого передавал им укреплённый Глинкой прибор, однако…

Секурист через некоторое время подошёл ко мне. Отозвал в сторону. Коричневая река меж тем по-прежнему несла свои «воды», ни на что не обращая внимания. Классическая ситуация «живи и дай жить другим».

– Какие есть мысли, штабс-ефрейтор? По поводу продвижения к истоку? Научная часть нашей экспедиции уже скоро закончит здесь.

– Господин риттмейстер, через вход в пещеру нам не прорваться. Точнее… можем попытаться, но это смертельный риск. А нам вдобавок надо пронести внутрь громоздкое оборудование. Я бы поискал входные отверстия водоводов.

– Разумно, штабс-ефрейтор, очень разумно. У нас есть крупное фото этого склона, смотри, вот тут, тут и тут – русла ручьёв направлены в глубь скалы. Думаешь, мы сможем пройти тут?

– Во всяком случае, там у нас больше шансов, чем здесь. Мы можем залить поверхность студня напалмом, но надолго это их не остановит. Запасную броню можно зашвырнуть в пещеру, но тонкую электронику так не кинешь.

– Верно, – кивнул секурист. – Как насчёт того, чтобы пробить свод сверху? У нас есть заряды направленного взрыва. А лезть по водоводу… мне как-то не улыбается. С детства не любил узких замкнутых пространств.

Я кивнул.

– Тогда, конечно, лучше всего пробить свод. Вот только…

– Что, штабс-ефрейтор?

– Неужели наши враги не предусмотрели подобного исхода? Что мы натолкнёмся на их питомник, что попытаемся его уничтожить? Почему они не оставили стражей? Кажущаяся доступность навевает мысли о ловушке, господин риттмейстер.

– Штабные аналитики ломают голову над теми же самыми вопросами, штабс-ефрейтор, – буркнул тот. – С военной точки зрения это полный абсурд. Мы на самом деле могли бы быть смертниками, тащащими с собой ядерный фугас. Мы знаем, что стража тут может быть… очень бдительной. У меня та ветка из головы не идёт, – неожиданно признался он.

– А как они на Глинку ринулись?

– Вот именно… впрочем, если к ним не приближаться, то, похоже, они не реагируют. На это вся надежда…

…Купол мы пробили только с третьей попытки, истратив практически всю взрывчатку. Скалу слагали какие-то особо прочные породы, далеко не сразу поддавшиеся даже самым мощным зарядам. Когда края дыры наконец остыли, риттмейстер решительно махнул мне рукой.

– Начинайте спуск, штабс-ефрейтор.

Было что-то в его голосе, что мне не слишком понравилось. Но приказ есть приказ. Я первым двинулся к пробитому отверстию.

– Свет. Спускайте меня на верёвке, ребята. Очень осторожно. Вниз ничего не сбрасывать. Эти твари кинулись на Глинку, как только он приблизился.

Жёлтое пятно упало на пол пещеры. Ровный, слишком ровный для естественной пещеры. Медленно струящийся в узком жёлобе поток слизи. Сейчас он казался уже совершенно коричневым. Я висел удачно, не над самым «студнем», ближе к стене. Стены я тоже тщательно осмотрел – ничего подозрительного.

– Опускай, – шёпотом сказал я в переговорник.

Вскоре я достиг дна. Ничего не произошло. Пещера была достаточно обширна, и я оказался метрах в пяти от «студня». Он полз себе и полз, и мне показалось, что я слышу тихий голос «не подходи, и с тобой ничего не случится».

– Давай следом! – скомандовал я своим.

Всё прошло благополучно. Госпожи обер-лейтенантши с трудом протащили в отверстие свои кофры, однако это оказалось единственным затруднением. Вспыхнули фонари, по стенам запрыгали жёлтые круги света.

– В колонну по одному, – шёпотом скомандовал секурист. – Госпожи научные сотрудники, госпожа оператор – в середину. Штабс-ефрейтор, пойдёшь головным. Следовать вверх по течению. Никуда не сворачивать. Действовать по обстановке.

Любимый приказ вышестоящих, когда они сами не знают, что сказать. Действовать по обстановке. Можно подумать, мы станем действовать вразрез с ней.

Мало-помалу пещера сужалась. Мы старались ступать след в след, возле самой стены, однако своды понижались тоже, вынуждая нас сгибаться в три погибели. И всё ближе и ближе подводя к коричневому потоку.

«Студень» шёл мощно, словно расплавленная сталь. По теории, нам следовало ждать здесь бесконечных ловушек, волчьих ям и тому подобных прелестей – или же просто каких-нибудь прыгающе-зубастых хватателей, на манер того, что утащил в «реактор» первого десантника. Однако тут ничего не оказалось. Беспечность? Или всё-таки ловушка?..

Но сколько я ни вслушивался, сколько ни вглядывался в тускло мерцающие окошки датчиков – впереди всё оставалось спокойно. Неужели нам дадут вот так просто дойти до самого истока? И какова минимальная дистанция, на которой поток реагирует так, как он встретил Глинку? Как-то не хотелось выяснять это на собственной шкуре.

Пещера продолжала сужаться. Всё ниже опускались своды. Ребята начали нервничать, и это было совсем плохо. Я поднял руку, останавливая колонну.

– В чём дело, штабс-ефрейтор? – резко бросил секурист. – В чём причина задержки? – Даже сейчас он изъяснялся позаимствованными из устава оборотами.

– Мы слишком близко от потока, господин риттмейстер. Дальнейшее продвижение сопряжено с большим риском.

– Ну и что? – презрительно бросил секурист. – Риск – наша профессия.

– Да, но не риск ради риска, – резко ответил я, опуская даже обязательное звание.

Кажется, он оторопел. Во всяком случае, следующий его вопрос звучал почти человечески:

– Ты что же, предлагаешь повернуть назад?

– Может ли научная часть дать ответ, как далеко ещё до истока? – вместо ответа повернулся я к госпожам обер-лейтенантшам. И те ничего, стерпели столь ужасное нарушение субординации…

– Если наша аппроксимация верна… то ещё примерно сто метров по прямой, – ответила Мартина. – Условно-критическая дистанция до потока будет достигнута через двадцать метров… если мы всё посчитали правильно. И пещера внезапно не сузится.

– Оставайтесь здесь, – внезапно решился я. – Микки, Мумба! Пристегните меня и будьте готовы вытащить.

– Смелое решение, штабс-ефрейтор, – напыщенно сказал секурист. – Фатерлянд тебя не забудет…

Я не ответил. Поправил ремни огнемёта. Встряхнулся.

– Штабс-ефрейтор! – выскочила Грета. – Возьмите камеру. Так… закрепим на плече…

Камера была мне совершенно ни к чему, но тут уже ничего не поделаешь.

– Ждите меня.

– Поддерживай связь, штабс-ефрейтор! – крикнул секурист.

Как будто я сам могу выключить переговорник…

…Очень скоро мне пришлось уже ползти вдоль стены. Коричневый поток начал как-то подозрительно бурлить, на поверхности лопались пузырьки, но это пока ещё были обычные пузырьки воздуха. Слизь словно бы закипала изнутри; пока ещё это не истинные зародышевые пузыри, но, чувствовалось, скоро дойдёт и до них. Я замер, затаился у стены, хотя ясно, что поток реагировал не на движение и не на тепло. Каким-то образом он чувствовал само моё присутствие. Всё-таки нет, не совсем иммунная система. Сложнее. Эффективнее.

Пещера на самом деле плавно сжималась. Как и сказала Грета, проползти мне удалось немного. Метров тридцать пять – сорок, чуть больше, чем было предсказано, но тем не менее. Несмотря на все мои усилия, свет даже самого мощного фонаря упирался в плотную завесу мрака.

– Видишь его, штабс-ефрейтор?

– Никак нет, господин риттмейстер. На экране что-то есть?

– Ничего нет. Темнота. Видим поток, стены… впереди ничего.

– Я иду дальше, – внезапно решился я.

Я не мог отвести взгляда от зловеще булькающей поверхности. Я смогу сделать один выстрел, огнемёт задержит тварей, но для этого мне надо их опередить. Хоть на полсекунды, а опередить.

Ещё метр. Ещё один. Ещё полметра. Пузырей всё больше, и мне кажется, что отвратительный запах кипящей сыворотки пробивается даже сквозь абсолютную защиту дыхательных фильтров. Броня сейчас приведена в максимально напоминающую скафандр конфигурацию. А по лбу катятся, катятся, катятся капли холодного пота, и страх рвёт внутренности, словно когтями громадного зверя.

Зачем я здесь? Разве это нужно для моей цели? Конечно, карьера и всё такое прочее, но… мёртвый я точно уже ничего не сделаю. Всё для фронта, всё для победы – и мои предки бросались под танки с гранатами, раненые подрывали себя и товарищей, чтобы не попасть в плен, – а я боюсь сделать то, что представляется единственным возможным решением в данной ситуации.

Я зажмурился и внезапно представил это себе до невозможности чётко…

На всю команду хватит трёх быстрых выстрелов. Тела спихнуть в поток, и никто никогда не найдёт их. Камеру и оборудование – туда же. Конечно, если ведётся прямая передача на штаб… Тогда предварительно хряпнуть камеру о камень. Разумеется, чисто случайно. И все. Концы… гм… в слизь. Никто ничего не узнает. Скорее всего ещё и медаль дадут. Идти дальше – почти верная смерть. Так, как Глинка, ещё можно – когда тебя страхует всё отделение. А если мы все сунемся дальше, где стены пещеры сходятся почти к самому потоку, не оставляя места, – то моё отделение во главе со мной всё останется здесь. И тогда действительно всё окажется напрасно. Всё окажется напрасно…

Захотелось взвыть от невыносимо давящей боли в груди.

Ну что же ты стоишь, Рус? Впереди – смерть. Нелепая и страшная, которая не принесёт никакой пользы твоему народу. Это не закрыть грудью амбразуру или подорваться вместе с утюжащим наши окопы «тигром». Это совершенно бесполезно и бессмысленно. Поэтому поворачивай назад… только предварительно сделай одно неловкое движение, и хрупкий окуляр камеры разлетится дождём стеклянных брызг. Потом ты вернёшься. И аккуратно тремя выстрелами отправишь всех в Аид.

А как же Гилви? Гилви с…

А что Гилви? Ты забыл, что у неё на петлицах? Двойная S – SS – так просто не даётся. Она теперь такой же враг, как и все остальные. Уничтожить её – оказать большую услугу Новому Крыму. И всем, кто ещё осознаёт себя русскими, а не подпоркой при «стержневой нации».

Я лежал не шевелясь минут пять. А потом, словно в страхе перед неизбежным и пытаясь оттянуть его ещё хоть на малое время, опять пополз вперёд. До потока слизи осталось всего метра два. Критическая дистанция, если судить по случаю с Глинкой.

Бурлит и пенится поток, словно кто-то сунул мощный походный кипятильник в этот, извините, протухший суп. Вспучиваются и лопаются пузырьки. Воздух, воздух, воздух… стоп!

Коричневое плотное яйцо. Оплетённое тугой сеткой пульсирующих, теряющихся в глубине сосудов. Наверное, всё это время поток тщился создать нечто пригодное для боя. Всё-таки зародышевые яйца здесь ещё очень малы. Им нужны и свет и простор… окончательно дозреть они могут только там, внизу, в «реакторе»…

Я не знаю, откуда всё это лезет мне в голову. Однако же лезет.

Коричневый пузырь вздувается. Матово поблёскивая, с него стекают последние капли слизи. Я вижу, как словно бы рука опытного хирурга пережимает ведущие к нему сосуды и ловко, аккуратно перерезает артерии, так что не просачивается ни капли. Я понимаю, что никакого скальпеля и никакого хирурга там нет, есть сложнейший, великолепно отрегулированный каскад энзиматических реакций. Протеазы, их активаторы, их игнибиторы… катализаторы… и всё такое прочее. Тот, кто это сделал – Бог или природа, – был истинным гением.

Как заворожённый, я смотрю на пузырь. По плотной коричневой оболочке пробежала трещина, другая… кожистые покровы расходятся с мокрым чмоканьем, и я вижу создание – что-то вроде всё того же «жука», но со стрекозиными крыльями, крупными многофасеточными ярко-зелёными глазами, что, по-моему, способны светиться в темноте, вздутым (и равномерно пульсирующим) брюшком, сквозь которое просвечивают зелёно-коричневые внутренности, и внушительных размеров крючковатыми челюстями; чуть пониже их вздрагивает, словно от нетерпения, острая игла жала, с неё одна за другой скатываются мутно-желтоватые капли. Тварь переполнена ядом, она не в силах даже удержать его в себе.

Мы смотрим друг на друга. Я, закованный в броню, высшее достижение человеческой мысли, – и неведомое существо, только что вылупившееся из глубины живородящего потока, с одной-единственной целью – убивать.

Мы смотрим друг на друга. В наушниках вдруг раздаётся истошный визг Гилви. Что-то вроде «стреляй, Рус!».

Я не реагирую. Я смотрю на «жука». Тот медленно расправляет стрекозиные крылья, с гудением взлетает, зависает над краем потока. Смотрит в упор на меня. А я – на него.

И тут мои руки сами делают совершенно невозможный поступок. Они, руки, словно стремятся повернее и побыстрее покончить со мной. Никогда не думал, что буду склонен к суициду.

Мои руки поднимают забрало. Не обращая внимания на безумную пляску алых предупредительных огней на всех мыслимых индикаторах. Мне кажется, что я слышу словно чей-то слабый голос, на самом пределе слуха, или даже нет, на самом пределе мысли. Меня вдруг вновь захлёстывает то странное состояние, которое я уже испытал один раз – тогда, в коридоре «Мероны», когда решалась моя судьба и Валленштейн с моим ротным как раз и спорили с риттмейстером, моим нынешним спутником…

Я знаю, что должен открыть забрало. Странно, но я не чувствую одуряющей вони, я вообще ничего не чувствую. Всё, что остаётся в этом мире, – зелёные фасеты «жука»-убийцы в полутора метрах от меня. Его крылья трепещут, однако он не двигается с места.

Мы смотрим друг на друга. Ни он, ни я не шевелимся.

Я начинаю говорить. Нет, я не произношу мысленно слова. Я просто мыслю. Разворачиваю полотнища образов, невесть откуда взявшиеся в моей памяти. Я вижу древний океан, ещё безжизненный. Пустынные берега. И самые первые комочки живой слизи в полосе тёплых прибрежных вод. Такие же живые комочки, как и тот, из которого возник мой визави. Я вижу, как усложняется тело, как появляются всё новые и новые виды; передо мной словно проходит вся история эволюции – подобно тому, как перед умирающим человеком якобы проносится история всей его жизни. Передо мной проносится история человеческого рода. Мелькают причудливые формы, каких я никогда не видел ни в каком учебнике палеонтологии. Вздымаются горы, и высыхают моря. Твари бьются за существование. Но в основе своей – мы всё те же крошечные комочки живой слизи в полосе прибоя. Нам нечего делить. Мы – одно и то же. Мы – живые.

«Жук» внимательно «слушает». Он не шевелится. «Мы одной крови – ты и я», – шёпотом произношу я всплывшую из детства фразу Маугли. «Мы одной крови – ты и я», – говорят вереницы картин из моей памяти. Расходятся, порычав друг на друга, два каких-то зверовидных ящера. «Мы не сделаем друг другу вреда». Разлетаются в разные стороны два птеродактиля. «Мы поделим добычу». Показав друг другу клыки, скрываются в противоположных друг от друга зарослях два саблезубых тигра. «Мир достаточно велик для нас обоих». Это говорится не словами. Образами. Отчего-то мне кажется, что «жук» способен воспринять то, что я сейчас вижу сам.

Тварь не движется. Кажется, она в неуверенности. И я, вдохновлённый, продолжаю:

«Мир огромен. Ты можешь быть свободным». Исполинские степи, трава, мелкие водоёмы, там, где мать-земля вытолкнула на поверхность водяные жилы. «Ты можешь жить. Сам. Необязательно выполнять приказы». Понятно, что слов тварь не поймёт. Я просто думаю о том, как прекрасен может быть полёт ранним утром над покрытыми росой травами, как замечательно будет танцевать в тёплых лучах заходящего солнца над прудом, где ты живёшь и даёшь жизнь потомкам, и род твой не пресекается. Никогда. Вечна цепь жизни, в ней миллионы звеньев – зачем же вырывать своё собственное?..

Не знаю, что он может понять, мой собеседник, которому даже нечем мне ответить. У него лишь простейшие нервные узлы, предназначенные для одной-единственной цели – найти и уничтожить. Инстинкт самосохранения, равно как и инстинкт продолжения рода, думаю я с запоздалым раскаянием, в них скорее всего не заложен.

Однако «жук» не двигается. Я чувствую накатывающуюся откуда-то волну физически ощутимого жара, словно ненависть. «Жук» как-то нелепо дёргается, словно его держат незримые нити; и вдруг из ровно катящегося потока взлетает серый язык слизи. Он мгновенно охватывает тварь и ловко, словно на самом деле язык живого хамелеона, втягивается обратно вместе с добычей. Несколько мгновений я могу видеть агонию моего молчаливого «собеседника» – его мгновенно окружает подобие сероватой капсулы, тянутся жгутики сосудов, и вот уже начинает работать кислота, стремительно растворяя покровы, обнажая нехитрые внутренности… Поток уносит место казни прочь от меня, я теряю его из виду, по течению валят и валят всё новые сотни, тысячи коричневых пузырей.

Очень похоже на казнь «усомнившегося». Но нет, что я, – мотаю головой. Человеческие понятия об этике тут неприменимы. Скорее это организм уничтожил собственную клетку, где случайно началась малигнизация, а иммунная система пока ещё сильна и быстро распознаёт уродов, не давая им ни единого шанса…

И тем не менее я испытываю грусть. Словно мы на самом деле могли бы… чёрт, подружиться! – с этим самым «жуком»…

Кажется, поток в некой растерянности. Хотя иммунитет не может быть в растерянности. Он может быть временно угнетён, даже подавлен, когда реакции замедлены и ослаблены. Не знаю, получится ли у меня второй раз этот же фокус, так что лучше не рисковать.

И я ползу дальше. Словно на самом деле – увидеть исток и умереть.

Сходящиеся стены прижимают меня ещё ближе к потоку, он по-прежнему пузырится, но коричневые «яйца» на поверхность больше не выскакивают. Он признал меня за своего? Да нет, такое невозможно. Разве что на время, подобно тому как во время болезни способность организма распознавать «врагов» может ослабляться…

Что-то кричат в переговорник… не отвечать, не отвечать… я сам сейчас – плывущий в слое тёплой слизи зародыш… ничего больше… ничего больше.

Пока меня пропускают. Кажется, что я ползу так уже бесконечно долго. Секунды, секунды, секунды… я – это не я. Я крошечный коричневый пузырёк… ничего больше… ничего больше…

Завеса мрака плавно и мягко смыкается за мной. Это что-то вроде плотного роя крошечных насекомых – но на меня они внимания не обращают. Их дело – создавать завесу. Больше они ни на что не запрограммированы.

И тут, в небольшой совсем пещерке, я увидел исток. Увы, не сияющий инопланетный артефакт. Не неведомое.

Мы были правы. «Амёба». Та самая «амёба». Громадный пухлый шар в каменном бассейне явно искусственного происхождения. Сверху через узкие щели струится вода. Поверхность «амёбы», почти что чёрная, бурлит и ходит волнами. Через широкий проём в стенке бассейна вытекает «продукт» – коричневая слизь. Зародыши ещё слишком мелки, сейчас это просто икринки, не больше.

Я не шевелюсь. Замираю, вжимаюсь в пол. В принципе, больше тут делать нечего. Надо просто отловить одну из таких «амёб», посадить в цистерну, и изучай, сколько влезет.

Я включаю коммуникатор.

– Видно меня? Есть сигнал?

Молчание. Коммуникатор тоже мёртв, как камень. Заблокировали связь? Эти милые мушки-толкунцы играют, помимо всего прочего, роль настоящего экрана?

Что мне делать? Сжечь исток? Или ползти обратно?

Но ведь они не тронули тебя…

Какое-то время я ещё медлю. Потом решительно поворачиваю назад. И верно, стоит мне миновать живую завесу, как связь тотчас налаживается.

– Штабс-ефрейтор! Фатеев! Штабс-ефрейтор! – орёт секурист.

– Я, господин риттмейстер…

– Тьфу, доннерветтер! Ну и напугал ты нас!..

– Осмелюсь доложить, господин риттмейстер, – исток обнаружен. Запись имеется. Но… подойти к нему мы, боюсь, не сможем.

– А, ты про эту тварь… как тебе удалось?

– Потом, господин… – одними губами отвечаю я, потому что над поверхностью потока слизи вдруг взмывает сразу три крупных, размером в кулак, существа, больше всего напоминающих наших шмелей. Я замираю. Но твари отчего-то не атакуют. Вместо этого я словно сам начинаю видеть пещеру их глазами… и вижу себя со стороны, прижавшегося к грязному и мокрому камню, а ко мне… тянутся, тянутся, тянутся коричнево-красные жилы, извиваются, словно змеи, поднимаясь над поверхностью «студня», им, похоже, надо втянуть обратно «выскочивший пузырёк», дать ему питание, вернуть в лоно родной тёплой слизи…

За «шмелями» на самом деле тянутся тонкие красноватые ниточки, словно за трассерами.

Я откатываюсь. Бросаюсь вперёд так, словно у меня под пузом вот-вот рванёт противотанковая мина. И поверхность «ручья» тотчас взрывается. Но на сей раз отделение в полном составе держит наготове огнемёты, даже госпожи обер-лейтенантши, даже Гилви и капитан-гестаповец.

Над моей головой проносится огненный плащ. Он сметает взлетевших «шмелей» и тех, кто последовал за ними. Поверхность потока превращается в огненное море.

– Ходу, ходу! – ору я, и мы, подхватив кофры наших научниц, кидаемся прочь. Я вместе с Микки оказываюсь позади, щедро заливая пещеру огнём. «Ручей» кипит, и мне чудится – я слышу долгий, высокий и томительный вопль боли.

Мы пулями вылетаем из пещеры, бросаемся вверх по склону, прочь от потока, к базовому лагерю, где, по крайней мере, есть большой запас огнемётной смеси в готовых к употреблению канистрах.

Однако за нами уже вскипало. Снизу, из ущелья, там, где поток становился уже широким и медленным, донеслось знакомое хлопанье – так рвались коричневые пузыри в тот день, когда пять отделений, ничего не подозревая, вышли на берег «инкубатора».

Никогда в своей жизни мы не бегали так быстро. Даже когда уходили из-под готового вот-вот обрушиться артиллерийского барража.

А потом над скалами поднялась Туча. Настоящая Туча. Но на сей раз поток допустил ошибку. Существа, которых он бросил против нас, оказались несколько крупноваты. Почти как два кулака каждое, идеальная мишень для дроби.

К пламени огнемётов прибавились хлопки дробовиков. Стреляли обер-лейтенантши и Гилви. Туча налетела… и пронеслась, вспыхивая сотнями пламенных клубков. Нас опоясала стена огня, мы жгли все, что приближалось, и первый приступ удалось отбить, потому что нападавшие на нас твари не знали и не понимали никаких правил военного искусства.

Но снизу летели новые. Хлопки слились в один сплошной треск; мы волей-неволей сжимали кольцо, кое-как прикрывая спины друг друга, когда кто-то менял канистры с напалмом.

И всё-таки это был конец. Вокруг лагеря всё пылало, и – полагал я – очень скоро эти создания сообразят, что бессмысленно атаковать вдоль поверхности земли, достаточно навалиться на нас сверху, и наши огнемёты станут бесполезны.

Рокот рассекающих воздух вертолётных лопастей показался мне божественно прекрасным пением ангелов.

Сразу четыре машины падали с неба, транспортник и два «Кондора» огневой поддержки. Два геликоптера с рёвом пронеслись над Тучей, заливая её напалмом из баков. Транспортный почти что рухнул к земле, зависая над самой поверхностью, – высший пилотаж для вертолётчика и смертельный риск. Первыми мы зашвырнули внутрь девчонок. Даже если они обер-лейтенанты. Гилви… с её-то эмблемой я бы заколебался. Про её эмблему я буду помнить всегда, и что было сделано под этой эмблемой.

Мы насилу успели. Валились на железный пол кабины как придётся. Машина пошла вверх, не успев даже задвинуть двери.

Поднимавшиеся из долины бестии попытались было гнаться, однако затем в недоумении закружились на месте и стали опускаться вниз, исчезая за деревьями на склонах.

Машина внезапно изменила курс и полетела следом. Я видел, как и Грета и Мартина – обе повисли на риттмейстере, что-то истошно у него домогаясь. Миг спустя я понял что. Обе обер-лейтенантши припали к иллюминаторам с камерами – и мы все увидели, как тонут в струящемся «студне» не выполнившие свою задачу «жуки». За ними никто не гнался, они не пытались спастись – просто опускались на поверхность «желе», и серая масса мгновенно поглощала их. «Студень» тоже не любил зря тратить ресурсы.

…Не буду рассказывать, как мы добрались до лагеря. И что случилось потом. Заснятые мной кадры прокручивались множество раз. Лейтенанты, обер-лейтенанты, капитаны и риттмейстеры подходили хлопнуть меня по плечу. Отделению же долго отдыхать не дали. Мы теперь считались самыми крутыми парнями, которым изловить новый «истоковый зародыш» не составит никакого труда.

Микки только горестно застонал, когда я сообщил парням пренеприятное известие. И даже то, что «боевые» за эту операцию утроены, не принесло ожидаемого воодушевления.

– На хрена эти деньги, если меня сожрут? Или Кряк по ошибке из огнемёта спалит?

– А как насчёт того, что, если мы этих гадов не остановим, они мир за миром всю Империю сожрут? – спокойно сказал я. – Остальные не справятся, не сдюжат. Только мы дважды от Тучи уходили. И третьего раза тоже не миновать.

– Так, а что же исток-то не взорвут? – со стоном спросил Мумба. – Чего ж его терпят?

– Научники говорят – нельзя взрывать, пока как следует не изучили. Мы к истоку подобраться не смогли. Значит, надо ловить «амёбу». Как поймаем, в банку посадим, так и взрывать можно станет.

«Инкубатор» на самом деле с завидной регулярностью выбрасывал на берег те самые будущие истоки. Их сжигали с дальней дистанции, из танковых огнемётов. Никто не дерзал к ним приближаться.

Задание, конечно, отличалось известной лихостью. Попробуй отлови шар трёхметрового диаметра, причём совершенно непонятно было, как именно его ловить.

Единственное приемлемое решение первой предложила, как ни странно, Гилви, всё время после нашего возвращения околачивавшаяся возле моего отделения, что, без преувеличения, вызывало у моих парней острый, как говорится, спермотоксикоз. Правда, без всяких последствий – бывшая «подружка» держалась холодно и неприступно, одевалась строго, да и сам вид чёрного мундира с двумя рунами на петлицах и рукаве действовал на Кряка, Фатиха, Назариана более чем отрезвляюще.

– Надо вырыть ловчую яму. «Амёбы» прут по прямой, практически никуда не сворачивая. Взять азимут и быстро вырыть. Прямо на пути.

– Вырыть… пробурить шурф и зонтичным взрывом? – подумал я вслух. – Это ж какой взрыв должен быть, чтобы тридцать кубометров грунта разом выбросило?..

– Я тут кое-что посчитала, – скромно потупив глазки, уронила Гилви и застрекотала клавишами компьютера. – Вот, смотрите. Это карта. Красные линии – пути всех зарегистрированных истоков. Что мы видим?

– Роза ветров, – сказал я. – Нет никакого ярко выраженного предпочтения каким-либо конкретным направлениям.

– Верно, – кивнула Гилви. – А теперь смотри!

Вновь зацокали клавиши. Ровная паутина тянущихся в разные стороны алых росчерков исчезла. Взамен стали вспыхивать отдельные лучи. Сперва тёмно-фиолетовые, потом синие, голубые, зелёные и так далее по спектру.

– Это разбивка по времени. В первые дни они шли так… потом так… последние векторы – красные – направлены сюда.

– Они нащупывали путь…

– Ну и, конечно, если сделать аппроксимацию… то следующая «амёба» пойдёт во-от так. – Всё остальное погасло. Карту пересекла ослепительная белая черта. – Погрешность – плюс-минус три метра. Нам остаётся только перекрыть ямами этот сектор.

– За пару дней выкопаем, если всех поднимем, – сказал я. Голова у Гилви работала, и мне даже стало досадно – это я должен был выдать идею, я, с университетом за плечами, а никак не бывшая «подружка»! – Вниз – контейнеры. Потом стропим и вытягиваем. И сдаем. По описи.

За неимением лучшего идею приняли как руководство к действию. И вновь я подумал – а почему такой стратегически важный план отдаётся на откуп какому-то штабс-ефрейтору и девчонке-расчётчице, бывшей солдатской, гм, утешительнице? Почему наши научные офицеры в погонах и со степенями закрылись в бункере и не показывают носа? Или хотят в случае неудачи всё свалить на нас? Письменного приказа ловить «амёбу» нам, кстати, тоже никто не отдавал. Так что в случае чего и концы в воду.

И даже вездесущий риттмейстер куда-то исчез.

Следующие три дня мы копали. Пропустили ещё одну «амёбу» (точнее, её сожгли ребята из другого отделения). С немалым трудом загнали в траншею лоханки пустых контейнеров. Прикрыли всё ветками и листьями, присыпали землёй. Ничего особенного. Любой зверь легко обошёл бы нашу ловушку. Но «амёбы» были почти что настоящими амёбами, то есть безмозглыми…

Весь четвёртый день, когда, по расчётам Гилви, полагалось появиться «нашей» «амёбе», мы провели в томительном ожидании. А поскольку для солдата нет ничего более вредного, чем томительное ожидание, его пришлось скрашивать традиционными солдатскими же и развлечениями, как то: многократные отжимания на ладонях, пальцах и кулаках, отработка друг на друге приёмов защиты и нападения, поднятие тяжестей и тому подобное. Чем командование норовило занять личный состав ещё во времена легионов.

…«Амёбу» мы даже и не заметили. Потому что как раз все дружно отжимались. Слава первооткрывательницы выпала Гилви, которой как раз работы явно не хватало – болтается девка по базе… непорядок. Я чуть ли не с испугом ощутил в себе типично пферцегентакльские чувства – личный состав делом не занят! Кошмар! Светопреставление!

– Идёт! Идёт! – вопила Гилви, подпрыгивала и размахивала руками. Чёрт знает что, а не дисциплина. Разве так по уставу надо предупреждать товарищей о появлении противника?..

«Амёба» ползла радостно и безмятежно. Она жрала и росла. Что ещё надо «амёбе»? Сейчас она доберётся до воды и двинется вверх по течению, а за нею потянется хвост из плотной сероватой слизи, насыщенный крошечными коричневыми пузырьками…

Это было совершенно животное, бездумное размножение, расширение системы. Никто не охранял будущий исток, его не сопровождала армия каких-нибудь чудищ. «Амёба» тупо доползла до вырытого нами рва и без всяких, как говорится, эксцессов ухнула в ловушку.

Взвыла сирена. Замигали лампы тревожной сигнализации. Наши научники с похвальной резвостью повыскакивали из бункера и, чуть не теряя обувь, ринулись к контейнеру, в котором ворочалась серая туша истока.

Наша работа кончилась, не начавшись. Не потребовались ни огнемёты, ни броня. Контейнер с драгоценной добычей уволокли в бункер. «Амёба» не пыталась сопротивляться. Она, само собой, не понимала и не могла понимать, что с ней происходит.

Мы получили свою дозу похвал и предложение вернуться к «непосредственным обязанностям» – сиречь отжиманию на кулаках, поскольку никто больше не посылал нас в дозоры к «инкубатору». Имперский флот подвесил аккурат над нами спутник, постоянно, в режиме реального времени передававший обстановку «на реакторе». Там всё оставалось спокойно, уровень слизи в резервуаре повышался, но медленно, так же неспешно сочилась сквозь фильтры в дамбе вода, и казалось, система достигла некоего подобия равновесия.

Прошло ещё три дня. Четыре. Минула неделя. Научная часть экспедиции не отходила от пленённой «амёбы», мы успешно сжигали её товарок, с прежней регулярностью выползавших на берег из резервуара. Тоска. О нас все словно бы забыли…

Гилви я теперь тоже видел начасто. Её, как оператора-расчётчика, посадили считать какие-то зубодробительные системы уравнений. Какие – нам, само собой, никто не собирался докладывать. Впрочем, мои ребята из этого и поняли бы в лучшем случае только плюсы да минусы.

Так что мы отжимались на пальцах и кулаках, бегали кроссы, в свой черёд ходили, что называется, дозором да смотрели «дозволенные военной цензурой» сетевые новости.

Имперские Новости

От наших собственных корреспондентов

…Положение на Зете-пять, планете Восьмого сектора, продолжает стабилизироваться. За последние двадцать четыре часа не зафиксировано ни одного боестолкновения с лемурами. Поселенцы выражают уверенность в способности Имперских Вооружённых сил обеспечить их полную безопасность.

(Кадры: солдаты таскают набросанные грудами лемурьи трупы. Рядом горит костер. На нём сжигают лемурьи копья, луки и самострелы.)

…Остаётся неясной ситуация на планете Омега-восемь того же Восьмого сектора. Оперативно высадившиеся на планете десантные подразделения ведут интенсивный поиск выживших в катастрофе мирных жителей. Очаги биологического поражения локализованы и взяты под полный контроль. Учёные ведут обработку полученной информации…

(Кадры: кучка людей в белых халатах с очень глубокомысленным выражением на лицах рассматривает колбу с ярко-синим раствором) – я бы сказал, там нет ничего, кроме разведённых чернил.

…В столице Его Императорское Величество дал сегодня обед в честь молодых литераторов, художников и скульпторов, выпускников Академии Искусств, Литературы, Живописи и Ваяния имени Вольфрама фон Эшенбаха. В своей речи Его Императорское Величество подчеркнул, что в связи с расселением человечества по галактике именно искусство служит связующим звеном между различными планетами с зачастую очень различающимися жизненными укладами, традициями, обычаями и самими условиями жизни. Ваше творчество, продолжал Его Величество, должно говорить о вещах конкретных и в то же время – универсальных, понятных и солдату на передовой, и рабочему в забое, и учёному в лаборатории. Каждый должен видеть в ваших работах что-то своё, а мы, закончил Его Величество, имперское правительство, никогда не оставим без поддержки творческих людей, напряжённо трудящихся на ниве поддержания единства человеческой расы…

– Вот так, понял, Кряк? – толкнул его локтем Мумба. – Не пито не едено… а денежки капают. Поддержим, сказал Его Величество, дай бог ему здоровья! Сиди себе, пиши себе… или кисточкой мажь… или по камню молоточком тюк, тюк, тюк… лафа, а не жизнь!

– Ну так чего ж медлишь? – мгновенно откликнулся Назариан. – Флаг в руки – и давай. Будешь ярким представителем самобытного африканского искусства.

– Я не африканский, – обиделся Мумба. – Я с Гипериона.

– Само собой. А на Гиперион твои предки попали…

– С Земли, ясен пень!

– А на Земле они где жили? – ехидно спросил Назариан.

Мумба замялся.

– В Африке, – тоном знатока сообщил Назариан. – В Африке они жили. Так что не отвертишься.

Мумба, похоже, собрался обидеться всерьёз. Пришлось вмешаться.

– А что, Мумба? Что такое «африканское искусство», никто не знает. Кто знал, думаю, давно забыл. Значит, что бы ты ни нарисовал – это будет свежо и оригинально. Будешь основателем-возродителем. Получишь императорскую стипендию.

– Ладно тебе, командир, – пробурчал Мумба, но, похоже, мои слова ему польстили. – А стипендию… эх… не мешало бы.

Вот так. Шуточки-перешуточки, не шибко остроумные, как говорится, чем богаты. Скорее бы уж закончилось всё это. Чтобы домой, на Новый Крым. Не хочу сейчас даже думать о целях и средствах. Хочу выбраться с этой проклятой планеты. От одной мысли о «резервуаре» меня начинает тошнить.

Тем более что никто больше не собирается посвящать нас, мелких сошек, в происходящее. Я не знаю, какие выводы сделаны, например, из того, что бассейн, где покоится первый исток, явно искусственного происхождения и явно сделан человеческими руками. Почему никто не озаботится на самом деле подорвать пещеру, забросив туда бомбу объёмного взрыва? Почему, наконец, никто ничего не делает с «инкубатором» – в принципе, залив его напалмом сверху донизу, мы бы сожгли всю органику в нём. Почему? Почему? Почему? Или научники на самом деле убедили командование, что «исток» и «резервуар» – бесценные источники знаний и их надо не выжигать, а всемерно охранять?..

…Был вечер. Сегодня отделение заступало на охрану периметра, возведённого вокруг базы. Я, как командир, перебрался в крошечную караулку с жёстким топчаном. Всю ночь мне предстояло обходить посты, проверять бдительность и заниматься прочими делами, подробно расписанными в Уставе строевой и караульной службы. Предстояли малоприятные двадцать четыре часа в наглухо затянутой броне (этим у нас никто не пренебрегал, выходя «на воздух»), с тяжеленным ранцем на спине и баллоном химического «напалмотушителя» на поясе.

Перед выходом, как всегда, построил отделение. Как всегда, пришлось дать кое-кому втык (не будем показывать пальцами, но это были Кряк и Фатих) за не полностью «глухую» броню. Ребята разошлись по постам. Я вернулся в караулку, к дублю пульта охранных систем. В принципе, через периметр не так просто перебраться, это вам не контрольно-следовая полоса. Но всё равно – старые добрые караулы под навесами-грибками бессмертны. Наверное, как и кроссы – со времён легионов Цезаря и Помпея.

Когда стемнело, я вышел с первым обходом. Всего постов пять, четыре по углам периметра и один «передовой», вынесенный ближе к «инкубатору». Пять «двоек» несут дежурство. Один дежурит, второй отдыхает. Потом смена.

…Я не успел пройти и двух десятков шагов по направлению к «передовому» посту, как у меня за спиной что-то негромко щёлкнуло. Удар в спину, и я покатился по земле, сзади на левой лопатке что-то мерзко шипело и трепыхалось.

Тело сработало само. Я что было силы шмякнулся оземь, стараясь покрепче приложиться левой лопаткой, правая рука уже сама выдернула нож. Придавленное, под лопаткой что-то мерзко трепыхалось, царапая броню. Я ткнул ножом – что-то заверещало, раздалось мокрое хлюпанье. Из-под меня вывернулось и заковыляло прочь какое-то создание размером с летучую мышь, неловко волоча почти полностью отсечённое перепончатое крыло.

Я не стал тратить на неё огнемётную смесь, просто растоптал – разумеется, после того, как поднял тревогу. И, как оказалось, вовремя.

Ночь шелестела сотнями тысяч мягких крыл. Над остатками мёртвого леса, над острыми обугленными лесинами медленно, словно в страшном сне, поднималась Туча. Мелкие летучие твари, от жука до летучей мыши. Их были там, наверное, сотни тысяч. Звёзды исчезли – их мгновенно задёрнуло тёмное крыло. Я бросился назад.

Уже выли сирены, уже метались прожекторные лучи, уже бежала вторая смена… они так и не поняли, а я не успел объяснить, что такую силу не удержат никакие огнемёты. Самое умное, что мы могли бы сделать, – это бежать. Поднять вертолёты – они стояли рядом, на огороженной площадке – и взлететь. Потом – куда угодно. По азимуту. Пока не выработается горючее в баках. Потом сесть и запросить помощи…

Суматошно затарахтел пулемёт. Напрасная попытка. Тучу этим не остановишь. И, кажется, эти, в бункере, вовремя поняли, что надо делать.

Я вскочил и, пригибаясь, побежал обратно к караулке, по радио вызывая всех ребят. Сейчас было не до геройства, надо было как можно скорее забиться под землю, если уж не взлетать…

Кто-то привёл в действие огнемёты. Струя пламени охватила выметнувшийся далеко вперёд клуб Тучи, воспламенила его, заставила тотчас рассыпаться и повалиться наземь тысячами обугленных трупиков. Однако Туча накрывала нас, словно зонтиком, а вдобавок зашевелилась тьма и на земле. По ней словно полз живой ковёр.

– Вниз! – заорал я своим. – Вниз!..

Пока тут не пройдёт авиация, нескольким десяткам солдат на поверхности делать нечего.

Ребята отбивались, палили из огнемётов, медленно отступая к бронированной двери бункера. Я с разбегу ворвался в их ряды, и тотчас же на периметре начали рваться мины. Мы заложили их широкое поле, как раз на случай наземной атаки, однако ясно было, что никакие мины нашествия не остановят.

Мы оказались стоящими спина к спине. Жерла распылителей то и дело выплёвывали порции пламени. Вокруг нас горела земля, на земле горели нападавшие… и тут кто-то истошно завопил у меня за спиной:

– Они дверь закрыли! Они изнутри заперлись, сволочи!..

Признаюсь, в груди у меня похолодело. Всего можно было ожидать, но такого…

Кто-то отчаянно барабанил в дверь каблуками. Кто-то сгоряча предложил её подорвать – правда, ни у кого не нашлось гранат. Мы давно уже не брали с собой «манлихеры», из них тут стрелять не в кого…

Сплошной гром разрывов с минной полосы внезапно кончился. Выплеснувшийся из «реактора» поток смёл наши заграждения и сейчас катился прямо к нам.

У кого-то из ребят не выдержали нервы. Трое или четверо десантников сломя голову бросились наутёк. То ли рассчитывали прорваться сквозь бесконечные ряды Тучи, надеясь на огнемёты за спинами, то ли просто потеряли самообладание… Мы видели несколько пламенных вспышек, а затем огонь умер, заваленный мокрой массой тел. В переговорниках грянули последние звериные вопли боли и ужаса. Правда, длились они недолго. От Тучи не спасала даже «глухая» броня.

Мумба завыл, неистово, по-волчьи. Мы все понимали – пришло время умирать.

– Ребята! К вертолётам давайте! – решился я.

Когда-то я неплохо умел ими управлять… конечно, не тяжёлыми транспортными, а нашими «стрекозами», но тем не менее.

Туча надвигалась неспешно, словно наслаждаясь мгновениями своего триумфа над жалкой кучкой двуногих.

Нас оставалось человек сорок, кинувшихся тесной толпой к вертолётной площадке. Мы бежали и палили во все стороны, расчищая себе дорогу; бежать пришлось через напалм, а это, поверьте, не самое приятное занятие. Мы пробивали себе дорогу несколькими залпами, потом сами же и тушили пламя – по счастью, караульные брали с собой и химические огнетушители.

Туча упала на нас сверху, сбоку, со всех сторон. Шевелящийся покров скрыл от нас бронированную дверь бункера – не то толстые многоногие змеи, не то просто гусеницы стремительно растекались по дерновой крыше убежища.

Пламя и тьма. Чёрный язык чудовища, составленный из сотен крылатых созданий, падает с неба. Струя пламени сносит этому языку бок, однако остальные чёрным чулком охватывают десантника из другого отделения, и он тотчас падает. Кто-то из бегущих сзади окатывает его струёй пламени, кто-то ещё – принимается его сбивать, и, задержавшись на миг, в свою очередь становятся добычей Тучи.

Катающиеся по земле тела людей, облепленные живой шевелящейся массой. Кого-то мы успеваем отбить. Кто-то так и остаётся лежать. Отряд не может задерживаться.

Взвыл Микки, левая половина комбинезона покрылась чёрно-шевелящимся покровом. Я поворачиваюсь, жму на спуск, струя пламени сметает нечисть, Фатих сбивает огонь; Микки шатается, но бежит. Какая-то тварь с размаху разбивается о стекло моего шлема, текут жёлто-зелёные струйки, я едва не падаю. Но до вертолётов уже рукой подать. Нас осталось вдвое меньше, вокруг падают люди, падают те, кто пытается им помочь, тела мгновенно исчезают под чёрной копошащейся массой, и я знаю, что уже ничем не смогу помочь товарищам.

Наверное, это был первый раз, когда я действительно подумал о парнях в Feldgrau как о товарищах. Не как о тех, кого надо обмануть, из чьей среды нельзя выделяться, кому я вынужден подражать, чтобы уцелеть, чтобы выжить…

Моему отделению повезло. Несказанно. Под напалм попало только трое, и сейчас мы волокли их к вертолёту. Никогда ещё не приходилось заниматься угоном вертолётов. У нас, на Новом Крыму, машины имели ключи, как авто. Устройство боевых машин, само собой, отличалось, но и здесь имелась защита от несанкционированного запуска.

Однако геликоптеры стояли открытые (вопиющее нарушение регламента! Что за служба у этих винтомахов?), и даже пускатели не были застопорены.

И вновь я вынужден сказать «никогда в жизни…». Никогда в жизни я не проделывал все необходимые для запуска манипуляции так быстро и так ловко. Руки словно сами летали по клавишам и тумблерам. Ожили турбины, провернулись лопасти; Туча уже была вокруг, она уже облепила геликоптер; закалённые десантники отворачивались, кто-то срывал шлемы, и их рвало прямо на пол…

Заворчали двигатели. Закрутились лопасти, рубя в капусту налетающих тварей. Перегруженный вертолёт (сколько на нём повисло живого одеяла?) с трудом оторвался от земли. Я поднимал его всё выше и выше, потому что живой ковёр, совершенно не ведая страха смерти, упрямо лез прямо в воздухозаборники двигателей. Машину трясло, турбины выли, мы не летели, не мчались даже – косо пёрли сквозь воздух. Туча осталась позади. При всём уважении к её создателям – жучиные крылья не способны были развить скорость в двести километров в час.

Правда, двигатели уже захлёбывались. Твари и тварюшки, жертвуя собой, набились-таки внутрь. Мы больше не набирали высоту и даже не удерживали её. Мы падали.

Завопил за спиной Микки. Даже его проняло. Остальные, как я вдруг понял, истошно орали всё это время. Просто голос обычно флегматичного финна перекрыл все прочие подобно тому, как пароходная сирена заглушает бибиканье малолитражек.

…Тем не менее вертолёт я таки посадил. Мы успели отлететь на изрядное расстояние. Как показал секундомер, в воздухе мы продержались целых полчаса. И тяжело плюхнулись посреди голой степи, как говорится, в землях незнаемых.

…Некоторое время пришлось потратить на то, чтобы избавиться от безбилетных пассажиров нашего транспортника. Напалм пылал ярко, ночь озарилась пляшущими языками пламени, нам пришлось осторожничать, потому что спалить вертолёт представлялось как-то не совсем разумным.

Когда мы наконец пришли в себя, выяснилось следующее. Спаслось девятнадцать человек. В том числе девятеро из моего отделения. Бесследно исчез Фатих, а когда и где он пропал – никто не мог сказать. Остальные десять десантников были из других отделений. Все с оружием; но из боеприпасов только то, что несли на себе. Вертолёт имел две пулемётные турели, запас патронов, но и всё.

Собственно говоря, теперь нам оставалось только включить маяк и ждать, пока нас подберут. И когда мы сможем рассчитаться с теми, кто закрыл дверь в бункер…

Трудно сказать, всех ли бестий Тучи мы уничтожили. Кто-то расползся в ночь, вдруг потеряв к нам всякий интерес. Остался покрытый копотью, покосившийся вертолёт (едва ли мы сможем взлететь на нём снова) и мы – девятнадцать человек, тоже, подобно чертям из пекла, покрытые копотью. Почти половина – в обгорелой, изъеденной пламенем броне. И я – единственный штабс-ефрейтор, да ещё и с Железным крестом.

Порядок удалось восстановить довольно быстро. Всё-таки народ обстрелянный. Мы пришли в себя и стали «определяться». На орбите Омеги-восемь, само собой, висели навигационные спутники; и вскоре мы знали, что от базы нас отделяет порядка ста километров. До ближайшего поселения – то есть бывшего поселения, ныне пустого, – примерно шестьсот.

Рация на вертолёте была цела. Другое дело, что с её помощью не установить нормальной связи с главным штабом в Нойе-Бисмарке, а связываться с теми, кто обрёк нас на смерть, запершись в убежище, я не видел смысла.

Ребята тоже молчали. Но я видел – каждый из них сейчас не колеблясь перестрелял бы всех оставшихся в бункере, даже если б за это грозила смертная казнь.

В общем, связь устанавливать было не с кем. И мы передали в эфир обычный сигнал бедствия, тот, что будет принят спутниками и мгновенно переброшен в штаб. Маяк останется работать. После этого мы должны будем просто дождаться помощи.

Я постарался втолковать это остальным как можно лучше. В конце концов, по уставу я «обязан был сохранять в боеспособности любое подразделение Вооружённых сил, оказавшееся под моей командой».

Мы нашли место почище. Устроили лагерь из того немногого, что удалось найти в вертолёте и что оказалось при нас во время бегства. Маяк в кабине успокоительно попискивал, подтверждая, что всё в порядке, сигнал транслируется, помощь обязательно придёт…

Мы выставили часовых. Мы знали – ждать придётся долго. С рассветом придётся заняться поисками источников. Может, придётся копать что-то вроде колодца. У нас были концентраты, но вода оставалась проблемой.

Прошла ночь. При свете разгоравшегося дня мы смогли как следует осмотреться – чуть всхолмлённая степная равнина, где видно на десятки километров окрест – если влезть на вершину одиноко возвышавшегося на вершине холма дерева, которое я мысленно окрестил «дубом» из-за схожести листьев. Сколько мы ни вглядывались в бинокли, нигде, ни вблизи, ни вдали, мы не видели даже признака реки или ручья. Да и откуда им взяться в голимой степи? Оставалось одно – рыть ямы.

После долгих поисков удалось найти место в низкой ложбине, где трава зеленела заметно веселее, была выше и гуще. Мясистые листья на сочных стеблях говорили о близости водяной жилы.

Лопаты вгрызлись в грунт. Солнце успело подняться высоко, и мы все изнывали от жары. Многие «распускали» броню – мол, Тучи теперь бояться не приходится.

Вскоре на дне раскопа и в самом деле заблестела тонкая плёночка. Яма насасывала воду, но медленно, и сама вода оказалась мутной. Пили через фильтры, во рту стоял привкус обеззараживающей химии, но всё-таки это была настоящая вода.

Тишина. Покой. Безмятежность и беспредельность. За горизонт уходят вольные травянистые степи, по которым доселе ещё не ступала нога человека. Этот район Омеги-восемь был практически необитаем. Мне с большим трудом удавалось поддерживать порядок. После пережитого ребята впали в какую-то прострацию. Полагаться я мог разве что на Гюнтера, Микки и Глинку.

Благодать продолжалась весь день. Стало смеркаться. Дров для костра мы не нашли, пришлось пожертвовать парой химических факелов. Вскипятили воду, бросили концентраты. Идиллия…

…Я обходил посты. Как и ту ночь, когда Туча накрыла базу. Мы перебрались подальше от опалённой земли возле вертолёта. У маяка и рации остался один дежурный. Один засел на вершине «дуба», ещё трое – по периметру. Но дежурили, увы, кое-как. Кому придёт в голову напасть на нас посреди пустыни?..

Две тени вынырнули из мрака совсем рядом. Беззвучно, молниеносно. Чёрные силуэты, едва различимые на тёмном фоне. Не с крыльями, челюстями или жвалами – с обычными человеческими руками и ногами. Рядом с моей головой просвистела дубинка, я уклонился рефлекторно, в последний момент. Второй удар пришёлся по спине, я перекатился через плечо, вжимая кнопку экстренной передачи:

– Тревога! Тревога! Тревога!..

Нападавшие были не трусами и не слабаками. И драться они умели отменно. Я получил ещё один удар, и, хотя броня приняла его на себя, на ноги вскочить не удалось. Мои противники оказались крутыми парнями.

Странно, но страха я совершенно не чувствовал. Было какое-то безмерное удивление – примерно как если бы полярная экспедиция, достигнув Северного полюса, обнаружила там мирно дымящий трубой домик Деда Мороза. А мы столкнулись на пустой планете со спецназом… если, конечно, нам не прислали это вместо помощи.

Однако тревогу я поднять успел. Вспыхнула в небе осветительная ракета, застучал предусмотрительно снятый с турели пулемёт. А я сам, уже лежа на земле, успел нашарить раструб огнемёта, и навстречу прыгнувшим на меня теням рванулся огненный шар. Они явно хотели взять меня живым…

Пригибаясь, я бросился к своим. Хватило одного быстрого взгляда, чтобы понять – наше дело швах. Лагерь окружили со всех стророн. На один наш пулемёт ответили десять. На склоне холма разорвалась первая мина. С нами не будут церемониться, нас просто всех уничтожат, не вступая в ближний бой.

Прорываться. Только прорываться. В голой степи не продержишься. Тем более что противник даже и не будет атаковать. Значит, единственный выход – атаковать самим.

– Командир! – встретили меня крики. – Командир, кто это такие? Что за…?

– Клин, быстро! – вместо ответа крикнул я. – За мной!

Кто бы ни напал на нас – это были враги. Значит, будем сперва стрелять, а уже потом разбираться. Во всяком случае, они в переговоры вступать не стали. Открыли огонь. Из миномётов. А у нас не было отрыто ни одного даже самого мелкого окопчика…

Нас было девятнадцать, когда мы пошли на прорыв. И окружившие, похоже, по-настоящему опешили. Во всяком случае, прозвучавший из невидимого громкоговорителя призыв сдаться (на общеимперском с сильным и незнакомым мне акцентом) пропал втуне.

То ли у наших врагов не было ночных прицелов, то ли ещё почему – но пулемёты лупили трассирующими пулями кто куда, не отсекая нас от противника и даже не очень прицельно стреляя в нас самих. Микки первым выпустил заряд из огнемёта, когда перед нами мелькнули первые тёмные фигуры. Осветительная ракета погасла, мы все переключились на инфракрасный, и, когда мы сшиблись, в ход пошло всё, вплоть до ножей. Они поддались неожиданно легко, первый заслон мы прорвали без особого труда и, рухнув в траву, сейчас ползли, не поднимая голов, распластываясь по земле, стараясь ничем себя не выдать. Конечно, тактике прорыва окружений нас учили, но сейчас было не до затверженных схем. Мы не могли создать ни ударную группу, ни отвлекающую группу, ни группу прикрытия. Мы не могли эшелонировать огонь и создать «преимущество на участке прорыва». Мы просто бросились вперёд всей гурьбой. Может, те двое профессионалов, что едва не уложили меня, были здесь единственными толковыми вояками, кроме, само собой, нас?

Увы, это оказалось не так. Вспыхнули в небе сразу три осветительные ракеты, застрекотали винты приближающихся вертолётов – много, два звена, не меньше. Ещё ракеты. Ещё. Стало светло, и стало ясно, что нам не уйти. Сверху нас заметили очень быстро. Не было тут настоящей «зелёнки», где можно укрыться, ничего не было, кроме низенькой выгоревшей травы. И когда, пристреливаясь, вновь жахнул миномёт, я понял – этот бой нам не выиграть. И медленно поднялся во весь рост. Правда, рук не поднял.

– Командир, ты что?! Командир?

– Молчите, – цыкнул я. – Кто хочет умирать, может умирать. Иногда полезнее забыть про… – я хотел сказать «про честь». И осёкся. Кажется, ребята вознамерились умирать всерьёз. За Империю и обожаемого монарха. Но в мои планы умирать никак не входило. Тем более от рук тех, кто, судя по всему, числил Империю во врагах.

– Штабс-ефрейтор Руслан Фатеев, Третья десантная дивизия! – громко крикнул я. – Кто вы такие, и что вам надо?

Согласен, согласен, не самая впечатляющая речь. Ричард Третий или Гай Юлий Цезарь выразился бы куда цветистее. Тем не менее в тот миг она подействовала. Во всяком случае, мины больше не падали.

В ответ я ожидал чего-нибудь вроде «бросай оружие, падла имперская». Я почти не сомневался, что мы каким-то образом столкнулись с повстанцами. Дураки они, однако. Туча не делает различий…

Однако, к моему удивлению, в ответ резко и напряжённо, но гордо и с вызовом прозвучало:

– Командир Шестой интернациональной гвадалахарской бригады «Бандера Росса» Дариана Дарк!

Значит, ветераны взялись за своё. Что ж… я не слишком удивлён.

– Что ты можешь сказать мне, штабс-ефрейтор Руслан Фатеев?

Они любили высокопарные слова и столь же выспренние лозунги. Даже голос у знаменитой террористки сейчас такой, словно она играет на сцене античного амфитеатра в каком-нибудь «Прикованном Прометее».

– Если вы атакуете, то потеряете много своих, – сказал я. – Мы не собираемся сдаваться. Разойдёмся миром.

– Нет, – раздалось в ответ. – Мы примем только безоговорочную капитуляцию.

Понятно – легко вести переговоры, когда у тебя за спиной миномётные батареи, а противник только и располагает что огнемётами, оружием ближнего боя. Да и то – канистры вот-вот покажут дно.

– Это твоё последнее слово? – по возможности спокойно сказал я. – Ты собираешься послать на бессмысленную смерть ещё больше тех, кто верит тебе?

– Они с радостью отдадут свои жизни во имя торжества дела свободы! – пылко ответили мне.

Фанатики, блин. Зачем мы им? Почему так важно уничтожить крошечную горстку плохо вооружённых, оторванных от главных сил солдат? Почему интербригады вообще ввязались в это дело?

– Тогда валяйте, – сказал я, поспешно падая в траву. И вовремя – меня, похоже, всё это время держали на мушке. Пули засвистели над самой головой.

…Мы снова ползли, змеями стелясь по земле. Мины рвались совсем рядом, воздух резали пулемётные очереди – интербригадовцы явно не испытывали недостатка ни в оружии, ни в боеприпасах. Вновь загудели винты геликоптеров.

И снова – сшибка, короткие выстрелы из огнемётов. Передо мной из травы вскакивали совсем молоденькие мальчишки и девчонки. Очумевшие от страха. Совершенно необученные. Пушечное мясо. О грудную пластину брони вскользь стегнуло пулей – словно удар хлыстом.

Мы убивали. Коротко и беспощадно. Живые факелы с воплями бросались в разные стороны; сил кричать им хватало очень ненадолго.

И, быть может, мы бы даже прорвались – если бы не вертолёты. Когда они зависли над самыми головами и упал наш единственный пулемётчик – никакая броня не выдержит удара четырнадцати с половиной миллиметровой пули с сердечником из обеднённого урана.

– Хорошо, мы сдаёмся, – наконец вытолкнул я из себя.

Проклятье. Трижды и четырежды. Но мне нельзя умирать. Хотя – кто знает? – быть может, потом это сочтут просто удобной отговоркой?

Мы не бросали оружия. Собственно говоря, оно мало у кого и осталось. Огнемёты большей частью уже полностью разряжены.

– Командир… – укоризненно проговорил Гюнтер. Он дисциплинированно подчинился приказу старшего по званию, но я видел – парень на самом деле предпочёл бы смерть плену. Но тогда – что ж ты сам не зарезался-то?!

Нас построили в цепочку. Связали руки за спиной. И погнали – к опускавшемуся здоровенному двухвинтовому «Гризли».

Интересно, ведь со спутника всё это должно быть видно… база, «инкубатор» – всё должно фотографироваться. В штабе наверняка уже подняли тревогу…

Нас заставили лечь на пол. В вертолёт набилось почти столько же охранников. В принципе, если б не были связаны руки, можно попытаться. А с другой стороны – куда они нас тащат? Зачем? Уничтожить нас можно было на месте. Хотят выяснить об «инкубаторе»?

Во всяком случае, я должен выжить. Обязан. «И перестань думать о целях и средствах. Ты уже давно определился с этим. В день, когда решил поступить на имперскую службу».

Полёт продолжался недолго. Вертолёт опустился в предгорьях, тех самых предгорьях, откуда мы с таким трудом и потерями только что вырвались. Интересно, неужто с орбиты этих интербригадовцев так никто и не увидел? Или у них есть «крот» в самом штабе? А что, не такая уж невозможная мысль…

Нас вытолкали из чрева геликоптера. Ночь сгустилась до самого последнего предела. Все события на самом деле заняли не так уж много времени. Вместе с транспортным вертолётом сели и боевые, навстречу нам из зарослей тоже спешили до зубов вооружённые повстанцы. Ни у кого из них не было брони, брезентухи-штормовочки да красные повязки вокруг лбов. Правда, «манлихеры» в их руках были очень даже новыми и ухоженными. Словно только что с завода. Не похоже, что они достались интербригаде в качестве трофея.

– Внимание, пленные! – К нам подходила сама госпожа Дариана Дарк.

Я много раз видел её лицо на фотографиях – не забудем, «бригады» считались легальной организацией, одними из участников подписания Гражданского Договора, формально прекратившего партизанскую войну на нескольких планетах, не столь давно присоединившихся к Империи. Дариане на вид можно было дать лет сорок пять – оно и понятно, со студенческой скамьи она сражалась с Империей, и подчас весьма успешно. Иначе как охранка потерпела бы существование у себя под носом официально разрешённой полувоенной организации? Хотя что я, какие ж они «полу…»…

Маленькая, тоненькая женщина с фигурой девушки, очень похожая этим на мою маму. Коротко стриженные волосы. Косо надвинутый чёрный берет – неизменный, знаменитый чёрный берет, явно позаимствованный у Че Гевары. Она была в такой же серой штормовке, как и остальные бойцы. Дариану окружала охрана – парни зверообразного вида, чьи лица отнюдь не казались отмечены печатью добродетели. Такие у нас занимались разбоем в доках, пока те же имперцы не навели порядок.

– Внимание, пленные, – вновь с усилием повторила командир Шестой интернациональной. – Мы не варвары, убивающие сложивших оружие, как вам пытается внушить ваше командование. Мы признаём Женевскую и Гаагскую конвенции о гуманном обращении с военнопленными. Вам гарантируются безопасность и питание. Никто не будет подвергнут жестокому обращению и пыткам. Нуждающимся будет оказана медицинская помощь. По окончании боевых действий и подписании мирного договора все будут незамедлительно отпущены и им будет предоставлена возможность вылететь на ту планету, которую они назовут. Взамен, согласно тем же конвенциям, вы должны назвать своё имя, должность, звание и задание. Отказавшись сделать это, вы ставите себя вне защитных рамок вышеупомянутых конвенций…

Нет, какая молодец, думал я, слушая Дариану. «Окончание боевых действий» и «подписание мирного договора»! Жди, как же. Скорее уж на самом деле рак на горе свистнет. А уж что последует за «постановкой себя вне рамок конвенций», можно только догадываться. Империя, насколько я знаю, ещё ни разу не признавала повстанцев «воюющей стороной». И никогда не поступала с пленными, как то велели оные конвенции, – она просто уничтожала их или продавала Чужим. Наверное, для опытов.

– …И я, Дариана Дарк (она произнесла своё имя на французский манер, так что получилось нечто вроде «д’Арк» – разумеется, не случайно), со своей стороны, гарантирую вам всё вышеперечисленное. Вы должны дать честное слово не пытаться бежать и совершать акты насилия. В противном случае нам придётся вас уничтожить. Конвой! Отвести военнопленных в отведённое им помещение. Штабс-ефрейтора Фатеева – ко мне.

Вот так. Меня тотчас же пихнули стволом в бок. На мне был бронекомбинезон, пуля «манлихера», возможно, и скользнула бы по изгибу пластины, но я рисковать не собирался.

– Командир, держись! – крикнул мне Мумба, когда ребят уводили. Остальные тотчас подхватили на разные голоса: держись, командир! Держись, штабс-ефрейтор!..

– Похоже, вы пользуетесь авторитетом у подчинённых, Фатеев. – Это было сказано по-русски. Рядом с Дарианой стоял невысокий, полненький человек лет шестидесяти. Его круглое лицо, небольшие, глубоко посаженные глаза казались мне смутно знакомыми. Где-то я его уже видел… только не помню где.

– В доме у вашего почтенного батюшки, конечно же, – он явно считал себя хорошим физиономистом. – Когда-то мы были с ним дружны. Я ведь тоже с Нового Крыма. Был.

– Может, всё-таки побеседуем внутри? – ледяным голосом осведомилась Дариана. – Мануэль, развяжите штабс-ефрейтора. Полагаю, глупостей он не наделает. Я верно говорю, штабс-ефрейтор?

Я пожал плечами, не снисходя до ответа. Впрочем, руки мне на самом деле развязали.

– Ладно, штабс-ефрейтор. Вперёд шагом марш, внутри поговорим.

Лесная база интербригады впечатляла. Конечно, сейчас была ночь, но и того, что показывал инфракрасный канал, мне хватило. Как этот комплекс не заметили с орбиты? Как могли проглядеть? Конечно, маскировка тут на уровне. Я с изумлением замечал «имитаторы природной жизнедеятельности», совершенно секретную разработку, о которой нас информировали совсем недавно, когда впервые завезли на «новосибирскую» базу «Танненберга». Была тут ещё пара-тройка новинок, специально предназначенных для того, чтобы сбивать с толку оптику спутников.

– А ты, штабс-ефрейтор, думал, мы тут лаптем щи хлебаем? – Дариана неплохо говорила по-русски. Акцент почти не чувствовался.

Я вновь не ответил.

База, насколько я успел понять, представляла собой сложный комплекс тщательно упрятанных под лесистыми холмами сооружений. И бронеколпаки, и пушечные капониры… и, разумеется, минные поля… всех сюрпризов не перечесть.

У замаскированной под невинный травяной откос двери, где, как раз и нарушая к чёрту всю маскировку, торчали здоровенные лбы личной охраны госпожи Дарк, мы остановились. Внутри оказался спартански оборудованный штабной бункер. Аскетизм обстановки сделал бы честь её хозяйке – БПУ, несколько компьютеров с мониторами, большая проекционная карта на стене, стандартные армейские столы и стулья. Несмотря на аскезу, я не увидел и грубых кустарных самоделок. Лишнее свидетельство того, что повстанцы не испытывали проблем со снабжением.

Вместе с Дарианой в бункер спустился и круглолицый. Его я по-прежнему узнать не мог. Мало ли кто бывал в доме моего отца…

– Садись, штабс-ефрейтор, – сказала Дариана. Она без всякого страха повернулась ко мне спиной, принявшись шарить зачем-то в выдвижном ящике. – Садись, как говорите вы, русские, в ногах правды нет. Сейчас чаю принесут. Я оценила ваш народный способ – из самовара, настоящего, с угольками, с дымком!

– Из самовара вообще-то положено водку было пить. Горячую, – с максимальной серьёзностью сказал я. – Её кипятили, чтобы убрать лишние сивушные масла…

– Мели, Емеля, твоя неделя, – рассмеялся круглолицый. – Вижу, ты меня так и не вспомнил. Егор Фёдорович Кривошеев. Бывший председатель комитета Думы Нового Крыма по законодательству. Не вспомнил?

– Никак нет, – ответил я.

– Ну и ничего, значит, заново познакомимся. Говорить будем на имперском, из уважения к даме. Госпожа Дарк русский знает, но тем не менее. Да ты садись, не стой. Мы ещё не сказали тебе «спасибо» за Сильванию.

Я молча сел у пустого стола. Мертвенно, матово поблескивал пластик, и мне вдруг почудилось, что именно на этом столе меня и станут расчленять. Медленно и без наркоза. Чтобы почувствовал. Не знаю, откуда возникло это жуткое видение, но потребовалось несколько секунд, чтобы вновь взять себя в руки.

– Да, за Сильванию тебе спасибо, – проговорила и Дариана. – Если бы ты тогда не отпустил пленных… они все оказались бы у Чужих. Вот только зачем стрелял в отставших? Этого я не понимаю. Ушёл бы с ними. Мы вытащили с Сильвании почти всех. Ну, за малым исключением, кому особенно не повезло…

– Не понимаю, о чём вы говорите, – спокойно сказал я. – Не имею никакого отношения к освобождению пленных. Принимал участие в погоне, да. Да, стрелял… но по конечностям.

Дариана и Кривошеев переглянулись. Как мне показалось, с недоумением.

– Я что-то не понимаю… Руслан, – кажется, чтобы произнести моё имя, командирше Шестой интернациональной потребовалось сделать над собой известное усилие. – Некогда я знала твоего отца… много лет назад. Я получила совершенно точные сведения, что пленных освободил именно ты. Зачем тебе говорить сейчас, что ты не имеешь к этому никакого отношения?

«Интересно, как ты могла получить „совершенно точные сведения“? – мелькнула лихорадочная мысль. – Я был без брони, покрытый маскировочной мазью. Лицо закрыто. Я был почти наг, но никто из пленных опознать меня не мог. Дариана берёт меня на пушку? Но зачем? Для чего?»

– Не могу знать, о чём вы ведёте речь, мадам. Всё, что я могу вам сказать, – что я Руслан Фатеев, личный номер такой-то, занимал должность командира отделения в пятом взводе пятой роты отдельного десантно-штурмового батальона «Танненберг» из состава Третьей десантной дивизии «Totenkopf». Выполнял задание командования по охране научной экспедиции, изучавшей некий артефакт нечеловеческого происхождения. Это всё, что я могу сказать вам, не нарушая присяги и оставаясь в рамках конвенций. Если у вас больше нет вопросов ко мне, прошу отвести меня к моим людям.

– Погоди, Руслан, – озабоченно сказал Кривошеев. – Ты хочешь сказать, что ты… не более чем простой штабс-ефрейтор имперской армии? Штабс-ефрейтор, считай, гитлеровского вермахта? Я правильно тебя понял? И мы, враги Империи, – враги тебе?

– Адольф Гитлер умер много-много лет тому назад. К нынешней императорской армии он не имеет никакого отношения, – по-уставному ответил я. Конечно, сам я при этом знал, что записанное в уставе – чистое враньё, иначе нынешний рейхсвер не копировал бы с такой маниакальностью организационную структуру вермахта.

– То есть мы, интернациональные бригады, для тебя враги, – медленно проговорила Дариана. – И ты пошёл в армию исключительно добровольно. И твой почтенный отец справедливо лишил тебя наследства…

– Мы-то полагали, что ты наш, – вдруг прямо сказал Кривошеев. – Что ты вступил в ряды… по заданию Центра. Что ты разведчик. Такой же, как… как и многие другие. Ты солгал нам, что не освобождал пленных. Там была твоя девушка, Дзамайте, ты узнал об этом и… То есть ты или нам не доверяешь, или на самом деле – враг. Не доверять нам – глупо. Мы в открытой войне с Империей. Мы уничтожаем имперцев всюду, где только можем. Мы стараемся, чтобы земля горела у них под ногами. Повсюду, на всех планетах. Пока они не уберутся к себе на Внутренние, оставив нас, Дальние Колонии, жить так, как мы считаем нужным. А мы считаем нужным объединиться в Демократическую Федерацию Человечества, дать людям свободу и…

– Погоди, Егор, – остановила его Дариана. – Признаться, я уже совсем ничего не понимаю. Почему ты лукавишь с нами, штабс-ефрейтор?

– Я не лукавлю, мадам. Я ответил на те вопросы, на которые обязан был ответить согласно конвенции. Что касается всего остального, могу лишь заявить ещё раз – никаких пленных я не освобождал. Я знал, что… Дзамайте находится среди них, но не предпринял никаких попыток освободить её или же остальных. Это есть моё последнее слово. Отведите меня к моим людям.

– Тебя отведут к твоим людям, штабс-ефрейтор, когда мы сочтём это необходимым, – прищурилась Дариана. – Тогда мне придётся ещё поспрашивать тебя. Раз уж ты решил прикинуться крутым имперским штабс-ефрейтором.

– Спрашивайте, мадам. Я не думаю, что вы сами захотите нарушать Женевскую, Гаагскую и прочие конвенции, поэтому не знаю, чем ещё смогу быть вам полезен.

Дариана и Кривошеев опять переглянулись. Словно никак не могли решиться на что-то.

– Разве что вы решите выменять нас на ваших, которых взяли на Сильвании, – прибавил я.

Оба моих собеседника молчали и занимались какими-то непонятными «переглядушками». Словно разом проглотили языки. Верно, я повёл себя совсем не так, как они этого ожидали.

– Сделаем ещё одну попытку, штабс-ефрейтор, – вдруг сказала Дариана. – Думаю, тебе будет интересно узнать, что Далия Дзамайте спаслась. Вместе со многими другими пленными. Если бы не твоя ретивость, штабс-ефрейтор, они спаслись бы все.

Я постарался сохранить каменное выражение лица. Здесь уже ничего не изменишь и не исправишь. А следовательно, и нечего давать волю эмоциям.

– Тебе даже всё равно, осталась ли Даля жива или нет? – испытующе осведомилась Дариана.

– Мадам, я не стану отвечать на эти вопросы. Вы, конечно, можете применить физическое насилие…

– Мы имеем полное моральное право его применить, – резко бросила командир Шестой интернациональной. – Империя не признаёт конвенций о гуманном обращении с пленными. Наших товарищей пытают. Тех, кто «не представляет интереса», просто уничтожают. Или, что ещё хуже, – продают Чужим. Это тоже для тебя новость, штабс-ефрейтор?

Я молчал. Пока меня не лупят арматурой и не прижигают сигаретами, буду отмалчиваться. Когда перейдут к пыткам, заговорю – чтобы они поверили каждому моему слову. Для этого придётся потерпеть.

– По глазам вижу, что не новость. И ты, русский, продолжаешь утверждать, что добровольно надел эту форму?

На это можно и ответить.

– Так точно, мадам.

– Ага. Значит, всё-таки до конца в молчанку решил не играть… Это радует. Что ещё скажешь, штабс-ефрейтор?

– Зависит от ваших вопросов, мадам.

Несколько мгновений они оба смотрели на меня. А потом как-то сразу, дружно махнули рукой и вызвали охрану. Каковая и препроводила меня в низкий, тёмный – но сухой и чистый блиндаж, где сидели остальные семнадцать моих товарищей по несчастью.

– Командир! Руслан вернулся! Живой!

– Командир, ты в порядке? Командир, ты как? Командир, ты им ничего не сказал?

– Спокойно, спокойно, ребята, – я поднял руки. – Ничего страшного. Никто меня не пытал. Так… поговорили самую малость.

– И что? Тебя отпустили, командир?

– Они не знают, что с нами делать, – успокаивал я ребят. – Сами слышали – конвенции, фигенции… Никто с тебя, Мумба, твою чёрную шкуру на барабан спускать не собирается. Ладно, ребята. Всё ничего. Мы живы, это главное. Давайте помянем… тех, кто не дошёл. Хоть водой.

…И мы выпили круговую. Простую воду. В молчании, словно шнапс. Никто и не вспомнил, само собой, что обычай этот отнюдь не берёт начало своё в «героических традициях Императорских Вооружённых сил»…

Я как мог постарался успокоить ребят. Особо мрачными и насупленными сидели Гюнтер и ещё трое из «стержневой нации», не моего отделения. Они, похоже, всерьёз верили, что их поджарят живыми.

– Мы выберемся, парни, обязательно выберемся, – сказал я. – Только надо набраться терпения и не делать глупостей.

– Тебе хорошо, командир, – поднял голову Гюнтер. – Ты… из ихних. А мы…

– А они тоже не из «моих», – резко ответил я. – Дариана Дарк – она кто? Русская, что ли? Фига. Англичанка. Интербригады её – там каждой твари по паре.

Гюнтер не ответил, только головой покачал.

Я как мог старался поддержать их дух. Травил какие-то байки. Не закрывал рта. Потому что сейчас нельзя было оставлять ребят наедине с их собственными мыслями. Глупые сейчас мысли в их головах ходят, не сомневаюсь. По себе знаю.

Если не считать того, что сидели мы под замком, обращение было вполне приличным. И нары имелись с полевыми армейскими спальниками-матрасами, и все прочие «удобства» – туда, правда, водили под конвоем. Мало-помалу нас всех накрыло тяжёлое, без сновидений, забытьё.

* * *

Так началось наше заключение. Для порядка всех ребят по разу вытащили на допрос. Явно для проформы. Никто, похоже, не мог понять, что же с нами делать. Моё поведение спутало интербригаде все карты, так, во всяком случае, мне показалось. Они явно растерялись. Они приняли меня за своего. За работающего «в рядах» «Танненберга» их разведчика. О котором они, командиры «боевых» подразделений, просто не осведомлены. Впрочем, в таком случае они вели себя крайне неумно.

Нас, заключённых, никто не трогал весь следующий день. Даже один раз вывели на прогулку. Под вечер, правда, отправили таскать мусор к сжигалке. Под усиленным конвоем, само собой.

День и два прошли всё так же, монотонно. Кое-кто, правда, начал даже находить в плену некое извращённое удовольствие – никаких тебе побудок, никаких тебе кроссов и никакой вахмистерской ругани. Кормят стандартными полевыми рационами, но живот, как говорится, набить можно.

На четвёртый день нас послали-таки копать какой-то котлован. Работали мы ни шатко ни валко – до тех пор, пока на краю раскопа не появилась Дариана в сопровождении своих мордоворотов и не сделала заявление о том, что нас, скорее всего, обменяют на попавших в плен «бойцов сопротивления». Так что кто хочет обратно, пусть постарается. Первыми станем обменивать «ударников».

Отчего-то никому сидеть особенно долго в плену не хотелось.

На меня теперь тоже никто не обращал внимания. А мне позарез надо было выяснить, что же делает прославленная предводительница интербригад на планете, где непонятными средствами уничтожено всё гражданское население, в считаные минуты подавлена вся планетарная оборона, имперские части, расквартированные здесь, перебиты так же, словно беззащитные овцы стаей голодных волков.

И ради этого, наверное, можно было пойти куда дальше, чем я сперва собирался это сделать. Тем более – само собой – никто из нас ничего не знал о том, что происходит за пределами повстанческого лагеря. Чем заняты имперские силы, что случилось на базе, куда обрушился удар Тучи, отозвался ли кто-нибудь на наши просьбы о помощи? Впрочем, если кто-то и отозвался, сейчас он в лучшем случае рассматривает пустое место. Нет, оспорил я сам себя, не совсем пустое. Стреляные гильзы в траве, чёрные проплешины от напалма. Кровь. Обрывки одежды. Достаточно для того, чтобы военный человек разобрался в происшедшем. Не говоря уж о нашем вертолёте – или о том, что от него осталось.

Очевидно, повстанцы ничуть не опасались вероятности быть засечёнными со спутников. Не готовились они и отражать атаку Тучи – во всяком случае, у нас огнемёты понатыканы были на каждом шагу, здесь их не было вообще. И брони у мятежников тоже не было. Они следили за небом, но – радарами, явно поджидая или штурмовиков, или транспортников с десантом. Задирали острые носы на пусковых зенитные ракеты. Чтобы выстроить такую базу – со всеми этими капонирами, блиндажами, бункерами, горджами, потернами и прочими ухищрениями военно-инженерного искусства, потребовался бы не один месяц, если не год. Не заметить такое строительство с той же орбиты невозможно. Значит, те, кто обязан был по должности заметить, вопиющие факты просто проигнорировал. У интербригад есть прикрытие в самых верхах? Кто-то в имперских штабах у них на содержании? Интересно, ведь интербригады – «некоммерческие национально-патриотические организации, осуществляющие свою деятельность на добровольные пожертвования». Хорошие у них, видать, были жертвователи. Щедрые и бесстрашные – такие деньги отваливать! Да ещё кому – вчерашним террористам! Не ровён час, заинтересуется охранка – что тогда делать?

Очевидно, повстанцы и их «спонсоры» знали, что делать. Во всяком случае, они ничего и никого не боялись. И даже недавний кровавый разгром на Сильвании их, похоже, ничему не научил.

Тем не менее отсюда надо было выбираться. И чем быстрее, тем лучше. Другое дело – куда выбираться? Пешим порядком? Через всю планету? Не страну, не континент даже – планету, включая пару внутренних морей? На это уйдёт год. У меня его нет. Я не могу рисковать.

О побеге я думал с самой первой минуты пленения. Но уходить с пустыми руками тоже не слишком хотелось. Уж если бежать, так хоть при добыче. Мне ещё придётся отвечать, почему я отдал приказ сложить оружие, вместо того чтобы «всем подразделением героически отдать жизнь в бою за обожаемого монарха». Так что лучше бы мне найти что-нибудь по-настоящему крупное. Такое, чтобы у командования сразу вылезли глаза на лоб.

Следовало ждать счастливого случая. Когда у охраны ослабнет бдительность (а это неизбежно случится через несколько дней), что-нибудь непременно подвернётся. Аэродрома тут у господ интербригадовцев наверняка нет, его ВПП слишком уж просто засечь с орбиты. Скорее всего опять высадились на своих призрачных челноках вместе с тяжёлой техникой, корабли ушли – и поминай как звали. Вот только какого чёрта Шестая интернациональная сидит здесь, в тысячах километров от мало-мальски значимых населённых пунктов, и чем они тут заняты?..

Теоретически, отрабатывая варианты, хороший штабист должен хотя бы мимоходом коснуться и самых невозможных. Могли ли интербригады быть ответственными за уничтожение всего живого на Омеге?..

Ответ – чётко и однозначно – «нет». Имперские панцергренадёры прошли бы сквозь них играючи. Даже застигнутые врасплох. Во всяком случае, никому из поселенцев и в голову не пришло бы бежать сломя голову прочь из Нойе-Бисмарка, бросая всё имущество, – только для того, чтобы массами погибать потом на полях, выстилая костьми громадные кладбища без единого креста. И нигде в той информации, что доводилась до нас, не было сказано, отчего погибли поселенцы. Если убиты пулями – пули должны были остаться.

Поневоле от таких рассуждений в голову начинали лезть совсем уже странные мысли.

Наблюдая изнутри жизнь лагеря мятежников, я не мог не отметить – они все казались занятыми чем-то до чрезвычайности важным. Не боевая подготовка, хотя она имела место. Не совершенствование базы – тоже лишь в пределах необходимого минимума. Тогда что? Что им тут нужно?.. Я терялся в догадках.

«Первые лица» повстанцев, казалось, совершенно утратили к нам всякий интерес. Дариана не показывалась. Нас не вызывали на допросы. На несложные работы нас наряжали младшие чины. Охраняли пока что тщательно. Хотя среди охранников всё чаще и чаще стали появляться совсем молоденькие девчонки, чуть ли не старшеклассницы, лет по шестнадцати. Кряк немедленно принялся им усиленно подмигивать, однако все его старания пропадали втуне. Девчонки глядели на нас с холодным презрением. Хорошо же им промыли мозги…

Я терпеливо ждал своего часа. И дождался. Но, увы, отнюдь не зевающей охраны или случайно незакрытого замка.

Шёл десятый день нашего заключения, когда к нам внезапно спустились четверо мордоворотов личной Дарианиной охраны.

– Ты! – старший из них указал на Прохазку, парня из соседнего отделения. – Подъём. С нами пойдёшь.

– Парни! – вдруг как-то съёжился Прохазка. – Если что… не поминайте лихом…

– Да брось ты! – бодро сказал я. – Давай возвращайся. Мы партию без тебя доигрывать не станем. – У кого-то в кармане нашлась колода карт, и в свободное время (которого было предостаточно) мы сражались в бридж.

Однако и у меня вдруг стало как-то тревожно и смутно на душе.

Прохазка не вернулся. Ни через час, ни через десять. Ни на следующий день, ни через ещё один.

В нашем блиндаже воцарилась мрачная тишина. Забыты были карты и прочие нехитрые развлечения сидящих под замком людей. Мы почти не разговаривали. И не отрывали глаз от двери. Что могло понадобиться Дариане от простого солдата? Прохазка не был даже ефрейтором. Обычный рядовой, каких тысячи в имперском десанте. Что им могло быть от него нужно?!

На третий день, когда Прохазка не появился и после завтрака, перед разводом на работу я решительно забарабанил в тяжёлую бронированную дверь нашего каземата.

– Чего надо? – отозвалась девушка-охранник.

– Проводи к начальству. Скажи, надо поговорить.

– Погоди. Прыткий такой! Так и будет начальство с тобой разговаривать!.. – лениво проговорил девчоночий голос. – Когда надо будет, сами тебя потребуют.

– Слушай, милочка, – резко сказал я. – Мы службу знаем. Ты обязана известить начкара. А он – передать дальше по команде. У меня важная информация. Смотри, если выяснится, что ты не передала – что обязана по уставу сделать, – не сносить тебе головы. Дариана – женщина резкая.

За дверью воцарилось молчание, которое так и тянуло назвать «задумчивым».

– Ладно, – с деланой неохотой сказала караульщица. – Сообщу по команде…

Очевидно, она на самом деле это сделала. Потому как уже через полчаса напряжённого ожидания к нам пожаловали гости. Всё та же мордоворотистая охрана командира Шестой интернациональной.

– Ну? – прорычал мне в лицо один из них, щетиной напоминавший дикого борова. – Тебе тут чего-то нужно было?

– Проводи к командиру, – спокойно сказал я. – У меня важная информация. Только для неё.

Подозрительно и недовольно косясь на меня, шесть здоровенных бугаёв вывели меня наружу. На первый взгляд лагерь жил своей обычной жизнью, однако явственно ощущалось какое-то напряжение, охватившее всех тревожное ожидание, словно перед боем. Может, их наконец-то нащупали? – со слабой надеждой подумал я. Но нет, на приготовления к бою это не походило. Пусковые и вовсе зачехлены, «тэзээмки»[13] стояли с раскрытыми капотами, и вокруг них суетились озабоченные чумазые механики.

– Сюда, – меня грубо пихнули в спину, направляя к порогу командирского бункера.

Внутри меня ждали всё те же лица. Кривошеев, Дариана и ещё двое, мне незнакомых. Мужчина и женщина «слегка за сорок», сухие, поджарые, они чем-то напоминали тигров. Такая выучка, такая стать характерны для элитных групп спецназа Империи, «Скорцени» и «Ризенталь». Видели мы учебные ленты с их тренировками…

– Ну что, штабс-ефрейтор, решил заговорить? – не тратя время на приветствия, сказала Дариана. – Мне передали, что у тебя есть для меня важная информация. Я жду. И не пытайся сыграть в эту старую игру, мол, «мои слова только для ваших ушей». Никто из присутствующих отсюда не уйдёт. Мы тебя слушаем. Мне даже любопытно, что же побуждает бравого молодца-десантника нарушить присягу, – она усмехнулась.

– Тревога за судьбу моего солдата, – твёрдо глядя ей в глаза, произнёс я. – Конвенции запрещают пытки и казни военнопленных. Его исчезновение очень тревожит меня. Меня и остальных.

– А где информация? – нетерпеливо притопнула ногой Дариана. – Выкладывай, что ты собирался сказать, и я… и ты всё узнаешь, – она усмехнулась, да так, что у меня по спине прошла дрожь.

– Вы хотели узнать, не являюсь ли я разведчиком? – по возможности максимально хладнокровно сказал я, не отводя взгляда от глаз Дарианы. – Не знаю, зачем это вам. Но если это может помочь судьбе моего солдата – да, я разведчик. Что дальше? Если вы на самом деле повстанцы и борцы за свободу – вы не можете требовать от меня раскрывать совершенно секретные сведения о паролях, явках и контактах. Если же вы будете настаивать, я пойму, что вы – всего лишь платные наймиты Империи, специально созданные для того, чтобы выявлять недовольных, собирать их вместе и бросать под гусеницы танков. Просто, удобно и никаких хлопот с судопроизводством.

Кажется, я на самом деле их удивил. Гневные возгласы готовы были раздаться, однако Дариана быстро вскинула руку, и в бункере разом стало тихо, как в могиле. Трое её сподвижников даже дышать перестали.

– Ход твоих мыслей достаточно интересен, – медленно, с претензией на «зловещность» проговорила Дариана. – Но, видишь ли, я не собираюсь обсуждать с тобой дела моей бригады…

– Даже если я – свой? – с напором спросил я.

– Ну так ты ведь со мной тоже ничем не поделишься! – всплеснула она руками. «Поделишься…» Детский сад, а не подполье.

– Что с моим солдатом? – быстро спросил я. – Я отвечаю за них. Это простые парни, они неповинны в военных преступлениях, они вполне по-человечески обходились с пленными на Сильвании…

– Что с твоим солдатом?.. – прищурилась Дариана. – Я думаю, что тебе лучше не задаваться этим вопросом. С ним произошёл несчастный случай.

– Так, – негромко сказал я. – Так. Значит, все разговоры о конвенциях были пустым трёпом? Все прекраснодушные рассуждения о том, что никто не может быть подвергнут пыткам и жестокому обращению? О том, что вы – не такие, как звери-имперцы?..

Четверо моих «собеседников» заухмылялись.

– Дариана, может быть, показать ему?.. – вдруг сказал Кривошеев. – Мне кажется, это будет полезно… для избавления от иллюзий.

– Для избавления от иллюзий будет полезно дать нашему доблестному штабс-ефрейтору прочитать вот это письмо, которое я получила… из Центра. – Она ловко выхватила из толстого бювара лист бумаги. По голубоватому фону тянулись ровные чёрные строчки:

«В ответ на ваш запрос № (вымарано) от (вымарано) сообщаем: упомянутый вами Фатеев Руслан Юрьевич, личный имперский номер (приведён мой номер), в кадрах Управления Внешней Разведки не состоит и никогда не состоял. Рекомендуем отправить вышеупомянутого Фатеева Р. Ю. для дальнейшей оперативной разработки в (вымарано)».

Я небрежно бросил бумагу на стол.

– А вы решили, что вам вот так вот всё и выложат?..

– Мне бы – выложили, – с напором сказала Дариана. – Нам уже приходилось сталкиваться с ситуацией, когда мы «брали в плен» наших товарищей, работающих под прикрытием. И Центр всегда оперативно отзывался, ничего не скрывая. А вот с тобой, бравый штабс-ефрейтор, вышла промашка. Ты никакой не разведчик. Ты просто предатель. Удивительно, что Даля могла интересоваться тобой, она настоящая героиня, а ты…

Во всех отношениях очень интересная беседа оказалась прервана самым невежливым образом. Закурлыкал коммуникатор, и Дариана схватила наушник.

– Дарк. Что?.. Кто?.. Каким образом? Что вы предприняли?.. Да, сейчас все будем. Ты, – она повернулась ко мне, – отправишься обратно. Но, думаю, ненадолго.

Она оказалась права. Радость ребят от моего благополучного возвращения быстро погасла – стоило мне сказать, что Прохазку мы, судя по всему, больше никогда уже не увидим. Вдобавок за мной пришли. Очень быстро. Те самые, знакомые уже мордовороты.

Мне без лишних слов заломили руки за спину и поволокли куда-то в глубь леса. Охранники злобно пыхтели, но на предложение самого, наверное, осторожного из них сковать мне ноги ответили пренебрежительным ворчанием. Мол, и так сойдёт. Пусть сам топает. Никуда не денется. Отсюда ещё никто не девался.

Не могу сказать, что при этих словах я испытал немедленное и горячее желание умереть за обожаемого монарха.

От прикрытых дёрном бункеров и блиндажей дальше в заросли вела достаточно широкая, утоптанная тропинка. Ею часто пользовались. Ветви по краям обломаны. Тропинка нырнула в узкую ложбину, густо заросший овраг между двумя холмами. Впереди, в густо заросшем вьющимися растениями склоне я увидел серую бетонную арку входа в подземелье. Ещё один бункер?

Из темноты потянуло резким знакомым запахом. И в тот же миг я всё понял. Надо было рвануться в то самое мгновение, но я промедлил. Наверное, я всё-таки не до конца мог поверить, что люди способны на такое.

Мы вошли. От входа тянулась узкая дорожка из стандартных пластиковых плит. Внутри оказалось нечто вроде пещеры, обширная каверна, потолок укреплён арчатыми фермами. Дальний конец пещеры терялся далеко-далеко в темноте, цепочка огней тянулась вглубь на сотни метров. Внизу, в полумраке, метрах в пяти под нами, что-то негромко плюхало и булькало, квакало и шипело самым что ни на есть мерзким шёпотом.

И знакомый, незабываемый «аромат» слизистой реки так и ударил в ноздри. Я заставил себя взглянуть вниз, и меня чуть не вырвало. Хотя вроде бы на истерическую барышню я никак не походил.

– Ведите его сюда! – раздался резкий голос Дарианы.

Они стояли впереди, тесно сгрудившись под фонарём в поржавевшей обрешётке. Дариана Дарк, Кривошеев, двое, которых я окрестил «тигром» и «тигрицей», и кто-то пятый, кто – я сперва не понял. От их ног начиналась узкая лесенка, ведущая вниз. Нигде никаких решёток, никаких защитных сеток. Только невысокие перильца.

Мне стоило большого труда идти самому. Хорошо быть храбрым и стойким, но тело, увы, слишком примитивная машина. Липополисахарид – и у тебя лихорадка, старая добрая ацетилсалициловая кислота – и температура падает. Гормоны синтезируются вне твоего контроля, если, конечно, ты не йог. Они-то, проклятые гормоны, едва не обратили меня в бессильно обвисшую на руках конвоиров тряпку.

Дариана терпеливо постукивала по высокому ботинку стеком. Таким же точно стеком, какой носят имперские офицеры с парадной формой, только без чёрно-жёлто-красного темляка.

Легендарный командир Шестой интернациональной носит стек? Любопытные аналогии…

Меня поставили перед Дарианой и её приближёнными. Только теперь я рассмотрел лицо пятого в их группе. И вновь не удивился. Коготок увяз – всей птичке пропасть.

– Здравствуй, Даля. Ну вот… хоть перед смертью свиделись.

Она смотрела мне в глаза. Изменилась. Похудела. Глаза ввалились. Красные. Она плакала? Уж не обо мне ли?.. Но зачем эта сумасшедшая Дариана притащила Далю сюда?.. Что за мелодраматические сцены? Хотя кто их знает, в этих интербригадах всё с надрывом, всё как на сцене… «Умирать надо красиво» – их лозунг, хотя красиво умереть вообще невозможно.

– Здравствуй, Рус… я хотела сказать спасибо, тогда, на Сильвании… это ж ты был?

Врать, смотря в эти глаза? За миг до того, как меня столкнут в ждущий «реактор»? Какая теперь разница? Скажи ей правду. Тебе ничего так не хочется, кроме одного – чтобы Далька никогда не думала о тебе как о враге. Предателе без совести и чести. Тебе очень хочется оправдаться перед ней, верно?

«Не перед людьми, перед собой будь чист», – сказал когда-то Толстой.[14] И я качаю головой, потому что люди, стоящие рядом с Далькой, на самом деле могут работать на Империю.

– Нет, Даля. Я не освобождал пленных. Я преследовал их. Нескольких… убил. Хотя стрелял по конечностям. – Я намеренно перехожу на имперский. И вижу, как её плечи опускаются и начинают вздрагивать. Далька стаскивает чёрный берет и закрывает им лицо.

Я хочу, чтобы моё сердце просто и без затей разорвалось в этот момент.

Кривошеев делает шаг ко мне и крепко берёт за локоть.

– Мне будет очень больно, Руслан. Но у нас нет выхода. Процесс должен идти. Дариана дала тебе последний шанс. Точнее, тебе и ей, – кивок в сторону Дальки. – Нам всё равно, кого отправить на переработку. Первый солдат, Прохазка, кажется? – на его месте мог оказаться любой. Теперь – твоя очередь. Псы нуждаются в крови. Они должны знать, кто враг.

– И как же они распознают?.. как отличат? – Голос мой дрожит, несмотря на все усилия.

– А это, друг мой, уже совершенно не твоего ума дело, – резко говорит «тигр».

– Последнее желание приговорённого к смерти принято было исполнять даже в застенках инквизиции, – напыщенно говорю я. – Неужели те, кто борется с Империей, окажутся бесчеловечней Торквемады?

– Слова, слова, пустые слова, – нетерпеливо бросает «тигрица». – Кончайте с ним, Дариана. У нас очень много дел.

– Даля, – не обращая внимания на «тигрицу», неожиданно мягко говорит Дариана, обращаясь к плачущей Дальке. – Даля, выбор за тобой. Я могу сохранить ему жизнь и отправить на разложение и декомпостизацию другого солдата. Тем, кто внизу, совершенно всё равно. Но ты сама слышала – он не разведчик. Он предатель. Твоего народа. Нашего дела. Общей свободы. Он ничем не отличается от остальных. Они, по крайней мере, ничего и никого не предавали. Простые служаки. За паёк и пенсию. Твоё решение? Всё равно кого-то из них нам надо будет туда сегодня отправить. Реакция должна завершиться. Роды вот-вот начнутся. По всем истокам. Решай. Сохранить жизнь этому человеку? Хотя я, признаться, с большим удовольствием бы…

Что она бы ещё сделала с большим удовольствием, договорить Дариана уже не успевает. Потому что я прыгаю вместе со вцепившимся в мои плечи конвоиром, избавляя Далю от кошмарного выбора.

И гаснет в ушах её истошный, кошмарный крик. Она кричит по-русски. Моё имя…

Я хотел сгрести в охапку Дариану. Погибать, так хоть вместе с этой садисткой и психопаткой. Не вышло. «Тигры» загородили мне дорогу с похвальной быстротой и сноровкой. Отброшенные, мы вместе с конвоиром перевалились через низкие перила и рухнули с высоты пяти метров в тёплое, слабо колышущееся, кишащее чем-то живым болото.

Всплеск. И я погружаюсь с головой. Слизь. Вонь. Что-то скользит по голой руке, что-то обхватывает шею. Я отталкиваюсь ногами от дна, пытаюсь всплыть… что-то душит, сдавливает горло, я нащупываю змеевидное тело и внезапным, невесть откуда взявшимся усилием рву его, словно гнилую верёвку. Наверх. Наверх. Наверх. Мне надо дышать!

И я разрываю тягучие объятия, я всплываю – туда, где солнцем для меня светят блеклые жёлтые фонари. В уши врезается вопль – рядом со мной бьётся, размахивая руками, какая-то чёрная масса, покрытая шевелящимся, вздувающимся бледными пузырями ковром. Мой конвоир?

Дико, страшно кричит Далька, вырываясь из рук «тигров». Я хочу дотянуться до неё, сказать, что я жив, что ещё ничего не потеряно. Почему я жив до сих пор – не знаю; но «реактор», или что это такое, словно бы не замечает меня. Я вдруг чувствую, что могу плыть, насколько это возможно, в тёплом киселе. 37° по Цельсию – оптимальная температура для громадного большинства энзиматических реакций…

На меня надвигается что-то вроде большого плавающего куста с шевелящейся бахромой бесчисленных щупалец. Актиния, не иначе. Мне кажется, что я даже вижу зачаточный мутный глаз с бельмом, угрюмое буркало, вперяющее в меня неживой взгляд; и я готовлюсь к схватке, однако «актиния» меня не замечает. Она устремляется к слабо хрипящему и булькающему мордовороту. Честное слово, я уже испытываю к нему нечто вроде жалости.

Ныряю. Кажется, у меня отличная возможность уйти. Не знаю почему, меня ещё не «декомпостируют» и не разлагают на атомы. Не знаю и знать не хочу. Ныряю и погружаюсь на самое дно. Кое-как не то плыву, не то бреду. Вокруг полным-полно каких-то змей и ещё какой-то непонятной живности, но она, как и в тот раз, в пещере истока, не обращает на меня внимания. Я плачу ей тем же.

Я остаюсь под водой – точнее, «под слизью» – так долго, как только могу. И выныриваю уже у противоположной стенки «бассейна». Здесь темно. Слышны яростные крики на «мостике». Навзрыд рыдает Далька, что-то бешено орёт Дариана… Пусть вам. Пока вы заняты собой…

Правда, тут уже решают заняться и мной. Но я вновь с пугающей лёгкостью рву опутывающие горло щупальца и вновь ныряю. Никогда я ещё так сильно не хотел жить. Я обязан выжить и обязан выбраться отсюда. Я не дам скормить моё отделение этому монстру. Пусть они служат Империи и носят Feldgrau.

Так, наполовину бредя по дну, наполовину трепыхаясь в густом живом бульоне, я пробираюсь всё дальше и дальше вдоль зацементированной стены резервуара. Голоса постепенно тают в отдалении. Не слышно и криков охранника. Осторожно подняв голову, я вижу, как интербригадовцы уходят, растянувшись цепочкой по настилу; Далька всё время оборачивается, её почти что несёт на руках Кривошеев.

…Дальше в глубине мне наконец удаётся взобраться на мостки. Я пересекаю резервуар и карабкаюсь по пластиковым скользким ступеням. За мной остаются мокрые следы, и я поворачиваю прочь от входа. Не хватало только выдать своё присутствие.

Я шагаю как автомат. Я не верю в то, что я ещё живой, несмотря ни на что. С меня потоком стекает слизь, и я, остановившись под фонарём, замечаю, что она наполнена множеством крошечных коричневых «икринок»… меня выворачивает наизнанку, и я почти без сил падаю на помост.

Встаю, когда спазмы прекращаются. Уже не иду, ползу по настилу. Из карманов штормовки вываливаются какие-то белесые безглазые черви, один вид которых способен вызвать истерику у целого женского монастыря. Наконец, после долгих трудов, добираюсь до дальнего конца «инкубатора». Настил здесь заканчивается, однако наверху видно нечто вроде вентиляционной шахты. Не думая, насколько безумно всё то, что я делаю, вскарабкиваюсь на перила. Балансирую на них, наверное, секунду (спасибо родному товарищу штабс-вахмистру за наше счастливое детство!) и прыгаю вверх, вцепившись в железную окантовку. Подтягиваюсь и наконец, выбив головой оцинкованную крышку, без сил вываливаюсь на покрытый травой и цветами склон холма. Мне он кажется в тот момент настоящим раем.

Падаю в траву и только теперь позволяю себе потерять сознание.

…Когда я пришёл в себя, была уже ночь. Ночи на Омеге-восемь хороши, тихи, облаков нет и в помине, яркие крупные звёзды выстилают небосклон, словно плащ волшебника. Странно, но я не чувствовал ни голода, ни жажды. Слизь засохла, превратившись в стеклянистую массу; подохли и те малоаппетитные обитатели-симбионты «бассейна», которые решили попутешествовать вместе со мной. Я старался не смотреть на них. В негнущейся, хрустящей одежде и разбухших башмаках я неуклюже заковылял прочь. Куда? – этого я и сам тогда не знал. У меня ничего не было. Совсем ничего. Ни ножа, ни спичек, ни зажигалки. Конечно, десант умеет выживать даже и в такой ситуации, иначе он не был бы десантом – у меня оставались так и не снятые с нас десантные ботинки, а там при желании тоже кое-что можно спрятать.

Для начала я постарался отделить себя от базы Шестой интернациональной самым древним из возможных препятствий, а именно – расстоянием. Шёл почти всю ночь, ориентируясь по звёздам и горным вершинам, что смутно чернели на фоне многозвёздного неба.

В середине ночи я наткнулся на небольшой поток. Долго и тщательно принюхивался – не несёт ли он в себе заразу?.. И только потом решился напиться. Руками надрал коры, снял предохранительный колпачок с острого стального навершия на обыкновенном ботиночном шнурке, подрезал несколько ветвей. Я готов был обойтись и без этого, но мне наконец повезло – одно из деревьев «заплакало» густой, клейкой смолой. Вскоре из коры был сооружён вполне приличный туес, в который я набрал воды.

Здесь я остановился. До утра соорудил себе вполне приличный шалаш. Хотелось отстирать одежду, но как-то рука не поднималась – достаточно одной крошечной икринки, и непонятные механизмы чуждой нам дифференцировки запустятся – с тем, чтобы потом, спустя какое-то время, на берег выбрался бы новый исток.

Я даже добыл огонь – по старинке, трением. С меня сошло семь потов, но костёр затрещал весело и довольно, и как-то сразу стало веселее.

Раздумывал над тем, что делать, недолго. Надо вернуться обратно и вытащить ребят. Потому что эти интербригадовцы сейчас опаснее всех на свете Чужих. Как, каким образом они пристали к этой живой дряни, Тучам, истокам и так далее, сейчас уже неважно. Они – самые настоящие предатели. Они предали тех, кто давным-давно стоял насмерть под Гвадалахарой и Мадридом. Настоящие интербригады. Они решили, что в их руки попало чудо-оружие? И что теперь они сметут армию и установят… ну, как обычно, свободу, равенство и братство?

Спасибо, мы это уже видели.

Но помимо этого оставался ещё один вопрос, которым я даже боялся задаваться.

Почему я выжил? Как это случилось? Почему моего «товарища по несчастью» «декомпостировали» в считаные секунды, а на меня, считай, не обратили внимания? И ведь это не первый случай. «Мерона», подслушанный разговор. Пещера истока. И вот теперь это. Признаться, становилось не то что не по себе, а так плохо, что хоть иди и кончай с собой.

Кончать с собой я, разумеется, не стал. А просто долго сидел у тихонько горящего костерка, подбрасывал помаленьку веточки и думал.

Итак, повстанцы сумели каким-то образом заполучить биологическое оружие даже не завтрашнего, а после-после-послезавтрашнего дня. Где они его раздобыли – другой вопрос. Но земная биология на такое явно неспособна. Я, конечно, не Ламарк и не Мендель, но в таких вопросах, как общий необходимый уровень технологии, – пока ещё разбираюсь.

Итак, они откуда-то раздобыли невероятную, потрясающую технологию. Кто-нибудь из лингвистов и исследователей космофольклора земных поселенцев, наверное, тут же вспомнил бы о Предтечах, Древних, Странниках, Титанах – у них множество имён. Могущественная раса «богов», ушедших, в разных версиях сказок, в другую метагалактику, в другое измерение или вообще совершивших коллективное самоубийство, поскольку их честь была каким-то образом задета (особенно популярное завершение на «самурайских» планетах).

Но я давно уже не верю в сказки. Нет и никогда не было никаких Предтеч и иже с ними. Есть различные расы Чужих: кто-то более могущественен, чем мы, кто-то менее. Новая технология могла исходить только от кого-то из них. Но опять же – сколь ни скудны наши сведения об альенах, но представить себе, что кто-то из них целенаправленно отыскивал врагов централизованного правительства расы людей, отыскал (не оставляя никаких следов) и предоставил эту самую технологию… как-то не получается. Уж больно много натяжек. Чужие – логичны, рациональны. Умеют складывать два и два. Если у них возникла задача – покорить земную цивилизацию, это гораздо проще и эффективнее выполнить при помощи обычной военной силы. Жуткие искусственные организмы… или же нет, я не прав и Чужие на самом деле решили покорить нас таким макаром? Ведь вся эта братия, которую я видел здесь, на Омеге, при всём могуществе и изощрённости своих смертоубийственных приспособлений в принципе не способна к межзвёздным перелётам. Вот они и воспользовались услугами повстанцев, благо у тех нашлись даже собственные корабли. Тоже, кстати, загадка. Империя жёстко контролирует всё пространство вокруг своих звёзд. «Факелы» гиперпространственного перехода можно зафиксировать. Не случайно мы уже давно забыли о космическом пиратстве (одно время у нас на Новом Крыму процветало пиратство вполне обычное, морское, – грабили рыбозаводы и морехозяйства).

Нет, что-то тут не то, думал я, сидя у огня. Недостаёт какого-то ещё одного, очень важного компонента. Временами мне казалось, что я почти уже понял, в чём тут загвоздка, – но мысль ускользала в последний момент, разбиваясь о новые контраргументы.

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Слишком мало известно с достоверностью, позволяющей делать выводы. Пока что у меня одна работа – вернуться и выдернуть оттуда ребят. Потому как даже самый распоследний военный преступник может быть назван таковым после справедливого и беспристрастного суда; а грозящее Кряку, Мумбе, Сурендре и остальным куда хуже даже смертной казни через повешение.

Этому не бывать. Не знаю, что стоит за всем этим, но сказать: они против Империи, значит, вместе со мной – я не могу. Конечно, на войне бывает всякое, в белых перчатках траншеи не копают, но тем не менее.

Пустившись в обратный путь, я невольно всё ускорял и ускорял шаг. Скрипела пропитавшаяся слизью и высохшая одежда, шкрябала по телу, но на такие мелочи внимания уже не обращаешь.

…К базе я подобрался следующей ночью. Как говорится, сходил туда и обратно. Долго лежал в зарослях, присматриваясь и прислушиваясь, в основном прислушиваясь, потому что, само собой, в зарослях много не наглядишь. Тьма ещё не до конца вступила в свои права, я слышал негромкие перекликающиеся голоса. Фонарей на поверхности я не видел, слабая защита от широкоспектральных спутниковых камер, снимающих во всех мыслимых диапазонах.

Значит, не так уж они беззаботны. Всё-таки берегутся. И слава богу, а то я уж на самом деле подумал, что у них прикрытие вплоть до Генерального штаба.

…Действовать я начал, когда совсем стемнело. Правда, небо, как и вчера, сверкало множеством ярких звёзд, и казалось, их слабые лучи на самом деле слегка рассеивают мрак. Я скользил от куста к кусту, легко избегая часовых – мальчишки, бить их некому. Мне ни разу не пришлось даже пустить в ход сделанную из гибкого прута гарроту. И слава богу, добавлю я. Убивать этих детей… сейчас я жалел о том, что кто-то из их товарищей погиб от моей руки, когда нас брали в плен. Я жалел – но не давал этому ослабить себя. Война жестока. Бывает всякое. Иногда снаряды рвутся среди своих. Случается.

…Нужный каземат я нашёл быстро. Глаза не подвели, кое-что всё-таки помнят. У входа томился караульщик – девчонка. Из-под кепки-бейсболки выбивался длинный «конский хвост».

Тьфу, чёрт. Постараюсь просто оглушить. Убивать… нет, есть предел и моим силам. Не в бою, не слепой пулей, а вот так, хладнокровно, сзади, удавкой…

Долго выжидал момента. Ключей у караульщицы точно нету, скорее всего они либо у разводящего, либо у самой Дарианы. Хотя нет, только у неё вряд ли, начальник караула обязан их иметь. Если кто-то из военнопленных запросится, к примеру, в сортир. Или попытается покончить жизнь самоубийством и к нему надо будет немедленно тащить санитаров.

Дальнейшее было просто. Мы десятки, сотни раз отрабатывали это на практических занятиях, на маневрах, то сами охраняли «стратегические склады» от «вражеских шпионов и диверсантов», то в свою очередь становились заброшенной в тыл врага ДРГ[15] и «снимали» часовых. Я аккуратно зашёл им за спину и, пользуясь темнотой, одновременно отключил разводящего и второго повстанца, который был с ним. Девчонка-караульщица остолбенела и не смогла даже крикнуть. Её я отправил отдыхать тем же способом, что и Раздвакряка в приснопамятные времена на нашей первой «настоящей» полосе препятствий…

Ключ на самом деле отыскался. Мне невероятно, сказочно везло в эти дни. Я выжил под Тучей, выжил в «реакторе» и вот теперь – ключ нашёлся легко. Даже, я бы сказал, слишком легко, но в тот момент я не думал о возможных ловушках и последствиях.

…Ребята были достаточно хорошо тренированы, чтобы воспринять моё драматическое появление среди ночной тьмы без единого звука. Мы выбрались из капонира. Собственно говоря, выход у нас только один, точно такой же, как и на базе, когда началась атака Тучи: вертолёты. И – как можно дальше отсюда. Куда угодно. Хотел бы я, чтобы мой странный «дар» позволил бы прикрыть от Тучи ребят…

Тренированному десанту не так сложно пройти незамеченным сквозь повстанческий лагерь, где обученных людей – раз-два и обчёлся. Мы аккуратно, без лишнего понта и шумовых эффектов, никого не убивая, повязали ещё троих караульных, прежде чем сбить замки на дверях кабины. Здесь по старинке вертолёты запирались какими-то античными амбарными замками. Не знаю, кто додумался до столь гениального решения, но нам оно здорово помогло. И стартеры были на месте, как и в прошлый раз, на базе.

…Лагерь проснулся, когда я уже прогрел двигатели и поднял машину в воздух. Запоздалые выстрелы. Стрекот пулемётов. Мимо. Эх, не было у вас господина штабс-вахмистра, чтобы всыпал по первое число за такую стрельбу…

Этот вертолёт был очень прилично вооружён, и я не без злорадства положил несколько пятидюймовых «НУРСов» в плотно стоящие на взлётном поле геликоптеры. Это вам небольшой фейерверк от меня на память. Нечего сбрасывать моих людей на поживу всяким там склизким существам. С детства терпеть не мог змей. Даже безобидных безножек, с которыми играли все без исключения мои братцы и сестрёнки. И кидать людей им на съедение – нет уж, господа, за такое, как говорят у нас, «колов набросать могут».

Наш отлёт ознаменовался знатными фонтанами огня. Техники безопасности у этих бригад никакой, горючка чуть ли не вперемешку с боеприпасами. Рванули один за другим три машины – конечно, чего ж вы хотите, если в нарушение всех регламентов держите геликоптеры с подвешенным на пилонах вооружением?

Мы взяли курс на север. Фактически протянем, сколько хватит горючего, а потом пойдём пешком. В сигнал бедствия я уже не верил. Ни на пфенниг, как говорится.

Мерно рокотали лопасти. И ребята уже не хлопали друг друга по плечам, радуясь избавлению. Щадя, я не стал рассказывать о судьбе Прохазки. Сказал просто, что его «убили при попытке к бегству». И не стал ничего говорить о чудовищном «инкубаторе». Об этих играх интербригад пока никому, кроме меня, знать не следовало. Интересно всё же, как имперская «безпека» допустила, что бригады выросли в такую силу? Под носом у недремлющей охранки! Легальная организация! Нет, что-то тут было не так. Очень сильно не так. Настолько сильно не так, что я готов был поверить в то, что интербригады действительно не более чем приманки-ловушки для нонконформистов, обречённых на «элиминацию». Но тогда имперцы бы никогда не допустили такого кошмара, что случился здесь, на Омеге-восемь. Или сочли это «приемлемыми потерями»? Или интербригады только притворялись «ручными»?.. Гадать можно было до бесконечности.

Мы благополучно проскочили зону поражения ЗРК повстанцев. Прошли вплотную к земле, чуть ли не притираясь к ней, лавируя, скрываясь за рельефом местности. Я молил Николу-угодника, чтобы у госпожи Дарк не оказалось на орбите соответствующего спутника и комплекса с наведением по данным с него. Хотя кто знает, были ли эти комлексы вообще на боевом дежурстве.

Так или иначе, второй раз за последние дни мы летели прочь, пытаясь подтянуться как можно ближе к имперским частям. Даже если придётся идти год.

Горючего у вертолёта было много. Траспортник, переоборудованный под «полубоевую» машину, он запросто поднял бы сорок человек и мог пролететь почти пять сотен километров. Я надеялся, этого хватит, чтобы оторваться. Правда, после этого нам предстояло бы одолеть ещё несколько тысяч миль. Но десанту не привыкать. Во всяком случае, отсюда надо убираться…

…Утро застало нас в воздухе. Горючего оставалось ещё где-то примерно на полчаса полёта, и я уже думал о посадке. Мы летели невдалеке от гор, и я невольно вспоминал о тех милейших созданиях, что ждали своего часа, о тысячах, если не миллионах, коричневых пузырьков, медленно влекомых течением в тёплой, нянчащей их слизи… И, что называется, накаркал.

Не знаю, было ли это случайным совпадением, или, обнаружив наш побег, Дариана освободила туго стянутую пружину своего оружия.

Солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы мы увидели закурившийся над дальним предгорным лесом подозрительный дымок. Я навёл визор, изображение послушно наплывало, точки становились всё больше – до тех пор, покуда я, похолодев, не рассмотрел кружащиеся над лесом десятки тысяч разнообразнейших созданий. Туча в самом концентрированном и наверняка самом агрессивном виде. За деревьями, в глубине леса словно бил исполинский фонтан – я живо представил себе, как десятки тысяч зародышевых пузырей разом всплывают к поверхности, набухают, раздуваются, как отчаянно пульсируют жилы, тщась прокачать потребное количество «крови» или же того, что её заменяло. Туча сгущалась и уплотнялась на глазах, поднималась всё выше, в её массе начало зарождаться общее слитное движение, твари кружились, словно в каком-то странном танце, небо темнело на глазах от поднимавшихся ввысь тысяч и тысяч тел. «Инкубатор» должен был на самом деле переполниться. Начиналось самое интересное, и биолог во мне дорого бы дал за то, чтобы взглянуть на это вблизи.

Со стороны казалось, что Туча целиком и полностью занята своими делами. Во всяком случае, на нас твари не обращали никакого внимания. Пришлось прибавить скорости – скорей, скорей, подальше отсюда!

Однако впереди, там, где горная цепь плавно заворачивала к западу, перерезая нам путь, над зелёными купами древесных крон я увидел ещё четыре или пять таких же живых смерчей.

Да, славно поработали товарищи повстанцы. И когда только успели? И почему этого никто не увидел с орбиты? Почему не выжег заразу ядерными ударами? Не поняли? Не хотели уродовать планету?.. Точечные удары не стали бы для неё полной катастрофой, во всяком случае, до ядерной зимы дело, наверное бы, не дошло.

Да, пять столбов впереди. Шесть… семь… восемь… Основательно же они потрудились над здешними речушками. А мы-то, мы-то хороши… уперлись в одну-единственную, не видя, не замечая, что творится вокруг. Или это было настолько хорошо укрыто, что даже хвалёная имперская разведка не справилась?

Мы повернули. Но горючего оставалось всё меньше и меньше; рисковать с почти двумя десятками ребят в отсеке я, понятное дело, не мог. Посадил машину, когда только вспыхнул предупредительный сигнал. Встали ровно и хорошо, в укромной ложбине, достаточно широкой для того, чтобы там спокойно разместилась такая махина, как наш транспортник. Вышли. Долго смотрели на беспомощный вертолёт. Из него, само собой, выгребли весь полётный НЗ, всё, что могло пригодиться. Переход предстоял внушительный. А радио мы больше не доверяли. Уж слишком оперативно вышли на нас в прошлый раз господа из Шестой интернациональной…

Потянулись долгие часы монотонной дороги. Мы шагали по степи, растянувшись цепочкой. Устав предписывал выделить головной и боковые дозоры, но при отсутствии связи на это вопиющее нарушение инструкций, способное довести господина штабс-вахмистра до инфаркта, пришлось закрыть глаза.

Поднималось всё выше солнце. Кружили далёкие столбы живого «дыма». Мы шли в молчании, потому что каждый понимал – выбраться отсюда шансов немного. Наш главный враг сейчас – расстояние, а не повстанцы или даже Туча. Расстояние. Тысячи и тысячи километров по маловодным степям. Все прелести перехода – без какого бы то ни было снаряжения, в одних брезентовых штормовках. Прошлый раз мы совершили ошибку – ценой её стала жизнь Прохазки. Если надо, будем, как сказал, идти хоть год. Но придём. Обязательно придём.

…К вечеру нам пришлось повернуть к горам. Здесь, в степи, совсем не было воды. Мы копали ямы, но они оставались сухими. Трава здесь стояла невысокая и пожухлая. Нам пришлось повернуть. Прямо туда, где над предгорьями крутились шесть исполинских живых воронок. Там зеленели леса, там должна была быть вода.

…Когда добрались до первых деревьев, от жажды уже впору было вешаться. Неужели все до единого ручьи, сбегавшие с гор в сухую степь, перехвачены? Неужто все обращены в «реакторы» и «инкубаторы»? В подобное как-то не слишком хотелось верить.

Мы на самом деле нашли ручей. Но – в опасной близости от основания «воронки». Тем не менее это была вода. Я объявил привал. Ребята нервничали, даже невозмутимый Микки или хладнокровный Гюнтер.

Разумеется, и речи быть не могло, чтобы лезть к «инкубатору». У нас ни приличного оружия, ни брони. Оставалось только забиться в густой подрост и отлёживаться. Нам предстояло запастись водой на долгий переход.

Ребята улеглись, а мне покоя всё не было. Что-то неведомое не давало уснуть, не давало забыться. Десантник должен уметь отдыхать в любой ситуации, если нужно возобновить силы для боя. А тут… я ворочался с боку на бок, пялился в ночное небо – но сна всё не было. И вот, проворочавшись так всю ночь, на рассвете я таки не выдержал. Осторожно поднялся и крадучись двинулся сквозь заросли. Туда, где – я точно, я твёрдо знал, сам не ведая откуда! – крутился над опустевшим «инкубатором» чёрный смерч. Меня словно вёл какой-то зов, но при этом я оставался самим собой. Человеком. Русланом Фатеевым. Которому почему-то очень надо, до невозможности надо увидеть, что же на самом деле происходит там, над «резервуаром» и в нём. Во мне словно жила какая-то лихая бесовская уверенность, что со мной ничего не случится, что со мной не может ничего случиться. Почему-то я был уверен, что Туча поглощена сейчас сама собой, ей не до меня, и если я не буду швыряться зажигательными гранатами (которых у меня так и так нет) – то меня никто не заметит. Безумный порыв, если разобраться толком; но в те минуты меня словно ветром подхватило.

И я увидел. Не в цифровой бинокль, своими собственными глазами. Вблизи. Я увидел невиданное. Чего до сего времени не видел ни один землянин. Ни один человек. И, хочется верить, больше и не увидит.

Да, здесь когда-то тоже текла речка. Петляла между предгорными холмами, бурлила на перекатах. Теперь её намертво перекрывала широкая плотина, замкнувшая треугольную «чашу» между холмами. Здесь явно потрудились человеческие руки – вдоль краёв поднимался внушительный вал металлопластиковых блоков. Стандартный имперский строительный материал.

Почти до краёв поднималась густая коричневая слизь. Сейчас она вся словно кипела, но все, кому надо, похоже, уже «вылупились» – пузыри лопались впустую. Там, в глубине, словно перекатывались громадные мускулы, время от времени поверхность жуткого пруда вспухала горбом, и оставалось только догадываться, что же за твари ходят сейчас вдоль дна, время от времени поднимаясь вверх.

Сверху живые воронки мерно крутились над кронами – надо полагать, вся нечисть взлетела над бывшим «инкубатором». Ну, крутитесь – и крутитесь себе, нам ваше внимание не требуется, мы не обидимся, если вы в нашу сторону даже и не посмотрите…

Они и не посмотрели.

Высоко в небо поднимался плотный, почти что чёрный, мерно вращающийся живой вихрь. Я различал массу кружащихся созданий – размером от кулака до крупной птицы, вроде орла. Мелькали и какие-то совсем громадные стрекозы, на манер живших в карбоне метровых меганерв, только ещё больше. На ходу твари перестраивались. Совершали какие-то сложные маневры, составляясь в разнообразные цепочки. И чем больше я вглядывался, тем сильнее убеждался – отыскать двух одинаковых было практически невозможно. Деталей, само собой, не различишь. Единственное, что смог разобрать, – у всех, независимо от вида и размера, – вздутое брюхо. Мне показалось, что все они с трудом держатся в воздухе.

Их танец, неторопливое, исполненное достоинства движение завораживало. Им не было дела до нас, жалких крупинок примитивной протоплазмы – в отличие от них, протоплазмы дивно реорганизованной, упорядоченной, предельно функциональной и эффективной.

Я мог только бессильно пялиться на происходящее. Враг набирал силу, приумножал своё число, а мы хлопали глазами.

И сладко-сладко плавала по сознанию моему странная мысль – а если я сейчас брошусь в этот самый пруд, со мной ничего не случится. Я защищён. Они ничего не могут мне сделать.

Это было чем-то сродни детской убеждённости, что от всех ночных страхов лучше всего защищает самое обыкновенное одеяло, натянутое на голову.

Туча мало-помалу приняла форму почти правильной воронки. Я даже приблизительно не смог бы сказать, сколько стянулось сюда живых существ. И для чего.

Медленно поднималось солнце. Вокруг становилось светлее, отползали ночные тени, но Зло, восставшее из неведомых адских глубин прямо у меня перед глазами, отнюдь не страшилось светлого дня. Заворожённый, я продолжал смотреть, и вот, когда первые прямые лучи коснулись поверхности «инкубатора», слизь в нём резко закипела. Словно кто-то поставил слабо булькавшую горячую, только что кипевшую воду на полный огонь.

Пузыри становились всё больше. Пруд заходил ходуном, словно в нём начинало ворочаться какое-то неведомое страшилище. А потом по всему инкубатору прошла резкая, мгновенная судорога – и я сам отчего-то дёрнулся, как от резкой зубной боли. Раздалось шипение и хлюпанье, и слизь вдруг стала опускаться, словно кто-то выдернул затычку из сливного отверстия ванны.

Обнажалось что-то жуткое. Дикая, невообразимая смесь – под поверхностью крылись внутренние органы какого-то громадного существа. И сейчас всё это двигалось, сжималось, сдвигалось, вставало на место. Со всех сторон «пруда», словно лепестки громадного пресса, двигались чёрные плиты, которые так и тянуло назвать «броневыми». Как будто закрывалась крыша исполинского ракетного ангара. Всё это сопровождалось утробным рычанием, бульканьем, чуть ли не рыганием. Слизь ушла было вниз, но теперь снова поднималась, по мере того как всё ближе и ближе сдвигалась броня. Я понимал, что присутствую при зарождении нового, уникального и удивительного существа, которое так и хотелось назвать «маткой». Слово само всплыло в сознании, словно кто-то мне его услужливо подсказал. Я как можно крепче прижался к земле, едва осмеливаясь поднимать глаза. Вскоре в «пруду», а точнее, на его дне неуклюже ворочалось громадное создание, чем-то напоминавшее исполинскую черепаху. Черные чешуйчатые плиты сошлись, в щелях вскипела коричневая слизь, с удивительной скоростью застывая странного вида «сварными швами». Я не видел ни головы, ни лап – только громадную чёрную спину.

Мне показалось, что я видел последний акт действия, но так мне именно казалось. Скреплённые «сваркой» в одних местах, чёрные плиты разошлись в других, открывая что-то вроде широких сфинктеров, затянутых трепещущими перепонками. И в них, в эти отверстия, вдруг ринулась вся масса машущих крыльями существ над моей головой. Воронка втягивалась внутрь «матки». Твари в строгом порядке «укладывались штабелями» внутри чудовища. И вскоре – вскоре небо над головой стало чистым.

Последние минуты мне пришлось до крови закусить губу – зов стал поистине неотвязным. Моё место было там, внутри. В уютном чреве. В ожидании, когда настанет время…

А потом начались уже полные чудеса. Этого не могло быть, но это было. Громадная туша, сотни метров в поперечнике, тысячи тонн живого веса, неторопливо, торжественно стала подниматься вверх. Обнажилось дно, покрытое лужами слизи, – в них что-то извивалось и корчилось. Кого-то, наверное, забыли.

Туша поднимается. Проплывают мимо забранные чешуёй, словно у сказочного дракона, бока. Показывается брюхо. Удивительно, но я вижу под ним десятки, сотни небольших поджатых лап, толстых, словно колонны Имперской Оперы. Зачем они существу, которое, судя по всему, умеет летать святым духом, без всяких крыльев? – кто знает…

Так или иначе, постепенно уменьшаясь, бестия скрывалась в синеве. Утро вступило в свои права. Ошарашенный, поражённый увиденным, я побрёл через лес обратно к ребятам.

…О случившемся я никому не сказал. Слишком невероятно. Антигравитация в чистом виде. Мы тоже научились немного играть с ней – на наших кораблях нет невесомости. Но такого… чтобы прямо с грядки к звёздам…

– Встали, ребята. Пошли. Как хорошо сказано в одной хорошей книге, дорогу осилит идущий.

– Это в какой же, командир? – полюбопытствовал Кряк.

– Не помню, – соврал я. – Давно это было. В детстве читал.

* * *

…А потом всё как-то сразу и быстро кончилось. Ещё два дня мы тащились вдоль изогнувшегося горного хребта. Чёрные воронки, так нервировавшие Кряка, бесследно исчезли. Я понимал куда. Тоже невесть откуда всплыло слово «трансформа». Они трансформировались. И ушли. Наверх, «за небо», как сказали бы какие-нибудь шаманы доисторических троглодитов. Чудовищная мощь служила для того, чтобы поднять за пределы атмосферы жутких чудовищ. Я невольно вспомнил слова об «оружии первого удара». Оружии, которое можно использовать только один раз…

И его, похоже, использовали. Здесь, на Омеге-восемь. Использовали на всю катушку. Использовали, выкосив всех, относящихся к виду Homo. И после этого оружия… не стало. Не знаю как. Не знаю почему. Точнее, могу догадываться – краткоживущие боевые формы, эффективность в обмен на продолжительность жизни. Трезвый расчёт и разумный размен. И всё это время в отдалённых местах планеты вызревала смена. В тихих и мутных потоках тёплой слизи. Хотел бы я посмотреть в глаза тому молекулярному биологу, который всё это проектировал. Выписывал схемы трансляции сигналов, составлял схемы регуляции экспрессии генов, расставлял энхансеры, заплетал дээнковые цепочки в глобулы нуклеосом и так далее и тому подобное. Профессор Семён Ефимович Бреслер, не колеблясь, отдал бы свою правую руку за возможность поработать здесь. Тем более за деньги охранки. «Из любого гумуса можно экстрагировать жемчуг, – любил говаривать он. – Надо лишь правильно составить уравнение трансформации».

Значит, так… конечно, никакие живые существа не способны управлять гравитацией. Здесь нужны принципиально иные технологии. И если эта тварь так легко взлетает… ну-ка, студент Фатеев, как вы решите эту элементарную проблемку для первого курса, да что там – для абитуры? Да очень просто – закопаем в землю чёрный ящик. Аккурат под «инкубатором». Какой-нибудь антигравитационный альфабетагамма-хренотрон. И пусть тварь вберёт его в себя. Оплетёт нервами. И пусть взлетает. Другое дело – она что же, и в подпространство входить умеет? Ну, это едва ли. Все межзвёздные корабли известных человечеству Чужих рас громадны. И это понятно. На прорыв линейности нужно потратить чудовищную энергию. У нас на это способен только термояд. Что у них – неведомо, но, видать, тоже «дистанция огромного размера».

Так или иначе, «матки» ушли. И у меня, признаться, холодело сердце. Потому что если они на самом деле способны к навигации в пространстве… если способны отыскивать планеты… то не устоит никакая Империя. Несмотря на всех своих панцергренадёров и «королевских тигров». Мы будем просто сметены с лица земли ордой, с которой невозможно ни вести переговоры, ни заключать мир. Если только, конечно…

Если только, конечно, их не контролируют «красные бригады». На самом деле никакие они не красные, они опорочили славное имя интернациональных бригад, но тем не менее. Тогда, наверное, повязав верхушку мятежников, вторжение удалось бы остановить.

Я уже ни минуты не сомневался, что это не мятеж. Это именно вторжение. Вторжение Чужих. И хочется верить, что мятежники на самом деле контролируют этих тварей. Ведь недаром же они натаскивают бестий на людское мясо. Не зря же скормили им несчастного Прохазку. Видимо, первый удар оказался слишком сильным. Командоры и че гевары не рассчитали. Слегка. Вот и пришлось потом швырять пленных в ждущий тёплый кисель. Всё это, разумеется, во имя свободы, равенства и, соответственно, братства. Империя, конечно, не лучше. Продавать пленных Чужим – тоже не фунт изюму.

«Матки» поднимаются над планетой. Их много. Наверное, десятки, может, даже сотня. А флот, который, конечно же, готовился к «звёздным войнам», их наверняка проморгает. Почему-то я не сомневался, что проморгает. Или не сможет адекватно отреагировать.

Я вздохнул. Воображение невольно рисовало апокалиптические картины – миллиарды плывущих в спокойных водах Нового Крыма коричневых пузырей… гудящие в воздухе истребительные Тучи… Тучи, против которых людское оружие практически бессильно. И последние беглецы, в панике хватающие плачущих детей, бросающиеся к машинам, наивно полагая, что смогут спастись. От этого спасения нет. Те, кто создавал живые Тучи, всё рассчитали правильно. Человеческое тело слишком совершенно. Нет практически такой болезни, которая убивала бы мгновенно. И нет такой, от которой мы не нашли бы лекарства. Иногда случались вспышки странных эпидемий. Жёлтые сети тут же начинали вопить, что против земной цивилизации Чужие применили биологическое оружие. Разумеется, это было ерундой. Просто где-то недостаточно оперативно сработала карантинная служба. А вот здесь, на Омеге-восемь, в ход на самом деле пошло оружие. И у человечества против него нет защиты. Ах, если бы это были монстры, как на Зете-пять! Тех, кого можно убить пулей, разорвать на куски фугасным снарядом, раздавить гусеницами тяжёлого танка. Люди истребили бы любую орду играючи, без хвастовства. Подобно тому, как исчезла с лица земли миллионная рать несчастных лемуров. Которые наверняка попали под контроль тех же самых… гм… монстров.

А пока мы бредём по пустой степи. Мы бредём в ожидании чуда. Потому что мало кто на самом деле верит, что мы сумеем одолеть все те несчитаные тысячи километров до Бисмарка…

* * *

Однако порой и беда оборачивается добром и от худа не приключается одно лишь зло. Мы пятый день шли через степь. Горы медленно отступали, и меня заботило только одно – где мы станем брать воду, когда хребет окончательно растает в полуденной дымке.

А потом… это было как в детской сказке, когда к потерявшимся посреди глухомани детям спускается с небес ангел-хранитель. В небе появилась светлая точка, она быстро увеличивалась, росла, и вскоре мы, обеспамятевшие от радости, увидели вставший на огонь транспортно-орбитальный челнок. Командование, очевидно, решило изменить своей практике не сажать «грязные» машины с устаревшим ядерным приводом вне космодромов.

Мы прыгали и орали, как буйнопомешанные. И мне пришлось гаркнуть как следует:

– Пррррекррратить, мать вашу! Вы десант или кто!

К челноку мы приближались с известной осторожностью. Земля вокруг него фонила со страшной силой, там полно самых экзотических изотопов, а на нас нет брони, что неплохо защищала и от радиации.

Челнок опустил длинный выдвижной мост, перекидывая его через заражённый участок. И мы вошли в него, вошли, словно рыцари Круглого стола, возвратившиеся в Камелот после поисков Святого Грааля.

– Руслан! – лейтенант… нет, уже обер-лейтенант! – Рудольф стремительно шагнул мне навстречу и протянул руку ещё до того, как я успел вытянуться по стойке «смирно» и отрапортовать согласно уставу.

Протянул мне руку. И хлопнул по плечу. И бросил:

– Не тянись… господин лейтенант. Давайте, давайте, ребята! Не задерживаемся! По местам, пристегнуться – и взлёт!..

…Как всегда, все чудеса имеют крайне простые объяснения. Наше не было исключением. Сигнал бедствия был-таки принят. Поисковая партия вылетела на место, но – ничего не нашла.

– Совсем-совсем ничего, господин обер-лейтенант?

– Рудольф. Ты забыл, Руслан, что теперь тоже офицер?

– Прости… Рудольф. Действительно, забываю… Но как такое могло случиться? Был бой… А вертолёт?

– Никакого вертолёта.

– Значит, всё-таки смогли починить двигатели…

– Возможно. Короче, было только много травы. Ни пятен от напалма, о которых ты говорил, ничего.

– А снимки с орбиты?

Рудольф запнулся.

– Гм… командование флота… скажем так, недостаточно оперативно откликнулось на наш запрос. Спутников и челноков у них вечно не хватает, так что… но фото с орбиты всё-таки были сделаны.

– И что же? Что увидели?

– Ровным счётом ничего. Ни людей, ни бункеров, ничего. У наших друзей маскировка что надо. После разгрома нашей базы никому и в голову не могло прийти, что кто-то мог уцелеть, кроме… ну, ты понимаешь.

Я нахмурился. Все мы, выжившие, на всю жизнь, до последнего вздоха будем помнить наглухо запертую броневую дверь.

– А они что, все уцелели?

– Не все, – жёстко ответил Рудольф. – Я знаю, тебе это будет… приятно услышать. Твари разрыли бункер, пробурились сквозь бетон. Прежде чем пришла помощь, многие успели погибнуть.

Я молча кивнул. Сейчас это была не первоочередная тема… но мне действительно стало как-то легче. Справедливость всё-таки есть на свете. Им не удалось отсидеться за бетоном и бронёй.

– Помощь пришла, – продолжал лейтенант. – Туча не стала там оставаться. Ушла обратно. К себе. В этот, как его… гадючник.

– Его выжгли?

Рудольф кивнул.

– До дна. Высотные бомбардировщики. Пятитонные бомбы. Термит и фосфор. Всё, что только возможно, кроме ядерных боеголовок. Теперь там проплешина пять километров в поперечнике.

– А пещера? Исток в пещере?

– Пятнадцать крылатых ракет с объёмной БЧ. Полгоры разворотили. Жаль, красивая была речка. В общем, там теперь пустыня…

– А данные? Данные экспедиции?

– Не мой уровень доступа, Руслан. Но, полагаю, уцелели. Бронированные сейфы с документацией Туча сожрать не смогла. Думаю, просто не поняла, что это такое. А вот все компьютеры уничтожены с особой тщательностью. Такое впечатление, что твари знали, что такое компьютеры и для чего могут использоваться.

Или ими управляли, подумал я.

– А остальные «реакторы»? Мы, пока шли, насчитали ещё шесть штук в предгорьях.

Рудольф мрачно покачал головой.

– На снимках ничего нет. Лес и лес…

– Маскировка…

– Хотел бы я посмотреть на эту маскировку. Это тебе не танки прятать. А озёра размером с футбольное поле. Значит, шесть штук?.. О, чёрт. Очень милые известия, нечего сказать.

– Есть ещё более милые…

И я рассказал о «матках». О чудовищах, легко и непринуждённо уходивших в космос с поверхности планеты без всяких там двигателей и прочей ерунды. О «матках», вобравших в себя тысячи и тысячи существ. Которым не надо времени на развитие и метаморфоз, которые будут готовы к бою немедленно. И которые, скорее всего, и очистили от людей Омегу-восемь. Очистили, как никогда не очистить никаким карательным отрядам.

Рудольф слушал меня, и глаза у него становились всё уже и злее.

А дослушав, он только и смог сказать:

– О майн готт.

* * *

От маленького камня, каким стала наша группа, пошли по воде большие круги. Собственно говоря, наше спасение как раз и было результатом того, что флот вывел-таки на нужную орбиту нужный спутник и на одной из фотографий дежурный офицер разглядел нас. Была отправлена партия. Нас подобрали. Ничего особенного. Разумеется, целый батальон немедленно бросился туда, где должна была находиться база повстанцев. И, разумеется, ничего не нашёл. Точнее, нашёл – пустые капониры, брошенные блиндажи и бункеры. Внутри не осталось ничего, всё было выжжено дотла – здесь тоже подрывали фосфорные бомбы. В самой большой пещере – тоже ничего. Там, похоже, жгли с особым тщанием. Батальон ничего не обнаружил. Его вывезли обратно.

Разумеется, нас допрашивали. Денно и нощно. Целые бригады следователей. Охранка потеряла сон и покой. Всех вновь прогнали через полиграф. К горам помчались разведывательные партии. Они подтвердили мои слова – хотя бы о том, что насчитывалось как минимум шесть «инкубаторов», не замеченных средствами космической разведки. Шесть пустых «прудов», или, если угодно, «озёр», дно которых покрывала засохшая слизь.

К сожалению, никто из моих ребят не мог подтвердить мои слова о «матках». И, наверное, мне не миновать бы длительных и изнурительных психиатрических экспертиз – если бы не сведения с орбиты. Контролёры движения челноков засекли-таки взлёт «маток». Засекли радарами, но не больше. А потом они внезапно с радаров исчезли, и срочно посланные на разведку корабли вернулись ни с чем. И тогда – честь и хвала командованию флота! – они сочли за лучшее принять к исполнению самый бредовый из всех возможных вариантов. Вариант из серии – а что, если кирпич из самолёта выбросить, то целый город взорвётся?

Они предположили, что Чужие улизнули через «кротовую нору». И теперь могут появиться практически где угодно в пределах нашего сектора. Мы в «норы» влезать пока ещё не умеем. Там не работает привычная нам техника «раздирания» пространства. То есть ломом-то мы можем, а вот когда надо ключиком поковырять, так ни в какую не подберёшь.

Собственно говоря, как я понимал, это и послужило сигналом. Честно говоря, я после этого даже немного зауважал своего противника. Генералы-адмиралы не боялись показаться смешными. Не боялись того, что в случае, если ничего найти не удастся, у них будут крупные неприятности. И это ещё было мягко сказано.

Меня подвергли всем возможным проверкам. Меня ещё проверяли – вместе с операторами и даже самими приборами, что засекли взлёт «маток» и выход их за атмосферу. Проверяли до тех пор, пока на переданных спутниками фотографиях наконец не обнаружили шесть размытых теней, поднимавшихся над горами Омеги-восемь.

Но с момента взлёта «маток» до того, как их спутниковые фотографии попали на стол к «кому надо», прошёл не один день. Какие-то технические неполадки – надо сказать, случившиеся очень вовремя для Чужих.

Я ничего не сказал о своём приключении с «реактором». У меня не поворачивался язык сказать, что интербригады каким-то образом связаны с «матками». Я просто не сумел этого сделать. Потому что где-то там среди них оставалась Далька.

Я не сомневался, что Дариана Дарк сумеет уйти. Она сейчас подобна старой, опытной волчице, настоящему вожаку стаи. Она чует опасность и чует выходы из неё. Она всегда успеет прыгнуть на миг раньше, чем того ожидает охотник. Где-то у неё стояли наготове челноки. От них должны были остаться пятна выхлопа, их нетрудно найти – и их, конечно, найдут, но до этого челноки уже подберёт настоящий крейсер, неотличимый от имперских, разумеется, имеющий все позывные, безупречно отвечающий на запросы «свой-чужой» – и тихо, незаметно уходящий затем куда-то в сторону, конечно же, предъявляя все необходимые допуски.

И чёрта с два их возьмёшь. И на этом крейсере наверняка стоят где-нибудь в корабельном хранилище тяжёлых изотопов или ядерных боеголовок какие-нибудь подобия дьюаров, где в жидком азоте дремлют, дожидаясь своего часа, те самые «зародыши».

В принципе, никакие «матки» здесь не нужны. Скажу больше, они были бы даже вредны. Их гораздо легче обнаружить. Из-за своих размеров они более уязвимы. Это вам не крошечный коричневый пузырёк, не икринка, пущенная в стоячий пруд. Это настоящий монстр. А с монстрами мы, люди, как раз и обучены справляться. Ещё с доисторических времён, когда забивали камнями мамонтов.

Нет, не всё так просто получалось и с этими интербригадами. Оружие первого удара – правда, вся эта теория существует пока лишь в моём воображении – гораздо проще «вырастить» на самой планете. Или же необходима своего рода критическая масса, которую и обеспечивает заброс сразу множеством «маток»? Поди ж разбери…

Скажи – не скажи… Скажи – и те люди, с которыми ты, если разобраться, должен был драться плечом к плечу против той же Империи, тысячами пойдут по этапу. Как всегда, имперская сеть захватит рядовых членов. Головка скроется, улизнёт, откупится. И при этом, само собой, скроется с этими самыми зародышами, которые они вроде как контролируют. И пойдёт-поедет телега дальше. Оставляя за собой пустые, устланные костьми планеты.

А с другой стороны – умалчивая, я ведь обрекаю на смерть сотни тысяч, миллионы людей. Если вся мощь Империи обрушится только на поднявшихся с планеты «маток», типы, подобные Дариане Дарк, в полном соответствии со своей фамилией будут продолжать своё чёрное дело. По-настоящему чёрное, уничтожительное, которому нет названия и которое не может оправдать даже борьба за свободу. Я тоже пришёл сюда не имперскую баланду хлебать и не пенсию зарабатывать. Я пришёл сюда бороться за свободу моей планеты и моего народа так, как я это понимаю. И я не собираюсь покупать победу гекатомбами невинных жертв. Высокопарно звучит, но что поделать. Мы излишне стесняемся «высокопарных» слов и выражений. Хотя именно они отражают наши самые высокие и чистые стремления.

И всё-таки я колебался. Мои слова – это приговор интербригадам. За их членами станут охотиться, как за дикими зверями. Их же собственные братья и сёстры повернут против них оружие. И, быть может, только этого и ждёт Империя? Гражданской войны тут, на периферии, чтобы окончательно, раз и навсегда, сокрушить последние оплоты сопротивления во имя великого «нового порядка»?

Нельзя сказать, что всё это сильно способствовало укреплению моего боевого духа.

Меня действительно произвели в лейтенанты. Спасение людей от Тучи и из плена было засчитано за успешную сдачу офицерского экзамена. Я миновал все фельдфебельско-вахмистерские ступени. Получил полевой патент, его всё равно надо будет подтверждать в академии, но уже «по завершении военных действий». Меня также представили к очередной железяке.

Отделение моё уменьшилось. Так и затерялся в имперских госпиталях Хань. Погиб Фатих. На восполнение дали двух рядовых из числа тех ребят, что спасались вместе с нами. Их отделения совсем разорвало, и отделённый штабс-ефрейтор погиб под Тучей. Так к Гюнтеру присоединились Петер (тоже «стержневой нации») и норвежец Торвальд.

Вообще-то лейтенанту, пусть даже и с полевым патентом, командовать отделением не полагалось. Это была фельдфебельская должность. В мирное время, конечно, мне бы никогда и ни за что не светил взвод. Однако мирное время кончилось, Империи вонзили в бок отравленную иголку, и громадный монстр, рыча, стал пробуждаться. Батальоны разворачивались в полки. Должны были вот-вот объявить военное положение, и кадровые части ждали массированного притока добровольцев.

Надо сказать, что первым меня поздравил господин штабс-вахмистр Клаус-Мария Пферцегентакль. Герр старший мастер-наставник Второго батальона отдельного десантно-штурмового полка особого назначения «Танненберг». Он был серьёзен и торжественен до невозможности. Строго по уставу он перешёл на строевой шаг за шесть шагов до старшего по званию, щёлкнул каблуками и вскинул ладонь к виску так, словно докладывался самому Его Императорскому Величеству кайзеру.

– Господин лейтенант! Позвольте выразить свои искреннейшие поздравления, господин лейтенант. Смею выразить надежду, что был хорошим подспорьем в вашем заслуженном продвижении.

– Вольно, господин штабс-вахмистр. – Я в свою очередь откозырял. – Прошу вас, без чинов.

Клаус-Мария широко усмехнулся и протянул мне широченную ладонь.

– Я на самом деле рад, что ты этого добился, Рус. Я всегда знал, что ты хороший солдат. Вы, русские, все хорошие солдаты, но только если вас о-очень сильно разозлить.

– Спасибо, гос… Клаус-Мария.

Он на самом деле был донельзя серьёзен. Он, похоже, всерьёз считал, что я должен прослезиться от этого его «порыва». Боже мой. Нет, недаром его так и держат в штабс-вахмистрах. Ну, может, присвоят ещё специальное звание для таких, как он, сверхсверхсрочников. Что-нибудь вроде оберштабс-вахмистра. Или что-то в этом роде.

Но к офицерским погонам его не подпустят на пушечный выстрел.

* * *

…Время, казалось, уплотнилось до предела. Нойе-Бисмарк кишмя кишел людьми и техникой. Торопливо развёрнутые на планете два полнокровных корпуса спешно сворачивались, готовясь к эвакуации. Сражаться на планете было не с кем, защищать – к сожалению, уже некого. Для поиска повстанцев и их баз оставалась небольшая группа, в основном – техника, а не люди. Усиленный моторизованный полк с отдельным батальоном тяжёлых танков прорыва – с лихвой хватит на любую интербригаду.

А тем временем по всем сетям уже гремели тревожные марши. Исчезли развлекательные, смешные заставки перед новостями; теперь по всем каналам, на всех сайтах развевались боевые флаги, летели вертолёты и «мужественно преодолевали препятствия отважные танкисты».

Имперские Новости.

Специальный выпуск

(wwn.kaiserreich.reg)

…Как заявил сегодня министр внутренних дел Его Императорского Величества кайзера Вильгельма Третьего, обстановка в Восьмом Имперском секторе продолжает оставаться напряжённой. Выступления инсургентов за последнее время приобретают всё больший размах. Деятельность подрывных элементов, действовавших под прикрытием легальных историко-реконструкторских организаций, привела к беспорядкам на ряде планет. В частности, на центральной планете Восьмого сектора, иначе известной под местным названием Ivolga.

(В кадре – обычная картина уличных беспорядков. Горящие кое-где автомашины, разбитые витрины, поваленные столбы, торговые автоматы и так далее. Голос диктора продолжает.)

…Среди населения распространяются панические слухи, заявил господин министр. Непроверенные и не отвечающие действительности сведения подхватили и некоторые так называемые свободные средства массовой информации, добавил он. Наши люди привыкли доверять электронному слову, привыкли считать истиной то, что появляется на сайтах под авторитетными логотипами. Кое-кто, сказал господин министр, явно злоупотребил как долготерпением Его Императорского Величества, так и мягкостью Цензурного Комитета, на самом деле в последние годы сосредоточившем своё внимание почти исключительно на школьных учебниках с целью унификации программ гуманитарного содержания. Муссируется непроверенная и противоречивая информация, поступающая с планеты Омега-8, Имперские Вооружённые силы обвиняются в применении биологического оружия нового рода, причём информация – хотя вернее её было бы назвать дезинформацией – варьирует от «подавления борьбы жителей планеты за свободу» до «аварии на тайной фабрике по производству биологического оружия». Я уполномочен заявить, что всё это – бессмысленные слухи и попытка подорвать монолитное и нерушимое единство народа Империи. Трагедия, действительно случившаяся на планете, не имеет ничего общего с действиями каких-либо имперских институтов власти. На самом деле – мы имеем дело с вторжением Чужих Рас!

(Картинка меняется. Теперь мы видим одно из тех самых «костяных полей» на Омеге-восемь. Теперь диктор роняет слова медленно и скорбно, соответствуя моменту.)

…То, что вы видите сейчас, – одно из множества безымянных братских кладбищ на планете. Вы видите – люди добирались сюда всеми способами. Вы видите брошенные машины, мотоциклы, даже велосипеды. Ведущая следствие Генеральная прокуратура считает, что люди были сюда согнаны. Можно представить себе, что они чувствовали в эти последние минуты, какой ужас испытывали, преследуемые по пятам ужаснейшими созданиями, каких только способно породить воображение. Они надеялись на спасение. Но ничто, даже современная техника, не может успеть на другой край нашей звёздной Империи мгновенно. Планетарный гарнизон Омеги-восемь погиб весь до единого человека, и, как сказал начальник Бюро РСХА по Восьмому имперскому округу бригаденфюрер Максимилиан фон Панденбург, цитата, «нет никаких данных, свидетельствующих о том, что расквартированные на Омеге-восемь части кадрированного 404-го гренадёрского полка хоть в малейшей степени отступили от долга перед Его Величеством кайзером и фатерляндом».

На планете Омега-восемь Императорским Вооружённым силам больше некого защищать. Однако враг, который и хитёр, и коварен, сумел проникнуть в наше космическое пространство. Вражеские корабли благодаря временному техническому превосходству сумели уйти в гиперпространство невдалеке от несчастной планеты. Куда будет нацелен их следующий удар? Мы не знаем. Часть военных учёных высказывает предположение, что Чужие могли воспользоваться своего рода «кротовыми норами пространства», вход в которые якобы сопряжён с существенно меньшими затратами энергии. Наши специалисты тоже работают над этим, но пока остаётся нерешённой проблема «входа», как и то, что, пользуясь «норой», корабль может лететь только в одном направлении, навигация в гиперпространстве становится невозможной. Из соображений секретности, продиктованной элементарным здравым смыслом, мы не можем предать гласности вектора подпространственных «нор», уже известных нашим исследователям. Но что мы уполномочены заявить – все они локализованы в пределах одного имперского округа и не ведут к Внутренним Планетам, не говоря уж о Земле. Таким образом, метрополии нет нужды волноваться.

А теперь прерываем наш аналитический комментарий для повторной передачи Обращения и Указа Его Императорского Величества кайзера Вильгельма Третьего.

(Камера показывает облачённого в парадный мундир со всеми регалиями кайзера. Худой пожилой мужчина с «истинно арийским» лицом. Опытный историк портрета не увидел бы никакого сходства с Габсбургами, Гогенцоллернами или, к примеру, с Брауншвейгской династией. Кайзер в своём рабочем кабинете, изображения которого известны всему кайзеррейху. На стене за спиной императора – портреты Фридриха Великого и Отто Бисмарка.)

– Сограждане! Соотечественники! Камраден! В последние часы благодаря бдительности наших доблестных Вооружённых сил стало окончательно ясно – коварный внешний враг посягнул на неприкосновенность наших священных рубежей, а не менее коварный и трусливый враг внутренний решил, что военное время породит беспорядок и хаос, в котором этому врагу внутреннему будет легче достичь своих целей.

Планета Восьмого сектора под названием Омега-восемь подверглась неспровоцированной атаке неизвестных нам Чужих. Всё гражданское население стало жертвой кровожадных агрессоров. Доблестно сражались героические части нашего рейхсвера, но и они все полегли в неравной битве. Склоним же голову перед их памятью.

В этой связи я, дарованной мне властью, именем трона и скипетра Империи, олицетворяющими единство человеческой расы, объявляю о введении во всём пространстве Империи военного положения…

* * *

Конечно, в большинстве случаев это была просто пропаганда. Например, о доблестно сражавшихся частях рейхсвера. Всё, разумеется, было засекречено, но, по слухам, их просто передавили во сне. Во всяком случае, ребята, что ходили «на могилы», как в просторечии стали называть копку рвов и укладывание в них опознанных костяков, – они, ребята, говорили, что почти все солдаты расквартированного на Омеге-восемь 404-го отдельного гренадёрского полка погибли в собственных постелях.

Ну а остальные пункты императорского приказа не отличались оригинальностью. Когда не знаешь, что делать, поступай по уставу – это золотое правило любой армии, как оказалось, вполне применимо и к венценосной особе. Военное положение во всей Империи и ОСЧ – особо чрезвычайный режим в нашем Восьмом округе. Запрет «собраний, шествий и митингов». Цензура сетей. Немедленная отправка на Сваарг за «нелицензированные сайты». В старые времена следовало бы объявить о «немедленной мобилизации резервистов», но в нашей Империи не существовало никакой «национальной гвардии» или иных форм вооружённой милиции. Вместо этого – призыв ко всем патриотически настроенным молодым людям и девушкам добровольно вступать в ряды Вооружённых сил, для чего открывались новые мобильные вербовочные пункты. Кадрированные офицерские части предстояло развернуть по штатам военного времени.

Наш «Танненберг» тоже перестраивали. Конечно, для обычного батальона шесть рот (включая «тяжёлую», роту тяжёлого оружия) многовато. И вот вышел приказ – «Танненберг» становился Отдельным десантно-штурмовым полком особого назначения. Взводы сокращались до трёх отделений плюс расчёт УРО,[16] по старой памяти именуемый «гранатомётным». Рота имела теперь только три десантных взвода плюс отделение тяжёлого оружия (два расчёта). Батальон – соответственно, две роты, медицинский взвод, взвод разведки, сапёрный взвод и лёгкую батарею. Меньше, чем того требовало «классическое» штатное расписание военного времени. Один «старый» батальон растянули на три новых двухротного состава, выделили больше расчётов тяжёлого оружия. В дальнейшем в каждом батальоне мы должны были сформировать третью роту. Полк по штату имел 75 офицеров, 7 администраторов, 493 человека вахмистерского состава и 2474 рядовых. Чуть больше 3 тысяч человек. «Танненберг» всегда был очень «толстым» батальоном, но сейчас мы тянули только на половину настоящего полка.

А «матки», поднявшись с поверхности планеты, просто исчезли. Растворились в пространстве. Флот обыскивал окрестности Омеги, но уже безо всякой надежды. На Иволге указом гауляйтера объявили не только военное, но даже и осадное положение. Прекращена работа «учреждений и организаций, чьё функционирование не является критичным для обеспечения жизнедеятельности планеты». Началось создание отрядов фольксштурма. Сиречь необученного ополчения. Которое, оказавшись против такого врага, сможет только массами умирать. Как умирали другие здесь, на Омеге-восемь.

Как бы то ни было, армия отступала к Иволге, флот частично оставался.

К Иволге мы шли, что называется, на всех парах. Ребята томились в неизвестности – сводок нет, ничего нет. В сотый и тысячный раз обсасывались слухи, подхваченные, когда роты грузились в порту Нойе-Бисмарка.

Я шёл по коридору к кубрику моего отделения, когда заметил спокойно шествующее по коридору привидение. Привидение облачено было в чёрную форму с двойной руной SS на петлице и выглядело ну точь-в-точь как Гилви. Признаться, я остолбенел. Никто и не думал сообщать нам, чем кончилась та история, когда Туча накрыла бункер исследовательской экспедиции. Тот самый бункер, куда нас не пропустили.

Гилви, в отличие от меня, нисколько не удивилась. Радостно засмеялась, бросилась на шею, крепко поцеловала.

– Поздравляю… господин лейтенант. – С шутливым изумлением отступила, оглядывая меня с ног до головы. – Мне, наверное, теперь следует отдавать тебе честь?..

Казарменный этикет предполагал немедленно упомянуть бородатый анекдот про «отдание чести в движении», но я промолчал.

– Спасибо за поздравления, Гилви. Жаль, что варенья твоего тут, наверное, не найдётся, а так бы отпраздновали обязательно.

– За нами не заржавеет, – засмеялась она. – Так, значит, тебя можно по-прежнему звать Русланом? Без добавления «господин лейтенант»?

– Можно, можно. Но, Гилви, ради бога, скажи, что тогда…

Она помрачнела. Отвела глаза. Вздохнула – и осторожно отвела не по форме длинную прядку волос, прикрывавшую шею пониже мочки левого уха. Там тянулся вниз уродливый шрам, багровая шишка, вся перевитая тёмно-алыми ниточками сосудов. Малоприятный шрам. Необычный, скорее напоминает опухоль.

– Это… оттуда?

– Откуда ж ещё, Рус? Они ворвались внутрь… живая Туча, ядовитые не то жуки, не то мухи, ещё какие-то крысы с крыльями… накинулись… их было так много, что просто завалили всех.

– А броня?

– Броня тоже имеет свой предел, Рус… Наверное, они её как-то кислотой.

– Кевларовый пластик никаким кислотам поддаваться не может, Гилви. Это же альфа и омега…

– Короче, им броня поддалась, Руслан. Все кричали, бегали… недолго. Кто-то успел застрелиться. Кого-то просто растерзали. Разорвали на очень мелкие кусочки. Ты, конечно, хочешь спросить, а как же уцелела я, кое-кто ещё? У меня нет ответа. Моё ведомство с меня который уж день не слезает. Тестируют, исследуют… а толку никакого. Не знаю, Рус. Я визжала… помню, под стол забилась, думала, сейчас всё, конец «подружке»… а меня только один раз в шею куснули, да так, что я сразу и отрубилась. Пришла в себя, когда уже прибыли спасатели. Вот, осталась эта дрянь, – она вновь коснулась шрама. – Четыре раза резали и ещё пятый резать будут. Всё чего-то исследуют. Говорят, рана была загрязнена чужим биологически активным материалом.

– Так как же тебя из карантина выпустили?

– Всю просветили, всю искололи… я думала, последнюю кровь на анализы изведут. Ничего не нашли. Боялись, как бы во мне зародыш не стал развиваться.

– Ерунда, – как можно более беззаботно сказал я. – У них должен быть очень специализированный метаболизм, совершенно бешеный темп развития. Такой зародыш уже пожрал бы тебя изнутри.

– Врачи то же самое говорят, Рус, – её губы вдруг задрожали. – Врут, наверное. Успокоить хотят…

– Гилви, если б они имели хоть малейшее подозрение, они б тебя ни в жизнь не выпустили из карантина, – уверенно сказал я. – Так и держали бы под капельницей. Или вообще бы… усыпили. Ты ж понимаешь, какая это может быть угроза.

– Ну да, – она хлюпнула носом. – Я тоже так себе говорю. Что никакой заразы во мне нет, иначе не говорили бы мы с тобой. Ну, хватит об этом, давай лучше о весёлом. Не зайдёте ко мне, господин лейтенант? По старой-то памяти?

– Это книжки читать, что ли? – усмехнулся я. Лейтенант, пусть даже и с полевым патентом, всё-таки в известной степени уходил из-под контроля dame hauptmann Шульце.

– Может, и книжки читать. Кому я теперь такая нужна, с эдаким украшением…

– А кто ещё уцелел, не знаешь? Там, в бункере?

– Человек десять уцелело. Тоже все покусанные, как я. Но ничего, оклемались кой-как. Только заживает плохо, – пожаловалась она.

– До свадьбы заживёт, – машинально сказал я, и лицо Гилви тотчас потемнело.

– Ох, Рус… кто знает, доживём ли мы все до завтра… такой зверь на волю вырвался, что…

– Ничего, – опять же машинально повторил я, будучи не в состоянии придумать ничего более оригинального. – Ничего, Гилви, прорвёмся. Мы, люди, всегда прорывались. Нас ещё никто не остановил. Шли, идём и идти будем. А всякие Тучи… сожжём и их. Ну, на крайний случай пожертвуем одной планетой.

– Ага, – уныло откликнулась dame роттенфюрер. – Пойду я, Рус. Извини, служба…

Мы простились. Я смотрел вслед Гилви – что-то надломилось в ней после того, как она пережила почти что смерть под Тучей.

…А когда мы достигли наконец Иволги и вывалились из подпространства, эфир был уже забит криками ужаса и паники.

«Матки» первыми достигли Иволги. И уже высаживались.

Разумеется, вживую мы ничего этого не увидели. Только на экранах. На той же Иволге, несмотря на объявленную тотальную эвакуацию женщин, детей, стариков и тотальную же мобилизацию всех способных носить оружие мужчин, нашлось немало отчаянных голов-репортёров, которые снимали появление Чужих, несмотря ни на что. Из безумствующего в сетях хаоса мы, офицеры «Танненберга», с изрядным трудом, но всё же смогли уяснить следующее:

«Матки» опередили нас на два дня.

Система дальнего обнаружения, несмотря на статус «полной боевой готовности», опять проморгала их. «Матки» оказались почти что невидимы для радаров.

Перехватить и уничтожить Чужих в пространстве не удалось.

Несмотря на то что на орбите Иволги болтались все свободные корабли флота. Десять чёрных живых болидов, наглухо закрытых чёрной бронёй, вывалились из тёмного Ничто в реальное пространство, плавно затормозили и неспешно, с достоинством, стали опускаться. Им, похоже, нипочём была атмосфера, нипочём высокие температуры прохождения; они почти не нуждались в торможении, и если и сбросили скорость, то лишь перед самым контактом. Да, и, разумеется, рухнули они в океаны Иволги. Рухнули и скрылись под водой, никак себя в эти сорок восемь часов не проявив.

Иволга практически не имела военно-морских сил. Они тут были совершенно ни к чему. Несколько патрульных фрегатов предназначались для охраны особо ценных коммерческих грузов и борьбы с пиратами. Можно было только восславить чью-то предусмотрительность или, напротив, тупое следование уставу: теоретически пираты могли обзавестись подводным флотом, и, следовательно, фрегаты надлежало снабдить средствами борьбы с оными. Сейчас этот небольшой флот, напрягая турбины, спешил к местам падения «маток», разбросанных вдоль экватора планеты, в области диких океанских глубин. Что эти кораблики, вооружённые одной пятидюймовой автоматической пушкой и разнообразными ракетными комплексами, способны сделать против ушедших на четырёх-пятикилометровую глубину «маток», мне лично было неведомо.

На такой глубине «матки», конечно, в относительной безопасности. Но там не больно-то разгуляешься. Там можно «изготавливать» только сугубо специализированных существ. Оттуда не выпустишь Рой или Тучу. Для этого «маткам» придётся перебраться на мелководье – как минимум, а скорее всего просто вылезти на сушу.

Так или иначе, места падения «маток» были известны. Над ними уже висели спутники. И все в отсеках «Мероны» вовсю обсуждали – стоит или нет наносить ядерные удары по ним. Ударить стопятидесятимегатонной термоядерной боеголовкой – дело, конечно, благое, но что станет с океанами планеты после детонации десяти таких зарядов?..

Империя всегда очень чувствительно относилась к территориальным потерям. Потере планеты она вполне могла предпочесть массовую бойню с сомнительными, но всё же реальными шансами на успех.

И, разумеется, выбран был второй вариант. На несчастную Иволгу, которой предстояло сделаться полем боя, срочно перебрасывалась техника. Техника и прежде всего техника – танки, штурмовики, бомбардировщики, самолёты дальнего обнаружения, глубоководные аппараты. И так далее и тому подобное.

Новоиспечённый полк «Танненберг» получил на Иволге первое маршевое пополнение. Добровольцы, вступившие в ряды именно здесь, уроженцы планеты. Мрачные и сосредоточенные, мало что понимающие, но готовые сражаться до последнего. Их было много. Мы приняли полный комплект людей. Которых, правда, теперь ещё предстояло сделать солдатами.

Я, лейтенант Фатеев, командовал теперь полнокровным взводом. Микки, Глинка и Назариан – отделениями. Гюнтер, с его выдержкой и хладнокровием, составил в команде с Торвальдом и Петером прекрасный ракетный расчёт. Нам доставили новые огнемёты и дробовики. Дорабатывались бронекомбинезоны, испытываясь всеми мыслимыми органическими и неорганическими кислотами в присутствии также всех мыслимых катализаторов. И получилось так, что нам, единственной части, прошедшей боевое крещение на Омеге-восемь, выпало встретить первый удар Чужих.

Мы готовились. Мы получали новое оружие. Новые боеприпасы и новую броню. Половина Империи работала на эту новую войну, и на Внутренних Планетах люди вновь вспомнили основательно забытые карточки, талоны и пайки. Естественная пища заменялась продуктами биосинтеза. Всякими хлорелловыми брикетами и тому подобной гадостью, есть которую станешь на самом деле только тогда, когда голод основательно возьмёт за глотку.

Наш полк перебрасывали к морю, в крохотный портовый городок, название которого после этого прочно утвердится в общеимперских новостях, – Пенемюнде.

Когда наша колонна, пыля, втянулась в чистенький, аккуратный, словно игрушечный городок, из него как раз заканчивалась эвакуация последних гражданских. Набитые плачущими женщинами и ревущими детишками автобусы один за другим срывались с мест, уносясь к небольшому местному аэропорту. Отказывались грузиться подростки из местной гимназии – им, само собой, не терпелось попасть на настоящую войну. Мальчишек и девчонок пришлось затаскивать в автобусы силой.

Мужчины оставались. Те, кто ещё не вступил «в ряды», образовали фольксштурм. Я всегда ставил под сомнение целесообразность подобной затеи: необученная толпа, не имеющая не только нормального оружия, но и, что куда более важно, брони, будет сметена Тучей в один миг. Но кто ж прислушается к простому лейтенанту, пусть даже и имеющему Железный крест?

Нам нарезали секторы обороны, словно мы ждали вражеский морской десант. Фольксштурм с энтузиазмом рыл окопы – ничем более разумным их не нагрузишь. «Танненберг» вовсю школил своих новобранцев…

А потом пришли тревожные вести. Нам было приказано готовиться к бою. «Матки» отлежались на океанском дне. И теперь медленно, но уверенно ползли к суше – и Пенемюнде оказался как раз на векторе их движения. Да не одной, а сразу двух из них.

По слухам, командование атаковало-таки затаившихся на дне «маток» срочно сработанными особо глубоководными торпедами – и якобы без всякого эффекта. Всего этого оказалось недостаточно, чтобы причинить чёрной броне хоть какой-то ущерб.

После этого якобы штаб стал срочно готовить вторую атаку, справедливо считая, что законы физики ещё никто не отменял и что дело всего-навсего в нехватке взрывчатки. Горячие головы предлагали пустить в ход ядерные торпеды, сохранившиеся с додревних времён, но на это адмиралтейство не пошло.

Наверняка это у них просчитано, думал я вечером, обозревая идеально отрытые щели, окопы и ровики своего взвода. Всё строго по уставу – но поможет ли устав в борьбе против такого врага?

Наверняка «матки» рассчитаны именно на такое противодействие – сверхмощные бомбы и так далее. Но если у них есть такой источник энергии, что позволяет взлетать с поверхности планеты и входить в подпространство «кротовой норы», – то почему бы не иметь им и силового щита? «Матки» станут уязвимы на краткий период времени, когда им придётся раскрыться, выпуская своё «оружие первого удара». Конечно, над нами постоянно висят спутники, несут дежурство самолёты радарной разведки и так далее; но всё равно, этот момент наверняка будет очень краток, чтобы его использовать на все сто, скажем, с бомбардировщиков. Куда больше шансов, что это сумеем сделать мы, десант.

Две «матки» ползли к Пенемюнде. Хотя «ползли» тут никак не подходило. За сутки они оставляли позади шестьсот-семьсот километров. И должны были достигнуть берега завтра. Нам предстояло принять на себя первый удар.

…Последняя ночь перед боем. Новички не спали – а вот Микки богатырски храпел, логично рассудив, что второго шанса выспаться у него, возможно, и не будет. Многие молились. Я тоже преклонил колени.

…Сколь же тяжкий труд порой молитва! Я не чувствовал обычного облегчения, просветления духа. Только чёрные клубящиеся тучи, в которых ничего, кроме отчаяния и смерти…

На заре ожили офицерские переговорники и неестественно твёрдый голос оберст-лейтенанта Валленштейна холодно произнёс всего два слова:

– Они здесь.

По левую руку от нас, на востоке, вставало местное солнце. Морская гладь была тиха и величественна. Лёгкий прибой накатывался на золотистый пляж – Пенемюнде славился как неплохой курорт. Но сейчас голубизна сливающегося с горизонтом моря была пустынна – нигде ни паруса. Не рассекают лазурь виндсёрфинги, не закладывают петли яхты, не чертят, оставляя за собой пенные следы, моторки любителей глубоководного лова. Мертво и пустынно море. Мы ждём, подобно Персею, появления морского чудовища – только, в отличие от него, у нас нет в сумке отрубленной головы Горгоны, своего рода ultima ratio regum.[17] Хотя просто пушек у нас, без сомнения, хватает.

– Господа офицеры! – Голос Валленштейна в переговорнике. – Они в трёх милях от берега. Командование начинает огневую подготовку. Всем в укрытие! Минутная готовность!..

– Минутная готовность! – заорал я своему взводу. – Всем по блиндажам! Укрыться! Укрыться, мать вашу!.. Микки! Загоняй своих! Кряк! Ну ты-то хоть не мелькай!..

Оставалось всего пятнадцать секунд, когда я тоже нырнул в свой блиндажик. И жадно припал к стереотрубе.

Над нашими головами в эти мгновения развёртывалось то, во имя чего Генеральный штаб вполне мог затеять всю эту операцию. Мы раскручивали рулоны тонкой жаростойкой проволочной сети. Её натягивали над окопами, так чтобы не мешала стрельбе. С огнемётной смесью, что неизбежно станет капать вниз, пришлось смириться.

Тот, кто планировал эту операцию и исполненным собственной важности голосом произносил «сверим часы», мог бы гордиться собой. Артиллерия, ракетные установки и бомбардировщики выполнили команду с точностью до секунды.

Грянул гром. А затем далеко в море взвились вверх белопенные столбы. Гром гремел теперь не переставая, снаряды падали почти непрерывно. Я представил, как вздрагивают на месте, окутываясь клубами сизого дыма, шести– и восьмидюймовые самоходки, высоко задрав свои хоботы. Вырываются из труб-направляющих «эрэсы»; у нас за спиной явно сосредоточено было никак не меньше целой артиллерийской дивизии РГК, идея которых была подхвачена «стержневой нацией» у победителей с Востока…

Прошло пять, десять, пятнадцать минут – канонада не смолкала. Полоса кипящего ада шириной в полкилометра. Артиллеристы могут сработать и точнее, но сейчас они, похоже, подстраховывались. С воздуха, очевидно, было видно куда больше, чем нам, – и сейчас огонь постепенно корректировался, смещаясь всё ближе и ближе к берегу.

…На огневых сейчас летят в сторону опустевшие зарядные ящики. Канониры стараются как могут. Они бьют в белый свет, не имея понятия о результате стрельбы. Только неумолимый голос в переговорниках, приказывающий всё больше и больше снижать прицел. Бьёт в исполинский барабан разъярённый бог войны, сотни стволов изрыгают огонь, и раз за разом чередуются забубённые команды:

– Feuerbereit!

– Zweihundret – eins Shuß – frei!!!

– Abgefeuret!

– Vierzig rechts – eins Shuß – frei!

– Abgefeuret!..

И так далее и тому подобное. Море кипело от падающих и рвущихся снарядов, однако, к моему полному разочарованию, команды остановить снижение прицела, то есть приближение к берегу точки падения снаряда, артиллеристы так и не получили. Твари ползли по дну и, судя по всему, даже и не собирались замедляться. Бешеный огонь их нимало не смутил.

И я невольно потянулся к коммуникатору. Ещё немного – и чёрные панцири поднимутся над водой. После чего должны раскрыться. И если в этот миг их накроет артиллерия…

Сотни орудий продолжали методично избивать морскую гладь. Белые султаны воды, пены и дыма взлетали всё ближе и ближе к берегу. Судя по всему, ползущие твари чувствовали себя прекрасно и отнюдь не собирались погибать в ужасных конвульсиях.

– Внимание, – негромко сказал я в переговорник. – Огонь открывать по команде. Слышали, парни, – по команде!..

Что-то зло и остро толкалось в груди, словно сердце билось о ставшую вдруг колючей решётку рёбер. Что-то сильно и больно тянуло подняться из блиндажа, броситься вперёд, к тому, что поднималось из моря, влиться в него, стать одним из них…

Снаряды рвались уже в полосе прибоя, когда огонь внезапно и резко прекратился. Вода вспухла двумя громадными горбами, чёрные блестящие купола поднялись над поверхностью – гладкие неповреждённые купола, словно и не била по ним, не жалея зарядов, целая артиллерийская дивизия. Пенящиеся потоки сбегали вниз, разбиваясь о выступающие остроконечные гребни; тут их на самом деле накрыл целый залп РСЗО, вода, воздух, море – всё превратилось в сплошной пламенный океан. От громоподобного удара я на какое-то время оглох, не спасли никакие демпферы. Меня почти что отшвырнуло от стереотрубы, блиндаж заходил ходуном.

После такого удара ничто не уцелеет, подумал я в тот миг. Никакая броня. Если только тварей не прикрывает нечто ещё более могущественное.

После этого залпа на некоторое время наступило затишье. Слишком близко подошли твари к нашим позициям. Признаться, в тот момент у меня мелькнула мысль – а зачем мы здесь? Не лучше ли выждать того момента, когда чёрные панцири раскроются, и тогда уже ударить всей мощью? И ракетами, и снарядами, и бомбардировщиками?..

– Маски, – шёпотом сказал я в переговорник.

И панцири на самом деле стали раскрываться. Не долго и мучительно, в судорогах разрывая намертво сшитые плиты, – нет, они разошлись легко, свободно и бесшумно. Над морем, над изуродованным пляжем вверх рванулись живые чёрные столбы. И одновременно вновь вскипело море – следом за двумя гигантами шли отряды карликов. Не столь внушительные, но куда более грозные. Созданные для убийства и ничего, кроме этого, не знающие.

Не было времени рассматривать, из кого состоят эти Тучи или кто идёт в шеренгах наступающих, когда их извергли из себя «матки» и извергали ли вообще.

Переговорник зашипел, затрещал – сплошные помехи. Сквозь шум пробивался едва слышный голос Мёхбау. Слов было не разобрать, но смысл был понятен и так.

Огонь из всего, что могло стрелять.

Наверное, с воздуха это выглядело очень внушительно. Наспех отрытые полевые укрепления, обычные окопы и траншеи способны превратиться в настоящую крепость, если их обороняет стойкая пехота. И каждая щель, каждый окоп – всюду, где только залегли бойцы «Танненберга», – всё выдохнуло огонь.

Сознание, словно цифровая камера, запечатлело эту картину – за миг до того, как её должна была затопить волна пламени. Два громадных мокрых чёрных горба, блестящие на солнце, поднявшиеся над водами, словно библейские левиафаны. Кипящая пена вокруг них, где бьются, судорожно перебирая многосочленёнными конечностями, странные помеси крабов с пауками, низкие чешуйчатые спины каких-то крокодилов и так далее и тому подобное. А в воздухе гудела мириадами крыл Туча, та самая Туча, что играючи сметала нашу оборону на Омеге-восемь. Та самая, от кого не было ни защиты, ни спасения. Крупные твари, жуки, стрекозы, птице– и птероподобные создания, раздутые жёлто-зеленоватые брюшки – стая, сошедшая с древних картин Иеронима Босха.

Они кинулись на нас сверху и с фронта. Живые потоки потекли вправо и влево, словно стремясь охватить наши фланги.

А в это время прямо над нами, казалось, вспыхнул сам воздух. Командование использовало этот момент на все сто, пустив в ход абсолютно все мыслимые виды оружия. Включая газы. Над нашими головами с треском лопались аэрозоли. Мы были в масках, нашу броню усилили до последней крайности, мы были готовы выжить в облаках нервно-паралитических газов, самых сильных, какие только изобрело человечество, – однако Туча пронзила возникшие на её пути облака без всякого видимого ущерба. Не посыпались дождём вниз бездыханные трупики, по-прежнему победно гудело множество работающих на полную мощь крыльев; тех, кто подобрался слишком близко, мы встретили огнемётами и разрывными патронами – они лопались в воздухе, словно гранаты. Мощь заряда невелика, при наличии брони можно бить чуть ли не в упор, но хрупкие крылья сносило начисто.

Туча натолкнулась на сплошную стену огня. Твари сгорали сотнями и тысячами, вот теперь на окопы, траншеи и блиндажи, на прикрывавшую их сетку пролился настоящий пламенный дождь – дёргающиеся членистые тела, бессмысленно перебирающие лапы, и всё это горит, горит, горит…

Мы всё-таки неплохо подготовились к этой атаке. Мы должны были выманить Тучу на себя. Танки против неё не пустишь – только защищённый бронёй пехотинец, вёрткий, подвижный (эх, хорошо бы ещё и колёса в ботинки вделать!), мог окружить себя сплошной стеной разрывов и пламени. А сеть над окопами продержится некоторое время, даст нам возможность оттянуть вперёд всех этих тварей, накрыть «маток» тяжёлой артиллерией…

Мой «командирский» прицел показывал сейчас интегральную картину боя. Как-никак, я теперь взводный. И мои парни сейчас встретили Тучу как полагается.

Я намечал цели – потому что, кроме Тучи, были ещё и всякие крабокрокодилы пополам с иной нечистью, но тут я знал, что им не устоять. По ним деловито били мои ребята – Гюнтер со товарищи; после первой же гранаты я ожидал увидеть настоящее опустошение во вражеских рядах, однако крокораки деловито бежали себе дальше, и только один начал слегка прихрамывать.

– Гюнтер! Кумулятивным! – рявкнул я.

– Jawohl! Peter! Da bist du ja!.. Shuß! Sei ja vorsichtig!.. Zielen! Frei!!!

Кумулятивная БЧ прошивает триста миллиметров стальной брони. Хитин – или что там у него было – не выдержал. Тварь взорвалась изнутри, но нижняя «платформа», как тянуло её назвать, всё ещё бежала какое-то время, волоча за собой ало-синие потроха, тянувшиеся на добрых пять метров.

Рухнувшая на нас сверху Туча встретила рвущиеся в её гуще аэрозольные заряды, зажигательные патроны, струи пламени из огнемётов и прочее.

Но к тому времени вокруг нас уже почти всё горело. И ребята, огнём остановившие Тучу, сами так долго держаться не могли. Правда, и Туча сама вдруг сменила тактику. Накоротке её истребляли беспощадно, и, даже облепляя кого-то из ребят, она не могла на многое рассчитывать – струя из огнемёта, одна секунда выдержки – и струя химического пламегасителя. Мы уже знали, как это делается.

И Туча отхлынула. Словно понимала, что ей сейчас не пробиться и не сломить. Выглядело это так, словно неведомый главнокомандующий решил, что потери при фронтальном штурме слишком велики. Туча воспарила вверх. Туда, где её не доставало наше оружие. А вот крабокроки, аллигораки и прочие монстры продолжали бежать, и довольно шустро. И, пока мы палили по Туче, подобрались достаточно близко, не претерпев большого ущерба.

Я давал взводу целеуказания. Обычные гранаты тут не подойдут, броню тварей брало только самое тяжёлое противотанковое оружие. В ход пошли наствольные крупнокалиберные гранаты. Всё ротное УРО. Первые два залпа проредили наступавших, однако остальные продолжали бежать; а немногие, самые быстрые или самые удачливые, быстро-быстро, очень быстро принялись своими многочисленными жвалами и когтистыми лапами рвать натянутую над окопами сетку и выворачивать поддерживавшие её железные рельсы, глубоко врытые в землю. Тварей разрывало на куски, но на их место вставали новые.

…В этот момент, очевидно, командование сочло, что бой решил все задачи. Мёхбау проревел нам приказ отступать. И как можно скорее, пока мы не изжарились в своей броне, потому что…

Остаток его речи потерялся в треске помех.

Стоит ли говорить, что эта команда была выполнена с похвальными стремительностью и рвением?..

Туча, верно, что-то сообразила. Но ринуться вниз, с относительно безопасной высоты она так и не успела.

Артиллерия заговорила вновь. И одновременно над морем, над лесом – со всех сторон – показались эскадрильи штурмовиков. По нашим опустевшим окопам ударили так, что мне показалось – в ход таки пошло тактическое ядерное оружие.

Весь берег, весь воздух над ним исчезли в бешеной круговерти взрывов. Рвались выпущенные штурмовиками ракеты – в самой гуще поднявшейся Тучи; там, где только что возвышались раскрывшиеся чёрные горбы «маток», рухнул главный удар тяжёлой реактивной артиллерии.

Демпферы старались вовсю, спасая мой слух.

Остановились мы только у крайних домов Пенемюнде. Здесь уже не было сетки, что предохранила бы нас от Тучи, и тут нас должна была ждать броня – но наши Schutzenpanzerwagen отчего-то не показывались.

– Да где ж они?! – проскулил кто-то из новобранцев. Я не стал одёргивать паникёра – если нас сейчас накроет Туча, мало нам не покажется.

Однако артиллерия делала своё дело: за нашими спинами день превратился в ночь – там, где только что был пляж, в небо поднимался непроглядный чёрный дым пополам с рыжим пламенем. Там, похоже, горела даже вода. От витавшей в воздухе Тучи остались жалкие лохмотья, сейчас удиравшие во всех направлениях. Одно из таких лохмотьев пронеслось над нами, с гудением развернулось, словно на самом деле маленькое, но отлично организованное войско, и атаковало.

…Сейчас они уже не пытались спасти себя. Они атаковали, стремясь вырвать хоть кого-то из наших рядов.

Взвод успел перестроиться: «зонтик» над тяжёлым оружием, бесполезным сейчас, в ближнем бою, огонь по всем направлениям. Всё-таки это был Имперский десант, где даже из Раздвакряка сумели сделать некое подобие человека.

Мы встретили их огнемётами. Этих уродливых жуков-переростков, метровых стрекозищ, маленьких птеродактилей и громадных летучих мышей. Мы встретили их огнемётами, часть лоскута вспыхнула, валясь на чистые тротуары чёрной жирной сажей; однако другая часть всё-таки добралась до цели.

Мой взвод до того не понёс потерь. Мы выбрались все и сейчас отходили, прикрывая друг друга и ракетные расчёты. Шесть или семь ребят сразу же свалилось, окутанные с головы до пят шевелящимся живым ковром. Всё это напоминало фантасмагоричную картину какого-то одушевлённого завода: у меня не было времени рассматривать всё это подробно, однако Туча, казалось, устраивает на каждом упавшем что-то вроде мини-комбината по разрушению брони. Все эти твари наверняка были узкоспециализированными деталями сложнейшего самонастраивающегося механизма, подобно тому, что функционирует в каждой живой клетке.

Мы знали, что делать. Не только огонь, но и дробь – мелкая утиная дробь, которая не пробьёт брони, – миг, мы дали чёткий залп и аккуратный, маниакально чистый до этого тротуар у нас под ногами превратился в кровавое месиво.

Струи порошка уже сбивали напалмовое пламя с лежащих ребят, но под серым порошком проступили большие, с ладонь, проплавленные дыры на броне. Никто из лежавших не пошевелился, даже не застонал.

Не требовалось отдавать специальных команд санитарам, но понимал я, понимали все – ребята уже мертвы. Как Туча успела это сделать?

Мы подхватывали мёртвых, отступали дальше. Навстречу уже выкатывались отчего-то запоздавшие бронетранспортёры, распахивали дверцы в своё безопасное нутро.

Погибшие лежали на броневом полу, все присыпанные, словно пеплом, сбивавшей пламя пылью. У одного, ближайшего ко мне, на груди красовалась большая, в полторы ладони, брешь в броне; густо покрытая порошком пламегасителя, смешанного с кровью. Я пристально взглянул – в ране что-то шевелилось. Мерзко, отвратительно шевелилось, словно там уже успели завестись черви-пожиратели.

Признаюсь честно – увиденное меня буквально загипнотизировало. Я протянул руку, коснулся плеча погибшего – Эугениуш, из последнего пополнения, вроде бы поляк. Наши новые бронекомбинезоны имели множество полезных штучек вроде термопар – я взглянул на показания, высветившиеся в левом нижнем углу забрала, и в тот же миг заорал, приказывая водителю немедленно остановиться.

Броня бедняги разогрелась до без малого пятидесяти пяти градусов. А это означало, что у него внутри сейчас как раз те самые пятьдесят шесть или пятьдесят семь по Цельсию, излюбленный «амёбами» тепловой режим.

Наверное, в тот момент я представил себе это слишком живо – несчастный парень, практически моментально убитый введением какого-нибудь нейротоксина, превращённый затем в идеальный инкубатор – стоит лишь немного подогреть его за счёт быстрого, ускоренного катализом распада органики, или, выражаясь простыми словами, гниения.

Конечно, я не ожидал, что из раны на груди Эугениуша сейчас высунется какая-нибудь острозубая змеиная голова – в лучшем стиле древних фильмов-«ужастиков»; и тем не менее оставаться с этим трупом в замкнутом объёме десантного отсека я не намеревался. Взвод и так потерял слишком многих за считаные секунды боя. Оставалось только гадать, что случилось бы, встреться мы с Тучей в открытом поле, без натянутой сети…

БМД замерла, взбив гусеницами пыль и чуть не утыкаясь носом в землю – экстренное торможение. Ожила связь:

– В чём дело, лейтенант? – это Мёхбау.

– Избавляемся от трупов, господин гауптманн. Они заражены. Инкубаторы для Тучи, – я не мог вдаваться в подробности, но ротный меня понял мгновенно.

– Сбрасывай! Не мешкай! Сейчас трупоеды подойдут… – не совсем понятно закончил он.

– Взвод! – скомандовал я. – Все трупы – на дорогу! Немедленно! Броневые двери закрыть! Это приказ!..

– Господин лейтенант!.. – попытался кто-то запротестовать; оно и понятно, «десант своих не бросает, ни живых, ни мёртвых», но в переговорнике тотчас прорезался голос господина штабс-вахмистра, старшего мастера-наставника Клауса-Марии Пферцегентакля:

– Не слышал лейтенанта, дружок?..

Отчего-то после этой немудрёной реплики желающих спорить больше не нашлось.

Тем не менее трупы мы не сбросили. По мере сил аккуратно сложили на дороге. В эфире на командном канале перекликались голоса, мой батальонный, гауптманн Мёхбау, ротный – обер-лейтенант Рудольф, мой бывший командир взвода, часто упоминались всё те же непонятные «трупоеды» и «мясовозки». Потом наконец Рудольф обратился и к нам:

– Господа взводные, задачу мы выполнили. «Матки» накрыты. Обе уничтожены прямыми попаданиями. Кишки разбросало на километр в стороны, – он не сдержался, хихикнул. – После этого был ещё напалмовый налёт. Туча выманена и уничтожена. По данным штаба, в воздухе нет сколько-нибудь значимых их скоплений. Мы уходим. Нас перебрасывают. Жду доклада и сводки потерь. У меня всё. Отбой.

…Командование оттянуло «Танненберг» на несколько десятков километров от берега, к местному аэропорту. Полк грузился в тяжёлые трёхсоттонные «Зигфриды». Туча нас на самом деле не беспокоила.

А вот что такое «трупоеды» и «мясовозки», мне пришлось узнать. И притом очень скоро.

Из Пенемюнде полк перебазировали ближе к столице Иволги. В пригороды маленького университетского городка. Здесь было уютно, зелено и тихо. Университетские корпуса по чьей-то прихоти оказались выстроены в виде стилизованного орденского замка. Приземистая крепость разметалась в живописной долине между двумя покрытыми пихтами холмами. Только здесь стены весело подмигивали восходящему солнцу десятками широких окон, стеклянные крыши щедро пропускали свет в аудитории и читальни… Ничего не скажешь, хороший университет. Несравненно больше нашего новосевастопольского, и здания в виде бастионов Крымской войны мы не строили…

Только оказавшись там и зайдя в офицерское казино (святой принцип разделения офицерского, унтер-офицерского и рядового состава соблюдался неукоснительно!), мне удалось узнать последние новости. Официальные сводки командования стали вдруг необычайно скупы. Первый и наивернейший признак того, что дела где-то пошли плохо.

А они таки пошли плохо.

…Офицерское казино было наспех оборудовано в помещении студенческого клуба. Сами студенты – эвакуированы, как мне объяснил солдатик с повязкой вольноопределяющегося нонкомбатанта у входа. Мельком я подумал, что эта белая тряпка едва ли поможет бедняге, «не могущему взять в руки оружие вследствие своих религиозных взглядов», если ему таки придётся встретиться с Тучей.

Внутри всё было сделано в «гейдельбергском» стиле – то есть массивные потолочные балки тёмного дуба, с них свисают цеховые знамёна, штандарты студенческих гильдий, на здоровенных геральдических щитах выведены эмблемы факультетов, сакраментальная змея с чашей – медики, инкунабула и гусиное перо – лингвисты-филологи, и так далее и тому подобное. Оригинальность и самобытность тут, похоже, не поощрялись. У стойки девушки-волонтёрки разливали господам офицерам пиво. Нечто более крепкое в боевой обстановке не полагалось.

Я увидел Рудольфа, Мёхбау, ещё нескольких знакомых. Рудольф поднялся, замахал мне рукой – в другой он держал литровую кружку пива.

– Садись, Руслан, – подвинулся Мёхбау. – Вольфганг! Распорядись насчёт пива господину лейтенанту Фатееву. Und bitte, gib mir die Zeitung!

Вольфганг, только что произведённый из юнкеров лейтенант (с настоящим, а не полевым, как у меня, патентом), метнул на меня злобный взгляд, но противиться гауптманну не посмел. Давай-давай, дылда имперская. Суетись. Тебе не доверили пока взвода, назначили, в соответствии с дипломом, командиром парного расчёта УРО, и ты теперь считаешь, что тебе перешёл дорогу какой-то русский. Признаюсь, что злоба Вольфганга доставляет мне некое не слишком христианское удовольствие.

– Слышал новость, Рус? – повернулся ко мне Рудольф. – Нашли только девять «маток». Девять из десяти. Последняя так и не всплыла.

– А остальные?

– Остальные выбрались на берег, – отрывисто и сухо бросил Мёхбау.

Вопросы старшему по званию не приветствуются даже в неформальной обстановке. Поэтому я дождался, когда Норберт Шрамм, обер-лейтенант и командир другой роты в нашем батальоне, грохнул кружкой о стол:

– И вымели почти начисто два полка.

– Наших? – однако, это «наших» уже получается у меня без малейшей натуги.

– Нет. Тридцать пятая гренадёрская. Сто девятый и Сто одиннадцатый полки. Пятый армейский корпус.

Я ждал продолжения.

– Туча прорвала проволоку, – спокойно проговорил Мёхбау. – Словно получила предупреждение о нашей уловке. Сперва пошло крупное зверьё. Их перестреляли, но сети были порваны. И потом уже навалилась Туча.

– А «матка»?

– «Матку» накрыли, – ещё более сухо уронил Мёхбау. – Резервом штурмовиков. Командир Сто одиннадцатого успел вызвать огонь на себя. Тучу сожгли. Полк тоже. Уцелели единицы.

Мёхбау ронял слова, словно камни. Остальные тоже как-то примолкли. Мы ещё не привыкли встречать известия о потерях с равнодушием истинных профессионалов. Имперская армия, тем более её элитные части, уже давно не несла тяжких убылей, что называется, в личном составе.

– Да пребудут они в покое, – негромко проговорил Рудольф и этим как-то сразу разрядил обстановку. Словно все только того и ждали. Зашевелились, зашумели. Сдвинули пенящиеся кружки. С больших оловянных тарелок с рыцарями и драконами быстро исчезала мелконарезанная твердокопчёная колбаса.

…Ценой уничтожения двух полков (от них уцелело лишь несколько сотен человек) погубившую их «матку» тоже сожгли. Но Туча уцелела. Во всяком случае, значительная её часть. Отыскала влажные и тёплые приморские леса и «осела» туда, скрывшись от взглядов наблюдателей. Сейчас над теми лесами непрерывно висели, часто сменяя друг друга, звенья штурмовиков и бомбардировщиков. Из баков лился длинными чёрно-огненными полосами напалм. По слухам, армейская авиация раз за разом запрашивала разрешение на применение тактических ядерных зарядов и раз за разом получала отказ.

Тем не менее, несмотря на потери в 35-й дивизии, настроение было скорее приподнятое. Девять «маток» из десяти уничтожены; войска в окопах и траншеях заставили тварей раскрыться – в противном случае они просто держали панцири сомкнутыми и никакие снаряды не в состоянии были причинить им ни малейшего ущерба. Натянутые над позициями сетки из титанового, особо жаропрочного сплава смогли удержать Тучу на то время, которое потребовалось нам и артиллерии, чтобы «нанести врагу непоправимый ущерб».

Жарко обсуждались маневры Тучи. Это были не безмозглые твари, готовые безропотно умирать по команде неведомого мозга, идущие на сплошную стену огня. Это оружие явно берегли. И, как показали семеро мгновенно погибших в моём взводе, – берегли не напрасно.

– Руслан! Ты, кстати, расшифровку записи смотрел? – повернулся ко мне Мёхбау. Я отрицательно покачал головой. – Посмотри обязательно. Ты у нас спец. Интересно, что ты потом скажешь.

– А где посмотреть, гос… Дитрих?

– А, доннерветтер… Вольфганг! Секретчика ко мне. С проектором. Быстро!

Бедный Вольфганг. Достаётся же ему сегодня. Ох и возненавидит же он меня, когда всё кончится…

Обер-фельдфебель-секретчик прибыл со своим опломбированным чемоданчиком. Выслушал батальонного, козырнул, развернул проектор.

– Зрелище неприятное, – вполголоса сказал Рудольф. – Но… посмотри, Рус. Мы тут вояки, так глубоко ксенобиологию не изучали.

Я быстро взглянул на него – не издевается ли? Чтобы имперский обер-лейтенант, белая кость, профессиональный военный из касты профессиональных военных «стержневой нации», вот так бы вот запросто признал превосходство какого-то русского?.. Слон издох, мышка в камне утонула. Но нет, Рудольф на самом деле не издевался. Он на самом деле мне верил…

Запись была хорошая. Почти все у нас носили на шлемах специально закреплённые миниатюрные камеры. На этом настояла контрразведка, её научный отдел. Мол, засняв во всех подробностях атаку Тучи, мы сможем… и так далее и тому подобное. Обычный бред, ради которого людей так часто посылают на смерть.

– Вот здесь, Руслан, – сказал Мёхбау. – Смотри отсюда. Вот… Туча падает… накрывает твоих…

Ребят можно было опознать только по личным номерам да знакам различия – поляризационные забрала шлемов опущены, броня затянута вглухую.

– Обер-фельдфебель! Замедлить! – приказал батальонный.

Теперь можно было рассмотреть каждую тварь в отдельности. Они были все разные. Одинаковых попадалось совсем мало. И они не просто беспорядочно падали на нас. Они атаковали. В строгом боевом порядке. Они держали строй. Все эти жуки, стрекозы и прочая живность, которой скорее бы подошло название «нечисть».

У меня похолодело и зашлось сердце, когда я увидел, как твари, растопырив крылья, стремительно облепляют моих ребят. Все бестии, оказывается, имели высовывающиеся из-под панцирей присоски. И они не только старались прилипнуть к броне. Я увидел, как с невероятной скоростью выстреливают какие-то склизкие языки, сплетаются, соединяются, чуть ли не на глазах прорастают друг в друга кровеносные сосуды, раскрываются какие-то пузыри, похожие на системы внешнего пищеварения, как твари образуют сложную, но стройную систему, по всей вероятности, предназначенную именно для того, чтобы вскрывать сделанную человеческими руками броню. А броня – она всё же не из титана. Усиленные бронепластики и так далее – но они всё-таки не могут выдержать натиск Тучи. Они бессильны против неведомых нам систем быстрого, практически мгновенного катализа. Остаётся только облачиться в какой-нибудь титаново-иридиевый доспех.

Я слил шаги во мраке трассы

С тяжёлым маршем русской расы,

До глаз закованной в броню.

– Ещё медленнее, Вольфганг, – зазвенел голос Мёхбау.

Да, это была машина. Прекрасно сделанная, великолепно-сложная машина. Не знающая сбоев – так же, как почти не знает их единичная клетка нашего тела. Работающая очень быстро – наш удар смёл тварей с тел товарищей спустя секунду, не более – однако им хватило и этой секунды.

Да, это на самом деле «оружие первого удара». Невероятно сложное. Требующее колоссальной согласованности. В буквальном смысле живого компьютера, управляющего всеми маневрами. И ничего удивительного, что полки на Омеге-восемь не выдержали этого самого удара.

– Что думаешь, лейтенант? – К нам подходил Валленштейн. – Прошу господ офицеров оставаться на своих местах. Сейчас время неофициальное. – Он вновь повернулся ко мне. – Так что всё-таки думаешь?

Я сказал. Живая система, идеально сосчитанная. Но очень короткоживущая. В принципе, наверное, после раскрытия «маток» нам лучше всего было б и вовсе отступить – через несколько часов все эти жуки-стрекозы посдыхали бы сами.

– Логично, – отрывисто сказал обер-лейтенант. – Хотел бы я, чтобы так оказалось на самом деле. Однако вот те ребята, что жгут леса на востоке, с тобой бы не согласились, Фатеев. Твари и не собираются умирать. Они впадают в спячку. Научники собирали их чуть ли не руками.

– Не может быть! – вырвалось у меня.

– Сомневаешься? Я тоже, – кивнул подполковник. – Пошёл бы, поговорил с ними, лейтенант, а? Потом проведёшь разъяснительную работу с личным составом. Главное ведь – не бояться врага, а для этого – его надо понимать.

Я не согласился бы с этим постулатом, но благоразумно решил оставить свои сомнения при себе.

– Здесь на базе биологического факультета развёрнут полевой НИЦ, – сообщил Валленштейн. – Изучают Тучу. Всё, что смогут. Там, конечно, допуски и секретность, но я подпишу запрос. Думаю, не откажут.

…Так и случилось. Разрешение мне дали. Именно под тем самым идиотским соусом, который предлагал наш обер-лейтенант. «Ознакомление с последними научными данными для демпфирования иррациональных страхов личного состава путём воспитательных бесед» – именно такой монстр военного канцеляризма значился в моём допуске, где красовались все необходимые неподделываемые голографические надпечатки поверх защищённых всеми мыслимыми методами подписей.

Охраняли внутренние корпуса биофака уже не волонтёры местной милиции и даже не пехтура-гренадёры. Там стояли Waffen-SS, те, кто до сих пор упрямо держался за страшное имя. Империя многое позаимствовала у своего чудовищного предка, но тем не менее сочла необходимым избавиться от наиболее одиозных символов. Например, от свастики. Да и наша Третья десантная, сохранив мрачной памяти имя «Мёртвой головы», тем не менее к СС не принадлежала и две молниеобразные руны нашу форму не поганили. А эти… внутренняя безопасность, охранные войска.

Охранники облизывали мой допуск со всех сторон, совали в сканер, только что не пробовали на зуб. Наконец пропустили – явно разочарованные, что придраться не к чему.

Ко мне приставили сопровождающего – студентика в старомодных очках. Наверное, как и сестра моя Света, не признает ни древних линз, ни всех этих новомодных штучек с микроволоконной оптикой и прямым нервопреобразованием.

– Господин лейтенант, я счастлив быть полезным…

Бедный, он и в самом деле из очков готов выпрыгнуть от усердия. «Стержневая нация», как ни крути.

– Вольноопределяющийся?..

– Вольноопределяющийся Петер Штосс, господин лейтенант.

– Петер, я должен прийти к моим солдатам с ответом. Можем ли мы уже сейчас ответить на вопрос – как они вскрывают броню?

Мы медленно шли широким светлым коридором. Дружным хором завывали центрифуги, негромко гудели холодильники глубокой заморозки, на подоконнике крутился ротатор с примотанными чёрной аптекарской резинкой пластиковыми полуторакубовыми пробирками-эппендорфками. В открытой двери виднелся чей-то рабочий стол – в беспорядке громоздились чашки с культурами, пробирки, бутылки с буферами, украшенные кусочками разноцветного скотча с ничего не говорящими непосвящённому надписями «NaOAc», «ТЕ 10:0.1», «10хТВЕ» и так далее и тому подобное.

– Вы знаете, господин лейтенант, это у нас последнее время спрашивают практически все. Даже Его Императорское Величество, – студентик кивнул в сторону висевшего в торце поясного портрета кайзера. Вильгельм смотрел на меня сурово и взыскующе – мол, чего тут прохлаждаешься, моих верных солдат оставив?

– И что же вы отвечаете… Его Императорскому Величеству?

– А… вы как… насчёт наших дел?.. – осторожно поинтересовался студент, для выразительности покрутив пальцем в воздухе.

– Я окончил биологический факультет Новокрымского университета, – сухо ответил я.

У моего гида дёрнулись было губы, явно намереваясь сложиться в презрительную ухмылку – мол, знаем мы ваши провинциальные «университеты», только на то и годны, что школьных учителей общей биологии выпускать, да и то неспособных рестриктазу от полимеразы отличить, – однако он вовремя вспомнил, что на плечах его собеседника, то бишь меня, – лейтенантские погоны. А у него – всего лишь повязка вольноопределяющегося.

– Тогда, значит, вступительную часть я опущу. – Он поспешил сгладить неловкость. – Короче говоря, мы пришли к выводу, что прободение брони Тучей достигается за счёт применения неких неведомых нам катализаторов. Они используют органические кислоты – нечто наподобие желудочного сока. – Он явно сбивался на «экскурсию» для ничего не смыслящих в молекулярной биологии военных чинов. – Система как минимум четырёхуровневая. Вот, прошу вас, господин лейтенант. Мы тут сделали нечто вроде модельки…

«Моделька» оказалась голографической и цветной. Ребята старались самое меньшее для начотдела Генерального штаба.

– Первая фаза атаки. Фиксация на объекте. Мы проанализировали все съёмки… если б не вы, ничего б у нас не получилось…

Я молча кивнул, хотя в горле встал комок. Так я и подозревал. Нас использовали в качестве приманки, одновременно ведя хронометраж и запись. Очень, очень похоже на Империю. Пожертвуй малым, чтобы спасти большое. Принцип Меньшего Зла. Вот только погибшим ребятам из моего взвода это уже не поможет. И их родным, если только у них имелись родные.

– Обратите внимание, господин лейтенант, с какой скоростью выдвигаются присасывающиеся конечности. Это почти звуковой барьер.

– Какие ж мускулы на это способны? – не удержался я.

– Представьте себе, что у вас вместо мускулов – прямоточные ЖРД, – студент вновь сбился на экскурсию для профессиональных вояк. – Они срабатывают только один раз.

– Как это «один раз»? Тварей же должно быть куда больше!

– У них не одна присасывающаяся система, – сказал парнишка. – Мы находили экземпляры и с тремя, и с четырьмя… даже с пятью. Это для одного боя. А кроме того… это особо интересно, господин лейтенант… скорее всего у них есть что-то вроде летучек, чтобы, значит, чинить на ходу. Они могут обмениваться органами. В принципе это несложно – что такое антигены главного комплекса гистосовместимости, тут, похоже, даже не подозревают. Никаких проблем с трансплантацией. Никакого отторжения. Иммунная система крайне примитивная, рассчитана на кратковременное противодействие инфекции. Мы пытаемся сейчас найти патоген…

– Это было б лучше всего, – вырвалось у меня.

– Да… простите, господин лейтенант, мы отвлеклись. Значит, первая стадия – присасывание. Обратите внимание, образуется как минимум два-три очага проникновения сквозь броню. Но сами эти твари мало что могут. Пока не подошли вторая и третья волны.

– Вы как-то объясняете их разнообразие? Для четырёх волн атаки, если за каждую волну считать некую одну функцию, вполне хватит всего четырёх специализированных видов, а тут их целое море! – кивнул я на украшавшие стены бесчисленные фото.

– С этим мы пока не разобрались, – смутился вольноопределяющийся. – Профессора считают, что мы имеем дело с временно возникающим на жертве квазиживым организмом. Все эти твари – узкоспециализированы. Только объединившись, они могут что-то сделать. В отличие от каких-нибудь просто ядовитых жуков, с которыми, как я понимаю, вам пришлось столкнуться на Омеге-восемь.

– Резонно, – согласился я.

– Смотрим дальше, господин лейтенант. Посадка второй волны. Обратите внимание, они стараются закрепиться на уже присосавшихся собратьях. Тоже очень быстро. Теперь самое интересное… соединения сосудов и протоков того, что мы называем «боевыми железами».

На рапид-съёмке видно было, как выхлёстываются из-под чешуйчатых панцирей гибкие парящие жгуты, стремительно соединяются и мигом прорастают друг в друга.

– Литические ферменты у них работают словно царская водка. Скорость просто потрясающая. Каждый такой жгут – или артерия, или проток железы. Теперь все закрепившиеся твари объединены в систему. Дальше прибывает третья волна – так сказать, доставляет горючее и боеприпасы. Вот они. Тоже все разные. Мы предполагаем, что доставляют различные субстанции. Вот они опустились… закрепились… вот их тоже сажают на те же основные магистрали… ага! Видите? Начали опустошать баки, если можно так выразиться. Теперь пошли собственно «желудки»… Севшие самыми первыми твари выбрасывают органы внешнего пищеварения. В желудки пошло всё доставленное. Высокая температура, катализ…

В компьютерной модели бронепластик стал стремительно плавиться, растекаться, словно свечной воск, – крепчайший кевлар, выдерживавший прямые попадания пуль с бронебойными сердечниками!

– А вот и четвёртые, – в голосе студента послышалось нескрываемое отвращение. Даже он, привыкший, на это смотрел с трудом. – Ввод массы зародышевых бластов в тело жертвы – вместе с нейротоксинами, штаммами быстрого разложения, клетками-суперпродуцентами протеаз и прочей машинерии, осуществляющей разогрев тела до необходимой температуры и поддержания нужной консистенции среды. Ой, простите, господин лейтенант, меня на этом месте всегда мутить начинает… Они, короче, растворяют жертве все внутренности. И это гниёт, выражаясь простыми словами. Конечно, механизмы совсем другие, но суть та же. А зародыши – вот они…

Он что-то сделал, увеличивая изображение. Знакомые коричневые пузырьки слабо колыхались в плотной полужидкой каше, быстро увеличивались в размерах, к ним с поверхности уже тянулись артерии – в дело вступили иные существа, что-то вроде «микроматок».

Этого в деталях рассмотреть уже не удалось.

– На этой стадии, как правило, по Туче открывался концентрированный огонь, – пояснил слегка позеленевший студент. – Внешний слой уничтожался, однако инфицирование, само собой, оставалось…

– На Омеге-восемь им требовалось достаточно много времени, чтобы развиться во что-то значимое, – заметил я. – А в теле, что же, – сразу?

– Телом мы пока ещё занимаемся, – отчего-то потупился студент. – Посылаем рефрижераторы, они привезли много заражённых тел… тяжёлая работа, господин лейтенант, и опасная…

– Само собой, – согласился я. – Ну а гипотеза-то какая-то есть?

– Есть, само собой. Даже несколько. Первая – что изначально они рассчитывали на животных, возможно, каких-то ящеров, защищённых костяной бронёй, и тогда развитие в теле жертвы имело смысл, – с важным видом пояснил студент. – Вторая – что таки да, для нормального метаморфоза им требуется существенное время, поэтому можно предположить развитие в трупе некоего ослабленного подобия, не столь летального, но тоже способного к атаке – к примеру, не защищённого ничем гражданского населения.

Я кивнул.

– Ну а центр? Вы нашли хоть что-то подобное центру? Меня мои ребята первым делом об этом спросят. Куда бить? – вот в чём вопрос, перефразируя, так сказать, классика…

Студент Шекспира явно не знал и замечание моё успешно пропустил мимо ушей.

– Нет, господин лейтенант. Туча если и управляется – но не из… то есть я хочу сказать, нет никакого «центра», в который пальнёшь – и всё рассыплется. Примерно как иммунная система. Мозг ведь ею не руководит.

– Но если этот мозг разнести…

– Разумеется, господин лейтенант. Но у человека он известно где. А у Тучи нет.

– Очень ободряюще, – проворчал я.

…На обратном пути я увидел в действии «мясовозки». Длинные грузовики с морозильными трейлерами. Они медленно втягивались во двор корпуса, сами похожие сейчас на каких-то громадных могильных червей. Из воротец внутреннего грузового лифта выскакивали люди в самых настоящих, без дураков, скафандрах. Один за другим выволакивали чёрные пластиковые мешки, покрытые инеем. Без всяких церемоний, словно мясные туши, кидали на тележки. И один за другим, словно трудолюбивые муравьи, утаскивали в открытую пасть лифта. Было в этом на самом деле что-то от муравейника, разжившегося падалью – дохлыми гусеницами или чем-то подобным. Меня передёрнуло – конечно, работа у ребят здесь такая, что не до чувств и не до эмоций, чего только не насмотришься, но вот так с телами обращаться… совсем уж не по-христиански.

…Ребятам во взводе, офицерам в роте и батальоне я ничего утешительного сказать не смог. Мы столкнулись с принципиально новым врагом. Который умеет донельзя быстро приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам. Девять «маток» уничтожено, оружие первого удара не сработало, но последняя, десятая тварь затаилась где-то на океанском дне, и её не может обнаружить вся та суматошная свора спутников, в спешном порядке закинутая на орбиту.

Оставался вопрос – чем заняты сейчас интербригады? Милейшая Дариана Дарк? И… Далька? Какая вообще связь между ними и этой ордой монстров?..

Ответы здесь мне не поможет найти никакой научный центр.

Наверное, мне следовало признаться себе, что я даже рад тому, что моими врагами больше не выступают люди. Второй атаки, как на Сильвании, я не переживу, это точно. Просто пойду и тихо удавлюсь, как Иуда.

И первая часть плана, несмотря ни на что, выполнена. На моих плечах офицерские погоны. А в Империи это очень много значит, даже если у тебя всего лишь полевой патент, который ещё предстоит подтвердить в академии.

Прошло несколько дней, миновала неделя, за ней – месяц… Новоиспечённый полк «Танненберг» по-прежнему торчал на Иволге, с которой корабли Имперского флота уже вывезли почти всё гражданское население. Приказ об эвакуации выполнялся беспрекословно, хотя многие начинали ворчать, чего, мол, нас с мест срывают.

Как-то незаметно, само собой, вышло так, что мы снова стали встречаться с Гилви. Она тоже получила свои нашивки, став унтершарфюрером, работала старшим шифровальщиком и имела под командой трёх молоденьких вольноопределяющихся студенток физико-математического факультета местного универа.

Меня всё-таки тянуло поговорить с ней. Давно уже не приставала ко мне dame гауптманн Шульце со всяким бредом насчёт регулярной половой жизни, без сомнения, претворяя в жизнь методички соответствующей академии; и сама Гилви то возникала в моей армейской жизни, то вновь отдалялась. Мы то оказывались с ней бок о бок, как на Омеге-восемь, то нас вновь разводило – порой на месяцы. Сейчас же она усердно корпела над своими шифровальными агрегатами в штабе полка. Не самая интересная и захватывающая работа, право слово. Но Гилви она вроде как нравилась – она, как и я, делала карьеру. Хотя цели, как я тогда полагал, у нас были совершенно различными.

– Как думаешь, Рус, удержим мы их?

Мы сидели в бывшем студенческом баре. «Танненберг» по-прежнему стоял в охранении. На Иволге всё оставалось спокойно, уже не надрывались фанфары по всем сетям, граждан великого кайзеррейха не то чтобы успокаивали, но старались убедить, что непосредственная опасность на время отступила, хотя и не ушла до конца. Бдительность должна оставаться на высоте, убеждали бесчисленные спикеры в новостях, ток-шоу и так далее. Его Императорское Величество издавал указ за указом, растягивая зону чрезвычайного положения, хотя непосредственной угрозы, как нам говорили, не существовало. Новые и новые транспорты с резервистами прибывали на Иволгу, новые рекруты принимали присягу, пройдя ускоренный курс молодого бойца. «Танненберг» по численности стал теперь настоящим полком, хотя, конечно, приняв столько новобранцев, уже не был тем элитным батальоном, как в то время, когда я впервые только примерил форму с черепом на рукаве. Новичков ещё учить и учить.

– А что ж не удержать? – пожал я плечами. – Ты в штабе, Гил, тебе виднее. Что, есть какие-то вести, которые до нас не доходят?

– В том-то и дело, что ничего не доходит, Рус. Тишина, как в могиле. У нас дома такое было… перед последним восстанием. Дикие лорды – те, кого с первого раза недодавили, – когда собирались с силами, вот такая же тишина стояла. И всё вроде бы хорошо, а потом ка-ак грянуло…

– Ну да. Десятую-то «матку» так и не нашли, – сказал я.

Гилви залпом допила пиво.

– Мне она уже ночью сниться стала. Особенно, – она хихикнула, – когда одна спишь.

– У тебя с этим проблема, что ли? – в тон ей ответил я. – В штабе красивых мужчинок поубавилось?..

– Не глупи, – она вдруг прижалась к моему плечу. – Думаешь, я забыла, как ты ко мне отсидеться ходил? От гауптманна Шульце прятался? – Гилви опять хихикнула. – Потом к Мари ходил. Странный ты, Рус.

– Уж какой есть, – я тоже прикончил кружку.

– Я твоей Дальке завидую, – вдруг призналась она. – Даже ревную. Сама не знаю, с чего это вдруг. Хочу, чтобы меня тоже кто-нибудь так любил. Я его перед всем честным народом по физиономии, а он всё равно… – вдруг добавила она по-русски.

– А что, главное, чтобы можно было парня по физиономии? – ответил я по-имперски. – Это главное, Гилви? Поиздеваться?..

– Ничего ты не понимаешь, – её плечо по-прежнему прижималось к моему. – Я имею в виду, что, если б у меня такой парень был, пылинки с него б сдувала.

– А он с тебя?

– Если он по-настоящему любит, то и он тоже, – непреклонно заявила она.

– Слушай, – сказал я. – Ты это к чему? Я в такие парни явно не гожусь.

– То-то и беда, – грустно сказала она. – В постель запрыгнуть – любителей хоть отбавляй. А вот чтоб по-настоящему…

– Гилви, твоему изречению лет эдак примерно тысяч шесть. Думаю, от этой проблемы была избавлена только Ева.

– А что, от этого оно правдой быть перестанет? – заявила Гилви.

– Может, и нет. Только зачем мне всё это говорить?

– Ты слушать умеешь. Вы, русские, все слушать умеете. Из вас, наверное, исповедники хорошие…

– Никогда не пробовал, – заметил я. – Ну что, пошли? Поздно уже. У меня личное время заканчивается. К отбою во взводе быть нужно.

– Пойдём ко мне, – вдруг сказала она. – Глупо ведь прикидываться.

– Гил… – я покачал головой. Она на самом деле была хорошей. Она на самом деле была моим другом. Наверное… – Гил, я не могу. Ты на самом деле красивая, но…

– Но была солдатской подстилкой?! – вскинулась она, глаза зло сощурены.

– Да при чём тут это, – беспомощно пробормотал я. Не могу, когда в ход идут такие аргументы.

– Или ты до сих пор так любишь её?

– Да, – сказал я и в тот же миг вдруг понял, что соврал.

Что-то надорвалось во мне. Словно тот самый проклятый череп, подобно кусочку колдовского зеркала троллей, попав в глаз, дошёл наконец до сердца. Я подумал о Дальке… и ощутил только грусть. Светлую печаль, словно о добром друге, который жив, но уехал далеко-далеко и я его уже никогда не увижу.

Гилви улыбнулась, подошла, наклоняя голову, коснулась лбом моей щеки. От её волос ко мне качнулась волна аромата духов – как давно же я не слышал этого запаха! Далька духи презирала, считая, что ими, как и косметикой вообще, пользуются исключительно продажные женщины.

– А ведь ты меня уже хочешь, – тихонько хихикнула Гилви. И это было чистой правдой.

И всё-таки я боролся. Словно сам святой Антоний, искушаемый отцом лжи.

– Плоть слаба и греховна, – я отодвинулся. – Дух да возобладает…

Гилви вздохнула. И тоже отстранилась. Взглянула непонятно и так же непонятно проговорила:

– Эх, если б ты только знал, дурачок… – А потом безнадёжно махнула рукой и пошла прочь. Я потоптался на месте и тоже побрёл восвояси. В конце концов, я на самом деле ничего не мог с этим поделать. Я хотел её, но любил Дальку. И пусть случившееся бросило тень на мою душу – нельзя ведь оставаться чистым, напялив на себя имперскую форму и маршируя под бравурные звуки «Хорста Весселя».

В конце концов, думал я, у меня есть взвод. И кто знает, не удастся ли мне вбить в них хоть немного соображения? Хоть немного понимания, чему они служат, какому чудовищному монстру, вскормленному таким понятным человеческим желанием покоя, стабильности и безопасности, желанием гордиться за свою расу и планету?.. И пока у нас есть дело, пока мы не покончили с этим летающим кошмаром, пока лежит на дне океанов Иволги притаившаяся «матка», жуткая биологическая бомба, готовая взорваться в любой момент и, кто знает, какими чудовищами?..

Мне представилась чёрная блямба, размером в пару футбольных полей, затаившаяся на несколькокилометровой глубине, выпустившая гибкие тончайшие нити внешних рецепторов, лежит, слушая, слушая, слушая… Улавливая мельчайшие колебания – все волны, все спектры – сопоставляя, сверяя, анализируя. Странные люди отбили первый натиск. Но сила, с которой мы столкнулись, едва ли имела в своём лексиконе даже само понятие «поражение». Она могла превратить в свои орудия всё, что угодно. И даже людей.

Как бы то ни было, пока что мы наслаждались спокойствием. Враг дал нам передышку. Империя наводнила Иволгу войсками. Сейчас здесь сосредоточивалась вся Первая танковая армия, краса и цвет кайзеррейхсвера, все забубённые имена, от которых, как мне казалось, должен покраснеть сам учебник истории: «Гроссдойчланд» и «Лейбштандарте», «Викинг» и «Тотенкопф», «Дас Райх» и «Флориан Гейер», «Принц Евгений» и «Норланд», в составе полков «Фландрен», «Данмарк» и «Норвеген»… Весь Второй десантный корпус Хауссера, весь Первый танковый корпус, срочно переброшенный с Зеты-пять элитный Сорок восьмой корпус Кнобельсдорфа… Войска текли и текли на Иволгу, все космодромы трудились с полной нагрузкой, и пестрело в глазах от разнообразных эмблем.

Но на сей раз, в отличие от Зеты, у меня не было ощущения, что вся эта громада размахивалась в пустоту. Никто не видел линии фронта, однако день, когда она рассечёт планету, словно удар раскалённого хлыста, неумолимо приближался, и я чувствовал это всем своим существом.

…Мы были готовы. Все полки и дивизии – по штатам военного времени. Вдоволь снарядов, патронов и всего, что только мог измыслить мозг армейского интенданта. Развёрнуты где положено полевые пекарни и прачечные, почтовые отделения и склады, ремонтные мастерские и госпитали, штабы и узлы связи – и вообще всё, что только можно себе представить. Господа офицеры – в приподнятом настроении: если враг тянет с наступлением, это наступление скорее всего провалится. Правда, у меня лично из головы не выходили проплавленные дыры на броне…

Броню тоже совершенствовали. После боя у Пенемюнде многие ребята стали по собственной инициативе подшивать к изнанке комбеза титановые пластины, доставая их всеми правдами и неправдами. Комбинезоны везли новые, бронепластик срочно сменили на что-то металлизированное. Тем не менее весь мой взвод ни за что с титаном расставаться не желал. Пластины на неофициальном армейском чёрном рынке фантастически взлетели в цене…

Три долгих, томительных месяца провели мы на Иволге. Мало-помалу стала стихать истерия в сетях. Ни слуху ни духу о судьбе интербригад. Официального указа об их запрете и роспуске не последовало. Очевидно, власти сочли достаточным общие положения закона о «чрезвычайке», запрещающей, само собой, любые собрания, шествия, митинги и, заодно уж, политические партии, некоммерческие организации. Из списка исключены были особым «листом дополнений» филателисты, фалеристы и прочие любители собирать фантики и выпиливать лобзиком.

Разумеется, никаких сведений о Дальке. И наша доблестная сигуранца тоже помалкивала. И тишина с благодатью – за время которой мы даже почти что привыкли к слегка повышенной силе тяжести на Иволге – продолжались до того самого осеннего дня, когда в ночи взвыли сирены и голос дежурного офицера мрачно прохрипел через громкоговорители:

– Это не учебная тревога.

…Что меня поразило – полное отсутствие слухов, сплетен и тому подобных «утечек». Мы были не в космосе. Нас не отделяла броневая переборка от святая святых – оперативного отдела штаба. В штабе хватало шифровальщиков, связистов и т. д. и т. п., кто, соответствующим образом проинструктированный, обычно и должен был «довести» до остальных одобренный начальством объём информации.

Мы не грузились в лайнеры. Полк выступил, как говорится, на своих двоих – то есть походной броневой колонной, прикрытой сверху армейской авиацией. То есть противник – близко.

…К югу от университетского городка тянулся вполне пасторальный пейзаж с какими-то фермами, где нам вслед старательно заливались не то забытые, не то специально оставленные псы. Верные сторожа помнили свой долг – а вот помнили ли его те, кто хладнокровно оставил их здесь?..

И чем дальше мы шли на юг по широкой, почти безлесной равнине, среди пологих холмов, тем истошнее и заливистей становился собачий лай. Мало-помалу он перешёл просто в невыносимый многоголосый вой. Ферм вокруг было много – тут почти всё загнано было внутрь, под землю, в чаны и реакторы, а снаружи осталось только выращивание грубой биомассы – и всюду, всюду истошно выли собаки.

Мы не выдержали. Колонна приостановилась. Мы сшибли замок с ближайшего загона, и крупный кобель, бесстрашная немецкая овчарка, не боящаяся ни зверя, ни человека, бросилась мне в ноги, словно перепуганный щенок. И отходить уже отказалась наотрез. Запрыгнула на броню БМД и так поехала с нами. На ошейнике мы прочли имя – Герцог.

– Ладно, оставайся, – я потрепал пса по загривку.

…В тот день при полке образовалась настоящая псарня. Все собаки – сильные, здоровые сторожа – были насмерть перепуганы. Жались к солдатам и жалобно скулили. Им ничего не было нужно, только одно – быть с людьми. Наверное, они чуяли инстинктом, что эти двуногие в странных своих машинах, так непохожих на тракторы и грузовички фермеров, не бросят, не отступят и не предадут.

К вечеру мы достигли водораздела. Поднявшись на холмистую гряду, мы увидели раскинувшееся перед нами открытое пространство, плавно понижавшееся к югу и юго-востоку. Километрах в трёх по долине струилась неторопливая река в окружении заливных лугов и небольших приречных рощ. Ещё чуть дальше виднелся небольшой городок, от него к нам тянулась шоссейка. Вокруг лоскутками разбросаны поля – и нигде ни одной живой души.

Мы в Скифии, мы на краю земли,

Достигли мы пустынь необозримых… —

хотелось повторить вслед за древним автором. Мы тоже стояли на краю пустыни. Рукотворной пустыни. Пустыни, откуда ушли люди – и куда теперь по их следам вливалась совершенно другая сила.

Пришла команда разворачиваться. Спешно, срочно, немедленно. И у меня появилось подозрение, что там, куда нас отправляли изначально, всё уже кончилось. Там мы уже не нужны.

– Фатеев!

Нас собирал ротный, обер-лейтенант Рудольф.

– Дело дрянь, meine Herren. Десятая «матка» проснулась, как мы все и полагали. Но разведка опять прошлёпала, Donnerwetter, и теперь у нас задача – притянуть на себя как можно более крупные силы. А там и Туча, и всякие наземные твари… «Матка» времени не теряла. Нарастила, что называется. Короче, командование подняло всё, что может летать, жгут любые скопления Тучи – однако они маскируются и разворачиваются, только если впереди – живая сила. То есть мы. Поэтому приказ один – зарываться в землю, закрываться сеткой и притягивать их к себе. Поддержка с воздуха нам обещана. Туча, по опыту Пенемюнде и других мест, не выдерживает систематического истребления. Сколько придётся держаться, командование не уточняет. Но сдавать Иволгу или выжигать её термоядом наверху не хотят. Туча прёт сейчас прямо на нас. Времени у нас немного. Дальше вперёд идти смысла нет. Их там миллионы. Встретим их здесь, на этом рубеже.

* * *

Приказ зарываться в землю мы выполнили. Полк окапывался. Натягивал сетку над ходами сообщения и наспех вырытыми траншеями. Ночь застала нас ещё не в «полевой крепости», но, во всяком случае, не «в чистом поле».

А наутро вышедший к нам Валленштейн зачитал приказ: держаться до последнего.

«Противник перешёл в наступление», «боевая задача – не допустить прорыва к жизненно важным центрам…» – говорилось в приказе, так, словно нам противостоял самый обычный враг. Признаться, я не понимал – до тех пор, пока мы не увидели всё своими глазами.

Было утро. Неяркое осеннее утро. Мы стояли посреди пустыни, словно монумент человеческому отчаянию – отчаянию штабных, которые наверняка уже списали нас в «безвозвратные потери».

Наше пребывание здесь было бессмысленным. Тогда мы ещё этого не знали – на войне надо наступать, пробиваясь к жизненным центрам противника, окружать и принуждать к капитуляции его армии или же – стойко обороняться, изматывая рвущегося вперёд врага, планомерно отходя с передовых рубежей на тыловые, готовя предпосылки для контрнаступления. Так говорили учебники. И, само собой, ни одно их положение не могло быть воплощено здесь.

…Я услыхал крики. И машинально бросил на глаза забрало шлема, включая визор. Двадцатипятикратное увеличение – и над обрывками дальних лесов замаячили серые столбики, словно там вилась дорожная пыль, поднятая слабым ветерком. Серые столбики надвигались, сливались, и вот уже на нас надвигался сплошной фронт. Он быстро темнел, серый цвет сменялся чёрным. Насколько мог окинуть глаз, на километры вправо и влево я не видел ничего, кроме накатывающейся живой волны.

– По местам! – заорал я. Что ещё оставалось делать простому лейтенанту, командиру взвода?..

Ребята споро выполнили команду. И ветераны – Микки, Глинка, Мумба, – и новички. Если это такая же Туча, что и в Пенемюнде, то ещё ничего – можем отбиться… Хотя, конечно, я предпочёл бы сражаться из бетонного капонира, где бойницы затянуты частой сеткой.

И почему командование не дало нам занять тот самый городок? Мы стянули бы на себя Тучу и выжгли бы всю…

Так я думал в тот момент. И, конечно, по вечной солдатской привычке ругал глупость начальства.

Туча надвигалась. Конечно, она не обладала скоростью гоночной машины. Чтобы пройти разделявшее нас расстояние, ей нужно по меньшей мере полчаса. И если Валленштейн не дурак…

Оберст-лейтенант дураком не был. Разом заговорило всё тяжёлое оружие полка.

Новые снаряды воздушно-объёмного взрыва. Кассетные боеприпасы, оставлявшие на своём пути целые облака рассеивающегося в разные стороны огня. Горизонт мгновенно затянуло чёрным дымом, однако Туча, само собой, не остановилась. Да она и не могла остановиться – до тех пор, пока управляющие ею не сочтут потери и не решат, что они «недопустимы». Наша задача – остаться в живых до тех пор, пока этот предел не будет достигнут.

В небе родился гром – вынырнув из ласковой голубизны, над Тучей пронеслась тройка штурмовиков. «Хеншели» промчались на предельной скорости, но своё дело они сделали – горизонт вспух громадными чёрными грибами разрывов. Это были явно какие-то новые штуки – даже самые тяжёлые наши РСЗО калибром в 280 миллиметров не давали такого. Полковая батарея тяжёлого оружия старалась вовсю, но, конечно, добиться такого эффекта не могла.

В моём визоре всё застлало дымом. На фоне разгорающегося там грандиозного пожара было невозможно понять, продолжает движение Туча или остановилась. Там горело все, включая воздух. Прекратили стрельбу полковые пушки – не определишь, куда ложатся твои собственные снаряды.

На востоке показалась ещё одна тройка штурмовиков. Они повторили удар – целая полоса километров пяти длиной превратилась в море огня, где не могло уцелеть ничего живого. В переговорниках грянуло: «Хох-хох-хох-хайль!» Кое-кто из ребят, похоже, уверовал в лёгкую победу.

Однако после того, как «сто двадцать девятые», отбомбившись, скрылись, над сплошной завесой непроглядного дыма стали один за другим подниматься крупные серые шары, быстро исчезая в сгустившихся облаках.

Один, второй, третий… десяток. Два десятка. Три…

Я попытался захватить один из них своим прицелом, да только куда там! Инфракрасный канал сходил с ума от разверзшегося на земле инферно, канал оптический мгновенно терял цель, едва только она скрывалась в облаках. Тем не менее над нашими головами мелькнуло несколько зенитных ракет. Волоча за собой серые шлейфы дыма, они неслись туда, где прятались пузыри. Валленштейн наверняка вёл стрельбу по площадям, хотя в данном случае вернее будет сказать «по объёмам», справедливо подозревая, что эти пузыри могут оказаться чем-то вроде древних аэростатов ПВО, в изобилии подвешивавшихся над городами в годы Второй мировой. Достиг он чего-то или нет, сказать никто бы не смог; однако, когда в боевой разворот вошло третье звено «Хеншелей», пузыри показали себя во всей красе.

Очевидно, командование не успело передать люфтваффе эту новую информацию. Спутники, наверное, смогли бы заснять эти проклятые пузыри даже и в облаках, но… В общем, они опоздали.

Со стороны это выглядело так, словно сверху, из облаков, на штурмовик бросилось серое чудище. Скорее же всего машина со всей скорости врезалась в растянутую между небом и землёй сеть, притягивая к себе «пузырь». Миг – и ведущий тройки исчез в облаке взрыва. Ведомые успели отвернуть – сработала автоматика, – однако всё, чего они достигли, – это оттянули на долю мгновения собственную гибель. Паутина оказалась слишком плотной. И слишком частой. Неметаллическая, она наверняка не обнаруживалась радарами или обнаруживалась, лишь когда уже ничего нельзя было сделать.

Три взрыва, три огненные кляксы в небе. И мёртвая тишина в траншеях «Танненберга». Огонь на горизонте всё ещё горел, но видно было – Туча вновь разворачивала свои ряды. Она оправилась от первого шока. И очень быстро отреагировала на новую угрозу. Десятая «матка» не зря отсиживалась на океанском дне.

Нам пока оставалось только смотреть – работала артиллерия, реактивная и ствольная. Стиснуты сейчас зубы на командном пункте, повисла тяжёлая тишина в штабе эскадрильи, только что потерявшей трёх пилотов и три машины; но орудия должны стрелять, иначе здесь, в этих окопах, останется весь «Танненберг».

Туча надвигалась широким вогнутым полумесяцем. Она уже оставила позади зону сплошного пламени, мне казалось – изрядно поредев. Что творилось на земле – не разберёшь в сплошном дыму. Штурмовики поработали на славу. Жалко ребят, но что тут поделаешь?.. Свои Железные кресты они честно заслужили. И удвоенные пенсии семьям.

Ещё какое-то время я позволял себе удивляться – почему мы не заняли городок за рекой. Но потом перестал – как только увидел, как один за другим оседают и рушатся дома, словно какая-то сила подрывала их фундаменты. В визире можно было различить, как из облака бетонной пыли медленно вынырнуло что-то тёмное, сейчас почти неотличимое от серых клубов вокруг, вынырнуло, повело в стороны плоской головой размером с ковш бульдозера и вновь скрылось в белесой мути.

На нашем КП тоже заметили новую тварь. Корректировщики сработали отлично, просто с блеском, следующий залп лёг ровнёхонько туда, где в ванне из раскрошенных железобетонных плит купалось это существо. Снаряды перемалывали и остатки стен, и живую плоть; в разные стороны летели обломки не поймёшь чего – то ли камни, то ли остатки панциря.

И вновь, как и в бою при Пенемюнде, к нашим позициям ползла полоса разрывов, артиллеристы старались угнаться за надвигавшейся Тучей – и теми, кто следовал за ней по земле. А они, увы, следовали. В дыму и пламени бестрепетно шныряли какие-то существа, слегка напоминавшие приснопамятных крококрабов, которых мы взрывали кумулятивными гранатами на морском берегу. То и дело менее удачливые из них обращались в облако раскалённой протоплазмы, но остальных это не останавливало.

Сегодня Туча пойдёт до конца, вдруг с холодной, леденящей ясностью понял я. Я на миг словно увидел всё происходящее с той стороны; я смотрел миллионами глаз и видел – жалкую кучку людей, пока всё ещё плюющихся огнём, но всё равно – обречённых, обречённых, обречённых с того самого момента, как они оказались на пути у Силы.

Да что же такое со мной?! Я в ярости ударил кулаком по земляному урезу. Откуда во мне это? Как оно появилось?..

…Последние слова перед тем, как скомандовать «огонь». Туча нависает над нашими головами, затягивает небо мелкой сеткой, среди ясного дня сгущается мрак. Наше счастье, что у них нет…

Я подумал о боевых ОВ. И рука сама нажала нужную клавишу коммуникатора, одну из «неотказных», сигнал химической тревоги. В бою может не оказаться времени надвинуть маску; «тревожка» делала это сама. Я подумал и вжал кнопку, хотя все индикаторы ещё успокоительно показывали нули. Каким-то образом я опять знал, что произойдёт.

Мы опередили Тучу на несколько секунд, но в таких делах секунда равна вечности. Туча лопнула густым жёлтым дождём, исторгла из себя клубы тумана – отвратительно-гнойного цвета. Зуммер химической тревоги взвыл, но мы были готовы.

Туча с размаху бросила себя на проволоку. На броне шипели и пузырились мерзкого вида капли, но комбинезон не поддавался. Разбитый на пары и тройки взвод встретил Тучу струями из огнемётов, твари горели весело, ничуть не хуже, чем под Пенемюнде. И они не могли прорваться сквозь сеть. Трепыхающиеся тела, облитые таким красивым издали жидким огнём. Распяленные присоски, дёргающиеся мускульные пластины, дрожащие в лихорадке мембраны и сфинктеры. Скорее! Скорее! Всё принесено в жертву скорости. Быстрее жить – быстрее убивать – быстрее умирать; дикий закон дикой Тучи.

Сейчас они умирали. Горели, и их плоть шипела, корчась в огне, распадаясь угольями. Взвод держался дружно; Микки грамотно поставил своих, прикрывая расчёты тяжёлого оружия; даже новички, недавние рекруты, держались сносно, почти не падая в обморок; даже Раздвакряк ухитрился не влезть ни в какую неприятность.

Мне начало казаться, что достаточно иметь просто крепкие нервы и вдосталь напалма. Всё вокруг окуталось едким дымом, смешанным с тяжёлым угаром от корчащихся в огне уродливых, нелепых тел. Пожираемые пламенем, они тянулись вперёд, сквозь ячейки сетки, всеми своими отростками и щупальцами.

Их скапливалось всё больше и больше. Кое-где под огненным покровом стала скрываться сама защищавшая нас сеть. Но на том берегу и высоко в воздухе по-прежнему взрывались снаряды – прикрытие полковых батарей держалось не хуже нашего.

Вокруг меня мало-помалу образовывалась мёртвая зона. Не потому, что я оказался таким уж удачливым истребителем Тучи или, к примеру, умелым командиром взвода. Туча просто избегала меня. Огибала, атакуя где угодно, но только не рядом с моим блиндажом. Твари валом катились на наши расчёты, и ребятам приходилось жарко – там уже горело почти всё, что могло гореть, и вторые номера едва успевали сбивать подступающее уж слишком близко пламя. Гюнтер от души потчевал Тучу «хлопушками» – разрывными гранатами ближнего радиуса действия; остальные от него не отставали. Пока держится сеть, мы если и не неуязвимы, то, по крайней мере, очень к этому близки. И опять же – пока не подошли те, кто покрупнее. Самой Туче явно не хватало силёнок порвать тонкие, но прочные нити из жаропрочного титанового сплава. Вот когда до нас доберутся те великаны, что рушили дома за рекой…

Мы держались. Стрелки часов остановились. Один за другим пустели баки с огнемётной смесью. Перед боем по взводам раздали тройной боекомплект, но сейчас цинки и ящики опустошались с пугающей скоростью. Ещё полчаса такой вакханалии – и нам придётся кисло.

…Я не знал, что кисло нам станет гораздо скорее. Да так, что прямо до полной оскомины. Кровавой.

Эфир и так был забит отчаянной руганью. Командные каналы захлёбывались – где-то Туча каким-то образом прорвалась-таки под проволоку, и обречённое отделение вызывало огонь на себя; его соседи спешно перекрывали дополнительными сетчатыми щитами ходы сообщения.

Насколько я мог понять – нас и в самом деле использовали как живую приманку. Туча не реагировала на технику. Она атаковала, только когда видела людей. Когда мы выжжем её достаточно, чтобы удовлетворить командование, нам дадут приказ грузиться. БМД на сей раз стояли прямо в наших боевых порядках. Никуда бежать не надо. Интересно только, станет ли Туча нападать на железные коробки – в которые мы отступим, если станет совсем жарко?..

Или разумно отступит сама, предоставив справляться с ними совсем другим бойцам?

Как бы то ни было, когда от ребят один за другим пошли доклады, что они приканчивают последние остатки боекомплекта, оставляя только неприкосновенный запас, я запросил ротного.

Обер-лейтенант Рудольф ответил сразу.

– По машинам, ребята, – гаркнул он по общему, ротному каналу, так чтобы его слышали все. – Дело сделано. Уходим.

Дело на самом деле казалось сделанным. Натиск Тучи ослаб. Я не знал, как обстояло дело на других участках, но, похоже, «потери оставались в пределах допустимого», как выразился бы какой-нибудь штабист. Как сейчас воняло на позициях, оставалось только догадываться. Убойная смесь из тяжёлого ядовитого пара, выпущенного тварями Тучи в первый миг атаки, и смрада горящих тел. Мы забивались в казавшиеся спасительными недра «бээмдэшек» со всей мыслимой скоростью, расчёты сворачивались, направляющие и пусковые занимали свои места; наша артиллерия смолкла, и почти сразу же Туча отхлынула окончательно.

Только теперь, глядя вверх, я подумал, что мы всё-таки её потрепали более чем изрядно. От сплошных застилающих солнце облаков остались жалкие обрывки. Теперь всё, что могли эти твари, – жалко и жалобно трещать крыльями, у кого они остались. Где то слитное могучее гудение мириад бешено работающих крыл, когда Туча только разворачивалась для своей первой атаки? Где сотни тысяч существ, деталей идеально отлаженной, невероятно сложной машины? – горят, исходя чадным чёрным дымом на нашей проволоке. Где всякие многоногие клешненосные создания? – разорваны на куски фугасными снарядами, изрешечены шрапнелью. Никакая армия монстров не устоит против массированного артналёта, самодовольно думал я. Те, кто пропустил Тучу так далеко от побережья, были, похоже, просто слабаками. У них не выдержали нервы. У нас нет. И вот – мы живы, и мы победили. Скоро мы будем наступать. Если понадобится, мы зальём напалмом половину планеты – это всё-таки лучше, чем даже тактические ядерные заряды.

Мы отступали – медленно и с достоинством снимались с позиций. Мы победили. Туча – просто скопище безмозглых тварей, сгорающих на нашей проволоке, точно на противне. Жаль, что не хватило бы мощности никаких генераторов, чтобы пропустить через неё ток. Тогда бы нам и вовсе осталось только сидеть и любоваться пейзажем. Не исключено, кстати, что командование так и поступит. Быть может, оно сознательно отводит сейчас нас к столице? Ложное отступление должно выманить на себя все остатки Тучи – или Туч, если их действует много. А потом действительно – проволока, пара хороших реакторов… И тогда я даже соглашусь поработать приманкой безо всякой брони. Может, это больше распалит Тучу.

Так я думал, когда «Танненберг», урча сотнями моторов, словно громадный сытый дракон, разворачивался в обратный путь. В моём взводе не было потерь. И сейчас все только и могли, что орать – сбрасывая стресс.

…Наивные самодовольные люди, вдруг услыхал я словно чей-то тысячеголосый шёпот, словно громадный хор вдруг начал зловещий речитатив. Слов не было, вернее, они были, но я их не понимал. Улавливался только общий смысл.

Опять это. Опять. Я запрещал себе думать об этом, списывая всё на, чёрт возьми, постыдную для солдата впечатлительность.

Но ведь было: и своего рода охранный круг вокруг меня в этом бою, и чудовищный «реактор» госпожи Дарианы Дарк, также не причинивший мне вреда…

Ребята чуть не разнесли БМД своими воплями. Кряк скачет так, что сейчас пробьёт головой броневую крышу. Ребята, тише. Ребята, сядьте. Пожалуйста. Я не приказываю, я прошу. Оружие на изготовку. Товсь!.. Товсь, я сказал!

Они, нехотя и удивлённо глядя на меня, подвинулись к бойницам.

Острая боль, словно кто-то со всей силы огрел по обнажённой спине сыромятным бичом. БМД кренится, резко воет мотор, впустую молотят гусеницы, что-то истошно орёт по внутренней связи водитель, машина скользит куда-то вниз, сильно заваливаясь набок, я кричу «вглухую!», уже понимая, что всё пропало, что день победы кончился и настал теперь уже наш черёд умываться кровью.

Прервалась связь. Только треск помех, и я невольно вспомнил тех милашек-комаров на Омеге-восемь. Удар. Машина застыла, сильно завалившись набок. Отделение замерло – ни звука, все, похоже, даже дышать перестали.

Я устроил быструю перекличку. Все целы. Связи нет. Коммуникаторы молчат. Мы можем переговариваться только друг с другом. Молчал водитель, отделённый от нас броневой переборкой. Я несколько раз ударил в неё, попробовал кнопку тревожной сигнализации – ничего. Идиоты-конструкторы не предусмотрели аварийного открывания люка из десантного отделения в отсек управления… Внешние люки первого отсека тоже снаружи не откроешь. Может, водитель ранен, может, просто потерял сознание… Как его вытаскивать?..

Я прижался к амбразуре. Где-то очень-очень далеко раздавались выстрелы, что-то гулко бухало – полк не сдавался без боя.

– Ничего не предпринимать! – рыкнул я на ребят, полезших было к верхнему аварийному люку. – Быстрая вошка первая на гребешок попадает. – Они не поняли, но тянуть руки куда не следует перестали.

Ловушка. Элементарная и древняя, как сами война и мир. Пока мы дрались с Тучей, какие-нибудь «кроты» преспокойно обошли нас, нарыв этих волчьих ям на нашем пути. Дождались, когда вся колонна втянулась на это поле, и подорвали крепёж.

– Амбразуры задраить! – опомнился я. – Фильтровентиляционную установку включить!

Я успел вовремя. За бортом что-то забулькало, заклокотало, словно в нашу яму кто-то опорожнял добрую цистерну с водой. Разумно, чёрт возьми. Разумно и эффективно.

– Ждать! – зарычал я, видя, как Раздвакряк испуганно рванулся-таки к верхнему люку.

Они должны решить, что мы погибли. Должны отвернуться. Тогда всплывём. Если нас не прикрывает сеть – мы почти что покойники. Открытое место, степь – широкая степная дорога, и мы – как на ладони, на виду у того чудовищного молота, что вот-вот обрушится на нас.

И забываешь, забываешь, что у людей, окружающих тебя, – зловещий череп на рукаве.

– Ждать! – пришлось повторить мне. Клокотание воды за бронёй – не самое лучшее успокоительное. Можете мне поверить.

…Нас затопило быстро. Яма оказалась не слишком глубока. Мы действительно выждали, когда журчание и бульканье прекратились.

– Нижний люк!

Хлынула вода. Быстро поднялась до колен, по пояс…

– Кислород у всех включён? Оружие – герметизировано? Боекомплекты – взяты?..

Лишний раз не мешает напомнить даже азбучные вещи.

Новые комбинезоны снабдили маленьким кислородным дыхательным аппаратом с химпоглотителем углекислоты. Ни на какие большие глубины с ним не пойдёшь, но вот так, как сейчас, – вполне. Мы отрабатывали всплытия из затонувшей бронетехники, так что сейчас это была бы просто пара пустяков – если б не мысль о кружащей наверху Туче.

…Когда БМД затопило, мы аккуратно открыли верхний люк. Сквозь неглубокую воду просвечивало солнце. Его было видно даже несмотря на муть.

Я не торопился. Стоял в залитой машине, смотрел наверх. Всё вроде бы тихо. Не видно в небе проносящихся живых бестий, не содрогается земля от топота каких-нибудь чудовищ. Конечно, самым лучшим было б вообще просидеть под водой до ночи, но это уже недосягаемая мечта. На столько не хватит резерва в регенерирующем патроне.

Медленно-медленно я поднял голову над поверхностью. Ничего. Края ямы, в которую провалилась БМД, слишком высокие. Пришлось выбраться на корпус.

– Боже мой…

Растянувшейся на несколько километров полковой колонны больше не было. Вместо этого передо мной тянулась глубокая канава, время от времени прерываемая земляными перемычками. Я не видел ни одной машины, которая оставалась бы на поверхности. Но самое главное – возле канавы (или, вернее, канала) чёрными холмами возвышались громадные туши, больше всего похожие на исполинских каракатиц или кальмаров, только закованных в прочную гребенчатую броню. Сейчас они напоминали сгрудившихся у рыбной протоки здоровенных удильщиков – вереницы шупалец опускались в тёмную воду, аккуратно извлекая на свет затонувшие машины.

«Что, весь полк?!» – мелькнула паническая мысль. Весь полк, все три тысячи человек – вот так бездарно и бесполезно канули в чёрную воду, не причинив врагу никакого ущерба.

Нам повезло. Ближайший «удильщик» расположился метрах в тридцати от нас. Даже отсюда я видел круглый блестящий глаз, обрамлённый слизистыми складками кожи. Размером этот глаз был с доброе колесо тяжёлого карьерного самосвала.

Рядом со мной выныривали ребята. Я глянул вправо, влево – наши головы оставались единственными. А ближайшая «каракатица» уже успела выволочь на берег оплетённую чёрной паутиной бронированных щупалец БМД, и я, замирая, заметил на борту номер – номер моего взвода. Отделение Микки. Они шли следом за нами.

– Гюнтер! Гранату!.. – Мне потребовалось собрать все силы, чтобы не закричать во весь голос.

Немец появился рядом со мной, точными и скупыми движениями сдирая с гранатомёта изолирующие колпаки.

– Погоди, пусть поставит на грунт, – зашипел я, хватая Гюнтера за плечо. – Давай к берегу, к берегу! – скомандовал я остальным.

На самом деле, торчать здесь и дальше не рекомендовалось. Берега новосотворённого «канала» так и кишели живностью. Самой разнообразной и, как я подозревал, узкоспециализированной. К «удильщику» подобрался второй субъект, вдруг напомнивший мне гидравлический резак на ножках. Костяные вздутия громадных клешней подозрительно напоминали гидроцилиндры.

Будут вскрывать, подумал я. Они всё продумали. Затопить машины и затем одну за одной откупорить, на самом деле как консервные банки. Броня на БМД композитная, есть активно-навесная, против кумулятивных зарядов, однако это не тяжёлые штурмовые «тигры», здесь нет силовых щитов.

– Гюнтер. Вторую гранату наготове. Поставь взрыватель на оттяжку. Кряк, винтовочную.

– Ч-чего винтовочную?..

– Гранату, олух царя небесного! Винтовочную гранату на ствол надень!

Мы с Гюнтером всё ещё стояли на затопленной БМД. Я не мог уйти, пока ещё есть шансы, что водитель жив. Его отсек не затоплен. Он может быть просто оглушён…

А тем временем «каракатица» на самом деле опустила выуженную БМД на землю. К беспомощно задравшей пушку машине тотчас придвинулся «резак», алчно поклацывая клешнями.

– Огонь.

Гюнтер был отличным стрелком. С двадцати пяти метров он всадил гранату аккурат в чёрный круглый глаз «удильщика». Раздался чпокающий звук, словно кто-то со всего размаха вогнал вилку в дрожащее желе. И только секунду спустя – взрыв.

– Кряк!..

Нет, всё-таки мне удалось вбить в него кое-какое разумение. Он попал – аккурат в сочленение между головогрудью и тощим «брюшком» резчика.

Костяную конструкцию с клешнями просто разметало по кусочкам; удильщик в ярости хлестал щупальцами. На месте его левого глаза зияла настоящая воронка метра два глубиной. Из разорванных сосудов хлестала красная кровь. Скорее всего используют гемоглобин, так же как и мы…

Я надеялся, что Микки догадается включить двигатель. Однако то ли у них была поломка, то ли, как и у нас, оглушён или погиб водитель – машина не тронулась, хотя сейчас её никто не держал.

– Туда! – заорал я. Поле вокруг нас кишмя кишело самыми малоаппетитными существами, от крошек до гигантов. К нам уже бежало десятка два бестий – калибром от крупной собаки до земноводного кита, вздумай кит отрастить себе лапы.

Ребята выбирались на берег и дружно срывали с оружия изоляцию. Я с гордостью отметил, что никто не бросил ни штатных «манлихеров», ни ранцевых огнемётов, ни канистр с напалмом. Мы были готовы к бою. Вот только, жаль, у нас почти не осталось тяжёлого вооружения…

Раненый «удильщик» по-прежнему молотил во все стороны щупальцами и ворочал уродливой башкой. Больше всего он походил на кран. Строительный кран, который больше ни для чего не может пригодиться. Он не издал ни звука. Очевидно, его трансформа не предусматривала наличие голосовых связок.

– Бегом! – Мы бросились к БМД Микки. Если удастся открыть… если там хоть кто-то живой…

– Микки!.. Отзовись!

– Руслан! Ты! – от волнения финн забыл протитуловать своего командира.

– Открой нам люки! У тебя все живы?

– Так точно! Открываю…

Моё отделение набилось внутрь. Стало, гм, несколько тесно. Но зато отозвался водитель – он остался жив.

– Заводи! – гаркнул я, проверяя автомат заряжания. Он был в порядке. Стопятимиллиметровый снаряд скользнул в чрево казенника.

– Ну, держитесь теперь, сволочи, – прошипел я, наскоро взял прицел и нажал спуск.

БМД подпрыгнула. Это только в старых военных фильмах танки лихо неслись через поле боя; дула их орудий время от времени изрыгали сизый дым – стрельба шла, ясно дело, холостыми. От настоящего выстрела боевую машину толкает назад – отдача от тяжёлого снаряда немаленькая. Взрыватель был поставлен на «замедление», и пущенный почти вдоль земли снаряд срикошетил, разорвавшись как раз над той премилой группкой бестий, что спешила устроить нам тёплую встречу. Их смело, а я уже наводил орудие на ближайшего «удильщика». Он тоже успел добыть из канала очередную БМД.

Вдоль всего рва сейчас разыгрывался последний акт трагедии. Я видел, как «каракатица», не расплетая щупалец, легко, словно игрушку, подвинула бронированную машину «резаку», как его клешни подцепили верхний люк, как поползли вниз, дрожа от напряжения, «поршни» – и человеческая сталь уступила. С необычайной ловкостью «резчик» вскрывал броню вдоль подошвы башни. «Удильщик», не расплетая чёрных щупалец, легко сорвал бесполезный кусок металла, и внутрь тотчас ринулась целая орда мелких тварей, сильно напоминавших тех, из Тучи; только у этих не было крыльев. Я выстрелил. Мы успели набрать скорость, стабилизатор не справился – разрыв вспух чуть в стороне. «Резака», принявшего на себя основной удар, перемололо в труху, а вот «удильщик» отделался лёгким испугом – его чёрную броню посекло осколками, но, похоже, это не слишком взволновало гиганта.

Где-то людям удалось, подобно нам, выскочить из заливаемых водой машин. Тех, кто решил отсидеться, доставали и вскрывали, после чего в бой устремлялась мелочь.

Хуже всего, конечно, пришлось тем, кто был на простых грузовиках, на открытых платформах с пусковыми… Их можно уже считать покойниками. То тут, то там я замечал на траве неподвижные тела в броне – те, кто выбрался из рва, с тем чтобы погибнуть в неравной схватке.

А наша БМД неслась вдоль канала, плюясь огнём. Но даже наши снаряды не могли разорвать «удильщика» на куски. У него, наверное, как и у корабля, тело было разгорожено изнутри своего рода «броневыми переборками»…

Наших ребят, выскочивших из рва, выбравшихся из машин, добивала целая орава. Не только мелкие подобия Тучи. Наш враг не брезговал и более примитивным оружием типа жвал, челюстей и когтей. Эти бестии, правда, и несли потери, всё-таки их хитин не мог справиться с тяжёлыми пулями, а напалм мгновенно выжигал глаза.

Мы подбирали всех, кого только могли. Мы разнесли-таки трёх «каракатиц» и дюжину «резчиков». Боеукладка опустела, и так же стремительно пустели короба с пулемётными лентами. Нас по-прежнему никто не атаковал. Очевидно, враг понимал, что нахрапом танк не взять, а из ловушки мы уже выскочили.

…Я видел, что то тут, то там всё-таки вспыхивали схватки. Тогда мы бросались туда, выжимая из двигателя всё, что могли. Мало-помалу нас становилось всё больше. Когда БМД сверху стала напоминать человеческий муравейник, нам пришлось остановиться и расстрелять пятью снарядами очередную сладкую парочку – «удильщика» и «резака», возле которых стояла только что выуженная изо рва БМД. Люди в ней оказались живы.

Так нас стало двое.

…Но тем не менее едва ли мы выиграли бы этот бой, если б не подоспела помощь. С рвущим слух рёвом промчалось звено штурмовиков, серые шары-аэростаты не успели взлететь, и твари на равнине очень быстро стали тонуть в растекающемся окрест море огня. А спустя пять минут раздался низкий, басистый рёв десятков мощных моторов – один за другим появлялись танки, низкие и приземистые «королевские тигры», они развернулись широким строем и двинулись к нам, прочёсывая степь и убивая всё, что могло двигаться и не носило имперской формы. Заторопились, задвигали щупальцами, задёргались «удильщики», но было поздно. Танки надвигались неумолимой лавиной, не подвергая себя лишнему риску, они просто расстреливали и снарядами, и управляемыми ракетами медлительных гигантов, которые в ближнем бою, быть может, и смогли бы, к примеру, перевернуть тот же «тигр» кверху гусеницами.

Что творилось под бронёй и на броне моих двух БМД, трудно даже описать. Приговорённым к смерти прочитали на эшафоте внезапное и никем не ожидаемое помилование.

Очевидно, рассеялись и тучи «комариков», исправно нарушавших нам связь. В переговорнике прорвался сдавленный голос командира танкистов, наверное, в сотый уже раз повторявшего вызов и только сейчас получившего от радиста рапорт, что наша аппаратура ответила.

Нас спас 503-й Отдельный танковый батальон, батальон «королевских тигров», предназначенный для прорыва особо укреплённых полос и преодоления глубокой обороны; сегодня им пришлось выручать нас.

Впрочем, радоваться было некогда. Мы пытались вытащить как можно больше наших, прежде чем враг соберётся с силами и бросит в бой Тучу.

…Мы вытянули немало машин, но в большинстве своём нашли только трупы. Кто захлебнулся, кто сумел всплыть, но погиб в бою, кто решил попытаться отсидеться за прочной бронёй – только для того, чтобы стать добычей «наземной Тучи». Тела наших же товарищей, на броне которых мы видели широкие проплавленные дыры, мы просто сжигали из огнемётов. БРЭМы[18] старались как муравьи – вытягивая кранами те машины, которые невозможно оказалось извлечь на буксире.

…К вечеру начала наконец вырисовываться страшная картина разгрома. Полк потерял половину личного состава. Из трёх тысяч человек в живых осталось чуть больше пятнадцати сотен. «Бээмдэшки» ещё были способны передвигаться, а вот грузовики и тому подобное пришлось просто бросить. Командир 503-х, смертельно усталый майор, не дал нам задерживаться особенно долго. Штаб объявил тотальную эвакуацию с Иволги. Сопротивление было признано чреватым «неоправданно высокими потерями». Флот получил задачу не выпустить «маток» в космос; армии следовало вернуться «к местам постоянной дислокации». Хотя, как мрачно передавали нам танкисты, возвращаться было особенно некому.

Имперская армия умылась кровью на Иволге.

…Последние дни смешались в какой-то жуткой круговерти. Остатки «Танненберга» не получили отдыха. Мы стояли в обороне космопорта, откуда один за другим взлетали перегруженные челноки. Несмотря ни на что, командование не пускало в ход ядерное оружие. Глупцы, думал я. Неужели рассчитывают ещё сюда вернуться? Нет, за Иволгу надо было или драться до последнего, или заливать планету огнём, не щадя уже никого и ничего.

…Среди погибших в моём взводе было всё второе отделение – ребята так и не выбрались из затонувшей машины, быть может – заклинило люк. Ветеранов, тех, с кем я начинал без малого два года назад, осталось совсем мало. Правда, среди спасённых в штабном бронетранспортёре оказалась Гилви, и я сам удивился своей радости, когда прочёл её имя в списке уцелевших. Жив был и оберст-лейтенант фон Валленштейн, правда, его едва удержали от самоубийства. Адъютант в последний момент выбил его «вальтер».

Именно в эти дни на Иволге я понял, какой мы потерпели разгром. «Танненберг» мог считать, что ему повезло. Во многих полках и дивизиях уцелело не больше одного из десяти. Вынужденные бросить всё тяжёлое оружие, они отступали к столице, сперва огрызаясь и пытаясь сохранить порядок, однако чем дальше, тем отчаяннее и безнадёжнее становилось это бегство. Новые хозяева Иволги охотились на нас, как на диких зверей, – впрочем, точно так же, как и мы на них. Сколько наших рассеялось по лесным дебрям, кто пытался отсидеться в глуши и какую они встретили судьбу – никто не ведал.

Лучшая, элитнейшая Первая танковая армия была разгромлена. Боеспособность сохранили считанные по пальцам одной руки части. Наш «Танненберг», 503-й танковый батальон, разведбатальон «Викинга», укомплектованный, по старой традиции, почти исключительно финнами, датчанами и норвежцами… Потери исчислялись сотнями тысяч. Танки, штурмовики, орудия – всё это пришлось бросить. Штаб спасал не технику, а людей.

И почти сразу же, как только схлынул поток отступавших и стали зачехлять стволы мы, готовясь к отправке, – спутники показывали несчётные орды существ, планомерно сжимающих кольцо вокруг столицы, – в новостях появилось кое-что новое. И настолько, что мне оставалось только взвыть в полном отчаянии.

Имперские Новости.

Экстренный выпуск

Наша война

…В целях более эффективного распределения сил по фронту Генеральный штаб наших доблестных Вооружённых сил принял решение отвести войска с планеты Ivolga, центральной планеты Восьмого сектора, где с самого начала Вторжения шли основные бои с Чужими. Одержав целый ряд громких побед, о которых наш канал уже имел честь сообщать и герои которых предстали перед нашим зрителем, командование сочло дальнейшее пребывание нашего контингента на Ivolga нецелесообразным. Вторжение может перекинуться на другие планеты Восьмого сектора, а заражённая Ivolga будет изолирована.

…Нам стало известно, в частности, что Чужие предприняли попытку внезапной высадки на планету Novyi Krym, весь гарнизон которой выступил на защиту других планет сектора. К счастью, удар коварного врага не имел здесь такой силы, как на Омеге-восемь, где ужасающие потери гражданского населения зажгли невиданную ярость в сердце каждого преданного Империи и трону человека. На планете Новый Крым врага встретили вооружённые отряды фольксштурма, в которые, в частности, влились формирования так называемых интернациональных бригад, военно-патриотической организации альтернативной направленности, действующей согласно Указу Его Императорского Величества «О гласности и плюрализме». Население Нового Крыма мужественно сражалось с агрессором и успешно отбило его атаки…

В отличие от всех прочих репортажей здесь не было картинки. Только схемы-карты Восьмого сектора да простые видовые съёмки Нового Крыма, явно сделанные задолго до всей этой заварухи.

Излишне говорить, что я потерял сон, покой и аппетит. «Матки» на Новом Крыму. Поток зародышей в Северной Бухте!.. Господи Боже, да что же это творится?..

Однако товарищи не успели даже сочувственно похлопать меня по плечу. Я оказался вызван к Валленштейну.

Оберст-лейтенант после той истории с ловушкой перестал походить на самого себя. Больше всего он напоминал живой труп.

– Садись, лейтенант. Не имел случая поблагодарить тебя за…

– Господин оберст…

– Ладно. Садись, говорю. На самом деле разговор у нас сейчас совсем другой пойдёт. Садись, садись. Ты не куришь, я знаю, а я закурю. Последняя из моих настоящих «гаван». На такую вот… оказия, правильно? – на такой вот случай берег.

– Я весь внимание, господин оберст-лейтенант!

– Руслан… думаю, тебе будет интересно узнать, что Новый Крым, вместе с ещё десятью имперскими планетами, дальними планетами Восьмого сектора, объявил о независимости. Образовалась так называемая «Федерация Тридцати», тридцати планет, старых независимых и только что отколовшихся от Империи.

Я молчал. Молчал, потрясённый. То, ради чего я шёл бороться, то, ради чего я вступил в ряды доблестного в кавычках верма… то есть, прошу прощения, рейхсвера… кажется, шло ко дну. Сколько раз мой отец повторял, расхаживая по кабинету и ударяя себя кулаком в ладонь: «Только б горячие головы не выскочили раньше времени… только б не сорвали нам всё дело…»

– Думаю, тебе будет интересно узнать, что независимость объявлена по всем правилам военного искусства. После голосования в парламенте… Дума, richtig? – планета провела референдум. Электронный, само собой. Результаты – 98 % «за».

Я молчал. Я слишком хорошо понимал, что за этим последует.

– Но должен заметить тебе, Руслан, что самую горячую речь в парламенте произнёс твой почтенный отец. Не опускай голову, он до последнего убеждал коллег-депутатов одуматься и не играть с огнём. Никогда не думал, что человек, лишивший сына наследства и выгнавший его из дома, способен на такое.

– Он произнёс речь против отделения от Империи? – Всё-таки мне пришлось сыграть удивление. На самом деле речи отца я ничуть не удивился. Ещё бы… рушились все наши планы. Всё, всё рушилось – сперва эта нелепая, идиотская война, затеянная не то и впрямь Чужими, не то интербригадами, теперь глупейшее «отделение»… Всё, всё, над чем мы работали, шло прахом, распадалось, сходило на нет.

Я что было мочи стиснул зубы.

– О да, и очень пламенную, – кивнул Валленштейн. – В самый раз для члена фракции «Закон и порядок» имперского бундестага. Крайних консерваторов, если ты помнишь.

Я молча кивнул.

– У нас нет сил немедля бросаться и давить мятеж военной силой, – глядя мне прямо в глаза, отчеканил оберст-лейтенант. – И мы не знаем, что на самом деле случилось на Новом Крыму. Фольксштурм остановил вторжение «матки», тьфу! От такой беспардонной лжи покраснели бы даже черти.

– Но что же там произошло, господин подполковник?

– А вот на этот вопрос ты и должен нам ответить, Руслан, – тяжело вздохнул Валленштейн и поднялся.

– Я?.. Каким образом?..

– Каким образом… – Он криво усмехнулся. – Видишь ли, Руслан, тобой вообще-то должны были уже давно заняться в гестапо.

– Почему, господин…

– Потому что они с самого начала считали, что ты работаешь на разведку Сопротивления, – отчеканил Валленштейн, не сводя с меня пронзающего взгляда.

– Сопротивления? Интербригад, господин оберст-лейтенант? Но они же…

– Само собой, выяснилось, что ты не работаешь на интербригады, – Валленштейн вновь сел, но не через стол, а в кресло прямо напротив меня, словно желая подчеркнуть неофициальность разговора. – Охранка вечно пытается что-то накопать в частях, возглавляемых родовитой аристократией, – добавил он не без гордости. – На сей раз им не повезло. Ничего не нарыли. Куда им. Они очень долго пытались меня убедить, что ты – агент неведомого «истинного Сопротивления», которое якобы ставит задачу мирной трансформы Империи в какую-то аморфную «конфедерацию». Я не слишком поверил. Они не могли добыть никаких улик.

Я сидел, обливаясь по́том.

– Сведения, что ты НЕ работаешь с интербригадами и особами типа Дарианы Дарк, пришли с самого верха. После этого сигуранца заметалась. Твой поступок на Сильвании они сочли было самым верным доказательством… если бы он не был так глуп.

– На Сильвании? – Я как можно естественнее поднял брови.

– Конечно. Когда ты спасал свою девушку. Прекрасная работа, Руслан, прими мои поздравления. После этого тобой занялись уже всерьёз. Не охранка. Я занялся. И моя собственная маленькая служба безопасности. Ты прекрасно справился с этой дурацкой штукой секуристов, полиграфом. Они полагаются на него, словно на Господа Бога. Но я всё равно не верил, что пленных на Сильвании освободили другие повстанцы. Я не сомневался, что это ты. Ясное дело, что настоящий агент должен спокойно смотреть, как расстреливают его собственную мать, и ничем не выдать себя. Ты поступил крайне непрофессионально, и это лишний раз убеждало меня, что ты – идейный борец, настоящий идейный борец, который вступил в армию с целью сделать карьеру, подняться наверх, а потом… не знаю. Убить Императора? Взорвать Генеральный штаб? Смысл твоей операции мне остаётся неясен. Ты никому не отправлял шифровок и донесений. Значит, думал я, его задача – стратегическая. По-настоящему глубокое внедрение, возможно – военная разведка, не садисты и палачи из гестапо, щеголяющие, как идиоты, в своих чёрных пальто, словно садомазохисты, а настоящая разведка. Стратегическое планирование. Разветвлённые операции по поддержанию стабильности Империи. Больше ничего на ум мне не приходило. Ты показал себя отличным солдатом, и я с охотой давал тебе повышения. Мне не пришлось раскаиваться. Из тебя получился хороший командир. Ты получил патент, и, собственно говоря, теперь ты мог бы подать рапорт о переводе в армейскую разведку. Это было бы понятно и оправданно. Сделай ты так, возможно, я бы принял меры… к пресечению твоей операции. Но ты отчего-то тянул. Моё любопытство разгоралось. Ты вывел людей из-под Тучи. Ты выбрался из лап Дарианы Дарк, а из милых ручек сей дамы ушли живыми считаные единицы. Можно было б заподозрить, что ты всё-таки с интербригадой, но нет. Мои источники раз за разом отвергали такую возможность. Я тоже не склонен рассматривать её сколько-нибудь всерьёз. – Он смотрел мне в глаза, серьёзно и скорбно. – Ты дрался как настоящий солдат, Руслан. Русские всегда дрались насмерть, когда их припирали к стене. И этого не понимали ни Сигизмунд, ни Карл Двенадцатый, ни Наполеон, ни Гитлер… Десятки людей «Танненберга» обязаны тебе жизнями. Я не знаю твоей цели, но вижу – она не в том, чтобы вовлечь парней, носящих Feldgrau, в какую-то ловушку. Тонкое взаимодействие, агенты влияния – вот, наверное, была твоя цель. Возможно, ты и твои сторонники хотели добиться больших прав для Нового Крыма, возможно, льгот и привилегий, вероятно – имперских субсидий… расширения автономии… не знаю. Да и знать уже не хочу, если честно. Прости меня за столь долгий монолог, однако он для нас жизненно необходим. – Валленштейн склонился вперёд, холодные серые глаза впивались в мои. – То, что я тут наговорил, уже вполне тянет на пожизненный Сваарг. С лишением звания, титула и состояния. Поэтому послушай внимательно, что я тебе предлагаю. – Оберст сделал паузу, выпил воды – всё-таки он сильно волновался, несмотря на всё своё прославленное хладнокровие. – Если начнётся развал Империи, если планеты сейчас станут объявлять о независимости… ты сам понимаешь, чем это грозит. Чужие пройдут сквозь нас железным катком и не оставят ничего живого. Как на Омеге-восемь.

– Господин оберст-лейтенант… – осторожно проговорил я.

– Да? – Он мгновенно взглянул на меня. – Ты что-то хочешь сказать, Руслан?

– Я не собираюсь ни в чём признаваться, господин оберст-лейтенант, – сказал я по возможности более холодно. – Но я тоже считаю, что в трудный час надо сохранить единство Империи. Мне нечего было бы возразить моему почтенному отцу. Я хотел бы услышать – вы ведь имеете для меня некое особое задание, я правильно понял?

– Правильно понял, Руслан, – помолчав, сказал Валленштейн. – Я… и ещё группа высших офицеров, выжившая в этой бойне. Моих единомышленников. Мы действительно хотим предложить тебе дело. Союз, если угодно.

– Я слушаю, господин оберст-лейтенант.

– Бросил бы ты меня титуловать, Руслан. Во всяком случае, не сегодня. Я хочу, чтобы ты понял – мы тебе не враги. Во всяком случае, не сейчас. Ведь даже, чёрт возьми, отделение Нового Крыма, случись оно в иные времена – даже если это твоя цель, оно не показалось бы мне столь ужасным. Империя слишком разрослась. Центр не в силах уследить за всеми процессами на дальних окраинах. Но это другой, совершенно отдельный разговор. Давай ближе к делу. Давай я изложу тебе наш замысел, а потом… потом уже решим, что делать с тобой.

– Я слушаю, господин… герр фон Валленштейн.

– Нам крайне, черезвычайно необходим свой человек на Новом Крыму, – отчеканил он. – И не просто человек, агент. Агентов у нас… хватало, однако несколько дней назад по ним словно коса прошлась. Они все молчат. Я сильно подозреваю, что за этим кроется твоя решительная подруга, миледи Дариана. Я ещё более сильно подозреваю, что… – он махнул рукой с выражением безнадёжности на лице, – ладно, игра в открытую, Руслан. Интербригады, похоже, имеют солидное прикрытие и агентов влияния в самых высших сферах как Генштаба, так и Министерства обороны. Кто-то явно им покровительствует. После твоего возвращения с Омеги их обязаны были просто объявить вне закона. А этого не произошло. Почему?.. Увы, простому армейскому оберст-лейтенанту, пусть даже и фону, пусть даже и носящему знаменитую фамилию, пусть даже и имеющему знакомства и связи, это выяснить не удалось. Я подозреваю, что Дариана уже имеет все имена и явки наших осведомителей на Новом Крыму. Поэтому нужен кто-то совершенно свежий. Тот, кого они совершенно не ожидают. Ты – идеальная кандидатура.

– Я, гос…

– Без чинов, я же сказал!

– Виноват. Но разве я – идеален?

– Конечно, – пожал плечами Валленштейн. – Ты там родился и вырос. Ты сын уважаемого отца. Он, конечно, тебя проклял и всё такое, но, думаю, если ты придёшь к нему, падёшь в ноги и скажешь, что дезертировал, как только узнал, что твоя родина свободна, – полагаю, он простит блудного сына.

Я слушал, оцепенев.

– Предположим, хотя, зная моего отца…

– А затем тебе надо выйти на тех, кто стоит за «независимостью», – резко пролаял Валленштейн. – И разобраться, что за история с «матками»! Были они там, не были… если были на самом деле, во что я не могу верить, – то как их удалось отбить! И если говорить о стратегии – то тогда сверхзадачей будет отменить эту нелепую «декларацию». Умеренные в парламенте должны добиться переголосования. Тогда Империя не станет вводить войска. Мол, здоровые силы Нового Крыма справились сами. Понимаешь? Нам надо выяснить, что стояло за этой эскападой! – Он со свистом, протяжно выдохнул через стиснутые зубы.

Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга. Наверное, это было бы самое подходящее время рассказать о «реакторе» на Омеге-восемь и как я выжил в нём… но что-то меня удержало. Всегда полезно иметь хотя бы одного туза в рукаве.

– Господин оберст-лейтенант, – медленно произнёс я, не обращая внимания на демонстративную гримасу Валленштейна. – Моё согласие будет означать, что моя жизнь отныне и полностью в ваших руках. Не потому, что я совершил все те вещи, о которых вы говорили совсем недавно, – потому что я тоже считаю ошибкой, ужасной ошибкой случившееся у меня дома и готов сделать всё, чтобы это исправить. Но дезертирство в военное время… меня ждёт расстрел без суда и следствия.

– Это тот риск, на который тебе надо пойти, – спокойно сказал Валленштейн. – Ты должен поставить всё на кон. Ты, конечно, можешь отказаться. Но тогда я, Йоахим фон Валленштейн, торжественно клянусь тебе, что добьюсь твоего перевода в самый дальний и заштатный гарнизон, какой только сыщется в Империи. Я не угрожаю тебе смертью или муками. Ты сильный и храбрый человек, ты не боишься неизбежного конца и с радостью пожертвуешь жизнью во имя родины, да простятся мне эти высокие слова. Единственное, что может тебя затронуть, – это если провал будет грозить твоей миссии. И вот ради неё ты пойдёшь на всё. А если ты слушал меня внимательно и понял правильно, ты не можешь не понимать, что я тоже вкладываю свою судьбу в твои руки. Потому что незамеченным ты с Иволги на Новый Крым не попадёшь. В секторе – черезвычайные меры безопасности, все подозрительные челноки со, скажем, старыми паролями сбиваются без предупреждения. Я не могу рисковать и ждать, когда ты своими путями попадёшь в Новый Севастополь. Я выпишу тебе командировку. На старую базу «Танненберга». Цель укажем, как всегда, стандартно: «Выполнение задания командования». Я выяснил – несмотря на военное положение, кое-какое грузовое сообщение с планетами сектора поддерживается. Мы сейчас пойдём на Каппу-четыре, оттуда рефрижераторы всё ещё ходят на Новый Крым. Отправишься с одним из них. Космопорт Нового Крыма контролируется интербригадами, так что неприятности начнутся прямо там. Но тебе придётся идти напролом. Ты – беглец, дезертир. Тебя объявят в розыск, лишат наград и званий. Не обращай внимания – я постараюсь это оттянуть елико возможно. В крайнем случае сделаю так, чтобы информация эта дошла бы до интербригад, но ни в коем случае не до полевых комендатур. – Он невесело усмехнулся. – Там, на твоей планете, будешь действовать по собственному усмотрению. Не сомневаюсь, та же контрразведка сейчас готовит к заброске на Новый Крым целую сотню своих архаровцев. Не сомневаюсь также, что Дариана возьмёт их всех тёпленькими ещё при приземлении. Так что смотри… – Он открыл узкий шкаф, достал стандартную чёрную сумку десантника. В таких мы носим сухпаёк, боеприпасы и «комплект для выживания». – Здесь гражданская одежда, Руслан. Дезертиры не прибывают на родную планету, едва споров нашивки.

Молчание. Мы вновь смотрели друг на друга через стол.

– Оружие. Полагаю, достанешь дома. Места знаешь? Или подсказать? У меня с ещё севастопольских времён сохранился премилый список…

– Я знаю, господин оберст-лейтенант, благодарю вас. Дезертиры, как вы верно заметили, не прибывают домой в военной форме и при полной выкладке. Я добуду себе всё, что нужно. У меня только один вопрос, господин оберст-лейтенант…

– Связь, конечно же, – проговорил Валленштейн. – Тебе придётся слетать на Сибирь. Я кое-что там припрятал. Как говорили англичане, just in case. Найдёшь на базе Михаэля. Знаешь Михаэля?

– Кто ж не знает Михаэля, герр фон Валленштейн… Каптенармус наш. Можно сказать, первый, после господина старшего мастера-наставника штабс-вахмистра Пферцегентакля…

– Отлично. Вот к нему и заглянешь. Передашь от меня привет.

…Он словно не сомневался, что с каптенармусом Михаэлем ничего не могло случиться, несмотря ни на какие пертурбации. Интербригады могли – и наверняка сделали это – напасть на базу, вскрыть арсеналы, в конце концов, просто сжечь её дотла – но каптенармус Михаэль, словно неистребимый дух любой армии, просто не мог не уцелеть.

…Мы прощались. Он протянул мне руку. Просто пожал. И сказал:

– Удачи, брат.

Сказал по-русски.

* * *

Само собой, я никому не сказал «до свидания». Дезертиры не прощаются. Я не стал ничего брать с собой. Дезертирам будут нужны совершенно другие вещи. У меня, само собой, была подписанная Валленштейном и начштаба полка командировка, продаттестат и тому подобные бумаги – некое оправдание перед охранкой, если я решу возвращаться.

«Танненберг» выводили с планеты. Иволга оставалась во власти врага. Что творилось сейчас там, внизу, оставалось только догадываться. Такой системе дай один раз волю – она пожрёт всю эндемичную биосферу. Вместо морей и океанов останется только протухшая слизь, в которой будут плавать, дожидаясь своего часа, часа трансформы, миллиарды миллиардов зародышей. И время от времени новые «матки» будут неведомым образом отрываться от её поверхности, уходя в небеса…

Стоп, сказал я себе. Это единственное, что нельзя объяснить в рамках «биологической» теории. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Живые реактивные двигатели ещё не придуманы, да они и невозможны. Можно вырастить костяную броню, но не высоколегированную сталь дюзы. Да и не похоже было, судя по взлёту с Омеги-восемь, что они использовали хоть что-то, кроме мистической «антигравитации». Вот откуда она, эта антигравитация, – я понять не мог. На ум приходило только одно, достаточно нелепое объяснение – кто-то должен был подбросить соответствующий «девайс». Причём «девайс» явно неземного происхождения. Вопрос – одноразовая ли эта штука и что с ним случилось после того, как наша артиллерия и авиация в атомы разнесли девять севших на Иволгу «маток»? Или он способен к самоподзарядке? Или у него, к примеру, независимый, почти что вечный источник питания? Ох, о таком лучше и не думать…

…От обречённой Иволги, над которой стервятниками кружили крейсеры флота, мы уходили на Каппу. Каппа-один и Каппа-два, планеты-близнецы у недалёкой (относительно) звезды нашего сектора. Чуть меньше Земли и Нового Крыма. Не слишком благоприятная экосфера, ну да выбирать не приходилось. Нас, правда, посадили на главной планете скопления, Каппе-четыре, ещё одной «сестре Земли». Здесь уже успели справиться со всяким агрессивным зверьём – и крупным, и микроскопическим. В отличие от Капп-один и два, здесь можно было ходить без дыхательных масок и без биофильтров.

Как и сказал Валленштейн, отсюда до сих пор на Новый Крым ходили рейсовые грузопассажирские рефрижераторы. Мне пора было прятать очень-очень глубоко своё командировочное предписание и влезать в дезертирскую шкуру.

Каппа-четыре сейчас гудела. Один за другим падали с неба челноки, словно подбитые птицы. Не хватало мест во флотских орбитальных госпиталях, слишком много раненых и слишком много тяжёлых. Здесь скапливалась уцелевшая техника (слишком мало), уцелевшие полки преобразовывались хорошо если в батальоны, да что там полки! От дивизии «Зейдлиц» осталось триста человек, от «Флориана Гейера» – пятьсот. Потеряв всю артиллерию, всё тяжёлое вооружение, рассеявшись по непроходимым дебрям, они поодиночке выбирались с Иволги, и я не знал, сколько времени дано было поисковым партиям, чтобы подобрать последних. И скольким придётся разделить судьбу самой Иволги…

Не стоило большого труда затеряться в обозлённой толпе. Патрули на улицах припортового квартала (где по военному времени оказались закрыты все питейные и увеселительные заведения) несколько раз проверили меня, невзирая на лейтенантские погоны, однако ничего, не придрались.

…Я шагал между пакгаузов и складов. Стандартные имперские изделия, гофрированный алюминий, непременная колючая проволока и редкие, покачивающиеся на ветру фонари. Крайне подозрительное место. Тем не менее именно здесь помещался пропускник на гражданское взлётное поле. Империя жёстко контролировала перемещения, и, само собой, покупать билет я не стал. Мне предстояло найти шкипера или суперкарго и уговорить их взять меня с собой. Нелегально.

На мне уже не было формы с черепом на рукаве. Старая, заношенная солдатская куртка – её носило почти всё дно. Удобная, прочная, и на чёрном рынке их хватало – господа интенданты, несмотря ни на какие кары и угрозы, приторговывали имуществом военного ведомства. Это тоже не менялось ни в какие времена.

Здесь, на относительно тесном запасном поле, плотно стояли корабли. Они, само собой, охранялись, но не слишком усердно – кому понадобится их взрывать? Даже интербригадам это ни к чему. Здесь, в здании грузового терминала, нашёлся, несмотря на ночную пору, открытый бар. Меня о нём предупреждали. Шкипера, высматривающего поживу, следовало искать именно там.

Мельком я подумал, что охранка, если захочет, прикроет эту лавочку очень даже быстро. Если не прикрывали – значит, нуждались в ней. Иллюзия свободы, наверное. Длинный поводок для свирепого пса.

Тем не менее я неторопливо подошёл к стойке. Сделана она была тут, как и положено, из распиленных пополам здоровенных дубовых бочек, словно из коньячных подвалов. Нельзя сказать, что на меня стали коситься, – так, поглядывали с известной настороженностью. У собиравшихся здесь наверняка имелись причины не любить имперских соглядатаев.

Нужного мне человека я заметил сразу, да и трудно было не заметить. Внешность он имел прямо-таки вызывающую, мечту оперативника, поскольку графы «особые приметы» для описания имеющихся явно бы не хватило.

Левый глаз человека закрывала самая настоящая чёрная пиратская повязка, от левого виска к губе тянулся уродливый неровный шрам, нанесённый явно не благородным эстоком или клэймором. Низ лица скрывала рыжая клочковатая борода. Всё в этой внешности казалось несколько «чересчур» – слишком уродливый шрам, слишком бросающаяся в глаза повязка, слишком яркая борода.

Я заказал два пива и, не спрашивая разрешения, подсел к пирату.

– Привет от Хьюго, – сказал я, глядя в единственный глаз собеседника.

– Привет, привет, – проворчал он, цепко оглядывая меня с головы до ног. – Хьюго предупреждал. Чернь принёс?

– Принёс, – кивнул я и аккуратно пододвинул принесённую с собой сумку к ножке стула. «Пират» не пошевелился, слегка поднял бровь, и сумку подхватил вывернувшийся из какого-то тёмного угла мальчишка. Несколько мгновений продолжалась игра в переглядушки – потом «пирату», похоже, сообщили что-то по микропередатчику. Само собой, деньги, которые я принёс, были настоящими. В мелких купюрах, разных серий и немеченые.

– Всё в порядке, – холодно проговорил мой собеседник. – Куда тебя, мил человек?

– Новый Крым, – коротко ответил я.

– Будешь там, – последовал столь же лаконичный ответ. – Завтра лайба туда пойдёт. Рон тебя проведёт. Ночь здесь перекантуешься. Мы за тобой присмотрим.

Я пожал плечами.

– Как скажете.

– Скажем, скажем… а вот только интерественно было б мне знать, откуда ты, милок, Хьюго знаешь?

– Встречались раньше. – Я слегка приподнял бровь, как бы в знак лёгкого своего недоумения.

– Когда, где, при каких обстоятельствах? – продолжался допрос.

– На Иволге. До… заварушки. Мы ползунов везли. Незадекларированных. Хьюго… помог.

(Этот самый Хьюго был прикормленным осведомителем на местной таможне. Откуда его знал Валленштейн и чем сумел запугать – я так и не узнал.)

– Ага, – прокряхтел «пират». – Уже что-то. Дату помнишь?

Я назвал. Пока всё развивалось точно по шпаргалке Валленштейна.

– Спасибо, мил человек. – Мой собеседник поднялся. – Рон! Проводи человечка. Завтра увидимся. На рассвете. Отваливаем в семь ноль-ноль. Пока, гость дорогой.

Ночь я провёл в какой-то жуткой дыре, в щели между двумя старыми проржавевшими контейнерами, забитой полусгнившей промасленной ветошью. Тем не менее я заставил себя уснуть. Меня будут проверять, само собой. Документов тут спрашивать не принято, у дна свои законы, свои методы и свои понятия.

…На рассвете за мной пришёл мальчишка Рон – угрюмый и насупленный, словно волчонок. Вопросов он не задавал и вообще слов зря не тратил – просто потряс меня за плечо и выразительно мотнул головой.

«Пират» встретил меня у выхода из ангара. Мрачный громила за его спиной молча швырнул мне ком одежды – форменный комбинезон команды техобслуживания. К ткани уже была приколота идентификационная карточка, и я поразился качеству работы – все печати воспроизведены с факсимильной точностью.

– Всё, что внутри, тоже в порядке, – заверил меня «пират». – К лайбе сейчас пойдёт техлетучка. Ты – с ними. Поднимешься на борт. А уж дальше – сам разберёшься.

– Спасибо, – искренне сказал я.

– Не за что, мил человек. Не так много желающих на этот самый Крым лететь сейчас. Того и гляди чёрные туда полезут, в порошок всё сотрут…

– Увидим, – я прищурился.

– Увидим, – легко согласился контрабандист. – Я-то увижу, мил человек, пусть даже и на экране; а вот ты, боюсь, увидишь в натуре. Как бы не пожалел потом, что за те же денежки не отправился куда-нибудь в другое место. Я бы это мог обтяпать.

Я покачал головой.

– Дело твоё. Но я капитана всё-таки предупрежу. Мне такие, как ты, деловые да спокойные, очень даже могут понадобиться. Надумаешь – вертайся. Найдётся… для тебя и тут работёнка.

– Благодарю, – сказал я. – Я подумаю.

– Подумай, мил человек, подумай… Вот твоя летучка уже сигналит. Давай, ни пуха тебе.

– К чёрту, – бросил я на прощание.

* * *

Мы с поразительной лёгкостью прошли предполётный контроль. Летучка, старый, видавший виды грузовик-мастерская, лихо подкатила под самое брюхо челнока. Мы в последний раз сунули наши карточки в сканер – невыбритый охранник мутным взглядом равнодушно следил за мелькавшими на дисплее символами.

Беспредел, подумал я. Тут не одного дезертира – целую роту вывезти можно, и никто даже не почешется. Или все просто делают свой маленький гешефт, упорно надеясь, что до них-то вот война и не докатится?

Команда расходилась по местам, не глядя на меня. Только один человек, с нашивками боцмана, сквозь зубы посоветовал мне «убраться за кожух и пристегнуться». Я не счёл разумным вступать с ним в пререкания.

…И когда уже челнок пристыковался к ожидавшему на орбите небольшому грузовику-рефрижератору, я всё ещё не мог поверить в свою удачу. Каппа-четыре осталась позади. Наводнённая войсками и полицией Каппа, где введено чрезвычайное положение!.. Либо Валленштейн постарался и здесь, либо Господь на самом деле услышал мои молитвы.

Дорогу до Нового Крыма я описывать не буду. Каким-то образом у старой рефрижераторной «лайбы» оказались в порядке все пароли и допуски. Не знаю, как навигаторы объяснялись с полётным контролем, думаю, они тоже были на содержании у одноглазого разбойника.

…Дни пути тянулись в томительном ничегонеделании. Команда меня сторонилась. Я числился каким-то старшим помощником младшего дворника или там маслосменщика – так меня занесли в судовую роль. Билет у меня, однако, оказался «с проживанием, но без питания» – приходилось грызть плитки концентратов. Тем не менее без всяких приключений мы в расчётный срок достигли Нового Крыма.

Формально Империя объявила о блокаде мятежных планет, но ни сил, ни средств осуществить это не имела. Корабли до сих пор крутились над Омегой-восемь и Иволгой, в ожидании новых «маток». Новые эскадры Флота Открытого Пространства ещё не подошли от метрополии, то есть от Внутренних Планет, включая Землю. Никто и не подумал нас остановить или проверить. Без всяких происшествий, рутинно запросив допуск для посадки челноков, наша «лайба» отстрелила четыре шаттла. На одном из них оказался и я.

Новый Крым встретил меня привычно ласковым ветром и глубоким синим небом. Скользили белые пушистые звери облаков, и трепетал на высоком флагштоке бело-сине-красный триколор. С соседнего шеста исчезло имперское полотнище, и вместо него я увидел странное знамя: жёлтый круг на небесно-голубом фоне, и на круге – чёрный силуэт летящего журавля. Очевидно, флаг новой федерации…

Челноки замерли. Настала пора выходить. Боцман, тот самый, что велел мне пристегнуться в самом начале полёта, вновь оказался рядом.

– Сейчас большой шмон будет, – негромко и зло проговорил он. – Ежели что, молчи и рта не раскрывай. Я говорить буду, понятно? Тут теперь эти интербригадовцы, у них крышу совсем сорвало… – Он махнул рукой, не желая вдаваться в дальнейшие подобности.

Шмон действительно имел место. Место имперской транспортной полиции и таможни заняли молодые крепкие ребята в наспех пошитой полувоенной форме с малиновыми петлицами на воротниках. Нас всех загнали в накопитель; за прозрачными раздвигающимися дверями четверо парней колдовали за большим стационарным сканером.

Я с некоторой тревогой вгляделся в их лица – нет, никого не знаю. И хвала небесам. Не хватало ещё только быть повешенным на собственной родине по обвинению в шпионаже.

Здесь в глаза смотрели долго, пристально и волками. Карточку совали в сканер раз, наверное, триста. Вертели так и сяк, смотрели на свет, облучали ультрафиолетом и так далее и тому подобное.

Потом наконец пропустили. И я оказался дома.

…Дома.

Как же я отвык от этого воздуха, от запаха моря, от полощущихся на морском ветру листьев, от гудков с натугой тянущих сети маленьких сейнеров, до сих пор промышляющих «диким ловом»; я забыл, что такое шагать по улицам Нового Севастополя без мышино-серой парадной формы или боевого камуфляжа и нагло пялиться на девчоночьи коленки – ведь я сейчас не какой-нибудь там «защитник Империи». Сейчас я просто человек. Вынырнувший в прямом и переносном смысле из смрадного болота и вернувшийся домой.

Среди немногих остававшихся у меня вещей была крошечная кожаная ладанка, которую я носил на шее, рядом с нательным крестом. Точнее, это был просто наглухо зашитый кожаный футляр с ключом. Простым металлическим ключом. Старомодным, такие почти всюду и давно вышли из употребления, уступив место магнитным или чиповым карточкам.

Идти мне предстояло недалеко. До ближайшей камеры хранения, где гражданам сдавались, в зависимости от потребности, «места» – от небольшого сейфа до целого ангара, если потребуется.

Я отпер ключом входную дверь. Отыскал нужную ячейку.

Конечно, цифровые замки и коды были б надежнее, но… наверное, мы тут немного старомодны, даже когда быть старомодным никак не рекомендуется.

Замок отпирался тем же ключом, что и вход. Разумеется, другие ячейки отомкнуть им я не мог.

Снятая незадолго до моей вербовки ячейка была почти пуста. Там лежал только один простой, дешёвый мобильник.

Я быстро набрал номер. Выждал пять гудков. Дал отбой. Позвонил снова. Ещё пять гудков. И вновь разорвал связь.

Всё.

Дело сделано.

Я не собирался искушать судьбу и таскаться по главным улицам и площадям города. Всё-таки слишком многие тут должны были помнить вступление Руслана Фатеева в ряды доблестных Вооружённых сил. Я шёл всё дальше и дальше, от центра к предместьям, не чувствуя усталости, не замечая ни голода, ни жажды, и смотрел, смотрел, смотрел…

Город изменился. Словно бы расправил плечи, сбросив постылую давящую тяжесть. Нигде не осталось даже и следа Орла-с-Венком-и-Солнцем. Я нарочно сделал крюк, чтобы зайти на Соборную площадь, к приснопамятному «Штабу гарнизона Вооружённых сил Империи, планета Новый Крым» – меня влекло туда, как в старых сказаниях злодея неудержимо тянет на место преступления.

Над мрачным зданием красноватого гранита больше не вилось красно-чёрное знамя с белым кругом посредине. Не расправлял наглые крылья заносчивый орел, позаимствованный у римских легионеров. На фасаде, над узкими щелями окон-бойниц виднелись не до конца ещё отчищенные следы копоти – здание горело, но, похоже, не слишком пострадало. У входа на ступеньках лениво устроилось трое патрульных – совсем молодые мальчишки, почти что подростки, лет по пятнадцать-шестнадцать, не больше. Видно было, что они донельзя гордились полученными карабинами. Хорошо ещё, подумал я, если из этих музейных экспонатов на самом деле можно стрелять и у них не пропилены стволы.

В самом здании, похоже, шёл ремонт. Я постоял некоторое время, понаблюдал за неспешной суетой пожилых рабочих (все как один носили на левом рукаве бело-сине-красную повязку), привычно перекрестился на золотые купола собора и…

И совсем уже собрался идти, когда вдруг подумал – а что сделалось с той блондинкой-вербовщицей? Выжила? Или нет? Сдалась ли она на милость победителей, просила ли пощады – или молча и ожесточённо отстреливалась до последнего патрона, хладнокровно послав последнюю пулю себе в висок?..

Я шагал дальше и отчего-то думал о ней. И о других, оставшихся на планете, после того как «Танненберг» ушёл с неё в дальний бросок к Омеге-восемь. Наши новокрымчане ни за что не тронули бы офицерских жён и детей, оставшихся на планете, но вот за госпожу Дариану Дарк я бы не поручился.

Сам Новый Севастополь казался праздничным и чуть ли не беззаботным. Однако среди прохожих преобладали пожилые, очень многие в полувоенном, с трёхцветными повязками на рукавах. Многие магазины, особенно торговавшие дорогой мебелью или престижными машинами, катерами и прочей техникой для богатых, закрылись. У продуктовых лавочек, так до конца и не уступивших натиску универсальных магазинов, я с удивлением увидел очереди – молчаливые очереди женщин. Ничего подобного на Новом Крыму я не помнил – и не только я. Не помнили даже неофициальные, наиболее правдивые и неангажированные «Хроники Новой России».

Я заметил, что на меня начинают коситься. Само собой – здоровый молодой парень, а без трёхцветной повязки. Что, он, значит, вроде как не с нами?..

Я поспешил убраться с центральных улиц.

…Ночь я встретил за городом. У меня хватало денег, имперских марок, однако первые же наблюдения около магазинов Нового Севастополя дали мне понять, что использовать это богатство тут нельзя. Госпожа Дариана Дарк успела ввести в обращение новую валюту.

Ну что ж, не станем искушать судьбу.

Я шагал и шагал. Остров, на котором стоит Новый Севастополь, относительно невелик: на хорошей машине за два дня замкнёшь круг по Прибрежному шоссе. Чуть в глубине от берега, в лесистых предгорьях, стоял наш дом. Час скоростной магистралью до столицы. Мама никогда не любила «шум большого города», многие богатые люди селились далеко за пределами Нового Севастополя. Я знал почти наверняка, что отец сейчас там.

Девяносто километров по родным местам, где знаешь каждую тропку, – пустяк для тренированного человека. Я одолел это расстояние за три дня. Шёл ровным, сберегающим силы шагом. Не надрывался. На четвёртый день, к вечеру (это была по местному календарю пятница) – я вышел к ограде нашей усадьбы.

Я не был тут больше двух лет. На первый взгляд – ничего не изменилось. Ухоженные газоны и альпийские горки, ровные, посыпанные жёлтым песком дорожки. Причудливые башенки и эркеры, крытые террасы – даже громадный самовар, вокруг которого собиралась вся семья в прежние счастливые времена, всё так же сверкал в лучах заходящего светила начищенными до нестерпимого блеска крутыми медными боками.

Я долго стоял, притаившись в тени кустов сирени. По усадьбе лениво бродили псы. Я узнал почти всех – за исключением одного, совсем ещё молодого. Время от времени собаки косились в мою сторону, но, само собой, не подавали голоса – ведь я же был хозяином.

Стемнело. Ночи на Новом Крыму всегда ласковые и тёплые, с недальнего моря тянет лёгким ветерком, издалека доносятся гудки громадных контейнеровозов, швартующихся в порту. Они подошли от дальних островов, привезли мороженых и живых ползунов – раз на планету до сих пор ходят «лайбы», они должны и что-то увозить обратно. Полагаю, мой одноглазый знакомый делает сейчас неплохие деньги на контрабандных ползунах, а в лучших ресторанах Берлина невозмутимые метрдотели хладнокровно отвечают завсегдатаям, высокопоставленным имперским чиновникам и придворной аристократии, что у них ничего никогда не переводится, несмотря ни на какие неожиданности.

В окнах дома не зажигался свет.

Я взглянул на часы. Пора.

…Псы радостно бросились ко мне. Завизжали, крутясь у ног и норовя лизнуть в лицо. Я позволил им это – никогда не понимал, почему люди брезгуют? Для преданного тебе существа – это едва ли не единственный способ выразить свою бессловесную любовь.

Дверь не заперта. Я одним духом взлетел на второй этаж, стараясь не смотреть по сторонам – слишком много воспоминаний бы нахлынуло тотчас.

В кабинете отца окна были плотно зашторены.

– Здравствуй, – сказал я, входя.

Он повернулся. Отец ждал меня в большом своём вращающемся кресле, как всегда, словно ничего не случилось.

– Здравствуй, сын, – негромко ответил он. Щелчок, вспыхнула старомодная настольная лампа, и только сейчас я увидел, как постарел за эти два года отец. Когда я уходил, он вполне мог бы сойти за моего старшего брата; сейчас, сорокасемилетний, он выглядел на все шестьдесят. – Добро пожаловать домой. Садись. Поешь? На голодный желудок говорить не пристало.

– Папа…

– Я догадывался, – печально сказал он. Потянулся в ящик, достал старую трубку, табакерку, принялся набивать, словно священнодействуя. – Тебя таки раскрыли. Попытались перевербовать. Думаю, ты согласился. Тебя послали на Новый Крым, для вида объявив дезертиром. Я прав, сын?

– Почти, папа.

– В чём же я ошибся? – Щёлкнула древняя зажигалка, сделанная из гильзы двадцатитрёхмиллиметрового снаряда авиапушки.

– Меня не раскрыли. Это личная инициатива Валленштейна.

Брови отца поползли вверх.

– Ты меня удивил, сын. Наверное, второй раз в жизни.

– А первый когда же?

– Когда ты согласился с моей идеей. И написал сценарий для того приснопамятного семейного обеда… – Отец вздрогнул.

– Но ведь всё прошло хорошо, папа. Никто не усомнился. И мама не подкачала.

– А теперь получается, что всё зря? – возразил отец. – Ох… прости меня, Рус. Я не должен встревать. Рассказывай. С самого начала.

Он слушал меня очень внимательно, не давая воли чувствам. Я тоже не давал. Всё-таки что-то выросло между нами после того «семейного совета», слова были сказаны, пусть даже их придумал я сам. И я, и отец – мы оба делали сейчас вид, что целиком и полностью поглощены нашим делом.

Я рассказывал отцу о Зете-пять и детях-перевёртышах. О миллионах лемуров, что бестрепетно шли на стену нашего огня и гибли – бездарно, бессмысленно, бесцельно…

– Не бесцельно, – хмурясь, прервал меня отец. – Они тоже учились. Пробовали разную тактику. Лемуры – существа общественные, к сожалению, легко поддающиеся действию достаточно элементарных психотропных средств. А потом вводится внешнее управление… – Он сухо засмеялся. – Полагаю, та тварь с антеннами… Вообще же, – по лицу отца пробежала тень, – я вижу, мне придётся тебе многое рассказать… очень многое.

– Я чего-то не знал, отец? – резко спросил я. – Ты отправил меня на это дело, не сказав всего?

– Да, сын, – отец пыхнул трубкой, расцвёл тёмно-алый бутон слабого огонька. – Я тебе всего не сказал. Я надеялся… по нашей русской привычке… что пронесёт, что кривая вывезет. Ан нет, не вывезла. – Он сердито пристукнул рукой по полированной столешнице.

– Папа, – сказал я как можно спокойнее. – Будет, наверное, лучше, если ты расскажешь мне, в чём дело. В конце концов, я имею право знать…

Отец как-то странно взглянул на меня. Словно пытался понять, в чём тут подвох.

– Есть такие права… которыми лучше не пользоваться.

– Я рискну, – сказал я. Меня начинал злить этот словесный пинг-понг. Когда мы только задумывали дело, между нами всё обстояло совершенно по-другому. Тогда мы были друзьями, равными. А сейчас я понимал, что отец сам лишь приглядывается, присматривается ко мне, точно проверяет, что можно мне говорить, а что нельзя… да нет, глупости! Неужто он может думать, что меня перевербовали?

– Хорошо, – помолчав, сказал отец. – Я действительно надеялся, что это вылезет наружу… но раз так, то…

Он казался холодным как лёд.

– Папа, – попытался я вновь. – Пойми, что я…

Отец резко поднял голову. Я с удивлением заметил в его глазах чуть ли не враждебность.

– Хорошо, – отрывисто бросил он. – Слушай, как это было… Биоморфы – это…

– Прости, что?

– Биоморфы. Мы так называли их, когда случайно обнаружили на Новом Крыму, в Сибири…

Мне показалось, что пол проламывается у меня под ногами.

– Что?!

– Мы нашли то, что впоследствии было названо «биоморфами», – терпеливо повторил отец. – Мы были молоды, наивны, Новый Крым ещё только осваивался… Вроде бы и немного времени прошло, а смотри-ка, на всей планете свободого местечка нет. Мы стали экспериментировать. Очень скоро я, в частности, понял, какая это жуткая вещь. При большом старании, казалось мне, можно было б сделать и солдата… идеального солдата.

– Погоди, – я стиснул голову руками. Мысли скакали упившимися кроликами. – Когда вы это сделали? Когда нашли? Где исследовали? Как установили, что…

– Я расскажу, – прервал меня отец.

И рассказал. Короткими, чёткими фразами, словно выступая перед советом директоров или ежегодным собранием акционеров.

…Биоморфы нашла собака. Пёс моего отца по кличке Узнай. Серые шары, сваленные в глубокую яму, аккуратно прикрытую лапником. Не таинственный саркофаг, не храм Древних в глубине гор – самая обычная яма, судя по всему, не столь уж давно выкопанная. Лапник был сломан не больше трёх-четырёх дней назад, определили они. Дариана Дарк, тогда совсем молоденькая, начинающая террористка, первая настояла, чтобы заняться ими вплотную. Несколько лет втайне, под прикрытием совершенно других тем, в новокрымском и ещё ряде других университетов на удалённых планетах шли работы. И с самого первого дня исследователям улыбалась удача. Результаты экспериментов неизменно оказывались чёткими и однозначными, всё получалось, не было проблем ни с сиквенсом, ни с клонированием, ни с экспрессией, ни с тестированием белок-белковых взаимодействий. Словно кто-то очень хотел, чтобы у молодых исследователей всё получилось.

Это была заря нового Сопротивления, как пафосно говорили тогда. Оно создавалось тогда разом на многих пограничных планетах, ещё не утративших своих вольностей, ещё не подпавших под железную имперскую пяту, ещё не существовало тотального и всеобъемлющего контроля, ещё бороздили космос независимые торговцы; тогда на границах заселённого людьми пространства ещё допускались многие вольности.

Биоморфы удалось переправить в различные университеты. Исследования затянулись; однако Дариане Дарк удалось тогда практически невозможное – она обеспечила полную секретность всего этого дела. Мало кто понимал, над чем в реальности он работает.

Их было всего пятеро, кто понимал, что на самом деле они обнаружили. Дариана Дарк на этой операции завоевала себе изрядный авторитет. Дерзкая, смелая и решительная, она тем не менее после этого как будто бы отошла от «проблемы биоморфов», занялась открытым террором, стала кумиром множества юнцов и девчонок на «независимых» планетах, что одна за другой оказывались в те годы под имперским сапогом.

– Если б мы знали… – отец ударил себя кулаком в ладонь. – Сказать по чести, она обвела тогда вокруг пальца всех, даже меня. Никто не верил, что ей… и её фракции когда-нибудь могут понадобиться биоморфы. Исследования шли своим чередом; они всё быстрее переходили, так сказать, в общетеоретическую сферу: каково происхождение биоморфов, как они очутились на Новом Крыму, являются ли они артефактами природного или иноземельного происхождения, какие условия могли обеспечить их возникновение, и так далее и тому подобное. Ну, знаешь, обычные пиайские[19] разговоры…

Я знал.

– Дариана не устраивала, что называется, поножовщины. Она тихо и без лишнего шума заполучила нужное количество активного ингредиента, как мы тогда называли биоморфы. Она никого не убирала, она вообще изо всех сил делала вид, что ей нет никакого больше дела до нашей находки – мало ли артефактов, совершенно бесполезных для великого дела освобождения! Короче, она сделала всё, чтобы сбить нас со следа. И мы поддались. К тому же у нас хватало собственных проблем. Никто так и не научился штамповать из этого биороботов, покорных и бесстрашных, – отец тяжело усмехнулся. Рот его скривился в гримасе. Словно он сейчас ненавидел самого себя.

– Так, папа, это что же, Тучу и всяких прочих «маток» придумала тоже Дарк? – поразился я.

– Ты забыл, что ещё не успел рассказать мне об этом? Давай-ка, ты молодой, дай перекурить старику. Говори!

…Я рассказал. О степях и горах Омеги-восемь. О пещере и истоке. О Туче, гибнущих вертолётах, ответном ударе Тучи, о нашем бегстве. О плене (отец дёрнулся) и, наконец, – о реакторе.

Пальцы отца вцепились в подлокотники. Он чуть приподнялся, прямо-таки буравя меня взглядом.

А я, как говорят в романах, «словно вновь переживал те ужасные мгновения». Видел лицо Дальки, которую Дарк собиралась в тот миг «повязать кровью», слышал как со стороны свой собственный голос, слышал короткий свист воздуха в ушах, чувствовал липкую тёплую слизь, обхватившую тело…

– И они не тронули тебя… – мёртвым голосом проговорил отец.

– Не тронули. Только почему у тебя взгляд такой? Ты что-то знаешь? Папа!

…Наверное, он смог бы ещё долго отнекиваться и запираться. У меня ведь не было никаких доказательств, одни только подозрения. Смутные и нечёткие.

– Юра, скажи ему, – раздался у меня за спиной голос мамы. – Скажи, скажи. Он сильный и хороший мальчик. Он достоин.

– Мама?.. – пробормотал я. Уж её-то здесь никак не должно было быть!

– Я, пожалуй, сама скажу, – резко ответила она, шагнув ко мне. – Руслан, мы… я…

– Попытка создать идеального солдата была предпринята, – прошептал за спиной у меня отец. – Мы одни, кто понял, что нужен наш, человеческий, геном…

– Мы одни, кто случайно подобрал стимуляторы, – глядя прямо мне в глаза, проговорила мама. – Мы одни, кто понял – зародыш нуждается в материнской утробе, чтобы выжить. И мы…

– Создали тебя, – простонал отец. – Сперма… яйцеклетки…

– А потом я вынашивала тебя. Девять месяцев. И рожала. Как положено, в муках. Ты – человек, Руслан, ты мой сын. Но в тебе и плоть биоморфа.

…Наверное, так может говорить только мать. Она смотрела на меня, и я понимал – всё, сказанное здесь, сейчас, – чистая правда.

…Господи, да как же такое возможно?.. Беременность…

– Ты не забыл, что я по образованию ещё и неонатолог? – мама.

…Я не человек… я не человек…

– Ты человек! – хлестнул её голос.

…Я биоморф. «Амёба», каких мы жгли из огнемётов. Человеческий геном… как? Отчего? Нет…

Рванулся навстречу лицу спасительный пол.

* * *

– Говорил же я тебе…

– Он сильный мальчик. Он выдержит, – непререкаемый голос мамы.

Я открыл глаза. Тот же отцовский кабинет. Плотно зашторенные окна, глухая ночь за ними. Тьма течёт, словно вода. Стучится в стёкла, скребётся бесплотными руками, и каждый звук сейчас – словно гром. Надо мной склонились родители. Всё-таки – родители. Ведь отец дал своё семя, а мама вынашивала меня. Как они сумели всё это сделать?.. Как?..

Отчего-то в тот момент мне казалось это необычайно, невероятно важным.

– К-как?.. – прохрипел я.

– Как у суррогатной матери, – сухо ответила мама. – Не говори глупостей. Генетически ты – наш сын, и это покажет любая экспертиза. А что мы нашли способ дать тебе неуязвимость против Тучи… так это наше с папой маленькое ноу-хау. Которое Дариане Дарк знать совершенно необязательно. Ты не какой-нибудь мутант, в бою у тебя не отрастут щупальца. Туча просто принимает тебя за своего. А мы… мы растили тебя, как сына. Тебе самому виднее, была ли какая-то разница между тобой… и остальными.

– А они… тоже?

– Нет, – ещё суше сказала мать. – Они – обыкновенные. Ты… ты не только наш сын. Но и надежда. Мы рискнули… и оказались правы. Если хочешь, можешь ненавидеть нас. Да, мы решили всё за тебя. Никто не посоветовался с тобой. Никто не спросил твоего мнения. Мы знали, что подобные Дарк не остановятся. И решили выковать своё оружие. Мы надеемся… надеялись, что вырастили тебя настоящим человеком. Русским человеком.

Они смотрели на меня – мама с совершенно неженской беспощадностью, какую я никогда бы в ней и не заподозрил, отец же – напротив, с болью и жалостью; похоже, он с трудом удерживал слёзы.

– Нас тоже никто не спрашивал – хотим ли мы воевать с Империей. Меня никто не спрашивал – а хочу ли я принять в свою собственную утробу кусок какой-то… чужой протоплазмы, – она с трудом уже сдерживалась. – Но так было нужно. Для нашего дела. И нам оставалось только сделать это. И потом жить… каждый день, год за годом смотреть в твои глаза, глаза умного, замечательного мальчишки… мне все соседки завидовали… и думать – на что я его обрекла?.. Поэтому вставай, Рус. Вставай, вставай, нечего валяться и лить горькие слёзы от жалости к самому себе. Пожалей лучше тех, кто погиб под Тучей. Кого Дарк живьём скормила своим монстрам. Или кого раздавили имперские танки, когда штурмовали Утрехт. Вставай, сын. Нам надо ещё о многом поговорить.

…И мне на миг показалось, что я вижу перед собой вторую Дариану Дарк…

Я поднялся. Тупо уставился на собственную руку, словно ожидал, что она немедля превратится в усеянный присосками слизистый отросток, как у тех детей на Зете-пять… А что, если они тоже были, так сказать, «экспериментом»? – вдруг обожгла мысль. Чьей-то попыткой повторить… меня?! А может, я на самом деле не один?

Очевидно, взгляд у меня сделался совершенно диким, потому что мама понимающе вздохнула и присела рядом со мной, словно в детстве, когда со мной случались редкие, очень редкие недомогания. Не болезни – я почти никогда не болел, – а именно недомогания, из-за которых она почему-то ужасно переживала и страшно пугалась даже самых невинных симптомов. Теперь-то я знаю, почему.

– Времени мало, Рус. Надо действовать. Дарк сейчас в силе, хотя сама не показывается. Она и её сподвижники командуют ордой, этими самыми «матками», хотя, если быть точным, ими никто не командует.

Я вздрогнул. А что, если и я сам перестану повиноваться себе?!

– Они принесли сюда зародыш. Они выпестовали его – в Сибири. А потом торжественно расстреляли на виду у поражённой публики. После этого ни у кого уже не осталось никаких сомнений. Дарк, похоже, искренне верит, что после Иволги имперцы не посмеют сунуться. Потому что там, где прошли «матки», могут помочь только водородные бомбы. С последующей ядерной зимой. И всеми вытекающими. Империя скорее уж постарается блокировать заражённые планеты. С надеждой отбить их впоследствии, когда будут разработаны соответствующие технологии. Я имею в виду, само собой, оружейные технологии. А блокады Дарк и иже с ней не боятся. Они научились находить дыры в любых сетях. Полагают, что Империя просто оставит их в покое – вынужденно, само собой. А они тем временем создадут свою федерацию или конфедерацию – из так называемых свободных планет.

– И это всё, отец? Это всё, о чём они способны думать?

– Думаю, да. Дарк и её сподвижники – тактики, никак не стратеги. Они просчитывают ситуацию на три хода вперёд, не больше. Все их действия строго предсказуемы – разумеется, если пользоваться верным алгоритмом. Они помешаны на «теории отвлечения сил», на идее, что малый отряд, пробравшись незамеченным, способен совершить великие дела, если внимание противника будет отвлечено по-настоящему крупной операцией, все участники каковой должны свято веровать, что это-то и есть самый главный удар. Сильвания, всё остальное – всё было лишь пробой сил и средством отвлечь имперцев. С биоморфами в руках Дариана взялась за дело всерьёз. Что остановит её теперь, я не знаю, – плечи отца вдруг как-то безвольно обвисли, поникли; никогда ещё в жизни я не видел его настолько потерянным.

– Люди потеряли рассудок, – продолжал он, медленно и негромко, раскачиваясь из стороны в сторону, словно в трансе. – Люди потеряли рассудок и орут «свобода, свобода», не понимая, что есть цена, которую нельзя платить даже за свободу. Дарк искренне считает Империю средоточием зла. Я во многом с ней согласен. Но цель таки не оправдывает средства, вернее, оправдывает, когда речь идёт лишь о твоём личном нравственном выборе; когда на карту поставлена жизнь целой планеты… – Он покачал головой, горестно, безнадёжно. Он поднял взгляд, посмотрел мне в лицо. – Ну вот, ты знаешь всё теперь. Кто ты, что ты… почему и как это всё произошло… Ты, наверное, хочешь ещё спрашивать. И не про Империю – про себя. Я прав?

– Конечно… папа, – это слово я выговорил с некоторым усилием. Отец почувствовал и едва заметно нахмурился.

– Ты – человек, – резко и властно проговорила мама. – Человек, просто построенный из чуточку другого материала. Получше, чем мы все остальные. Помни, в тебе – все наши гены. Ты – не Чужой. Ты – человек. Различие, не порождающее различие, не есть различие, как было сказано.

– Но почему, почему, мама?! – не выдержал я. – Зачем… вы сделали это? Заранее планировали, что придётся противостоять этим самым биоморфам, и решили…

– Можешь смеяться, – отрезала мама, – но я лично это предвидела. Биоморфы – слишком опасная и неслучайная находка, чтобы она не оказалась в плохих руках. Я не верила и не верю в кристально честных хранителей, что умрут под пытками и не проронят ни слова. Я не сомневалась, что биоморфы обязательно попадут или к имперцам, или к тем, кто сражается с ними. Иногда и те и другие мне одинаково отвратительны.

– Как ты можешь так говорить?! – вырвалось у меня. – А те, кто горел в танках на Курской дуге, кто…

– Они – святые, – вновь резко и властно отрезала она. – Недаром на полях сражений был обычай строить храмы в честь Всех Святых, в земле Российской Воссиявших. Всех Святых, понимаешь? Они шли честно, грудь на грудь с врагом. В жизни они были всякими: и грешниками, и праведниками, но смерть приняли великую и светлую. А у нас… Дарк тоже сражается с Империей. Не понимая, что сейчас этого монстра можно завалить, только ударив изнутри. Для чего и нужен был наш план. Могу тебе сказать, ты был не один.

– Не один… не один биоморф?

– Человек с некоторыми качествами биоморфа – один, – вставил отец. – Кроме тебя, с аналогичными целями в имперские ряды вступили и другие. Не на нашей планете, само собой, это вызвало бы подозрения. Даже среди «стержневой нации» есть такие, что не шибко любят имперские порядки.

Я тяжело вздохнул. Мучительно ныла голова, новое чувство – я внезапно подумал, что уже очень, очень давно не болел. И быстро, быстрее других приспособился к имперским порядкам. То, что было в моём теле нечеловеческого, не делало меня непобедимой машиной смерти – к сожалению, конечно же, но кое-что всё-таки делало. Я по-прежнему многое не понимал. Неужели мои родители уже тогда, будучи совсем зелёными юнцами, сумели спланировать и успешно завершить сложнейший биотехнологический эксперимент, который и сейчас, без малого три десятка лет спустя, всем без исключения покажется фантастикой? Как они это сделали?

– Методом проб и ошибок, – мрачно сказала мама. – Впрочем, ничего особо сложного там не оказалось. Подошли все стандартные методики от обычного клонирования и подсадки эмбриона. Гормональные же процедуры для сабститутивной матери отработаны уже давным-давно, как ты обязан знать.

…Словно кто-то другой, гораздо более могущественный, уже спланировал всё это заранее и позаботился о том, чтобы аборигены без труда смогли осуществить всё потребное.

Наступило молчание.

– Ну, выше голову, – мама потрепала меня по волосам. – Выше голову, Рус, с потерей Москвы…

– Знаю, знаю, ещё не потеряна Россия, – пробурчал я.

– Вот именно. Не потеряна. Нам надо перехватить Дарк и уничтожить эту нечисть, которую она выращивала.

– Где?

– Старый форт, – сказал отец. – Шестая бастионная батарея. Они там. Я знаю, Дарк расстреляла одну пустую «матку», но прячет-то гораздо больше. Ей нужны силы для вторжения, если она таки на это решится.

– Решится на что?

– Вторгнуться в области Внутренних Планет, конечно же, – ядовито заметила мама. – Трудно самому сообразить?

– Вполне реальный вариант, кстати, – отец вновь стал раскуривать угасшую трубку. – После того, как она оказалась достаточно умной, чтобы спланировать Тучу…

– То есть это всё-таки её творение? – искренне поразился я.

– До конца не ясно, – призналась мама. – Я – в большей степени, отец – в меньшей, верим, что «матки» и прочая гадость – результат выполнения заложенной кем-то в биоморфы программы.

– Заложенной кем-то… – вздохнул отец. – Ты знаешь, Рус, настоящий исследователь не имеет права довольствоваться таким ответом. Нам надо знать, кем, как и почему была заложена эта программа. Как «матки» оказались способны к межпланетному и межзвёздному путешествию? Это-то уже не укладывается совершенно ни в какие рамки. Описанные тобой их взлёты с планеты – как такое возможно? Катализ, всё прочее – что называется, в пределах правил. А вот межзвёздные их путешествия о-очень даже мне подозрительны.

– Именно, – кивнула мама. – Никакой биологический объект способностью к антигравитации обладать не может. Это факт. Значит…

– Значит, есть артефакт, – в тон ей сказал папа.

– Примерно. Артефакт неземного, нечеловеческого происхождения.

– Ну, хорошо, а они-то откуда взялись? – не отступал отец.

– Ох, Юра, ну сколько ж раз мы с тобой об этом спорили…

– Тогда и не будем, – закончил папа. – Пока что надо справиться с Дарк. А это, боюсь, будет потруднее, чем Руслану выбираться с Омеги.

Тем не менее мы стали разрабатывать план.

* * *

Пока нечего было и думать о том, чтобы тащиться куда-то на Сибирь и искать приснопамятного каптенармуса Михаэля. Отец не хотел терять времени. Пока Империя ещё не послала войска, у Нового Крыма был шанс избежать тотальной термоядерной бомбардировки.

У папы были свои люди. Точнее, это были люди нашей семьи, те, кто работал с нами уже много-много лет. Техники, инженеры, медики и прочее – народ тёртый и не робкого десятка. Иные у отца просто не задерживались.

Разумеется, обо мне отец ничего им не сказал. Просто собрал и произнёс пылкую речь, на которые он, надо отдать ему должное, был большой мастер. Сторонники отца, как и он сам, не отличались большой любовью к бесстрашной госпоже Дариане Дарк, и, когда отец попросил выступить добровольцев, ни один из пришедших не остался в стороне.

…Ударный отряд состоял из почти пяти десятков бойцов. Не ровня имперскому десанту, конечно же, но и не мальчишки интербригад. Хорошо вооружённые – на складах отцовской латифундии нашлось немало всякого добра, шли не наобум… а я пытался отогнать от себя навязчивую мысль о том, сколько ж из них не вернётся сегодня домой. Меня никто из них не видел. Мне предстояло действовать в одиночку.

…Шестая бастионная находилась далеко за городом. Сходство Нового Севастополя со старым заключалось только в длинной, кинжалом вонзившейся в плоский берег бухте. Никаких гор вокруг и в помине не было. Поэтому для защиты от возможного морского нападения (а история Нового Крыма знала и времена самых настоящих пиратских набегов) на выдававшихся в море мысах насыпали бастионы и соорудили батареи – в дополнение к тому самому форту номер тридцать «Максим Горький».

Шестая бастионная на самом деле была снятым с колёс старым противокорабельным ракетным комплексом. Транспортёры неведомым образом сгинули во мраке времени, однако контейнеры с ракетами, устройства перезарядки уцелели, и на невысоком холме, с которого на три стороны света море просматривалось на много миль, был выкопан котлован. Его залили бетоном, перекрыли стальными двутаврами, прибавили ещё бетона и ещё брони. В полуоткрытых башнях поставили контейнеры, добавили капониры и горжи, на тот случай, если противник таки высадит десант и попытается взять батарею штурмом. Однажды Шестая бастионная даже вступила в дело, когда повольники (так они гордо именовали себя, будучи, конечно, по той же древней терминологии, самыми обыкновенными ворами) попытались захватить город.

С тех пор батарея пустовала. Имперцы покончили с разбоем, немногих уцелевших пиратов отправили на Сваарг, а Шестую бастионную разоружили. Казематы и капониры стали Меккой для новосевастопольской ребятни, несмотря ни на какие родительские запреты. Мы, мальчишки, ни на миг не сомневались, что под самыми глубокими артиллерийскими погребами Шестой бастионной на десятки километров тянутся забытые всеми ходы, соединяя в тайную сеть все старые укрепления Нового Севастополя, построенные в одно время с городом. Ходили слухи о счастливчиках, отыскавших заветные потайные двери в эту систему, по какой-то старой памяти именовавшуюся «Загадкой царей»; я долго не мог понять, откуда это взялось и при чём тут какие-то цари.

Разумеется, тайна рождала легенды. Даже в моё время среди двенадцатилеток шёпотом передавались жуткие рассказы о Чёрном Ракетчике, брошенном своими спутниками и с тех пор регулярно появлявшемся здесь, предвещая чью-то безвременную гибель.

И вот на это богатство наложила лапу госпожа Дариана.

…Я лежал в зарослях. Новый Крым богат пышной растительностью, ночь пропитана пряными запахами, волны ароматов покачивались над моей головой, крупные соцветия алоцвета потряхивали венчиками, и казалось – это крошечные гномы из детских сказок развязывают свои волшебные мешочки, выпуская на волю дивные запахи. Впереди, в неярком звёздном свете смутно виднелся горб батарейного холма. Давно разоружённый, давно неопасный, любимое место мальчишеских игр – сейчас он казался мне чем-то наподобие той самой «матки», ужаснейшего порождения бог весть какого разума, непрошеного гостя, вырванного из холода и тьмы Вселенной.

И точно так же, как я убивал этих тварей на Зете-пять, Омеге-восемь и на Иволге, – я буду убивать их здесь. Круг замыкается, я вернулся туда, откуда начал, и змея крепко вцепилась зубами в собственный хвост.

Шло время, медленно поворачивались звёзды. Я ждал. Отец и его отряд должны сделать своё дело, прежде чем я пойду вглубь.

На первый взгляд Шестая бастионная никак не охранялась. Но, само собой, только на первый взгляд. И потому, когда из мрака чёрными призраками возникли идущие с моря лодки, темнота на берегу взорвалась адом бьющих им навстречу пулемётных очередей.

Пора. Дариана заглотила приманку. Лодки, само собой, были пустыми. Отец и его люди пойдут в атаку совсем с другой стороны. Дарк должна быть уверена, что раскусила нашу хитрость.

И точно – немного погодя стрельба послышалась уже совсем с другой стороны. Вдали от берега грохнул взрыв, оранжевая вспышка, тотчас же поглощённая дымом; затем ещё и ещё.

Я пополз вперёд.

Вот и знакомая груда камней. Здесь ничего не меняется или меняется слишком медленно. Конечно, если Дариана не дура и если у неё в свите есть наши, все мальчишеские крысиные ходы будут запечатаны. На этот случай я тащил с собой известное количество пластита, способного пробурить шахту в самой прочной скале.

Дробные очереди выстрелов становились всё ближе и громче. К безумному хору подключались всё новые и новые стволы. Создавалось впечатление, что на Шестую бастионную наступает целая армия.

Ребята Дарианы Дарк не заставили ожидать их ответа. Амбразуры полыхнули огнём; судя по характерным хлопкам, интербригада не поленилась поставить туда всё вплоть до безоткатных орудий.

Мне пришлось сделать над собой усилие, выбрасывая из головы мысли об отце и его товарищах, оказавшихся сейчас под перекрёстным огнём.

Извиваясь и стелясь ужом по земле, я полз вперёд. Вот и приметная каменная горка, вот и узкая ниша – когда-то она казалась мне – мальчишке – настоящей пещерой; сейчас я едва втиснулся в неё, кое-как вывернув руки и ноги; заветный камень в глубине ниши послушно повернулся. Открылась зияющая горловина колодца. Я нащупал покрытые ржавчиной скобы, кое-как пролез внутри и стал спускаться.

Крысиный лаз, конечно, не мог остаться незаделанным. Спустившись метра на три, я уткнулся в глухую серую переборку. Бетонная пробка. Чего и следовало ожидать.

Пришлось повозиться. На то, чтобы разнести преграду, у меня ушёл почти весь пластит. Детонацию приходилось подгадывать к особо громким разрывам наверху – не зря же мы согласовывали с отцом специальный график особо мощных и звучных «эффектов» на поверхности, чтобы хоть как-то скрыть мои пиротехнические упражнения.

Я вылезал на поверхность, отползал прочь, смотрел на секундомер, в нужный миг жал кнопку детонатора, возвращался… и так далее.

Наконец я пробился. Пробка оказалась не так велика. Кто-то из строителей, на моё счастье, слегка схалтурил. Я спустился, прополз немного горизонтальным коллектором и вновь нырнул в круглое узкое жерло.

…Вертикальная шахта вела вниз, и навстречу мне тянуло теплом. Во всяком случае, вентиляторы внутри крепости работали исправно.

Скобы под моими руками шатались и предательски скрипели. Не похоже было, чтобы этим ходом часто пользовались, – пыль лежала нетронутой. Это хорошо – есть надежда, что Дарк и её присные на самом деле не знают об этой штольне.

Спустившись метров на двадцать, я оказался в тесной камере. Здесь когда-то помещалось нечто вроде пульта управления задвижками на ещё добром десятке подобных горловин, служивших потайными путями отхода защитникам батареи, если дело станет совсем плохо; к сожалению, почти все из них были подорваны имперцами. Как и почему уцелел именно этот выход, для меня оставалось загадкой.

Из камеры вело три коридора, перекрытые тяжёлыми броневыми дверями. Некогда начищенная до блеска бронза запорных штурвалов, достойных мостика «Славы» или «Наварина», позеленела, со спиц свисал какой-то не то мох, не то лишайник. Я осторожно осмотрелся – внутрь камеры, похоже, никто не входил уже долгие годы. Оно и понятно – если выход на поверхность залит бетоном, делать тут нечего.

С дверей мне пришлось сбивать древние амбарные замки с имперскими инвентарными номерами. Когда на Шестую бастионную пришли новые хозяева, они прежде всего скрупулёзно позамыкали всё, что только могли.

…Сама дверь открылась уже легко, старые механизмы слажены были на совесть. Открылся длинный мрачный коридор, вдоль стен и потолка тянулись гирлянды кабелей, словно в подземке. Разумеется, ни одна из ламп не горела.

Я медленно шёл, машинально читая покрытые патиной таблички на стенах: «Складъ № 1», «Провиантская» и так далее. Время от времени мне попадались поперечные галереи – я находился в так называемой хозяйственной части батареи. Мальчишкой я не задумывался – а сейчас понимал, что эта паутина туннелей и переходов куда больше, чем реально требовалось для небольшой батареи береговой обороны, даже если прибавить необходимость содержать гарнизон прикрытия поверх обычных расчётов слежения, наведения, пуска и перезарядки.

В крошечном наушнике я по-прежнему слышал перестрелку.

Интербригадовцев я увидел первым – когда тьма коридоров кончилась и впереди замигала неяркая лампа. Я снял очки ночного видения. Двое мальчишек лет шестнадцати подпирали стену возле опущенной решётки и выглядели крайне несчастными: ещё бы, там, наверху, шёл бой, их товарищи бились с какими-то имперскими наймитами – а они торчали здесь!

Я не стал тратить на них пули. В конце концов, они были просто запутавшимися и обманутыми мальчиками. Граната лопнула у них под ногами, выбрасывая густые клубы дурманного полицейского газа – не «сирень», а «ночной покой», как его прозывали. Мальчишки повалились друг на друга, выронив винтовки. Хорошая штука «ночной покой», жаль только, что отключает он самое большее на полчаса – более высокая доза оказалась бы смертельной.

Теперь у меня оставалось точно отмеренное время. Я должен найти Дарк. Отец предлагал просто занести в подземелья форта старую добрую бомбу объёмного взрыва, так чтобы выжечь даже сам воздух в галереях, но я не согласился. Большинство ребят на Шестой бастионной не заслужили подобной участи.

…Порой можно лишь удивляться, сколь многое, оказывается, способна удержать в себе мальчишеская память. Я помнил эти повороты и коридоры. Но древние распределительные щиты оказались заменены самоновейшими интегрированными панелями, всюду перемигивались алые злые глазки светодиодов, вдоль потолка протянуты аккуратные гирлянды новых ламп. Было пустынно. Большая часть охраны сейчас наверху, сражается с «имперским десантом» – отец позаботился забить эфир сответствующими шифровками на соответствующих частотах; можно было не сомневаться, служба радиоэлектронной разведки у Дарианы поставлена превосходно.

Я остановился у очередного шлюза. Обострившиеся чувства говорили, что там, в непроглядной тьме, скопились сейчас мои родичи. И я сгорал от нетерпения, желая как можно скорее нанести им визит.

…Последние часы я как-то не думал о том, кто я такой. Не всё в родительских словах казалось мне правдой; надо будет самому при случае взять у себя кровь на анализ. И вот что интересно – имперские военные медики, они-то составляли на меня полное досье, генные карты, HLA-типирование и всё такое прочее; они что же, пропустили чужое во мне? Опять же, я не верю в мистику; если биоморфы настолько отличны от нас, то изменений просто не могло не быть. Ладно, об этом подумать у меня ещё будет время…

…Первый раз выстрелить мне пришлось на третьем уровне, возле самых артиллерийских погребов. Здесь оказалось слишком много людей. Гранаты не положили бы их всех достаточно быстро. Стрелять пришлось самому. Одиночными. Навинченный на ствол глушитель подарил мне ещё две секунды, две бесценные секунды – ни один из охранников не успел нажать «тревожную» кнопку, не успел подать весть остальным.

Шестеро. Пять мальчишек и девчонка. Я старался не смотреть на убитых, когда пробирался мимо. Страшная плата за то, чтобы жили другие. Несмываемый и непрощаемый грех на моей совести. Я слишком привык нажимать на курок…

Ещё одна броневая дверь. На сей раз наглухо запертая. Кодовый замок. Время взламывать электронной отмычкой у меня нет, и в ход пошёл пластит. Глухой удар, и в стальной плите, под которой скрывались замки, возникло рдяное пятно. Я потянул на себя тяжёлую створку… и оказался глаза в глаза с самой госпожой Дарианой Дарк.

Мои предчувствия не обманывали. Здесь, в самом нижнем ярусе подземного форта, когда-то хранились запасы питьевой воды, была пробурена скважина, стояли покрытые ржавчиной цистерны. А громадный бетонированный резервуар занимала до боли знакомая мне коричневая живая масса. В ней скользили какие-то серые сгустки, на миг соединяясь тонкими нитями, так что возникало какое-то подобие сети.

Я ощутил словно удар по лбу. Голова взорвалась от боли, миллиарды бесплотных голосов закричали что-то непонятное, мир поплыл перед глазами – и я разобрал нечто вроде кошмарного, неодолимого приказа – броситься вниз, в эту ждущую массу, стать её частью, слиться с ней…

Дариана Дарк, похоже, удивилась куда больше моего. Глаза её расширились, в буквальном смысле полезли из орбит, зубы некрасиво ощерились; она сейчас напоминала загнанную в тупик волчицу, не имеющую более путей отступления. Непонятно только с чего.

Мне в лицо смотрели не только глаза Дарианы. Но и три чёрных дула – в руках самой неистовой предводительницы и двоих её приближённых; в одном я тотчас узнал незабвенного господина Егора Фёдоровича Кривошеева. Третьего – он стоял дальше других, лицо терялось в полутьме – я не разглядел.

Мне, конечно, здорово повезло. Трое хорошо вооружённых людей – хоть одна пуля бы меня достала. Но Кривошеев оказался, скажем так, не на высоте, Дариана – растерялась, на краткий миг, но всё-таки, и таким образом против меня выступил только один противник.

Егор Фёдорович при виде меня тоненько, по-бабьи вскрикнул и поспешно, мелко закрестился. Очевидно, принял меня за призрака.

Третий оказался расторопнее всех. Он не растерялся и не испугался. Он выстрелил сразу и не медля. Собственно говоря, именно этого я от него и ожидал. Однако частично меня прикрывала Дариана, частично – Кривошеев; и потому, несмотря на ломающую голову боль, я успел прыгнуть, сбивая с ног Дариану, и в свою очередь нажать на спуск.

Парень носил под курткой бронежилет, однако мои пули, ударившие в грудь, отбросили его на низкое ограждение резервуара, он нелепо взмахнул руками – и рухнул вниз, не успев даже закричать.

Кривошеев поспешно бросил пистолет и сел на пол, всхлипывая и обхватив голову руками. Я от души угостил пытающуюся подняться Дарк прикладом и пинком ноги отправил оба их пистолета в резервуар.

Пара мягких негромких всплесков.

– А теперь – поговорим, – задыхаясь, выдавил я. Казалось, голова сейчас разлетится на мелкие куски, лопнет, словно перезревшая дыня.

Я достал две пары наручников, сковал Дарк и её прихлебателя.

– Поговорим.

– Ру-рус… Руслан… Христом Богом прошу тебя – помилуй… не бери грех на душу… не убивай безоружного, связанного…

– Я могу тебя расковать. Попытаем силы в рукопашной? – предложил я.

– Да господь с тобой, Рус, я ж тебе в отцы гожусь, куда ж мне на кулачках биться… помилуй, прошу тебя, вот те крест, сам во всём покаюсь и детям своим, и внукам-правнукам накажу…

Он попытался ползти ко мне, кажется, с намерением обнять мои колени или облобызать покрытые пылью и грязью ботинки.

– Не унижайся, Егор, – прошипела Дарк. Акцент почти не слышался.

– Прикажите своим людям сдаться, Дарк. Они все будут разоружены и отпущены. Никто не пострадает. Эти несчастные мне не нужны. Только то, что вызревает в этом уютном бассейне.

Дарк презрительно усмехнулась. Для пленницы со скованными за спиной руками она держалась очень даже неплохо.

– Я такого приказа не отдам, вернувшийся с того света. Они солдаты свободы. Они знают свой долг.

– Но как же дело свободы обойдётся без великой фурии, легендарной Дарианы Дарк? – спросил я. – На место погибших мальчиков и девочек…

– Которых ты наверняка успел немало убить сегодня…

Я проигнорировал её.

– Встанут новые. Весь вопрос лишь в качестве и скорости промывки мозгов. Но если нелепая пуля вернувшегося с того света живого мертвеца Руслана Фатеева оборвёт славный революционный путь Дарианы Дарк, что будет с тем делом, которому она служит?

– Можно подумать, ты отпустишь меня с миром, если я отвечу на твои вопросы!

– Мне претят убийства, – сказал я. – Тебя ждёт суд. Но не имперский. Наш суд, суд Нового Крыма. А у нас ещё не отменена смертная казнь, разумеется, в тех случаях, когда дело находится под юрисдикцией нашей администрации, согласно закону о разграничении полномочий. Я вас вытащу обоих отсюда. Обоих. Немедленно и, более того, сейчас же. Там станем разбираться.

– Спасибо, дорогой, – она всё ещё храбрилась. – Но я всё равно подлежу только имперскому суду. Я не совершала никаких преступлений против Нового Крыма – если, конечно, не считать того, что я подарила свободу народу этой планеты, – высокопарно закончила она, верно, воображая себя на сцене в роли Ифигении или Антигоны.

– А имперский суд… скорее всего, просто не состоится, – сказал я. – Точнее, это ты так думаешь, что не состоится. Конечно, может случиться неожиданный побег из-под стражи, нападение террористов на тюремный конвой… такие вещи иногда ещё имеют место. Только в таком случае всем станет ясно, что Дариана Дарк на самом деле работала на секретные имперские службы. Интербригады – разве не контролировались они охранкой? Слухи давно ходили – а теперь вот и подтверждение…

– Говори, говори, – прошипела Дарк. – Сюда скоро придут мои мальчики…

– Не так чтобы сразу, – сказал я. – Они пока слишком заняты наверху.

Сказал так – и сразу же пожалел. Потому что на пульте возле стены замигало сразу несколько лампочек. Взволнованный голос из небольшого рупора принялся выкликать «госпожу командира» для срочного доклада.

– Скажи им, что очень занята, – прошипел я.

– Всенепременно, – усмехнулась она.

– Мне придётся сделать тебе больно, – предупредил я.

– Немного потерплю. А я нужна тебе только живой, и потому убить ты меня не сможешь! – Последние слова она почти что выкрикнула.

Это правда. Она на самом деле нужна мне только живой. Я решил плюнуть на Кривошеева и вытаскивать только её. Не ровён час, сейчас найдут уложенных мной охранников…

Крики за дверью подтвердили мою ошибку. Их уже нашли.

Я успел подпереть дверь двумя обрезками двутавровых балок. Намертво заклинил лом в спицах открывающего штурвала. Теперь эту дверь можно только взорвать. На что штурмующие решатся явно не сразу.

– Ну, и что же ты станешь делать теперь? – В издевательском голосе Дарк сквозило ликование. – Мои ребята уже здесь. Предлагаю тебе сдаться, Фатеев.

– Я знаю, что я стану делать теперь, – отрезал я. – Пока что постараюсь воспользоваться вот этим замечательным резервуаром. Я сделаю вот что. Зачерпну немного жижи оттуда. И аккуратно вылью вам на живот, госпожа Дарк. После чего, полагаю, нас будет ожидать прелюбопытное зрелище.

Глаза Дарк сузились.

– Не знаю, как ты выжил в котле, бес, но ты выжил – значит, у меня тоже есть надежда.

Да, в смелости и твёрдости ей было не отказать.

За броневой дверью звучали крики, то и дело раздавались выстрелы – дверь дрожала, но двутавровые распорки поддались бы только гидравлическим домкратам. А взрывать…

Я рывком притянул Дарк к себе. Взглянул в ждущие глаза – и поволок прямо к выходу, ничуть не думая о галантности по отношению к прекрасной даме.

Я приковал её к стопорящему штурвальцу. И громко крикнул, обращаясь прямо в выбитый моим взрывом проём:

– Ваша командирша вот тут, прикованная прямо к двери. Потому не советую использовать взрывчатку – превратите её в запечённое рагу. Скажите им, госпожа Дарк, а то ваши мальчики могут перестараться…

Она подчинилась, задыхаясь от ненависти.

Крики за дверью чуть поутихли.

– Что ж, нам придётся разговаривать прямо здесь, – пожал я плечами. – Мне придётся применить специальные меры. И давайте попробуем вот на этом, – я указал на корчащегося Кривошеева. Тот немедленно взвыл так, что затряслись стены. Я подошёл ближе к краю. Поискал глазами черпак – и на самом деле увидел, ржавый, почти что разваливающийся от старости почтенный инструмент пенсионного вида на длинной рукояти.

Коричневая поверхность упруго пружинила, словно не пуская в себя чужое железо. Однако я всё-таки продавил, прорвал чуть ссохшуюся сверху плёнку, вонзил – словно меч во плоть дракона.

Хорош, однако, меч – ржавый черпак на полусгнившей рукоятке…

Обратно я шёл медленно, в упор глядя на Кривошеева. А тот захлёбывался истерическим, закатывающимся криком, дёргал ногами, каблуки отчаянно скребли бетон, глаза округлились, вспухли, лицо налилось кровью, из разваленного, перекосившегося рта текла на грудь стыдная струйка слюны. Я опустил взгляд – так и есть, штаны у него тоже потемнели. Впрочем, и смотреть не надо было – миг спустя докатившийся запах всё сказал сам.

Наверное, мне стало бы его жалко. И будь он каким-нибудь командиром интербригады, что честно бился с имперцами, а вот перед лицом необоримого ужаса спасовал в последний миг, – остановился бы я и сдержался бы, понимая, что передо мной именно человек, может, и с пути сбившийся, может, и на самом деле не ведающий, что творит, и которого должно запугать, никак не убивая до смерти. Но тут – знал я, что передо мной визжащее тело всё про всех отлично знало, ведало нечеловеческий замысел, понимало, как именно натаскиваются «матки» и их содержимое, что нужна им свежая человеческая кровь, подобно тому как злющим конвойным псам обязательно надо разорвать на самом деле кого-нибудь в клочья, упиться его кровью, почувствовать его плоть на зубах.

Я оттащил Кривошеева в сторону. К самому краю бетонного рва, но так, чтобы Дарк видела бы всё во всех деталях. Он распростёрся на серой плите, всё ещё вопя, брызгая слюной и о чём-то умоляя. Полагаю, он уже лишался рассудка от ужаса. Речь стала совершенно неразборчивой, глаза вращались в орбитах – не думаю, что он даже мог меня как следует разглядеть.

Дариана на всё это взирала мрачно, но спокойно. Невольно я почувствовал уважение к её мужеству. Стойкая баба, хоть и сволочь и садистка.

– Я всё-о-у-о!!! Скааааажу!! – из последних сил верещал Кривошеев – очевидно, он-то прекрасно понимал, что с ним сотворят даже несколько малых капель зародыша.

Я достал диктофон. Нажал на «запись».

– Говори, Егор. А я послушаю.

Черпак с коричневой жижей я демонстративно держал на виду.

Ох, и чего только он не рассказал!

…План был прост и понятен. Создать биологическое оружие, против которого окажется бессильна вся человеческая техника. Основа была – биоморфы. Податливую, как воск, живую массу мучили и так и эдак, пока в один прекрасный день в одной лаборатории не додумались применить направленное высокоэнергетическое излучение. Не знаю уж, что они там хотели добиться, но эффект получился поразительный: подопытный образец начал морфировать в то, что после получило название «матки». Дальнейшее было только вопросом времени: потребовалось немало лет, прежде чем были поняты законы трансморфы. Никто не создавал «маток», никто не просчитывал систему атаки: попавшая в руки людям активная протоплазма всё сделала сама и за них. Оставалось только составить грамотный план и реализовать его.

(Правда, я так и не понял, куда же все эти годы смотрела имперская охранка. Или там настолько привыкли к мысли, что интербригады – прикормленный отстойник для сбора «человеческих отходов», потенциальных инсургентов и повстанцев; или же – второй слой – кто-то в самых верхних кругах Империи прикрывал это, надеясь в один прекрасный день использовать и интербригады, и биоморфов в своих собственных целях. Теоретически таковым человеком мог являться господин рейхсфюрер, глава СС – он что, задумал дворцовый переворот? Нет, слишком сложно, хотя – кто знает?..)

– Зета-пять, – медленно и внушительно сказал я Кривошееву. – Расскажи мне про Зету-пять.

Мне не давали покоя те самые дети, которых мы убили. Которых нам пришлось убить – не то трансформированные человеческие дети, не то – самые настоящие биоморфы, до поры до времени закамуфлированные.

– Это… это… – дрожал Кривошеев, – это мы пытались… создать новые формы… не монстров, не чудовищ… слить биоморфов с человеческими яйцеклетками… не получилось… чего-то не хватило…

Я вздрогнул. Значит, не только мой отец с мамой занимались такими вещами!

– Не получилось, – продолжал выдавливать из себя несчастный, распластанный передо мной на бетоне человечек. Он очень торопился сделать взнос, боясь не успеть выкупить до конца свой пай в этой жизни. – Зато получилось другое. Пытались создать Управляющих… способных контролировать психику…

Я разом вспомнил тварь с антеннами.

– На Зете-пять мы пытались… справиться сами. С тем, что было создано нами… именно нами, без «маток» и всего прочего…

– А когда не получилось, – перебил я, – вы погнали на убой несчастных лемуров.

– Да, – признался Кривошеев. – Твари, которых мы создали… оказались малоэффективны. Мы стремились… к идеальному солдату. Мы хотели… миллионы бойцов. Людей. А получили… пшик. Госпожа Дарк… сама расстреляла нескольких главных виновников провала.

– Значит, на Зете…

– Вы имели дело с лемурами под нашим контролем…

– Нет, дурак. Дети! Они…

– Самые удачные попытки слияния человека и биоморфа… ничего лучшего мы не достигли… тканевая совместимость оставляла желать много лучшего… мы пытались также подсаживать биоморфов вместо удалённых органов… тут добились некоторого успеха, хотя тоже нельзя сказать, что получились эффективные модели…

– И потом вам не осталось ничего другого, как идти проторённой дорожкой? Использовать подсунутые вам «матки»?

Трясясь, Кривошеев кивнул.

– А как они могут перемещаться с планеты на планету? Ну хорошо, ваши люди могли развести зародыши обычными рейсовыми кораблями. Досмотр зачастую бывает формален. Но как «матки» могли взлетать с планеты? Как могли преодолевать космос? Как могли отыскивать свои крысиные ходы в подпространстве?

Кривошеев задрожал ещё сильнее. По лицу и шее обильно струился пот. Килограммов пять он сегодня точно скинет, как пить дать.

– Э-эт-то… не от нас… не от нас…

– Верю, – сказал я. – Если б было от вас, нас бы уже не существовало. С такими технологиями вы стёрли бы Империю в порошок без всяких биоморфов. Так откуда же тогда…

Кривошеев в панике бросил взгляд на прикованную к двери Дарк. Похоже, он оказался в ловушке. Если он ответит и я оставлю ему жизнь, его потом прикончит сама Дариана. Если он не ответит – его прикончу я, причём самым мучительным образом, какой только он, Егор Фёдорович Кривошеев, мог себе вообразить.

Победил, конечно же, страх перед непосредственной опасностью. Несмотря на зловещее шипение Дарианы: «Молчи, гад, не то такое с тобой сделаю – реактор раем покажется!»

– Каждой «матке» полагался генератор…

– Какой генератор? Откуда?

– Н-не знаю. Г-генераторы… антигравитации. Большие такие, мощные…

– Ещё бы – поднять в небо такую махину! Ну, так откуда ж дровишки-то? Где тот лесок?

– П-получили…

– Где? Когда? От кого?..

Это, видимо, было для Кривошеева самым страшным. Страшным настолько, что пересилило его ужас даже перед Дарианой или передо мной.

– Я их… не видел. Они… они… она – только она… была с ними…

– КТО?!!! – заорал я.

– Ы… ы… – Кривошеев силился вытолкнуть слова сквозь против его воли сжимающиеся губы. Лицо сперва побагровело, потом посинело.

За бронированной дверью меж тем продолжалась возня; судя по звукам, ребята притащили автоген и собирались вскрывать дверь, так сказать, хирургически.

…И всё-таки он сказал. Но совсем не то, что я ожидал. В конце концов внутренне я уже приготовился услышать о каких-нибудь злобных Чужих, только и мечтающих о том, чтобы стереть человечество с лица земли.

– Был… контакт. После того, как… как мы сумели получить «маток». В лабораторию… прямо и прилетели.

И я услышал преудивительную историю. Историю о том, как странный аппарат – или не аппарат, может, живое существо – спустился с небес ночью к той лаборатории, где до этого появилась первая «матка». Больше всего это напоминало громадное уродливое яйцо, покрытое толстой морщинистой не то кожей, не то чешуёй. Никаких «маленьких зелёных человечков» из него не показывалось. Да и сам «аппарат» к утру почти совершенно сгнил, и всё, что от него осталось, – это пять здоровенных коричневых же «яиц», или «коконов». Когда люди Дарианы осторожно приблизились к «объекту», им преподали наглядную демонстрацию – показали что-то вроде кукольного представления с живыми фигурками: о том, что надо делать с этими яйцами и как закладывать их в те места, на которых предстоит вырастить «маток». И те «яйца», в отличие от всего остального, были отнюдь не из плоти. Под руками людей оказался сплошной металл.

Так Дариана Дарк получила антигравитаторы. Единственную деталь «маток», что не могла быть выращена или синтезирована. За первой посылкой последовали другие. Вскоре Сопротивление уже имело почти сотню антигравов. Правда, все попытки использовать их самими провалились – неведомая технология поддавалась только одной управляющей воле.

Попытались один из антигравитаторов вскрыть – и чудовищный взрыв разнёс половину корпусов университета. С трудом удалось направить официальное расследование по ложному следу: на расположенный тут же Химический факультет, где параллельно в это время велись разработки новейших усиленных взрывчатых смесей.

После этого ещё немало времени ушло на конечную отработку технологии войны. Но выступить повстанцы решили всё-таки с тем, что было создано самими. Видно, какие-то барьеры всё-таки оставались. Инстинкт самосохранения расы – нельзя принимать смертельно опасные подарки от чужаков. Но в то же время – казалось, контроль интербригад над «матками» полный; твари разворачивались в считавшуюся непобедимой армию вторжения, уничтожали всех врагов и в свой черёд тоже погибали, неспособные к размножению, к нормальной жизни живых существ; это было, как я и полагал, именно биологическое оружие, созданное с одной-единственной целью – убивать всех, кто от них отличался.

Несмотря на все усилия, работавшие на Дариану Дарк учёные так и не нашли способа защиты от «маток» и их тварей. Выход был только один – дождаться самоуничтожения новосозданных адовых полчищ, после чего уже без помех занять «освобождённую территорию».

После провала операции на Зете-пять руководство глубоко законспирированного Центра решило, что ждать дальше бесполезно: им казалось, что Империя усиливается день ото дня, в подкупленных относительной безопасностью и комфортом людях пропадает жажда борьбы и сопротивления. Была задумана и спланирована операция «Биоморф»…

Я молчал, потрясённый услышанным. Шипела и плевалась Дарк, за броневой дверью сосредоточенно трудились её ребятки, а мне… мне настала пора уходить. Уходить тем единственным способом, который мне остался. Я не преувеличивал своих сил: сквозь несколько десятков ожесточённых и готовых к бою автоматчиков мне не пробиться, даже прикрывайся я госпожой Дарк. Ранение в ногу не смертельно, а этого будет достаточно, чтобы я оказался в их полной власти. У меня оставалась только одна дорога.

– Спасибо за интересный и содержательный рассказ, – сказал я Кривошееву, выплёскивая в ров содержимое черпака. – Я с удовольствием взял бы тебя с собой… но, боюсь, на этот путь ты со мной встать не захочешь.

– Погоди… – захрипел Кривошеев еле слышно. – Погоди… застрели… её. Убей её. Иначе она сделает со мной такое…

Это было разумно. Пусть трус и негодяй, он рассказал мне то, чего не хватало для завершения мозаики. Он заслужил жизнь.

Я поднял пистолет и повернулся к Дарк. Она уже не билась, она просто обвисала на цепи, приковавшей её к позеленевшему медному ободу. Сейчас она смотрела на меня исподлобья, с яростью смертельно раненной волчицы.

– Стреляй, щенок, – выхаркнула она. – Стреляй, падаль. Жаль, что я…

Она не договорила. Я нажал на спуск – и понял, что промахнулся. Пуля вошла Дариане в правое плечо, пониже ключицы; обильно брызнуло кровью, тело женщины мотнуло, с хряском ударив о броню. Голова её бессильно мотнулась, падая на грудь.

Теперь оставалось только сделать контрольный выстрел. То есть подойти вплотную, приставить ствол к затылку и спустить курок. Мне предстояло хладнокровно пристрелить – вернее, дострелить бесчувственную, безоружную и беспомощную женщину. По моему мнению, эта женщина – буйнопомешанная, угрожающая жизням сотен тысяч и миллионов людей; её даже нельзя уподобить бешеной собаке, потому что собачье бешенство – это беда, а не вина, болезнь, а не сознательное действие. Нажать на курок – спасти десятки, если не сотни тысяч жизней, которые бросит в костёр войны эта психопатка, даже одержимая изначально самыми высокими идеалами и намерениями. Именно одержимая. Бешенство тоже может рядиться не в свои одежды.

Однако доселе я если и убивал – так только в бою. Палачом быть не приходилось. Дариана Дарк получила священный дар жизни от Бога, и мне ли отбирать его, раз уж Божья воля отвела от Дарианы первую пулю?

Тем не менее я шёл. И, наверное, я всё-таки разнёс бы ей затылок, если бы в этот момент дверь наконец не поддалась автогену и верные последователи госпожи Дарианы Дарк не разразились восторженными воплями.

Я выстрелил почти в упор и бросился обратно, к ограждению резервуара. Моя пуля не попала в голову. Она попала в грудь, и я надеялся, что эта рана окажется смертельной.

А последние секунды я потратил не на третий контрольный выстрел, а на то, чтобы сказать пару слов так ничего и не понявшему Кривошееву. Он даже стал вполголоса благодарить меня.

– Выметайтесь все отсюда, быстро! – заорал я, прыгая через перила. – У меня вакуум-бомба! Сейчас тут будет ад!

Кривошеев позеленел.

А я, не тратя больше слов, одним движением махнул через низкие перильца – прямо в объятия тёплой массы грядущего «биоморфа». Я не мог рисковать. Зараза должна быть уничтожена в зародыше. Честно говоря, втайне я надеялся, что госпожа Дарк тихо и мирно скончается от потери крови, прежде чем её успеют откачать, – или что бомба взорвётся прежде, чем её освободят от наручников.

Коричневая упругая масса сомкнулась над моей головой, и человеческое моё сознание тотчас померкло. В мозг хлынул поток видений, настолько ярких и сильных, что я едва не закричал от боли – даже сохранять в себе способность мыслить по-человечески оказалось настоящей мукой.

Я видел Вселенную. Миллиарды миллиардов миров, звёзд, галактик. Я видел непонятные картины планеты, от полюса до полюса покрытой чёрной жижей, на поверхности которой плавали громадные живые острова; видел бесчисленные скопища «маток», медленно поднимающиеся над планетами, и чёрная вода стекала по их бокам, точно кровь матери с рождающегося младенца. Я видел армады в глубине космоса, ждущие в глубоком сне, вращаясь, словно пояса астероидов, вокруг равнодушных звёзд; я видел многое, чего не мог понять. Я видел силы вторжения, но не видел, что ими движет. Видел громадные живые корабли, в сотни, в тысячи раз громаднее «маток», медленно и величественно выныривающие из «кротовых нор» и опускающиеся на поверхности планет; я не видел лишь одного – тех, кто руководил и направлял эти бессчётные орды.

Но в тот миг я не сомневался, что они есть. Они есть, «маленькие зелёные человечки», и они объявили нам беспощадную войну. Войну без всяких причин; войну на уничтожение. Было в этом что-то от той равнодушной мощи, с какой иммунная система нашего тела атакует случайно оказавшихся в крови «агентов вторжения», чужеродные бактерии и вирусы. Организм тоже не ведёт переговоров с врагами и не проводит демаркационных линий. Он просто борется до конца – и либо побеждает, либо погибает в неравной борьбе, сдавшись под натиском местастазов.

Я подчинился инстинкту. Я не то плыл, не то брёл в коричневой жиже, то погружаясь на дно, то вновь всплывая наверх. Я знал, что у этого резервуара есть выход. Есть фильтры, заглушки, тому подобное – и что я пробьюсь к свету. Непременно пробьюсь. Я не имею права не пробиться. Потому что теперь я знаю точно – Империи предстоит война. Наверное, самая страшная из войн, которые знало человечество.

Мне не хватало воздуха, я задыхался. Давно уже я оставил позади бомбу с тикающим часовым механизмом, и сейчас шло состязание – между мной и бездушным секундомером. Я должен найти выход. Я обязан. Его просто не может не быть…

…И когда я, обессиленный, выполз наконец наружу из смрадной трубы, темнота за моей спиной взорвалась, словно тысяча тысяч солнц.

Я искренне надеялся, что погибли не все мальчишки и девчонки Шестой интернациональной.

А теперь мне следовало отыскать отца.

Потому что черепу, что на моём рукаве, предстояло отправиться теперь в самую дальнюю из всех возможных дорог – в небеса.

Примечания

1

Gott mit uns (нем.) – с нами Бог. Надпись на бляхах армейских ремней фашистского вермахта.

2

Abteilung (нем.) – батальон, имеющий в составе менее пяти рот. Battalion – батальон пятиротного состава.

3

Dame (имперск.) – госпожа.

4

Имперская «табель о рангах»: 1 – гренадёр (десантник, канонир, сапёр, санитар и пр.), 2 – обер-гренадёр, 3 – ефрейтор, 4 – обер-ефрейтор, 5 – штабс-ефрейтор, 6 – унтер-офицер, 7 – унтер-фельдфебель (унтер-вахмистр в десанте), 8 – фельдфебель (вахмистр), 9 – обер-фельдфебель (обер-вахмистр), 10 – штабс-фельдфебель (штабс-вахмистр) – высший из неофицерских чинов. Далее уже идёт «белая кость»: 11 – юнкер (кандидат на офицерский чин), 12 – лейтенант, 13 – обер-лейтенант, 14 – гауптманн (риттмейстер в частях разведки и спецназначения), 15 – майор, 16 – оберст-лейтенант, 17 – оберст (высший из старшего офицерского состава). Дальше следует генералитет: 18 – генерал-майор, 19 – генерал-лейтенант, 20 – генерал, 21 – генерал-оберст, 22 – верхушка послужного списка: генерал-фельдмаршал.

5

«Сомкнув ряды, подняв высоко знамя,

Штурмовики идут, чеканя шаг…»

Начальные строчки «Хорст Весселя», одного из «гимнов» Третьего Рейха. Автор приносит свои извинения всем, кого могло оскорбить приведение этих строк в романе, однако в данной ситуации они совершенно необходимы.

6

Начальная строфа «Стражи на Рейне». Автор счёл за лучшее оставить это без перевода.

7

Тигр, тигр, жгучий страх,

Ты горишь в ночных лесах.

Чей бессмертный взор, любя,

Создал страшного тебя?

Пер. К. Бальмонта

8

ИСС – от ISS Internal Security Service. Внутренняя служба безопасности, официальное наименование имперской контрразведки.

9

Befehlspanzer (нем.) – командирский танк.

10

Oberkommando des Heeres (нем.) – верховное армейское командование.

11

ПЗРК – переносной зенитно-ракетный комплекс.

12

Роттенфюрер – эквивалент обер-ефрейтора в войсках СС.

13

ТЗМ – транспортно-заряжающая машина из состава зенитно-ракетного дивизиона.

14

Цитата из драмы А. К. Толстого «Посадник».

15

ДРГ – диверсионно-разведывательная группа.

16

УРО – управляемое ракетное оружие.

17

«Последний довод королей» – надпись на французских пушках при Людовике XIV, введённая кардиналом Ришелье. Эту же надпись на прусских полевых орудиях впоследствии повторил Фридрих II.

18

БРЭМ – бронированная ремонтно-эвакуационная машина.

19

Пиай – от английской аббревиатуры P.I. (principal investigator) – «главный исследователь», руководитель проекта.

Content

Ник Перумов
Череп на рукаве

Примечания