Бронислава Бродская

Мне хорошо, мне так и надо…

Киношница

Молоденькая девушка с простеньким, но милым лицом стояла знойным июльским днём на троллейбусной остановке напротив Краснопресненского универмага, и по её стройным ногам обильно текло. Мутная, с лёгким бурым оттенком вода струилась по ляжкам и затекала в босоножки. У Марины стали отходить околоплодные воды, и случилось это, как всегда, неожиданно. Марина знала, что ей скоро рожать, но чтобы вот так, сразу, на улице… Рядом стояли люди и видели её позор. Вот это да! Вот это она даёт! На несколько секунд Марина застыла, но потом быстрым шагом двинулась на переход. На асфальте осталась сохнуть маленькая лужица. Ей нужно было немедленно вернуться домой. Это недалеко, каких-то пять минут, но сейчас путь показался ей долгим. Ноги были мокрые, в босоножках хлюпало, трусы противно прилипли к телу. Марина не стала вынимать из сумки ключи, а нервно зазвонила, давая понять свекрови, что «что-то не так». Слава богу, было кому показывать. Свекровь увидела её мокрые ноги, вызвала скорую, и начала названивать мужу и сыну на студию. Какое там! Никто не брал трубку. «Сейчас, сейчас, Мариночка, потерпи», — причитала она в большом волнении. А что «потерпи», больно Марине совершенно не было. Она зашла в ванную, захватив в спальне чистые трусы. Ноги у неё внезапно ослабли и захотелось присесть, но этого как раз и не стоило делать: «Не хватало только мебель им мягкую испортить». Из дурацкой, совсем в последнее время не используемой по назначению дыры продолжало лить, но уже не так интенсивно. «Тьфу, сейчас и эти трусы промокнут. Надо ваты подложить». Марина немного растерялась, но в глубине души была довольна, что наконец-то началось. Должно же было это её странное, и скорее неприятное состояние, иметь конец. Ещё несколько часов — и всё… Что «всё», Марина не очень-то себе представляла. Замужем она была всего ничего, месяцев пять. Молодой, многообещающий режиссёр женился на ней, как только узнал о беременности. Марине казалось, что он её любит, и всё у них будет хорошо. Андрей успел поработать в Новосибирском театре, закончил ВГИК, снял нашумевшую короткометражку и начал снимать свой первый полный метр про войну. Удачливый парень, всего 23 года, а уже доверили… С другой стороны, что уж тут такого удивительного: мать-то его — родная сестра очень известной киноактрисы, той самой, которая жена знаменитого режиссёра… Ну и соответственно. Такая вот у нас тётушка, любимая ученица Сергея Герасимова. Да, ладно тётушка, у нас и родители ничего: мама — журналист, член редколлегии одного из центральных литературных журналов, папа — знаменитый художник-график. Марина понимала, что ей с новыми родственниками повезло. Правильно она всё-таки сделала, что из Шатуры уехала.

О собственных родителях она вспоминать не любила. Папа, рабочий на мебельном комбинате, спился и умер, мама всю жизнь проработала нянечкой в районной больнице, таскала домой передачки из тумбочек и тоже попивала, противно заедая свои стограммовые порции жирными кусками куриных ножек, которые она жадно обгладывала. Больные умоляли нянечку принять «курочку… от чистого сердца». Водку и портвейн она покупала на рублики, которые регулярно брала из потных ладоней беспомощных лежачих. За эти рублики мамаша, ворча, подавала лежачим утки и перестилала простыни.

Марина посещала в Шатуре балетную студию, преподавательница ей говорила, что она способная. Окрылённая, она после школы приехала в Москву поступать в труппу театра Немировича-Данченко, но её даже не допустили до просмотра. О балетной студии в Шатуре никто и слушать не хотел, подавай им настоящий диплом. При чём тут диплом? Даже посмотреть не захотели, как она танцует! Кто-то посоветовал Марине съездить на «Мосфильм» или в студию им. Горького, в какую-нибудь группу на массовку. Они тогда с сестрой снимали угол в бараке в Марьиной роще. Но продолжалось это не слишком долго, с сестрой Марина рассорилась, уж очень та ей много нотаций читала, особенно о вреде мужиков. Понимала бы чего!

На съёмочной площадке она познакомилась с Андреем, будущим мужем. Ну а что? Он, Андрей её, не такой уж красивый, увалень, а она — стройная, намного моложе его, «балетная» девочка. Балет — это вообще было круто, или как тогда говорили «клёво». Марина всем старательно врала, что она училась в балетном училище Большого театра, почти закончила, подавала надежды, а потом… страшная травма — и всё. Конец карьере. Но она не унывает — надо выживать. Мужчин подкупали её оптимизм и независимость, Марина не выглядела охотницей за женихами и московской пропиской. Да и с Андреем… ну и что, что она ему сразу «дала»? Кому хотела, тому и давала, забыла сестрицу спросить. А потом — раз, и залёт! Ей тогда казалось, что Андрей так и так на ней женился бы, просто получилось немного быстрее, чем они собирались, не дотерпели. Подумаешь. Он её своим родителям представил, Марина видела, что они вежливы, доброжелательны, заранее принимают ребёнка своего единственного сына, но были ли они ей действительно рады? Не факт, не факт… Марина была всё-таки реалисткой.

Её расспрашивали о родителях. Вот так она и знала: про родителей непременно спросят. Марина, во избежание вопросов и просьб о знакомстве, с горечью сказала, что она сирота, есть, мол, старшая сестра, но она живёт далеко, что они не общаются, у каждой своя жизнь. Эх, зря она так сказала. За язык её не тянули насчёт сестры. У неё же и братец старший есть, но хватило же ума о нём промолчать. Братец служил сверхсрочную где-то в строительных войсках на БАМе. Они вообще друг о друге ничего не знали. Да и что там знать? Нужно больно. А и про сестрицу она сплоховала. В глазах новой семьи Марина прочла укор и недоумение — как это, не общаться с сестрой? У Макаровых все общались. А вообще-то она, получалось, была «бедной девочкой» и их долг — её теперь пригреть и защитить. Да пусть. Марина соврала про сиротство, но удержалась от красивой истории про папу лётчика-испытателя, который погиб на задании. Это выглядело бы слишком банальным и неправдоподобным. Врать надо было уметь: иметь чувство меры и не зарываться. Впрочем, враньё давалось ей легко, ненатужно. Для Марины то, что она рассказывала другим, было не ложью, а просто преувеличением, милыми фантазиями, в которые она начинала сама верить, тем более, что проверять её слова никто не собирался, вреда от них не было, наоборот: лёгкие неточности могли принести Марине пользу, выставить её в глазах окружающих в выгодном свете.

Из роддома Марину встречала вся семья. В белом кульке с голубыми лентами лежал её сын Кирилл. Так его назвал Андрей. Хорошее имя, почему бы и нет. А потом? Да, ничего особенного. Молока у Марины было много. Сын рос крупным и здоровым мальчиком. Первое лето они провели в Москве, свекровь помогала, да и Марина старалась принести пользу, а не быть только матерью их наследника. Вскоре Андрей устроил её на студию, ассистенткой режиссёра. Муж давал ей иногда деньги, и Марина купила себе модную кожаную мини-юбку, которая ей очень шла. На работе она видела интересных людей, знаменитых артистов, которые были с ней запросто, а дома её ждал крупный, увесистый, плачущий басом, сын. Марине казалось, что у неё всё хорошо, даже прекрасно, но она ошибалась. Андрей начал, как её мама говорила, «гулять», и сделать с этим было ничего нельзя. Сыну было уже полтора года. Ну что говорить, Марине было неприятно, тем более, что его новая пассия была дочерью известной артистки, типичная «золотая молодёжь»: дома творчества, рестораны, модные просмотры, а Марина… Андрей давал ей понять, что у него с ней неравный брак, его подловили на «залёт», и теперь ей следовало бы в вечной благодарности помалкивать. Ещё чего… помалкивать! Марина, как она всегда любила думать, Андрея «выгнала» и осталась жить в их квартире. «Выгнатый» ушёл. И сразу на любовнице женился, расплатившись с Мариной их крохотной двухкомнатной квартирой, кооперативом, за который он заплатил деньгами от первого своего фильма. Мужа она потеряла, а бабушка с дедушкой, которые души не чаяли в единственном внуке, продолжали относиться к Марине с интеллигентской доброжелательностью, она же была матерью их распрекрасного Кирилла, куда же её девать. Но они понимали и сына. Женился на простушке, ни класса, ни стиля, ни образования, ни таланта. Кирилла каждое лето брали на дачу к знаменитым родственникам, он был там своим, а Марина, которая приезжала навещать сына, своей не была. Там все «знаменитости» делали вид, что «Мариночка — чудная», но какими бы замечательными актёрами все не были, родственность они играли фальшиво. Да, чёрт с ними! Через много лет, когда свёкор со свекровью умирали, и Марина была рядом, не бросила их до последней минуты, вот тогда и судили бы, кто «свой», а кто «чужой». Может, они тогда поняли, что всё-таки она с ними через ребёнка породнилась. Да кто их поймёт, интеллигентов. Андрей был ещё два раза женат. После «дочки» какая-то чешка, у них дочь. Потом довольно простая девка из Гурзуфа, да ещё с ребёнком. Он с ней познакомился на Ялтинской студии. Интересно, чем она была для него лучше Марины? Бутафор, никогда не училась. У Марины хоть была хореографическая студия и первый курс института культуры. Ну бросила она институт, ну и что? Не до учёбы, нужны были деньги. А та… толстая, неуклюжая баба, и что он в ней нашёл? Толстый и толстая, вот и правильно.

Когда Андрей ушёл, Марина не особенно горевала, чётко понимая, что никогда его не любила. Он ошибся, и она тоже: угрюмый, не тонкий, невыносимо эгоистичный и какой-то скучный. Радости от него было немного, делал вид, что весь в творчестве, в карьере, в своих планах, а она… в общем не до неё. Марина до сих пор заводилась, когда вспоминала его фразу: «Тебе надо было в общем вагоне ехать, а ты в первый класс села…» А «первый класс», значит, для него, для таких как он. Противно.

А потом были узкие таллинские улицы, маленькие тёмные кафе в подвалах, всё такое не советское, загадочно-романтичное. Их съёмочная площадка среди развалин старого замка. Лето длинное — делай что хочешь, работа кажется интересной и значительной, сама она, Марина — профессиональная и незаменимая. Без неё никакой и съёмки бы не было. Она тоненькая, длинноногая, в старых чёрных вельветовых кордах, деловая и очень «московская». На голове модно повязанная косынка, на глазах стильные тёмные очки. Как она всеми распоряжается, строгий голос, усиленный мегафоном. По периметру площадки — зеваки. Говорят — не по-русски. Рижская же студия. Что-то они там такое снимали экстремально-любовное. Он играл маленькую эпизодическую роль «гостя с гитарой». Ну спел что-то бодро-щемящее, но какой красивый! Вежливый, деликатный, европейский лоск, акцент. Да ещё почти на 15 лет старше. Светлые, холодноватые глаза, большие ладони с длинными тонкими пальцами, крепкое высокое тело. А ещё хорошо сшитые брюки, свитер крупной вязки. Польские корни, семья известного винодела, умеет играть на скрипке. Вот тебе и длинные сильные пальцы. Скрипка, правда, была только на уровне детской музыкальной школы, а потом Георг после ПТУ работал на заводе ВЭФ регулировщиком автоматической телефонный связи. Учился на историческом и юридическом факультетах университета, но всего два года. Надоело. Этого ничего Марина поначалу не знала. Он не всё рассказывал, да даже если бы и рассказывал, Марине тогда всё в нём нравилось.

Они вернулись в Москву вдвоём. По ночам он шептал ей на ухо нежности, вроде по-русски, а вроде и нет. Марина просто прижималась к его плоскому животу и балдела. Они долго были женаты. Марина ездила к Георгу на хутор. Приземистый дом из брёвен, натуральное хозяйство, заросший огород, в значительном отдалении угрюмые неразговорчивые соседи, не больно-то радушные к русским. Но это была его родина, своя земля, свой дом, язык, простой, далёкий от московской суеты уклад. Марина никогда не была от хутора в восторге, но каждое лето, если они были свободны от съёмок, они туда ездили, и ей приходилось изображать из себя суровую хуторянку. До определённого момента ей всё это даже нравилось: она вешает на верёвки постиранное бельё, мужики её в грубых сапогах уезжают на старом «газике» за продуктами, кругом дикая природа.

С какого-то момента Марина начала замечать, что Георг не всегда вписывается в её окружение. Кирилл стал плотным сильным подростком, и Марина приятельствовала с семьёй его первой девушки. Вот их с Георгом пригласили в гости. Всё бы хорошо: еда, много водки и вина, красивый розоватый ковёр в гостиной, мягкий свет, удобная мебель, кипенно-белые модные обои. Все расслаблены, сыты, довольны. Марина прекрасно понимает, что эти люди собираются, чтобы не просто поесть, они хотят общаться. Но Георг сидит, откинувшись в кресле, положив руки на широкие подлокотники, смотрит на окружающих с едва заметной улыбкой и многозначительно молчит. Он мог бы рассказать о каких-нибудь съёмках, но сделать это интересно ему трудно, тем более, что монологи нежелательны, а дискутировать Георг не умеет. Хозяйка — еврейка, и Марина всегда сильно беспокоится, как бы муж не сказал что-нибудь неприятное про жидов. Антисемитизм Георга был наследственен и иррационален, иногда ему не удавалось сдержаться. Не дай бог! Марине в таких случаях хотелось уйти. Георг выглядел тем самым тормозным туповатым прибалтом из анекдота. А раньше она этого не замечала? Все эти его неторопливые банальные фразы, с повышающимся к концу тоном. Он никогда не повышал голос, не умел громко смеяться, его чувство юмора стремилось к нулю. Оказалось, что в Москве он совершенно не смотрелся неспешным, полным достоинства и скрытой силы, викингом, он смотрелся провинциалом, не смог найти ни друзей, ни приятелей, ни просто профессиональных контактов. Он продолжал сниматься во второстепенных фильмах, играл в эпизодах, почти всегда иностранцев с акцентом. Да даже и эти роли Марина находила ему сама, неутомимо предлагая его прибалтийские услуги. Ни одной главной роли Георг так и не сыграл. А когда-то Марина так радовалась, что замужем за актёром, что она сама безо всякого Андрея и его снобской семейки смогла войти в мир кино. А вот так: у неё муж знаменитый актёр… Георг… вы не знаете? Он снимался… там-то и там-то. Но на улице его никто не узнавал и автографов не просил. И всё-таки её муж — актёр, красивый, европеец, не какой-то там инженер.

Денег не было. А так хотелось хорошо одеваться, покупать у спекулянтов «фирму». В отпуск Марина никогда не ездила, ей хватало поездок на съёмки: то на море, то в горы, то в тайгу. Другие города, люди, гостиницы, вагончики, гримёры, операторы, администраторы. Шумная, крикливая, капризная толпа, а она — в центре, почти самая главная, всё на ней. Натуру выбирать — она, актёров увещевать — она, с местными улаживать — она, режиссёр и актёры… они, как дети. Что бы они все без неё делали? Какая она молодая, стройная, независимая, то резкая, то задушевная, то раздражённая, то умиротворяющая. Все её любили и ценили. Женщины доверяли ей свои секреты и беды, мужчины флиртовали, и готовы были услужить, если это было им не слишком трудно. А она? На репутацию связи на площадке повлиять не могли, в их киношном мире это было приемлемо, на Георга с каждым годом Марине было всё больше и больше наплевать.

Один раз у неё кое-что было с самим Кончаловским. Он на «Мосфильме» снимал «Сибириаду», а Марина работала у него вторым ассистентом. Один раз несколько дней подряд шёл дождь, они выбились из графика, мэтр сидел в номере и каждый день пил. Марина зашла к нему вечером по делу, он налил ей рюмочку, Марина просидела у него долго, он ей рассказывал о своих бабах, о горестях жизни, о том, что всё «хуёво», что всех женщин он не может воспринимать по-человечески, он их видит только через глазок воображаемого объектива, что они для него просто часть натуры. Разве это нормально: он смотрит и видит её в кадре, хорошо она выглядит или плохо, как её надо снять? Вот так? Или лучше так? Вот такой он ужасный человек, несчастлив, что ему делать, и сейчас этот чёртов дождь. Никто его не понимает, всем наплевать, все надоели, а вот Марина… «Ты хорошая баба, я чувствую, а тебя хочу… ты же не уйдёшь… не бросишь меня?» Марина не бросила, мэтр был сильно нетрезв, ничего такого уж особенного из себя не представлял, Марина прекрасно знала, что женщин у него было, как грязи, что она просто ему под руку подвернулась, что ни в её, ни в его жизни этот единственный раз ничего не изменит, да и жизнь-то у них с Кончаловским была разная. Да знала она это всё, конечно, не обольщалась, не строила иллюзий, но… она была с Кончаловским! Это вам не кто-нибудь! Это Кончаловский, а не какой-то там Георг…

С тех пор Марина себя зауважала, её прямо распирало от гордости. Нет, она никому про мэтра прямо не рассказывала, но упоминать его стала в разговоре с друзьями и приятелями как «Андрона». — «Мне Андрон говорил… А Андрон считает… Мы как-то с Андроном…»

А между тем у Марины начался новый роман, причём с человеком, которого она давно знала, но даже и предположить не могла, что он будет её гражданским мужем. Обычным мужем он ей быть не мог, у него уже была жена.

Гарри был бойфрендом дочери Георга, Алэны. Когда Марина только сошлась с Георгом, Алэна была подростком, угловатой, высокой девочкой с прямыми светлыми волосами, типичная скандинавка, но без кобылистого величия мифологической великанши. Алэна жила с матерью в Риге, говорила по-русски с тягучим, стильным акцентом и довольно часто приезжала к отцу в Москву. Марина готова была сделать для девчонки всё что угодно. И на съёмки она её брала, и врачей для неё искала, магазины, детские ёлки, дефицитные билеты, путёвки в дома отдыха. У них установились доверительные, но хрупкие отношения. Алэна хотела быть Марине подружкой, а не дочкой. Про настоящую её маму они старались не говорить. И вот, Алэна стала взрослой, поступила в медицинский институт в Риге и каким-то образом познакомилась в Москве с Гарри, кажется, на какой-то премьере в Доме кино. Марина любовалась их парой совершенно бескорыстно, она вообще не была слишком завистливым человеком. Он, стройный, черноволосый, один из первых начавший в Москве заниматься карате, в дымчатых очках, намного старше своей девушки. Гарри просто прекрасно смотрелся на фоне молоденькой прибалтки модельной внешности, с почти белыми волосами до плеч, длинными ногами и прозрачными серыми глазами. Марине даже показалось, что они любили друг друга. Она вообще верила тогда в любовь, хотя считала, что лично ей пока не везёт. Впрочем, своего Георга она в своё время любила, так ей казалось.

Гарри был мужчиной экзотическим. Его родители — пожилые, полные весёлой силы и достоинства, самодостаточные люди: мама Яна — дизайнер по интерьерам, а папа Тадеуш, известный нейрохирург, были выходцами из Польши. Свою «польскость» они не забывали, а наоборот, всячески культивировали. Единственного сына они воспитали европейцем и снобом, назвав его Гарри. Да, он был вовсе не Игорь, Игорёк, Гарик, он сразу был именно Гарри. Мальчик закончил ВГИК и сразу стал снимать интересные по тем временам документальные фильмы, получающие международные призы. Он и правда был талантлив. Однажды, попав на съёмки в Англию, Гарри познакомился с англичанкой и женился на ней, став абсолютно независимым от советской конъюнктуры. Брак с англичанкой был странным. Прекрасно говоривший по-английски Гарри жил в Лондоне с женой в довольно дорогом таунхаусе, работал на местных студиях, но потом надолго приезжал в Москву без жены и жил своей жизнью: работал, заводил друзей и подруг. Это была жизнь на два дома, в его случае позволительная и всеми принимаемая. Какие бы в Москве у него не были женщины, как бы он к ним не относился, Гарри всегда считал себя женатым человеком и разводиться даже не помышлял.

Отношения с родителя, особенно с матерью, у него были сложные: два, исключающие друг друга эгоизма, нежелание в чём-то уступить или чем-то поступиться. Он стал видеться с родителями всё реже и реже, заходил на несколько часов и с трудом выдерживал материнские упрёки и колкости. Наверное, ему хотелось иметь простую, милую, всепрощающую маму, но Яна была светской леди, желающей и умеющей блистать. Они не хотели и не могли быть друг для друга опорой. Яна хотела, чтобы сын восхищался ею как мужчина, а он не мог… Новая его пассия, Алэна, Яне не нравилась, она считала её флегматичной, холодной «рыбой», не выходя в этой оценке за рамки общепринятого стереотипа. Гарри любил Алэну чуть больше полутора лет, не так уж долго, зато интенсивно и красиво. Подробностей об этой поре его жизни Марина не знала, Гарри ей об этом не рассказывал. Потом всё кончилось, причём довольно внезапно. Началась перестройка, всем прибалтам надо было определяться: здесь или там? Удобная, привычная Москва, полная связей, друзей, профессиональных шансов или родина, язык, семья? И Георг уехал в Ригу. Алэну там ждала мать. Она поняла, что никакого будущего у неё с Гарри нет. Их любовь красива, в нём есть нечто такое, что в Риге ей не найти, но… с ним у неё никогда не будет семьи и детей. Он говорил ей об этом прямо и часто. Он старел, это ещё не было сильно заметно, но… Сколько ему ещё осталось до явной старости? Не так уж и долго. Ей 25, а ему 45. Красиво, но многовато. Алэна всё взвесила, и с болью в сердце, но полная решимости, уехала домой. Тогда-то Марина и вступила в игру, они сошлись, для обоих наступила смена декораций, которые не менялись в их жизни довольно долго.

Гарри жил в квартире у родителей, было лето, Яна с Тадеушем были на даче. Он позвонил Марине вечером… Она сразу по голосу догадалась, что он изрядно выпил:

— Марин, ты одна? Что делаешь?

— Да. Ничего особо не делаю. А что? У тебя что-нибудь случилось?

— Ну, с чего ты взяла? Ничего у меня не случилось. Всё в порядке. Почему ты спросила?

— Тогда я не понимаю, почему ты звонишь?

— Просто так…

— Ой, не выдумывай. Ты мне никогда просто так не звонишь. Хочешь приехать?

— Хочу. Ты одна?

— Одна. Была бы не одна, не приглашала бы. Что с тобой всё-таки?

— Алэна уехала. Я тоже один. Ладно, я выхожу, беру такси. Купить что-нибудь?

— Что ты имеешь в виду? Ты голодный?

— Голодный и выпить хочу.

— А может тебе хватит?

— Марин, послушай, никогда мне не говори, что мне делать, я не люблю. Я сам знаю, когда мне хватит. Ты поняла?

— Гарри, не надо так со мной разговаривать. Не хочешь — не приезжай. Ты мне позвонил, не я — тебе.

— Ладно. Забудь. Я через полчаса буду.

Минут через сорок Марина услышала, как в её тёмном и тихом дворе сильно хлопнула дверца машины, и в подъезде заработал лифт. Гарри стоял в проёме раскрытой двери в расстёгнутой рубашке, мятый шейный платок, в руках початая бутылка коньяка и небольшой торт. Марина добросовестно пожарила ему омлет с консервированными шампиньонами и варёной колбасой. Внезапно она поняла, что тоже хочет есть. Она нарезала сыр, выложила виноград и разложила по тарелкам толстые куски омлета. Гарри много пил, шутил, что-то рассказывал о работе. Потом сел в маленькое кресло и закурил трубку. Марина и раньше видела мужчин, курящих трубку. Но Гарри курил трубку так изящно и органично, что Марине показалось, что они сидят не в её крохотной квартирке на окраине, а где-нибудь в коттедже у моря в Нормандии или Бретани. Она там никогда не была, но Гарри виделся ей не обычным московским дядькой средних лет, а европейцем. В нём было что-то странное, необыкновенное, нездешнее. Она выпила несколько рюмок и почувствовала, что голова её предательски закружилась. Прежде чем полностью себя «отпустить», Марина ещё успела иронично подумать, что она «специалистка» по «иностранцам». Нечто подобное привлекало и в Георге. Но что из этого вышло? Пока Гарри был с Алэной, она не воспринимала его как «объект», это было бы неправильно, но сейчас… Он был ничьим и поэтому она решила не теряться, а там уж как получится. Красивый, стильный, привлекательный мужик, хотя она его совсем не знает.

Гарри расслабился и долго рассказывал Марине о своей любви к Алэне:

— Маринка, понимаешь, это такая девочка… Такая девочка… Она бывает прозрачна… Она природна, как ручей, как ветер. Сколько в ней естественности, которую мы здесь не видим. Она — ребёнок, я не мог её обманывать… Она права, я ей не нужен… Она права, у неё вся жизнь впереди, но я-то как буду жить… как я без неё? Я ни с кем теперь не смогу. Марин, я знаю, ты меня понимаешь. Скажи, Марин, понимаешь? Ты совсем другой тип женщины, ты способна меня понять, ты такая же как я… Понимаешь, о чём я?

Марина не понимала, и даже не старалась слушать этот пьяный монолог, жалостливый, бессвязный и пошловатый. Алэна ребёнок? Как бы не так. «Девочка» нашлась! Ей почему-то были неприятны слезливые излияния взрослого мужика, который глупо увлёкся молоденькой девчонкой, годящейся ему в дочери. Что уж такого интересного он в ней нашёл? Провинциалка. Чёрт их, этих мужиков, поймёшь. Впрочем, мужчинам следует говорить то, что они хотят услышать… И Марина сказала ему:

— Гарри, ты благородный человек. Ты прав: пусть она живёт без тебя, ищет свою любовь. Зачем ей мешать. Ты, с твоим опытом, наверное, нуждаешься в другой женщине. Прошло бы несколько лет, и тебе бы первому стало с ней скучно. Не потому что она глупа, а потому что вы с ней находитесь на разных этапах жизни. У тебя уже ничего не может быть просто. Разве тебе было бы достаточно просто поездок, ресторанов, секса? Нет. Ты, милый, и сам себя не знаешь, не чувствуешь себя до конца. Я вот могу тебя почувствовать, потому что я — женщина, а она, как ты говоришь, ещё девчонка, что с неё взять. Вы с ней разошлись во времени. Не расстраивайся, милый, всё пройдёт, всё будет хорошо.

Марина и сама не заметила этого слова «милый». Всё оказалось не так уж сложно: через час она уже лежала с Гарри на расстеленном диване, совершенно голая. Он плакал у неё на плече, потом утешился, после любви сразу заснул, смешно причмокивая и горестно вздыхая. Марина смотрела на его правильное, красивое лицо, неуловимо по типу похожее на Алена Делона: та же смесь мужчины и мальчика, опыта и наивности, вероломства и привлекательности, предательская обольстительность вечной, культивируемой молодости, и звериный, но привлекательный эгоцентризм Нарцисса. Хорошо, что Алэна уехала. Скатертью дорожка.

Марина помнила, что за весь вечер Гарри говорил только о себе, ни разу не задав ей ни одного вопроса про неё саму, про Георга, про сына. Она вообще мало говорила, Гарри не так уж были нужны её разговоры, ему надо было самому говорить, бесконечно повторяя одно и то же, снова и снова, не нуждаясь в её реакции. Он эгоистически использовал её как транквилизатор, как таблетку, которая принесла бы ему облегчение, но не более. Марина думала, а что дальше? Гарри ей нравился, упускать его она не собиралась, а там… Там видно будет. Главное, он талантлив, рядом с талантом быть так приятно. Андрей вроде тоже считался талантливым, но это не то… Андрей — хороший мастеровой, но без полёта, а вот Гарри… Что-то такое в нём чувствовалось.

Общие знакомые приняли, что Марина теперь с Гарри. Они даже вместе на нескольких фильмах работали, хотя такое удавалось редко. Иногда Марина себя спрашивала, а хотела ли она действительно, чтобы он был её мужем: честь по чести — ЗАГС, свадьба, смена фамилии? Да, это было бы неплохо, но представлялось таким несбыточным, что Марина привыкла любить своё одиночество. Гарри сразу дал ей понять, что самое для него страшное в отношениях — это ущемление его свободы, навязываемая ответственность, ненужные ему обязательства. Он уезжал, приезжал, жил с родителями, с Мариной, в Доме творчества в Болшево, ездил на съёмки, пропадал надолго, не звонил, не отвечал на звонки, не желал отчитываться о том, где он, как проводил время, с кем…

Маринин сын, сначала подросток, потом юноша, в грош её не ставил, а если ему было нужно внимание, деньги или возможность отдохнуть, всегда ехал к бабушке с дедушкой, где встречался с отцом. С матерью у него установились отношения поверхностные: он не обращал внимания ни на её работу, ни на личную жизнь, ни на неё саму, взамен ожидая того же от неё. Это происходило даже не от отсутствия любви или уважения, а скорее от отсутствия интереса к её персоне. Когда Марина стала жить с Гарри, он мог хотя бы попытаться стать для парня близким человеком, но не пожелал взваливать на себя такое муторное и неинтересное ему дело. Мальчишка не был его заботой. Когда они жили вместе в Марининой квартире, иногда это продолжалось месяцами, иногда всего несколько дней, Гарри относился к ней замечательно: духовная близость, общие друзья, проникновение в интересы друг друга, нежность, долгие доверительные разговоры, секс… Марина привыкала: рядом был муж, так она про Гарри и думала, беря на себя заботу о его родителях, которые тоже, казалось, принимали её как родную. А потом раз… и всё: Гарри исчезал без малейшего намёка на то, когда снова вернётся. К английской жене Марина его не ревновала: её как будто бы и не было в их жизни, слишком всё это было далеко, в другой жизни. Зато, когда он уезжал, Марина очень быстро приспосабливалась быть одна: нет ни стирки, ни готовки, ни скучноватых семейных вечеров или воскресных походов к родителям.

Марина привечала в своём доме разную бесприютную публику: то молодую провинциальную актриску: бедная… денег нет… в Москве без папы-мамы… друзей нет… Девушка месяцами жила в её квартире, ела, пила, носила Маринины вещи, которые Марина ей потом дарила. Она нравилась Марине — она молодая, без роду без племени, и, главное, видит в ней опору и наставницу. Но потом девушка, в которую Марина так много вкладывала, внезапно исчезала. Через несколько лет становилось известно, что карьера её не задалась, мужики были сволочи, а девушка растолстела и спилась. Потом была дочь умершей какой-то дальней подруги. Та же история: молодая, красивая, одна, бойфренд — сволочь, никчёмность, а ведь Марина предупреждала… а тут ребёнок. Очаровательная крошка, воспринимаемая Мариной как суррогат внучки. И опять начинается. Они сначала живут у Марины в доме, потом снимают, а девочка на неделе живёт с Мариной. С ней надо гулять, укладывать спать, играть. Девочке покупается лучшая еда, дорогие вещи, игрушки. То ей нужен комбинезончик, то нарядное платье, то ботиночки… Марина готова на что угодно, не стесняется просить друзей в Америке всё это покупать и присылать. Деньги — не проблема. Крошке ничего не жалко. А потом молодая красивая девушка из Марининой жизни исчезает, вместе с дочкой естественно. Вряд ли Марина сильно страдает, она занимается работой и кем-то другим. Людям всегда нужна её помощь.

Бабушка с дедушкой между тем умирают: сначала дед — быстро, а потом бабушка — долго, от рака. Нужно ухаживать, менять бельё, кормить, сажать, следить за пролежнями, мыть, договариваться с медсестрой, чтобы бесперебойно колола обезболивающие. Андрей приезжал посидеть у маминой постели, давал деньги, пара часов и бывший муж с явным облегчением уезжал, всегда ссылаясь на неотложные дела. Марина приезжала каждый день, в последние недели оставалась на ночь, вместо сиделки. Бывшая свекровь и умерла при ней. Похороны, поминки — Марина не подвела.

А Гарри её бросил. Просто в один прекрасный раз не вернулся. Марина его искала, узнала, что он в Москве, но не у родителей. Поняла, что он кого-то себе нашёл. А она? Мог бы прийти, объясниться, проститься в конце концов, но нет… Гарри не желал делать то, что было ему неприятно. Марина пыталась достучаться до него через родителей, но тщетно, они понятия не имели, где их сын. Совсем старые, больные, уже беспомощные, но всё ещё гордые, они любили Маринины звонки и приезды. «Нет, нет, Мариночка, нам ничего не нужно. Оставь посуду, я сама всё уберу…» — Не хотели признаваться в немощи. «Нет, Мариночка, Гарри не звонил… Я бы тебе сказала. Ты же знаешь нашего сына… Он ни о ком думать не способен… Я же тебя предупреждала…» — Яна и раньше говорила про сына нелицеприятные вещи, но кто ж её тогда слушал.

Марина была бы рада выкинуть Гарри из головы совсем, но к сожалению, он не давал ей о себе забыть. Время от времени, иногда мог пройти почти целый год, он вдруг звонил или присылал сообщения на телефон: «Я сейчас приеду. Я люблю тебя, Маринка, и хочу тебя видеть». Марина читала текст и писала «Хорошо, жду». Пару раз он действительно приезжал, вдрызг пьяный, что-то неразборчивое ей бормотал: «Ты одна меня понимаешь… Прости… Только не выгоняй…» И заваливался спать. Наутро опять исчезал. Если звонил по телефону, Марина, наученная горьким опытом его пьяных ненужных ей бдений, просила не приезжать, но Гарри горячо шептал ей, что она ему по-прежнему очень нужна, и заваливался к ней вновь, нетрезвый, расхристанный, заросший щетиной, но с букетом, тортом и бутылкой. Теперь всё чаще и чаще он принимался говорить ей о своём пошатнувшемся здоровье: болят ноги, сердце пошаливает, диабет открылся, сам колет себе инсулин. Марина жалела его, но через какое-то время начинала укорять в том, что он к ней плохо относится, что так не поступают, и ещё про родителей, которых он тоже бросил. «Маринка, не надо… Прости… Да… родители, а где были мои родители, когда мне было по-настоящему хреново?» — надо же Гарри до сих пор считал себя маленьким ребёнком, которому мама с папой чего-то недодали.

В последний раз он позвонил Марине под самый Новый год. Сказал, что он сейчас приедет, и они будут вместе встречать… Марина накрыла стол, зажгла свечи, включила гирлянду на ёлке, ждала, вслушиваясь в каждый шорох на лестнице, но он так и не пришёл, не позвонил, на её звонки не ответил. Она, как обычно в таких случаях, начала представлять его в морге, но позвонив Яне с поздравлениями, узнала, что он родителям недавно звонил, а раз так, то он жив… Просто у него наметились другие планы. Сидение за накрытым столом в новогоднюю ночь не прошло для Марины даром. Она впала в депрессию, много ела, набрала вес, перестала без необходимости выходить из дома.

Отношения с сыном заморозились окончательно. Жил отдельно, ни в чём не нуждался, много работал и зарабатывал. Денег ей он никогда не предлагал. Скорее всего, если бы она о деньгах попросила, он бы дал, но Марина не просила, а самому сыну такая вещь в голову не приходила. Он жил с разными женщинами, с одной достаточно долго, и Марина каждый раз надеялась, что он женится, и у неё будут внуки, но нет… Создавать семью Кирилл не собирался, подводя под своё кредо философскую базу: «Дети не нужны… Они осложняют жизнь… Не хочу и не могу нести ни за кого ответственность…» Марина мучилась, за сына болела душа. Со своей холодностью к подругам, болезненной, почти маниакальной чистоплотностью и любовью к порядку, он не казался ей счастливым человеком, но повлиять на его жизнь она не могла, только дружила с его девушкой, которую она сделала своей подругой, а на самом деле шпионкой, которая ей докладывала о сыне и его образе жизни. Иначе Марина о нём вообще бы ничего не знала. Изредка они втроём встречались в ресторане, где сын платил за ужин, разговаривали, создавая иллюзию благопристойной семьи. Марина была благодарна девушке, она знала, что без неё видела бы сына ещё реже.

Время от времени у Марины в доме появлялись новые друзья или друзья друзей. Она им помогала: то сидела с чужим ребёнком, то у неё жила чья-то мать, чья дочь лежала в Москве в клинике, то делала каким-то коллегам любезности, покупая им через американских знакомых разные дефицитные вещи. Знали ли эти люди, насколько эти покупки нелегко Марине давались: сначала надо было попросить, потом переводить деньги… Зачем она так поступала, для чего ей была нужна подобная благотворительность? Вопрос непростой. Марине нравилось показывать окружающим свои широкие возможности, что она многое может, причём через «друзей», которые… О друзьях говорилось небрежно… в Америке, в Израиле, в Германии, в Англии… Ей было приятно, что у неё есть друзья повсюду, они её любят, ценят, и стоит ей попросить, ей тут же услужат… не проблема… пустяк… вы не можете достать, а я могу… Нет, не благодарите, мне ничего не нужно. И действительно Марина была совершенно бескорыстна, может, когда-то она что-нибудь и ждала от окружающих, но ничего не получая, привыкла не ждать, а полагаться только на себя.

Этот обычный день ей не очень запомнился, так… в общих чертах. Сколько Марина потом не пыталась припомнить детали, они от неё ускользали. Она находилась в паузе между картинами. Никуда ей было не нужно, только по своим собственным делам, такие дела Марина была мастер себе придумывать. Кофе с подругой, ланч с приятелем, бассейн, парикмахерская, массаж… Марина полностью раздевалась, освобождая своё сильно располневшее, но ещё держащее форму, тело от одежды, ложилась под свежую простыню и ждала своего разбитного весёлого Витю в предвкушении удовольствия. Он давно уже превратился из простого массажиста в приятеля, хотя за пределами массажного салона они никогда не виделись. Витя с ней болтал, делал комплименты, немного делился своими проблемами или просил совета. Он-то Марину вовсе не считал приятельницей. Она была для него просто средних лет регулярной клиенткой, дающей каждый раз приличные чаевые. Никакого желания болтать во время сеанса у Вити не было, но он знал, что клиентки это любят. Он выглядел нарочито расстроенным, поникшим, растерянным, чтобы Марина могла поиграть в его старшую сестру или подругу, поддержать его ценным советом всё понимающей опытной бабы. Если Витя видел, что Марина сама чем-то озабочена, он надевал маску свойского весельчака, пытался её развлечь и рассмешить. Марина Витиных профессиональных уловок не замечала. Массажист он был хороший, бывший спортсмен, коренастый, с гибкими сильными пальцами. Бабы лежали перед ним голые, чуть прикрытые простынёй, и тут он балансировал по тонкому льду: не позволять себе ничего лишнего, держаться профессионально, не задерживать свои руки на разных частях тела чуть больше дозволенного, гасить блеск глаз, не пялиться, не позволять дыханию учащаться, не давать женщине повода взглянуть на него как на сексуального партнёра… И однако, с другой стороны, надо, чтобы она понимала, что он её «видит», «чувствует», «ценит» как женщину, что она ему была бы желанна, если бы… они оказались в другом месте, в другое время. Трудная у Вити была работа. Он предпочитал клиентов мужчин, но женщин было гораздо больше, и к ним следовало приспосабливаться.

Витя уже прошёлся по её ногам, шее, плечам, как обычно долго массировал спину. Марина расслабилась, почти уснула, Витин голос, просящий её перевернуться, вернул её к действительности. «Так, Мариночка, теперь на спину… ага… прекрасно…» Витины пальцы отвернули простыню, обнажив Маринину грудь. Когда-то он её спросил, хочет ли она, чтобы он касался её груди, он мог это делать только по желанию: да-да, нет-нет. Марина согласилась, тем более, что он массировал ей даже и не грудь, а рядом, плечи, шею, средостение. Во всяком случае никаких эротических ощущений от такого массажа у Марины не возникало. Грудь не была её эрогенной зоной. В чисто эстетическом отношении она не делала никакой погоды, так как была очень маленькой, почти плоской, можно было бы даже лифчик не носить. В голом состоянии Маринина грудь никуда не заваливалась, не обвисала и не торчала. В юности Марина грудастым девкам завидовала, но сейчас ей было совершенно всё равно, какая у неё грудь. Витины пальцы легонько коснулись всё ещё твёрденьких сосков, потом скользнули между грудями, надавили на кость, спустились вниз, потом опять прошлись там, где кость, и снова… «Что он там массирует? Сроду он так не делал…» — ощущение было никаким, ни плохим, ни хорошим. Марина снова закрыла глаза и принялась думать, что вечером ей бы следовало сходить в Дом кино на премьеру фильма, снятого приятелем. Он её приглашал, неудобно не ходить. Да почему бы и не сходить.

— Марин, что это тут у тебя?

— Что?

— Что-то тут у тебя есть… я чувствую под пальцами.

— Что ты чувствуешь?

— Не знаю. Какая-то шишечка. Раньше её не было. Не болит?

— Не болит. Да нет у меня там ничего.

— Есть, Марин. Я сразу заметил. Наверное, это пустяк, но надо показать врачу, так не всякий случай.

— А что это?

— Ну, Марин, откуда я знаю? Я же не врач. Просто шишечка. Давай свой палец…

Марина упёрлась пальцем в промежуток между грудями и ближе к левой сразу нащупала маленький желвачок. Примерно с две копейки, плотный, чуть вытянутой формы. Нажимать на него было совершенно не больно. Марина как-то сразу поняла, что это рак. Она не подала виду, дала Вите доделать массаж, он давно перевёл разговор на другое, но когда Марина уходила, опять напомнил ей о враче. Лицо у него было усталым и озабоченным, вовсе не таким уж юным. У Марины создалось впечатление, что Витя не в первый раз с «желвачком» сталкивается.

К врачу она пошла буквально назавтра, в платную поликлинику. Осмотр, ультразвук, пункция… ну да, рак. Хорошо, что застали. Можно и нужно лечить. В первый день после официального диагноза Марина лежала на своём раскладном югославском диване, смотрела в темноте в одну точку, и вела сама с собой диалог:

— Я умру?

— Нет, ты не умрёшь. Умрёшь, как все люди, но не сейчас.

— Откуда ты знаешь? Разве можно вылечить рак?

— Можно. Спасибо Вите, вовремя застали. Ещё не поздно.

— Я не хочу умирать.

— Ну и не умрёшь. Нужно бороться.

— Я не могу. Мне страшно.

— Сможешь. За жизнь надо бороться.

— Мне страшно.

— Да, очень страшно. Кто будет со мной…

— Никто, ты же знаешь, что никто.

Марина заплакала, и долго плакала одна в темноте от одиночества, от страха, от жалости к себе, от невозможности ничего изменить. Почему рядом с ней сейчас никого не было. Как же так? Марина не могла себе этого объяснить и плакала ещё горше.

Насчёт лечения всё организовалось очень быстро: да рак, левая грудь, почти не метастазировал, но всё-таки задето несколько подмышечных лимфоузлов. Предстоит вся программа: операция, химия, облучение. Прогноз не такой уж мрачный. Марина сказала обо всём Кириллу, он молчал, стараясь избегать её взгляда, потом спросил, чем он может помочь, нужны ли деньги. Деньги, при чём тут деньги? Оказалось, что он был готов заплатить, если надо, за лечение. Да нет, есть у неё деньги, да, да, если будет нужно, она ему скажет, попросит. Кирилл ушёл, и те несколько дней, которые Марине оставались до больницы, он не звонил. Операция прошла успешно, доктор сказал, что всё убрал. В больницу Марину отвезла подруга. Она заехала за ней рано утром, и они отправились на метро на Бауманскую. Подруга уехала, а Марина осталась одна в темноватом зале приёмного покоя. Страх прошёл, появилось деловое решительное настроение. В день выписки она позвонила сыну, он сразу спросил, как она себя чувствует и чем он может помочь? Сказал, что звонил врачу, знает, что операция прошла нормально.

— Меня выписывают. Ты за мной сюда заедешь?

— Нет, сейчас я не могу. Я тебе такси вызову.

— Как не можешь? Я тебя никогда ни о чём не прошу, но сейчас ты должен приехать.

— А какая необходимость, чтобы я приезжал? Я же сказал, вызову такси. Зачем мне ехать и терять столько времени. Я вызываю… давай, счастливо.

— Не надо, я сама вызову. Не беспокойся.

— Не вызывать? Ну, ладно, как хочешь. Отдыхай. Если тебе будет что-нибудь надо, звони.

Марина была практически уверена, что Кирилл за ней заедет, отвезёт домой, сходит за продуктами, останется ночевать. Но он готов был помогать, сводя помощь лишь к деньгам. Ей так было нужно, чтобы он зашёл, поухаживал, поговорил, успокоил, а он просто хотел платить — и всё. Как это вышло, что сын не понимал простых вещей? «Он такой же, как его отец. Что я удивляюсь? К бабушке в последние недели не приходил, зато полностью заплатил за похороны. Почему он такой? Может, ненормальный?» Так Марине думать не хотелось, тем более что и Гарри спокойно жил своей жизнью, не желая принимать никакого участия в жизни ненужных ему людей.

Из больницы Марину могла бы встретить та же подруга, но поскольку она ей сказала, что её встретит Кирилл, подруга не приехала, а звонить ей и признаваться Марине было стыдно. Она действительно вызвала машину, тихонько, стараясь не делать резких движений, уселась рядом с водителем и вполне благополучно добралась до дома, где её никто не ждал.

Лечение ей запомнилось, но как-то урывками. Первая химия: вот она лежит в палате на кушетке, под капельницей, пытается расслабиться, ей измеряют давление, пульс, ещё что-то подключают, врачи ободряюще бубнят, что всё, мол, будет хорошо, хотя могут быть неприятные ощущения, она должна быть к ним готова. Марина вдруг замечает, что у неё начинает страшно першить в горле, и потом сразу делается нечем дышать. Пальцы её сжимают одеяло. Врачи что-то делают, кажется, дают подышать кислородом. Марину бьёт озноб, и она теряет контроль над мочевым пузырём. Очень хочется спать. После первого вливания Марина довольно быстро отошла, а потом началось. Сама-то инфузия переносилась легче, зато началась тошнота и рвота, но это-то ещё можно было терпеть. Марина начала терять волосы. На расчёске оставались целые клоки, пучки волос падали в раковину и на пол. Она знала, что так будет, но всё равно каждый день плакала, видя как сквозь остатки волос просвечивает розовая кожа черепа. Какой ужас. Лучше бы она сразу побрила голову наголо, но идти с этим в парикмахерскую она себя заставить не могла. Никто, собственно, не видел её абсолютно лысую голову. Марина сразу надела парик. Люди, с которыми она в этот период встречалась, даже ни о чём не догадывались.

Она подолгу лежала на разобранном диване, смотрела телевизор. Дикая слабость, невероятная утомляемость, сонливость. Марина закрывала глаза, хотелось уснуть, но не получалось. Сон был некрепкий, тягостный, прерывистый, после него Марина чувствовала себя ещё более уставшей. Она вообще бы не вставала с дивана, но ей часто приходилось бежать в туалет, её донимал понос. На диван она возвращалась в холодном поту. Её бил кашель, усугубляющий тошноту. Несколько раз начинала идти носом кровь, которая не останавливалась часами. Маринино настроение менялось: то от жалости к себе она не могла сдержать слёз, то, наоборот, ей казалось, что она просто обязана эту реку переплыть, пусть трудно, но останавливаться нельзя, иначе она умрёт. В такие минуты Марина была полностью уверена, что всё у неё будет хорошо, просто сейчас надо потерпеть.

Перед началом сеансов облучения Марина лежала на специальном столе, и доктор, молодой дядька, рисовал на её груди чёрным маркером. Марине казалось, что облучение намного легче, чем химия. Может и так, но зато ничто не создавало в ней такого чувства заброшенности и одиночества, чем пребывание внутри аппарата. Техник закрывает ей грудь какими-то накладками, просит не двигаться, спокойно дышать, не напрягать мышцы. Как всё вроде бы просто. Но потом все уходят, закрывают толстую глухую дверь, и ты остаёшься один, как лабораторное животное, за которым наблюдают через окошко. Что-то перемещается, в камере душно и шумно. Дикое неестественное состояние: механический голос, который советует не беспокоиться. Как не беспокоиться. Марине тревожно, тягостно, страшно, усилием воли она старается не шевелиться, пока в неё входят невидимые смертоносные частицы, про которые Марина ничего не понимает. Как ей говорят, они убивают раковые клетки, но Марине кажется, они всю её убивают. Кожа на груди сожглась, покраснела, шелушилась и болела.

Примерно год Марина лечилась, а потом стала считать, что у неё всё прошло. Ей хотелось так думать, несмотря на погрузневшее тело, на распухшую левую руку, головные боли и повышенную раздражительность, которую она в себе замечала и пыталась взять под контроль. Самым страшным был раз в год поход к онкологу. Она морально к нему готовилась, собиралась с духом, внушала себе, что всё по-прежнему хорошо, делать ничего не надо, и всё-таки была внутренне готова к приговору: к сожалению, после ремиссии процесс возобновился… можно ещё побороться, но как верёвочке ни виться… Марина сидела в коридоре перед кабинетом, её лихорадило. У врача она пыталась шутить, но доктор всегда замечал у больных фальшивое бодрячество, внутреннюю обречённость, жалкий просящий взгляд. Марина — не исключение: она тоже бодрилась и тоже страшилась. После ежегодного обследования, про которые она никому почти не говорила, Марина до следующего раза расслаблялась и жила своей жизнью. Продолжала помогать Яне с Тадеушем, дружила с женщинами Кирилла, старалась услужить друзьям, но после лечения что-то в её психологии явно переменилось: Марина начала жить для себя. Она так же тратила себя, но не до донышка, не самозабвенно, не в явный себе ущерб.

Это был период особенной востребованности на работе. Фильм шёл за фильмом. Марина жила в командировках, на съёмочных площадках. Перерывов она почти не делала. И хотя каждый раз буквально падала от усталости, никаких отпусков Марина не признавала. Отпуск предопределял поездку, а ехать ей было не с кем. А вот на работе её ценили. Очень ценили. Должность её давно перестала называться «ассистент режиссёра», теперь Марина была режиссёром. Она так и говорила, если её спрашивали о работе: «Я — режиссёр». Вот так значимо, звучно, веско, престижно. С Мариной советовались, она выезжала на поиски натуры, выбирала актёров, составляла графики рабочих смен. На работе она подавала себя как мэтр. В кино нужны её опыт, знания, чутьё. Марина искренне считала себя кинематографисткой. Она понимала в операторской работе, в монтаже, в сметах, кастингах. Она — кинематографистка из семьи кинематографистов, профессионалка, каких сейчас уж нет, старая школа. Представляясь режиссёром, Марина даже сама для себя забывала сделать разницу между режиссёром и режиссёром-постановщиком. Она могла, конечно, в соответствии с инструкциями, указать, куда ставить декорации и реквизит, расставить массовку, вызвать занятых в сцене актёров, но другой человек представлял в своей голове будущий фильм, кричал «мотор, начали», а потом «стоп, снято», делал детальную раскадровку в соответствии со своим вкусом, прорабатывал режиссёрский сценарий, отвечал за всю продукцию. Марина с важным видом читала сценарии, они ей нравились или не нравились. Проблема была в том, что Марина никогда не умела объяснить «почему», критический разбор произведения она делать не умела. Когда-то она отвечала за «хлопушку» и монтажные листы, делала в кадре метки, но в последнее время ей уже не приходилось заниматься такими мелочами.

На работе Марине было хорошо, она чувствовала свою востребованность и нужность, и даже после съёмок её финальная фраза «смена закончена, всем спасибо» звучала в её устах веско и значительно. Марина была в своей стихии. И как бы она не старалась привнести в свою жизнь иные смыслы, работа в ней оставалась самым важным и значительным делом. Впрочем, этот главный фактор по поводу своей навязчивой привязанности к работе Марина не осознавала, зато был резон, лежащий на поверхности — деньги. Марине было нужно довольно много денег, чтобы удовлетворять свои растущие потребности. Она не ездила отдыхать за границу, не тратилась на образование детей, зато покупала дорогие вещи. Небольшая красная немецкая машина была её гордостью. Марина сидела за рулём и ощущала себя самодостаточной, независимой деловой женщиной, которая сама себя обеспечивает, и поэтому ни перед кем не обязана отчитываться. Машины нужно было периодически менять, каждый раз покупая модную престижную марку. Вот, например, корейская Киа — отстой, на такой машине ездить стыдно, её никто не покупает. Кто «никто» — Марине было трудно объяснить. «Общество», её круг — вот кто. Она достигла немалого положения и должна ездить на хорошей машине. Марина даже приучилась часто говорить окружающим, что деньги для неё — не проблема. Теперь Маринины коротковатые пальцы были унизаны кольцами. Каждый год она покупала себе средней руки бриллианты. Кольца завораживали её своим блеском. Увидев кольцо в магазине, взглянув на нешуточную для Марины цену, она начинала так сильно его хотеть, что не могла удержаться от покупки, любовалась им на пальце и, слегка ужасаясь своей расточительности, успокаивала себя, что она наконец-то имеет право и заслужила. Другим женщинам ювелирные изделия дарили мужчины, Марина же дарила их себе сама, уподобляясь бедным одиноким женщинам, которые сами покупают себе букеты. Вынужденная самостоятельность наполняла Марину гордостью, что она может обойтись без посторонней помощи; с другой стороны, она понимала, что гордиться тут особо нечем. Марина обожала одеваться: молодёжный стиль, лосины, блузы, высокие сапоги. Это было стильно, и как Марина полагала, очень сексуально. По-настоящему женственных вещей она носить так и не научилась, в её гардеробе не было ни платьев, ни каблуков.

В перерывах между съёмками Марина бывала одна, не особенно тяготясь своим одиночеством. Она взахлёб читала женские романы, смотрела по компьютеру фильмы, как правило, иностранные, российские, как она говорила, теперь ничего не стоили. Молодые режиссёры ничего не умели, а мэтры состарились. Ни в театры, ни на концерты она никогда не ходила. Сама того не замечая, Марина повторяла расхожие растиражированные мнения, речь могла идти об искусстве, литературе, политике. Общественная жизнь её собственно мало интересовала, зато она с невероятным интересом могла ждать международной премьеры «50 оттенков серого». Какой такой особый шарм можно было отыскать в этой весьма банальной порнографии с претензией на философский охват современной действительности, Марина не понимала, но пыталась на эту тему порассуждать: она его любит, она с ним спит, она рожает от него ребёнка. В выделении этих этапов женской биографии Марине виделась необыкновенная глубина.

Неделя у Марины проходила по строгому графику: бассейн, косметичка, массаж. По вечерам традиционные два бокала красного вина в одиночестве. Она теперь пила каждый день. Доктор ей сказал, что красное вино ей просто необходимо.

С определённой регулярностью Мариной овладевали приступы депрессии. Она меланхолически целыми днями валялась голая под одеялом, отвечая на телефонные звонки и читая разные посты в Фейсбуке. Настроение у неё было хуже некуда. К счастью, эти приступы были недолгими. Жизнь продолжалась со своими повседневными заботами. Марина горячо взялась добывать через знакомых в Америке мотоциклетный шлем для бывшего любовника, оператора, с которым она когда-то работала. Сколько раз ей пришлось говорить этим людям спасибо, оператор себе даже не представлял. Для друзей Марина была по-прежнему готова на всё.

Расплывшаяся, она лежала перед американской подругой в скайпе, усталая, сознающая невозможность заснуть, цепляющаяся за необязательный разговор, и вдруг ей пришло в голову, как доставить себе удовольствие: пусть подруга купит ей три пары трусов. Марина уже была во власти своего желания: сексуальные трусы, «на выход», пастельных тонов. Марина написала это слово, и у неё получилось «постельных» от слова постель. Подруга заговорщицки улыбнулась: «на выход»? Понятно. Да, да. Марина тут же с готовностью объяснила, что у неё есть любовник, менеджер кинофирмы «Царь». Ему 49 лет. Да, вот так. Что с того, что ей 62? Марина, к сожалению, выдавала желаемое за действительное. Она знала этого мужика, женат, двое детей. Они были по работе в приятельских отношениях, болтали, даже были разок в кафе. Ну и что, что он никогда не был её любовником. Просто Марина вечерами видела себя с ним в постели. И вот ей были нужны сексуальные трусы. Что тут непонятного? В последнее время она всё больше говорила о своём возрасте… Никто ей не даёт её лет, она носит молодёжное… Мужика ей найти нетрудно, а вот замуж ей уж точно ни к чему. Она привыкла одна, ей одной хорошо, наконец-то она может жить для себя… Ни за что на свете Марина не позволяла себе признаться, что она одинока, ей плохо… Никого вокруг нет, она никому не нужна. У людей семьи, внуки… А у неё… А почему так, Марина понять не умела и поговорить о своей горечи ей было не с кем. Посылка из Америки пришла в целости и сохранности. Марина померила свои кружевные минимальные трусы, они были ей впору. Теперь она лежала в них на диване. Марина ожидала, что обновка повысит ей настроение, но этого почему-то не произошло. И зачем ей эти трусы, куда их надевать? Из последних сил пытаясь не заплакать, она включила в интернете очередную американскую серию. Перед тем как погрузиться в просмотр, Марина снова взглянула на новенькие трусики с кокетливым атласным бантиком на лобке. Какие красивые и как хорошо сидят. Модель «чики», щёчки, то есть попка торчит из трусов, очень сексуально. Марина удовлетворенно вздохнула и погладила бантик. Всё-таки правильно, что она трусы заказала. Нечего распускаться. Скоро она выйдет на работу, всё будет хорошо, а трусы ей обязательно понадобятся. Сейчас просто мало снимают, киноиндустрия загибается из-за санкций. Марине и в голову не приходило, что кое-что всё-таки снимают… только без неё. «Старая школа» никому не нужна, и ключевое слово тут — «старая»…

Синеглазый ариец

Гера стоял рядом с низкой белой кроватью и медленно раздевался. Первым делом он скинул ботинки. Их пришлось долго расшнуровывать, но он справился. Ни на чью помощь он рассчитывать не привык. Потом снял байковые чёрные штаны, серую курточку, отцепил резинки от чулок, стянул их и аккуратно повесил рядом с остальной одеждой на спинку кровати. Для шестилетнего мальчика он был педант. Так, теперь самое неприятное: надо расстегнуть сзади лифчик. Гера завёл за спину руки, но верхняя пуговица никак не расстегивалась. Маленькая смуглая девочка, которая медленно раздевалась рядом, заметила его потуги и вопросительно посмотрела ему в лицо: «Ну, помочь?» — говорил её взгляд. «Давай, помоги, а я тебе…» Лифчик с болтающимися резинками соскользнул вниз, и Гера, оставшись в одних синих сатиновых трусах и голубой майке, полез под одеяло. Соседка присела к нему на кровать и он, привстав на локте, расстегнул три больших пуговицы у неё на спине. Она тоже была в майке, а трусы у неё были белые. Лифчик был вообще-то вещью девчачьей, но мальчики в их детсадовской старшей группе тоже его носили. Как иначе чулки пристегнуть? Геру все эти мелкие неудобства не очень волновали.

— Всем на правый бок. Ручки под щёку… Выньте их из-под одеяла… Засыпаем. Я здесь, никуда не уйду. Кто болтает? Я всё вижу. Быстро спать!

Навязчивый резкий голос воспитательницы ещё звучал в ушах, но Гера знал, что сейчас он будет слышаться всё глуше и он заснёт. Надо спать — значит надо. Вставать всё равно не дадут, а лежать не шевелясь два часа — одно мученье. Лучше уж заснуть. Он вовсе не боялся воспитательницу. Это она только говорила, что не уйдет. Очень даже уйдет. Гера знал, что как только все улягутся, она пойдет пить чай и болтать с нянечкой в «группу». Так они все называли большую комнату, где размещалась старшая группа. Перед тем как заснуть, Гера успел подумать, что после полдника их посадят в кружок на маленькие стульчики и все будут слушать книжку «Приключения Травки». Гера знает, что у него хорошая память, в отличии от остальных ребят, он запомнил, что книгу написал Сергей Розанов в 1928 году. Травка — это мальчик Трофим, который живёт с родителями в Москве. Понятное дело, никому неинтересно про писателя. Ребята следят за приключениями. Да только что это за приключения? Одни глупости для малышей. Скучно. Гера читает совсем другие книги. Он уже прочёл Жюля Верна и Фенимора Купера, а сейчас открыл для себя Майна Рида.

Гере недавно исполнилось шесть лет, в сад ему ходить скучновато, но родители работают, девать им его некуда. Живут они в соседнем доме, в группе он знает всех ребят и грех ему жаловаться, не так уж тут и плохо. «Приключения Травки» — это совсем глупо, но тут есть нюанс: все книгу слушают, а Гера её читает, то есть слушает свой собственный голос. Уже с самой осени воспитательница доверяет ему читать книгу ребятам. Гера читает совершенно бегло, осмысленно, без запинок, нисколько не хуже самой воспитательницы. Ребята привыкли и внимательно его слушают, а воспитательница куда-то отходит. И хоть Гера немного устаёт и у него пересыхает в горле, он очень собой гордится, хотя вовсе не собирается свою гордость никому показывать. Гера всегда в ровном спокойном настроении, говорит мало, он умеет улыбаться, но его никто никогда не видит ни смеющимся, ни плачущим. Он себе такого почему-то не позволяет. Почему — Гера и сам не знает. Он не балуется, не орёт, не дерётся и не принимает участия в нелепых соревнованиях «кто точнее письнет» и ещё «на дальность стрельбы». То ли ему это неинтересно, то ли он опасается попасть в дурацкое положение, то ли… Гера ещё совсем маленький и не предается таким анализам. Он в детском саду на очень хорошем счету, это почётно и удобно.

Воспитательницы — простые девки с окраин, если бы они были поумнее, они поняли бы, что маленький Гера очень себе на уме, но не любит высовываться. Ничего этого они не замечают. Он для них просто хороший, умный мальчик. И ещё очень красивый. Длинные чёрные ресницы, ярко-синие глаза и ловкое тело. Какое правильное породистое лицо, но воспитательницы ни за что не смогли бы так всё это сформулировать. Что такое порода, им невдомёк. Гера — просто хорошенький малыш. На Новый год он был зайчиком. Прелесть.

Гера гуляет один во дворе, он знает всех мальчишек, но дружит только с одним. Андрей его сосед по подъезду. Они всё время вместе. Стучат друг другу в дверь, едят на кухне суп, который им наливает мама Андрея. В школе они бы с удовольствием сели за одну парту, но этого им, конечно, не позволили. Сидеть надо было с девочкой. Правила! Это очень важно, и Гера охотно и легко им подчиняется, так удобнее. Если правила нарушать, то взрослые начнут приставать, а так они оставляют в покое, а это дорогого стоит. Со взрослым вообще, а с учителями в частности, никогда не стоит связываться, это удобнее всего, так легче жить. Гера никогда не мог понять тех, кто лезет на рожон. Рожон себе дороже. Нельзя глупо себя вести.

В младших классах Гера такой же как все. Класс делится на две неравные половины: «рабочие» и «буржуи». Он из «буржуев»: живёт в большой комнате со всеми удобствами, соседи у них только одни. Форма на Гере чистая, пригнанная, хорошо отглаженная, белые воротнички, которые мама пришивает каждую неделю. Гера опрятный, с небольшим каштановым чубчиком. Не мальчик, а чудо: поднимает руку, не выскакивает, раньше всех сдает контрольные, чисто пишет, не ставит клякс, быстро считает в уме. Он отличник и никогда не получает ничего, кроме пятёрок. На самом деле, ему всё равно, что он получает. Геру бы и четвёрка не огорчила. Просто получить ниже пятёрки у него не получается. Всё, что происходит в школе, ему невероятно легко.

Он сидит в классе с «рабочими», которые ругаются, дерутся, воруют, хвастаются ужасными вещами, у «рабочих» отец пьёт или сидит в тюрьме, а его папа — инженер, и мама, кстати, тоже инженер. Ударить кого-нибудь для Геры невыносимо. Он сильный, и мог бы… Но мог бы только теоретически, а на практике… Нет, невозможно. Он этого никогда не делал, и не сделает. Впрочем, драться у Геры просто нет необходимости, его никто не обижает и не дразнит. Такого просто не бывает.

Ну да, Гера и сам знает, что он способный, ему легко то, что другим даётся с трудом. У других отцы тоже инженеры, они все и работают на одном предприятии, имеют машины и проводят воскресенья на одной и той же гаражной площадке. Всё у него как у всех, хотя… Не всё. В классе Геру окружают сплошные «Вовы» и «Саши». Попадаются «Юры, Коли и Димы», а он — Гера. Ну что это за Гера такой? Гера от Германа. Герман он в классе — один. А фамилия у него Клюге. По-немецки — умный. Так-то оно так, но это же по-немецки. Неприятно. Гера знает, что отец у него правда немец. Предки приехали в Россию ещё при Петре, и Гера с интересом слушает папины рассказы о прадедах, но… быть Германом Клюге неудобно, чтобы носить такую фамилию и не терять лицо, надо делать небольшие дополнительные усилия, и Гера их делает. Какой у него выход? Хотя, «немец, немец…», какой он немец… он — русский, как все, но в то же время Гера знает, что не как все, и если бы у него спросили, а хочет ли он совсем-совсем не быть «немцем» и быть Ивановым… нет, не хотел бы, ведь в том, что отец рассказывал про немцев была особая притягательность, трудная, но почётная ответственность, никому тут неведомая. Пусть будет так как есть.

Гере восемь лет. Он уже ходит во второй класс. Он болеет и лежит один дома. Мама не могла не пойти на работу. Её начальник был бы недоволен. Она и так в последнее время часто отпрашивалась, чтобы ходить с ним к врачу по поводу каких-то «шумов в сердце», которые Гере вовсе не мешают. Когда врач с мамой всё при нём обсуждали, Гера ничего особо не понял, но запомнил: «органические и патологические шумы… у ребёнка скорее всего органические, но надо наблюдать…» Только в прошлом месяце ему делали электрокардиограмму, проводки к груди и ногам прицепляли. Гера запомнил трудное слово. Ездили в Морозовскую больницу, мама не пошла на работу, а сейчас… что ей снова не ходить… у него просто простуда. У Геры высокая температура, вчера приходил врач и выписал много лекарств, среди которых есть жаропонижающие. Гера должен сам себе мерить температуру и принимать таблетки по часам. Несколько раз в день мама умудряется ему звонить: «Герочка, как ты там? Ты температуру смерил? Какая? А ты покушал? Гера, надо поесть! Ты слышишь меня? Ты не забыл принять лекарство? Не забыл? Сходи себе чай сделай с лимоном. Тебе надо побольше пить. Ладно, ещё позвоню. Пока, сынок. Не скучай». Да какой «скучай, не скучай»! Какое это имеет сейчас значение? Гере плохо, болит голова, жарко, он сбрасывает с себя одеяло, но потом в следующее мгновение его охватывает озноб, и он натягивает на себя одеяло снова. На стуле около кровати лежат его книги, но читать совсем не хочется. Хочется спать. Гера забывается, но это даже не сон, так забытье, Гера слышит, как за дверью мяукает соседский кот, вот звонок в дверь. Дверь открывает тётя Глаша… О, это Андрей пришёл после школы его проведать, значит уже три часа. Нет, Андрея тётя Глаша к нему не пускает. Правильно, он же, наверное, заразный, да и не хочет он сейчас никого видеть. Плохо. Надо встать и идти на кухню греть чайник, но вставать трудно. Гера встаёт, голова кружится. Путаясь в длинной пижаме, он тащится на кухню. Быстрее бы родители вернулись. Тётя Глаша открывала дверь, спрашивала не нужно ли ему чего. Нет, ничего ему не нужно. А главное, ему не нужно, чтобы она в их комнату заходила. Не нужна ему никакая чужая тётя с её вопросами: «А что ты читаешь? Как ты себя чувствуешь? И где это ты простудился? Я видела, как ты шапку на улице снимал». Он уж как-нибудь сам.

На маму Гера не сердится. Что бы она ему сделала? Гера встаёт, голова кружится. Шаркая ногами, он плетётся на кухню, подогревает чайник, пьёт целый стакан с тремя ложками сахара, принимает лекарство и наконец засыпает. Будят его пришедшие с работы родители. Наконец-то! По опыту Гера знает, что завтра ему будет гораздо легче, он начнет читать свои книжки. Может даже придётся делать уроки, да ладно. Ерунда. Лишь бы не болела голова. На следующей неделе отличников будут принимать в октябрята. Не дай бог ему пропустить торжественную линейку. Что делать? А вдруг его тогда будут одного принимать и всё внимание будет только на него? Нет, только не это. Надо выздоравливать. Успеть бы к следующей пятнице. Быть октябрёнком или не быть — Геру не волнует, просто он знает, что таковы правила, а значит следует их выполнять без лишних размышлений. Всё что происходит в школе ему вообще не слишком интересно. Интересно читать книги и делать с Андреем авиамодели из реечек и папиросной бумаги. Андрей хочет, чтобы родители купили ему собаку, а вот Гере собака вовсе не нужна. Животные ему совсем безразличны, хватит с него соседского кота, который нагло прыгает на их стол на общей кухне и противно выгибает спину. А вдруг кот грязный? Вдруг у него глисты или блохи? Гера ненавидит грязь и беспорядок. Папа тоже такой, он говорит, что это нормально: они же немцы, а вот русские… тут и продолжать не надо, Гера прекрасно понимает, что папа имеет в виду. В глубине души он с ним согласен.

Гера живёт без особых проблем. Школа его не тяготит, там всё понятно и просто. Во дворе можно подолгу играть в настольный теннис. В шестом классе многие ребята — «буржуи» — записались в только что открытую школу фигурного катания. Раз все записались, то и Гера решил тоже записаться. Всё там было неплохо, они с Андреем были единственными мальчиками, кататься на этих странных фигурных коньках с зубчиками оказалось легко научиться, до и после тренировки они гонялись за девчонками, развивая бешеную скорость. Догнать девочку было просто, а вот потом что делать? Схватить в охапку, повалить, просто осалить? Андрей так и делал, обнимал девчонок сзади, крепко сжимал и смеялся, а Гере это было делать как-то неудобно, он и сам не знал, приятно ли ему девчонку схватить или нет. И всё-таки на катке было весело проводить время, они прыгать научились, вращаться, выводить на льду замысловатые восьмёрки. Всё бы ничего, если бы не эта их дурацкая девчачая хореография. Надо было держаться руками за поручни станка и делать десятки скучных упражнений. Девочки в белых коротких платьях, а они в чёрных трусах, белых майках и чешках. Не то, чтобы у Геры не получались «плие» или «батманы», просто он считал это потерей времени. Впрочем, никаких особых комплексов насчёт «как это я тут один среди девчонок» у Геры не было, он прекрасно знал, что он — мужчина, и никакие вокруг девочки не смогут на это повлиять. Тем более, что в школе после уроков они с ребятами всегда шли в спортзал и там играли в волейбол, баскетбол, где Гера чувствовал себя одним из лучших. Он вообще заметил, что к восьмому классу его тело очень изменилось. Он стал выглядеть парнем, а не мальчиком. Чуть выше среднего роста, крепкий, с развитой мускулатурой, прямыми сильными ногами, широкими плечами. Его волейбольная подача была столь сильной, что мало кто мог её взять, мяч выпущенный из его рук, летел, как болид. Вот он стоит чуть за кромкой поля, руки его заведены вверх, тело вытянуто и напряжено: раз… глухой удар по мячу, и Гера прыгает на поле, выходит к сетке, чуть наклоняет корпус, складывает обе руки в замок и ждёт ответного удара, готовый высоко и мощно выпрыгнуть к сетке, поставить блок. Девочки на него смотрят, в зале их всегда толпится несколько человек. Он чувствует их взгляд, хотя никогда не оборачивается, ни с кем не заговаривает, ни перед одной не выпендривается, не хочет ни угодить, ни понравиться, но он знает, что его видят, судят, оценивают, любуются. Или не любуются? Может ему кажется? Да нет, вряд ли кажется. Он — красивый и статный, а ещё умный, и знает себе цену. Что он не может сравнить себя с другими? Другие — сосунки, сопляки, детки… а он уже не «детка». Да, если бы он захотел, он бы… он Гера не хочет, или вернее хочет, но… что-то ему мешает, пугает, отвращает, сковывает. Ему приятнее просто осознание своего физического, интеллектуального и морального превосходства. Не надо спешить, всё впереди.

Гере 14 лет, родители подарили ему на день рождения бритву. Прекрасную электрическую бритву «Эра», которую папе кто-то достал. Папа вообще обожает технические новшества. Гера уже в выходные сбрил свой пушок с верхней губы. Это была непростая, но приятная процедура: густая, приятно пахнущая пена, импортный станок, после бритья лосьон. Прекрасные мужские запахи. А тут новомодная «Эра». Мягкое жужжание, Гера водит бритву не только по верхней губе, но и по подбородку, по верхней части щеки. Мохнатый детский пушок исчез, лицо совершенно чистое, но в том-то и дело, что у других просто «чистое» лицо как у девочек, а у него — чисто выбритое, это видно. Гера пошёл в школу, побрившись с утра, и на него все смотрели, ну просто не было в классе человека, кто бы не заметил. По-разному, конечно, смотрели: ребята — с завистью, девочки — с восхищением. Девочки смотрели так пристально, что Гера краснел. Сидел с пылающими щеками, ни на кого не глядя. Неправильно он себя вёл, нечего было так тушеваться: ну подумаешь — побрился самым первым в классе! Но сделать он с собой ничего не мог. Черт, черт, черт! Как глупо! На Геру часто смотрели, а он этого не любил, хотя нет, когда смотрели — это не было однозначно неприятно, что-то в этом было особенное. Гера тогда ощущал себя особенным, да что ощущал… он просто знал, что он и есть особенный.

В том же 8-м классе девчонки затеяли постановку спектакля «Три мушкетёра». Ему досталась роль Арамиса. А что… он спорить не стал. Киношный Арамис ему и самому нравился: тонкий, красивый, смелый, а главное, в отличии от остальных, умный. То, что надо. Как они тогда ходили по темным школьным коридорам в своих голубых развевающихся плащах с белыми крестами на спине, у пояса болталась шпага, на ногах ботфорты. Гера легко запомнил свои слова, слава богу, его герой не кричал, не бесился, даже шпагой махать не пришлось. Арамис цедил красивые цветистые фразы, он разоблачал Миледи, проявляя уместную вескую безжалостность. И опять на него смотрели, это было приятно. Во время бритья на Геру глядело в зеркале своё собственное лицо: уже затвердевшее, малоподвижное, недетское, с прямым носом, красивой формы губами, тяжёлым подбородком. А главное — глаза, их цвет и взгляд, сосредоточенный и чуть ироничный. Гера мало говорил, почти не смеялся, даже улыбался редко, и именно взглядом он научился передавать мельчайшие оттенки своих мыслей, отношения к происходящему. Взгляд, обращённый на другого был то жестким, то понимающим, то смешливым, то пренебрежительным. Тот, кто решался смотреть Гере в глаза, мог там прочесть всё, о чём Гера молчал. И всё-таки у тех, кто хорошо его знал, всегда было ощущение, что хоть Геру и можно прочитать, но там, где-то глубоко, есть что-то ещё, спрятанное от посторонних, затаённое, слишком личное, чтобы выставлять напоказ. В Гере предполагалось двойное дно, которого в других ребятах не было. Ум, осознание превосходства, впрочем, тщательно скрываемое, но всё-таки явное.

А с Андреем Гера разошёлся. Вроде пустяк: Андрей что-то такое неуважительное сказал про отца, вроде «не такой уж он хороший инженер». Можно было бы и мимо ушей пропустить, но вопрос принципиальный, и Гера не пропустил. Он вдруг понял, что с Андреем его уже больше ничего не связывает, кроме подъезда и детства. Общество друга стало неинтересным. Какое-то время они не разговаривали, потом острота ссоры прошла, и Гера с Андреем общались, просто как члены одной компании, друзьями они быть перестали, оставшись просто одноклассниками.

У Геры появился новый близкий друг. Он был из «рабочих»: где-то отсутствующий папа, замотанная мама, медсестра, добрая и усталая толстая женщина. Парня звали Толя. Он был плотным, коренастым и сильным юношей, по-деревенски обстоятельным и невозмутимо-грубоватым. Весь класс часто ходил в походы, Толя нёс тяжеленный рюкзак и прекрасно смотрелся в грубых кирзовых сапогах, потёртой ветровке, застиранной ковбойке, с топором в руках. Он умел споро поставить палатку и развести костёр, а вечерами пел с хрипотцой, но музыкально душеспасительные романсы, аккомпанируя себе на гитаре, не выпуская изо рта дешёвую сигарету. Толя был «из народа», свойский, чем-то обаятельный, дерзкий, рано повзрослевший, самостоятельный, уверенный в себе. У Толи, правда, имелся маленький еле заметный комплекс: он завидовал «буржуям», их ухоженности, защищённости, хорошим семьям, способностям. Их чистым квартирам и комнатам, их поездкам и вещам. Потянулся он к Гере отнюдь не случайно. Они сели за одну парту и незримая, уверенная, грубая, наглая и временами злая Толина аура, когда он себе всё разрешал, распространилась и на Геру. Никто и ни при каких обстоятельствах не мог теперь Геру не то что обидеть, а даже просто косо на него посмотреть. Толя бы такого обидчика порвал. Глубоко внутри, несмотря на кажущееся добродушие, он не был добрым парнем. А Гера прилежно решал Толе все контрольные, следил за тем, чтобы друг держался на плаву. Но нет, эти отношения не сводились просто к взаимной выгоде, ребята дружили. Гере стал близок Толин грубоватый юмор, забористые выражения, способность никогда не давать себя в обиду, весёлое наплевательство на авторитеты, бесшабашность, смелость, повседневная готовность драться и побеждать. Кто из них был в этой паре главным? Трудно сказать, они друг друга ценили и, может быть, даже любили, испытывая взаимное восхищение, которое цементировало дружбу этих разных людей, которым были уготованы непохожие судьбы.

В конце 8-го класса Гера стал раскованнее, принимал участие в злых шутках над учителями. Когда надо было подойти к учительнице с «подходцем», чтобы её на что-нибудь выгодное для общества уговорить, ребята всегда выбирали Геру. Он был самым лучшим учеником, намного опережающим других отличников, а потом средних лет, замотанные жизнью училки, не умели противиться его скромному, но бесспорному шарму. Гера был неотразим и сознавал это.

Что тут спорить, Гера знал себе цену! И всё-таки по каким-то едва осознаваемым им причинам, ему было по-прежнему трудно общаться с людьми, особенно со взрослыми. Поздороваться с чьей-то бабушкой было сущим мучением, дурацкой условностью, которой он был обязан следовать. Даже с возрастом в нём не появилась светскость, раскованность и манеры. Гера не умел непринужденно болтать, однако и умных разговоров он избегал, то ли не любил ни перед кем выворачиваться, говорить, что он действительно думает, то ли стеснялся людей, даже одноклассников, то ли априори считал их дураками. Такого тоже нельзя было исключать. Хотя, кто его знает, может в Гере вовсе и не было той глубины, которая в нём почему-то угадывалась и подразумевалась. Вдруг он был просто красивым и румяным пирожком без начинки? Может быть, но никто в это не верил. Гера был Гера, их общая гордость: Герман Клюге.

А между тем все ребята-«буржуи» из класса перешли в престижную школу. Гера тоже туда перешёл, хотя не он был инициатором этого общего движения. Вообще-то ему было всё равно какую школу кончать. Гера знал, что в институт он поступит, и армия ему не грозит. Какая может быть армия для него, баловня судьбы.

Гера всегда был членом сплочённой компании, он ничего для этого не делал, так исторически получилось само, и Гера был этому рад. Милые воспитанные девочки, ребята-товарищи, умеренная, систематическая, никем не запрещённая выпивка, медленные танцы в полумраке. Гера открыл девочек. Просто не мог не открыть: гибкие, тёплые, податливые тела, мягкая небольшая грудь, сладковатый запах духов и пудры, доверчивые ладони в его руке. Он был в контроле: мог подвинутся или отодвинуться, прижаться или отдалиться подальше от её тела. Мог почувствовать на своей шее её щеку, положить ей руку не на талию, а чуть ниже, прижаться губами к её волосам или провести рукой по её груди. Это всё было приятно, Гера не пропускал ни один танец. Вот он чуть покачивается под музыку, пьяноватый, с кружащейся головой, девочки у него разные, но принципиальной разности в своих ощущениях он не чувствует. Он их всех хочет, но усилием воли никогда не даёт ей это физически ощутить. Его эрекцию он ей замечать не позволяет. Ещё чего! Гера прекрасно знает, что пара ребят в этих обстоятельствах, не встречая никакого сопротивления, дают волю рукам, мнут грудь, выходят с ней в коридор целоваться, расстегивают ей кофточку, прижимаются, чтобы упереться членом ей в живот. Он тоже мог бы, но… нет, что-то его сдерживает, Гера и сам до конца не понимает что. Больше всего на свете он боится потерять голову, а значит контроль, оказаться идиотом, и поэтому попасть в неудобную, невыгодную для себя ситуацию, которая осложнит его жизнь, сделает его слабым.

Толя в связи с переходом в другую школу совершенно перестал быть важным, он, кстати, и в компанию никогда не был вхож. Гера мог бы настоять, чтобы Толю ребята тоже приглашали, но не настоял, что-то его удержало. Хулиганистый бесшабашный Толя был бы в интеллигентной компании чужаком, а в Гере всегда было остро развито чувство стиля.

В новой школе Гера нашёл Толе замену. Новым одноклассникам он, кстати, представлялся Германом. Через пару недель после начала учебного года он сел за одну парту с известным спортсменом, мастером спорта, членом юношеской сборной Союза по гребле. Высокий парень с живым умом, юмором, неизбывной уверенностью в себе, привыкший к изнурительным тренировкам, травмам, напряжению, но зато и к победам, и уже привычным успехам у девушек: широкие плечи, сильные ноги, рельефные бицепсы, живые чёрные глаза и твёрдые волевые губы. На учёбу у него времени не хватало, и Гера снова взвалил на себя заботу об отметках товарища. Они стали не разлей вода: один — яркий, весёлый и сильный спортсмен, другой — умный, тонкий и красивый «гений» местного разлива. Профессиональный спортсмен с вечными солёными шуточками и интеллектуал с сосредоточенным взглядом философа и длинными тонкими пальцами, выдающими породу. Если бы кто-нибудь внимательный зашёл в класс, то сразу бы увидел эту пару и сказал себе: «Ага, вот он центр…» Ребята проводили вместе довольно много времени: Гера ездил на важные регаты на Московское море, стал вхож в разные компании, кроме своей. Они вместе пили пиво, и друг уговаривал Геру не теряться с девушками. Мудрость его была несложной: «Ничего не бойся, дают — бери! Ничего не будет. Я тебе обещаю», — вот что Гере говорил друг, и он ему поверил. Общение с женщинами не потрясло его сверх меры. Это было неплохой разрядкой, немного будоражило, льстило самолюбию, но всегда оставляло Геру эмоционально глухим. Ни в одну из своих подруг, которых набралось уже 3–4, он не был влюблен. Девушки казались ему неумными и быстро надоедали. Обижать он их не хотел и старался всё так подстроить, что она сама переставала ему звонить. Она и переставала. Девушка была, однако, удовольствием лучше, чем выпивка, после которой болела голова, и уж, конечно, лучше, чем курение, в которое он, едва втянувшись, быстро бросил. Ни к чему. В те времена курили практически все, но Гера вовсе и не собирался быть как все. Все — это все, а он — это он. Как трудно ему всегда было смешиваться с толпой, он и не смешивался, храня свое странное обособленное одиночество, незаметное окружающим, но всегда им самим осознаваемое и лелеемое. Люди были разными, умными и не очень, милыми и злыми, но никто не мог его понять до конца: ни родители, ни друзья, ни женщины. Никто. Теперь взгляд его ярких-синих жестких глаз всё чаще и чаще был устремлён в глубь самого себя. Гера всё запоминал, оценивал, анализировал и делал выводы. Только бы не наделать ошибок, не попасть в просак, не потерять контроль. Надо быть осторожным, иначе… что «иначе» Гере и думать не хотелось.

В институт Гера поступил по тем временам модный: Московский институт управления и информатики. Новая отрасль, имеющая дело с компьютерами. Опять всё было легко, Гера учился играючи. На факультете ему было даже проще, чем в школе. Уже не надо было писать дурацкие сочинения про Татьяну Ларину, которая «идеал Пушкина… и русская душа». Впрочем, Гера получал за школьные сочинения только пятёрки. Быть грамотным, как машина, не составляло для него труда, язык же был системой, а вот «что писать», чтобы угодить учителю, быть в струе, не выйти за рамки требований, не дай бог не сказать лишнего, не допустить в сочинение ни грана своей собственной мысли — это было труднее, но Гера справлялся. «Чацкий, Онегин, Печорин — лишние люди?» — конечно, лишние. Кто в этом сомневается? А «Раскольников и Базаров — новые люди?» — ой, да не проблема: новые — так новые. Ценил ли Гера русскую классику? Да, в общем-то ценил, но читал только то, что проходили на уроке. Был ли он всегда согласен с оценками учителя, с тем, что надо было «полагать»? Нет, не был, но не считал нужным выворачиваться перед учителем и ребятами. То, что он сам полагал — было его личным делом, его внутренним миром, который Гера от посторонних ревниво оберегал. Кто-то в классе спорил, эпатировал окружающих, Гера смотрел на таких глупых сопляков свысока, вот дураки, игра же не стоила свеч! Перед кем тут бисер метать? Зачем? Это было непростительной ребячливостью, ерундой, на которую Гера не разменивался.

В институте, продолжая ту же тактику, он смирно сидел на семинарах по истории КПСС, на полном серьёзе конспектировал работы Ленина и проводил политинформации про израильских агрессоров. Таковы были правила игры. Сменятся правила — сменился бы и Гера, но правила ещё очень долго не менялись. Геру, впрочем, это вовсе не раздражало. Он стал взрослым матёрым мужиком, политика и прочие эмоциональные игры его уже не столь пугали, сколь просто не интересовали.

А что Германа по-настоящему интересовало? Были ли у него страсти? Да нет, ничего его не интересовало, страстей он избегал, в точности следуя философии классического XVII века: рацио — превыше всего, эмоциональные всплески унижают и делают мужчину глупцом. Философию классицизма Гера почитал по наитию, обширными гуманитарными знаниями он не обладал, был всё-таки технарём.

На последних курсах института Гера ещё не потерял связи со старыми школьными приятелями, изредка встречался с другом-спортсменом, уже давно соревновавшимся на международном уровне, обладателем многих медалей и кубков. А вот и вечер-встреча. Всем уже лет по двадцать пять, может, чуть меньше. Несколько человек уже замужем и женаты. Ой, вот странные люди, зачем это всё? Ведь можно быть ещё много лет свободными и получать от жизни по максимуму, но… ему-то что.

Там были их девчонки из компании. Выпили все многовато. Гера вышел на кухню и с отвращением увидел заблёванную раковину. Сток засорился, и обильная красновато-жёлтая жижа с непереваренными кусками пищи стояла толстым слоем, источая мерзкий утробный запах. «Чёрт, ну кто же это так напился?» — зло подумал Гера. С ним такого никогда не происходило. Вроде они не маленькие и должны знать свою дозу, а тут… какая гадость. Ему захотелось немедленно уйти. Он вышел в коридор и увидел друга, который тоже собирался уходить.

— Геш, давай двигать отсюда. Поедем ко мне, а? Ты в сортир не ходи, там нассано. С меня хватит.

— Ну поехали… спасибо, что сказал, я как раз собирался…

Он увидел, что две девчонки тоже надевают сапоги. Куда это они? С ними что ли? Зачем? Друг проследил за его взглядом и посчитал нужным объяснить: «Да, Геш, они с нами. Ты не против?»

Гера и сам не знал, против он или нет. Если нет девок, то что ехать ночью на эту квартиру, хотя с другой стороны, он думал просто спокойно посидеть, выпить крепкого кофе, поговорить. А тут… эти будут. Надо с ними что-то делать. И даже если не делать, то придётся развлекать. Вот этого ему совсем не хотелось. Он не то, чтобы не знал, о чём говорить с девушками, знал, но ему всегда было лень это делать. А тут ещё эти девчонки ему свои. Не надо бы с ними связываться. Тем более, что обе замужем. Они ему говорили, кто их мужья, но он не слушал. Только этого не хватало в голову брать! Значит, их мужья ждут, а они на ночь глядя в гости собираются. Эх, бабы. Было видно, что и та и другая нетрезвы, бледные, с синяками под глазами, какие-то потрёпанные. Не сказать, чтобы они его привлекали. Им бы сейчас в самый раз домой. На улице они поймали такси, девчонки решительно залезли назад, друг сел между ними, а Гера рядом с шофером. Повлиять на ситуацию он уже не мог, даже не ехать не мог, было бы трудно объяснить, почему он не хочет. Да, он не хотел, но сказать об этом прямо тоже не хотел. Вот всегда так с ним. Обычно он не давал собой манипулировать, но друг захватил это право, так уж вышло.

Ага, ну так он и знал. Всё развивалось по самому неблагоприятному сценарию. Друг выбрал одну подругу и опрокинул её на свою двуспальную кровать, рывком прикрыв дверь, другая осталась в Герином распоряжении. Они сидели на тахте, и Гера прекрасно знал, что отступать ему некуда. Девчонка была молодая, симпатичная, тёплая и очень податливая. Ну да, податливая потому что пьяная, но какая разница. Гера её вроде даже захотел, руки его стали тискать её грудь, рядом валялась её модная косынка с видом Эйфелевой башни. Сам сильно навеселе, Гера почувствовал, что руки его живут отдельно, делают своё дело, не обращая внимания на разум. Сколько прошло времени, он и не заметил: то ли две минуты, то ли двадцать. Они уже лежали голые, прикрывшись пледом. Гера навалился на подружку, но последней его предательской мыслью перед тем, как он в неё вошёл, было: «А не она ли блевала на кухне?» Гера был болезненно брезглив, и такая мысль его немного охладила, но недостаточно, чтобы остановиться. Он потом вспоминал, что сам её не целовал и избегал её поцелуев. Ещё только не хватало, чтобы она на него рвотой дыхнула. Потом было лень вставать, идти в душ, невероятно хотелось спать. Он на минуту закрыл глаза и сразу заснул. Когда проснулся, в квартире уже пахло кофе. Друг стоял в чёрном махровом халате у плиты, девчонок нигде не было видно. Они, наверное, давно ушли. Герман отчётливо понял, что всё вышло довольно по-свински и как-то не в его стиле, но изменить он уже ничего не мог.

— Геш, ну ты как? Повеселился? Мы с тобой хорошо время провели. Согласен?

— Нет, не согласен. Скотство какое-то. Это же наши девчонки. Их мужья ждали.

— Что? Ты себя слышишь? Плевать я на их мужей хотел. Я их даже не видел никогда. Мы же их не силком сюда тащили.

— Да, ты прав, наплевать. Но мы же люди, а получилось по-скотски. Ночью здесь у тебя автобус до метро не ходит. Как они добрались до цивилизации?

— Тебя это волнует? Меня нет. Такси, наверное, взяли. Не маленькие. А насчет «наши» девчонки, это глупость. Девчонки есть девчонки. Они общие. Сегодня были наши. Я, честно говоря, вообще всё плохо помню. Перебрал вчера.

Герман не стал спорить, он вообще не любил конфронтацию. Друг его в таких случаях раздражал, и он невероятно остро чувствовал явный между ними водораздел: друг был аморален, признавая право сильного, а остальное считал дурью, недостойной мужчины. Герман ненавидел себя за то, что поддался этому удачливому, весёлому и примитивному самцу, неспособного понять его собственную тонкость. Он же знал, что так будет, зачем поехал? Тряпка! Он выпил две чашки сладкого обжигающего кофе и поехал домой, твердо зная, что теперь очень долго друга не увидит. Вечером он набрал номер своей подруги, с которой был ночью. Она разговаривала любезно отрешённо, как бы незаинтересованно. Он хотел сказать ей какие-то успокаивающие слова, заглаживающие его вину. Да, он чувствовал себя виноватым, как будто его в грязи вываляли: как он был ночью небрежен, груб, безразличен. Презерватив он не надел, но в последнюю минуту успел из неё выйти. Они же сами их там напоили. Бедные девки. Как стыдно. Может она и неосторожна, может он ей нравился, да, точно нравился, он всегда это знал, чуял, но он себе такого и в школе не позволял, а сейчас позволил. Зачем? А затем, что он свинья. Какой-то ужас ужасный. Как было бы отлично никогда больше с подругами не встречаться, но Гера знал, что вряд ли это возможно.

Ну вот так он и знал. На следующий год летом он встретил её на гаражной площадке, куда пришёл в воскресенье возиться с машиной. На гаражной площадке рядом с отцом, откуда через сквер был виден их старый двор, Герман никогда не чувствовал себя в безопасности. То чья-нибудь мама подойдет, то с отцом заговаривали сотрудники, которые там все и жили, и тогда приходилось улыбаться и здороваться. Как он этого не любил! Если бы всё сводилось к простому тихому «здрасьте», так нет… Ему начинали задавать вопросы, причём конкретные, нет, чтоб просто спросить, как дела, можно было бы выдавить из себя «нормально», и всё, но так почти никогда не получалось. «Здравствуй, Герман, ты пока не женился? А девушка у тебя есть? А где ты работаешь? Не защитился?» Ну что им всем было от него надо? Неужели им было на самом деле интересна его жизнь? В это Герман поверить не мог, ему самому никто интересен не был. Их гараж был рядом и та девушка, «с которой он…», подошла к своему отцу, сделать вид, что он её не видит, было совершенно невозможно. Вдобавок ко всему она была с коляской, где лежал её ребёнок. Ему пришлось подойти, спросить, как она поживает, кто у неё родился? Он боялся, что она сейчас примется ему показывать своего младенца, но страхи оказались напрасными, ребёнка она ему не показала. И то, слава богу. «Пойдем посидим на лавочке», — предложила она. Отказаться было бы верхом невежливости. Пришлось идти. Говорить было совсем не о чем. Подруга рассказала о тех, кого она видела и про кого знает: та замуж вышла, а та — родила, тот — защитился… Герман улыбался и доброжелательно кивал. «А ты как? Всё по-старому?» — «Да, всё по-старому». Ребёнок закряхтел в коляске, и она ушла.

Герман привычно проанализировал их разговор. Он ей ничего про себя не рассказал, потому что не хотел или потому что нечего было рассказывать? Скорее второе: не женился, не родил, не защитился… что там ещё? Герману всегда казалось, что у него в душе есть что-то глубокое, непонятное окружающим, что-то слишком личное, чтобы этим делиться, но что это было? Он иногда и сам не знал. Что его действительно интересовало, волновало, тревожило, будоражило? Женщина, профессия, философская проблема, книга?.. Неужели в целом свете не было никого, с кем ему было бы хорошо? Получалось, что так. Он знал, что в чем-то важном — особый, но это важное ускользало от него самого. Да, он отличался от других, но из-за этого был одинок. Иногда Герману приходило в голову, что было бы здорово быть попроще, и тогда он больше бы принимал людей, но попроще он не становился, и гнал от себя мысль о моральном слиянии с другими. Изредка ему хотелось поделиться чем-то с людьми, которых он знал, но он заранее сдавался, чётко зная, что его всё равно не поймут. Слушать других ему всегда было нестерпимо. А ведь обычные люди рассказывали друг другу про своё личное, а он не мог.

При этом Герман изо всех сил делал вид, что он обычный. Институт он закончил без особых трудов и без интереса, хотя видел, что другим учиться трудно. Видел, но не понимал, ему-то трудно никогда не было, просто иногда приходилось чуть больше почитать учебники, или сосредотачиваясь, чуть дольше поглядеть в пространство, где возникал единственно правильный ответ. Красный диплом сделал своё дело и Герман поступил работать в космическую область, быстро стал групповым инженером на очень хорошем счету, с немаленькой зарплатой, но потом карьерные подвижки прекратились. Начальство как будто чувствовало, что Герман Клюге не так уж и хочет пробиваться, полностью выкладываться, «гореть» на работе, отвечать за других. Он был слишком холодным, своё равнодушие к важным, с точки зрения коллег, вещам скрыть не получалось, и по службе продвигались другие: более хваткие, суетливые, расчётливые, умеющие ладить, менее, разумеется, талантливые. Германа поначалу такое положение вещей удивляло, но он быстро понял, что чисто научного потенциала для карьеры было недостаточно, нужны были совершенно другие стати, которых у него не было. Нет, ему не было обидно, он не считал, что с ним поступают несправедливо, вовсе нет. В глубине души Герману было всё равно. Работа была интересна, но не настолько, чтобы он захотел суетиться с диссертацией, которая принесла бы только скромную прибавку к зарплате. Честолюбия Герман был лишен, слишком уж это было пошлым качеством, топтаться в очереди за званием ему показалось глупым.

У него был круг знакомых: байдарки, горные лыжи, баня по пятницам, дачи с шашлыками и выпивками, время от времени женщины, хотя ни в одну из них он не был влюблён. Влюбиться, как другие, у него категорически не получалось. Герман уже жил отдельно от родителей и ни перед кем не имел никаких обязательств, считал себя свободным и в общем-то счастливым, хотя… «на свете счастья нет, а есть покой и воля». Здесь с Пушкиным, которого Герман знал только по школьной программе, он был согласен.

Малыши из колясок у одноклассниц выросли и пошли в школу, у общих знакомых давно были семьи, Герману исполнилось 39 лет и жизнь его в одночасье переменилась. Как-то на даче у знакомых, на дне рождения с шашлыками и вином, он познакомился с девушкой, которую кто-то привёз. Девушка была красивая, молодая, но простенькая, как Герман когда-то цинично думал, «одноразовая», и то, если было не лень… Они вдвоём выпили, погуляли по лесочку, посидели на бревнах за калиткой. Девушка щебетала, что-то дурацкое ему рассказывала, Герман улыбался и перемежал своё молчание ничего не значащими репликами. Хоть и девушка приехала на дачу не одна, её странным образом никто не хватился, и Германа это устраивало. При малейшем замеченном чьем-нибудь неудовольствии он бы немедленно отступился. Толкаться он не считал возможным ни по какому поводу. Вечером они вместе уехали в Москву и обменялись телефонами. Герман наводил о Наташе справки, хотя узнать о ней удалось немного: самое главное, что стало известно — это то, что Наташа — косметичка, работает в салоне на Новослободской, вот, пожалуй, и всё. Младше Германа на 12 лет. Про косметичек Герман в своём мужском технарском кругу ничего не знал. Косметичка — это что-то вроде парикмахерши, не очень высоко, но какая разница. Традиционного романа между ними, ни бурно текущего со страстями, ни блеклого с долгими походами в кино и театры, не было. Наташа привлекла его молодостью, миловидным правильным лицом, ладным телом и какой-то удивительной непритязательностью. Новая подруга Германа не напрягала: не лезла к нему в душу, не интересничала, не старалась произвести впечатление. Герману показалось, что они чем-то похожи — несуетливостью, устремлённостью в себя. Жениться на этой девушке Герман решил сразу, «хватит ждать, она может ничем не лучше других, но почему бы и не она… надо всё-таки что-то в жизни изменить». Наташа была представлена родителям, которым она не понравилась, особенно матери: «Герка, ты что? С ума сошёл? Она же простая косметичка…» — вот к чему сводились мамины претензии. Так он и знал. Только он уже давно привык делать то, чего ему самому хотелось, поэтому была сыграна скромная свадьба в ресторане «Загородный». Через год Наташа родила сына. Мальчишка родился крупный, ладный, похожий на Германа: правильные черты лица, ярко-синие глаза, прямой нос, волнистые каштановые волосы. Отец Германа души не чаял во внуке и любил повторять, не стесняясь Наташи, что ребёнок ариец, будет продолжателем славных немецких традиций их семьи: ум, воля, аккуратность, усердие, честность, честь… Папа никогда не хотел замечать, что слово «ариец», ассоциируясь с нацистской пропагандой, окружающих раздражает. Он наоборот считал, что нацизм — это, конечно, мерзкий и стыдный зигзаг, не делающий немцам чести, но в целом опорочить немецкую нацию невозможно, и что немцы — один из самых достойных народов планеты, у них есть дух. Распространялся отец на эту тему редко, но Герман знал папины взгляды и не спорил, будучи и сам в глубине души уверен, что он тоже немец, русский немец, но немец не такой как остальные, и сын его будет немец, уже немец, и поэтому так страдает, когда на нём грязная одежда.

До рождения ребёнка Герман был уверен, что маленькие дети — это прежде всего тяготы, но сейчас он находил удовольствие в играх с сыном, покупал ему новейшие модели конструктора, читал книги перед сном. В пять, как когда-то и он сам, мальчик научился бегло читать. Летом они снимали дачу, Герман учил сына плавать. Мальчик был ещё маленький, когда один за другим умерли родители. На похоронах матери, уже после смерти отца, Герман вдруг подумал, что очень перед ними виноват: как короток был их срок в роли бабушки и дедушки. Внук был центром их мирозданья, их ценностью, неизбывной любовью, гордостью, источником надежд и радостей, но как же мало им было суждено этому порадоваться. Почему же он раньше не имел детей? Эгоист. Он теперь и сам не понимал, почему не имел всего этого раньше: жену, ребёнка, обычной человеческой жизни, вовсе не скучной, не пошлой, не отталкивающей. Как много он потерял времени, чего ждал, чтобы попробовать быть счастливым? Чем жил, зачем? Как глупо.

Теперь ему было ничего не нужно, он спешил домой, жена подавала ужин, разговаривал Герман по-прежнему мало, но ему было с Наташей хорошо, спокойно, надёжно. Они строили планы, обсуждали новости, передачи, отпуск, а когда сын пошёл в школу, то его учебу. В классе мальчик был первым, учительница не могла на него нарадоваться. Наташа очень гордилась, а Герман не удивлялся. Новости об успехах сына каждый раз наводили его на мысли о невозвратности родителей, особенно отца, который находил бы в маленьком отличнике подтверждение немецкой исключительности их семьи. Он не дожил, и в этом была вина Германа. Всё боялся, дурак, ошибиться, лажануться, попасть впросак, усложнить свою жизнь. Он жил и не жил… оберегал свой покой. Зря, эх, зря! Но теперь всё будет по-другому. Он ещё не старый, всего 51 год. Для мужика — пустяк. У его знакомых дети взрослые, а его сыну всего 10… ну и что ж? Ничего. Могло бы и вовсе не быть. Пусть на последний корабль, но он успел, а вот родители… тут уж ничего не изменишь.

Обычно Герман ездил на работу на машине. Одним из первых он купил Жигули и с тех пор каждые два года покупал новую модель, выгодно продав старую и доложив немного денег.

В этот день, была пятница, начало лета, Наташа решила ехать на дачу, там её ждал десятилетний сын, с недавних пор они его оставляли одного. Наташа планировала купить продукты и ехать к вечеру, заехав за Германом на работу. Он оставил ей машину, а сам поехал на метро. В вагоне было довольно много народу, и хотя час пик уже миновал, сесть было негде. Герман стоял лицом к окну, держался за поручень и читал газету, которую достал утром из почтового ящика. Перед его лицом мелькали станции. Скоро Площадь Свердлова, его пересадка. На перегоне от Маяковской Герман почувствовал себя плохо: внезапная слабость, холодный пот, острая боль в груди, отдающая в спину и левую руку. Свет внезапно стал меняться, переходить от мутно-белого к серому, потом всё почернело, Герман из последних сил продолжал держаться, потом стал оседать на пол, неловко опустился на корточки и стал заваливаться на спину. Люди заметили, женщина рядом громко повторяла: «Мужчине плохо, мужчине плохо…», кто-то встал и Германа усадили на лавку, тут поезд подъехал к платформе. Дежурная позвала милиционера, из подсобки в конце платформы быстро принесли брезентовые носилки и мужчины из его же вагона потащили Германа в боковое служебное помещение, уложили на кушетку и туда сразу же подошла, неизвестно откуда взявшаяся, фельдшерица. Боль не проходила, была нестерпимо острой, разрывающей грудь, Герман стонал и не открывал глаза. «Когда это кончится? Я не могу больше терпеть. Сделайте что-нибудь… скорее». Ему казалось, что он это говорит, но небольшая толпа вокруг него ничего не слышала, только его негромкий болезненный стон. Тех мужчин из вагона, которые помогали тащить носилки, в комнату не пустили, вокруг Германа стояли три человека, дежурный милиционер, фельдшерица и уборщица. Они видели грузного немолодого мужчину, с бледным одутловатым лицом. Глаза мужчины были закрыты, на его лбу блестели капли пота, хотя в комнате было скорее прохладно. Он стонал и перебирал ногами. Красивым им Герман не показался. Вызванная скорая довольно долго не приезжала, потом в милицейскую рацию сказали, что машина припарковалась у выхода из перехода, сейчас придет бригада и можно будет выносить. Через пару минут вошёл врач и деловито склонился над Германом. Санитар стоял рядом, ни в чём не принимая участия. Рядом на столе лежал раскрытый паспорт Германа, на который доктор бегло взглянул: «Герман Николаевич, вы меня слышите? Вы можете говорить? Герман Николаевич…» Герман слышал голос врача, но ответить не мог, боль делалась невыносимой, она заполняла всё тело, дышать становилось всё труднее, в глазах темнело, к горлу подступила тошнота. «Я ведь умираю, — подумал он, — как же так? За мной вечером Наташа заедет и я… Как больно, я не могу этого больше выносить… что-то у меня там рвется… и я не хочу умирать, я не готов… пусть они что-нибудь сделают… доктор…» — из последних сил еле слышно прошептал Герман. Доктор начал прилаживать на тело Германа провода портативного электрокардиографа, не прошло и минуты, как на мониторе появилась беспорядочная кривая линия: зубец R резко снизил свою амплитуду, потом исчез совсем… на остальные зубцы доктор посмотреть не успел. Герман открыл глаза и резко дёрнулся, на мониторе пошла прямая линия. Доктор ввел внутривенно большую дозу мезатона и несколько раз сильными рывками нажал Герману на грудную клетку… ничего, прямая линия. Да он и знал, что ничего не поможет. Остановившиеся синие глаза больного смотрели вверх и куда-то вбок, доктор профессиональным жестом закрыл их, он всегда так делал. Сегодня это случилось уже во второй раз. Милиционер молчал, но тут подал голос:

— Он что, умер?

— Ну да.

— Ну, что ж… забирайте, везите его в морг.

— Ага, сейчас… никуда мы его не повезем. Мне работать надо.

— А я что с ним буду делать?

— Как что делать? Вот тебе справка, вызывай перевозку. Куда теперь спешить? Оформи протокол происшествия. Что я тебя учу… ты, что новенький?

— Я тут уже больше года, но у нас никто не умирал. Они сразу приедут?

— Да нет… ночью, когда все вестибюли закроют. Как они носилки поднимут на эскалаторе средь бела дня? Не через туннели же их нести до люка. Так не делают.

— Ну как, он что здесь будет лежать?

— Полежит, что тут такого?

— Мне что надо его семье звонить?

— Да не надо. Это не твоя проблема. Сообщи начальству. Они по базе телефон пробьют и позвонят. Это делается официально. Ладно, ребята, пока…

Доктор подхватил свой чемодан, санитар — чемодан электрокардиографа и они побежали к эскалатору. Про Германа врач уже почти не думал. Он работал на скорой пять лет и давно привык к таким вещам. А что, мужик ехал куда-то по своим делам и вот так, сразу… без хлопот, не болел… не старый ещё, но… может так и лучше. Себя винить доктору было не за что. Санитару вообще было на всё наплевать. Очень уж он вчера с ребятами перебрал. В машине бригада, воспользовавшись, что не надо было под сиреной ехать в больницу, решила перекусить. Все спокойно съели по большому бутерброду и выпили кофе. Им предстояла длинная смена. Доктор вдруг вспомнил, что больного звали Герман Клюге, «умный» по-немецки. Какое это теперь имело значение?

Чуги — кровавый гэбист

Саша стоит на широком подоконнике перед двойной массивной оконной рамой. Зима, между рамами снег. Стекло снизу немного припорошено снегом, в комнате темновато, пол-окна срезает крыша гаража, но свет пока не зажигали. Саша смотрит туда, куда ему показывает бабушка. Саша маленький, в тёплых байковых шароварах и рубахе, на которую надета вязаная жилетка в полоску. Бабушка придерживает его сзади за спину и показывая пальцем на маленькую церковку наискосок от их дома, что-то ему про неё рассказывает. Саша слушает плохо, почти ничего не запоминает. Бабушка говорит, что это церковь, а для него дом как дом, но смотреть всё равно интересно, хотя этот дом для него привычен: приземистое здание, вытянутое в длину и выкрашенное жёлтой краской. Бабушка говорит, что у жёлтого здания был второй этаж, а сейчас остался один «подклет». Саша не знает этого слова, но так бабушка говорит, голос её тихий, напевный, она как сказку рассказывает… видишь, Сашенька… над подклетом там раньше были купола: четыре маленьких ярко-голубых и один посередине — золотой и на всех кресты. Приятно слушать бабушкин голос, но представить себе церковку у Саши не получается. Нет там сейчас никаких крестов, и куполов нет. Там люди работают. Саша много раз видел, как они идут на работу.

— Смотри, Сашенька, видишь во дворе могилки. Там семья Суворова похоронена, и сам Суворов. Он в этой церкви старостой был. Вот какое тут место. У нас как бульвар называется, знаешь?

— Знаю. Суворовский бульвар.

— Ну вот, молодец. А Суворова знаешь?

— Знаю.

— Ну, ну. Какой ты у меня умный мальчик. Ну слушай. Рядом с храмом была колокольня, по воскресеньям в колокола звонили.

— Как это?

— А так, мы недалеко жили, слушали, такой громкий звон, далеко-предалеко было слышно. Я молодая была.

— А потом? Куда они делись? Колокола?

— Взорвали, Сашенька, в 37 году. Тогда же и купола сняли.

— Зачем?

— Ну, зачем-зачем? Так уж. Храм не нужен народу стал. Но там, Сашенька, всё равно бог живет.

— А где бог?

Бабушка не успевает ответить, в комнату заходит мама, и бабушка сразу замолкает. Саша знает, что родители не любят разговоров про бога. Саша не настаивает, но про бабушкиного бога ему интересно, и он решает поговорить про храм потом без мамы. В 80-х храм Феодора Студита у Никитских Ворот был полностью восстановлен со всеми своими куполами и колоколами, но бабушка до этого не дожила. Да и Саша давно на Суворовском бульваре уже не жил, просто проходил иногда мимо их старого дома, всегда оглядываясь на их с бабушкой церковку, где «жил бог». Теперь Саша в это странным образом поверил. Сзади церкви всё ещё стоял их старинный двухэтажный дом, в котором Саша прожил до десяти лет, и хорошо помнил их захламлённую тёмную коммуналку на втором этаже. Четыре соседские семьи он тоже прекрасно помнил: молодая студентка консерватории, скрипачка Алла, её мама Эсфирь Борисовна, которую все почему-то называли «курочка». Тётки они были милые и добрые, еврейки, и об этом никто из соседей никогда не забывал. Впрочем, Сашина семья с Аллой даже дружила, и она принялась учить Сашеньку играть на скрипке. Проверяла его слух, хвалила родителям способности и настояла на занятиях, за которые не брала денег. Папа купил детскую скрипочку «восьмёрку» в большом Военторге, и Саша начал «пилить». Нет, ему скрипка совершенно не нравилась, но родителей он слушался, поэтому деваться ему было некуда. Тем более, что они всегда занимались у Аллы в комнате, там стояло старое чёрное пианино, на котором Саше хотелось научиться играть гораздо больше, чем на скрипке, но Алла говорила, что это потом. Эсфирь Борисовна, которую он ни за что на свете никогда не назвал бы в глаза «курочкой», угощала его каким-то печеньем, которого у них в семье никогда не водилось, и накладывала в розетку варенья. Кстати, впоследствии, когда Саша не мог не замечать обыденного государственного и бытового антисемитизма, он всегда, вспоминая Аллу и Эсфирь Борисовну, себя от антисемитов отделял, а когда надо было с охотой рассказывал о соседках по коммуналке, что вот, мол, я даже дружил… Так, впрочем, все антисемиты говорили, что была в их жизни некая соседка Розочка… но откуда Саша мог знать, что говорили другие.

В следующей комнате жил дядя Серёжа, которого маленький Саша боялся, так как он ему всё время по любому поводу грозил ремешком. Вряд ли сосед чужого ребёнка действительно бы «отходил» ремнём, но Саша ему почему-то тогда верил. Дальше жили муж с женой. Про жену он почему-то совсем ничего не запомнил, а муж был шофёр, возил «хозяина» на Победе. А потом в дальней от них комнате жила тётя Настя со взрослым сыном, который играл в футбол за завод «Каучук». Он там, наверное, и работал, но Саша этого не знал.

Их комната была небольшая и очень сырая. Родительская полуторная кровать, отгороженная занавеской. В углу его детская кровать с верёвочной сеткой, бабушкин топчанчик, поставленный вплотную к ней. Посреди комнаты на раскладушке спала Сашина, на десять лет старше, сестра Людмила. Она редко бывала дома, куда-то уходила, а куда Саша не знал. Ему это было совсем неинтересно.

Коммуналка хоть сырая и тёмная, считается неплохой. Все это понимают, и часто вспоминают, как папе удалось добиться этой их комнаты. Это был настоящий подвиг, который ещё неизвестно чем мог кончиться. Когда Саша родился в 49 году, у родителей с сестрой была совсем плохая комната в Мерзляковском переулке. Там даже отопления не было, приходилось топить печь, которая то и дело выходила из строя. В углах комнаты лежал снег, замерзала вода в стакане. Саша родился слабеньким, начал болеть, кашлял, в три месяца его бронхит перешёл в воспаление лёгких. Уколы, больница, боялись не выживет. Отцу обещали новую комнату в связи с расширением семейства, но так и не давали, только руками разводили, предлагали «войти в положение» и немного подождать. Обезумев, отец взял в руки запелёнутого, даже не плачущего от слабости Сашу, и пройдя мимо возмущённой секретарши, вошёл со своим свёртком к начальнику. Начальник опешил, и поняв в чём дело, опять принялся обещать дать комнату, «как только будет возможность». Тогда отец бешено заорал: «Тогда сами ребёнка воспитывайте, или пусть он у вас тут умрёт», — положил на стол начальника Сашу в одеяле и вышел из кабинета, хлопнув дверью. В приёмной послышался громкий жалобный плач. Понятное дело, Саша ничего этого не помнит, но историю родители часто вспоминают. Получается, что если бы не Сашка, папа комнаты так бы и не добился. Саша понимает, что в этом никто не виноват, время было такое и вокруг все так жили. Хотя может и не все, но Саша не знал тех, кто жил по-другому.

Папа и мама уходят на работу, а Саша остаётся с бабушкой. Бабушка, мамина мама, ласковая, теплая, заботливая, с ней лучше, чем с родителями. Бабушка у него неграмотная, жила в имении графа Орлова, заведовала в хозяйстве цветами, и граф Орлов её якобы выделял среди прочих. Так ли это было? Но Саше было приятно думать, что так.

A вот с сестрой у него никогда не было хороших отношений. Десять лет разницы сделали своё дело. Сестра казалась ему неинтересной, сварливой, никогда его не понимающей. У неё была своя жизнь, а у него своя. И сейчас, когда давно разведённая Людмила жила одна со своими старыми облезлыми котами, в которых она души не чаяла, Саша видит её крайне редко. Он всегда считал, что сестра жила неправильно, что её жизнь во всех отношениях не задалась, и она сама в этом виновата. Вообще-то она была жалкой, но жалеть её у Саши не получалось. А Людмила даже при их редких встречах не могла удержаться от советов и увещеваний, как будто до сих пор видела в нём несмышлёного, противного мальчишку, которого она так и не научилась любить.

Мама тоже была добрая, но видел Саша её редко, только по воскресеньям. Сначала он даже и не знал, где она работает, но потом почему-то стал расспрашивать и узнал, что работа у неё для женщины обычная: мама швея, но не обычная швея-мотористка на фабрике, а «белошвейка». Это было новое для Саши слово и бабушке пришлось объяснять, что мама шьёт знамёна. Надо же, оказывается в Москве была такая специальная правительственная мастерская в ведении управделами правительства, небольшой цех по пошиву государственных знамён по заказу. Знамёна были разные, иногда для союзных республик или даже братских стран, изготавливали их по индивидуальным проектам, на лучшем бархате, реже шёлке, пришивали драгоценные кисти из золотых шёлковых ниток. Мама знамёна не кроила и не шила, она на них затейливо вышивала золотым тиснением лозунги, серпы с молотами, государственные гербы и профили вождей. Все эти «Слава КПСС», и «Вперед к Победе Коммунизма» — это была мамина работа. Много лет спустя, когда Саша изредка думал о маминой работе, она казалась ему символом чего-то важного, нужного, священного. Там, в том спеццеху, работали особые люди, производя штучные особые изделия, они оставались анонимными исполнителями, полезными пчёлками, но незаменимыми, работающими на его Величество Государство. Вряд ли мама тогда тоже так думала и считала себя важной птицей, но какая разница. Мамина должность навечно вписалась в Сашином сознании как «государственность». Мама была ласковой, простой женщиной, но Саша ещё совсем маленьким начал понимать, что она затюкана отцом, боится его, опасается перечить, всегда старается быть незаметной и послушной. Чаще всего внешне было всё хорошо, но иногда по разным поводам происходили скандалы, мама в порыве безумной отваги защищала детей, и тогда отец её бил. Мама кричала: «Иди, Сашенька, иди к бабушке. Посидите на кухне. Всё будет хорошо. Иди, сынок. Мама, забери его отсюда, мама». Саша сидел с бабушкой на кухне, утыкаясь ей головой в колени. Бабушка гладила его по затылку и повторяла: «Не бойся, не бойся. Это ничего. Папа маму любит. Ничего, поссорятся, помирятся. А мы подождём с тобой». Маленький Саша поначалу никогда не понимал, почему родители ссорятся, с чего всё началось. Папа бьёт маму, ей больно, но она молчит, никогда не плачет. В детском саду он про родителей никому не рассказывал, а когда однажды признался товарищу в том, что у них происходит, товарищ сказал, что у них тоже так. Саша даже как-то успокоился: может так у всех.

Из-за этого, однако, с отцом у него были отношения непростые, хотя сначала об их сложности Саша даже не догадывался, просто у других папы были моложе. А когда он стал себя осознавать отцу было уже крепко за сорок. Он был неулыбчивым, жёстким, очень к детям строгим человеком. К Людмиле тоже, но к Саше больше: «Ты же мужчина, с тебя другой спрос», — вот что отец всегда говорил. «Надо слушаться отца, никаких почему, потому что я так сказал», — с этим Саша рос. Всё было предсказуемо между ними: «будь мужиком… не ной… не распускай нюни… не скули как баба… и опять, ты же мужик». С раннего детства Саша привык, что чуть что не по нему, отец берётся за ремень. Бил он его хладнокровно, по заднице, с небольшим замахом, мама слышала шлепки и вздрагивала, но сказать отцу ничего не решалась. Он имел право учить сына жить. Саша к ремню привык, было больно, но не настолько, чтобы орать на всю квартиру, но Саша как раз любил орать, превращая наказание в спектакль. Можно было бы стоически молчать, смотреть на отца сухими злыми глазами, перенося унижение с поднятой головой, не доставляя отцу удовольствия своими воплями. Отец, наверное, даже был бы рад мужскому поведению сына, но нет, Саша не был стойким оловянным солдатиком, он боялся ремня, боли, унижения, боялся отца и его суженных холодных глаз. И всё-таки ремень Саша воспринимал как просто неприятное, но законное и нормальное наказание. А вот однажды, Саше было уже двенадцать лет, он запомнил неприятный эпизод с отцом, как будто это произошло вчера.

Денег в семье было совсем немного и никаких дорогостоящих подарков ему не делали. Ну тут на день рождения родители подарили ему велосипед, о котором он давно мечтал. Мама старалась, дарила ему то новые кожаные перчатки, то кроличью шапку, отец как-то купил маленькие костяные шахматы. Мамины подарки были практичными, а отец доставлял ему удовольствие. Ходил искал, выбирал, пытался, наверное, поставить себя на Сашино место. Но велосипед был всё-таки слишком дорогой вещью и считался баловством. Как уж мама отца уговорила, но велосипед, настоящий, подростковый «Орлёнок» ему подарили. Гостей на празднование не пригласили, было лето, многие друзья за городом. Повезло ещё, что этот день пришёлся на субботу, короткий день. Бабушка приготовила праздничный обед, папа выпил, родители торжественно вкатили в комнату велик. Саша даже жевать перестал, у него дыхание перехватило, всё-таки такого он не ожидал, думал, что отец ему удочку новую подарит. В тот же вечер они с отцом вышли во двор, шины заранее подкачали, немного опустили руль и сиденье: Саша был невысокого роста, щуплым мальчиком, бледным и не слишком сильным. Велосипед плавно скользил по асфальту и резко останавливался, как только Саша нажимал на тормоз. Папа тоже прокатился, ноги его практически упирались в руль, но всё равно было очень весело. Велосипед принесли и повесили на крюк в коридоре. В этот вечер Саша долго не засыпал, всё думал о своём новом велике, точно зная, что такого ни у кого во дворе не было. Назавтра, сразу после обеда, он попросил папу помочь ему стащить велосипед со второго этажа, но отец отказался: «Сам, сам, сынок, самому будет стыдно, что тебе папа велосипед выносит». Саше было жалко, что велосипед стучит об каждую ступеньку, но держать его совсем на весу он не смог.

Когда он вышел, у него было смешанное чувство: с одной стороны ему хотелось кататься на велике только самому, он ещё и сам им не насладился, но с другой стороны он знал, что если подойдет кто-нибудь из знакомых ребят, не дать прокатиться будет невозможно. Ярлык «жадный» практически никогда не снимался. Нет, всё-таки ему больше хотелось, чтобы ребята подошли, и тогда он похвастается, это было очень важно. Пусть даже немного и покатаются по очереди, ничего страшного. Саше давно не было так весело, подошли знакомые ребята из его двора и из соседнего. Щупали велосипед, спрашивали, когда купили, открыто завидовали, а потом все катались по три круга. Саша понял, что в этот первый день ему самому покататься не удастся, но он об этом не жалел.

Родители велели быть дома в восемь часов. Отец как обычно ещё раз перед отходом его предупредил: «Слышь, Сань, что я сказал. Не позже восьми. Вот только попробуй опоздать, вообще больше никуда не пойдешь». Саша знал, что он так будет говорить, и совершенно не волновался, в восемь — так в восемь. Он ещё собирался посмотреть у соседок телевизор. У евреек был маленький КВН с линзой, днём прикрытый кружевной салфеткой. Саша уже заводил велосипед в подъезд, с трудом придерживая пружинную дверь, как к нему подошли два довольно взрослых парня:

— Велосипед дашь покататься, Сашок?

Откуда ребята знали его имя. Саша видел их в первый раз. Давать им велик не хотелось, он их не знал, «Орлёнок» был им явно маловат, да и он уже домой собирался.

— А сколько сейчас времени. Мне домой надо. Может завтра?

— Да, ладно. Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Сейчас ещё восьми нет. Мы быстро.

— Ну ладно. Три круга вокруг двора, не больше, пожалуйста осторожно…

Саша с тоской подумал, что велосипед он даёт им зря, но как не дать. Ребят было двое. Один уселся в седло, другой на раму. Саше показалось, что под их весом бедный велик просел. Они что-то смеясь, проорали и выехали со двора на бульвар.

— Куда вы? Вернитесь, эй… Мы так не договаривались…

Саша присел на лавочку и стал ждать, надеясь, что всё будет хорошо, но уже заранее зная, что ничего хорошего не будет, наоборот, всё будет плохо. Он ждал до половины девятого, других детей матери позвали в форточку домой, но его мама не могла так делать, их окна выходили не во двор, а на бульвар. Домой он вернулся с опозданием, без велосипеда. Когда он вошёл в комнату, ужин был в разгаре, его не стали ждать нарочно. На столе стояла сковородка с котлетами и картошкой, открытая банка килек и, наполовину уже выпитая, бутылка водки. Саша видел, что все были в благодушном настроении. Отец выразительно посмотрел на часы:

— Не можешь вовремя прийти, разгильдяй? Ты будешь солдатом, а там в армии дисциплина прежде всего. Надо бы тебя наказать, так ты никогда к порядку не приучишься. Да ладно уж, садись ужинать. Как покатался?

— Пап, у меня велосипед украли.

— Что? Что ты сказал, повтори.

Голос отца сразу взвился на самые высокие ноты. Он вскочил из-за стола, лицо его моментально побагровело, ноздри раздулись, кулаки сжались. Саша втянул голову в плечи и немедленно начал плакать, размазывая по лицу слёзы.

— Ты мне тут ещё и нюни распускаешь. Говори мне правду, как украли! Говори!

— Большие мальчики подошли, попросили покататься.

— И ты дал? Дал свою вещь? Зачем? Зачем, я тебя спрашиваю.

— Не знаю. Что я мог сделать? Как я мог не дать?

— Как ты мог не дать? Очень просто. Не давал бы и всё, защищался. Что ты за мужик после этого? Как ты жить будешь? Трус! Где теперь велосипед? Я в выходные на работу выходил, чтобы его тебе купить. Ты же ничего, тварь, не ценишь. Ты сам ещё копейки своей не заработал. Я горбатился. Это всё мать: «сыночка наш велосипедик новый хочет…» Я её послушал, дуру. Да будьте вы все неладны.

Саша держался от отца подальше, знал, что он теперь долго будет кричать, размахивая руками и брызгая слюной, но отец неожиданно открыл дверь в коридор.

— Ладно, пойдем твой велосипед искать. Вот дал же бог сына мне недоделанного.

Они вышли на улицу, прошли за гаражи и сразу велосипед нашли. Он валялся в кустах чахлой акации, руль был вывернут, заднее колесо покосилось и на нём не хватало нескольких спиц, цепь совсем соскочила и валялась рядом. Было даже непонятно, как можно так искорёжить велосипед, разве что специально. Скорее всего хулиганы испортили «Орлёнка» нарочно, просто так, привычно злясь на весь мир. Отец подхватил машину и не оглядываясь пошёл к подъезду. Саша понурясь последовал за ним. «Бить будет, — тоскливо думал он, мать вмешается и ей попадёт. Сестра с бабушкой будут сидеть на кухне». Саша знал, что так будет и уговаривал себя не орать и не плакать. Мама ему всегда говорила, что надо терпеть, чтобы было тихо, иначе соседи могут в милицию позвонить, и у папы будут неприятности, а это, мол, наше семейное дело, мы сами разберемся. «Пожалуйста, сынок, ты понял? Папа тебе только добра желает, хочет из тебя человека воспитать. Мне не доверяет, говорит, что я из тебя лапшу воспитываю. Ладно, сынок?» Саша обещал, старался плакать и просить прощения совсем тихонько, но не всегда ему это удавалось. Отец подозрительно не взялся сразу за ремень, и Саша уже совсем было решил, что пронесёт, но внезапно отец подошёл к нему вплотную. Саша сжался, в лицо ему пахнуло водкой, совсем близко он видел папины бешеные глаза и искусственные передние зубы из нержавейки.

— А теперь ты мне ответь, почему ты такой размазня? Что с тобой не так? А?

Саша молчал, ответить ему было нечего, да отец и не ждал ответа.

— Ты, ублюдок, вообще мой сын? Ты новый велосипед просрал. Это как? Я на тебя спину гну. А ты вон так. Так и будешь никчёмностью и слабаком. Посмотри на себя! Красавец, сопли текут, дыхалка не работает. Что не так? Когда мне 12 лет было, уж я бы не плакал, я бы их зубами, когтями, я бы им глаза выцарапал…

Папина рука цепко ухватила Сашино левое ухо и его пальцы сильно его сжали. Саша попытался высвободиться, но чем больше он пытался вырваться, тем сильнее отец тянул ухо к себе, выкручивая Саше мочку.

— Пусти, больно, больно… пусти, ты что…

— Больно? Хорошо, что больно. Мне и надо, чтобы тебе было больно, иначе не поймешь, иначе ничему не научишься. Через боль учатся.

— А-а-а…!

Сквозь пелену невыносимой боли Саша слышал тревожный голос матери: «Ваня, Ваня, отпусти его. Ты ему ухо оторвёшь. Так нельзя, Ваня, Ваня, не надо…» Отец продолжал рвать ему ухо, Саша почувствовал, что мочка надорвалась, потом ещё сильнее, почти отделилась от раковины и из трещины по светлой рубашке полилась кровь. Кровь текла по шее, стекала на грудь, ухо нестерпимо горело. Он уже не мог сдерживать своих воплей. В дверь постучали, и голос дяди Серёжи громко и довольно весело спросил:

— Эй, Вань, что там у вас за концерт? Нельзя потише? Саньку учишь? Так не убей совсем, а то сядешь. Оно тебе надо? А если что, меня зови, я так отхожу, никаких следов не видно. Ладно, шучу. Пойдём к «курочке» телек смотреть. Брось парня, тебе же завтра на работу.

Отец, тяжело дыша, отпустил Сашино ухо и вышел в коридор, откуда послышался его шутливый разговор с дядей Серёжей. Мать бросилась к Саше, обняла его, в комнату вошли бабушка с Людой. Бабушка вытащила йод, бинт, стала предлагать ехать в больницу зашивать, но мама только вздохнула. Никуда они, конечно, не поехали. Саша лежал в постели, ухо мама ему как могла перевязала. Он судорожно вздыхал, отца ненавидел, сознавал свою ненависть и не стыдился её. «Я ему скоро покажу, он у меня попляшет, сволочь», — думал Саша. Потом его мысли переключались на поломанный велосипед, который, он это знал, сам он никогда не починит. Отец отойдёт и поможет, но сейчас Саша не был уверен, что хочет его помощи, вообще хочет ли велосипед, подаренный отцом. Уже почти засыпая, Саша подумал, что в чём-то отец прав: он и правда трус и слабак. Ну почему он такой, в кого? Уж точно не в папу. Папу он уважал, а как же иначе.

Из раннего детства Саша запомнил отца в гимнастёрке. Она была старая, в дырах, папа носил её дома. Ещё у него была во многих местах истрепанная и прожжённая кожаная танкистская тужурка, которая Саше очень нравилась. Папе, однако, фронтовая одежда не казалась такой уж привлекательной. Для работы у него был единственный костюм, на который он прикрутил орденские колодки. Никаких особых наград он за войну не получил.

Отец родился в девятом году, в Рязанской области, в семье крестьянина-середняка. Коллективизация их семьи не коснулась, потому что дед деревню не любил и ушёл в Москву, заделавшись стекольщиком, сын ушёл с ним. В самом конце 20-х молодой стекольщик понимал, что стекольщик, чистильщик или точильщик — это частник, что надо выбираться в рабочие. Он поступил на рабфак, а потом сразу в Московское бронетанковое училище, где познакомился с молоденькой девушкой-гардеробщицей и перед самой войной женился на ней. В 39 году у них родилась дочка Людмила. Молодой лейтенант Иван жил с женой в чуланчике. Ночью, в сентябре того же 39 года за ним пришли и отвезли на Ходынку, где задавали странные вопросы, на которые он практически не отвечал. К утру отпустили и сразу дали направление на Дальний Восток, куда ему пришлось немедленно уезжать с семьей. Не успел Иван приспособится к службе, как у него пропал табельный пистолет, кто-то его украл. Разговор был короткий: трибунал и лагерь. Даже тогда Иван понимал, что пистолет у него исчез неслучайно. Зачем кому-то понадобилось сажать молодого танкиста? Неизвестно. Кавалерист Ворошилов делал всё, чтобы находить среди танкистов врагов народа. Отец провёл в лагере три долгих года. Про лагерь, однако, он всегда говорить избегал, Саша так и не понял, как он свою отсидку воспринял: то ли обиделся на Советскую власть, то ли считал всё недоразумением? Осенью 41 года Иван записался в штрафбат и ушёл на фронт. Саша так никогда и не узнал, было ли это отцовское решение добровольным. Может быть да, а может и нет.

По тем временам в отцовской истории не было ничего примечательного: серьёзное ранение под Мариуполем, госпиталь, потом ещё две контузии. Войну он закончил в Праге, майором-танкистом, прослужил там ещё какое-то время, так как его часть была брошена на подавление мятежа. Много лет спустя Саше где-то попались в интернете фото той старой «пражской весны». По центру города идут танковые колонны, а в одной из машин сидит молодой боец. Саша вглядывался в фото в надежде увидеть папино лицо, но видел только чужие немного растерянные лица. «Почему нас так встречают, мы же их освободили…» Какая была путаница. На одной из фотографий изображена надпись мелом, советская звезда соединена знаком равенства со свастикой. А на танке кто-то написал «го хоум», но разве кто-нибудь мог тогда понять эту надпись на английском. Саша гордился советскими танками на улицах Праги, не принимая правоты, уверенных в своём праве на свободу, чехов.

Отец на получил ни одного ордена, вернулся только с несколькими медалями. Он, правда, и не ожидал, что Родина оценит его подвиги, бойцы штрафбатов должны были благодарить судьбу, что вернулись живыми. Из армии отца сразу уволили, и на работу он не мог устроиться довольно долго. Через знакомых с большим трудом устроился на механический заводик на Пресне специалистом по дизельным моторам. Так отец на этом заводике всю жизнь и проработал.

Эта часть папиной биографии представлялась Саше героической, он отцом гордился, и многое ему потом в его характере казалось объяснимым: лагерь, война, несправедливости власти. Мог ли он быть другим? И всё-таки Саша ничем не мог объяснить себе грубость отца к матери. В десятом классе, когда после интенсивных и серьезных занятий спортом Саша превратился в довольно крепкого сильного парня, он наконец смог положить конец отцовскому рукоприкладству. «Так, хватит! Оставь её! Пока я здесь, ты мать больше пальцем не тронешь!» — Саша перехватил уже занесённую отцом руку. Если бы отец постарался его ударить, то Саша бы не знал, что делать, он был совсем не уверен, сможет ли он драться с отцом, ударить пожилого человека у него бы не поднялась рука. Отец в драку с сыном не полез и мать больше никогда не бил. Каким-то образом он понял, что в доме теперь было два мужчины, но это его не радовало, хотя он так хотел видеть своего Сашку «настоящим мужиком».

Став взрослым, наблюдая папино угасание, старческую беспомощность, бессилие, горечь, сознавая, что отец прожил трудную, несчастливую жизнь, Саша очень многое ему прощал. И всё-таки старый Иван мог вызывать в нём уважение, но любви не вызывал. Слишком отец был с ним в детстве жесток, слишком ко всему, выходящему за рамки дисциплины, равнодушен, вспыльчив, несправедлив к дочери, у которой из-за него были ужасные проблемы, которых могло бы и не быть. Так Саша папу и запомнил: жесткий, скрытный, малокультурный, никого не привечающий и одинокий, под конец сгорбленный, неходячий. Саша поднимал отца на руки, мыл в ванной, ему было его жалко. Зато мать потом передала Саше последние отцовские слова, которые он успел ей прохрипеть перед смертью: «Держись, мать, за Сашку». Признал-таки в нём мужчину, который станет матери опорой. Что ж, Саша был рад, хотя ему он никаких наставлений напоследок не сделал. Они вообще никогда ни о чём не разговаривали, Саша даже не был уверен, что отца сколько-нибудь вообще интересует его жизнь. Пришёл пару раз на бои, Саша победил, и видел у отца на лице улыбку. Вот и всё. За всю жизнь пару раз. Что происходило у отца в душе? Конечно, он был на власть обижен, хоть и считал себя «маленьким винтиком». Отцу хотелось справедливости. В 56 году он был полностью реабилитирован, но в партии его не восстановили, даже не объяснив почему. Отец писал письмо 22-му Съезду партии, с нетерпением ждал ответа, но так никогда его не получил. Прав он был насчёт винтика, зачем винтику отвечать. Впрочем, обсуждать всё это папа отказывался, ни с кем не желая делиться своей горечью.

Саша рос очень болезненным мальчиком, бледным астматиком, вечно задыхающимся, слабым и из-за этого трусоватым. Во дворе и в школе, где надо было уметь давать сдачу, Саша пасовал перед сильными, грубыми и наглыми. Он не умел себя защитить, всех боялся, а больше всех отца. Из-за астмы он и пошёл в футбольную секцию, сосед настоял. Мама отвела, купила бутсы. Она надеялась, что спорт её Сашеньку как-то закалит. В лекарствах она уже к тому времени разуверилась. Врачи советовали возить на юг, но какой уж там при их заработках юг! Отец считал футбол баловством, «мяч гонять» было, с его точки зрения, бессмысленно, но препятствовать не стал. Саша футбол очень полюбил, играл хорошо, много тренировался. После 8-го класса он стал ходить в престижную школу в районе Сокола. От их дома это было далековато, но мама для него эту школу нашла и «велела», Саша послушался, хотя предчувствовал, что в этой физико-математической школе при МАИ ему будет трудно, но всё равно пошёл, и не пожалел, потому что там познакомился со своим самым лучшим и любимым другом, ставшим впоследствии мастером спорта международного класса, знаменитым на весь мир хоккеистом, сыном скромного московского рабочего и испанки из знаменитых довоенных беженцев. Совершенно получился русский юноша, но с испанским темпераментом и с испанской внешностью. Этот русский испанец стал Сашиным кумиром, самым главным в его жизни человеком, другом. Он его любил, обожал, даже боготворил, сам на себя за это сердясь. Вот за таким парнем он и отправился в школу на Соколе, где все знали, что рядом учится знаменитость, а Саша его друг. В школе родилась милая, ласковая Сашина кличка, которой любя его наградил друг. Он прозвал Сашу по первым буквам фамилии Чугунов. Как ловко и необычно получилось — Чуги! «А где Чуги? Вы Чуги не видели? Ну ты, Чуги, сегодня дал!» Замечательно, кличка ласкала Сашин слух, льстила, каждый раз напоминала, что так его зовет ОН, друг.

Да только подражать не получалось. Не то было чувство юмора, не та уверенность в себе, не те возможности, не тот жизненный опыт, не тот характер, не та, в конце концов, внешность. Так хотелось блеснуть, и Саша старался, весь во власти своих подростковых импульсов, комплексов, очертя голову, бросаясь в нелепые эскапады. Ему так хотелось быть дерзким, отважным и лихим парнем, а он был добрым, несмелым и слегка нелепым мальчишкой.

Школьная вечеринка, все собрались в тёмном классе, превратив парты в столы, скромно накрытые к чаю. У них литературный альманах под руководством толстой, средних лет, пресыщенной и небрежной учительницы литературы. На импровизированных столах, надо же, горят свечи. Это модно. Девочки декламируют стихи, все лирические, красивые, малоизвестные. Всем нравится быть вечером не дома, происходит нечто необычное, слегка запрещённое в школе, но всё-таки приветствуемое этими почти детьми, желающими как можно скорее стать взрослыми. А любовные стихи и есть взрослость. Но всё в рамках, в присутствии учительницы, казённо и прилично. И вдруг Саша, сидящий с ребятами за дальним столиком, поднимает руку:

— Елена Михайловна, а можно я тоже прочту…

— А что ты, Саша, будешь читать? — учительница хочет знать.

— Есенина. Можно?

— Есенина? Ну конечно, давай. Очень хорошо.

Учительница несколько удивлена, но довольна. Альманах удался. Можно будет отчитаться за внеклассную работу по предмету. Саша встаёт, порывисто вздыхает, поддёргивает засученные рукава белой рубашки, немного теребит свои чёрные, уже коротковатые ему школьные брюки, и начинает… никто в классе этого стихотворения не знает. Может и учительница его никогда не слышала. Ей всё становится ясно с первой строфы, он Сашу она уже прервать не может. Он дочитывает до конца:

Милая, не бойся, я не груб,

Я не стал развратником вдали.

Дай коснуться запылавших губ,

Дай прижаться к девичьей груди.

Глупая, не плачь, не упрекай,

Не пытайся оттолкнуть меня.

Ты ведь знаешь, я не негодяй,

Я мужчина, я хочу тебя.

Я люблю, и ты должна понять,

Это жизнь, потом или сейчас

Ты себя обязана отдать.

Это будет с каждою из вас.

Девочка, ну что же ты молчишь?

Почему ты не поднимешь глаз?

Ты ведь хочешь, ты ведь вся дрожишь.

Мы ведь оба ждали этот час.

Он пришёл, отбрось ненужный страх.

Юность в жизни только раз дана.

Будь послушна на моих руках,

Дай раздеть — одежда не нужна.

Ты молчишь, не в силах отказать.

В первый раз раздета не для сна.

Милая, ну что тебе сказать?

Ты прекрасна, как сама весна.

Длинное, не бог весь какое художественное стихотворение, какое-то прямо руководство по дефлорации, но Саше как раз этого и надо. Он весь во власти текста, представляет себя на месте лирического героя: это он — мужчина, который «хочет», это он «не развратник», он «ласкает девичью грудь», а она «дрожит»… ах она! Его гипотетическая милая. Ему невероятно нравится такой Есенин, который оказывается хочет и делает то, о чём он сам мечтает. И ещё… училка застыла, не ожидала. Он ведь прекрасно знал, что его стишок произведёт фурор. Ребята обалдели, девчонки сидят, опустив глаза. Все молчат, не знают, что сказать. А что говорить, когда это так огромно. Это уже взрослый мир, который он им показал. Это вам не какая-нибудь матерщина, не похабные картинки на стене туалета, это поэзия. Он прочел ТАКОЕ стихотворение и ничего ему не будет. Учительница первой начала кисло хлопать, решив непременно узнать, откуда Чугунов, вот идиот, взял этот мерзкий, совершенно несоответствующий их возрасту стишок. Она вообще-то сама виновата, нельзя ничего было пускать на самотёк. Лишь бы никто не узнал. «Хорошо, ребята, если хотите, мы можем потом все стихи обсудить», — вот что она им сказала. «Все» — значит «ни одного». Если кто-нибудь встрянет, что вряд ли, она скажет, что почему нам именно с Есенина начинать? Давайте начнем с… Да всё равно с кого. Наглые пошли ребята в последнее время. Читали Лермонтова «Счастливый миг». Там про то же самое, но не так явно. Чёрт бы их всех побрал. Скоро она всех распустила, но Сашка запомнился ребятам из класса именно этим своим Есениным. Стихотворение всем понравилось, и Сашка оказался смельчаком, жалко друг не слышал, он был на сборах. Впрочем, Чуги знал, что особого впечатления «девичья грудь» на друга бы не произвела. Тоже мне невидаль. Что он сисек не видел. Много лет спустя, ещё раз столкнувшись с этим текстом, Саша увидел, что авторство Есенина многие подвергают сильному сомнению. Считается, что текст «под Есенина», но Саше так думать было неприятно, нет это Есенин, это его стиль. Как будто он вообще понимал в поэтических стилях. Чуги, однако, всегда считал своё мнение правильным, был в нём уверен, и сомнению свои убеждения не подвергал, считал это интеллигентской мягкотелостью. Перед вечеринками выпивал в туалете с приятелями, смело приглашал девчонок, стараясь в медленных танцах прижать их как можно ближе. Впрочем, девочек он тогда ещё побаивался, хотя мелким, загнанным, тяжело дышавшим трусишкой, с вечной соплей под носом, Саша быть перестал. Вечерний МАИ был Саше скорее по вкусу, он чувствовал себя взрослым. Никаких справок о непременной работе ему никто доставать как другим не стал. Саша начал действительно работать на Ухтомском вертолётном заводе в Люберцах, играл за завод в футбол, и ещё постоянно за московское «Торпедо». Впрочем, особой гордости от того, что он пролетарий, Саша не испытывал, хотелось другого.

А ещё у него открылось чувство ритма, и он стал ударником в заводском ансамбле. Да, ничего он тогда жил, нескучно, хотя учеба изрядно отравляла ему жизнь. Так всё было трудно: сопромат, начерталка, специальность — это на троечку, а матанализ пришлось несколько раз пересдавать. На зачётах и экзаменах Саша терялся, начинал немного заикаться, забывал даже то, что учил. На дневное отделение он перейти даже не пытался, под конец учёбы отец друга устроил его на завод «Коммунар», за который он тоже играл в футбол. Играл хорошо, и забитые голы поднимали Сашу в собственных глазах. Плечи его развернулись, он с удовольствием ощущал свои переливающиеся под кожей мышцы. Они не были рельефными, бодибилдинг был ещё никому неведом. Наверное, если бы он был доступен, Саша бы с удовольствием качался и принимал анаболики. Он так любил своё тело. Оно казалось ему пропуском во что-то хорошее, ценное и красивое — спорт, интересная мужская работа, женщины. Вот для чего надо было иметь крепкое стройное тело, а оно у него было. Саша смотрел на себя в зеркало и его переполняла гордость, надежда, что всё у него будет хорошо. Да у него уже всё и так было хорошо.

Один раз, такой вот случился сказочный зачин, Сашу вызвали в заводоуправление, он удивился, поскольку был рядовым наладчиком, ещё без диплома и у начальства не могло быть резонов его видеть, но мастер настаивал, причём как-то нервно, чтобы он сразу шёл. Его встретил замдиректора и сказал, что с ним, Сашей, «один товарищ хотел бы поговорить». Что за товарищ? А что? Кто это? — Саша внутренне напрягся. «Заходи, заходи. Увидишь», — замдиректора подтолкнул Сашу в свой кабинет и прикрыл дверь.

— Заходите, Александр Иванович. Садитесь. Мне о вас рассказывали. Говорили о вас много хорошего. Хочу с вами познакомится лично. Не хотите ли Родине послужить?

Как не был Саша сбит с толку, он сразу догадался, о чём «товарищ» хочет с ним поговорить. Теперь ему казалось, что он этого ждал, что сразу знал, зачем его зовут. Его выделили. Это было так потрясающе, так здорово. Ему предлагали стать сотрудником КГБ СССР! Ему доверяли, его заметили. Странно, откуда они вообще о нём узнали? Саша подумалось, что надо бы сильно подумать прежде, чем соглашаться, может с кем-нибудь из старших посоветоваться. Да и несолидно вот так сразу соглашаться, но совладать с собой он не мог:

— Да, я согласен. Спасибо за доверие. А что я должен делать? Когда начинать?

— О, какой ты быстрый.

Саша заметил, что «товарищ» начал говорить ему «ты», он уже был как бы свой. Вот что он вылез? Надо было помалкивать, подождать, что ему скажут. Но это, видимо, было делом решённым.

— Ладно. Я в тебе не сомневался. Правильно мне товарищи говорили. Работай пока, жди, мы тебе позвоним.

И тут Саша обнаглел, сам знал, что перебарщивает, но всё равно спросил, уж очень это было важно:

— А от армии меня освободят? Когда я начну службу проходить?

— Тебе позвонят. Я тебя больше не задерживаю. Можешь идти. О нашем разговоре не болтай. Да ты и сам это понимаешь. Всё, иди.

Саша ехал на метро домой и сердце его выпрыгивало из груди от радости. Лучшего предложения ему в жизни никто не делал. Он будет чекист, почётное звание. Там служат люди, высоко несущие знамя большевиков, чистого рыцаря революции железного Феликса, он будет на важной государственной работе, важнее которой ничего нет. Да, были репрессии, и что… время было такое. Всех нельзя под одну гребёнку. Он же не должен нести теперь личную ответственность за то, что было раньше. Он не станет подличать, будет честно служить, он сможет, он ничем своё звание не посрамит. Их служба так нужна. Людей, все наши ценности надо охранять. Пусть люди ничего о нём не узнают. И не надо. Даже хорошо, что его работа будет засекречена. А если повезет, а ему должно повезти, он станет разведчиком, его внедрят в сеть, он будет резидентом. А по праздникам он станет надевать свой парадный мундир, фуражка с высокой тульей, золотые погоны с малиновым околышем, и большие звёзды, а потом, может, только одна, самая большая звезда. Саша заранее собой гордился: вот его путь. Он точно отличится, будет служить родине, своему народу. Он вышел на Динамо и пешком пошёл домой весь в радужных мечтах. Вот уж повезло ему — так повезло! Никакого хорошего талантливого инженера из него бы не вышло. Не те мозги. Никогда бы ему не вырваться из середняков, чтобы он ни делал. Всё у него будет по минимуму: зарплата, окружение, женщины. А сейчас… он продвинется, у него будет карьера. И высокая в соответствии с количеством звездочек, зарплата, и спецпаёк. Говорят, у них есть спецмагазин и там продают любой дефицит. У него будут возможности. И еда, и одежда… вообще… блат. Ура! Интересно, а родителям можно сказать? Наверное, можно. Мама промолчала, Саша так и не понял, рада она за него была или нет. Впрочем, за обычной маминой сдержанностью, Саша видел, что она недовольна, хотела видеть его инженером. Отец только сказал, что «посмотрим, что будет. Нет ведь пока ничего. Работай, они на тебя ещё посмотрят. Ишь, разбежался…»

Ничего отец не понимал. Они же сказали, что позвонят — значит позвонят, со дня на день позвонят. Никто ему не звонил два года. Сначала Саша ждал звонка или вызова «куда надо» каждый день, потом острота этого ожидания пропала. В отдел кадров пришёл пакет, там анкеты, которые Саша сразу заполнил, вскоре он целый день провёл на медкомиссии. И всё. Больше ничего не происходило. Выходит, отец был прав. В сентябре он получил диплом МАИ и почти сразу повестку в военкомат. Надо было идти служить, пусть на год как специалист, но он же совсем не собирался. Как же так? Они обещали, что он не будет служить, как остальные. Или не обещали? Саша помнил, что он об этом спрашивал, но что ему ответили? Он так понял, что в армию не пойдет. Это что же такое? Как они его кидают, неужели не заступятся? Как странно. Нет, никто за него и не думал заступаться. Ну ничего. С первым разрядом по футболу Сашу брали на год в Севастополь, в береговую охрану. Почти курорт. Он должен был играть в команде Черноморского флота. Ничего. Саша пришёл на сборный пункт в лёгкой одежде и в несколько курортном настроении. Их построили, родители с сестрой уже стояли вдалеке за забором. Человек сто в строю, все спортсмены. Зачитали приказ: их отправляли на Карское море, на Диксон, за полярный круг. Саша не выдержал, около автобуса подбежал к начальнику и стал ему сбивчиво объяснять свои обстоятельства… «ему обещали, его готовят… он должен служить в Севастополе… у него первый разряд… это недоразумение, надо разбираться, надо позвонить…» — «Идите на посадку, Чугунов. Я видел ваши документы. Никакой ошибки нет. Никуда я звонить не буду. У нас пока бойцы не выбирают место прохождения службы». Саша обиделся. Как же так можно? Они его бросили. Почему Диксон? Уже же всё было решено. Кто виноват? Потом он успокоился: Диксон — так Диксон. Так он год и прослужил на радио-локационной станции. Их боевая задача была в слежке за американцами. Не хватало еды, Саша невероятно похудел, было холодно. В футбол он играл, но только следующим летом. Да и что это был за футбол. Одно название. Ребята во взводе, которым он командовал, были хорошие, никакой дедовщины, её время ещё не наступило. Скучно, в увольнительную сходить некуда. На острове был один магазин, где кроме скудного набора продуктов можно было купить водки. Солдатам водку было продавать запрещено, но все знали, что это правило нарушалось. Сгущенка была разменной монетой. Саша запомнил, что один раз из-за пурги в столовую не завезли хлеба, и вместо хлеба в магазине закупили сдобных булочек и копчёной колбасы. Саша привез с Диксона особую черную куртку спецпошива, с двойным запа́хом и меховым воротником. Она была похожа на папину танкистскую.

Дембелем Саша особо не насладился. Не было денег и почти сразу пришлось возвращаться обратно на завод. Про КГБ он почти не вспоминал, но через месяц его опять вызвали в заводоуправление и вручили на руки направление на Высшие курсы КГБ в Минске. В поезде попутчики спрашивали его, куда он едет, Саша не говорил, и ему было приятно, что он уже причастен к государственной тайне. Никто даже и не знал, что в Минске есть эти самые Высшие курсы. В Москве он оставил любимую девушку, и всё у него было хорошо. Учёба его не пугала. Это не могло быть труднее, чем МАИ. Но тут он ошибался, оказывается… могло. Нажали на них сильно, учиться было трудно, но сомнений в том, что всё он делает правильно у него не было. Где-то жили диссиденты, среди них были откровенные враги, были заблудшие. Вот Сахаров, например, такой заслуженный человек, талантливый учёный, а жена сбила его с пути, заморочила голову антиобщественными, антисоветскими ценностями. Вокруг говорили, что она еврейка, нечего, мол, удивляться. Чёрт его знает, может, это так и было. Евреи уезжали. Страна им всё дала, а они её предавали. Чего им не хватало-то? Это было невозможно понять.

Саша буквально упивался «секретными» оперативными дисциплинами, и гордился, что он знал и понимал жизнь лучше, чем другие. Да, КГБ — это вооруженный отряд партии, что бы интеллигенты по этому поводу не полагали. Пусть говорят, что они все «гэбня кровавая». Те, кто так говорит, ничего не понимают. Неужели непонятно, что их пресловутая неконтролируемая свобода приведёт к развалу. Будет хаос, война, обнищание, анархия. Он и его товарищи этого не допустят. А не нравится… пусть уезжают. И без «них» справимся. Без кого без «них», Саша не уточнял, но было понятно.

Как он хотел бы поехать служить в Афганистан, писал рапорты начальству, но его не послали, сочли нецелесообразным, а ему так хотелось орденов. Он почему-то был уверен, что вернулся бы героем. А если бы совсем не вернулся? Да нет, не может быть. Он бы вернулся.

Спецслужбы контролировали любые ситуации, вся информация стекалась на Лубянку, а Саша был винтиком этого огромного механизма, и винтиком ему быть нравилось. Он считал себя контрразведчиком, курировал Северный Кавказ. Какую он там создал агентурную сеть, как сам лично дружил с представителями местной элиты. Предотвратил массовые беспорядки, которые удалось локализовать в Северной Осетии, как ему пришлось выступать медиатором в непримиримой борьбе осетинов и ингушей. Там, как обычно, искры хватило: ингуш зарезал пацана, осетина. Да там и так всё было накалено. Предки ингушей в могилах лежат на земле осетин, и каждый народ прав. Президент Ингушетии стал его другом. Началось, заложников взяли. Руководство поддержало осетинов, а ингуши… их выселили, потом обратно пустили, а там уже осетины. Ингушей не прописывают, никуда не выбирают. Саша годами жил этими проблемами. Но кто хотел с этим разбираться? А легко ли было примерять армян и азербайджанцев? А если не выходит, тогда… вооруженный конфликт, но в том-то и дело. Это он, Александр Иванович Чугунов, бывший Чуги, не давал конфликту переходить в войну. Потом Нагорный Карабах. В газетах писали ерунду. Какая была спецоперация по усмирению вооруженных выступлений в Бельхотово, 16 человек погибли. Как он тогда интенсивно жил! Какая опасная командировка: он в камуфляже с оружием, руководит, за всё отвечает, старается провести операцию без лишней крови… Да, кто об этом знал? Кто ему спасибо сказал? Заслуженную звёздочку не дали. Ну что ж, не выклянчивать же её. Он и тогда прекрасно понимал, что борьба на Кавказе никого не интересует, в газетах пишут неправду. О его службе не узнают, но что это меняет: война там никогда не утихнет, только когда он служил, она не разгоралась, он её сдерживал, умел… а потом там стала литься кровь и всем было безразлично. Как стыдно!

Вместо наград его почему-то перевели из знаменитого пятого управления в седьмое. Да собственно не «почему-то», а потому что слишком уж он дружил с Русланом Аушевым, руководство сочло, что личное стало мешать работе. «Семёрка» — управление по охране первых лиц государства. Саша счёл это понижением. Да так оно и было.

Началась перестройка, которую Саша принять не мог. Впрочем, Андропова он буквально боготворил. Он был настоящий, не слюнтяй, наоборот, проявлял нужную твёрдость. Пора было очищать родину от коррумпированной сволочи. Начали с Рашидова, сняли, и поделом. Сколько их таких было. Страна погрязла в воровстве, ЦК в разврате. Андропов — серьёзный мужик, он бы смог, но болезнь помешала. Вот какой комитету нужен руководитель. Саша весь сжимался от ненависти, когда вспоминал министра госбезопасности Бакатина. Мразь либеральная, развалил всю систему внешней разведки, которую профессионалы выстраивали годами. Бакатин предатель, которого нужно было расстрелять, но ему, разумеется, ничего не было. Он же сдал систему «прослушки» в американском посольстве. Да как он мог? Зачем? Американские профессионалы конечно смеялись над русскими дураками. Как стыдно!

Саша воспрял, когда случилось ГКЧП, вот это был шанс остановить сползание страны в хаос. Он уже тогда служил в «семёрке», и его группа сидела в автобусе около Кремля на изготовке. У них был приказ арестовать Ельцина, Чубайса, Гайдара и прочую шушеру, но напрасно они тогда прождали. Ничего не получилось. Никакого ареста не произошло, по рации дали отбой, и ребята пошли за водкой. Саша смотрел потом по телевизору на дрожащих заговорщиков и ему было противно. Как стыдно! Только Пуго оказался мужчиной, остальные — импотенты.

Начались бесконечные разоблачения чекистов в прессе, как их шельмовали, как ненавидели, ему бы плевали вслед, если бы знали, кто он такой. Новая служба Саше не нравилась, ему вокруг вообще ничего не нравилось. Конечно, охранять первых лиц государства почётно, но всё чаще и чаще охранять приходилось кого попало, в основном богатых, даже каких-то криминальных авторитетов. В начале 93-го Саша, уже давно полковник, руководил группой по освобождению заложников. Увезли дзюдоиста-армянина, назначили «стрелку»… Темно, две машины около музея Ленина, из Жигулей на тротуар выталкивают парня, машина уходит к «Метрополю», их Волга начинает преследование, из Жигулей летят пули, одна из них разбивает им лобовое стекло. Они тогда всех потом нашли: какие-то «хачики» хотели купить машину, денег не заплатили, машину угнали. Хозяева взяли заложника. Криминал, раньше не имеющий к Саше никакого отношения, а теперь им и его группе заплатили пять тысяч долларов. Большую по тем временам сумму. А ведь он не сам заключал сделку, он просто получил приказ. Получалось, что теперь услуги его группы покупались. Это им пять тысяч заплатили, а сколько начальство получило? В них стреляли, он живот свой подставлял, он полковник госбезопасности, слуга отечества. Ради кого, ради чего? Ради денег? Конечно не всегда речь шла о деньгах. Дагестанцы двух американцев захватили. Он сам планировал операцию. Деньги передавали в людном месте на Центральном телеграфе. Отбили тех дядек, у них было оружие, но стрелять не пришлось, как бы они стреляли, когда вокруг люди. Из того эпизода Саша запомнил белый шикарный костюм, который он купил себе во Франции, летний из льняного полотна. Саша сам себе казался похожим на иностранца. Американцев они сопроводили в гостиницу «Националь», где с них снимали показания, но это уже было не Сашино дело.

Союз развалили, родину продали, Горбачёв — последняя сука, Ельцин — алкоголик. Смотреть на всё это было уже невозможно. Саша хотел уйти в отставку, но не мог собраться с духом. Его просто в 93-м году уволили. Да, может, и хорошо, что он не участвовал в мерзком преобразовании КГБ в ФБР. Он был сотрудником КГБ СССР и им навсегда и останется. Наступили новые времена, всё разрушено, мелких преступников судят, а крупные только растут по служебной лестнице. Руководителей меняют, а проблемы остаются. Саша не хотел этого видеть, но признать, что его вот так выгнали, не дали генерала, звания, которого он был достоин, просто выкинули на помойку, выгнали позорно, уцепившись на первый попавшийся, глупый, по сути, сфабрикованный предлог — это было ужасно, несправедливо, цинично и вероломно. Ну да, он сам виноват: надо было лизать задницу, а он не умел, всегда считал, что служить нужно честно, а теперь его понятие честности даже было никому непонятно.

Нет, самое всё-таки горькое — это была причина увольнения: ему нужно было лететь на семинар по карате в Швецию. А тут как раз срок годности его заграничного паспорта истекал. Жена Нина по блату сделала ему новый паспорт. Она вообще кое-что могла делать не через официальные каналы. Мелкие «блаты» продолжались годами, а тут она «попалась». Саша был на сто процентов уверен, что её специально подставили, имея целью избавиться от него. Началось служебное расследование, завели уголовное дело, Нине грозил срок. Его вызвали, и пообещали оставить «в рядах», если он сдаст жену, даст на неё показания. Он, мужчина и офицер, сдаст жену? Знали, что не сдаст. Тогда вежливо попросили их обоих написать рапорт об увольнении на пенсию, в противном случае… Они написали рапорт сразу же, что тут было думать. Он потом Бакатину рапорт писал, пытался добиться восстановления, но ему даже не ответили, он же был уже никто. Их с женой упрекнули в подлоге и коррупции! А сами брали деньги за прикрытие незаконного бизнеса, за охрану сомнительных личностей, приватизировали и продавали за бешеные деньги оперативные квартиры! Мерзавцы, им руку стыдно подавать, он не хочет иметь ничего общего ни с органами, ни с властью, ни с бывшими соратниками, которые теперь служат в ФСБ. Саша так хотел быть гордым, не вспоминать о предательстве родной «конторы», но забыть, что его «ушли» на пенсию не мог. Сделали из него ветерана, а он мог бы ещё послужить Родине. Да как они смели! Он был растерян, буквально смят допущенной несправедливостью, он оказался за бортом, ему даже генерала не дали. Твари!

Слава богу, что у него остался спорт, который теперь стал всей его жизнью. Первый разряд по футболу давно был неважен. Ещё в Минске он начал заниматься боевым самбо. Кувырки через голову, назад, вперёд, рывки, захваты: каждую тренировку у Саши шла носом кровь. Потом это прошло. Ему раньше казалось, что он никогда не сможет сделать человеку больно, считал себя для этого слабым. А тут у него вдруг получилось. Но тут нужно было чувство меры, но мера — это такое растяжимое понятие. Один раз Саша провёл приём и у противника разъединились суставные поверхности колена. «А ничего, Сань, это болевой приём, бывает, ты правильно его провёл, технически грамотно», — вот что сказал тогда тренер. Саша видел, что партнёру очень больно, переживал, но тут не барышни кисейные, тут бойцы. Всё правильно. Он и сам потом даже не мог сосчитать собственные травмы. Порванные мышцы и сухожилия он даже и не помнил. На обоих коленях были удалены мениски, пару раз он перенёс сотрясение мозга, выбивал большой палец на руке, повредил запястье. Но это было в прошлом. Саша перешёл в карате, которого как бы не существовало. Инструктора преследовались как гомосексуалисты или спекулянты. Считалось, что это не спорт, а убийство, и его распространение наплодит хулиганов. В начале 90-х так, к сожалению, и случилось. Однако в КГБ не дураки сидели, сотрудников стали негласно обучать. Андропов сам подписал приказ о внедрении карате в систему комитета. На приказе был гриф «совершенно секретно». И опять Саше повезло: его послали на Кубу изучать «оперативное карате», под руководством кубинского мастера Рауля Рисо. 78 год, их всего-то было 30 человек. В школе готовили спецназ для службы в Анголе и Никарагуа. Вот это была работа! Учили убивать без оружия. Он — офицер КГБ и ему положено по долгу службы, а вот правильно, что другим этого всего уметь не нужно. Что ж, коричневый пояс — это щекотало Сашино самолюбие. Его из группы получили только пять человек. Саша сам собою любовался. Пик формы и всё впереди!

Он потом несколько раз был на Кубе, выучился немного по-испански, полюбил сигары и трубки. Как же Саше там нравилось! Режим был довольно свободным. Вечером они с ребятами сидели на террасах кафе, цедили через соломку мохито и дайкири. Никакой грубой водки и тёмного тяжелого опьянения. Музыка, загорелые девушки в коротких светлых сарафанах. Девушки на него призывно смотрели, но только он не смел ничего себе позволить. Ставки были слишком высоки. Так бы и жил в Гаване, но в Москве его ждали дела.

Несколько раз Саша побывал в Японии. Там вот расслабиться не получалось, всё было слишком серьёзно. Японцы вообще серьезный народ, Саша так и не понял, понимают ли они вообще шутки. Да кто они-то? Те японцы, которых Саша знал, были сенсеи, которые научили его, что недостаточно только уметь бить, бой — это искусство. Он не шкуру в бою должен защищать, а мораль, справедливость и честь. Тренер — это учитель, послушание ему беспрекословно. Саша с наслаждением выучил массу экзотических слов: джесиндо, дзесинкан, тентайтенхо, сенчинсугикобо, хапоно ката… пинананы и найфанчины. Каты-позы: кенчикоате но ката, ката Эйленхо, Бо-Но ката, Ананку но ката, Вашу, Шинто, кайшикен. У каждой каты свой номер. Саша мог бы говорить об этом часами, да только было особо не с кем.

Сейчас после увольнения из органов он и сам не знал, о чём ему было приятнее вспоминать — об оперативной работе или о боях. Теперь ему казалось, что бои в его жизни сыграли большую роль. А что, Саше было чем гордиться: обладатель 4 дана дзюсимон шорин рю и окинава годсурю. Для непосвящённых это непонятные слова, но для тех, кто понимает… это звучит очень серьёзно. Когда Саша ещё служил, им не разрешали участвовать в открытых соревнованиях, для КГБ — карате не спорт, а сотрудники — не спортсмены. Да их и нельзя было выпустить, один раз попробовали на внутренних соревнованиях Динамо, но ужаснулись неумолимой статистике: на 119 участников пришлось 101 обращение к врачу, 52 нокдаунов и 11 глубоких нокаутов. Кому нужны были эти гладиаторские бои с таким исходом. Саша не знал, что делать. Ему хотелось учить других тому, что он умеет, но карате попытались запретить. Инструкторы открывали подпольные секции, стали работать каскадёрами. Саша до поры молчал, он знал, что бывшее начальство его просто посадит, учитывая его опалу. При этом ему было известно, что некоторые бывшие сотрудники и ногтя его не стоящие зарабатывают в подпольных секциях очень приличные деньги.

Потом запрет был снят, и Саша наконец стал тренером. Его стали повышать в звании, но это было ещё до увольнения. На пенсию он вышел полковником, хотя не считал, что это справедливо, хотел «большую» звезду и её отсутствие на парадном мундире, который Саша надевал раз в году на День чекиста, продолжало его злить, родная «контора» обошлась с ним несправедливо.

Тренировал он мастеров спорта, не ниже. Тогда ещё Саша сам выходил на татами. Приятное ощущение неуязвимости в толпе, но он не имел права применять свои навыки против обычного человека, он и не собирался, но всё-таки один раз пришлось это сделать.

На Манежной площади он оказался случайно. Ходил с женой в магазин «Подарки», а потом забрели на какой-то митинг. Кажется, это был День города при Ельцине. На площади толпились люди, с импровизированных эстрад пели, то здесь, то там виднелись милиционеры, и опытный Сашин взгляд отметил кое-где дежурных штатных сотрудников Комитета. Послышались крики, громкая ругань, боковым зрением Саша увидел клубок дерущихся тел. Он стоял совсем близко от чужой потасовки. Жена стала тянуть его за рукав, но Саша подошёл ближе, схватил за плечо коренастого татуированного парня, который с остервенением был своими коваными ботинками кого-то на земле:

— Парни, прекратите, как вам не стыдно. У людей праздник. Что вы не поделили?

— Эй, дядя. Ты что, тоже захотел? Нарываешься? Иди своей дорогой, пока цел. Это наши дела, пошёл вон, а то схлопочешь.

— Не надо, парень, так со мной разговаривать. Никогда не поступай опрометчиво.

— Что? Иди ты х… Не лезь к нам. В последний раз говорю. Давай по-хорошему, пока я добрый.

— Я сейчас милицию позову. Вы нарушаете порядок.

Саша стал оглядываться в поисках милиционеров, но странным образом все они куда-то подевались. Драка разгоралась. Чёрт знает что. В этот момент парень выкрутил Саше руку, и тогда уже больше не рассуждая, не стараясь усовестить противника, Саша провёл молниеносный приём, у парня сразу хрустнул плечевой сустав, он дико заорал от боли. «Боже, что я делаю? Будут неприятности». — «Саш, не надо, пошли быстрей отсюда!» — громко кричала жена. Парни, человек в общей сложности десять, стали сужать вокруг Саши круг. Мгновенный выпад и ближний парень провёл против Саши не очень правильный, низковатый Ёко, удар ребром стопы. Саша среагировал на автомате: перенёс вес тела на сзади стоящую ногу, и Ёко не достиг цели. Нападающий даже не смог удержать равновесия. Пока круг не замкнулся, Саша сделал несколько шагов назад и прислонился спиной к боку эстрады. «Они каратисты, но плохие, ещё и хулиганы, надо беречь спину». Саша встал в боевую стойку, в его арсенале были десятки болевых приёмов, но разве сможет он соразмерить свою технику с техникой этих идиотов. Чуть не тот угол наклона, не та глубина и он их убьёт. Двоих-троих точно успеет, и тогда прощай карьера. Никто не встанет на его защиту, это нормально. Контора не прикроет, нечего на это рассчитывать. «Саша, пойдем…» — жена тоже всё понимала. «Оставь ты это дерьмо. Подумай о нас, Саш». Саша, как ему казалось, легонько ударил высокого чернявого парня в цепях и наколках, потом ещё другого, этого гораздо сильнее, потому что в руке у него он увидел нож. Оба лежали на земле. Надо выбираться. Вокруг них толпа поредела, люди испугались. Черт, испугались его. И что полез? Не дай бог на службе узнают! Им не докажешь, что им угрожали, он полез… Не имел права, а полез. Идиот. Жена тащила его за руку к переходу, Саша послушно пошёл за ней, и обернувшись увидел, что вокруг лежащих на земле парнях опять стянулся народ и подошли дежурные оперативники. Спускаясь в переход, Саша боялся услышать: «Гражданин, гражданин, остановитесь, предъявите документы», — но никто их не остановил. В вагоне он полностью расслабился. И что на него нашло. Он был не на службе, удостоверения у него с собой не было, да даже если бы и было, то что? Он не имел права применять свои профессиональные навыки вне рамок спецоперации. Сейчас бы составляли протокол, а он бы сидел в наручниках в автобусе. Ужас.

Такая ситуация сложилась с Сашей только раз в жизни и оставила самые неприятные воспоминания. Карате сделало его смелым, уверенным в себе, он умел делать то, что практически никто, кроме нескольких десятков товарищей, делать не умел, это было приятно. Не стал он инженером, что ж, инженеров тысячи, а таких как он несколько десятков на планету. Саше было приятно так думать. А ещё на его карате ловились женщины. Они видели его на татами. Да куда бы они от него делись? Координированный, твёрдое пропорциональное тело, прыгучесть мячика, растяжка, как у танцора, молниеносная звериная реакция. Вот какой он тогда был.

С женщинами у него вообще-то всё началось поздно, после двадцати. Всё-таки его воспитали в строгости, и Саша очень долго боялся не понравиться родителям, разочаровать их. Он рос романтическим юношей, мечтал о любви, да о любви, а не просто о сексе. Ему даже само слово «секс» казалось неправильным, каким-то грязным. Он понимал, что несовременен, втайне гордился своим рыцарством, но собственная неопытность тяготила его, начала казаться стыдной. Он понимал, что женщины — это потрясающее приключение, без которого нельзя обойтись, нельзя жить. Тем более, что его развитое спортивное сильное тело требовало своего. Саша хотел близости с женщиной, ждал её, но жизнь его была уже настолько упорядочена, что случай не представлялся.

В июле Саша отпраздновал двадцатилетие, а в августе попал в Сочи, где поселился у друга из института, денег ни на какие путёвки не было. Вот там он и познакомился с тёткой, он её потом так мысленно и называл, намного старше, может, лет на двадцать. Саша несколько раз приходил к ней в Дом отдыха, где они украдкой, в отсутствии соседки, предавались любви на узкой скрипучей кровати с панцирной сеткой. Тётка висла на нём, пыталась уговорить его ходить с ней на пляж, вечером в кафе, но Саша отговаривался, показываться с ней на людях ему особо не хотелось, разница в возрасте была слишком очевидной. Потом она уезжала, и он проводил её на вокзал, донёс чемодан до перрона. В Самаре тётку встречал муж, фотографии которого она Саше показывала. Никто никого не обманывал: Саша для тётки был курортным романом, а она для него пробой пера. Проба пошла Саше на пользу, он как-то успокоился. Зимой этого же 71 года он попал с травмой в больницу и там познакомился со своей будущей женой. Его ровесница, стройная яркая брюнетка, немного экзотичная, совершенно неславянского типа. Саша тогда ещё не знал, что ему такие и будут нравиться. Она стала считаться его невестой, провожала в армию, дождалась, в 72-м у них родился сын Денис. Саша женился не потому что она залетела, а потому, что любил. Когда он привёл свою девушку знакомиться с родителями, пришла и её мать. Он помнил тот вечер: бутылка водки, винегрет, колбаса, они принесли торт. Будущая тёща судорожно схватила рюмку, и они все увидели, как у неё тряслись руки. Она почти не ела. Типичное поведение алкоголика. К концу вечера всё стало совсем плохо, и когда Саша, проводив свою будущую жену до метро, вернулся домой, родители принялись отговаривать от женитьбы. Мама говорила, что надо подождать, а папа всё повторял, что она алкоголичка. Саша видел, но значения этому не придавал. Он же не на маме женился, а на дочке. Жить они пошли к её родителям, так как свои дали ему понять, что у них не получится, чтобы Саша даже не рассчитывал. Ну, что ж, Саша стал жить с её матерью и отчимом. Счастлив он был недолго. Марина напивалась пивом, которое отчим приносил из ларька в большом бидоне. На Сашины просьбы не пить, Марина отвечала, что она — кормящая мать, а пиво — первое средство для молока. Мама была права: жена любила выпить, быстро пьянела и делалась неприятной. Саша старался не обращать внимания. Марина была красива, на неё оглядывались мужчины. Но это было на улице, а в компании друзей он её не водил, не мог контролировать, сколько она пила. Маленький сын всё чаще и чаще проводил время у его родителей, которые печально на него смотрели, но ни разу не вспомнили о своём «мы тебе говорили». Они, конечно, обо всём догадались, но молчали. Маленького Дениса с ясельного возраста отдавали на пятидневку. Саша мучился, что редко видит сына, что ему плохо в яслях, но Марине это было, похоже, всё равно. Она стала куда-то исчезать, не ночевала дома. В 76 году Саша понял, что с него хватит. Перед этим он с большим трудом и унижениями определил жену на лечение, но она приехала домой буквально через пару дней, пьяная и дурно пахнущая. Саша ударил её и в тот же вечер ушёл. Он ехал на метро к родителям и обдумывал, как бы ему от Марины избавиться, но оставить за собой сына. Это было нелегко, так как предусматривало лишение её по суду материнства. Пришлось докладывать о своих семейных проблемах на службе. Было стыдно, но выхода Саша не видел. Контора и помогла ему всё решить в свою пользу. Достали справки, свидетельские показания, экспертные заключения, Марину лишили родительских прав, на суде она плакала. Саша испытывал к ней гадливое чувство и совершенно алкашку не жалел. Он похудел, почернел, измотал себе все нервы, но Денис стал жить с его родителями, ходил в английскую школу, из которой его пришлось вскоре забрать: не потянул. Никаких отношений Саша с бывшей женой не поддерживал. Потом, лет через десять, он узнал от сына, что она умерла. От жизни с Мариной у него остались такие горькие, тяжкие воспоминания, что он даже на похороны не пошёл. Она давно уже была для него чужим и крайне неприятным человеком. А с Денисом он всегда страшно мучился. От армии он его спасать не стал, не счёл нужным. Денис служил в Уссурийске, женился там на удэгейке, что Сашу раздражало, хотя он и не любил себе в этом мелком расизме признаваться. Денис какое-то время прослужил сверхсрочником, что его, по Сашиному мнению, никуда не продвигало. В детстве он предлагал ему Суворовское, но Денис категорически отказывался. Сам устроился слесарем в свой же ЖЭК. Саша боялся только одного, как бы сын не спился. Слесарская должность казалась Саше неприемлемой, и он настоял, чтобы Денис пошёл служить в милицию. Вот он до сих пор и служил в ментовке, дослужившись аж до сержанта. Саша злился, негодовал, удивлялся, что парню ничего не надо. Устроил его в Институт МВД в Питер, но Денис учёбу быстро бросил. Да что про него говорить: неудачник, позор семьи, хотя… какой семьи? Это он сам и виноват, связался с алкашкой, будь она проклята, а ведь родители ему говорили. Сын был Сашиной болью, его было не за что уважать, а что это за мужчина, которого нельзя уважать! Впрочем, что теперь говорить. Хоть есть внучка Настя, большая уже девка, биатлонистка. Саша сам её учил стрелять, водил в тир. Девчонка закончила школу, Саша сразу предложил ей Академию ФСБ… не захотела, в МИФИ… не захотела, а ведь он уже нажал на нужные рычаги, вот стыд какой, но что можно сделать. Нет, и старшей внучкой Саша не мог гордиться: вот стала она кандидатом в мастера, а дальше? А дальше… всё бросила, спорт разонравился. Ну как так можно?

Жену Нину ему бог послал. Какое счастье, что она у него есть. Красивая, умная, спокойная, тоже сотрудница, во всем его понимающая. А всё у него с Ниной чуть не сорвалось. Приехал он в конце 70-х в Махачкалу на очередные массовые беспорядки, а там… девушка, подруга друзей, красавица-лезгинка. Они сидели одни на террасе, Саша осмелел, брал её за руку и шептал: «Ханум, только скажи, что ты хочешь, я всё для тебя сделаю». Откуда-то это «Ханум» вылезло? Сашина служба уже так давно была связана с Кавказом, что он, видя все пороки и болезненные проблемы этого края, научился любить его. У России не могло быть таких красивых страстей, честности, мужественности, а там всё это было, ничем не замутнённое. Мужчины были смелыми бойцами, прямыми, готовыми на всё, чтобы спасти честь своего клана, женщины были нежными и спокойными, созданными, чтобы быть женой и матерью. А больше им было ничего не надо, и хорошо, что так… Саша смотрел на лезгинку, её глаза блестели, ближе подвинуться она не решалась. За руку брать её, скорее всего, тоже не следовало. Саша чувствовал, что за зашторенными окнами никто не спит, друзья доверили ему девушку, дочь близких знакомых, он — друг, они ему доверяют, но… зачем он с ней там в темноте сидит. Нельзя, нехорошо. Саша и сам чувствовал, что зря он так себя ведёт, у них другая культура, но он уже завёлся, девушка ему нравилась. Они разошлись по своим спальням, и засыпая Саша решил на ней жениться. А Нина? А что Нина? Не могла она сравниться с его лезгинкой, с которой его не ждала бы московская обыденность. Саша лежал без сна, в его голове не было конкретных планов на будущее, а была только неистовая сжигающая страсть, которая, он чувствовал, принесёт ему горе, но совладать с ней он не мог и не хотел. Наутро хозяева, пряча глаза, попросили его как можно быстрее уехать…

— У нас так не принято, Саша. Уезжай!

— Как у вас не принято? Почему я должен уезжать?

— Ты обидел девушку… так нельзя. Мы не хотим тебе неприятностей.

— Как я её обидел? Что я ей сделал? Я женюсь на ней.

— Саша, не надо. У нас не так, как у вас. Пожалуйста.

— Я пойду к её отцу. Я знаю, как принято.

— Нет, никуда не ходи. Её за тебя не отдадут. Это уважаемая семья, ты их обидел.

— Да, ладно. Не обижал я их.

— Саша, мы не хотели тебе говорить, но пойми, если ты не уедешь, её братья тебя просто убьют. Мы просили их тебя отпустить, ты наш друг. Мы поклялись, что ты уедешь.

— Да, никто меня не убьёт. Глупости.

— Саша, тебя найдут зарезанным и расследование ничего не даст. Уезжай в Москву.

Саша как-то внезапно понял, что они не шутят. Не стоит рисковать, ничего у него не выйдет. Не судьба, да может так и лучше. Ему немедленно захотелось к Нине в Москву. Нина встречала его в аэропорту, он обнял её, они поехали домой на служебной машине и всё вернулось в свою колею. Нина родила дочку Машу, и сейчас у него две внучки. Девочки его любимые, как он их называет мои «юбки». И девочки его любят, почему бы и не быть счастливым? Да, был он счастлив, был: служил, успехи в спорте, семья, но Саша никогда не мог угомониться, как он сам про себя думал и даже иногда вслух признавался, что он кобель. Чего было в этом самоопределении больше: чувства сожаления, что он плохой, или гордости за себя неугомонного мачо, которому никакая женщина не может отказать? Саша и сам не знал.

Любовниц своих он, наверное, мог бы сосчитать, но никогда не пытался. Все они были так или иначе связаны с опорно-методическим центром боевых единоборств на Петровке, 26. Крепкие ловкие женщины-бойцы были сотрудницами, своими. Потом у него стали появляться и другие из Клуба Университета Дружбы Народов, из МГУ и из МИФИ. Его девушки не получали «пояса» по блату. Не было такого. Когда всё действительно заканчивалось, они на него не обижались, и он продолжал их тренировать. Журналистки, телеведущие… Саша ни разу не пропустил то, что само шло в руки. Один раз девушка попросила его о странной вещи, не мог бы он её… «Ну, в общем… ты понимаешь… при муже». — «Как при муже?» — «А так… я ему про тебя сказала, и он хочет, чтобы… в общем он хочет смотреть на нас». — «С нами хочет?» — «Нет, только смотреть». Чёрт, Саша не знал, что ей сказать. Как это можно? Если бы просто втроем, тогда ещё ладно, но смотреть? Дикость. Сразу представил свою Нину. От отвращения его даже передернуло, ужас! Подруга смотрела на него вопросительно. Нет, он не хочет, но сказал он совершенно другое: «Ладно, попробуем». Саша сам себе удивлялся, как-то его понесло, что-то в этом было. Если не сейчас, то никогда.

Перед свиданием он плохо спал, было неспокойно, как он вообще сможет, когда будет публика. Но смог… всё было как бы обычно, и даже хорошо, но Саша не мог забыть, как войдя в знакомую квартиру, он увидел невысокого плотного мужчину, которому был представлен и даже пожал руку: «Александр, очень приятно». А потом они лежали голые на супружеской постели, Саша стоял на коленях и натягивал на себя чужую женщину, а её муж стоял за застекленной дверью и смотрел на них. При желании Саша мог даже увидеть его сквозь стекло, но он не смотрел. Да, его это возбуждало, делало сильнее, он как будто выступал на сцене. Но с другой стороны, ему было противно, он толстенького мужика презирал. Это презрение придавало ему энергии: «Вот, вот, смотри, как это делается, как я деру твою жену. Эх, ты, слабак, урод, извращенец». Он тогда нарочно встал во весь рост, повернувшись передом к мужу. Потом всё кончилось, но ещё пару лет Саша был с её подругой: спокойно, эстетично, без вульгарности, с удовольствием, но без ажиотажа.

А потом их с Ниной подставили, пришлось уйти со службы. В Сашиной жизни остался один спорт. А тут ещё дочка Машка вышла замуж. Приятное событие, но как Саша хотел бы, чтобы она вышла замуж за другого человека, а не за этого Валдиса, латыша из Риги. Мама у него, правда, русская, хотя в их культуре мама не имеет никакого значения. В конце 90-х дочь перебралась в Ригу. Получилось, что Машка с детьми живёт за границей. Для того чтобы туда ездить, нужна шенгенская виза. Паспортный и таможенный контроль в поезде: предъявите паспорта, откройте чемодан, какова цель поездки? А ведь ещё недавно Рига была советским городом, а сейчас… Саша не любил обо всём этом думать. Распад Союза — катастрофа, просрали великую страну, ну кому в ней было плохо? Кого гнобили? Латышей? Наладили им промышленность, атомные станции, оборонные предприятия, вся страна — рынок сбыта их сельскохозяйственной продукции! Кто их обижал? Кто? Принесли могучую русскую культуру, язык никто не запрещал, театры латышские. Что им надо? Откуда ненависть к русским? Что им русские сделали? И вообще в Риге большинство населения — русские, а их теперь «к ногтю»? За что? Такая неприязнь, злоба, никто не хочет говорить по-русски, русские — оккупанты. А дочь и внучки там живут, и главное, не замечают ненависти, у них всё хорошо. А как может быть хорошо? Внучка думает, что русские — оккупанты. Как же так? Это ведь неправда. Наташка, внучка, приезжает в Москву и надо её везде водить: музей советской армии, кремль, усадьбы… Он ей рассказывал о русской истории, о войне, и она вроде верит, а скорее всего просто делает вид, не хочет с ним связываться. Ты, говорит, дедушка, слишком много русский телевизор, Первый канал смотришь… Ничего себе! Для зятька он, конечно, «гэбист» и больше ничего. Понимал бы чего!

А Саша действительно смотрел только Первый канал. Подробные новости дня с хорошей картинкой и внятными комментариями. Иногда ему приходило в голову, что кое-что там преувеличено, но в целом так всё и было. Путин у власти его не радовал. Окружил себя товарищами, бывшими сотрудниками, и они мёртвой хваткой вцепились в полезные ископаемые, целые отрасли, которые раньше, как Саша считал, принадлежали народу. Но не Путин и его друзья это устроили, это Ельцин с компанией разворовали страну, создали олигархат, который всё присвоил, гонит бешеные деньги за рубеж, покупает миллионные особняки, создает воровские банки. Страна живёт не по законам, а по понятиям, это даже не скрывается. Но Путин, хоть явно и посредственный сотрудник, был всё-таки свой, сильный мужик, настоящий, без фуфла. Его крепкая рука — это как раз то, что сейчас стране нужно. Демократия нашему народу не подходит, уже попробовали, ничего не вышло. И вообще, такая была страна, настоящая держава. Современные конфликты Саша видел просто: две мировые державы Россия и Америка схлестнулись в смертельной схватке: кто кого. Тут все средства хороши, не надо никакого чистоплюйства. Мировое право — это фикция для идиотов, прав тот, что сильнее. Вот и надо быть сильнее, и тогда все эти западные демократы встанут на задние лапы перед нашей мощью, начнут учитывать наши интересы, остальное всё гнилое, чуждое, второстепенное. В этом Путин прав, но тут у Саши был раздрай. Он слишком хорошо помнил распад конторы, когда сотрудников стало можно купить, целое 7-е управление стало продавать свои услуги богатым. Остальные управления стали манипулировать информацией, пилили бюджет, операции проводились непрофессионально. Взять хоть Беслан. Говорили, что там спецоперацией руководил сам Путин. Да что он умел-то? Этот бывший директор Дома дружбы в ГДР? Тоже мне разведчик! Полез… Оперативно-боевые группы Центра Специального Назначения ФСБ заняли позиции, но забаррикадированные террористами с помощью «живых щитов» из заложников у окон ещё около часа не давали силовикам приступить к штурму. Был отдан приказ применить танки и огнемёты, и именно осколочно-фугасные снаряды, и пожар послужил причиной смерти большого числа заложников. Погибло 334 человека, из них 186 школьников. Путин сам отдал такой приказ? Провал, позорный провал. Саша уже давно не был сотрудником, но ему было стыдно. Разве он сам бы такое допустил? А в Норд-Осте более половины заложников погибли от примененного спецслужбами газа. Позор, опять позор. Машины не привозили в больницы живых, провозили мертвых в морги. Информация об антидоте лежала в каком-то сейфе под грифом «совершенно секретно». Быстрее надо было всё делать, но это не ошибка ребят-спецназовцев, они сработали правильно, это начальство непрофессиональное… в целом получился провал. Саша не любил слушать по телевизору о новых терактах, которые не предотвратили, а могли бы, были просто обязаны.

Что происходит? У него была целая сеть внедренных осведомителей, а сейчас агентов никто не вербует? Как же они работают? Саша был уверен, что всё деградирует, хотя скорее всего просто несколько изменилась концепция спецслужб: они должны обеспечить политическую стабильность, а вовсе не безопасность граждан. Террористы политической стабильности не угрожают. О чём волноваться? Политика стала казаться Саше всё более грязной, русский агрессивный национализм он совсем не принимал. Слишком Саше нравился Кавказ, он просто физически не мог назвать гордых кавказцев «чурками». Про то, как он реагировал на жену Дениса, он давно забыл. Семья дочери в Юрмале… Прекрасный бревенчатый дом с пятью спальнями. У зятя успешный бизнес, к которому подключились дочь и жена: логистическая фирма по импорту в Россию продуктов питания из Латвии. Саша в логистике никакого участия не принимал, само сотрудничество с Латвией одобрял, да и деньги фирма зарабатывала немалые, но начались антисанкции и доходы резко упали, все громко ругали Путина, а что ему было делать? Правильно Путин поступил, введя антисанкции. Саша искренне так думал. Но у дочери и её семьи всё упиралось не только в деньги, которых стало меньше, дело было в особой злобе против русских дураков, которые поддерживали упыря с наполеоновскими комплексами. В Латвии, которая гнобила всё русское, восхваляли западные ценности, при этом по улицам Риги прошёл марш эсэсовцев, бывших и современных. И никто не возмущался, никто. Этого Саша не понимал. Отец воевал против фашистов в штрафбате, а сейчас враги маршируют? «Папа, ты очень многого не понимаешь», — говорила дочь. Да что тут понимать. Латыши сейчас враги, все стали врагами, да только как так можно говорить, среди врагов живёт его семья.

Да если бы только политика Сашу огорчала! У него начались серьёзные проблемы со здоровьем. В последнее время его детская астма почему-то вернулась и уже не отпускала. Приступы кашля сотрясали всё тело, Саша задыхался и покрывался холодным потом. На тренировках его терзала одышка, что он только не делал, но кашель бил его всё сильнее, не давал уснуть, мешал разговаривать, стал невыносим. Кто-то из друзей посоветовал ехать в Удмуртию, там якобы есть специальная клиника народных целителей, которые лечат местными лекарственными растениями, но, главное, применяют специальное дыхание по методу Бутейко. Саша сразу уверовал в новую народную методику и торопил Нину с покупкой билетов. Нина обещала поехать с ним в посёлок Якшур-Бодья неподалеку от Ижевска, но заручилась Сашиным обещанием сходить сначала в Европейский медицинский центр и послушать, что там скажет врач. Диагноз там, кстати, поставили довольно быстро: карцинома в правом бронхе. Что такое карцинома Саша не знал, но понял, что у него никакая не астма, а рак лёгких. Духом он пал как-то сразу. Сидел в халате в кресле в своей комнате, кашляя и захлебываясь в мокроте. В Удмуртию они, конечно, не поехали. Надо было что-то делать. Нина из своей комнаты звонила дочери, они подолгу о чём-то разговаривали, потом жена вешала трубку, звонила кому-то ещё и снова перезванивала Маше. Саше она ни о чём не рассказывала, а он не спрашивал. Несколько раз они ходили к разным врачам, сдавали анализы, потом снова шли на приём, врач подробно что-то объяснял, но Саша почти всё пропускал мимо ушей. Он снова стал ощущать себя ребёнком, который приходит к врачу с мамой. Нина задавала врачам вопросы, переспрашивала, ей выдавали бумаги, снимки, разные выписки. Сашу это как будто не касалось. Ему было плохо, но он всё равно не верил, что умрёт. Казалось, что можно было ещё что-то сделать. Он в принципе был готов лечиться, но лечение от него не зависело, от него ничего уже не зависело, всё должны были решать другие.

Нина объявила, что они поедут лечиться заграницу, в Германию или Израиль. Саше было всё равно. Он только вслух беспокоился, что это дорого, что, мол, не надо тратить на него деньги, что теперь уж всё равно, но он прекрасно знал, что ни жена, ни дочь его возражения не примут. Это он про деньги так просто говорил. Всё завертелось быстро, совсем скоро они с Ниной вылетели в Израиль. Там это называлось диким термином «медицинский туризм». Но в чём-то это было похоже на туризм. В аэропорту их встречал медицинский гид Андрей. Он везде с ними ходил, переводил, заселил в гостиницу, всё показал, со всеми договорился. Саша спрашивал, сколько будет стоить лечение. «Какая тебе разница?» — ответила ему Нина. Саша узнал, что за лечение заплатили Маша с зятем. Ему стало горько: латыш платит за его лечение, а сам он, всю жизнь прослуживший в органах на благо своей страны, заплатить ни за что не может. Почему, чтобы лечиться надо было уезжать в Израиль? Получалось, что отечественной медицине он не доверял, а евреи ему помогают. Как же так? Саша не был антисемитом. Он помнил, что ещё на Курсах в Минске один из преподавателей каждое занятие сводил к долгим рассуждениям о лживости и вероломстве евреев. Про «израильских агрессоров» он ещё мог понять, но то, что он слышал в классе, было прямыми антисемитскими выпадами, так говорили о людях, а не о «военщине». В классе стояла тишина, преподавателя никто конечно не прерывал, Саша даже чувствовал, что все эти речи, полные злобы, курсанты одобряли, и получалось, что он составлял исключение. Их бывшие соседки, толстая «курочка» Фира с её вечным вареньем, Алла-скрипачка, которая так по-доброму учила его маленького играть, поправляла скрипочку у него на шее, ставила пальцы, считала ему ритм… Он их не забыл, хорошие женщины. Были интересы государства, и правильно, что отъезжантов в 70-е годы гнобили. А что теперь? А теперь дети тех, кто в 70-е уехал, стали врачами и лечили его, старались, успокаивали, обещали, что всё будет хорошо. Конечно, они не знали, что он был для их родителей «кровавым гэбистом», а ведь был… Он тогда как раз служил в «пятёрке», стоял на страже интересов державы, на которые евреи плевали. Ну, действительно, эта нация перекати поле, ничего им недорого, это не их земля, им слишком легко уехать, взяли, снялись с места и служат другим. Он бы так не смог.

Нина из Тель-Авива быстро уехала… бизнес. Саша остался один в чужом городе. Он ходил сначала на химиотерапию, потом на облучение. Сил было мало, он очень быстро уставал. По вечерам в одиночестве слушал «Эхо Москвы», где выступала сплошь «пятая колонна». Не надо было так называть людей. Их немного, они не шагают в ногу, ну что ж… Что-то он помягчел. Они же ведут себя как предатели, всё им в стране немило. И всё-таки что-то в чуждых, злобных мнениях либералов было, что-то частично правильное, справедливое, которое от этого становилось ещё более опасным для народа, который сплотился вокруг лидера. Куда хотят завести страну эти люди? Понятно куда. Они хотят сделать её придатком Запада, слабым и зависимым. Вот что они хотят. Саша с досадой выключал «Эхо», ложился в постель и старался уснуть. Спать он почти не мог, тревога за себя, за семью, за страну его не покидала. Медленным шагом, часто присаживаясь на лавочку, он гулял у моря, наблюдал за людьми. Все весёлые, вежливые, но какие-то слишком разбитные, совершенно не озлобленные, не зажатые. Южане: галдят, машут руками, показывают куда-то пальцами, громко разговаривают. Саше было плохо, одиноко. Его окружали милые в сущности люди, но бесконечно чужие. Сплошные евреи! Куда он попал, о боже.

В Москве ему стало хуже, чем до лечения. Отказывало сердце, одышка стала настолько сильной, что он не мог и шагу сделать. Поместили в ведомственную больницу для ветеранов КГБ, стали возить в инвалидном кресле. Спал Саша урывками, сидя, дыхание со свистом вырывалось из его груди. Он уже решил, что умирает, но врачи ему объяснили, что это состояние вызвано облучением, прописали большие дозы стероидов, от которых он страшно поправился. После больницы, когда Саше стало чуть получше, Нина отвезла его на работу, вокруг… «о, Александр Иванович… Александр Иванович…», он вышел в зал, пожимал чьи-то руки, попытался руководить тренировкой. На него смотрели с опасливой жалостью. В этом пузатом пожилом старике, с одутловатым серым лицом, одышкой, с отросшей седой бородой они с трудом узнавали своего энергичного, подтянутого, всегда полного нетерпеливого энтузиазма Александра Ивановича. Он снова был Александром Ивановичем. Вроде так. Саша допускал, что большинство ребят предпочло бы, чтобы он на тренировках не появлялся. Показать он ничего не мог, делал замечания сбивчиво, спотыкался на каждом слове. Ему не хватало воздуха, на него было неприятно и страшно смотреть. Саша видел себя как бы со стороны. Тренировке он не помогал, скорее наоборот. Осенью их ждали ответственные соревнования, на которые он с ними поехать уже не сможет. Все желали ему всего самого хорошего, но Саша видел, что его уже вычеркнули из своих рядов. Он, наверное, тоже бы так поступил, но всё равно было обидно.

Теперь у него в жизни оставалась только семья, но он замечал, что жена ему не всё говорит, у них с дочерью какие-то секреты. Он сам был в этом виноват. Нечего было в маленького мальчика превращаться, но так уж вышло. По телевизору Саша смотрел только спортивные передачи. Новости на Первом он смотрел реже. «Эхо Москвы» с их «Особым мнением» он мог бы найти в интернете, но не искал, не хотел. Иногда Нина напоминала ему, что надо ехать к врачу, везла его туда сама на машине, а Саша сидел нахохлившись на пассажирском сидении и смотрел в окно. По улицам текла толпа, все спешили, он понимал, что уже никогда не сможет быстро ходить, красивые женщины все ещё обращали на себя его взгляд, но Саша знал, что тут наступил полный финиш: ни одной, никогда больше… Жена относилась к нему идеально, как хорошо, что она с ним, но это он от неё зависит, а не она — от него. Дочь живёт в Латвии, воспитывая внучек «не так». Ну, что он мог сделать? Ничего. Да и не надо сейчас уже ничего делать. Все. Пора успокоиться и доживать в мире с собой. Саша старается, но у него не так уж хорошо это получается. Да, какая разница. Главное, ещё пожить, не умирать как можно дольше. Может быть, его даже и вылечили, как обещали. Полковнику КГБ в отставке Александру Ивановичу Чугунову, бывшему мальчишке «чуги» очень хотелось в это верить.

Княжна N

Наташа сидела в машине на большой стоянке городской плазы. Рядом за рулём сидел её муж Эдик. Машину они выключили, шум двигателя стал уже невыносим. Слава богу, было не жарко, Наташа со своей стороны немного приоткрыла дверь, в которую дул свежий ветерок. Муж молчал, что-то проверяя в своём мобильном телефоне. Можно было бы спросить, что он делает, но было лень, да и неинтересно. Они уже прогулялись по магазинам. Просто так, чтобы убить время. Зашли в маленькое кафе, выпили кофе. Больше делать было нечего. Надо было ждать, так как домой им возвращаться было пока рано, там шёл показ. Дом несколько дней назад был выставлен на продажу и сейчас агент водил по нему каких-то чужих людей, которые садились на их диваны, открывали створки кухонных шкафов и холодильника. Наташе было всё равно, лишь ты дом быстрее продался, и тогда они наконец уедут жить во Флориду. Она перестанет работать.

С работой всё было сложно. С одной стороны, Наташа работать любила, день пробегал быстро, она собирала свои вещи, ехала из центра города на метро и там на небольшом паркинге её всегда ждал на машине муж. Возвращались домой, ужинали, смотрели телевизор: каждый свой, в разных комнатах. На следующий день всё повторялось, наступали выходные, и тогда Наташа с неохотой занималась хозяйством и опять смотрела телевизор. Всё бы хорошо, но было ещё и с «другой стороны»: работа с каждым годом становилась всё тяжелее, целый день проведённый у компьютера вызывал головные боли. Наташа напрягалась, и иногда в конце рабочего дня у неё от усталости выключалось цветное зрение. Она начинала всё видеть только чёрно-белым. Муж не работал, она зарабатывала деньги, особенно важна была медицинская страховка для них обоих, в их возрасте без неё было не обойтись.

В это лето Наташа решила ставить точку. Эдику исполнилось 65, он мог получать государственную страховку, они её недавно оформили, и теперь дело было за продажей дома. Хотя дом стоял на продаже совсем недавно, у Наташи появилось чемоданное настроение. Она была взбудоражена и полна приятных предчувствий. Скоро они окажутся в небольшом уютном домике недалеко от океана. Во дворе у них растёт маленькая пальма. Она перестанет спешить, напрягаться, нервничать, что она самая старая в группе, и сотрудники заметят её некомпетентность в работе. Пока этого не случалось, но Наташа была готова к тому, что вдруг случится. Что-то она сильно напортачит, заказчик будет недоволен, и всё случится по её вине. И как потом расхлебывать, а вдруг она не сможет. Наташа была квалифицирована, но делала всё медленно, с большими усилиями, чем молодые парни, выпускники американских университетов. У них-то никаких комплексов не было, работа волновала их не так уж сильно, и Наташины каждодневные мучения они просто не замечали: ну сидит эта пожилая русская тётенька и сидит, им-то что? Они ничего против неё не имели и совершенно не ждали, что она уйдет, хотя если и уйдет, то это им тоже будет всё равно. Она была как их бабушка, бабушка ничего такого делать не умела, и поэтому Natalya была молодец.

Конечно, на пенсии ей придётся сидеть целый день на одноэтажном пятачке с Эдиком, который давно ничего не делал. Он что-то читал по-русски на компьютере, включённый телевизор тоже по-русски служил ему звуковым фоном. Эдику было тоскливо в его привычном и томящем одиночестве, а теперь она тоже будет так жить, им будет одиноко вдвоём, и она скорее всего сто раз вспомнит работу, ответственность, свои «скрипты», как она поздними вечерами в условиях минимального компьютерного трафика «ранала» свои программы, чтобы проверить их эффективность. Наташа так и говорила «ранала», от глагола run. Как это сказать по-русски ей даже в голову не приходило. Когда программа работала правильно, клиенты были довольны, Наташа поздравляла себя с маленькой победой и гордилась собой, а теперь чем она будет гордиться? Что хоть как-то раскрасит её жизнь? Какие у них будут новости? Ответов на эти вопросы не было, глупо было их себе задавать: ничего не будет, кроме монотонной скучной жизни, финишной прямой к смерти. Вот и жизнь почти прошла. Как же так? Иногда Наташа до сих пор ощущала себя маленькой, так и не повзрослевшей девочкой. Прошлое виделось ей в странно ярких картинках.

Вот она в своём дворе. Тепло, но ещё не слишком жарко. То ли это конец учебного года, то ли уже каникулы. Наташа стремглав бежит от мрачного семиэтажного дома, нависающего над всем двором, мимо длинного жёлтого здания, в котором был их детский сад, к своему подъезду. Ей надо домой, и она бежит очень быстро, хотя никакой необходимости так торопиться нет. Мелькают её маленькие ступни, обутые в сандалии и белые носочки, развивается подол летнего платья в цветочки. Справа она видит площадку их детского сада за небольшим забором, а слева мелькает фигура Гали Марцоги, давней подружки, только что вышедшей на улицу. Наташа пробегает мимо Гали, ей вовсе не хочется ради неё останавливаться. Галя через пару лет умрёт от полиомиелита, единственная в их дворе. Никому об этом пока неизвестно. Наташа бежит, у неё отличное настроение для которого нет причин. Она такая лёгкая, быстрая, здоровая, молодая, у неё впереди столько ещё хорошего, целая жизнь. Она когда-нибудь умрёт, Наташа это знает, но так нескоро, что смерть кажется неправдоподобной.

Дома у неё только бабушка Лиза, мамина мама. Сколько ей тогда было лет, Наташа не знает, бабушка кажется ей старой. У неё маленькая трясущаяся голова с седыми кудельками. «Будешь, Туся, кушать?» — спрашивает бабушка. «Буду, только не суп», — отвечает Наташа. «Не хочешь суп, а больше пока ничего нет. Как хочешь», — бабушка не настаивает. Пичкать детей у них в семье не принято. «Ладно, давай», — сдается Наташа. Она ест суп, скоро придут с работы родители, вернется из школы старшая сестра Таня. Папа придёт самым последним. По всей квартире раздастся его громкий голос, никого не оставляющий в покое. Наташе не нравится папин требовательный тон. Она постарается как можно быстрее уйти из кухни, чтобы не слышать за столом его голоса. Уйти, впрочем, ей будет некуда. Если только попроситься погулять. Может её и отпустят.

Иногда вместо бабушки у них дома живёт дедушка. Они оба живут в Горьком, но по очереди приезжают помочь по хозяйству. Когда бабушки с дедушкой нет, Наташе приходится ходить на продлёнку. Мама её одну дома не оставляет. Вечером Наташе дают поесть и отправляют спать. Взрослые с ней не разговаривают. Наташа, честно говоря, и сама не знает, хочется ей оставаться слушать взрослые разговоры или не так уж они её интересуют. Пожалуй, всё-таки не интересуют. Сестра Таня разговаривает с подругами по телефону, а с ней — никогда. С ней дома вообще никто не разговаривает, только по делу.

Наташа ходит на фигурное катание. Весной у них отчётный концерт по хореографии. Сколько суеты. Вся их группа собралась за сценой Клуба ВИЭМ. Наташа, как и остальные девочки, в белом коротком платье из простынного материала и чёрных чешках. Она худенькая, маленькая, ниже других девочек. Первое отделение — «класс». По периметру сцены поставлены станки и сейчас они покажут родителям все гранд батманы, плие, глиссе и жете. Наташа оттягивает носок, старается, прыгает выше всех, на её кудрявых волосах мама завязала белый атласный бант. Бант немного дрожит в такт музыке. Потом зажигается свет, девочки склоняются в поклоне. Наташа видит в середине партера маму и сестру Таню. Папа не пришёл. Интересно почему, сегодня же воскресенье. Во втором отделении она с другой девочкой танцует тарантеллу. У неё маленькая красная юбочка, белая кофточка с рукавами-фонариками и чёрный бархатный жилетик со шнуровкой. На голове хитро повязана косынка. Целый костюм они соорудили. Мама не помогала, ей некогда, и она не умеет шить, это тётя Ася ей всё сделала. И ещё говорила, что ей приятно девочке помогать, а у неё мальчишки, и костюмы им не нужны. Тётя Ася, жена папиного брата, дяди Серёжи — такая хозяйственная: готовит, стирает, шьёт, да ещё в садике у гаражей на клумбах возится. В руках у Наташи бубен и она легко подпрыгивает, кружится, обходит партнёршу. Здорово. Мама и Таня ей хлопают. Все хлопают, но Наташа смотрит только на своих.

Завтра понедельник, и мама пойдёт на работу. Она участковый врач в поликлинике. Её участок совсем близко от дома: бараки, море приземистых бараков, покрашенных розоватой краской. Наташа идёт в школу по этому барачному царству. У них в классе учатся ребята из бараков, от них неприятно пахнет, и она с ними не дружит. Недавно они все бегали после школы смотреть на Грушина. Был у них такой сопливый, щуплый, незаметный мальчишка. А теперь он лежал в маленьком гробу на козлах перед одним из бараков. Было страшно, но смотреть всё равно хотелось.

Наташа почти не приглашала домой подруг. Подруг у неё было много, они менялись, но дома у неё они не бывали, кроме одной, Маши. Маша приходила днём после школы, и они в родительской спальне, используя спинку большой кровати как станок, играли в балерин. Наташа прочитала книжку об Улановой и совершенно искренне верила, что она тоже будет балериной. Подруга её слушалась и тоже делала упражнения.

А потом она начала влюбляться. Рассказывала Маше о предмете своей страсти, но толку от Маши было мало, и тогда она находила девочек, которые понимали её тонкую душу лучше. Такие девочки вовсе необязательно жили во дворе, иногда Наташа знакомилась с ними в лагере, переписывалась, делясь с ними в письмах своими романтическими порывами. Они могла пространно вспоминать море под затянутым облаками утренним небом, белый парус на горизонте или благоухание роз с каплями росы поутру. Почему-то с Машей ей о своих переживаниях говорить не хотелось. Во дворе с ними жила девочка Оля, которая как раз полностью разделяла Наташин поэтический настрой, она могла часами слушать откровения подруги, хотя сама выразить свои чувства не умела. Они все слушали первые виниловые гибкие пластинки со звёздами мировой эстрады, потом вместе пели томные песни о любви. «У моря у синего моря, со мною ты рядом со мною…» И хотя Маша в их хоровом пении не участвовала, Наташа с ней дружила, девочки держались друг друга, не особенно заморачиваясь эпизодическими взаимными отдалениями. Маша читала приключения и фантастику, а Наташа почти ничего не читала, зато любила поговорить с Олей о мальчиках, поэзии и любви, которая пришла в их жизнь уже сейчас, и всегда будет в ней присутствовать. Любить и страдать, любить и страдать — вот что такое жизнь. Вряд ли Маша это понимала. Наташа в глубине души считала, что хоть подруга — хорошая девочка, с ней интересно, но они разные люди.

В девятом классе Наташин романтизм достиг апогея. Она влюблялась в артистов и певцов и раньше, но на этот раз модный певец из Белграда Марьянович стал её богом. Они с Машей пошли на его концерт в Лужники, и Наташа сломя голову бежала сверху к сцене, неловко прыгая на высоких ступеньках. Она не решилась подарить Марьяновичу свой букет, она просто стояла под сценой внизу и смотрела на худощавого мужчину средних лет. Там стояла целая толпа таких же девчонок, Марьянович наклонялся за букетами, а если девушка поднималась на сцену, даже её легонько прижимал к груди, имитируя поцелуй. Если бы он мог видеть Наташу, он увидел бы в её глазах безумный блеск обожания. Её затуманенный бессмысленный взгляд хотел вобрать в себя любимый образ навечно. Наташа себя не контролировала.

В том же девятом классе она познакомилась с новой подругой, Линой Шейкман. Лина была способной, яркой, красивой, влюблённой в себя девочкой. Она ждала признания, восхищения, поклонения, полного понимания своей тонкой непростой личности, но взамен давала подруге высокий накал чувств, парение в эфирных эмпиреях, так далёких от школьной повседневности, что когда девочки туда воспаряли, им уже не хотелось возвращаться на грешную землю, где вызывали к доске. Маша для такой роли совершенно не подходила.

Один раз Наташа ушла вечером к Лине. Они не стали заходить к ней домой на улицу Зорге, а просто ходили от Хорошевки до самого Сокола не в силах наговориться. Было очень холодно. Мороз без снега, по почти голому асфальту мела сухая колкая позёмка. Холод пробирался им за воротник пальто, под полу, обе давно не чувствовали ног в сапогах. Пальцами было больно пошевелить, но девочки все ходили по почти пустынному тротуару, подходили к остановке 39-го автобуса, на котором Наташе давно пора было ехать домой, но что-то было недоговорено, и Наташа пропускала очередной автобус, клятвенно обещая себе, что поедет на следующем, но уходил и следующий…

Сейчас, когда с той прогулки прошло более полувека, Наташа помнила стужу, свои скрюченные пальцы в тёплых варежках, шарф надвинутый на нос, гудящие от усталости ноги, но о чем они тогда с Линой разговаривали не припоминалось. Совсем. Девочки, близкие подруги приходили и уходили из её жизни, оставалась только Маша, которая ни за что свой 39-й автобус не пропустила бы.

Наташа считала себя взрослой, детские забавы типа Тарантеллы или акробатического этюда с Лидой Коняевой её давно не привлекали. В школьный эстрадный театр она бы поступила, но не решалась, считала себя неталантливой и не слишком красивой. Что бы она могла театру предложить?

Впрочем, Наташа вовсе не считала себя каким-то малозначительным человеком, пустым местом, наоборот: в её семье была тайна, о которой знала одна Маша. Никто не подозревал, что Наташа была настоящей княжной Львовой. Ни больше ни меньше. Кое-что Наташа узнала от бабушки, но мало. Мама тоже была на эту тему неразговорчива. Однако, то, что Наташа знала, ей нравилось, даже наполняло гордостью, да и мама намекала, что было бы глупо о таких вещах рассказывать посторонним.

Наташин прапрадед был, оказывается, декабристом. Совсем молоденьким двадцатилетним офицером он стоял на Сенатской площади. Целая толпа: более восьмисот человек солдат лейб-гвардейского московского полка, плюс Гренадерский полк, Гвардейский морской экипаж, около 3000 человек… и где-то там среди них был их предок князь Львов. Наташа часто представляла себе, как это было: вот он стоит перед своими солдатами, молодой, красивый, усы, чёрная короткая шинель с простыми погонами, на голове треуголка, на боку шпага. Стоят долго, он очень замёрз и устал… Князь Львов был подвергнут публичной гражданской казни, лишён дворянства и чина, а потом его сослали в Сибирь, где он прожил 50 лет, был женат на простой женщине, мама так и говорила «простой», у них был сын, прадед. Даже деду не разрешали вернуться жить в Петербурге, и он поселился в Твери, где у семьи Львовых когда-то было имение. Дед закончил Духовную семинарию, а потом юридический факультет Казанского университета. Ну да, дедушка Николай, пузатенький, глухой старичок, в серой толстовке подпоясанной тонким ремешком, был судьей. Об этом бабушка как раз Наташе рассказывала. Сама бабушка закончила Высшие женские курсы в Москве и стала учительницей математики. Жила семья в Горьком. Там и бабушка с дедушкой до сих пор жили с семьей маминого брата. Наташа своих горьковских родственников очень любила, была бы готова у них жить до бесконечности, но папа был из Москвы, вернее из Железнодорожной, бывшей Обираловки. Про папину семью Наташа думала меньше. Прадед вроде был небогатым прибалтийским дворянином из немцев, а по женской линии… «простые» женщины.

Странным образом пионерка Наташа, росшая в СССР, осознавала своё немодное дворянство. Сначала она просто гордилась своим романтическим в чём-то революционным происхождением, а потом гораздо позже, она стала действительно ощущать свою генетическую сословную принадлежность. Вспоминая сдержанную, строгую, малоразговорчивую, плохо сходящуюся с людьми маму, Наташа остро осознавала их с мамой и бабушкой «особливость», несмешиваемость с толпой, разборчивость, невозможность опуститься до определённого уровня, опроститься, уронить своё достоинство, поступиться каким-то твёрдым принципом, унизиться. Это даже не было высокомерием, неприятной сословной спесью, но ни мама, ни сама Наташа никогда не забывали, что они всё-таки Львовы.

Хотя… Как же мама пошла под отцовскую руку, под руку хама, постоянно её унижающего? Почему? Наверное, она его любила. Иначе Наташа не могла себе объяснить мамино молчаливое терпение, смирение перед отцовским быдловатым самодурством. Папа был плебеем, с претензиями, амбициями, но всё-таки плебеем. Горьковчанка мама так никогда и не нашла себе в Москве верных друзей, жила в одиноком моральном затворничестве, воспитывала дочек, работала, неловко принимала гостей, убирала, стирала, много читала. Во время ссор, частой оскорбительной ругани мужа, который никогда ничем не был доволен, мама не опускалась до грубостей, она просто спокойно смотрела на него близорукими глазами из-под очков и молчала, пережидая очередную бурю в стакане воды, зная, что возражениями она только усугубит его плохое настроение.

А вот Наташа с отцовским хамством смириться не могла. Маленькой она к нему ластилась, пыталась обратить на себя его внимание, завоевать любовь, но отец уделял ей и сестре очень мало времени, постоянно за что-то ругал, укорял, журил, читал мораль. Его назойливый громкий голос лез в уши, отец никогда не знал, когда нужно остановиться, оставить девочек в покое. Он кричал на жену и детей, вымещая на них свою усталость и страх перед начальством и неприятностями. С посторонними он, впрочем, был милым, умел петь, читать стихи, считал себя поэтом и художником. У них в столовой висел карандашный мамин портрет, который он когда-то нарисовал, совсем, кстати, неплохо. С годами Наташа стала лучше отца понимать: чувствительный человек с претензиями на принадлежность к искусству, занимающийся нелюбимым делом, желающий нравиться, привлекать к себе людей, скучающий в семье, собирающий книги, которые он никогда не читал, неудовлетворенный, вероятно, жизнью, довольно посредственный в сущности человек, несостоявшийся ни в семье, ни в профессии, но считающий, что ему недодано.

Сейчас Наташа всё это про отца, которого уже давно не было на свете, понимала, но всё равно его не прощала. Он был перед всеми ними виноват: перед мамой, перед сестрой, и, главное, перед нею самой. Она считала, что он отравил ей детство и раннюю юность. Она не любила бывать дома, не приводила к себе друзей, ни на одну минуту не расслабилась в его присутствии, научилась скрывать свою жизнь, навсегда дома прикусила язык, закомплексовалась, замкнулась в себе, чувствовала себя непонятой, несчастной, загнанной… И это всё из-за него — шумного, крикливого, неумного, неглубокого, вздорного папаши, которого окружающие любили только потому, что совсем его не знали.

Такими Наташа родителей и запомнила: тонкую, умную, образованную, чуть отстранённую, не такую уж счастливую, любящую их маму, и хамоватого, эгоистичного, простецкого папу, сотканного, как сейчас говорят, из одних понтов, и озабоченного только собственным «я».

67-летняя Наташа, сидящая на людной автомобильной парковке в Вирджинии, тяжело вздохнула. Вспоминать отца ей было до сих пор тяжело. Она ничего ему не забыла. И хоть Наташа старалась никогда об этом не думать, но в том, что произошло с её 23-летней сестрой Татьяной, она тоже винила отца. Может не прямо, а косвенно, но это случилось из-за него. С той поры прошла целая жизнь, и видит бог, Наташа всегда гнала от себя неприятные воспоминания и мысли, но сегодня ей всё почему-то вспомнилось, хотя уже нечётко, словно сквозь дымку.

Таня встречалась с молодым человеком Виталием. По вечерам её никогда не было дома, и Наташа понятия не имела, где сестра была. Она училась на вечернем отделении Института тонкой химической технологии им. Губкина и работала на химическом заводе в лаборатории. Больше Наташа о ней ничего не знала. Химия её саму совершенно не интересовала. Зато Таня приносила домой какие-то песенники с переписанными её рукой самодеятельными песнями, которые они пели в походах, Наташа их тоже переписывала в свои тетрадки и считала себя через старшую сестру, которую она уважала, причастной к молодёжной культуре. Молодой человек Виталий приходил к ним очень редко, но Наташа его несколько раз видела и мнения не составила: ни плохой, ни хороший, ни рыба, ни мясо. Худой, угловатый, не очень-то красивый. В глубине души Наташа считала, что Таня была достойна большего. Потом Таня с Виталием поженились и стали жить у его матери. «Повезло Таньке, ушла из дома. Вот бы и мне так», — Наташа сестре завидовала. Вокруг женитьбы что-то происходило: то ли папе не нравился Танин муж, то ли Таня не поладила со свекровью, то ли у них с Виталием начались нелады? Наташа ни во что не встревала и не задавала взрослым вопросов. В те времена она всё ещё считала себя ребёнком, а их взрослыми. Впрочем, какой толк задавать вопросы, на них всё равно никто бы не ответил. У них в семье с Наташей на серьезные темы не разговаривали, наверное, считали глупой и незрелой, или просто оберегали от жизни. Таня приезжала домой к матери, когда отца не было дома, они о чем-то за закрытой дверью разговаривали, Наташа слышала возбужденный Танин голос, мать пыталась её успокоить, в чем-то убеждала. Из обрывков разговоров Наташа поняла, что Тане плохо, мама уговаривала её вернуться домой, но сестра отказывалась: «Нет, мам, нет… ни за что. Прекратим этот разговор! Нет, я не могу», — доносилось из-за двери. «Естественно, она не вернется. Ещё чего! — тут Наташа была с сестрой полностью согласна. — Ничего, немного осталось потерпеть. Я тоже уйду… Быстрее бы уж», — в такие моменты Наташа ненавидела свои 16 лет.

В этот день она пошла в школу попозже, к девяти. Дождливая, тусклая осень, среда, не обычный учебный день, а так называемое производственное обучение. Наташа была в группе радиомонтажников. Они сидели в особом классе с паяльником в руках и терпеливо лудили крохотные детали электрических цепей в радиоприемниках. Получалось так себе, небрежно, но кого это волновало? Радиомонтажницей Наташа быть не планировала. Они только что пришли с первой перемены, как дверь класса открылась, и Наташа увидела завуча по производственному обучению Владимира Абрамовича. «Наташа, иди сюда». Лицо у учителя было каким-то странным. Интересно, что им от неё надо. «Наташа, поезжай домой, у вас в семье несчастье», — тихо, но настойчиво сказал ей Владимир Абрамович. Наверное, надо было спросить «какое несчастье, что случилось?», но Наташа не спросила, и быстро одевшись, в каком-то странном оцепенении, поехала на автобусе домой. Хотя был разгар рабочего дня, родители были дома. Мама встретила её в коридоре, бледная, неестественно спокойная, и сразу сказала: «Таня пыталась покончить с собой, она выпила на работе дихлорэтан. Сейчас она в больнице». Наташа прошла на кухню и опять ничего у мамы не спросила. «Мы с папой поедем в больницу, а ты побудь дома». Тут Наташа заметила, что мама была в плаще. Она только кивнула. Родители уехали, потом отец поздно вечером вернулся, а мама осталась в больнице. Наташа так и просидела одна, ей никто не звонил. Отец ушёл спать, даже чаю не пил. Что же он ничего не говорит? Наташе про Танино состояние ничего не объяснили, но почему-то она точно знала, что всё очень плохо, а будет ещё хуже. В чём будет это «хуже» она не решалась даже подумать, все её чувства как будто выключились, Наташе было ни больно, ни страшно. Мама не приехала и утром, отец ушёл то ли в больницу, то ли на работу, ничего ей не объяснив. Он был какой-то пришибленный, молчаливый, и всё время прочищал горло, как будто ему там что-то мешало. А ей самой как быть? Вспомнив, что у них контрольная по геометрии, Наташа стала собираться в школу, но тут пришла тётя Ася и с порога заплакала: «Наташенька, какое горе, Танечка наша умирает. Хоть бы уже быстрее, бедная, отмучилась». Увидев, что Наташа стоит в школьной форме, она прервала свои стенания и по-деловому сказала, что ни в какую школу ей сегодня идти не надо. «Не ходи никуда. Будем ждать». Ждать пришлось ещё два дня. Мама, изможденная с чёрными кругами под глазами, приезжала из больницы. Родители закрывались в спальне, Наташа слышала мамины рыдания, папин тихий голос, что-то ей говорящий. При Наташе мама не плакала. На третий день она вернулась из больницы довольно рано: «Всё, Таня скончалась. Сегодня рано утром. Всё кончено. Ничего нельзя было сделать», — она тяжело дышала, и Наташу поразило мамино выражение лица, безразличное, какое-то замороженное. Мама легла спать, а папа звонил родственникам, в похоронную службу, на работу себе и маме. Суббота и воскресенье прошли как во сне. В квартире толпился народ, вездесущая тётя Ася разливала всем суп, какие-то другие тётки ездили на рынок, готовились к поминкам. На похоронах Наташа не была, слышала краем уха, что похоронили в Железнодорожной на Саввинском кладбище. Мёртвой сестру Наташа так и не видела и очень этому радовалась. Страшное, ужасное зрелище. Одно дело — Грушин из бараков в гробу, а другое дело её Татьяна. Нет уж, как хорошо, что её не взяли, она же ещё маленькая, она бы этого не вынесла. В день перед похоронами, Наташа видела через дверь плачущего на родительской кровати Таниного мужа Виталия, сестра называла его Виталька. Он лежал на смятом зелёном шёлковом покрывале, громко некрасиво с икотой рыдал, плечи его сотрясались, однако Витальку никто не успокаивал. Он тогда был в их доме в последний раз.

Наташа пошла в школу, ребята и даже Маша ни о чём её не расспрашивали, считали неудобным. Мама серьёзно заболела. У неё открылся застарелый плеврит, она месяцами лежала в больнице, сделали операцию и ей полегчало, хотя и не сразу. Жизнь вошла в своё русло. Наташе нужно было поступать в институт, и родители нашли ей репетитора по французскому языку. Куда поступать Наташа не знала и решила пойти в Иняз. Решение далось ей легко, в этот институт шла Маша.

Сейчас, когда Наташа думала о Таниной смерти и обо всём, что последовало за ней, ей было не больно. Ужас тех дней давно иссяк. Белые пятна давних тайн проступали в её умудрённом опытом сознании, хотя вряд ли кто-то точно знал, что там в Татьяниной жизни происходило на самом деле. Кое о чём Наташа могла только догадываться. С Виталькой всё, конечно, было неладно. Вряд ли Татьяна вообще его сильно любила, она скорее всего просто убедила себя в этом, чтобы согласиться на брак с ним и уйти наконец из дома. Уйти из их опостылевшей квартиры, от отцовских придирок, от его мелочных претензий, от хамства и бесконечных раздраженных криков. У Татьяны не было в маленькой квартире своего угла. Она спала в одной комнате с маленькой сестрой, отец рывком открывал в их комнату дверь и начинал визгливо и подолгу читать ей мораль. Он пытался не позволять ей встречаться с Виталием, орал про девок, которые приносят в подоле. Это из-за него она, такая способная, пошла на вечерний, чтобы зарабатывать свои деньги, он же всё чаще и чаще попрекал её куском хлеба, что она «живёт у него в доме и должна жить по его правилам». Как ей это надоело! Мама всё видела, но сделать ничего не могла. Со свекровью у Тани не заладилось сразу: почему не убрала, не сварила, не вымыла, не погладила, не подумала… Все её бесконечные «ты бы лучше то… ты бы лучше сё…» Виталий всегда почему-то брал мамину сторону, а если и не брал, то просил «не обращать внимания и не делать из мухи слона… и вообще, мама — пожилой человек». В свои 23 года Таня была довольно неопытной максималисткой. Со свекровью она жить не желала, Виталик стал ей противен, вернуться домой к собственным родителям и услышать отцовское «я тебе говорил», казалось невозможным. Поскольку Виталий папе не нравился, Таня в известной степени, вышла за него замуж назло. У них и свадьбы-то никакой не было. Так… Посидели с друзьями, родителей не приглашали, да отец бы и не пришёл. Рассказать о своём угнетённом состоянии Тане было некому. Смесь гордости с нежеланием признавать поражение, неумение говорить о личном, решать моральные проблемы — вот что это было. В то утро, не спав всю ночь, она поддалась импульсу, о котором, неимоверно мучаясь от непереносимой боли в обожженном пищеводе, она сто раз пожалела, но сделать уже было ничего нельзя. К ней пустили мать, отца она видеть не захотела. Татьяна была в сознании, просила её спасти, сделать хоть что-нибудь, потом она стала просить помочь ей умереть. И потом, после очередного укола промедола, она плакала и повторяла, что не хочет умирать, а мать сидела рядом, видела её мучения, но прочитав историю болезни, прекрасно понимала, что дочь безнадежна, что у неё началась агония. Она кричала почти до самого конца. На этом месте воображение Наташе всегда услужливо отказывало, последние эпизоды трагедии Наташа никогда не «смотрела».

Тогда она не представляла себе всю серьезность маминой болезни, а ведь мама могла запросто умереть, даже странно, что не умерла. Видимо просто не позволила себе обездолить свою младшую дочь. А если бы мама умерла, что бы с ней было? Наташа всегда задним числом ужасалась. Таню ей было неимоверно жалко, но сестра не занимала в её жизни серьёзного места, а от мамы она тогда зависела, это разные вещи.

Наташа уже не могла дождаться, когда же им можно будет возвратиться домой. Мужу на телефон позвонил русский риэлтор Саша, который всем представлялся как Алекс, и сказал, что клиенты ушли и больше уже сегодня вечером никто не придёт. Эдик спросил: «Ну что?» Алекс был, как всегда, уклончив: «Пока трудно сказать… Вы же понимаете». За всю неделю всего один показ. Так они никогда не продадут. Когда они только обсуждали продажу, Наташе казалось, что ей будет очень жалко дома. Они столько вложили в его украшение и обустройство, так любили свои комнаты, что расставаться — это было как от сердца оторвать. Но сейчас Наташа вдруг поймала себя на том, что ей абсолютно всё равно: этот дом, или другой… Вирджиния или Флорида. Лишь бы быстрее продать, не ходить на работу, делать, что захочется, высыпаться, не торопиться, расслабиться и перестать наконец изводить себя мыслями о служебном несоответствии, бесконечным страхом «а вдруг выгонят». Ей 67 лет, неужели она до сих пор не заслужила покоя, права на простую жизнь без бесконечной борьбы? Эдик, который сам давно не работал, считал, что цену опускать ни в коем случае нельзя, что можно подождать. Подождать означало продолжать работать. Хорошо ему говорить, а она дошла до ручки. Каждый новый день на работе стал казаться ей каторгой.

Об этом не стоило пока думать, завтра на работу, и тут ничего не поделаешь. Вечером перед сном Наташа приготовила одежду, в которой собиралась идти на работу. Светлые брюки, льняной пиджак, скромно, неброско, довольно дорого, но скучновато. Последние лет десять Наташа уже не носила ни юбок, ни каблуков. Она вообще не любила свою внешность. Что тут любить! Весила 100 фунтов, но её давно нельзя было назвать тоненькой, да и худой тоже нельзя. Она была тощей, по-старушечьи усохшей. Фигура не скрывала возраст, а наоборот, подчёркивала его. Ни за что на свете Наташа не согласилась бы показывать свои голые в голубых жилках ноги. Ноги потеряли форму, икры высохли, были видны берцовые кости. Брюки маленького размера едва сходились на несуществующей талии, но не облегали вислого зада. Живот немного торчал, мягкий старческий жирок в небольших неуместных складках на талии чуть свисал через ремень. Спина предательски сгорбилась, и голова свешивалась вниз. Лицо сморщилось, превратившись в печёную грушу: глаза-щелочки, острый подбородок, узкие блеклые губы с опущенными вниз уголками, впалые щёки, испещрённые мелкими морщинами, переходящими у рта в глубокие. Волосы, выкрашенные в рыжеватый ненатуральный цвет, стали безобразно редкими и сухими. Наташа смотрела на себя в зеркало и узнавала бабушку. Бабушка в этом возрасте казалась ей в детстве очень старой. Неужели она молодым ребятам из группы тоже такой кажется.

А когда-то она собой гордилась. Именно так. Наташа всегда умела посмотреть на себя как бы со стороны, объективно. Вовсе она не была красивой, никогда не была и иллюзий по этому поводу не имела. Но что-то в ней всё-таки было. Немногое, но Наташа очень быстро научилась этим немногим и трудно объяснимым пользоваться. Мужчины не обходили её своим вниманием. Нет, не обходили. Даже самые простые из них, видели в ней изюминку, то, что французы называют du cachet. С ранней юности Наташа не была одна.

Мужчин у Наташи было не сказать, чтобы очень много, пару десятков, не больше, но зато она их всех помнила и могла сказать, за что любила. А она их любила, пусть недолго, но увлекалась серьёзно, бросалась в новую привязанность очертя голову, никогда не думая о последствиях. Впрочем, какие могли быть такие уж пагубные последствия? Лишний аборт? Ну, это была веха времени: неприятно, но не катастрофично, просто неприятность, хоть и весьма досадная.

Первый друг у неё случился в конце десятого класса. Из-за него она навеки поссорилась с закадычной подругой Олей. Это было глупое недоразумение, парень в очках, Слава не нужен был ни одной, ни другой, но Оля обиделась, Наташа сочла её дурой и больше они уже в жизни никогда не общались. Оля, скорее всего, ждала объяснений и примирения, но Наташа просто выкинула этот случай из головы. Оля стала ей не нужна, она изжила инфантильно-романтический период своей жизни. Мириться Наташа с подругой не захотела, сказав Маше, что их с Олей жизнь развела. Она любила эту формулировку, которая списывала её излишнюю эгоистичность на судьбу.

На первом курсе у Наташи была страстная летняя любовь с сибиряком Витей Морозовым. Он был вежлив и сдержан, но потом писал ей романтические открытки с изображением различных букетов. Называл её «своей Натулей» и грозился приехать. Не приехал, и Наташа была этому рада. Её друзья стали тоньше и сложнее, чем спортсмен Витя со свистком на груди. Она оставалась с мужчиной по нескольку месяцев, иногда год. Теневой бизнесмен, успевший посидеть за фарцу, еврей Иосиф. Он, разумеется, не был романтиком, но умел всё достать, обеспечивал, выполнял любой Наташин каприз. Это было приятно, но Иосиф ещё умел вести туманные разговоры о духовной сути Каббалы, о еврейских древних законах, о вечном народе. Наташа велась на эту странную смесь практической жилки, тюремного опыта и метафизической мудрости. Куда до Иосифа было Вите из Челябинска!

Иногда молодой человек оставлял в Наташиной жизни только мимолетный след, хотя и очень яркий. Она до сих пор помнила белокурого стройного Костю с холодными голубыми глазами. Он отдыхал с Наташей в доме отдыха в Прибалтике. У неё была путевка на 24 дня, а у него только на двенадцать. Наташа прятала парня в своём номере, тайно носила ему из столовой еду, трогательно скрывала от администрации, и они выходили ночью гулять по берегу холодного моря. Понимала ли она тогда, что молодой человек Костя ничем не примечателен? Может, и понимала, но Наташа любила в любви саму любовь, самоотверженность, жертвы, на которые она ради любимого была способна, тайну и интригу, далёкие от обыденности.

С военным Володей Наташа была долго. Он даже представил её своей матери. Подруга Маша считала Володю женихом, но не тут-то было. Замуж идти Наташа была не готова, хотя прекрасно знала, что Володя видел себя её мужем, но в практическом и простоватом майоре она не видела своего героя. Они расстались, парень совсем скоро женился, а у Наташи случилось два бурных летних романа одновременно: с сотрудником милиции лейтенантом Валерой и студентом-медиком Андреем. Андрей был интеллектуальнее, но тусклее, Валера был проще, но ярче. Валера относился к Наташе слегка небрежно, считал её своей «летней» девушкой, а Андрей не на шутку влюбился и ездил к Наташе по тёмному шоссе в лагерь за 80 километров из Москвы на гоночном велосипеде. С ними обоими Наташа была три месяца и всё не могла выбрать. А коли не могла, то была и с тем и с другим. Сейчас она их обоих вспоминала очень редко, но никогда себя за ветреность не осуждала. Она была свободной молодой женщиной и никого не обманывала.

Странным образом Наташа вспоминала себя тогдашнюю через запахи. Очень жаркое лето 69 года. Дальнее по тем временам Подмосковье, большая территория бедненького лагеря: домики барачного типа, приземистое здание столовой, бетонные плиты линейки с пробивающейся между ними пожухлой травой. Запах сосен, разогретой земли, от страшного зноя даже птицы куда-то попрятались. Рядом с корпусом будки уборной. Из уборной пахнет: смешанный запах нечистот и хлорки. Подальше жестяной желоб, куда текут пару десятков водопроводных кранов. Запах сырости, мокрой травы, зубной пасты и земляничного мыла. В траве квакают лягушки. Из столовой несёт жирным супом и котлетами. Нормальные запахи пионерского лагеря. Наташа сидит после отбоя на крохотной терраске, в которую открывается закуток, где стоит её кровать с панцирной сеткой и двумя ватными матрасами. Наташе повезло, у неё своя комната. Она сидит на колченогом стуле в открытом сарафане. Ветерок шевелит верхушки сосен, лягушки оглушительно квакают, а ещё слышно настойчивое стрекотание цикад. Уже часов десять, пионеры пока не спят, слышен их смех. Суховей обдувает разгоряченную кожу, чуть поднимает подол сарафана. Наташа физически ощущает своё здоровое молодое тело. Спать ей совсем не хочется. Минут через двадцать ребята замолкают, и Наташа идёт в клуб на танцы. Танцев, впрочем, никаких нет. Молодые вожатые сидят на открытой площадке вокруг играющего на гитаре Валеры Лихачёва. «Эти глаза напротив калейдоскоп огней… вот и свела судьба…» — у Валеры приятный тенорок, он привык быть в центре внимания. Валера — среднего роста парень, с простым, но приятным славянским лицом, с хитринкой глаза, улыбка, цепкие умелые руки на грифе. Валера знает себе цену, девушки его избаловали. Особой разницы в них он не замечает: была бы ладненькая и миловидная, на ум Валере наплевать. У Валеры мягкое, даже чуть обрюзгшее тело, но под уютным слоем жирка перекатываются мышцы, у Валеры разряд по милицейскому боевому самбо. Он Наташе этим не хвастался, просто сказал к слову. А ещё у него есть медаль «За спасение на водах». Спас ребёнка, тонувшего невдалеке от выпивающих родителей. Они сидят с ребятами-вожатыми ещё час, потом Валера захватывает из своей комнаты тонкое шерстяное одеяло, и они с Наташей идут за ворота лагеря, проходят к лесу и на опушке под писк комаров любят друг друга. Валера умел, ласков, бережен. Наташе с ним хорошо, хотя он ни разу не сказал ей, что любит. Нет, не сказал, просто улыбался и всё. Ну, не сказал — и не надо. Наташа же всё понимает, зачем ей этот лейтенант, простой милиционер. Сейчас хорошо — и ладно, не стоит ничего на будущее загадывать, тем более, что в пятницу приедет Андрей.

Андрей приезжает каждую пятницу. Его никто не видит. Он долго выбирается на своём велосипеде из города на Каширское шоссе. По шоссе ему надо проехать почти 70 километров по узкой обочине. Мимо мелькают грузовики. У Андрея первый разряд по велосипедному спорту, он низко наклоняется к рулю, его длинные мускулистые ноги размеренно и мощно крутят педали. Он спешит к Наташке, устаёт, но ни разу до самого лагеря не останавливается. Приезжает часов в двенадцать ночи, потный, с зудящей головной болью от тесноватого кожаного шлема, руки в перчатках горят, ноги ноют от напряжения. Андрей облокачивает велосипед о стенку террасы и заходит к Наташе. Она с кровати поднимается ему навстречу, Андрей рывком прижимает её к себе. Их запахи, Наташин — недорогого крема, и Андрея — молодого пота, хорошей кожи, машинного масла, смешиваются. Не зря он ехал, не зря она его дожидалась. Андрей ест то, что Наташа принесла ему с ужина: котлеты с макаронами, накрытые тарелкой, стакан давно остывшего чая, булочка с повидлом с полдника. Андрей идёт к умывальнику, моется до пояса, забежав перед этим в туалет. Скорее, скорее, Наташка его ждёт… Они лежат, обнявшись, на узкой кровати, Наташа ощущает его твёрдую грудь, поросшую мягкими тёмными волосами. В темноте она видит его большой красный рот, чёрные возбужденные глаза, крепкие большие руки будущего хирурга. Андрей высокий, сухопарый, спортивный. Ни петь, ни шутить он особо не умеет. И не надо, пусть бы просто молчал, но Андрей не переставая признается ей в любви, горячечно повторяя одно и тоже: «Наташка, моя Наташка! Тебе со мной хорошо? Скажи». Зачем он ей это говорит? Зачем спрашивает, хорошо ли ей? Зря. Ей с ним вроде хорошо, а вроде и нет. Это смотря с какой стороны взглянуть. Технически хорошо, а морально — никак. Бывает так? А с Валерой? Она и сама не знает. А с кем ей лучше? Непонятно. Наташа запуталась. Андрей про Валеру ничего не знает, он бы с ума сошёл. А вот Валера про Андрея очень даже в курсе. Ночью Андрея почти никто не видит, но ребята знают, что к Наташе из Москвы приезжает её парень. Что тут такого? А Валера? Ему вроде всё равно. Только улыбается, принимая её «скользящий график». Готов делиться. С москвичом-врачом Наташа была раньше знакома, но если у них так всё серьезно, так что она с ним на опушку ходит? А раз ходит, то он у москвича выиграл. Вот что Валера, наверное, думает. Наташа даже была бы его ревность приятна, но он не ревнует. Обидно, но ничего, скоро лето кончится и будет у неё что-то в жизни другое.

В середине октября, когда Наташа уже не виделась ни с одним и ни с другим, неожиданно выяснилось, что она беременна. Такое всегда воспринималось как неожиданность. От кого? Да, какая разница! С Наташей это происходило не в первый раз, но всё равно было ужасно неприятно. Чёрт! Проблемы, тревоги, боль, да ещё и деньги. Деньги — это полбеды, найдутся. Самое главное — это невозможность для Наташи идти «сдаваться» в больницу. Там обязательно держали ночь, а то иногда и больше. Невозможно, а что она матери скажет. Учебный год, про дачу подруги не соврёшь.

Наташа давно забыла подробности: кто нашёл эту тётку-медсестру, жившую в Измайлово? Откуда она взяла деньги? Кто ей их одолжил? Почему надо было ещё долго до начала ноября ждать, борясь с приступами тошноты по утрам? Всё забылось, остались только несколько мерзких картинок того утра. Вот они вдвоём с Машкой в утреннем вагоне метро. Заспанные люди едут на работу, они ничем от других не отличаются. У Наташи в руках сумка с простыней, которую тётка велела принести с собой. Простыню пришлось купить. Вдруг она будет в крови, мама увидит… зачем это надо… В кошельке 30 рублей, это по-божески, хотя эти деньги пришлось занимать. Наташа сидит на боковом сидении к закрытыми глазами. Ей страшно и тоскливо. Прошедшее лето кажется ей сейчас не таким уж прекрасным. Угораздило же её… Маша стоит над ней и смотрит жалостливыми глазами. Ага, вот они выходят на Парковую улицу, идут минут пятнадцать, ищут адрес. Пятиэтажная хрущевка, крайний подъезд. Они звонят в квартиру на первом этаже. Тётка сразу открывает: «Проходи. Я ты подожди на улице. Тебе тут делать нечего», — это она Маше. Маше приходится уйти. А может и хорошо, что она будет с тёткой одна. Зачем публика. Тётка ведет её на кухню. Задергивает занавески, кладёт на стол перевернутую кухонную табуретку. «Давай раздевайся, ложись…» Наташа покорно ложится, раздвигает ноги, занося их за ножки табуретки. Вот, оказывается, зачем она была нужна. Тётка что-то молча делает. Наташа уже не волнуется, ею овладевает странное безразличие. Назад ходу нет. И ничего не поделаешь. Она закрывает глаза, ничего не видит, но слух её обостряется: из крана надоедливо капает вода, во дворе кричат дети, лает собака. «Ты что заснула?» — тёткин голос заставляет Наташу очнуться. Она поворачивает голову: в раковине неряшливо навалена грязная посуда. Стол, на котором она лежит, застелен её простыней, сбоку тётка положила набор инструментов, которые Наташу одновременно и пугают, и успокаивают. Тётка вроде фельдшер, знает, что делает. Она пинцетом вынимает что-то ещё блестящее из круглого стерилизатора из которого идёт пар. Тётка вводит в Наташино тело расширитель и зеркало. Пока ничего особенного, как обычно. Чужие жесткие пальцы начинают аккуратно ощупывать матку: «Ага, тут у тебя уже 12 недель. Ещё бы несколько дней и я бы не взялась. Ты что ждала-то?» — «Я просто…» — Наташа пытается что-то объяснить, но тётке неинтересно. Вопрос был риторический. «Сейчас после лета всегда работы много. Повеселились вы, девушки», — тётка как бы шутит, стараясь разрядить обстановку. Ей это удаётся. Наташа успокаивается. Раз тётка не волнуется, то и ей волноваться не о чем. Остро запахло спиртом, перекисью водорода, потом йодом. Наташа почувствовала на теле мокрые касания тампонов. «Ты не бойся. Больно будет, но не очень. Я тебе новокаин введу». Наташа видела большой шприц, полный прозрачной жидкости, потом ощутила, как игла входит во что-то там внутри, и сейчас же это же ощущение — с другой стороны. Неприятно, но не так уж и больно. Проходит минуты три, потом тётка чем-то ей внутри возится, слышатся чавкающие звуки, потом через какое-то время жужжащие. Слышен негромкий хруст. «Ну вот, дорогая, я тебе плодное яйцо удалила. Сейчас как следует выскоблим и всё. Ты как, ничего?» Наташа кивает, губы её плотно сжаты, зубы стиснуты, руки судорожно сложились в кулак. «Ну, вот… милая, ты готова к новым свершениям. Молодец, всё хорошо. Не вставай пока», — тёткин голос слышится почему-то как в тумане. Сколько Наташа пролежала на кухонном столе с ногами, распятыми в табуретке, она бы сказать не могла. «Давай, вставай тихонько. Голова не кружится? Хорошо. Одевайся. Подоткнись. Тут и крови-то не так уж, чтобы очень много». Наташа стала одеваться и увидела, как вата, которую она подложила, моментально набухла. Ноги дрожали, хотелось присесть. «Можно я тут у вас ещё посижу?» — спросила она. «Нет, я не могу ждать. Мне на работу надо. Там во дворе лавочка есть. Посидите, тебя же подруга ждёт. Если деньги есть, такси возьмите», — тётке было уже не до неё. Она убирала инструменты, снимала со стола простыню. «Простыню заберёшь?» — Наташа отрицательно покачала головой. Тётка открыла ей входную дверь, и Наташа услышала её последнее напутствие: «Смотри, не попадайся больше. А попадешься, милости прошу. Не брошу тебя в беде». Фальшиво шутливый тон, который слегка коробил. «До свидания», — Наташа попыталась улыбнуться. У крыльца её ждала Маша. У неё был встревоженный вид, смесь участия с любопытством, покорности обстоятельствам с философским стоицизмом. «Ну… что? Как ты? Больно было? Как ты долго». Было видно, что Маша издергалась в ожидании. «Да, ладно, ничего. Пошли отсюда». Наташе захотелось быстрее уйти от неприятного подъезда. В институт она не поехала, отлеживалась дома до прихода родителей, потом немного посмотрела телевизор и легла спать с ощущением, что всё будет хорошо. Наутро они поехали на занятия. Настроение было по-прежнему замечательным, ничего не болело, не тошнило, и вообще… гора с плеч. Ни Андрей, ни Валера больше не звонили. Ещё пару недель назад их звонки Наташу беспокоили, она устала придумывать разные предлоги, чтобы с ними обоими не встречаться, но сейчас, слава богу, ребята оставили её в покое.

Аборт, хоть и не первый, на этот раз Наташу как-то остудил. Никаких новых связей она не заводила. Увлеклась учёбой и работой. Чтобы написать курсовую, записалась на семинар по стилистике, была у профессора Калош, толстой и старой женщины, единственной студенткой. Оказалось, что стилистика почему-то никого не интересовала, а для Наташи курсовая стала не докучливой проблемой, а всплеском творческой энергии. Она погружалась в свои тексты и больше ни о чём не думала. В начале 5-го курса после практики она начала преподавать в спецшколе в Тушино, неимоверно увлекаясь и выкладываясь. Наташа всегда самозабвенно отдавалась чему-нибудь одному. Отдача была такой мощной и всепоглощающей, что ни на что другое её просто не хватало. Распределение не составило для неё никакой проблемы. Наташа осталась преподавать в своей школе на полную нагрузку. Она преподавала в старших классах, стояла перед классом, такая маленькая, изящная, молодая, знающая, строгая, умеющая себя поставить, органично и без натуги, как и все истинные преподаватели, становясь энергетическим центром аудитории. Маленькое пространство перед доской было сценой, где Наташа безраздельно царила, зная себе цену, упиваясь своей властью и профессионализмом. Ребята её любили, уважали, ценили. За какие-то полгода она достигла того, на что у других уходили годы. Рабочий день был таким насыщенным и полным, что Наташа даже не замечала времени. Приходила домой поздно, мама подавала ей ужин, они о чем-то разговаривали, а Наташа уже думала о завтрашних уроках. Так всё и продолжалось, пока к ним в школу не пришёл новый преподаватель.

Увидев его на августовском педсовете Наташа сразу узнала Эдика Мильштейна, он учился на курс младше их. Ходил по институтским коридорам гоголем, один из немногочисленных факультетских мальчиков. Сколько холёных и модных девушек приходилось тогда на одного мужчину? Десяток, больше? Наташа знала его имя и фамилию, а он её не знал. Они никогда не были в одной компании, да и компании у Наташи в институте никогда не было.

И началась у них любовь, не сразу, но быстро. Оба работали в одних параллелях, недавно закончили один и тот же институт. Наташа и Эдик были самыми молодыми преподавателями и не сойтись просто не могли. Это было естественно. К тому времени они обладали совершенно разным жизненным опытом. Наташа была скорее всего опытнее, у неё были мужчины, а вот Эдик возможно был тогда теоретиком. Осторожный, внешне уверенный в себе молодой мужчина, хотя мучимый определёнными комплексами, которые он, впрочем, тщательно скрывал за разбитной небрежной манерой поведения, свойственной гуманитарной молодёжи, с претензией на «золотую». Он был красив особой еврейской, немного знойной красотой: пропорциональное, но не спортивное тело, нос с небольшой горбинкой, насмешливые карие глаза и томный рот, часто скривившийся в брезгливой, саркастической гримасе. Эдик часто улыбался, но смеяться не умел, он умело грассировал, горделиво подавая свой стильный небрежный французский, казавшийся безупречным. У него был лоск, который Наташа невероятно ценила. Таких молодых людей, чуть пресыщенных, деловых, понахватавшихся разных поверхностных знаний, у неё ещё никогда не было. У Эдика было и другое отличие от мужчин, которых Наташа знала: он не был с ней активен, не брал на себя никакой инициативы. Ей казалось, что она ему недостаточно нравится, а там, где-то в других местах, у него были женщины, которые его устраивали: шикарные, дорогие, не чета ей. Наташе не приходило в голову, что Эдик просто её побаивается, чувствует, чего она от него ждёт и не решается ей это дать. Он просто тушевался, не силах представить себе свою несостоятельность, которая может стать очевидна. Но они всё-таки стали любовниками. Сколько там он мог сопротивляться. Раскладушка в однокомнатной квартире подруги и коллеги, одинокой молодой женщины Людмилы, которая помогала «бедным ребятам», давала ключ, всегда мысленно представляя себя на месте Наташи. После занятий они спешили в эту квартиру, раскладывали раскладушку и обо всём забывали. Так продолжалось год. Разговаривали они, кстати, мало. Эдик рассказал о себе скупо: отец недавно умер от инсульта, мать живёт неподалеку от школы, есть женатый старший брат Марк. Он не знакомил Наташу со своей семьёй, не представлял друзьям, о которых много рассказывал. Всё как-то застопорилось, не делалось ни хуже, ни лучше.

Наташе зимой исполнилось 26 лет. Маша давно была замужем, родила ребёнка. Наташе никакого ребёнка вовсе не хотелось, но замуж следовало выйти. 26 лет — тогда это был критический возраст, когда с каждым годом проблема замужества становилась бы серьёзнее, превращаясь в неразрешимую. Наташа, конечно, не была истинной старой девой, но в глазах окружающих она именно ею бы и стала. Её принялись бы фальшиво жалеть и искать подвох, который отпугивает женихов. Этого нельзя было допускать.

Сейчас, сидя у себя в гостиной в Вирджинии, и слыша, как её постаревший и давно потерявший последний кураж, Эдя, смотрит внизу сериал, Наташа невольно улыбнулась, вспомнив, что она тогда сделала…

В Людмилиной квартире жарко, ранняя весна, самый конец мая, скоро экзамены, но она ни о каких экзаменах и учениках сейчас не думает. На раскладушке смятые простыни. Наташа лениво лежит поверх белья. На ней короткая кружевная комбинация. Эдик в душе. Наташины мысли внезапно приобретают остроту, хотя ещё минуту назад она была полностью расслаблена. «Сейчас я ему скажу… хватит… посмотрим, как он будет себя вести». Наташа слышала, что Эдик выключил воду. Вот он выходит в собственном полосатом махровом халате, который он сюда притащил из дому и по-хозяйски повесил в ванной.

— Ну, давай, иди быстрей в душ. Скоро Людмила придёт. Неудобно.

— Эд…

— Что? Наташ, вставай, неудобно.

— Эд… В общем я хотела тебе сказать, что меня это всё больше не устраивает.

— Что тебя не устраивает? Я не понял. Ну, хочешь, я какую-нибудь другую квартиру найду?

— Дело не в квартире. Дело в нас. Мне надоело прятаться. Я вышла из этого возраста. Мы должны пожениться.

— Пожениться? Не буду я жениться. Марк уезжает в Америку, я тебе говорил. У меня совершенно другие планы и я их от тебя не скрывал.

— Я не вписываюсь в твои планы?

— Нет, не вписываешься, но я не то имел в виду. Я не знаю, когда я сам смогу уехать. Это не будет сейчас же. Но я не могу себя связывать.

— Да, я поняла. Но если ты не готов на мне жениться, ты видишь меня в последний раз, я и с работы уволюсь, если ты сам не уйдёшь.

Эдик ничего не отвечал. Наташа видела, что он в шоке. Её слова его просто огорошили, он не ожидал ничего подобного. Ну правильно, они прежде никогда никакую женитьбу не обсуждали. Эдик говорил с ней о планах на эмиграцию, и ему казалось, что тут всё ясно, она его понимает. Наташа накинула на себя платье, надела босоножки.

— Всё, Эдуар, до свидания. Убери раскладушку, завтра я отдам ключ Людмиле. Он нам больше не понадобится.

— Подожди, зачем… Что нам с тобой плохо было?

— Нет, нам было хорошо, только это ничего не меняет. Не звони мне больше.

Наташа вышла за дверь и пошла к метро. Как-то она с ним жёстко. Но так и надо было. Посмотрим. Есть ли риск, что он не позвонит? Есть, но… Наташа чувствовала, что позвонит. А не позвонит — значит не судьба. Эдуар, как она его часто называла на французский манер, не звонил две недели, или даже почти три. На работе они виделись, но разговаривали только по делу. Он не пытался с ней объясниться, всё между ними было сказано. Наташа даже и не пыталась по выражению его лица предугадать развитие событий. Сначала она ждала звонка каждую минуту, потом немного успокоилась, но всё-таки старалась уйти из дома, чтобы не брать трубку, отвечая на пустые звонки подруг и родственников. Эдик не звонил, надежда, что он позвонит, иссякала, но Наташа всё равно считала, что она правильно сделала. Всё-таки она княжна Львова, и хоть это давным-давно ни для чего и ни для кого не имело значения, но она так и не научилась унижаться. Это простое и распространенное среди людей действие ей не давалось. Такая вот дворянская спесь, подсознательная, но глубокая. Впрочем, при чём тут княжна? Несерьёзный, давний, чужой, забытый титул. Мог ли он играть теперь хоть какую-то роль? Наверное, всё-таки мог.

Он позвонил в пятницу, прошло почти три недели. «Я приду к твоим родителям. Я решил. Когда мне можно прийти?» — вот что он сказал почти безо всякого вступления. Что ж, она была права. Да куда бы он делся! Теперь Наташе казалось, что по-другому и быть не могло. Про их эмиграцию она тогда даже и не думала.

Эдик пришёл к ним на следующий день в субботу. Наташа бегала в синей короткой юбке в крупную складку, в ярко-красной «лапше», засунутой в юбку, и синих лаковых лодочках на платформе. Она сновала по квартире, выбегала в коридор, смотрясь на себя в большое мутноватое зеркало старого шифоньера. Мама хотела накрыть стол на кухне, но Наташа не позволила, слишком уж был сейчас торжественный момент: Эдуар собирался просить её руки. В своей голове Наташа облекала событие именно в эти высокопарные слова. Накануне, сразу после его звонка, она объявила родителям, что выходит замуж. Пришлось объяснять: кто да что. Она удовлетворила их любопытство, совершенно не опасаясь, что ей не разрешат. Жест Эдика был простой формальностью, что бы родители ни говорили, она всё равно выйдет за него замуж. Мероприятие прошло казённо, но прилично. Папа шутил, наливал Эдику водки, задал пару дежурных вопросов и всё. Мама всё больше молчала, только спросила, где они собираются жить. Эдик ответил, что у его матери. Мама не возражала, приняв его решение как должное.

Свадьбу справили «как у людей» в ресторане Прага. Весь заказ делал Марк, о чём-то договаривался с шеф-поваром, лично проверял и даже, кажется, лично привозил продукты из магазина, где он работал зав. секцией. Наташа ни во что не вмешивалась. Событие ей особо ничем не запомнилось. Много гостей за столами буквой П, Марк — распорядитель, Эдик выходит с друзьями покурить в фойе, и они его называют то Эд, то Эдуар, смотря с какого они отделения. У них отдельный небольшой зал. На фоне большой картины с Кремлём отец произносит казённый тост: что-то про верность друг другу и партии, про долг перед родиной, потому что семья — это ячейка общества и они должны приложить все силы, чтобы… «Чтобы» было не очень ясно, но никто и не прислушивался. Отец пригласил родных и сотрудников. Он постарался сделать свадьбу дочери с евреем Мильштейном максимально советской. Внешне так и получилось, папа был доволен, хотя кое-какие мыслишки по поводу «этих евреев» ему в голову приходили, но он их от себя гнал.

Для Наташи наступил самый, наверное, весёлый и лёгкий период жизни. Они оба уволились из школы. Наташа начала работать в техническом бюро «Интуриста», а Эдик стал официантом в «Будапеште». Наташино самолюбие было этим решением мужа уязвлено, но она старалась не подавать виду. Как же так? Эдик так хорошо знал французский, даже владел синхронным переводом, а стал халдеем, но следовало быть выше предрассудков. Наташа старалась, хотя сама ни за что на свете не согласилась бы быть официанткой. Угождать клиентам — это было не для неё. Она высказала Эдику свои сомнения в правильности его решения, но он криво усмехнулся и цинично ответил: «А кушать тебе хочется? Дефицит тебе нужен? Это же я буду по залу парашу с комплексухой таскать, не ты». Потом ещё добавил совсем зло: «Мы же не голубых кровей, потерпим. Это же ты у нас белая кость». Наташа потом никогда уже больше Эдику о предке декабристе не рассказывала. Когда-то к слову она это сделала, но теперь жалела. Жена-княжна его совершенно не впечатляла, напротив, он злился при малейшем намеке на Наташино благородное происхождение, подсознательно реагируя на сословное неравенство, которое он считал несправедливым, незаслуженным и обидным. Самое смешное, что Эдик быстро в своей официантской карьере продвинулся: иногда он дежурил на приёмах в Кремле и очень этим гордился.

Они ходили по гостям, Эдик покупал ей дорогие дефицитные вещи. Идя к друзьям, они несли в подарок хозяйке дома французские духи, а в ресторанах Эдуард шикарно давал на чай официантам и швейцарам красненькие десятки. Наташа не могла решить: был ли это дурновкусный купеческий размах или широта натуры. С Машей они почти не виделись. У подруги был маленький ребёнок, а Наташа жила светской жизнью. Каникулы у друзей в Нальчике, какие-то деловые женщины, которые могли всё достать, умеющие жить, имеющие прекрасных заботливых мужей и славных детей. На работе у неё было всё прекрасно: фирмачи, сложные переводы, поездки по объектам, проживание в лучших гостиницах провинциальных городов и переговоры в конференц-залах. Наташа ходила только на высоких каблуках, в строгих деловых костюмах, среди которых были и модные брючные.

А в 78 году она от Эдика ушла. Случилось это внезапно. Никаких ссор и взаимного охлаждения у них не было. Просто Наташа влюбилась. С ней это и раньше происходило, и она оставляла одного мужчину и переходила к другому, но Эдик не был её мужчиной, он был её мужем. Наташа думала о том, что ей делать недолго: оставаться с Эдиком, имея какое-то время любовника и старательно его от мужа скрывать, ничего по сути в своей жизни не меняя, или порвать, уйти, выйти замуж за другого и, что самое интересное в её случае, навсегда покинуть страну. Такая вот альтернатива. Выбрать было трудно, причём не из-за Эдика, которого Наташа вычеркнула из своей жизни как-то сразу, а из-за матери. Перестройкой ещё и не пахло, уехать было можно, а вот вернуться вряд ли. Связь с матерью бы прервалась на неопределённый период времени. Но и это Наташу не остановило: да, она выходит замуж за француза-фирмача Пьера и уезжает с ним во Францию, где у него большой старинный дом в Нормандии и конный завод. Впрочем, как бы романтично Наташа не воспринимала Нормандию, имущество Пьера само по себе нисколько её не привлекало. А вот небольшого роста черноглазый и черноволосый Пьер, который оказался хорошим любовником, раскованным и страстным, поразил её почти сразу. Одна его фраза: «apprends-moi à t’aimer… научи меня тебя любить» чего стоила. Так Наташе никто не говорил, русским мужикам такое просто в голову не приходило. Они разумеется считали, что они и так умеют, и что все бабы одинаковые. Пьер был совершенно другим. Он был прекрасен. С Эдиком состоялось короткое неприятное объяснение, и он сразу уехал жить обратно к матери, с которой они давно уже к этому времени не жили. Наташа сняла однокомнатную квартиру в Мневниках. С женитьбой дело вроде как ладилось. Пьер приходил к родителям, они натянуто общались через Наташу. Наташа ждала, что мама ей скажет что-нибудь ободряющее, но мама промолчала, только скупо проронила неприятное «делай как хочешь». Пьер уехал во Францию разводиться, с женой он якобы давно не жил. Наташа ждала вызова, чтобы оформить «невестину» визу, но что-то там не заладилось. До визы дело не дошло. Они разговаривали по телефону, Пьер просил подождать, потом стал звонить реже, и Наташа внезапно поняла, что никуда она не поедет, и что может это и к лучшему. Несколько месяцев она была отравлена французским дурманом, но он стал рассеиваться. Этап прошёл без особых потерь, не считая потери Эдика. Ну и тут не всё было потеряно. Из «Интуриста» Наташе пришлось уволиться, и они с Эдуаром сошлись обратно. Отношений особо не выясняли. Эдик не то чтобы её простил или проявил великодушие, просто ему Наташа по каким-то одному ему понятным причинам была нужна. Ей не пришлось перед ним унижаться, если бы пришлось, она бы не стала. Скорее всего, Наташа и виноватой себя не чувствовала. Так вышло и всё. Они воцарились вновь у Наташиных родителей, которые если и имели мнение по поводу нового витка отношений дочери с мужем, то оставили его при себе, что и Наташу, и Эдика вполне устраивало.

Эдик стал барменом в Молодежном центре «Олимпийский» под эгидой ЦК ВЛКСМ, такой особый комсомольский бар, где Эд, как его там все называли, по мере сил крутился, вовсе не бедствуя. Наташа не работала. А вскоре она узнала, что беременна. Месячные приходили безо всякой нормальной регулярности, их могло не быть и месяц и два, Наташа и не думала беспокоиться. Но тут, поскольку задержка была слишком уж долгой, она решила пойти к врачу, так, на всякий случай, никаких недомоганий она не испытывала. И вот… Новость! Наташа даже сначала не поняла, хорошая или плохая. Сказала Эде, он вроде обрадовался, хотя и не бурно. Наташе тогда казалось, что она сама ещё немного ребёнок, поэтому ей трудно было почувствовать себя готовой. Наташа знала, что в чём-то её беззаботная жизнь кончится, что ей придётся трудно, но никаких серьёзных аргументов для аборта не нашла. Решила оставить.

Беременность и роды не оставили в Наташе неизгладимого следа. Она вовсе не предавалась всю жизнь воспоминаниям, как она рожала. Впрочем, и вспоминать особо было нечего. Совершенно неосложненная беременность. Наташа по моде тех времен продолжала пить лёгкое вино и не слишком отказывала себе в сигаретах. Где-то она слышала, что немного можно, что француженки… Она не расстраивалась по поводу своего большого живота. С её привычной худобой и стройностью, живот казался ей даже забавным и милым. Она почему-то перехаживала, её поместили заранее в больницу, пытались стимулировать, но родовая деятельность так и не началась, и Наташе сделали кесарево. Саму операцию она не почувствовала, но обстановку до и после запомнила:

…В тесной операционной остро пахло спиртом и йодом, в глаза светила очень яркая лампа, от которой шло тепло. Наташе не было страшно, она была полна покорного ожидания и легкого нетерпения: быстрее бы уже. На лицо надели прозрачную тесную маску, сказали считать. В голове кружились какие-то яркие картинки, но это вовсе не было небытием, казалось, что снится долгий нелепый сон. Потом она очнулась в другом помещении, было темно, и Наташа сразу всё вспомнила. Её легонько тронули за плечо, и она открыла глаза: «Наташа, Наташа, просыпайся. У тебя мальчик». Ага, мальчик… хорошо. Эдик хотел мальчика, а ей всё равно. Хорошо… он будет рад. Весёлый спокойный голос говорил ей о весе и росте, но она пропустила цифры мимо ушей.

Ребёнка назвали Марком в честь какого-то любимого дяди, ни в коем случае не в честь брата Эдика. У евреев не принято. Родителям имя Марк не понравилось, отец всё говорил Маркушка, и это казалось ему противным, чем-то еврейским. Но кто на отца внимание обращал, даже хотелось сделать ему назло.

Марик рос как все дети, долго не ходил. Мог, но очень боялся. Он был белокурым, кудрявым мальчиком, шаловливым и хитрым. Наташа оказалась самоотверженной матерью, ездила на дачу с детским садом простой нянечкой, чтобы быть рядом с Маркушей. Папа был прав, его часто так стали называть. Бабушка с ним гуляла, дедушка играл, разговаривал и вообще души в нём не чаял. Ему всегда хотелось мальчика, а тут он его получил. Эдик занимался сыном немного, был занят делами. Он вообще любил строить из себя делового, не посвящал Наташу ни во что, напускал на себя загадочный вид, ему кто-то звонил, он внезапно уезжал на новеньких Жигулях, стоявших около дома. Наташа была довольна жизнью, занималась только ребёнком, ходила в гости к друзьям. Время от времени муж где-то покупал ей дорогие вещи: кожаные пальто, меховые шапки, модные платья, сапоги. В тех кругах, где он обретался «жена должна быть, как куколка», потому что она твоя вывеска. Наташа это понимала, внутренне усмехаясь пошлости, но не возражала.

В школе обнаружилось, что Марик безумно ленив. Нет, не глуп, а именно ленив, несамостоятелен, безответственен и инертен во всём, что касается учёбы. Он шалил с ребятами, обладал чувством юмора, любил гулять и баловаться, а вот уроки он был делать не в состоянии. В классе его любили, он был обаятельным и весёлым семилетним разгильдяем. Больше хвататься ему было нечем. Наташа впряглась в уроки. Она умела впрягаться, если было надо. Марик хорошо учился, был на хорошем счету, но это не было его заслугой. Ребёнок не обладал даже минимальным честолюбием. Ему на всё, кроме собственных удовольствий, было наплевать.

Наташа вспоминала своего кудрявого сына в мятой, измазанной паркетной мастикой форме, стоявшего потупив глаза… она что-то ему недовольно говорит, ругает, ей хочется, чтобы Марик осознал. И тут следует его излюбленный номер: вдруг он поднимает на неё свои полные мольбы глаза, охватывает руками её колени и страстно просит прощения: «Мамочка, мамочка, прости меня! Я больше никогда не буду! Я обещаю, я больше никогда в жизни…Мамочка, не сердись на меня. Прости, прости…» Как было не умилиться и не простить. Он горько раскаивался, он же больше никогда… Но Наташа знала цену этим сценам. Марку ничего не стоило попросить прощения, он был готов делать это по сто раз на дню. Театр одно маленького лживого актёра.

А вообще-то это было хорошее время: маленький симпатичный ребёнок, заботливый, ничего не жалеющий для неё муж, гости, рестораны, летние дачи, где Наташа жила с женой лучшего школьного друга Эдика. Дети играли вместе, еду в основном готовила подруга. Вечерами приезжали мужья, они сидели во дворе за деревянным столом, болтали и всем были хорошо. И хоть их разговоры и нельзя было назвать такой уж содержательной беседой, Наташа всё равно наслаждалась, ничего не анализируя, не стараясь вникнуть в суть вещей. Она ценила свою относительную беззаботность и простую бесхитростную жизнь. Всё у неё было: налаженный быт, красивые вещи, Марик.

А потом всё закончилось, наступила новая полоса, которую уже нельзя было назвать беззаботной. Эдик решил эмигрировать в Америку. Он съездил в гости к какой-то общей бывшей подруге. У той был таунхаус в Нью-Джерси. Приехал окрылённый, на подъёме, с твёрдой решимостью менять свою жизнь. Что уж он там такого замечательного увидел? Наташа потом часто задавалась этим вопросом. Как она тогда не заметила, что Эдик взахлёб рассказывал о чудесном доме, двух машинах, зелени и чистом воздухе, но ничего не говорил ни о деньгах, ни о работе, ни о проблемах, которых у ребят просто не могло не быть. Не увидел проблем? Не смог ни во что вникнуть? Смотрел на чужую жизнь через розовые очки? А она? Она-то почему не задала ни одного стоящего вопроса? Почему так безоговорочно повелась на его энтузиазм? Странно. Теперь Наташа своего тогдашнего настроения не понимала.

Признаки того, что Эдик собирается в дорогу, появились раньше той его поездки в Нью-Джерси, просто Наташа предпочитала не обращать на них внимания. Уехал Марк с семьей, уехала в Израиль мать. Наташа всё это видела, но мысль об их собственной эмиграции от себя гнала. Зато теперь она полностью подпала под его настрой: ехать, ехать, как можно скорее! Пора! Всё завертелось. Наташа хорошо помнила своё настроение. Всё продать, ликвидировать, пристроить, на вырученные деньги купить товары, которые будут им там нужны. Какой она тогда испытывала прилив энергии, суетилась, была невероятно расторопна, активна, оптимистична. Компания людей, с которыми они с Эдиком плотно общались, вовсе не распадалась. Как раз наоборот: все друзья ехали с ними вместе и вот это и было самым главным. Чего бояться? Ребята рядом и в трудную минуту помогут. Целыми днями Наташа разъезжала с подругой по магазинам: новая посуда, постельное бельё, часы, какие-то бытовые приборы, мыло… Дома в коридоре стояли коробки с товарами, которые они выгодно продадут в Вене. Они ходили на курсы английского языка. Ну что там такого было трудного? Одно наслаждение новизной и обретённой в лингвистической игре раскованностью. Она жила надеждой: они не пропадут и всё у них, конечно, будет хорошо.

Сейчас, прожив в иммиграции четверть века, Наташа пыталась вспомнить свою главную мотивацию, она от неё ускользала: что это они вдруг собрались? Зачем? Почему-то казалось, что там они будут богаче и счастливее, хотя об этом не говорилось: ехали из-за Марика, чтобы он в армии не служил. Он, может, и так бы не служил, но они его спасали от «ада». Да, Марик будет американцем и перед ним откроются неисчерпаемые возможности, им всем предстояло яркое приключение, возможность пожить полной жизнью и проверить себя, рядом будут верные друзья. Это был шанс, и упускать его Наташа не хотела. Было, правда, одно «но» — родители. Они оставались одни и это было ужасно. Наташа сказала об их с Эдиком решении матери. Представлять себе, какой это был для родителей удар, Наташа не хотела. «Мама, мы делаем это для Марика. Ты понимаешь?» — вот что она снова и снова повторяла. Чем тут крыть? Ни мама, ни папа их не отговаривали, не опустились до стенаний, рыданий, злобных или жалостных воплей. Отец молча без комментариев подписал бумаги, «отпускал» дочь. Мать тоже подписала, скорбно поджав губы. Наташа говорила, что родители смогут приезжать, или вовсе к ним переехать… вот они устроятся, напишут «вызов». Да она сама в это не верила. Родители оставались одни, без единственной дочери, без любимого внука, без смысла жизни. Наташа всё понимала, но она сделала свой выбор, чем-то надо было жертвовать ради высокой цели. Вот она и пожертвовала. Так было надо. Раньше она этим вопросом не задавалась, но сейчас он приходил ей в голову: а если бы она тогда сказала Эдику, что не поедет, он бы уехал без них? Нет, она знала, что не уехал бы. Но Наташа никаких ультиматумов ему не ставила. Она сама хотела уезжать. Сейчас она была честной сама с собой.

Больше всего на свете Наташа не любила вспоминать утро отъезда в Шереметьево. Отец скупо попрощался с ними накануне, поцеловал и обнял Марика. Наташе показалось, что с внуком ему было больнее расставаться, чем с ней. Мать поехала, а больше не было никаких родственников. Никто не пришёл, уже как-то дистанцировались от предателей. Да кому эти родственники были нужны? Не пришли — не надо, зато друзья были рядом. Полумрак, они двигают через таможню свои тяжёлые сумки, Наташа держит Марика за руку. Он — маленький, нахохлившийся от недосыпа. Мама стоит в толпе за барьером. Смотрит на них, смотрит. Не плачет, слава богу. Наташа чётко понимает, что они с мамой больше не увидятся, несмотря на уверения в обратном. Хочется, чтобы всё поскорее кончилось, и она осталась с ребятами, с которыми они собрались делить свою судьбу. Вот они сейчас сядут в самолёт и наконец-то расслабятся. Вот она заходит за угол, идёт на паспортный контроль и всё, маму больше не видно. И хорошо. На душе холод, неприятное возбуждение не проходит. Паспортный контроль пройден, и они уже как бы за границей. Наташа перестаёт думать о маме, им предстоит тяжёлый день, и она думает о том, что их сегодня уже ждёт Вена! Из неприятного возбуждение делается приятным. Ещё никогда в жизни она не принимала таких серьёзных решений, хотя… она ли это решение приняла? Нет, не она, Наташа тогда не слишком умела принимать решения, она любила, чтобы их за неё принимали другие.

Эдя суетился на кухне и всё приговаривал: «Садись, садись… я всё сейчас разогрею». Всё-таки он был таким заботливым. За годы ничего не изменилось. Он ей подавал еду, а не она ему. Так уж у них повелось, Наташа считалась неумёхой. Она принимала свою бесхозяйственность, и мама и бабушка у неё были «не по этому делу», они же княжны. Они поели, поставили в раковину посуду, и кухня немедленно стала выглядеть неопрятной, не такой, какую можно показывать покупателям. На следующей неделе не ожидалось, впрочем, ни одного показа. Быстрее бы этот дом продался. Так жить невозможно: на кухне стерильная чистота, там нельзя ничего готовить, в ванной никаких мокрых полотенец, в спальне вечно безупречно застеленная кровать… Как это надоело, а конца процессу не видно. Эдя ушёл смотреть свой телевизор, а Наташа села на кресло и закрыла глаза:

…Уже в Вене всё оказалось не таким, каким они себе представляли. У ребят всё почему-то получилось проще, чем у них. Иммиграционные власти отпустили их в Америку, они уехали, а Наташа с Эдом всё сидели в убогом общежитии среди других таких же бывших русских. С ребятами чуть рассорились, хотя в сложившейся ситуации никто из них виноват не был. Просто Эдик решил, что друзья себя как-то не так вели. Товары продать не удалось, вернее, они от них избавились, но за такую смехотворную цену, что это нельзя было считать продажей. Надежды Эдика не сбывались. Потом они попали в Рим, погуляли, стараясь увидеть красоты, но никакого удовольствия эти прогулки им не доставили. Марик ныл, был неприкаян, нетерпелив, капризен. Шли недели, а ответ на их запрос о направлении в Америку всё не приходил. Время проходило в праздном и нервозном ожидании. В Америку они попали только месяца через полтора.

Иммигрантский быт, крохотная квартирка в Балтиморе, смехотворные курсы английского для приехавших евреев. На курсах предлагали кое-какую работу. Эдик не пошёл ни на какую, должности чернорабочего на фабрике были не для него. Не за этим он сюда ехал. Наташа согласилась на первую предложенную ей работу: сидеть на кассе в гостинице Хилтон и отвечать на звонки из номеров по поводу заказа еды, так называемого «рум-сервиса». Вот тогда она поняла, что такое мучиться, все её комплексы, неуверенность в себе, желание не быть на виду, не отвечать за серьёзные вещи были подвергнуты испытанию: как «держать» кассу она поняла довольно быстро, но когда звонили из номеров, она понимала процентов пятнадцать, не больше. Надо было спрашивать, на каком хлебе гость хочет свой бутерброд, а Наташа понятия не имела, что может существовать такое обилие различных хлебов. Каждое утро, просыпаясь в половине шестого и спеша к семи на работу, она буквально заставляла себя туда идти. Ещё никогда в жизни ей не было так трудно. Причём не на уровне физических или интеллектуальных усилий, а на уровне усилий моральных: всё было чужое и страшное. К вечеру она так уставала, что у неё уже ни на что не было сил. Болела голова, но Наташа включала на большую громкость пожертвованный богатыми евреями телевизор, и смотрела дурацкие детективные серии. Так было надо, чтобы начать понимать английский. Эдик купил через русских очень старую машину и целыми днями ездил по делам, встречался с разными другими нужными русскими, которые были якобы готовы открыть вместе с ним бизнес. Он по-прежнему не работал, и те скудные деньги, которые Наташа зарабатывала в гостинице, их кормили. Потом, чуть освоившись на кассе, Наташа пошла в местный колледж изучать бухгалтерию, за учёбу платили евреи. Выучившись на бухгалтера, она продолжила работать в своём Хилтоне, только зарабатывать стала немного больше. А Эдик всё думал, что делать: открыть магазинчик по продаже спиртных напитков или распространять поделки из Хохломы? Она начала понимать, что ей уже вряд ли когда-нибудь придётся быть «за мужем» в буквальном смысле. Ей пришлось брать на себя ответственность о заработках, принимать решения как жить, на него не рассчитывая. Они это не обсуждали, но в Наташином отношении к мужу многое изменилось, она перестала верить его оптимистическим прогнозам и финансовым инициативам. Последним всплеском бизнес-инициативы была поездка в Лас-Вегас и попытка продавать там лаковые русские шкатулочки и хохломскую посуду. Они потратились на билеты и не заработали ни копейки. Какое это было унижение стоять в молле около своего убогого стендика, заставленного русскими игрушками и посудой. Их обтекала толпа, изредка кто-то подходил, ощупывал их товары, разглядывал бирочки с ценой. Никто ничего не покупал, подходили от нечего делать, просто чтобы убить своё отпускное время до вечера. Что-то они продали, но эти деньги даже не покрыли расходов за билеты и ренту стенда. Ещё одна иллюзия Эдика лопнула, и он пошёл работать таксистом. Что ещё было делать. Он очень расстраивался, считал такси поражением, но другого выхода для семьи не было. Про друзей было известно, что они пристроились гораздо лучше, но подробностей ни Наташа, ни Эдик не знали, с ребятами он напрочь разошёлся. Если бы Наташу сейчас спросили о деталях той застарелой ссоры, она бы затруднилась с ответом. Они оказались «плохими товарищами», а попросту предателями. В чём это конкретно выразилось, Эдик объяснять не хотел, но Наташа в диком напряжении своих первых рабочих дней, неимоверной моральной усталости, затравленном, угнетённом состоянии, приняла сторону мужа. Мир был к их семье несправедлив. Конечно, она знала, что будет трудно, но чтобы так…

Такси Эдик ненавидел, иногда дойдя до ручки, он мог просто не выйти «на линию», лежал один дома на старом диване, глядя в одну точку, хотя общаясь с посторонними держался очень уверенно, всем своим видом пытаясь показать, что у него всё хорошо. Наташе и в голову не приходило изображать из себя счастливую и благополучную. Мнение окружающих ей было совершенно безразлично. Она ходила на работу и, честно говоря, не испытывала к Эдику никакого сочувствия. Она жалела себя. К такому Наташа была не готова, потому что всё, что с ней тогда происходило, было не только трудно, но и унизительно. В бухгалтерии Хилтона ей стало получше, но денег катастрофически не хватало, они считали каждый доллар, и Наташа не видела, как это может измениться к лучшему.

Марика отправили в близлежащую школу, как там всё происходило Наташа не слишком хорошо знала, но думала, что ребёнку было нелегко. Началось их первое лето в Америке, и однажды в выходной, когда Марик вышел погулять перед окнами во двор, Наташа вдруг услышала, как он разговаривает с соседским мальчиком. Они что-то обсуждали и смеялись. Марик уверенно разговаривал по-английски. «Ага, слава богу. С ребёнком всё нормально. Он не мучается», — с облегчением подумала Наташа и успокоилась. Марк учился без блеска, но успевал, и Наташа не тратила на него времени, в глубине души она была недовольна американской школой, считала её примитивной и не видела смысла заниматься с ребёнком пустяками. Марка целыми днями не бывало дома, по-русски он говорить почти перестал, т. е. они к нему обращались по-русски, а он отвечал по-английски, причём с каждым разом всё раздраженнее. Родители явно действовали ему на нервы. Он превратился в худощавого подростка, невысокого, неспортивного, с ломкой шеей и тонкими запястьями. Его волосы из русых и кудрявых превратились в прямые и чёрные. Это было так странно, что Наташе казалось, что ей подменили ребёнка. Дальше стало хуже: Марик принимал участие в каких-то молодёжных акциях, рисовал дома плакаты с призывами к миру и охране окружающей среды, часами занимался своими джинсами. Нашивал на штанины пистоны и колокольчики, на рубашки наклеивал аппликации. Одежда его стала чёрной, других цветов он не признавал. Наташа не видела в таком поведении особой беды, парень взрослеет, а это нелегко. Они практически перестали разговаривать, Марик отказывался контактировать с людьми, он даже в магазин за собственной одеждой не любил ходить. Приходилось его заставлять. В предпоследнем классе школы он завалил всю математику и ему угрожало отчисление без школьного диплома. Наташа спохватилась и всё лето занималась с Мариком алгеброй. Он всё сдал, с грехом пополам закончил школу, но в университет поступать отказался. Наташе стало ясно, что с сыном всё плохо, уже нельзя было не обращать внимания на его странности. Весь в себе, угрюмый, неразговорчивый, недоверчивый, Марик выказывал все признаки социопата. От родителей от отгородился стеной молчания. Наташа пыталась заводить с ним разговор об учёбе, но Марик демагогически отрицал полезность образования. Он рассуждал об обществе потребления, о глупости существующих программ, циничности людей, которые стремятся к ложным ценностям. А всё это не для него, у него другая цель. Какая? Этого он не хотел или не мог объяснить. Девушки у него не было, и Наташу это слегка настораживало, впрочем, не слишком. Она была глубоко уверена, что сын весь в неё и взрослеет медленно, что всё образуется.

А между тем в Наташиной судьбе наступали сдвиги, они обещали полностью изменить их с Эдиком судьбу. На пике компьютерного бума один из русских приятелей Эдика поступил на русские компьютерные курсы, где упорных и толковых людей быстрыми темпами обучали программированию. Эдик загорелся идеей стать программистом, найти хорошую работу и покончить с нищетой. Всё это он с энтузиазмом однажды вечером изложил Наташе. Она подумала, надо же, какой молодец, пойдёт наконец учиться, но радовалась она рано. Оказывается, это ей, а не ему следовало идти на эти курсы. «А ты сам?» — спросила она. «Я — потом». Она ждала другого ответа? Зря. Как бы ей хотелось, чтобы в компьютерной неведомой науке пробивался Эдик, но Наташа знала, что он не сможет, придётся ей… Таков оказался иммиграционный расклад, которого она не ожидала. Как же так, ей, княжне, аристократке, вечному капризному ребёнку придётся взваливать на свои плечи всё самое трудное и сложное! Стоило ли с ним обо всём этом говорить? Эдик сам съездил на курсы, обо всём договорился, выделил деньги из скудного семейного бюджета, которым он по-прежнему единолично занимался. Эдя вообще был прекрасным организатором. Теперь после работы у неё были курсы. Три раза в неделю, плюс суббота, с семи до десяти вечера. Временами ей казалось, что у неё ничего не выйдет, и что даже если что-то и выйдет, этого «что-то» будет недостаточно, чтобы найти работу. Потом ей стало интересно, она изучала язык, пусть компьютерный, но там была логика, структура, а это было «её», может быть, в гораздо больший степени, чем всё, чем она занималась до сих пор. Лекции, учебники, конспекты, тесты, экзамены… Некоторые не выдержали и бросили. Ей такое даже ни разу в голову не пришло. Наташа никогда ничего не бросала. Просто умела учиться, мощный и редкий навык, который сейчас её выручал. Она ходила на курсы, забыв обо всём остальном. Никто и ничто её не интересовало. Она погрузилась в программирование, проходя за полгода весь курс университета. Получила не диплом, а знания, и фальшивое резюме, составленное ловким русским учителем. С этим резюме безо всякой поддержки Наташа нашла работу в Вашингтоне. Денег стало значительно больше, Эдик под её нажимом тоже закончил курсы, не научившись и четвёртой части того, что умела Наташа. Русский приятель устроил его на работу. Эдику повезло, он стал проджект-менеджером. Программирования там знать было не нужно, просто хватка и организаторские навыки. Это у него было. Они купили свой первый дом и переехали жить в Вашингтон. Вполне можно было бы быть довольной жизнью, если бы не Марик. Он жил у них в доме как сосед, стал убеждённым вегетарианцем, чем страшно действовал Эдику на нервы. Отец устроил его к себе в группу и Марику пришлось научиться быть «тестером» определённых программ. Он научился, но работал плохо, делал ошибки, ленился и вовсе не ощущал никакой благодарности к отцу.

Наташа сейчас не могла решить, кто тогда в нескончаемой тяжбе между отцом и сыном был прав. Эдик только хотел Марику помочь, поддержать его, дать возможность хоть чему-то научиться, заработать. Но что делать с его невыносимо хамским, менторским тоном, которым он разговаривал с сыном? Эти бесконечные напоминания о собственном благодеянии, уроки морали, неумение выслушать, принять чужую точку зрения.

Наташа с грустью замечала, что Эдик стал отвратительно похож на свою мать. Как она вечно орала сыну, что лучше бы она сделала аборт. Как она брызгала слюной: «Что б ты сдох, сволочь!» Они давали ей деньги на еду, а она кормила их супом из пакетика, а деньги, как Эдик говорил «крысила». Теперь сын уподоблялся матери. Тот же крикливый тон, те же вульгарные, плебейские замашки. Эдик бушевал, ему было трудно прикрывать нерадивость сына. А Марик уже не мог выносить отцовское самодурство, упёртость, грубую ругань. Неправы были оба. «Нет, это не мой сый… мне его сглазили. Где мой шаловливый кудрявый ребёнок? Его подменили», — вот что она думала, но во вздорные ссоры между отцом и сыном не вмешивалась. Она пыталась убедить Эдика перестать на него орать, но Эдик возмущённо и крикливо ей возражал, что «он не может больше держать Марика на работе, ему стыдно. А что бы она в такой ситуации делала?» Марик вообще отказывался обсуждать эту тему. Он был категоричен:

— Я его ненавижу, — говорил он об отце.

— Маронька, он же хочет для тебя как лучше.

— Я его ни о чём не просил.

— Тебя же выгонят.

— И что? Мне наплевать.

— И что ты будешь делать?

— А вам-то что?

— Зачем ты так?

Марик просто уходил из комнаты, не желая продолжать бессмысленный разговор. Наташа уговорила Эдика поехать в Нью-Йорк к русской гадалке-ясновидящей. Та взяла с них деньги, и посмотрев на фотографию Марика, сказала, что вокруг этого мальчика всё очень темно, у него плохая аура, его кто-то сглазил, но она постарается сглаз снять, но это так сразу не сделаешь. Нужно много времени. Очень уж всё запущено, почему они раньше не пришли. Тётка какое-то время снимала сглаз по телефону, а потом всё прекратилось, потому что Марик уехал на западное побережье, говорил, что в Сан-Франциско. Они остались одни. Благополучные, небедные, в собственном доме, но одни.

В последнее время Наташа странным образом воспринимала свою рутинную жизнь. Из недели в неделю происходило одно и то же. То ей казалось, что жизнь почти стоит на месте, так как не было никаких событий, чтобы отмерять её ход. А то наоборот, дни мелькали столь стремительно, что Наташа почти не замечала наступления Нового года, который они справляли с Эдиком вдвоём, перед бокалом шампанского под русскую новогоднюю программу. Им никто не звонил с поздравлениями. Наташа ещё днём звонила в Горький поздравить кузину и старенького дядю. Марику не приходило в голову дать о себе знать. Главным в её жизни стала работа. После первого диплома, она получила ещё один, состоящий из трёх частей, на каждый уровень она сдавала сложный экзамен. Называлась её компьютерная специальность DBA, специалист по базам данных, по которым она писала программы. Непосвящённым её работа была совершенно непонятна, и Наташа её ни с кем не обсуждала. Эдик стал пенсионером без пенсии. До неё ещё надо было дожить, и он старался, хотел жить, всё для этого делал, занимался на тренажёрах, сел на диету. Наташа даже не хотела себе представлять, что он делал целыми днями дома один. Смотрел вечно включённый телевизор, варил суп, нарезал себе салат? Раз в неделю ей звонила подруга, Эдику не звонил никто. Брат Марк давно умер, но он не поехал на похороны, сочтя это никчёмным жестом. Наташа ничего ему тогда не сказала, хотя и считала, что надо было поехать. Да и что она могла ему сказать, она ведь тоже не поехала на похороны матери и отца. Мать умирала долго, лежала в больнице. Её лёгочная недостаточность, открывшаяся сразу после Таниной смерти, вернулась с новой силой. Как маму лечили, как она умирала, Наташа не знала, боясь расспрашивать отца, с которым разговаривала каждый день. Она тогда ещё работала в бухгалтерии и не стала отпрашиваться на поездку в Москву. Да и с деньгами было очень туго. Потом мама умерла, и Наташе показалось абсурдным ехать на похороны. Надо было ехать к ней в больницу, вдруг мама хотела бы ей что-то перед смертью сказать. Нет, не поехала. А похороны? Что похороны? Маме это всё уже не нужно. Почему она не поехала всё-таки? Неужели бы её не отпустили на работе? Отпустили бы! Денег жалела? Нет. Наташа больше всего на свете боялась страдать, а умирающая мама, перед которой она была страшно виновата — это были невероятно моральные страдания, которые Наташа не могла себе даже представить. Не поехала, так как просто не решилась, не смогла себя перебороть, хотя знала, что это неправильно.

Эдик начал болеть. Сердечный приступ: страшная боль, бледность, страх в глазах. Приехала скорая, и Наташе пришлось ехать за каретой на своей машине. А ведь она давно уже машину не водила. Как-то отвыкла, не было необходимости, вождение стало казаться трудным и опасным делом. Эдик отвозил её на станцию метро, а потом сам ехал на работу. Только он отошёл от инфаркта, как случился инсульт. Это было в субботу. Они во второй половине дня поехали, как Эдик говорил, по делам. По делам означало в продовольственный магазин. Наташа бы с удовольствием туда не ездила, но Эдя настаивал, с энтузиазмом катил по рядам коляску и громко с ней советовался, что туда класть. Они всегда покупали одно и то же, но он любил здесь в магазине обсуждать, какой у них будет сегодня ужин, что нужно приготовить на неделю, какой суп, какое мясо. А может фарш… Нет, лучше курицу, или может рыбу… Это было ужасно скучно, но Эдю, похоже, развлекало. На этот раз он был странно сдержан, вял и молчалив. Наташа помнила, что они даже не купили все нужные продукты. Эдик вдруг заявил, что устал и им следует возвращаться домой. «Что с тобой?» — Наташа почувствовала неладное. «Ничего, просто голова разболелась», — ответил он. «А в русский магазин мы не поедем?» Наташа немного удивилась его нетерпеливости. Но Эдик быстрым, каким-то нетвёрдым шагом уже шёл к машине, везя перед собой гружёную коляску. Дома он грузно сел на диван, откинулся на спинку и закрыл глаза. На его лице появилось страдальческое выражение. Ещё днём он нормально выглядел, а сейчас кожа лица приобрела бледный тусклый оттенок. «Эдь, Эдь, что с тобой? Тебе плохо?» Наташа беспокойно заглядывала мужу в лицо, потом взяла за руку. Рука была холодная и потная. Эдик ничего ей не отвечал, лицо его начало медленно краснеть. «Эдь… ты что? У тебя сердце болит?» — в Наташином голосе уже сквозила истерика. Эдик медленно открыл глаза, и Наташа увидела, что он силится ей что-то сказать, но из его губ вырывался только сиплый клекот. Рот его на глазах стал коситься влево, Эдик смотрел в одну точку и его взгляд казался Наташе остекленело-застывшим, ничего не выражающим. Потом она с ужасом увидела, как под ним на диване растекается мокрое пятно, которые сначала проявилось на брюках. «Боже, у него удар!» — в Наташиной голове звучало именно это старое слово, которое употребляла мама. «Он сейчас умрёт…» Наташа на автомате набрала 911, чётко всё объяснила диспетчеру и стала ждать. Эдик лежал с этим ужасным остановившимся взглядом, уголок его рта уполз вниз, левая рука неестественно вытянулась сбоку и было видно, что контроль над всей левой половиной туловища он потерял. В больнице Эдик пролежал довольно долго, потом его выписали. Наташе пришлось везти его на машине домой, и она напрягалась.

Эдик медленно ходил по дому, ничего не делал, ногу он приволакивал, но хотя левая рука ещё плохо его слушалась, он мог ею двигать. Бессмысленное выражение не полностью его покинуло. Речь вернулась почти в прежнем объёме, врачи обещали, что она вернётся полностью, но для Наташи было принципиально, не как он говорил, а что. Эдя заговаривался, говорил по сто раз одно и то же, начинал предложение и не мог его связно закончить, даже не старался. Фраза так и повисала не полуслове. Он забывал простые слова, путал понятия. Иногда он принимался ей что-то рассказывать, но сбивался, останавливался, начинал сначала, всё равно не мог закончить, злился и замолкал. Изредка на глазах его выступали слёзы, которых он возможно не замечал. Прошёл месяц, Эдик постепенно стал ездить на машине. Первым делом он поспешил на работу. Там его встретили очень тепло. Он рассказывал, что сотрудники пожимали ему руки, обнимали. Он сходил к начальству, объяснял, что у него всё прошло и он готов приступить к работе. Ему улыбались и не возражали. Вечером того же дня он получил сообщение, что его увольняют. Нет, вовсе не из-за болезни, а просто потому что сейчас у них нет нового проекта, за который он мог бы взяться… так что… если будет возможность, они ему сразу позвонят, а пока желают полного выздоровления, и всего хорошего. Для Эдика это был удар. Свое состояние он объективно не оценивал, ему правда казалось, что с ним всё в порядке. Наташа же совсем не удивилась. Действительно, Эдик сейчас вряд ли мог бы работать. Может позже, но кто согласился бы ждать? Да и сколько надо было ждать? Эдик впал в депрессию, целый день сидел в старом кресле и смотрел телевизор. На улицу он выходил редко. Если видел соседей, то отворачивался, не здоровался. Дома он принялся обо всех говорить гадости, все с его точки зрения были неприятными, злыми, чем-то перед ним виноватыми. Убедить его в том, что эти люди ничего плохого ему не делали, было невозможно. Наташе было понятно, что его злобная паранойя — это тоже, видимо, проявление болезни.

И всё-таки он выздоравливал. Нормально ходил, да и речь у него полностью восстановилась. Забывчивость перестала бросаться в глаза. Теперь он отдавал все силы своему здоровью. Курить бросил немедленно, хотя Наташа прекрасно помнила его раздражающие оправдания: «Ты не понимаешь. Я не могу». Он ел только курицу и зелёные салаты, всё свое утро посвящал хождению на тредмиле. Потерял вес и был в хорошей физической форме. Вот чтобы ему работу себе новую не поискать? Наверное, не нашёл бы ничего, но он даже и не пробовал. Вот что Наташе было обиднее всего. Легко устроился, он — больной и всё тут! Это было удобно. Конечно, Наташа понимала, что он перенес и инфаркт, и инсульт, но на спорт у него сил хватало, а на работу, получалось, что нет. Как же так? Она одна всё тянула, всё на себе. Уйти с работы, которая отнимала у Наташи всё больше сил, было нельзя: Эде была как никогда нужна медицинская страховка. Купить её было бы не на что. Все его финансовые прогнозы, которые Наташа никогда не оспаривала, не оправдались. За дом они платили только проценты на ссуду. Эдик предсказывал, что дом сильно возрастёт в цене, и при продаже они всё компенсируют и ещё останется, но всё получилось вовсе не так, как он предсказывал. Наташа корила себя, что ни во что не вмешивалась. Напрасно! Если бы она тогда понимала, что Эдя вовсе не такой уж крутой бизнесмен, каким хотел казаться.

Он целыми днями сидел дома, выезжал только в магазин и начал её слушаться. Это послушание было чем-то новеньким, невиданным и скорее неприятным. Непривычная роль главы семьи Наташе не нравилась, но ей следовало теперь принимать новую грустную реальность, в которой ей надо было всё тянуть самой. Она ещё надеялась, что Эдик возьмёт на себя все хлопоты, связанные с переездом, но он оставался пассивен, только риелтора нашёл, русского, разумеется. Он всегда старался иметь дело только с русскими, использовать то, что раньше называлось блатом. Так он по-настоящему и не интегрировался в американскую действительность. Они собирали коробки со своим скарбом. Коробок с посудой получилось десять штук: чайные и столовые сервизы, вазы, пепельницы, множество рюмок, бокалов, разной формы фужеров, вилки и ложки разной формы. Зачем они это всё покупали? Каких гостей собирались принимать? Так никто к ним и не ходил. Изредка на праздник они вынимали из буфета два бокала и пили в одиночестве. Некоторые сервизы так и стояли в упаковке, для них не хватило места на стеклянных полках дорогого буфета. Глубоко под раковиной в ванной Наташа нашла новый косметический набор. Столько кисточек, помад и теней, да только она уже давно не красилась. В кладовке висела одежда, про которую она забыла. Сейчас всё это было давно немодным, ненужным, лишним. Что было со всем этим делать? Можно было бы отвезти в секонд-хенд, но Эдик категорически отказывался ехать в «чернятник», где такие магазины как раз и находились.

Зачем-то около дома стояли две машины, одна, бывшая Наташина, как бы запасная, на случай, если машина Эдика вдруг испортится. Её пора было отгонять во Флориду. Заказывать перевозку дорого, но почему бы Эдику самому её не отогнать? Но нет, он этого даже не предложил, наверное, считал слишком утомительным. Он так себя берёг и жалел, что Наташе было слегка противно, но настаивать она ни на чём не хотела, считала унизительным. Она же княжна Львова и будет выше этого. Эдя ныл, что надо бы некоторые вещи продать, для этого был так называемый «крег-лист», т. е. продажа через определённый сайт в интернете. Сколько раз она его просила этим заняться:

— Эдь, ты поставил тренажёры на продажу?

— Нет, не поставил. Это дурь, никто ничего не купит.

— А ты попробуй. Другие же продают.

— Я не буду заниматься ерундой. Это всё равно копейки.

— Ну даже копейки лучше, чем ничего.

Эдик молчал, шли недели, но он ничего не делал. Наташа прекрасно знала, почему: он просто не умел, не хотел читать инструкции, учиться чему-то новому, тем более, что надо было ещё сделать фото. Для него самым страшным в последнее время стало интеллектуальное напряжение. Фотоаппарат у него, кстати, был, даже два. Да только кого ему было фотографировать?

На работе было всё напряжённее, дом не продавался, но они тем не менее решили всё равно переезжать во Флориду, в новый дом. Вся суета, связанная с переездом, Наташу возбуждала. Начинался новый этап жизни. Дом близко от океана, вокруг пальмы, тёплый песок, но с другой стороны — новое место жительства будет портом их последней приписки. Теперь их ждут только маленькие ниши для урн с прахом на близлежащем кладбище, и на это кладбище никто не придёт. За пятьдесят лет хранения урн они заплатят, а потом от них и памяти не останется.

Эти грустные мысли неминуемо приводили Наташу к мыслям о сыне. Ведь у неё есть сын! Он якобы жил в Сан-Франциско, но они про него ничего не знали. Он ничего не умел, был мало к чему приспособлен, необщительный, странноватый. Как он выживал? Где жил, с кем, как зарабатывал на жизнь? Наташа не видела Марика много лет, он как в воду канул. Общение с ним прекратилось полностью. Впрочем, Наташа знала номер его телефона, да и имейл — можно было написать, но тут что-то её держало. Она сыну не звонила и не писала. Марик тоже не звонил, не поздравлял с днем рождения… ничего. Раньше она звонила, получала в ответ на свои вопросы всегда только одно слово «нормально» по-русски, которое впоследствии превратилось в отрывистое «ок». Он ни о чем не расспрашивал, не сообщал о себе никаких деталей, причем делал это явно нарочно. В последний раз она ему позвонила взволнованная, в панике, почти на грани истерики, чтобы сообщить, что у отца инфаркт. Марик молчал, после её заполошных объяснений возникла тягостная затяжная пауза. Про отца ему было неинтересно, да и про неё тоже. Он не предложил своей помощи, не проявил участия, не выразил сочувствия. Ну, конечно, это была патология. Что они ему сделали? В зависимости от своего настроения Наташа по-разному отвечала себе на этот вопрос. Иногда ей казалось, что и она и Эдик страшно виноваты перед сыном. Эдик орал на него, унижал, мерзко попрекал куском хлеба. Ему не удавалось скрыть своего разочарования сыном. Чем пренебрежительнее Марик молчал, тем яростнее отец на него орал, оскорбляя последними словами. Разве неправильно, что он от них ушёл навсегда, не в силах простить отцу унижений? Но она-то тут при чём? Пыталась вытаскивать его из школьных завалов, разговаривала спокойно, ни разу голос на него не повысила. Это так. Но она полностью оставила его, когда он ещё был совсем маленький, ушла в работу, проблемы, депрессию. Да как она могла! А когда они с отцом ссорились, разве она взяла сторону сына? Нет, она выжидала, хранила нейтралитет, ни нашим, не вашим. Вот была её политика. Что ж, удобно. Но Марик ей этого не простил. Да и вообще зачем они его из Москвы увезли? Эмиграция не пошла ему на пользу. Если бы остались, всё было бы по-другому. Наташа в этом не сомневалась. Но иногда Наташа себя оправдывала: уехали из Москвы, всё в себе поломали, всю свою жизнь изуродовали, но ведь как раз ради сына. Они дали ему шанс, а он им не воспользовался. Ну как она могла жить за него его жизнь, как изменить чужую судьбу? Да Эдик же всё для сына делал, в ущерб себе, он хотел для него только хорошего, помогал как мог. Тянул и тянул… из последних сил, ни с чем не считаясь. И вот она благодарность! Как бы ей хотелось Марика понимать, найти оправдания его поведению, но она не могла. То ли он подонок, то ли сумасшедший? Разве нормальный человек может вот так вычеркнуть из своей жизни родителей, какими бы они ни были?

Можно было обратиться к частному детективу. Он бы сына нашёл, навёл бы о нём справки, сделал бы фотографии, но Наташа не шла ни к какому детективу. Так ли уж она хотела про сына все знать? Нет, по-настоящему не хотела. Иногда ей приходило в голову, что он — гей, и не зря отправился именно в Сан-Франциско. Кто с ним рядом? Может какой-то мужчина, который взял на себя все заботы? Наташа и сама не знала, обрадовалась бы она, узнав правду. Лучше ничего не знать, делать вид, что их с Эдей только двое. Марик где-то живёт, у него, она надеялась, была сносная жизнь, он возможно счастлив, а если нет, она всё равно не могла бы ему помочь. Лучше не знать. Не знать — легче. Если она изредка с кем-нибудь разговаривала по телефону, её про сына давно не спрашивали, знали, что не надо, что его как бы нет. Ей просто не хотели делать больно. Но было ли ей по-настоящему больно. Было, но редко, потому что Наташа предпочитали о плохом не думать, ей удавалось, но не всегда.

В минувшую среду, которая уже полгода была для Наташи выходным, она, уступая странному импульсу, вдруг открыла страницу «Музея декабристов». Она и сама не могла бы объяснить, зачем она это сделала, ведь ей никогда не хотелось блуждать в интернете в поисках информации. Она на работе слишком много сидела перед экраном и дома старалась себя пожалеть. А тут она это почему-то сделала. Ага, хроника событий… расследования, дознания, допросы, суды, приговоры, а главное весь большой список участников, тех, кто действительно тогда в этот морозный зимний день стоял на пустой площади, офицеры и нижние чины, те, кто не стоял, но был членом обществ, сочувствующие, не доложившие начальству, что в курсе готовящихся событий, «знавшие об умысле на цареубийство», свидетели, приятели, сослуживцы. Пара сотен фамилий. Но где же князь Львов, её предок? Его не было в списках. Википедия давала самые полные списки по разрядам, предка не было ни в одном. Да, был князь Львов, камергер, но он родился в 1863 году, какое он мог иметь отношение к декабристам. Был другой князь Львов, член Временного правительства. Опять не тот. Наташа нашла некоего Львова, троюродного брата декабриста Лунина, он приезжал в Сибирь, но ни на какой Сенатской площади не стоял. Какие-то ещё братья Львовы, но не те… Как же так… получалось, что красивой семейной истории грош цена! Как так может быть? Дедушка был правда Львов, он-то про декабриста Львова всем им рассказывал. Не может же быть дыма без огня. Молоденький офицер, дворянин… вышел со своими солдатами, его судили и сослали, в ссылке он женился на простой деревенской девушке, у него родился сын, Наташин прадед, отец дедушки. Прадед стал священником, а дед судьей… это же всё не могло быть неправдой. Но исторические источники этих фактов не подтверждали. А вдруг дедушка интересничал, и никакой он не князь? А тогда и она не княжна. Ну подумаешь… не княжна, какая теперь уж разница, но Наташа с детства, ещё с маминых недомолвок привыкла считать себя княжной Львовой по матери. Она и вела себя немного «как княжна». А теперь… Наташа грустно выключила компьютер. Да мало ли, что она не смогла найти информации о декабристе Львове. И зачем она только полезла в интернет. Не знать — всегда лучше. Если не знаешь, то можно надеяться, а так… ещё одна, так любимая Наташей, иллюзия рассеялась. Настроение её резко упало. Наташа как всегда принялась думать, что она плохая мать, дочь, жена… а тут ещё она и не княжна никакая… Да не может быть. Наташа отказывалась в это верить. Быть княжной, хотя она никому бы в этом не призналось, казалось ей почему-то важным.

Галочка — наивная

Галина Борисовна всё не выключала телевизор. Надо выключать. Ну сколько можно смотреть ящик. Она сидела перед экраном на старом довольно продавленном кресле и смотрела передачу про здоровье с Еленой Малышевой. Малышева всё правильно говорила, но Галина Борисовна и так давно знала прописные истины, просто надо меньше лекарств принимать, организм же сам себя лечит. Голова её предательски клонилась набок, глаза закрывались, Галина на пару минут засыпала, начиная посапывать, потом просыпалась и снова смотрела в экран. «Это я днём так утомляюсь, что хочется просто глаза прикрыть», — думала она. Признаваться себе, что она спит перед телевизором, Галина Борисовна решительно не хотела. Это всё-таки стыдно, хоть никто и не видит, что с ней происходит. Рядом на диване полулежал Валя, её муж Валентин Иванович. Галина прекрасно знала, что телевизор он не смотрит, а просто уставился в прострации в одну точку в углу. Он не здоров и целый день дремлет, ни на что не обращая внимания. «Валя, ты слышал, какие она упражнения рекомендует для спины? Валя?» Валентин ей ничего не отвечал, но Галина упорствовала: «Валюша, просыпайся. Нельзя тебе целый день спать. Это неправильно и тебе вредно. Мы с тобой сейчас выйдем погулять». Галина слышала свой собственный голос и у неё создавалась иллюзия, что они разговаривают. Мир иллюзий давно не казался Галине Борисовне странным, он её даже безотчетно привлекал. Время перед старым, плохо настроенным телевизором, берущем только три программы, представлялось ей семейным временем. Валентин — её семья, каждый вечер она его усаживала на диван, и они сидели совсем недалеко друг от друга. Валентин никуда не спешил, его с недавних пор совсем ничего не беспокоило и не тревожило. Ему всё равно, какая там передача, а для неё этот просмотр новостей по Первому каналу, который Оля презирала, — мученье, долг. Сейчас они выйдут, пройдутся пять минут по двору, больше Валентин не выдерживал, она его покормит. Раньше, ещё пару недель назад, Галина Борисовна кормила мужа на открытой террасе, но сейчас похолодало. Кормить его стало нелегко, он плохо открывал рот, жидкая пища вытекала, надо было без конца вытирать подбородок. Твёрдую пищу ему совсем нельзя: зубной протез не держался, Валя почти не жевал и мог подавиться. Стирать в условиях сельского дома было трудно, и Галина повязывала мужу тряпку под подбородком. Он сидел за столом, как большой ребёнок. Ухаживать за ним тоже теперь надо было, как за маленьким. Галина привыкла, но себя всё же жалела. После еды его надо было вести в туалет, расстегивать штаны, пальцы Валентина совсем не слушались, хотя проблема была вовсе не в пальцах, просто он не мог сосредоточиться на действиях. Потом шла процедура совсем неприятная: менять памперс, укладывать на диван около телевизора, укрывать одеялом. А потом… Ура! Наконец-то она останется одна, предоставленная сама себе. Спокойно поест, вымоет посуду и пойдёт в спальню наверх, там теперь интернет. Проверит имейлы, почитает и заснёт. Назавтра опять всё будет то же самое: грустная рутина, от которой ей никуда не деться. Ещё недавно они с Валентином спали в одной постели наверху, но забираться наверх по лестнице стало для Вали мученьем, он пару раз падал, она его еле поднимала. Плохо, что они теперь спят порознь, они же муж и жена. Но делать нечего…

Они живут на даче, неподалеку от посёлка Пустошка Псковской области. До Москвы ночь пути. Люди в поезде морщатся, когда понимают, что оказались в купе с инвалидом. Скрыть это уже не удаётся. Надо бы, наверное, уезжать домой в московскую квартиру, тем более, что стало холодно, но Галина Борисовна твёрдо решила сидеть на даче до 1 октября, кровь из носу. Зачем ей была нужна «кровь» она и сама бы не взялась объяснить. Дала себе зарок, надо его выполнять. Галина Борисовна многого не умела, но это она умела в совершенстве: убедить саму себя, что она права, что делает что-то правильно. Сбить её с единожды принятого решения, было практически невозможно. До 1 октября сидеть в Пустошке надо потому, что Валюше на воздухе лучше, да и она вдали от цивилизации не подвергается московским соблазнам. Её долг — не оставлять мужа одного, и она не оставит! Это правильное решение и нечего давать себе поблажки, что бы там ни говорили. Какая разница, какая погода? 1-го — значит 1-го. В Галине Борисовне всегда было что-то неуловимо мазохистское, хотя если бы ей об этом сказали, она бы не согласилась. Она — человек долга, молодец! Неважно, что сейчас Валентин не может оценить её подвигов.

Впрочем, он никогда не мог. Сколько она делала для семьи, а кто это ценит? Муж не ценит. Галина Борисовна начинала заводиться, ей даже захотелось свою досаду на несправедливость мира кому-нибудь высказать, но было некому. Не ему же, старику с бессмысленным взглядом, который ей никогда не мог быть подспорьем.

В это лето ей всё-таки удалось прокатиться в Швейцарию на выпускной вечер внука. Мальчик её пригласил, что отказываться? Нет уж. Тем более, что она тут как раба, имеет в конце концов право. Как уж её Оля отговаривала! А почему бы и нет? Кому от этого плохо? Хоть летом надо что-нибудь придумывать. Она всегда умеет придумать как отпраздновать праздник оригинально, не так как у всех. Это дурацкое сидение за столом — скучно, пошло, банально.

Прошлым летом ей исполнилось 75 лет, так она такой юбилей устроила, ни у кого такого не было. Галина Борисовна мешала на плите кашу и улыбалась. Вот какая идея: никаких застолий, надоело. Вместо сидения за столом все гости отправятся на экскурсию в прошлое. Её прошлое, детство, ранняя юность. Надо пройти по переулкам, зайти в кафе, съесть лёгкие закуски, потом выйти к Чистым прудам, оттуда мимо её школы, мимо того места, где был их дом, они подойдут к другому кафе, где их будет ждать чай с пирожками. Разве не интересно всем окунуться в атмосферу её послевоенного детства. Она будет идти впереди под руку с Валюшей и всем всё рассказывать как экскурсовод. «Что? Пожилые люди? Трудно идти? Что за ерунда. Не могут пару километров пешком пройти?» — Галина Борисовна с удовольствием вспоминала юбилейную экскурсию и свои аргументы против скептиков. Встретились у метро, небольшая группа немолодых людей, девчонки-подружки из института с мужьями. Этих на такие вещи и уговаривать не надо. Галина вспомнила, как они один раз, когда Олег приезжал в Москву, пошли к друзьям в гости в Строгино, там все вместе вышли чистить снег с площадки и заливать каток для детей. Мороз и солнце — день чудесный… Забытое озорное ощущение субботника. Одно удовольствие лопаткой помахать. А Олег, сын, был явно недоволен. Ему что лень было снег чистить? Молодой, сильный… он, что переломился? До сих пор Галина Борисовна хранила в памяти его недовольную гримасу.

А сейчас опять. По Олегу было видно, что прогулка по Чистым прудам не так уж его вдохновляет. «Вот, Олег, моя школа… видишь?» Да плевать ему было на её школу и на место, где был их дом. С Валей под руку идти не получилось. Как она сразу не подумала, что не получится. Валя шёл слишком медленно, тяжело опираясь на руку Олега, который практически тащил отца на себе. Валентин мелко переставлял ноги, выворачивая носки, глядел прямо перед собой. Пару раз сильно споткнулся, Олег его еле удержал. Лучше бы Валя под ноги смотрел. Она всё время настаивала, что Валюше надо тренироваться, а то совсем распустился. Так нельзя. Олег с отцом плелись в самом конце процессии, оба ничего из её объяснений не слышали. Она же для них старалась. Оля с Наташей, дочери, шли рядом. Галина развеселилась, раскраснелась, было немного жарко. Юра со Светой тоже сильно отстали, Галина слушала тяжёлое натужное Юрино дыхание, Света поддерживала мужа. «Ну вот, запыхался. Ходить надо больше, спорт не оставлять», — своих пожилых однокашников Галине было вовсе не жалко. Ею овладел кураж, и она совсем на Олега с отцом не оборачивалась. Это её праздник, пусть все делают, как ей хочется. Что тут такого. Перед самым кафе, куда первой зашла старшая дочь Оля, Галина оглянулась на сильно отставших сына с мужем. Олег держал отца двумя руками, Валентин заваливался на один бок. Галина стала приглашать гостей вовнутрь.

Валентин её тихо раздражал: ну почему с ним это случилось? Откуда она взялась, эта болезнь Паркинсона? Чем она вызвана? Они не сразу и заметили, что с отцом что-то не так. Ну чай несколько раз немного разлил, она и значения не придала. Почему-то долго возился со шнурками, у него сделалась странная шаркающая походка. Пошли к врачу, который в первый раз стал им говорить о паркинсонизме. Галина Борисовна не поверила: ничего у него нет. Просто устал, слишком много сидит, надо больше спортом заниматься. Каждый вечер она выводила Валентина гулять, заставляла заниматься с гантелями. Пришлось принимать таблетки. Уж как она не хотела, но Олег из Америки настаивал. Как он мог настаивать, он даже не видел отца? Какое-то время ей казалось, что болезнь, если это вообще была болезнь, застопорилась, и даже после лета в Пустошке, наступило улучшение. Валентин тоже старался не обращать на болезнь внимания, ходил на работу, но справлялся там с трудом. Стал медленно говорить, с затруднением, терял мысль. Он брал в рот еду и долго не глотал. «Глотай, Валя, что ты сидишь!» — кричала ему Галина, но он смотрел мимо неё, ничего не отвечая. А вдруг его с работы выгонят, этого Галина побаивалась. «Мама, отцу надо уйти, он там всем мешает. Какой из него теперь начальник?» — Оля папу «сдавала». «Нет, нет, ни за что. Уйти с работы — это для него смерть», — Галина даже и слышать не хотела о пенсии. Олег из Америки тоже её убеждал, что отцу пора уйти, что, дескать, это не дело, он и сам не работает и место занимает. Неужели она, мама, не понимает. «Да нет, они не осмелятся его выгнать. Слишком его на работе уважают. Да он больной стоит их всех здоровых. С его-то опытом. Может ему и трудно с людьми, но работа-то от этого не страдает», — Галина Борисовна умела мастерски убедить себя в чём угодно. Надо работать до гробовой доски, умереть на работе. Вот как надо. Надо-то — надо, но Галина смотрела на маскообразное лицо мужа, на полное отсутствие у него мотивации для любых действий, даже самых простых. Валентину стало трудно контролировать положение своего тела. Но у него ещё бывали минуты просветления и тогда он был её прежний Валюша. Надежду она не теряла, но Олег ей говорил, что отец в итоге не сможет держать мочу и кал и возможно станет совсем слабоумным. «А это мы ещё посмотрим…» Галина Борисовна не желала себя расстраивать и верить таким неутешительным прогнозам. Олег «каркал» и очень её этим злил. Вот средняя дочь Наташа, наоборот, за всё бралась, только бы папу вылечить. «Мы, мама, его будем нашей любовью лечить. Бог нам поможет», — вот что она говорила. Галина Борисовна рассказывала о лечении любовью Олегу, но он только молчал в трубку. Иногда вдруг принимался возражать, говорил, что это глупости, и тогда Галина Борисовна спорила с ним назло. «А ты что предлагаешь? Сидеть сложа руки? Папу надо спасать. Ты же врач…», — вот что она ему в трубку кричала и часто принималась плакать от обиды на его черствость.

Гости расселись за столом, принесли закуски, нарезанный сыр, колбасу, рыбу. В бокалы налили шампанское. И тут Валя захотел сказать тост. Прекрасно начал, осмысленно, цветисто, умно, метко, как только её Валюша умел. Олег помог отцу встать, Валина рука с бокалом мелко подрагивала, немного вина пролилось, но ничего… все же знают, как Валечке тяжело, но он всё-таки нашёл силы поздравить жену. Галина улыбалась. Валентин сказал первые фразы, такие правильные, складные. Потом последнюю фразу повторил, потом ещё раз, потом стал повторять её механически, превращая в бессмысленный набор слов. Чем закончить он не знал, внезапно забыл, что хотел сказать. Может и помнил, но слова рушились, не складывались ни во что связное. Тост превратился в испорченную пластинку. Люди сидели с налитыми бокалами и ждали… Олег стал тянуть отца за рукав, чтобы он сел. Галина Борисовна улыбалась по инерции, потом Валин брат из Израиля, Слава, помог Олегу посадить отца, Галина извинилась. Да что тут извиняться, все и так всё понимают, но… что-то сломалось в атмосфере праздника, Валентин испортил его, испортил ей настроение. И что он вылез, это Олег не уследил. Она же не может всё контролировать. Как неприятно. Валя конечно хотел как лучше, но… ему теперь надо быть осмотрительнее, покрасоваться хотел. Галина Борисовна забыла, что ещё минуту назад она гордилась своим Валюшей, его способностью красиво и умно говорить. Не вышло. Может, не надо было его совсем на экскурсию брать? Да как она может так думать! Галине Борисовне стало стыдно за свою мимолетную слабость. Экскурсия закончилась, больше эксцессов не было, они благополучно вернулись домой. Олег был зол, говорил, что устал тащить папу на себе. Совсем распоясался. Ничего страшного… Устал он… Она с папой целыми днями возится, всё на ней… А он, он… Вообще о ней в Америке не думает.

В тот его приезд они с Олегом поссорились. Они часто бывали друг другом недовольны, когда он приезжал. А происходило это, наверное, потому, что Галина Борисовна слишком многого ждала от сына. И вообще они по-разному понимали, что такое семейное торжество. Олег ей всегда пытался объяснить, что он не может приезжать часто и поэтому хотел бы просто провести с ней время. Хорошо звучит, да в том-то и дело, что он не может приезжать часто, вот оно ключевое слово. Она хочет друзей приглашать, чтобы было весело, чтобы все видели, какой у неё сын. Родные приезжают: Наташенька, Слава. Собрались в кое-то веки вместе всей семьей! Шумно, бестолково, квартира заполняется людьми. Как это может не нравиться? Как? Да какая разница где и не чем спать, что есть? Это же совершенно неважно. Главное они вместе. Все спать ложатся, а она всегда готова с Олегом на кухне сидеть, хоть всю ночь. Ну хоть раз она отказалась с ним общаться с глазу на глаз. А спать? Ну подумаешь, спать! Дома отоспится. А ведь в каждый свой приезд он норовит из дому уйти. К кому-то ездил, с кем-то встречался. А она? А потом будет говорить, что ради неё приезжал. Как бы не так! Один раз попросил её билеты в театр купить, ну она купила… даже не в один театр, а в два. Ну и что? Опять не угодила: зачем два раза? И Оля, конечно, с ними ходила, это же само собой разумеется, что сестра с ними пойдет. Был недоволен. Ну чем, чем? Так обидно было. Да, она обиделась, да, кричала, что было бы лучше, если бы он вообще не приезжал. И ведь это правда. Приезжает, она так его ждёт, а потом у него то друзья, то конференция, то ещё что-то… А ей что, крошками с барского стола довольствоваться?

Галина Борисовна не умела делить своих близких с другими. Может только с интересной и ответственной работой. Это другое дело. Когда «горят на работе» она понимала и гордилась, но какие-то там посторонние. Она — мать, она самый близкий человек, она должна быть главной. Ладно, у детей своя жизнь, но эти несчастные три-четыре дня неужели нельзя полностью ей их посвятить.

Галине никогда даже в голову не приходило, что сын — редкий гость, и о нём надо заботиться, т. е. заниматься такой прозой жизни, как приготовление еды. Да какая разница, что есть! Можно чаю попить, есть яблоки, сухарики. Она готова кашу в конце концов сварить. У неё всегда были свои представления о том, как и что надо делать, а он просто обязан ей подчиняться, как же иначе! Почему он с ней спорит? Тогда, прошлым летом, она обещала Олегу встретить его в аэропорту. Он отказывался, она же всё равно без машины. При чём тут машина? Да как он не понимает: лишний час вместе, и вообще так полагается. А потом она оплошала, не пришла. Он ждал, ждал, а потом пошёл на экспресс. Ну, так что? Не успела, было слишком много дел. На самом деле Галина Борисовна просто-напросто забыла об их договоренности. Когда она вернулась, Олег был уже дома. Он, кстати, ничего не сказал, но так на неё посмотрел, что Галина Борисовна сразу затараторила:

— Мы с тобой, Олеженька, сейчас поедем закуски заказывать. Ты должен поехать со мной.

— Мам, я только что с самолёта. Я устал, хотел поесть, прилечь.

В таких случаях Галина всегда начинала играть инженю, маленькую беспомощную девочку. Губы её складывались бантиком, она умоляюще прищуривала глаза, и доверительно начинала говорить немного детским капризным тоном.

— Ну, Олежек, милый. Я одна не смогу. Я там запутаюсь, меня обманут, ты мне сейчас так нужен. Ну поехали, что тебе стоит. Ты же меня не оставишь. На кого ещё мне рассчитывать.

— Ну, мам… Я устал с дороги.

— Да мы только туда и обратно. Потом приедем домой и ты отдохнёшь. Сейчас же утро.

— Это у вас утро, а я не спал.

— Да тебе сейчас не стоит ложиться.

Разговоры про сон Галину всегда раздражали. Подумаешь сон. Так всю жизнь можно проспать. Он что сюда спать приехал. Сон и еда — это не самое главное. Самое главное — общение, праздник, семья. Он поехал, однако в метро упорно молчал, и Галина прекрасно видела, что сын раздражён. А ничего. Она так и знала, что он с ней поедет. Наверное, он ещё дулся, что она его не встретила. Как это она так. Нехорошо получилось, но ничего. Обещала, но не вышло. Бывает.

Галина тяжело вздохнула. На улице стало совсем холодно и она зашла в дом. Валентин спал на диване и казался во сне почти нормальным, только очень постаревшим. Она поднялась в спальню. Но тут внизу зазвонил телефон. Галина почти бегом вновь спустилась по лестнице. Как бы Валю не разбудили. Кто бы это мог быть. Оля в Германии. «Алё, алё». Не туда попали. Поговорить даже не с кем. А сколько всего хочется рассказать о себе, о них всех. Почему никто не интересуется? Ей казалось это обидным, несправедливым. Галина забывала, что и она никогда свою мать ни о чем не расспрашивала. Какое у неё было детство? Не так уж часто она вспоминал свою жизнь до замужества. Всё важное в жизни как раз и началось, когда они с Валей поженились и родились дети. А до этого? Они жили вдвоём с матерью в коммуналке на улице Чернышевского. Там мама всегда жила с родителями, и улица называлась Покровка. Сейчас она Бакунинская. Родители жили на верхнем этаже дома княгини Ливен, которая верхние квартиры сдавала внаём. У деда и бабушки была четырёхкомнатная квартира. Дедушка был главным приказчиком в модном обувном магазине на Поварской. После революции их, как водится, уплотнили, оставив две комнаты. Мама не училась, стала, как тогда говорили, «совслужащей», а попросту бухгалтершей в Министерстве путей сообщения, МПС. Хорошее престижное место, где всегда давали путёвки на юг. Мама шила себе крепдешиновые платья, покупала соломенную шляпу и ехала в отпуск. Там она знакомилась с различными кавалерами, не особенно заботясь, женаты они или нет. Один раз мама вернулась из Гагров беременной. Мысль об аборте приходила ей в голову, хотя и пришлось бы сильно рисковать. Мужчина был из Перми, начальник железнодорожного узла, женат, с двумя детьми. Людмила решила использовать ребёнка, чтобы его на себе женить. Родилась Галочка. Мужчина был поставлен об этом в известность. Он заметался, семью оставлять не решался, боялся неприятностей по партийной линии, которые Людмила вполне могла бы ему устроить, хотя пока от этого воздерживалась. Несколько раз он приезжал в Москву в командировку, Людмила с ним встречалась, но Галочку он не видел. Людмила за Бориса боролась, звонила его жене, просила, угрожала, жаловалась, что её обманули. Два года прошли на нервах: то он клялся, что разводится, то замолкал, не брал трубку. Потом началась война, Борис ушёл на фронт и погиб. Так ей во всяком случае сказала его жена. Вряд ли она стала бы шутить такими вещами. У жены осталась хотя бы небольшая пенсия, а у неё — ничего, только маленькая Галочка. Послушная, спокойная девочка, хорошо училась, была пионерской активистской и вообще всё делала правильно. В конце 50-х Галочка поступила в недавно открытый, оборонный МИФИ. И тут-то она сделала одну неправильную вещь.

Да, мама промолчала, когда Галя выбрала МИФИ, да и что она могла сказать, как Людмиле было о ядерной физике судить. А вот когда Галя незадолго до распределения увлеклась чернявым мальчишкой-провинциалом, Людмила насторожилась.

Какие у Галины Борисовны были приятные воспоминания об институте: скромные, весёлые девочки, компания, такие все хорошие, умные, добрые. Мальчиков у них больше было, девочки себе сразу нашли кавалеров, и Галя нашла, они и пожениться сразу решили. Валя был из Фрунзе, жил в общежитии. Галя ему сказала, что у них с мамой целых две комнаты в самом центре, он сможет жить у них. Валя согласился, он её так любил. Да как её можно было не любить. Она такая была молодая, стройная, танцевать любила, в походы ходить. Какое у них тогда время интересное было, и в стране всё было по-новому. Речь Хрущева, открылась дорога честным, порядочным людям. Прекрасная советская молодежь, физики. Галя отказывалась понимать, чем Валюша не угодил её маме. Её воспитывала мать-одиночка, Галя практически ничего об отце не знала, мама не любила о нём говорить. Галя только кое-что узнала от бабушки. У них Валей всё было почти одинаково: он же тоже вырос без отца, с отчимом. Отец погиб, но мать с ним не жила. Что там на самом деле было с их отцами? Галя тогда стеснялась рассказывать. Подругам в школе говорила, что папа погиб на фронте. Так у многих было.

Галина помнила, как однажды вечером, придя домой после прогулки с Валей, сразу матери сказала, что они с Валей поженятся, это решено. Скоро распределение, Валя обязательно должен остаться в Москве. Он и так останется, но без прописки это будет сложнее. Она ждала, что мать обрадуется, но мать поджала губы:

— Да? Вы уже всё решили?

— Да, мамочка. Он такой замечательный. Ты его знаешь, он у меня на дне рождения был. Помнишь? Небольшого роста, чёрненький, тост говорил… помнишь его?

— Ну помню. Не вижу в нём ничего замечательного.

— Почему мам, ты его совсем не знаешь.

— Откуда он, ты говоришь?

— Из Фрунзе. Там у него мама, отчим и младший брат.

— Галя, он же еврей. Ты знаешь, что он еврей? Знаешь?

— Он, мам, русский. У него русская фамилия, и отчество Иванович.

— Знаем мы таких Ивановичей… евреи во Фрунзе отсиживались, когда русские воевали.

— Перестань. У него отец на фронте погиб.

— Небось хочет в Москве остаться? Распределиться удачно? Нашёл дурочку, тебя, Галя.

— Мама, что ты говоришь. Как тебе не стыдно! Он меня любит. Мы поженимся, можешь мне больше ничего не говорить.

Мать ничего сделать не могла. Это было первым важным Галининым самостоятельным решением. Она с удивлением отмечала в себе чувства, которые раньше были ей неведомы. Она до сих пор не влюблялась. А сейчас ей хотелось, чтобы Валя никогда от неё не уходил. У них будет семья, дети, они будут вместе спать в одной кровати. Как это будет происходить, Галя даже и представить себе не могла. В их доме мужчины не жили. А сейчас Валя будет жить с ними. Мама им не разрешит? Я здесь прописана, имею право… — думать так Гале было непривычно, но отогнать эти мысли про жилплощадь она не могла.

Свадьба была у них дома. Гостей немного, только самые близкие друзья, но кое-что всё-таки было не так. Валя пригласил своих московских родственников с Арбата, шумную интеллигентную семью. Галя их к тому времени хорошо знала и успела полюбить. Все эти милые люди были евреи и скрыть это было невозможно. Мама была гостеприимна с подругами, но с этими смешливыми, несдержанными на язык новыми родственниками держалась как-то «от сих до сих». Евреев в её кругу не было. Газетные заголовки про «убийц в белых халатах» ещё были свежи в её памяти. Вроде реабилитировали, но дыма без огня не бывает. Когда все гости разъехались, Валя помогал убирать посуду, и вдруг мама сказала: «Ладно, до свидания. Ты, Валентин, можешь ехать в своё общежитие». Ещё никогда Гале не было так стыдно. Да как она могла сказать такое её мужу! На что надеялась? Что он правда уйдет? «Мам, он останется со мной. У нас есть свидетельство о браке. Он мой законный муж…» — Галя была готова продолжить про жилплощадь. Мать поджала губы: «Напрасно кричишь, дочка. Не захочу — не пропишу, я — ответственный квартиросъемщик». Потом она ушла в свою комнату и хлопнула дверью. Может, и не прописала бы, но Галина сразу забеременела. Что уж мать теперь могла сказать. Она его прописала. Галина сама хлопотала, мать только расписалась в соответствующей графе.

В Галиной комнате стоял большой диван, на котором она спала. Днём постель убиралась, и комната превращалась в столовую. Вспоминать о той их первой ночи было не очень-то приятно. Она её боялась, была нервной, всё ей казалось, что она что-то делает не так. А как надо было они оба не знали. Две её подруги были замужем и говорили, что это приятно. Получалось, что соврали. Ничего приятного Галя не испытала. Было больно, а главное, стыдно. Валя из остроумного весёлого парня превратился в нетерпеливого и грубого мужлана. «Не бойся, не бойся — повторял он, сейчас будет немного больно, но ты потерпи, лучше сразу, потом будет хорошо». Ничего не было хорошо. Он застонал, а она зажала ему рот: «Ты что, там же мама…» Ничего, всё должно наладиться. На секунду Галина пожелала, чтобы это никогда не повторилось, но потом обречённо подумала, что так надо между мужем и женой. От этого у неё будут дети, и ради них она потерпит, ничего страшного.

Конечно, потом всё наладилось. Близость с мужем не была ей неприятна, она даже научилась получать удовольствие от его спортивного тела, от сознания, что они вместе, настоящая семья, но в том-то и дело, что близость, будучи не неприятной, никогда не стала по-настоящему желанной. Галя поняла, что подруги всё преувеличивали, неправда, что женщины получают наслаждение, это миф. Зато Валечке, похоже, было с ней хорошо. Недолго, правда, его счастье продолжалось. Как только Галина сходила к врачу и встала на учёт по беременности, она немедленно объявила Валентину, что сейчас им пока не стоит, это может быть вредно для ребёнка. Валя смирился, что он мог сказать. Живот рос, внутри что-то жило, шевелилось. Галя была по-настоящему счастлива, и даже начало работы в Институте Курчатова, ничего к её счастью не добавляло. Наоборот, работа, суета, напряжение, мешали ей сосредоточиться на беременности.

А Валя полностью ушёл в работу. Он был готов там сидеть хоть всю ночь. Галя обижалась. Он приходил домой, наскоро ужинал и ложился спать, а она? Почему он не мог разделить с ней радость ожидания ребёнка? Для него это было обычным делом: ну да, его жена ждёт ребёнка. Родится в срок и тогда… а сейчас что он должен по этому поводу делать? Зачем? О чём волноваться. Слава богу, что им как молодым специалистам дали комнату в новом, только что выстроенном около института, доме. Они переехали от матери. Соседи попались неплохие, тоже у них работали. Мама, смирилась, помягчела, вязала для ребёнка шапочки и носочки. Замечательная у них девочка получилась, Леночка. Хорошо прибавляла в весе и вдруг в три месяца заболела. Нос забился, она молочком капала, потом кашель начался, такой сильный, что ребёнок задыхался. Положили в больницу. Галина туда каждый день ездила, кормила. На ночь приходилось уезжать, в палате спать не позволяли. Врачи говорили, что девочка идёт на поправку, да Галя и сама видела, что выздоравливает. Через неделю они даже Леночку выписать собирались. А она молодец, сохранила молоко.

Был поздний март, на улицах лежал грязный ноздреватый снег, который дворники бросали на проезжую часть, чтобы он быстрее таял. В воздухе пахло весной. Галя рано встала, переполненная молоком грудь, ныла и покалывала. Леночка лежала в Филатовской больнице. Этим утром Галя вбежала в отделение, но в палату к Леночке её почему-то не пустили. Сестра с поста загородила ей дорогу и попросила пройти в конец коридора до кабинета зав. отделением. Галя не особенно насторожилась. Когда она постучала в дверь и в ответ на приглушенное «да, да» зашла в кабинет, на её губах была улыбка. Девочка её выздоравливает, и все доктора были её друзьями.

— Садитесь, Галина Борисовна.

Голос пожилого грузного мужчины был холоден и странно официален. Галина присела и ей сразу стало не по себе.

— Галина Борисовна, я вынужден с прискорбием вас информировать, что ваша дочь сегодня ночью скончалась.

Доктор замолчал, ожидая Галиной реакции. Самое страшное он уже сказал. Вот такие были у него обязанности и тут уж ничего не поделаешь. Реакции, однако, не последовало, Галина молчала. Новость до неё не дошла. Ей было очевидно, что её с кем-то спутали, потому что её ребёнок почти здоров. Пауза затянулась, и доктор был вынужден снова заговорить:

— Галина, вы слышали, что я сказал. Леночка умерла сегодня ночью в полчетвёртого утра.

— Такого не может быть. Как это?

Галино лицо начало кривиться в какую-то немыслимую гримасу страдания. Она осознала новость. «Не может быть», — это она так говорила, стремясь сделать вид, что она не верит в несчастье, но она уже поверила.

— Мужайтесь, Галина. Ваша дочь не смогла справиться с инфекцией, её иммунитет практически был равен нулю. Спускайтесь вниз, делопроизводитель отдаст вам справку о смерти, я думаю, она уже готова. Если хотите, можете подождать лечащего врача, она вам ещё раз всё объяснит.

Как во сне Галина, не попрощавшись, вышла в коридор, спросила, где ей можно подождать доктора Лепилину. Доктор вышла к ней почти сразу, провела в ординаторскую, налила чаю. Галина принялась сначала всхлипывать, дыхание её участилось, всхлипывания стали спазмолитическими и явно грозили перейти в истерику. Лепилина вызвала медсестру, Галине сделали какой-то укол и уложили на кушетку.

— Полежите, полежите, кому я могу позвонить, чтобы вас встретили?

— Что с Леночкой? Как это могло произойти? Это вы её убили, вы убили мою девочку. Я вас всех ненавижу. Она не могла умереть. Не могла.

— Успокойтесь, Галина Борисовна. Я понимаю вашу боль. Вы совсем молодая женщина, у вас будут другие дети.

Укол, видимо, начинал действовать, Галина перестала судорожно всхлипывать, она просто плакала, шмыгая носом и прижимая к глазам платок. Доктор что-то ей быстро говорила о практически полном отсутствии у ребёнка иммунных клеток, но Галина её не слушала. Доктор уже сталкивалась с так называемым синдромом внезапной детской смерти. Девочка перестала дышать, и дежурная медсестра нашла её мёртвой в кроватке. Утром, когда Лепилина пришла на работу, её ждал такой вот сюрприз. В эпикризе она так и написала «апноэ», СВСМ. Такие случаи у них были редкостью, о каждом они сообщали в райздрав. Вот и всё. Никто в мире не мог объяснить, почему это происходило. Лепилиной было жалко эту молодую мать, но её ждали дела, длинный рабочий день.

Галину усадили в коридоре, и минут через 40 за ней приехал Валя. Он её обнял, она заплакала ещё сильнее. Муж пытался её утешить, просил ехать домой.

— Подожди, я хочу на неё посмотреть.

— Не надо, Галя, зачем?

— Я хочу её видеть…

В коридоре на них оглядывались. Медсестра по настоянию Валентина стала куда-то звонить. Ответ был категорическим: «Нет, сейчас увидеть тело нельзя». Тело будет выдано завтра во второй половине дня. В секретариате, куда Валентин сам спустился, им предлагали тело не забирать, что это, дескать, слишком тяжело. Ребёнок совсем маленький и стоит ли устраивать похороны… Валентин сказал, что они подумают. Вечером обсуждать с Галиной проблему было уже нельзя. Она совершенно расклеилась, то сидела как истукан, раскачиваясь из стороны в сторону, то валилась на кровать, то билась в Валиных руках. Приехала мать. Она просила дочь взять себя в руки, но чем больше родственники её увещевали, говорили, что будут ещё дети, тем сильнее Галина расходилась. Валя объяснил жене, что девочку можно не хоронить, что им можно избежать этой процедуры, и что так будет, наверное, лучше. Мать одобрительно кивала головой: «Да, не забирать, ни к чему». К этому времени Галя смотрела в одну точку, а потом на одной ноте закричала, у неё началась истерика, Людмила вызвала скорую. Галине сделали новый укол, и она уснула. В последующие дни она молчала, отказывалась есть, мыться, выходить из квартиры. Валентин решил всё-таки не оставлять тело дочери в больнице. Они с тёщей отвезли её безо всякой помпы в Донской крематорий, а потом захоронили урну в могиле Людмилиных родителей.

Галя этим не интересовалась. Она поверила в утрату ребёнка, но теперь её волновало другое: как Валя, самый близкий ей человек, может ходить по утрам на работу, обсуждать с кем-то на совещаниях свои проекты, как он смеет приглашать её гулять, планирует летний отпуск, разговаривает с друзьями по телефону и как ни в чём не бывало смеется? Он что, ничего не чувствует, совсем? Он не человек, он — чудовище? Ему не больно, его жизнь не превратилась в пустоту, не потеряла смысла? Вся Галинина боль превратилась в злость. Причиной этой злости стал Валентин. Как же ему не хотелось идти после работы домой! Там его каждый вечер ждала безобразная сцена. Нечёсаная, немытая, неряшливая Галина, которой пришлось перевязывать грудь, чтобы не лилось бесполезное молоко злобно кричала ему:

— Я больше не могу. Я хочу умереть. Как ты можешь жить без Леночки?

— Галь, не надо… Всё будет хорошо.

— У меня уже никогда ничего не будет хорошо. Ты — бесчувственная тварь, нет у тебя ни сердца, ни души. Говорила мне мама… все вы такие… И мать у тебя такая, и родственнички твои… жестоковыйные. Все вы жиды, жиды грязные…

— Галя, ты слышишь, что ты говоришь? Ты себя слышишь? Как ты меня называешь?

— Я правду говорю. Ты — морда жидовская! Ещё сказать? Я могу. Тебе девочку нашу не жалко. Тебе вообще на всё наплевать. Тебе на меня наплевать. Ты не способен страдать. Я не хочу с тобой жить. Убирайся, жид пархатый.

Это было ни один раз и ни два. В один из вечеров после «бесчувственных тварей», «жидовских морд» и «убирайся» Валентин быстро собрал в чемодан свои вещи и поехал ночевать к приятелю. Брак их разваливался на глазах у друзей. Людмила не возражала, чтобы Валентина в жизни дочери не было. Для неё он по-прежнему был «паршивой овцой». Друзья принялись их мирить. Мамина реакция на их размолвку возымела на Галину обратный эффект; мать хотела их разлучить, — значит она должна с Валентином остаться. Валентин позвонил и приехал поговорить. Галина плакала, про умершую дочь она не вспоминала, даже просила прощения, говорила, что это в ней так горе бурлило, что не надо принимать её слова всерьёз. Она не хотела его обижать, он должен её понять, ей было слишком плохо, она не могла справится со свалившимся на неё несчастьем. Валя вновь воцарился в квартире, всё пошло по-прежнему, но где-то на периферии его сознания «жид пархатый» от собственной жены остался. Не то, чтобы он себя считал евреем. Тут всё было непросто.

Мать Вали была чистокровной еврейкой, её отец, дед Валентина, был раввином. Незадолго до войны разбитная, не слишком послушная девчонка сошлась с русским парнем, да ещё деревенским, Ваней. Отец узнал, бушевал, но был готов пойти на уступки, философски полагая, что «всё бывает». Папина любимица Лилах забеременела. Отец Лилах, ребе Исай, не мог настаивать на аборте. «Пусть ребёнок родится, на то была Его прямая воля и ни у кого нет права лишить дитя жизни». Лилах остаётся дома, и он воспитает ребёнка сам. Лилах же решила ехать за своим Иваном. Он привёл её в свой крестьянский дом к своей матери. Лилах стала Лидой, родила Валю, узнав при этом, что Иван женат, и у него есть дети. Началась война. Иван ушёл на фронт, босоногий чернявый Валя бегал с другими деревенскими детьми и его считали приблудным цыганёнком, евреев в деревне никогда не видели. Иван погиб, а Лида после войны устроила свою жизнь замужеством через синагогу с набожным бухарским евреем, старше себя. Они уехали жить во Фрунзе, где Лида стала активным членом тамошнего еврейского общества. У Вали родился брат. Хитрая, оборотистая, энергичная мама Лида учила Валю выживать. Документы, как водится, у неё потерялись, она сама стала Лидией Трофимовной, а сына записала Валентином Ивановичем, с русской фамилией. С этим паспортом он и поступил в МИФИ, еврей бы не поступил. Валя искренне считал себя интернационалистом, о еврействе бы совсем забыл, но в Москве жила большая семья родственников, с которыми он изредка виделся, а тут ещё и Галя напоминала ему, что он жид. Это было обидно, но Валя твёрдо решил на неё не обижаться. Он вообще ни на кого не обижался, «что же на глупых людей обижаться, с ними лучше просто не надо общаться». Простая пацифистская этика. Мама с братом потом уехали в Израиль, Лидия Трофимовна, которую в своё время проклял папа, ребе Исай, упала в зале прилёта на колени и целовала землю обетованную. Как бы ей хотелось повидаться со своим старшим сыном, но он в Израиль, конечно, не ехал. Ему это было ни к чему.

Началась перестройка, но бабушка Лида так сына к себе и не дождалась. Умерла. Только потом он съездил к брату. Это, кстати, Галя настояла. Она обожала новые туристические впечатления. Особенно, когда их привечают в гостях. Мама Людмила давно умерла, и Галин тлеющий застарелый антисемитизм ничем и никем не подпитывался. Люди были братья и врагов у неё не было. С мамой до самой её смерти у Гали были сложные отношения. Мама думала, что в трудные времена она дочь поддерживает, а Галя, оказывается, не простила ей нелюбви к Валюше. Не надо было матери вмешиваться, но она хотела как лучше. Мама умирала долго, болела, Галя ездила к ней в Измайлово, готовила, покупала еду, и очень себя жалела. Жалости к больной матери у неё не было, больная, беспомощная, болтливая, неопрятная женщина её раздражала. Хотелось скорее уйти, или хотя бы просто выйти на воздух от спёртого запаха закрытого помещения, где лежит пожилой человек. Мама изрядно мешала жить, и когда она умерла, Галина вздохнула с облегчением, хотя никогда в этом бы не призналась, даже самой себе.

Галина Борисовна улеглась в кровать и попробовала уснуть. Обычно она засыпала очень легко. Клала голову на подушку и проваливалась в сон, но сейчас она заметила, что нос её забился, нечем дышать, во всём теле чувствовалась ломота и усталость. Наверное, она простудилась. Надо отсюда уезжать. Пора. Она своё с Валей высидела. Вот только как выбираться? Такая проблема. Надо просить кого-нибудь с машиной. Лишь бы дожди не начались. Если постоит сухая погода, она зазовёт Свету с Юрой собирать грибы, а потом они все вместе уедут в Москву. А если не выйдет, то придётся просить Колю-соседа, чтобы он их на своей машине отвёз. Этому надо будет заплатить и водки дать. А сколько заплатить? Тысяч пять? Меньше нельзя, не поедет. Галина Борисовна всё-таки вскоре уснула, но успела подумать, что надо приурочить возвращение в Москву к приезду Оли из Германии. Оля — её старшая дочка. Олечка её спасла тогда в юности, заставила забыть все неприятности.

Галина очень быстро вновь забеременела, родила Олечку. Уж как она за неё боялась, отойти от кроватки боялась, но Олечка и не думала болеть, и тем более умирать. Самое главное — это правильно её воспитать. Это значило — очень здоровой и очень умной. Конечно, Галина понимала, что кроме здоровья и образования, а значит ума, в жизни есть и что-то другое, но это «другое» само приложится и делать по этому поводу ничего не надо. Она же не делала, Валюша ей встретился и это была судьба. В любом случае об этом рано было думать. Маленькую Олечку сажали в рюкзак и лезли с ней в гору, Олечка засыпала у костра в походе, и она относила её в палатку. Олечка ехала с ними на байдарке, а со временем они ей купили совсем маленькое весло, и она старательно гребла. В походах Оля никогда не капризничала, ей даже нравились физические трудности. Родители её хвалили за ловкость, силу, выносливость, она всегда была молодец. Совсем маленькой Олю отдали на гимнастику, где она делала успехи, часами растягивалась на шпагат, ловко кувыркалась, стояла на голове. В первый класс Оля пошла в обычную школу недалеко от дома. Ученицей она была очень добросовестной, ответственной, готова была часами сидеть за уроками. Получала одни пятёрки, и Галина в глубине души считала, что это нормально, что так и надо. Как ещё может учиться её дочь. В старших классах Оля начала учиться в специальной математической школе. 57-я школа в центре Москвы у метро Кропоткинская. Тогда это была самая престижная математическая школа, куда Оля проходила изнурительное собеседование. Поступила, и у неё началась другая жизнь. Во-первых, пришлось убедиться, что её математические способности, казавшиеся потрясающими в старой школе, присущи всем ученикам класса. Кто-то был похуже её, а многие гораздо лучше. Оля готовилась к контрольным, получала свою оценку, а потом подолгу обсуждала с товарищами варианты решений, её резкий, громкий, немного визгливый голос агрессивно выделялся в общем хоре. Ей было очень важно всем доказать свою правоту. Всё Олино время уходило на математику. Гимнастику она давно бросила, и только по утрам долго занималась зарядкой и выходила на пробежку. Ни единого раза Оля не позволила себе долго валяться в постели. В семье это считалось недопустимой ленью. Они — спортивная семья, все подтянутые, без лишнего веса, заряженные энергией, которая отдаётся интеллектуальной работе и ничему больше. Этот посыл шёл от мамы.

Самым страшным и неприличным был лишний жир. Толстых не только презирали за распущенность, но они ещё были физически противны. Ленивые, безобразные, глупые люди. Ни за что на свете Оля не согласилась бы быть такой. Ни за что. К тому же ей очень хотелось понравится и папе, и маме. Папе понравиться было трудно, он мало обращал на неё внимания, только когда они ходили на яхте, а Оля была матросом при папе-капитане. Она изо всех сил тянула верёвку, откидывалась над водой, и иногда папа доверял ей держать штурвал. Она играла роль бесшабашного ловкого неутомимого пацана, которым, как ей казалось, папа хотел бы её видеть. Если он смотрел на неё одобрительно, Оле ничего больше было не нужно. Лишь бы он ею гордился и любил! О маминой любви можно было не беспокоиться. Мама была полностью её.

Оля превратилась в некрасивого угловатого подростка, у неё торчали вперед редкие передние зубы, но маме и в голову не пришло что-то по этому поводу предпринять. Олины прямые волосы всегда были коротко подстрижены «под мальчика». Она никогда не носила ни юбок, ни платьев, ни каблуков. Олиной униформой стали джинсы и кроссовки. Сначала всё это было польским, и только уж потом удавалось купить джинсы получше. Оля коротко стригла ногти, потому что маникюр был чем-то совсем ей чуждым, ненужным в её мальчиковой сущности. Тем более, что мама тоже никогда не делала маникюр и не применяла косметику. Это тоже считалось ненужным и даже неприличным, «как у проституток». Нет, мама этого не говорила, но Оля знала, что папа твёрдо убеждён, что женщины применяют все эти ухищрения, чтобы привлечь мужчин, а им всем кого привлекать, т. е. зачем это надо. Привлекательность должна быть природной. Даже духи ни к чему. От человека должно пахнуть мылом, т. е. чистотой и больше ничем.

Видела ли Галина, что Оля не может и не хочет превращаться в девушку, готовую и желающую нравиться мальчикам? Вряд ли, она была слишком озабочена другими делами: родилось ещё двое детей, всё больше и больше мешали жить финансовые неурядицы, рутина с обедами, уборками, сборами в отпуск, особенно, когда семья стала ездить только в Пустошку. Оля была благополучной девочкой, послушной и правильной. А потом ни с того ни с сего Оля стала проблемой, проблемой номер один. Галине Борисовне всё пришлось бросить, чтобы эту проблему разрешить. Как ей тогда пришлось тяжело: совсем маленький грудной сын. Галине 40 лет, у неё родился долгожданный мальчик, наконец-то! А тут… Оля! Галина так и не поняла, почему это всё случилось, да и не до понимания ей было. Надо было спасать Олину жизнь, ни больше, ни меньше.

Оле было уже 15 лет, она по-прежнему выглядела худеньким мальчишкой, но всё-таки чуть поправилась, немного раздались бедра, начала расти грудь. Галина такие мелочи не то, чтобы не заметила, но не придала им особого значения: какая разница, что с Олиным телом, главное, чтобы она училась хорошо. В школе проблем не было. Оля с первой минуты появления в доме братика очень его полюбила, но с другой стороны её главная подруга мама уходила от неё всё дальше и дальше, была рассеяна, раздражена, сидела с голой, разбухшей, вынутой из лифчика грудью, кормила Олежку, прикрывая глаза. Конечно, мама уставала, недосыпала, папа ей совсем не помогал, но всё-таки… разве это было справедливо? А она, Оля? Когда мама с ней поговорит, когда обратит на неё внимание? Сестре Наташке всё было безразлично: есть мама — нет мамы. Ей и братик был почти безразличен. Наташка пребывала в своём особом мире, где ей никто был не нужен. Оля смотрела на себя в зеркало и ей казалось, что она некрасивая, слишком толстая. Стать толстой — это было самое страшное несчастье, бесчестье, позор. Она этого не допустит. Оля решила мало есть. Нет, не соблюдать диету, а просто мало есть. Вот будет она мало есть, и бедра похудеют, и щёки, и грудь совсем не будет выпирать. Зачем, чтобы она выпирала? Она же не дойная корова, и никогда ею не будет. В маминой груди, полной молока, было что-то неприятное, животное, Олю отвращающее. Когда все садились за стол, мамы часто с ними не было, она была занята с Олежкой. Оля или не садилась совсем, объясняя папе, что она не голодная, ела в школе, или, если садилась, почти ничего не ела. Папа на такие мелочи внимания не обращал. Первые три-четыре дня Оле хотелось есть, но она терпела, потом есть практически расхотелось. Наоборот, даже после совсем небольшого количества пищи, начинал болеть желудок. После первого месяца Оля, посмотрев на себя в зеркало в ванной, где нельзя было увидеть себя полностью, с удовлетворением заметила, что сильно похудела, но всё равно, надо ещё потерять вес, и тогда она себе понравится. С организмом происходили неприятные вещи, Оля мучилась запорами, проводила в туалете так много времени, что стала всех раздражать. «Что там с тобою? Выходи! Мам, что Олька там сидит? Мам, скажи ей…» — кричала Наташка. Мама кричала на Наташу, чтобы она оставила сестру в покое, что каждый сидит в туалете, сколько хочет. Потом, правда, она ей говорила, что «да, действительно, нехорошо столько времени там сидеть, у нас же соседи. Они недовольны, надо о других думать, Олечка». Ага, о других! А кто о ней думал? Она выходила из туалета усталая, голова кружилась, а сердце билось так часто, что Оле казалось, что ей не хватает воздуха. Но с другой стороны, Оля чувствовала, что становится сильнее, выносливее, чем больше она теряет вес, тем больше ей хочется бегать и заниматься гимнастикой. Права мама — много есть вредно.

У Оли начались месячные, которые её совсем не порадовали. Она вовсе не хотела чувствовать себя готовой к деторождению девушкой. Вовсе она не была к этому готова. Она испытала только дурнотную слабость, тупую боль внизу живота и ощутила себя кровоточащей самкой. Какая гадость эта течка. Пришлось сказать маме, мама улыбнулась, сказала, что она теперь большая, что надо то-то и то-то. От того, что она оказалась обычной большой взрослой девочкой Оле хотелось плакать. Она — яркий и способный математик, а тут течка. Как неприятно всё вдруг началось, кровь лилась обильно, не останавливалась, Оля испачкала не только трусы, но и джинсы. Мама должна была её предупредить, но мама слишком была полна своим Олежеком. Ей на остальных наплевать. Месячные пришли всего один раз, больше их никогда не было. Оля на глазах теряла вес, кожа её приобрела бледный сероватый оттенок, волосы стали ломкими и тусклыми. Оле часто было холодно. Она требовала закрыть окна, куталась в теплый свитер. Она даже перестала садиться со всеми за стол. Во время ужина она уходила на пробежку. Наконец мама её хватилась: «А где, Олечка?» Валя ответил, что она стала больше бегать, что это, мол, похвально. «А она ела?» — спросила она. «Я не видел. А что?» — Валя был в своём репертуаре. На этот раз Галина ждала Олю с улицы, ждала пока она сходит в душ. Потом специально ещё раз разогрела котлеты с картошкой и весело позвала Олю за стол: «Олечка, иди кушать. Я с тобой посижу». Когда Оля вышла в халате из ванной, Галина вдруг взглянула на неё внимательно. С дочерью творилось что-то неладное. Она невероятно похудела и выглядела нездоровой. «Как я раньше не замечала?» — Галина всполошилась.

— Олечка, что это с тобой? У тебя что, аппетита нет? У тебя ничего не болит?

— Ничего мам, просто я сильно поправилась, а теперь села не диету. Ты что не видишь, как я растолстела?

— Да, да. — Галина не стала спорить. — Мы с тобой это обсудим. А сейчас поешь супу. Очень хороший суп, нежирный. Тут мясо. Мясо обязательно надо кушать, и овощи, морковь, картошка.

— Я не ем мяса и картошки не ем. Мне это вредно.

— А что ты ешь?

— Фрукты.

— И всё?

— Всё.

— Олечка, так нельзя. Ты очень похудела, посмотри на себя в зеркало.

— Мам, не надо мне указывать, что есть. Я сама знаю. Занимайся своим Олежкой. Я сама о себе позабочусь.

У Галины как глаза раскрылись. С Олей что-то не то. В спальне, покормив и уложив в кроватку Олега, она спросила Валю, замечал ли он, что Оля страшно похудела. Нет, он ничего не замечал. Ну да, может слегка похудела, да что же тут удивительного, Оля же спортом как сумасшедшая занимается, да ещё учёба. Не надо делать из мухи слона. Вечно Галя панику устраивает. Она что с голоду у них в доме умрёт? Нет, не умрёт. Что беспокоиться? Несмотря на хронический недосып, Галина долго не могла уснуть в ту ночь. Её материнское сердце уже явственно чувствовало, что с Олей всё плохо, что надо немедленно везти её к врачу. К нужному врачу, однако, они попали не сразу. Районная поликлиника ничего не дала. Там Олю пожурили, велели не валять дурака, что она «и так нормальная», что худеть это глупости. Галине Борисовне наказали следить за дочерью. Потом они ездили в педиатрическую клинику 1-го МЕДа, там никто уже про «дурака валять» не говорил. Направили сразу в больницу, там было небольшое специальное отделение. Оле сказали, что она нуждается в помощи и ей помогут, всё будет хорошо. Оля почувствовала, что врачи серьёзны. Она сама хотела помощи, тем более, что увидела, что по отделению ходят такие же как она девочки. С Галиной врач говорил в кабинете с глазу на глаз без Оли. Она узнала о неслыханной болезни «анорексии», что этой болезнью болеют девочки-подростки, что надо быть очень осторожными, люди от этого умирают. «Она же в зеркало на себя смотрит. Разве она не видит, что происходит, что она похожа на скелет», — Галина правда не понимала, как такое может быть. «Нет, она не видит. В том-то и дело. Она глядит в зеркало и видит себя толстой», — врачи были терпеливы.

Они мягко давали ей понять, что у дочери психическое заболевание, у Оли это в голове. Переубедить — сложно, почти невозможно. Нет, у её дочери не может быть никакого психического заболевания. Она не сумасшедшая. Ещё чего! Но врачи назвали болезнь «анорексия невроза», т. е. невроз. Ну что ж, невроз — это ничего, временное явление. Просто Олечка переутомилась, всё пройдет. Лечебный план и не претендовал ни на какую психологическую реабилитацию, врачи ставили перед собой чисто физиологические задачи: поддерживать вес, отладить баланс электролитов, а главное максимально восстановить массу тела, не допустить развития дистрофии. Оля лежала в больнице больше месяца, выписалась, вес она терять перестала, но диету практически не изменила, упрямо отказываясь есть любые белки и жиры. Картошку она тоже не ела, зато пристрастилась к сладостям, могла в один присест съесть банку варенья. Хлеб Оля не ела, но почему-то в огромных количествах уничтожала несладкие сухарики, хрустящую кукурузу. Режим её питания совершенно поменялся: Оля отказывалась есть с другими людьми. Зато ночью, одна, она придавалась пищевым оргиям, которые никто, кроме матери не видел. Она сидела в своей комнате за закрытой дверью, работала и как мышь непрестанно хрустела какой-нибудь соломкой. Под утро, когда дом просыпался, Оля ложилась спать, оставляя на столе пустой пакет и грязную миску с салатом, который ей нарезала мать. Ещё она пила крепкий чай, пустой. Еду Оля никогда не запивала.

Вряд ли Галина Борисовна знала, что происходит у Оли в душе, когда она всё больше и больше времени отдает изнурительной гимнастике и бегу. Дочь жила не днём, а ночью, у неё начались значительные проблемы с социальным общением, трудно, если не невозможно заводить друзей, приспосабливаться к чужому нормальному режиму. Ей было стыдно есть, съев хоть что-то Оля принималась себя ненавидеть и наказывала бегом. Не побегав, она не имела права есть. Про анорексию она много прочла. Понимала, что она обязана себя заставлять есть, иначе умрёт, но процесс еды был для неё мучением. То, что остальные люди делали не задумываясь, Оля воспринимала как акт греховного наслаждения. Съесть в ночной тишине и полном одиночестве банку варенья или пакет сухофруктов было высшим блаженством, которое обычные люди не понимали. С другой стороны, она предавалась мерзостям, прощения которым не было. Для Оли не существовало застольев, она их избегала, чтобы избежать чьих-то неловких расспросов или непрошенных угощений. Любые поездки стали для Оли проблемой, надо было придумать, что и где есть. В поездках не было мамы, и Оле самой приходилось думать о своих зелёных салатах.

Если не считать анорексии, к которой все привыкли, приняв неизбежность как данность, с Олей было всё совершенно в порядке. После школы она поступила на мехмат МГУ и с успехом его закончила. Галина совершенно смирясь с Олиными пищевыми пристрастиями, перестав считать их чем-то важным, невероятно Олей гордилась. Всё-таки Олины математические успехи были плодами её строгого воспитания, строгого, но максимально развивающего личность.

Сон к Галине Борисовне почему-то не шёл. И зачем она только принялась думать об Оле? Она каждый день про неё думала, но не в этом ключе. К чему сейчас вспоминать её учёбу, анорексию? Да бог с ней с этой анорексией. Ну не ест Оля жиров и мяса, и что? С годами Галина тоже перестала есть мясо, это только им на пользу пошло. Она нарезала Оле большущую миску салата, и они играли с цветами: сегодня будет «зелёненькое», завтра «красненькое», а потом «жёлтенькое». Это Галина придумала, считая свои термины иронией и как обычно злоупотребляя уменьшительными суффиксами. Она вообще была мастерицей сочинять примитивные пафосные стишки, которыми сама очень гордилась. Её за придумки должны были все хвалить, если не хвалили, то приходилось самой спрашивать «ну, мама — молодец?» Всегда ожидаемый ответ был «молодец». Галина Борисовна гордо улыбалась, никогда даже и не задумываясь, насколько «мама — молодец» в устах членов её семьи было искренним. Ну конечно, они так считали.

Сейчас в который уже раз Галина Борисовна принялась размышлять, виновата ли она в том, что с Олей не всё хорошо в жизни? А что собственно у Оли, если разобраться, плохо? Прекрасное образование, даже два, успешная карьера, друзья, поездки по всему миру, уважение студентов, коллег, публикации… Ну да… личная жизнь. Не вышло ничего с личной жизнью. Был о Олечки молодой человек, её ровесник, с факультета. Они вместе ходили в парусный клуб МГУ, принимали участие в регатах. Мальчишка влюбился, Оля радостно ей рассказывала, что он покрасил заново свою яхту и написал на борту «Ольга». Романтично, какой молодец. Нравился ли паренек Оле? Наверное, да только могла ли Оля быть кому-то полноценной женой, хозяйкой, родить детей? Галина немного верила в чудеса, однако понимала, что вряд ли у Оли получится быть женщиной. И дело было не только в физиологии, Оля была психологически незрела, она не взрослела, её развитию не были присущи обычные этапы становления женщины. В чем-то Оля осталась капризным, эгоистичным, недобрым ребёнком, на уровне тех своих незрелых 15 лет. Сейчас Галина Борисовна отдавала себе в этом отчёт, но не тогда, давно. Тогда ей просто казалось, что мальчик с его ухаживаниями, которые ещё неизвестно во что переросли бы, Оле не нужен. Слишком ей было рано думать о таких вещах. О каких вещах было понятно, и Галина Борисовна хотела Олечку уберечь от неприятностей, чтобы она всю себя посвящала учёбе. Оля с мальчиком рассталась, он перестал звонить. Да и что там у них было? Совместные тренировки? Потом уже не до тренировок стало. В общем, молодой человек куда-то пропал. А потом ещё раз было у Оли увлечение мужчиной. Это вообще был кошмар: почти в два раза старше её, женатый со взрослыми детьми. Маститый учёный, но морально неустойчивый… Галина всё ещё пользовалась этим понятием из протоколов советских партсобраний по разбору персонального дела. Этот тип не скрывал своей любовницы, и ещё имел женщину в Чехословакии, и внебрачного ребёнка. И такому человеку отдать свою дочь? Чтобы она у него четвёртой стала? Правильно она тогда сделала, ещё как правильно. Да только Оля в минуты гнева, когда у неё было очень плохое настроение, кричала ей в истерике, что она загубила её личную жизнь. Она загубила? Она только хотела как лучше, Оля послушала её советов, но ведь могла бы не послушать!

Вот Наташа с Олегом её никогда не слушали! И очень плохо… или очень хорошо? Может она правда виновата перед Олей? Галина Борисовна ворочалась в постели, смотрела на часы и думала о том, что утром ей надо думать о возвращении в Москву, тем более, что Оля её будет ждать. Она не любит быть одна дома. Или в последнее время любит? Галина Борисовна уже ни в чём не была уверена. То ей казалось, что она всё делает правильно, то наоборот: что ни сделает — всё не так.

Олей она всегда гордилась и даже любовалась: худенькая, стройная, молодая, студенты её чуть побаиваются и уважают. Говоря о дочери, Галина Борисовна называла её «наш профессор в джинсиках». «Джинсики» её умиляли, а слово «профессор» вызывало благоговение.

С математикой у Оли как-то не пошло, она поступила на другой факультет, психологический. «Мама, ты не понимаешь. Мне с моим математическим багажом в психологии и карты в руки. Математическое обоснование психологических исследований у нас в зачаточном состоянии. Я буду в этом главный специалист. Я открою новое направление, я создам новые курсы, мои методики будут уникальны…» Оля так верила в своё блестящее будущее. Ну пусть, что плохого в новых знаниях. Валентин, узнав об Олиных планах, брезгливо сморщился. Для него было только две настоящих науки: физика и математика, ну может с натяжкой ещё химия. Точный расчёт, строгие выкладки, несокрушимые доказательства. А вот психология — это болтология, это даже и наукой нельзя было назвать. И вообще, кому это надо? Оля-математик, ладно, он бы посмотрел, что из неё выйдет, а Оля-психолог — это ему было неинтересно. Галина пыталась доказать ему Олину правоту, но в полемике по сравнению с ним она была ноль, она всегда сердцем чувствовала, что кто-то прав или неправ, а вот почему? Когда она разговаривала с Олей, она находилась под властью её рассуждений, а когда с Валентином, то у неё не находилось аргументов, зачем Оля, только недавно закончившая мехмат, хочет становиться психологом. Действительно, зачем?

Оля училась с увлечением, получила диплом и стала сразу работать над диссертацией. Галина Борисовна день Олиной защиты воспринимала как праздник. Она тоже там сидела и смотрела на Олечку. Какой они ей тогда симпатичный пиджак в клетку купили, так всё было внушительно, солидно. Галина ничего не поняла, но видела, что Оля легко ответила на все вопросы, люди улыбались, делали комплименты, руки пожимали. Валя не пришел, жаль, он бы тоже увидел, какая Оля молодец. Столько уж лет с того дня прошло. Оля теперь почти совсем не преподавала, у неё всегда были студенты аспиранты, они её так уважали, любую её просьбу выполняли, ну а как же… А ещё Оля стала ездить за границу, сначала на симпозиумы и конференции, а потом просто работать в рамках совместных проектов. Как она там без неё обходилась, что ела, как о себе заботилась… С одной стороны, Галине было немного обидно, т. е. получалась, что Оля могла прекрасно обходиться без неё, но с другой стороны, это было хорошо. Поездки сделали Олечку самостоятельной.

Сначала Оля только и говорила, что о докторской, она, дескать, начала над ней работать, что у неё уникальный материал, но потом всё как-то заглохло. В 55 лет Оля так и осталась кандидатом, и Галина Борисовна понимала, что теперь на докторскую её не хватит. Она поправилась, выглядела пожилой. Её жизнь проходила где-то вне дома. Заграничные проекты, семинары, где она буквально царила, её подпитывали, давали ей ощущение значимости и нужности. Дома Оле было особо нечего делать. Они жила от поездки до поездки. Заботиться об отце Оля не хотела, но принимала активное участие в остальных проблемах, которых было немало, и они все, так или иначе, были связаны с Наташей.

С усугубляющейся болезнью Вали, Галина всё острее ощущала своё одиночество. Рядом с ней был муж, но с другой стороны, его как бы и не было. Поначалу в стремлении затормозить его болезнь, Галина выводила мужа гулять, приглашала гостей, пыталась вовлечь Валю в разговор, но теперь она почти оставила эти старания. К Валентину у неё были странные смешанные чувства, в которых она сама не могла разобраться. Конечно, ей было его жалко: больной, беспомощный, жалкий. Но этим же самым он её злил. Ей казалось, что он поступил с ней несправедливо, то есть посмел оставить одну, нарушил баланс: дети выросли и живут своей жизнью, а она с мужем самодостаточна и благополучна. Так не получилось и он был в этом всё-таки виноват. Галине даже временами казалось, что он недостаточно упорно боролся с болезнью, не сопротивлялся, сдался, позволил себе деградировать.

Да что говорить! Он всегда таким был. Прятался от всех проблем на работе, не хотел ничего слушать, знать, решать, действовать. Всё, что её волновало, было Валентину безразлично. Галина часто так думала, вздыхала и обижалась на судьбу, но потом себя одергивала: да разве он виноват, что заболел? Её Валюша — прекрасный специалист, хороший отец и муж. Ей повезло. В Галининой голове бесконечно раскачивались эти качели: у неё хорошая семья, чудесные дети и муж, ей повезло во всём… и потом сразу всё наоборот: с детьми всё получилось не так, как она рассчитывала, муж заболел, а она — одна и ей трудно. Настроение её менялось несколько раз в день. Любой пустяк ставил Галину в тупик, ей становилось всё труднее принимать решения, хотелось посоветоваться, поговорить о проблемах и горестях, пожаловаться. Но с кем ей общаться? С Олегом? Он подолгу её слушал, пытаясь вникнуть в суть, а потом советовал ей всегда то, что ей не нравилось. В глубине души Галина и не ждала от сына совета, ей просто надо было выговориться, ощутить себя под защитой пусть не мужа, а сына. Оля ко всем проблемам относилась слишком практически. Если что-то надо сделать — сделаем, но сначала все взвесим, поймем, насколько помощь будет эффективна. Как можно было так рассуждать? Папа умирает, надо же что-то делать? «Что тут делать?» — говорила Оля. «Хоть что-нибудь. Нельзя просто смотреть, надо действовать», — так считала Галина Борисовна. Наташа хоть предлагала молиться… Когда речь заходила о молитве, Оля раздражалась и говорила грубости. Олег просто молчал в телефон, и Галина Борисовна прекрасно знала, что он тоже раздражается, хоть и пытается ей этого не показать. Наташе она звонила, подолгу с ней разговаривала, но Наташа жила в своём мире, созданном из страдания. Она мучилась, загнав себя в угол, и у Галины сердце разрывалось, когда она слушала Наташины жалобы. Дочь была комком непереносимой боли. Галина всё бы отдала, чтобы ей помочь, но не знала как. Ни Оля, ни Олег почему-то не проникались Наташиными муками и их черствость ранила её в самое сердце. Почему они так глухи к чужому страданию? И почему чужому? Речь идет об их родной сестре. Слова «сестра», «родные» похоже были для всех детей пустым звуком. Это было самым неприятным итогом Галининой жизни, настолько горьким и удручающим, что Галина Борисовна просто отказывалась это осознавать.

Единственным ребёнком, который всё ещё жил с нею, была Оля, но в последнее время старшая дочь усвоила себе крайне неприятный тон: она журила мать буквально за всё, злобно высмеивая Галинины ошибки. Она читала мораль, из которой выходило, что мать — глупа, необразованна, недееспособна. Оле доставляло злое удовольствие мать «строить», помыкать, наставлять, стыдить и ругать. Оля сама превратилась в сварливую мамашу, а Галина стала её несмышленой дочкой, которую приходиться держать за руку и отвечать за её глупости. Такая вот у неё судьба: мать — престарелая идиотка, отец… вообще, а она, Оля, осталась крайней, а брат с сестрой «хорошо устроились». Оля находила это несправедливым. Однако в светлые минуты осмысления своей жизни Галина Борисовна понимала, что Оля и вела так себя только потому, что так и не смогла стать взрослой женщиной. Она осталась недобрым, эгоистичным, несчастливым ребёнком, который вечно недоволен и не удовлетворён, виня в своей мало удавшейся жизни родителей, прежде всего мать.

Галина Борисовна проснулась позже обычного. Погода изменилась, ночью, видимо, сильно похолодало, моросил ледяной дождь и на траве лежала снежная каша. За окнами было пасмурно, невероятно тоскливо и бесприютно. «Надо протопить. Валя, наверное, замерз», — Галина быстро сходила во двор и принесла несколько поленьев. Они были сырые и печку растапливать медленнее обычного. Валентин лежал на спине с закрытыми глазами. «Если его не трогать, он не позовёт. Так и будет лежать в мокром памперсе. Надо его менять и кормить. А ничего, полежит ещё, сначала я зарядку сделаю». За Галиной никто не наблюдал, и она сделала, как ей было удобнее. Зарядка, душ, туалет Валентина заняли почти час. Потом Галина усадила мужа за стол, и они стали завтракать. Галина Борисовна всегда старалась создать атмосферу нормальности, хотя бы её иллюзию. Удавалось это плохо. Валентин безучастно сидел за столом, на шее у него была повязана тряпка. Кашу он пытался есть сам, но у него всё текло из ложки, и Галина быстро поев сама, предпочла Валентина покормить. Так было быстрее и удобнее. «Валечка, как тебе каша? Это овсянка. А завтра я рисовую сварю. Может тебе варенья положить?» Валентин смотрел прямо перед собой и ничего ей не отвечал. Сейчас он был сонный и сильно заторможенный. Галина знала, что единственное, что ему надо — это лечь обратно в кровать. Но нет, этого не будет. Пусть сидит в кресле. «Валя, я вчера Наташе звонила. Слышишь? Он с ней всё-таки разводится». Валентин молчал, но Галина знала, что он её слышит и, скорее всего, понимает, просто ему трудно поддерживать разговор. Трудно, но не невозможно. Конечно, Валя мог бы с ней немного поговорить, если бы захотел, но в том-то и дело, что он не хотел. Привычно проглатывая своё раздражение, Галина вслух рассуждала о Наташе, голос её возбужденно поднимался и потом опускался почти до шёпота. Она не замечала, что по сути разговаривает сама с собой.

Наташа росла яркой, подвижной, всем довольной девочкой. В точных науках она не блистала, зато учителя литературы не могли на неё нарадоваться. Они с детства отдали среднюю дочку в секцию фигурного катания. Наташа делала огромные успехи и её взял к себе знаменитый тренер Станислав Жук, вот уж повезло им. Сначала всё шло хорошо, а потом Жук стал заставлять Наташу худеть. Тут у Галины не было возражений. Толстый ребёнок — распущенность, обжорство и безволие. Наташа толстой разумеется не была, но Жук считал, что у неё лишний вес и требовал его сбросить в грубой категоричной форме, которая Наташу унижала. В результате фигурное катание пришлось бросить, Жук довёл девочку-подростка до нервного срыва. И вообще, он алкоголик. Если бы он был просто злым и несправедливым, то с этим можно было бы скрепя сердце мириться, но Жук был садистом, изувером, которого и близко нельзя подпускать к детям. Бедная Наташа, как ей было плохо, какую этот самодур нанёс девочке моральную травму. С этого всё началось или не с этого? Галине Борисовне трудно сейчас было судить. У Наташи начался невероятно трудный переходный возраст: всё ей не нравилось, в школе пошли плохие оценки по всем предметам, кроме литературы. Она ни с кем не дружила, ни к кому не ходила. Галина Борисовна перевела дочь в специальную школу с литературным уклоном, где Наташе понравилось, учителя хвалили её стихи, они все вместе ездили на тематические экскурсии. Травма, нанесённая мерзким Жуком, начала затягиваться, и Галина Борисовна успокоилась, и тут Наташа не пришла ночевать. Она без особых видимых причин ушла из дому. Наверное, причины были, но замотанная Галина их не заметила.

Галина Борисовна помнила ту бессонную ночь. Валентин тоже не спал, но всё время повторял, что ничего с ней не случится… придёт. Перебесится и придёт. Надо соблюдать спокойствие. Галина обзванивала ребят из класса, одна девочка сказала ей, что Наташа хотела ехать в Загорск, но больше она ничего не знает. Галина требовала немедленно ехать в Загорск искать Наташу, но Валентин отказывался. Наутро Наташа позвонила сама действительно из Загорска. Она находилась в милиции. Начальник отделения взял трубку и просил одного из родителей приехать. Отправлять Наташу одну в Москву он отказывался. Они поехали вдвоем. Наташа плакала, сбивчиво рассказывала, что она хотела поступить в монастырь и жить монашкой, что всё равно она снова убежит и никто её не удержит. «Да что с тобой, что с тобой?» — спрашивала Галина, но Наташа только горестно ей отвечала, что всё равно её никто не поймет и только в монастыре… «Наташенька, какой монастырь? Здесь же только мужской». Да и доехала ли Наташа до монастыря? Может да, а может и нет. В милиции им не объяснили, как Наташа к ним попала, а Галина в горячке не спросила. Они ехали на электричке домой, и Галина всю дорогу держала в своей ладони Наташину руку. Потом они сидели на кухне и вместе плакали, а Валентин сразу ушёл на работу. «Поговори с ней», — сказала ему в коридоре Галина. «Сами разбирайтесь», — ответил он.

А потом всё замечательно наладилось. У Наташи появился новый учитель, невероятно увлечённый театром. Режиссёр недавно образованного Еврейского театра Шолом. Он ставил «Тевье-молочника» и предложил Наташе главную роль. Наташа ни о чём другом не могла говорить: Яков Абрамович, Яков Абрамович… мастер… гений… яркий талант… Наконец-то смысл жизни был обретен. Галина Борисовна радовалась. Наташа — не Оля. Она не учёный, она — творческий человек, поэт. После школы Наташа выбирала между литературным институтом им. Горького и театральным институтом в Ленинграде. Почему бы и нет, у них там родственники, присмотрят за девочкой. Галина сначала была на Ленинград согласна, затем резко передумала: нет, Наташенька трудный ребёнок, тонкая, ранимая девочка, за ней нужен глаз да глаз, а в Ленинграде она будет одна, а это ни к чему. «Нет, не поедешь!» — Галина, если надо, умела быть категоричной. Наташа осталась в Москве и очень злилась на мать. Ах, если бы Галина знала к чему это приведёт, она сама бы вытолкнула дочь из дома. В литературный институт Наташа так и не поступила, театр занимал теперь всё её время. Они что-то репетировали, ездили с концертами, Наташа возвращалась домой всё позднее и позднее, и начала называть Якова Абрамовича Яшей. Галина ничего ей не говорила, но удивлялась: как же так, он в три раза её старше, старше Валентина, почти в дедушки дочери годится. Однажды вечером Наташа привела домой Якова Абрамовича, пили чай, заговорчески переглядывались, а потом Наташа, гордо смотря на мать, невпопад объявила, что они поженятся. Получилось это у неё неловко, смесь торжественности с дикой боязнью реакции родителей. Галина буквально онемела, вообще не могла произнести ни слова. Валентин тоже молчал, хотя с Галининой точки зрения, должен был бы что-то веское сказать, отреагировать на эту дичь. Как надо реагировать: жестко и грубо или с юмором, Галина не знала. Молчание затянулось, Яков Абрамович хитро улыбался.

— Как это пожениться? Что за глупости… — Галина решилась нарушить молчание.

— Мама, это не глупости. Как ты можешь так говорить. Мы любим друг друга.

— Замолчи. Я хочу Якова Абрамовича послушать.

— Милая Галина Борисовна, теща моя будущая. Мы с Наташенькой ничего другого от вас и не ожидали. Да, я люблю вашу дочь, и мы будем вместе. Вам просто надо это принять, и я надеюсь, что вам это удастся, пусть не сразу.

— Что? Мы никогда не дадим согласия на ваш брак. Она совсем девчонка, а вы, извините, старик. Мы на вас в суд подадим. Вас посадят. Правда, Валя?

Валентин неуверенно кивнул, по-прежнему не испытывая, видимо, никакого желания вступать в разговор. «Подожди, Галя. Тут надо подумать», — вот что он сказал. Вся ярость Галины Борисовны немедленно перекинулась на мужа: «Нечего мне ждать. Я в милицию пойду. А ты как хочешь. Трус». Яков Абрамович, продолжая спокойно пить чай, счёл нужным вмешаться в Галинину перепалку с Валентином:

— А я хотел бы знать, при чём тут милиция? Не надо мне тюрьмой угрожать. Наташа-то ваша — совершеннолетняя, так? Я пришёл, хотел по-человечески… мы же всё равно сделаем, как собирались. Да, Наташенька?

— Да, мама, я думала вы за меня будете рады. Разве ты не можешь просто за меня порадоваться? Ничего вы не понимаете. Яшуля такой необычный. При чём тут его возраст? Какая разница, сколько кому лет. Люди рождаются друг для друга, просто не все могут найти свою половину, а я нашла, мне повезло. Но ты этого не понимаешь… да как я вообще могла подумать, что ты поймешь. Куда тебе.

Галина тогда в первый раз услышала, как Наташа называет Якова Абрамовича Яшулей, и мерзкое слово вызвало в ней тошноту:

— Не бывать этому! Слышишь? Я тебе не позволю. Я тебя в квартире запру. Я к нему на работу пойду.

— Не позволишь? Да как ты мне не позволишь? Плевать нам на ваше разрешение. Хотели по-хорошему, но Яшуля мне говорил, что не выйдет, я его не послушала. Пойдём, Яшуля, нам с тобой сюда ходить не надо. Прощайте, родители… живите как хотите.

Наташа вышла в переднюю, Яков вслед на ней. Галина слышала, как с треском щёлкнул замок. Они ушли. Она вернулась в комнату, Валентин сидел за накрытым столом и ел варенье.

— Ты слышал? Он совратил нашу дочь. Он — подонок, нелюдь. Что делать? Как ты можешь так спокойно сидеть? Ты слышал, как она сказала «прощайте». Она не вернётся к нам.

— Галь, успокойся. Может ещё всё будет хорошо. Видишь, как она Яковом увлечена. Бывает и так, кто знает, всё, наверное, к лучшему.

— Что? К какому лучшему? Надо что-то делать. Она скорее всего с ним живет.

— Ну живет, и дальше что. Взрослая девка уже.

— Заткнись! Я знаю, почему ты его защищаешь?

— Это почему?

— Потому.

— Нет, скажи почему?

— Потому что он хитрый и похотливый еврей. Это ты хотел услышать?

— Что ты сказала?

— Что слышал… вы все одинаковые. Мне мама моя говорила, только я её не слушала. Докажи мне, что это не так. Сделай что-нибудь!

— Что интересно я должен сделать?

— Пойди и убей его.

— Что ты несешь? Хватит уже. Мне надоело это слушать. Совсем ты ум потеряла. С тобой жить невозможно. Правильно Наташка сделала. Я её понимаю. Всю жизнь с дурой живу. Устал. Да, успокойся ты, хватит орать!

Галина зарыдала. Повалилась на диван и сквозь рыдания что-то неразборчивое зло выкрикивала, но Валентин ушёл на кухню и плотно закрыл дверь. Он и сам был не в восторге от очередного Наташиного номера, но не был склонен так драматизировать ситуацию, тем более, что в этом случае от него ничего не зависело. А значит, делать было ничего не надо, и Валентин в душе очень этому радовался. Галинины сдавленные вопли из спальни его совершенно не волновали, он знал, что через полчаса максимум она успокоится. Пассаж про евреев ему не понравился, но это происходило не в первый раз. Галина потом говорила, что это «всё её нервы, эмоциональная реакция, на которую не нужно обращать внимания. На самом деле, она, конечно, ничего такого не думает. Как можно воспринимать её слова всерьёз. Она совсем другое имела в виду». Валентин знал, что жена лукавит, что она как раз и «имела в виду» то, что говорила, но он знал и другое: жена — такая какая есть, переделать её невозможно, не стоит и стараться. А раз так — то не надо заострять внимания на её неприятном, но редко проявляющемся антисемитизме. Себе дороже. Что теперь делать? Развестись? На развод, как и на другие серьезные перемены в жизни, Валентин был неспособен. «Пойди убей!» Разве умная баба такое скажет? Да кто сказал, что его Галочка умная. Скорее наоборот. Дура — она дура и есть.

Галина даже и не знала, было ли у Наташи с Яковом какое-то свадебное торжество. Наверное, нет, свадьба с «горько», скорее всего, казалась им обоим пошлостью. Через какое-то время Наташа как ни в чём не бывало позвонила, стала хвастаться своими успехами в Шолом, у неё главная роль, Яшуля обещал сделать из неё большую актрису. Он ставит только на неё, она Яшина муза, она ему помогает. Яша такой молодец. Галина смирилась с неизбежностью присутствия в их жизни Якова и начала ходить на все спектакли Шолома. Молодой театр, стиль Мейерхольда, задорные, увлечённые своим делом ребята, Наташа лучше всех, такая трепетная, одухотворённая, поёт тихонько, читает свои стихи. Она на своём месте. Галине даже и в голову ни разу не пришло, что дочь играет только евреек среди евреев, увлечена еврейской идей, еврейским искусством, живёт с евреем. Какая разница. Сейчас Галина считала себя интернационалисткой. Еврейский народ так пострадал от репрессий. Яков Абрамович выходил кланяться: седой, значительный, с яркими горящими глазами. Главный режиссёр действительно талантливый человек. Это правда.

Наташа с Яшей как ни в чём не бывало приходили пить чай, и в один прекрасный день дочь объявила, что беременна. Чудесная новость. Галина хотела быть бабушкой, собиралась посвятить ребёнку всё своё время.

Родилась замечательная девочка, потом через несколько лет — мальчик. Всё бы хорошо, но зачем Наташа назвала так детей? Ханна-Мария и Берл-Авраам? Двойные, непривычные для Москвы имена. Некоторые Галинины друзья упрямо называли девочку Машенька. Их можно понять. А вот мальчика как называть? Берлик? Абраша? Ужас какой-то. Зачем такие нарочито еврейские имена? Гусей дразнить? Это всё он! Совсем Наташу к себе переманил. С «Яшулей» однако приходилось общаться. Он стал быстро стареть, умерла его мать, с которой они жили. В еврейском театре теперь был другой режиссёр, а Яша превратился в пенсионера и выглядел своим детям не папой, а дедушкой. Он приходил в гости, громко разговаривал, махал руками, жадно ел, и нарочно задирал Олю, а когда она теряла над собой контроль и начинала выкрикивать грубости, Яша неприятно улыбался, было видно, что любая перепалка доставляет ему удовольствие.

Они с Наташей беззастенчиво выцыганивали у родителей деньги, сочиняли разные небылицы, а получив искомую сумму от Валентина, Яков радостно потирал руки и нагло всем говорил: «Мы вас тут немножко обманули», — приглашая всех посмеяться его шутке. Оба были готовы на всё, чтобы денег получать как можно больше. Чувства стыда они, похоже, не знали, чувство собственного достоинства им было неведомо. Валентину было легче дать Наташе денег, чем разбираться, почему они их сами не зарабатывают, а Галина была готова всё терпеть ради дочери и внуков. Возмущалась одна Оля. Наташа ещё до рождения детей поступила в институт Горького, долго училась на курсе у Орлова, ездила на конкурсы поэзии, читая немногочисленной публике свои тонкие, невнятные стихи о сокровенном. Любовная лирика для «своих». Из театра она тоже сразу вслед за Яковом ушла, их там обидели. С уходом из театра у Наташи резко закончился еврейский период, и бурно начался православный. Она крестила детей, Ханна посещала православный лицей, где все девочки сидели в классе в белых платочках. Смуглая тёмноволосая Ханна с большими пустоватыми глазами и Берл, типичный еврей с копной непокорных чёрных волос, ходили в храм, клали земные поклоны, истово крестились и целовали священнику руку. Галина старалась понять эту перемену, не могла, но считала, что Наташа — просто такой своеобразный человек, яркий, творческий, не созданный для прозы жизни. Диплом дочь получила, но нигде не работала, их семья существовала на деньги Валентина, что было ни хорошо, ни плохо, просто факт.

А потом Губенки уехали в Германию. Единственных Галининых внуков, которых она всей душой любила, увезли. Валентин отнесся к Наташиной эмиграции философски, Оля открыто радовалась, что папа перестанет давать Наташе деньги, Олегу было явно всё равно, это была только Галинина травма. Она пыталась её рассказывать, но никто её не слушал, как обычно. Все жили своей жизнью, только её жизнь, так тесно связанная с Наташей и детьми, теперь менялась, но это было её проблемой, только её. Ей было, конечно, понятно, почему они уехали. Потому что у Яши обнаружилась лейкемия, сначала его лечили в Москве, а потом осталось уповать только на Германию. Яков долго боролся, Наташа истово молилась, истерически заявляя матери, что если Яшуля умрёт, она жить не будет, наложит на себя руки, жить без своего «единственного» она просто не сможет. Никто, кроме Галины, не воспринимал эти клятвы серьёзно, а она не понимала — «ну как так можно… а вдруг…»

Никто из них не видел ни как Яшуле было по-настоящему плохо, ни как он умирал, ни что вокруг этого происходило. Галине казалось, что она ему смерти не желает, но и найти в своём сердце сочувствия она не могла, её волновали только Наташа и дети. Они-то как, всё-таки отец. Да и как они все собирались жить, на что, хватит ли пособия? Галина Борисовна не представляла себе, что можно было купить на эти деньги. Наверное, очень небольшие, так как Наташа постоянно просила дополнительные суммы, которые они ей высылали по первому требованию. Оля к посылке денег относилась болезненно, они даже стали от неё скрывать, что посылают. При чём тут вообще деньги, наплевать на них, когда Наташа и дети в беде. Галине Борисовне было так обидно, что Оля этого не понимала. Ей же они никогда в деньгах не отказывали! Но отношения Оли с сестрой, да и с братом тоже, были настолько сложны и запутаны, что Галине и думать об этом не хотелось.

Наташа как-то довольно скоро перестала говорить о своём нежелании жить без дорогого Яшули. Быстро стало очевидно почему: у Наташи появился друг, немец, который занимал все её мысли. Она с ним приехала в Москву, знакомила с родителями. Относительно молодой мужик, Ален. Наташа познакомилась с ним на почве театра ещё при жизни Якова Абрамовича. И снова случилась у неё любовь неземная. «Мама, мы с Аленом были в церкви, батюшка нас благословил. Так мне было предназначено. Ален — мой шанс, искупление моих грехов». Наташа говорила взахлёб, глаза её блестели нехорошим блеском, и Галина Борисовна была в замешательстве: радоваться или нет. В глубине души ей хотелось, чтобы Наташа с детьми вернулись в Москву, а теперь было понятно, что она и не собирается возвращаться. Куда бы Наташа вернулась? Таким вопросом Галина не задавалась. Вернулась бы и всё! Вместе они что-нибудь придумали бы. «Что „что-нибудь?“ — кричала Оля, вечно это твое „что-нибудь“. Здесь я ей жить не позволю, ещё чего!» У Оли была своя квартира в Орехово-Борисово, своя — это громко сказано. Примерно половину денег родители туда вложили, но Оля считала её своей. Когда Галина предлагала поселить туда Наташу, Оля приходила в ярость. Сначала планировалось, что Оля будет жить в квартире, но оказалось, что одна она жить не может. Теперь квартира сдавалась, пустить туда Наташу означало — лишиться денег. Опять эти деньги! Галина Борисовна, полностью ещё с институтских времён, воспитанная на «голубых далях», воспринимала деньги как нечто совершенно второстепенное, не такое уж важное для счастья. Считать их она так и не научилась, могла под настроение купить что-нибудь, а потом ходила по соседям и занимала мелкие суммы до зарплаты. Понять Олину прижимистость она была не в состоянии. Галина наивно полагала, что они все семья и должны поддерживать друг друга. Оля наивной не была, понимала, что если Наташа с детьми воцарится поблизости, их жизнь превратится в ад.

Ада не случилось, Наташа осталась в Германии, они с Аленом поженились по православному обряду и поселились в Швейцарии. Наташа принялась рожать детей. Сначала мальчика Жан-Жака Руссо, а потом близнецов: Теодора и Марту. Галина Борисовна опять неприятно поразилась выбору имени для нового внука, но потом быстро себя успокоила, что дело не в имени. Дети уже практически не говорили по-русски и бедная Галина, которая время от времени выбиралась в Швейцарию, принялась интенсивно изучать немецкий, простодушно полагая, что сможет беседовать с внуками. Дети у Наташи получились красивыми, музыкальными, но для Галины чужими. Их настоящей бабушкой была мать Алена. Наташа ставила моноспектакли, играла их на съёмных квартирах, за которые была вечно должна хозяевам деньги, просила мать выплатить её долги, с жаром живописуя репрессии, которые на неё обрушатся, если она не заплатит… Наташа жила в вечном кризисе, на грани крушения всей жизни. Ханна училась в каких-то консерваториях, потом вышла замуж за своего преподавателя, родила дочерей. Берл ещё школьником начал жить со своей учительницей, даже собирался на ней жениться. Ален Наташу якобы бил и выгонял из дома Берла. Кризис, кризис, сплошной кризис. Наташа рассказывала по телефону все эти ужасы: Ален собирается с ней разводиться, дети жаловались на неё в полицию, что она их бьёт, денег нет, жить будет негде, у неё отнимут детей. Галина никогда по-настоящему не знала, насколько всё это правда. Ни Оля, ни Олег, ни Валя, пока он ещё был в курсе семейных дел, не верили в Наташины страшные истории. Они считали, что она в очередной раз просто вымогает деньги. Неужели это так? Не может быть. Галина Борисовна была склонна Наташе верить. Да, Ален — фашист, что ещё от немца ждать. Да, он настраивает против матери детей. Да, Наташа человек необычный, но добрый. Её надо научиться понимать и принимать. А учительница Берла — вот сволочь, совратила мальчика. Какое счастье, что он в последний момент одумался. Наташа всё-таки молодец. Как она боролась за отца! Никто ничего не хотел делать, кроме Наташи: народные лекарства, какие-то уколы, которые она сама ему делала. По Наташиному яростному настоянию Валентина окрестили, иначе бог ему бы не стал помогать. У Наташи был один ответ на все невзгоды — надо молиться! Бог поможет, он даст еду и кров, он не даст пропасть и защитит!

Галина Борисовна, бывший председатель Совета дружины, комсомолка в бога не верила, но она старалась поверить, что-то ведь в Наташиной наивной истовости было. Они ходили вместе в церковь, Галина неумело крестилась, но… нет, заглянув в свою душу, она признавала, что нет, не получается… что-то в ней против бога восставало. Ханна, первая любимая внучка, тоже часто просила у бабушки денег, вовлекая Галину в какие-то непонятные ей аферы. Она о дедушке печётся, она нашла ему место в швейцарской клинике, договорилась с врачом, Валентина ждут, надо немедленно перевести деньги на её счёт. Большая сумма. Галина начинает метаться, звонит Олегу, уже даже готова платить, иначе будут жуткие неприятности для Ханны. Олег категорически не разрешает. Галине приятно, что сын её защищает, даёт советы, снимает с неё финансовую ответственность, но она слышит по телефону его недовольный голос. Сын говорит с ней слишком строго, в его тоне едва скрываемое презрение: не ввязывайся… не лезь… не давай себя втягивать… Ханна нагло врёт, просто хочет облапошить наивную бабушку. Её наивность кажется Олегу глупостью, он раздражается, и Галина слышит, что он разговаривает с ней как с дурочкой.

«Мама, не лезь», — вот его совет. И снова с ней тоже самое случилось. Галина Борисовна была летом в Швейцарии, и они с Ханной ходили к юристу, который взялся помочь Наташе и Берлу сохранить свой иммигрантский статус. Иначе… ужас: вышлют как паршивую собаку, лишат материнства. Да, да, правильно, надо бороться, Наташенька сама за себя постоять не может, такой уж она человек. Кто ей поможет, кроме них. Галина сидела в большом кожаном кресле и ничего не понимала. Юрист что-то быстро говорил, Ханна слушала, время от времени кивая. А потом ничего бабушке толком не объяснила, просто сказала, что он берется и обещал всё уладить.

А потом через месяц Галине пришло письмо, где Ханна требовала немедленно оплатить услуги адвоката. Опять огромная сумма, опять Олины вопли, долгий и нервный разговор с Олегом: что делать? «Ничего не делай!» — вот был его ответ. Какие-то документы, которых она не подписывала, её юридическая неграмотность… и опять «зачем ты пошла? Как ты могла? Сколько раз можно тебе говорить не лезть в то, в чём ты не понимаешь?» — стыдный разговор, унизительная ситуация. Может, она правда дурочка? Может, все правы? Но она же хотела как лучше. Наташу, оказывается, возили на принудительное психиатрическое освидетельствование: у неё с психикой что-то не так! Получается, что её дочь ненормальная? Не может быть! Галина Борисовна не могла этого принять. Наташа просто другая, не такая как все. Вот и всё. Она слишком тонкий ломкий человек, может, не от мира сего, ей трудно выживать. Хорошо, что Наташа так религиозна, вера ей помогает. Хорошо, хорошо. В её душе бог.

Галина суетилась по хозяйству, варила грибной суп, чистила картошку, которую собиралась запечь с сыром и опять же с грибами. На улице рано стемнело, через окно мокрая трава выглядела чёрной, у палисадника утренний снег так и не растаял. Она так никуда и не позвонила насчёт машины в Москву и внезапно приняла решение пока домой не возвращаться. Какая разница, где жить, тут свежий воздух, можно ставить кресло на террасу. И вообще… нельзя ей в Москву, там слишком много искушений. Тут ей некуда ездить, а дома она примется уходить из дома от Вали, он будет один. Она ему сейчас нужна. Сколько раз Олег звал её в Америку, предлагал нанять сиделку. Одна женщина даже у них некоторое время проработала. Нет, не нужна им никакая сиделка, она — посторонний человек, а Вале нужен свой. Олег говорил, что отцу теперь всё равно, кто за ним ухаживает, что она не должна до такой степени собой жертвовать. Да что он понимает! Сейчас дело не в Вале, а в ней самой. Наплевать на её нужды. Галина Борисовна, как она сама считала, сейчас не живет, она служит. Вся её жизнь собственно и заключалась в служении: детям, мужу, внукам. Так и было.

Ей вспоминалось их вечное безденежье: то она ходит по подъезду и одалживает трёшки по получки, то они с маленьким Олегом сидят на южной автобусной станции и у неё нет денег ни на ночь в гостинице, ни даже на булочку для ребёнка, она редко приглашает гостей, потому что ей не на что накрыть стол… А Вале наплевать на её проблемы, разговоры о деньгах его злят. Вот как она жила! Ну и что, Галина ни о чём не жалела, но для неё было важно, чтобы её служение другие оценили, но они не ценили и ей было горько. Ничего ей от семьи не надо, только постоянно бы слышать: «Мама — молодец, мама — молодец… молодец, молодец!» Иногда она сама это с улыбкой говорила, как бы подшучивая над собой, немного играя, кокетничая. Олег лениво её игру поддерживал, и вяло подтверждал: «да, молодец», но Галина знала, что он так не думает и ей было горько, только никто этой горечи не хотел видеть. Ну разве она не знала, что дети не говорят ей всей правды, кое-что скрывают? И правильно. Правда чаще всего невыносима. Галине всегда хотелось, чтобы ей говорили то, что она хочет услышать. Своих близких надо щадить, неправда во имя любви — это хорошо. Олег её щадит, значит любит.

С Олегом с самого начала было нелегко, но трудности искупались неизбывным счастьем его рождения. Он у неё родился в 40 лет, и неправда, что случайно. Она бы не стала рожать третьего ребёнка, если бы вторым родился мальчик, но родилась Наташенька, и Галина решила дать себе ещё один шанс. Почему ей так хотелось именно мальчика? Наверное, казалось, что Валентин будет счастлив, и самой было интересно воспитать настоящего мужчину. И вот «у вас мальчик». А она-то так и знала, предчувствия её не обманули. Проблемы начались сразу: в роддоме ребёнка заразили стафилококком. У него так гноились глаза, что он, бедный, не мог их открыть. Прыщи, сливающиеся в большие шершавые красные пятна. Галина мыла ребёнка в чистотеле, почти в холодной воде. А как же: сына надо было закаливать, чтобы рос здоровым. Как же ей трудно пришлось: девочки-школьницы, грудной мальчик, потом Олега пришлось отдавать в ясли, а ей выходить на работу. А куда деваться, до льготной пенсии ей ещё целых пять лет оставалось. Олег болел, но детский сад был у них во дворе, можно даже было из окна смотреть, как ребёнок гуляет на площадке. Какой ладный у неё получился мальчик: стройный, белокурый, сильный, музыкальный. Сколько она сил потратила на его скрипку. С четырёх лет возила за ручку на занятия, а потом ещё частные уроки и выступления в камерном музыкальном театре. Олечка, молодец, тоже к воспитанию брата подключилась: немецкий язык, итальянский, французская спецшкола, нелегко его туда было устроить. Потом компьютерный лагерь с американцами, теннисная школа на ЦСКА, горные лыжи. Её Олег везде был лучшим, самым способным, ярким, целеустремлённым. Такой маленький стоял на сцене с маленькой скрипочкой и все ему хлопали. Молодец у неё сын и она у него тоже молодец. Одно плохо, у них ни на что не оставалось времени. Олег жил занятиями, они никого из друзей к себе не приглашали, да и были ли у него друзья, Галина не слишком этим интересовалась. Чему другие дети могли научить её мальчика? Да ничему. Он не был создан для дворового футбола или простого пионерского лагеря. Потеря времени, ничего больше. Да, он рос своенравным, часто устраивал истерики, да такие бурные, что Галине пришлось идти с сыном к психологу, который, впрочем, ничего такого уж особенного не сказал. Галина сама нащупала наилучший подход к воспитанию сына: всё разрешать, не спорить, потакать и решать все вопросы по-хорошему. Так было легче, Олега можно было обмануть, перехитрить, отвлечь. Галина знала, что сын полностью под её влиянием. Ничего, что он иногда злится и раздражается, она же хочет ему только добра и когда-нибудь он это поймет. Он — маленький, она лучше знает, что и как надо делать. Только жестким контролем, дисциплиной можно достичь в жизни чего-то особенного, а то, что её Олег был создан для «особенного» Галина не сомневалась. Она полностью его освободила от любых обязанностей по дому, он не помогал, ни о чём не заботился, не участвовал в семейных проблемах. Когда ему? Лишь бы учился. В старших классах Олег принимал участие в телевизионном шоу «Умницы и умники», и она с гордостью смотрела все эфиры. Конкурсы организовывал Институт международных отношений. Вот туда-то Олегу и следовало поступать. Он у неё будет советским дипломатом… а ещё знаменитым скрипачом. Как бы это сочеталось, Галина не представляла, но ей была нужна мечта. То она представляла своего сына, играющим с национальным симфоническим оркестром, дирижёр пожимает ему руку, на сцену несут корзины цветов, овации зала, галёрка бежит к сцене. То он в смокинге на приёме, говорит по-французски с президентом Франции, в банкетном зале члены правительства. Олег — самый её удачный ребёнок и его ожидает большое будущее. Знаменит, богат, да, да, богат, красив… и она его мать, слава Олега накроет своим крылом и её скромную персону.

Галина Борисовна часто думала о сыне, который давно уже жил в другой неприятной и далёкой стране. Раньше, как только она вспоминала о его иммиграции и обо всём, что ей сопутствовало, Галина Борисовна покрывалась нервным потом, её охватывала волна острой неприязни, граничащей с ненавистью. Теперь у неё не было ни неприязни, ни тем более ненависти, осталась одна горечь, которая никуда не уходила, хотя прошло четверть века. Большой срок.

Как тогда это всё случилось, с чего началось, что послужило причиной и толчком… это Галина Борисовна как раз и проглядела, не поняла, не увидела, не почувствовала. У неё забирали сына, подменяли его, переманивали в другую семью, разрушали в нём все её принципы, корёжили его ещё ломкую молодую неопытную душу, выхолащивали всё хорошее, что она в него вложила, вкладывая чужое, чуждое, мерзкое, вредное. Как она за него боролась, но силы оказались неравны, и она проиграла, сына у неё забрали, она лишилась самого своего дорогого ребёнка, главного сокровища, на которого она больше всех рассчитывала. Почему так? За что? Как же? Галина, привыкшая видеть только внешнюю сторону событий, не могла теперь точно припомнить, когда это всё началось.

Если честно говорить, наверное, всё началось с того момента, когда Оля нашла в школе учителя французского языка для дополнительных занятий. Конечно, Галина не была против, ничего, что их бюджет становился более напряжённым, какая разница. На такое они денег не жалели, вернее, она не жалела, Валентину всегда было наплевать на что тратятся деньги. Олег, тогда семиклассник, принялся с энтузиазмом заниматься французским, бегая на урок в другой конец их же улицы. Как удобно, что учительница жила недалеко. Потом он стал срываться к учительнице по выходным. Галина только радовалась, её не настораживало, что Олег проводил с семьей учительницы всё больше и больше времени. Потом он стал оставаться там ночевать, и это было уже недопустимо, но что она могла сделать. Как правило Олег звонил и говорил, что не придёт. Что они там все делали, чем занимались? Уже, конечно, не французским, в этом Галина была уверена. Когда она спрашивала Олега, почему он так зачастил к учительнице, он отвечал, что ему там интересно. Получалось, что «там», у чужих людей, ему было интереснее, чем дома. Оля просила пока не вмешиваться, понаблюдать за развитием событий, но Галина не выдерживала. Она выходила вечером вслед за Олегом, кралась за ним до самого дома учительницы. Видела, как он заходил в подъезд и шла домой. Да он собственно и не скрывал, что ходил именно туда, куда ходил.

— Что ты там делаешь? — этот вопрос она задавала сыну каждый день.

— Мы разговариваем.

— О чём?

— О жизни.

— Нет, ну скажи, о чём?

— Ну, мам… голос сына становился нетерпеливым и слегка раздражённым.

«Мам, не трогай его. Всё равно ничего не поможет. Это такой возраст, перебесится, всё пройдёт», — увещевала её Оля. Но когда Олег практически совсем перестал бывать дома, Галина забеспокоилась не на шутку и пошла в школу. Ой, ну что они могли ей сказать в школе, чем помочь. Классная руководительница взяла её сторону, но никаких дельных советов не дала. Галина Борисовна думала о самом страшном: вдруг кто-то ужасный склонил её сына к гомосексуальной связи, вдруг он проводит ночи с мужчиной намного старше себя. У мальчика появились деньги, понятно откуда они. Ему их даёт любовник. Они все так делают. Но даже, если это не мужчина, а женщина… какой ужас! Девочки сейчас такие развратные, он с ними купается в грязи, может, играет в карты, там у них компания наркоманов, доступных женщин безо всяких устоев. Они с Олей решили принять меры: распечатали листок с изображением кувшина и в нём якобы сперма. Положили листок Олегу на стол и подписали, что «нельзя зря растрачивать свое семя» или что-то в этом роде. Олег озверел, но вместо того, чтобы орать и ругаться, только злобно и нагло смеялся ей в лицо. С тех пор он практически дома не показывался. Галина отправила к учительнице Валентина. Они как-то мирно поговорили и потом Валентин даже не мог толком пересказать жене их разговор. Она вроде говорила, что их сына не держит совершенно, что они могут его забрать, если он пойдет… Вот в том-то и дело, что он не шёл.

Какое это было ужасное время. Галина цеплялась за сына, но удержать его не могла. Что она только не делала. Один раз ушла из дома, никому не сказала куда, и вечером не вернулась. Знала, что они станут беспокоиться, и пусть, так им всем и надо. Галина утром ушла из дома, и на улице неясная мысль заставить их побегать, подергаться, помучиться, начала оформляться в её голове в стройный план. Ей хотелось побыть одной, никого не видеть, не смотреть на желчную, не сочувствующую ей Олю, на равнодушного невозмутимого Валентина, на пустующую кровать сына. Мать совсем недавно умерла, и её квартира ещё была в их ведении. Туда она и поехала, открыла своим ключом дверь и очутилась в пахнущем пылью и запустением жилище старой больной женщины. Делать Галине Борисовне было совершенно нечего, она включала и выключала старый мамин телевизор, не в состоянии сосредоточиться ни на одной программе. Есть не хотелось, но подташнивало, Галиной овладел нервный озноб. Она взяла в гардеробе старый мамин платок и куталась в него. Каждую минуту она смотрела на часы: вот восемь… девять… десять… прекрасно, они уже начали серьёзно беспокоиться, обзванивают знакомых, им отвечают, что… «не знают». Галине не приходило в голову, что она поступила в точности, как в своё время пятнадцатилетняя Наташа. Да сильно ли она сама отличалась от подростка? Состарившаяся, но не выросшая девочка Галя. Интересно, сообщили ли они Олегу, что «мама пропала». Галине очень хотелось, чтобы сообщили. Пусть, сволочь, представит её замерзшей в снегу или утонувшей в реке. Ей хотелось наказать свою семью волнением. Пусть звонят в больницы и морги, а потом под утро придут сюда за нею, и они все обнимутся и будут плакать на плече друг у друга. Интересно, почему они до сих пор не приехали? Разве трудно догадаться, где она? Странно. Галина не знала, что серьёзно волновалась о ней только Оля. Валентин был уверен, что это очередной «номер», что так уже было. Галина почему-то забыла, что она уже уходила из дома, а когда во второй раз кричишь «волк, волк», — это уже слабее, чем в первый. Валентин догадывался, где её искать, но не торопился за ней ехать. Они наказывали друг друга. Олегу Оля сообщила, что мама пропала, и он действительно, ничего не ведая про семейное дежавю, представлял её себе погибшей, но ужас был в том, что эти фантазии его не пугали. Мама его замучила, и он прекрасно обходился без неё. Мог ли сын по-настоящему понимать, сколь одиозны были его раздумья. Вряд ли. Наверное, как и отец, Олег не верил, что всё это серьёзно. Галина просидела в маминой квартире почти двое суток, и только вечером после работы Валентин с Олей за ней приехали. Не было ни объятий, ни слёз. Оля на неё напустилась со злыми упрёками, а Валентин вообще воздержался от каких-либо комментариев, кроме одного, что он, дескать, «так и знал». Из наказания ничего не вышло, это они её наказали: просидела, как дура, без еды двое суток в старой квартире, ожидая «спасения». На Олега её бегство никакого впечатления не произвело. Всё стало ещё хуже.

Галина с грустью наблюдала, что Олег стал менее серьёзно относиться к учёбе, перестал быть «умником» в передаче, которая ей так нравилась, мало занимался скрипкой. Это всё она, она… она ему внушает, что он плохой скрипач — пресловутая учительница была одна во всём виновата. Весной после 8-го класса, Олег объявил матери, что он теперь сразу пойдёт учиться в десятый, а в девятом ему делать нечего. Ничего себе! Это она его с толку сбивает. Она! Теперь Олег будет неучем, пропустит важный учебный материал. А зачем это всё нужно? Кто дал ей право лезть в воспитание её сына. У самой-то, как она слышала, дочка старшая с 14 лет с парнем живет. Хороший пример, ничего не скажешь. А младшая — двоечница. Разве Олегу с такими девочками нужно общаться? Какая-такая любовь может быть в его возрасте? А тем более секс. Галина Борисовна стеснялась этого слова, в нём было что-то недопустимо стыдное, мерзкое. Когда она представляла своего Олега, делающего «это» с женщиной, её охватывала тошнота. Когда-нибудь, конечно, когда женится… а сейчас — рано ему ещё о девочках думать. Галина Борисовна даже не замечала, что она так же рассуждала в отношении Оли. А вот Наташа её не послушалась, и Олег не слушается. Она полностью потеряла над ним контроль и к хорошему это не приведёт.

А в конце мая «она» сама явилась к ним в дом. Галина Борисовна так обомлела, что даже в комнату не пригласила. «Она» справку липовую о сдаче экзамена по русскому языку принесла, чтобы он русский при поступлении в мерзляковское училище не сдавал. Нужная справочка, но признавать это Галина не хотела. Всё что было из «её» рук, было им не нужно и вредно. А справку «она» добыла, потому что мафия, а у мафии «длинные руки». Какая грязь, грязь, но что делать. Олег с ними ездил летом в еврейский лагерь. Противно. Зачем это ему надо? Почему в еврейский? Где евреи и где её сын? А что удивляться, у Олега на шее висел теперь магендавид. Вот гадость, да и опасно. Галина однажды ночью попыталась у него звезду снять, но он проснулся, вышел очередной скандал, в котором за Галиной последнее слово не осталось. Десятый класс — как во сне: какие-то концерты, Олег «лабает» на скрипке, поёт какие-то пошлости и доволен при этом как никогда, весел, полон надежд, вокруг него девочки. Все его любят, но не за то, за что следовало бы любить и ценить. Этот нагловатый, разбитной и развязный юноша в шикарных, слишком броских и элегантных нарядах — не её сын. Всё в нём казалось Галине чужим и неприятным.

А потом внезапно Олег объявил, что уезжает в Америку учиться.

— А где ты там будешь жить?

— У одного дядьки, он меня приглашает. — Галина снова подумала о гомосексуалистах, но говорить с Олегом об своих страхах не стала.

— А как же музыка? Институт?

— Мам, я сейчас поеду в Америку, а потом видно будет. Ты что не рада, что я могу изучать в Америке английский язык?

Что тут возразишь? Оля всегда нацеливала брата на Америку. В начале 90-х ехать учиться в Америку считалось правильным, но они должны были сами найти для Олега такую возможность, а не принимать это от «них». Галина поехала в Шереметьево, сына провожала симпатичная девушка и страхи насчёт гомиков немного отошли на задний план, хотя ничего нельзя было исключать. Приехал «её» муж, разыгрывал её, но Галина, как всегда, юмора не поняла и приняла шутку всерьёз, все смеялись, она глупо выглядела, Олег снисходительно припомнил папины рассказы о «Галочке наивной». А зачем вообще было с такой момент шутить. Но «её» муж плевал на то, что Олег уезжает, он и поехал на своей белой Волге другой дорогой, отказавшись смотреть на русские березки. Ну да… что им наши березки. Так она и знала, что всё это антирусское настроение шло от их семьи. Олег подпал под их тлетворное влияние. Галине тогда и в голову не приходило, что Олег больше уже никогда в Москве жить не будет.

Весь первый год Галина Борисовна считала дни до его возвращения. Она очень скучала, звонила, тратя на каждый звонок большие деньги. Желание звонить было императивным и бороться с ним она не могла и не собиралась. Неважно, что разговор, как правило, не клеился, лишь бы услышать его голос.

Галина к сыну разок даже съездила в Сиэтл, сама посмотрела, как у них там и что. Нет, Олег не был так уж сильно рад её приезду. Вернее, совсем не рад. То отчуждение, которое наметилось между ними в Москве, в Сиэтле даже усугубилось. Он ничего не хотел ей рассказывать, отвечал на её вопросы уклончиво, Галина видела на лице сына вымученную, терпеливую гримасу. А она так старалась наладить близкие отношения: и утром варила ему кашу, и до школьного автобуса провожала, и всем еду готовила. Нет, чем больше она старалась, тем больше Олег хмурился и вышучивал её. У кого он этому научился. Понятно у кого. Как дела у них он не спрашивал, ни единого сколько-нибудь серьезного разговора у них не вышло. Наверное, с самого начала можно было уловить какие-то признаки того, что Олег решил жить в Америке, но Галина Борисовна их не уловила. Олег собирался поступать в университет, ну что ж… высшее американское образование — это, как Оля говорила, супер. Но «она» с младшей дочерью тоже уехала. Галина Борисовна к тому времени даже пыталась с учительницей подружиться, приходила в гости, её чем-то угощали. Галина Борисовна горячо обсуждала с учительницей свою жизнь: за мамой трудно ухаживать, мама невозможная, Наташа едет в Болгарию со своими стихами, Оля чуть расширила свою диету, слава богу… Олег, когда неудавшаяся дружба началась, ещё жил в Москве. А потом Галина к «ним в дом» ходить перестала. Оля отсоветовала. Галина не замечала, что подпадала под большую зависимость от Оли, Оля всё всегда знала лучше.

Не замечала она и того, что у «них в доме» говорит только она сама, ей ничего не рассказывают, все гостеприимны, милы и предупредительны, но отстранены. Да «она» не могла стать подругой, а кем тогда? Получалось, что никем. Вскоре после «их» приезда в Америку Галина узнала неприятную новость: Олег теперь жил у них, как бы став членом их семьи. Вряд ли Галина понимала, насколько плохо и тревожно Олегу было у Питера, попав к самым своим близким людям, он оттаял, смог наконец расслабиться. Приехавшие в иммиграцию близкие помогли ему. Галине следовало бы быть им благодарной, но о какой благодарности могла идти речь? Смешно. Оля тоже съездила в Америку, но Олег встретил её отвратительно, без обиняков дав понять, что не любит и не ценит сестру, высказывал ей какие-то там претензии и Оля потом маме в Москве горько жаловалась на холодный прием. От Оли Галина узнала, что он живет с Лизой. Это ужасное «живет» как раз и было у неё в голове ассоциировано с «их» семьей, с этими чуждыми, распущенными, аморальными людьми.

Когда она разговаривала с сыном, нечасто и недолго, они говорили о чём угодно, только не о его новой семье. Приходилось признавать, что они вроде как семья, Олег поставил мать в известность, что женится на Лизе. «Что за срочность? Вы ещё такие молодые», — она отказывалась его понимать. «Мамуля, ты не понимаешь. Мне нужен статус», — вот был его неизменный ответ. Мамуля — он так всё ещё её по привычке называл. Про статус Галина не понимала и понимать не хотела. Если бы она знала, что Олег её даже и на свадьбу приглашать не хотел, но потом всё же пригласил, уступая условностям.

Хорошо они с Валюшей тогда в Америку съездили или нет? Однозначного ответа у Галины не было. Всё зависело от её настроения. Иногда казалось, что замечательно: много вкусной еды, дети такие молодые и красивые, у них с Валюшей отдельная комната, концерт сочинили, Галина правда почти всё пропустила мимо ушей, что-то всё-таки в этом концерте было не то. Наверное, ей следовало бы тост произнести, но она не смогла, не решилась, а вот почему Валя ничего не сказал… странно. Их привечали, кормили, водили в магазин и на экскурсии. А потом всем удалось съездить в Питтсбург к Валюшиному коллеге. Приехали, полные впечатлений, показывали фотографии. Всё отлично. Когда Галину охватывала тоска, она начинала понимать, что Олег не вернётся, чужая семья поглотила его полностью, да и поездка далась ей трудно. Не хотела она там «у них» жить, но пришлось, поговорить наедине с сыном не удалось, он весь был поглощён молодой женой. Как Галине Борисовне хотелось бы видеть в красивой девчонке новую дочку, но не получалось. Своенравная, нескромная девочка, вся в маму свою. Что от них ожидать. Так она и знала: женили её прекрасного доброго сына на ленивой младшей, чтобы Олег всю жизнь на неё горбатился. Вот как на самом деле было, и Оля так считала. Что ж ей так не везёт: Наташу еврей увёл и увёз, теперь ей сына объевреили. Ей и самой пришлось под купой стоять. Видела бы мама! Хорошо, что не видела. А Вале хоть бы что, он вообще не понимал, чем она недовольна. И снова Галина видела, что сын полностью от неё отчуждён, даже вынужден держать себя в руках, чтобы не нахамить. Что с ним не так? «Не так» в том, что «они» его под себя переделали, сломали хребет. Олег стал неприятный, чужой и холодный. Уехал — и пусть, таким он ей не нужен. Галина сама ужасалась тому, что ей иногда в голову приходило.

Олег не ездил в Москву, Галина больше с тех пор не была в Америке. У них с Олегом осталось только телефонное общение. Теперь он ей звонил, раз и навсегда взяв на себя эту обязанность. По телефону Галина с сыном почти не ссорилась. Скучала она по нему гораздо меньше, её одолевали другие заботы, совершенно с Олегом не связанные: Олины поездки, Наташины бесконечные кризисы, Валина болезнь, да мало ли… По телефону она входила в раж, горячечно пересказывала Олегу свои горести и заботы, спрашивала совета, старалась донести до него проблемы семьи. Он молча слушал, подолгу, не перебивая, потом говорил какие-то практические вещи. Никогда ни слова сочувствия. Галина регулярно спрашивала, как дела, и Олег отвечал довольно скупо, в основном про себя и потом про дочь Нину. Про Лизу и тем более про остальных членов её семьи она никогда не спрашивала, а Олег искусно избегал любого о них упоминания. Галина этой странной бреши в разговоре не замечала, и вряд ли понимала, что Олег нарочно о «них» не говорит, не хочет мать расстраивать, знает, что ей был бы неприятен даже сам звук ненавистных имен. Впрочем, «ненавистных» — это громко сказано. Когда-то Галина Борисовна испытывала к «ним» ненависть, но это прошло. Наверное, если бы Олег сам ей что-нибудь рассказал о семействе, она бы послушала, ведомая обычным женским любопытством, но он не рассказывал, а она просто органически не могла себя заставить начать обо всех расспрашивать. Это было выше её сил.

Ненависти не было, но жгучая ревность продолжала её сжигать изнутри: они видят его часто, следят за его жизнью, разговаривают на какие-то общие для всех темы, смеются семейным шуткам, обнимают внучек, вместе едят. Они все вместе, а она — одна. И так будет всегда. Несправедливо! Она воспитывала такого умного, яркого, тонкого, доброго, мальчика для них? Она его сделала, а они забрали и ей ничего не досталось. Галина так думала, и ничего с собой сделать не могла. Как она была счастлива, когда Олег стал работать в Гарварде, а потом уехал в этот их заштатный Портланд. Он предпочёл семью! Ну да, это было бы нормально, но чью семью? Это получается теперь его семья, он к ним уехал.

Галина мыла посуду, когда раздался телефонный звонок, слишком резкий, надо было бы сделать его потише, но всё руки не доходили. Звонил Олег, у него был вечер, а у неё утро. В трубку были слышны посторонние звуки, значит Олег звонил из машины, из дому-то никогда ей не звонил, там ему было не до неё. Галина услышала его бодрый голос:

— Мамуль, привет! Я с работы еду. Как ты? — раньше он всегда говорил «как у вас дела?», а сейчас спрашивал только о ней, у папы для него, видимо, никаких дел уже быть не могло. Галину это вдруг покоробило.

— Привет, ничего у нас дела. Всё по-старому.

— Как папа? — Ага, он интересуется. Рассказывать Олегу, что Валентин с ней не разговаривает, хотя, наверное, мог бы, ей не хотелось. А что ещё говорить? Как она его в туалет водит, как с утра памперс меняет, как помогает ложку до рта донести? Хорошо он устроился, ничего этого не видит и не понимает. «Как папа?», видите ли. Плохо папа…

Галина не заметила, что она не ответила на его вопрос. В разговоре получилась странная пауза.

— Мам, ты где? Что молчишь? Я спрашиваю, как папа?

— Да всё по-старому. Наташа звонила…

— Да подожди ты про Наташу.

В голосе Олега засквозило лёгкое раздражение. Почему он никогда не хочет говорить о том, что ей интересно?

— У Наташи всё стало ещё хуже.

— Мам, подожди. Ты мне и про Наташу расскажешь… у меня для тебя новость: я в Москву еду в ноябре… на конференцию. У меня доклад.

Надо было реагировать, но Галина опять пропустила момент и разговор немного провис.

— Мам, ты слышишь, я приеду в Москву. Скоро увидимся.

Олег ждал вопросов, но Галина Борисовна растерялась, и как с ней обычно в таких случаях бывало, не знала, что спросить.

— Да, да, очень хорошо. Когда ты приезжаешь? Оля в Баку, я ей сейчас позвоню, и она обязательно приедет с тобой повидаться.

Она ждала, что Олег как-то отреагирует на Олин приезд, но он промолчал. Галина Борисовна спросила про детей, про Лизу, Олег ответил. Разговор про детей Галина вести умела, это был её конёк. Она стала советовать каждый день гулять с малышкой и мыть её обязательно в холодной воде. Пусть закаляется, это чрезвычайно важно. Олег вяло ответил ей «да, да, конечно» и распрощался. Сказал, что к дому подъезжает. Ну, конечно, из дома он с ней не разговаривает. Недосуг. Она там лишняя, не до неё. Для неё остаётся только время в машине. Галина повесила трубку и принялась думать о приезде Олега. Хорошо, что приезжает, просто здорово, хоть увидятся, но он же не к ней приезжает, он приезжает на конференцию, а она уж так… заодно. Он будет занят докладом, культурной программой, может кому-то будет звонить… занимать себя не ею, не семьей, не папой. У неё не будет ощущения близости, а ей так хочется ему всё рассказать. Что всё Галина и сама до конца не понимала. Всё — это про Олю, Наташу, Валю, а главное, про себя. Она обязательно должна рассказать ему про себя: ей трудно, мучительно, тоскливо, страшно, тревожно.

В последние годы, когда Олег приезжал повидаться, Галина не была удовлетворена тем, как всё проходило. Она приглашала гостей похвастаться сыном — он был недоволен, ходили гулять по Москве — он был недоволен, она покупала билеты в театр — он был недоволен, недоволен тем, что рядом Оля, что рядом её друзья, что она хочет сидеть с ним по ночам на кухне, что говорит о Наташе и немецких внуках… у Олега на лице появлялась усталая, обречённо-покорная гримаса, он зевал, вертелся, а потом начинал ей агрессивно возражать, перебивать её сбивчивые рассказы. Ну да, она ему пару раз сказала, что было бы лучше, если бы он вообще не приезжал, что он теперь не её, а их. Олег уезжал злой и раздражённый, явно на неё обижаясь. Да, как можно на мать обижаться! Она же такой эмоциональный человек, какие-то вещи говорит в запальчивости, это минутная реакция, выплеск эмоций, не стоит её слова воспринимать всерьез, а он воспринимает! У Галины всегда было ощущение, что сын постоянно думает о доме, о своём доме в Америке, о семье, Лизе, детях, о «них» всех, о которых он никогда не рассказывал, а она не спрашивала. Он перед ней делал вид, что их вообще рядом с ним не было. Но они же были… ну и пусть, Галина не любила сама себе делать больно: Наташа просто странный сложный человек, она — не сумасшедшая, нет, нет. Олег просто поселился в Портленде, они живут отдельно, отдельно от «них». Лиза может не такая, как её мать, гораздо лучше. Оля не помогает, потому что её жизнь посвящена служению науке. Как можно называть её эгоисткой? И вообще Оля по-своему помогает, направляет её, что тут такого? Валю можно и нужно лечить! Как можно сдаваться! Никаких сиделок, чужих людей в доме, она всё будет делать сама. Они вот ей говорят, что ничего не надо в Америку посылать, а она будет… У неё свои понятия, а у них — свои.

Галина посмотрела в окно. Была только середина октября, а в небе опять собрались тёмные тучи, из которых сыпалась острая снежная крупа. Ничего, что холодно, нельзя ей уезжать. Там в Москве она не сможет полностью принадлежать Валюше, начнет куда-то ездить, звонить подруге, ходить на физкультуру. Там дома — соблазны, а здесь их нет. Она тут ещё месяц просидит, а уедет только к приезду Олега. У неё выбора не будет: надо быть в Москве встречать сына.

К вечеру Галина очень устала. Пришлось таскать со двора тяжёлые мокрые дрова, накопилось много стирки. Галина размораживала филе трески, недорого и в большом количестве закупленное в поселковым магазине, по всему первому этажу резко пахло жареной рыбой. После обеда она обнаружила, что в доме совсем нет хлеба, пришлось надевать резиновые сапоги, старое стёганое пальто и идти в магазин. Шапка не налезала на уши и у Галины Борисовны от ветра разболелась голова. Она включила телевизор, посмотрела новости, где нарочито негативно упоминали Америку. Галина Борисовна знала, что Америка как бы ни при чём, но в чем-то «новости» были правы, с доходчивым антиамериканизмом ей было бы трудно спорить. А там жил её сын. А вдруг друзья считали, что он «родину предал»? Как неприятно, хотя глупость, конечно. Галина Борисовна не умела спокойно и аргументированно ни с кем полемизировать. Оля умела, но она была с ней рядом всё реже и реже.

На душе у Галины Борисовны было тяжело. Как так могло получиться: всю свою жизнь она посвятила семье, мужу, детям, не жила, а им служила. Когда она мазала всем бутерброды, варила супы, водила детей за руку на кружки, давала на всё денег, она представляла себе благополучную мудрую старость в кругу любящих близких. Она — матриарх, к ней прислушиваются, уважают, обожают, окружают заботой, предупреждают каждое её желание. Вокруг внуки и правнуки, для которых она добрая мудрая бабушка Галя… Они с Валюшей бодры, здоровы и достаточно состоятельны, чтобы ездить отдыхать за рубеж, набираясь впечатлений, делая фотографии и снимая фильмы, чтобы потом собирать у себя детей и показывать им отснятое. Все соскучились, рады друг друга видеть. Она царит, всем распоряжается, улыбающаяся, подтянутая, гибкая, в новых нарядах. А все… «Ах, мама… мама… мама… мама-молодец». Нет ничего этого.

Галина понимала, что уже, пожалуй, никуда отдыхать не поедет. Во всяком случае пока жив Валя. Теперь ей часто приходили в голову мысли о его уходе. Хоть Галина и старательно скрывала от себя, что Валина болезнь неизлечима, что сколько-то он ещё протянет, а потом ей предстояло его хоронить. Впрочем, разве сейчас он жил? Разве это был её прежний Валя? Что лучше смотреть на него «такого», или пусть его не будет? Галина не знала ответа на этот вопрос, она даже боялась его себе задавать, но всё равно задавала в такие вот минуты одиночества, задавала… и ничего не могла с этим поделать. «Такой» Валя её злил и раздражал.

Наташа, её такая талантливая средняя дочь до крайности запутала свою жизнь, существовала в тупике, куда сама себя загнала. У Галины было в Швейцарии пятеро внуков, но разве это были действительно её внуки? Берл и Ханна превратились в чужих иностранцев, жили какими-то своими непонятными заботами. Другие трое были маленькими швейцарцами, не думающими о московской бабушке никогда, не говорящие по-русски, воспитанные в другой культуре, в которой Галина ничего не понимала. Оля превратилась в стареющую мегеру, властную, себялюбивую, но одновременно инфантильную, по-детски жестокую и нетерпимую. Что будет с Олей после её смерти? Как можно её оставить! Почему Оля не смогла стать по-настоящему взрослой? Ни семьи, ни детей, ни заботы о куске хлеба. Вот почему Оля такая.

Олег… Он был Галининой непроходящей болью. Уехал, оставил одну. Он теперь ей чужой, отстранённый, холодный. В такие минуты Галина понимала, что он с ней любезно общается не из любви и каждодневной потребности, а из чувства долга. У Олега семья, дети, но его дети… какое они имеют к ней отношение? Никакого. Галина понимала, что это так. Кому она была близким человеком, другом? Никому. Может Оле. Но разве другом помыкают?

Галина Борисовна лежала на своём диване и пыталась ответить себе на основной вопрос своей жизни: что она сделала не так? Почему у неё почти ничего из того, о чём она раньше мечтала, не получилось? Почему от неё отстранился муж, почему от неё уехали дети, почему ей не суждено воспитывать внуков, которые никогда не наполнят своими криками этого пустого, никому ненужного дома? Ей тяжело жить одной с больным мужем, никто её не возит на машине… Галина не замечала, что эту проблему с дачей, машиной, больным Валентином Олег давно предлагал решить, он готов был сделать всё от него зависящее, чтобы облегчить её жизнь. Она не принимала помощи, сама себя за что-то наказывая. Как обычно Галина Борисовна не находила ответа на свои трудные вопросы о бытие. Она всё делала всегда правильно, она хотела как лучше, она ни в чём не виновата. Не виновата! С ней обошлись несправедливо. Кто обошелся? Бог? Нет, в бога ей верить не удавалось.

И всё-таки, это было неправдой, что дети о матери никогда не думали. Думали, и часто. Оля давно считала мать дурой, на уровне старческого маразма, и не считала нужным это отношение скрывать. Наташа смотрела на маму через призму своего параноидального религиозного фанатизма, странным образом смешанного с неизбывным желанием использовать её в своих целях. Олег давно ей всё простил, забыл причинённые огорчения и относился к ней с нежностью и благодарностью, приправленной изрядной долей снисходительности. Если бы Галина Борисовна эту снисходительность замечала, она казалась бы ей обидной, но она не замечала никаких пренебрежительных скидок, которые Олег считал нужным ей делать.

Кто-то другой, посторонний, наверное, смог бы беспристрастно проанализировать её поведение: наивность, граничащая с глупостью, отсутствие глубины, мелочное упрямство, показная пафосность, принимаемая ею за нравственность и твёрдую мораль, коммунистическое ханжество, сродни пуританству, явный антисемитизм, который Валентин, скорее всего, ей не забыл, удивительная смесь самопожертвования с эгоизмом. Галина Борисовна всегда была готова на подвиги, где она героиня, причём её подвиги обязательно должны были быть воспеты. Есть вероятность, что резкие замечания про толстых распущенных обжор привели к развитию Олиной анорексии и в конечном итоге сломали ей жизнь. Жесткий контроль и неумение встать на иную точку зрения или по крайней мере выслушать её, заставили Наташу и Олега прибиться к другим людям, с которыми им было интереснее. Галина Борисовна так и не научилась свободно мыслить, оставаясь в рамках скучной общепринятой морали своего круга пожилых шестидесятников, верящих кто в «твёрдую руку», кто в «социализм с человеческим лицом», кто в «Россию, поднимающуюся с колен». В какой-то момент Галочка уже не могла считаться просто наивной, да и Галочкой она уже давно не была. Кто теперь её так называл?

Это могли бы быть мысли чужого и постороннего, но его-то как раз в её жизни не было, а Галина не умела ни о чём таком судить, поэтому и себя судить не умела, и в этом было её счастье.

Заснула Галина Борисовна с улыбкой. Олег через месяц приедет. Они побудут вместе, и ничего, что он уедет обратно. На этот раз она постарается сполна насладиться тем, что он рядом. Сейчас можно было считать до его приезда каждый день и думать о любимом сыне, которого, Галина была в этом уверена, никто так не любил как она.

Бабушкин внучок

Его поезд отходил с Ярославского вокзала в 00 часов 10 минут. Как обычно, когда Рафа приезжал в Москву и останавливался у родственников, он подробно и со вкусом ужинал у них на кухне, пил чачу и в половине одиннадцатого ехал на вокзал. Сейчас он сидел в вагоне метро в какой-то полудрёме, отяжелевший от выпитого, чем-то раздраженный. Маленький чемодан всё время падал ему на ноги, шляпа неприятно сжимала голову. Рафе хотелось спать, но до полки в вагоне ещё нужно было добраться: пересадка в метро, холодная площадь трёх вокзалов, потом длинная слабо освещённая платформа, по которой до его третьего вагона ещё придётся добираться медленным шагом, быстро он ходить давно не мог. Задыхался и ноги начинали нестерпимо болеть. В вагоне придётся здороваться с попутчиками, проводница придёт забирать билеты, свет погасят не раньше, чем в час. После часа можно будет несколько часов поспать до шести, но Рафа знал, что вряд ли уснёт. Будет ворочаться, постанывать, выходить покурить. Конечно, ему не следовало курить, но он не бросал, знал, что всё равно не сможет. «Станция Площадь Свердлова… переход на Комсомольскую линию…» Голос, объявляющий станции, резко прервал Рафину полудрёму: пора выходить. Подняться по эскалатору, потом спуститься. Сколько раз он проделывал этот путь. Москва, суетный огромный город. Рафа возвращался домой в Горький. Домой… где всё такое привычное, чуть скучноватое, надоевшее, но… Что «но»? Как и многие провинциалы Рафа при случае говорил, что ни за что на свете не хотел бы жить в Москве, нет уж… спасибо, в Москве одна дорога на работу уже могла утомить, но в глубине души Рафа хотел жить в Москве. У него в Москве родственники, а он так и остался в Горьком. И вообще, вот он домой возвращается, а хорошо ли это «домой»? Любит ли он быть дома? Ведь «дома» — это не только стены его маленькой трёхкомнатной квартиры в районе автозавода, это ещё жена, сын, а теперь ещё и семья сына. Ему с ними хорошо или нет? Дикий вопрос, как может со своей собственной семьей быть плохо? Или может? Вот у родственников на кухне ему всегда хорошо. Вот бы так было у него, но нет, у него по-другому.

Пока Рафа шёл по ночной промозглой площади, хмель из его головы стал понемногу улетучиваться. Вот и третий вагон. Рафа обаятельно, как он умел, улыбнулся молодой проводнице и, вдыхая характерный дымный запах вагона, поднялся по крутым ступенькам, стараясь не показывать, как у него болят ноги. Видела ли эта разбитная девка, как он тяжело подтягивает своё тело вверх, тяжело опираясь на поручни. В купе уже сидели немолодые муж с женой, потом ещё командировочный подошёл. У Рафы нижнее место, он за этим проследил. Надо укладываться, утром разбудят очень рано, будут чай раздавать. Если бы он захотел, проводница и сейчас бы ему чай принесла, нет, она бы, наверное, пригласила его в своё купе, тихонечко так позвала, чтобы остальные не слышали. Узкое купе, молодое жаркое тело, наглые зовущие глаза. Рафа знает, что если бы он захотел, так бы всё и было. Нет, он не захочет, не дай бог, только этого не хватало.

Рафе 58 лет, он прекрасно выглядит, красив особой яркой и тонкой еврейской красотой, которая таким вот лохушкам-проводницам вполне может нравится. Откуда шиксе, Рафа мысленно так её и называл, знать, что он болен, что у него внизу живота привязан импортный дефицитный мешок-калосборник, что в таком плачевном состоянии ему недоступны никакие женщины. Да даже, если бы мешка и не было, всё равно… с ним всё кончено: давно «не стоит», слишком, видимо, много курил, а теперь что ж… не до этого. Да неважно, лишь бы… что «лишь бы»? Рафа знал, что дело не в мешке и не в привычной импотенции. Он бы всё равно не пошёл бы в служебное купе. Побоялся бы. Он вообще многого в жизни боялся. Вернее, не так: не боялся, а опасался неприятностей, не хотел усложнять свою жизнь. Рафа уселся на полке, натянул ботинки и вышел в тамбур покурить. Конечно, не в служебный, зачем ему лишний раз лохушку видеть, хотя она скорее всего легла спать, уже три часа. В любом случае она на нём крест поставила. Да чёрт с ней, у него дома такая. Ну, почти такая. Рафа горько усмехнулся своим мыслям. Наверное, он неудачно женат. Да что он такое сочинил: наоборот, очень даже удачно. Его Мирка… он за ней как за каменной стеной. Такое, про «стену», вроде о женщинах говорят, а он так о себе подумал.

Рафа вспомнил себя школьником. 49 год, ему 17 лет. Он заканчивал мужскую среднюю школу номер 3, недалеко от их родной Ереванской улицы. Учился хорошо, и друзья у него в классе были. Девочек они тогда почти не знали, на совместных вечерах Рафа иногда танцевал. Тогда он умел смеяться, быть приятным в общении, девушки на него смотрели и всегда приглашали на белый танец. Рафа не терялся, прижимал девочку к себе чуть крепче, чем следовало, видел, как она краснела и отводила глаза. От девчонок пахло утюгом и недорогой пудрой. Каким он тогда был? Среднего роста, крепкий, но не особенно спортивный, ухоженный, с чистой смуглой кожей, свежевыбритый. Девочки вдыхали его одеколон Шипр. Отец не душился, считал излишним, немужским делом, к тому же что-то там такое было насчёт пациентов. Зато дядя Лёля в Москве ещё как душился, от него всегда сильно и томительно пахло терпким Шипром. Рафа еле-еле деньги у отца выпросил на одеколон. Отец не давал, а потом выдал нужную сумму на день рождения.

У отца были деньги, но Рафа помнил, что их всегда надо было униженно выпрашивать. Если бы он мог, он бы пошёл работать, но для мальчика из хорошей семьи это было как-то непринято, да и отец бы в любом случае не разрешил. «Учиться надо, а не глупостями заниматься! Зачем тебе деньги? Я тебя всем обеспечиваю». Вот что отец сказал бы. Когда Рафа к отцу обращался, он называл его «папой», но в голове папа был для него «отец». «Папа» было бы слишком нежно, доверительно, а ни нежности, ни доверия Рафа к отцу не испытывал. Он его боялся, хотя отец его никогда не бил и даже не наказывал, но он его всё равно боялся, что-то в этом человеке было такое, что Рафа ни в коем случае не хотел с ним связываться. Отец вообще редко к нему обращался, всегда только по делу. Отцовский голос был негромким, внятным, тон слегка категоричным и назидательным, как будто папа, Наум Зиновьевич, даже и мысли не мог допустить, что кто-то его ослушается. Кто бы осмелился? Тёща? Да она пикнуть не смела. Жена? Может быть, когда-то мама отцу перечила. Рафа не знал, не помнил этого. А сейчас мама уже не была мамой. Немолодая женщина, с отрешённым взглядом в себя и блуждающей неуместной улыбкой. Она всегда молчала, хотя если задать ей вопрос, она на него отвечала. Вопрос при этом должен был быть конкретным, практическим, других ей давно не задавали. Больные боялись поднять на отца глаза, его мнение было для них истиной в последней инстанции. Впрочем, с московскими родственниками Наум Зиновьевич был другим, играл светского бонвивана, умного, эрудированного, чуткого, широкого. Да, не знали родственники его папашу. Наум Зиновьевич был довольно занудным, недобрым, не шибко знающим дядькой, явно при этом жадноватым.

Сын-десятиклассник Наума настораживал, даже напрягал. Надо было с ним что-то делать, но что? Пусть бы был доктором, как он сам. Он бы его и в институт пристроил и место бы хорошее нашёл и вообще направлял бы, но Рафа, дрянь этакая, упёрся: не пойду в медицинский и всё! Не пойдешь — чёрт с тобой. Рафа тогда поступил в политех, только что образовавшийся. Наум не одобрял, но прекрасно понимая, почему Рафа вздумал стать инженером, препятствовать не стал. Пусть парень делает что хочет, Наум умывал руки.

Московский дядя Лёля был инженером, рассказывал Рафе, что работает в оборонной промышленности, получит скоро квартиру, посёлок недалеко от «ящика» уже начали строить. В общем сейчас это самое интересное, карьера. Нужно стать инженером-механиком, это самая востребованная специальность. Рафе в институте нравилось, но там опять учились в основном мальчики, девочки тоже были, но уж совсем никудышные. Дядя Лёля таких бы не одобрил. Рафа знал, что не выдерживает никакого сравнения с дядей, но всё равно себя с ним сравнивал. Дядя не был таким уж замечательным, он мог быть капризен, несправедлив, неуступчив, груб, но несмотря на свои явные недостатки, он был так неимоверно привлекателен, что Рафа смотрел на дядю влюблёнными глазами, мечтая хоть немного стать на него похожим. Да как стать? Дядя Лёля в 16 лет уехал из дома, а он — обыкновенный маменькин сынок, вернее, не маменькин, а бабушкин. Бабушкин внучок, вот кто он был. У него вроде всё в жизни было похоже на дядино, просто не такое отменное, самое лучшее. Он в политех поступил, а дядя МВТУ закончил. Ему придётся на автозаводе работать, а дядя работает где-то там в системе Наркомата обороны. Рафа старался подражать дяде в мелочах. Например, как ему хотелось так шикарно пить водку. Ленивым движением поднять хрустальную рюмочку на ножке, секунду её подержать в сильных широких пальцах, чуть картинно оттопыривая мизинец, а потом… раз и одним махом опрокинуть себе в рот, безо всякого простонародного кряканья, без интеллигентских гримас и передергиваний, без неуместных восклицаний. Красиво! Нет, у Рафы так никогда не получалось. Пил он умело, пьянел небыстро, но не было в нём того вкуса к выпивке, когда человек себя отпускает, не то, чтобы теряет контроль, а делается раскованным, приятным, смелым, дерзким, стреляет нахальными глазами и все женщины его. Нет, так у Рафы не получалось. Дядя даже в самом сильном подпитии никогда не говорил о своей работе. И так было даже лучше, потому что Рафа представлял себе что-то совершенно секретное, сложное, особенное, доступное только избранным, которым государство доверяет. Он дядю Лёлю не только любил, он его уважал, безмерно гордился, что у него такой вот дядя. А как дядя играл на рояле! Не так как другие родственники. Никакой классики, только романсы, модные песенки, джазовые импровизации, еврейские мелодии, которые дядя всегда напевал на идише. Рафа мог часами смотреть как небрежно и самозабвенно дядя играл: пальцы его не бегали по клавишам в арпеджио. Он нажимал аккорды всей ладонью, мощно, точно, ритмично в такт с ногами на педалях. У него не пальцы бегали, у него ладони над клавиатурой мелькали. Когда дядя Лёля начинал играть, в комнате не оставалось человека, который бы не подходил к роялю. Одни подпевали, другие просто слушали. Рафа тоже немного умел играть. У дяди в доме он садился за пианино. Ничего хорошего не получалось. Беспомощная, бесцветная игра, игра «никак». Мимо него ходили, разговаривали, никто не просил сыграть что-нибудь ещё, не пел под его аккомпанемент. С годами Рафа понял, что ему совсем не стоит у дяди в доме садиться за инструмент, и почему-то каждый раз всё равно садился и позорился, чтобы вновь и вновь осознать свою несостоятельность. Тётя его всегда выручала: «Рафочка, иди кушать! Рафочка, мы тебя ждем. Потом поиграешь». Никто ему не говорил: «Слушай, не играй. Ты уж нас замучил». Московские родственники были воспитанными людьми. «Хочет играть — пусть играет. У него же дома нет инструмента». Да потому и не было, что он играть толком не умел. Вот мама умела, он помнил.

У дяди Лёли была симпатичная квартира, уютно обставленная импортной современной мебелью, которую дядя привез из Закарпатья, сам выбирал. Рафе тоже хотелось собственную квартиру с мебелью, но ему бы и в голову не пришло ехать за тридевять земель её покупать. Не так он был воспитан. У дяди небрежные короткие американские пиджаки и модные тенниски, а у него нелепые отечественные костюмы, один коричневый, другой синий. У дяди то фетровая тёмно-зелёная шляпа, то кепка-букле. В шляпе он похож на чикагского гангстера, в кепке на французского докера. Дядя Лёля вообще мог надеть что угодно, даже засаленный старый ватник с лыжными штанами, даже старый сатиновый халат с валенками. Он мог возиться в гараже даже в женском старом пальто, а он, Рафа, ни за что не вышел бы так на улицу, не решился бы. Дядя Лёля решался, он был так уверен в себе, что мнение окружающих вообще его не волновало. Дядя мог куда-то отказаться идти или прервать разговор, не пойти в театр на модную постановку. «Мне неинтересно», — нахально, не стесняясь говорил он. Неинтересно, а там… думайте, что хотите. Рафа никогда не мог в лоб такого заявить. Он тоже не шёл, отказывался, уходил в сторону, но при этом хитрил, делал вид, что «он бы с удовольствием, но… сейчас просто не может, нет времени». Дядя мог позволить себе «неинтересно», а он — нет.

Но самое в дяде для Рафы притягательное — это были дядины женщины. Нет, у Рафы не было никакой информации об этой стороне дядиной жизни. Какие женщины? Сколько? Когда, где? Он ничего не знал, но был почему-то уверен, что даже самые недоступные дамы считали за счастье быть с его дядей. Не технарки, упаси бог! Артистки, музыканши… красивые, ухоженные кошки, весёлые и избалованные мужским вниманием. Может Рафа всё это себе придумывал, но ему всегда казалось, что женщин притягивал дядин зовущий взгляд из-под выступающих надбровий, где прятались пронзительные глубокие небольшие тёмные глаза, в которых был магнетизм, приказ подойти, покориться его воле. Как Рафе хотелось тоже так уметь! Он умел, знал, что кажется женщинам привлекательным. Ну не умел он так красиво хотеть и ярко добиваться, как дядя, но знал, что красив. Ну почему он этим не пользовался? Что ему мешало? Страх, извечный страх попасть в неудобную ситуацию, когда придётся расплачиваться за минутную слабость, которая может сильно осложнить жизнь. Дядя не боялся, а он боялся. Рафа не завидовал чужой и недостижимой яркости, он просто тянулся за дядей, прекрасно отдавая себе отчёт в бесполезности своих стараний. Но оставить их он не мог, если бы не было дяди, Рафа был бы в затруднении, как жить.

Домой он вернулся, когда ещё не было восьми. Жена встретила его в халате и громко поздоровалась. У неё вообще был резкий, звучный голос. В последнее время Рафа находил его неприятным, хотя раньше ничего такого не замечал:

— Ага, явился! Вот и хорошо. Как съездил? Привёз то, что я тебе сказала? Есть будешь?

Вот всегда она так: сто вопросов, а ответов не слушает, вернее для Мирки есть главные вещи: привёз — не привёз. Это ей непременно надо знать. А вот «как съездил?» — это она так, считает хорошим тоном. На самом деле ей скорее всего совершенно всё равно, как он съездил. Он, конечно, ничего ей рассказывать не будет. Это ни к чему. Про то, как он был на коллегии министерства, про новые разработки, которые он должен будет через три месяца представить, какие экспертные оценки на следующей коллегии потребуют… Об этом рассказывать этой дурочке? Рафа даже не замечал, что мысленно всегда думал о Мирке как о дурочке. Женился на дурочке, а теперь… что ж… Он давно привык. Да, строго говоря, Мира не была глупой, она как раз «умела жить», ладно, это сложный вопрос. Просто Мира была не такой, какой он бы хотел видеть свою жену. Какая ему была нужна жена, он и сам не знал. От дяди Лёли исходило, что жена — это не ровня, она не может быть ни собеседником, ни другом, и не надо, она — жена. Вот его Мирка и была просто женой. Но у самого-то дяди разве такая была жена? Нет, конечно. Тётя — женщина тонкая, умная, деликатная, рядом с ней спокойно и хорошо. Дядя рядом с ней чувствует себя «крайним», он за неё в ответе, а у него не так. Мирка и сама бы чудесно жила без него. Это он от жены во многом зависит, а она от него — не слишком. Она у них в семье добытчица, а он, конечно, хозяин в доме. Что-то тут было не так, но Рафе с утра пораньше было лень думать о таких тонкостях. Надо было быстро поесть, поменять проклятый мешок и ехать на работу.

— Конечно, я буду завтракать, что ты спрашиваешь? А где Сашка? Спит что ли?

— Рафочка, Сашки нет. Он у приятелей ночевал.

— У каких приятелей? Что ты мелешь? Он женат. Забыла?

Мира промолчала. Она тоже прекрасно понимала, что Сашка ей про приятеля соврал. Вот дрянь, мог бы и дома побыть. Знал же, что отец утром приедет. Она вздохнула и стала наливать мужу чай в его любимую большую чашку. Рафа не стал ввязываться в ссору с женой по поводу их единственного сына Саши. Какой смысл. Обычно, когда у них затевался неприятный разговор о Сашином разгильдяйстве, Мира его защищала, а он яростно нападал, утверждая, что сын — плод её воспитания, «её отродье», и вместо того, чтобы покрывать и оправдывать своего любимчика, ей бы следовало… Что «ей следовало» Рафа и сам бы затруднился ответить. Мирка, конечно, была виновата, но дело было в другом: Сашка просто пошёл не в него. И это невыносимо Рафу угнетало. Ах, если бы он мог, как Мира, видеть в парне одно хорошее: красивый, весёлый, обаятельный, душа компании, девушки любили и любят, жена — красавица. Что он, правда, к нему привязался: институт всё-таки закончил, на его же заводе работал групповым инженером, сейчас у сына свой бизнес. Нормально, другие времена.

Рафа обречённо пошёл в ванную и приступил к ужасной унизительной процедуре замены мешка, заполненного калом: выжать содержимое в унитаз, обработать стому, прикрепить другой мешок, заклеить пластырем место стыка. Это важно, иначе… Кожа вокруг стомы покраснела больше обычного. Неудивительно, он же был не дома. Рафа старался не заглядывать в глубь стомы: багрово-красный цвет, выведенной наружу кишки, отливающий нутряным блеском, его отвращал. Рафа с тяжёлым вздохом вывернул мешочек и принялся его стирать. На трубке батареи уже висели два мешка с не отстирывающимися коричневыми разводами. Ну почему это с ним случилось? Жить можно, но трудно и унизительно. Из стомы мог предательски вырваться газ, люди делали вид, что они ничего не заметили. Что он мог сделать? Вот исполнится ему 65 лет и он уйдет! Скорей бы. Если Рафа уходил в ванную, то находился там столь долго, что окружающим, непосвящённым в его обстоятельства, его неуместное продолжительное отсутствие казалось подозрительным. Не мог же он всем объяснить, что мешок на животе, налился тяжестью и его следовало освободить, а это целая волокита.

С работы Рафа вернулся раньше обычного, Мира тоже подоспела, принесла сумку с каким-то очередным дефицитом. Пожарила отбивные. В кухне отлично пахло жареной свининой. Обычно Мирка всегда нудила насчёт диеты, но сегодня — особый день, он вернулся из командировки. Рафа выпил рюмку водки и почувствовал ужасную сонливость. В поезде не выспался. Однако, оказавшись в кровати, не мог уснуть. Мира рядом уже давно сладко посапывала. Жена! Это самый близкий человек на свете или всегда чужая женщина? Рафка не мог бы дать точного ответа. Когда как! Сейчас он свою Мирку ощущал действительно «своей». Ради неё когда-то он совершил некий поступок, который до сих не забылся. Наоборот, с годами тот давний жизненный эпизод высвечивался в Рафином сознании всё ярче, тревожил и смущал его.

Было это летом 53 года. Сталин в марте умер, в Рафиной семье это событие не обсуждали, да и с кем было его обсуждать. Отец с ним почти не разговаривал, а с матерью к этому времени они оба не общались. С бабушкой такие дискуссии были бы смешны. Рафе исполнился 21 год, он учился в институте, старался хорошо проводить время на вечеринках в своей институтской компании. Сам себе он очень нравился: модные широкие брюки, рубашки-апаш, трикотажные шёлковые тенниски, белые парусиновые туфли, которые он натирал мелом. У него было два очень приличных костюма, сшитые на заказ в специальном ателье по папиной протекции. Рафа, по модному тогда выражению, «шлялся», но папа ему не препятствовал, просто раз и навсегда предупредил о двух вещах: нельзя напиваться и болтать лишнее, потому что это чревато неприятностями, которые, возможно, даже он не сможет устранить, и ещё Рафе следовало быть осмотрительным с девушками, которые тоже сулят неприятности, только другого рода. Остальное отца не интересовало. Если бы Рафа был студентом-медиком, Наум Зиновьевич, конечно, участвовал бы в его карьере, а так… сын сделал по-своему и должен теперь сам пробиваться.

Миру Рафа увидел на одной из вечеринок на Первое мая. Чья-то дача, весна в разгаре, на участке растут тополя, набухшие липкими почками. Девушка — не еврейка, и Рафе это понравилось. Русые волосы мелкими кудряшками, собранные черным бархатным обручем. Перманент только начал входить в моду. Крепдешиновое платье в мелкий цветочек, жакетка. Высокая, статная «девушка с веслом», не худенькая, скорее плотная, но очень привлекательная. Лицо не особо выразительное, простое, но милое. Девушка была медичкой и это, как Рафа потом понял, оказалось решающим фактором. К врачам его тянуло. Все разъезжались с дачи поздно и Рафа поехал Миру провожать. Её обманчиво еврейское имя его позабавило: «революция мира», т. е. Миркин папаня был заворожен мировой революцией. Сам Рафа ни в какую такую ерунду не верил. Смешно. Мира стала его официальной девушкой: танцы в институтском клубе, кино каждую субботу, в театр ходили. Рафа дарил букеты, покупал мороженое. В Горький приехала двоюродная сестра из Москвы, старше на пару лет, вот её он по-настоящему любил. Они друг друга понимали, сестра была его другом, хоть это и редко бывает. Он представил ей Мирку:

— Вот, знакомься. Это — Мира. Моя хорошая знакомая. Рафа широко улыбался, но смотрел настороженно. Если бы сестра Иза сказала, что ей его девушка не нравится… ещё неизвестно, как всё сложилось бы.

— Очень приятно. Иза. Сестра доброжелательно улыбалась. Они ходили на концерт в консерваторию, а потом, проводив Миру, Рафа поехал домой. Иза ждала его, не ложилась.

— Ну как она тебе? Говори.

— Симпатичная девушка, но я же её совсем не знаю. Она умная?

— Ой, господи. Ну зачем девушке быть умной? Она разумная девушка и меня любит. Разве этого недостаточно?

— Не знаю. У тебя с ней серьёзно?

— Серьёзно. Но я ещё ничего не решил. Тебя ждал. Ты считаешь она красивая?

— Да, вполне. Ты что ей уже предложение сделал?

Их разговор коснулся мелких деталей, а потом свернул на другое. Рафа принял решение. Предложение Мире он не сделал, но Изин вопрос его подстегнул. Нечего ждать. Они заканчивают институт. Пора.

Иза уехала, Рафа долго собирался поговорить с папой и наконец решился:

— Пап, я хочу жениться.

— Да? На ком?

— Я её приведу, познакомлю.

— Подожди приводить. Я не могу принимать в доме всех твоих подружек.

— Пап…

— Что «пап»? Расскажи мне о ней. Она еврейка?

— Нет, она русская.

— Русская… и хочет за тебя замуж? Интересно.

Нет, Наум Зиновьевич не стал чинить сыну никаких препятствий. Жаль, что не еврейка, но зато… будущий доктор, он её направит. Русские бабы — хорошие жены. Не станет капризничать и лениться. Девка из простой семьи. Это плохо, но с другой стороны не будет выпендриваться. Знаем мы этих «тонких». Где тонко — там и рвется. У него вот «порвалось». Наум с тоской посмотрел на сидящую у окна жену. На кухне суетилась тёща, к которой у него не было претензий. Хорошая тётка, преданная, но тут-то и проблема… Надо её решать, но как Наум пока не знал. Рафа, идиот, об этом даже не подумал. Где они жить-то будут? Он проблему конечно решит, но со временем, а надо сейчас.

Наум ошибался, когда думал, что Рафа настолько ребячлив и легкомыслен, что не подумал, где они с Мирой будут жить. Думал он, только ничего придумать не мог. В бревенчатом старом доме на Ереванской в трёх крохотных комнатах не разместиться. «Удобства» — во дворе. Бабушка так и говорила «сходить на двор». В доме имелись горшки, которых никто не стеснялся. Самая большая комната была столовой с круглым обеденным столом посередине, из неё вход в две совсем маленькие спальни, в одной бабушка, в другой родители. Проходная столовая — Рафина, хотя там до ночи все ходили. В одну комнату к Миркиным родителям и брату он не пойдёт. Только этого не хватало. Об этом и речи не было, но куда он приведёт молодую жену? В проходную комнату? В бабушкиной комнате спать? Хорошо бы, но бабушку тогда куда? Она старая, то есть это тоже невозможно. Безвыходная ситуация. Предложение Мирке он сделал, но где им жить они так и не решили. Уже и день свадьбы назначили, Рафке не терпелось. На свиданиях он целовался с Миркой на тёмных скамейках, лез ей под юбку и в лифчик. Она отталкивала его руку, хихикала и всё повторяла: «Ну Раф, ну Рафочка. Нельзя. Тут люди ходят. Не надо. Потом». Когда потом? Рафка чувствовал в своих ладонях её нежную кожу и страшно заводился. Женщин у него пока не было.

Бабушка тоже, конечно, узнала о том, что её Рафонька женится, но выбором невесты была страшно недовольна. Рафа приводил Миру в дом, и бабушка потом говорила, что у неё длинный нос. Эх, бабушка, никогда-то она ни о ком хорошо не говорила. Хорошими у неё были только свои. Впрочем, Рафа прекрасно понимал, что дело тут было не в носе. Бабушка не могла принять, что Мира не еврейка. Тогда Рафу это страшно злило, но сейчас он бабушку понимал.

Синагога находилась на Грузинской улице, довольно от их дома далеко. Пешком около получаса. Рафа представлял себе давно умершего дедушку. Вот он, одетый в кипу и талес, важно отправляется субботним утром на молитву. Рядом с ним идут три его сына: близнецы-подростки и младший Лёленька, ему ещё нет 13-ти. Не идти дедушка не может: в синагоге будут все его друзья, не дай бог не создастся миньяна из 10 человек, меньше же для молитвы нельзя, на него и его старших сыновей рассчитывали. В пятницу вечером бабушка подавала хороший ужин, читала молитву и зажигала свечи в честь шаббата. Там, за этим столом сидела его мама. Бабушка уже давно никаких, как она говорила «шабасов» не соблюдала, но ничего не забыла. Её старший сын женился на русской, даже не совсем русской, а мордовке, и бабушка с его Клавдией едва разговаривала. Не могла себя заставить. И внуки, получается, были не евреи, и бабушка, кажется, была к ним вполне равнодушна. Так у неё в семье только один раз вышло, но бабушка только в дурном сне могла себе представить, что это снова произойдет, да ещё с её любимым внуком. Когда Рафа всё-таки объявил о своём решении жениться на Мире, он слышал, как она вечером плакала в своей комнате, он приоткрыл дверь и услышал, как бабушка время от времени восклицает на идише «о, вей из мир, цорес цу майне ор, клог из мир… хуцпе шиксе… а зох ун вей…» Когда Рафа спросил бабушку, почему она плачет, она только махнула ему рукой, чтобы он вышел. Да и знал он прекрасно, почему бабушка так убивается. Её плач его раздражал, он отказывался понимать, что бабушку не устраивало.

Бабушка заменила ему мать. Так уж получилось. Родители познакомились на медицинском факультете Казанского университета. Отец был тогда красивый и статный, хотя и небольшого роста, а мать… полотняные светлые платья, шёлковые закрытые блузки, на шее камеи, хорошая фигура, волосы забранные в пучок, на лице круглые интеллигентские очки. Оба закончили курс на «отлично» и поехали работать в Ульяновск, Ленин уже тогда умер и Симбирск недавно переименовали. Родители работали в небольшой больнице на окраине, а потом он родился. Мама даже и мысли не допускала, чтобы оставить карьеру. Они переехали в Нижний к бабушке. Дедушка уже умер и бабушка жила одна, денег у неё не было, а тут дочь с зятем и внуком у неё поселились, зажили одной семьей. Молодые работали, а бабушка занималась хозяйством. Рафа уже спал, когда родители возвращались с работы. Бабушка покупала Рафоньке новые костюмчики-матроски, у него была бескозырка, две пары кожаных туфелек, много дорогих игрушек. Бабушка кормила его куриным бульоном с «манделах», фарфеле, хоменташен, и частенько водила его в фотографию, где знакомый фотограф-еврей долго усаживал бабушкино сокровище. Рафонька с машинкой, с мишкой… на стульчике… во весь рост, улыбается. Вот какой он у неё красивый, здоровенький, умненький. Лишь бы ему побольше «нахес». После съёмок бабушка прижимала его к себе, судорожно целовала и шептала «золст мир зайн азой ланг гезунт!» Рафа, конечно, не знал значений всех слов, но прекрасно понимал, что она ему желала здоровья и счастья. Он с радостью принимал бабушкины поцелуи, от неё приятно пахло корицей, мятными конфетками и недорогим кремом для рук. Папа его вообще никогда не обнимал, и Рафа считал это нормальным. Мамины руки он помнил, хотя она его никогда не купала, не одевала, это было бабушкиной работой, зато сажала с себе на колени и учила играть на стареньком пианино: прижимала его маленький палец к клавише и что-то объясняла. Мама иногда по вечерам садилась за инструмент и играла что-то щемяще-грустное, то медленное, то быстрое. Рафа знал, что это Шопен, Брамс, Григ, иногда Бетховен. Бабушка мамину игру не слушала, да и отец читал в это время газету. Мама играла для себя и ещё, наверное, для него, хоть он и был маленьким. На родительские собрания бабушка ходить отказывалась, она боялась что-нибудь не понять. Отцу с матерью приходилось это делать. Рафика, как его многие называли, никогда не ругали, он был ребёнком благополучным, как и все послушные еврейские мальчики. Мама всегда полагала, что сын счастлив: досмотрен, накормлен и обласкан. Пусть не ею, а бабушкой, это ничего. Вот такая у них была семья.

А потом началась война. Рафе было уже 9 лет. Отца немедленно мобилизовали. В его воинском билете была красная полоса наискосок: явка на сборный пункт в первые два часа мобилизации. На фронт он не отправился, а стал главным терапевтом Черноморского флота, личным врачом командующего всей черноморской флотилией адмирала Октябрьского. Мать не призвали, у неё был ребёнок. Короткое время они прожили с отцом в Севастополе, а потом уехали обратно в Горький. Что произошло с матерью Рафа толком не знал и не помнил. Потом отец рассказывал, что её вызывали в органы, там предлагали стать «сексотом». Согласилась мать или отказалась — Рафа понятия не имел. Скорее всего, согласилась. Куда ей было деваться. Что там ей говорили, чем пугали или угрожали… никто не знал. Просто сразу после похода в НКВД мать как подменили. Сначала она начала ото всех прятаться, даже залезала в чулан, боялась выходить на улицу, ночью кричала, звала мужа, повторяла: «Я не могу, не могу…не надо, я не хочу…» Затем острый период прошёл. Зина просто безучастно сидела, смотрела в одну точку и курила одну за другой свои папиросы. С её губ не сходила блуждающая бессмысленная улыбка. Она перестала чем-либо интересоваться, ничего не читала. Отец несколько раз приезжал, показывал её светилам психиатрии, но ничего не помогло.

У матери начался депрессивный психоз, к которому она, вероятно, была предрасположена. Когда война закончилась и вернулся отец, с матерью он уже обращался, как с вещью. Хотя странно, Рафа помнил, что отец начал писать диссертацию и он слышал, как ночами мать ходила по спальне и надиктовывала отцу текст. На 90 процентов папина диссертация была маминой. Его собственных наработок там было мало, в основном — её.

Конечно, у Рафы был отец, но к нему с годами пришло чёткое убеждение, что он папу чем-то разочаровал, не смог стать таким, каким бы отец хотел его видеть. Мама была не в счёт, бабушка — в общем-то тоже. Он чувствовал себя сиротой, и от этого в его детстве и ранней юности чего-то важного не хватало. Он тянулся к московской кузине и особенно к дяде Лёле. Как Рафе хотелось иметь такого отца. Его собственный отец ощущался чужим, холодным, отстранённым, полностью поглощённым профессией, которая настолько заполняла его жизнь, что там не оставалось места для сына. Доктор Полонский, главный терапевт Горького, был важным солидным господином. Тихий звучный голос, рубленые внятные фразы, отдающие распоряжения коллегам. Папа — на совещании в горздраве, на обходе, на консилиуме, на партактиве, на заседании обкома… ловится каждое его слово, каждый жест выверен. Папа уверен в своей правоте, он вообще не может быть неправ. У папы влиятельные друзья, он «всё может». Он нужен городу! Вот какой у него папа, а он, Рафа, никому не нужен, кроме Миры. А раз так, то он на ней женится! Кто может ему помешать, вот только… бабушка? Она уже старая, ей за семьдесят, хотя она и полна энергии. Вот что с ней делать? Что? Они все в сущности у неё живут. Выселить её из собственного дома? Ну как это?

Рафа не спал и вспоминал то, что ему совершенно не хотелось вспоминать. Бабушку они всё-таки выселили. Всё получилось как-то очень быстро. Бабушка и на их с Миркой свадьбе не была, и никто из Москвы не приехал. Обидно было, но все отговорились делами, хотя ясно было, что родственники просто не захотели. Зато отец позвал друзей и знакомых, свадьба получилась довольно пышной. Маму не взяли. Это было бы неуместным. Никто и не удивился, их ситуацию знали и даже отцу сочувствовали. В глазах окружающих он был честным порядочным человеком: не бросил больную. Не бросил… но может лучше бы бросил.

Отец тогда сам затеял этот разговор. Бабушка уже спала.

— Жить вы будете здесь, у меня.

— Нет, я Миру в эту проходную комнату не приведу.

— Не перебивай меня! — Отец привычно употребил в голосе жёсткую ноту. Рафа покорно замолчал.

— Бабушка уедет в Москву.

— Как это? К кому?

— А это уж как они решат, но я думаю к Лёле, у них отдельная квартира. У Любы одна комната в коммуналке.

— А они её возьмут?

— Да куда они денутся? Мы за мамой ходили всю жизнь, а теперь их очередь. У нас больше нет такой возможности, и они должны это понять.

— Они не поймут.

— Поймут. Я их маму поил и кормил, она жила на всем готовом. Сейчас ситуация изменилась. У Лёли дочь маленькая, бабушка им поможет.

— Как мы ей скажем? Я не смогу.

Отец тогда брезгливо на него посмотрел. Рафа до сих пор помнил его взгляд, полный терпеливого презрения.

— Я сам ей скажу. А то что ж получается? У неё сейчас пятеро детей, а она живет с Зиной, твоей матерью, которая сама нуждается в уходе, а остальные четверо и забот не знают. Ты считаешь это справедливо?

Рафа не знал, что сказать. Ну да… несправедливо, они тоже должны принимать в маме участие, но… Все дело как раз и было в этом «но». Отец формально был прав, но он не учитывал, что бабушка жила в своём доме, из которого они теперь собирались её выгнать. Она его воспитала и теперь оказалась не нужна.

— Что молчишь? Ты вообще жениться собрался или это мне нужно? Короче, она уедет в Москву, не волнуйся. Ей там будет хорошо.

Рафа совсем не был уверен, что бабушке будет хорошо в Москве, чужом большом городе, где она будет жить у невестки. Да, что говорить, он просто точно знал, что бабушку он предаёт, что ей будет больно, что так нельзя, но… в ту минуту отцовское решение его полностью устраивало. Она старая, свое пожила, теперь его очередь жить и быть счастливым. Что ему теперь делать? У него и выбора никакого нет. Как отец с тёщей разговаривал он не слышал, не задал ему ни одного вопроса. Бабушка вздыхала, почти не выходила из комнаты. Потом приехал дядя Лёля из Москвы, пробыл всего один день, сходил в брату и к двоюродной сестре Фире, зато с ними почти не разговаривал. Со шкафа достали большой чёрный дерматиновый чемодан. Бабушка положила туда свои пожитки. У неё всё влезло. Какое-то белье, выходное чёрное платье на все торжественные случаи жизни, старый халат. Больше у неё ничего не было. Дядя Лёля взял её чемодан, у бабушки в руках был старый-престарый чёрный ридикюль из потрескавшейся кожи. Все делали вид, что всё хорошо, но было видно, что бабушка в трансе, лицо её дрожало, руки теребили ручку от сумки. Дело было в выходной, они спустились к такси. Никто не плакал, не махал руками. Такси отъехало, Рафа поднялся в квартиру и вскоре ушёл на свидание с Мирой. Всё, вопрос был решен. Как уж там бабушка привыкала в Москве он не интересовался. У него были совсем другие заботы. Через пару лет отец получил с матерью квартиру около автозавода. Они с Миркой наслаждались полной свободой. Бабушка с её горестями вспоминалась Рафе редко, тем более, что он был уверен, что у неё рядом с сыном и дочерью всё образовалось. Не на улицу же они её выгнали. Слово «выгнали» было неприятным, но по-другому назвать то событие у Рафы не получалось. Не сосчитать сколько раз он с тех пор приезжал в Москву, но ни разу не был у бабушки на кладбище. Всё было недосуг. У матери на могиле он бывал, и подходя, всегда говорил тем, кто был рядом: «Вон, мама меня ждёт, видит меня». Может и бабушка его «ждала», но к ней его ноги не несли. Получилось так, что о бабушке у Рафы остались болезненные воспоминания и это было несправедливо, тем более, что с годами он всё более убеждался, что и насчёт Мирки бабушка была права.

Они поженились летом перед четвёртым курсом. Наум, как и обещал, Миру со специальностью направил: «Тебе, милая моя, надо специализироваться в гинекологии», — веско сказал отец. Мирка и не думала спорить, но Наум счёл нужным добавить: «Диагностически там всё одно и то же — беременна: рожай или на аборт. Больше и нет ничего. К тому же бабы будут тебя на руках носить, всё тебе сделают, увидишь!» Так и вышло. Мирка стала работать в женской консультации, куда папа сам её и устроил, хотя место было дефицитным. Женщины её любили: весёлый, оптимистичный доктор, зря не болтала, умела хранить их нехитрые секреты, на «особые» секретные аборты приходила по воскресеньям в небольшую при консультации больничку. Аборты она делать наловчилась, хотя и не сразу. Пару раз Науму пришлось прикрыть её огрехи, вызвавшие серьёзные осложнения. Он же Мирку и научил, как надо «правильно» заполнять карточки и как умно писать эпикриз, чтобы комар носу не подточил. Миркины больные доставали ей дефицит, путёвки, билеты, поставляли ремонтных рабочих, автослесарей, когда Рафе надо было чинить машину. По тем временам у них в доме был уют и достаток. Мирка и сама ездила в Москву, привозила сумки с сосисками, маслом, колбасой. Она вообще старалась, чтобы ни сын, ни муж ни в чём не нуждались. Сознавая, что Рафочка соединил с ней, русской, свою жизнь, скрепя сердце, она вовсю старалась научиться по-еврейски готовить. Что она только не делала! И какой-то кугель, и «бабку» и цимес, и рыбу даже фаршированную освоила. Дружила с еврейками, и они давали ей рецепты. Всё как бы вкусно получалось, что Мирка видела, что Рафа считает, что всё «не то». «Что, Рафочка, не вкусно?» — понуро спрашивала Мирка. «Вкусно, вкусно», — вяло отвечал муж. Он и сам не мог понять, что в Миркиной готовке было не то. А то «не то», что надо родиться еврейской женщиной, тогда и учиться не надо. Мясо у неё получалось блёкло-серым, а не поджаристым, как ему хотелось бы, цимес не имел тонкого кисло-сладкого вкуса, а был простой варёной морковью, рыба почему-то пахла тиной, а не имела того упругого терпкого запаха и вкуса, который так хорош под водку. К тому же Мирка норовила сделать дурацкие рыбные котлетки, ничем не напоминающие настоящий «фиш». Рафа при Мирке не знал забот, она все заботы брала на себя, он делал, что хотел, ходил по друзьям, наверное, мог бы и по женщинам, но боялся, как всегда, скандал казался ему нестерпимым, он готов был на всё, только чтобы избежать неприятностей.

И всё-таки Мирка его раздражала: слишком шумлива, зачастую беспардонна, громкий бесцеремонный голос, неумение поддержать беседу, приземлённость. Манеры жены были вульгарны, она практически ничего не читала, ничем, кроме сплетен и материальных благ не интересовалась. Рафе так иногда хотелось бы с кем-то поговорить «за жизнь», поделиться своими мыслями, обсудить книги, но Мирка для этого не годилась. Она была его нянькой, домоправительницей, женой, с которой он спал, но… разве этого было достаточно? Рафа знал, что женился, как дядя Лёля говорил, на «мать-сыра-земля», которая рвалась в свой деревенский дом сажать картошку и окучивать огурцы. Мирка гордо рассказывала ему вечером, что ей обещали достать югославский сервиз. Наконец она его приносила, а Рафа не мог из себя выдавить ни слова восхищения. Ему было откровенно скучно с ней, временами он её даже стыдился. В Москву, например, никогда не брал. Как они хорошо сидели с сестрой на её кухне. Дяди Лёли уже несколько лет не было в живых, но в его семье ему было по-прежнему хорошо: неяркий свет, жаркое… то самое, еврейское, с вкусным естественным соусом, которым сестра обильно поливала жареную мацу. Он говорил и говорил, подходил к пианино, что-то наигрывал, они смеялись своим шуткам. Ну при чём там была Мирка? Сейчас бы ржала, как лошадь, и все бы делали вид, что им тоже безумно весело. Рафа бы чувствовал, что Мирка в Москве не «своя», но ради него её принимают. Только ради него. К тому же здесь никто не забыл про бабушку. Его-то давно, наверное, простили, а Мирка, эта гойка, была во всём виновата.

Было ещё кое-что за что он винил Мирку, хотя понимал, что не всё тут было её виной. Сашка, их единственный сын. Другого не случилось. Мирка забеременела вновь, когда Сашке было лет пять. Срок был ещё небольшой, конец четвёртого месяца, может чуть больше. Живот уже начинал вырисовываться. Они жили ещё на старой квартире на Ереванской, на втором этаже. Сашка был в саду, а Мирка пораньше пришла с работы. Ранним летним вечером Рафа как раз входил во двор, держа за руку сына, которого он забрал из сада. Мира спускалась по крутой лестнице во двор вылить помойное ведро. Ведро было в левой руке, а правой она держалась за старые перила. Рафа помахал ей рукой и крикнул: «Ну зачем ты… я бы сам сходил». Только он ей это сказал, как Миркина нога соскользнула, и она неловко упала на спину. Ведро разлилось, грязная вода с мочой и пищевыми отбросами разлилась по всей лестнице, Мира пыталась удержаться на месте, но не смогла. Рафа видел её падение, как в замедленной съёмке: её расставленные ноги скользят вниз, одна чуть согнута в колене, голова бьётся о ступени, и слышен грохот падающего ведра, катящегося быстрее Мириного тела. На скользких помоях её тащило вниз, почти до самой земли. Рафка бросился к ней. Мирка лежала, покрытая вонючей жижей и тихо стонала. «Ты как, ничего? Ничего не сломала?» — повторял он. Мирка приподнялась, а потом с трудом начала подниматься в квартиру. «Нагрей мне воды. Я должна помыться», — тихо сказала она. Рафа засуетился, Мирка вымылась, но было видно, что ей нехорошо. «Тебе больно, больно? Скажи, где болит?» — не мог успокоиться Рафа. «Да нигде у меня не болит. Просто мне надо полежать». Мира была странно тиха. Через пару часов она его позвала и показала красное пятно на простыне. «Рафочка, мне надо в больницу. Видишь? У меня выкидыш в ходу», — грустно сказала она. Поздний травматический выкидыш как следствие сотрясения стенок брюшины. Больше она ни разу не забеременела, как они не старались. Жаль, Рафа хотел ещё ребёнка.

Он сам был у родителей единственным сыном и у него тоже — единственный сын. Когда-то в детстве он у мамы спрашивал, почему у него нет брата или сестры. «Мы с папой работали много», — отвечала мама. Ну что за ответ, который ничего не объяснял. Все работали, и что? Сейчас Рафе казалось, что это из-за отца мать не стала больше рожать. Он не хотел. Хотя почему он так был в этом уверен? Может, мать тоже не хотела больше напрягаться. Мать его назвала в честь дедушки Рафаила, а он сына назвал Сашей, как бабушкиного мужа звали. Наверное, хотел бабушке приятное сделать. Интересно оценила она или нет? Он же даже этого дедушку Сашу и не помнил совсем. И вообще всем было известно, что дедушка — Хаим, а никакой не Александр. Мамина семья сильно русифицировалась, хотя и не сразу. Маму назвали Голдой, а она потом была всю жизнь Зиной. Зинаидой Александровной ведь проще быть, чем Голдой Хаимовной. А вот отец так и остался Наумом Зиновьевичем, и ничего. У него сын родился, а бабушка ни разу его не видела. Так она в Горький никогда больше не приехала. Как-то это неправильно, но что делать! Даже и сейчас, когда с бабушкиной смерти уже прошло так много лет, Рафа не мог придумать никакой альтернативы своему поступку. Ему так хотелось считать себя невиновным. Когда он женился и родился Сашка, он прожили с родителями недолго, хотя два года — это не так уж и мало.

Отец получил для себя квартиру и привёл туда ту тётку, с которой открыто, никого не стесняясь, жил. Когда Рафа об этом проживании втроём вспоминал, он приходил в ярость: как отец мог! Бедная мама! С другой стороны, маме, скорее всего, было всё равно, она жила в своём мире, а отцу, конечно, было нелегко с больной женой. Он так долго нёс свой крест, устал, то есть, разумеется, у него был свой резон. У Рафы были претензии не к тому, что отец имел гражданскую жену и у него хватило мужества не скрывать её, его бесил его конкретный выбор. Подругу отца он даже не мог назвать женщиной, она была тёткой, простецкой, неумной, необразованной, совершенно не их круга. И где отец её только нашел? Кто она была? Нянечка, медсестра? Это же надо было так низко пасть! Притащил в дом эту не такую уж молодую бабу. Сначала никто и не понял: тётка была представлена как домработница. Ну правильно, домработница стирала, готовила, убирала. А на самом деле папочка начал ездить с домработницей на курорты, поместив маму в больницу. Стыд какой! Родственники помалкивали, открыто не осуждали, дескать «бедный Наум», но судачили за их спинами. Как всё это было неприлично, дурновкусно, как дядя Лёля говорил, «моветон».

А мама кашляла всё сильнее, отец не покупал ей папирос, мама страшно мучилась от желания курить, а потом умерла. Наверное, рак лёгких недиагностированный. Лечить её было ни к чему, да и бесполезно. К тому же Рафа был в этом уверен, отец вовсе и не хотел продлевать матери жизнь. Она давно была для него обузой. Когда они уже жили в собственной квартире, он же мог напоследок сам мать к себе взять, но не взял же. Какое он теперь имел право осуждать отца?

Он много работал, делал карьеру. А что, карьера у него вполне заладилась: главный инженер колоссального, союзного значения завода. Вот кем он стал. Не сразу, конечно. Сначала работал в КБ, а потом стал секретарём партбюро всего предприятия. Не ожидал, что ему предложат. Это же особая должность, её занимает человек, кандидатура которого обсуждается на бюро обкома. Предложили, причём, конечно, «освобождённым», а он согласился, но поставил условие: уйдёт на понижение, будет заместителем главного инженера, но работы не оставит. Он тогда, правда, работал как вол: авралы в конце кварталов, план, новые разработки, поездки в Москву на коллегии министерства, заседания обкома… Мирка с Сашкой его редко видели. На Мирку-то наплевать, куда бы она делась, а вот Сашку он упустил.

Рафа тяжело вздохнул. Сынок у них получился очень хорошенький. Мирка его долго не стригла, и на их мальчика с длинными каштановыми кудряшками все обращали внимание. У Рафы к ребёнку-херувиму было двойственное отношение: конечно, он и сам видел, что мальчонка красивый, кареглазый, с правильным прямым носиком, копна кудрявых волос… но в этой ангельской красоте было всё-таки что-то девчачье. Сколько раз он Мирке говорил: «Постриги его, хватит наряжать как куклу». Мирка чуть ли не каждый месяц водила сына в фотоателье и там, как когда-то его самого, мальчишку запечатлевали то в матроске, то в новом свитере, то на коняшке, то с паровозиком в руках. Мира сына боготворила и считала его сущим маленьким королевичем. В младших классах Саша учился хорошо, даже был отличником. И ребята его любили и учителя. Весёлый, с юмором, лёгкого нрава — как он мог не нравиться? Они с Мирой и не заметили в какой момент «лёгкий нрав» перерос в легкомыслие, легковесность, милый беззлобный эгоизм. Саша превратился в очаровательного шалопая, как раньше говорили «вертопраха», в бездельника, пустозвона и верхогляда. В 15–16 лет в старших классах Саша не особо представлял себе, кем он хочет стать. То есть он говорил, что хочет ехать в Москву поступать в институт международных отношений. При этом он даже не выяснял, что туда нужно сдавать, какие там требования. И хотя он заканчивал спецшколу, его английского вряд ли хватило бы для поступления, не говоря уж о какой-нибудь географии. Рафа узнал, что для поступления нужна рекомендация райкома комсомола, которую он ему бы обеспечил, да только учёба на «дипломата» казалась ему самому дурацкой блажью. Да и поступил бы он туда вообще, будучи родом из режимного города? Может и нет. Попробует, не поступит, а там — армия. Сашке следовало поступать в «его» ВУЗ, становиться инженером-механиком, а там он его сам устроит на завод. «Нет, я не хочу быть инженером!» — кричал Сашка. Рафка не возражал, прекрасно зная, что никуда сын не денется и поступит, куда он ему скажет. Вслух он реагировал так: «Ну, что ж… хочешь в МГИМО? Готовься!» Сашка не готовился, у него не было времени, он гулял… Ох уж эти загулы! Девки его на руках носили, сами в руки шли, всё время звонили, то одна то другая. «Можно Сашу? А Саша дома? Позовите, пожалуйста, Сашу… Его нет? Простите, ничего не надо передавать. Передайте, что звонила… Вика… Таня… Наташа…» Они передавали, но Сашка только ухмылялся и про девушек родителям не рассказывал. Поступил он, конечно, в институт отцовский, и став студентом, уже не считал нужным каждый день ночевать дома. Рафа бушевал, но сделать с сыном ничего не мог. «Не доведут его девки до добра», — думал он, в глубине души немного Сашке завидуя, что он «ходок», а он в его возрасте таким быть боялся, хотя, наверное, мог бы. Получалось, что он отца боялся, а Саша его вовсе не боится. «Чего-то во мне недостаёт по сравнению с отцом», — тоскливо думал Рафа.

Впрочем, девушки — это было ещё полбеды. Настоящей бедой стала фарца. Сашка неожиданно выказал недюжинные деловые качества. Приторговывал американскими джинсами, дисками, электроникой. Один раз крупно попался, и Рафе пришлось использовать все свои связи, чтобы сын не попал под суд. Срок бы может и не дали, дали бы «условно», но всё равно была бы судимость. Ну что у него за дрянь получилась, что за сволочь! Подонок растёт, мерзавец! В институте Саша отнюдь не блистал, но на завод его взяли групповым инженером-технологом. И тут началось… Саша работал плохо: ленился и халтурил, что само по себе было стыдно. Но истинная гадость был в том, что сын плохо работал, потому что был тупым, позорно тупым. В КБ коллеги, Рафины друзья, Сашку буквально за ручку водили, но он всё равно умудрялся принимать какие-то решения, одно глупее другого. Потом «старшим товарищам» приходилось всё расхлебывать. Рафе о «подвигах» старались не рассказывать, но он всё равно узнавал, и тогда коллеги пытались Сашку оправдать, объяснить его промахи отсутствием опыта. Да, опыта не было, а ещё не было ни хватки, ни желания учиться, ни способностей. «Не будет из него специалиста. Какой позор! И это мой сын». Рафка был разочарован. Ему казалось, что сын перебесится, возьмётся за ум, но теперь ему стало очевидно, что не возьмётся, не за что браться: ума нет! Саша отпустил усики, купил чёрную кожаную куртку и шлялся по кафе и ресторанам, где, у Рафы было такое подозрение, за него платили другие. Тьфу, за него самого никто сроду на заплатил, Рафа счёл бы это бесчестьем, а Сашка считал нормальным. «Ну, пап, они же сами предлагают. Я же не прошу». Душка Сашенька, всеобщий любимец, не нравился, похоже, только своему отцу.

Рафа помнил, что на какое-то время его настроение насчёт сына улучшилось, потому что мерзавец ни с того ни с сего женился. Всех его девушек Рафа всегда считал не бог весть чем. Разве нормальная серьёзная девчонка будет иметь дело с его сыном? Нет, конечно. А тут у шаромыжника, не платящего за еду, появилась медичка по имени Оля. Только выпустилась из Меда. Молодой доктор. В Рафе всегда сидел интерес к медицине и врачам. Может и надо было ему идти в эту область, но не пошёл, то ли отцу назло, то ли чтобы сделать как дядя Лёля. Сколько они там встречались, Рафа понятия не имел, но тут девушка была приведена в дом и объявлена невестой.

— Как она тебе? Считаешь она симпатичная? — Мирка как всегда думала о пустяках. — Мир, лишь бы она была умной! Хоть кто-то у них в семье будет умным! — отвечал Рафа.

— Что ты имеешь в виду, хоть кто-то?

— Мир, я имею в виду, что твой сын — дурак. — Рафа в таких случаях всегда говорил «твой сын».

— Да что ты против него имеешь?

— Ничего не имею. Просто он весь в тебя, и мне жаль, что это так.

Мирка молчала, предпочитая не продолжать этот бессмысленный разговор, который не мог кончиться ничем хорошим. Понятное дело, Сашенька не такой умный, как Рафуля, но… у него есть достоинства: он — добрый. Мирка не понимала, что сын не добрый, а просто безвольный и ему на всё наплевать. Рафа не мог не признать, что Оля — очень приятная девушка, умная, образованная, работящая, красивая, с хорошей фигурой.

В общем выбор сына он полностью одобрял, хотя так никогда ему прямо об этом и не сказал. Он тогда радовался, надеялся, что Сашка образумится.

А вот на свадьбе он вёл себя плохо и делал это нарочно. Собрались в ресторане, целый зал заказали. Пришли все горьковские родственники, тётушка консерваторская, все сотрудники, друзья. Да что тут говорить — цвет города. Он москвичей тоже приглашал, но они никто не приехали. Он так почему-то и знал. Олины родители и родственники тоже пришли. Ну дал же бог родственничков! Колхоз «Красный лапоть». Толстые тётки в коротких обтягивающих жир платьях, дядьки с красными испитыми рожами. Все быстро напились, откуда-то взялся гармонист, тётки с дядьками пошли плясать, отбивали каблуками паркет, ходили в присядку, песни принялись орать. Какое-то зерно под ноги сыпали. Потом кричали: «Горько!» Сашка, тоже пьяненький, вставал, целовал жену, и они вслух считали. Олина семья — это были другие люди, колхозники, деревенщина, гопота. Рафа брезгливо кривил губы, не стал говорить тост, не пошёл танцевать с матерью невесты, хотя с ним было договорено, что он её пригласит, когда Олин папаша пригласит Мирку. Когда папаша присел к нему за стол и стал рассказывать анекдот, Рафа демонстративно, не дослушав, встал и отошёл прочь. Он сам женился на деревенской, и сын сделал то же самое. Да что же с ними не так? Какой-то злой рок!

После ресторана они с Миркой лежали в постели, и она попыталась обсудить с ним событие, он грубо её прервал и объявил, чтобы впредь они его никогда не заставляли встречаться с «этими». Он не хочет и не будет… Мирка, как обычно, промолчала, не желая его растравлять. «Ты только Сашке ничего не говори о её родителях. Ладно?» — попросила она его. «Нет уж, я скажу. Не затыкай мне рот. Я ему скажу про эти квасные рожи…» Рафа хорохорился, но и сам знал, что вряд ли будет поднимать в дальнейшем эту болезненную тему.

Вскоре у молодых родилась Катенька, и рождение внучки полностью примирило Рафу с действительностью. Какая разница, какой у него сын, главное — Катенька. Оля нашла неплохую работу в главной городской больнице, а Сашка уволился с завода и начал какой-то бизнес «купи-продай». Это было полное поражение, крушение Рафиных планов, но может тот факт, что Сашка перестал его на заводе позорить, и был настоящим благом. Кто знает.

Единственное, что отвлекало Рафу от Катеньки — это ухудшающееся здоровье. К тому, что он не мог иметь теперь жену, он относился спокойно. Она уже тоже немолодая, обойдётся, на себе он давно поставил крест. Нет и ладно, курить бросить он не мог, мелкие сосуды, от которых и зависит эрекция, были ни к чёрту. Об этой проблеме, кроме Мирки, никто не знал. Настоящей проблемой стали ноги. При ходьбе они нестерпимо болели, особенно при подъёме по лестнице. Боль… ходьба… отдых… ходьба… боль. Он давно к этому привык. Артерии не справлялись со своей работой. С годами боль ощущалась всё выше, приближалась к сердцу. Врачи предупреждали его, что может развиться гангрена, приводили примеры кошмарных ампутаций. Но Рафа почему-то всегда знал, что он до этого не доживёт.

Диагноз болезни Крона ему поставили уже давно. Начались ночные поносы, систематические боли в животе. Он стал просыпаться ночью весь в поту, бежал в туалет, а потом на дрожащих от слабости ногах возвращался в постель и долго не мог заснуть. На работе он мучился от тупых болей во вздувшемся животе. Мирка успокаивала его, что симптоматика не похожа на рак. Врачи сначала ставили неспецифический язвенный колит. Рафа ходил в библиотеку и про колит всё прочёл. Странно, что в его каловых массах никогда не было видно крови, а при колите — это симптом. Сначала ремиссии наступали часто и продолжались долго. Когда живот стал болеть практически постоянно, врачи настояли на колоноскопии, которая по тем временам проводилась только в областной больнице. Колоноскопия выявила в кишках типичный рисунок «булыжной мостовой», язвы по всей слизистой, с полным вовлечением всего дистального отдела подвздошной кишки. Воспаление захватило все слои. Было, Рафа теперь понимал все термины, трансмуральным. Когда он узнал, что у него Крон, а не рак, он даже обрадовался. Мирка тоже его утешала, говорила, что надо лечиться, бороться, соблюдать режим. Ну, он и соблюдал: ничего жирного, жареного, острого, спиртное тоже нельзя. Каши, постные супы, вываренное мясо. Послушно принимал кортикостероиды, от которых опухало лицо. Рафа настолько досконально знал течение болезни Крона, что был совершенно уверен, что его не минуют осложнения. По статистике 60 % больных после 10 лет нуждаются в хирургическом лечении. Он и не сомневался в своём «еврейском счастье». В прямой кишке образовалась фистула, парапроктит. Это тупая боль в прямой кишке его давно беспокоила, она делалась то хуже, то лучше. Полностью гнойник не проходил, повышалась температура, болел уже весь низ живота и поясница. Всё это сопровождалось слабостью и головной болью. Гнойник иногда вскрывался и тогда наступала ремиссия, Рафе становилось легче. Пару лет назад всё стало так плохо, что Рафе предложили операцию. Сказали, что ему будет гораздо легче жить. Надо было ему делать эту операцию гораздо раньше. Теперь пришлось выводить открытый конец ободочной кишки на переднюю брюшную стенку. Колостомия — самая унизительная операция на свете. «Теперь моя задница на животе», — так Рафа горько над собой иронизировал. Легче ему стало жить или нет — это был большой вопрос. Человек ко всему привыкает, можно и к мешку с калом привыкнуть, но… за что ему всё это? Лучше бы он сразу умер. Рафа прекрасно знал, что лет через пять ему может понадобиться повторная операция.

Рафа не заметил, как заснул. Мира проснулась рано, тихо лежала, боясь разбудить мужа. Они теперь спали под разными одеялами. Он боялся, что она будет касаться его мешка, с вечера он всегда бывал пустым и чистым, а к утру мог наполняться, там на ощупь перекатывалось небольшое количество кашеобразного кала. Иногда «дыра» пукала и по всей спальне разносился резкий неприятный запах, к которому Мира привыкла. Когда это случалось во сне, она была за Рафу рада, ему не приходилось терпеть унижений. Она знала, что через несколько лет, может раньше, хроническое воспаление неминуемо усилится, возникнет новая фистула, будут стараться ещё что-то отрезать, латать, чистить. Рафа будет страдать, у него начнутся нешуточные боли, и никто ему тогда не поможет, кроме неё. На кого ему ещё рассчитывать? Будет колоть ему морфин, потом промедол. Оля поможет доставать лишние дозы. Они с Олей справятся, а Сашка будет ни при чём.

Когда Рафа проснулся, Мира весело позвала его завтракать. Оля с внучкой гостили в деревне у Олиных родителей, можно расслабиться. Она сообщила мужу, что Саша звонил и обещал не задерживаться. Сын снова перешёл на другую работу, но Рафу это не радовало, он поймал себя на полном безразличии к жизни сына. Не стоило удивляться. С Рафой произошло самое худшее, что может произойти с отцом, он без памяти любил своего единственного сына, но не мог его уважать. Сын, который должен был бы пойти дальше, стать удачливее, талантливее, счастливее его самого, обманул все его ожидания.

Рафа вдруг необычайно остро осознал близкий конец своей жизни. Что он в жизни сделал неправильно? Может быть, ему бы следовало послушаться бабушку и не жениться на Мирке? Другая женщина родила бы ему другого сына, который наполнял бы его гордостью. Но у него был только Сашка, который действовал ему на нервы. Может надо было как-то по-другому жить? Ничего не бояться? Может надо было всё-таки идти в мед.? Может надо было как-то по-другому с бабушкой тогда поступить? Папу послушался, потому что так удобнее было. Дядя Лёля никогда бы так не поступил. Никогда он не заслужил его прощения. Стоила ли Мирка дяди Лёлиной неприязни. Рафа не знал. Сделал карьеру, но чем была его горьковская карьера по сравнению с дядиной! Даже по сравнению с папиной! Он — хороший инженер, но карьера-то его была наполовину партийной! А вот дядя вообще не был членом партии. Рафа со злой обречённостью пошёл в ванную менять мешок. После обработки колостомы мог ли он действительно радоваться утру и слушать дурацкую Миркину болтовню про новые кальсоны с начёсом, которые ей обещали достать. Мирка вот никогда не задумывается над «может быть надо было…», счастливая дура. А он жалеет о чём-то всё больше и больше…

Ленинградский сибарит

«И зачем я только связался с этими дурацкими сморчками?» — Борис был невероятно раздражён. Знал, конечно, что сам виноват, знал, что никому нельзя верить, и всё-таки зачем-то повёлся на уговоры Марьи Петровны, соседки, что зря, мол, он не берёт ранних весенних сморчков. Он приехал, как дети говорили, на дачу, хотя его маленький деревенский домик вовсе и не тянул на дачу, в середине апреля. Он всегда приезжал сюда в апреле, в Питере сидеть становилось невмоготу, душа Бориса рвалась на природу. Ну разве он не знал, что грибная пора — это лето и первая половина осени с моросящими, но нехолодными дождями? А тут ещё только конец апреля. Марья Петровна стала его уговаривать: «Ах, Боря, что вы время теряете. Сморчки уже пошли… ну, что вы говорите! Ничего они не ядовитые. Просто их надо кипятить, воду потом сливать…» Что она там ещё ему пела? Про какие-то дождевики, похожие на грушу, вешенки, луговые опята… А он, главное, всё впитал и побежал собирать всю эту никчемную дрянь. Как будто непонятно, что ничего путного из дряни не выйдет. Всё утро возился, Марья Петровна рецепт на бумажке принесла, якобы её бабушки. Перебирал мерзких бородавчатых уродов, даже на грибы непохожих, очищал от мусора, два раза кипятил, готовил маринад. Сколько полезных приправ угробил: перец горошком, лавровый лист, корица, гвоздика, лимонная кислота… Залил! И что получилось? Что-то резиновое со странным привкусом, несравнимое с обычными грибами, которые они ели всю зиму. Матерясь вслух, благо его никто не слышал, Борис вывалил в помои две трехлитровые банки и вздохнул с облегчением. Дело было даже не в специфическом вкусе сморчков, а в том, что они ядовиты. Он, что, дурак? Будет травить своих детей? Ириной подруги муж умер от грибного отравления. Никакая больница не помогла. Ирка на похороны ездила в Гатчину, он-то не поехал, всегда похороны ненавидел. Нет уж, к чёрту эти сморчки! И Марья Петровну с ними вместе. Он и сам хорош, развесил уши! Всегда надо делать только то, что сам считаешь нужным! Занялся просто потому, что скучно, делать пока совсем нечего.

Вообще-то обычно Боря на даче всегда умел себя чем-нибудь занять и не скучал, хотя жил за городом один с раннего апреля до конца октября. По поводу дачного одиночества у него даже возникла особая философия: я — один, ни от кого не завишу, могу делать что хочу, меня ничего и никто не связывает. Я занимаюсь своими делами, и никого здесь у меня нет, чтобы мне пенять, делать замечания и строить недовольные рожи. Про рожи — это Боря имел в виду детей. В Питере он жил в двухкомнатной квартире с 37-летней дочерью. Дочь Аня была не замужем. Она давала небольшую сумму на питание и Боря её «кормил», ходил в магазин, жарил к её приходу мясо, чистил картошку, и даже пёк иногда кексы. Аня изредка убирала и по выходным выходила из своей комнаты только, чтобы поесть. Дверь у неё всегда была закрыта, и Боря к дочери не лез. Так у них было заведено. В него самого в комнате было грязновато, запущено, стояла старая обшарпанная, видавшая виды мебель, и жил очень старый кот. Боря относился к коту ласково и свою к нему привязанность объяснял тем, что кот «воспитал его детей». Они с Аней общались, но довольно натянуто и поверхностно. На серьёзные темы не разговаривали, что Бориса в общем-то устраивало. Серьёзные темы он и сам не любил. В жизни бывали проблемы, у которых не было решения. Зачем тогда их обсуждать! Анька не замужем, это плохо, Боря расстраивался, но что он мог с этой проблемой поделать. Вроде всё при ней: не красавица, но симпатичная, с неплохой фигурой, хорошо одевается. Что не так-то? Да, чёрт его знает. Это дело тонкое. Вроде у Аньки кто-то появился, но кто — Боря не знал и не спрашивал. По обрывкам разговоров он понимал, что дяденька намного старше её, женат. Ну и ладно. Аня права: хоть так, и то — хлеб. У него у самого сколько раз были замужние женщины. Многие вещи Борис был склонен людям прощать. Аня часто сидела за столом мрачная без улыбки, на его шутки не отвечала, что-то её злило, напрягало и своё раздражение дочь не скрывала. На самом деле Боря прекрасно знал, что её бесит: они все вокруг считали, что он алкаш. Он — алкаш? Ничего подобного. Да, выпивает, это для него полезно, он привык, и совершенно не собирается отказываться от своей привычки только потому, что детишки делают недовольные лица. Надоело, честное слово, видеть Анькино страдальческое выражение, когда он брал со стола свою бутылочку с наливкой. Все эти её «папа, хватит… папа, не надо больше». Вот на даче ему никто ничего не говорил. Наливал себе сколько хотел и когда хотел. Никогда, кстати, не напивался.

Борис спохватился, что уже было почти два часа, а он не позаботился об обеде, да и гулять не ходил. А всё из-за этих проклятых сморчков. Борис достал из чулана корзинку с картошкой и принялся её чистить. Хотел сварить, да теперь надо будет жарить — это быстрее. Хотелось есть. Через полчаса он уже поставил перед собой хрустящую, обжигающую картошку и стал есть её прямо со сковородки, одновременно зачерпывая вилкой кильку в томате из консервной банки. Аньки была бы недовольна, заставила бы всё выкладывать на тарелку. Ничего, и так сойдет. Борис выпил три пятидесятиграммовых рюмки рябиновой настойки и пошёл прилечь. Пару часов ему надо поспать, иначе он к вечеру будет никакой. А что ж удивляться — ему уже 72 года. Другие в его возрасте полные развалины, а он в форме. Каждый день по 20 километров проходит. Разве алкашу это по плечу?

Боря проснулся в хорошем настроении: отдых пошёл ему на пользу, предстоял вечер перед телевизором, можно ещё прогуляться, зайти к Шурочке. Ну, это не обязательно… посмотрим. Борис подумал, что на даче ему действительно хорошо: не надо ждать Аньку с работы, греть ужин, поддерживать с ней разговор, звонить Коле, справляться о его жене и ребёнке, а главное сюда на дачу никогда не приезжала Таня, раньше ездила, а теперь перестала. Общество сестры его последнее время напрягало, и на это были свои причины. Кошка между ними пробежала, и всё тут было не так просто.

Танька, сестричка его маленькая. Большая между ними разница, 12 лет. Он уж большим парнем был, когда мама её родила. Как только они в Ленинград переехали, так и родила. Борис знал, что родители познакомились до войны в Калинине, где отец учился в военном училище, познакомились весной на выпускном, а в июне война началась. Мать по комсомольской линии была направлена в Волхов на рытье окопов. Там в составе Ленинградского фронта начала формироваться 54-я армия. Мама специально в Волхов попросилась, знала, что там её Коля. Отец, выпускник Калининского военного училища, прошёл уже финскую войну, тогда призвали курсантов, потом он спешно доучивался по ускоренной программе. Из штаба 54-й армии Коля попал в штаб 310-й стрелковой дивизии в новом, только что присвоенном, звании капитана. Штабная работа спасла ему жизнь, иначе он бы, конечно, погиб. Командиры батальонов не выживали. Его девушка рыла окопы, отец жить не мог без своей симпатичной молоденькой Ниночки, закутанной в платок, в здоровенных валенках. Потом Нина уехала домой к матери в Калинин, и как уж отцу удавалось вырываться к ней туда — непонятно. Посылали, как он говорил, за пополнением. Ездил не зря, Нина забеременела, очень расстраивалась, что ребёнок не ко времени, но Коля ей говорил, что ничего, как-нибудь… Его убьют, хоть сын останется. Он почему-то был уверен, что у них будет сын. В прорыве блокады отец не участвовал, но домой к матери в Калинин уже не приезжал. Боря родился в едва обогреваемом маленьком роддоме. Бабушка с дедушкой здорово тогда маме помогли.

Весной 1944 года 310-я стрелковая дивизия перешла в состав 3-го Прибалтийского фронта, став одной из частей 2-й гвардейской армии. Отец, как и все фронтовики, не любил ничего о войне рассказывать, но основное Боря знал: осенью 1944 года армия вышла к северному берегу Немана в районе Тильзита. В январе 45-го Тильзит был взят. Маленький Боря приехал с мамой к отцу, который служил в военной комендатуре города, переименованного в 46 году в Советск. Боря совсем не помнил Калинина, а вот Советск считал своим городом. Там прошло всё его детство. Военный комендант полковник Алексеев приходил к ним в гости. Отец ходил в военной форме с майорскими погонами, но насколько Боря помнил, занимался исключительно хозяйственными делами. Немецкие дядьки-военнопленные, в аккуратных мундирах без погон, заделывали воронки, расчищали руины и завалы. Уже года в три Боря крутился со старшими ребятами около старых жилых домов, которые разминировали. Дома были огорожены, но старшие парни всё равно туда лазили, и одному мальчику взрывом обожгло лицо и руки, он страшно кричал, и Боря с плачем убежал домой. Отец тогда отстегал его ремнем, чтобы не убегал из дому. Работы по разминированию старой части города продолжались до начала 50-х, но их семья, к счастью, переехала в новый район, где построили дома для командного состава. Они там квартиру получили. Боря воспринимал Советск домом, но родителям, особенно матери, там не нравилось. Она считала свою жизнь в городе временной, всё ей тут было чуждым, даже враждебным. Сколько бы усилий не было потрачено на восстановление города, он всё равно выглядел, как постоянная стройка, окруженная руинами. Жены советских военнослужащих не ценили чужой культуры и исторических памятников. Немецкое вызывало гадливость. Боря помнил выщербленное осколками здание городской ратуши, там разместился горсовет. Они с мальчишками залезали в обгоревшие развалины замка, прятались там в башнях с бойницами, где росли кусты, лазили на самый верх старой водонапорной башни, откуда был виден, как на ладони, город с его четырьмя мостами, два из которых были разрушены. Памятник воинам, павших во время франко-прусской войны, взрывали в городском саду. Сделали это ночью, и вся семья проснулась от грохота.

Боря до сих пор помнил, что они все бегали играть на заброшенное Лесное кладбище, в центре которого был крематорий, давно, впрочем, недействующий. Кладбище их к себе манило: густой запах травы, прели, шум ручейка, откуда они непременно пили, гомон птиц, среди которого явно различалось зловещее, уместное на кладбище, карканье ворон, которое немного пугало. Они слушали, как кукует кукушка и считали, сколько им лет осталось жить. Если кукушка быстро замолкала, было неприятно. Иногда они засиживались до вечера, начинало темнеть и где-то ухал филин, а может то была сова. Неприятные страшные звуки. Они всей ватагой бежали домой, с облегчением переводя дух, добежав до города. Но потом Боря с ребятами туда снова возвращались, лазили в склепы, пахнущие мышами и сыростью. Кроме тяжёлых ящиков с крышками, там ничего не было. Они всё собирались какую-нибудь крышку отодвинуть, посмотреть на гроб или что там ещё лежало, но так и не собрались. Наверное, не хватило духу.

В городе жило много литовских семей, но дети советских офицеров с ними не дружили, считая врагами. Боря пошёл в Советске в школу, куда ходили и маленькие литовцы, даже двое или трое немецких детей, из не пожелавших уехать из города семей. Они почти не говорили по-русски, держались особняком, но на открытые конфликты с «советише» не шли. Попробовали бы они! Избили бы в кровь. Изредка Боря ловил на себе их ненавидящие взгляды, на которые он тогда не обращал никакого внимания. Литва стала советской, существовала ГДР, но не для их одноклассников, которые остро чувствовали себя униженными и побеждёнными. Боря помнил тихую немецкую речь, он по-немецки не понимал и считал, что говорят непременно о нём, и разумеется, разные гадости. Что ж, наверное, так и было.

Они тогда только и знали, что играть в «войну». Делились на немцев и русских. В немцев стреляли, они обязаны были падать. Наших убить не могли. Игра ещё состояла в захвате языков и пленных. Хотя, что делать потом с пленными ребята не знали. Заставлять их работать на стройке было неинтересно, а что ещё… в расстрелы и повешения никто играть не хотел. В том-то и дело, что так могли только фашисты поступать, а советские солдаты — никогда. Девочек тоже в игру принимали: они становились санитарками и вытаскивали раненых с поля боя. Потом, когда Боря с родителями переехал в Ленинград, он узнал, что существуют ещё и другие игры, вышибалочка, лапта, штандер. Вернувшиеся из эвакуации ребята во всё это умели играть, а вот Боря только в «войну». Главным ругательством тех времен было «фашист». Так обзывали нечасто и только самых отъявленных мерзавцев, очень уж страшным было это оскорбление.

Мама всё-таки настояла, чтобы отец, тогда уже полковник, написал рапорт об увольнении из армии, и они смогли уехать, как она говорила, «домой». Он писал, ему дважды отказывали, но потом они приехали в Ленинград и стали жить в коммуналке на Чёрной речке, не в очень хорошем районе. Вот тогда в 55-м, когда отец уже работал инженером на холодильном комбинате, и родилась Танечка. Почему-то самые первые месяцы и даже годы её жизни ему не запомнились. Грудные вскармливания, бутылочки, пелёнки, горшки… ничего не помнил. Уже стал серьёзно гимнастикой заниматься, пропадал на тренировках, во дворе, в школе. Только не хватало ему про младенцев думать. Потом, когда Таня немного подросла, Боря её полюбил: такая маленькая, с прямыми светлыми волосами, серыми глазами. Какая у него красивая сестричка! Борис правда считал, что Таня красивая, а будет ещё красивее. Повезёт же кому-то, с кем она будет… Боря уже заранее испытывал неприязнь к этому «кому-то». Танечку никому не хотелось отдавать, потому что никто не мог быть её достоин. Во дворе Боря не мог позволить себе открытых проявлений нежности к сестре, его, сюсюкающего с малышкой, никто бы не понял. Во дворе по чердакам шлялась шпана, безотцовщина. Шпана жалостно пела что-то про тюрьму, подогревая себе на гитаре. Ребята мастерски сплевывали через губы, пронзительно свистели вслед чужим девчонкам и играли на деньги в расшибалочку и пристенок. Боря знал, что у многих есть финка с наборной рукояткой. Взрослые парни били по монете, переворачивая её с орла на решку. Высшим счастьем был «шарап»: над их головами вдруг летели мелкие монетки и со звоном стукались об асфальт. Боря с ребятами бросался на колени, ловя заветные кругляши. Он был сильный, юркий и ему удавалось схватить немало. Потом «благотворители» угощали их пинками, но таковы были правила «шарапа», и никто не возмущался, теребя в кармане своё богатство. В пристеночке — самым главным была растяжка пальцев. От своей монеты надо было дотянуться до другой. Боря до сих пор помнил, что в пристеночек выигрывал хлюпик Ося, еврей, это все знали, он учился на скрипке, и выигрывал, как ребята считали, нечестно. Играли ещё в ножички, трясучку. Боря играл только, когда были деньги, в долг было нельзя, за это презирали. Во дворе был свой этикет, хорошо Боре известный.

Толкнуть девчонку, дернуть её за волосы, отобрать кукольную колясочку считалось допустимым баловством, но его сестру никто не трогал. Боря всем ребятам дал понять, что он этого не потерпит. На улице Таня находилась под его негласной защитой.

А вообще, общался он с сестрой нечасто. Как им было общаться? Когда Боря заканчивал десятый класс, поступал в институт, Таня даже ещё в школу не ходила. Иногда в хорошем настроении Боря хватал Таню в охапку, кружил её по комнате, учил несложным гимнастическим элементам. Когда мама захотела тоже отдать её на гимнастику, Боря решительно воспротивился: «Нет, я не разрешаю. Девочке это ни к чему. Зачем ей травмы и вечная боль? Вообще не нужен ей никакой спорт!» Сам к тому времени он был кандидатом в мастера. Мама его неожиданно послушалась. Боря слыл в семье рассудительным и проблем у родителей с ним не было. Таня превратилась в стройную сильную девушку с длинными крепкими ногами, стильными прямыми светлыми волосами, свободно падающими на плечи. Красивые удлинённые серые глаза, крупный рот, с чётко очерченными губами, сильный подбородок. Таня не выглядела хрупкой девочкой, которую мужчина хочет опекать. От неё исходила спокойная уверенность в себе. Говорила она мало, но голос у сестры был довольно низким, приятным. Улыбалась, и тем более смеялась, она редко, была спокойна и скорее флегматична. Дружбы у неё с Борей не получилось, он, по сути, мало о сестре знал, но издали за ней наблюдал, панически боясь, как бы она не наделала жизненных ошибок, которые он связывал с мужчинами. Если бы он мог, он бы вообще никому её не доверил. Во всяком случае не сейчас, она ещё совсем девчонка, только школу закончила.

Чёрт, не уберёг! Познакомилась на юге с молодым врачом из Москвы и… пожалуйста. Сделал это с его Танькой. Ещё в Ленинград врачишку привозила, с родителями знакомила. Боря был с молодым человеком холоден, от сих до сих. Что в нём хорошего? Высокий, астеничный, совсем без мускулатуры, очёчки, срезанный безвольный подбородок… Ненавидя себя за это, Боря всё равно представлял себе, как он обнимает его сестру этими своими худенькими ручками, целуют маленьким ротиком с острыми мелкими зубами, касается её своими безволосыми тонкими ногами. А член у него маленький, как у всех высоких астеников. Разве это мужчина? Какой ужас! Ах, Танька, Танька… И как это можно с москвичом? Ничего же серьёзного с ним быть не может. Таня же не согласится в Москву уезжать. Нет, конечно. Боря себя успокаивал, всей душой желая, чтобы у сестры с врачишкой ничего не вышло. И не вышло. Вот и хорошо. Боря не знал, в чём причина разрыва и знать не хотел. Всё к лучшему. Время от времени ему приходилось знакомиться и с другими Таниными молодыми людьми, но ему никто из них не нравился, хотя расстраивался он уже меньше. Пусть его Танечку и не так «начали», но дело так или иначе сделано, теперь она сама должна разбираться.

Хорошие у них были времена. Родители на все свои сбережения купили трёхкомнатный кооператив на проспекте Шверника. Новая двенадцатиэтажная башня с одним подъездом, удобная планировка: большая проходная комната и две спальни, родителей и Танина. Его оставили на Чёрной речке, соседка уехала, и Боря оказался в маленькой старой двухкомнатной квартире, где он сейчас жил с Аней.

За окнами уже темнело, но Боря вдруг остро захотел выйти на улицу. Он надел ботинки и тёплую куртку и сделав широкий пятикилометровый круг по лесной дороге, отправился к Шурочке. Мысли о Тане не отпустили его и на улице. Он шёл быстрым шагом в другой конец посёлка, привычно прилаживая свой шаг к лёгкому, равномерному, спортивному ритму. Вот именно, что у Тани трёхкомнатная родительская квартира, где она живет одна с сыном и у него плохонькая квартирка, где они жили вчетвером. У Тани один сын, а у него двое детей. Сына с невесткой он отселил, меняли, покупали лишнюю комнату, платили последние деньги. До сих пор его Коля живёт с женой и дочкой в двух комнатах с двумя соседями. Это всё, что им удалось добиться. Это справедливо? Почему это всё родительское досталось Таньке? Она-то считает, что так и надо. Боря не замечал, что раньше много лет назад он и сам считал, что справедливо, сам на все эти квартирные передвижения согласился, но теперь… А теперь он всё по-другому видит. Ладно, он поступил благородно, красиво. «На вот тебе, сестра… бери. Мне, дескать, ничего не надо. Я — мужчина, я себе заработаю». Вот как он примерно рассуждал. А вот не заработал. А разве Танька оценила его благородство? Нет, всё как должное восприняла, как будто так и надо. Хоть бы сказала разок: «Борь, может разменяем родительскую квартиру? Тебе же тоже нужно. У тебя дети». Какое там… взяли квартирку со своим муженьком, сцапали только так… Танька в кооперативе с родителями жила и считает квартиру только своей. Это нормально? Она была с родителями в Советске? А он там с папой и мамой жил. Их деньги, скопленные за всю жизнь… они теперь их общие, а не только её. А получилось, что ему ничего не досталось. Танькин никчёмный сынок, тоже, кстати, Коля, всё сразу получит, а его Коля так, наверное, в коммуналке и останется. Каждый должен обеспечить своих детей, а у него сейчас ничего нет, совсем ничего, только пенсия. Что он может сделать.

Боря не отдавал себе отчёта в том, что в раздумьях о своих жизненных обстоятельствах он часто мысленно повторял эту фразу: «А что я могу сделать?» Действительно, он ничего не мог, совсем ничего. Раньше может и мог, но по разным причинам не делал, хотя признаваться в этом не любил.

Учился он неплохо, в основном на «четвёрки». На «пятёрки» учиться он, наверное, мог бы, но не считал нужным, за «тройки» его ругала мама. Спорт интересовал его одно время сильно, но выполнив ещё в школе норму «кандидата в мастера» он сразу решил, что «мастером» ему не быть. По тем меркам он и так был для гимнастики «старым», 23 года. Боря внезапно устал от нервности соревнований, все эти первенства и кубки, количество судей «всесоюзной федерации», баллы, которые в сумме давали результат для выполнения нового норматива. К тому же его задолбали травмы: привычный вывих бедра, хроническое повреждение вращательной манжеты плеча. Боря разбегался на ковре, чтобы сделать серию фляков, и каждый раз молил бога, чтобы не подвернулась нога. Когда он порвал переднюю крестообразную связку, то сразу решил, что с него хватит. К тому же Боря интенсивно стал заниматься горными лыжами и это было во много раз интереснее.

Днём он работал, а вечером учился в Техноложке. На работу в закрытый проектный институт средмаша, институт Кораблинова, о котором никто в Ленинграде и не подозревал, Борю устроил дядя, брат отца. Ему, вчерашнему школьнику, платили совсем неплохо, дали рекомендацию в институт. Всё складывалось успешно: хорошие ребята на работе, и в институте хорошие, и в горнолыжном лагере на Игоре. Боря имел много друзей и девушки его любили. Никогда ему по этому поводу не приходилось суетиться, как-то всё само получалось. Даже та, самая первая… она сама его захотела.

Свой первый любовный опыт Боря практически не вспоминал, а сейчас, идя к Шурочке, почему-то вспомнил. В начале 10-го класса, учебный год недавно начался, их послали в колхоз. Обычно они копали картошку, но на этот раз Борю и ещё одного парня послали, как самых сильных, помогать на ферму. Сначала носили вилами сено, потом сорокалитровые фляги с молоком в машину загружали. Кругом одни молодые девчонки, одна всё норовила его поддеть, шутила, смеялась: эй, ты, хорошенький, оставайся со мной, или мамка заругает? Девки, посмотрите, какой хорошенький, чур мой! Другая подхватывала: нет, не мамка, его учительница не отпустит… Что-то такое в этом роде. Боря улыбался, но почти ей не отвечал. Когда они уж домой собрались, девушка шепнула ему, что будет ждать его вечером за сараем и объяснила, за каким… Боря ещё глупо её спросил, зачем? «Затем», — ответила она. Уйти вечером ему было не так уж и просто, действительно, с ними жила их классная руководительница и ещё учитель труда. Но они с приятелем отпросились погулять, учительница попросила вернуться до 10-ти, и они ушли. Товарищ отправился в клуб, хотя ходить туда им было строго-настрого запрещено, а Боря подошёл к сараю. Было уже совершенно темно, накрапывал мелкий тёплый дождь. Девушка его ждала, молча взяла за руку, и они вместе полезли по хлипкой лесенке на сеновал и там… всё как-то само получилось, молча и по-деловому. От девчонки пахло чем-то домашним, то ли блинчиками, то ли молоком. Боря мял её большую мягкую грудь, длинные русые волосы попадали ему в глаза. До отъезда он ещё несколько раз лазил с ней на сеновал, ждал вечера, томился. Друг спросил: «Ну как?» Боря только бросил ему «отстань», и больше к нему не приставали.

Боря, как это ни странно, никогда не ухаживал за девушками. Не водил по театрам и кино, не покупал мороженого, не приглашал в ресторан, не дарил цветов. Если бы его спросили почему, он бы не знал, что ответить. Как-то не было необходимости. Времени было мало, да и денег тоже, а с девушками и без ухаживаний всё устраивалось. Если он видел, что надо что-то делать, добиваться, уламывать, он сразу от таких отказывался. Влюбляться у него не получалось, а просто так… при чём тут цветы? Девушки ему нравились определенного типа: гуманитарные, с хорошей фигурой, образованные и «широких взглядов», не ждущие, чтобы он непременно женился.

Вообще-то Боря во избежание лишних проблем в жизни старался не участвовать в так называемой общественной жизни. Он был молодой, его привлекали, но он всегда отговаривался вечерним институтом. А что? Уважительная причина, тем более, что вступать в партию он не собирался. Но тут пришла знакомая из профкома и сказала, что есть возможность поехать в пионерский лагерь на юг. «Вожатым?» — спросил Боря, в ту же минуту приняв решение ехать. «Вожатым. Да, я понимаю, это волынка… но зато на море. Ты справишься, давай», — тараторила девушка, боясь, что Боря откажется. Да никакая это была для Бори не волынка. Как бы он ещё на курорт попал? Никак. Целое лето на морском песочке, на всём готовом. Потом он был на ориентации. Там бубнили про ответственность, пионерскую работу и педагогику. Детям нужно то, детям нужно это. Да какая разница, что им нужно. Разберёмся. В Евпаторию с Борей поехал друг и коллега Эдик. Опять какие-то дурацкие пионерские семинары. Система только что открыла новый всесоюзный пионерский лагерь, и вожатые приехали со всех «объектов». Боря присматривался к девчонкам. Сразу заприметил одну училку из Свердловска. Не юная, с белыми крашеными волосами, которые отливали чуть сиреневым: стильно. Ничего баба, в русскую речь вставляет английские слова и даже целые фразы. Одета хорошо. Боря совсем уже было собрался «дружить» с англичанкой, но там ещё были две девочки из Москвы, гораздо моложе англичанки. Хорошее это было первое их лето в лагере. Уж как они гуляли, купались, загорали, в город на выходных ездили. А сколько сухого вина выпили, хотя это кислятина никакого удовольствия Боре не доставляла. По его настоянию они покупали сладкий десертный Кокур, такой вязкий, крепкий, пахнущий томным югом. Вот это было вино! Они его потягивали под помидорчик или персик.

В одну из москвичек Боря влюбился, сам даже не ожидал. Девчонка своенравная, совсем ещё ребёнок, но тем интереснее. Вот её он опекал, девочку свою ненаглядную, рисовал ей розы. Там вообще росло очень много роз. У них в комнате всегда стояла одна большая роза в гранёном стакане. Чуть уже вялая, источающая удушающий аромат, напоминающий о смерти. Из серединки сыпалась крупная пыльца. А с утра на розах лежали капли росы, но как только они их приносили в комнату роза высыхала, а цветок начинал в духоте вянуть. Боря рисовал розу простым карандашом, долго штриховал, затушёвывал, что-то подтирал. Потом он дарил рисунок своей девчонке, у неё уже несколько Бориных роз накопилось, почти одинаковых, но мастерски нарисованных. Когда Боря штриховал очередную розу, он сам себе казался артистом, вспоминал, что хотел быть архитектором, но не стал из-за… да чёрт его знает из-за чего. Было горько, что скоро на работу, закончится это волшебное лето с девочкой, розами, ночными купаниями и креплёным Кокуром. Как жаль! Боре так не хотелось возвращаться в Ленинград, работа внезапно показалась скучной, даже ненавистной, а привычная жизнь в городе унылой и серой. «Борь, а что ты кроме цветов ничего больше не рисуешь?» — спрашивала девочка. «Не надо больше ничего, пусть будут только розы», — глубокомысленно отвечал Боря. Бутон и раскрытый цветок ему было рисовать легко, он вообще избегал делать что-либо трудное, требующее серьёзных усилий с непредсказуемым результатом.

Потом все они разъехались по домам. Стало известно, что многие лагерные пары поженились, а вот у него с московской девочкой ничего не вышло. Он написал, предложил, а она не ответила, даже не сказала «нет». Боря делал вид, что ничего особенного не произошло: нет — так нет, но впал в уныние, отказа почему-то не ожидал и был удручён, не понимая, что не так. Можно было бы ехать в Москву, убеждать, уговаривать, требовать ясности, но Боря не стал. Наверное, можно сказать, что та молоденькая москвичка была единственной любовью его жизни, больше ничего подобного не случилось, хотя в тот период Боря об этом не подозревал.

В его жизни было немало женщин, чьи-то имена он помнил, чьи-то — нет. Он стал любовником жены Эдика, Нади. Пышненькая, черноглазая, весёлая бабёнка, тоже у них работала. С Эдиком он очень дружил, они все были членами одной компании, вместе занимались горнолыжным спортом. Никакими угрызениями совести Боря не мучился: это он Надьку так… по-дружески. Она — жена Эдика, это их дела, он в любом случае ни при чём. Потом Надя родила, и Боря был за друзей очень рад. С молодой матерью он не встречался, это было бы уж слишком, да и интерес пропал. Надька, главное, почему-то решила, что у них серьёзно и всё порывалась наконец рассказать Эдику. Ещё чего… «Не дури, девочка. Не выдумывай», — сказал ей Боря, поняв, что надо кончать эти, как он говорил «мудовые рыдания».

Когда Боря вышел из дома, он ещё не был уверен, что ему следует идти к Шурочке, но теперь он решил, что пойдет. Он постучал, Шурочка увидела его в окно и открыла:

— Ой, Боря, это ты? Заходи скорей. В её сочном зрелом голосе Боря услышал радостное оживление.

— А ты кого ждала? — на самом деле Боре было прекрасно известно, что Шурочка его всегда ждёт, хотя он ей никогда не говорил, когда зайдет.

— Ну, Борь, мало ли кто ко мне может зайти.

Боря заулыбался и по-хозяйски уселся на диван. Шура захлопотала на кухне, собираясь кормить его ужином. «А что, поем у неё, почему нет?» — подумал Боря. Заветная бутылка наливки из черноплодки, которую он сам и делал, стояла в буфете. «А потом видно будет… как получится. Не стоит Шурку обижать». Боря сюда за этим и шёл, хотя сам по себе акт интересовал его скорее не физически, а морально: он ещё мог, а главное, с относительно молодой женщиной, почти на четверть века младше его. С Александрой Васильевной он был знаком уже лет десять. Она имела небольшую квартиру в Питере, но как и он по полгода жила в деревне. У неё был муж, с которым она не жила, и сын, живший в Словакии. Оба занимались каким-то бизнесом, Шура говорила каким, но Боре чужие обстоятельства были совершенно неинтересны. Факт в том, что они, видимо, давали ей какие-то небольшие деньги, которых ей в деревне хватало.

В деревне ленинградцы в своё время очень дёшево купили дома, а вот Шура не покупала, здесь когда-то жила её бабушка, дом достался ей по наследству. Был он маленький, но поскольку Шура потратилась на ремонт, ещё годный. Что-то она рассказывала, что попала под сокращение, другой работы почему-то не искала, или искала, но не нашла. Потянуло на природу, и вот теперь ей тут, якобы, хорошо, раздолье, приятные люди вокруг. Как это 49-летняя баба живёт одна в глухой деревне, ходит в сапогах и старой куртке, вдали от привычной городской жизни, Борю удивляло, но лишних вопросов он не задавал. Ему-то что. Сейчас была ранняя весна, и до самого лета никакие гости к ним за триста километров от города не приедут, ни её сын, ни его, ни друзья. Когда приезжали, они звали друг друга заходить, просто по-соседски, чтобы дети не болтали лишнего. Иногда ему даже хотелось, чтобы сын и дочка поняли, что он ещё хоть куда… что у него молодая любовница. У других нет, а у него есть, и всегда были… разве не лестно? Да нет, не стоило детям об этой стороне его жизни знать: во-первых, почти пятидесятилетняя Шура вовсе не казалась им молодой, наоборот, она представлялась им пожилой, и без статуса «бабушки» подозрительной; а во-вторых, всё было очень непросто с Иркой, их матерью. Боря постарался мысли об Ирке немедленно выкинуть из головы, иначе у него точно сейчас ничего не выйдет, а ему надо было, чтобы вышло.

Он снял куртку, свитер и притянул Шуру к себе на диван. Боря прекрасно знал, что у него теперь всё произойдет медленно, но верно. Шура расстегнула ему ремень, и сама уселась к нему на колени. Оказавшись в ней, ещё не совсем готовый, Боря почувствовал, что эрекция, мгновение назад казавшаяся трудно достижимой, перестала быть проблемой. У мальчишек всё делается пугающе поспешно, слишком резко. С ним сейчас, для таких как Шура, — лучше. Вот он медленно разогревался и медленно финишировал, и Шурка в блаженстве. Боря прекрасно видел, что ей с ним отлично, и очень собой гордился. Ну да, да… Шурочка могла бы быть поумнее и пошикарнее, что ли, но здесь ему выбирать не приходилось. В городе у него была другая подруга, к которой он заходил после прогулки, когда было настроение.

После секса захотелось есть, Шура довольно долго возилась с подогреванием супа, потом предложила котлеты, извинившись, что не было гарнира. «Надо же, баба сама себе обеды готовит: и суп у неё, и котлеты проворачивала… для себя одной». Боря с удовольствием уминал уже вторую котлету, приятно пахнущую чесноком. Вот Ирка таких делать не умела… Так, стоп! При чём тут жена? Готовила она так себе, но в ней были другие достоинства. Боря всегда честно старался думать об Иркиных достоинствах. Они у неё были, но какие-то неявные, причём настолько, что он так и не научился их ценить.

Боре уже было сильно за тридцать, а он ещё не был женат. Ну не был и не был, вовсе он по этому поводу не расстраивался, всегда считал, что это успеется. Жил весело и беззаботно, то есть заботы у него, конечно, были, но он заботился только о том, о чём хотел. В лагерь он ещё пару раз съездил. Московская его девочка больше не приезжала, явно не желая с ним встречаться. Один он, конечно, не был, да не в этом дело. Боря считал себя джентльменом и гордился тем, что ни разу в жизни не обидел ни одной девушки: не делал им ребёнка, не обещал жениться, не доставлял огорчений небрежением. Приходил срок и он с очередной девочкой расставался, по возможности без драмы или, не дай бог, скандала.

После лагерной эры, для Боря началась «колхозная». А что, на колхозном поприще Боря сделал карьеру, стал начальником большого отдела «шефской помощи». Формирование отрядов в окрестные колхозы и совхозы, финансирование, специальное оборудование. Покупались раскладушки, матрасы, бельё, две машины ГАЗ. Всё по безналу. А вот на ремонт выделялись живые деньги. У них в отделе был, конечно, бухгалтер, но Боря и себя не забывал, по мелочи, но всё-таки… Отчётность, правда, у него всегда была в порядке, его в институте уважали, он давно был Борисом Николаевичем, «начальником» всевозможных лагерей и отрядов. Инженером он так и не стал, для начальника, как отец бы сказал «тыла», хватало просто организаторской хватки и известной осторожности, чтобы не зарываться. Ему тогда запросто выделили в профкоме Жигули, и Боря купил машину про запас, поставил в гараж и пользовался служебным газиком, второй тоже всегда был в разъездах, Борино хозяйство в конце семидесятых — начале восьмидесятых было огромным. Институт на шефскую помощь не скупился, так было принято. Тогда же Боря и приобрел за 300 километров от Питера домик, сам со своими рабочими его перестроил и обновил, переложили печку, достроили комнату, крышу пришлось менять. Встало всё в копейки, в основном из шефских денег. Боря родителей летом на дачу привозил, Таньку. Делал из дачи родовое гнездо. Пожалуй, это был самый счастливый период Бориной жизни: осознание собственной значимости и нужности, одобрение родителей, относительная свобода, свежий воздух и прекрасная природа. Нетронутый край, затерянная в лесу крохотная деревенька, с трёх сторон опоясанная речкой. Так бы всё ещё долго продолжалось, но заболела мама. Весёлая, озабоченная интересами своей семьи, энергичная, извечная домохозяйка Нина Васильевна, Борина мама.

Он тогда уже жил отдельно от родителей и про мамины недомогания ничего не знал, и Танька, похоже, не знала. Мама, наверное, тоже сначала ничего не замечала, а когда стала замечать, не обращала внимания, не привыкла с собою носиться. Как-то она внезапно сильно похудела, стала очень мало есть, от мяса совсем отказывалась. Вставала поздно, делала всё медленно, часто садилась на стул. «Старая я стала, ничего не поделаешь», — успокаивала она мужа. «Ниночка, тебе надо отдохнуть», — отвечал ей отец, и стал хлопотать о путёвке в санаторий, Борю тоже попросил узнать в профкоме, нет ли «горящей». Так Боря и узнал, что мама плохо себя чувствует, и правда, приехав к ним в одно из воскресений, он увидел, что мать сильно сдала. К врачу они, однако, пошли, когда она стала желтеть. Насторожились, что желтуху где-то подцепила. Какая там желтуха! Рак поджелудочной железы. Чего-то ещё делали, но мать протянула не больше года. Боря видел её угасание, говорил с врачами, понимал, что мама умирает, что сделать ничего нельзя, и тогда он впервые в жизни засуетился. «Мне надо немедленно жениться. Нужно ребёнка, чтобы мама успела подержать в руках внука. Она заслужила. Она так хотела». На этот раз Боря поехал начальником отряда в деревню с твёрдым намерением найти себе жену. Как он себя казнил за то, что не сделал этого до сих пор. Все его товарищи были давно женаты, у всех были дети, только он все откладывал. Зачем? Что ему мешало тоже иметь детей? Лень, эгоизм, нежелание ответственности, страх напряга? Бедная мама! Теперь она умрёт так и не увидев, что у него есть семья. Ну что он за человек! Можно ли это исправить за одно только лето, успеет ли он, они с женой? После химии маме не становилось хуже, но все понимали, что это только отсрочка, больше химию ей делать не будут так или иначе.

Иру он видел в институте, помнил лицо, но знаком не был. В колхозе он заметил её сразу: средний рост, довольно широкие бедра при узкой талии, тяжеловатые ноги, а лицо невыразительное, с длинным узким носом, тёмными глазами… молодая девушка, но всё-таки какая-то безвозрастная: то ли ей двадцать лет, то ли тридцать, или даже под сорок. Времени у Бори не было совсем. На второй или третий день заезда он пригласил её к себе в гости на вечеринку с друзьями. Он часто устраивал у себя вечеринки с возлияниями, но обычные «бойцы» в его узкий круг вхожи не были, только друзья, из года в год одни и те же. А тут он Иру пригласил, потом уже одну, потом в городок взял с собой, они в его газике поехали, грибы собирали, землянику. Люди увидели и сразу заговорили: «Начальника девка… Бориса баба… она с начальником…» Боря видел, что Ира им увлечена, она его лет на семь младше, недавно после Техноложки, молодой специалист. Через три недели он сказал ей, что хочет жениться, а посему… почему бы им не жить вместе. Ирка замялась, но Боря сказал: «Не бойся, девочка, я тебя не обману. Давай! Всё будет хорошо». Ирка ему поверила, да и как можно было ему не поверить, он же порядочный человек, в узких щелочках его серых глаз под набрякшими веками была видна честность. Такими вещами Боре и голову не пришло бы шутить.

Когда поздней осенью они вернулись в Ленинград, Ирка была беременна, мама довольна и даже присутствовала на скромной свадьбе. Весной Ирка родила Аню, маме было уже совсем плохо, она лежала в больнице. Боря успел, и мама подержала Анечку на руках. Боря помнил больничную палату, где ещё лежали три женщины, мамину костлявую руку, которой она цеплялась на изголовье кровати, чтобы подтянуться вверх. Они положили ей поверх одеяла кулёк с внучкой, и мама нежно гладила ей ручки, заглядывала в личико и всё пыталась понять, на кого похож ребёнок. Они ей тогда с жаром говорили, что на папу, хотя это было ещё совершенно не очевидно. Через два месяца они её похоронили. Папа стоял у открытого гроба, маленький сгорбленный, понурый. Боря хотел держать его под руку, но папа не позволил, стараясь казаться стойким. Он и сам через полтора года умер, и тоже от рака. Было ощущение, что жить без своей Ниночки ему стало ни к чему.

А Танька закончила институт, стала работать на заводе «Арсенал» и вскоре встретила этого своего мерзкого Володю. Володя не понравился Боре сразу: нелюбовь с первого взгляда. Небольшого роста, коренастый, с начинающимся пузцом в неполных тридцать лет, с залысинами. Боря даже обратил внимание на его руки: толстенькие короткие пальцы с едва видными ногтями. И этими вот руками… он его сестру… В Боре поднималось чувство гадливости. Неспортивный, любитель пива. Пиво Володя пил некрасиво, он наливал туда водку. Ну зачем так делать! Как можно. Володя учился в институте, но бросил. Началась перестройка и этот подался, естественно, в какой-то тупой кооператив. Потом перешёл в другой, потом в третий. Начиналось всё всегда прекрасно, были деньги и Володя, как он сам говорил «гудел» в ресторане, а потом всё разваливалось. Один раз развалилось с таким треском, что Володя чуть не загремел в тюрьму. Какие-то карбюраторы, которые покупались оптом, а потом перепродавались. Десяток карбюраторов нашли в багажнике старой Володиной «девятки», конфисковали, Володю арестовали, а это была «статья». Пришли к Таньке с обыском. Кошмар. Танька прибежала к нему на работу, плакала у проходной, умоляла помочь. Тьфу, гадость. Боре пришлось просить начальника ХОЗУ звонить куда надо. Боря унижался, сто раз благодарил, и Володю возненавидел ещё больше, чем раньше. Шурин работал потом каким-то менеджером в магазине, зарабатывал мало и крепко пил. Боря так и знал, что у Тани будет такой муж. Виделись редко. Когда у сестры родился сын, она его тоже Колей назвала, Боря пытался с сестрой сблизится, но когда Володя наливал им обоим водку и как все сильно пьющие люди, быстро пьянел, Боря зверел, начинал зло шутить, и Ирка уводила его домой. Сыновья их Коли так особо и не подружились. Таниному сыну было лет двенадцать, когда Володя умер от рака мозга. Даже тогда Боре не удалось найти в своём сердце сочувствия, Володя не вызывал у него никаких чувств, кроме острой неприязни. Однако, когда его не стало, он снова осознал себя «хозяином в доме» и сестру всячески опекал, привозил ей дефицитные продукты, денег за них не брал, находил разных рабочих, Таня с сыном каждое лето проводили на даче. Когда мальчишка закончил школу, Боря настаивал, чтобы он шёл учиться, но какое там… никуда не пошёл. Танька нашла денег, у него не просила, и дала их кому-то в военкомате, чтобы Коленьку «потеряли». Потом, кажется, какую-то справку достала, в общем Колька её в армии не служил. Ничего из него, разумеется, не вышло, тоже работает менеджером, как и папаша. Это у них фамильное, слово-то какое противное «менеджер». Тоже мне специалист. Боря не отдавал себе отчёта в том, что он в сущности и сам — менеджер. Он — это другое дело, за его спиной колоссальный институт, а не шарашкина контора.

Насчёт своей жизни с Ирой, с которой до свадьбы он и познакомиться-то толком не успел, Боря не размышлял. Рождение дочери, смерть мамы. Ира с работы уволилась, он их с ребёнком сразу с началом лета отвез в деревню, сначала в большую закреплённую за ним усадьбу, а потом уж, как дом отремонтировали, Ира стала жить там. Теперь у него была семья, всё как у людей. Какие у Ирины могли к нему быть претензии? Никаких: обеспечивает, заботится, возится с дочкой, изредка ходит к тёще с тестем, выдерживает скучные семейные обеды и пустую болтовню мало знакомых людей. Так было надо и Боря, будучи по натуре конформистом, покорялся несложным обязательствам. Жизнь его не так уж изменилась: подготовка к шефскому сезону, потом сам сезон: суета, организационные хлопоты, мелкие неурядицы, выпивки, заготовки на зиму ягод и грибов. В заготовках самым главным были всевозможные наливки: ягодные и из черноплодной рябины. Лучше водки, никакого сравнения, кто понимает… Тогда у него были деньги, и он купил Ире цигейковую шубу, две шапки, лисью и норковую. С родителями они никогда не жили. Ира сразу пришла в квартиру на Чёрной речке и устроила там всё по своему вкусу. Да собственно надо отдать ей должное, Ира была скромная женщина. Радовалась покупкам, но сама ничего не просила. Маленькая дочка поглощала её время и помыслы. Что говорить, Ира была хорошей матерью. А женой? Честно говоря, и тут придраться было не к чему, но Боре всегда казалось, что ему нужна другая женщина, не Ира. Если бы его спросили какая, он бы затруднился с ответом. Ира была «никакая», ни хорошая, ни плохая. Скорее, наверное, хорошая, но Боре было с ней неинтересно. Он общался с женой на бытовом уровне, на горных лыжах она не каталась, книги Суворова по альтернативной истории не читала, членом их компании не была. Один раз ей захотелось поехать в Финляндию, но сама идея туризма показалась Боре абсурдной. «Что ты, голубушка. Зачем нам это. Мы поедем в деревню, там у нас рай», — вот что он ей ответил. Московские друзья уехали в 95 году в Америку. Боря их не осуждал, но и не понимал. Иммиграция казалась ему тяжким, мучительным делом, на которое он бы никогда себя не обрёк. Тут у него шефство, дача, привычный круг друзей и подруг, язык… всего этого лишиться? Да ни за что! Работа тоже стала с некоторых пор казаться ему обузой. Хотелось, чтобы все оставили в покое, не приставали с проблемами. Семья — это замечательное дело, но… Никогда Боря не смог бы активно противиться норме, остаться холостяком, ни за что и ни за кого не отвечающим. Так он считал неправильным. Следовало жениться, иметь детей. Так было надо! Почему «надо»? Потому, что так принято, вот почему.

Боря никогда бы себе не признался, что Ира просто давала ему социальный статус, была матерью его детей и никем больше. Он её просто не любил и вряд ли понимал, что жена — это прежде всего любимая женщина. Ему казалось, что так у всех. Чтобы любить — надо морально тратиться, а Боря не умел и не хотел. Детей надо было иметь двоих, это считалось нормой. Теперь надо было родить сына и Боря выполнял свои супружеские обязанности со старательной регулярностью. Ребёнка у них не было семь лет, а потом наконец родился Коля. Боря стоял с новоиспеченными отцами во дворе роддома и что-то кричал Ире в окно, а она ему показывала тугой безликий свёрток. Мальчишка был крупный, настоящий крепыш, хорошо сосал и прибавлял в весе. Здоровье сына интересовало Борю гораздо больше, чем здоровье жены. После родов Ира долго не могла прийти в себя, что-то у неё болело, но женские дела Борю не касались. «Давай, Ир, лечись. Нам скоро в деревню ехать. Кольке нужен воздух». Боре даже и в голову не приходило, что жена с детьми не поедут на дачу. А зачем он её тогда благоустраивал? Только для них. Лето на воздухе — это вообще святое.

Коля рос сильным, ловким, исключительно спортивным парнем. Горные лыжи с отцом, футбол, плавание. В 16 лет он был уже КМС по плаванию. Гимнастикой они даже и не пробовали заниматься. Коля был слишком высок для гимнаста. То, что сын не гимнаст, как он сам, Борю не расстраивало. Не всё ли равно каким спортом заниматься, лишь бы заниматься, причём серьёзно. Учились дети неплохо, но без особого блеска, и это Борю тоже устраивало. Только не хватало ему в семье вундеркиндов. Вряд ли у него хватило бы сил их пестовать. Да и вообще всем, что касалось детей, занималась Ира, водила их к врачу, на секции, посещала родительские собрания. Ну, а что, так и надо было. Дома Боря был улыбчив, в ровном настроении, и даже если Ира пыталась что-то неприятное про детей ему рассказывать, он неизменно брал сторону детей, вразумлять их отказывался, всегда успокаивая жену, что «всё, голубушка, будет хорошо, не надо так волноваться». Боря вообще считал, что ни по каких поводам не надо волноваться, а всё, что выводит из душевного равновесия, надо из жизни изгонять. Иногда он шутил, особенно в подпитии, веки его собирались в узкие щелочки и в глубине зрачков можно было разглядеть лукавые смешинки, но никто из его семьи не глядел ему в глаза и шуткам его не смеялся. Дети росли серьёзными, даже слегка угрюмыми. «В мать», как считал Боря, она тоже не имела особого чувства юмора. Боря никогда не рассказывал жене анекдотов. «Какая же моя Ирка правильная баба, и какая скучная». Боря именно так о жене и думал, хотя ни с кем об этом не говорил. Они жили бок о бок, были даже близкими людьми, родителями своих детей, но… между ними как бы существовал неписаный уговор: не требовать друг от друга слишком многого. Впрочем, Ира к нему не «лезла», не контролировала его пьянок и женщин, хотя знала, что он вовсе не хранит ей верность. Ей хватало уверенности, что Боря от неё никуда не денется, никем не увлечётся настолько, чтобы уйти из семьи. Это повлекло бы проблемы, которые, она знала, он ненавидел. Впрочем, поначалу, когда Аня была ещё совсем маленькая и они жили летом в деревне, подруга ей намекнула, что Бориса видели с молодой девушкой на речке в соседнем селе. Ира втихомолку плакала, потом решила с мужем поговорить, но из разговора ничего путного не вышло. «Ты что, девочка, веришь разным сплетням? Ну да, я был на речке с Тамарой, секретарем нашей комсомольской организации. И что? Мы были в соседнем отряде, пришли искупаться. И вообще, я тебя прошу, если ты хочешь, чтобы у нас всё было хорошо, не надо со мной вести подобных разговоров. Ты поняла?» — вот что Боря ей тогда ответил, и его «ты поняла?» прозвучало серьёзно и недобро. Ира не была бойцом, она замолчала. Потом, когда дети подросли, Аня была уже подростком, Боря изредка не возвращался домой ночевать, оставался где-то, как он говорил, у друзей. В таких случаях у Иры всё валилось из рук, она не спала, а утром была молчалива, бледна, с чёрными кругами под глазами. Аня замечала её состояние, Коля спрашивал, где папа, ей приходилось что-то сыну отвечать по поводу папиной занятости. Аня зло хмыкала. Конечно, Ира специально не настраивала детей против отца, тем более, что он был хорошим отцом, но полностью скрыть от них, что у них при полном благополучии внешне, что-то было в отношениях не так, ей не удавалось. Она была вся в семье и детях, а Боря всё-таки жил своей независимой жизнью, не слишком себя ломая во имя обязательств.

Полный сил и здоровья, Боря ровно в 60 лет ушёл на пенсию. «Всё, надоело! Буду теперь отдыхать». Дело, конечно, было не только в желании заслуженного отдыха. Началось смутное время, оборонка ужималась, шефская помощь оказалось ненужной, все ходили под страхом сокращений. Инженером Боря так и не стал, должность его перестала цениться, что ещё ему было делать? Ждать пока уволят? Дача у него уже была, машина тоже, его личные запросы были совсем скромными, ребята подросли, он решил, что его максимальной пенсии им хватит. Пенсионерская жизнь его устраивала как нельзя лучше, машину от отдал Коле, поездки по запруженным улицам казались ему утомительными, за рулём он напрягался, уставал, злился на себя и на людей. Да и куда ему было ездить? В магазин? На дачу? Так это только два раза в год: туда и обратно. Самому проезжать 300 километров? Ужас! Незаметно это стало Колиной обязанностью. А что? Машину получил? Ничего, не развалится, почему бы и не отвезти родителей? Коля, всегда занятый и серьёзный, особо не возражал. По шесть месяцев на даче — вот это был рай: размеренный режим и спокойствие. Гуляли, купались, вечером телевизор, ребята приезжали, другие гости. Они с Ирой делали на зиму заготовки, варенье, компоты, грибы, заправки для супов, наливки. По наливкам он был главным, а по варенью — Ирка. Вечером вдвоём ужинали, Ира не пила, а он прикладывался к своим наливочкам, делаясь всё более весёлым и благостным, не замечая, что язык его заплетается, глаза блестят, и с ним делается трудно общаться: он не может сосредоточиться на одной теме, не заканчивает предложения, что-то сам себе неразборчиво бубнит и хихикает, ни к кому не обращаясь. Без наливки он теперь не мог обходиться, ждал вечера, чтобы, как он говорил, культурно выпить.

В Питере Ира звала его в театр или на концерт, но он всегда отказывался. Она тоже не шла, или изредка куда-нибудь выбиралась с подругой или с Аней. Почему он отказывался идти в БДТ, он знал: было лень! Ехать на метро, ждать на холоде автобус, толкаться в очереди в буфет, внимательно слушать текст пьесы. И это вместо того, чтобы развалившись сидеть на диване и смотреть сериал? Да что он враг себе? Боре вообще казалось, что все люди думают так же, но подчиняясь моде своего круга, считают нужным «тянуться к культуре», а он имеет мужество отказаться. Да, вот такой он… ленивый и гордится этим! Не надо никуда спешить, что-то кому-то доказывать, стараться соответствовать непонятно кем установленному стандарту, умничать… быть в курсе неинтересных вещей. Не надо. Это глупо, жизнь коротка и надо быть самим собой. Да, он вот такой, и что? Кто-то его осуждает за пассивность и лень? Ну да, осуждают. Друзья уехали в Америку и зовут его в гости. Да не поедет он никуда. Виза, билеты, много часов в самолёте, потом, не дай бог, по их американскому городу гулять, и зачем такая суета, ради чего в Америку ехать? Да он и в Финляндии не был. Ленив, ленив, ленив! Кто сказал, что быть ленивым нехорошо? Надо, дескать, упорно трудиться, напрягаться. Зачем? Боря исповедовал философию лени. Древние греки не перетруждались, там у них рабы работали, а свободные люди имеют право на лень. Сладкое состояние ничегонеделанья, застывание в бесцельном созерцании, нега покоя. Вот он идеал, залог здоровья, долголетия и счастья. Боря действительно так думал, но мнения своего никому не навязывал, понимал, что его идеи, мягко говоря, непопулярны.

Зимой 2004 года Ира погибла. Конец декабря, после морозов наступила оттепель, было сыро и очень скользко. Улицы посыпали песком и поливали реагентами, но по обочинам лежали острые ледяные торосы. Была суббота, Ира долго просила Борю сходить с ней в большой гастроном и на рынок. Она всё рвалась начать закупать продукты на Новый год, который по традиции они все должны были справлять у них дома. В предыдущий выходной они никуда не ходили, а в этот день, 25 декабря в субботу, пришлось идти. На рынок ехали на автобусе, долго там ходили. Набрали разных заморских закусок: мочёную клюкву из Карелии, корейскую морковь, черемшу под водку. Ирка настояла, чтобы они купили какую-то краснодарскую закуску из баклажан. У кавказцев фруктов купили, хотя это было с Бориной точки зрения, неадекватно дорого. Сумки наполнились, стали тяжёлыми и неудобными. В Ирке взыграл охотничий азарт, она перебегала от прилавка к прилавку, а Боря покорно тащился за ней с сумками, и время от времени окликал её: «Ир, хватит, ну, хватит, пойдём отсюда». Они напоследок купили парного мяса и печёнки и пошли на автобусную остановку. Ира говорила, что им ещё надо зайти в гастроном за рыбной и мясной нарезкой. Автобуса не было очень долго. Приходили другие, но не их. Замерзли, устали, сумки оттягивали Боре руки, и он поставил их на лавочку под козырьком остановки. На другой стороне широкой улицы ходил троллейбус, который, пусть это было и много дольше, тоже мог довезти их почти до дома. Троллейбус этот подходил довольно часто, и они с тоской провожали его глазами. «Может нам на троллейбус пойти», — предлагала она. «Можно, — соглашался Боря, — но надо ещё до перехода идти, думаешь, мне приятно эти сумки тащить?» И правда, до перехода было метров триста. Они оба видели, как в очередной раз на противоположной стороне троллейбус останавливается перед «зеброй». Другие машины тоже затормозили. «Побежали! Хватит ждать! Давай, Борь…» — и Ира устремилась к дороге, толкнув его вперед. Боря молниеносно подхватил свои сумки со скамейки и побежал через улицу. Боковым зрением он видел, что Ира тоже побежала, неловко спотыкаясь на каблуках. Сначала она бежала справа от него, потом отстала, но он слышал за спиной её тяжелое дыхание. Откуда показалась машина Боря не видел, потом оказалось, что из переулка шофёр повернул направо, дал по газам по пустой улице и сразу встал в левый ряд. Через секунду включился бы зелёный и он бы не успел проскочить. Боря еле успел пробежать наперерез этой машине, он её из-за автобуса, в который грузились пассажиры, не видел. Машина чуть не задела его в спину, но въевшаяся в кровь реакция спортсмена Борю не подвела, он увернулся и мощным прыжком, уже не замечая тяжести сумок, оказался на тротуаре, ловко сгруппировавшись, чтобы не упасть и не дай бог не уронить свои стеклянные банки с добром. Он услышал визг тормозов, оглянулся, уже зная, что он увидит. Машину развернуло, а Иру отбросило на несколько метров вперёд. Тело её лежало неподвижно, головой в мокрую слякоть асфальта, ноги, вывороченные под странным углом, соскочившая с руки черная варежка. Машины остановились и вокруг стали собираться люди. Боря какое-то время не двигался, потом медленно осел в снег, разжав наконец руки, судорожно сжимающие ручки сумок. Почему-то он сразу понял, что Ира мертва. Он встал и подошёл к небольшой толпе. «Пустите, это моя жена». Люди расступились, Боря подошёл вплотную к лежащей Ире и увидел кровь вокруг её головы. Машина, которая её сбила, никуда не уехала. Шофёр прижался к обочине и вышел наружу. Молодой парень, испуган, не знает, что ему делать. Боря присел на корточки и наклонился к самому Ириному лицу. Шапка её отлетела в сторону, волосы спутались, кровь в них перемешалась с чёрной липкой грязью. Появился милиционер, прикоснулся к Ириной шее. «Она жива, — повторял Боря, нужна скорая». «Уже вызвали, не волнуйтесь», — ответил милиционер. И действительно Боря уже слышал сирену. Остальное он помнил не очень хорошо. Он сидел в скорой, около носилок, Ира не приходила в себя, но была ещё жива. Умерла она уже у самой Мариинской больницы. Врач что-то говорил по рации, их встретили с носилками, но подъехали они не к главному входу отделения скорой помощи, а к задней части здания, Иру куда-то повезли, накрыв простыней. Врач его обогнал, подошёл к стойке и стал заполнять какие-то бумаги. Боря вошёл за ним следом. «Эй, мужчина, прости, что так вышло. Ты только сумки не забудь. Нам чужого не нужно», — крикнул ему вслед шофёр. Только сейчас Боря заметил, что его сумки с рынка кто-то заботливый передал в машину скорой. И Ирину сумку не забыли. Он в одурении сидел на скамейке, и врач скорой к нему подошёл: «Там у вашей жены ребра были сломаны, лёгкое, видимо, повреждено. Произошёл пневмоторакс, понимаете? Я уверен, что у неё разорвана печень или селезёнка. Вам после вскрытия всё подробно скажут. Вам это нужно будет на суде. Она умерла от обильной кровопотери. Понимаете, мы ничего уже не могли сделать. Понимаете, вы меня понимаете?» Боря понимал, но тупо смотрел на врача. «Вы меня слышите? Может сказать, чтобы вам укол успокоительный сделали? Вы меня слышите?» — доктор хотел удостовериться, что муж всё понял и он может от него отойти. «Мужчина, вам есть кому сообщить о случившемся? Дети, родственники? Сами сообщите, или надо сказать персоналу?» — доктор хотел помочь, но для него это было обыденным происшествием, случающимся каждую смену. «Да, я сам позвоню», — Боря с удивлением обнаружил, что он смог взять себя в руки. «Ирка погибла. Как глупо. Сейчас я должен буду пройти через разные неприятные формальности. Похороны, суд… а Новый год?» Боря вдруг вспомнил, что Ира собиралась в первый раз в жизни делать на праздник паштет, рецепт которого где-то вычитала. Сумки стояли целёхонькие на полу, от них пахло свежими фруктами и зеленью. Бумага, в которую была завернута печёнка, вся промокла и пошла бурыми кровяными пятнами. Борю замутило.

Он плохо помнил дальнейшую последовательность событий. Приехала Танька с сыном, потом Коля, и последней Аня. Они о чём-то шептались, его оставили в покое. Через пару часов он оказался дома, прилёг на диван. Аня дала ему поесть. Все было ещё Ирой приготовлено. Они так и сидели втроём за столом, Ирин стул был пуст. Боря пытался рассказать, как всё произошло, несколько раз начинал, но что-то в его рассказе не складывалось, и Аня ему сказала, что сейчас не надо, потом… «Я не виноват», — повторял он. Дети угрюмо молчали. Коля вскоре уехал.

А больше и вспоминать было нечего. Похороны, не очень густая толпа родственников и друзей. Дети стояли поодаль, а около Бори всё время находился друг Эдик и его постаревшая Надя. Поминки, суетятся женщины в чёрном, всем заправляет Ирина подруга. Боря пьёт свою наливку, водку не покупали. «Хватит папа, хватит. Уймись ты». Это Аня, как она всё-таки на Ирку похожа и Колька похож, от него у них почти ничего нет. Иркины дети. Был суд, шофёр оказался как бы ни в чём не виноват. Наезд вне пешеходной дорожки, в неположенном месте, с места ДТП не скрылся. Ему кажется дали два года условно. Боре было всё равно. На суде зачитывали медицинское заключение: травмы, несовместимые с жизнью. Ну да, ему это ещё тогда в морге доктор объяснял. Какое всё это теперь имело значение. Дети не то чтобы обвиняли его в маминой гибели, нет, но Боре всё время казалось, что им представлялось недопустимым, что мама умерла, а он остался жив, лучше было бы наоборот. Мама была им нужнее, что ли… Как это он посмел выжить? Быстрее бегал, был сильнее, крепче, более ловким. Вот в чём была его вина. А почему он был впереди мамы? Не смог её спасти, вытащить из-под того капота? Обязан был смочь! Бросил маму сзади, не видел даже, как машина её сбила. Сумки держал… Наверное, они так все думали, ждали от него покаяний, сожалений, истинной скорби. Ничего такого не дождались. Продукты из сумок использовали на поминках, рачительная Ирка была бы довольна: ничего не пропало. И вообще сейчас дети уже были взрослыми, и всё плохое, что они могли из жизни родителей припомнить, вышло в их сознании наружу. Мама была ими любима, а папа… к папе были претензии, ведь мама, наверное, не была с ним так уж счастлива. Да откуда им было об этом знать? Но они что-то против отца затаили, особенно Аня.

Конечно Иркина гибель была для Бориса шоком. Он скучал, о чём-то сожалел, корил себя за то, что согласился бежать через улицу, если бы не побежал, не поддержал бы Иркину инициативу, ничего бы не случилось, пошёл у неё на поводу… но это только говорило о том, что не он во всём виноват, она сама… это её была идея. «Я ничего не мог сделать. И сейчас уже ничего не поправишь». Боря не любил долго страдать, и успокаивал себя такими вот «ничего не поправишь» и всё большим количеством выпитой наливки.

Шок проходил, Ирина гибель стала для него потерей, но его жизнь постепенно входила в свою привычную колею. Иры больше не было рядом, и он привык к её утрате, он смог жить дальше, полностью приняв свою одинокую жизнь вдовца. Он выполнил свой долг перед всеми и был почти самодостаточен. До полной дзен-буддистской самодостаточности Боре не хватало совсем чуть-чуть.

Вскоре после похорон, сильно тоскуя, и не зная куда себя деть, Боря устроился на работу в пожарную инспекцию своего Приморского района. Работа была не бей лежачего. У Бори был кабинет, где он проводил много времени, каждый день выходя инспектировать по два-три объекта. Нормативные документы всегда были у него под рукой. Приходя на объект, Боря просто сверял всё ли соответствует нормам, заполнял акт, где всегда давал предписания, как устранить нарушения. Административных взысканий все боялись, Борю умасливали, давали мелкие взятки. Деньгами он не брал, отказывался, брал услугами и продуктами, считая их подарками за хорошую службу. Проработав пару лет, Боря понял, что ему лень каждый день рано вставать и идти на работу к определённому часу. Он не любил долго валяться в постели, но это был вопрос принципа. Одно дело: не хочу — не иду, а другое: надо идти, даже, если неохота. Ему надоело мотаться по каким-то заводским территориям, лазить в подвалы, смотреть документацию. Пару раз, действительно обнаружив серьёзные нарушения и наложив штрафы, он потрепал нервы. Однажды ему угрожали, и Боря предпочёл уволиться. Золотое дно, но опасное. К тому же на этой работе он подписывал акты проверок и нес за свою инспекцию ответственность. Только ответственности ему сейчас не хватало! Он и в молодости её избегал, а сейчас её бремя стало казаться ему невыносимым. А вдруг у них там и правда что-нибудь загорится? Он будет виноват. Нет уж.

Боре исполнилось 72 года. Он был крепким, выносливым мужчиной, здоровым, но всё-таки стариком. Его дети считали стариком, потому что «папа не догонял». Папа ничего полезного и современного не умел и зависел от них: машину не водил, далеко на транспорте не ездил, нигде не был, в компьютерах ничего не смыслил, расписываясь в старческой беспомощности, стыд за которую казался ему второстепенным по сравнению с пугающим интеллектуальным усилием. Аня и Коля установили Боре скайп, который ему был не так уж и нужен. Друзьям в Америке он рассказывал о наливках и о том, как ему хорошо в деревне. Он прекрасно понимал, что его может немного презирают, но он только щурил свои светлые хитрые глаза и отшучивался, прямо провозглашая себя лентяем.

В полном отказе разобраться, хотя бы элементарно, в компьютере были свои мелкие унижения. Какие-то кнопки, мышка, загадочные функции, внезапные поломки и тупики, из которых Боря не знал выхода. «Ань, Ань, иди сюда… помоги…», — кричал он дочери. Но Аня не шла, что-то ему раздражённо отвечала. Боре было неприятно, он боялся, что друзья услышат Анины грубые отмахивания из другой комнаты. Иногда ему пытались помочь, он суматошно и бесполезно тыкался, тревожно спрашивая: «Где, где… не понимаю. Что ты от меня, голубушка, хочешь, я старый человек». Боря кокетничал и надеялся, что ему на «старый человек» возразят, какой же он, дескать, старый. Но ему не возражали.

Коля возил его на дачу, но дату поездки всё время откладывал, и Боря был вынужден ждать, когда его отвезут. Коля был теперь женат на не очень молодой женщине, которая Боре не нравилась, но у них была маленькая дочка. «Колька женился, как и я, чтобы были дети», — думал он. Всё-таки несправедливо, что Танька не разменивает родительскую квартиру, она же и моя тоже. Ей всё, а мне и моим детям ничего. Боре казалось, что он ещё что-то своим детям должен и был готов им послужить, пусть и за счёт Таньки. Он этим ещё займется, скажет ей… Пока он был к этому решительному разговору не готов, но мысль, что «надо делиться» приходила ему в голову всё чаще и чаще. Отношения с сестрой у него испортились, но Боря не испытывал по этому поводу горечи. «Значит так… нужно что-то решать. Танька хороша! Ничего… я ей скажу…»

Вернувшись домой Боря выпил на ночь ещё пару рюмочек, есть он не хотел. Шурочка его славно накормила. Вдруг он почувствовал, что очень устал, какой-то был суматошный день; грибы эти идиотские, жаль было напрасных усилий. Посещение Шуры доставило Боре радость, но теперь он совсем лишился энергии. За окном было темно. Боря посмотрел на часы и обрадовался, что он не уступил Шуриным увещеваниям остаться ещё, зато он не опоздал к началу своего любимого сериала «Папины дочки». Всё такое лёгонькое, смешное, просто прелесть! Боря посмотрел очередную серию и быстро заснул. Чёрный с белыми лапами кот свернулся на его одеяле. Боря и сам походил на большого сытого кота, свернувшегося в ленивом оцепенении в тёплом месте. У него были хорошие дети со своими интересами и планами, была деревня, наливка, сериалы и здоровье… Ему больше ничего не было нужно… Честно, совсем ничего. И вообще, какие сейчас к нему могли быть претензии, к нему, старому человеку, прожившему трудную и достойную жизнь…

Любовница врача

Надя сидела в своём небольшом кабинетике, в который она превратила третью маленькую спальню своей просторной двухэтажной квартиры. Теперь это был её офис. Никакой офис ей вообще-то был не нужен, так как Надя была массажисткой, и дома, тем более за компьютером, не работала. Она просмотрела свою почту, не нашла там ничего интересного и включила скайп. В скайпе у неё было много так называемых контактов, но звонили ей редко. В основном она использовала скайп для разговоров с братом, который жил в Питере. Ох уж этот брат! Надя общалась с Петей, брат есть брат, но особого удовольствия ей это общение не доставляло. Брат её раздражал. И вообще она замечала, что несмотря на видимые усилия относиться ко всему позитивно, у неё с хорошим и ровным настроением начались проблемы. Вроде всё в порядке, нет причин для особых огорчений, но что-то гложет, не даёт радоваться, наоборот, в ней копится неудовлетворение жизнью, тем к чему она пришла на старости лет. Да, да, вот именно «на старости лет». Можно сколько угодно не обращать внимания на возраст, хорохориться, считать, что человек «молодой в душе», но ей, однако, за шестьдесят. Надя всегда жила, уговаривая себя, что всё у неё впереди, всё наладится и будет хорошо, но сейчас ей становилось всё яснее, что впереди как раз ничего нет, просто одинокая старость. Ну как же так! Надя, вздохнув, включила ссылку, которую ей прислала знакомая, и стала смотреть чужое домашнее кино, где играли взрослые и дети. Сделано всё было самодеятельно, но неплохо. Надя в некоторых местах улыбалась, но когда фильм закончился, ею опять овладело неприятное опустошение: вот как может быть! Люди все вместе воспитывают детей, у них действительно семья, а у неё… никогда такого не было и не будет. А почему так вышло? Что-то она делала не так? Надя медленно, инстинктивно держа спину и не горбясь, спустилась на кухню. Хоть бы Джим приехал, просто так, поужинали бы вместе, быстренько перепихнулись и пусть бы ехал домой… В своих мыслях Надя называла вещи своими именами. Ну да, у них «перепихон», простой «трах», что бы она в своё время себе не придумывала. Зазвонил телефон: «Хеллоу». По-русски Надя говорила редко, и звонили ей американские знакомые тётки. Сейчас это была Элисон, приглашала в гости на день рождения мужа. «Да, да, конечно, без проблем…» Надя обещала прийти и повесила трубку. Звонок, как и все в последнее время, оставил двоякое впечатление. С одной стороны, её приглашали в гости, а это повод одеться и выйти из дома, с другой стороны, надо придумывать подарок, тратить немалые деньги. Да дело даже и не в этом. А вдруг Джим именно в этот вечер захочет её видеть. Раньше, когда подобное случалось, Надя немного злорадствовала: пусть видит, что она нарасхват, а не сидит и ждёт его звонка, но сейчас провести вечер с Джимом казалось Наде гораздо приятнее, а «проучить» его у неё всё равно ни разу не получилось, не стоило и пытаться. И опять дело было не в Джиме, дело было в том, что её приглашали в гости не зря, не так просто… её милым голосом, как бы невзначай, попросили помогать. Вот для этого и приглашали: приготовить, подать и убрать со стола, не как служанку, а как подругу. Ещё недавно Надя на это велась: её ценят, она нужна, она умеет то, что американки не умеют… Да, хватит себе врать! Богатые подруги из клуба её используют! Это было неприятно, но отказаться Надя почему-то не могла. Пока не могла, но в ней зрело противление использованию, недовольство богатыми приятельницами, которые не считали её ровней. Вот она, дура, считала их своими искренними подругами, наивная дура.

Был вечер среды, Надин выходной, очередная пустая среда, вышла в магазин, с собакой гуляла, но ничего интересного не происходило. Надя поела, убрала посуду и безо всякой цели прошлась по своей замечательной квартире. Слишком дорогая для неё квартира, но зато стильная, это Джим её тогда уговорил купить, вскоре после их знакомства, тогда они оба были уверены в том, что будут жить в ней вместе, причём скоро. Вместе, вместе… может это только она тогда была так уверена, что вместе, а Джим знал, что никогда он тут жить не будет, но её не разубеждал, не считал нужным. А вот мама в этой квартире с видом на лес и реку не жила, не успела. Уже двадцать лет прошло со дня её смерти. Надя вспоминала мать нечасто, а когда вспоминала, тоже была недовольна, считала, что мама брата Петю любила больше. А что удивляться-то. Она и родила её случайно, и главное, потом не скрывала, рассказывала ей ту давнюю историю.

Папа работал преподавателем техникума. Родители поженились по большой любви, но жили в сырой крохотной комнате в коммуналке, у них уже был сын. Папа завербовался на целину по первому призыву. Шел 54 год. Мама оставила Петю бабушке и поехала навестить мужа, там и забеременела. Аборт было сделать негде, так мама говорила, хотя почему бы ей не вернуться было для этого в Ленинград? Да, мама рассказывала, но не всю правду: просто тогда аборты были вообще запрещены, то есть «негде» ни при чём. Получалось, что она была ненужным, незапланированным ребёнком, зачата в поездке. Надя всю жизнь верившая в разные знаки, многозначительные совпадения и приметы, считала, что миг зачатия повлиял на её судьбу: она не могла сидеть на месте и стремилась к путешествиям. Ах, не зря, всё не зря. Как можно этого не видеть: папа осваивал новые земли, и она всегда ищет новые земли, а Петя не такой. Роддом был в палатке, и там её мама и родила. Вернулись в Ленинград, когда Наде было уже шесть месяцев. Власти не соврали, дали им крохотную двухкомнатную квартиру на Звёздной улице. Так себе тогда был район. Папа продолжил преподавать историю и взял ещё подработку в музее Революции. Брат любил маму, а Надя папу. Папа Виктор был высокий красивый мужчина, любил свою красоту и поэтому к старости стал красить волосы, что было совсем ни к чему. Мама работала экономистом на заводе «Электросила». И если Надя считала отца красивым, то про мать она такого не думала. Родители принимали гостей, но мать готовила, как Надя теперь понимала, не очень хорошо, хотя в остальном было женщиной домовитой.

Возрастная разница с братом Петей была всего полтора года, но они не дружили, делили одну маленькую комнату, мешали друг другу и бесконечно ссорились. Неужели только из-за комнаты? Надя теперь не понимала истинных причин их столкновений и родившейся из них нелюбви. Брат институт не закончил, хотя непонятно почему. Вроде Петя получал в школе неплохие оценки, играл в шахматы, рос рукастым парнем, но в институт не поступал, а родители не настаивали. Как это всё-таки странно. Надя опять с неприязненным чувством думала, что Пете всё было можно, а ей — ничего. Попробовала бы она не пойти в институт! Теперь ей казалось, что мама брала Петину сторону, что бы он ни делал. Школьное детство не запомнилось Наде практически ничем. Обычная школа около дома, обычный класс. И подруг, и мальчиков выместил спорт. Сколько Надя себя помнила, в жизни был только спортзал, вытершийся ковер, перекладины станка у зеркальной стены, характерный запах пота, мелькающие ленты, летящие мячи, звуки старого расстроенного пианино и резкий голос тренера, всегда кого-то отчитывающий: «Опять мяч уронила? Эти руки твои, крюки, ничего в них не держится… что у тебя лента, как сопля тянется? Куда равновесие сбросила? Устала? Не можешь держать сколько надо, не выходи на ковёр…» Всё, больше ничего не было. Скучное страдание, но тогда она так не думала.

В спорт она попала, как и большинство детей, случайно. Нашли какую-то болезнь сердца. Мама напугалась, но подробностями Надя никогда не интересовалась. В три с половиной года положили в больницу, полгода вообще вставать не давали. Как ни странно, это знаменитое лежание Надя помнила: рисовала, рассматривала книжки с картинками, лепить не давали — грязь. Маленькая бледная девочка в байковой застиранной пижаме лежит в запахе чуть подгорелой каши. На кровати — флажок: нельзя, дескать, вставать. Потом вставать разрешили, но Надины тонкие ножки её не держали, подкашивались. Теперь ей, наоборот, хотелось прилечь. Стала ходить в той же больнице на лечебную физкультуру и там её заметили. «Мама, у вас очень гибкая девочка. Ей надо на гимнастику». Тренер из больницы сама отвела Надю к своей знакомой в секцию художественной гимнастики. Серьезно заниматься Надя начала в шесть лет в ДЮСШ «Спартака». Тренировки каждый день на «Юбилейном». Сейчас весь этот долгий этап жизни начал в Надином сознании подергиваться дымкой забвения, а тогда вся её жизнь сводилась к тренировкам, а с 11 лет — соревнованиям. В 16 лет она получила долгожданного мастера спорта. Это был высокий уровень, и ей стало чем гордиться. Надя выделялась в школе, выступала с показательной программой на вечерах, парни на неё смотрели. Сколько она тогда возилась с инвентарем: ленту готовила, чтобы не дай бог не задела за палку, в тапочки — стельки специальные, завязочки особым способом пришивали, с костюмом с мамой колдовали, где-то отпускали, в другом месте ушивали, закрепляли, вставляли тоненькие резинки. Были специальные особые трусы и всегда один и тот же «счастливый» лифчик. Соревнования Надя любила, но выступала неровно. Нервничала всегда, но иногда с волнением справлялась, а иногда — нет. Тренер на неё злилась, но это было ничто по сравнению с тем, как она сама на себя злилась. Вот что её забрало! Готовилась полгода и всё насмарку. Выступала за «Труд», девочки в команде были сильные, но не сильнее её. Проиграв серьёзные соревнования, Надя расстраивалась, несколько дней ходила потерянная, хотя зависти к другим у неё не было, видимо всё-таки не доставало ей здорового честолюбия, без которого в большом спорте нельзя. Победы, однако, её здорово радовали. Надя до сих пор помнила свои три заветные золотые медали в 17 лет, завоёванные в Кишинёве на первенстве городов: лента, обруч и мяч. Это был пик её спортивной карьеры, дальше не пошла. Вольные проиграла, как всегда, то ли она тогда «ласточку» чуть раньше сбросила, то ли ещё что… мелочи, за которые снимали очки. Да, надоели ей эти очки. В это время Надя поступила в институт физкультуры, стала преподавать гимнастику маленьким девочкам, тогда частная группа организовалась при ЖЭКе. На втором курсе она бросила спорт, то есть бросила выступать. Ну сколько можно, с шести до двадцати? 14 долгих лет жизни! Её к тому времени уже другое волновало, вернее другие.

В Надиной жизни случилось много мужчин, хотя что считать много. Получалось не настолько много, чтобы она кого-нибудь забыла. Большинство были мимолётны, не оставили никакого следа, с кем-то был затяжной роман, имеющий свои последствия. Надя иногда вспоминала о своих любовниках, ей было бы приятно думать, что они все были классные мужики: яркие, умные, красивые, любящие, но это было не так. Они были в общем-то не бог весть чем, эти её первые парни. И что она в них находила? Тот самый первый, мальчик Серёжа… Они познакомились в Николаеве на море. Наде было 18 лет. Обычный, не такой уж красивый, постарше её. Не так уж он её сильно уговаривал, Надя вполне могла бы отказаться, но в том-то и дело, что отказываться она не хотела, была готова с кем-то быть, с кем — казалось второстепенным. Ей было нужно «посвящение» и оно произошло. Серёжа был не хуже и не лучше других. Надя вернулась к маме и всё ей рассказала. Почему-то у неё была такая потребность, казалось, что скрывать своё новое качество глупо. Мама не ругала, просто сказала, чтобы Надя в следующий раз так долго не задерживалась, а то она волновалась. «Надо же, мать ничего мне не сказала. Странно. Она меня не осуждает? Считает, что я правильно сделала? Непонятно. Даже ничего про Серёжу не спросила, не спросила люблю ли я его. Главное… в следующий раз… Как будто мать этот такой важный раз уже из жизни выключила, думает о следующем». Надя и сама не знала, что она от матери после признания ждала, но чего-то такого ждала, а мать её ожидания обманула. Потом у Нади началась вереница спортсменов. Они её чем-то не устраивали, но никого другого она тогда не встречала. Легкоатлет: затяжной роман в два с половиной года. Параллельно с легкоатлетом Лёвой встречалась с хоккеистом Лёшей, с пловцом, с гимнастом… Надя забеременела, причём с уверенностью, что от Лёвы, и с радостью сообщила ему новость: как хорошо, мы теперь поженимся. Какой был ужасный момент! С чего она взяла, что он обрадуется? Лёва надулся и сказал ей обидные невозможные вещи: он, дескать, не уверен, что ребёнок от него, но даже если и от него, он сейчас не готов быть отцом. Стал, главное, её ругать: почему не предохранялась, почему сразу не сказала, почему именно сейчас, когда он готовиться к Спартакиаде народов СССР? Надя ничего такого от Лёвы не ожидала и по блату сделала аборт. От Лёвы она ушла, хотя ушёл скорее он. Особенно Надю обидело, что он даже денег ей на аборт не предложил. Ночь она провела в больнице, матери заранее сказала, что заночует у подруги. Настроение у Нади было отвратительным, она злилась на весь свет: на маму, на брата, на Лёву, на остальных, на свою тренершу, на подруг по команде. Мысль, что в последнее время она сама что-то делала не так, ей в голову ни разу не пришла.

У Нади в жизни наступила тёмная неинтересная полоса. Спорт она бросила, мужчины стали её с некоторых пор пугать, остались только частная группа малышей и учёба в институте, которая не представляла особых сложностей. Где-то в гостях Надя познакомилась со Славой Соколовым, своим будущим мужем. Нет, никакой красивой и страстной любви между ними не было. Сначала она влюбилась в его друга, но с другом ничего не вышло. Слава крутился рядом. Он не был спортсменом, хотя очень хорошо играл в настольный теннис, который Надя, к слову сказать, и спортом-то не считала. Впрочем, Соколов был в её вкусе: широкоплечий, высокий, сильный. Было в нём что-то антиленинградское. Родом из Николаева, вот совпадение, Соколов был типичным русским южанином. Выгоревшие светлые прямые волосы, серые глаза, тонкий прямой нос, обветренная гладкая смуглая кожа. Южный говор, приморская бравада с ленцой, медленные чуть заторможенные движения. От Славы исходила скрытая, глубоко запрятанная энергия, он был как сжатая пружина, готовая в любой момент распрямиться. Зря свою энергию растрачивать Соколов не хотел. Надя в него не влюбилась, особенно узнав, что парень «лимитчик», приехавший в Ленинград на заработки. Он и работал где-то на стройке. Впрочем, ухаживал он за ней хорошо, ничего не скажешь. Весь набор: цветы, сок, бутерброды с рыбой, эклеры. Достойно, хоть и без ресторанов и концертов, в кино они ходили, а в театр нет, хотя театры были тогда всем доступны. Соколов позвал замуж. Папа уже болел, перенес первый инсульт, от которого с трудом оправлялся. Свадьба представлялась Наде приключением. Полетели в Николаев, там в ресторане и праздновали. Встречали в аэропорту хлебом-солью, Надя была в белом платье, все на них смотрели. С Надей приехал брат и пять её подруг-гимнасток. Остальные в зале были чужими. От свадьбы в аэропорту попахивало пошлостью, но Надя тогда этого не замечала.

На стройку Соколов не вернулся, а стал работать официантом в Пулковской гостинице. Это было далековато от города, но место престижное. Соколов закончил институт, но по специальности своей строительной работать не захотел, он, как тогда говорили «вертелся». Надя с ужасом поняла, что любви между ними нет. Она пошла замуж потому что так ей казалось правильным, а он просто хотел прописку и не очень своё стремление скрывал. Они спали в её же комнате, с Петей за перегородкой, отношения Нади с братом в это время совсем обострились. Родители Славу прописали, и он совершенно распоясался: пил, играл где-то в кары, пропадал с друзьями. Надя быстро забеременела, но не доносила, случился выкидыш, а потом родился Дима. Она уже и тогда видела, что ничего у них с Соколовым не выйдет, но очень уж захотелось ребёнка. Вскоре после Диминого рождения, она застала мужа со своей подругой и выгнала его вон. Впрочем, подруга оказалась последней каплей, Соколов открыто издевался: подкалывал, зло шутил, стараясь выставить её дурой. Она отчего-то всегда была ему должна: подай, принеси, разогрей, отстань, уйди… Это был его фирменный «южный» стиль, к которому Надя не привыкла. Один раз он так раскомандовался, что Надя ушла с маленьким Димой к подруге, но потом ссориться передумала и вернулась, а зря… Слава уже позвал подругу… Опять мерзкая сцена, навсегда врезавшаяся в память. Надя до сих пор, через тридцать с лишним лет, ощущала, что её в дерьме изваляли. Развод прошёл безболезненно. Папа умер, Надя жила в маминой квартире с сыном, а Петя наконец ушёл к жене.

Было всё-таки тесно. Надя подсуетилась, и после бурного романа с кем-то из райкома партии получила однокомнатную квартиру. После обмена они с Димой и мамой оказались в большой двухкомнатной квартире, а Соколов получил маленькую однокомнатную.

Все были довольны. Мама Диму обожала, посвящала ему всё своё время, но Наде всё равно казалось, что к Петиным детям она относится лучше. У Пети родилось трое сыновей, то есть «Петеньке надо помогать, они не справляются». Ну как мама могла так думать, она же с ними жила. Мама всегда тянулась к брату, они оба были спокойными уравновешенными людьми, им вместе было комфортно, а с Надей мама не чувствовала себя спокойно, дочь была для неё слишком дёрганой. Так мама её называла. «Наденька, посиди со мной», — просила мать, но Надя не сидела. Они друг друга не понимали.

Надя посмотрела по телевизору новости. По-английски она давно хорошо понимала, не мучилась, спать было ещё рано. Дима не звонил. Надя боролась с желанием сама ему позвонить, хотя знала, что не следует. Говорить не о чем. В ответ на вопрос «как дела?», он ответит, что нормально. «Как дети?» — скажет пару предложений, и Надя почувствует, что ему не до неё, что скорее всего он не один, а она мешает и сын хочет от неё отделаться, но желает быть вежливым. Всё-таки позвонила: «Димыч? Как вы там?» — «Нормально». Ага, ну так и есть: Дима не может или не хочет оставаться с детьми в выходные, он просит её их взять. Возьмёт, куда денешься. Надя детям радовалась, но очень он них уставала, ну просто очень. До такой степени, что уже и удовольствия от их присутствия не получала, и всей душой желала, чтобы Дима за ними приехал и забрал к матери. Ей и самой было за себя стыдно. Но что делать. Надя, наверное, была плохой бабушкой. Дети представлялись ей шумными, невоспитанными, неразвитыми, слишком «американскими», безвозвратно испорченными ненавистной Мелиссой. Ей следовало всё сделать, чтобы детей исправить, но у неё не получалось, и Надя злилась и на себя, и на Диму, и на всех остальных.

Надя всегда делала всё от себя зависящее, чтобы наладить свою жизнь. Рано разведясь, она искала спутника, мужчину, который снял бы с неё ответственность за добывание денег и принятие решений, он должен был бы её поддерживать, любить, лелеять, принять её сына. А она бы была как за каменной стеной. Каждый раз, когда ей казалось, что она такого нашла, всё рушилось, Надя опять оказывалась ни с чем, ей просто не везло.

А потом был стабильный период ожидания перемен: работала тренером, подрабатывала массажисткой, денег было негусто, но Надя всегда уезжала из Ленинграда в отпуск в надежде на перемены, пресловутым «лежачим камнем» она не была. На этот раз был пансионат в Дагомысе. Дима остался с мамой. Там около лифта она встретила «дедушку-финика». Этот немолодой финн сразу проявил к ней интерес, пригласил через переводчика в ресторан. «Ой, ну дед даёт», — подумала Надя, и надев своё короткое эффектное платье, пошла на ужин. Финик оказался щедрым, Надя запомнила икру и шампанское в серебряном ведёрке со льдом. Потом им розы в номер принесли, а главное, финик не приставал, не тащил в постель. Было в дедке достоинство, европейский стиль, вот как Надя тогда ночью о нём вспоминала. Она думала, что одним ужином всё и кончится, но нет, дедуля Эрхо пригласил её в Финляндию. Надя поехала в полной уверенности, что теперь она станет его женой и… прочее «сказочное», но уже в аэропорту Эрхо её охладил. Повёз в гостиницу, и в маленьком гостиничном номере всё ей объяснил. Он женат, жену не любит, но разводиться не будет, так как финансово ему этого не потянуть. У него небольшая компания, которая досталась от тестя, если он разведется, то всё потеряет, а поскольку он не молод, то сначала ему уже не начать, так что… Остальное Надя слушала уже невнимательно. Эрхо говорил, что он её любит, это была любовь с первого взгляда, в которую он не верил, а она оказывается бывает. Он счастлив, что она приехала, и он готов сделать для неё всё, что она пожелает. Пусть только скажет… Всё что в его силах… Надя снова насторожилась. Может она что-то не поняла? Дедушка стал объясняться на примитивном английском, который Надя понимала. Они выпили бутылку шампанского, потом вторую, потом пошли к ней в номер, и там Надя решила закрепить его обещания чем-то весомым. «Надо ему дать, иначе как-то несерьёзно. От меня не убудет, а это может быть важно». Надя решительно села к деду на колени. Эрхо неожиданно, несмотря на возраст, оказался сносным любовником. Он был нежен и невероятно предупредителен: «Всё, Надья, только для тебя, мне ничего не нужно. Я хочу, чтобы тебе было хорошо». К такому Надя не очень-то привыкла.

Он ушёл, а Надя лежала без сна и ей пришло в голову, что даже и хорошо, что она не будет его женой. Ну зачем ей сейчас этот Эрхо с его обвисшим мягким животом и бородавками на спине? У неё всё впереди, рано сдаваться. «Что ты хочешь? Выбирай. Я тебе куплю…» Надя эту фразу запомнила, и сейчас, лежа без сна, принялась «выбирать». Она перебирала в уме разные вещи: домик в деревне? Не пойдет, слишком дорого. Не стоит с этим даже соваться. Машину? Новую — не получится, а вот подержанную — может быть. Шмотки? Ну, это-то конечно. Надо начать с шубы. Может кольцо с бриллиантом? Нет, такое не просят, вот если бы он сам подарил… Кольца он ей не подарил, а вот машину, трёхлетние Жигули, купил без звука и ещё шубу из отличной чернобурки. Они сходили в магазин и оттуда Надя вышла с покупками. Эрхо нёс за ней в машину мешки с несколькими парами обуви и ворохом красивой, добротной одежды. Сколько он оставил в этом магазине? Около тысячи? Ничего, Надя считала себя «дорогой» женщиной. Кто-то мог её «потянуть», а кто-то — нет. В Ленинграде Надя довольно выгодно продала Жигули, к машине им дали ещё набор новой резины. Большие деньги взяла: около пяти тысяч долларов. Мама ни о чём не спрашивала, только как-то укоризненно на Надю смотрела. Впрочем, Надя и не думала маме о всех своих деньгах говорить. Тысячу дала на хозяйство, а остальное… деньги могут понадобиться для чего-нибудь действительно серьёзного. Эрхо она из головы пока не выкидывала. Они вместе съездили ещё раз в Сочи, она брала с собой Диму. Эрхо очень хорошо к мальчику относился. Хоть Надя и решила, что выходить за Эрхо замуж — не вариант, но в глубине души знала, что если бы он её позвал, то несомненно пошла бы. Она была к нему совершенно равнодушна, но удобная обеспеченная жизнь её привлекала. Замуж он её не звал, «ловить» тут было нечего, но позвал в отпуск в Швецию, где опять покупал ей вещи, более дорогие и красивые, чем в Финляндии. Кое-что она потом продала за большие деньги и устроилась работать в модный СПА-салон, которые тогда только начали открываться.

Эрхо со временем совсем забылся, потому что Надя вышла замуж. Ну, то есть не замуж через ЗАГС, но жили они вместе. Мужик был не особо видный, невысокий толстячок, но весёлый и умный, примерно её возраста, с деньгами. Еврей Зиновий. Это можно было бы считать недостатком, но это было как раз достоинством. С евреем можно было свалить, тем более, что Зиновий как раз и собирался это сделать и часто обсуждал с ней детали. Он казался Наде ловким предприимчивым парнем, умел жить, да и мама ей всегда говорила, что «евреи — хорошие мужья». Зиновий был хозяином ресторанного кооператива «Охотничий клуб», модного, в центре города. Подавали медвежатину, лося, бобра, но на этом понты не заканчивались: во дворе стояла настоящая юрта, по нарочито грубым деревянным стенам висели охотничьи трофеи, а публика курила кальян. Зиновий царил в этом мужском охотничьем мире и слыл «своим» в Питерском бомонде. Года два всё было отлично, но потом начались какие-то комиссии, проверки, ревизии и Зиновию с напарником замаячила тюрьма. Напарник сел, а Зиновий как-то отмазался, но ему пришлось всё за бесценок продать и уйти в тень. Кроме как чем-то владеть и делать деньги Зиновий ничего не умел, планы эмиграции стали их навязчивой идеей. В ресторане Зиновий познакомился с американцем Джерри из Портленда, про который они ничего раньше не знали: какой-то Портленд, в каком-то Орегоне. Дядька несколько раз приезжал в Питер и каждый день приходил к другу Зиновию в его ресторан. Русский друг поил Джерри водкой и угощал экзотическими блюдами. Джерри погружался в русскую жизнь и любил её всё больше и больше. Надя приглашала американца домой, потчевала пирожками и борщом. Джерри был задарен хохломскими игрушками и яйцами Фаберже, купленными в лавке при Эрмитаже. Когда встал вопрос об отъезде в Америку, Джерри отнёсся к этому с большим энтузиазмом и обещал помогать. На обещания солидного человека можно было положиться. Зиновий колебался, с ним жил сын-подросток, с женой он давно развелся, а мальчик по каким-то непонятным для Нади причинам, остался с отцом. Надя Зиновия уговаривала уезжать: «Давай, ты что, не понимаешь? Это наш шанс. Что тут сидеть, что тут может быть хорошего? Тебя чуть не посадили, забыл? Он нам там всё сделает… всё будет отлично…» Надя правда не понимала, как можно не хотеть ехать в мечту. Она была на сто процентов уверена, что с помощью Джерри она поднимутся и станут богатыми и счастливыми. Наконец Зиновий решился и уехал по еврейской линии, как и было предусмотрено. Джерри не подвёл: снял квартиру, всем обеспечил, заполнил какие надо бумаги на пособие. Из щедрого гостеприимного хозяина модного ресторана Зиновий превратился в нищего иммигранта, почти не знающего английского и живущего на небольшое пособие. Вряд ли он по этому поводу расстраивался. Надя пребывала в уверенности, что ей надо немедленно ехать, чтобы лично наладить их жизнь. Как только она окажется в Америке, всё будет по-другому. По еврейской линии она уехать не могла, они с Зиновием не были официально женаты, но Джерри нашёл выход: его друг послал ей приглашение и Надя легко получила гостевую визу. Дима остался с мамой. В Америке ей пришлось нажать на по-прежнему пассивного Зиновия, и они поженились. Диму она и раньше оставляла на маму, но теперь она даже не понимала, как вообще забрать сына в Америку. Сама ехать за ним она не могла, её бы обратно могли не пустить. Может и пустили бы, но рисковать она не хотела. Дима прожил без неё в Питере девять долгих месяца. Но так было нужно, для Диминого же блага. Мать по поводу её отъезда не высказывалась: не осуждала, но и не радовалась. Надя не понимала, как так можно. Хоть бы что-нибудь сказала! У Нади всё менялось, а мама сидела в своей раковине, как будто жизнь дочери её не касалась. Вот и брат Петя такой же был. Да, пусть себе сидят, а она — другая.

В Портленде, когда Надя поселилась с Зиновием и его сыном в доме подруги Джерри, Сьюзен, муж открылся ей совсем с другой стороны. Она знала, что Зиновий в неё влюблен, звонил ей из Америки на деньги Джерри, который покупал ему телефонные карточки и звал приехать. Ну приехала и что? С утра до ночи они обсуждали «что делать?» Вопросов собственно было два: надо начинать работать: кем и где? И ещё, как привезти Диму? Про Диму, как Надя скоро поняла, Зиновию было не очень интересно, не то чтобы он был против её сына, нет, просто её сын был её проблемой. Ладно, она сама что-нибудь придумает.

— Золик, тебе надо работать! — она действительно так считала, как могло быть по-другому?

— А зачем? — неизменно отвечал он ей.

— Как зачем? Люди работают, чтобы были деньги.

— И куда это я пойду работать?

— Да, неважно. Надо с чего-то начинать.

— Ну, ты же знаешь, у меня английский неважный.

— Так учи английский!

— Зачем?

— Что ты заладил с этим зачем? Мы никогда никуда не продвинемся без работы.

— Куда нам, Надь, двигаться? Мы же как-то живём.

— Да, живём… на пособие и Джерри помогает.

— И что? Сыты, обуты-одеты, крыша над головой… Если я пойду работать, то больше пособия не заработаю. Буду работать, пособие платить не станут, а так… Дима приедет, нам немного больше будут платить. Чем плохо?

— Всем плохо. Слушать тебя противно. Сколько можно на Джеррины подачки жить.

— Ой, Надь, от него не убудет. Ты даже себе не представляешь, какой наш Джерри богатый.

— Да Джерри и так тебе за твоё «политическое убежище» юристу заплатил. Не хватит ли?

— Надь, уймись. Джерри — мой друг. Друзья не жалеют друг на друга денег.

Зиновий даже не умел быть благодарным. Наде теперь не казалось, что Зиновий умный, никакой он был не умный, просто юморной. Здесь это качество было лишним. Уговорить мужа пойти работать Наде не удалось. Вместо поисков работы, он раскручивал штат Орегон на дополнительные выплаты. Уже без Джерри он нашёл какого-то русского врача, который оформил на сына Мишеньку какую-то важную справку, Мишенька был объявлен «инвалидом» и стал получать небольшую пенсию для тех, кто не в состоянии работать. Для Нади это было неприемлемо, и даже не из-за каких-то высоких принципов, а просто потому, что денег было слишком мало. Ради этих крох никуда не стоило ехать. Тоже мне американская мечта! Она стала за деньги убирать дом Джерри и дома его друзей, создала секцию художественной гимнастики. Деньги совсем небольшие, но Надя начала работать через месяц после своего приезда, и гордилась своими первыми зарплатами в долларах. Половину она посылала матери в Питер. Зиновий по-прежнему ничего не делал, ездил на старой, купленной Джерри, машине в гости к другу и там они напивались, как Джерри считал, «по-русски».

А вот как получить в Америку Диму придумал всё-таки Золик. Махинация была как раз в его духе: уговорили Соколова приехать в гости в Нью-Йорк и привести с собой сына. Через неделю, вдоволь нагулявшись на Надины деньги на Манхеттене и посидев в Брайтонских ресторанах, Соколов уехал, а Диму Надя забрала в Портленд. Мальчик от неё немного отвык и поначалу не понимал, что будет теперь здесь жить всегда. Чужой небольшой дом, чужой язык в школе, чужой незнакомый парень рядом, чужой Золик… Диме на новом месте не понравилось. Жизнь проходила в непрерывном напряжении. Надя много работала, уставала, учила английский. Подала на грин-карту и терпела Золика из-за документов. К Диме Зиновий относился безразлично, но скорее по-доброму, чего нельзя было сказать про 18- летнего Мишеньку, который девятилетнего Диму шпынял по поводу и без повода. «Эй ты, как тебя там, иди сюда…Эй ты, пошёл вон отсюда», — кричал он мальчику. «Я тебе дам вон!» — в запальчивости кричала Надя, если ей удавалось услышать, как неприятно Миша общается с Димой, но чаще всего она ничего не слышала, а Дима не жаловался. Когда Надя просила Золика поговорить с Мишей, муж всегда брал сторону сына, которого он называл «несчастным» мальчиком. Золик тупо бухал, вместо того, чтобы хоть что-то делать. На Надины требования пойти учиться, хотя бы учить английский, отвечал, что ему уже под сорок и это тяжело. В Питере он выживал, подворовывая, привычно крутясь в мутной воде. Здесь такие навыки не понадобились, другого он не умел и не хотел. Все ему почему-то были должны: Надя должна, Джерри, Америка. Ей было чуть за тридцать, и она как и прежде считала, что у неё всё впереди.

Получив грин-карту, Надя совсем было собралась от Золика уйти, но забеременела, обрадовалась и решила ребёнка оставить. Значит такова её судьба, Золик — хороший отец. Надя, полностью уверенная, что новость про ребёнка мужа обрадует, накрыла стол, поставила бутылку вина и торжественно объявила, что у них будет ребёнок, может даже девочка. Сцена была ужасным «дежа вю»: Золик сказал, что никакого ребёнка он не хочет и надо делать аборт. Надя нашла себе маленькую студию, через пару дней уехала и на этой же неделе сделала аборт. Одна растить ребёнка она была не готова. Золик приходил извиняться, умолял вернуться, буквально валялся в ногах. Наде было так плохо, страшно и одиноко, что она дала себя уговорить. И полугода не прошло, как она опять забеременела. Зиновий снова устроил истерику, кричал, что нельзя заставлять мужчину насильно быть отцом, что это несправедливо, что они не могут сейчас себе позволить ещё одного ребёнка. А что тут удивляться? Он в своё время и Диму не стал усыновлять. Вот Джерри был готов его усыновить, но Надя не захотела. Несколько раз, кстати, об этом потом жалела. На этот раз Надя сделала аборт без особых эмоций: от такого ленивого и говнистого папы ей ребёнок был не нужен. От Зиновия она твердо решила уйти, но сначала ей надо было «выписать» в Америку маму. Одной ей не справиться. Дима был ещё совсем маленький, а ей необходимо было работать. Золик активно включился в заполнение бумаг, чтобы мама могла приехать. Всё удалось, и маму «посадили» на социал. В таких вопросах Золику не было равных. Надя с мамой и Димой стали жить отдельно, а Золик с сыном, как ей потом стало известно, уехали в Пасадену. Социал был везде одинаковым, а калифорнийское солнце этим трутням показалось более привлекательным, чем орегонский дождь. Джерри женился на молодой француженке арабского происхождения, своей учительнице по йоге, и денег Зиновию больше, видимо, не давал.

Надя не жила с мамой давно, и они друг от друга отвыкли. Мама согласилась приехать только при условии, что Надя и Пете с семьёй поможет перебраться в Америку. Как она это будет делать, Надя совершенно себе не представляла, но маме пообещала, что так и будет.

Петю она действительно в Портленд перетащила. Его стоило серьёзных усилий и денег. Увалень Петя, рукастый, но чуждый интеллектуальных усилий, его клуша жена и три сына, тогда ещё подростки. Компания непритязательная, безынициативная, ждущая от неё каждодневного руководства. Надя у них «молодец», она не даст пропасть, она направит. «Наденька, надо Пете помочь. У него дети…» Мама тоже ждала от неё действий, направленных на Петино благоденствие. Подтекст был такой: «Ты его сюда притащила, он теперь — твоя ответственность». Ничего себе, и так жизнь трудна и тут ещё Петино семейство. Хотя, что говорить: Наде было приятно, что теперь вся семья смотрела на неё, американку, снизу вверх, ждали он неё совета и поддержки. Она была «главная», они от неё зависели. Джерри устроил Петю строителем в компанию своего приятеля. Петя клал паркет, зарабатывал совсем неплохо, хотя и очень уставал. Мама часто говорила о «бедном Пете» и вздыхала. Да, что же это такое: вокруг неё все «бедные»: бедный Мишенька, бедный Петя, и Дима «бедный». Надя злилась, она тоже уставала, но мама вовсе её бедной не считала. Тренерскую работу она полностью оставила, денег она приносила совсем немного, а нервы она с этими дурами-американками мотала, будь здоров. Тоже мне… художественные гимнастки. Любая корова или даже свинья хотела участвовать в соревнованиях, никто не замечал своей уродливости и неспособности к спорту вообще и к художественной гимнастике в частности. Девочки считали себя красавицами и их мамы настаивали, что «девочке хочется, ей интересно…», искренне не понимая, почему за их деньги они не могут получать услугу от тренера. Наде было противно, американскую модель насчёт «я могу, если хочу», она тогда не понимала. Подобные спортсменки на соревнованиях казались в России дикостью, а уважающий себя тренер ни за что бы не согласился выставлять себя посмешищем. Надя считала, что она права. Да, бог с ней, с тренерской работой, Джерри устроил её в свой фешенебельный, самый дорогой в городе закрытый спортивный клуб массажисткой. Сначала работа казалась Наде замечательной, её ценили, давали хорошие чаевые, клиентки стали с ней болтать и называть подругой. Надя пристрастилась ходить по выходным в маленькие кафе в Перл-Дистрикте, богемном тусовочном пятачке, где собирались за кофе с пирожными скучающие богатые тётки, чтобы поболтать про своих мужей и увлечения: разные кухни, макраме, эзотерические верования, способы похудения, и снова… муж, муж, муж, изредка дети… Надя от них не отставала. То рисовала акварелью, то валяла шерсть и делала разных забавных зверей. Сама себе она представлялась художницей, мастером. Вот бы перестать ходить на ненавистную работу и полностью посвятить себя творчеству. В глубине души Надя мечтала свои художества продавать, желательно за большие деньги. Свои поделки она с надеждой приносила в кафе показать подругам, но им даже в голову не приходило что-то попросить, даже в подарок. Надя приглашала американок к себе на «русский стол». Как уж она ухищрялась: синие гжельские сервизы, шесть смен различных блюд, посреди стола инсталляция из матрешки и хохломы, в углах висят большие павловопосадские платки. Дамам всё нравилось, они очень любили ходить к Наде и есть мамины пирожки. Дима учился, по-русски разговаривать не любил, хотел быть как все, американцем. Русскую бабушку скрыть было, конечно, невозможно, но она среди мальчишек считалась своей, угощала и научилась здороваться и прощаться по-английски. Когда приехал Петя, маму переселили в социальную квартиру в башне на Клей-стрит, в самом центре. Надя считала, что маме там лучше, вокруг много женщин её возраста, большинство русских. А у неё она была целый день одна. К Пете мама ездила очень часто, иногда Надя после работы тоже отправлялась повидать родственников, когда она заходила в комнату, мама с Петей, только что о чем-то оживленно разговаривавшие, немедленно замолкали. Надя чувствовала себя лишней, наверное, без неё им было лучше. Это было обидно, необъяснимо. Надя старалась на особую близость мамы с Петей внимания не обращать. Они другие, а она — вот такая, какая есть.

У Пети всё было хорошо, он бегло стал разговаривать по-английски, ребята его ходили в школу. Почему он вдруг засобирался домой в Питер, она даже не поняла. Что ему было не так? «Пора нам, Надь, пора», — загадочно говорил Петя. «Почему? Зачем вам туда ехать?» — Надя отказывалась понимать брата. Разговор не клеился, и Надя решила, что может всё к лучшему. Пусть себе возвращается, попробовал и хватит. Что бы в жизни не случалось, она всегда старалась себя уговорить, что «так и надо, всё к лучшему». Брат с семьей уехал, предварительно, максимально до последнего цента, использовав кредитные линии своих многочисленных карточек, которые он не уставал открывать, пользуясь простотой процесса. Из «глупой» Америки они увозили десятки чемоданов и коробок, зная, что кредитные компании будут их искать, но не найдут. Все радовались, что их не поймают, что всё так хорошо получилось. Ничего, небось не обеднеют капиталисты. Надя понимала, конечно, что это было, в сущности, воровством, но брата не осуждала. Ей была немного противна их жадность, но сама она знала, что тоже способна на нечто подобное. Обворовать человека — неприемлемо, а вот компанию, причём мультимиллионную — это и не воровство вовсе, это маленькая хитрость, вполне допустимая, потому что тебя не поймают и тебе ничего не будет.

После отъезда брата в Надиной жизни ничего особо не изменилось. Дима успешно учился, поступил в университет, жил в другом городе. Надя жила светской жизнью с подругами-клиентками. Самой её близкой подругой стала жена Джерри, Нинет. Высокая, красивая, стройная девушка, говорящая по-английски с трогательным французским акцентом. Нинет была «паган», язычница, поклоняющаяся не богам, а силам природы. Она погружалась в трансы-нирваны, заряжалась в медитациях от космических сил, читала какие-то тексты индийских мудрецов, через йогу ей открывались непостижимые истины. Простая жизнь без мяса, излишеств, погружение в себя, отрешение от повседневных проблем и познание мира. Надя тоже стала «погружаться», свято веря, что теперь она будет медленнее стареть и достигнет простого счастья бытия через созерцание и растворение в природе. Джерри, которому наскучили русские пьянки, обожал свою француженку, украсил дом индийскими резными божками, начал интенсивно заниматься йогой и учил французский язык. В его доме устраивались праздники, где была только индийская еда и женщины приходили, одетые в сари. Надя была от всего этого в восторге. По утрам она подолгу сидела в позе лотоса и слушала, как в её теле открываются чакры, по венам течёт здоровая кровь, пульсирующая в активных узлах. Всё было просто отлично, но Надя никак не могла полностью избавится от чувства зависти к Нинет. Вот девке повезло — так повезло. Обычная бедная эмигрантка из Франции, арабка, и вдруг увела у неё Джерри. Это был «её» Джерри, а Нинет «без труда вытащила рыбку из пруда». У неё не просто богатый муж, а очень богатый. Ну есть у него взрослая дочь и что? Джерри старый, даже если Нинет достанется только половина… это колоссальные деньги. Огромный дом в Портленде, дом в Калифорнии, ещё один дом дед построил на самом берегу, специально, кстати, для своей Нинет, чтобы она на песке йогой занималась. От воды максимум метров 20, не больше, волны прямо в панорамные окна плещут. Из их огромной двуспальной кровати видно море, до него рукой подать. Ну спит Нинет со старикашкой, и дальше что? Она бы тоже не против. Ради моря в постели можно и потерпеть. Ах, дура она дура. Если бы он Диму усыновил, может сейчас бы всё по-другому было. И вообще надо было настойчивее быть, а сейчас поздно, у Джерри есть обожаемая Нинет. Было обидно, Надю грызла досада. Опять не повезло. Нинет разумеется не работает, а она делает каждый день по пять массажей, болтает о разной ерунде, стараясь, чтобы за болтовней клиентка не заметила, что массаж она получает с ленцой, по минимуму, Надя в основном сидит около стола на высокой табуретке и гладит голову. Как же ей это всё надоело! Не передать. А как не работать? На что жить? Почему никто не предлагает ей руку и сердце? Она бы взяла.

Нельзя сказать, что Надя ничего в этом направлении не предпринимала. Клиентки-подруги знакомили её с разными мужчинами. С некоторыми она заводила быстротечный роман, но все они были какими-то неприятными: то жадными, то глупыми, то вообще принимались напропалую жаловаться ей на неудачи или скуку, не понимая, что с женщиной так себя не ведут. Они никто и жениться-то не собирались, и любовниками были никакими, и подарков не дарили, в ресторане и то мялись и жались перед всегда скромным счётом, может ждали, что Надя предложит заплатить свою часть. Фу, гадость. Американские мужчины падали в Надиных глазах всё ниже и ниже. Ну и на черта они такие были ей нужны. Наде опять не везло. Она временами даже вспоминала финика Эрхо, тот хоть щедрый был.

Наде отчаянно хотелось спать, но было ещё рано. Телефон молчал. Дима так и не позвонил, и Надя знала, что уже не позвонит, а вот Джим позвонит обязательно. Не звонит — значит, не может. Он не ляжет спать пока не пожелает ей спокойной ночи, так у них было издавна заведено. Надо ждать. Надя встала и взяла с полки их семейный альбом. Как всё-таки мало от мамы осталось фотографий. Не фотографировала она её, всё ей было некогда, мамино лицо не казалось ей интересным. Много ездила, то во Францию, то в Грецию, то в Петербург дам своих возила за деньги. Вот их лица улыбающиеся: за обедом с водкой и икрой, около Петергофских фонтанов, на пристани, напротив адмиралтейства. На фотографиях чужие люди, а мамы — нет. Мама была такая скромная, незаметная, никогда по пустякам о себе не напоминающая, ни во что не вмешивающаяся, не любящая беспокоить. Наде вдруг остро стало себя жалко. Мама умерла и теперь никто её не любит. Жаль, жаль. В своей внезапной печали Наде было всё-таки жалко не умершую маму, а себя. Ей всегда казалось, что мама больше Петю любит, а её она тоже любила. Теперь у неё только Дима, он её конечно любит, но мама — это другое, Дима живет своей жизнью, а мама её жизнью жила, только тогда она этого не ценила.

Надя долгое время и не знала, что мама больна. Мама и сама не сразу заметила, что с ней что-то не так. Когда заметила, не стала обращать внимания, ничего Наде не говорила, надеялась, что пустяк, пройдет, ну подумаешь, живот надувается, с кем не бывает. Никогда они с мамой подробно про здоровье не разговаривали. Конечно, маме и в голову не пришло рассказывать Наде про своё несварение желудка, про то, как часто она стала бегать в туалет. Внизу живота немного болело, но от этой ноющей боли можно было легко отвлечься. А вот надувшийся живот почему-то не опадал. Талия сделалась на пару размеров больше, а тело резко похудело. Рак яичников, о которых мама вообще забыла ввиду их ненадобности. Когда они обратились к врачу, помочь ей было уже нельзя, можно было только продлить её жизнь, причём ненамного. Стоило ли вообще что-то делать? Надя теперь задавалась этим вопросом. Диагноз поставили практически сразу после первого же УЗИ. Засуетились. Петя уже был в Питере, и Надя в тоске и панике зло думала о том, что брат всегда хорошо устраивается. Когда он нужен, его как раз и нет. Мама стала тихой, послушной, покорно ездила к врачу и безропотно согласилась на срочную операцию, даже не выяснив, как операция повышает её шансы на выживание или хотя бы насколько продлит её жизнь. Про хирурга Надя ничего не узнавала, ей и в голову не пришло интересоваться его квалификацией: какого назначили — такой и будет. Доктор бодро с ними разговаривал, мама совершенно не понимая его английский, беспомощно смотрела на Надю. В кабинете Надя ей ничего не переводила, а в машине просто говорила, что доктор сказал, что всё будет хорошо, хотя он ничего такого не говорил. На подробностях мама не настаивала. Прооперировали, доктор объяснил только минимум, без деталей, которые, как Наде казалось, были с его точки зрения, больным не нужны. Он просто сказал, что сделал всё, что мог… убрал то, что мог. Что это означало было не очень понятно, но какие вопросы задать Надя не знала. Единственное, что пришло на ум, это «сколько ей осталось?» Наде нелегко было такое спрашивать, но доктор ответил совершенно спокойно, что не более полугода, а то и меньше. Мама спокойно лежала после операции и Наде казалось, что ей делается лучше. Лучше делался только шов, насчёт остального было пока неясно. Опухоль убрали, но метастазирование можно было притормозить только химией, а маме было уже невозможно её перенести, слишком ослабла.

Надя сидела по вечерам около маминой кровати, та ей всё время говорила, чтобы она шла домой, что ей ничего не нужно, Надя отнекивалась, не уходила, но вовсе не из-за мамы, она ждала хирурга, он заходил к маме почти каждый вечер. Да, это только так казалось, что к маме… Ни к какой не к маме, а к ней. Знал он прекрасно, что она тут сидит. Долго стоял, задавал какие-то вопросы, они ему отвечали, а доктор всё медлил. Пару раз пригласил Надю в кафетерий выпить кофе. Они пили кофе, он смотрел Наде в глаза и вдруг замолкал, задумывался. Иногда его звали в отделение по пейджеру, и Надя видела, что ему не хотелось от неё уходить. Тут всё было ясно: доктор запал. Надя ехала домой и долго лежала без сна в постели, мысли её были не романтические, а скорее практические: что ей с этим делать? Как использовать? Нужно ли ей развитие ситуации? Маме это, разумеется, не нужно. Он сделал для пациентки всё, что от него зависело. Раз не в маме дело, то в чём? В ней самой? Доктор вроде женат, а если это так, то зачем он ей нужен, бесполезный чужой муж. А если попробовать? А вдруг? Сегодня чужой муж — завтра — свой. Стоило побороться.

Маму уже должны были на днях выписывать. Поздно вечером Надя собралась ехать домой и доктор Джим Госвер под предлогом, что уже поздно и паркинг практически пуст, пошёл проводить её до машины. Идти было минут пять, сначала коридор, где за стойкой сидела заспанная медсестра, потом лифт и потом действительно пустынный, гулкий паркинг, где одиноко стояла Надина машина. Шагов их не было слышно, её босоножки и его специальные туфли не производили никакого шума. А дальше, несмотря на Надины предчувствия, всё произошло неожиданно, слишком быстро, резко, даже грубо. Они дошли до машины, Надя ещё издали открыла её своим ключом, он распахнул заднюю дверь и подтолкнул её на сидение. Потом начал порывисто её целовать, посадил на себя и, приспустив свои голубые хирургические брюки, рывком в неё вошел, даже не потрудившись раздеть, а просто оттянув резинку на её трусах. Всё закончилось стремительно. Надя услышала, как он застонал и с опаской выглянула через стекло, не слышал ли кто, но рядом никого не было. «О, какой ты жадный… у тебя что, давно не было женщины?» — спросила она только чтобы что-нибудь сказать. «Надья, дело не в женщинах. Я — женат. Просто у меня не было таких женщин как ты. Ты самая лучшая женщина из всех, кого я знал». Тут запиликал пейджер, и Джим торопливо побежал ко входу в больницу. Надя села за руль и почувствовала, что в машине остро пахнет спермой. Она вернулась домой, легла, но долго не могла уснуть. Всё перебирала в памяти подробности происшедшего, в ней росла уверенность, что хирург никуда от неё не денется, но обычные перепихоны, пусть и приятные, в уединённых местах, в машине, её не устроят. Как-то это было унизительно. Доктору Джиму Госверу придётся определяться. Нашёл дурочку! Надя была почему-то уверена, что всё решится в её пользу. Теперь она поняла, что он ей нравится. Её любой хирург устроил бы, и старше, и с плохим телом, и низенького роста, но в случае Джима не надо было ради выгоды делать над собой никаких усилий. Доктор Госвер был хорош: чуть выше среднего роста, худощавый, с прекрасно причёсанными, волосок к волоску, ухоженными седыми волосами. Седина его вовсе не старила, наоборот, подчёркивала моложавый острый взгляд уверенного в себе человека. Лицо доктора было немного удлинённым, с высоким лбом, светлыми чуть сощуренными глазами, прямым носом. У него была небольшая стильная борода и усы. Лицо благородного джентльмена, литературного персонажа, лицо, которое трудно встретить на улице, только в кино или в книге, значительное лицо положительного героя, сильного, смелого, настоящего мужчины. А ещё у него были сильные длинные пальцы. Надо же, оказывается, она и ладони, и ногти его заметила. Нет, всё это Надя не в машине рассматривала, она же и раньше на него смотрела, в какой-то момент Джим перестал быть для неё только маминым доктором, он стал мужиком, сначала только в фантазиях, а сегодня наяву. Заснула она в тот первый вечер с улыбкой, с мыслью, что всё у неё будет теперь хорошо, а мама… что мама? Тут уж ничего не поделаешь. Главное, не упустить свой шанс, Джим Госвер был её шансом, просто не стоит рот разевать.

Мама, кстати, очень быстро всё поняла насчёт доктора. Реакция её была какой-то двойственной. «Да, да, Надюша, тебе надо устраивать свою жизнь, одной оставаться — не дело, но… Наденька, у него же семья, жена, двое детей. Ну какое ты имеешь право всё им ломать? Это ужасно. Тебе надо его оставить», — вот что говорила мама. Мамины рассуждения, что она «не имеет права» невероятно Надю злили. О какой-таком праве шла речь? Она пыталась объяснить матери, что Джим давно с женой не живет, что он несчастлив, а у них любовь, но мать говорила гадкие вещи: они все, дескать, говорят, что не живут с женой. Вроде как врут. Получалось, что мать не верила в их любовь, но и пусть не верила, Джим её полюбил, у Нади и сомнений в этом не было.

Маму она похоронила месяцев через восемь, как Джим и предсказывал. Сначала Надя часто плакала от жалости к себе, но потом жизнь её завертела и маму она вспоминала всё реже и реже. От мамы остался специальный инвалидный знак, который Надя получила в автоинспекции, и вешала на зеркало, всегда парковала машину на инвалидных стоянках. Наука Золика зря на пропала: в своё время Надя оформила уход за матерью как социальную помощь и получала от штата небольшие дополнительные деньги. Знак им полагался, и Надя так его и не выбросила, продолжая пользоваться самыми удобными стоянками, и совершенно не считая свою мелкую хитрость предосудительной. Кому от этого был вред? Знаку верили, и никто Надино право на него так никогда и не проверил. Американцы такие наивные. Она иногда была согласна с Золиком, но сама этого в себе не замечала.

Отношения её с Джимом поначалу полностью опровергали мамины опасения. Надя не поленилась съездить к его дому и дождаться, пока его клуша выйдет из дома с собакой. Низенькая, полная, уже немолодая, да куда ей… Однако Надя решила пока ничего не форсировать. Само придёт, надо просто потерпеть. «Терпеть» оказалось легко и приятно. Джим брал её с собой на научные конференции, они даже стали вместе ездить отдыхать. А уж сколько он ей подарков купил! Украшения дорогие. Вообще всё дорогое: билеты в первом классе, дорогие отели и спа. Джим водил Надю в магазин и покупал ей дорогую одежду, он ей и денег давал, правда нерегулярно. Она не просила, упаси бог, он сам предлагал, а она не отказывалась. Надя всегда считала, что мужчина должен… Другое дело, что не всегда ей попадались джентльмены, которые соответствовали, но сейчас с этим всё было в порядке. Она чувствовала себя «при нём».

Наступил сладкий период начала двухтысячных, когда люди стали с невероятной лёгкостью покупать дома. Надя, подспудно ощущая себя бизнес-леди, купила себе два дома, так себе, не бог весть что, но тогда ей казалось, что она их потом продаст с большой выгодой. Джим план одобрил, помогал. Кто знал, что кризис начнётся. Надя вечно мучилась с жильцами, ремонтами и неплатежами, о продаже никто уж не думал, дома превратились в обузу. А вот себе она с помощью Джима купила прекрасное двухэтажное кондо на горе, с видом на реку. Джим денег не жалел, покупали вместе, т. е. и для него тоже. Мебель, отделка, даже посуда — Джим всем руководил, а на террасе положили бетонную плиту, где он написал имя своей матери. Какое всё-таки приятное ощущение: за тебя решают, дают советы, несут ответственность почти за всё. Ох уж это «почти». Купили помпезную огромную кровать, где они спали. Впрочем, ночевать Джим оставался редко, а когда оставался, то звонил из постели жене, ласково с ней разговаривал, называл «хани», спрашивал, как дела, и лгал, лгал, лгал… Как это было неприятно, пошло, недостойно. Первые годы Надя надеялась, что они вот-вот поженятся, но Джим на развод не подавал, и она с горечью стало чётко отдавать себе отчёт в том, что она — любовница и ничего больше. Помалкивать по этому поводу показалось ей глупым, время от времени она вела с Джимом болезненные разговоры о «будущем». Он не отказывал ей, не говорил, чтобы она выбросила их брак из головы, он просто просил подождать. Причин его нежелания разводиться с женой было несколько: старшая дочь училась на восточном берегу, он платил за её учебу в частном колледже, и тратиться на развод казалось несвоевременным, младший приёмный сын ещё учился в школе, был трудным подростком, и Джим боялся «нанести ребёнку моральную травму… вот он закончит школу…», ещё не хотел обижать жену. «Ты же говоришь, что между вами давно ничего нет», — Надя пыталась понять, что происходит. «Она была со мной, когда я учился, она меня поддерживала, работала, давала мне возможность не думать о деньгах. Я не могу её сейчас бросить…» — Надя видела, что этот разговор Джиму крайне неприятен. О деньгах, которые он потеряет при разводе он ей даже не говорил, но Надя видела, что это тоже было причиной. Получать от Джима больше денег, чем он сам решал ей дать, не получалось. Сколько раз Надя затевала с ним разговор про свою работу. Как же она устала от ежедневных массажей, от болтливых клиенток, от скучной рутины. Её заработок был для Джима пустяком, но бросить работу он ей ни разу не предложил. Она работает и себя обеспечивает — такой уговор и Надя ничего не могла с этим поделать.

А самое обидное, что он её ото всех скрывал. В рестораны в Портленде они не ходили, Джим боялся встретить знакомых, к её знакомым он тоже ходить отказывался. Самое ужасное, что у него не было отношений с Димой и даже её собственные отношения с сыном сильно из-за всей этой ситуации испортились. Впрочем, хотя Надя и не любила об этом думать, они, эти отношения, и так были нехороши. Пока была жива бабушка, всё ещё было ничего, а уж потом они как-то с Димой разошлись. Он учился в колледже, слушался советов Джерри, он ему прямо как дедушка стал, деньги давал, а Дима брал. Ну и что? Она бы тоже брала. Когда сын приезжал на каникулы, они вели только совершенно поверхностные разговоры. Только один раз Наде удалось с сыном поговорить серьёзно, и он ей вдруг высказал свои претензии: она, дескать, была ему плохой матерью. В Америку забрала, но он перед этим почти год без неё жил, заставила его жить с Зиновием и его мерзким сыном Мишенькой, его, якобы, мучали, воровали счастливое детство, ему было плохо, а она ничего не замечала, оставляла одного… да, да, он понимает, что она устраивала свою личную жизнь, но это было «за счёт него». Хорошие матери так не поступают. Надя опешила, ей даже в голову не приходило, что Дима может так думать. Потом он ей говорил, что погорячился, что любит её. Надя поверила, но нехороший осадок у неё остался.

Дима женился сразу после колледжа на довольно симпатичной американской девушке. Была свадьба, знакомство с родственниками: родители в разводе, мама с мужем, папа с женой, бабушки-дедушки, целый клан, а Надя была одна, Джим в свадебных мероприятиях принимать участие отказался. У Нади родился первый внук Николай, а потом внучка Сашенька. С невесткой не сложилось сразу. Надя допускала, что никакой симпатии между ними нет и не будет, но девка вела себя неадекватно: здоровалась сквозь зубы, старалась уйти, никогда не предлагала даже чашки кофе. Дети разговаривали только по-английски, и Надя видела, что Димина и её условная «русскость», Мелиссе крайне неприятна. Семейство там было простоватое, однако шумное и дружное. Что только Надя не делала, чтобы расположить семью к себе: красивые приёмы с хорошей домашней едой, броскими украшениями стола, тонкой посудой, другой на каждую перемену блюд. Гости восхищались, но Надя понимала, что все изыски им по сути ни к чему, только напрягают. Им бы что-нибудь попроще, без претензий. Макароны с сыром, пицца, гамбургеры… про фуа гра они не слыхали, и сам звук французских названий казался этой публике смешным, а Надины ухищрения нелепыми. Самое ужасное, что Дима стал у них своим. Как только Надя с гордостью пыталась прочитать Диме меню, над которым она долго работала, он вздыхал и уговаривал мать, что ничего такого не надо. Порой Наде казалось, что они назло ей так реагируют, умышленно преувеличивая своё кулинарное невежество и «народную простоту». Надя жаловалась Диме на Мелиссино дикое поведение, на что раз и навсегда получила разъяснение:

— Мама, у тебя нет мужа. Это само по себе плохо, но ещё хуже то, что ты живёшь с женатым человеком, ты — не жена, ты — любовница, а это среди порядочных людей недопустимо. Ты приносишь зло в чужую семью, воруешь чужое счастье, а это не по-христиански.

— Ты что же, у нас теперь христианин? Может в церковь ходишь?

— Никуда я, мам, не хожу, но это ничего не меняет. Ты должна с Джимом расстаться. Твой статус постыден.

— Что? Что ты сказал? Ты что, тоже так думаешь, как они? Как твоя Мелисса? Они все ханжи.

— Они не ханжи, они просто другие и ты должна их принять. Научись уважать чужую точку зрения.

— Я-то их принимаю, это они меня принять не могут. Тебе за меня стыдно, что ли?

Дима промолчал, но было очевидно, что он берёт сторону жены. Надя практически совсем перестала ходить к ним в дом, изредка он привозил детей с утра в воскресенье, и Надя с ними натянуто пыталась гулять или играть. Сам Дима всегда уходил, используя время без детей по своему усмотрению. Раз в неделю, когда Дима не был в командировке, они вдвоём ходили куда-нибудь вместе обедать. Платила Надя, считалась, что это она Диму приглашает.

Ждать, что Джим разведется Надя в конце концов перестала. Несколько раз под предлогом того, что ей надо устраивать свою жизнь, она ставила его перед фактом своего ухода в свободное плавание. Действительно она продолжала верить, что кто-нибудь найдётся, чтобы жениться и взять её под своё крыло, но никто не находился. Джим ни разу не возразил против её «свободного плаванья», что Надю очень огорчало. В жизни почти ничего не происходило, материальные проблемы занимали её всё больше и больше, она уже и сама не понимала, стоит ли ей рассчитывать на Джима, или теперь надо полагаться только на себя.

Между тем у дедушки Джерри умерла его француженка. Для Нади это был шок. Нинет очень быстро сгорела от рака мозга. Надя ходила к ней в больницу, видела, как женщина угасает, ужасалась, но подспудно в Надиной голове билась мысль, даже не одна, а две: вот, всё у неё было, а всё равно ничего не помогло… «туда» ничего не возьмешь. Ужас, ужас, но она уйдет, а я… останусь и тогда… а вдруг что-то ещё выйдет с Джерри, когда он будет безутешен. После похорон она взялась старика опекать. Да какие похороны… кремировали, а потом развеяли прах над океаном близ дома. Нинет так сама велела сделать. Грустно, торжественно, страшно, но… красиво. Джерри был, как беспомощный ребёнок, Надя его утешала, жила в доме, готовила, убирала, водила гулять. А однажды, он не мог уснуть, плакал, она пришла к нему в постель, решив, что немного секса пойдет ему пользу, ну просто так, как лекарство… разве она не знала, как утешить мужчину? Знала. А тут всё пошло не так. Джерри сначала раздухарился, тяжело дышал, но у него ничего не вышло, как Надя ни старалась. Он расстроился, попросил её уйти, как будто это она была виновата во всём. Как же она просчиталась! Она не могла ему заменить его умершую совсем недавно жену, она поставила его в стыдное дурацкое положение, унизила, была нетонкой и неприятной. Между ними теперь как кошка пробежала, отношения вроде наладились, но никогда уже не были прежними. Оба делали вид, что ничего не произошло, но Джерри не забыл своё унижение, причиной которого была Надя.

У Джима умер отец и оставил ему наследство. Сколько именно Надя не знала, но Джим купил за 800 тысяч дом в Мауи на Гавайях. Большой, хороший дом на самом берегу, только старый и очень запущенный. Стали его чинить, восстанавливать, Надя ездила на Гавайи систематически и работала наравне с Джимом и местными рабочими. А ещё Джим зачем-то купил большой участок земли под виноградники. Решил заделаться виноделом. У Нади появились кое-какие сомнения по поводу этого пресловутого виноделия, но Джим не стал бы слушать её мнения. Рефрен «я — хирург, я знаю, что делаю» был Наде хорошо знаком. Как будто профессия хирурга автоматически делала Джима умнее и лучше других. Скорее всего он так и вправду думал. Они корчевали, проводили орошение, перестраивали маленький дом под жильё, выжигали траву. Надя на целые выходные уезжала с Джимом загород. Было хорошо, они были только вдвоём, рядом бегали их собаки. Надя ездила на тракторе, готовила простую еду и опять работала до седьмого пота. Ну, конечно, Джим ценил её труд, вклад в общее дело, но было ли дело общим, в этом у Нади возникали серьёзные сомнения. Это был Джима виноградник, Джима дом на Гавайях, она тут была ни при чём. Они ездили в Нью-Йорк, где дочь нашла работу. Каждый раз Надя надеялась, что Джим познакомит её со взрослой дочерью, но он этого не делал. Они гуляли, ходили в магазин, папа и любимая дочка. Надя была лишней. Она тоже ходила по магазинам, покупала, что хотела, Джим отдавал ей потом деньги, они приходили вечером в свой дорогой гостиничный номер, но порознь. Джим как ни в чём не бывало улыбался и задавал ей типично американский вопрос: «Как прошёл твой день?» Ему, наверное, искренне казалось, что всё нормально. Надя спокойно отвечала, что замечательно, ей хотелось плакать, но Джим очень бы её слезам удивился. Не могла она себе такого позволить.

Года четыре назад он ей вдруг купил маленький домик-развалюху в городке около своего виноградного участка. Надя сначала радовалась, строила очередной бизнес-план: открыть магазин вин, где туристы будут дегустировать местные марки. Она загорелась, приглашала специалистов-архитекторов. Дом оказался аварийным, ни на что негодным. Ремонт, а по сути полная перестройка, обошёлся бы в такую сумму, что любой бизнес делался совершенно нерентабельным. И зачем Джим только этот дом покупал? Она же ему в своё время высказывала опасения, что «может зря… что надо бы с кем-нибудь знающим сначала посоветоваться…», а Джим отвечал ей только свое знаменитое: «Я же хирург, забыла? Я знаю, что я делаю. Я умею принимать решения. Мне не нужны советы». Надя злилась, Джим потратил деньги, как бы на неё, а получилось, что деньги были просто выброшены на ветер, дом стоял заколоченный и с каждым годом ветшал всё больше. Вот зачем было такую никчемную рухлядь покупать? Почему он всегда считает, что понимает во всех делах? Так бы и сказать ему: «Самоуверенный ты наш! Сделал глупость? Доволен? Обосрался по всей программе. Вот именно, что ты — хирург, и ничего больше…», но Надя держала своё мнение при себе. Ну высказала бы она его Джиму и что бы это изменило?

В последнее время Дима был всегда в плохом настроении, стало понятно почему: Мелисса дурила, даже сказала, что больше его не любит. Дима страдал, он не понимал, что он сделал не так, в чём его вина, какая муха жену укусила. Объяснить она ничего не могла, или не хотела. Надя считала, что эта сволочь — шизофреничка, или что-то в этом роде. Началась долгая и муторная процедура развода. Это тянулось так долго, что Дима в результате успокоился. Наде даже казалось, что сын снова к ней вернулся, стал прежним, перестал косить под провинциального простого американского парня. Мелисса сама подала на развод, получила больше половины Диминых доходов, дети жили с ней четыре дня, и три с отцом. С отцом — это означало с ней, с Надей. Насколько она страдала, что ей не дают внуков, она не принимает участия в их воспитании, настолько сейчас с внуками у неё был перебор. У Димы явно кто-то появился, он забрасывал к ней детей и немедленно уезжал, а Надя превращалась в няню, именно в няню, не в воспитателя-учителя. Она мыла, сушила волосы, меняла одежду, укладывала спать, варила каши и супы. Когда выходили гулять, Надя убеждалась, что дети вовсе не такие милые, какими они ей на расстоянии казались. Они бегали как бешеные и совсем не слушались, не хотели делать то, что она им предлагала. «Вот дикари… все в неё, в эту дуру Мелиссу. Их теперь не исправишь. Может у них у обоих синдром дефицита внимания? Немудрено. С такой-то мамашей», — Надя злилась. «Почему?» — спрашивали они. «Потому что я так сказала», — Надя страшно раздражалась и ловила себя на том, что от общения с любимыми внуками вовсе не испытывает особого счастья и удовлетворения. Она была запряжена в рутинную бабушкину жизнь и скучала по своей богемной свободе, которая её ещё недавно тяготила. Она ведь и с Димой подолгу не жила, он часто оставался с мамой. Раньше она располагала своими выходными, а сейчас… она тянула лямку. Как же это вышло? Даже собака, которую подарил ей когда-то Джим, теперь казалась сущей ерундой по сравнению с заботами о детях.

Дима так и не позвонил. Где он был, с кем, что делал? Да, зачем ему звонить? Завтра четверг, дети будут с Мелиссой, а ей он их привезёт в субботу, и начнётся суета с перебранками, её раздраженными требованиями говорить по-русски, требованиями выключить компьютер, вымыть руки, убрать игрушки, замолчать… Николай будет её игнорировать, а Саша крепко сожмёт рот и не будет есть кашу. Они поссорятся, дети не захотят идти гулять, даже начнут клянчить отвезти их к маме. «Никакой вам мамы!» — всегда было одно и то же. Надо было что-то в себе изменить, чтобы с внуками подружиться, но Надя не знала, что.

Наде очень хотелось спать, но она ждала звонка Джима. Он обязательно позвонит, ни разу в жизни не пропустил. Ага, вот он. Звонок в тишине квартиры показался Наде слишком резким:

— Алло. Да, мой милый. Да, я понимаю. Нет, конечно, не разбудил. Я ждала…

Джим объяснял ей, почему не мог позвонить пораньше. Да, знала она все его объяснения наизусть. Не мог выйти из дома. Сейчас он наконец взял собаку и вышел во двор, телефон у него в кармане — а вдруг позвонят с работы. Ещё какие-то ничего не значащие фразы, обмен ненужной информацией и наконец знаменитое:

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. Пока.

Обычное американское I love you… I love you back. И каждый пошёл ложиться в свою постель. Сколько в этом формальном признании в любви было любви, Надя не знала, но надеялась, что хоть немного, но есть. Засыпая, она по многолетней привычке подумала, что всё будет хорошо.

Брюссельский отличник

Доктор Кларинваль сидел на затерянной в густой зелени скамейке, пил кофе из картонного стаканчика и откусывал от большого сэндвича с ветчиной. За последние годы он научился позволять себе покупать еду в университетском кафетерии, в годы учёбы в аспирантуре он ел только то, что приносил из дому, цены в кафетерии были ему не по карману. Со времен аспирантуры прошло девять лет и Оливье заслужил наконец право на дорогой бутерброд. Посмотрев на часы, он с тоской подумал, что пора возвращаться в свой небольшой кабинет, чтобы отсидеть офисное время, когда студенты могли приходить к нему с вопросами. По опыту Оливье знал, что хоть один, но придёт, и придётся делать доброжелательную мину и поощрять чужую лень, которой Оливье не находил оправдания.

Февраль, второй семестр начался совсем недавно, о его окончании лучше было пока не думать. Было не холодно, с утра шёл дождь, но сейчас вышло солнце и лавочка высохла. Очень не хотелось идти в помещение, а что ему вместо этого хотелось бы? Куда бы он пошёл, если бы был совершенно свободен? Оливье вдруг подумалось, что он сейчас уже даже забыл, когда был совершенно свободен, и был ли вообще. Когда-то может в далёкой юности, о которой он уже почти не вспоминал: старый дом в Вогезах, и ещё один хороший и большой в Брюсселе, он живёт с мамой, бабушкой и дедушкой, а папа уехал, так как родители развелись. Ему 17 лет, он заканчивает школу, можно выбирать свой путь. Вот тогда он был почти свободен, но всё равно мучился, совсем не знал, чем заняться. Ну ладно, а если всё-таки поиграть в «свободу»? Минуя сидение в кабинете, сразу ехать домой? Э, нет, домой он бы ни за что не поехал, дома вроде неплохо, но в том-то и дело, что есть это «вроде». Дома Дженнифер, дети и всё непросто. Оливье напрягался, ему казалось, что самые его близкие люди не так уж и счастливы и он в этом виноват.

А хотелось бы ему в бар? Шум, музыка, женщины, можно с кем-нибудь познакомиться. А что? Для него никогда не было большой проблемой найти подругу. Но женщины предсказуемы, и потом они начинают осложнять жизнь, хватит с него сложностей, он устал, устал, его усталость превратилась в хроническую и не проходит. Можно было бы поехать путешествовать. Да, отлично! С другой стороны, Европу он исколесил вдоль и поперёк, он и сам европеец, в Америке много где был, остаются экзотические страны, разные там джунгли Амазонки, шанхайские трущобы или алмазные копи Южно-Африканской республики. Оливье прикрыл глаза и представил себя с рюкзаком и ледорубом на трудно проходимом склоне Килиманджаро. Да нет, вряд ли, не тот уже возраст и здоровье, он бы, вероятно, не смог тягаться с остальными членами группы, быть слабее всех? Нет уж, не стоит, и вообще он слишком устал. Получалось, что ему никуда со своей скамейки не хотелось. Так бы и сидел, ни с кем не общаясь и даже не здороваясь. Что-то во всём этом было нездоровое и у Оливье испортилось настроение. Он выбросил в урну стаканчик, а остатки бутерброда понёс с собой к зданию кафедры Современных языков и Культур, никогда у него не поднималась рука выбросить еду. Оливье Кларинваль долго был не просто бедным, он жил в нищете, просто об этом никто не знал.

С 18 лет, т. е. практически всю свою сознательную жизнь Оливье жил в Америке, но родным городом до сих пор считал Брюссель, а себя бельгийцем. Когда он был маленьким, они жили в престижнейшем, очень дорогом и снобском районе Юккль, это предместье Брюсселя, километров в тридцати от Гран-Плас. Ах, какая у них была вилла на авеню Флорида, колоссальный дом почти 200 квадратных метров, пять спален и пять туалетов, гостиные, два винных погреба, а вокруг большой участок земли, ухоженная лужайка, небольшой искусственный пруд. Это дедушка по матери, доктор, построил этот дом незадолго до того, как ушёл на пенсию. Мама была их единственной дочерью и после смерти родителей она получила всю отцовскую недвижимость. Ещё будучи ребёнком Оливье прекрасно сознавал, что он — богатый мальчик, хотя, как любой ребёнок, богатства своей семьи не ценил. Он ходил в хорошую школу, летом они все отдыхали в Вогезах во Франции, там у них была более скромная «вторая резиденция». В доме была машина, на которой сначала ездил только дедушка, а потом мама. Отец этой машиной не пользовался, у него был мотоцикл. Другие ребята из его класса жили в домах похуже, но район был таков, что совсем бедных-несчастных там не водилось. В школе Оливье много шалил, вечно возился с ребятами на переменах. Они боролись, бегали в кусты прятаться, громко орали. Иногда их каверзы вовсе не были такими уж невинными. Младшую школу Оливье почти не помнил, а его средняя школа была похожа на кирпичную крепость, увитую плющом. Колледж, в который Оливье поступил в 11 лет, частный католический, на котором настоял дед, он же и платил за обучение. Мама, видимо, не возражала, а отца не спрашивали. Обо всех этих нюансах Оливье тогда не задумывался.

Школу Оливье не очень-то любил, вернее так: всё, что касалось ребят, его страшно развлекало, все их каверзы, шалости, хитрости, розыгрыши. А вот сама учёба всегда казалась скучной. Он учился не просто хорошо, он был отличником по всем предметам, которые считал слишком для себя лёгкими. Скорее всего он и баловался только потому, что хотел себя как-то развлечь. Находились учителя, которые только и делали, что хотели доказать, что не такой уж Оливье умник. Иногда им это удавалось, но редко, да и то ребята-одноклассники прекрасно видели, что учитель задаёт Оливье вопросы не по программе, а по материалу, который он и не мог знать. Получалось несправедливо и учитель выглядел некрасиво. Оливье блестяще учился, но зубрилой не был, то есть он читал не больше других, не углублялся в дебри наук, не старался быть эрудитом, просто его природные способности сильно превосходили средние, и уроки, на которые другие мальчики тратили часы, занимали у него 20–30 минут. Он быстро читал, быстро думал, быстро находил ответы на все вопросы. Дедушка его баловал, гордился успехами, бабушка и мама в учёбу мальчика почти не вмешивались. До конца колледжа Оливье был вполне послушным, живым, доброжелательным ребёнком, но в конце колледжа решительно заявил деду, что католических школ с него хватит, и он теперь будет ходить в самый обычный лицей, где есть девочки. Дедушка, считая, что он всё понял, спросил внука: «Тебе девочек не хватает?» — «Нет, — ответил Оливье, — дело не в девочках, есть более важные вещи». Спорить с ним не стали. Оливье пошёл в публичный лицей, недалеко от дома. В любом случае в Юккле все школы были первоклассными. В лицее он учился также прекрасно, в старших классах учёба вообще отошла у него на задний план. Зато он стал ходить по кафе, а получив на 16-летие маленький мотороллер, стал ездить в город, до позднего вечера засиживаясь в кафе. В пивные он тогда не заходил, но они с ребятами сидели на террасах, слушали джаз на Саблоне, шли в квартал Маролль, снова садились за столики, к которым подходили со своими импровизациями трубачи и саксофонисты. Оливье просачивался в знаменитый кабак Флер о Папье Доре, где со сцены читали свои стихи поэты, здесь же выставлялись картины художников-новаторов. У Оливье появились новые друзья, постарше его, которые угощали его сигаретами с марихуаной. «Эй, а где ты живешь, парень?» — спрашивали его. Нормальный вопрос, но когда Оливье отвечал, что в Юккле, лицо спрашивающего вытягивалось и каменело. Больше к нему не обращались, и Оливье внезапно понял, что есть социальные различия между людьми. Он для всех чужак, богатый и праздный барчук, с которым не очень-то хочется иметь дело. Юккль — это гетто богачей, зачем с ними связываться, они всё равно ничего в жизни не понимают. Оливье было обидно, но как он ни старался быть как все, его по-настоящему в компанию не принимали, Юккль с большим домом в саду был позорным несмываемым клеймом. Врать Оливье считал ниже своего достоинства. Домой он возвращался ночью, дед с бабкой спали, а мать, чувствуя запах марихуаны, принималась его ругать, грозилась пожаловаться деду. Да что ему был тогда дед. «Я ему скажу, чтобы денег тебе не давал!» — кричала она. «Да, не нужны мне ваши деньги!» — гордо отвечал Оливье, в глубине души не веря, что дед лишит его карманных денег. Отец с ними уже давно не жил, уехал в Америку, и вроде неплохо устроился в Калифорнии. Оливье было 18 лет и ему надо было что-то решать. Отец изредка ему звонил и приглашал приезжать учиться. Об этом следовало подумать. В Брюсселе ему всё внезапно надоело: саксофонисты Маролля, чопорные дедушка с бабушкой за ужином, мамины подружки, весело болтающие в гостиной за рюмочкой ликера. Милое буржуазное существование с карманными деньгами, обеспеченностью и скукой. За него всё уже было распланировано: хороший университет, где дедушка был одним из попечителей, карьера врача или юриста, потом его познакомят с девушкой из хорошей семьи, их дети будут ходить в тот же католический коллеж, что и он. Сытая тусклая жизнь. Оливье решил ехать к отцу. Мать не возражала, запах марихуаны её здорово пугал. Дед бушевал, кричал: «Как ты хочешь, чтобы он жил с этим проходимцем?» Странно, он никогда раньше не слышал, чтобы близкие плохо говорили об отце, о нём вообще не говорили. Впрочем, Оливье было уже неважно, что там кто говорит, он ехал покорять Новый свет, потому что ему надоело быть маминым способным мальчиком, дедушкиной гордостью и бабушкиной радостью. Его вдруг потянуло к отцу, совершенно в сущности незнакомому человеку, сильно отличающемуся от обитателей Юккля, который таких как отец отторгал.

Как познакомились отец с матерью Оливье толком не знал. Вроде в начале 60-х они встретились в каком-то дешёвом отеле для студентов. Все тогда увлекались почти бесплатными путешествиями по Европе автостопом. Они поженились, хотя странно, как это бабушка с дедушкой приняли студента-инженера без гроша за душой в свою семью. Видимо, мать была влюблена и настояла, чувствуя себя бунтаркой. Да, как потом оказалось, они его, этого Алена, и не приняли. Какое-то время родители вроде снимали жилье, но потом мать переехала в Юккль, видимо, у родителей начались нелады. Отец, насколько Оливье помнил, в доме дедушки и бабушки появлялся редко. Куда-то уезжал, работал за границей. Когда он стал ходить в частный колледж, отец совсем перестал приезжать, родители расстались. Мама не говорила о нём плохо, и когда маленький Оливье спрашивал, почему папа с ними не живет, она отвечала, что они с папой просто разные люди, и что теперь у каждого из них своя жизнь, но отец его любит. Странное детство, когда дедушка почти полностью занял папино место, а папа устранился.

Отец, худощавый нестарый мужчина в джинсах и спортивном пиджаке встретил Оливье в Лаксе, огромном аэропорте Лос-Анджелеса. Сутолока, эскалаторы, лифты, многоэтажные стоянки для автомобилей. Оливье почему-то сразу понял, что это Америка. Они ехали на папиной небольшой машине в город, вокруг сияли неоном рекламные огни, ехали через центр, отец пытался ему что-то объяснить, что Оливье его почти не слушал. Приехали в небольшой город Санта-Клара, южный пригород Лос-Анджелеса. Отец работал в Лабораториях Долби, больше Оливье ничего про него не знал. Про Силиконовую долину и её потенциал Оливье не знал тоже. Слишком он был ещё от всего этого далёк.

Приехали в неожиданно маленькую папину квартиру: две тесные спальни и гостиная вместе с кухней. Была ранняя весна, отец Оливье не торопил, он гулял, по выходным они ездили на море. Оливье получил карточку социального страхования, сдал на Калифорнийские водительские права, готовился к экзамену по английскому языку для поступления в университет. Оказалось, что английский у него не так уж и плох. Решили, что он будет поступать во все: в Сан-Хосе, Санта-Клара, Стэнфорд и Калифорнийский в Санта-Крузе и в Сакраменто. Взяли везде, но Оливье выбрал Сакраменто. Отец даже сомнению не подвергал, что Оливье будет учиться на инженера. По этому поводу у них состоялся первый и последний разговор:

— Пап, я собирался специализироваться в испанском языке.

— Ты что, сынок, какой тут испанский? Тут каждый второй говорит на этом языке. Это не профессия. Ты что, не видишь, сколько тут в Силиконовой долине работы, как всё развивается? Тут зарыто твоё будущее, деньги, возможности. Ты же способный и я уверен, из тебя получится прекрасный инженер.

— Я не уверен, что я хочу быть инженером, вдруг мне это будет скучно?

— Дело твоё. Я сказал тебе, что я думаю, решать тебе… я надеюсь, ты не думаешь, что я тебя буду содержать.

Этот вопрос Оливье насторожил. В каком смысле содержать? Что отец имел в виду? Он будет жить в Сакраменто в общежитии, но учеба… кто-то должен за неё заплатить: папа или дедушка. Оливье было всё равно. А если никто не заплатит, то как же? Разве он сможет работать и учиться? Возможно ли это? Отец, видимо, понял, о чём Оливье думает.

— Мы с тобой возьмём в банке ссуду. Какие-то деньги я тебе буду давать, а потом посмотрим, отдашь мне, когда работу найдёшь.

Такого оборота Оливье не ожидал. Папа ему денег в долг даст? Странно. Дедушка никогда не давал ему денег в долг, просто давал и всё. Но сейчас всё было по-другому. Оливье помнил, как они с дедушкой расстались. Дед был решительно против того, чтобы Оливье учился в Америке. Внук сделал по-своему, и дед ясно дал понять, что теперь на него в материальном отношении рассчитывать не надо. Чтобы он за что-то платил, надо было его слушаться. Мама, например, его слушалась, и никогда не работала, папа не слушался и не смог жить в их доме. Всё просто: дедушка денег не даст. Или даст? Оливье не знал, но унижаться ему не хотелось, сразу вспомнилось, как он два года назад кричал матери, что не нужны ему их деньги. Чёрт возьми, пора ему наконец становиться взрослым. Но отец с этим «в долг» удивил.

Оливье стал учиться, жил в общаге, учёба как всегда давалась ему легко. Сначала был небольшой напряг из-за английского, но потом Оливье и забыл, что английский для него не родной, ему стало всё равно. Он говорил бегло, богато, с симпатичным картавым и мягким французским акцентом, от которого ему так никогда избавиться не удалось, но люди находили его акцент приятным. Оливье вообще нравился и ребятам, и учителям: дружелюбный, эрудированный, весёлый, с печатью неведомого европейского шарма. Он уже не смотрелся мальчишкой, черты его лица отвердели, стали совершенно мужскими, но в его смеющихся лукавых глазах пряталось плутовское выражение шалопая, бесшабашного шалуна, баловня судьбы, которому всё легко достается и который не слишком-то боится расплаты за свои шалости, знает, что ему всё проститься. Но таким Оливье казался только на первый взгляд. Если бы кто-нибудь смотрел в его тёмные глаза подольше, он бы увидел в них странную, несвойственную молодым американцам, грусть, как будто бы Оливье о чём-то тосковал. Да нет, этой взрослой печали в нём не замечали, отношения в компаниях студентов были скорее поверхностными, в душу друг к другу никто не лез. Оливье параллельно с инженерной специальностью получил вторую специализацию по испанскому языку. Это для него опять же было нетрудно. В Испании в своё время он жил подолгу.

В университете Оливье открыл для себя девушек. С одной подругой он даже снял вместе студию. Жить с кем-то, не связывая себя браком, оказалось легко. Никаких обязательств, деньги пополам, у каждого, по сути, своя жизнь. Удобно, но скучно. Подолгу Оливье ни с кем не задерживался: то девушка была недостаточно умной, то слишком активной, то звала знакомиться с родителями, а это совершенно не входило в его планы. На первых курсах он часто ездил к отцу, потом почти совсем перестал, у отца появилась подруга и Оливье было лень находить с ней общий язык. Общение втроём стало слишком натянутым и Оливье себя от него оградил, тем более, что отец тоже не слишком стремился к частому общению: приехал — хорошо, нет — и не надо.

В Бельгию он ни разу не возвращался, считал слишком дорогим удовольствием. Дед скоропостижно умер и Оливье совсем уж было собрался ехать на похороны, но в последний момент передумал. Мама позвонила, плакала, просила его обязательно приехать, потому что «как это так, не присутствовать на похоронах родного деда… что, мол, скажут соседи, месье Гланье уже интересовался…» Вот соседями и месье Гланье, противным старикашкой из дедова клуба, она всё испортила. Неужели матери было так важно, что кто-то там будет говорить? Как всё пошло. Оливье не поехал, видимо, назло всему снобскому бомонду Юккля. Обойдутся без него. Оливье, конечно, должен был поехать ради дедушкиной памяти, Юккль тут был ни при чём, но ехать ему не хотелось, он был влюблён, а дедушка был человеком из прошлого. Оливье жил настоящим, у него как раз только всё начиналось с Дженнифер, и он уговорил себя, что похороны — это просто варварский обычай, светское мероприятие, в котором он не хочет участвовать. В чём-то он был прав, потому что потом мать без устали рассказывала, какая была служба, сколько было цветов и как о дедушке все прекрасно говорили, она даже уточнила, что в церкви было 148 человек, а на кладбище 112. Неужели посчитала? Как странно. После похорон бабушка ушла жить в дом престарелых, который в Бельгии называли «домом отдыха». Мама вступила в права наследства и большой дом в Юккле быстро продала, купив себе большую квартиру на авеню дю Дерби. Оливье конечно знал этот район, тихий, буржуазный и скучный. Он совсем не понимал, зачем мама всё это проделала, но ему было всё равно. Дженнифер вытеснила всё его брюссельское прошлое, вместе с мамой и бабушкой. Бабушка пережила деда на два года и тихо умерла на «даче» во Франции, куда они с мамой продолжали летом ездить.

Дженнифер тоже училась в том же университете на курс младше. Специальность, с точки зрения Оливье, была самая, что ни на есть, дурацкая — учительница дошкольного образования. Что может быть хуже? Денег мало, неинтересная, нетворческая работа, вокруг туповатые малолетки и такие же туповатые воспитательницы. «А мне это нравится. Я люблю детей», — отвечала ему Дженнифер, когда у них зашёл разговор на эту тему. В самом начале, когда Оливье ещё не был таким же политически корректным американцем, как остальные, он завёл разговор о её специальности. Дженнифер удивилась, как он посмел, но что взять с француза? Ей понадобилось время, чтобы понять, что он — не француз, а бельгиец. Про Бельгию она только знала, что там «вафли и шоколад».

Тут всё было сложно. Оливье с годами так и не сумел отделаться от ощущения, что американцы очень мало знают, нелюбопытны, в чём-то наивны, и считают себя самыми умными. Такие наблюдения Оливье научился скрывать, но честно говоря, он считал себя много умнее большинства. Он был способнее большинства, и по точным и по гуманитарным наукам. Большинство раздражало его верхоглядством, необъяснимым самомнением и полным отсутствием самокритичности. Ну почему они всегда были такими весёлыми, полными энтузиазма и уверенности, что всё у них будет хорошо? Он вовсе не был уверен, что у него всё будет хорошо, и испытывать на пустом месте море энтузиазма ему было трудно. Он хотел бы стать одним из них, человеком толпы, но знал, что это невозможно. Так получилось, что Дженнифер была первой, кто понял, что Оливье другой, а поняв, согласилась с ним быть, полюбила за непохожесть.

Таких девушек на кампусе было не так уж и много. Чистый тип ухоженной воспитанной еврейской девочки. Неплохая фигурка, невысокая с особой чисто еврейской пухлостью, которая совершенно не похожа на лишний вес. Дженнифер производила впечатление скорее тоненькой миниатюрной девочки, но щёки у неё были румяные, ямочка на подбородке, пухлые губы, высокая немаленькая грудь, стройные, не худощавые бедра и тонкая талия. Из-под чёрных густых бровей смотрели большие очень чёрные яркие глаза с лёгкой хитринкой, блестящие и чего-то такого особого обещающие. На первый взгляд Дженнифер могла бы показаться немного экзотичной, не такой как обычные американские «дворняжки». Ошибочное впечатление: она действительно была обычной американской девочкой, любила футбол с бейсболом, смотрела по телевизору «Супербол». Гладкая благополучная калифорнийка, умеющая играть в теннис и даже в гольф. А что в Юккле были другие девочки? Получалось, что другие, потому что Дженнифер была еврейской девочкой, а никаких еврейских девочек Оливье в Юккле не знал. Еле уловимая разница, но разница.

Дженнифер никогда не употребляла в речи бранных или даже жаргонных словечек, была доброжелательна и спокойна. У неё были такие чёткие представления о том, что можно, а что нельзя, что Оливье ей даже завидовал, он в последнее время не был так уж уверен в общепризнанной морали. Семья ходила в синагогу только по праздникам, но уж на Йом Кипур обязательно. Йом Кипур Дженнифер не любила, а от весёлого Пурима у неё с детства сохранились самые приятные воспоминания. На Хануку папа давал ей деньги. Пасху с чтением долгой пасхальной Агады её родители тоже соблюдали. Вряд ли, как она Оливье объясняла, они были по-настоящему религиозны, просто чтили традиции, да и связи в богатой еврейской коммьюнити имели для отца значение. Прадедушка и прабабушка Дженнифер были из Голландии. Впрочем, для Оливье всё это было неважно, он был влюблён.

На минуту закрыв глаза, он представил себя и Дженнифер на её узкой постели в общежитии, подруга уехала домой на выходные, и они получили комнату в своё полное распоряжение. Как хорошо Оливье помнил эту девчоночью комнату с мишками и пушистыми пледами. Как им хорошо было вместе: запах её дорогих шампуней и лосьонов, большая твердая торчащая грудь, бархатная смуглая кожа. Он оказался её первым мужчиной, но она как-то сразу научилась получать от секса удовольствие. Они не были участниками драмы, наоборот, любовь создавала хорошее весёлое настроение. А потом, когда Дженнифер обнаружила, что беременна, настроение у них сразу стало плохим, даже не плохим, а очень тревожным. Оливье лежал без сна в своей общежитской кровати, и клял себя последними словами: как он мог… как он допустил… что делать… что скажут родители… О своих родителях он беспокоился меньше, а вот о её… Дженнифер сразу категорически отказалась от аборта, об этом для неё даже не было речи. Ну, что ж… пусть рожает. Он через пару месяцев заканчивал университет и уже имел несколько предложений по поводу работы. Не бог весть какие позиции, но работа у него будет, а ей надо ещё год учиться. И как это всё будет, а главное, что скажут её родители?

Объяснение с отцом у него прошло без особых эмоций. «Женишься? А не рано ли? Ну, давай, это твоё дело. Я надеюсь, ты понимаешь, что я вам помочь ничем не смогу. Ты мне и так должен», — вот что папа сказал. А мама? А у мамы он ничего просить не будет. Да и вообще, зачем ему родительские деньги, он и сам заработает, другие же зарабатывают.

Летом Дженнифер уехала домой одна, пообещав ему с родителями поговорить, и дать ему знать, как действовать дальше. Оливье был готов немедленно приехать знакомиться, или сделать вид, что родителей не существует. Такое бы его тоже устроило. Что там у них в семье происходило, он так толком никогда и не узнал. Папа Нордхайм бушевал, кричал, что этому не бывать и так далее, но где-то в октябре, когда живот Дженнифер был уже сильно заметен, а Оливье работал в Санта-Кларе инженером-механиком в Эппл, с зарплатой 70 тыс., он был приглашен к Нордхаймам в дом. С ним были любезны, но Оливье видел, что его изучают. Вопросы родителей казались традиционными: кто его родители, много вопросов про деньги. Оливье держался, был светским, называл папу «сэр», но под конец сморозил глупость: «Сколько я зарабатываю… разве это приемлемый в Америке вопрос? Мы не собираемся, мистер Нордхайм, ничего у вас просить», — вот как его прорвало. Нордхайм нехорошо улыбнулся и сказал: «Ах так, ну ладно, молодой человек, в таком случае вы — правы». Дженнифер ругала его, но Оливье упёрся: нам с тобой ничего ни от кого не нужно, будем жить на то, что у нас есть. Она промолчала, у них в семье «мужчина знал лучше», но Оливье казалось, что она всё же на папину помощь рассчитывала. В университет после рождения ребёнка Дженнифер хотела вернуться через год, но вышло по-другому. Тут ещё очень нехорошо вышло со свадьбой. Сначала она ничего родителям не хотела говорить, а когда стал виден живот, то папа Нордхайм счёл пышную свадьбу у себя в синагоге неприличной. К тому же Оливье дал понять, что под купой он стоять не будет, не хочет. Они сходили в сити-холл, и получили свидетельство о браке. Оливье знал, что Дженнифер, как все американские девчонки, свадьбы ждала, считая её самым важным событием своей жизни, а ему было совершенно безразлично. Отсутствие формальной процедуры по еврейскому или католическому обряду было ему приятно. Красоваться в чёрном смокинге среди толпы незнакомых людей ему бы совсем не хотелось. Впрочем, он не мог не понимать, что Дженнифер, хотя и не показывает виду, сильно разочарована. С самого начала, он её уже разочаровал.

Рождение дочки его и радовало и пугало одновременно. Настроение было нестабильным. Небольшая квартирка в Санта-Кларе, подержанная машина, из маленькой спальни они с Дженнифер устраивают детскую: кроватка, манеж, карсит, игрушки, одежда. Деньги текут рекой, от зарплаты ничего не остаётся, тем более, что из каждого чека Оливье взял за правило выплачивать отцу долг. Чем взрослее он делался, тем щепетильнее в деньгах становился. Отец прекрасно видел, что они ждут ребёнка, но ни разу не сказал сыну, что с деньгами он может подождать. А может у взрослых всегда так было, просто Оливье раньше про деньги не думал.

Работа в Эппл ему не нравилась, рутинная, скучная. Его мучала атмосфера большой корпорации со своей этикой коллективизма, разными «тим-билдингами», когда ты работаешь в команде, и твой личный вклад в проект совершенно нивелирован. Оливье надоели совещания, планёрки и безапелляционные нагоняи менеджера, который вовсе инженером не был, и ничего не понимал в сути вопроса, просто пытался угодить начальству. Поначалу он ещё пытался достучаться до этого самого начальства со своими предложениями, он это считалось нарушением субординации, Оливье испортил отношения с менеджером и получал плохие отзывы, так называемые ревью, от которых зависело продвижение карьеры и зарплата. Если бы не семья, он бы давно ушёл. В последнее время ему вообще стало казаться, что инженерное дело не для него. «Может мне другую работу искать, а?» — спрашивал он у Дженнифер, но она только тоскливо на него смотрела. И зачем он ей это говорил, когда у неё совсем другое на уме? Оливье замолкал и только ободряюще ей улыбался. Толстая и неповоротливая она засыпала, уткнувшись ему в плечо.

Роды произошли ночью, Оливье позвонил на работу и оставил на автоответчике сообщение, что он не придёт. Он сидел в палате рядом со своей девочкой, видел, как она мучается и ничем не мог ей помочь. Мысли о том, что «он виноват» снова приходили ему в голову. Наконец всё кончилось и Оливье с изумлением рассматривал крохотное лицо дочки с чёрными прямыми волосиками. «Какая же она маленькая! Какой ужас… какое чудо… как я её возьму на руки?» Девочку назвали Зоэ, это он сам придумал. Выписали на следующий день. Суматоха: родители Дженнифер приехали, его отец с подругой. Цветы расставляли в вазы и кувшины, девочку все держали на руках, сидели долго, пришлось заказывать пиццу, все немного выпили. Когда гости ушли, Дженнифер расплакалась, очень устала, грудь девочка брала неумело, да и молоко ещё не пришло. Замечать неладное они начали только месяца через два. Дочкины расфокусированные зрачки ни на чём не концентрировались, они вообще не переходили с предмета на предмет. Казалось, что ребёнок уставился в одну точку. Реакции на свет у малышки не было, можно было поднести к её глазам яркую лампу, она не зажмуривалась. Пошли к врачу, и доктор их успокоил, сказал, что паниковать пока рано, что надо понаблюдать. Да собственно весь первый год они ходили с Зоэ по врачам. Дочка видела, но только те предметы, которые находились прямо перед ней, стоило чуть отвести их в стороны, как Зоэ их теряла, у неё развивался так называемый тоннельный синдром. Выяснилось, что глазной нерв у неё повреждён сильно. Стало ясно, что у ребёнка полностью нарушено цветовое восприятие. В результате Оливье понял, что сделать с этой врождённой патологией ничего нельзя, но им очень повезло, что ей не сопутствует больше ничего, хотя обычно с атрофией зрительного нерва идёт целый букет ужасных болезней. К тому же у Зоэ не было полной слепоты, она немного видела: да, она видела мир как будто «через трубочку», перед глазами у неё возникали мозаичные пятна, иногда предмет виделся только наполовину, другая половина отсутствовала. Впрочем, Зоэ нисколько не мучилась от своего дефекта, откуда ей было знать, как должно было бы быть, и что видели другие. Она не понимала, что с ней произошло и ни на что не жаловалась. Со стороны было видно, что она часто трёт глаза и как-то странно боком поворачивается к предмету. Врачи говорили, что видит она максимум на 10–15 процентов. С этим надо было как-то жить.

Дженнифер происходящее с Зоэ приняла легче. Внешне девочка выглядела практически нормально, ни прохожие, ни знакомые не замечали в ней ничего необычного. Дочка не отставала в развитии и Дженнифер даже не хотела с Оливье обсуждать патологию. Зоэ следовало считать «девочкой как девочкой». А Оливье не мог без боли смотреть на дочкино слишком спокойное лицо, неподвижные глаза, и извиняющуюся улыбку, которая выглядела немного странно. Когда Зоэ исполнилось пять лет, Дженнифер стала поговаривать о втором ребёнке. Оливье понимал, что как бы жена ни храбрилась, ей надо было иметь ещё одного ребёнка, здорового. Он просто обязан был Дженнифер в этом поддержать.

Ту пятницу весны 2000 года он хорошо запомнил. Дома вечером, когда Дженнифер уложила спать Зоэ, он решительно объявил ей о своём решении уволиться с работы.

— Ты что-нибудь другое нашёл? Хорошо. Это далеко?

— Это в Орегоне.

— А какая позиция? В Интеле?

— Нет, Дженнифер, я не могу и не хочу больше быть инженером.

— Как?

— Так, я не создан для этого. Я меня же ещё есть звание магистра по испанскому. Забыла?

— Подожди, я не понимаю. Ты будешь преподавать?

— Да, преподавать и учиться.

— Зачем ещё учиться? Расскажи толком.

Оливье пришлось рассказывать, что он подавал заявки в несколько университетов на западном берегу, он будет учиться в аспирантуре по языкам, а именно по французской литературе, получит «доктора» и найдёт хорошую преподавательскую работу. Дженнифер слушала, но ничего не говорила.

— Тебя что, туда уже приняли?

— Да, приняли. Надо в конце августа уезжать.

— Ой, ну это же замечательно. Поедем. Хорошо, что пока я ещё не беременна. Мы же в Орегоне долго проживём, так? Там наш сын и родится.

— Почему ты думаешь, что у нас будет сын?

— Увидишь, увидишь… Надо хозяину сказать, что мы съезжаем.

Они долго не спали, пили вино и обсуждали, как он будет учиться. Дженнифер не спросила, на что они будут жить, когда он уволится. Еврейская патриархальная вера в то, что муж «обеспечит» жила в ней где-то глубоко и была незыблема. Честно говоря, Оливье и сам не знал, как он сведёт концы с концами. Как, как? Как-нибудь. Идея учиться французской литературе, использовать наконец с пользой свой родной французский и прекрасный испанский овладела Оливье без остатка. Он отработал в Эппл две недели по закону и наконец наступило прекрасное утро, когда ему не надо было вставать по будильнику. Они поехали на море. Дженнифер плескалась вместе с Зоэ в прибое, а Оливье лежал на солнце. Он думал о массе интересных философских книг, которые он теперь прочтёт, а главное он будет говорить по-французски. Как же он соскучился по своему языку, как ему его не хватало. Оливье даже заметил, что все эти мысли ворочаются у него в мозгу по-французски, даже губы шевелятся. Громкий голоса Зоэ и Дженнифер, оживленно что-то обсуждающие по-английски, показались ему вдруг иностранными, чужими. Дочка приложила мокрые холодные ладошки к его разгорячённой коже. Всё будет хорошо. Так он тогда думал, готовясь всё в своей жизни поменять.

Приехали в небольшой мрачноватый университетский городок Юджин, поселились в крохотной квартирке для аспирантов совсем близко от кампуса. Оливье ходил на занятия пешком, а в распоряжении Дженнифер оставалась их старая машина. В университете Оливье всё нравилось. Он начал преподавать французский и новый опыт учительства был ему по душе, он чувствовал, что он ребятам нравится. Занятия тоже казались интересными, Оливье получал удовольствие от лекций, выступал на семинарах. Как обычно он стал одним из лучших студентов. Ничего, правда, удивительного в этом не было: французский — его родной язык, он был самым старшим аспирантом, больше других успел прочесть, к тому же многих авторов он хорошо знал, читал их, а американцы представляли собой tabula rasa, их невежество европейца Оливье поражало. Быть отличником было для него привычно. Он решил писать диссертацию по-английски, так как профессора ему намекнули, было лучше, выгоднее для поисков работы. Что ж, логично: американцы должны писать по-французски, а он, бельгиец — по-английски. Сначала он волновался, что не сможет, но потом, получая за свои эссе только высшие баллы, Оливье понял, что сможет. В какой-то момент ему стало казаться странным, что преподаватели почти ничего в его текстах не исправляли, со всем соглашались. В Бельгии или во Франции он бы по сто раз всё переделывал. Оливье ждал критики, но её почти не было, всё принималось, комплименты, похвалы.

Дженнифер, как и обещала, забеременела. На этот раз они ждали мальчика, вот только ездить в специализированные детские магазины им стало недоступно, всё купили в секонд-хенде, кое-что им отдали знакомые знакомых. Денег совсем не было. Едва на еду хватало. Дженнифер работать не могла, плата за садик для Зоэ съела бы всю скромную зарплату, к тому же они боялись дочь от себя отпустить. Оливье всегда ходил в одних и тех же серых брюках с накладными карманами и двух-трёх свитерах. Тут, правда, на одежду никто не обращал никакого внимания, да и Оливье одежда было скорее безразлична и всё-таки иногда он как бы смотрел на себя со стороны и видел бледного 38-летнего мужчину, в стоптанных ботинках, вытянувшихся на коленях штанах, в свитере с вытянутыми локтями и кое-где распустившимися нитками. Дженнифер уговаривала его пойти в «Гудвил», но он отказывался, родом из благополучного буржуазного детства, он такие магазины с запахом альдегида не любил. Оливье всегда брал с собою еду и разогревал её в общественной микропечке. В воздухе пахло капустой, дешёвым соусом, чем-то мексиканским с перцами: запахом бедности. Дженнифер даже не заикалась о том, чтобы попросить немного денег у её или у его родителей. Чем беднее Оливье становился, тем нестерпимее ему казались просьбы о деньгах. Отец бы и не дал, потому что решение Оливье покончить с инженерной профессией, казалось ему дикостью. В их последнюю встречу, холодный и отстраненный, отец явственно дал понять, что он в этом не участвует. Что происходило в маминой жизни, Оливье себе уже плохо представлял. Дедушкин дом был давно продан, деньги достались маме, Оливье дед ничего не оставил, чем его немного удивил. Конечно, когда-нибудь, когда мамы не станет… Оливье об этом даже не думал. Пусть живет долго, дай ей бог… Мама знала его обстоятельства, но ничего не предлагала. Оливье иногда задумывался о том, взял бы он от матери деньги, если бы она предложила… ему хотелось думать, что нет, но с другой стороны он не мог не понимать, что безденежье, как бы Дженнифер ни крепилась, делает её несчастной. Получалось как раз то, о чём так печалился её папаша Нордхайм: дочь не обеспечивали! Самое для мужа последнее дело — оказаться в материальном смысле несостоятельным. Иногда Оливье видел, что Дженнифер покупала детям что-то новое, что на деньги от его стипендии было купить невозможно. Он знал, что её мать кое-что дочери подкидывает. Он закрывал на это глаза, но виноватое выражение жены заставляло его страдать. Учёбе ещё не было ни конца ни края. Оливье мог бы немного подработать, преподавать испанский в местных школах, но времени на это не было: занятия в школах и в аспирантуре проходили в одно и то же время. Лишние классы в университете ему по условиям контракта не давали. Ему сочувствовали, но проблема Оливье была единичной: больше женатых студентов в аспирантуре не было.

Оливье сидел на семинаре, когда ему позвонила Дженнифер, ей пора было ехать рожать. Оливье перезвонил ей из коридора, извинился перед преподавателем, под взволнованный гул одноклассников собрал свой рюкзак и ушёл домой. Он почти бежал. Родился здоровый крупный мальчик. Оливье назвал его Стефан. Ребёнок спал неважно. Дженнифер вымоталась, ей всё время казалось, что Стефану недостаточно молока, что он плачет от голода.

Ночью Оливье держал на руках уснувшего сына, и всматриваясь в его маленькое лицо, обрамлённое тёмными волосами, думал о своей ответственности за его благополучие, здоровье, жизнь. Он учится, хочет получить докторскую степень. А зачем она эта степень? Кому она нужна? Из инженерной специальности ушёл, хочет новую получить? А новая степень принесет денег? Когда он сможет обеспечить достойную жизнь своей семье? Когда? Валяет тут дурака, тешит свои творческие амбиции, гоняется за какой-то химерой, а они все, бедные, терпят, это он заставляет их терпеть, чтобы ему, видите ли, было интересно жить! Да какое он имеет право делать это за их счёт? И вообще, что значит «интересно жить»? Разве это правда, что ему будет интересно? Нет, никакого интереса, Оливье вынужден был себе признаться, что интерес к французской литературе он уже потерял. Инженерия была неинтересна, казалась тупиком, и он ушёл в литературу, в надежде разорвать порочный круг скуки. Но разве скука куда-нибудь делась? Ночные мысли Оливье делались всё мрачнее. Но он их от себя гнал, ни с кем не делясь своими сомнениями. Дженнифер старалась его приободрить, всё время говорила, что вот когда у него будет диплом, они… Что «они»? Бедная Дженнифер!

Сначала, пока Оливье ещё сидел на занятиях было терпимо. Круг его обязанностей был раз и навсегда очерчен: куда идти, во сколько, что писать, о чём… С эссе было непросто. Дома у Оливье физически не было места, чтобы сосредоточиться. Двое детей, пристающий с вопросами и играми подвижный Стефан. Сын вечно тянул его куда-то за руку, лез на колени, требуя безраздельного внимания. «Папа, папа, папа». Оливье любил сына, но очень уставал от его необузданной активности. Два года — ужасный возраст: шумный, нетерпеливый, непослушный, эгоистичный маленький человек, со своими важными проблемами, которые он хотел решать с папой. Нормальный ребёнок, грех жаловаться, Оливье и не жаловался, но работать дома не мог. До вечера он сидел в неуютном маленьком кабинетике в подвале, и писал мало интересные тексты, с ужасом думая, что это только начало, что по сути дело не в эссе, а в самой работе. Нужно выбрать тему, создать комитет, выбрать под тему научного руководителя, тему утвердить, потом постепенно создавать свой «шедевр», прочитывая десятки книг и статей. Нужно, нужно, нужно… Ему хотелось только одного — чтобы от него отстали! Просто оставили в покое. Ему всё надоело: студенты с их вялым показным энтузиазмом, прикрывающим лень и неумение работать, пустопорожние дискуссии о романе, который большинство читали через строчку, неумелые распутывания клубков так называемых постмодернистских теорий, где невнятно смешивались все общественные и гуманитарные науки. Никто никого не слушал, просто неловко умничали, стараясь заработать у преподавателя очки. С выбором темы у Оливье начались ужасные трудности: круг чтения он себе обозначил, но томно-спокойная профессорша, его научный руководитель, никак не могла взять в толк, что, собственно, он хочет своей работой показать. Он просила сформулировать тему чётче. Оливье злился, ему казалось, что у него и так всё чётко, а профессорша — дура. Ему вдруг действительно показалось, что члены комитета, уважаемые профессора — все дураки. Просто американские дураки, невежественные, варящиеся в собственном соку. Он нашёл практически неизвестных в Америке авторов, которые писали о своём детстве, о детских моральных травмах… Травма, травма — вот о чём ему надо было писать. Профессорша-руководитель никаких его книг не читала. Обещала прочесть, но будет ли? У Оливье были сильные сомнения. Чтобы руководить вовсе и не надо было ничего читать, ни к чему, и так сойдет.

Оливье начал работать, получалось очень медленно, по несколько страниц в месяц. Оливье относил свои листки профессорше, она читала, скромненько карандашом кое-что подчёркивала с восклицательными знаками на полях, потом что-то тихо, еле слышно ему говорила, при этом смотря на часы, но в целом хвалила. Но сам себя Оливье не хвалил, ему свой текст как раз не нравился. Он писал о навечно «раненых» детях, что-то у них порвалось, что-то, что нельзя зашить в течение всей взрослой жизни. Он много раз повторял в диссертации слово rupture, разрыв. И никто этих травм не заметил, а боль не утихает, она даже делается острей. Травмированные дети делаются писателями и рассказчики… «кричат» о своей боли. Их повествование становится криком! Крик заканчивается и уступает место надежде. «Понимаете, это крик, крик…» — горячился Оливье, и учительница в ответ важно кивала: крик так крик.

Дома Оливье иногда чувствовал на себе пристальный «слепой» взгляд Зоэ. Что было в этом взгляде? Он его осуждал или вдохновлял? Оливье не знал. Работа шла плохо, иногда он вечером возвращался домой, и на вопрос Дженнифер «как дела?» только неопределенно пожимал плечами. Наверное, для неё это означало «ничего». Разве он мог ей сказать, что у него ничего не получается, что просто не может взять себя в руки, что ему всё давно надоело, и он не верит в успех, совсем не верит. Иногда он ловил себя на стыдных, навязчивых мыслях, которые были неприятны, но Оливье не мог от них отделаться: он не может работать потому, что у него семья, они мешают, не дают полностью уйти в работу, он не может, не имеет права от них отгородиться, чем неистовее они ждут результата, тем дальше результат отдаляется. Опять он в замкнутом круге, опять из этого круга нет достойного выхода. И зачем он женился? Создан ли он для семейной жизни? Наверное, нет. Оливье ужасался своему депрессивному настроению, но не мог перестать воспринимать семью как груз, тянущий его вниз, в скучное «никуда». Всё чаще он вспоминал о ранней юности в Юккле, когда он был свободен, счастлив и полон надежд. Теперь Юккль воспринимался золотым веком.

Однажды, после довольно бесплодных попыток закончить вторую главу, Оливье вдруг нашёл выход: пора со всей этой никчемной писаниной кончать! Он бросит аспирантуру, чёрт с ней со степенью. Кому она нужна? Ему не нужна. Зачем ещё одна длинная диссертация, которую никто не читает. Диссертация — это просто «галочка», чтобы начать карьеру. А на карьеру ему наплевать. Специальность есть. Что он не заработает преподаванием французского и испанского? Завтра же надо сходить к профессорше и к директору аспирантуры. Неприятный разговор, но он скажет, что по семейным обстоятельствам, они его поймут, или сделают вид, что им всем всё равно. Надо ещё Дженнифер объяснить. Это тоже неприятно, но она его всегда понимает. На душе у него стало спокойно, этим же вечером он объявил жене о своём решении. Она напряглась, всё повторяла: «Ну как же, ну как же…» Потом Оливье её уговорил, и они любили друг друга, из открытого окна дул ласковый весенний ветер. Волосы Дженнифер приятно пахли, но Оливье не знал, что это самый дешёвый шампунь, вовсе не тот, которым она раньше пользовалась.

Процедура «отречения» от аспирантуры прошла лучше, чем Оливье думал. «Ну что ж… Жаль, очень жаль, но мы понимаем… Конечно, со следующего года… Да, да, дадим вам полную нагрузку». Они все, наверное, думали, что он передумает, но он не передумал, и с сентября погряз в рутинной преподавательской работе: три класса в университете и один в средней школе. Денег сразу стало больше, но больше ничего не изменилось, вернее, изменилось, но к худшему. Раньше, когда он работал над диссертацией, у него была надежда, что скоро всё изменится, а сейчас такой надежды уже не было. Изменений не будет, будет только постылая лямка, он в неё зачем-то впрягся и будет тянуть до смерти: убогие ленивые студенты, которые после одного-двух семестров едва узнают тебя, частые собрания коллектива, на которых ничего интересного не может обсуждаться в принципе. И вот такая у него теперь судьба, он сам её выбрал, обвинять некого.

Мать приезжала погостить, привезла в подарок голубой кашемировый свитер. Денег не предложила. Они вообще о деньгах не говорили, мама считала эту тему не «комильфо». Его решение бросить аспирантуру она не прокомментировала, видимо, тоже не желая вмешиваться в его взрослую жизнь. Оливье от матери отвык, не очень знал, о чем с ней разговаривать, тем более, что её присутствие создавало в доме напряжение. Мама жила в гостинице, но проводила с ними много времени. По-английски она не говорила, Оливье приходилось переводить. Дженнифер тактично соглашалась оставить их вдвоём, но мама хотела проводить время с детьми, которые по-французски не говорили. Оливье устал и вздохнул с облегчением, когда проводил маму в аэропорт. «Тебе пора новую машину покупать, сынок», — мама всё-таки не удержалась от замечания. «Да, да, мам, купим». Они сходили в аэропорту в ресторан, мать заплатила, хотя Оливье предлагал ей денег. «Да, ладно, ладно, это пустяки». Мама была в хорошем настроении и рассказывала, что собирается в Индию, будет там брать уроки йоги. «Тебе тоже следовало бы йогой заняться, сынок. Это полезно». Он улыбался и махал матери рукой, пока она не скрылась из виду. «Боже, наконец-то». — Оливье понимал, что стыдно так думать, но врать себе казалось ему глупым.

Из «замкнутого круга» под нажимом обстоятельств и уговоров своей соседки по кабинету Оливье снова удалось вырваться.

— Ну что ты дурака валяешь? — говорила ему соседка. Начал — закончи! Что ты, как маленький.

— Не хочу, мне стало неинтересно.

— Ой, Оливье, да плевать на твой интерес. Что ты с ним носишься? У тебя будет та же самая преподавательская работа, но лучше и за большие деньги.

— Мне всё надоело.

— Надоело? У тебя депрессия? Так признайся себе в этом. Попринимай таблетки, а главное, возьми себя в руки.

— Я не могу.

— Да что ты так распустился! Могу — не могу. Хватит нудить. Восстановись в школе и закончи. Через самое трудное ты уже прошёл. Давай!

Оливье рассказывал подруге о диссертации и вновь ему показалось, что он затеял что-то стоящее, интересное. Он потерял год, но со следующего сентября вновь взялся за дело. Неожиданно для комитета он всё закончил уже к зиме. Включил все свои ресурсы «отличника» и прекрасно справился. Защита прошла блестяще, ему делали комплименты, на этот раз Оливье понимал, что они заслужены. Было приятно. Весь второй семестр уже после защиты он преподавал семинар и интенсивно искал работу. Согласился он на первую позицию, которая стала реальной. Интервью на кампусе в маленьком канадском политехническом университете «Квантлин», они ему сразу намекнули, что возьмут. Дженнифер с радостью согласилась ехать в Британскую Колумбию; в Канаде бесплатная медицина, очень удачно. Оливье совершенно не насторожился тем, что университет технический. Ну и пусть, какая разница.

Сейчас он едва достигал своей инженерной зарплаты в Силиконовой долине. Канада — не Калифорния, там жить дешевле. Они даже купили небольшой домик. Дженнифер возится в саду, Оливье преподает все курсы по-французски, даже пару усложнённых с элементами цивилизации. Студентов, прекрасно говорящих по-французски, тут немало. Они из Квебека, готовятся быть инженерами.

Оливье сидел в кабинете, приходил мальчик-первокурсник, на него ушло минут двадцать. Сейчас было ясно, что больше никто не придёт. Можно было идти домой, но Оливье всё медлил: домой не хотелось. Странное чувство. С одной стороны, семья — это всё что у него есть. Он бы вообще без них пропал, жизнь была бы совсем пуста, но с другой стороны… постаревшая, быстро увядшая Дженнифер. Любящая, никогда не жалующаяся жена, но когда Оливье на неё смотрел, он никогда не мог отделаться от ощущения, что с другим парнем она была бы благополучнее, что это он, Оливье, не смог сделать её счастливой, с ним она знала бедность и лишения. А ведь этого могло бы и не быть. Ну да, теперь она жена доктора Кларинваля, профессора, заведующего целым департаментом. Есть чем гордиться! Какой-такой департамент в техническом университете? Зато здесь никто не настаивал на публикациях, а Оливье только того и надо было.

Он стал отцом почти слепой дочери с генетическим заболеванием, которое передалось по его линии, какая отдалённая тётушка, о которой он никогда и не слышал, а потом узнал. Это он в этой болезни виноват, Дженнифер ни при чём.

Может ли он служить хорошим примером для Стефана, который должен вырасти обычным американо-канадским парнем, играющим в футбол и хоккей? А у него самого очень плохо с футболом, хоккеем, регби и бейсболом. Передавать Стефану свои философские знания? Да зачем они ему? Парень не по этому делу. Как Оливье бы хотелось, чтобы Стефан тоже был вечным отличником, как он сам, но нет, до хороших оценок парню было как до луны. Оценок можно было бы добиваться трудом, но сын был ленив. Пенять ему на лень? Да он и сам был ленив, у него само всё получалось, глупо было ставить себе в заслугу отличные оценки.

Но главным несчастьем, с которым Оливье до сих пор не примирился — это была Зоэ. Весёлая, способная, красивая девочка, уже почти взрослая. Скоро шестнадцать. Если не знать о проблеме, то Зоэ вовсе не выглядела больной и несчастной. Дженнифер даже каким-то образом удавалось считать, что с Зоэ всё в порядке, но Оливье же знал, что не в порядке и в порядке никогда не будет. Иногда она ходила в школу, а иногда к ней приходили учителя. Учиться ей следовало помогать, Дженнифер читала Зоэ учебники, а потом учителя разрешали ей сдавать экзамены и тесты устно, писать Зоэ умела, но ей было трудно. В школе её все любили, ну а потом… сможет ли она учиться в университете? Как она там будет одна на кампусе, кто ей поможет. Нужно будет заполнять специальные бумаги, приносить выписки от врачей, долго описывать её «специальные нужды и ограничения в учебе», просить снисхождения, чтобы вошли в положение. А даже если Зоэ выучится, найдёт ли она нормальную работу? Где? Кем? Как она будет до работы ездить? Машину она водить никогда не будет. Это исключено. Будут ли у неё молодые люди? Зоэ — красотка, но будут ли мальчики за ней ухаживать, узнав о проблеме? Найдётся ли тот, кто на ней женится? Вряд ли. Изломанная жизнь. Как она справится? Ему нужно быть рядом, чтобы помогать. Сможет ли он помочь. Не факт. Оливье боялся незрячих напряжённых глаз дочери, её вечной смущённой извиняющейся блуждающей улыбки, застывшей на губах.

Оливье всех жалел, всю свою семью. Это из-за него, он — неудачник, и передал свою неудачливость близким. Он перед ними всеми виноват. Что-то с ним, с его жизнью не то. Семья? Работа? Не только. Было ещё что-то не «то», но что, Оливье не мог определить, он как будто всегда пребывал в состоянии лёгкой головной боли, от которой можно отвлечься, но которая всё равно не отпускает. От этой боли нельзя полностью избавиться, но можно привыкнуть. Разве привычка не заменяет счастье? Наверное, заменяет. «Счастливыми могут быть только дураки», — утешал себя Оливье. Себя, отличника, он дураком всё-таки не считал. Считать себя счастливым у него не получалось тоже. Неуловимое «что-то не то» мешало ему наслаждаться жизнью.

Дитя цветов

Мирей сидела на неудобном кресле в окружении немолодых женщин. Человек пять, не больше. Они сидели в угрюмом, напряжённом молчании. Время от времени дверь открывалась, из-за неё выходила медсестра и с излишним оптимизмом называла имя. Названная обречённо вставала и шла вовнутрь. Мирей сидела в очереди на маммограмму. Как же она всё это ненавидела! Дело было даже не в том, что надо было проходить через неприятную и болезненную процедуру, которая таила в себе опасность ужасного диагноза. Мирей страдала от того, что ей приходилось сидеть среди женщин, чувствовать себя женщиной, с ней обращались как с женщиной, ей надо было себя вести как женщина… Казалось бы, ну и что? Ведь она и есть женщина, но Мирей всегда было неприятно осознавать свою принадлежность к этому слабому, капризному, неумному полу. Впрочем, она вовсе не была лезбиянкой, секс её вообще всегда мало интересовал, и даже когда он был ей доступен, не доставлял никаких радостей, которые Мирей считала животными. Она думала о себе как о человеке «вообще», половая разница казалась ей унизительной и не отражающей особенностей её личности. Ей очень бы не хотелось иметь какой-нибудь специфический женский рак: груди, матки, яичников… всех этих малоприятных детородных внутренностей. Фу! Из двери вышла очередная тётка и любезно им всем пожелала «Гуд лак, лэдис». Дурацкие пожелания были ей нужны, как рыбе зонтик. Медсестра назвала её имя: «Миреиле», ну понятно, переврала, разумеется, лошадь безмозглая. «Мирей», — не слишком любезно исправила она приземистую полную девушку. «Сорри», — извинилась та. «Сюда, пожалуйста. Раздевайтесь до пояса и наденьте рубашку застежкой вперёд». Мирей принялась раздеваться, в небольшом зеркале показались её небольшие увядшие груди с тёмными сосками. Она не любила своё тело, хотя никогда особо не придавала ему значения. Тело, тело… грудь, ноги, талия, попа… какая разница. Люди, особенно мужчины, думают о пустяках. Из-под рубашки были видны её короткие ноги в бесформенных бежевых брюках и несоразмерно больших ортопедических туфлях на липучках. Мирей прошла в небольшой кабинет и подошла к самому аппарату. Как же всё мерзко: стеклянный подносик с делениями, Мирей ухватилась за поручень, и девушка принялась укладывать на подносик её грудь, которая едва достала до второго деления. Боже, сколько тут ещё более дальних делений. Какие же сюда дойные коровы приходят. Они выкладывают свои ужасные сиськи на блюдо. Мирей стало противно. Грудь придавило тяжёлым прессом и потом девка ещё вручную покрутила какой-то винт и, почувствовал явную давящую боль, Мирей подумала, что даже, если у неё пока нет рака, они ей его этой машиной непременно сделают. «Не дышите». Когда же кончится мученье? Мирей закусила губу. Потом то же самое пришлось проделывать со второй грудью. «Посидите здесь, я всё проверю». Мирей уселась на стул. Ждать пришлось минут пять, но Мирей показалось, что девушки не было очень долго. «Надо ещё разок сделать, не совсем четко получилось» Интересно, что это: девка облажалась с одной из проекций или на снимке что-то не так? «Что-то не так?» — Мирей забеспокоилась. «Нет, нет, просто снимок вышел неясный». «Да, чтоб тебя чёрт побрал!» — Мирей едва сдержалась, чтобы не отчитать идиотку, не подвергнуть сомнению её профессионализм. Она вообще легко заводилась, раздражение её практически никогда не покидало.

Наконец-то! Мирей вышла на улицу. Маммография, которую она собиралась сделать с самой весны, была самым важным и единственным делом на этот день. Сев в машину, Мирей немедленно включила двигатель, и сразу во всю мощь заработал кондиционер. За окном разливался привычный канзасский зной. Мирей ехала домой, где её никто не ждал. Было ещё только два часа и перспектива совершенно пустого, ничем не заполненного вечера, показалась ей неприятной. К тому ей хотелось себя как-то за сегодняшние мучения вознаградить. Так, сегодня пятница, можно пойти в синагогу. В бога Мирей совершенно не верила, но в синагоге будет много знакомых, может после службы ей удастся затащить кого-нибудь в кафе, а уж потом она ляжет спать. Ой, нет, сегодня у них совместная трапеза, каждый что-нибудь своё должен принести. Да, решено: синагога, может её в гости пригласят, кто знает. Тут в этом убогом городишке, гордо именующем себя «Манхеттен», было мало евреев, они все преподавали в местном университете. Только с ними и можно было общаться. Как её вообще угораздило оказаться в Канзасе, в штате коровников и приземистых ранчо? Как странно сложилась жизнь! Мирей так давно ощущала себя американкой с типичной, ничем не примечательной фамилией, Грин, что почти и сама забыла, что она француженка, родилась в Париже, и фамилия её Розенталь, фамилия по которой французы безошибочно узнавали в ней еврейку. Здесь, в Америке, антисемитизм был незаметен, особенно в Канзасе, где люди проживали свою жизнь, никогда ни единого еврея не встречая. Они знали, что Мирей француженка и это само по себе уже было совершенно экзотично.

Мирей Розенталь родилась в Париже, в квартале Марэ, 10-й аррондисман. Все их соседи были тоже евреи. Когда в квартал забредали туристы, им советовали посетить музей иудаизма и показывали памятник Дрейфусу, про которого, честно говоря, мало кто слышал. Марэ — самый старый, благополучный и красивый район города. Розентали всегда жили в этом квартале, ходили в синагогу на улице Раве, пока нацисты её в 40 году не взорвали. Синагогу потом восстановили, но традиция была прервана, дедушка болел и посещал службу только по праздникам.

Иногда Мирей вспоминала, как в детстве они с ребятами бегали на кладбище Пер-Лашез, подходили к разным могилам, Мирей всегда останавливалась около могилы Жанны Эбютерн, возлюбленной Модильяни, которая покончила с собой на следующий день после его смерти. К могиле Мирей подходила, чтобы лишний раз убедиться, что женская романтическая любовь — это глупость. Уж она-то точно на эту удочку никогда не попадётся. В Париже каждый камень дышал историей, а здесь в канзасском Манхеттене? Скука, косность и провинциальная пошлость — вот что здесь! Раньше Мирей эти мысли часто приходили в голову, и она себя жалела, но сейчас Париж забывался ею всё больше и больше. Слишком давно она там жила.

Прадед Мирей поселился в квартале Марэ во время Французской революции, эмигрировав из Эльзаса. Дед Мирей работал на улице Розье, он возглавлял на французском телевидении особый еврейский канал Télévision Juive. Неподалеку от метро на улице Фран-Буржуа у них была большая, почти на весь третий этаж квартира с прислугой. Дедушка, учитывая его профессию журналиста, неплохо разбирался в политике, и весной 39 года за несколько месяцев до оккупации перевез свою семью на юг, где друзья сняли им квартиру в Марселе. Дедушка точно рассчитал, что в Париже оставаться опасно, и «если что», из Марселя морем они всегда успеют уехать. Там они всю войну и прожили, вернувшись в Париж в конце 44 года под самый Новый год. Никого из знакомых они на своей улице на застали, многие, как стало потом известно, погибли в лагере, кто-то уехал в Америку. Синагога лежала в руинах, и патриархальная атмосфера Марэ уже никогда не вернулась. После войны в квартале поселились сефарды, выходцы из северной Африки, которых дедушка считал чужаками. Мирей слушала рассказы бабушки и дедушки об этих страшных временах, но в её жизни никаких ужасных катаклизмов не было.

Мама и её младший брат воспитывались в еврейских традициях. Брата дед водил в синагогу, а мать должна была стать примерной еврейской супругой и матерью, но, видимо, тут-то и крылась причина происшедшего. Родители перегнули палку, мама связалась с плохой, как родители считали, компанией и отказалась следовать всем еврейским традициям, заявив, что она не хочет в своей жизни никаких религиозных канонов. Мама увлеклась американским джазом, танцевала буги-вуги, бредила Голливудом. К ужасу родителей ночевала дома не каждый день, а потом вообще уехала, предупредив родителей, чтобы они не беспокоились, что она сама может о себе позаботиться. Её не было года три, родители только получали от своей непутёвой дочери открытки к праздникам. Летом 48 года, она вернулась домой, похудевшая, загорелая, в чем-то страшно изменившаяся, и беременная. Сын их учился на адвоката и с ним у них не было особых проблем. Старые Розентали лежали в постели, и старик, возбужденно жестикулируя, проклинал дочь, говорил, что он умывает руки, что пусть она решает, как ей теперь быть, что это позор, и за что ему это, за что его бог наказывает… что делать, что делать… Бабушка на стенания мужа реагировала спокойно, она прекрасно знала, что никуда они дочь не выгонят, что родится ребёнок, а ребёнок — это в любом случае благо. «Узнай, от кого у неё ребёнок!» — кричал дед. Бабушка молчала, даже и не собираясь ничего у дочери спрашивать. «Ну, какая разница? Её ребёнок всё равно будет еврей. Так?» — говорила она. «Так», — соглашался дедушка со вздохом. Мама на время, как бабушка потом рассказывала, присмирела, никуда не ходила. Родила она в частном роддоме, в конце 48 года девочку, Мирей, чернявую, мелкую и некрасивую. Бабушка с дедушкой во внучке души не чаяли. И даже перед немногочисленными теперь знакомыми дедушка отнюдь не тушевался, что у дочери всё вышло не по-человечески, не так, как должно было бы быть в нормальной еврейской семье. «Ну, вот, — говорил всем дедушка, — наш народ стольких потерял, надо восстанавливаться, мы делаем, что можем».

По обычаю, дочь называет отец, и дед собрался назвать девочку Деборой, но не тут-то было. «Нет, она будет Мирей», — настаивала мать. Дед обиделся, но промолчал, да и что он мог сделать. Пару месяцев мать старалась Мирей кормить, но потом она опять стала исчезать из дому, и бабушка безропотно взяла на себя все заботы о малышке. Нашла ей еврейскую кормилицу, покупала красивые дорогие вещи, игрушки. Мирей пошла в еврейскую частную школу на улице Розье.

Когда сейчас Мирей вспоминала своё раннее детство, она всё ещё представляла себе экстравагантных мужчин в чёрных костюмах с длинными бородами и выглядывающими из-под шляпы завитками и косичками, а немного в стороне красивых женщин в париках и платках. Рядом шли нарядно одетые дети, её одноклассники. К середине 50-х жители квартала стали другими, довоенных евреев, как их семья, уже почти не осталось и на идише говорили немногие. Кое-кто из новых соседей уезжал в Палестину, которая теперь называлась Израилем. Дедушка может тоже уехал бы, но у него уже не было необходимой для этого энергии. Из своего детства Мирей хорошо помнила празднование бат-мицвы. Бабушка готовила её, заставляла читать молитвы. «Мирей, деточка, тебе всю жизнь придётся читать субботнюю молитву для своей семьи. Ты должна знать её наизусть». Если бы бабушка тогда знала, до какой степени ничего этого её деточке в жизни не пригодится, она бы страшно расстроилась. Бат-мицву пышно отпраздновали дома, Мирей пригласила трёх подруг из школы. Мать в то время находилась где-то в Тибете и не приехала. Все еврейские обычаи семьи ей к тому времени были совершенно безразличны. Насколько это действительно ранило дедушку и бабушку, Мирей не знала, ей и в голову не приходило думать об их переживаниях.

Когда она закончила еврейскую школу, которая по возрасту совпадала с колледжем, дедушка послал её в лицей, хороший, Сен-Жан де Пасси в 16-м округе, недалеко от Сорбонны. Дядя возил её туда каждое утро на машине. В лицее Мирей сразу не понравилось, ей казалось, что там слишком много требуют, не «входят в положение». Училась она неважно, ни один предмет ей не нравился. Выбрала гуманитарный цикл, приходилось штудировать философию и читать классику. «А я хочу другое читать! Как они могут мне диктовать, что читать? Не буду я читать вообще…» — кричала Мирей, когда дедушка пытался её увещевать. Ей было 14 лет и оказалось, что она невероятно избалована. В 67-м Мирей с грехом пополам закончила школу, даже сдала экзамен на степень бакалавра, хотя и со второго раза. Дедушке пришлось кому-то звонить, Мирей ходила заниматься к учительнице. На вопросы бабушки с дедушкой, куда она собирается идти учиться, она отмалчивалась. Конечно, в Сорбонну, тут и не было других мнений, вот только на какой факультет? «Мирей, деточка, надо записываться. Может филология, может история искусств? Какая специальность тебе привлекает?» — дедушка приставал к ней каждый вечер. «Какая, какая, никакая», — думала Мирей, но старалась ему открыто не хамить. Бабушка пыталась уговорить дедушку не нажимать на ребёнка, может, как она говорила, деточке всего этого и вовсе не надо. Она будет еврейской женой! И тут дедушка давал себе волю: «Ты ничего не понимаешь, Дора, — раздражённо говорил он жене. — Сейчас не те времена. Ей надо иметь специальность. Не выйдет из неё еврейской жены. Не выйдет! Где твои глаза, Дора?» Бабушка и сама видела, что с Мирей что-то не так. По ночам бабушка плакала и сокрушалась, что деточка «в неё». Имя матери они оба давно уже не произносили. Она для них как умерла. «Не плачь, не плачь…» — повторял дедушка, обнимая жену. Это «не плачь» звучало безнадежно, они знали, что всё так и есть: их деточка Мирей действительно «в неё» и сделать они, к сожалению, ничего не могут.

Мирей в результате записалась на факультет филологии des lettres. На лекциях в больших амфитеатровых аудиториях сидели сотни людей, было шумновато, ребята негромко разговаривали, переглядывались, считалось, что слушать лекцию не так уж и обязательно, всё наверстается перед экзаменами. Зимнюю сессию Мирей сдала еле-еле, кое-какие «хвосты» перенесла на весну, но весной всё вообще пошло кувырком. Начался «Красный Май». Мирей была членом новой компании, где не было ни одного еврея, хотя может и были, но никому из ребят и в голову не приходило интересоваться этнической принадлежностью друг друга. Зато в компании было несколько безработных арабских парней, они участвовали в забастовках, приглашали Мирей на демонстрации. «Буржуазия вычеркнула нас из своего процветания, нам отказывают в социальной защите… Долой… Долой!» Что «долой» Мирей было не совсем ясно, но эти ребята жили в Нантере, почти в трущобах, и Мирей ездила к ним домой, в их убогие комнатушки. «Ничего себе, какой стыд! А дед с бабкой живут в хоромах». Мирей было неудобно за свою семью. Так не должно быть, надо с этим неравенством кончать. Ребята посещали Сорбонну, но многие их друзья из Нантера остались за бортом высшего образования, потому что не смогли сдать сложные экзамены. «А я-то с учителем занималась. Мне дедушка его нанял. Нанял за деньги. А чем я лучше? Ничем. Не у всех есть деньги покупать знания». Мирей казалось, что общество несправедливо, и поэтому, правильно, «долой!» На митингах все молодые ораторы, ребята с её потока кричали об американском империализме, повинном во Вьетнамской войне. Мирей с товарищами рисовала плакаты, призывающие к антиядерному движению. Мирей растолковали, что де Голль — реакционер, националист, диктатор, зажимающий свободы. Она с головой погрузилась в движение, стала называть себя троцкистской, ведь именно Троцкий говорил, что молодежь — это барометр революции. Как он был прав: все события у них и начались в Сорбонне, на парижском кампусе и в Нантере.

Сейчас Мирей казалось, что «Красный Май» и был самым наполненным и счастливым периодом её жизни. Её познакомили с анархистами Даниэлем Кон-Бендитом и Аленом Кривеном. Как же ей нравился их лозунг: «Запрещать запрещается!» Как приятно было сознавать свою принадлежность к гошизму, к «левизне». Самые умные преподаватели оказались по их сторону баррикады: Фуко, Сартр. Дома Мирей не скрывала своих новых убеждений. «Мы реалисты, мы требуем невозможного!» — кричала она дедушке. Он начинал злиться, и тогда Мирей распалялась ещё больше: «Мы не будем требовать и просить: мы возьмём и захватим!» Дедушка саркастически интересовался, как это они возьмут? Чтобы у человека что-то было, надо работать! Мирей в запальчивости возражала, что надо жить, не тратя времени на работу, надо радоваться без препятствий, а работа — препятствие! Дедушка только собирался открыть рот для возражений, но Мирей глумливо выкрикивала: «Пролетарии всех стран, развлекайтесь!» Зная, что для бабушки и дедушки самой неприемлемой темой является секс, Мирей особенно больно старалась их задеть: «Любовью можно заниматься в школе Политических наук, а не только на лужайке». Дедушка зверел, и чтобы его добить Мирей говорила, что для неё нет «ни бога, ни господина». У дедушки участились приступы стенокардии, ему вызывали врача. Мирей было двадцать лет, и она всё чаще и чаще не ночевала дома. В компании проповедовали свободную любовь и Мирей, подчиняясь общим настроениям, пошла по рукам. В Сорбонну она больше не вернулась, денег дедушка ей не давал, да она и не просила, обнищала, оборвалась. Наверное, можно было бы найти работу, но трудиться никто не хотел. С другой стороны, и денег-то иметь не должно было хотеться, ведь «товары — это опиум для народа». Мирей прочно села на наркотики, впрочем, на «мягкие», каким-то шестым чувством еврейской девочки из хорошей семьи, она удерживалась от LCD, не хотела умирать. Культ девственности, так превозносимый бабушкой и дедушкой, был подорван. Проповедовалось право женщины на Оргазм, именно так, с большой буквы. От грязи и беспорядочных связей, не доставляющих ей особого удовольствия и не принесших ей ни одного постоянного мужчину, у Мирей начался жесточайший цистит, а вот право на Оргазм она так и не реализовала: с обкуренными молодыми людьми с сильным запахом пота никакого оргазма Мирей не достигала. Мирей лежала дома в своей спальне за закрытой дверью, плакала от дикого дискомфорта, мочилась кровью и злобно кричала стучавшей в дверь бабушке, что у неё всё в порядке. Бабушка не решалась к ней войти. К семейному врачу Мирей идти не хотела, на другого не было денег. Потом друзья достали лекарства, цистит вылечили, но Мирей уже не хотела участвовать в сексуальных оргиях весёлых коммунаров-хиппи, обретавшихся в районе Версаля. Всё ей внезапно надоело, захотелось что-то серьёзно в своей жизни поменять. Мирей решила уехать. Они с подругой решили ехать в Японию.

Они заработали себе на билеты, работая официантками в недорогом ресторане, просить денег у деда даже и нечего было думать. «Мать в Тибете живёт, а я обоснуюсь в Японии». Мама звонила им очень редко, им и говорить-то стало особо не о чем. Бабушка даже трубку не брала, мама звонила дочери, что-то рассказывала несущественное, но Мирей не хотелось ничем с мамой делиться. Как же мама так с ними поступила? Мирей знала, что сорокалетняя мама была, наверное, на свой лад счастлива, но в этом её новом счастье ей не было места. А может так и надо? Мирей не знала, но про себя решила никогда не иметь детей. Дети в её жизни будут лишними. Да, лишними, они ей вовсе не нужны. Бабушке и дедушке о своём отъезде пришлось сказать. Дедушка только рукой махнул и сразу вышел из комнаты. А бабушке она пообещала, что будет писать и звонить, и сразу, как только устроиться, напишет свой адрес.

В аэропорт Орли их никто не провожал. Мирей, с мальчишеской стрижкой, маленькая, щуплая, с вечной сигаретой во рту, с большим рюкзаком, в тяжелых башмаках и грубых брюках, казалась младше своих 20 лет. Что их ждало в Японии, язык которой был им неведом, Мирей не знала, но мелкие превратности судьбы её не интересовали. Жизнь и должна быть авантюрой. Иначе и жить не стоило. Только у таких буржуазных элементов, как её бабушка с дедушкой, всё было предсказуемо и рутинно. У неё всё будет по-другому. Мать у неё, конечно, сволочь, но что-то в ней есть! «Сволочь» — так Мирей называла мамашу про себя, да и не только про себя. Упоминая в разговоре мать, она так и говорила cette salope. Бабушка бесилась: «Не смей при мне так называть мать!» Мирей невероятно раздражало их буржуазное ханжество. Да ещё еврейство: не нарушай кибуд ав ва-им, т. е. надо родителей почитать! Да за что мамашу почитать-то? За то, что уехала от них? Евреи традиции блюдут, а реальные поступки игнорируют. Нет, это не для неё.

В Токио их взял под опеку давний приятель Жан-Клод, он жил в Токио уже три года и девочки к нему приехали, хотя и понимали, что сделать он для них готов только самый минимум. Но в чужом городе, где они не понимали ни слова, любая помощь была очень кстати. В аэропорт он их встречать не приехал. Пришлось добираться на такси, показав шофёру бумажку с адресом. Парень жил в квартале Кагуразака, считавшимся если не французским, то явно космополитическим, для европейских туристов. Все французские рестораны Токио сосредоточены в этом месте. В одном из них Жан-Клод играл в ансамбле на аккордеоне. Мирей с подругой во все глаза смотрели на мощеные брусчаткой узкие кривые улочки, по которым шли девушки в национальной одежде. Когда они вышли из машины, то оказалось, что в кафе сидят не японцы, вокруг слышалась французская речь. Они по узкой лестнице поднялись на второй этаж, друг оказался обладателем одной небольшой комнаты, где почти не было мебели. Встретил он их так, как будто они расстались только вчера. «Располагайтесь, девчонки, мне уже на работу пора собираться… Нет, с собой я пока взять вас не могу… Девки по улицам ходят? Понравились? Ну да, это гейши. Настоящие, настоящие… Нет, не проститутки, гейши. Тут существенная разница. Гейши, девочки, артистки. Они развлекают, могут развлечь по-всякому, но платят им не за это, за секс они денег не берут. Им не клиент платит, а „чайный дом“. Ладно, разберетесь. Мы можете пойти погулять, только не потеряйтесь, если на улицу пойдете. Посмотрите на гейш: у них узел пояса на кимоно сзади завязан, его так просто не развяжешь и не завяжешь, тут целая наука. Солдаты американские нюансов не поняли, да что с них возьмешь…» — Жан-Клод ушел, оставив девчонок наедине с совершенно новой и пугающей жизнью.

Через неделю они от Жана-Клода съехали в свою маленькую комнатушку в том же квартале Кагуразака. Подруга не работала, жила на деньги, которые ей дали родители. Мирей сразу пошла работать официанткой в кафе дю Каналь. Деньги она зарабатывала совсем небольшие, их хватало только на плату за комнату и самую скромную еду и сигареты. Пока Мирей это устраивало, проблема была в другом: живя во французском квартале, работая во французском кафе для туристов, она не чувствовала себя в Японии, замкнутый круг фальшивого и странного общества экспатов начинал её затягивать: те же самые лица каждый день, туристы со всего света, загадочные молчаливые гейши, ни с кем из них не заговаривавшие. Мирей казалось, что она быстро научится японскому, но ей удалось выучить всего несколько фраз. Японцы в их кафе почти не заходили. Мирей ни с кем из местных жителей знакома не была. Для того, чтобы работать официанткой в маленьком кафе и подавать блинчики туристам, не стоило уезжать из Парижа. По выходным они с подругой ездили иногда в город, познакомились с развлекательными кварталами Гиндза, Роппонги, Сибуя, даже доезжали до Синдзюку. Девочки столбенели от удивления, видя мерцающие рекламные щиты, но ничего купить не могли, совсем не было лишних денег. Мирей, которая в последнее время только и делала, что порицала буржуазное общество потребления, сейчас почему-то ловила себя на желании что-нибудь себе купить. Весь этот яркий мир странным образом не был похож на Елисейские поля. На центральной улице Гиндза находился знаменитый театр Кабуки, где они однажды побывали. Ничего не поняли: удивительное зрелище то движущихся, то внезапно замирающих в причудливых позах фигур. Резкая, скорее неприятная музыка, что-то совершенно чужое и притягивающее своей непонятностью. Зашли в храмовый комплекс Мэйдзи. Мирей стояла в тишине под его сводами, пытаясь ощутить истинно буддийскую атмосферу спокойствия, но у неё ничего не получалось.

Подруга внезапно решила возвращаться во Францию. Она соскучилась по семье, работать официанткой не хотела, часто плакала и тратила деньги на разговоры с матерью. Когда она улетела, Мирей особо не расстроилась, даже почувствовала себя свободнее, ей казалось, что с отъездом подруги в её собственной жизни тоже что-то должно перемениться. Прожив в Токио уже 8 месяцев, она начала привыкать к городу, хотя с японцами по-прежнему не общалась. Работа в кафе ей невероятно надоела, но выхода у неё не было: японского она не знала, да даже если бы и знала, вероятность, что её наняли бы в местные учреждения, была практически равна нулю. Мирей теперь понимала, что японцы — это невероятно замкнутое общество со своими непостижимыми законами и понятиями. Впрочем, она не была уверена, что ей так уж хочется их постигать. Она пыталась поделиться своей неудовлетворенностью жизнью с Жан-Клодом, но он отказывался понимать, чего ей не хватает. Работа не нравится? Денег мало? Значит надо искать что-то другое, а в остальном… Здесь классно! Космополитическое, беззаботное, безответственное общество экспатов его самого вполне устраивало. Сейчас они жили в Японии, а через несколько лет могли уехать в Индию… И так всю жизнь. Чем плохо? Да, не плохо, просто Мирей испытывала какую-то безотчётную тревогу, причина которой была ей самой не совсем понятна. Не было человека, кто мог бы её хотя бы выслушать. Одно ей стало ясно: из кафе ей пора увольняться, а из французского квартала Кагуразака уезжать. Вот только куда? Оказывается, Жан-Клод искал для неё работу. Недавно кто-то принёс ему газету с объявлением о найме на работу на американскую военную базу на Окинаве. Нужны сотрудники вольнонаёмные… Знает ли Мирей английский? Мирей решила ехать на собеседование в Йокосуку, недалеко от Токио, в штаб американских вооруженных сил. Да, работа есть, если мисс Розентал согласна на все условия: скромная зарплата, пользование услугами медсанчасти на территории базы, строгое соблюдение всех дисциплинарных моментов… Шёл долгий перечень того, что запрещается, а главное: мисс Розентал должна понимать, что она не является американской военнослужащей или членом семьи американского военнослужащего, и, следовательно, «не может быть изъята из-под действия японских законов». Мирей, которой резало ухо твёрдое американское произношение конечного «л» в её фамилии, всё прослушала, тем более, что это произношение делало объяснения довольно непонятными. Мирей подписывала какие-то бумаги, в том числе о неразглашении, ходила на медосмотр, получала «подъёмные» деньги для проезда на остров Окинава, на базу морских пехотинцев Кэмп Зукеран. Тут уж Мирей повезло — так повезло: узнав, что французский её родной язык, Мирей назначили преподавать французский в среднюю школу Кубасаки, два небольших класса по пять человек, работа лёгкая, ученики дисциплинированные. Вокруг цивилизация: небольшие городки и деревни, вполне японские, но в центре здание Генштаба американских ВВС. Есть столовые, рестораны, каток, клуб, кинотеатр, прекрасная больница… Идеальное место: с одной стороны — это Япония, с другой — Америка! Ну да, теперь Мирей жила в военном городке, среди невысоких некрасивых белых зданий, но зато всё было под рукой, удобно. По городку ходили военные, такого количества рослых, хорошо сложенных мужчин, Мирей никогда раньше не видела. Как же они отличались от расслабленных длинноволосых парижских хиппи: подтянутые, спокойные, улыбчивые! Когда они встречали Мирей в магазинах или кафе, они старались ей понравиться: странная смесь развязности, неловкой учтивости, скованности, молодого сексуального голода и робкой надежды заполучить эту маленькую европейскую девочку. Мирей улыбалась, прекрасно видя, что если она только захочет, любой из этих крупных наивных парней будет с ней.

Настроение у неё с каждым днём улучшалось, потому что теперь у неё появились мечты и надежды. Она молодая, симпатичная, живёт на свои деньги, вокруг неё много мужчин. Как же она правильно сделала, что уехала от бабушки с дедушкой! Какая у неё с ними была бы тухлая жизнь! А здесь нет ни дедушкиных нотаций, ни бабушкиных вздохов, здесь она что хочет, то и делает. Она уехала, не побоялась, а другие боятся и мучаются в своей буржуазной семье, как в тюрьме. Так им и надо!

Тот тёплый сентябрьский вечер Мирей почти не запомнила. Они с учителем математики, тридцатилетним Сандерсом пошли в клуб. Мирей было почти 22 года, но чтобы ей подали крепкие напитки, ей следовало показывать удостоверение личности. Во Франции это было бы смешно, но здесь была Америка. Мирей пошла в клуб, чтобы выпить на законных основаниях. Сандерс не был её молодым человеком, они просто вместе работали. Мирей танцевала с разными парнями, знаки на погонах она не различала, да ей их воинское звание было не слишком интересно. Сандерс танцевал с какой-то молодой американкой, потом он подошёл к их столику и тихо сказал Мирей, что он с девушкой уходит, чтобы она «не увлекалась». «Ладно, давай, хорошего вечера», — пожелала ему Мирей и сразу почувствовала кураж. Теперь уж никто не подумает, что она здесь с парнем, хорошо, что Сандерс ушёл. Ей казалось, что то, что она выпила, совершенно пока не подействовало, надо ещё. Она опять танцевала, ноги её делались всё более ватными, и цепкие мужские руки держали её всё крепче. Она пересела за чужой столик, много смеялась, кто-то обнимал её за талию и снова вёл танцевать. Кажется, больше всего она танцевала с чёрным высоким парнем. «Ох, видела бы меня бабушка! Негр меня обнимает, а я к нему прижимаюсь…» У парня были сильные большие руки и твёрдое тело, её голова едва доставала ему до плеча. Кажется, они ещё что-то пили. Парень вроде её останавливал, говорил «No, baby, you had enough», да разве Мирей его слушала? Да кто он такой, чтобы ей не разрешать! Бабушка её? Что значит хватит, она сама знает, когда ей хватит. Шатаясь она пошла в дамскую комнату, долго сидела, свесив голову, на унитазе, не в силах подняться, потом её вырвало в раковину. Мирей пыталась пропустить воду, но раковина засорилась её рвотой. Она вымыла лицо холодной водой и долго бессильно стояла, опершись об умывальник, боясь отойти. Когда она вышла наружу, забыв вытереть лицо, то заметила, что её кофта измазана блевотиной. Мирей попыталась вернуться в туалет, чтобы замыть дурно пахнущие пятна, но её зашатало, она неловко упала на спину в коридоре, где мимо над ней шли люди. На минуту она потеряла сознание и когда открыла глаза, то сразу увидела, что лежит на холодном линолеуме, вокруг стоят ребята в форме, кто-то наклоняется над ней и спрашивает знаменитое «Are you, OK?» Ах, как неудобно. Все же видят, что она вовсе не ОК, и всем понятно почему: девочка сильно перепила, девочки не должны так напиваться, от таких надо держаться подальше. Пьяная, испачканная в блевотине девчонка — отвратительное зрелище, хорошо хоть не описалась. Но хотя Мирей как бы видела себя со стороны, ей было почти всё равно, как она выглядит, ей было так плохо, что хотелось умереть: подступающая к горлу тошнота, слабость и плывущий перед глазами обшарпанный коридор.

Вдруг она увидела совсем близко лицо того чёрного парня, с которым она танцевала, он наклонился к ней и пытался поднять. «Ладно, парни, что вы тут не видели? Она со мной. Я ей займусь. Идите, спасибо за помощь», — говорил он. Мирей видела, что он хочет, чтобы все разошлись, что ему стыдно за неё, но он готов этот стыд терпеть. Парень осторожно поднял её и довел до лавочки в холле. «Посиди, сейчас тебе будет лучше. Потерпи, бэби, я с тобой. Не бойся, тебя никто не тронет», — бормотал он. Потом сходил в туалет, намочил бумагу и смывал остатки рвоты с её кофты. «Ничего, ничего, бывает… Со всеми бывает. Ты где живешь, я тебя отвезу домой». Мирей доверчиво оперлась на его руку, они вышли на тёмную уже улицу, он отворил перед ней дверцу военного джипа и сел рядом на заднее сидение. На быстром английском, в который Мирей была не в состоянии вслушиваться, они перекинулись с шофёром несколькими фразами, и машина тронулась. Мирей немедленно задремала и очнулась уже в своей маленькой студии в доме для учителей. Парень был рядом, на второй этаж он, видимо, отнес её на руках. Мирей услышала шум включённого душа. «Иди, встань под душ, тебе это сейчас необходимо. Я сварю кофе. Иди, иди, я сам всё у тебя найду». Мирей стало получше, под хлёсткими холодными струями она полностью осознала, что чёрный парень совсем рядом, хозяйничает на её кухне. Она была уверена, что он сейчас к ней войдет, увидит её голой и тогда… понятно всё. Но он не заходил. Мирей выключила воду, надела халат, почистила зубы. «Что это он не зашёл? Плохо. Наверное, я ему противна. Что ж, немудрено. Рвоту мою оттирал. Так мне и надо». Хотя Мирей всегда всё себе прощала, сейчас она была собой недовольна. Чёрный парень ей понравился, и Мирей честно призналась себе, что понравился, потому что чёрный. Не только поэтому, но поэтому в первую очередь. Что-то в нём было… Может, незнакомая Мирей до сих пор «правильность». Они выпили кофе, парень сказал, что не курит и ей не советует. Ещё он опять говорил, чтобы она не расстраивалась, что со всеми бывает, что если она позволит, он теперь будет за ней следить. Парень называл её Мирей, знал, что она из Парижа, и что ей 22 года. Видимо она ему всё это ещё в клубе сообщила. А его-то как зовут? Конечно, он ей говорил, но она забыла. «Прости, а тебя как зовут?» Парень понимающе усмехнулся: «Меня зовут Рон. Легкое имя. Я — Рональд, Абрахам Грин, сержант-майор морской пехоты Соединенных Штатов, 3-я дивизия, 27 лет, родом из Джорджии». Мирей с удивлением увидела, что этот самый Рон сейчас не шутит, всё это официальное представление для него важно. У него даже выражение лица изменилось, стало серьёзным и каким-то торжественно застывшим.

Никогда раньше Мирей не была знакома с военными, её семья была от них страшно далека. «Нет, это несерьезно, ничего у меня с ним не выйдет», — эти мысли Мирей оставила при себе. «Останешься? Машина ваша уехала. Как доберёшься?» — Мирей старалась быть вежливой, парень ей здорово помог, к тому же своим предложением она Рона проверяла: останется — значит будет с ней спать, не останется, тогда она не знала, что и думать. Рон ушёл, довольно церемонно с ней попрощавшись. Она лежала без сна, чёрный стройный, хотя и немного грузный парень не выходил у неё из головы. У него была не просто тёмная кожа, он был очень чёрный, с синими пухлыми, чуть вывернутыми губами, приплюснутым носом, курчавыми короткими волосами. Негр, совершенный негр! Ничего себе. В Париже девчонки болтали, что с ними хорошо в постели, интересно так ли это? Узнает она ответ на свой вопрос или не узнает? Всё-таки он ушёл. Мирей заснула, с надеждой, что Рон вернётся, не может не вернуться. Надо же он её «бэби» называл, малышкой или деточкой, как бабушка. Ой, да при чём здесь бабушка. Придёт же такое в голову, но приятно всё-таки быть чьей-то малышкой. Мирей успела отвыкнуть, что кто-то мог её так воспринимать.

Рон приехал к ней вечером, они вышли прогуляться, он приглашал её в клуб, но Мирей казалось, что там её все запомнили. «Нет, неудобно, я вчера такая пьяная была», — отнекивалась она. «Не бойся, бэби, ты теперь со мной. Никто ничего не скажет. Я за тобой послежу», — Рон улыбался. Другому Мирей обязательно бы сказала, что за ней следить не надо, но Рону она почему-то не возразила, действительно, пусть следит, а то она не всегда соображает, что делает. Они встречались теперь почти каждый день. Когда начались каникулы, Мирей улетела в Париж навестить бабушку с дедушкой, а Рон поехал в отпуск к родителям. Звал её, кстати, с собой. Бабушка с дедушкой постарели, но особенно не ворчали. Девочка показалась им самостоятельной и счастливой. Бабушка говорила дедушке, что в Японии малышка по крайней мере избавилась от той ужасной компании. «С кем она, ты знаешь? Я как подумаю, что она там с гоем, да ещё с американцем?» — дедушка ещё не знал, что Мирей встречалась не просто с американцем, она встречалась с негром. Хорошо, что старый Розенталь пока ничего не знал.

Когда Мирей и Рон вернулись на Окинаву, оказалось, что они очень друг по другу соскучились, теперь они почти не расставались. Он допоздна засиживался в её квартирке. Они лежали на узкой кровати, целовались, их руки касались друг друга, и Мирей понимала, что в первый раз ей по-настоящему нужен мужчина, каждый раз она надеялась, что вот сейчас он будет с нею, но этого не случалось. В душной ночи они лежали на белых простынях почти раздетые, Мирей видела, как белела её смуглая кожа на фоне его почти черной. Ей нравилось его крепкое тело, твёрдые мышцы, квадратиками выделяющиеся на животе, жилистые сильные ноги с мощными икрами. Когда их желание становилось императивным, он вдруг отодвигался:

— Нет, бэби, это неправильно. Так нельзя. Мы не должны… прости, это я виноват.

— Да в чём ты виноват? Я хочу тебя. Что тебе мешает?

— Нет, бэби… я лучше пойду.

— Почему?

— Потому, что я должен быть с женой, а мы не женаты.

— Да плевать на это, другим это никогда не мешало.

— Никогда не смей мне говорить о других… Я не хочу о них знать.

— А у тебя что, никогда не было женщин?

— Прости, бэби, мужчина не может говорить о своих женщинах. Это тоже неправильно.

— Ты такой правильный, что мне противно.

— Да, я правильный, но если тебе со мной неприятно, я могу уйти.

— Нет, если тебе мешает, что мы не женаты, давай поженимся! В чём проблема?

— О, бэби, тут не одна проблема, их много. Дай нам бог сил, чтобы их преодолеть.

— Какие проблемы? При чём тут бог?

Рон молчал. Так бывает, когда человеку надо много сказать, но он не знает как, не может решиться, боится, что его объяснения покажутся странными, потому что у другого совершенно другие ценности. «Ты будешь членом моей семьи, а я — твоей. Примут ли нас семьи? Будешь ли ты дочерью моим родителям, а я внуком для твоих бабушки с дедушкой? Я не уверен». — «Да плевать, это наше решение». Мирей все эти архаичные доводы казались нелепыми. Какая разница, кто что скажет? «Нет, плевать нельзя. Я не стану плевать, не могу». Рон был совершенно серьёзен. «Даже ради меня?» — недоумевала Мирей. «Даже ради тебя, бэби», — такого она не ожидала услышать. Как же так? Внезапно до неё кое-что дошло. «Это потому что я еврейка?» — «И это тоже. Ты еврейка, француженка, белая, короче, ты — чужая. Пойми, они гордятся мной, хотят видеть меня счастливым. Для этого мне следует жениться на милой чёрной девушке и иметь с ней много детей. Я не могу их ослушаться, родители должны меня благословить». Рон говорил это очень грустно, но Мирей вместо того, чтобы его пожалеть, пришла в ярость. «Ага, ты опять про бога этого вашего. Слово-то какое нашёл „благословить“. Я не верю в бога. Нет бога! Вот и мои бабушка с дедушкой только и знают, что о боге думать. Я от них ушла. Что мне теперь и от тебя уходить? Как мы будем с тобой жить? Как?» — она не замечала, что кричит и слёзы льются у неё по лицу. «И вообще, что ты всё о своих родителях? А мои? Ты думаешь, мой дедушка будет в восторге, что я с негром путаюсь? Не просто путаюсь, а хочу выйти замуж за негра и родить чёрных детей? Я знаю, что они меня проклянут, как они мою мать прокляли, но мне-то как раз на это наплевать. Я всё равно сделаю, как я хочу. А ты — трус! Трус! Вали отсюда! Видеть тебя не хочу». Последние слова она уже кричала ему в спину, через секунду хлопнула входная дверь. Рон ушёл и Мирей была уверена, что он никогда не вернётся. Может так и надо. Не пара они. Дедушку с бабушкой это замужество убило бы. Да и пусть бы умерли, раз так. Мирей было так плохо, что она сама не заметила, как уснула, горестно всхлипывая.

На следующий вечер Рон как обычно появился в её общежитской студии. Он был собран и деловит, сразу объявил, что звонил родителям и долго с ними разговаривал. Короче, родители ему верят, очень его любят, отец обещал благословение и теперь нужно, чтобы Мирей поговорила со своими и тогда они поженятся. Официальная церемония в штабе, свидетельство подпишет командир части, а потом, может быть, ему дадут отпуск, такие прецеденты на базе были. Всё, теперь она должна позвонить в Париж. Рон не сказал Мирей, что родителей больше всего беспокоила церковная церемония у них дома. Неужели её не будет? Ну как же так? Нельзя ли всё сделать по-человечески, ведь это так важно… Рон был вынужден напомнить отцу, что Мирей еврейка. Отец скорбно молчал, возразить ему было нечего.

Разговор Мирей с дедушкой и бабушкой был коротким. Она весёлым голосом сообщила им, что выходит замуж за американского военнослужащего, парня зовут Рон, он из хорошей семьи, и она его любит. Дедушка пытался её расспросить, Мирей охотно отвечала на его вопросы, но про цвет кожи сначала решила не сообщать, но потом как бы между делом, со смехом сказала, что у неё будут красивые дети: шоколадные. «Ты, что, уже беременна?» — переполошился дедушка. «Нет, нет, это я просто так говорю. Сейчас же не старые времена, сейчас 20-й век». Мирей поспешила распрощаться, туманно пообещав приехать в Париж с мужем и всем его показать. Когда она вешала трубку, она ещё слышала дедушкин голос: «Скажи, он хороший человек? Он хороший человек?» Мирей вдруг поняла, что она несправедлива к старикам Розенталям. Они её любят и хотят ей добра. Ну, коли так, им не о чем беспокоиться: Рон — хороший человек, а ещё он очень красивый, красивый именно потому что чёрный. Какая у него гладкая чистая кожа цвета чёрного дерева.

День бракосочетания был назначен через несколько месяцев, в декабре, под самое Рождество, а потом на Рождество они летели в Штаты к родителям. Мирей с удивлением ловила себя на том, что предстоящая церемония её возбуждает. Рон предлагал съездить в Токио в настоящий европейский магазин и купить ей белое платье, но Мирей отказалась. Подвенечный наряд по-прежнему казался ей верхом мещанства. Церемония была недолгой: конференц-зал Генштаба, вытянутый штабной стол отодвинут к большой карте тихоокеанского бассейна со всеми островами, за столом сидит командование. Мирей с Роном входят в зал, за ними коллеги и несколько приятелей Мирей из школы. Рон ведет Мирей под руку, они останавливаются в нескольких шагах от стола. Мирей в красивом светлом костюме, маленькая, может излишне хрупкая, в туфлях на низком каблуке, Рону она едва достает до плеча. Он в парадной форме: тёмно-синий, почти чёрный китель с красным кантом, более светлые синие брюки с красными лампасами, золотые погоны, широкие золотые галуны на манжетах, золотой пояс, на руках белые перчатки. На груди какие-то планки, значения которых Мирей не понимает. Одной рукой он придерживает Мирей, на сгибе локтя — белая фуражка с чёрным глянцевым козырьком. Командир произносит на звучном английском торжественные слова, Мирей не вслушивается. Потом генерал выходит из-за стола, пожимает им руки, обнимает Мирей и Рона. Мирей растерянно улыбается, а Рон почти не шевелится, к нему подходят старшие офицеры, он кивает и Мирей только слышит звучное «Thank you, Sir… thank you, Sir, thank you, Sir», интересно ей тоже надо говорить им «Sir» или для неё это необязательно? Что же она раньше у Рона не спросила? Не хватало только впросак попасть! Жалко бабушка с дедушкой её сейчас не видят, хотя, наверное, они в этой обстановке смотрелись бы неуместно. Вечером в клубе собрались друзья Рона, её коллеги по школе, из Токио ребята не приехали, что Мирей совершенно не удивило. Далеко, да они её из своих рядов давно вычеркнули. Жан-Клод куда-то уехал.

Пока Мирей ждала свадьбы, о предстоящей поездке в Джорджию она не думала, но теперь встреча с семейством Грин пугала её, отравляла первую неделю медового месяца. С Роном ей было очень хорошо, он был нежен и так умел, что Мирей могла только представить насколько много у него было женщин. Расспрашивать его о них было бесполезно, он только злился. «Может твоим родителям надо подарки купить?»— предлагала Мирей. Она в жизни никому не сделала подарка, она только брала, искренне считая, что бабушка с дедушкой ей должны, но теперь ей казалось необычайно важным понравиться этим неведомым Гринам.

И всё-таки сколько бы Мирей не готовилась к встрече с семьей Рона, всю неделю пребывания в их доме она чувствовала себя не в своей тарелке. Рон умолял её не обращать внимания на привычки родителей, можно было делать как они, или не делать, главное не высказываться, не порицать, не отпускать едких замечаний. «Пожалуйста, бэби, молчи. Не обижай их. Ты можешь ради меня потерпеть?» — Рон тоже очень беспокоился. Мирей предлагала остановиться в гостинице, но об этом даже речи не могло быть.

Родители вышли их встречать на крыльцо их небольшого двухэтажного дома в колониальном стиле. Родители были очень милы, но на вкус Мирей их поведение было слишком церемонно. В первый вечер папа Грин называл её «мэм», видимо необычное имя Мирей было для него неудобным. Потом они с матерью немного расслабились и принялись, как и Рон, называть её «деточка». Первый ужасный дискомфорт наступил, когда мама Грин, долго суетясь на кухне, наконец поставила всё на стол, и проголодавшаяся Мирей приготовилась начать есть, но не тут-то было: они все взялись за руки, Мирей ничего не оставалось, как последовать их примеру, и папа Грин стал читать короткую молитву. Потом Грин крестил то, что стояло на столе. Господи, ну почему она должна это делать, участвовать в дурацком маскараде? Если бы дедушка слышал, как она благодарит Иисуса! Процедура заняла 20 секунд, Рон выразительно посмотрел на жену и Мирей промолчала. Да и что она могла сказать? Разве не могли они в её присутствии воздержаться от молитвы? Ну, не молились бы, что случилось бы? В порядке исключения? Может они её провоцировали? Она стала помогать матери убирать на кухню посуду, и та её спросила: «Ты любишь моего сына? Правда любишь?» — Мирей поняла, что мать вовсе не против неё, и никто её специально не провоцировал. В воскресенье все они ходили в церковь, слушали там своего баптистского пастора, Мирей тоже приглашала, но она не пошла, только этого не хватало! «Может ты тоже не пойдешь?» — спросила она Рона. «Ты с ума сошла! Им надо меня всем показать. К тому же, я счастлив и должен поблагодарить бога за то, что он мне тебя послал». Рон надел парадную форму и отправился с родителями в церковь, всё-таки Рождество. «Пойдем с нами, Мирей! Я в Париже в вашу синагогу пойду! Обещаю», — предпринял Рон последнюю попытку. Конечно, Мирей никуда не пошла, хотя и заколебалась. Там будет проповедь, которая её не интересует, музыка, которая ей скучна и все эти их «аминь» каждую минуту. Нет, уж… А вдруг ей в каком-нибудь патетическом месте станет смешно, нападёт неудержимый неуместный смех. Лучше не искушать судьбу. Ещё три дня и они уедут к себе на Окинаву.

Матушка Грин учила Мирей готовить южные блюда, которые любит их Рон: тушёная красная фасоль, вареный арахис, особые картофельные салаты. Гадость на самом деле. Родители устраивали барбекю для друзей и соседей. Жарили на гриле свиные ребрышки. Как они их жадно ели, прямо руками, соус тек по пальцам. Бабушка с дедушкой ужаснулись бы. Они вообще никогда в своей жизни не ели свинины. А ведь все эти чёрные провинциалы никогда не были в Париже. Париж для них другая планета. Впрочем, Мирей никогда не видела таких вежливых, учтивых, хоть и необразованных, но очень воспитанных людей, у них были другие традиции, но они их чтили точно так же, как бабушка с дедушкой чтили свои. Мама Рона никогда не работала, а отец работал в аптеке. Они все вместе сходили в «фотографию» и на следующей день на камине у Гринов в гостиной уже красовалась фотография Рона и Мирей, «дорогих деточек». В Париже ни в какую бы «фотографию» Мирей безусловно не пошла. Что за безвкусица! Здесь же фото в ажурной рамке казалось уместным.

Они прожили на Окинаве ещё полтора года, а потом Рона перевели на Гавайи. Мирей там очень нравилось, море, солнце, простая праздная жизнь. Перевод мужа в Канзас в Форт-Райли её вовсе не обрадовал. Военный городок был огромным, им сразу дали полдома в дуплексе, за стеной жила семья другого военнослужащего. Рон служил теперь в первой пехотной дивизии в звании старшего уорент-офицера 2-го класса. Мирей особо не вникала в его звания и должности. Денег он стал получать больше, но деньги в этом богом забытом месте были особо не нужны. В отпуск Рон хотел ездить только к родителям, хотя один раз они съездили в Париж. Пришли еврейские родственники и друзья, на Рона все смотрели настороженно и Мирей видела, что за их спинами все недоуменно переглядывались.

Отношения с Роном у неё немного не то, что испортились, но поблекли. Мирей всё больше замечала, что они очень разные люди. Рон раздражал её своей правильностью, какой-то особой провинциальной негибкостью, он стал ей даже чем-то напоминать деда. Две стороны одной и той же религиозной медали. Ей не хватало образованных, либерально настроенных людей, открытых для всего нового. Но в их окружении таких не было. Жены военнослужащих — малоинтересные клуши, никогда из Америки не выезжавшие. Серьёзно говорить они не умели, обсуждали только детей, поездки в город и продвижение по службе своих мужей. Она совсем уж было приуныла, но почувствовала, что беременна. Мирей не очень-то хотела ребёнка, слишком серьёзную травму нанесла ей мамаша, канувшая в неизвестность «сволочь, salope». Мирей опасалась, что чувство материнства недостаточно в ней развито, и хорошая мать из неё не получится. К тому же «дети цветов», с которыми она пробыла в жизни довольно долго, любили порассуждать о беременности как о биологической ловушке, в которую не стоит попадаться. Есть секс, свобода отношений, которую не должны сковывать дети. Мир несовершенен и не стоит наводнять его несчастными. Да что теперь говорить. Узнав новость, Рон от счастья не знал, куда её посадить. «О, бэби, спасибо. Господь услышал мои молитвы. Я знал, что он нас с тобой благословит своей благодатью». Ну что он такое говорит? При чём тут господь? Рон-то оказывается ждал ребёнка, молился о нём, а ей ничего не говорил. Оказывается, он с ней не откровенен. Странно.

Беременность не оставила у Мирей никаких особо волнительных воспоминаний. Воды отошли под утро в соответствии со сроком. Рон отвез её в госпиталь, а потом шёл по коридору рядом с каталкой, держал её за руку и повторял свое привычное: «Не бойся, бэби, я с тобой. Всё будет хорошо». Родить как полагается не удалось, воды отошли, но стимуляция вызвала только очень слабые схватки. Сделали кесарево. Мирей очнулась и увидела у себя на груди маленькое коричневое тело. Мальчик смотрел на неё широко-раскрытыми чёрными глазами и взгляд его казался серьёзным и осмысленным. Мирей назвала сына Давид в честь деда, который к тому времени умер. Если бы он был жив, сын был бы назван по-другому. В честь живых родственников евреи своим детям имен не давали, даже Мирей бы не осмелилась. Давид, которого Рон называл Дэвид, с ударением на первом слоге, рос милым и послушным мальчиком, обычным американским ребёнком, которому повезло, что отец всё время служил на одной и той же базе и семье не приходилось переезжать. Мирей начала говорить с сыном по-французски, и когда он был совсем маленький они друг друга понимали, но как только начались разные школы, французский стал лишним. Давид не хотел на нём разговаривать, упрямился, на вопросы, заданные мамой по-французски, не отвечал. Да и когда им было разговаривать? Мирей не так уж часто находилась с сыном наедине. Давид вообще предпочитал общество отца, любил ездить в Джорджию к бабушке с дедушкой. «Мирей, детка, не приставай к парню с французским. Не стоит его злить. Ему же здесь жить, пусть будет как все», — говорил ей Рон, делая всё возможное, чтобы избегать ссор. Мирей смирилась, тем более, что и она сама говорить по-французски отвыкла.

На похороны бабушки они ездили всей семьей, и снова ей пришлось почувствовать чужеродность своей чёрной семьи на кладбище, где раввин читал кадиш. Давид был ещё маленький, он вертелся, ничего не понимал. Родственники задавали ему вопросы на английском с большим акцентом, он тушевался и неизменно отвечал ОК. Мирей видела, что её американская жизнь никого особо не интересует, её считают «отрезанным ломтем», мысленно она пообещала себе без излишней необходимости в Париж не ездить, никто теперь её тут не ждал. Считать маленького чёрного мальчика «своим» родственники евреи были не в состоянии. Их даже трудно было за это осуждать. Дядюшка, мамин брат, образцовый семьянин и прихожанин синагоги, пытался говорить с ней о наследстве, но Мирей не хотела в эти наследные дела вникать: всё вроде было оставлено ему с сестрой, т. е. «сволочи». Теперь только надо было её где-то найти. Дядюшка просил её забрать из квартиры всё, что ей захочется, на память. Мирей взяла свою детскую серебряную ложечку и один семейный альбом. Для памяти этого было достаточно.

Когда умер Рон, Давиду было всего 10 лет. Смерть подкосила Рона, когда ему было немногим больше сорока, здоровый, полный сил мужик, никогда не жалующийся на здоровье. Впрочем, в этом возрасте мужчины часто умирают от инфаркта. Рон пришёл со службы, поужинал, выпил бутылочку пива, встал, чтобы включить телевизор… покачнулся, попытался уцепиться за стол и упал на пол в гостиной. Умирал он минут десять, стонал от невыносимой боли. «У меня там всё рвется, не могу терпеть, вызывай врача, скорее, не могу… Убери ребёнка, пусть он не смотрит. Иди, сынок… Не смотри», — повторял Рон в последние минуты. Мирей схватила телефон и стала набирать номер скорой помощи. «Ничего, ничего, ты знаешь, у нас прекрасная больница». Но прекрасная больница не понадобилась. К моменту приезда скорой Рон был уже мертв. Мирей никак не могла добиться, чтобы Давид ушёл в свою комнату, застыв, он смотрел на отцовское тело, распростёртое на ковровом покрытии. Когда врач с техником зашли в дом, Мирей с сыном сидели на полу рядом с Роном и Мирей закрывала ладонью мальчику глаза. Оба не плакали.

Была гражданская панихида на военный лад. Сослуживцы говорили о Роне, как о прекрасном солдате и патриоте. Гроб его был накрыт флагом, парадный расчёт дал артиллерийский салют. Старый Грин стоял рядом с Мирей и внуком. Держался он прямо, с достоинством. Потом гроб погрузили на самолёт и отправили в Джорджию. Тут уж у Мирей не было выбора: она с сыном присутствовала на мемориальной службе. Церковь была битком набита чёрными людьми. Мирей пожимали руку, она только успевала благодарить за соболезнования. В голове у неё стучала мысль: «Ну как же он мог? Как это он меня оставил? Как я теперь буду жить? Как это с его стороны нечестно!» В эти минуты, как и многие вдовы, Мирей думала о себе. Родители приглашали Мирей приезжать, готовы были ей помогать, но как они могли помочь? Как? Глупые пустые обещания. Смерть сына они оба восприняли как-то слишком безропотно: такова воля Господа, Он забрал сына и теперь ему «хорошо…там». Где там? Откуда они знают, что хорошо…

Дома в Форт-Райли Мирей пришлось заниматься канцелярскими делами. Оказывается, о материальной стороне вопроса ей волноваться не стоило: армия выплачивала ей единовременную страховку в рамках страхования жизни военнослужащего. Не такую уж большую, всё-таки Рон умер своей смертью, а не выполняя воинский долг, но всё-таки это была значительная сумма. До конца жизни Мирей с сыном полагалась пенсия, на которую можно было жить. Из дома на территории самого военного городка ей надо было в течение трёх месяцев выехать, и Мирей решила купить дом в Манхеттене, небольшом университетском городке поблизости от Форта. В Манхеттене было не очень дорого, и всё-таки это был университетский город, может, Давид будет там учиться. Страховки хватило на покупку небольшого ранчо. Мирей даже рада была, что уехала из Форта, там всё слишком напоминало бы Рона. Сначала она принялась усиленно искать работу и даже какое-то время проработала секретаршей в небольшой юридической фирме. Очень быстро поссорившись с боссом, Мирей уволилась. Вздорные черты её неуживчивого характера, всегда нивелирующиеся Роном, немедленно дали себя знать. Несдержанная, всегда считающая себя правой, упрямая Мирей в очередной раз нахамила «вредному старикашке». Она считала себя специалистом по компьютерам, умела быстро и грамотно печатать, а он… а он… ничего такого не умел, и «много о себе понимал». Вздорный старикашка какое-то время терпел, а потом её просто уволил. Мирей снова принялась искать работу, но ничего подходящего не находилось, и она забросила поиски. Можно, конечно, было пойти уборщицей в госпиталь, но это было бы слишком. Рон бы расстроился, если бы узнал, что Мирей так бедствует. Ей так бы хотелось работать офис-менеджером в одном из университетских департаментов, сделаться там незаменимой, чтобы завкафедрой не мог без неё обойтись. Нет, никуда не брали. Её резюме было просто несерьёзным. Её знание французского оказалось никому ненужным. Ну, и ладно! Зачем ей было работать, на скромную жизнь им хватало пенсии. Дом был выплачен сразу. На лето Давид ездил к бабушке с дедушкой.

Подумать только! Со дня смерти Рона прошло уже почти тридцать лет. Куда делись эти годы? Мирей их и не заметила. Какая-то пустая жизнь, мало чем заполненная. Она всегда с энтузиазмом бралась за новые дела: то организовывала французский клуб, то стала одной из самых активных членов синагогальной общины, дважды организовывала поездки в Калифорнию, они вино там дегустировали. Потом Мирей возила подруг во Францию. Она заседала во всевозможных родительских комитетах, была членом совета краеведческого музея… читательского клуба при городской библиотеке. Проходило какое-то время и Мирей к своей бурной деятельности остывала. Ей даже было не всегда понятно, что её в новом проекте так уж могло заинтересовать. Люди, с которыми они заседала, вдруг начинали казаться ей дураками и дурами. Её бесили их идиотские замечания, их неспособность её слушаться и принимать её идеи. Провинциалки несчастные, да что они понимали!

У неё рос сын, которого она старалась воспитывать в атмосфере полного доверия и свободы. Если она спрашивала у Давида, все ли он сделал уроки, и он отвечал ей, что все, Мирей удовлетворялась и они вместе смотрели телевизор. Потом, когда из школы приходил плохой «репорт», Мирей уличала сына во лжи, орала, бросалась в него разными предметами, но Давид год от года становился всё наглее. В синагогу с ней ходить он категорически отказался. Ну, это-то понятно, она и сама в его возрасте не желала слушаться бабушку с дедушкой. «А ты знаешь, что ты сам еврей? Так ведь. Я же еврейка, а ты — мой сын. Просто уж, так получилось». В голосе у Мирей звучал сарказм, она прекрасно понимала, что Давид злится, и вовсе не считает себя евреем. В такие моменты ей хотелось сделать сыну неприятно. Синагога — это было единственное место, куда Мирей ходила. Там был её клуб и как выяснилось «её» люди. Заставить себя поверить в бога она так и не смогла, но своих взглядов не афишировала. В синагоге её принимали, больше ходить ей было некуда.

Когда Давиду было 18 лет, Мирей позвонили из полиции: приходите, мол, забирайте вашего сына. У него нашли наркотики. В полиции ей объяснили, что это пока его первый привод, он наркотики хранил, но если будет замечен в распространении, его посадят. Она должна лучше следить за сыном. Мирей хотела было разораться, что она сама знает, как ей воспитывать сына, но полицейский участок, полный суровых белых плотных полицейских, для которых её сын был просто ещё одним «чёрным ублюдком, от которых одни неприятности», ни к каким хамским выпадам не располагал. Здесь хамить не следовало. Это ясно. Мирей расписалась на какой-то бумаге, и Давид уехал с ней домой. Скоро стало понятно, что справиться с ним она не может. Слишком поздно. Давид бросил школу, нигде учиться не собирался, валялся в своей комнате или сидел часами за компьютером, иногда он надолго пропадал и Мирей понятия не имела, где его искать. Он перестал за собой следить, не мылся, не расчёсывал волосы, от него пахло потом и марихуаной. Потом он снова попал в полицию. Мирей объяснили, что она сына скоро потеряет, потому что он колется, и если ему не помочь, он просто умрёт от передоза в каком-нибудь заброшенном доме, где его долго не найдут. Мирей бросилась за советом к ребе. Тот обещал помочь. В результате Давида удалось отправить в реабилитационный центр на Аляску. Он не хотел ехать, даже плакал, просил мать его простить, оставить дома, потому что он «больше не будет». Мирей спокойно объяснила, что им помогает ребе, которому через знакомых с колоссальным трудом удалось уговорить шерифа не отдавать его под суд, что его просто пожалели, что кроме того ей пришлось звонить бывшим сослуживцам отца в Форт-Райли, чтобы они помогли. В память об отце они тоже вмешались. Короче, ему надо выбирать: или тюрьма и полностью покалеченная жизнь, или центр на Аляске, который даст ему шанс. Давид сначала ругался и оскорблял мать, потом плакал у неё на коленях и всхлипывал.

На Аляске Давид пробыл три года. Работал на лесопилке, ходил на путины. Мирей звонила в Центр и ей сказали, что с Давидом всё в порядке, что он сам теперь инструктор. В Манхеттен сын вернулся не один. С ним была толстенькая белокурая простушка на пятом месяце беременности. Здорово: сын выбрал белую девушку, пусть и толстушку. Странная пара, особенно для расистского Канзаса. Девицу, получалось, устроил даже чёрный парень, иначе не было бы никакого. Хотя, что это такое ей в голову пришло? Да, так бывает, но разве это имеет отношение к её Давиду? Да, он чёрный, но красивый чёрный. Мирей даже сама не заметила, что по её логике красивыми можно было считать только белых, а чёрные — некрасивые. А её Рон был красивым? Ей нравился, но, наверное, не красотой, а чем-то другим. Есть ли это другое в Давиде? В этом Мирей не была уверена. Сколько она не просила сына возобновить учёбу, он так никуда учиться не пошёл. Стал работать на совсем уж плохой работе: садовником-озеленителем на кампусе университета. Мирей чувствовала, что для него эта работа временна, а потом он найдёт себе что-то другое, но в этом же роде. Ребята снимали крохотную студию и было непонятно, как это они собираются там жить с ребёнком. Родилась девочка, которую назвали странным именем Сандрин. Это Мирей настояла: назвать ребёнка в честь своей матери. Пусть хоть так запомнится. Давид не возражал, ему, видимо, было всё равно, а жене имя Сандрин казалось экзотичным, французским.

Времени с внучкой Мирей проводила совсем немного. Её не приглашали, не просили помогать. Да и ей самой возиться с малышкой казалось мало интересным. Она давала невестке ценные указания, которые та игнорировала. Мирей жаловалась сыну, что к ней не прислушиваются, что у них дома грязно, что ребёнку надо готовить, а не покупать готовую детскую еду. Сын отмалчивался и Мирей было совершенно понятно, что ничего своей жирдяйке он говорить не будет. После родов пухленькая сверх меры блондинка превратилась в бесформенную бабу в обтягивающих толстые ляжки джинсах и растянутой на груди и животе майке. Неужели Давид получше не мог найти? Мирей было обидно. Ребята ездили к родителям Рона в Джорджию, их там привечали, никаких замечаний не делали, не могли нарадоваться правнучке. Мирей к своему недоумению никаких особо теплых чувств к малышке не испытывала. Ей было достаточно приезжать с покупной едой, новой одеждой и игрушками раз в месяц, а потом месяц никого из них не видеть. По сути с возвращением сына и рождением внучки ничего в её жизни не изменилось. Просто иногда чувство горечи, что она не смогла как следует воспитать своего единственного сына, портило ей настроение. С виду всё было прекрасно: парень зарабатывает, у него семья, но разве такой правнук должен был бы быть у дедушки Розенталя, который был не последним человеком в Париже?

Однажды Мирей пришла в голову замечательная идея: она покажет сыну, что учиться никогда не поздно. Поскольку она давно жила одна, то приучилась сама с собой разговаривать… Вот она так ему небрежно скажет: да, я поступила в университет, получу степень. А почему бы и нет? Сомневаешься, что смогу? Зря. Я же в Сорбонне училась. Париж — это тебе не Манхеттен. А он ей… Ой, мама, какая ты молодец! Я верю, что ты сможешь… Или нет, он скажет: да ничего у тебя не выйдет. Видели там таких… А вот увидишь… Диалог звучал в её ушах, был настолько явственным, что Мирей произносила его вслух, и не отдавая себе в этом отчёта, меняла голос: сын — она, сын — она. Эти страстные споры с воображаемым сыном и решили дело: Мирей подала документы в аспирантуру по французской литературе. Её приняли. В этом не было ничего удивительного: желающих учиться по этой специальности было ничтожно мало, французский был её родным языком и действительно… почему бы и нет. Платить за обучение Мирей не собиралась, вместо денег она преподавала начальный курс языка в одном классе, и эта работа покрывала расходы на обучение, да ещё давала ей небольшую стипендию. Как же она это всё замечательно придумала!

На первом собрании-ориентации Мирей внимательно рассматривала своих будущих соучеников: две молоденькие дурочки-коровницы, едва связывающие по-французски два слова, местный карьерист, желающий преподавать язык в школе, он представился Джеймсом, но Мирей назло стала называть его Джимом. Ещё была немка, как все европейцы говорящая на разных языках и приехавшая в их университет по обмену, странная немолодая русская, как ни странно вполне сносно говорящая на французском, но растерянная, напуганная, не уверенная, как ей тут жить, нагловатый парень из Квебека, для которого французский был тоже родным. Все эти люди хотели получить степень магистра. Мирей сразу решила, что в своём классе она будет лучшей. А как же иначе? Она училась в Сорбонне, пусть недолго, она из Парижа, её французский — самый быстрый и правильный. Пусть они с ней потягаются. Она покажет класс, всем утрёт нос. Преподавать она умеет, недаром работала учительницей на Окинаве, всё у неё получится, будет и степень, и хорошая интересная работа, и уважение Давида. Почему-то для Мирей было очень важно стать в этом маленьком классе лучшей.

Сначала всё шло хорошо. Она с энтузиазмом взялась за преподавание, они проводили собрания с коллегами, пытались писать совместные планы, но Мирей, хотя и была полна сверхценных идей и новаторских творческих заданий, все свои задумки держала при себе, к тому же, поскольку собрания преподавателей-аспирантов проводил молодой профессор француз, она не могла сдержать раздражения, ей казалось, что он её учит, а она-то всё знала лучше него, с её-то опытом. Мирей корпела над созданием особых «говорящих» карточек для студентов. На карточках были компьютерные картинки и разные задания, например, «расскажите о вашем учителе». На рисунок Мирей помещала домик, мужчину с женой и ребёнком, карту Франции, перечёркнутый бифштекс… Да, да, в рассказе студенты должны были обязательно сказать, что учительница Мирей — вегетарианка. Мирей и сама толком не знала, почему она с давних пор отказывалась есть мясо, но придумав звучное объяснение, всегда его приводила, даже когда её не спрашивали, почему не ест. «Я ничего уже в жизни не контролирую, я только могу иметь контроль над тем, что кладу в рот». Когда она это говорила, на её лице появлялась мудрое слегка ироническое выражение с изрядной долей кокетства. Мирей хотелось, чтобы её ещё про мясо поспрашивали.

Пожилая русская действовала ей на нервы. Русская всю жизнь была учительницей, но Мирей всё равно ждала, что та всё время будет обращаться к ней за советом и помощью, но русская не обращалась, она сидела со своими студентами в их общей аспирантской комнате и что-то им долго и терпеливо объясняла. «Ну что вы с ними возитесь? Нечего им всё жевать. Пусть приходят с готовыми вопросами, нет вопросов — не о чем разговаривать», — раздражённо выговаривала Мирей русской. Как ни странно, к ней самой студенты приходили очень редко, и Мирей это задевало. Поначалу она взяла русскую под своё крыло, возила её по городку, показывала где библиотека, где синагога. «Следуйте за мной!» — победоносно говорила она и потом оглядывалась в зеркало заднего вида, где эта недотёпа там плетётся. Они много разговаривали, но Мирей не замечала, что она почти всё о себе русской рассказала, а та в ответ молчала. А не очень-то ей было про русскую интересно, Мирей любила говорить только о себе, или обсуждать других, злорадно высмеивать местную американскую тупость и необразованность. Русская помалкивала, а когда Мирей потащила её в синагогу, та просто под каким-то предлогом отказалась. Мирей не отставала: «Я вас познакомлю с другими русскими в Манхеттене. Я всех их знаю». Нет и это не пошло. Чёрт её эту русскую знает, что ей надо? Дружить с ней та явно не собиралась, было ощущение, что ей никто не нужен. Впрочем, на работе они часто обсуждали учёбу в аспирантуре: русская надеялась найти работу, а Мирей объясняла, что работа для неё не главное, ей просто хочется написать «тезис». «Какой тезис?» — оживлялась русская. «О французских писателях-евреях», — гордо провозглашала Мирей. Она действительно была полна творческих планов, до реализации которых, как ей казалось, было рукой подать.

На первых лекциях профессора по современной французской литературе она блистала, хотя вовсе не знаниями. Просто профессор начал издалека, говорил о французском языке и его особенностях, например, о том, что французский очень быстрый, экспрессивный по звучанию язык и тем, кто его слышит, даже может показаться, что люди ругаются, выглядят агрессивными, хотя это ошибочное мнение. Надо было устроить демонстрацию: Мирей разговаривала с профессором о совершенных пустяках, но оба свою речь специально аффектировали и получался забавный театр: они как бы наступали друг на друга, жестикулировали, речь их делалась громкой, тон на конце фраз повышался и сплошной речевой поток казался непонимающим американцам слишком экспансивным. Мирей вошла в роль, на неё все непонимающе смотрели, ещё бы она — «носитель языка», а они… А они канзасские идиоты. Вот она на их языке прекрасно разговаривает, а они на её — нет. К сожалению, спектакль состоялся только один раз, а потом надо было просто сидеть и слушать. Слушать Мирей не умела, отвлекалась, вертелась, оглядывалась по сторонам. Русская записывала лекции, почти не отрываясь от тетради. «Зачем вы всё пишете?» — Мирей искренне не понимала чужого рвения. «Мне так удобно, я привыкла. На экзамене пригодится», — спокойно отвечала русская. «Я не буду сдавать никаких экзаменов. Я лучше напишу работу», — думала Мирей. Однако с работой профессор её быстро охладил:

— Мирей, конечно, вы можете писать работу. Прекрасная идея, но надо сначала сформулировать тему. Какая ваша конкретная тема?

— Я же вам говорю: французские писатели-евреи.

— Нет, Мирей, это не тема.

— Почему? Я буду писать о Тристане Тцара, Йонеско, Ромене Гари, Марселе Прусте, Модиано, Коэне…

— Постойте, Мирей, эти писатели принадлежат к разным исторических периодам.

— Ну и что?

— Ну, так не принято. А потом все они были французскими писателями еврейского происхождения, но это ничего не меняет…

— Нет, меняет.

— Что вы имеете в виду? Какая, например, связь, между Прустом и Коэном? Мирей, я не против, чтобы вы писали работу, только надо сузить тему, выявить что-то общее, что подтвердит ваш тезис. Нужен тезис…

— Ну вы же можете мне что-нибудь предложить.

— Нет, Мирей, не могу. Я очень далёк от еврейской темы. И потом, вы сами должны представить комитету сферу ваших интересов.

Профессор Мирей тоже сильно раздражал. Что он к ней пристал? Что ему надо? Какой-такой тезис? Как всё это искусственно.

На занятиях по педагогике и методике было ещё хуже. Там Мирей просто отключалась. Под монотонный голос преподавателя её глаза норовили закрыться, и Мирей воспринимала лекцию через сонную призму полузабытья, как тут говорили «дневных снов». К марту русская вдруг объявила, что она не пойдёт на второй год, станет сдавать экзамены в начале июня. Мирей понимала, что это невозможно. Поднять всю литературу со средневековой до современной… одной, без лекций? Какая самонадеянность! Оказывается, педагогику русской уже перезачли, она приготовила какое-то портфолио. В июле по приезде из Джорджии Мирей с удивлением узнала, что русская всё сдала и они с мужем уехали в другой штат. Перед ней вставал новый учебный год: опять скучные лекции, подготовка к экзаменам, чтение десятков неинтересных книг, над которыми она засыпала. Из-за упрямства кафедры работу написать не удастся. Никто не хотел входить в её положение, продолжали приставать с «тезисом», который она, якобы, не формулировала. Аспирантура стала казаться Мирей никчёмной и неинтересной. Жизнь такая короткая, не стоит заниматься тем, что не нужно, не обязательно, не стоит себя заставлять. Ради чего получать этот дурацкий Мастер? Ей что нужно больше денег, чем у неё есть? Нет, она довольствуется теперь малым. Студенты, как правило, неспособны и ленивы, стоит ли ради них делать такие серьезные усилия? Мирей написала имейл зав. кафедрой, что у неё изменились планы и она из программы уходит. Ей вежливо ответили, что сожалеют. Как же, сожалеют они! Кто поверит?

Всё это было уже 15 лет назад. Мирей и не вспоминала об университете. Здоровье её в последнее время пошатнулось. Она превратилась почти в старуху. Небольшого роста, пожилая тётка, неухоженная, в вечных бежевых брюках и свободных блузах, в туфлях на низком каблуке. Кроссовки Мирей не носила, считая их слишком для себя «американскими». Седые прилизанные волосы, стриженные слишком коротко и открывающие розовую кожу черепа. Мирей никогда не была женственной, стесняясь по моде новоявленных феминисток, своей женской сути, отказываясь подчёркивать свою и так скромную привлекательность, не считая её важной, но теперь она стала и вовсе асексуальной. Её часто стал мучать начинающийся артрит, правое колено болело и опухало. Тогда Мирей ходила с палкой. Палка и хромота ей нравились, на неё смотрели. Она долго усаживалась в машину, убирала палку и осторожно двумя руками втягивала в кабину ногу. Мальчик-упаковщик из магазина укладывал ей в багажник продукты. Мирей играла в больную старуху и громко жаловалась всем на боли. Потом палка ей надоедала и она переставала носиться с коленом, тем более, что болело оно отнюдь не всегда. По случаю она купила в секонд-хенде складывающиеся «ходилки», раму на колесиках, для совсем уж немощных. Дома она изредка репетировала передвижение с «ходилками»: вот она их отодвигает и делает шаг вперед, снова везет… Ах, бедная Мирей, что с ней стало! Как она сдала! Вот что все будут говорить. Впрочем, в синагоге, когда её спрашивали, как дела, Мирей неизменно бодро отвечала «Ок», ожидая, что люди всё-таки зададут ей новые вопросы, и вот тогда она станет подробно о себе рассказывать, поочередно то хорохорясь, то вздыхая. Спрашивали редко.

Мирей поела вчерашней овощной пиццы и решила, что сегодня в синагогу она обязательно пойдет. Но для этого надо приготовить что-нибудь вкусное: все принесут еду. Готовить Мирей было лень, но она собралась и пожарила грибы с овощами. В синагоге всё было как обычно. Каждый раз Мирей упрямо надевала на голову кипу, в руках у неё был чёрный молитвенник, маленькие тексты на иврите и на английском. Ребе долго говорил, люди повторяли его слова, иногда все вставали. Мирей не особенно следила за происходящим, ей было важно, как потом они все пройдут в зал и поговорят за едой со сладким красным вином. Сначала она вставала вместе со всеми и её громкий резкий голос был всем слышен, потом она пропустила строчки, потом в нужный момент не встала. Люди видели, что её голова откинулась на спинку стула, рот немного приоткрылся, Мирей посапывала. Сон её был глубок и спокоен. Он наступал как приступ непреодолимой сонливости во время бодрствования. На неё старались не смотреть, хотя в последнее время это с ней случалось на каждой службе. Конечно, Мирей было легко разбудить, но люди этого не делали, не желая ставить её в неловкое положение. Понятно, что когда служба окончится, Мирей и сама проснётся, увидит, что чуть задремала. А может, она и не отдавала себе отчёта в том, что спала.

Сегодня вечером Мирей чувствовала себя особенно усталой, маммография её доконала, ещё надо было ждать результата. Мамаша-то довольно рано умерла от рака груди и у Мирей были основания волноваться, «сволочь», наверное, всё-таки умудрилась и тут ей навредить. Ребе продолжал бормотать и Мирей провалилась в сон. Когда её книга с глухим шумом упала на пол, все обернулись, Мирей сопела и через определённые промежутки времени чуть всхрапывала, изо рта у неё тянулась тонкая ниточка слюны. Люди отводили глаза, делая вид, что всё в порядке. С кем не бывает. Дежавю всей конгрегации: когда она будет приходить в себя, может вскрикнуть, дернуться или заскрипеть зубами. Потом, она как ни в чём не бывало пойдёт в зал, станет активно помогать ставить на столы еду, и по всему залу будет слышен её нахрапистый высокий голос с сильным французским акцентом. Что ж, стареющая, одинокая женщина, вдова, неудачный сын… Надо будет с ней разговаривать и притворяться друзьями. Это мицва, доброе дело! Так надо. Куда ей ещё идти, как не к ним. Ребекка, преподавательница английского средних лет, ещё дома решила позвать Мирей к себе на ужин, но в последний момент всё же раздумала. «В следующей раз… Обязательно», — пообещала она себе.

Латинистка

Майя стояла, опираясь на поручень парижского вагона метро. Этим поздним утром в вагоне были свободные сидения, но Майя внимательно читала названия мелькающих станций, сверяя их со станциями, изображёнными на схеме. Делать это стоя было удобнее. Лишь бы не проехать свою станцию и правильно перейти на другую линию. Если она потеряется, то будет очень трудно обратиться к другим пассажирам на английском. Вдруг они не поймут, а французского она не знает. Придётся добиваться ответа, выставляя себя в глупом свете. Этого Майя совсем не любила и всю жизнь пыталась избегать. Контакты с людьми вообще давались ей нелегко. Господи, ну какое же у них разветвлённое метро, столько линий, как легко запутаться. Майя жила в маленькой, недорогой по парижским меркам гостинице в районе площади Республики, а сейчас ей надо было сделать две хитроумных пересадки на синюю линию до станции Пер-Лашез. Майя ехала на кладбище. Вообще-то, когда она внезапно решила отправиться в Париж, то планировала остановиться у подруги, но к ним как раз приехали родственники мужа, и подруга вежливо дала ей понять, что у них не получится, но это ничего, она поможет ей снять гостиницу. Майя не обиделась, в гостинице ей было даже лучше, но… деньги. В Париже всё так дорого. Впрочем, деньги сами по себе Майю не волновали. Лишь бы отведённой суммы хватило на всю поездку. Должно хватить, конечно, безо всяких ресторанов и кафе. Утром в гостинице давали завтрак и Майя ела «через не могу», ближе к вечеру она покупала себе вегетарианскую питу, большой хлебный карман, набитый травой и овощами. Из «кармана» падала капуста и соус. Майя съедала всё это на лавочке, запивая водой и чувствуя себя свободной и счастливой, да при том в Париже. Париж — это мечта с детства.

К сожалению её поездка подходила к концу. Она уже видела все парижские достопримечательности, много времени провела с подругой, которая жаловалась на мужа француза, рассказывала о своих трудностях. Они ездили на автобусную экскурсию в замки Луары. Очень интересно, но дорого, 250 евро на человека. Сначала хотели на поезде поехать, но получалась примерно та же сумма. В экскурсию входил и гид, и ресторан. Ещё муж давал подруге свою машину на выходные и они прокатились в Нормандию в маленький городок Этрета. Там было не так уж и интересно, типичная длинная набережная с казино, зато они по мокрому песку ходили к невысокому утёсу, а потом, возвращаясь на берег, почти бежали, а за ними с нарастающей скоростью кралась вода, норовя потопить. От прибоя надо было действительно убегать. Утес, к которому они только что подходили, оказался далеко в море. Муж с ними не поехал и Майя была этому очень рада. То ли он был деликатным человеком, то ли две русские тётки со своими университетскими воспоминаниями ему самому были не нужны. Скорее второе. Майя вышла из метро и сразу увидела невысокую ограду из белого камня с аркой, метрах в пятистах от бокового входа. Рядом с центральным входом другая станция Филипп Огюст. Вот где надо было выйти, но это другая линия и Майя не додумалась, как туда перейти. Подруга ей что-то ещё говорила, что если она хочет пойти на могилу Оскара Уайльда, то следует выйти на станции Гамбетта. Ничего, пройдётся. Она вошла на территорию кладбища и пошла вправо по широкой мощёной аллее. Майя сначала подходила почти к каждой могиле и читала надписи на надгробиях, особенно её привлекали эпитафии на латыни. К своему удивлению она почти всё написанное понимала и радовалась, что в наше время латынь никто не знает, а она знает, вернее знала, раньше знала… Когда Майя почувствовала, что стала уставать, она решила двигаться по кладбищу, сверяясь с путеводителем. Надо обязательно найти могилы Эдит Пиаф, Жоржа Бизе, Марселя Пруста, Бальзака, Шопена, а там видно будет…

Она смотрела на бескрайний город, состоящий из склепов: дверки, крыши, кресты, садики вокруг, аллейки, дорожки… город мертвых. Майя пыталась проникнуться духом благолепного спокойствия, но у неё не получалось. Архитектура домиков-склепов казалась ей пошлой, слишком помпезной. Могилы были старые: выщербленные куски, облупившаяся штукатурка, потускневшие, едва различимые надписи, поросшие мхом колонки и скамеечки. Дух запустения, тлена и страшной безысходности смерти. Майе пришло в голову, что все эти могилы настолько уже старые, что на них давно никто из близких не приходит. Приходят туристы, глазеют и ставят на своей карте галочки. Ей вдруг захотелось быстрее отсюда уйти. Неожиданно уже почти у выхода она вдруг увидела знаменитую Стену Коммунаров. Какая же она низенькая и неказистая. Вот вокруг Кремля — это стена, а тут стенка. А что, всё правильно: коммунаров и поставили к стенке. У Стены никто особо и не останавливается, идут мимо. Это им в СССР в детстве про Парижскую Коммуну талдычили, а на западе Коммуна не так уж и почитаема.

Когда Майя уже совсем было собралась спускаться в метро, ей вдруг сильно захотелось есть. Она купила себе у стенда бутерброд с куриной ветчиной, решив на этот раз наплевать на своё убеждённое вегетарианство. Потом она себе ещё мороженое купила в вафельном стаканчике. Крохотная порция, один рожок, а стоит почти три евро. Обдираловка! Ну и ладно. Всё равно она завтра улетает. От суммы, которую она отложила на Париж, ничего не осталось, но разве это важно?

В семь часов они встретились с подругой недалеко от гостиницы и посидели напоследок в ресторане. Выпили кувшин красного столового вина, Майя в хорошем настроении вернулась в номер и решила перед полётом выспаться, но сразу заснуть ей не удалось. Как это всегда бывает, приятные парижские картинки потускнели, а предстоящее возвращение в Калифорнию начало её нешуточно тревожить. Проблемы никуда не делись, она их решение просто искусственно отложила, но решать что-то придётся. Кто ей поможет? Майя знала, что никто, и поэтому не спала.

Как получилось, что вокруг неё были люди: родители, дети, родственники, друзья, но никто не поможет, не вмешается, не подскажет, не подставит плечо, не даст денег? Майя стала перебирать в памяти свой круг, но… нет, никто ничего сделать не сможет, да и вряд ли захочет. Почему-то вспомнилось детство, раннее, минское, она в одной комнате с братом. Кто ей помогал тогда? И тогда никто не помогал. Видно она к помощи не располагала. Так бывает. Или тут какая-то другая причина? Жила ли она когда-нибудь в хорошо защищённом мире? Обычно так бывает в детстве. Родилась она в Саратове, но уехали они оттуда, когда ей был всего. Мама рассказывала, что отцу предложили на выбор два города: Ростов-на-Дону и Минск, он выбрал Минск, всё-таки столичный город. Папа стал работать главным инженером на холодильном заводе, одном из самых крупных предприятий в этой отрасли. Сначала они жили в хрущёбе и стояли на очереди на квартиру. Родилась младшая сестра Таня, они все вместе жили в двух маленьких комнатах, а потом, когда Майе было 12 лет, а старшему брату Саше уже почти 14, а Тане 5, папе дали четырёхкомнатную квартиру, по советским нормам он считался многодетным. Квартира в 12-этажной башне, недалеко от центра, казалась им просто хоромами, но разместились они там странно: мама жила с Таней, папа — один, а они с Сашей почему-то вместе в одной комнате. Тогда Майе не пришло в голову обратить внимание на то, что родители спали в разных комнатах. Какое ей тогда было до этого дело? Мама какое-то время, когда они с Сашей были маленькими, проработала в детском саду, куда и они ходили, а потом преподавала в школе русский язык и литературу. Они с Сашей учились через класс в английской спецшколе, там и мама недолго работала. Работала, работала, а потом стала всем рассказывать, что школа — плохая, потому что учителя — плохие, что там всё по блату, что учителей тоже нанимают по блату, а её не ценят. Потом была самая обычная школа недалеко от дома, но маме и там не нравилось. Она жаловалась на нехватку времени, его не хватало ни на детей, ни на хозяйство, ни на мужа, ни на проверку тетрадей, ни на подготовку к урокам, ни тем более на классное руководство, которое её дико раздражало. Больше всего на свете мама любила читать, и чтобы её оставляли в покое. В покое её не оставляли, и маме казалось, что жизнь её не удалась, что она крутится как белка в колесе, да всё зря и ни в чём нет никакого толку. Мама любила поныть: муж не понимает, он — приземлённый технарь, не способный понять её высоких устремлений. Ученики — все сплошь ленивые тупицы, администрация состоит из неумных надзирателей и формалистов, не дающих ей спокойно жить, преподавание словесности представляет собой ни что иное, как систему оболванивания детей, удушение любой свободной мысли, уничтожение прекрасных порывов, которые она, будь на то её воля, всегда вызывала бы в ребятах, но ей не дают, кипы тетрадей заполняют её жизнь, и ни на что другое её просто не хватает. Мама считала, что советская школа — это рассадник лживых коммунистических идеалов, мерзкое совковое болото, для таких как она совершенно неприемлемое и мучительное. Да, только где ещё ей было работать. Так мама годами и мучилась не в силах приспособиться к советской реальности, как это сделали тысячи других учителей, которым удалось в предлагаемых действительностью обстоятельствах честно делать своё дело и не брюзжать, изливая свою желчь и неудовлетворенность жизнью на учеников и семью.

Как Майе хотелось бы сейчас помнить маму молодой красивой милой женщиной, но нет, в воспоминаниях детства мама выглядела замотанной, озлобленной училкой: семья, тетради, педсоветы, дневники… И так каждый день, каждый день. Как мама вела себя в классе — Майя не знала, никогда у неё не училась. Любили её ребята? Неизвестно, но коллеги её точно недолюбливали. Интересно, за что? Мама всегда это объясняла своей излишней добротой. Может, правда? Мама была размазня? На собраниях не выступала, не выставляла напоказ свою идейность, манкировала классным руководством, несобранная, вечно всё забывающая. Её не слушались, коллеги не уважали и всегда клевали. «Клевали» — мамино слово. Даже преподавание любимой русской литературы не доставляло ей, видимо, удовольствия. Странно. Наверное, ей хотелось бы говорить о поэтах серебряного века, но этого не требовалось. Мама любила русский романтизм, а должна была пафосно преподносить подвиг Павки Корчагина и мусолить про «лишних людей». Может, она и себя видела «лишним человеком», который живёт не так, как хочется и делает не то, что умеет и любит.

Зачем мама жила в комнате с Танькой, почему им с Сашей надо было столько лет делить одну комнату? Кровати рядом, один на двоих письменный стол. Вечные их с братом дрязги по любому, самому ничтожному поводу, и никто не хотел друг другу уступать. До первого класса они дружили, а потом брат почему-то стал относиться к ней свысока, в нём уже тогда вырисовывался тот неприятный сноб, в которого он впоследствии превратился. Сначала Майя стала для него «дурой», потом все девушки и женщины подпали под это определение. Они дрались. Майя, крупная сильная девочка, не уступала брату, но он её дразнил, а она «лезла за словом в карман» и проигрывала: сначала она просто была «тупая и толстая», потом он кричал ей, что она неумная и неначитанная, а это было в сто раз обиднее, чем детское «дура». Она мелко на него жаловалась: «Мам, а Саша мне не даёт… Меня не пускает… Взял без спросу… Толкнул… Испортил…» Он тоже не отставал и тоже жаловался маме. Саша с Майей были погодками, и боролись за мамину любовь и внимание. В этой борьбе Майя брату проигрывала. Сколько она себя помнила, мама никогда не брала её сторону, в лучшем случае она кричала им, чтобы оставили её в покое, разбирались сами и не дергали её по пустякам. Мамин тон был таким нетерпеливым, раздражённым, на лице её появлялось страдальческое выражение. Майя помнила, что мамин тон был точно таким же, каким она, наверное, говорила с учениками, типичный, принятый в те времена тон советской учительницы: «Быстро замолчали… оба, сейчас же прекратили… немедленно перестали…» Эдакий совершенный вид без местоимения «вы», грамматически неправильный, употребляющийся только учителями. Было ещё дурацкое «мы»: «Мы сегодня будем уроки делать, или нет? Может быть мы наконец постелим, застелим…» Тогда Майе все эти школьные учительские обороты слух не резали, но сейчас мамины «неправильности» звучали в её голове.

Когда мама, уйдя из спецшколы, стала работать в обычной, к ним на работу поступил новый учитель литературы, москвич, Александр Александрович, немедленно названный Сан Санычем. Молодой человек, приятной наружности, интеллигент и сноб. Как уж его занесло в Минск, Майя не знала, но то ли от симпатии к маме, как к родственной душе, то ли просто от одиночества, Сан Саныч стал приходить к ним домой практически каждый день. Тогда Майе ничего такого в голову не приходило, но сейчас она не исключала, что между матерью и Сан Санычем был роман. Мог ли москвич что-то к матери испытывать? Майя помнила её тогдашнюю: нестарая дородная женщина со скверной фигурой, но красивым правильным лицом. Хотя… Может, и не было ничего. Мама когда-то училась во Львове, где преподавали ссыльные филологи из столиц, ни в Москве, ни в Ленинграде им жить не позволялось. Всю свою эрудицию, высочайший научный потенциал, тоску по любимому делу, эти уже немолодые люди излили на молодых львовских студентов. Мама слушала все лекции взахлёб и не могла насладиться: никаких советских классово-близких писателей и поэтов. Говорили о писателях, которых и быть не могло в школьной программе. Мама напиталась знаниями, которые ей было некуда применить. Дискутировать мэтры её, правда, не научили. Слушать мнения студентов они все считали ниже своего достоинства, им хотелось говорить и слушать самих себя. А тут Сан Саныч… Он тоже мог говорить часами. И мама опять сидела на лекции, пожирая глазами литературного гуру. Майя помнила, что они приходили с работы, мама ставила чайник, пили на кухне чай и за столом происходило таинство беседы, которую направлял Сан Саныч. Они оба выписывали толстые литературные журналы и обсуждали прочитанное. Рядом с ними с важным видом сидел Саша и ему со временем тоже разрешалось что-нибудь сказать. Ну да, Саша ещё школьником читал «мамины» романы из журналов и принимал участие в обсуждении. Вряд ли на равных, но его выслушивали. Майя тоже там сидела, хотя и молча. Ей казалось, что уровень дискуссии настолько высок, что любое её слово всех только позабавит, она покажется дурочкой, маме будет за неё стыдно. Ну да, что ещё от неё ждать? Вот она скажет что-нибудь не то, и Сашка победоносно посмотрит на мать: «Вот, видишь, мам, я был прав. Посмотри на нашу корову, что она там мычит». Конечно, он так и скажет. Поскольку Майя быстро развилась и стала высокой нескладной девочкой, брат всегда довольно зло подшучивал над её телом: «корова» — это ещё было самое мягкое.

В старших классах, когда уже было решено, что Саша будет поступать в университет на факультет журналистики, мама разговаривала с ним на равных о литературе, брат был взрослым, понимающим, серьёзным человеком, гуманитарием, как она сама и Сан Саныч. У Майи вырабатывалась уверенность, что ни Саше, ни маме с ней неинтересно, вертится рядом и пусть, лишь бы не встревала. Посиделки с Сан Санычем за чаем заканчивались зачастую плохо: папа возвращался с работы, голодный, усталый, но еды в доме не было никакой. Папа злился, кричал на маму, она обижалась, что он её не понимает и никогда не понимал. Кухня, уборка, дети, проза жизни — всё это было так далеко от маминых культурных запросов. Папа, с её точки зрения, хочет сделать из неё служанку, запереть на кухне. Как бы не так! Папа был технарь, он ничего не понимал в высоких материях, и его в кружок джентльменов духа не принимали. Тогда Майя тоже так считала: мама права, права и ещё раз права. Родителям вместе плохо, маме нужен был бы другой муж, такой как Сан Саныч, и вообще мама — бедная, с папой несчастлива. Почему-то тогда ей никогда и в голову не пришло, что и папа был несчастлив, и в явном их разобщении мама тоже была виновата, может быть, даже больше папы.

На следующее утро Майе позвонили из рецепции с «побудкой». Ну правильно, ей пора было ехать в аэропорт. Конец отпуску. Добираться до Орли было не так уж удобно: метро до Северного вокзала, а там можно поездом, а можно автобусом, специальным экспрессом. Майя совсем уж было решила, что ей придётся ехать в аэропорт одной, но вчера поздним вечером позвонила подруга и сказала, что проводит её. Ну что ж, хорошо. Майя плотно поела, в последний раз воспользовавшись бесплатным завтраком. Вышла на крыльцо и вскоре к выходу подъехал знакомый белый Ситроен. В машине они с подругой о чем-то оживленно болтали, и Майя чувствовала, что этих десяти дней бок о бок им вполне хватило, пора возвращаться каждой к своей обыденной жизни, где их ничто не связывало. Орли: стеклянный купол, почти бесшумные эскалаторы, бегущие дорожки, много чёрных лиц. Майя сдала свою довольно тяжёлую сумку, попрощалась с подругой и прошла к своему выходу: Париж — Лос-Анджелес. До посадки ещё было время и Майя вошла в маленький «дьюти-фри». Купить ли что-нибудь детям? Майки, брелки, бесчисленные Эйфелевы башни… Какая-то чепуха, причём дорогая. «Нет, не буду ничего покупать. Ни к чему. Или неудобно вот так с пустыми руками приехать?» Майе всегда решения давались трудно. В результате она ничего не купила. Потом лёгкая суета в салоне, Майя достала свой небольшой ноутбук в надежде записать впечатления от Парижа, но когда они взлетели, впечатления странным образом как-то отошли на задний план, ей хотелось думать о своей жизни, в которой её ждали проблемы. Поездка отдалила их решение, и теперь Майя оказалась со своими неприятностями лицом к лицу. Майя решила сосредоточиться на неприятном факте своей безработицы. Часть выплаты в связи со своим сокращением она потратила, но какие-то деньги оставались, немного, настолько немного, что работу следовало начать искать немедленно.

Думать о близко расположенных к дому компаниях, где нужны были услуги «тестера» программ, у Майи не получалось. Мысль, что придётся посылать свои резюме и ходить на интервью, казалась ей тоже невыносимой. Она снова стала вспоминать прошлое. Нахлынувшие воспоминания были так явственны, как будто всё происходило вчера.

Майин папа, еврей из небольшого украинского городка, бывшего местечка, был воспитан в довольно строгих еврейских традициях. Впрочем, это уже были времена, когда традиции начали размываться. Дедушка Ровинский смог стать директором небольшого местного завода. Он нигде не учился, стал выдвиженцем, тогда это было возможно. Выдвинули на должность, потому что работал хорошо и лучше всех соображал. Еврейские традиции их семьи можно было считать пошатнувшимися, хотя бы потому, что дед ушёл из семьи, оставил бабушку, что считалось дикостью: чтобы еврей такое сделал! Отец рассказывал о своей семье довольно скупо, но Майя помнила, что в уходе из семьи отца он всегда винил мать. Бабушка Ровинская была взбалмошной сварливой и неумной тёткой. Она разговаривала плаксивым тоном, беспрестанно жаловалась на жизнь и всех проклинала, театрально, со стонами и стенаниями. Мерзкое, как Майя представляла себе, зрелище. Папа дома не задержался и сразу после окончания школы уехал, поступил учиться на инженера и больше к матери не вернулся. В какой-то степени жена напоминала ему мать: тоже жаловалась, кричала, плакала, обвиняла… Мамы в доме было много, а папы совсем минимально. Он старался ни во что не вмешиваться, молчал, читал газету и проводил время только с Таней. Младшая дочка была «его». Поздний ребёнок, она его умиляла. Папа брал её на прогулки, катался с ней на лыжах и велосипеде. Таня росла без наклонностей: уж гуманитарием она точно не была, и сестрой по духу маме не стала. Хотелось бы папе видеть в дочке технаря, но Таня никакого интереса к математике тоже не испытывала. Родители её лелеяли, баловали и, как водится, прощали то, что старшим детям ни за что не простили бы.

Сейчас Майя и сама не знала, зачем она пошла в старших классах в математическую школу. Не хотела учиться в одной школе с Сашей, решила заявить о своих особых, непонятных гуманитариям, интересах, или просто пошла туда вслед за подругами? Мама, кстати, новую школу одобряла: лучше быть инженером, чем работать в школе. Школа — главное пугало в жизни!

Училась Майя хорошо, но как ей сейчас вдруг стало ясно, была неприятным подростком: ссорилась с учителями, дурила, старалась, чтобы за ней осталось последнее слово, принципиально не принимала участия в линейках и речёвках, которые казались ей воплощением советского идеологического ханжества и конформизма. Своим бойкотом школьных мероприятий Майя гордилась, считая себя бунтаркой. Учителей не уважала, не желая понимать их положения. Они все, за редким исключением, считались в их семье «идиотами», и даже если не совсем идиотами, то уж точно костными ретроградами, которые ещё противнее «чистых» идиотов.

В результате ни на какого инженера, про которого шла речь, когда Майя переходила в математическую школу, она учиться не пошла. Как-то совершенно не тянуло, тем более, что папа, главный конструктор большого завода, примером для подражания никогда не был. Одно время в воздухе витала идея московского физтеха, но всем было ясно, что Майя там не потянет. Молчаливое присутствие при беседах корифеев наложили на Майю отпечаток: только что-то гуманитарное, лучше всего филология. Но филология означала самое страшное: школу, и этого надо было во что бы то ни стало избежать. Они с мамой и Александром Александровичем выбрали самую странную и нелепую специальность на свете: классическое отделение филфака, латынь и греческий. У мамы во Львове был когда-то замечательный преподаватель и вот… Как это романтично, удивительно, необычно, даже шикарно. Латынь — это вам не что-нибудь. Это высоко. Потом обсуждалось, где работать; но что значит «где?», можно преподавать на юрфаках, в медицинском, или работать в библиотеке. Проблемы они тут не видели, наоборот. Специальность редкая, оторвут с руками и ногами.

Майя пробовала поступить в ленинградский университет, кто-то ей говорил, что он лучше московского. Не получилось, она провалилась по истории. Опять готовилась, жила даже два года в Питере, но опять не вышло. И вот тогда Александр Александрович придумал гениальный план: поступим в Москве через рабфак. Была тогда такая субстанция, для рабочей молодежи. Папа пристроил Майю приёмщицей в мастерскую по ремонту холодильников, чтобы работала, но не перетруждалась. Со справкой о рабочем стаже Майя приехала в Москву, поучилась на рабфаке при университете, где ей очень понравилось. В конце обучения сдала экзамены по английскому, истории, литературе, написала сочинение, и была зачислена уже без экзаменов на «классику», не такое уж на филфаке популярное отделение.

В университете у Майи было всё отлично. Жила в общежитии на Вернадского, подружилась с девочками. Учиться было приятно, но трудно. Майя погрузилась в склонения и спряжения, герундии и ablativus absolutus. Начались переводы из латинских классиков, Майя долго и безрезультатно корпела над отрывками из военного трактата Геродота:

…castellisque compluribus eorum expugnatis. Missis ad eum undique legatisdes. Obsidibusque datis. Pace facta. Constituit cohortes duas in Nantuativus. …и многие крепости были взяты… и туда были посланы депутаты… и заложники были взяты… или отданы? Мир установлен… и две когорты были посланы к Нантуатам. А может нельзя сказать «депутаты», это слишком буквально. И кто такие эти Нантуаты? Историю античного мира тоже читали, но Майя всё равно была страшно в себе не уверена, ей всё время казалось, что она перевела неправильно, что другие ребята лучше её. Это ещё была её родная латынь, а греческий — это вообще было что-то невообразимое. Майя сразу решила, что с греческим у неё ничего не выйдет, лишь бы сдать, лишь бы не отчислили. Не выгоняли, но училась она средне.

Времени на личную жизнь почти не оставалось, и всё-таки, познакомившись с каким-то зрелым дядькой в гостях у подруги, Майя сразу на всё согласилась. Тело её бунтовало, требовало любви, мужчины были тайной, в которую очень хотелось проникнуть. В голове у Майи была полная мешанина: русская литература 20 века, Бунин, Набоков накладывались на мамины запреты и опасения. Майя, считавшая себя бунтаркой, слушаться не желала, авторитетов не признавала и надеялась, что она взрослый и свободный человек, который может и должен распоряжаться своей жизнью, невзирая на мораль и общепринятые каноны. Её тело — это её тело, и она вольна делать с ним, что угодно.

В середине второго курса произошло довольно незначительное событие: их послали на картошку. Разве Майя могла знать, что эта «картошка» определит всю её дальнейшую жизнь.

Стюардессы собирали подносы с ужином. Еда отвлекла Майю от мыслей, но как только она, пристегнув на место свой столик и откинув кресло, попыталась немного поспать, стало очевидно, что она не заснёт. Сейчас он летела домой, где её особенно не ждали. Семья знала, конечно, дату её возвращения, но ни её отъезд, ни её приезд ничего в их жизни не меняли. В аэропорту её встретит дочь, довезёт до дома и сразу уедет. И так поздно, у дочери будет сосредоточенно-сумрачное выражение лица: мама её побеспокоила, пришлось ехать встречать, но не отказывать же… Нужна ли она детям? Нужна, конечно, но, скорее, на уровне старой, когда-то любимой куклы, с которой больше не играют, но и не выбрасывают. Как можно! Пусть будет, она не очень-то и нужна, но по-прежнему дорога. Она виновата перед детьми. Майя всегда так считала. Она ошиблась с выбором их папы. Ошиблась? Но в чём ошибка? В этом так теперь было трудно разобраться. Он виноват, она сама? Майя встала и пошла в хвост салона в туалет. Взгляд её непроизвольно фиксировал людей, сидящих в креслах. Большинство были с кем-то: родители с детьми, семейные пары, друзья, коллеги… А она была одна, очень давно одна. Майя вернулась на место и подумала, что она не страдает от одиночества. Одна. Ну и что. Так вышло, может всё и к лучшему.

На ту «картошку» с подругой Катей они приехали на неделю раньше других. Их послали квартирьерами. Девочки находили комнаты в деревенских домах, часть ребят должна была заселиться туда, а часть в помещение клуба. Ездили на склад, подвозили матрасы и прочее, ходили в столовую, подписывали заявку на дополнительные продукты. Квартирьеры приехали со всех отделений филфака, их было семь человек: две девушки и пять ребят. Среди них Майя узнала высокого долговязого парня, она его и раньше видела в институте. В деревне они всё время все сталкивались: слово за слово, познакомились: я — Майя, я — Серёжа. Он учился на самом сложном и мудрёном отделении структурной лингвистики. Серёжа был моложе её на три года, что ж удивляться, он поступил сразу после школы, не работал и не учился на рабфаке. У парня были синие глаза, хороший рост, но привлекательным он не был и Майе совершенно не понравился. Чему тут было нравиться: сутулый, худой, неспортивный, загребал ногами, неухоженный, с немытыми длинными каштановыми волосами, горбоносый, сущий еврей, это бросалось в глаза с первого взгляда, хотя Майя очень бы рассердилась, если бы её назвали антисемиткой. Однако дело было даже не в Серёжиной внешности. Майе не нравился его характер. Парень был ярко выраженным холериком: очень шумный, разговорчивый, даже болтливый, размахивал руками и совершенно не умел слушать. Хотя одно хорошее качество в Серёже было: он умел играть на гитаре и довольно приятно петь. Молчать он не умел совсем. Или разговаривал или пел. Ему и слушатели были не нужны, он всегда что-нибудь напевал, и даже когда совершенно ничего не происходило, был эмоционально взвинчен, не вынимал изо рта сигарету, похохатывал. Это было неприятно, парень казался неумным. И, наверное, не только Майе, Серёжа не имел на факультете друзей и девушки не бегали за ним табуном. А он положил на Майю глаз сразу, подтверждая теорию любви с первого взгляда. Подруга ей говорила, что Серёжа «запал», Майя отнекивалась, но знала, что так и было. Они пробыли в деревне почти одни пять дней, а потом, когда все приехали, ещё месяц. Занятия после каникул возобновились, и они виделись на общих лекциях и семинарах. Серёжа стал приходить в те же компании, хотел ей понравиться: пел, смеялся, без умолку громко болтал, совершенно не замечая, что ни его пение, ни болтовню никто не слушает, уходят, отмахиваются, прерывают. Тетерев на току — вот как о нём говорили. Но Майя уже у всех ассоциировалась с этим малоприятным человеком, надоедливым, навязчивым и стыдным. Серёжа, кстати, за ней ухаживал, дарил цветы, приглашал в кино и на выставки. В рестораны никогда, но Майе этого было и не надо. Ухаживания сделали своё дело, она к Серёже привыкла, и если видела, что он всех действительно достал, просто его уводила прочь, чувствуя за этого несуразного парня странную ответственность в духе Экзюпери, сама того не заметив, она его «приручила».

Однажды Серёжа пришёл к ним в общежитие, была компания, довольно много народу, и он напился. Все разошлись, ночевать в общежитии ему было нельзя, и Майя повезла его ночью домой. Несколько остановок до его дома. Поднялись до квартиры, Серёжа на ней вис, Майя хотела довести его до кровати, в квартире никого не оказалось. Сюрприз. Серёжа был очень пьян, но не настолько, чтобы упустить свой шанс. Теперь уж они стали настоящей парой.

А потом очень быстро оказалось, что Майя беременна. Сейчас она уже даже и не помнила, обрадовало её это или нет. Смешанное чувство, непонятно, чего больше. С одной стороны Майя всегда с самого детства видела себя матерью, не просто матерью, а чтобы было много детей, например, пятеро. Да, пять детей казалось оптимальным числом, большая семья, любящий муж и она — центр этого мира, заботливая и добрая. Муж как-то Майе не виделся. Да, ребёнок — это было отлично, но с другой стороны… Что теперь будет? В университет поступить было нелегко, кто заводит детей на втором курсе? Тем более, что когда она ехала в Москву, мама её о таких вещах особо предупреждала, она всё выслушала, причём нетерпеливо, вроде «знаю, знаю… что за глупости», а теперь… Пожалуйста, именно это с ней и приключилось. Было неприятно, что Серёжа тоже был студентом, ничего не зарабатывал, отцом семейства быть вовсе не собирался, сам походил на мальчишку и теперь должен был жениться «по залёту». Он же не делал ей предложения, пока не узнал новость. Что скажет её мама? Что скажут его родители, которых Майя пока даже не видела? Как и на что они будут жить? А что теперь делать? Про аборт она даже не думала. Ещё чего! Будет рожать с Серёжей или без Серёжи!

Серёжа всё воспринял неожиданно легко: ну и хорошо, что тут думать? Мы поженимся и не надо печали… «Вся жизнь впереди», это он ей уже пел. Ей бы его оптимизм… «Но я же не смогу пока учиться», — возражала Майя. «Ну и что. Возьмёшь академку. Тоже мне проблема», — Серёжа никаких проблем не видел вообще.

Вечером они пришли с шампанским к нему домой и объявили, что женятся, что у них будет ребёнок. Надо отдать его родителям должное, интеллигентные люди, они держались неплохо. Ну да, девочка провинциалка, но у неё вполне приличные родители, не такие, конечно, как они, столичные учёные, но всё-таки… Могло бы быть хуже. Конечно, ребята ещё учатся, но они помогут. Конечно, девочка — не красавица, но миленькая, Серёжу любит. Свадьба была дома, по минимуму. Этим родители хотели подчеркнуть, что не собираются «вылезать из штанов», устраивая купеческую гульбу, это ни к чему, к тому же ещё неизвестно, как у молодых всё обернется. Родители приехали на свадьбу с четырнадцатилетней Таней, Саша не приехал. Объяснения его по этому поводу были столь невнятны, что Майя сейчас их уже вовсе не помнила, хотя отчётливо представляла себе, что он тогда мог подумать: «Вот дура-то. Кто на втором курсе замуж выходит? Рожать начнет… Эх, дура, дура. Да, что с неё взять. Бабы все такие. Ни на что больше не способны». Не приехал, потому что не хотел участвовать в дурацком спектакле и быть милым. Родители с новыми родственниками особо не сошлись. Каждый соблюдал «декорум», но не больше. Папу никто не спрашивал, а мама ничего дурного про Серёжу не сказала, она просто всё время тихонько Майю увещевала, что «надо только, чтобы не было детей. Это, мол, сейчас самое главное. Дети… ни-ни». А у неё в животе уже был ребёнок. Майе было неприятно, что мама всё это ей говорит, старается её предостеречь, а она помалкивает, не признаётся. Но признаться тоже было невозможно. Мамина реакция была бы непредсказуемой. Узнает в своё время.

Родилась Верочка, Серёжина мама очень помогала. Жили все вместе, посреди квартиры валялись игрушки, в ванной на веревке вечно висели пелёнки, Вера орала. Жизнь старшего поколения Гольдшмитов изменилась. У них появилась внучка, спокойные вечера у телевизора и неспешные беседы с друзьями за чаем в большой комнате отошли в прошлое. Всё вращалось вокруг Вериного режима. Майя пробыла в академическом отпуске целый учебный год и ещё один семестр. Потом, как только ей показалось, что с учёбой налаживается, она снова забеременела. На этот раз ребёнок уже не казался ей таким уж желанным, хотя про аборт они даже не говорили. Свекровь, которая и так в связи с выходом Майи на учёбу, стала работать неполный день, поджала губы. «А вы у нас спросили? Вы же не можете сами справиться. Ведь не можете? Второй ребёнок — это безумие. На учёбу вам наплевать! На нас с отцом наплевать! На Верочку наплевать! Ты, Майя, позвони своей маме, интересно, что она тебе скажет», — свекровь разговаривала с ней на повышенных тонах. Майя и так прекрасно знала, что мать ей скажет: «Ты идиотка. Какой второй ребёнок! Это что горит? Надо закончить университет, а там… найдете работу, и пожалуйста, рожайте». Нет, мама её не поддержит. Поддержал только Серёжа. Опять его «да, ладно… не слушай их. Куда они денутся? Родители любят Верку и второго ребёнка будут любить. Мы взрослые люди и сделаем по-своему». Майя знала, что в рассуждениях мужа есть неприятная бравада, он рассуждает о взрослости, а они копейки ещё не заработали. Родители в чём-то правы, но что же делать? Не аборт же!

Соня родилась, когда они уже жили отдельно. В том же подъезде освободилась двухкомнатная квартира, и родители, сложившись деньгами, им её купили, тогда это называлось «кооператив». Родители выделили одинаковые суммы. Для родителей Майи это были огромные деньги. Из роддома их встречал с цветами один Серёжа, его родители под предлогом того, что кому-то надо остаться с Верочкой, не пришли. Просто не захотели, можно было прийти всем вместе с ребёнком. Майя поняла, что теперь двое её дочерей стали только её заботой. Отношения со свекровью были сначала неплохими, но с рождением второго ребёнка, то есть почти сразу, расстроились. «В комнате накидано, а Майя и не думает убирать, у неё тут слуги. Слуг нет, Майя так всё раскидывает, потому что она неряха. А почему бы не сварить днём суп? Сидит целыми днями дома. Времени не хватает? Это потому что она белоручка, к тому же ничего не умеет, у неё всё из рук валится. Ребёнка она воспитывает не так. Купать надо в чистотеле, в прохладной воде. Покупать югославское детское питание ни в коем случае нельзя, надо самой всё варить и протирать. Она этого не делает, потому что ленивая». Майя исправляться не желала, замечания свекрови игнорировала, считая их придирками. Сейчас-то она понимала, что Серёжина мамаша к ней цеплялась не из-за раскиданных по комнате вещей, её просто раздражал сам факт Серёжиной женитьбы. Конечно сын поспешил, девушка ему не соответствовала, каким-то образом окрутила, а теперь… что же делать. Сын достоин лучшего и эта провинциальная Майя испортила ему жизнь. Когда они ушли в свою квартиру стало получше. Майя опять была в академическом, а Серёжа успешно закончил с красным дипломом институт и его пригласили в аспирантуру, даже тема уже была: какие-то там древнеславянские суффиксы. Работал бы потом в институте Русского языка Академии наук, сделал бы карьеру, но… какое там… Серёжа стирал в ванной пелёнки и весело во всё горло пел свой репертуар, ни в какую аспирантуру он не пошёл. Майя была совершенно убеждена, что дети были предлогом, работать над диссертацией ему просто не хотелось, было лень. Это он маме говорил, что «ему надо работать». Отказ из аспирантуры мать добил: Серёжа не достигнет своего потенциала, в этом виновата только Майя и её несвоевременные дети, с которыми ради любви к мужу она просто обязана была подождать. Не подождала, эгоистка проклятая.

Самолёт стал заходить на посадку. Зажглась надпись, приказывающая привести кресла в вертикальное положение и пристегнуть ремни. Сейчас они приземлятся, она выйдет в город, и надо будет позвонить Соне, которая подъедет к выходу на машине. Парковаться она не захотела, это стоит денег. Майя стояла у карусели, ожидая свой чемодан. Вот он. Она набрала номер дочери. «Да, сейчас. Выходи…» — Сонин минималистский стиль, только по делу, никаких лишних слов. Минут через десять Майя увидела старый синий форд. Соня, не выходя из машины, открыла багажник, Майя подняла туда свой чемодан и уселась рядом с дочерью. «Давай, давай скорей, тут же нельзя стоять». В Сонином голосе, как всегда, звучало сдерживаемое раздражение. По пятой дороге в окне мелькали огни машин, пять полос. Америка, она — дома. Ехали больше часа, но разговаривали мало. Соня спросила «ну, как», Майя ответила, что нормально и дочь больше ни о чём не расспрашивала. Майя тоже поинтересовалась, как у них тут дела, тоже получила обычное «нормально».

— А бабушка с дедушкой как? — зачем-то спросила Майя. И тут Соня взорвалась: — Да откуда я знаю? Бабушка бы позвонила, если бы им было что-нибудь нужно.

— А ты сама не звонила? Времени не было? — Майя чувствовала, что тоже говорит с Соней раздражённо, всё напряжение дороги сквозило сейчас в её голосе.

— Вот именно. Я же не отдыхала в Париже, я между прочим на работу ходила. Сама им звони, если тебе надо.

— А тебе не надо?

— Мне не надо.

Отвечать Майя не стала. Разговор вступал в обычное русло, и Майя подумала, что она правильно сделала ничего детям во Франции не купив. Машина подъехала к старому двухэтажному дому, где у Майи на первом этаже была крохотная двухкомнатная квартира. «Я не буду заходить. Уже поздно. У меня ещё дела и Лотарь ждёт». Соня опять не вышла из машины, чтобы помочь ей вытащить из багажника чемодан. «Да кто бы сомневался». — Майя так и знала, что дочь не зайдет. И хорошо, сейчас Майе совсем не хотелось никаких гостей. Она устала. В холодильнике ничего не было. Майя поставила чайник, нашла пачку печенья и с чашкой чая в руке позвонила маме: «Привет, мам. Я — дома». Больше говорить ничего было не надо. Маме были не нужны ни вопросы, ни реплики, она сама говорила: «Майя? Приехала? Как ты?». Майя пыталась ответить, но мама не слушала. «А у нас… — в следующие двадцать минут мама сообщила, как дела у Тани… дела не очень… Кирилл „совсем уже“… представляешь? Его сестра… Представляешь? Саша? А что Саша? Нормально». Мама пересказала политические новости, принялась было делиться впечатлениями о сериале, но Майе удалось её прервать: «Мамочка, я тебе завтра позвоню. Устала. Буду ложиться. Пора».

Майе казалось, что ей всё время теперь будет вспоминаться Париж, но нет, вспоминалось совсем другое…

Поскольку Серёжа категорически отказался идти в аспирантуру, ему действительно следовало найти работу. Об институте Русского языка без степени речь не шла, и отец нашёл выход: один из его приятелей как раз создал лингвистическую лабораторию, которая в своих исследованиях использовала новые компьютерные программы. Им был нужен филолог, Серёжу с удовольствием взяли, с очень, правда, маленькой зарплатой. Считалось, что это только начало. Для лаборатории сняли тёмный и сыроватый подвал на Арбате. Серёжа начал ходить на работу, но особо пока не перегружался. И тут случилось непоправимое: Майя опять оказалась беременна. Она и сама понимала, что это было уже слишком, но что делать? Что будут говорить родители было понятно, Майя закусила удила, кто ей указ! Наплевать, что они скажут. Надо учиться? Ничего, потом выучится. Следовало самой себе признаться, что интерес к латыни и греческому она практически совсем потеряла, возвращение на учёбу её пугало, ей казалось, что она всё забыла и не сможет делать никаких интеллектуальных усилий. Пелёнки, распашонки, соски и каши вытеснили из её головы знания, полученные на втором курсе. Учёба в университете едва помнилась. Это всё когда-то с ней было, но очень давно. Эта третья беременность переносилась плохо, Майе было трудно справляться со своими маленькими девочками. В начале июня она взяла детей и отправилась на лето к маме в Минск. Мама есть мама, она поймёт, поможет и поддержит… Майя не сомневалась, что так и будет. Они проведут лето в Минске, может и сентябрь, надо будет рожать и она там у мамы и родит… Прекрасный план! Ничего из него не вышло. Мама совсем им не обрадовалась. Новость о третьей беременности её буквально взбесила:

— Что?! Ты совсем обалдела? Рассудок потеряла, идиотка! Ты кроме этого вообще ни на что не способна? Отвечай! Как ты могла?

— Мам…

— Что, мам? Ты своими детьми всех заела. А учиться ты собираешься? Да что ты за человек такой, совсем ума тебе бог не дал. Как же так? О чём ты думала? Делай аборт!

— Мам, это же твой внук или внучка. Как ты можешь так говорить? Ребёнок важнее учёбы, разве нет?

— Нет, делай аборт, тебе говорят…

— Нет. Не буду. У тебя у самой трое детей, а мне почему нельзя?

— Мы с папой оба давно работали, когда Таня родилась. А ты ни дня не работала. Ты жизни никому не даёшь. Мужа задолбала. Кстати, а от меня ты чего хочешь?

— Мам, я ничего не хочу. Мы у вас летом поживём и всё.

— И всё?! И не думай даже. Нечего вам тут делать.

— Не хочешь мне помочь?

— Не хочу. Я не хочу в этом участвовать. Возвращайтесь к себе и живите как хотите. Вы же сами с усами. Вот и выкручивайтесь.

— Ты нас выгоняешь?

— Да. Это чтобы ты знала, что никто под твою дудку плясать не будет. Сама заварила кашу — сама и расхлебывай.

Майя к такому обороту была совершенно не готова, страшно обиделась на родителей, тем же вечером поехала на вокзал и взяла билеты в Москву на завтра. Ужасное жаркое лето с ночной духотой, не приносящей никакого облегчения, затяжная профилактика отопления без горячей воды, перебои с продуктами, усталость, бессонница, а главное Серёжино беззаботное странно оптимистичное настроение — вот так она запомнила 90 год. Родился мальчик, она так и знала. Её дорогой Никита, здоровый, крупный, подвижный. Проблемы начались с её мастита. Майя угодила на несколько дней в больницу. Резали грудь и потом пришлось кормить только одной. Свекровь передала ей детей и немедленно ушла домой. Майя так после больницы ослабла, что даже попросила о помощи. Нет, милая. Я теперь работаю, пришлось и так из-за тебя «за свой счёт» брать. Хватит. Ещё мамаша посоветовала не рассчитывать на Серёжу, он всё-таки не нянька, он работает. Никита орал, ночью почти не спал. Майя клала его в их кровать, а Серёжа уходил спать в большую комнату на диван. Кровати девочек стояли в спальне. Ребёнок висел на ней, как обезьяна, как только она пыталась его положить в кроватку, злобно сучил ногами и закатывался в плаче до синевы. На третьем ребёнке Серёжа сломался. Он не стирал, не пел, не выходил с детьми гулять. Иногда, надев где-то добытую камуфляжную форму, он ехал с девочками загород и возвращался с ними вечером с сильным запахом пива. Оказывается, он приезжал в город и сидел с кем-то в кафе, девочкам покупал мороженое. Майе камуфляж не нравился. Наверное, он так им дорожил, потому что хотел казаться «настоящим мужчиной». Серёжа никогда не служил в армии, не умел обращаться ни с одним инструментом… Болезненный, избалованный, перелюбленный мамой мальчик, росший дома, как драгоценное комнатное растение. В камуфляже он выглядел самозванцем. Серёжа стал задерживаться на работе допоздна. Родители наивно полагали, что он так увлечён новым и интересным делом, но Майя знала, что в том же подвальном коридоре есть какая-то геологическая контора и по вечерам Серёжа просто пьет с геологами, поёт им под гитару и ему теперь всё остальное безразлично. Наступили времена, когда муж совсем перестал возвращаться домой. Где он был? Никто не знал. Майя не ревновала. Ей тоже стало всё равно. Свекровь стала понимать, что сын спивается, и во всём обвиняла Майю, нерадивую жену, которая сломала Серёже жизнь. Он тонкий, ранимый, талантливый… Он сломался. Немудрено. С такой-то женой… Впрочем, внукам дедушка с бабушкой своей неприязни к Майе не показывали. И на том спасибо. Никита рос, и с ним было невыносимо сложно. Его подвижность зашкаливала за пределы нормы. Ребёнок вообще не мог сидеть на месте, не умел сосредоточиться ни на игре, ни на книжках, ни даже на мультиках. Его внимания хватало на пару минут и потом он начинал беспорядочно бегать и кричать. Майя пошла к врачу. «Бывает. Надо понаблюдать. У мальчика может быть синдром дефицита внимания». Майя тогда и не знала, что это диагноз и довольно неприятный. Никите прописали лекарство, но Майя ему его не давала. Она была одной из тех, кто любые лекарства считает «химией». У неё была пара разведённых подруг. Когда Майя им звонила, ей приходилось выслушивать пространные вариации на тему «все мужики сволочи». Ну да, так и было, с этим Майя легко соглашалась. Она восстановилась в университете и мама, очень обрадовавшись этому решению, стала присылать ей денег на няню. Проучившись в общей сложности почти девять лет, Майя всё-таки получила диплом. Диплом её не радовал, в глубине души она понимала, что профессионалом ей не стать, карьере не сложиться, работа не станет её кредо… А мама очень радовалась, хотя дела в Минске были из рук вон плохи.

Краем уха Майя слышала, что дедушка, папин папа, уехал в Америку. Ну уехал и уехал. Майя никогда дедушку не видела, папины о нём рассказы были слишком скупы, чтобы делать серьёзные выводы, но Майя всё-таки считала, что дедушка порядочный прохвост: ушёл из семьи, когда сыну было всего семь. Отца папа ценил несмотря ни на что, больше, чем мать, но особого участия в папиной жизни дедушка не принимал. Сейчас тот был женат третьим браком. Жена с семейством собрались уезжать по «еврейской линии», и у деда не было особого выхода. Уехали они все из Одессы. И вот родители тоже решили ехать в эмиграцию. Мама позвонила и заполошно сказала, что у папы нашли рак прямой кишки. Его дядя умер от такого рака, здесь папе не помогут, и он умрёт, причём быстро. Надо ехать в Америку, пока дед ещё жив. В Америке всё вылечат, там хорошие врачи, а здесь бардак. Майя удивилась, что отец согласился уезжать. С другой стороны, как только ему исполнилось 60 лет, его тут же выгнали на пенсию. Ничего себе: отец на заводе всю жизнь проработал. Как мама говорила: еврей и беспартийный раздражает… Да при чём тут беспартийный, уже и партии не было, но стереотип про мстительную советскую власть по-прежнему оставался в маминой голове незыблемым. Родители как-то очень быстро собрались и уехали. Таня с ними, даже бросила второй курс финансового института. Уже женатый Саша уехал месяцев через восемь. Майя была уверена, что её боязливый и осторожный брат никогда бы на эмиграцию не решился, тем более с его журналистской профессией. Но в развалившейся стране обстоятельства менялись стремительно: работы в своей официозной газете он лишился, Белоруссия отделилась, там стал процветать национализм. Саше пришлось удовольствоваться работой в газете на белорусском языке, что ему было вовсе не по душе. Жена на него «нажала»: хуже, чем здесь не будет, сыну не придётся служить в армии, он с «его талантом» хорошо устроится. В общем, Саша тоже уехал. Майя жила с детьми фактически одна. Родители её звали, искренне считая, что Америка для неё выход. В чём они видели выход — непонятно. Сами-то они сразу сели на социал, получили квартиру в специальном доме для пенсионеров, и получали небольшое пособие. Работать им было не надо. Как будет карабкаться Майя никто не знал, но тут работало общее для всех эмигрантов русское «авось». Ничего другого не оставалось. Про развод Майя пока не думала, наоборот, предлагала Серёже ехать всем вместе. Он категорически отказался. В течении года он то соглашался, то отказывался. Это зависело от его состояния. Когда он беспробудно пил, он и слушать ничего не желал, когда немного «просыхал», обещал начать заполнять документы. В редкие воцарения мужа в семье, они взахлёб предавались бурному сексу, но Майя прекрасно понимала, что это последнее, что их ещё как-то связывает. С участившимися запоями секс стал проблематичен и к концу года Майя поняла, что надо ей пока ехать одной, а там видно будет. На Серёжу она больше никак не могла рассчитывать, а там всё-таки её семья. Чтобы ей одной уехать, надо было развестись. Она думала, что Серёжа ни за что не согласится, но ошиблась. Он сразу пошёл ей навстречу. Майя занялась бумажками, был назначен суд, и она умолила Серёжу быть в этот день трезвым. Развели их безо всяких проволочек. Они уехали, Серёжа остался, и Майя была уверена, что он к ним со временем приедет, в аэропорту у неё совсем не было ощущения, что они с ним больше никогда не увидятся. Но нет, Серёжа не приехал. Смертельно на неё обиделся, хотя сам вроде и отпустил. Два года они не общались, Сергей не отвечал на звонки и сам не звонил. Девочки звонили бабушке с дедушкой, но рассказывать им про папу старики явно не желали. Окольными путями Майя узнала, что Сергей опустился, работает грузчиком в мебельном магазине. Ужас. Майя мужа жалела, даже считала его не слишком виноватым: так сложилось, Серёжа просто слабый человек, такой характер. Себя, правда, она ни в чём не винила, и мысли, что муж к ним приедет, совершенно выкинула из головы. Да и какой здесь был бы от него прок.

К моменту её приезда семья прожила в Калифорнии уже два года. Таня закончила университет и собиралась поступать в юридическую школу. Саша тоже устроился помощником юриста. Папа лечился и у него всё прошло. Надо же, мама была права. Майе сняли двухкомнатную совсем маленькую квартиру, по её понятиям очень дорогую, но такие там были цены. Дети пошли в школу. Родственники дали ей старую мебель и посуду, но Майе очень была нужна машина. Она спешно сдала на права, но водить было нечего. Папа обещал поговорить с Сашей, чтобы он ей отдал свою совсем старую первую машину. Майя уже представляла себя за рулём его старого форда, но брат неожиданно заупрямился. «Нет, дорогая, я тебя больше люблю живую», — так он ей сказал. Машину он отвёз на дилерскую стоянку и, наверное, получил за неё несколько сотен. Майя всё поняла и ей было неприятно: надо же, не дал машину, да ещё под таким лживым, ханжеским предлогом, просто прикрывающим скупость. В этом и был весь Саша: осторожный, жадноватый, никогда её ни в чём не поддерживающий, прикрывающий недоброй иронией свой эгоизм и холодность. Родители тоже удивились, но Майя была совершенно уверена, что Саше они ничего не сказали. Папа дал ей десять тысяч. Что он ещё мог для неё сделать! Майя понимала, что надо было немедленно начинать работать. И тут ей по-настоящему повезло. В Калифорнии совсем недалеко от них жил её одноклассник по математической школе Володя. Никогда они с Володькой не дружили, но тут, в Ирвине, они показались друг другу очень близкими людьми. Володя приехал, они посидели, выпили вина. Он жаловался на жизнь: тоска, развод с женой, редкие встречи с детьми… Работа? Нет, с работой всё нормально… Неплохо зарабатывает… Нет, Майка, тут можно заработать… С нашими-то мозгами… Сейчас компьютерный бум, глупо не воспользоваться. Ну и что, что нигде не работала… Закончила филфак? Латынь и греческий? Ну ты, мать, даёшь! Нет, тут это никому не надо. Даже не надейся… Только фирмы по созданию софта. Майка, мы в Силиконовой долине. Нельзя теряться! Я тебе помогу… Не сможешь? Я не хочу этого слышать!

Майя услышала самое главное слово, которое ей тут могли сказать «помогу». Володя зарядил её упрямой энергией, вселил в неё уверенность, что она сможет. Друг позвонил через месяц и попросил приехать к нему на работу. Её встретила милая женщина, что-то спрашивала, но Майя даже и не поняла, что это было интервью. Володя её заранее научил, что говорить. Майю взяли «тестером» программ. К тому времени она не знала ни что такое программа, ни как её тестировать. Володя велел, как он выразился, «почитать». Майя читала по-английски тексты, которые поначалу казались ей полной абракадаброй: Бертран Майер, Поппер, Эдсгер Дейкстра. Сотни страниц убористого шрифта. Каждый тестовый случай был сложнейшей задачей, которую ей надо было обязательно решить, выбрав правильный инструментарий. Какие-то тулы, самое новое и нужное слово, Contract-Driven Development, ReCrash, Jcrasher. Майя с головой ушла в работу, получалось у неё медленно и плохо: число найденных ошибок свидетельствовало о том, что случайное тестирование превосходит разумные идеи. Майин мозг не мог принимать такие вещи, и она вновь и вновь листала обзор Ричарда Хемлета, посвящённый случайному тестированию… Следовало заниматься и регрессивным тестированием, потому что исправленные ошибки обязательно появлялись снова. Майя мучилась, жалела себя, проводила долгие вечера с Володей, который терпеливо ей помогал. Однажды, устав, уже поздней ночью, — дети давно спали, — Володя не уехал домой, а остался с ней. Ничего хорошего из их близости не вышло. На следующий день всё стало казаться не только необязательным, но даже лишним. Лучше бы они этого не делали. Володя был, оказывается, влюблён в какую-то девчонку из Таиланда, хотел с Майей немного отойти от своей тоски, но не сумел. «Дружеский» секс их отношения в какой-то степени осложнил. Володя перестал к ней по вечерам приходить, и однажды, когда она ему позвонила с очередным вопросом, мягко, но непреклонно сказал ей, что, мол, хватит, теперь она должна сама… У него у самого очень много работы. Майя поняла, что ресурс Володиной благожелательности исчерпан и обращаться к нему без самой крайней необходимости не стоит.

На работе всё вошло в норму. Тестирование уже не казалось ей непостижимым, но работу свою Майя не любила, она была её крестом, ценой эмиграции. Если бы её спросили, а чем бы она хотела заниматься, Майя ответила бы, что ничем: жить без забот на берегу моря скромной непритязательной жизнью, ни от кого не зависеть и делать, что пожелаешь. Да разве это только ей одной в голову приходило? Fais ce que voudras — было написано на вратах Телемской обители, «делай что хочешь», но Майя не читала Рабле.

На работе появился новый сотрудник Юрий, инженер из Питера, с которым у неё случился роман. Никаких ухаживаний с его стороны не наблюдалось. Майя, урывая время от детей, казня себя за это, захаживала к Юрию домой и там они, как тут по-английски выражались, «имели секс», впопыхах, без разговоров, без страсти, без ласки, просто и по-деловому. Рыхлое волосатое тело, растянутые трусы, стоптанные шлёпанцы, застиранные майки, бесформенные штаны действовали Майе на нервы, но она себя уговаривала, что Юрий эти мелочи ей компенсирует своей всегдашней готовностью. Связь с ним продолжалась около года, потом к нему приехала пожилая мама, и всё прекратилось. Майя об этом не сожалела. Юрий ей не нравился, он просто ей был нужен для здоровья, слишком уж всё между ними происходило технически, к тому же Юрий ничего не читал, разговаривать с ним, кроме денег, было не о чем. Пару раз она приглашала его на концерт симфонической музыки, но Юрий отказывался. Майя, как и все гуманитарии, считала, что технари никуда не годятся, с ними скучно. Задуматься, а не было ли с ней самой кому-то скучно, Майе не удавалось, себя саму она считала человеком интересным, с богатым внутренним миром, начитанным и культурным. Она смотрела по интернету канал Культура, читала романы, которые ей всё ещё рекомендовала мама, просматривала разные культурологические статьи, но обсуждать это ей было не с кем, да даже если бы и было, Майя не умела беседовать, представлять другим свою точку зрения. Умелому полемисту с ней было бы совсем неинтересно. Знания из книг, статей и фильмов копились у неё в голове, невостребованные, никогда неиспользованные, потом Майя всё забывала. Книги, однако, она читала простые: Улицкая, Токарева, Рубина… Вполне доступная литература. Доктор Хаус по телевидению её совершенно устраивал. О литературе и кино Майя судила очень просто: интересно — неинтересно, без нюансов. Обычный оценочный критерий масскультуры. Нужно ли для этого было заканчивать филфак МГУ?

Время шло быстро, почти незаметно дети закончили школу. Верочка училась в Принстоне, Майя старшей дочерью гордилась. А проблемы с Соней, которые начинались в Москве, усугубились. Соня дерзила, устраивала скандалы, переходящие в истерики, грозилась улететь в Москву к отцу, обвиняя мать, что она её против воли затащила в эмиграцию. Соня всё время за что-то на неё обижалась, кричала, что «папа — бедный», но она их увезла, папу обманула, и всем им сломала жизнь. Это «сломало жизнь» — фамильное проклятие папиной родни. Труднее всего было с Никитой. Учиться он не хотел категорически. Вместо учебы стал играть в футбол. Вот это у него здорово получалось. Девочки Никиту любили, он получился красивый. Но как Майя себя не уговаривала, что «мальчик такой, какой есть… что каждому свое», сплошной футбол её раздражал и она настояла, чтобы сын поступил в местный университет. Надо получить диплом, а там видно будет. Майя, как и все родители, повторяла успокаивающую мантру надежды на будущее ребёнка, которое она себе определённым образом представляла.

Дети с ней не жили. Соня поселилась с бойфрендом в крошечной квартире, оборудованной в гараже каких-то его друзей. Бойфренд варил в большом баке пиво, по воскресеньям к ним приезжали ребята, болтали, пили пиво и играли в карты. Майя мало что знала про Сонину жизнь. Особой близости с дочерью у неё не установилось. К любым вопросам или, не дай бог, критическим замечаниям, Соня относилась нетерпеливо и разражалась по любому поводу гневными тирадами: доставалось всем, и маме, и брату с сестрой и даже бабушке с дедушкой. Сонино хамство Майя оправдывала нелёгким детством, травмой развода с отцом, эмиграцией, затянувшимся подростковым бунтом. Вера училась взахлёб, тоже жила с бойфрендом, угрюмым и странным парнем. Что она могла найти в этом толстеньком и низкорослом Андрее — было непонятно. Но Вера уверяла мать, что Андрей ей помогает верить в себя, понимает и по-своему любит. Вот это «по-своему» Майю очень настораживало, но она молчала, особенно после того, как у них с Андреем произошла стычка. Майя поехала навестить дочь в Принстон. Всё было просто отлично. Вера с Андреем встречали её в Нью-Йорке, потом все вместе ехали на поезде до основного кампуса. Ребята снимали маленькую квартирку. Майя поставила свой небольшой чемодан возле старого дивана в гостиной в полной уверенности, что она на этом диване и будет спать, но не тут-то было… Улучив момент, Вера ей объявила, что у них ночевать не получится, так как это неудобно, Андрей не привык к посторонним в квартире, ему трудно долго с кем-то быть… Майя застыла, даже не знала, что сказать, пыталась что-то лепетать насчёт того, что не помешает, но Вера настояла на гостинице. Майе пришлось снять на две ночи номер, который стоил ей более двухсот долларов. Дело было даже не в том, что она вовсе на планировала эту трату, а в том, что Андрей повёл себя по меньшей мере странно, а дочь не смогла ничего сделать. Майе было горько сознавать, что, наверное, Вера не то чтобы не смогла, а просто не захотела с ним связываться. Пришлось сделать вид, что всё нормально, они сходили в недорогой мексиканский ресторан, а потом зашли в квартиру за Майиными вещами. Андрей уселся за компьютер, и когда Майя с Верой выходили, даже не обернулся, чтобы попрощаться. «Мам, не обижайся на него. Такой характер…» — Вера, как обычно, говорила очень быстро, слегка невнятно, как бы боясь, что её перебьют. «Я не обижаюсь, но согласись, что это странно». У Майи по поводу лёгкого аутизма Вериного парня уже не было сомнений, но ей очень хотелось спросить, как же она ему подобное позволяет, но она не спросила. «Понимаешь, Андрей — творческий человек, у него в голове идёт постоянная мыслительная работа, он сейчас работает над статьей, а когда кто-то рядом, он не может сосредоточиться. Творческие люди… они такие тонкие… ранимые. Да, наверное, он кажется не от мира сего, но что с того… я его люблю». — «Ладно, Верочка, не расстраивайся», — что ещё Майя могла сказать. Отношения с Андреем у неё так и сложились, но в этом она не видела никакой своей вины. Мог ли он вообще быть с кем-то в нормальных отношениях? Нет, Майя не осуждала ни Андрея, ни Веру. Она вообще не умела никого осуждать, находя оправдания любому, самому вычурному и мало привлекательному поведению: плохих и неприятных людей нет, в каждом всегда есть что-то хорошее, просто надо уметь это увидеть. У людей есть причины вести себя так, а не иначе. Каждый человек — это вселенная и прочее в таком же умиротворяющем духе. Осуждать было недопустимо, потому что недовольство и злоба портят твою карму, зачем же делать хуже самому себе?

Так Майя начала думать не сразу, а спустя несколько лет после приезда в Калифорнию. Она открыла для себя аюрведу — новый принцип жизни, новое знание, которое Майю невероятно воодушевляло и всё прекрасно объясняло. Полностью скрыть приобретённые знания, конечно, не удалось, семья и дети заметили, что она перестала есть мясо. Майя попыталась объяснить, почему это хорошо, но над ней посмеялись, каждый на свой лад. Потом были попытки убедить её, чтобы не «валяла дурака», но поняв, что всё бесполезно, что знаменитое несокрушимое, такое всех раздражающее упрямство, никуда не делось, от неё отступились, хотя Майя знала, что за её спиной каждый опускает злые шуточки насчёт дурацкой упёртости: тоже мне «знание жизни… длинная жизнь»… Лишила себя мяса, принимает загадочные и явно бесполезные таблетки, ходит на йогу… Хочет прожить сто лет… Вот дура… Майя уверовала в буддийскую медицину, завела себе подругу — специалистку по иглоукалыванию, пыталась научиться дышать по особой методике, принимала ванны с травами, делала очистительные клизмы, выписывала себе разные пищевые добавки из трав. Она прекрасно себя чувствовала, да дело было даже не в здоровье. Майя ощущала себя молодой, может даже моложе, чем раньше. По вечерам она читала философские трактаты, которые «шли» с трудом. Суть многочисленных текстов сводилась к тому, что надо не лечиться от болезней, а учиться быть здоровым, установить баланс всех энергий в организме. Майя выучила массу новых терминов: кама — любовь, мокша — духовное освобождение. На этом пути человек проходит миллионы ступеней. Новое мощное знание буквально переполняло её, но как только она заговаривала с родственниками о том, что двигаясь к духовному совершенству она достигнет долгожданной «ананды», её грубо прерывали, дослушать не хватало терпения ни у кого. Впрочем, философская суть аюрведы интересовала Майю всё-таки меньше, чем медицина «долгой и здоровой жизни». Жить долго — это была Майина цель.

Вряд ли Майя сознавала, что её увлечение индийской народной медициной было неслучайно. Ей надо было во что-то уходить от неприятных и тревожащих проблем, которые она была не в силах решить. Девочки у Майи были пристроены, обе учились, жили со своими бойфрендами. Нет, ребята были не идеальными: один мягко говоря, странный, другой слишком ребячливый, да ещё с ленцой. Но разве дело было в этих мелочах? Лишь бы дочерям было хорошо с ними, а тут, как Майе казалось, всё было отлично, не ей судить кто и почему вместе. С Никитой была проблема. В футбол он уже не играл, повредил на тренировке спину, попал в больницу. Майя так напугалась, найдя его прикованным к кровати, на специальной устрашающего вида вытяжке, что теперь считала его почти инвалидом. Никита был сильным спортивным парнем, но не работал, Майя по-прежнему давала ему деньги, как будто сын был ребёнком. А где ему работать? У него «спина». Никитина спина извиняла его лень и безынициативность. А тут ещё одна неприятность случилась: Никиту лишили прав, он сел за руль, находясь под действием наркотиков. Как он будет без прав? Майю это почему-то расстраивало больше, чем наркотики. Никита уверил её в том, что это была все лишь травка, ничего страшного. Он клялся, что больше никогда не будет… Как было ему не верить.

Расставшись с футболом, Никита себя потерял: кроме спорта ему ничего не было интересно. Майя регулярно платила за его учебу, пребывая в полной уверенности, что деньги она тратит не зря. Образование — это необходимость. «Мам, а ты когда-нибудь проверяла, не бросил ли он университет?» — спрашивала у неё Вера. Майе такое и в голову-то не могло прийти: как это бросил? Она же платит… «Вот именно, — не успокаивалась Вера, — а вдруг он деньги берет, а сам…» — «Я не буду ничего проверять, — сердилась Майя, — людям надо верить. Я ему верю». — «Мам, а ты уверена, что он со своей марихуаны соскочил?» — не унималась Вера. Сомнение закрадывалось в Майину душу, но ничего не проверять было спокойнее. «Мам, ты хоть напрямую плати, не давай ему свою карточку… Мам, он что до сих пор пользуется твоей карточкой? Ты с ума сошла!» — Соня особенно ревностно справлялась о деньгах. Да, это было немного стыдное решение: Майина банковская карточка была и на сына, т. е. он мог свободно распоряжаться её счётом. Когда Майя получала уведомления из банка и с изумлением смотрела, как много денег сын потратил, ей было неприятно, но она никогда не изучала, на что потратились деньги: значит мальчику было надо. Кто же ему поможет? На кого ему рассчитывать? Почему-то в своих мыслях она всегда считала Никиту «бедным». Она ему недодала. Последний, нежеланный ребёнок, с серьёзными неврологическими проблемами, ему трудно… Почему трудно? Майя не задумывалась, просто считала, что Никите она обязана, он бедный и неустроенный. Зарабатывала она неплохо, около семидесяти тысяч долларов в год, но почти все деньги уходили на Никиту. Майя считала это временным, хотя в глубине души понимала, что «временное» будет долгим. А что? У Саши сын тоже, закончив университет, не работает, живет с родителями на всём готовом, ищет себя. Родственники ей, правда, ничего про Никиту не говорили, злились только девочки, вовсе младшего братишку не жалея.

Майя не любила задумываться, как девочки к ней относятся. Они её не уважали, она не хотела этого замечать, но иногда всё-таки замечала, при этом кляня себя за то, что давала повод. Вот, например, последняя история. Позвонили знакомые, попросили о мелочи: надо купить на себя дом, а друзья внесут задаток и будут за дом платить, ей только надо оформить кредит, она же — американка, а им не дадут. У неё хорошая работа и ни один банк ей в кредите не откажет. Есть юрист, он заполнит все бумаги, ей ничего даже делать не придется… ерунда. Майя рассказала Вере, что… такая, мол, история, и она должна помочь. Как не помочь, если ей это ничего не стоит. Как же Вера уговаривала её ничего не подписывать, даже принялась орать, обзываться, приводить доводы. Но чем больше дочь пыталась её отговорить, тем больше Майя упрямилась: «Я им обещала, я дала слово, ничего не будет, это знакомые, порядочные люди…» Чёрт, всё получилось, как говорила Вера: дом она купила, знакомые знакомых немедленно перестали платить, дом банк отнял, и Майя попала в чёрный финансовый список: отныне в любых кредитах ей бы отказали, для любого банка она была неблагонадежной. «Вот тебе твоё „людям надо верить“. Попалась? Да ты совсем дура!» — орала Вера, в первый раз открыто называя её дурой. Майя себя запоздало ругала, но дурой себя не считала: так получилось, но если бы в следующей раз… она бы снова так поступила. Майя это родственникам продекларировала, понимания никакого не получила, они только у виска крутили, считая её семейной юродивой. Поделать с этим Майя ничего не могла, да в сущности ей было на их мнение о себе наплевать. Она даже гордилась тем, что всю жизнь поступала по-своему. В этом был её бунт против общепринятых устоев. Она никогда не считала себя неправой, что бы не случилось.

Из дома Майя выходила редко. Маникюр, педикюр, массаж, иглоукалывание — всё это только у знакомых мастеров, которые стали подругами. Сестра часто просила Майю оставаться с детьми, и Майя подолгу сидела с племянниками. «Что ей ещё делать?» — считала Танька. Её приглашали на нечастые семейные праздники. Майя приходила одна, приносила овощной салат, а потом всегда помогала убирать посуду. Домой-то ей спешить было не нужно. У них в семье не было принято дарить дорогие подарки: на день рождения дочери могли принести ей набор полотенец для кухни, или копеечные бусы. Майя почти никогда не выходила в магазин. Толпы людей её напрягали, она терялась, не знала, на чём остановить свой выбор, стеснялась тратить на себя деньги. Да к тому же, как она полагала, у неё и так было слишком много вещей. Вещи копились в небольшом шкафу: растянутые старые майки, немодные кофточки в пятнах, потерявшие форму брюки и юбки. Майя старалась всё заказать по интернету, самое необходимое, без примерки. Зачем мерять? Всё равно ей ничего не идёт. В Майиной голове всё ещё звучали детские Сашины: дылда, кобыла, корова… Он, наверное, и сейчас так считал. Девочки тоже выросли у неё не такими уж кокетками: одежда должна быть удобной и простой. Надо уметь выделяться не платьем. Они не красились, не носили украшений.

Недавно Майя приобрела по интернету «секс-игрушки», которые были недороги и очень ей нравились. Почти каждую ночь она сама себя радовала, не зависела от мужчин и умела доставить себе удовольствие. Как хорошо, что она решилась! Да разве она бы пошла за «таким» в магазин? Нет, конечно. А так, никто об этом не знает. Ничего ей не нужно. У неё все есть. Так до недавнего времени и было. А тут на работе сокращение, под которое она попала. Два «тестера», она и ещё один парень молодой, мексиканец. Парень вообще ничего не соображал, а оставили его. Ей пришлось уйти. Ну, ничего, зато денежную компенсацию выплатили, она во Францию съездила. Майя себя за Францию немного ругала: это же за счёт «бедного» Никиты. На себя деньги потратила.

Майя проснулась и сразу посмотрела на часы. Позднее утро: пол-одиннадцатого. Её рука потянулась под подушку, нащупав резиновый член, Майя немедленно ощутила, что полностью готова. На этот раз одинокий секс показался ей вовсе не таким ярким как обычно. Радостная энергия не высвободилась, настроение не поднялось, наоборот, Майей овладела тоска. День только начинался, надо было искать работу, собраться с духом и выйти из дома, купить продукты, заехать за бензином. Зазвонил телефон, Майя увидела, что звонит мама. Слушать напористый голос, не терпящий возражений тон, энтузиазм по поводу вещей, которые Майю сейчас не интересовали, ей не хотелось, но она покорно нажала кнопку приема: «Да, мам… Да, уже встала. Конечно заеду… Да куплю… Не беспокойся. Что у меня с голосом? Что ты, всё у меня в порядке. Просто смена времени, я, наверное, ещё не совсем отошла. Новую Улицкую? Нет, пока не читала…» Майя ещё 35 минут слушала про «новую Улицкую», потом устало повесила трубку. Никто ей больше не звонил и ей тоже никому звонить не хотелось. В голове звучало одно слово: работа, работа, работа. Ох уж эти проклятые деньги, но без них не обойтись. А может Володе позвонить? Пока она этого не сделала, стеснялась, да и не верила, что Володя, давно работающий в другом городе, сможет что-то для неё сделать. А кого ещё попросить? Никто помочь не мог. Никто. Про Париж уже совсем не вспоминалось. «Ну, помогите же мне кто-нибудь… Я одна не смогу…» — Майя только об этом и думала.

Обожаемый баловень

Как же громко они ржут, как лошади. Рассказывают друг другу разные пошлые глупости, и никто не хочет работать. Впрочем, им всем и делать-то нечего. Только у него есть работа. Образцы в печи, режим почти максимальный. Надо ждать. На панели мигают датчики, слышно лёгкое, как в трансформаторной будке, жужжание. Проект интересный, только недавно запущенный, а результаты уже обнадеживают. Интересно, что дальше будет. Всем интересно, от результатов зависит прибыль компании, а результаты от него. Если всё получится, то остальные дармоеды сильно наварят, а если — нет… Ну нет — так нет. Будет что-нибудь другое. Из коридора опять послышался взрыв хохота, кто-то пробежал, громко топая, хлопнула дверь. «Неужели трудно дверь придержать?» — Эрика всё на работе неимоверно раздражало. Зачем громко болтать в коридоре, бегать, хлопать дверями? Он знал, кто именно стоит в коридоре, как не знать, их тут в этой компании всего-то 13 человек, не считая техников. Как говорится: один с сошкой — семеро с ложкой. Тот, кто с сошкой — это он, а остальные, так называемые «бизнес-партнёры» — это начальник, как тут говорят CEO, в деле «по нулям», только умеет красиво болтать. Начальник гордо пишет про себя, что основал более десяти компаний высоких технологий. Ну да, ну да… Где сейчас, интересно, эти компании? Ещё один мутный товарищ, старший менеджер, командует младшим менеджером. Или что он там ещё делает? Два человека опять же «эксперты» по бизнесу, какие-то стратеги и финансисты, одна из них страшненькая девка Юдифь. Толку во всех этих стратегах Эрик не видит и считает никчемностями. Вся компания их «сраная», этот эпитет он всегда мысленно употребляет, держится только на нём, он — «главный специалист по науке», senior scientist — мозговой трест. Если уйдет, всё развалится, CEO Авив Цидон этого не скрывает. Хорошо, что хоть отдаёт себе в этом отчёт и не зарывается. Старший инженер Ави Лахдар, выпускник университета в Хайфе, но соображает не лучше советского техника. Тоже мне образование! Эрик израильское образование в грош не ставит. Университет в Хайфе — это по сравнению с Бауманским институтом даже не техникум, это — ПТУ, причём не московское. Единственный, кто хоть что-то из себя представляет — это Илья Якубов, выпускник ленинградской Техноложки. У него нормальная советская степень по органической химии. Дверь небольшого кабинета, который Эрик использовал в качестве лаборатории, открылась, и в нее просунулась голова Юдифь:

— Доктор Хасин, я выйду купить еду в кафе, может вам что-нибудь надо?

— Нет, спасибо, Юдифь, ничего не нужно. Я скоро уже пойду.

Пришлось отвечать на иврите. Примитивный разговорный язык не был для Эрика проблемой, но на работе с ним разговаривали на английском, знали, что на иврите он говорить не любит. Дверь немедленно закрылась. Юдифь работает здесь уже год, но все ещё обращается к нему «доктор», не смеет назвать его Эриком. Он для неё человек-статус, да ещё и старик. «Вам купить» — это Эрик в голове перевел «вам», на самом деле на иврите есть только «ты». Что за язык такой расхлябанный! Какая страна — такой и язык. Страна мятых маек и шорт, ленивой наглости и верхоглядства. Что с этой девкой не так? До сих пор не замужем. Зубы её эти лошадиные. Наверное, можно было бы их как-то исправить, но Юдифь, видимо, считает, что и так сойдёт. Эрик с внутренней усмешкой поймал себя на размышлениях о молодой девушке. Это привычка, за которой давно ничего не стояло. Девушки были ему неинтересны. Странное дело, он до сих пор скорее всего неадекватно оценивал свой возраст. Знал, разумеется, что ему 81 год, но возраста как-то не ощущал. Чтобы полностью отдать себе отчёт, насколько он стар, Эрику нужно было взглянуть на себя в зеркало. Оттуда на него смотрело старое худощавое лицо с неожиданно торчащими оттопыренными ушами, морщинистой шеей, и узкими все ещё черными глазами под заросшими седыми бровями. А что седые брови, он и сам совсем седой. Рот на худом лице казался излишне большим, уголки губ опустились вниз и весь облик выдавал предательское напряжение: то ли из-за безотчетной тревоги, то ли из-за перманентно неважного настроения и непроходящего раздражения. Смотреться в зеркало приходилось, слава богу, всего один раз в день, во время бритья, утром. Потом Эрик про лицо больше не вспоминал. Ай, да ладно, какая разница, какое у него теперь лицо, главное, как он себя чувствовал. С этим были проблемы, началась страшно неприятная аллергия, Эрик задыхался, чихал, появлялась жуткая слабость. Сначала он вообще не понимал, что с ним происходит, больным он себя чувствовать совершенно не привык. До того дошло, что прямо ноги стал еле таскать, но потом всё разъяснилось. Аллергия вызывалась кондиционером, в решётках и в трубах которого во влажном конденсате плодилась плесень и ещё масса всякой мерзкой дряни. Вот и сейчас в тесном кабинете по всю мощь завывала вентиляция. А как иначе? Жара за окном более тридцати, лаборатория — по сути горячий цех, работают печи и другие приборы. Без кондиционера не выжить, тем более ему, привыкшему к московской зиме больше, чем к лету. Ревущий вентилятор спасал его и убивал одновременно. К концу рабочего дня Эрику казалось, что он умирает. Обычно он так увлекался работой, что почти не замечал, что творится вокруг, но не на этот раз. Всё стало настолько невыносимым, что Эрик пошёл к Авиву и объявил об увольнении: всё, мол, не могу больше. «О чём вы говорите, доктор Хасин! Идите домой, как только почувствуете недомогание. Это вообще не проблема. Пустяки». Понятное дело, они готовы были ему что угодно разрешить. Куда им без него, сразу загнутся! Теперь Эрик уходил домой, как только условия эксперимента ему позволяли, но как домой-то идти, если печь работает? Несколько раз он пытался оставить вместо себя практикантов, но после нескольких неудачных попыток он полностью от их, так называемой помощи, отказался. Себе дороже. Ленивые, неумелые, недобросовестные, безответственные! Эрик не мог об израильской молодёжи говорить без раздражения. Холёные, капризные, избалованные, взбалмошные невежды, всегда, однако, довольные собой, считающие его самого «унылым стариком», который к ним просто придирается. У ребят не хватало ума оценить образование доктора Хасина с его двадцатью двумя оригинальными патентами.

Эрик посмотрел на табло на панели печи, осталось сорок минут, он подождёт, введет данные в компьютер и действительно пойдёт домой. Будет четыре часа: поесть, погулять, посмотреть новости и можно ложиться спать. Он давно старался ложиться не позже восьми часов, сразу засыпал, но просыпался в пять утра, а то и раньше. График дня у него по сравнению с другими был смещён, но учитывая его обстоятельства, может так было и к лучшему. В полноценном вечере Эрик был не заинтересован. Вот если бы он жил один… но он жил с Ленкой. А раз так, то лучше всего было лечь спать. Во сне он жену не видел. Каждый из них спал в своей комнате, а времена, когда они спали вместе, давно забылись. Это было сто лет назад. Сейчас бы Эрик с ней не лег даже под расстрелом, Ленка была ему противна. Когда-то он считал, что она его любит, да только любовь, это он понял относительно недавно, выражается не в словах, а в действиях. Ленка его не жалела, тратила и тратила, соблюдая свой интерес, и не считаясь с его. Кто вообще о нём в жизни серьёзно заботился? Родители? Да, мама старалась, но получалось у неё не слишком хорошо, слишком уж она была всегда занята. Папа? Он тоже работал, да и не принято тогда было мужчине заниматься ребёнком. И всё-таки его очень любили, тут и сомнений не могло быть.

С какого возраста Эрик себя помнил? Трудно сказать. Сейчас раннее детство проступало в его памяти моментальными бликами, иногда яркими, а иногда, наоборот, тусклыми и расплывающимися. Может статься он представлял ту их жизнь по редким чёрно-белым старым фотографиям. Самый конец тридцатых… Он совсем маленький мальчик, единственный ребёнок среди многочисленных взрослых: папа, мама, дедушка с бабушкой, дядя, тётя, их друзья, соседи и родственники. Он — король и ему ни до кого нет дела. Взрослых он воспринимает как людей, которые должны делать ему хорошо и приятно. Он живёт в старом доме в Черкизово, патриархальном районе Москвы, больше похожим на деревню: грязные немощёные улицы, приземистые частные дома на две семьи, заросшие неухоженные дворики, в каждом обязательно стол со скамейками. За столом летом едят, пьют вечером чай, иногда играют в лото или карты. Двор — продолжение квартиры. Чтобы добраться до их широкой и грязной Знаменской улицы, надо доехать до станции метро Сталинская, а потом сесть на 36-й трамвай, ехать до конца, и там ещё минут десять пройтись. В конце улицы, если идти направо, пустырь, поросший чертополохом, большими лопухами и чахлыми полевыми цветочками, а за пустырём — пруд, небольшой, но довольно глубокий в середине. На другом берегу пруда, за высокими липами немного видно старую, ещё дореволюционную школу. В эту школу ходит тётя, а потом будет ходить и он, просто Эрик пока об этом совсем не думает. Он вообще о будущем не задумывается. Дом, двор, соседние дворы, где живут ребята — это его мир, больше он нигде не бывает, даже на Преображенскую площадь на рынок бабушка его пока не берёт. Ни на трамвае, ни тем более на метро ему ездить некуда. Где-то, мама говорила, есть детский сад, но его туда, конечно, не отдали, зачем? Он сидит с бабушкой. Дедушка ещё работает на трикотажной фабрике, уходит на работу. По утрам все взрослые уходят по своим взрослым делам и Эрику до их забот нет никакого дела, даже хорошо, что он один с бабушкой. Она дает ему поесть, заставляет умываться и мыть руки. Еда — это всё, что её интересует, больше она ни во что не вмешивается, не спрашивает ни «как дела?», ни «где ты был?» Да и насчёт рук говорит, что надо вымыть, а сама потом никогда не проверит. Можно и не мыть. Эрик выходит после завтрака на улицу и может до вечера не возвращаться, его никто не ищет. Они играют в казаки-разбойники, жгут тополиный пух, что-то запускают в лужах. Эрик пролезает в соседние дворы через особые дырки в заборах, которые всем мальчишкам известны. Папа смастерил ему самокат из досок и шарикоподшипников, ребята гоняют на самокате по деревянным тротуарам. Это не очень удобно, колесики попадают в большие щели. Во дворах у всех растет акация, иногда чахлые яблони, у них, например, родители посадили куст сирени. Когда Эрик в своём дворе бабушка видит его из окон, может позвать домой, но никогда не зовёт, знает, что он сам придёт, когда захочет есть. Ему лет пять или шесть, он вечно чумаз, с ободранными локтями и сбитыми коленками. За грязную или даже порванную одежду бабушка его не ругает, она вообще мало разговаривает, только улыбается и иногда шутит. Эрик шутки понимает, даже на идише, хотя бабушкин юмор всегда направлен против него. Если с ним случается что-то неприятное, бабушка ничего родителям не рассказывает. Они — друзья, а на друзей не ябедничают.

Эрик прибегает с улицы, его маленькие ноги в сандалиях стучат по дощатому полу, в коридоре противно пахнет. Сложный запах, который маленький Эрик не может проанализировать, он вообще его едва замечает, так же пахнет во всех домах: из уборной несёт гниющими экскрементами, из кухни помоями, старой золой, керосином, в коридоре чулан и из него пахнет мышами, деревянные оштукатуренные стены тоже уже начали гнить и это типичный запах старого дома. Эрик пробегает в большую проходную комнату, где стоит широкая тахта и пианино, посреди вечно неубранный обеденный стол. Бабушка спрашивает, помыл ли он руки. Ох, чёрт… Не помыл, забыл. Надо идти во двор, там на столбе висит рукомойник. Надо же, иногда вспоминает. Дались ей эти руки. Эрик высоко задирает руки, и вода затекает ему в рукава. Они все мокрые, но бабушка этого не заметит, и даже если и заметит, рубашку менять его не пошлёт, скажет, что ничего — высохнет. Она наливает ему тарелку борща, кладёт целую ложку сметаны, есть ещё рисовая запеканка, но Эрик наелся, его ждут ребята. «Я пошёл», — говорит он бабушке, никакого «спасибо», это им обоим кажется лишним. Теперь он будет гулять до самого вечера, пока не вернутся родители, и они все пойдут домой. Внешне Эрик себя точно не помнит, в зеркало никогда на себя не смотрел, но есть фотография: щуплый, жилистый пацан, черноволосый, с продувным хитрым лицом маленького еврейского шалопая, уверенного во вседозволенности всех своих шалостей. Взрослые уделяют ему внимание, папа учит скакать через верёвочку, так тренируются боксёры, а папа — боксёр. Мама недавно купила ему отличную вязаную жилетку в чёрную, серую и красную полоски. Она у него что-то спрашивает, рассказывает, книжки читает, но Эрик слушает маму невнимательно. Дедушка каждый вечер приносит ему с работы пару конфет. Эрик с радостью выбегает его встречать. Один раз он даже подслушал, как дедушка вернулся и громким шёпотом просил на идише: «Дайте мне быстрее конфеты, ребёнок ждет, я не могу прийти к нему с пустыми руками, быстрее, он идет…» Ну да, конечно он ждет, как же иначе? Эрик не знает, как этот язык называется, но это другой язык, не такой, как у всех. Дедушкин-бабушкин язык в семье все понимают, но не говорят. Бабушка с дедушкой специально так говорят, чтобы он не понял. Зря стараются, всё он прекрасно понимает. Он вообще знает разные плохие слова, но уже понял, где и с кем ими можно пользоваться. Дома, например, нельзя. С другой стороны, вот «говно» плохое же слово, а дедушка так доктора назвал. Что-то говорил про него на их с бабушкой языке, и вдруг «доктор ист а говно»… Дедушка хотел, чтобы доктор, который надевал в коридоре галоши, его не понял, и доктор слышал, и Эрик был уверен, что понял «плохое слово». Эх, дедушка…

Дядя учился в институте и на него не обращал внимания, а тётя обращала: то обнимет, то поцелует, то на колени тянет. Эрик ещё маленький и объятия ему иногда приятны, но всё-таки тётя слишком уж любит разные нежности, не дай бог ребята увидят, какой он неженка. Понимает ли он, что взрослые его балуют? Нет, конечно, но ругать его нельзя, ему бы это не понравилось. Тут недавно куда-то полез в маминой спальне и разбил вазу синего стекла с каким-то цветочным узором, мама только начала ему что-то говорить, когда они все столпились над осколками, но Эрик поднял на них большие невинные глаза и зло сказал: «А зачем вы там поставили?» Он не виноват… Это всё они. Его ругать не за что! Они, видимо, поняли, что неправы, и его не ругали, даже почему-то немного смеялись. Иногда Эрик подходит к пианино и нажимает клавиши, у него, как говорят взрослые, есть слух. Эрик громко поёт модные песни, которые друзья дяди заводят на старом патефоне. Рядом друг дядя Лёша часто на их пианино играет, он тоже так научится. Музыке, впрочем, его никто не учил, не до этого было. Эрик понимает, что жизнь родителей была сложна, но до конца их это не извиняет: надо было его музыке учить, времени не нашлось! Не посчитали нужным. Впрочем, кто бы его тогда водил в музыкальную школу, приличного еврейского мальчика с чёрной нотной папочкой на тесёмках? Бабушка? Нет, никуда бы она его не водила, не её это была проблема. А чья? Получалось, что ничья. Конечно, он мало что запомнил, но в пятницу вечером все собиралась за столом, в доме сытно пахло свежим хлебом, это бабушка пекла днём халу. Хала лежала, накрытая крахмальной кружевной салфеткой, бабушка зажигала свечи и что-то тихонько шептала, отмахивая от себя дым… Дедушка называл это шабесом, вкусный особый ужин. А вот пасху Эрик запомнил тем, что бабушка делала фаршированную рыбу, а мужчины пили водку, бабушка злилась, но папа ей говорил: «Да ладно вам, Лиза. Сейчас уж другие времена». Что было бабушке делать? Пасхальную дедушкину речь по книге Эрик почти совсем не помнил, только белую штопанную скатерть и вынимаемую раз в год посуду из буфета. Маца ему не нравилась, хала была гораздо вкуснее.

А ещё у них были собаки, сначала Гайси, английский терьер, куда эта собака делась, Эрик не помнил, а потом папа взял немецкую овчарку Грея. Грея отец отдал в специальную собачью школу, а по вечерам тренировал пса на пруду. Эрик тоже бросал палку и кричал «апорт». Собака имела приписное свидетельство к военкомату, её мобилизовали, эшелон разбомбили, и Грей погиб, так и не доехав до передовой. И так бы погиб, но Эрик помнил, что мама страшно переживала, отец и дядя к тому времени уже были мобилизованы. Война вообще подвела итог самому беззаботному и весёлому этапу его раннего детства.

Помнил ли Эрик сейчас то самое воскресенье 22 июня? Ему казалось, что помнил, но может это было не так. Слишком уж часто взрослые этот день вспоминали, и он помнил событие по их рассказам. Был обычный выходной, единственный на неделе. В этот день родители вставали не так уж рано, старались понежиться в постели, хотя скорее всего не спали. Дядя дома не ночевал, остался, как взрослые говорили, в общежитии, звонил. А у них был очень редкий по тем временам телефон. Маме как начальнику Мосгортелефонстроя поставили в порядке исключения. Тётя, бабушка с дедушкой и Эрик давно слонялись без дела в ожидании завтрака. Собирались с родителями идти гулять в парк Сокольники. Эрику давно обещали, но всё время откладывали. Наконец родители встали, бабушка в который уж раз разогревала самовар. Когда все уселись за стол, было уж, наверное, около одиннадцати. Пили чай, а желающие какао, воскресное для Эрика лакомство, густой сладкий напиток на молоке, которое бабушка на воскресенье покупала у молочницы в больших количествах, чем всегда. Съели традиционную воскресную яичницу, мазали маслом хлеб и намазывали сверху сливовое густое повидло. В углу тихонько бормотала радиоточка, какая-то музыка, концерт по заявкам. Взрослые долго ели, подливали себе чаю, разговаривали и очень Эрика раздражали: когда же родители встанут из-за стола, когда они наконец поедут… Папа наконец встал и пошёл в сарай. Эрик знал, что за гантелями и скакалкой. Папа без серьёзной зарядки никуда бы не поехал. Бабушка начала убирать со стола, мама села на диван и попросила Эрика принести книжки: пока папа делает зарядку, она ему почитает. Дедушка громко переговаривался с тётей и бабушкой, вдруг все замолчали, прислушиваясь к радио. «Важное правительственное сообщение, важное правительственное сообщение…» Голос Левитана Эрик знал. Левитан повторял одно и то же, говорил, чтобы все ждали правительственного сообщения. Мама открыла дверь на улицу и крикнула отцу, чтобы он шёл домой. Взрослые столпились около радио, а Эрик вдруг понял, что и на этот раз они никуда не поедут, так он и знал: у взрослых всегда то одно, то другое.

Опять голос Левитана, а потом что-то говорил Молотов, Эрик всех членов правительства знал. Он не всё понял, но понял, что теперь война. Как это «война» — он не знал, но особо не волновался, взрослые не дадут ему пропасть, не надо бояться, он же не один. Лица у всех стали напряженными, несчастными, было видно, что все очень расстроились, а может даже испугались. Папа собрался идти в военкомат, но мама ему отсоветовала, сказала, что там сейчас будут толпы, надо ждать повестку. Взрослые куда-то звонили, зашла соседка тётя Таня, плакала, мама её утешала, потом бабушка долго сидела с тётей Циней и её мужем дядей Абрамом, они что-то тихонько обсуждали. С Эриком никто не разговаривал. На следующий день в доме была суета, бабушка ездила с тётей Циней в магазин и на рынок, они принесли много разных продуктов. Последующие несколько дней он помнил плохо. Отец и дядя быстро уехали, дня через три ни одного, ни другого уже не было дома. Мама плакала, бабушка её обнимала, говорила, что всё будет хорошо, Эрик видел в её глазах слёзы, хотя бабушка никогда не плакала. В конце июля, через неделю после дня рождения Эрика, на котором не было ни папы, ни его обещанной авиамодели, в доме появился дядин друг дядя Лёша и они начали собирать вещи. Эрик понял, что вся семья уезжает далеко от дома, и мама там на новом месте будет рожать. И правда у мамы был большой твёрдый живот и там, как Эрику объясняли, был его братик или сестричка. Братик или сестричка Эрика волновали мало, и в глубине души они были даже для него нежелательны, хотя вслух он этого никому не говорил. Дедушка молчаливо наблюдал за сборами, но, как Эрик понял, сам с ними ехать не собирался. Во двор приехал Газик, туда уселась тётя рядом с шофёром, сзади сели мама с бабушкой. Он поехал впереди у тёти на руках. Дядя Лёша о чём-то громко говорил с шофёром, но сам в машину не сел, места для него не было. Машина тронулась, дед стоял около двери рядом с дядей Лёшей и махал им всем рукой. Эрик слышал, как дядя Лёша тихо дедушку спрашивал: «Ну, Юрий Борисович, вы не передумали? В последний раз спрашиваю. Больше у меня не будет возможности вас отправить». Дед упрямо отмалчивался, было видно, что этот разговор ему неприятен. «Жду вас! Я буду вас здесь ждать. Всё это ненадолго», — сказал им дедушка, и Эрик видел, как он вошёл обратно в дом. Разве могли они все знать, что видят Юрия Борисовича в последний раз…

На перроне Эрик неожиданно снова увидел дядю Лёшу. Как он попал на вокзал быстрее их, Эрик не понял. Дядя Лёша помогал затаскивать вещи в вагон, чемоданы, узлы. Не так уж всего много они смогли взять. Купил им в киоске каких-то жареных пирожков. Говорил, обращаясь только к маме, что звонил начальству, что их встретят, что если что будет нужно, чтобы звонили, пока он в Москве, он всё сделает, но как долго он ещё в Москве пробудет, он уверен, что заберут… А пока… Конечно, конечно, будет ждать телеграммы… Счастливо, всё будет нормально. Мама дядю Лёшу обняла, бабушку и тётю он сам обнял, Эрика потрепал по волосам, кажется, какую-то ерунду сказал, типа «ты — мужчина, береги женщин». Вот глупость, он ещё маленький, все это понимают и будут беречь его.

Эрик ехал домой на своём ещё почти новом BMW и пытался вспомнить эвакуацию в Зеленодольск. Вспоминалось довольно мало, но среди редких и скудных воспоминаний было и стыдное: у него родилась сестра Аллочка и как он к этому факту отнесся. В Татарию, в Зеленодольск, они приехали в первых числах августа, их встречали на небольшом грузовике, извинялись, что не нашлось другой машины. Бабушка с тётей влезли в кузов, а мама села в кабину. Эрик тоже хотел ехать в кузове, сидя на узлах, но мама не разрешила. Им выделили большую чужую комнату. Кухня была общая, там готовили соседи. На новом месте спали, кажется одну или две ночи, а потом маму отвезли в роддом. Бабушка поехала с ней, а он остался с тётей. Мама вернулась похудевшая, бледная с большим белым свёртком, свёрток время от времени орал, мама везде его с собой таскала, откидывала лёгкое одеяльце и показывала ему маленькое красное личико сестрёнки. На чужую улицу его сначала не выпускали, он там никого не знал. Бабушка выходила менять какие-то вещи на продукты, тётя ходила рыть окопы, ей за это давали картошку, а мама ничем, кроме сестрёнки, не занималась. И зачем она была ему нужна? Ни поиграть, ни поговорить. Глупое бесполезное существо, которое полностью забрало себе его маму. Головка в пелёнках истово орала, пускала противные пузыри и кривила губы. Как бы Эрику хотелось её придушить, это было легко, но он знал, что нельзя, глупо об этом даже думать. Теперь она, как они все её называли, Аллочка, будет с ними всегда. Ничего не поделаешь. Куда они с мамой шли, откуда, Эрик не помнил. Наверное, это было уже, когда они вернулись следующей весной в Москву. Они шли через трамвайные пути, мама держала в руках завёрнутую в одеяло Аллочку, а Эрик шёл чуть поодаль и всю дорогу ныл: «Эй ты, отдавайся кому-нибудь! Слышишь? Эй… Отдавайся кому-нибудь». Да, это он помнил, то своё чувство безысходности и безнадеги, знал же, что никому она «не отдастся». Какой же он был дурак. Как же долго Аллочка была ему действительно не очень-то нужна.

А потом они все вернулись домой и жизнь потекла по привычному черкизовскому руслу. Эрик пошел в школу, и учёба стала заполнять почти всё его время. В школе ему не то, чтобы понравилось, но показалось вполне терпимым. Уроков задавали много, но он быстро научился с ними справляться. Учителя никогда не имели с ним проблем, потому что Эрик вскоре понял, что в школе можно на переменах шалить, просто не заходить за край, оно того не стоит. Школа была мужская, некоторые ребята дрались, воровали, играли на деньги и у них были неприятности с вызовом родителей. Вот как раз этого он и старался избегать: не хватало только, чтобы маму в школу вызвали. Он был заранее уверен, что именно маме придётся за него отвечать, её будут ругать у директора, грозить его исключением. Маму надо было во чтобы то ни стало от таких вещей оградить. В Черкизово жили евреи, это был еврейский район Москвы, но сказать, что Эрик очень уж страдал от антисемитизма было нельзя. Его собственная компания было перемешана: русские, еврейские, татарские мальчики проводили вместе всё свое время. Самым страшным обзыванием было «фашист», а вовсе не «еврей», хотя полностью забыть о том, что он еврей ему не давали. Мальчишки с дальних улиц иногда прибегали к ним на Знаменскую, они дрались с врагами «улица на улицу», иногда побеждали, а если силы были неравны, Эрик всегда знал, куда и как убежать, через дырки в заборах, мимо сараев и покосившихся уборных. Поблизости от их дома жили родственники и знакомые и в случае крайней необходимости можно было у них отсидеться. Родственников, а особенно родственниц с их навязчивыми расспросами, замечаниями и нравоучениями Эрик не любил, но возможность такого спасения из головы не выкидывал. Один мальчишка из дальних общежитий всегда к нему цеплялся, орал вслед «эй, жидок… ты куда так быстро, я ж тебя все равно поймаю… эй, жидярчик, подожди, давай поговорим…» Эрик знал этого парня по имени: Юрок, высокий, сильный, на пару лет постарше. Однажды зимой Эрик возвращался откуда-то, уже почти дошёл со своей калитки, и тут показался Юрок, он стоял на углу их Знаменской улицы, там, где начинался пологий, засыпанный снегом берег пруда.

— Эй, малец, постой. Иди сюда, я тебе что-то интересненькое покажу. Подойди, не бойся.

На этот раз Юрок не казался ни глумливым, ни агрессивным, он просто хотел ему что-то показать.

— Я и не боюсь. Что там у тебя?

— Не могу сказать, это надо видеть. Не хочешь — не ходи. Твоё дело…

— Меня домой пора…

— Успеешь домой. Тут такое дело… Всего на минуту… Подойди, я тебе ничего не сделаю.

Эрик знал, что идти не надо, что Юрок его скорее всего обманывает, но любопытство было сильнее его. Что там такое может быть? Какое дело? Ноги уже несли его навстречу Юрку. У того на лице было написано хитрое заговорщицкое выражение. Как только Эрик подошёл совсем близко, он потянул его к пруду.

— Там на середине кто-то патроны от винтовки разбросал. Я и сам не знаю, надо всё собрать, или в милицию сообщить. Как думаешь: трогать или нет? По льду следы, до середины кто-то дошёл, других следов нет, ни обратно, ни на тот берег. Я один не могу разобраться, хорошо, что тебя увидел.

Эрик молчал. Дело действительно казалось серьезным. Патроны хотелось взять себе, хотя бы один, но ещё интереснее было бы пойти вдвоём с Юрком в милицию, и кто знает, может это шпион… Лёд на пруду был вообще-то крепким, они там после школы на коньках катались, но недавно была оттепель и возможно лёд кое-где подтаял. Сейчас это показалось неважным. Юрок же туда на середину уже сходил и ничего. Эрик прыжками миновал запорошенный снегом берег, и ступил на лед. Там действительно были какие большие следы, он и не заметил, что Юрок держался сильно позади. И расстояние между ними всё увеличивалось. «Ты правее, правее держись… Видишь? Видишь? Нет, не видишь пока? Тогда иди дальше, там же следы, сейчас всё увидишь, сейчас…» Сам он остановился и руководил Эриком издали. Эрик пристально смотрел под ноги и увидел, как под его валенками с галошами появилась вода, превратившаяся в неглубокую лужу. «Тут вода, сильно растаяло, я обратно пойду, а то провалюсь!» — успел прокричать он. Потом он увидел, как Юрок машет ему рукой, что, мол, надо идти дальше, вдруг лёд затрещал и Эрик оказался в обжигающе-холодной воде. Ощущение было настолько внезапным, что он даже не успел сильно испугаться. Варежки скользили по льду, который крошился под его руками. Ноги ушли под самый лёд кверху. Эрик стянул варежки и крепко цеплялся за края полыньи, стараясь найти хоть какой-нибудь снежно-ледяной выступ, чтобы окончательно не уйти под воду. «Эй, Юр, Юр, помоги, я провалился… Юр!» — Ничего, Юрок же всё видит, сейчас его вытащит, хорошо, что он тут не один. — «Юр, ты где, давай скорее, я уж больше не могу…» Эрик видел, как Юрок молча повернулся и его спина начала быстро удаляться по горке наверх. Над головой было сумрачное серое небо, на раскидистых высоких липах кричали вороны. Края, за которые Эрик судорожно из последних сил цеплялся обламывались всё больше. Если я сейчас уйду под воду, я утону, под воду мне нельзя… Эрик нащупал относительно крепкий лёд, где были видны его собственные следы, и попытался перекатиться на него, выползти из воды. Сначала у него ничего не вышло, он запаниковал, задохнулся, сердце колотилось как бешеное, перед глазами пошли чёрные круги. Ему было восемь лет, он быстро терял силы и надежду, руки и ноги его наливались свинцом, окоченели до такой степени, что Эрик их почти не чувствовал. Надо попробовать ещё раз, если и сейчас у него ничего не выйдет, больше он ничего не сможет сделать. Широко расставленными руками он зацепился за кромку льда, работая ногами, подтянулся и тяжело со свистом дыша, выбрался на лёд. Пару секунд он лежал неподвижно, только мельком оглянулся назад: ноги его все ещё свисали над чёрной водой, и на валенках каким-то чудом удержались галоши. Эрик рывком заставил себя подняться и тяжело побежал к дому, в валенках хлюпала ледяная вода, с короткого овчинного полушубка, подпоясанного солдатским ремнём, струями текло. Бабушка вышла встречать его в коридор, только открыла рот, чтобы спросить, где он после школы шлялся, но осеклась… Она молча потащила его на кухню, принялась стаскивать с него всю одежду, налила в таз горячей воды. Он стоял, прижавшись спиной к горячей печке, дрожал, а бабушка растирала его водкой, от которой, как ему казалось, становилось только холоднее. Потом он улегся под бабушкино пуховое одеяло, а она давала ему крепкий сладкий чай. Эрик пил и зубы его клацали о стекло стакана. Потом он рассказывал бабушке, что провалился в пруд, но ребята его вытащили. Тут шёл логичный вопрос, зачем они после школы пошли на пруд, а не домой, но Эрик сказал, что зашли туда на минутку проверить, можно ли будет в выходные кататься на коньках. Бабушка кивала головой, она явно поверила его объяснениям. Ни про какого Юрка он ничего никому не сказал, не то что бабушке, но даже друзьям. О родителях и речи не было. Бабушка тоже ничего родителям не сказала. Надо же, мама не заметила ни его мокрой одежды, ни насквозь промокших валенок. Она настолько поздно приходила с работы, занималась совсем маленькой Аллкой, на Эрика у неё уже не было ни времени, ни сил.

Эрик хорошо спал, но проснулся в своей удобной и просторной квартире в Ришон-ле-Цион очень рано, было всего только десять минут пятого. Когда он так рано просыпался, впрочем, выспавшимся и отдохнувшим, он всегда какое-то время лежал в постели. Вставал он не раньше пяти: потом прогулка, выгуливание собаки, завтрак и к семи, до трафика, на работу. Так продолжалось годами, и он привык. Сейчас та история с проваливанием под лёд снова пришла ему на ум. Странно всё-таки получилось: как это бабушка, видя такое дело, не расспросила его подробнее, как она могла не рассказать матери, почему он сам не рассказал? Юрок явно хотел его просто-напросто убить, заманил обманом на середину зимнего пруда, прекрасно зная, что лёд там уже не крепкий, добился своего, а потом убежал, бросил маленького мальчишку умирать, вот до чего евреев ненавидел. Из этого же дела можно было такое раздуть! Он не хотел, чтобы раздували? Получается, что не хотел. Как странно! Он же был ещё маленьким ребёнком, в общем-то домашним. Неужели происшедшее не вызвало в нём желания быть защищённым, по крайней мере, отомщённым. Как он мог в восемь лет быть до такой степени независимым? А ведь он мог действительно погибнуть! Запросто. Случайность, что он выполз. Или не случайность? Эрик особо в бога не верил, но изгибы собственной судьбы сделали его фаталистом: значит тогда было ему не суждено, вот и выжил. Ожесточение против Юрка он носил в себе долго. Где-то через год, он его встретил одного и страшно избил. Юрок был старше и сильнее, но такого злого, даже свирепого натиска от «жидка» он не ожидал. Эрик повалил Юрка на землю, и бил его обутыми в ботинки ногами, стараясь попадать по лицу, животу, голеням. Лицо Юрка превратилось в кровавое месиво, он сжался в комок и умолял Эрика прекратить, даже кричал «прости», но Эрик не мог остановиться. Он бил Юрка, как бешеного зверя, заклятого врага, беспощадно, неистово, с болезненным наслаждением. Он себя не контролировал, хотел убить и убил бы, но всё-таки, когда он осознал, что побеждённый Юрок уже даже не кричит, остановился и ушёл. Никогда в жизни он больше не достигал состояния такого холодного бешенства, хотя дрался не раз. Это как же он тогда ненавидел этого сильного парня, старше себя, что смог повалить его на землю и добивать ногами.

Жили они тогда вчетвером, мама с бабушкой и сестра: папа с дядей были на войне, тётя ушла жить к дяде Лёше, а дедушка исчез. Когда они все вернулись из Зеленодольска следующим летом, дедушка их, как обещал, не ждал. Соседи что-то рассказывали, бабушка украдкой вздыхала, мама делала вид, что всё нормально. Сейчас, когда прошло столько лет, Эрик толком не помнил, спрашивал ли он взрослых, где дедушка, или не спрашивал. Наверное, спрашивал, не мог не спрашивать, он дедушку так любил, но что они ему отвечали? Истинную историю, насчёт того, что дедушка, чтобы выжить, торговал на рынке синькой, попал в облаву на спекулянтов и его отправили в лагерь, ни мама, ни бабушка ему точно не рассказывали, видимо боялись, считали для ребёнка лишним. Но что-то же они ему сказали, только что? Теперь Эрик понимал, что скорее всего, они дали какие-то объяснения: уехал по делам, вернется, да, не пишет, сейчас война, письма идут долго, вообще не доходят, а он не настаивал. Каким-то образом он очень тонко понимал, о чём не надо спрашивать, чуял, что правдивых слов он не дождется, и о некоторых вещах лучше молчать. Сейчас ему было совершенно понятно, что взрослые в его семье были людьми довольно скрытными, но дело было не только в их скрытности, дело было и в нём самом. Эрик рос, не испытывая особого интереса к проблемам близких, у него было своя детская жизнь, к проблемам, непосредственно с ним не связанным, он был равнодушен, отстранён стеной своего милого, оптимистичного детского эгоизма, который с годами только рос, становясь чертой характера. Он никому не мешал и хотел, чтобы ему тоже не мешали жить своей жизнью.

Чувствовал ли он, что идёт война? Почти нет, у него была школа, ребята, своя бедная, лишенная комфорта, но всё-таки обычная жизнь. Отец и дядя на войне, но отец и раньше уезжал в командировки, мама получала от него письма, и Эрик был уверен, что папа вернётся, надо просто потерпеть. Ему всегда хотелось есть, бабушка сдала в торгсин всё, что у них было ценного. Свои недорогие серьги и кольцо, серебряные ложечки. Купила, видимо, каких-то дополнительных продуктов для детей. Такие подробности его не интересовали. Вместо сахара они клали в чай сахарин, мешать его было нечем. На всех всего одна маленькая дешёвая ложечка. Кто-то мешал, а бабушка говорила, «давай ложку, принцесса… недоделанная», всё это на идише, с саркастической улыбкой, таким был бабушкин юмор. Она старалась не унывать, в доме время от времени появлялись дальние родственники из провинции, бедные соседки, даже нищие. Бабушка наливала чай, чем-то с ними делались, отдавая иногда последнее. Как только Эрик видел, что у бабушки гости, он сразу норовил уйти на улицу. Старые неряшливые тётки его отвращали. Некоторые даже по-русски плохо говорили, только смесь польского, украинского с идишем. Они рассказывали страшные вещи, бабушка потом пересказывала их матери, но его они старались от страшного оградить. Когда сестра Аллочка тоже стала одна выходить во двор, Эрик чувствовал за неё ответственность. Мальчишки знали, что эта маленькая ничем не примечательная девчонка — его сестра, и обижать её нельзя, даже несильно, для порядка.

Война закончилась, папа приехал, весёлый соскучившийся, в военной форме: синие галифе, защитная гимнастёрка с ремнём, хромовые сапоги. Он вновь вышел на работу в свою пекарню, форму носить перестал.

В конце сороковых, начале пятидесятых Эрик настолько увлёкся спортом, что дома почти не бывал, пропадал на стадионе «Сталинец». Ездил на трамвае на Преображенку. Маленький стадион с земляными трибунами, неудобными раздевалками был почему-то назван так пышно. Может быть, потому, что знаменитый сталинский бункер находился как раз неподалёку, только никто об этом тогда не знал. Эрик стал заниматься лёгкой атлетикой. Крепкий, довольно рослый для своих лет, он специализировался в копье, и однажды даже выиграл первенство Москвы среди школьников. Ни в какие пионерские лагеря он не ездил, один раз поехал с тётей и её маленькой дочкой в маленькую белорусскую деревню. Там и Аллка была. Ехать не хотел, но мама с бабушкой настояли, «ты, мол, будешь с ними единственным мужчиной, поможешь, одни они не справятся». Поехал, было скучновато, Эрик целыми днями пропадал на пруду, купался и уходил в поле метать копье. Так и прошло его последнее лето перед поступлением в институт.

Отец как раз вернулся с Сахалина. Ох уж этот Сахалин! Как же долго Эрик ничего об этой стороне жизни родителей не знал. Если бы не скупые обмолвки родственников, услышанные сравнительно недавно, он бы так и не узнал правды. Он был мальчишкой-подростком, когда отец уехал в очень длительную командировку на Сахалин налаживать там хлебное производство. После войны весь остров отошёл к СССР, и нужны были специалисты для налаживания пищевой промышленности. Всё вроде логично. Эрику объяснили, что папа как раз и был крупным специалистом и его опыт пойдёт стране на пользу. Как тут откажешься? Нормально, что папа не отказался. Эрик был воспитан в духе самоотверженности советских людей, которые работают, отдавая все свои силы ради коллектива и блага Родины. Так и мама работала, и папа. Отец уехал, не приезжал три года, только присылал редкие письма, потом он приехал в отпуск, привёз разные интересные вещи, ему, впрочем, совсем ненужные: шёлковые зонтики, абажуры, несколько ярких кимоно. Но среди шёлковых никчёмностей было и кое-что стоящее: маленькая японская собачка-щенок, её назвали Бэмби, хрупкое бежевое создание на тонких ножках. Эрик решил, что папа приехал насовсем, но зря он так подумал. После месяца в Москве папа вернулся на Сахалин и пробыл там ещё четыре года. В общей сложности Эрик пробыл без отца долгих 11 лет: пять лет войны и семь лет Сахалина. Тогда он не задавался вопросом, почему отец живет не дома. Война — есть война, хорошо, что он вообще вернулся, не всем ребятам так повезло, но вот… Сахалин? Слишком уж это было долго. Эрик от отца отвык, мама была центром их семьи. Но только потом он понял, как ему папы не хватало: некому было задавать свои особые «мужские» вопросы. Может, он их и так не задал бы, но женское семейное воспитание привело в итоге к тому, что Эрик очень рано обособился, перестал соразмерять свои интересы с интересами семьи. Отец ни на что не повлиял: институт, друзья, девушки, модели поведения. Как он мог влиять, его же не было. Эрик, получается, вырос без отца. Настоящая причина долгого папиного отсутствия была неожиданной и неприятной: папа не уехал на Сахалин по велению сердца и партии, он был вынужден. Мама в конце сороковых побывала в санатории, познакомилась там с мужчиной и отцу, видимо, изменила. Вернувшись, она во всём мужу призналась, и они решили пожить отдельно, чтобы, как тогда говорили, проверить свои чувства. Папа страдал, наверное, готов был всё простить и забыть, но мать была непоколебима. Ему с болью в сердце пришлось уехать. О чём они в письмах говорили друг с другом, Эрик, конечно, не знал, он вообще ничего этого не знал. Мать себя наказывала, но делала это за счёт них всех, особенно за счёт него. Папа был ему, подростку, так нужен, но пришлось обойтись. Когда отец вернулся, Эрик уже был студентом, и всё, чему отец мог его научить, опоздало, оказалось лишним и невостребованным.

Стараясь не шуметь, Эрик встал и стал собираться на прогулку. Дверь в комнату жены была плотно прикрыта, и он надеялся, что когда он сядет завтракать, она не встанет, чтобы составить ему компанию. Как бы ему этого не хотелось. Но Лена иногда почему-то просыпалась, сонная выползала на кухню и усаживалась за стол. Он варил кофе, и она цедила его из большой чашки, лениво принимаясь описывать, как она спала, и как её голова… Потом, когда он уйдёт на работу, Лена с удовольствием опять уляжется в постель и будет спать до обеда. Вторая половина дня проходила у неё в сонной одури. Она слонялась по квартире, что-то читала в интернете, болтала по телефону. На улицу она практически не выходила, но это было к лучшему. Когда Эрик покупал квартиру в Ришон-ле-Ционе, это был спальный район в 12 километрах от центра Тель-Авива, теперь, к сожалению, городок разросся, стал шумным и бойким местом. Построились некрасивые панельные коробки, много машин. В Ционе было несколько туристических достопримечательностей: исторический колодец, мидрехов Ротшильда, Пальмовая аллея, но Эрик туда никогда не ходил, его интересовало только море. Морской бриз, запах гниющих водорослей, мелкий пляжный песок внизу. Длинная набережная повела его мимо высоких зданий новых отелей, на песке так рано ещё почти никого не было. В море уходили портовые сооружения, пирсы, где стояли большие и маленькие яхты с белыми парусами. Так он себе здесь никогда и не позволил купить яхту. Денег не было, а потом уж и желание пропало. Но до сих пор, когда он смотрел на яхты, им овладевало желание пройтись по реверсу Циона на маленьком швертботе, поймать ветер. Каким он был тогда молодым, сильным, выносливым: его смуглое тело пригибается над волной, почти касаясь воды… В институте только недавно открылся яхт-клуб, Эрик туда сразу поступил и получил права. О своей собственной яхте и даже не мечтал. Ходили на трофейных немецких лодках из красного дерева. Эрик знал самого Комова, основателя клуба. С началом регат его и дома не видели, он всё время проводил на Клязьме.

Эрик посмотрел на часы и быстрым шагом направился к дому. На работу следовало выезжать не позже семи. Сегодня ему повезло, Ленка на кухню не вышла, хотя через дверь её комнаты он слышал, что она не спит. Какое счастье! Не пришлось с утра трепать нервы. Как же ему с этой женщиной не повезло, хотя… Эрик уже ехал в машине и ему пришло в голову, что «невезение» с женщинами — это был его злой рок, или скорее его собственная проблема: дело, наверное, было не в женщинах, а в нём самом. Плохо выбирал.

Мужская школа, а потом ВУЗ, где в основном учились башковитые мужики, наложили на него отпечаток. Женщин он узнал довольно поздно. Сначала у него была сугубо мужская компания со своим кодексом чести, укладом, традициями. Девушкам там было не место. До определённого момента парни о них и не думали. Совсем уж разухабистые, цинично-откровенные рассказы ребят о похождениях казались Эрику пошлостью, он понимал, что не всё в этих рассказах правда и обещал себе никогда о своих грядущих победах, а в них он не сомневался, никому не рассказывать. И всё-таки постепенно в компании стали появляться девушки, кто-то из ребят их приводил, девушки приходили с подругами, что на вечеринках разрешалось. Девчонки все были свои, черкизовские, с соседних улиц. При желании можно было бы узнать про них всё: чьи-то дочки, сестры, племянницы. Скромные, бедно-одетые, с похожим жизненным опытом. Черкизово, их общий мир, не отпускал от себя свою молодёжь. Эрик учился в МВТУ, но большинство нигде не училось. Для девочек это вообще считалось необязательным. Сейчас он уже и не помнил, кто привёл в компанию эту Аллку, их познакомили, и Эрик сразу запомнил имя, так же звали его сестру. Аллке было 19 лет, она была стройной девушкой небольшого роста, не худой, скорее округлой, но всё равно миниатюрной. Круглое лицо, большие карие глаза под длинными ресницами, пухлые яркие губы, небольшой правильный нос. Довольно симпатичная, даже красивая, немного восточного типа, сразу видно, что еврейка. Что-то выпили, танцевали, потом Эрик пошел её провожать, Аллка жила по черкизовским масштабам довольно далеко, на Гоголевской. Когда Алла увидела, что у них в окнах ещё горит свет, она забеспокоилась, стала говорить, чтобы он быстрее уходил, а то мачеха увидит… «Ну и что, что увидит?» — Эрик не понимал, почему девушка испугалась. Они теперь встречались регулярно, и Алла рассказала свою нехитрую историю: мама давно умерла, она её почти не помнит, отец вскоре женился на неприятной женщине, у них родились два сына, её сводные братья. Отец всё время на работе, а мачеха её ненавидит, придирается, орёт и хочет со света сжить. Отцу жаловаться бесполезно, он всё равно возьмёт сторону жены Гили. Папа, Зяма, работает на хорошей работе, зав. скупкой на Преображенском рынке, т. е. живут они неплохо, отец иногда ей кое-какой дефицит из скупки приносит, но мачеха недовольна и ругается… Эрику было Аллку нестерпимо жалко. Какого это жить с мачехой! Он сам даже представить себя в такой ситуации не мог. Вся семья вокруг него хороводы водила, и папа, и мама, и бабушка, и другие, как он в детстве говорил «любщики», а она, вот бедняга… Теперь Эрик не мог сказать, насколько правдивой была тогдашняя Аллкина история. Как показала дальнейшая жизнь, Аллка часто приукрашивала вещи в свою пользу. Он впоследствии познакомился и с тихим её папой, и с шумной, но вовсе не кажущейся злой, мачехой Гилей, и с двумя глуповатыми, но незлобивыми балбесами братьями. Впрочем, тогда он не усомнился, что Аллка глубоко несчастна, нуждается в помощи. Кто ей мог помочь, если не он? Нет, тогда он так чётко ничего не формулировал, он просто в Аллку влюбился. Эдик Гроссман давал им ключ, они тайком забрались в чужой дом и предавались горячей любви на расшатанном колченогом диване, вокруг ходил важный кот-соглядатай, который немного действовал Эрику на нервы. Эрику было прекрасно известно, что вот так просто быть с девушкой нехорошо. Если уж так приспичило, надо искать шлюху, а Аллка была нормальной еврейской хорошей девочкой, и он поступал плохо. Но уж очень им друг друга хотелось. Эрик открыл, что девушки — это почти так же хорошо, как и яхта, может, даже лучше. Аллка нравилась ему всё больше и больше, он уже обойтись без неё не мог. К тому же она оказалась свойской девкой, ходила вместе со всеми на лыжах, пару раз они все вместе были в походе. Он играл у костра на семиструнной гитаре и пел полублатные песни, которые в его компании молодых разбитных черкизовских хулиганов обожали. Тонкую поэзию Окуджавы и еже с ним они как раз не жаловали. Там стихи — главное, а вслушиваться в них было лень. Странно, но сейчас, когда с тех пор прошло шестьдесят с лишним лет, Эрик не мог точно вспомнить: женился он просто, потому что любил, или она всё-таки залетела, и выхода в общем-то не было. В зависимости от настроения ему нравились обе причины. Если Аллка была беременна, то он, воспитанный порядочным человеком, просто был обязан, тогда всё получилось глупо, он был недостаточно опытен и вот… Так уж вышло. Но если Аллка не была беременна, тогда он просто идиот, которому нет оправдания. 20 лет, студент, ни копейки не заработавший, не видевший никаких до Аллки женщин, повёлся на слезливую историю про сироту, которую он вздумал взять под своё крыло и опекать. Как было лучше? Эрик не знал, но до сих пор на себя злился: как он мог? Идиот — так идиот. Как жаль, что никто его не остановил… И тут он опять винил родителей, особенно мать. Он давно собирался сказать Аллке о своём решении на ней жениться. Он знал, что она сразу согласится. Вроде как между ними — это было решённым делом, Аллка даже и вела себя с ним в последнее время как-то по-хозяйски, наверное, уже считала себя его женой, но всё-таки официального предложения он ей не делал. Всё чего-то ждал, откладывал.

В этот вечер они пошли в кино в клуб Русакова, он её проводил, она обняла его, и заплакала. «Не могу больше, не могу больше…» — повторяла она, рассказывая ему очередную Гитину пакость, и тут Эрик сказал ей, что скоро он её заберет. «Когда?» — по-деловому спросила Аллка. «Скоро», — ответил он. «А ты своим родителям про нас сказал?» — об этом она его уже не в первый раз спрашивала. «Скажу, скажу, обещаю», — Эрик обещал ей это почти каждый день, но всё не мог решиться. На следующий день была суббота, родители пораньше пришли с работы и стали собираться в театр. В какой? Эрик не спросил, ему было всё равно. Мама гладила отцу рубашку, себе юбку, в комнате пахло палёной тряпкой и углём из утюга. На маме уже был надет капрон, тонкие чулки, через которые было видно большую бородавку на ноге. У порога стояли её маленькие лаковые туфли, мама всё сомневалась, надевать ли ей их сразу или взять с собой: вдруг будут лужи или пойдёт дождь, туфли испортятся. Папа молча читал за столом газету. Эрик твёрдо решил объявить родителям о женитьбе, но молчал. «А ты что дома сидишь? Сегодня же суббота», — спросил отец. «Я уйду, уйду, мне ребята позвонят». Дольше тянуть было нельзя, родители сейчас уйдут и всё опять отложится. Сестры нет дома, бабушка в своей комнате… Сейчас… Какой же он тряпка… Мама надела туфли, накинула светлую жакетку из велюрового драпа, и они пошли по коридору к двери, Эрик заслонял им проход. «Ну что ты тут вертишься. Дай пройти», — мама уже вся была мыслями в театре. Эрик отодвинулся и на него пахнуло мамиными всегда ему неприятными духами «Манон», смешанными с лёгким запахом пота. Папа открыл входную дверь, они вышли, и он сразу взял маму под руку. Дверь на пружине должна была хлопнуть, но Эрик её придержал:

— Мам, подождите, пап… Я женюсь…

Родители резко остановились и одновременно обернулись.

— Что? Что ты сказал? — мама недоуменно смотрела на него.

— Я сказал, я женюсь.

Худшее было позади и Эрик внезапно успокоился. Папа посмотрел на часы, они явно начинали опаздывать, хотя что ж теперь, может, они вообще теперь ни в какой театр не пойдут.

— Ладно, понятно. Мы вернёмся, тогда поговорим. Идём Изя…

Ага, они всё-таки не стали свой театр отменять. Экая невидаль: он женится. Успеется всё обсудить. Эрик немного обиделся. Театр — это событие, а его дела — это всегда его дела. Вечером пришлось всё рассказать: девушку зовут Алла, да… Надо же какое совпадение. Она — сирота, живет с мачехой. Нет, нигде не учится… Не знаю, почему… Не до учёбы в такой ситуации. Работает ли? Нет, не работает… Не знаю, почему… Наверное, потому что у неё нет пока специальности… Да, да, еврейка. Что, это имеет значение? Нет, какая разница. Где они будут жить? А что, есть варианты? Тут, естественно, в большой комнате, на тахте, а Аллка на раскладушке, как ещё?

Родители были, наверное, удивлены, но вида не подали. Папа молчал, а мама сказала, что они препятствовать не будут, что это его дело, он взрослый человек и должен нести ответственность за свои решения и поступки. Они помогут чем смогут. Мама всё это говорила ещё даже не познакомившись с Аллкой, хотя что это меняло. Он пришёл с ней домой, пили чай, мама, взяв на себя всю инициативу, Аллку расспрашивала о семье, о её планах. Эрик так никогда и не услышал родительского мнения о своей будущей жене. Мама не сочла нужным его озвучить. Это был принцип, которым она всегда гордилась: не вмешиваться в жизнь детей. Они должны набить собственные шишки и сделать выводы. Она не должна им мешать. Интересно, послушался бы он родителей, если бы они старались ему помешать, сказали бы про Аллку всё, что они действительно думают, послушался бы он их? Вряд ли. Но они даже не попробовали. Он потом тоже не пробовал, то ли не верил в успех отговоров, то ли соглашался с маминым воспитательным кредо? Были ли они правы, или таким образом облегчали себе жизнь, пытаясь оградить свой душевный покой принципиальным невмешательством? Эрик помнил, что под нажимом мамы он сделал тогда Аллке свой первый подарок. Они вместе купили ей золотое кольцо с маленьким, нечистым, но очень глубоким и красивым изумрудом, ярко-зелёным, с крохотной чёрной точкой в глубине. Гладкий, без граней камень в простой оправе, редкий кабошон.

Дальше Эрик мало что помнил. Бабушка заболела и в марте умерла в больнице. А в конце февраля родилась Юлька, их дочка. Бабушка правнучку так и не увидела.

Теперь Эрик не понимал, каким это всё время для него было? Тогда он считал, что его жизнь внезапно превратилась в ад, хотя почему он так всё воспринял. Может, это суетное время с грудным ребёнком в центре их существования и было истинным счастьем? Нет, не было. Наоборот. С рождением ребёнка он сразу стал понимать, что совершил ошибку, которую теперь уже не исправишь. Вся торжественная процедура встречи Аллки из роддома прошла по-деловому, без положенных в этом случае радостных жестов, бабушка умирала, было ясно, что дни её сочтены. Всё происходило параллельно: похороны в промозглый мартовский день, а дома посередине столовой сидела с голой грудью Аллка, качала орущего младенца и плакала, не в силах выжать из груди ни одной капли молока. Дочка показалась Эрику жалкой и некрасивой, ему совали в руки запелёнутый сверток, он брал его, но ничего не испытывал, с ужасом понимая, что пока совершенно не готов быть отцом. На следующий день после роддома, Юльку стали купать в тазу, долго готовились, грели воду, раскладывали на полотенце разные баночки и коробочки с притирками. Вокруг маленького красного, с тонкими руками и ногами тельца столпилась вся семья, сразу стало заметно, что не хватает бабушки. Главной была мама, она окунула ребёнка в таз, и держа его одной рукой за спинку, другой лила на девочку тёплую воду, потом зачерпнув пригоршню, сильно и смело плеснула ей воду в лицо, омывая его. При этом мама что-то шепнула на идише. Надо же, она знала какой-то древний еврейский обычай. Эрик помнил, что это его тогда поразило: его такая советская мама была еврейской женщиной, наверное, если бы с ними была бабушка, это сделала бы она, но мама, понимая, что старшая в семье женщина — теперь она, заменила бабушку самым естественным образом. «Мазолтов», — говорила мама, и папа повторял это слово за ней. Ну да, ну да… Дочка — это хорошо, но Эрик всё-таки ощущал себя лишним, не мужское это всё было дело, а Аллка с оттянутым животом и набухшей синими прожилками грудью, была ему физически неприятна. Никакого участия в уходе за маленькой Юлькой он не принимал. Целый день пропадал в институте, готовился к сессии, писал курсовую. Какой с него спрос! Ночью Юлька несколько раз просыпалась, орала, Аллка не умела её успокоить, вставала мама. Эрик вставал утром сонный, усталый, и понуро шёл на занятия. По всему дому висели верёвки с сохнущими пелёнками, на плите вечно стоял бак с кипящим бельём, пахло детскими какашками, молочной рвотой и мазями. Аллка мучилась маститом, попала в больницу, ей там чего-то резали. Она сидела на диване в вечном белом лифчике, располневшая, раздражённая, злая, все ей помогали, но помощь всегда казалась ей недостаточной. Боже, зачем он это сделал? Как он мог хотеть эту вздорную девку, неумёху и раздолбайку? Что на него тогда нашло? Ему была нужна другая жена? Нет, ему никакая была не нужна, и дети не нужны. Может потом, гораздо позже, не сейчас. В жизни столько всего интересного: компания, друзья, гитара, лыжи, яхты, походы, наука… Он же теперь не сможет всем этим заниматься. Будет урывать время, ничему себя полностью не посвящая. Зачем он это сделал? Никто из друзей ещё не был женат. Ребята приглашали его выпить, он отказывался, и на него укоризненно смотрели. Эрику казалось, что к их сочувствию примешивалось ещё и злорадство: так тебе, мудак, и надо, Ромео ты наш… Аллка стала очень требовательной и сварливой. «Почему ты так поздно?.. Куда это ты собрался, сегодня же воскресение… Возьми ребёнка, мне надо поспать… Что ты сидишь? У меня уже чистых пелёнок нет, пойди постирай… Это твой ребёнок… Ты только и думал, что о себе…» Конечно, она теперь могла всё что угодно говорить, куда бы он делся. Мама видела их перебранки, не вмешивалась, только иногда наедине увещевала его, что надо к Аллочке лучше относиться, ей нелегко, она — мать его ребёнка, её надо понять и прочее, по её словам получалось, что он сам во всём виноват и должен нести ответственность за свои поступки. Когда Юлька чуть подросла, её по маминой инициативе отдали в ясли, она ещё даже ходить не умела, и нянька ей кричала: «Эй, Хасина, ползи сюда». Потом дочь страшно заболела пиелонефритом, всю зиму просидела дома, Эрик так толком и не понял, вылечили ли её, или последствия болезни будут всю жизнь проявляться. Аллка ребёнка любила, но обращалась с дочерью странно, совсем не так, как было принято у них в семье. Она могла вдруг заорать на ребёнка, употребляя неприемлемые слово: дрянь, паршивка, мерзавка, уродка. «Ах, ты сволочь! Ты что сделала, дрянь проклятая?» — орала Аллка на двухлетнего ребёнка, и в следующую минуту она обнимала её, приговаривая сюсюкающим тоном: «Ах, ты мой сладкий, ты моё сокровище, ты моя рыбонька». Если родные это наблюдали, они всегда молчали. «Надо подождать, пока Аллочка привыкнет к нашей семье, у неё было непростое детство». Мама никогда никого не осуждала, пыталась понять, приговаривая, что «просто люди разные». Она вообще за Аллку тогда взялась, решила её «направить». Мама когда-то мечтала быть врачом, но не получилось. Сестра пошла на геологический, сам он заканчивал МВТУ, и вот Аллочка должна стать медиком. Да, к сожалению, в институт ей не подготовиться, ничего, путь поступит в медучилище. Хорошая женская профессия, всегда востребованная и благородная. Эрик прекрасно знал, что Аллке и в медучилище будет трудно поступить: физика, химия, сочинение. «Нет, Эрик, не говори так, надо Аллочке помочь. Это наша задача. Ты с ней позанимаешься», — мама говорила всё это не терпящим возражения тоном. Какая же это была каторга разжёвывать Аллке закон сохранения энергии или законы газового состояния! Она не то чтобы забыла школьную программу, она её никогда не знала. Эрику было непонятно, как можно было быть такой тупой? Как? Он был вынужден талдычить ей материал шестого класса. Аллка в медучилище поступила, наверное, там все были такие же бестолковые коровы. Когда он сдавал свои сложные экзамены и курсовые, родители даже не знали, а когда Аллка, — её хвалили, не переставая: «Молодец, Аллочка!»

Эрик свернул на трассу, ведущую прямо до Раман-Гана, здание лаборатории находилось совсем недалеко от университетского кампуса. На работе его ждал начатый эксперимент по использованию реакции чистого алюминия с кислородом, дававшей электричество, чистейший источник энергии, даже лучше литиевых батарей. Сейчас всё стало серьёзно, с ними «Тесла» теперь работает. Мысли Эрика полностью переключились на работу. Сейчас будет конференция по скайпу с американскими заказчиками. Цидон, пусть он хоть сто раз директор и основатель фирмы, без него не обойдётся. Американцы начнут задавать вопросы, а ответов Цидон не знает, для этого у них он, доктор Хасин. Эрик вошёл в свой тесный кабинет, спёртый воздух из вентиляционной решётки сразу пахнул на него душной волной, но сейчас обращать внимание на такие мелочи у Эрика не было времени. Надо подготовиться к конференции. Ещё не было и восьми часов, а он уже был полностью готов к любым вопросам, пока результаты обнадёживали, хотя в промышленных испытаниях всё может быть по-другому. Если всё пойдет не совсем так, как они надеются, «Тесла» батарею не купит, и никто не заработает тех денег, о которых мечтают. Его самого деньги не то чтобы не волновали, волновали, но настроение его от заработков не зависело. Авив Цидон уже звонил, напоминал о конференции. Неужели он кажется таким старым, способным забыть о важной вещи? Да пошли вы все… В последнее время Эрику всё сильнее хотелось всех послать.

А тогда в ранней юности непреодолимо хотелось послать сонную жену Аллку вместе со всеми её разбросанными по дому бебехами, которые она никогда не убирала. На тахту, где они спали, даже невозможно было присесть. Теперь она стояла вплотную к стене, там, где раньше было пианино. Его продали во время войны. Да кто на нём играл, кроме дяди Лёши! Но всё равно Эрик скучал по пианино, ему казалось, что он бы тоже с удовольствием играл.

Каким же он тогда был молодым и дерзким, дрался за правду-матку. Видимо, традиции бурного черкизовского детства и юности в мужской компании, живущей по своим законам чести, ещё превалировали в его сознании над разумной взрослой осторожностью. Назвали в вагоне метро жидом, он вышел и «товарища» как следует отхуячил, тот валялся на краю платформы, и под свист дежурной Эрик быстрым шагом ушёл на эскалатор. А один раз поздно ночью он девушку до дома проводил, шёл к метро, увидел милиционеров, которые забирали пьяного дядьку в вытрезвитель, бедный парень был вовсе не так уж пьян. Забрал дядьку, довёл до дому, пришлось давать милиционерам деньги. Один раз за чужую девушку вступился, не мог не вступиться, никогда бы себе этого не простил. Отбил, но знал, что для него ещё ничего не кончилось. Был конечно прав. За углом его ждали приблатнённые парни в кепочках, он ударил первым, знал, что так надо. Один из парней упал, а другой вынул нож, которым полоснул его по лицу. Боль была такая, что Эрик почти потерял сознание, упал, кровь залила лицо. Пришлось накладывать швы, прохожие помогли добраться до Боткинской. Дома его увидали всего перевязанного, шуму было… Теперь шрам через всю щеку. Метка на всю жизнь. Вот таким он был. А может и сейчас такой. Проверить это Эрик уже не мог, но вспоминать свои подвиги любил, хотя никому о них не рассказывал. Кто тогда знал, тот знал, хвастаться такими вещами в их среде считалось неприличным. Он уже был женат, Аллка кудахтала, что ребёнок мог бы остаться без отца, но кто на её кудахтанье внимание обращал? Отец ничего не сказал, он и сам таким был.

Юлька росла, дом их в Черкизово пошёл под слом, родители переехали на Речной вокзал, сестра в старую комнату в коммуналке на Арбате в Скатертном переулке, оставшуюся от покойной бабушки Мины, папиной матери. А они с Аллкой получили квартиру в Гольяново, которое Эрик сразу стал называть «Гальюново». Аллка так и не поняла, что тут смешного, не знала, дура, слова «гальюн», уборная на корабле. Время шло тогда очень быстро: диплом, защищённый с блеском, аспирантура при объединении «Квант». Как же ему было интересно работать над своей кандидатской диссертацией, каким многообещающим был этот период его жизни. Не всё, правда, сразу получилось. После института он целый год не мог устроиться на работу. Все ребята из его группы давно работали, учились хуже, а работу нашли сразу, специалисты их уровня были везде нужны. Постепенно Эрик изучил всю процедуру, каждый раз происходящую в любом отделе кадров. Это был отработанный спектакль, сыгранный участниками с большим или меньшим энтузиазмом. Он приходит, взгляд кадровика скользит по его лицу, в глазах — разочарование, смешанное с раздражением: еврей? Ну и что ты сюда пришёл? Делаешь вид, что ничего не понимаешь? Эрик знал этот взгляд, взгляд человека, который сейчас вынужден будет играть надоевшую комедию. Кадровик вертел его документы, делал вид, что заинтересован, но потом с сожалением в голосе говорил, что они его взять не могут. Тут были варианты: только что приходил человек, и мы его на это место взяли… жаль, вы опоздали всего на день… жаль, очень жаль… Или немного по-другому: мы берем на эту должность только с опытом работы, а у вас нет опыта… поработайте сначала в другом месте… Со временем Эрик понял, что пытаться уговаривать, говорить, что у них есть вакансия и его квалификация как раз подходит, совершенно бесполезно. «Какая вакансия? Кто вам сказал? Нет у нас никакой вакансии. Это какая-то ошибка. Удачи вам, молодой человек… Мы вам, Эрнст Исаакович, позвоним. Оставьте телефон». Евреев никуда не брали, слишком это было очевидно, во взглядах кадровиков эта мысль как раз и читалась: извини, брат, мы лично к тебе ничего не имеем, но… взять не можем, ты ж понимаешь… Эрик понимал, но ему было неимоверно противно. Что они все, его семья сделали такого плохого, что им не верят, не хотят иметь с ними дело. Его душил гнев против всего советского, против этой их проклятой партии, которая всё это допускает.

Поговорить о своих антисоветских настроениях было особо не с кем. С Эдиком только, но друг советовал «просто помалкивать». Впрочем, помалкивать было лучше, чем мамин энтузиазм. Культ развенчали, мама про «перегибы» поняла. Сталин, да… ужасно, было много несправедливостей, но… большевики — чистые люди, Менжинский — «рыцарь революции»… сейчас таких людей нет. Ленин? Ленина не трожьте, не сметь! Вы просто ничего не понимаете. «Мам, меня на работу никуда не берут. Это как?» — Эрик ждал, что мама возьмёт наконец его сторону, но она отмалчивалась, могла привести в пример себя или отца: «Эрик, ты не прав, мы же работаем, никто нас не зажимает. У нас в правительстве евреи… Разве нет?» На работу Эрик наконец устроился по протекции дяди Лёши, стал получать хоть какие-то деньги, чему был очень рад. Тогда он об этом не думал, и только сейчас стал подозревать, чего его устройство на работу дяде Лёше стоило, скольких людей он просил об услуге, как унижался.

Денег Эрику нужно было всё больше, так как его удовольствия, которыми он желал себя систематически баловать, были весьма дорогостоящими: байдарка, разные к ней вёсла, новая импортная палатка, мотоцикл. Он увлёкся мотокроссом, и мотоцикл буквально сжирал все деньги. Аллка как с ума сошла: то ей шмотки у спекулянтов, то ковёр, то сервиз, то мебель. С мебелью она вообще осатанела. Ходила отмечаться, купила румынскую спальню, потом по блату с переплатой «столовую» и мягкую мебель. В квартире стало тесно. Сделать он с Аллкиным приобретельским зудом ничего не мог, ей только это и было нужно, а её представление о счастье было довольно простым: нарядиться, пойти в гости к подруге, сидеть всем «пара на пару» за столом и обсуждать знакомых. Эрик ходил через два раза на третий, скучал, слишком много ел и пил. Аллкины «гости» он считал полностью потерянным временем. Она с удовольствием бы ездила в отпуск в дом отдыха, но Эрик никогда на это не шёл. Оба злились друг на друга, оба были своим браком не удовлетворены, но оба ничего не меняли. Отношения их совсем обострились и вышли за рамки семьи, когда Эрик вытащил мебель из средней маленькой комнаты в коридор, и полностью заставил её разобранным мотоциклом. Аллка возмутилась, нажаловалась матери, Эрика ругали, но он внимания на осуждения родственников не обращал. Мотоцикл — это была его единственная отдушина от скучной семейной жизни. По выходным он прятался от гостей на родительской даче или на охоте. Под злобное нытьё жены он даже завёл себе собаку, которая подбирала в реке подстреленных им уток. Уток он стрелял редко, а на охоту ездил, чтобы побыть одному и отдохнуть от Аллкиной болтовни по телефону.

Чем старше становилась дочь, тем больше он её любил. Юлька росла избалованным, эгоистичным существом. Она была хамовата, ленива, но красива и независима. В школе Юлины успехи оставляли желать лучшего, она конфликтовала с классной руководительницей, Эрик ходил в школу разбираться. «Учительница — старая дура, ретроградка, у неё пахнет изо рта. Юльку гнобит на ровном месте. Бедная девка, должна терпеть такую мымру», — вот был его приговор, озвученный при дочери.

Юлька по точным наукам ничего не соображала, но если в жене это его дико раздражало, в дочери этот математический кретинизм он находил забавным и милым. Юлька его никогда не раздражала, что бы она ни сделала. После восьмилетки её перевели в гуманитарную школу при МГУ, Юлька сначала увлеклась, делала успехи, за которые семья её хвалила, но потом устала, увяла, и снова пошла в свою старую школу в Гольяново. В старших классах вокруг неё уже крутилась толпа богемных мальчиков из центра. Эрик успехами дочери очень гордился. Она ему и самому нравилась. Кроме того, законсервировавшись в поздней юности, Эрик совсем не старился, и его никто не принимал за Юлькиного отца. Она была похожа на его девушку, люди так их часто и воспринимали, и Эрик улыбался. Юля открыто курила и пила, Аллка ныла, но ей назло Эрик всегда дочь оправдывал. Чего-чего, а хорошей и «честной» еврейской девушкой, какой ему когда-то представилась Аллка, Юля не была. Дочь стала женским и современным воплощением его самого и это Эрику было очень приятно. Хорошо всё-таки, что она у него есть. После школы они не нашли ничего лучшего, как направить Юльку по стопам матери: она тоже пошла в медучилище. «Сойдет для бабы», — думал Эрик, хотя вынужден был себе признаваться, что разочарован.

Семья их осиротела, летом 67 года, разбившись на машине, погиб отец. Он ехал к маме, отдыхавшей с Аллой в Белоруссии, заснул, видимо, за рулём, перескочил через ограждения и упал с моста. Погиб, как утверждали судебные эксперты, сразу, не мучился. Эрику позвонили на работу, он даже теперь не помнил кто. Началась скучная рутина: они с дядей Лёшей поехали на место, надо было что-то подписывать, получать тело, везти его в Москву, хоронить. Мама с Аллой приехали домой. Память Эрика вытеснила все подробности: что-то они подписывали, сотрудник милиции объяснял им подробности. Он почти не слушал. Всё это теперь было ни к чему. В тесной комнате на столе лежал отец, врач в грязном халате откинул простыню, и Эрик увидел странно незнакомое лицо отца, его едва можно было узнать: всё закрывал большой кровоподтёк, губы были разбиты, глаза без очков были закрыты, но на сон это было непохоже. Дядя Лёша побледнел, врач обращался к нему, видимо, как к более старшему: «Узнаете?» Дядя кивнул. «Когда заберете? Завтра? Хорошо. Я всё подготовлю». Они сразу поехали на вокзал договариваться о перевозке. Цинковый гроб тоже достали не сразу, надо было дать кому-то денег. Эрику было сначала непонятно, что это вообще такое «цинковый гроб», оказалось, что ничего особенного: просто обычный сосновый гроб, небрежно запаянный в тонкое железо, простую жесть, едва прикрывающую доски. Никакого, естественно, цинка. Эрик разговаривал с дядей Лёшей, со всем соглашался, но всё происходило как в тумане. Похороны, опрокинутое мамино лицо, плач Аллы, собственная окаменелость. «За каким хреном я с папой не поехал. Они же меня просили. Не захотел, сказал, что не могу. Если бы я поехал, ничего бы не было». Эрик себя казнил, но в глубине души понимал, что не виноват, так вышло и винить себя неправильно. Какое-то время он часто думал о папе: он его недолюбил, так толком после Сахалина и не привык, ни о чём они не говорили… Как жаль.

Мама вышла на пенсию и теперь занималась дачей, вареньями, обедами, вязала и шила. Они все волновались, что мама будет мучиться бездельем, но этого не случилось. Иногда, когда всё его доставало, он ехал к маме, обедал и ложился спать, мама его не беспокоила и к телефону не звала. Хотя потом обязательно ему говорила, что звонила Аллочка, просила перезвонить, но Эрик только зевал и махал рукой. Мама наливала ему чаю и подвигала варенье. У неё он чувствовал себя в безопасности, им овладевал долгожданный покой.

Из чего тогда состояла его жизнь? Всего понемножку: работа, изобретения и суета по получению авторских свидетельств и патентов. С некоторых пор патенты стали казаться ему важными, что-то в его мозгу вызревало, мысль, что может придётся «свалить», всё чаще приходила ему в голову. Кроме работы — отдых, отдых — это был спорт и возможность уехать из дому, которую он никогда не упускал. Компании. Кроме школьной и институтской, появилась у него ещё одна, отказническая. Произошло это через Юльку. Она интенсивно общалась с молодыми евреями, которые уезжали, некоторые звонили ей из Израиля и из Америки, некоторых Эрик лично знал, и молодые целеустремленные ребята, которым было нечего терять, были ему интересны и симпатичны. Мало того, они его прямо-таки завораживали. Гуманитарная интеллигенция, раньше он таких не знал. А ещё у Эрика было много женщин, очень много. Женщины качественно отличались от его прежних «хороших еврейских девочек». Новые бабы все были профессионалками: журналистками, юристами, врачами, учёными. Умные, в меру циничные, уверенные в себе, самодостаточные, они становились подругами, во всем ему равными, вовсе не желающими непременно выйти за него замуж. Семья была им так же ни к чему, как и ему. У них были свои амбициозные планы, связанными не с детьми, а с эмиграцией, с «правым делом» борьбы с советской «мелихой», властью, системой. Он, технарь, всегда был вне их борьбы, пытался наукой заглушить свою тоску по свободе, а сейчас жизнь его всё больше наполнялась новыми стремлениями и надеждами, грозящими всё переломать, заставить начать новый отсчёт.

Эрику вспомнилось, как легко тогда было подшутить над маминой партийностью. Она упрямо продолжала ходить на партсобрания в ЖЭК. Это было уже само по себе смешно и нелепо. Тема Ленина было табу, но Эрик упрямо рассказывал ей про бесчинства большевиков, а мама сердилась, верить ни во что такое она не хотела, но он всё норовил ей рассказать про расстрелы священников по приказу Ильича. Маме нечем было крыть, он делал ей больно, развенчивались идеалы всей её жизни. Зачем он это делал? Неужели не мог промолчать? Какое злое удовольствие ему доставляло её замешательство? Сейчас ему было стыдно. Бедная, обманутая мама! Большевики отменили черту оседлости, дали ей образование, больше она ничего знать не хотела. Имел ли он право её судить?

Никогда бы он не развелся с Аллкой, которую все давно считали членом семьи, если бы не другая женщина. Ленка, молодая, едва за тридцать баба слыла центром одной из отказнических компаний, куда была вхожа Юлька. Ленка, несмотря на разницу в возрасте, стала хорошей Юлькиной подругой. Так они и познакомились, исполнив перед ней свой всегда удающийся «номер»: Юля привела Эрика в компанию, он особо не сопротивлялся, Ленка вышла к ним навстречу и сходу спросила, кого это Юля привела, дескать, это твой новый? «Нет, — самодовольно ответила Юлька, — это мой папаша». Охи, ахи, всё как всегда. Эрик был в ударе, и когда Юля с кем-то уходила, он остался. Юля только хмыкнула, но ничего не сказала. Эрика, честно говоря, понесло. Давно у него такого не было: молодая, ладная, горячая, смелая, умная, а главное — своя. Такая женщина у него в первый раз. Оказалось, что у неё маленькая дочь, учится в английской спецшколе, с мужем разведена, живет в маленькой однокомнатной квартире на Пресне. Любовь его закрутила, Ленка забеременела и хотела ребёнка оставить. Сердце Эрика замирало: с одной стороны, иметь ни с того ни с сего младенца, становиться молодым папашей было страшно, но с другой стороны, он был готов на что угодно, лишь бы Ленка с ним осталась. Ребёнка не получилось, что-то у неё там пробуксовало. Никто особо не расстроился. У Ленки было «дело», у него — спокойная жизнь, которая его и без ребёнка устраивала. Сейчас он о том ребёнке жалел, был бы, наверное, сын. Может, он и не родился, потому что они его не очень-то хотели. Ленка стала вести разговоры не о замужестве, а о совместном проживании. Не могла же она его к себе при дочке приводить! Логично, не могла. Эрик собирался сказать Аллке, что он от неё уходит, наверное, полгода. Говорить ничего не пришлось. Во время очередной ссоры она сама стала кричать ему о разводе. Слово «развод» в её обиходе прозвучало не в первый раз, но сейчас Эрик за него ухватился. Развод произошёл неожиданно спокойно. Аллка давно его мужем не считала, он её раздражал, а поскольку он ей практически всё оставил, взял с собой только чемодан с одеждой, то и возражать ей не пришлось. Она в последнее время держалась за Эрика просто ради статуса — иметь мужа. Трёхкомнатную квартиру они разменяли, Аллке две комнаты, ему с доплатой — одну. Две однокомнатных они с Ленкой поменяли на двухкомнатную, тоже на Пресне, на Зоологической улице. Центр, десять минут от метро Маяковская.

Начался новый этап жизни. Эрик его заранее предчувствовал. Теперь трудно было сказать, счастливым он вышел или нет.

Всё смешалось в одну кучу, одно трудно было отделить от другого. Юля вышла замуж на француза, милого еврейского мальчика Терри, буржуазного и небедного. Вот это она дала. Опять Эрик гордился дочерью: черкизовско-гольяновская девочка стала «мадам Токайер», женой дипломата, второго атташе по культуре. Юлька теперь жила в доме дипкорпуса за загородкой, куда надо было проходить через пост милиции. Её квартиру убирали тётки из КГБ, а Юля ими распоряжалась и угощала дефицитными продуктами. Проблему отъезда дочь решила, за неё не надо было беспокоиться, беспокоиться стоило о себе. С работы пришлось уйти. Юля, кстати, прекрасно знала, что так будет, но это её не остановило. Эрик дочь не осуждал, теперь он прекратил быть частью системы, система начала его подавлять, Ленка была довольна. Эрик мучился от тоски, скуки, невозможности заниматься своими проектами и проверять в лаборатории свои догадки. Ленке он об этом не говорил. Зять Терри ему очень нравился, ребята ездили в Израиль, стояли там под купой. Жалко, что они все не смогли поехать. Эрик ждал известия о Юлиной беременности, но такой новости не поступало. Что ж, не горит, видимо, ребята решили пожить для себя. Эрик их не осуждал. Юля уехала с Терри в Канаду и там, как она писала, училась играть в теннис и скакать на лошади. Эрик был за дочь очень рад, хотя перед родственниками шутил над Юлиной смешной светскостью, саркастически называя дочь «мадам Токайер». Под Ленкиным напором он сам подал документы на выезд. Ему разумеется отказали. Он так и знал, слишком секретная область разработок. Жить на деньги, вырученные от благотворительных посылок из-за рубежа, казалось ему унизительным, и Эрик стал искать работу, взяли его только в какой-то задрипанный техникум, простым электриком. Ну, что ж, хорошо, что он не гуманитарий, который, кроме ручки ничего в руках не держал. Эрик был в отказе семь лет, к работе электрика привык, таскал по этажам лестницу, менял проводку, возился с распределительными щитками. На работе его уважали. В голову ему, как назло, приходили идеи новых изобретений, он вечерами кое-что записывал, «на будущее», но проверить ничего было нельзя, негде. По временам его охватывала тоска, что жизнь проходит меж пальцев, сколько так будет ещё продолжаться он не знал.

Ленка, интеллектуалка и борец за правду, никогда почему-то не смогла стать маме таким близким человеком, как незадачливая Аллка, которая уехала к каким-то друзьям в Америку в гости и осталась там нелегалкой. Через Юльку Эрик знал, что жена пристроилась сиделкой к какой-то богатой бабушке, живёт на всём готовом, но хорошей жизнью это назвать было трудно. Эрик думал о бывшей жене редко, никогда ей не сочувствовал и тем более не звонил. У него были свои проблемы. Мама с Ленкой были друг с другом вежливы и приветливы, но Эрик чувствовал, что маме его жена чем-то не нравится. Она так никогда и не стала называть его жену на «ты», а Аллку называла, она была для неё своей. Аллка, сестра, вышла замуж за средних лет бельгийца и уехала в Брюссель. «Французы двинулись, как тучи, и все на наш редут», — цитировал он Лермонтова, и ему было грустно. Его тоже когда-нибудь выпустят, и мама останется одна. Как это у них так получилось? Иногда они с Ленкой заходили к маме в опустевшую квартиру, мама угощала их каким-нибудь редким еврейским деликатесом: паштетом, форшмаком, яблочным рулетом. Ленка хвалила и с аппетитом уплетала полбанки. Ей казалось, что маме приятно, что ей нравится приготовленное свекровью. Зря она так делала: мама уже трудно было готовить, а теперь после их ухода у неё самой ничего не оставалось. Ленке он, конечно, ничего не говорил. Он часто не говорил близким людям то, что он действительно думал. Вот, например, Аллкин бельгийский муж показался ему скучным и занудным, не своим, но стоило ли ей об этом говорить, ей же с ним жить, не ему. Потом он с болью убеждался, что был прав, Аллке в Бельгии было трудно, но вмешиваться в чужую жизнь не стоило. Это Эрик усвоил через маму.

У Ленки заболела дочка, у неё нашли туберкулез. Что такое туберкулез Эрик прекрасно знал, черкизовские дружки возвращались с зоны, кашляли и тихо умирали. На паре таких похорон Эрик был. Ленка вначале не так уж и волновалась, неудивительно, благополучная московская девочка. А Эрик взялся за дело: частные врачи, дорогие продукты и фрукты с рынка, путёвки в Крым, лекарства из-за границы через друзей. Девчонка выздоровела, вряд ли по-настоящему осознав, как серьёзно она была больна, и что для неё сделал отчим, пока мама расслабленно курила в кресле тонкие импортные сигареты с золотым обрезом. Лена начинала серьёзно беспокоиться только, когда речь шла о ней самой. Эрик возвращался с работы, Ленка сразу предлагала ему куда-нибудь выйти поесть. Она целыми днями сидела дома, ей звонили, она что-то организовывала, кого-то звала зайти… Теперь ей надо было проветриться, ужина дома не было. Такими глупостями как еда, ей некогда было заморачиваться. Ленка походила на холёную, ленивую, дорогую кошку, грациозную, полную скрытой энергии, но ко всем и ко всему равнодушную. Время от времени Эрику приходило в голову, что настоящего образования у Ленки нет, она мало читала. Вместо эрудиции у неё одни «понты», она собственно вся и состоит из «понтов», но никому это не приходит в голову. Как она тогда сидела на диване, прямо царица, эта её длинная сигарета, нога на ногу, носком туфли помахивает, изрекает где-то слышанные банальности. А главное, она — лидер, за ней идут люди, даже молодые, особенно молодые прислушиваются. Наверное, и ему она такой «крутой» казалось, а на самом деле… Никчёмный, эгоистичный, неглубокий человек, производящий на людей ошибочное впечатление невыявленной сути. Ленка одаривала своим расположением, снисходила, покровительствовала, приближала фаворитов. Он же сам попался на эти её «понты».

Семейная жизнь стала его разочаровывать, хотя ему было стыдно себе в этом признаться. Опять лажанулся! Внешне всё вроде было хорошо, но ему всё чаще хотелось уйти из дома, укрыться у мамы, уехать одному загород, пойти в компанию к старым друзьям. Ленка капризничала, гоняла его как мальчика на побегушках, если он был у мамы, каждую минуту звонила, просила ехать домой. Как же ему хотелось сказать ей: «Да, пошла ты, Лена. Оставь меня в покое». Ничего этого он ей, конечно, не говорил, не решался. Ленка охватывала его, как удав, требуя всё больше и больше, ничего не давая взамен. Только иногда в постели он вдруг достигал прежних ощущений, которые когда-то околдовали его. Редко, но достигал, хотя Ленка всё чаще рассматривала свои ласки как милость, за которую он ей был чем-то обязан.

Юлька вновь жила с Терри во Франции. Потом Эрику стало известно, что она ушла от мужа и живет с довольно известным журналистом-международником Никитой Богдановым. Дочь была от него далеко, и он узнавал её новости окольными путями, в данном случае через сестру Аллку. Какой-то Никита, Эрик о нём ничего не знал. Уход Юли от Терри его очень огорчил. Парень представлялся ему стоящим человеком, искренне любящим его дочь. Чтобы Юльке не было в Париже скучно, он ей галерею купил, Юлька выставляла русских художников. Бородатые, неопрятные люди вечно жили в их с Терри квартире, по вечерам пили водку, а Терри давали понять, что это и есть «русская жизнь, широкая и страдающая русская душа». Терри вряд ли было приятно такое близкое и долгое соседство с посторонними мужиками, живущими за его счёт в его доме, но ради Юльки он молчал. И вот Юлька от него ушла. Чёрт их этих баб разберёт! Эрик был уверен, что слишком любить и баловать женщину не стоит, она начинает беситься и издеваться. Потом Юля ему объясняла, что Терри с его «надутыми» родителями слишком буржуазны, и она их всех не могла уже больше выносить. Может и так, но всё-таки что-то в Юлиной бесшабашной богемной жизни с обильными возлияниями и ничегонеделаньем, было не то. Она вообще слишком много пила и Эрика это беспокоило, хотя он, разумеется, молчал.

С Никитой они поселились в крохотной квартире с собакой и кошкой. Зимой там было очень холодно, так как счета за обогрев их пугали: денег было совсем в обрез. Юля даже какое-то время, впрочем, совсем короткое, проработала сиделкой у старой богатой тётки. Надо же, и мать её тоже самое делала. Ни на что другое оказались обе неспособны. Промучившись какое-то время в Париже, они вернулись с Никитой в Москву. Эрик ненадолго приезжал тогда в Москву и с Никитой познакомился. Самодостаточный чувак, перед Юлькой совершенно не лебезил, увлечён работой. Особой уверенности, что он так уж дорожит его дочерью, у Эрика не возникло. И правильно он тогда думал: ничего у Юли с Никитой не вышло, она ушла к другому, какому-то Жене, с которым Эрик долго не был знаком.

Семь лет «отказа» слились в странное безвременье: скучная, но ставшая привычной работа в техникуме, пронзительная ностальгия по настоящей науке, когда идеи бродят в голове, но кладутся в закрома памяти на туманное «потом», которое непонятно когда наступит, Ленка, с головой ушедшая в правозащитное движение, в противостояние КГБ, жизнь на посылки из заграницы, беззастенчивую спекуляцию, которую Ленка вовсе не считала зазорной. Насчет Ленкиной «борьбы» у Эрика была смешанное чувство. С одной стороны, вроде благодаря Ленке в их жизни присутствовала авантюра, приправленная постоянной опасностью, но с другой, грядущие неприятности с конторой могли ужасно отразиться на их деле. Не пустят никогда и тогда что? Ленка будет красоваться как «героиня подполья», а он постепенно деквалифицироваться. Она, получалось, в «отказе» живет, а он прозябает. И родные понимают, что он деградирует, жалеют его, но молчат. Дядья скорее всего вообще не врубаются, чего он полез: надо делать своё дело и соответственно быть в ладу с собою. А Юлька? Писюха… распустили… об отце не думала, всю жизнь ему сломала. Ну что ж, Эрик понимал, что и такая точка зрения, хоть невысказанная, может иметь место.

Наконец они уехали. Мама осталась одна, теперь уже совсем. Конечно, была семья двоюродной сестры… Лучше, чем ничего. Был и дядя, мамин брат, но в глубине души Эрик прекрасно знал, что он маму оставляет, не должно так быть, но есть… Это подло, но он идёт на подлость: мать одна, и это факт, что бы он себе ни говорил. Если бы не Ленка, он, скорее всего, всё решил бы по-другому. Уговаривал себя, что со временем он маму заберёт, просто пока надо подождать, сколько ждать он и сам не знал.

Сначала они поехали в Англию. Там наступила череда чествований у друзей-правозащитников, западных журналистов, которым Ленка передавала материалы. Эрика закружило в вихре вопросов, откровенных, насколько позволял его тогда примитивный английский, ответов, рассказов об ужасах «гэбни». Ленка давно не была такой яркой и красивой, она прямо купалась в славе, а Эрик втайне желал, чтобы этот маскарад с «русскими евреями, вырвавшимися на свободу из застенков» быстрее закончился, ему было пора приниматься за дело. Сколько можно валять дурака, он томился всё больше и больше.

В Израиле их тоже встречали с почётом, дали временное, причём очень приличное жилье, пособие. Ленка давала очередные интервью, но Эрик знал, что ему пора начинать работать. Идти на дурацкую временную работу он не собирался, его инженерные навыки и научные разработки имели совершенно другую ценность, он был в себе уверен и электриком больше быть не желал. С работой всё устроилось довольно быстро. Пара фирм-разработчиков новых технологий были в нём заинтересованы, и даже совсем тогда несуществующий иврит оказался не помехой, в их среде люди понимали по-английски. Эрик стал работать в университете, читал лекции и проводил семинары. Неожиданно преподавание ему понравилось: профессор… доктор Хасин туда, доктор Хасин сюда. Студенты любознательные, но совсем плохо подготовленные. Трудности начались, когда Эрику пришлось столкнуться с бизнесом. Как придумать он понимал, а как продвинуть и продать придуманное понятия не имел. Ну откуда он, советский человек, мог знать законы рынка. Пару раз, когда он уже считал себя богатым и даже очень богатым, его обманывали, подставляли, крали изобретения, присваивали себе прибыль, разводили потом руками, что… так уж вышло, не их вина… Ему в связи с неполадками с бизнесом вообще не нравился Израиль, он даже ловил себя на том, что его сильно разочаровали евреи: вороватые, беспринципные, нахрапистые, гоношистые, самодовольные, а главное, вовсе не такие уж умные, какими он их привык считать. Эрик постепенно учился не выступать в роли простофили и идиота, но по-настоящему разбогатеть ему всё равно не удавалось, хотя зарабатывать он стал неплохо. Слава богу, у него хватило ума купить квартиру, на жильё хоть теперь не надо тратиться. Сейчас цены настолько подскочили, что он бы уже ничего не купил, особенно в Ционе.

Ленка сначала развила бурную деятельность, стала работать помощником какого-то начальника в департаменте абсорбции, имела дело с русскими переселенцами. Очень подходящая ей должность, тем более по-русски. Потом для всех чиновников ввели правило: непременно сдавать тест по языку. Письменный иврит, тексты… Ленка какое-то время готовилась, но бросила, даже не пошла сдавать. Какое-то время ещё проработала продавщицей, сначала в обувном, потом в ювелирном магазине. Тогда всё у них было более или менее прилично, не то чтобы большая любовь, но всё-таки хоть какое-то подобие семейных отношений. Ленка в Москву не ездила, в отпуск отправлялась всегда в Англию, там её принимали те же самые «друзья», у которых сам Эрик больше никогда не был, не тянуло играть роль борца с режимом. Он ездил в Бельгию к сестре, где по большому счёту ему не очень-то и нравилось. Аллкин муж, пожилой уже бельгиец, громко разговаривал с ним по-английски, возмущался бельгийской политикой, давал советы по бизнесу. Эрик чувствовал себя в их доме не в своей тарелке, даже не столь из-за бельгийца, сколь из-за Аллки. Сестра казалась ему слишком покорной, какой-то забитой, не очень счастливой. Муж на неё кричал, обвиняя в каких-то пустяках, казавшихся ему важными, а Аллка молча сносила нападки, стараясь сделать вид, что всё нормально, а муж просто погорячился. Эрик видел, что ей стыдно, но сделать она ничего не решается, он молчал, никогда не комментируя.

В Москве умерла мама, сестра была на похоронах, а он не смог. Ему надо было получать визу, он даже и не старался это сделать, всё равно бы не успел. Было горько, больно, но для него самого предсказуемо: он так и знал. Оставили они с сестрой мать, и она одна без них умерла. Бедная мама, а им так и надо. Их отъезд — это был серьёзный вопрос, и они решили его в свою пользу. Конечно, мама им не препятствовала, хотела им обоим счастья, но получилось мерзко. Не только они были виноваты в этой, по сути, обыденной для всего мира ситуации, была виновата советская власть, которой мама так восхищалась. Эрик ненавидел власть с новой силой и о своём отъезде из страны не жалел. Там жить нельзя, да пошли они все подальше… Пусть будут прокляты! Пусть ни одна из его идей им не достанется! И пусть у них там всё развалится!

Эрику пришло емейл-уведомление, что его последняя заявка на патент принята к рассмотрению. Он знал, что когда её зарегистрируют, изобретению дадут номер, а ему пришлют по почте официальное удостоверение. Когда-то он получал от первых патентов несказанное удовольствие, сейчас это чувство притупилось. Эрику снова пришла в голову мысль, насколько он рад, что он израильской, а не русский учёный? По-прежнему ли это для него важно? Важно, но он себя израильским учёным не считал. Это МВТУ им. Баумана дало ему образование, защищался он в Москве. Русская научная школа сформировала его. Была школа, сейчас, может, её больше нет, но она была, да ещё какая… По сравнению с ним тут все неучи. Он своим образованием гордился, и собой немного тоже. Ему 81 год, разменял девятый десяток. Не тот уже, но голова-то в целости и сохранности: чего он до сих пор им выдаёт, патент пришлют… Жаль, что всё пришло слишком поздно. Деньги никогда не были самоцелью, но в последние годы Эрик мечтал, чтобы он стал по-настоящему богатым и тогда никто бы из его семьи никогда не нуждался. И дочь, и сестру, и двоюродную сестру бы поддержал, выплатил бы их долги, купил бы в разных красивых местах дома, и они бы все там жили: то у моря, то в горах, то он бы отправлялся в зиму, то в лето… Нет, таких серьёзных денег он не заработал, и уже не заработает.

У сестры недавно умер её бельгиец. О нём Эрик не жалел, но вот сестра… Она осталась одна и ему надо было к ней ехать. Эрика охватило уныние: отпуска здесь прямо-таки мизерные, он устал, так хотелось поехать в Москву и посидеть на Юлиной даче, но Аллке ждала его в Брюсселе. В скайпе она выглядела такой растерянной, пришибленной, старой. У неё никого нет, кроме него, он ей нужен. Поедет и отпуск пропадёт, ему так хотелось на дачу, а ехать к Аллке как раз не хотелось. Чем он может ей помочь? Ничем. Поддержать морально? Ну да, он поедет, но это жертва, он обязан, просто должен. Как же Эрик не любил обязанности. Всегда надо делать то, что от него ждут… А свобода? Вечно он чем-то связан, как это тяжело! Но не быть же сволочью. Ладно, поедет, а потом в Москву, выкроит как-нибудь недельку.

Рабочий день для всех ещё только еле-еле перевалил за середину, а Эрик уже засобирался домой. Что ещё тут делать? Эксперимент он «заложил», лаборант всё запишет. Эрик привычно подумал, что лаборант, мальчишка-студент — идиот, и вполне способен всё напутать, вот где интересно этот гад? Эрик был уверен, что «идиот» сидит в соседнем кафе и обедает. Им овладело привычное раздражение: ну никто, кроме него, не умеет и не любит работать! Впрочем, выхода нет. Придётся всё оставить на мальчишку, больше он здесь находиться не может. Глаза уже сильно слезились, в горле дико щипало и зудело, глаза нестерпимо слезились, Эрик беспрестанно кашлял и ему стало трудно дышать. Эти привычные симптомы в течение дня нарастали и сейчас стали невыносимыми. Он тут сдохнет когда-нибудь. Эрику стало себя жалко, он приоткрыл дверь в кабинет Цидона и сказал, что уходит. Он не разрешения просил, просто ставил в известность. Для Цидона самое главное на сегодня — это была конференция с американцами, а она — позади, доктор Хасин, хоть и старый, но не подвёл. Пусть идёт домой, а то не дай бог совсем уволится, а тогда им труба. Цидон это понимал, да и все остальные понимали.

Прошли сутки, Эрик опять ехал домой и мечтал, чтобы Ленка не пристала. Иногда на неё находило. Раньше он ждал, чтобы она приготовила ему ужин, но когда понял, что Ленка на такие усилия уже не способна, то решил, что оно к лучшему. Он сам будет нарезать себе салат и жарить куриную грудку, лишь бы она не вертелась на кухне. Суетится, о чем-то с ним разговаривает, задает глупые вопросы… катастрофа. Сонная туша на кровати, отвернувшаяся к стенке, устраивала его больше. Ленка превратилась в тушу постепенно, сначала он даже ничего не замечал, был слишком занят работой.

Ленина дочь Инна вышла замуж за симпатичного израильтянина, у них сразу родился ребёнок. Эрик побывал на настоящей еврейской свадьбе, от души повеселился и порадовался за Инку, к которой всегда хорошо относился, но за дочь не считал. Так уж получилось. Уже тогда его удивило, настолько индифферентно Лена воспринимала событие: ни комментариев, ни пожеланий, ни настоящего участия. Ее тогда занимало только своё собственное положение на работе, она перестала заниматься тестом по ивриту, говорила, что у неё постоянно болит голова и она просто не может сосредоточиться. «Лен, ну возьми себя в руки. Другие-то сдают. Ты хоть попробуй». Ленкино отношение к тесту Эрик принимал за обычную лень. «Я не могу, не могу, ты не понимаешь», — вяло отвечала ему Лена. «Как же, не можешь ты… Совсем разленилась. Сидишь как болонка на диване и ничего тебе не надо». Эрик был склонен именно так расценивать безделье жены. Он приходил с работы и видел Ленкино безотрадное настроение. «Лен, ну ты что? Что ты такая?» — интересовался он в первое время, но Ленка молчала, просто кивала головой, чем неимоверно Эрика раздражала. По выходным она с энтузиазмом перепечатывала на старой машинке мемуары очередного «бойца с режимом», но сейчас совершенно забросила это занятие. Ночью в постели она стала совершенно отказываться от секса: то настроения нет, то голова… «То живот, то жопа», — добавлял про себя Эрик. Она даже стала вызывать в нем неприязнь. Иногда ни с того ни с сего Лена принималась плакать, и когда Эрик тревожно спрашивал её в чём дело, опять молчала. Слёзы текли по её постаревшему лицу, Лена их не вытирала. Эрик был твёрдо уверен, что она своими слезами хочет им манипулировать. Иногда он просил её позвонить Инке, поинтересоваться внуком, но Лена не звонила, говорила, что она дочери не нужна, она никому не нужна. Это было уже слишком. Целыми днями она спала, много ела, набрала вес. Тогда Эрик всё ещё с женой разговаривал, но замечал, что зачастую он говорит впустую: Лена смотрела куда-то в пространство и его не слышала. «Лен, Лен, ты слышишь, что я тебе говорю? Лен…» — «Да, да, что…» Лена словно отмирала, но эта её дикая заторможенность Эрика просто бесила. Иногда она на автобусе выбиралась в город, приезжала оттуда под вечер с сумками и пакетами. У Эрика глаза на лоб лезли от количества никчёмных, с его точки зрения, покупок. Говорить ей о пустых тратах он остерегался, потому что упрёки вызывали в ней потоки слёз. Когда однажды он увидел в банковской распечатке, что Лена за один день потратила полторы тысячи долларов, в исчислении на шекели это было тысяч пять, Эрик понял, что с Леной что-то сильно неладно. Когда он сказал ей, что необходимо сходить к врачу, она и не отказывалась, что показалось Эрику странным, но, видимо, она действительно нуждалась в помощи. И тут началось. У Ленки было тридцать три несчастья: депрессия, навязчивые состояния, всякого рода мании и психозы. Целый букет жутких психических заболеваний. Ленку уложили в больницу, где она пролежала довольно долго. Многое в её поведении стало понятно, у неё, как оказалось, была отягощённая наследственность: мама, тётя, сестра, ещё неизвестно кто. По женской линии они все страдали разного рода расстройствами психики. Ленка вообще перестала что-либо делать по дому, целыми днями спала, наглотавшись таблеток, которые она теперь пила горстями. Как давно Ленка превратилась для него в обузу, надоевший воз, который он был обречён везти до конца своих дней? Он и сам не мог сказать. Сестра Аллка воспринимала Ленино состояние как симуляцию: Ленка нарочно так себя ведёт, потому что ничего не хочет делать, она прикрывает болезнью лень, хочет, чтобы с нею носились, отстали, с неё, мол, взятки гладки. Эрик разговаривал с врачами, и совсем не верить в душевную болезнь жены не мог, но что-то всё-таки в Аллкиных рассуждениях было, тем более, что с посторонними Ленка вполне могла себя взять в руки: «Да, да, конечно, передам, он скоро придёт… Ему можно позвонить». Люди разговаривали с ней как с нормальным человеком, но Эрик-то знал, что чаще всего она ему ничего не передавала, забывала о самых важных вещах, ей ничего нельзя было поручить. Ленка выбрасывала дорогие ему вещи, важные конверты, а потом не могла объяснить, зачем она это сделала, просто тупо молчала, и тогда ему казалось, что она нарочно. Иногда он заставал её обмоченную, в мокрых штанах на мокрой кровати, она спала и похрапывала. Приходилось её будить, заставлять идти мыться и в душ. За что ему это? Эрик себя жалел, никакой ни любви, ни жалости он к Лене не испытывал, только раздражение и чувство безысходности от того, что не может быть хозяином своей судьбы. Дочь Инка, родившая ещё двух детей, близнецов, у них почти не бывала, мать не навещала и мало ей интересовалась. Эрик этого не понимал, как так можно… Но Инка была непреклонна: мать — это мать, но она как бы не её забота. Он так никогда и не понял, на каком этапе испортились их отношения, была ли для этого причина, или обе женщины просто были холодными и эгоистичными сучками, никого не жалеющими и не любящими. Он даже склонялся ко второму варианту. В его семье всё было по-другому. Когда дети были совсем маленькие Инка их иногда привозила и Эрик с удовольствием с ними возился, играл, брал гулять. Ленка сидела на диване, лениво комментировала то, что происходило в квартире, но никогда их не умывала, не готовила им что-нибудь, не брала на колени, не высмаркивала нос. А ещё она просила называть её Леной, а не бабушкой. Не хотела она быть бабушкой, не нравилась ей эта роль. Внуки были ей явно в тягость и Лена этого не скрывала. А Эрику малыши нравились, он находил их забавными, умными, намного умнее, чем были в этом возрасте его ровесники. Жаль, что теперь он ребят почти никогда не видел. На мать Инке было совсем наплевать, а его она дедом не считала. Что ж, понятно, тут и обижаться не следовало. Известие о маминой душевной болезни Инка восприняла спокойно: ну что удивляться, она всегда была не в себе… В его семье никто бы так не сказал. Родственники его жалели, но считали, что он сам виноват. И он, разумеется, был виноват, хотя думать так Эрику было неприятно.

А у Юльки в Москве произошли небывалые перемены. Она вдруг расцвела и стала богатой бабой. Такого никто не ожидал. В начале 90-х Юля, гражданка Франции, оказалась в Москве в довольно бедственном положении. Они с Женей жили в квартире, доставшейся ему от родителей, на Тверской-Ямской, в старом доме. Неуютная запущенная квартира, нуждающаяся в ремонте, который не на что было делать. Юля с трудом привыкала к Москве, к постоянному безденежью, к высоким профессиональным притязаниям фотографа Жени, годами сидевшему без работы после неудачной эмиграции в Америку. Женя считал себя художником, работы его востребованы не были, но идти работать только, чтобы заработать на хлеб, он не хотел, перебивался случайными заработками, халтурой, которую ему время от времени предлагали друзья. Юлька, чисто случайно узнав от кого-то, что в Москве открываются издательства иностранных глянцевых журналов, ютящихся в одном офисе, пошла туда предложить свои услуги. Какие услуги могли понадобиться «Метрополитену», «Вогу» или «Плейбою» она и понятия не имела. Всё-таки она была француженкой, говорила по-французски и по-английски, могла их «представлять», где, как, зачем… Посмотрим. В общем, нарядилась как можно более стильно, и пошла. Как ни странно, её пригласили в кабинет, стали задавать разные вопросы, спросили, знает ли она что-нибудь о рекламе. Юля ничего не знала, и они это поняли. Как ни странно, ей кое-что предложили. Она должна была искать крупных бизнесменов, встречаться с ними, и уговаривать помещать за довольно большие деньги рекламу их предприятий и продукции в заграничных «глянцах». Процент от размещения рекламы, небольшой процент, должен был идти Юле. Нет размещения — нет денег. А вот испытательный срок есть, три месяца: никого не найдет и не уговорит — до свидания, ничего личного. Их это ни к чему не обязывало. За старания вежливый дядька даже не обещал ей платить. Юля попыталась выяснить, откуда ей брать информацию о бизнесах, но ей сказали, опять вежливо, что это её проблемы.

Тогда выпускались какие-то каталоги, справочники московских бизнесменов. Юля звонила, но дальше секретарши никуда не продвигалась. Секретарши даже не желали слушать её сбивчивых представлений. «Нет, нам не нужна реклама в ваших изданиях, спасибо», — таков был стереотипный ответ. Юля сменила тактику, и сама начала ездить на предприятия. Представлялась, ждала в приёмных, ловила боссов, выходящих из кабинетов. Несколько реклам ей удалось разместить. Она хорошо помнила, как ей это удавалось. Легко и банально. Девушка, желающая поговорить, «я у вас не займу много времени…», интриговала. Юля объясняла суть своего вопроса, но смотрела при этом так многообещающе, что пожилые толстые дяденьки велись. Им не было дела до пользы дурацкой рекламы в «Плейбое», они в неё не верили, а вот девушка их интересовала. В ней было чтобы необычное, редкое в той Москве 90-х, с проститутками и дорогим «эскортом». Эта была другая, действительно какая-то заграничная, с лицом нерусского типа, тонкая, уверенная в себе, ни на чём не настаивающая, легко меняющая тему, западная женщина. «Не хотите — не надо. Я пойду. Спасибо за ваше время… Спасибо, что выслушали… Спасибо, что обещали подумать…» Девушка продавала услугу, но не продавала себя. Дядькам совершенно не хотелось её терять и они, осведомившись, сколько стоит «услуга», подписывали бумажку. «А может сходим с вами поужинать?» — просили они, заранее настраивая себя на отказ. «Да, конечно, мы должны отметить наше сотрудничество». Для ресторана Юля одевалась по-другому, была весела, обворожительна и совершенно естественна. Очередной дядька был готов ещё что-нибудь подписать. Такой девушки он пока не встречал. Заказы стали закономерностью. В Юле было что-то такое, что для таких дел как раз и нужно: светскость, умело направленная напористость, умение представить рекламу нужным, необходимым делом, залогом успеха. Она как бы представляла западные стандарты успешного бизнеса, она «научит, как надо, без неё никуда». Это раньше реклама не имела никакого значения, а сейчас в современном мире не так. Хорошо, что она на них вышла, а то у них ничего бы не заладилось. Да, это немаленькие деньги, но кто не платит, тот не выиграет, а они с помощью самых читаемых на Западе, а сейчас и у нас, журналов, выиграют. Между делом Юля открывала дядькам кое-что из своей биографии. Это их завораживало: жила во Франции, Канаде, знает языки… Она дурь не посоветует. Юлю взяли в штат и теперь она возглавляла большой рекламный отдел с подчиненными и секретаршами. Лекции по рекламе в Школе экономики, симпозиумы и конференции за границей. Юля считалась специалистом и много зарабатывала. Заработки Эрики удивляли, прямо-таки ставили в тупик. Юля с Женей продали две квартиры, оставшуюся от жившей в Америке матери и его, родительскую на Тверской-Ямской, и купили замечательную, хотя и небольшую в самом центре на Страстном бульваре. Он не спрашивал, но было очевидно, что денег они доложили немеряно, потом, как тогда говорили, евроремонт, мебель… Юля покупала себе вещи по астрономическим ценам. Особые такие вещи, совершенно неброские, без вульгарных декольте и разрезов до задницы, без ультракоротких мини, едва прикрывающих трусы, всё стильное, простое, из натуральных тканей, но от всемирно известных кутюрье. Юля относилась к тому редкому разряду женщин, которые вовсе не обязаны сидеть на диете и блюсти фигуру. Фигура просто была и не нуждалась в неусыпном попечении: средний рост, стройные ноги, небольшая, но рельефная грудь, плоский живот. Юля делалась старше, но её возраст был практически не заметен: Юля в тридцать и Юля в сорок выглядела одинаково прекрасно. На ней могла быть юбка за 300 евро, купленная в Париже в бутике. Если её спрашивали, зачем такая дорогая одежда, не всё ли, дескать, равно, Юля неизменно отвечала, что её «прикид» — это спецодежда, необходимость, иначе нельзя. Весь её бизнес был основан на том, как она выглядит. Эрик понимал, что это правда, он совершенно не знал и не понимал мир рекламы в глянцевых журналах, но, наверное, там такие глупости, как юбка за 300 евро или кофточка за двести, были важны. Проходя мимо дорогих бутиков, куда он сроду не заходил, Эрик задавался вопросом: ну кто там покупает? Для чего? Женщины сумасшедшие… Оказывается, там покупали такие, как его Юлька. Однажды он приехал в Москву и долго наблюдал, как Юля суетится с ужином: Женя сидел на диване, пытаясь развлекать его беседой, а у Юли что-то шкворчало на сковородке, открыли вино, на столе появились несколько сортов дорогого французского сыра, и ещё чёрная икра. Икра влажно блестела в только что открытой большой банке. Раньше из таких банок в хороших гастрономах покупателям отвешивали по 100 граммов, маленькой лопаточкой клали чуть густой чёрной массы на пергамент. А теперь Юля открыла банку, сначала сняв плотную широкую резинку, и положила в неё столовую ложку: «Ешьте, давай пап, вот хлеб, если хочешь». Эрик растерялся. Вид открытой полной банки с самым дорогим продуктом в мире его насторожил. Было, впрочем, видно, что икра для них не невидаль, может быть, её купили специально для него, но вовсе не в первый раз. Но чтобы вот так подать… с ложкой, «икру есть ложкой…», в этом было какое-то неприличие, дурновкусие, купечество. Эрику показалось, что Юля хотела пустить ему пыль в глаза. Он потом ночью вспоминал их трудовую и в общем-то бедную семью, но вместо того, чтобы искренне порадоваться дочкиному благополучию, он испытывал смутное чувство стыда. Надо же, мама работала от зари до зари, отец семь лет проработал на Сахалине, он сам столько лет учился… У него профессия, степень, разработки, патенты, научная репутация, а она? Что она сделала, чтобы есть икру ложкой? У неё ни образования, ни умений, ни навыков, ничего… Сидит по ресторанам, строит глазки и заговаривает зубы, блещет в своих нарядах, коленки показывает, смеется, улыбается… Или что там она ещё делает? Убеждает как купить у них рекламу? Эрик не мог помешать себе так думать. При этом он знал, что вся его семья тоже так думает. Юльке не завидуют, даже рады за неё, но уважения её деятельность не вызывает, вот именно «деятельность», которую даже работой трудно назвать. Конечно, это была профессия, не существовавшая раньше, Юлька оказалась в этой профессии умелой, у неё получалось то, что ни у кого из них не получилось бы… Но в его семье все были профессионалами, а она? Её тоже следовало считать профессионалкой? В этом у него уверенности не было. Почему-то было обидно за себя самого, на него деньги так не сыпались. Он проводил свой рабочий день в лаборатории, а она где? В ресторане и на светских посиделках, где можно встретить потенциальных заказчиков?

Даже Женя был профессионал. Общего языка Эрик с ним не нашёл: сутулый, какой-то пожухлый немолодой мужчина, небольшого роста, с едким самодовольным выражением лица. Женя, как и все творческие личности, считал себя избранным, талантливым и не оценённым. Свой снобизм он не скрывал. Он был — фотограф-модернист, умеющий работать в высоком и низком ключе, пробующим себя в пиктореализме и в импрессионизме, у него выставки… А остальные — быдло, которое щёлкает своим телефоном разные тупые «селфи». Женины работы почти не покупали, и деньги он зарабатывал тяжёлым неинтересным трудом: преподавал почасовиком в ГИТИСе. Юля зарабатывала настолько больше него, что получалось, что он живет за её счет. У Жени были комплексы, говорить он мог только о своих работах, показывал их Эрику, но Женины работы ему решительно не нравились: тусклые, чёрно-белые размытые фотографии, с едва различимыми урбанистическими очертаниями. А Юля, похоже, его любила, обихаживала, была предупредительна и нежна. Какой же он неказистый, неспортивный, самовлюблённый, равнодушно принимающий Юлины заботы. Бывает же такое, и что Юлька в нём нашла? И Эрик сам же отвечал себе на свой риторический вопрос: таким бабам, как его дочь, категорически противопоказаны нежные и любящие, они из них начинают вить верёвки и в итоге бросают. Юлька, скорее, стерва, их надо уметь под себя подмять, тогда они делаются шёлковыми. Его Ленка — стерва эгоистичная, но подмять её не получилось. Он вообще такого, как оказалось, не умел. Теперь он к ней просто равнодушен. Нет, не просто… Он её ненавидит. Нет, опять не то… Ненависти нет, есть брезгливое, никогда не проходящее раздражение.

Ленка мелькнула на кухне, спросила, как дела, он ей что-то в ответ буркнул, и она ушла в свою комнату за компьютер. Эрику внезапно захотелось уйти из дому. Ещё же очень рано. Что ему тут делать? «Лен, я пойду пройдусь!» — крикнул он, выходя за дверь. Лена ему что-то в спину говорила, вроде про собаку, чтобы он взял с собой собаку. Но у Эрика были другие планы, и он сделал вид, что ничего не слышал. Внизу он сразу позвонил Наташе. Она была ещё на работе, в офисе старенького зубного врача, которого он прекрасно знал. «Наташ, ты когда освободишься? Ага, я за тобой заеду. Сходим куда-нибудь поесть. Надоела мне моя курица… Да, жди, буду минут через двадцать». Эрик привычно радовался, что ему есть кому звонить. Наташка, Наташка, как хорошо, что она с ним, но была ли она счастлива? Вряд ли. Ни одной женщины он не смог сделать счастливой. Но он же её не обманывал, Наташка знала, на что идёт, знала его ситуацию. Эрик ехал к Наташе и вел с собой обычный внутренний монолог. С другой стороны, Наташка, наверное, всегда ждала, что он к ней уйдёт, но он не уходит и не уйдет. Никогда они не будут вместе жить. Эрик познакомился с Наташей давно, уже лет 15 назад. Высокая, стройная, белокурая русская женщина из Риги. Приехала сюда с мужем, который почти сразу по приезде умер. Наташа осталась с двумя сыновьями, один из них умер от лейкемии, его тянули, но потом уже ничего не помогало. Старший сын всё ещё живет с ней, не женат. Наташа была тогда молодой женщиной, хотела за него замуж. У них же любовь была. Когда умер её младший сын, он ей помогал, но мог бы и больше поддержать, если бы женился по-человечески. Он и хотел, но расстаться с Ленкой не решился. А квартира? Такая дорогая и удобная. Ей оставить, как же иначе. Но на другую совсем денег не было. Всё ждал, что заработает, но какое там… Так и не заработал, слишком тут всё стало дорого. А потом её неженатый сын, армию отслужил, а всё с мамой живет, балованный. Может, парень бы и ушёл, но снимать опять же очень дорого, с мамой удобнее. Наташка над ним дрожит. Но самое главное в другом — как Ленку оставить? 15 лет назад всё ещё было не так плохо, но Ленкины проблемы как раз начинались. Врачи ему сказали, что она способна покончить с собой, наглотается таблеток и всё… Нарочно, ему назло… Можно было бы врачам не верить, но Ленка уже что-то в этом роде делала: он пришёл, она спит, он: «Лена, Лена», она не шевелится, рот открыт, изо рта слюна… Ужас. Он скорую вызвал. Ещё бы чуть-чуть и всё… Над «всё» Эрик думал с совершенной к себе безжалостностью. «Всё» — это значит, что Ленка умерла. Ну, умерла и умерла, кому она нужна? Никому, ни ему, ни дочери. Всех бы развязала, но как с этим жить? Сможет ли он? Эрик знал, что угрызения совести будут ему мешать, он станет себя в её смерти винить, мучиться, находить себе абсурдные оправдания. Не Ленку жалко, а себя: её смерть — не вариант. Тогда не ушёл, хоть и много об этом думал, а сейчас это уж совсем невозможно. Эрик прямо видел маму, которая укоризненно на него смотрит и говорит: «Эрик, ну как же так, разве это честно, пожилая больная женщина, доверилась тебе. Она не может одна сейчас жить… Надо было раньше, а коли раньше ты не решился, то сейчас поздно, слишком поздно… Поезд ушёл», — вот что мама у него в голове говорила. И он знал, что она права. В их высоко моральной семье такое не приветствовалось. Наташку он любил, последняя его любовь. Интересно, почему это он сказал «любил» в прошедшем времени? А сейчас что, не любит больше? Любит, всё своё свободное время с ней проводит, они в отпуск ездят вместе, но понятно, что для неё этого недостаточно, хотела бы большего, но большего он ей дать не может. Ага, не может, но хочет ли? А вот тут большой вопрос… Ну, вот если себе представить, что он совершенно свободен, хотел бы он всегда жить с Наташкой как с женой?

Эрик увидел, что Наташа выходит из офиса в медицинской робе, приветливо и обрадованно машет ему рукой, садится в машину, сразу с места в карьер начинает по-женски щебетать о чем-то совершенно несущественном… И вдруг ему удалось совершенно честно на свой вопрос ответить: нет, не хочет он больше жениться, не хочет всегда жить с Наташей, ему вполне достаточно её общества время от времени, именно тогда, когда он сам пожелает с ней повидаться. Но он её любил и иногда ласкал в своей голове мысль о жизни с Наташей: они ужинают, выходят погулять на берег моря, даже может вовсе и не в Израиле… Но у него достаточно опыта, чтобы знать, что эти идеальные картинки в реальности обернутся скукой и раздражением: вот она хочет выйти в ресторан, а ему лень, вот подробно рассказывает о сыне, а ему неинтересно… Все эти неизбежные вопросы: куда идёшь, во сколько придёшь… Укоризненные взгляды… Осуждающее молчание… Примерки шмоток, и чтобы он говорил, идут они ей или нет… Нет, он хочет жить один! Неужели его в 81 год не могут оставить в покое? Всем он что-то должен, всю жизнь…

Они поели в ресторане Франческа, Эрик пил пиво, ели оливки и сыр. Основного блюда пришлось ждать слишком долго и это раздражало, хотелось есть. Между столами ходили кошки, которых ему почему-то хотелось пнуть. Потом они прошлись по набережной. Разговаривали мало, но молчание давно уже на них не давило. Наташка, наверное, сейчас была для него самым близким человеком на свете, Эрику было с ней хорошо: идеальные отношения, о которых он всегда мечтал: без быта, проблем, скучных общих обязанностей и взаимного недовольства. Он отвез её на стоянку перед офисом и поехал домой. Настроение его внезапно испортилось. Сейчас что-то придётся говорить Ленке, ничего себе «пойду пройдусь», прошло три часа. С другой стороны, Эрик знал, что Ленка ни на чём не станет настаивать, уличать его во лжи. Иногда ему казалось, что она про Наташу всё знает и помалкивает специально, чтобы не усложнять себе жизнь, не терять его совсем. С другой стороны, может, она до такой степени погружена в свой безумный нереальный мир, что ей просто не приходят в голову такие неинтересные вещи, как мужская неверность. Плевать ей на него, лишь бы жил в квартире и удовлетворял её нехитрые потребности.

Интересно, погуляла Ленка с собакой? Хорошо бы, но если она уже спит, то и спросить её об этом будет нельзя. Бедный пёс! Эрик ударил по педали газа. Надо быстрее домой. Только что он думал о том, что выходить с собакой на ночь глядя ему совсем не хочется, но сейчас он представлял своего чёрного, пожилого, больного «таксика» Арчибальда, уныло лежащим на коврике у входной двери. Ленка когда-то привезла собаку из Москвы. Он был тогда страшно недоволен. Зачем ей собака, она и за собой-то не может следить… Конечно, он был прав: собака болела, что-то с суставами, сделали дорогостоящую операцию, сейчас Арчи хромал. Ленка распустилась, выходила с Арчиком редко, и Эрик практически полностью взял на себя все заботы: лечить, кормить, гулять. Но как же он любил этого смешного и суетливого Арчи! Что у него было? Кто? Дочь в Москве жила, месяцами с ним не общаясь, и потом, когда они наконец встречались, ни о чём серьезном с ним говорить не хотела. Иногда ему казалось, что он её совершенно не знает, ведь большая часть их жизней прошла врозь. Сестра в Брюсселе… Да, тут надо решать: ехать к ней, или нет. Да что тут решать! Ехать, конечно. Куда он денется! Дача подождёт. Трудно ему будет с Аллкой целых две недели, но ничего, потерпит. Надо — значит надо. Ну да, очередная с его стороны жертва, сколько он их уже принёс и сколько принесёт. Поездка в Бельгию казалась Эрику трудной и болезненной. Семья ждала его в Америке, но это же так далеко… Поедет когда-нибудь, конечно, поедет, но потом. Может, Наташку возьмёт, отпуск вместе с ней — это сказка. Сейчас ни о какой Америке не думалось. Там у них дети маленькие, хоть увидеть их. Но тут Эриком овладевало особое унылое настроение, связанное с мыслью о невозможности самому иметь внуков. Своей маленькой дочкой он когда-то не насладился, слишком был молод. Потом Инкины дети, он их полюбил, но быстро отвык. Юлька детей не родила. Почему, ну почему? Он у неё никогда не спрашивал, стеснялся, не мог решиться. Тут дело такое… Либо люди не хотят, либо не могут. Аллка в своё время спрашивала, но нарывалась на Юлину ярость. Ни один вопрос не приводил дочь в такое неистовство, как вопрос о детях. Эрик подозревал, что с Юлей что-то было в этом смысле не так. Может, виной был тот старый детский цистит? Хотя вряд ли. Ну почему она не лечилась? А может и лечилась, но ни черта не помогло. Он же не знает…

Какая-то у него странная старость: живет практически один, семья разбросана по миру, внуков нет, зато есть работа… Из всех друзей и знакомых только он один работает, и голова ещё слава богу соображает. Арчи неуклюже бегал около дома, отбегал, возвращался, потом снова кружился по площадке, где были запаркованы машины соседей. Эрик с тоской подумал о том, что надо возвращаться домой, чтобы лечь спать, снова проснуться рано утром и выполнив на автомате свою обычную рутину, отправляться на работу, где ему вовсе уже не было так интересно, как раньше. На работе его ждал с напрягом гудящий кондиционер, приносящий удушье и кашель. «Надо уходить… Надоело… Не могу больше… Сдохну там…» — бормотал Эрик, не замечая, что говорит вслух. Он себе это говорил каждое утро, но знал, что никуда не уйдёт. Сдохнет — так сдохнет. Впрочем, в свою скорую смерть он не верил, в его душе всё ещё жил маленький шаловливый черкизовский мальчишка, душа компании и баловень семьи.

Content

Бронислава Бродская
Мне хорошо, мне так и надо…

Киношница

Синеглазый ариец

Чуги — кровавый гэбист

Княжна N

Галочка — наивная

Бабушкин внучок

Ленинградский сибарит

Любовница врача

Брюссельский отличник

Дитя цветов

Латинистка

Обожаемый баловень